Book: Хранитель волков



Марк Даниэль Лахлан

Хранитель волков

Моему сыну Джеймсу посвящается

Князь, позабыл ты

древние саги,

если героев

встречаешь бранью!

Лакомство волчье —

падаль — глотал ты,

брата убийцей

был своего,

всем ненавистный,

в груде камней

ползал ты, корчась,

и раны зализывал!

Первая песнь о Хельги, убийце Хундинга, «Старшая Эдда»[1]

Есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?

Александр Солженицын

Глава 1

БЕЛЫЙ ВОЛК

Варрин сжимал древко копья и вглядывался в темный горизонт, с трудом сохраняя равновесие, потому что волны сильно раскачивали небольшой военный корабль. «Вон там, — подумал воин, — протекает река, о которой рассказывал конунг: широкое устье между двумя обрывами, один напоминает очертаниями спину дракона, а второй — потягивающуюся собаку. Очень похоже, — решил он, — особенно если долго не присматриваться».

— Господин мой Аудун, кажется, мы на месте.

Человек в плаще, сидевший спиной к носу корабля, шевельнулся. Его длинные белые волосы засияли в ярком свете месяца. Он медленно поднялся, разминая окоченевшие и затекшие конечности, а затем внимательно оглядел берег.

— Да, — подтвердил он, — все, как было сказано в пророчестве.

Варрин, настоящий великан, на полторы головы выше своего конунга, услышав о пророчестве, прикоснулся к амулету на шее.

— Подождем до рассвета и войдем в реку?

Аудун покачал головой.

— Нет, сейчас, — сказал он. — На нашей стороне Один.

Варрин кивнул. В другое время он решил бы, что крайне неосмотрительно входить в незнакомую реку в темноте. Однако когда рядом конунг, все кажется возможным. Аудун происходил из рода Вёльсунгов — прямой потомок богов, получивший в наследство часть их силы.

Течение было слабое, но несло их в нужном направлении, дружина отлично отдохнула, потому что пару дней дул попутный ветер, и теперь всем не терпелось взяться за весла. Все складывается удачно, что неудивительно, ведь на борту конунг. Варрин считал, что его магия благословляет их на пути.

Воины налегли на весла, сражаясь с волнами и стремительно приближаясь к устью реки. Корабль теперь раскачивался гораздо меньше, чем под парусом, и целеустремленность, вдруг появившаяся в движении драккара, вторила настрою Варрина, работавшего веслом. Они, без всяких сомнений, идут на битву, и Варрин готов к ней.

На борту было всего десять воинов, считая конунга, однако Варрина не мучили сомнения, страхи или неуверенность. Он рядом со своим господином, конунгом Аудуном, выходившим победителем из бессчетных сражений, сразившим громадного геата, Гирда Могущественного. Если Аудун считает, что десяти воинов достаточно, значит, десяти достаточно. И боги просто посмеялись, не дав такому человеку наследника. Ходят слухи, что Аудун — потомок самого Одина, верховного бога. И помешанный на сражениях скальд почувствовал, что его неукротимый потомок способен сравниться с ним, поэтому обрек Аудуна зачинать только девочек. Бог не хотел, чтобы конунг зачал сына, который превзойдет отца.

Варрин вздрогнул, подумав о том, что будет, если у Аудуна так и не родится сын. Ему придется назначить наследника, и это обязательно приведет к раздорам и кровопролитию. Только имя Аудуна помогало сохранять мир между отдельными областями его владений. А исчезни конунг, начнется междоусобица и тут же пожалуют враги. Варрин посмотрел на конунга и улыбнулся сам себе. С Белого Волка станется жить вечно.

Варрин оглядел черные холмы, недоумевая, зачем они пришли сюда. Это, кажется, не обычный набег, потому что корабль отчалил от пологого берега в целом дне пути от дома, и никто из родных не пожелал им удачи, никто не устроил прощальный пир в их честь. Лишь доспехи, ярко начищенные топоры и два щита на борту — один с нарисованной волчьей головой, а второй с вороном — сообщали об их намерениях. Эти изображения недвусмысленно предупреждали врагов: «Мы устроим пиршество для воронов и волков».

Они стремительно вошли в устье реки и тут же замедлили ход — было слишком мелко. Но совсем останавливаться не стали; Аудун перешел на нос и перегнулся через борт, вглядываясь в дно и отдавая приказания рулевому. Пока драккар входил в реку, словно меч в ножны, Варрин бросил короткий взгляд на воина, сидевшего у противоположного борта. Молодой человек лет семнадцати, который никогда еще не ходил в походы с Аудуном, улыбнулся в ответ. «Ты был прав, он не знает равных!» — говорил его взгляд. Все воины гордились своим конунгом.

Приливная волна помогла судну войти в реку. Русло было узким и опасным, река проложила себе путь между острыми утесами и валунами, однако конунг сумел провести их. Они поднимались по течению примерно час, скрытые непроглядной тьмой, и лишь тонкий серп луны светил высоко в поднебесье. Прилив слабел, и им приходилось все сильнее налегать на весла. Впереди вырисовался изгиб песчаной отмели, и Аудун сделал знак причаливать. Небольшой корабль был просто создан для подобных берегов — он вошел в песок, едва заметно вздрогнув.

Аудун развернулся к своим воинам и по очереди обратился к ним:

— Виги, Эйвинд, Эгил, Хелла, Кель, Вотт, Грани, Арнгир! Все мы родня по крови и названные братья. Между нами не может быть лжи. Никто из вас не вернется из этого похода. Только Варрин выйдет вместе со мной на берег, чтобы править кораблем. Когда взойдет солнце, все вы будете пировать со своими предками в чертогах Одина.

Почти все воины приняли весть о своей скорой гибели совершенно бесстрастно. Они же воины, они с младенчества знали, что им суждено погибнуть в битве. Некоторые улыбнулись, радуясь тому, что им предстоит умереть на глазах конунга.

— Я должен погибнуть со своими сородичами, — заявил Варрин.

— Твое время тоже скоро придет, — заверил Аудун.

Он поглядел на Варрина — если у него и есть друзья, то только этот великан. Варрин необходим ему, чтобы спустить драккар на воду и провести по опасному речному руслу до моря, откуда начинается путь домой. Тогда он позволит умереть и ему.

— Я не могу открыть вам, почему вы должны остаться здесь, скажу лишь, что так надо. Но знайте: о ваших подвигах будут слагать песни до конца времен. Мы пришли сюда для того, чтобы забрать волшебного ребенка, который прославит наш народ в веках. Этот ребенок станет моим наследником.

— А как же тот, которого носит твоя жена? — спросил Варрин.

— Она не беременна, — признался Аудун. — Это обман, придуманный горными ведьмами.

Дружина затаила дыхание. Аудун — прекрасный конунг, справедливый, щедро раздающий кольца. Даже будучи пьяным, он никогда не убивал рабов, что зачастую делали другие конунги. И сейчас его слова потрясли воинов. Эти люди презирали лжецов, а то, о чем сказал конунг, очень походило на ложь. С другой стороны, речь идет о магии, более того, женской магии.

Воины заерзали на скамьях. Смерть их не страшила, они считали ее своим постоянным спутником, вроде собаки. А вот горные ведьмы наводили на них жуть. Только конунг, сам полубог, мог разговаривать с ведьмами, но и ему следовало остерегаться. В прошлом их советы помогали, однако они всегда запрашивали чудовищную цену, неизменно требуя в награду одно и то же: детей. Мальчиков, чтобы прислуживали, и девочек, чтобы продолжали их странные традиции.

— Этого младенца отняли у колдунов с далекого запада и держат в деревне заложником, — пояснил Аудун. — Он — сын богов, и он поведет нас к славе. Здешние землепашцы даже не подозревают, кем владеют. И мы лишим их сокровища раньше, чем они это поймут. В деревне только местные крестьяне, однако в двух часах езды отсюда стоит дружина.

Он вгляделся в темноту. Где-то вдалеке небо окрасилось нежно-розовым светом.

— Сигнальные костры горят, — заметил конунг. — Возможно, придется драться. Ребенок находится в том же доме, где и жрец их бога. На доме, как на всех их святилищах, должен быть такой знак. — Он сложил из пальцев крест. — Когда будем пробиваться к святилищу, идите за мной, потом поможете мне вернуться обратно к кораблю. К тому моменту снова начнется прилив, и я покину вас в зените вашей славы. Вы станете героями, и ваши имена прославятся в веках. Деревня за пятым поворотом реки отсюда. Приготовьтесь.

Воины закивали и спокойно принялись за дело. Отвязали от кормы копья, вынули из бочонков шлемы и стеганые куртки, достали боевые топоры и закинули за спину. Варрину с Эгилом выпала честь облачать конунга, надевать на него дорогую кольчугу — панцирь, как называли доспех его воины, — и водружать золотой шлем в виде волчьей головы, символа рода. О лучшем шлеме нельзя было и мечтать: лицо он оставлял открытым, если не считать сверкающих пластин на щеках, и казалось, будто гигантский волк держит в пасти голову конунга. Издалека Аудун с обведенными сажей глазами казался в этом шлеме чудовищным человеком с волчьей головой. Воины надели на конунга наручи, затянули на нем золотой пояс, сняли походный плащ и набросили другой, прошитый золотой нитью.

Варрин протянул конунгу его щит, на котором скалилась нарисованная волчья голова. Пришло время доставать меч, единственный меч на борту, который до сих пор покоился в ножнах с прозрачными каменьями. Когда Варрин вынул его из бочонка, меч сейчас же заиграл в лунном свете. Он не был похож на остальные. Клинки северян короткие и прямые, удобные для ближнего боя, когда в другой руке у тебя щит. А этот меч был длинный и тонкий, заметно изогнутый. Он был сильнее любого прямого меча, хотя и легче, и много раз разбивал оружие врага. Аудун заплатил за него целое состояние купцу-южанину, который сказал, что этот меч явился из страны «утренней зари», — Аудун решил, что речь идет о востоке. Но откуда бы ни пришел меч, Аудун знал, что это заговоренный клинок, выкованный, по словам купца, кузнецами-магами из легендарного королевства, затерянного в песках. Купец сказал, что меч называется Шамсир, и Аудун сохранил за ним это имя, которое напоминало дуновение ветров пустыни, во всяком случае, как представлял себе это дуновение конунг. Его воины называли меч Лунным клинком.

Конунг был готов к битве. В боевом облачении он выглядел жутко и величественно — настоящий бог. На самом деле, в отличие от своих дружинников, Аудун не питал слабости к украшениям. И заботился о внешнем виде не без причины — требовалось наводить страх на врагов. Варрин посмотрел на конунга. «Людям запада придется собрать в кулак всю свою храбрость», — подумал он. Скоро были готовы и все остальные. Аудун сам наполнил рога для вина.

— За бесконечные пиры в чертогах павших! — сказал Хелла.

— За бесконечные пиры в чертогах павших! — отозвались остальные вполголоса, на тот случай, если враг находится поблизости.

Все они сделали по хорошему глотку, затем еще по одному. Рога наполняли снова и снова, пока судно отталкивали от берега веслом и снова выводили на стремнину, чтобы подобраться к добыче. Насколько мог судить Аудун, их появление уже заметили. Люди запада не глупцы, они ставят дозоры в устьях рек. И сразу же, еще не успев подойти к деревне, все увидели, как замерцали сигнальные огни, передавая сигнал тревоги. Придется действовать быстро, нанести удар раньше, чем соберется местная дружина и даст им отпор. Впрочем, им не привыкать.

Они преодолели последний изгиб реки, и Варрину показалось, что людей в деревне уже нет. Вдоль берега и на холме горели сигнальные костры. В их свете Варрин рассмотрел довольно большое, с его точки зрения, селение, в котором было примерно двадцать домов, окружавших постройку с крестом на крыше. Что ж, по крайней мере, сразу ясно, куда идти.

Люди запада точно были не глупцы. Берег сверху защищал частокол высотой в человеческий рост. Со стороны реки оставался только один вход — брешь, в которую с трудом протиснулась бы телега. Оборонять такие ворота легко — для хорошего воина. Но даже с борта драккара Варрин видел в неровном свете костров, что эти люди, судя по тому, как они держат копья и щиты, умеют только пахать, а не драться. В выстроенном ими клине зияли прорехи, а пара копий целилась в месяц на небе. Лучше бы им направить копья на врагов, потому что луна вряд ли захочет отрезать им головы.

Конунг первым спрыгнул за борт, оказавшись по колено в воде, и побрел к берегу с таким видом, будто волок корзину с улитками, а не шел навстречу врагу. Воины последовали за ним: сначала трое, затем четверо, выстроившись в маленький, прикрытый щитами клин. Двое остались на борту охранять корабль.

На расстоянии в двадцать ярдов от противника Аудун остановился, а его воины принялись громыхать оружием и завывать, словно дикие звери. Те, кто еще не допил, быстро прикончили выпивку и отшвырнули в сторону рога. По четыре рога на брата — достаточно, чтобы расхрабриться, но недостаточно, чтобы потерять ловкость. Аудун шагнул вперед, вынимая из ножен Лунный клинок, и в свете факелов металл превратился в жидкий огонь. Его шлем тоже как будто полыхал огнем: драгоценные камни в волчьих глазах горели жаждой крови.

Конунг высоко поднял меч и прокричал:

— Я Волк Аудун, конунг воинственных хордов, разграбивший пять городов, сын Одина, великий воин! Никто из бросивших мне вызов не остался в живых. Смотрите, как я забираю добычу!

Он снова взмахнул мечом, и лезвие ярко сверкнуло в свете луны и костров. Свет заиграл на драгоценных камнях в волчьих глазах, обратил наручи конунга в пламенеющих змей, заставил даже пустые ножны затанцевать языком пламени. Его плащ как будто ожил, вспыхнув искрами, и даже его зубы в свете костров засверкали крохотными алыми сапфирами. Только глаза казались мертвыми, мертвыми и безжалостными.

Перед людьми запада Аудун предстал непонятным безглазым пришельцем, переливающимся драгоценными каменьями, и они знали, где можно обрести подобные сокровища. В битвах, во множестве битв.

Враги поняли из речи конунга всего пару слов, однако испугались одного только убедительного тона. Возможно, чужак произнес какое-то заклинание, но даже если и нет, смысл его слов очевиден: готовьтесь к смерти. Страх подстегивал воображение, и кому-то из людей запада уже казалось, что у конунга действительно волчья голова, а его знамя с изображением волка, которое высоко держал Вотт, скалится и щелкает зубами на ветру. Двое мальчишек не выдержали и побежали. Трое мужчин в заднем ряду растворились в темноте, кинувшись спасать своих жен и детей. Откуда-то начал стрелять лучник, но от страха он целился кое-как, и стрелы вонзались в песок в десяти шагах от Аудуна. Конунг не двинулся с места. Стрелы летели как-то вяло — очевидно, лучник совсем пал духом, и Аудун был уверен, что даже если тот прицелится как следует, шлем и щит прекрасно его защитят. Неподвижная фигура конунга вселяла ужас в людей запада. Копейщик из переднего ряда удрал, бросив щит, но остальные, парализованные видом конунга, который весь сверкал и наводил на них ужас, даже не двинулись с места, чтобы закрыть брешь. Дружина Аудуна пошла в наступление.

Крестьяне соображали слишком медленно, чтобы обратиться в бегство, и интуиция, велевшая им сделать шаг назад и поднять копья, защищаясь от врага, подвела их. Конунг сейчас нисколько не походил на того замерзшего старика, что сидел на носу корабля, — ударом щита он опрокинул навзничь сразу двоих. Третий, уронивший от испуга копье, лишился половины ноги, снесенной сверкающим взмахом Лунного клинка. Варрин и Эгил, стоявшие во втором ряду клина, свалили на землю еще двоих. Крестьяне отбивали удары, однако боевой дух покинул их, и они пустились наутек. Страх заразителен. Не прошло и пары мгновений с той минуты, когда конунг швырнул на землю первого противника, а люди запада уже разбежались. Убит был всего один человек, однако паника усиливалась.

— К святилищу, пока не подошли их воины! — прокричал Аудун.

Варрин быстро прикончил ножом упавшего противника, а затем снес ему голову двумя ударами боевого топора. Насадил голову на копье и высоко поднял, предостерегая любого, кто захочет попытать счастья.

Северяне, не нарушая клина, двинулись вверх по холму. По дороге они разметали два сигнальных костра и закинули головни на ближайшие крыши. Но они крушили все на своем пути не просто так. Чем больше страха и паники они посеют, тем лучше. А лучше всего, если крестьяне побегут навстречу дружине своего конунга, мешая воинам броситься на пришельцев. Аудун знал, что главное — забрать ребенка до того, как им дадут достойный отпор. Воины запада — вовсе не то, что здешние крестьяне. Их обучают боевым искусствам едва ли не с рождения, и конунгу вовсе не хотелось меряться силами с такими людьми, чтобы обрести желаемое.



Викинги рвались к вершине холма. Время от времени крестьяне, вооруженные дубинами и копьями, принимались осыпать их насмешками и вызывать на бой, однако каждый раз удирали раньше, чем клин викингов успевал добраться до них.

— Господин, ты обещал нам смерть! — прокричал Эйвинд. — Но из-за этих трусов я еще не скоро сяду за пиршественный стол!

— Ты будешь пить с отцом и дедом раньше, чем минует эта ночь! — ответил ему Аудун.

Церковь — хотя северяне понятия не имели, что дом с крестом называется именно так, — оказалась таким же квадратным строением, как и остальные дома в деревне, только более прочным. Аудун дернул дверь. Она была крепко заперта. Он кивнул на крышу. Виги с Эгилом присели на корточки и переплели руки, образовав нечто вроде лестничной перекладины. Юный Эйвинд взбежал по их рукам, и два дюжих воина забросили его на крытую соломой крышу. Еще три прыжка, и юноша, держа наготове топор, уже стоял у отдушины, через которую выходил дым.

— Детей не убивай! — крикнул ему конунг.

Эйвинд исчез из виду, спрыгнув в отверстие в соломе. Еще миг, и дверь открылась, впуская внутрь остальных викингов.

Аудун озирался по сторонам: после ярко освещенной кострами деревни он почти ничего не различал в сумраке церкви. Он действительно ничего не видел, пока не вошел Варрин с горящей головней.

Церковь представляла собой просторный дом без окон, посреди которого располагался очаг, а позади него — алтарь. За алтарем съежились два жреца из вражеского племени, они пытались творить магию, проводя в воздухе линии ото лба к груди. Один жрец сжимал в руках священную книгу, инкрустированную драгоценными камнями.

— Найдите младенца, — велел Аудун. — Он должен быть где-то здесь, так сказано в пророчестве.

Варрин быстро осветил головней все углы, однако никого не нашел. Здесь были только перетрусившие жрецы, которые явно собирались погибнуть, словно дети, вместо того чтобы встретить врага так, как полагается мужчинам.

— Он должен быть где-то здесь, — повторил Аудун. — Подожгите дом, посмотрим, кто выскочит наружу. — Конунг надеялся обойтись без этого, просто потому, что на подобное дело уходит много времени.

Варрин подошел к тому месту, где соломенная крыша соединялась со стеной. Когда он поднял головню, откуда-то сверху раздалось хныканье младенца. Аудун посмотрел наверх. Под балкой висела корзина, привязанная веревкой к шесту.

— Опустите корзину, — приказал конунг.

Веревку развязали, и корзина опустилась на пол.

Аудун склонился над ней, надеясь разглядеть лицо ребенка, который прославит его род. Однако обнаружил он нечто неожиданное. В корзине, тесно прижавшись друг к другу, лежали два голых младенца мужского пола, оба с черными волосами, как и в его видении. Однако конунг видел тогда только одного ребенка и на подобное совершенно не рассчитывал. Мальчики явно близнецы: маленькие, худенькие, смуглые, совершенно одинаковые. Которого из них он должен забрать? Исполнится ли пророчество, если он возьмет обоих? Аудун был прежде всего вождем и знал, что любое решение лучше, чем никакое.

— Беру обоих, — сказал он.

Аудун убил жрецов и забрал их книгу. Поскольку времени выковыривать из переплета камни не оставалось, он просто сунул книгу под мышку левой руки. А затем его ждал еще один сюрприз. Подойдя поближе к алтарю, он увидел, что это простой стол, накрытый тканью. Аудун поднял покрывало. Ему показалось, что под столом есть кто-то живой, хотя он не разобрал в темноте.

— Варрин, — позвал конунг, жестом веля великану подойти.

Тот приблизился и протянул конунгу головню. Аудун заглянул под стол. От него отпрянула хрупкая женщина. В прежних походах конунг встречал представителей ее народа. Она из кельтов, которые обитают в самых дальних, окраинных землях запада. Женщина была на редкость хороша собой, белокожая и черноволосая. Конунг поднял ее на ноги. Хотя он пришел сюда не за рабами, за такую красотку можно взять неплохую цену, после того как он лично опробует товар. Однако когда женщина поднялась, сам конунг отшатнулся. Лишь левая половина ее лица была прекрасна. А на правой красовался чудовищный ожог, жуткий шрам ото лба до самого подбородка. Аудуна, прошедшего через бесчисленные сражения, ошеломил ее правый глаз. Выпученный до предела, с булавочной точкой зрачка, который стал заметен только в свете головни, с кроваво-красным белком, этот глаз как будто заглядывал внутрь него.

Конунг выпустил ее руку — женщина ничего не стоит. В следующий миг он заметил, как она встревожилась, увидев корзину с детьми. Она вскрикнула и кинулась к Варрину. Аудун в тот же миг понял — это ее дети.

— Хватай ее. — Аудун не стал ничего объяснять, приказы в бою не требуют пояснений.

Великан Варрин протянул левую руку, оторвал женщину от пола и прижал ее, извивающуюся, к своему боку.

До этого мига Аудун не задавался вопросом, как будет кормить двух новорожденных на обратном пути, который займет целых три недели. Он едва не засмеялся, поняв, что все его мечты чуть не пошли прахом из-за такой непредусмотрительности. Сама судьба послала ему эту женщину.

— Она с нами, — сказал Аудун, выходя на улицу.

Церковь уже горела, но он все равно закинул на крышу и свою головню.

Варрин взвалил корзину на плечо; дети пищали, их мать у него под мышкой продолжала отбиваться. Викинги начали спускаться с холма. Люди запада наконец-то сумели организовать оборону и нашли опытных лучников. Стрелы дождем падали на северян, одна даже чиркнула по шлему Келя, пока они спускались. Викинги быстро передвинули щиты на спину, отступая. Теперь самое трудное — добраться до драккара, поскольку придется выйти на открытое пространство. Но у Аудуна был план.

— Кель, Эйвинд, — сказал он, — задержите преследователей. Спрячьтесь здесь, а когда они пройдут мимо, нападете на них сзади. Первым делом избавьтесь от лучников.

Оба воина взялись за копья, убрав топоры. В следующий миг они исчезли в доме, устроив врагам засаду. Аудун заметил рядом с церковью какое-то движение. Всадник. Приближается дружина местного князя, опытные воины. Аудун слышал, как купцы называют этих воинов разными именами: гриди, таны или просто телохранители, как и особо приближенных дружинников князя. Аудун был человек трезвомыслящий и прекрасно понимал, что эти конники ничуть не уступают его викингам. Быстро собрать большой отряд они не смогут, однако, вглядевшись сквозь завесу дыма и пламя костров, конунг насчитал уже троих. Когда подъедут еще, они спешатся и пойдут в бой. Таких пугать бесполезно. Придется драться по-настоящему, причем спины здешней дружины будет прикрывать толпа крестьян. Мешкать нельзя.

— На корабль! На корабль!

Шесть викингов побежали через деревню. Четверых Аудун оставил в засаде в тени последних домов на самом берегу, двоим, до сих пор остававшимся на корабле, приказал защищать брешь в частоколе. На берег вышли только они с Варрином: великан нес корзину с младенцами, а конунг тащил женщину.

Эйвинд с Келем героически погибли на холме. Кель одним ударом раскроил лучнику череп боевым топором, а вторым выбил дух из тана, ударив по шлему. Его третий удар распорол грудь и плечо еще одному лучнику. Нанести четвертый удар он не успел — его взяли в тиски два копейщика, пронзив викингу голову и живот. Кель упал на землю, и один из крестьян отрезал ему голову боевым серпом. Эйвинд ударом своего топора всего лишь сломал лучнику руку. Но следующий удар оказался удачнее: он начисто снес челюсть одному копейщику и, завершая движение, покалечил руку еще одному. В следующий миг на него набросились сразу четыре тана с боевыми топорами. Эйвинд успел рубануть одного из воинов по плечу, однако это дорого ему обошлось. Топор на секунду застрял в ключице противника, и в этот миг один из западных воинов со всего маху полоснул Эйвинда по руке. Эйвинд увидел, как его правая кисть отделилась от предплечья. Он попытался выхватить нож уцелевшей рукой, однако его враг оказался на редкость проворным. Топор врезался викингу в висок, затем в шею, а третий раз — в бедро. Все удары были стремительными и звучными, как будто били в барабан. Эйвинд погиб, однако они с Келем сыграли свою роль, и теперь люди запада с опаской приближались к последним домам, пока не увидели двух воинов у частокола. Когда крестьяне обнаружили всего двух викингов, они воодушевились, предвкушая легкую победу, и уже не слушали приказов танов, которые велели стоять на месте и ждать подхода лучников. Деревенские жители с воплями понеслись на викингов, охранявших брешь в частоколе. Бестолково размахивая копьями и рубя воздух ножами, они нисколько не походили на сдержанных Арнгира и Виги — те всего лишь лениво подняли копья, но двое противников сразу же упали. Затем еще двое. Люди запада завывали, что-то выкрикивали, громыхали оружием, а викинги ограничивались скупыми движениями, и эти скупые движения влекли за собой тяжелые потери в стане врага.

Пятеро танов сыпали проклятиями, однако им пришлось прийти на помощь крестьянам. Любой из них, не задумываясь, рассек бы холопа надвое за малейшую провинность, но воины были обязаны защищать от разбойников тех людей, которые поставляют пищу к господскому столу. Когда дружинники вступили в бой, крестьяне сдались и попытались бежать. Четверо викингов из засады ринулись в общую свалку. Мелькали руки, сверкало оружие, и один из танов был убит крестьянином, который в суматохе принял его за викинга. Люди запада спотыкались, поскальзывались и мешали друг другу, тогда как топоры северян рубили, а копья пронзали. Кое-кто из крестьян сумел удрать, но воины, зажатые со всех сторон, стояли насмерть.

Аудун поставил на дно драккара корзину с младенцами, а Варрин перекинул через борт их мать. Великан хотел вернуться и присоединиться к побоищу. Он помнил приказ, однако чувствовал себя трусом из-за того, что вынужден присматривать за детьми, пока его сородичи гибнут в бою. Варрин поглядел на женщину. Она уже вынула из корзины одного младенца и успокаивала его. Пока Варрин смотрел на нее, его охватила непонятная тревога. Ему показалось, будто лес вокруг деревни пришел в движение. Викингу почудилось, что лес ожил, все лисы, птицы и прежде всего волки почуяли в воздухе запах крови и спешили теперь на пиршество. Великан слышал из-за деревьев их вой — пронзительный вопль, которым они приветствовали мертвых. Варрин отвернулся от деревни, мечтая кинуться на помощь своим. Откуда-то сверху, перекрывая даже грохот битвы, раздался такой звук, будто треснул небосвод. Варрин поднял голову и увидел двух воронов.

— Господин! Господин! — прокричал он. — Это знамение. Один с нами, он послал своих соглядатаев. Победа сегодня за нами, воины вернутся на корабль! — Его голос звенел от восторга. Разве найдется другой правитель, способный одержать победу над столькими врагами?

Аудун посмотрел на него.

— Их гибель будет воспета в легендах.

— Бросить их?

— Бросить.

Варрин был ошеломлен, однако сделал так, как было приказано: он помог конунгу столкнуть судно в реку. Оба викинга прыгнули на корабль.

Их сородичи стояли на берегу, опираясь на боевые топоры. У Хеллы был глубокий порез на щеке, Арнгир был ранен в грудь, отчего вся рубаха покрылась алыми пятнами, но оба пока еще могли сражаться.

— Он уходит, — произнес Грани.

— Он сказал, что нам предстоит умереть, — отозвался Виги. — Так сказано в пророчестве.

— Варрин с конунгом не скальды, — заметил Арнгир.

— Они расскажут скальдам о нашей гибели, — сказал Виги. — Нас будут прославлять в веках.

По травянистому холму за домами спускались всадники. Прошел уже час с тех пор, как здешний князь узнал о нападении и теперь вместе с дружиной что есть силы погонял коней. В отряде было около двадцати конников, как минимум двое — в кольчугах, двое — с мечами, остальные были вооружены копьями и топорами. Таны собирались, и их становилось все больше.

— Мне кажется, скальды начнут слагать сагу о нас уже скоро, — заметил Арнгир.

— Нас будут помнить вечно, — отозвался Виги.

На расстоянии полета стрелы от викингов крестьяне пробили в частоколе еще одну брешь, и пять конников спрыгнули на берег прямо с невысокого утеса. Северянам уже не было смысла защищать проход в частоколе — теперь они были окружены.

Конунг Аудун прокричал с корабля своим воинам:

— Вы сумели изменить судьбу мира! Вы умрете героями!

Викинги отсалютовали ему топорами, пока три всадника спешивались, обнажая оружие. Двое остались на конях и вошли в реку вслед за отчалившим драккаром. Один из них попытался запрыгнуть на борт, однако вылетел из седла и упал в воду, а второму пришлось поднять коня на дыбы, защищаясь от сверкающего меча Аудуна.

Подхваченное течением, судно развернулось и начало удаляться от берега. И тогда Варрин с конунгом услышали боевой клич танов, двинувшихся в наступление.

— Сегодня в их краях появится много вдов, — сказал Аудун.

— И еще восемь — в наших, — ответил Варрин.

Конунг понурился. Он знал, что их будет девять раньше, чем закончится это путешествие. Как только он вернется, его жена впадет в забытье, и ложная беременность — дело рук горных ведьм — завершится. Когда жена очнется, у нее будет сын, волшебный ребенок, магическое дитя, которое поможет их народу завоевать мир. Аудун велит скальду воспеть гибель своих воинов и пойдет на следующую битву, готовый к смерти. Он встретится со своими сородичами в чертогах Одина, и тогда они поймут, что он был прав. Он обеспечил будущее всем их потомкам. Все, что осталось сделать, — решить, которого из младенцев отдать жене.

Аудун поглядел на мальчиков в корзине. Мать склонилась над ними, что-то приговаривая. Конунгу хотелось еще раз взглянуть на младенцев, однако он не решился прогнать ее. «Еще будет время, чтобы их рассмотреть», — решил конунг.

Он сел на дощатый настил и стянул с себя кольчугу, пока Варрин правил к морю на приливной волне. Но который из младенцев? Ведьмы должны знать, до сих пор они все знали. Королева ведьм погадает, и истинный наследник определится. Только чего это будет стоить? Конунг взял священную книгу и принялся сдирать ножом дорогой металл и драгоценные камни с переплета. Он успел прихватить книгу и пару подсвечников тонкой работы. Хватит ли этого? У королевы ведьм ненасытный аппетит.

Аудун был не просто воин — успешный правитель должен быть еще и ловким политиком. Однако весь его опыт и воспитание, подобающее мужчине, конунгу и бойцу, не позволяли увидеть собственное слабое место. Он умел сражаться с мужчинами, убеждать и увещевать мужчин, править мужчинами. И пусть он был ловким интриганом и знал, как подчинить своей воле других, — но все это умели и горные ведьмы.

Глава 2

МИЛОСЕРДИЕ

До сих пор мертвые почти ничего не значили для Аудуна. Грань, отделявшая их от живых, казалась такой тонкой, что ему было неведомо чувство утраты или скорби. Смерть представлялась всего лишь жизнью в ином месте.

Другое дело — каким способом туда переселиться. Варрину предстоит умереть, однако ему следует умереть как воину. Никто не должен знать тайны происхождения наследника Аудуна, а пока жив хоть кто-то из участников похода, существует и опасность, что правда просочится наружу где-нибудь в полумраке пиршественного зала, разнесется по рынку, прошумит в порыве ветра, надувающего парус драккара. Но Аудун не мог убить своего друга. Конунг с младенчества рос в убеждении, что братоубийца будет проклят навеки. Нельзя даже сказать, что он задумывался об убийстве Варрина, а затем отверг идею. Нет, подобная мысль просто не приходила ему в голову.

Смерть Варрина представляла собой проблему, которую можно разрешить лишь одним известным Аудуну способом — посоветоваться с товарищем. Северяне искренне верили в пользу беседы.

Земля виднелась на горизонте, корабль боролся с течением. На веслах они шли бы совсем по-другому. А под одним лишь парусом и при боковом ветре двигаться вперед было непросто. Однако для Аудуна это последний шанс. Варрин должен погибнуть сейчас, иначе его тело унесет течением на север, туда, где их соплеменники охотятся на китов, или же прибьет к дружественным берегам, что породит неизбежные вопросы.

— Варрин…

— Господин мой, я понимаю, что не могу вернуться. — Пожилой воин прекрасно знал своего конунга и даже сейчас, глядя смерти в лицо, постарался снять камень с его души.

Аудун повесил голову.

Варрин продолжал:

— Что будут обо мне говорить, господин?

— Что тебя любили друзья и боялись враги. И из всех людей на свете ты был самым храбрым. Разве можно надеяться на большее?

— А песни петь будут?

— Варрин, о тебе уже поют песни. После твоей смерти им не будет числа.

Варрин поднялся и втянул в себя воздух, словно человек, проснувшийся на рассвете и наслаждающийся чудесным утром. Затем он внимательно оглядел море.



— Господин мой, я заметил змея морского, неистовый гад полон яда. Да он самого Ёрмунганда способен пожрать! Дозволь мне судьбу испытать и снискать себе славу, вонзив в его шкуру копье.

Смерть приближалась, и, казалось, Варрин уже начал вписывать себя в сагу: его речь сделалась напевной в подражание скальдам. Аудун из уважения к товарищу отвечал ему в тон:

— Ты прав, храбрый Варрин. Сразись и одержишь победу. Но прочный доспех тебе нужен, чтоб в схватку со змеем вступить. Тебя облачу я в кольчугу, что верно служила мне в битвах.

Аудун вынул из бочонка свой панцирь и потряс им. Варрин поклонился, смущенный такой честью, и позволил конунгу облачить себя в доспех. Когда кольчуга была надежно затянута, конунг снял с себя шлем в виде волчьей головы — рубины в глазах волка когда-то были отняты у франков, живущих на юге. Аудун водрузил шлем на голову друга и завязал ремешки. Затем он набросил на Варрина свой богато расшитый плащ. И под конец вложил в руку Варрина копье.

— Скажи моей жене, что она была самой лучшей супругой, — попросил Варрин. — Хотя ее отдали за меня, не спросив, я любил ее. Пусть мои сыновья служат тебе, как служил я. Выдай замуж моих дочерей как своих собственных.

Кельтская женщина спала на носу драккара, прижимая к себе мальчиков.

— В чертогах Одина ты будешь сидеть по правую руку от меня, — пообещал Аудун.

— И мы будем пировать вечно, — отозвался Варрин.

Варрин подошел к борту и занес ногу.

— Смотри, вон там змей! — произнес он полным решимости голосом.

И, не глядя по сторонам, нырнул с борта, вонзая копье в волны. В великолепной кольчуге Аудуна и его шлеме было невозможно удержаться на плаву, и спустя миг Варрин исчез. Конунг сглотнул комок в горле и отвернулся. Смерть Варрина была необходима, и нечего больше об этом размышлять.

Женщина и дети на носу корабля пошевелились, однако Аудун с удивлением заметил, что она не проснулась. До сих пор молодая мать не сомкнула глаз, однако теперь как будто ощутила спокойствие и уверенность, исходящие от близкого берега, и наконец заснула.

До сих пор Аудун ни разу не убивал женщин. Их можно дорого продать — так он объяснял это себе самому. Но имелась и другая причина.

Конунг возвышался над пленниками, глядя, как дети спят на груди женщины. Он держал руку на рукояти ножа. «Скоро придется убить ее этим ножом», — подумал он, вероятно, когда они доберутся до ведьм, или же перед тем, как он вернется к жене. В любом случае, он убьет ее ножом. Лунный клинок до сих пор сражал только воинов, он не может запятнать его кровью женщины. И все-таки конунг чувствовал, что это неправильно — убивать ее тем же оружием, каким он потрошит пойманную рыбу. Она ведь мать, а значит, заслуживает уважения. Он пять раз наблюдал, как рожает жена, и был уверен, что не каждый из его воинов вынесет подобные муки.

Было нечто важное и бесценное в близости матери и детей, в почти осязаемом тепле, которое исходило от нее. Аудун Безжалостный почувствовал, как что-то шевельнулось у него в груди, и, хотя он даже не подозревал об этом, то был первый знак готовой свершиться судьбы.

У женщины был амулет, который дал ей отец детей, странный человек, бродивший с места на место в тот век, когда одиноких странников почти не осталось. Немногие отваживались пускаться в путь в одиночку, опасаясь стать добычей завистливых крестьян, недобрых князей, разбойников, троллей, эльфов или оборотней. Однако отец мальчиков никого не боялся. Амулет — всего-навсего волчья голова, нацарапанная на камешке, — защитит ее, так он сказал и ушел. До сих пор амулет ни разу ей не помог, однако она сжимала его в руках даже во сне. Пока Волк Аудун — победитель великана Гирда, разоритель восточных земель, грозный правитель белых пустошей — с жалостью смотрел на женщину, сжимая рукоять ножа, в нем зародилось какое-то новое чувство. Но кто приписал бы его действию амулета? Человек просто устает от непрестанных убийств. Только боги никогда не теряют вкус к битвам.

Корабль, оставшийся без рулевого, развернулся боком к волне и вдруг неистово содрогнулся. Аудун удержался на ногах, а вот младенцы соскользнули с груди матери. Они проснулись, заходясь плачем, и в следующее мгновение женщина уставилась на Аудуна своим пронизывающим насквозь налитым кровью глазом. Конунг, способный выдержать взгляд любого врага, быстро отвернулся и принялся выравнивать драккар. Работа, как и всегда, помогла отвлечься от мыслей.

Женщина наблюдала, как он закрепляет веревкой руль и распускает парус, и думала, что второй раз в жизни видит перед собой воплощенный ужас. Она сразу поняла, кто он такой: человек, который сражается вечно и ищет выгоды только для себя, человек, который собрал в кулак все свои страхи и швырнул в лицо врагам, грабитель, убийца и герой.

Отец детей говорил, что ему до смерти наскучили герои, однако Аудун вызывал какие угодно чувства, но только не скуку: он был ужасным, смертельно опасным, почти божественным. Когда он вынес ее из церкви, кругом летали стрелы, горел огонь, крестьяне кричали, а он сохранял неестественное спокойствие, словно скала, в которую бьются волны гнева. Казалось, что для него нет ничего странного в происходящем. «Если где-то существует бог войны, — подумала женщина, — он должен выглядеть так, как Аудун».

Однако ей уже доводилось встречать богов на своем жизненном пути.

Глава 3

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Мать близнецов звали Саитада, она отличалась удивительной красотой; еще ребенком она попала в плен и была продана в рабство, после чего ее стали звать Бадб. Когда девочка подросла, ее хозяин, кузнец, возлег с ней на ложе. Он был человек щедрый и делился рабыней со своими друзьями. В тринадцать она прокляла свою красоту, взяла из горна кусок раскаленного железа и приложила к лицу.

Кузнец был в бешенстве. Он попытался избить ее, однако по непонятной причине не посмел поднять на нее руку. Ему хотелось обнять ее, поцеловать, сказать, что он сейчас все исправит, но он понимал, что девчонка больше не подойдет к нему по доброй воле. Все время, пока кузнец держал ее у себя, он был уверен, что между ними имеется некая связь, — будто, несмотря на все слезы и протесты, на постоянно надутые губы, девчонка питает к нему теплые чувства, словно он что-то для нее значит. Теперь же на ее лице были запечатлены все его преступления, и, будучи трусом, кузнец не смог вынести такого зрелища у себя в доме. Поэтому он просто отвел девушку на рынок. Хотя в голове у нее мутилось от боли, она запомнила то место, где ее поставили рядом с козами и свиньями, среди навоза и вони, чтобы посторонние люди ощупывали, рассматривали ее и назначали цену.

— Возьмем эту, — сказала жена крестьянина, которую в сумерках можно было принять за вставшую на задние копытца свинью. — Вот эта, как мне кажется, подойдет.

Крестьянин, который, несмотря на преклонные годы, так и не нажил ума и не утратил похотливости, пришел в восторг. Если развернуть девчонку правым боком, он сможет насладиться редкой красавицей. Но в следующий миг он поглядел на тот самый глаз и понял, что это попросту невозможно. Ему стало не по себе от собственных развратных мыслей, и он проникся состраданием к девочке.

— Да, — согласился крестьянин, — из нее получится отличная прислуга.

Супруги спросили, как ее зовут, и она, желая позабыть о той опороченной маленькой девочке с красивым лицом, которой была, назвала имя, данное ей при рождении, — Саитада.

Жена крестьянина выбрала девочку из-за чудовищного ожога, опасаясь, что муж окончательно перестанет обращать на нее внимание, если в доме появится хорошенькая служанка. Однако она понимала, что не ожог отпугивает мужчин, потому что мужчина, охваченный вожделением, — животное, которого не смутит никакое уродство. Дело было в налитом кровью глазе, который как будто пронизывал тебя насквозь, выставляя напоказ все твои грехи, — вот он-то и заставит мужа держаться подальше. Ни один мужчина, решила крестьянка, не в силах заглянуть в этот глаз без того, чтобы сейчас же понять: за прегрешения обязательно последует наказание.

Крестьянка была знахаркой, она меняла девочке повязки на ране и делала компрессы с окопником и римской ромашкой. У нее не было собственных детей, и она всячески заботилась о купленной девочке: расчесывала и заплетала ей волосы в косы, сшила миленькое платье и даже выделила для нее настоящую кровать. Саитада была счастлива как никогда раньше, и еще она поклялась, что никогда в жизни не будет спать с мужчинами. И не спала, пока ей не исполнилось семнадцать.

В тот день, когда она решила нарушить клятву, к ним зашел сосед и предупредил, что, как ни странно, в окрестностях появился волк. И зарезал у него ночью три овцы. В местности, где маленькие хозяйства стояли вплотную друг к другу, волки встречались нечасто — их отпугивало скопление людей. Поэтому окрестные жители и не знали толком, как бороться с этими хищниками.

Саитада, крестьянин и его жена загнали всю свою живность в сарай рядом со свинарником и принялись дожидаться наступления ночи, держа наготове собак и копье. Если ты не опытный охотник, попробовать справиться с волком можно двумя способами. Зажечь все факелы и петь песни в надежде, что шум и свет отпугнут зверя. Или же устроить засаду, метнуть в волка копье и убить. Ни тот ни другой способ не дает результата, однако человек успокаивает себя мыслью, что все-таки не бездействует. Если громко петь, волк просто убежит и вернется на следующую ночь. Если сидеть в засаде, волк все равно тебя пересидит: в конце концов ты утомишься и заснешь. Чтобы поймать волка, надо ставить капканы, а этого крестьяне не умеют.

Хозяин предпочел бы лечь спать, ему хотелось побыстрее покончить с делом, поэтому он приказал женщинам сидеть тихо. Однако он сам не мог сидеть тихо, так сильно на него подействовала тяжесть копья в руке. Мужчины, которым не доводилось сражаться, обожают оружие. Им нравится сжимать его в руках, оценивать, насколько хорошо оно сбалансировано, размышлять о том, какие беды оно способно причинить, если они вдруг пустят его в ход. В каждом трусе таится убийца, который только и ждет удачного стечения обстоятельств, чтобы вырваться на свободу, не опасаясь возмездия. Крестьянин принадлежал именно к такому типу мужчин; он сидел, наслаждаясь теплой ночью и раздуваясь от важности из-за копья в руке, и болтал языком, не в силах исполнить собственный приказ.

— Когда я был мальчишкой, говорили, что никто не умеет метать копье лучше меня.

Жена его закатила глаза, потому что слышала эту историю уже тысячу раз — крестьянин обязательно рассказывал ее, когда напивался.

— Ты вроде велел, чтобы мы сидели молча и ждали волка, — проворчала она.

— Я всего лишь хочу сказать, — продолжал крестьянин, — что если бы я родился в знатной семье, из меня получился бы прекрасный воин. Еще в детстве меня тянуло к оружию. Однажды сам эрл заметил меня и сказал, что был бы счастлив, если бы хотя бы половина его воинов стреляла из лука так, как я. Я был очень даже…

Крестьянин вдруг умолк. Между деревьями рядом с домом как будто зажглись два громадных глаза, принадлежащих не волку, а какому-то демону из ада.

Хозяин тут же спрятался за спину девушки-служанки. Саитада даже не вздрогнула, успев повидать в жизни кое-что пострашнее любого волка.

— Это не простой волк, — сказала хозяйка.

— Бей в набат! — велел крестьянин. — Беги за подмогой!

— Сам беги, — возразила его жена, — ты же мужчина.

— Если я сдвинусь с места, он меня заметит, — прошипел крестьянин.

— А если сдвинусь я, он заметит меня, — ответила жена.

— Я обрабатываю землю. Кто будет кормить несчастную Саитаду? — возмутился крестьянин.

— Я позову на помощь, — сказала Саитада.

— Поздно. Волк уже среди вас, — прозвучал у них в ушах чей-то голос.

Все трое оглянулись, но сначала никого не увидели. И вдруг рядом появился молодой человек лет двадцати, такой яркий и сияющий в свете звезд, что они удивились, как же не заметили его раньше. Он был поразительно красив, гибкий и длинноногий. Казалось, будто он притягивает к себе лунный свет, и от каждого движения мышц этот серебристый свет идет рябью, словно вода. Сначала им даже показалось вполне естественным, что пришелец почти голый. На молодом человеке не было ничего, кроме огромной окровавленной волчьей шкуры, наброшенной на плечи, и он небрежно придерживал рукой задние лапы волка, почти не закрывая срам. Волосы у него были огненно-рыжие и торчали во все стороны.

— Клянусь стигматами Христовыми! — выпалил крестьянин. — Я из-за тебя чуть из собственной шкуры не выпрыгнул!

— Ну я же вот выпрыгнул из своей, — заметил молодой человек, разводя в стороны волчьи лапы, которые прикрывали его ниже пояса, а затем снова прижимая их к себе.

— Как ты смеешь появляться в таком виде перед моей женой? — возмутился крестьянин, который отличался редким благочестием, когда это требовалось ему самому.

— Это не волк у тебя за спиной? — поинтересовался странный молодой человек.

— Где? — ахнул крестьянин. — Господи, ну и глазищи!

Крестьянин развернулся, чтобы бежать, но горящие зловещим огоньком глаза были впереди, в лесу, а странный, наводящий жуть юноша — за спиной. Ему некуда было бежать, и, так и не решив, что же делать с собственным телом, крестьянин просто шлепнулся на пол.

— Нет, это не глаза, — сказал юноша, — это просто факелы, которые оставил какой-то добрый путник.

Крестьянин, сощурившись, поглядел в темноту. Теперь он и сам ясно видел: это всего лишь горящие головни.

— Так я и думал, — заявил он.

— Огонь, — произнес серебристый молодой человек. — Вот лучший способ держать волка на расстоянии. — Он дошел до леса и вернулся с двумя горящими головнями. По дороге он успел завязать на поясе волчьи лапы, и шкура больше не спадала.

— Я прикрыл того змея, который искушал Еву, — сообщил юноша.

Затем поднял факелы повыше и оглядел крестьян.

— Хозяин, его свинорылая женушка, а это что за редкостная краса? Неудивительно, что ты, старик, перетрусил, увидев такое лицо.

— Я не перетрусил, я… я просто увидел подходящее укрытие и залег в засаду.

— Похоже, она лучше тебя знает, что волков отпугивает огонь, — продолжал молодой человек, придерживая Саитаду за подбородок и внимательно рассматривая ожог на ее лице.

Саитада даже не поморщилась от его слов, потому что насмешки людей ничего не значили для нее. Юноша осторожно развернул ее к себе нетронутой половиной лица.

— Такая красота — страшная сила, — продолжал он, — ибо от нее не оградит ни один щит, она сразит любого, даже самого могучего воина, как сразила тебя, старик.

— Ты потешаешься надо мной, — сказала Саитада, — но я даже рада, ведь это значит, что ты не захочешь дотронуться до меня.

— Что ты, госпожа! — возразил молодой человек. — Для меня ты прекраснее любой земной женщины! Ведь ты выхватила нить из рук норн и принялась сама наматывать на веретено.

— Как ты красиво говоришь, господин! — сказал крестьянин.

— Какая честь услышать похвалу из уст такого судьи! — поклонился молодой человек.

— Теперь ты и надо мной потешаешься! — возмутился крестьянин, который, как многие старики, предпочитал слышать только те слова, что касаются его непосредственно. — Да я однажды так метнул копье! И оно застряло в грязи будь здоров!

— Не переживай, мамаша, — обратился незнакомец к хозяйке. — Над тобой я посмеюсь, как только закончу беседу с твоим муженьком, хотя, конечно, оставить в покое такой образчик будет нелегко. Считай, мамаша, тебе ничего не грозит, я никогда не наговорюсь с ним.

— Откуда у тебя эта шкура? — спросил крестьянин, голова у которого шла кругом с момента появления странного незнакомца. Правда, до того он немного выпил.

— Я уничтожил ночного гостя, этого лесного бродягу, господина, покрытого шерстью, о крестьянин, повелитель навоза и раб зерна, о, мой ваятель дерьма! Однако волк сорвал с меня одежды, — сообщил незнакомец. — Ты не одолжишь мне свои, чтобы я мог прикрыть ту роскошь, которую священники величают срамом? — Он сделал движение, как будто собирается скинуть с себя волчью шкуру, однако в последний миг остановился.

— Если ты уничтожил волка, а я вижу, что так оно и есть, я одолжу тебе плащ, — пообещал старик. — У меня дома остался один, который служил мне верой и правдой много зим.

— Мне больше нравится дорогой и новый, который сейчас на тебе, — заметил гость. — Он соткан самой умелой рукой, которая когда-либо держала челнок.

— Его соткала я, — сказала Саитада.

— Я знаю, госпожа, — ответил незнакомец и низко поклонился.

— Она не госпожа, а рабыня, — вставил крестьянин.

— Она свободнее, чем ты когда-либо будешь, — возразил юноша. — А теперь отдавай плащ, пока я не содрал с тебя кожу и не завернулся в нее!

Слова незнакомца как будто прожгли крестьянину мозг. Ему показалось, что он жарится в подливе из собственного хвастовства, притворства и слабостей. И он сделал так, как ему велели. Залитый лунным светом молодой человек протянул руку Саитаде, и ей показалось, что вокруг нее затанцевали крохотные искорки света; малюсенькие серебристые шарики размером с маковое зернышко заблестели в мерцающей паутине. Юноша набросил на себя сотканный ею плащ, завернулся в него и запел:

Как пол-луны она прекрасна,

Но гибелью грозит луне.

Погаснет солнце ровно в полдень,

Ведь бродит волк уже во сне.

Последняя строчка ужасно насмешила молодого человека, он разразился хохотом, который Саитада невольно подхватила. Она смеялась, словно ребенок, с которым только что поделились каким-то озорным секретом. Ее смех все звучал и звучал, и ей уже стало казаться, что она никогда не успокоится.

Но затем смех оборвался, осталась только ночная тишина. Все вокруг изменилось, и изменилось навсегда. Саитаде показалось, что она стоит посреди поляны, залитой серебристым светом полной луны.

— Погляди, как прекрасна одежда, сотканная тобой, — сказал молодой человек.

Он стоял перед ней, однако на нем был уже не ее плащ: он превратился в накидку из перьев, которые, казалось, были и не перьями, а языками серебристого пламени или всполохами света. Свет заливал его и поднимал к небесам, вскоре юноша уже висел над землей, не касаясь поляны ногами. Крестьянина и его жены нигде не было видно.

— Тебя никогда никто не любил, — произнес незнакомец.

— Это правда, господин, — ответила Саитада.

— И до этого мгновения ты не знала, что можешь быть любима, — продолжал он.

— Не знала.

— Я могу любить только тебя, — заявил он. — Кто захочет любить князей и героев, которые вечно воюют и убивают?

— Я не знаю ни князей, ни героев, господин.

— Погоди, еще узнаешь, — сказал он. — Только они успеют до смерти тебе надоесть раньше, чем ты узнаешь их как следует. — Он улыбнулся Саитаде. — Ты, радость моя, само совершенство.

— Но не мое лицо, господин.

— Ты сама выбрала несовершенство, что же может быть совершеннее? Ты поняла, что твое несовершенство совершенно и избавилась от него, сделав себя несовершенной, чтобы снова обрести совершенство. Логика совершенно безупречна.

Он опустился на землю, и плащ на нем превратился в ковер из белых перьев, покрывших поляну настоящими сугробами. Саитада легла на эти перья и ее, знавшую до сих пор только солому, поразило, насколько это приятно.

Незнакомец продолжал:

— Они выжимают из себя все силы, чтобы быть лучше других, преуспеть, заставить скальдов воспевать их. Других желаний у них нет. Но что может быть лучше, чем плюнуть на дары богов и восстановить против себя судьбу?

— Я сделала это для того, чтобы они больше не могли наслаждаться мною.

— Они вообще не смогут больше наслаждаться. Хочешь узнать, какая их постигла судьба?

— Только если это была злая судьба.

— Я им отплатил, — проговорил сияющий прекрасный бог. Саитада была твердо уверена, что перед ней не смертный. — Видела бы ты физиономию кузнеца, когда я заговорил с ним из огня и он опрокинул котел с расплавленным свинцом прямо себе на мошонку! Теперь он достает член из штанов только с одной целью. Ты рада?

— Этого недостаточно, — сказала Саитада.

Бог взмахнул рукой, и она увидела кузнеца, спящего в своей постели. Он был бледен, с искаженным от боли лицом, и что-то мешало ей ясно его рассмотреть. Это был дым. Соломенная крыша горела. Кузнец проснулся и попытался спастись бегством, однако его увечье не давало ему пошевелиться. Саитада видела, что кузнеца охватывает ужас по мере того, как разгорается огонь.

Она улыбнулась, наблюдая за бывшим хозяином.

— Ты сама сила, госпожа, сама сила! — произнес бог. — Эльфы поют тебе хвалу, а гномы в своих подземельях в полном отчаянии — они знают, что им никогда не создать ничего, сравнимого с твоей безупречной красотой.

— Мне хотелось бы узнать твое имя, господин, — сказала Саитада.

Ее охватило какое-то странное чувство, до сих пор она не видела ни одного мужчины, от которого бы веяло чем-то подобным. Любовь, исходившая от него, была не отвлеченным понятием, а чем-то настоящим и осязаемым. Наверное, когда-то так ласкала свою маленькую дочку ее давно забытая мать.

— Имя? — переспросил незнакомец. — Имя? Госпожа, как и твое, мое величие не в силах выразить одно-единственное имя. Для начала ты должна получше узнать меня. Должна понять, с чем я борюсь.

Над поляной растекся запах крови и пожарища. Послышался грохот и звон, как будто все звуки кузницы усилились в тысячу раз, металл громыхал о металл, металл ударял по дереву. Саитада интуитивно догадалась — это шум битвы. На краю поляны стоял высокий седой человек с бородой, в широкополой шляпе. Один глаз у него был закрыт повязкой, а у ног лежали два громадных волка, зубы у них были размером с кинжалы. И лицо человека наводило ужас. Саитада уже видела раньше подобные лица. Так выглядят мужчины, когда наблюдают за петушиными боями или науськивают собак вцепиться друг в друга. Такие же лица были у друзей кузнеца, когда они подминали ее под себя, — восторг от творимого насилия и жажда нового насилия.

— Узри Одина, верховного бога, охваченного жаждой, — проговорил незнакомец. — Смотри, как он прозревает, поглощает и правит. Отец, покажи!

Старик ничего не ответил, он так и стоял, застыв, и на его лице отражалась зловещая радость. Молодой бог подошел и дернул старика за нос, однако тот не пошевелился.

— Дай ему волю, и он пожрет целый мир! — сказал незнакомец. — Он узнает все, поглотит любую тайну, чтобы все на свете подчинялось ему. Он настоящий сумасшедший. Он много выпил из источника мудрости, но только воды попали на пламя вечного голода, и у него сварились мозги. Однако он все равно хочет знать больше и больше.

— Я бы забыла, — сказала Саитада.

— Конечно, ты бы забыла. Это единственное разумное решение. Незнание — вот что придает миру его прелесть. Кто знает, отчего сердце поет, когда солнце играет на росе майским утром? А этот извращенец знает. Неужели ты никогда не любил, старина Один, неужели ты отнял бы даже тайные страдания девичьего сердца по рыжеволосому парню и раскинул бы по столу рунами? Неужели вписал бы в схему сами струны души? Что ж, госпожа, кажется, нам стоит воздать должное этой прожорливой росомахе, охочей до знания, этому грязному свину мудрости, этому воистину королевскому куску дерьма.

— Да, господин, — ответила Саитада, хотя и не вполне поняла, о чем он толкует. Она понимала только, что хочет ему угодить.

— Вот к чему мы с тобой стремимся, — продолжал удивительный бродяга. — Но знаешь ли ты о моих несовершенствах, госпожа?

— Я знаю все, что следует знать о несовершенствах людей, — ответила она, — хотя мне кажется, что ты не человек.

— С чего это ты так решила? — удивился он, и огненная луна позеленела, а по поляне затанцевали изумрудные лучи.

Старик в шляпе исчез, вслед за ним исчез первый волк, потом второй: сначала растворилось тело, а затем голова, кроме морды. Под конец язык слизнул зубы и нос, и на поляне стало пусто.

— Я хочу тебя, — сказала Саитада.

— Ага, вот как ты догадалась, верно? Ты никогда не полюбила бы человека, но ты любишь меня.

— Люблю, — подтвердила она.

Лунный бог обнял ее и поцеловал. Она сейчас же ощутила себя единым целым с лунным светом, со звездами в небесах, и, самое удивительное, все ее страхи и мечты вобрал в себя странный незнакомец, а в следующий миг вернул в поцелуе, сладком, словно мед.

Она прижала его к себе и не отпускала, а когда тела их слились, то же самое как будто произошло и с их умами. Неистовый смех заполнил все ее существо, в нем слышалось нечто среднее между злобой и диким восторгом. Но была в нем и любовь. Саитаде казалось, что она связана с каждым живым существом на земле: она чувствовала копошение земляных червей под ногами, движения всех обитателей леса, холодное пространство над головой, полное чудесных звезд. Мир предстал перед Саитадой настоящим сокровищем, а боги, присутствие которых давило ей на затылок, боги, жаждущие крови и битв, показались вдруг нелепыми, мерзкими и презренными.

Она гладила тело молодого бога — оно было влажным от волчьей крови. Ее зачаровывали алые капли на его лунно-белой коже. Его рука тоже была алой от волчьей крови. Она лизнула ее, и кровь вскипела внутри нее, как будто крошечные пузыри прокатились волной от языка к коленям.

Теперь бог набросил волчью голову себе на лицо. Он холодными глазами смотрел сквозь окровавленные глазницы зверя. Язык, высунувшийся между зубами мертвого волка, был длинным и развратным.

— Как тебя зовут? — снова спросила она.

— Имена — они как одежда, госпожа. У меня их много.

— И в какое ты облачился сегодня?

Бог улыбнулся. Она поняла, что ему понравились ее слова. Он притянул ее к себе, прижался волчьей пастью к ее губам и произнес:

— Меня зовут Горе, хочешь знать больше?

— Да, — ответила девушка, вдыхая его запах, запах чего-то прекрасного, странного, пылающего огнем. — Хочу знать больше.

Он облизнул ее губы и прошептал:

— Теперь это и твое имя.

На следующее утро загадочный бродяга исчез вместе с великолепной волчьей шкурой. На шее Саитады остался висеть странный камешек на кожаном шнурке. Это был амулет, как объяснил ночной гость, заключающий в себе его страсть и дающий защиту. Но он не принес ей ничего хорошего.

Вся живность оказалась зарезана. Собаки были мертвы, а Саитаду обвинили в том, что она спала с чужестранцем, пока волк уничтожал свиней. Жена крестьянина хотела ее простить, как и прежде расчесывать ей волосы, называть дочкой, однако крестьянин, расхрабрившийся с уходом волка и наступлением дня, жаждал мести.

Саитаду продали, оставив на ней только одежду и камень-оберег, который странный гость дал ей в придачу к новому имени. Девушку купили священники, которые хотели, чтобы страдания сделали ее воплощением добродетели. Когда святые отцы поняли, что она беременна, они захотели ее наказать, однако не смогли. Что-то в ней — может быть, амулет, а может быть, налитый кровью глаз, видевший все их прегрешения, — не позволило им, и они оставили ее в покое.

А затем явился Аудун.


Так что же помешало Аудуну убить ее на корабле? Амулет у нее на шее был просто камешком с нацарапанной на нем волчьей головой. Возможно, конунг разглядел маленькую грубую картинку — символ его рода — и ощутил в глубине души страх, что женщина может оказаться его кровной родственницей? Или же ему просто стало ее жаль.

Он поглядел на север, на покрытые снежными шапками горы, где его ждала встреча с Гулльвейг, королевой горных ведьм, с этой чокнутой девчонкой. Ей было не больше десяти, когда год назад он впервые увидел ее. Аудун знал, что о ней говорят. Когда старая королева ведьм была при смерти, она явилась к отцу Гулльвейг, воину Хальфдана Справедливого. Ведьма велела ему привести беременную жену к Стене Троллей, чтобы там она и родила. Тот не стал возражать, отдал ведьмам появившуюся на свет девчонку и порадовался тому, что жертва обязательно принесет удачу его семье. Гулльвейг целых десять лет провела в темных пещерах, дыша магией, как дети рыбаков дышат соленым морским воздухом.

Аудун поглядел на мать, укачивавшую своих младенцев. Нет, он не сможет ее убить. Он просто отдаст ее ведьмам, решил конунг. Избранный мальчик как-нибудь переживет путь от Стены Троллей до дома. Женщина ведь даже не говорит на языке викингов, она никогда не узнает, что случилось с ее детьми. Что плохого в том, что она останется жить с ведьмами? Сбежать оттуда она не сможет: никто не выйдет и не войдет в их пещеры без проводника. Вот так Аудун Безжалостный, разрушитель пяти городов, даровал жизнь изуродованной рабыне, отказав в такой милости своим сородичам, и предрешил свою судьбу.


Когда они высадились на берег, им открылась пышно цветущая горная долина, однако Аудуна нисколько не обрадовал прекрасный вид. Всю свою жизнь он был человеком долга, он делал только то, что требовалось сделать, и больше ни о чем не думал. Безжалостность была тем способом бытия, который он избрал для себя. Чем страшнее участь его врагов, тем больше он добьется от других, даже не подняв копье. Однако после того, как странный взгляд женщины словно пронзил его насквозь, Аудун никак не мог избавиться от образа Варрина, смотревшего в лицо смерти и говорившего о своей жене. Конунг решил, что обязательно передаст жене Варрина его последние слова, как только вручит младенца своей супруге.

От Стены Троллей к морю бежала река, и Аудун предпочел бы подняться по воде. Однако он не справился бы с драккаром в одиночку. Поэтому пришлось идти пешком.

Женщина шагала впереди, чтобы Аудун мог ее видеть. Она шла с распущенными волосами, потому что монашеский плат, который дали ей священники, остался где-то в Северном море. В своем латаном платье, которое до нее носила не одна христова невеста, и огромном плаще, некогда принадлежавшем Хелле, она походила на нищенку. Да и сам конунг выглядел не лучше в плаще и мехах, просоленных морской водой. Лунный клинок он нес за спиной, прикрывая от посторонних взглядов. Аудуну было известно, что холмы так и кишат троллями и разбойниками, и он вовсе не собирался демонстрировать им свои сокровища.

Отойдя от моря, они не встретили ни одного врага из потустороннего мира, однако на второй день пути еще издалека заприметили трех разбойников на конях. Женщина стала озираться по сторонам в поисках укрытия, и Аудун решил, что это весьма разумно, для женщины, разумеется. Сам же конунг остался стоять, где стоял. Всадники спешились и подошли, и Аудун окончательно уверился в неблаговидности их намерений.

Когда имеешь дело с таким воином, как Белый Волк Аудун, лучше всего подкрасться к нему незаметно и убить во сне. А худшее, что можно придумать, — осыпать его насмешками еще издалека, подъезжая затем с вопросом: «Ну и кто это тут у нас?» Однако Аудун, который пребывал в нехарактерном для него меланхолическом настроении, позволил бы всем троим идти своей дорогой, если бы один из них не хлопнул его по плечу. Аудун схватил противника за кисть, чтобы тот не смог вырваться, шагнул назад, заставляя врага вытянуть руку, а в следующий миг выхватил из-за спины Лунный клинок и перерубил конечность пополам. Не успел разбойник сообразить, что случилось, как Аудун ударил во второй раз, теперь уже по ноге. Аудун вовсе не собирался его убивать, он уже понял, что сможет использовать врага себе на благо. Разбойник попытался удержать равновесие, однако инстинктивно оперся на уже не существующую руку, которой недавно сжимал воротник конунга. И повалился вперед, к ногам Дудуна, истекая кровью. Двое уцелевших разбойников с изумлением рассматривали Лунный клинок. Теперь-то они поняли, с кем имеют дело. Они столько раз слышали легенды о Волке Аудуне, что им казалось, будто они знают его лично. И лишь одна мысль билась у них в мозгу: сражаться с ним означает верную смерть.

Они пытались бежать, однако Аудун даже в свои тридцать пять был проворнее их. Конунг давно уже заметил, что на обоих разбойниках дорогие кольчуги. Доспехи мешали бежать, и негодяи умерли, не успев сделать и двадцати шагов.

Аудун вытер меч об одежду погибших и вернулся к Саитаде и истекающему кровью разбойнику. Быстро вынул из заплечного мешка шнурок из моржовой кожи и перетянул разбойнику руку, чтобы остановить кровь. Тот был уже без сознания, что оказалось даже кстати. Саитада поглядела на два мертвых тела, затем на конунга. Тот понял, что оправдывается вслух.

— Если бы я дал им уйти, они вернулись бы, когда мы спали, возможно, привели бы с собой других, — сказал он, хотя и знал, что она не понимает его языка. — Они настоящие стервятники. Этих лошадей они точно не покупали. Видела их доспехи? Кольчуги сняты с тел храбрых дураков, которые явились сюда за сокровищами ведьм, сокровищами, которые здесь только для того, чтобы манить глупцов на верную смерть. Ведьмы используют охотников за золотом в своих магических обрядах, а потом сбрасывают со скалы.

Скала. Они видели ее вдалеке, она уже казалась громадной, хотя до нее оставалось три дня пути. Эта скала и была их целью: Стена Троллей. Потребовалось бы поставить друг на друга тысячу человек, чтобы достать до ее вершины. То был чудовищный, нависающий над землей утес, словно явившийся из кошмарного сна, непреодолимое препятствие, настоящий символ, значивший гораздо больше, чем просто груда камней, наводящая страх своими размерами. Конунг поглядел на скалу. Страшно было даже подумать о том, чтобы лезть на эту гору, хотя он и лазал раньше. Это был единственный способ попасть в ведьмины пещеры, единственный путь, который сестрички не скрывали от посторонних. С противоположной стороны скала и вовсе была неприступна, скованная ледниками, усеянная валунами, готовыми сорваться с места, и оберегаемая горными племенами, которые служили ведьмам.

Значит, придется лезть с этой стороны — почти до самой вершины Стены Троллей, а затем внутрь, в пещеры. Однако Аудун знал, что это не самая большая трудность, какую предстоит преодолеть на пути к королеве. Сложнее справиться с самими ведьмами.

Глава 4

СТЕНА ТРОЛЛЕЙ

Между часом волка

И часом собаки,

Между бодрствованьем и сном,

Между светом и тьмой

Есть дверь теней.

Шагни в нее, путник,

Не мешкай на мрачном пороге.

Аудун прочитал руны, высеченные кем-то на валуне. Он стоял под головокружительной высоты утесом, Стеной Троллей, горой такой громадной, что ее вершина терялась в тучах. Вокруг валялись человеческие кости и обрывки одежды, однако дрожь в Аудуна вселяла именно надпись на камне. Ему хватило бы обычных напастей: разбойников и падающих камней, — а тут еще думай об ужасах, которые поджидают в темноте.

Даже у самого опытного воина на подъем ушло бы недели две, в том случае, разумеется, если бы он отыскал одну из вечно меняющих местоположение тропинок. Но таких счастливчиков просто не бывает. Достичь пещер, просто-напросто поднимаясь к ним, невозможно. Оползни перекрывают тропы, образуя новые проходы и уничтожая старые, не успеешь глазом моргнуть. Можно добраться уже до самой вершины — кажется, стоит только руку протянуть, — но в следующий миг приходится сворачивать, потому что путь делается непроходимым и нужно искать новую тропинку. Да и самих троп становится все меньше, как будто гора недовольна и старается избавиться от них. Наверное, пройдет еще немного времени, и троп вообще не останется. Неужели тогда о ведьмах забудут и они останутся гнить в своих пещерах? Или же имеются другие, тайные ходы, о которых знают только сестры и их слуги?

Однако подъем на гору был еще не самой большой трудностью. Самое сложное, как следовало из предостережения на валуне, — это сон. Ибо между бодрствованием и сном и есть то место, где обитают ведьмы. Люди приходили, чтобы украсть их сокровища, и умирали, люди приходили, чтобы спросить у них совета, и умирали. Лишь очень немногие, обвешавшись амулетами и приготовив достойное подношение, возвращались с горы живыми, но никто из них не был настолько глуп, чтобы искать встречи с ведьмами во второй раз. Никто, кроме Аудуна и его предков, — считалось, что им самими богами даровано право время от времени советоваться с ведьмами. Однако и конунга-волка страшила подобная перспектива. Он шел на гору уже во второй раз, надеясь, что третьего не потребуется.

Он знал, что придется дождаться проводника, хотя это и смертельно опасно. Но Аудун не видел смысла изнурять себя и женщину, пытаясь подняться без посторонней помощи. У подножия горы они могут натолкнуться на разбойников, но это пустяк по сравнению с риском погубить детей. Конунг развел костер, напился воды из фляги, накормил Саитаду сушеной рыбой с хлебом и убедился, что захваченный в плен разбойник еще жив.

Затем он улегся и притворился спящим, желая узнать, что станет делать женщина. Она покормила младенцев и тоже устроилась на ночлег. Женщина, как заключил конунг, вовсе не глупа. Она не попыталась убить своего единственного в этой странной и неприветливой местности защитника, даже не пыталась от него убежать. Разбойник же был слишком плох, чтобы что-либо предпринять. Аудун хотел было на всякий случай сломать ему уцелевшую руку, но побоялся, что тот попросту умрет от боли. Поэтому он лишь привязал разбойника к дереву ремешком из моржовой кожи. И решил поспать по-настоящему, дожидаясь прихода ведьм.

Если сразу явится сама королева, все будет отлично. А если одна из ее ненормальных сестер… Что ж, Аудун — воин, поэтому должен подумать, как будет действовать при самом скверном раскладе, и плевать, что случится с ним самим. Сначала он попытается отдать им разбойника, затем женщину, под конец себя. Если повезет, королева ведьм явится вовремя и спасет детей.

Но сон никак не шел. Ночь была тихая и теплая, конунгу было уютно под плащом, однако ему мешали заснуть разные мелочи: то нос замерзнет, то камешек вопьется в спину, то от скалы так пахнёт мхом, что во рту появляется привкус самой скалы. Затем конунг понял, что уже не бодрствует, но пока еще не спит. Чувства у него обострились — он ощущал вкус ночной прохлады, похожий на вкус железа, отличал аромат цветов от аромата трав, чувствовал запахи земли и дегтя в ближайшей луже. Он как будто слышал все, даже самые тихие шорохи, зрение усилилось настолько, что в свете луны конунг различал в горной породе новые оттенки: глубокий металлический отлив, темно-зеленые искры и золотые нити. Конунг понял, что он сейчас находится там, где обитают ведьмы, между бодрствованием и сном. Он подошел к дереву и отвязал разбойника, готовясь к тому, что будет дальше.

Из темноты донесся младенческий плач. Аудун хотел предостеречь женщину, объяснить, что скоро появится ведьма, но она не понимала его языка. Ей придется догадываться самой. Конунг слышал голос из-за пелены дождя. Откуда взялся дождь? Аудун попробовал каплю на вкус — тоже привкус железа, точно так же пахнут руки, если подержать меч, или кровь.

Мать в сарае,

Мать в сарае.

Голос был детский, высокий и пискливый, но отчетливо слышный.

Аудун не хотел смотреть, но знал, что придется. Если пришла сама королева ведьм, она должна увидеть его. Он подтащил поближе впавшего в бесчувствие разбойника, готовясь швырнуть его ведьме.

Чуть ниже, на фоне скалы, он увидел молодую женщину. Она стояла согнувшись, как будто пытаясь укрыться от дождя. В руках у нее что-то было. Младенец! Аудун обернулся к Саитаде. Нет, оба ее сына при ней.

Женщина внизу отошла от скалы и положила ребенка на землю. Сняла с него пеленки, оставляя без всякой защиты перед стихиями. После чего поспешно скрылась в темноте.

Аудун не двинулся с места. У ведьм в запасе множество уловок, и он не позволит себя провести.

Он наблюдал, как умирает ребенок. Спустя некоторое время младенец перестал шевелиться, а в следующий миг просто исчез. Значит, это магия. Аудун взялся за меч.

Затем дождь прекратился, сменившись прекрасным летним вечером. Появилась та самая женщина, которая бросила ребенка, но на этот раз она была в праздничном крестьянском платье, как будто собиралась на танцы. Мимо прошел мужчина, тоже одетый по-праздничному, он поцеловал девушке руку и вроде бы попросил не опаздывать. Аудун узнал историю о незамужней девушке, которая убила своего ребенка, вместо того чтобы воспитать его. Чем там все закончилось? Конунг не помнил.

Девушка улыбнулась и уселась на стул, появившийся невесть откуда. Она принялась расчесывать волосы. Покончив с этим делом, она поднялась. Аудун вспомнил, что по сюжету девушка сначала зашла в сарай, чтобы проведать свиней, а уже потом отправилась на танцы. Она заглянула в кормушку для свиней, где лежало что-то холодное и синее. Младенец. И Аудун знал, что он мертв. Девушка подняла мертвого младенца, держа перед собой, и он задвигался, взбрыкивая ногами, словно в какой-то чудовищной джиге. В следующий миг зазвучала песенка, как будто кто-то запел прямо в голове у конунга:

Мать в сарае,

Мать в сарае,

Приоденься для парней,

Дам тебе свою пеленку,

Попляши-ка прямо в ней!

Пока нелепая песенка терзала его разум, конунг видел перед собой только лицо Варрина — распухшее белое лицо утопленника. Что он наделал? Что же он наделал?! Снова начался дождь, сильный и прямой, потому что не было ни ветерка.

Вдруг наступила ночь, непроницаемо-черная, и девушка с бледным безумным лицом, прижимавшая к себе мертвого младенца, оказалась рядом с Аудуном. Конунг даже вскрикнул от неожиданности, хотя и не забыл толкнуть в объятия ведьмы полуживого разбойника. Тело раненого как будто поглотила ночная тьма. Конунг понял, что перед ним не королева ведьм. Она бы его узнала. Просто одна из ведьм, охраняющих гору, приняла его за очередного мародера. Хуже того, это одна из самых жутких сестер, ее разум пропитан магией, она сама уже наполовину демон, который питается видениями и безумием других и может убить человека, даже не заметив его присутствия.

— Гулльвейг, Гулльвейг! — прокричал Аудун во всю мощь своих легких. — Помоги нам, госпожа!

Конунг выхватил Лунный клинок, высматривая очередную опасность. Свет был какой-то неровный: то кромешная тьма, то блеклые сумерки, пропитанные дождем. Ему хотелось понять, где Саитада, чтобы отдать ее ведьмам, однако женщины нигде не было видно.

— Волк Аудун, — проговорил детский голосок у него в голове, — самый могучий воин Мидгарда, неужели никто не сможет одолеть тебя в бою?

— Гулльвейг! Гулльвейг! — кричал Аудун, надеясь, что королева ведьм услышит его.

Отвечать голосу нельзя, это он знал. Нельзя поддаваться наваждению, принимать навязанную роль, чтобы затем не сгинуть.

Я знаю того, кто тебя победит,

Знаю того, кто тебя поразит.

Если бойца моего ты побьешь,

Тогда, Белый Волк, дальше пройдешь!

Никто из смертных не сможет выстоять против него. И конунг сделал то, чего твердо решил не делать, — ответил голосу:

— Давай сюда своего бойца!

За завесой дождя что-то засияло, и тьма обрела очертания человека. Аудуну показалось, что ведьма недооценила его. Выставленному против него воину было уже под сорок, у него были длинные седые волосы и косматая борода. Казалось, что годы и заботы пригибают его к земле, зато в руке он держал оружие, сверкающее ледяным пламенем. Меч — изогнутый, тонкий, зловещий. Он сверкал даже среди сумрака и дождя. Аудун узнал этот меч в тот же миг, когда узнал своего противника. Это же Лунный клинок! А противник — он сам!

В тот миг, когда он понял это, произошло нечто странное. Аудун обнаружил, что стоит спиной к скале, глядя на то, как движется к этой самой скале. Он стал двумя воинами одновременно, смотрел на мир двумя парами глаз. Он видел перед собой седого бойца, за спиной которого стоит женщина с двумя младенцами, и в то же время видел такого же седого бойца, надвигающегося на него со стороны скалы, и слышал писк обоих младенцев. Аудун не знал, который из воинов он сам, и в то же время был обоими.

Человек, привычный к размышлениям, стал бы соображать, что делать дальше, однако Аудун, оба Аудуна были приучены действовать без промедлений. Конунги сошлись и вступили в поединок. То была безнадежная битва — оба они предугадывали движения друг друга, каждый предчувствовал следующий выпад, пригибался или отступал, так что меч противника только разрезал воздух. Если бы и позиции были одинаковы, они могли бы сражаться до скончания времен. Однако позиции были разными. Когда поднимаешься по склону, то двигаешься и делаешь выпады иначе, чем когда идешь на противника сверху вниз. Пусть Аудун интуитивно знал, что другой Аудун сделает три ложных выпада, а затем ударит по ногам, но он никак не мог знать, что из-за камней одна его нога окажется выше другой, он понятия не имел, как лучше распределить вес, — перенести на правую ногу, на левую или найти середину. Он не знал, когда дождь зальет ему глаза и когда его противник проморгается. К тому же приходится совершать одни движения, когда перед тобой сплошная темнота, и совсем другие, когда твой противник дерется на фоне мельтешащих деревьев. Люди, повернувшись лицом к югу, смотрят вовсе не так, как смотрят, повернувшись лицом к северу, — мы непостоянны и зависим от обстоятельств. Поэтому конунг все-таки ранил себя — меч чиркнул его по боку.

Аудун был доволен тем, что первый пустил противнику кровь, и в то же время встревожился, получив рану. Однако в следующий миг тот конунг, который нанес удар, ощутил в боку что-то странное. У него появилась точно такая же рана, какую он нанес. Но конунг не мог остановиться, не мог отступить, он не мог даже помыслить об этом. Поэтому нанес новый удар, а за ним еще, и оба конунга оказались ранены в предплечье. Потом в ухо, потом в кисть руки. Было неясно, кто наносит удары, а кто получает, однако Аудун продолжал биться, поскольку это был единственный выход для человека, с малолетства уверовавшего, что только меч способен разрешить любые трудности.

Но Саитаде было ясно другое: если битва продолжится, она лишится единственного защитника своих детей.

Прижимая к груди младенцев, не осмеливаясь выпустить их из рук, она шагнула в пелену дождя, встав между поединщиками.

— Нет! — выкрикнула она. — Хватит!

Однако ее слова, непонятные для конунгов, заглушил шум дождя, и в следующее мгновение как будто гигантская ладонь подняла ее с земли, и она понеслась, разрезая сырой воздух, прямо к вершине утеса, все выше и выше. И услышала, как к ней обращается странный детский голосок.

— Умри, — проговорил он.

И она начала падать, прижимая к себе детей. А в следующий миг ей стало светло и покойно, и тот же детский голосок произнес:

— Прости меня, господин Локи!

— Мы все совершаем ошибки, сестрица. Я забуду твой промах, забудь и ты, — сказала Саитада, хотя голос ей не принадлежал.

То был голос таинственного странника, отца детей. А в следующий миг она уже очутилась на твердой земле под скалой, и Аудун, тяжело дыша и истекая кровью, стоял рядом. Уже светало, и солнце согревало ему лицо.

— Они прислали нам мальчика-проводника, — сказал конунг. — Покорми детей, и мы двинемся в путь. — Как ни странно, она прекрасно его поняла, хотя Аудун по-прежнему говорил на своем наречии.

Перед ними появился бледный мальчик лет восьми; он был обвешан защитными амулетами, оберегами и талисманами.

— Идите за мной, — велел мальчик.

И они пошли, пускаясь в тяжкий путь по Стене Троллей к царству ведьм.

Глава 5

ПОТЕРЯ СЫНОВЕЙ

Подъем был полон трудностей, и Аудуну стало ясно, что до вершины они не доберутся. Женщина наконец согласилась отдать детей, и их, извивающихся и хнычущих, привязали к поясу конунга, но мать с доводящей до исступления дотошностью то и дело проверяла ремни.

Аудун по-прежнему вздрагивал, взглядывая на женщину, однако не осмеливался прогнать ее. Но настоящую жуть на него наводила мысль, какие испытания им предстоит преодолеть на пути к королеве.

— Ты знаешь, куда идти, дитя? — спрашивал конунг у мальчика.

Мальчик только молча лез в гору.

Внизу, у подножия, было тепло и безветренно, но здесь, спустя десять дней нескончаемых подъемов и спусков по извилистым тропкам, где приходилось отчаянно цепляться за камни и совершать головокружительные прыжки, холодный ветер так и вжимал путников в скалу. Аудун сильно сомневался, что женщина-рабыня сумеет преодолеть гору. Среди камней вилась тропинка, незаметная снизу, но время от времени она сильно сужалась, и даже Аудун, который столько раз не морщась смотрел смерти в лицо, чувствовал, как в животе что-то сжимается от осознания, что жизнь зависит только от крепости корня под ногой и цепкости пальцев. Вниз он не смотрел.

Спали они, привязывая себя к скале с помощью веревок и крюков, которые принес мальчик, и обвешиваясь амулетами. Мальчик же вовсе не спал, по ночам он напевал странную песню с каким-то рваным мотивом, на непонятном Аудуну языке. Сну конунга мешали теперь только мысли о том, что будет дальше.

А подъем вскоре сделался очень трудным. Невозможным. Как же он попал к ведьмам в прошлый раз? Аудун никак не мог вспомнить. Он помнил только пророчество, королеву ведьм и темноту.

Тропинка же попросту исчезла где-то в тучах впереди. Мальчик-проводник, наверное, пропустил вход в пещеры. Аудун чувствовал, как от ужаса пересыхает во рту. Он ослабел, женщина ослабела еще больше. Спуска они не выдержат, даже если мальчик согласится отвести их обратно. Их проводник обогнул конунга, обогнул Саитаду, а затем, едва заметный в липком тумане, поманил их за собой. Там, в скале, была расщелина, всего лишь трещина в камне. В нее едва мог протиснуться человек. И Аудун с привязанными к нему детьми точно не пролезет — даже без детей ему придется входить боком, вжимаясь в стену. Он вгляделся в темноту и вдохнул запах подземелья. Тьма хоть глаз выколи, однако надо двигаться дальше. Конунг отвязал детей и передал матери. Затем протиснулся внутрь скалы вслед за мальчиком. Снаружи в расщелину проникал слабый свет. Аудун видел на расстоянии вытянутой руки перед собой, но дальше царила кромешная тьма. Женщина передала ему хнычущих младенцев. Она теперь была неразрывно связана с Аудуном, нравилось ей это или нет, и ей оставалось только следовать за ним.

Аудун снова привязал к себе младенцев, пока их мать протискивалась в щель. Конунг невольно восхищался ею — даже среди мужчин нечасто встретишь таких решительных людей. А эту женщину не нужно было уговаривать, подбадривать или запугивать. Она просто шла за ним, и все.

Мальчик остановился сразу у входа и стоял, разматывая веревку, привязанную к его поясу. Он передал конец веревки конунгу, жестом велел ему обвязать себя, а затем передать Саитаде. Она тоже обвязала веревку вокруг пояса. И они двинулись сквозь тьму.

В темноте то и дело приходили разные мысли, пока Аудун с трудом передвигал ноги, прижимая к себе детей. Через эту дверь, решил конунг, ведьмы впускают в Стену лишь редких гостей. Пользоваться подобным лазом каждый день слишком утомительно. Чем они тут питаются? Как они умудряются по ночам оказываться среди людей, чтобы усесться в ногах постели больного крестьянина, предлагая волшебное исцеление в обмен на ребенка? Должны быть другие входы и выходы, решил Аудун, если только ведьмы не умеют летать, — а ходят и такие слухи.

В темноте конунг особенно отчетливо слышал собственное дыхание, дыхание детей и женщины, шедшей сзади, особенно остро воспринимал звук своих шагов, тяжелых и неуверенных. Он потерял представление о времени. В какой-то миг он услышал шум воды; мальчик взял его за руку и подставил ладонь под струи водопада. Конунг напился и помог напиться Саитаде.

Они немного отдохнули. Аудун передал младенцев матери, чтобы она покормила их. Он отметил про себя, насколько малы и хрупки эти дети. Как же их мать умудряется сносить все тяготы путешествия едва ли не сразу после родов? Он искренне восхищался ею. Дальше их ждал спуск в кромешной тьме. Пальцы конунга скребли по скале, он спотыкался, мальчик отталкивал его, когда они замедляли ход, чтобы перебраться через завал или протиснуться в неимоверно узкий лаз. Аудун чувствовал себя уязвимым, и ощущение ему не нравилось. Темнота была тем врагом, с которым он не мог сразиться. Мальчик-проводник мог бросить его, и он был бы обречен. Они спускались все ниже и ниже; сначала было холодно, затем сделалось жарко. Они снова остановились на привал, затем остановились еще раз. Сколько они пробыли внутри горы, целый день? Аудун думал, что не меньше. Все ниже, ниже и ниже, по угольно-черным холодным галереям, протискиваясь в узкие расселины, обдирая о камни лицо и руки. Даже если бы слева или справа на расстоянии вытянутой руки стояли бы толпы людей, он не ощутил бы их присутствия. Они спускались в недра земли, детский плач эхом отдавался от сводов просторных пещер или же сразу угасал, наталкиваясь на скалу.

Сколько времени прошло? Два дня? Возможно. Дышать становилось все труднее, требовалось усилие, чтобы удержать равновесие. Даже воздух казался каким-то слабым и безжизненным. А затем Аудун почувствовал, как веревка впереди провисла, и услышал звук удаляющихся шагов мальчика. Конунг дернул натянутый конец, привлекая к себе Саитаду и обнимая ее с нехарактерной для него нежностью. Он услышал собственный дрожащий голос:

— У нас все получится. Только не отпускай веревку. — Ему показалось, что он видит, как она обматывает веревку вокруг талии. Так и было. — Поспи, — сказал он.

Конунг не ждал, что женщина поймет, однако она поняла, и не только его слова, но и исходящее от него сострадание и заботу. Она села. А что еще остается? Аудун ощущал на коже влагу: до того он вспотел, а теперь замерз до дрожи. Прежде чем сесть, он ощупал камни вокруг, понимая, что запросто может оказаться в шаге от бездонной пропасти. Он притянул женщину к себе и отдал ей детей. Из-за опасности их положения конунг еще больше дорожил ими. Мать покормила детей, пока Аудун сражался с ремнями ножен, распуская пояс. Когда мать снова отдала ему младенцев, он засунул их ноги за пояс, а меч положил под сапоги, которые служили ему подушкой. Впервые в жизни в минуту опасности конунг счел самым важным не оружие.

Аудуну показалось, что Саитада заснула, но что значит сон и что значит бодрствование в такой темноте? Тело требует пищи и избавляется от отходов через определенные промежутки времени, однако когда голод становится постоянным спутником, а воды в организме почти нет, то и это не помогает понять, сколько часов прошло. Молока у женщины почти не осталось, и младенцы пищали постоянно. Но затем все затихло.

— Кто?

Голос прозвучал в темноте совсем близко, а слово было похоже на ноту, извлеченную из флейты.

— Госпожа?

— Кто? — Теперь звук походил на уханье совы, и конунг ощутил рядом с собой дыхание, жаркое и несвежее.

Аудуну представилась неведомая гигантская птица, готовая впиться в него когтями.

— Я Аудун, конунг хордов. Я принес золото и привел рабов во дворец королевы ведьм.

— Кто?

Аудун почувствовал, как нечто карабкается через него. Вроде бы человек, хрупкий и легкий, однако конунгу все равно пришлось взять себя в руки, чтобы не схватиться за меч. Нельзя. Кто бы это ни был, они могут лишь уповать на его милость.

— Кто?

Аудун шумно вдохнул. Сумеют ли валькирии отыскать его в такой темноте, — подумал он, — чтобы отнести в Вальхаллу, где он будет вечно сидеть за пиршественным столом? Или же останется только вечная сырая темнота? Он провел рукой по боку. И понял, что веревка на поясе развязана, а детей с ним больше нет.

Текучее пламя обожгло конунгу глаза, он поднял ладонь, чтобы прикрыть их. Успел заметить, что над Саитадой с детьми склонилась ветхая низкорослая старуха в белом балахоне. Над ней возвышалась, сверкая золотом, словно воплощенное пламя, королева ведьм — угрюмая девочка, бледная и прекрасная, увенчанная короной, где в путанице золотых нитей сверкали рубины, изумруды, алмазы и сапфиры — просто гора драконьих сокровищ в миниатюре.

У девочки на шее было роскошное ожерелье, в каменьях которого играло пламя, показавшееся Аудуну очень знакомым. Это самое пламя он видел, когда опустошал пять городов, этим огнем горела деревня, где он похитил детей, этот свет означал разрушение. Затем пламя погасло, и он уже ничего не мог разглядеть.

В руки Аудуну сунули ребенка. Потом еще какой-то предмет: небольшую бутылку в кожаной оплетке, до половины заполненную неизвестной жидкостью. Никто ничего не объяснял, но он понял, что это — снадобье для жены, чтобы довести дело до конца.

— Их мать уйдет со мной? — спросил конунг.

— Кто? — снова каркнула старая идиотка.

Аудун, должно быть, заснул, потому что вокруг него со всех сторон замелькали крохотные огоньки, лица странных сестричек появлялись на мгновенье и снова исчезали. И там, где они появлялись, возникали предметы из золота: оружие и доспехи, кубки и тарелки, изящные кольца и сундуки с золотыми монетами. Конунг попытался отыскать среди всего этого блеска свой меч. Его пальцы сомкнулись на рукояти, и ему пришлось усилием воли расслабить руку. Если предстоит драться, мышцы должны слушаться — слишком сильная хватка лишит его подвижности.

— Их мать уйдет со мной?

— Кто?

Аудуну показалось, что он не сумеет пройти это испытание. Он отчаянно жаждал настоящего света, ветра на лице и капель дождя. Но его снова окутала темнота, и он не знал, сколько времени пробыл в ней.

Очнулся Аудун на берегу реки. Лунный клинок исчез, зато младенец был рядом с ним. Конунга терзала ужасная жажда, он опустил голову к воде и принялся лакать, словно собака. Затем он осмотрел младенца. Тот был грязный, но с виду здоровый. Во всяком случае, он хныкал, что Аудун счел добрым знаком. Он окинул взглядом Стену Троллей, встающую вдалеке чудовищной громадой. Конунг вымыл младенца, размышляя обо всех горестях, свалившихся на беднягу с самого рождения, о смертях и обмане, приведших их обоих сюда. Он вспомнил даже погибших разбойников. Своих сородичей, оставшихся на речном берегу; Варрина в море, уходящего ко дну под весом кольчуги; несчастную девочку с кошмарным лицом — что с ней сталось? В самом лучшем случае она лишилась одного ребенка. А в худшем? До сих пор жива, сидит где-то в жуткой тьме, дожидаясь, пока жажда прикончит ее. В любой другой день своей жизни Аудун просто решил бы, что такова уж их судьба, они оказались теми терниями, которые ему пришлось вырубить, расчищая путь. Однако сегодня он думал о Саитаде, хотя и не знал ее имени, и, сидя в одиночестве у реки, Аудун Безжалостный обливался слезами.

Затем он завернул младенца в плащ и отправился домой — дом находился в пяти днях бодрой ходьбы, и там лежала в забытьи жена, беременная, как считали все. Конунг поглядел на ребенка. Ему срочно нужна кормилица, пяти дней без еды он не протянет. Необходимо попасть домой как можно скорее. Ну и прекрасно. После спертого воздуха пещеры будет только приятно размять ноги быстрой ходьбой. Шагая вперед, конунг заметил у самой воды следы копыт, возможно, даже двух лошадей. У него остался только нож, но если он сумеет убить всадника, то окажется дома уже через пару дней или даже раньше, если повезет захватить и вторую лошадь. Еще несколько человек умрут, прежде чем он доберется до дома.

Глава 6

ВОЛЬФСАНГЕЛЬ

Если бы Аудун был склонен к размышлениям, он мог бы задуматься, с чего это ведьмы вдруг расщедрились и решили даровать ему сына, которого ему так не хватало. Если бы подобный подарок ему сделал кто-нибудь из соседних конунгов, Аудун непременно усомнился бы в чистоте его намерений, однако ведьмы принадлежали к совершенно иному миру. Они обитали в сфере сверхъестественного, не подлежащего пониманию, сходного с провидением или судьбой, и он не задавал им никаких вопросов, как не стал бы задавать вопросов киту, выброшенному на берег, или попутному ветру, надувающему парус драккара.

Аудун сильно удивился бы, если бы узнал, что ведьм может толкнуть на поступок такое обыденное чувство, как страх.

Хотя женщин, обитавших в Стене Троллей, народы и правители, платившие им дань, считали настоящими чудовищами, на самом деле сестры не так уж сильно отличались от до смерти напуганных крестьян, эрлов или рабов, приносивших им в дар питье и еду и приводивших к горе своих детей.

К примеру, рыбак, лишившийся из-за ведьм сына, считал их чудовищами. Он не смог бы сказать наверняка, спал или бодрствовал в ту полночь, когда воздух у него в доме внезапно сгустился, тело окутал липкий холод и краем глаза он заметил какое-то движение, но ничего не увидел, посмотрев внимательнее. Его сын, проснувшись утром, сказал, что его позвали те женщины, и рыбак отвел мальчика к горе. Он знал, что выбора у него нет. Если он откажется, пострадает все поселение, а не только его семья.

И рыбак стоял и трясся, глядя, как сын делает несколько шагов и исчезает в тумане. Бедняге и в голову не пришло бы, что и ведьмы обладают теми же чувствами и тоже испытывают подобный страх. И все-таки сестры боялись.

Что есть пророчество? Это широкое понятие, способное воплотиться во множестве форм. Мы не станем называть пророком того, кто понял, что сейчас кошка опрокинет чашку, и успел поймать посуду на лету. Если кто-нибудь посмотрит на сгустившиеся тучи и скажет, что вот-вот пойдет дождь, мы не назовем такого человека провидцем. Даже летом мы знаем, что зимние холода вернутся, однако в этом знании мы не находим ничего магического. Подобного рода предвидения вытекают из нашего жизненного опыта, в них нет ничего таинственного или волшебного, это просто то будущее, которое неразрывно связано с настоящим.

В расселинах и пещерах Стены Троллей, за той дверью в камнях, которую никто не сможет найти, если его не пригласят, королева ведьм предвидела будущее примерно так же, как мы. Граница между настоящим и будущим не настолько непроницаема, как нам кажется, и королева ведьм страдала от холода и жары, морила себя голодом и погружалась в видения, пока эта граница не сделалась вовсе прозрачной.

Для нее пророчества не были чем-то приходящим извне, сказанным или сделанным, они являлись частью ее сознания, ее способом восприятия мира. Они были тем языком, которым она говорила. И за год до того, как королева отправила Аудуна в поход за младенцами, этот язык прошипел какую-то невнятную угрозу. Угроза воплотилась в осмысленную фразу не за один день, все началось с подозрения, даже со слуха — шепоток звучал за шумом водопадов, заглушал собой подземный холод, заставлял королеву дрожать даже в волчьей пещере, где дыхание связанного бога так нагревало камень, что к нему было больно прикоснуться.

Ощущение разрасталось внутри нее, пока королева сидела в темноте, оно захватило и остальных сестер. Когда ведьмы стирают различия между сегодня и завтра, они перестают понимать, где «я», «ты», «она» или «оно». Накопленный ими опыт все равно что пожитки, которые можно одолжить другому, позаимствовать или поделить.

Чтобы понять, откуда взялось дурное предчувствие, провели небольшие ритуалы. Сестры зажгли свечу из китового жира и попросили послать им видение. Они могли бы задать вопрос любому другому предмету, но выбрали именно свечу, потому что некогда она была живым существом, а значит, ее связь с внешним миром гораздо прочнее, чем у камней пещеры. Сначала свеча, как решил бы простой человек, показывала свое прошлое, и пещеру заполнила рыбная вонь. Однако сестры почувствовали не только запах. Они ощутили и потрясение, запечатлевшееся в ворвани, когда кита выбросило на берег, где его нашли охотники и убили. Пока горела свеча, сестры поняли, что для пророчества крайне важен и оттенок пламени.

Затем одна из сестер, почувствовав, что так будет правильно, протянула руку и загасила пламя. Свет исчез, однако идея света, его оттиск заполнил разум ведьм. Под болезненно-желтым оттенком пламени, поняли они, скрывается гораздо более глубокий свет, яркий, похожий на цвет неба перед штормом. Связь была установлена, после чего с вершины Стены Троллей принесли чашку дождевой воды, и эта вода оказалась тяжелее обычной, точнее, в чашке кроме воды плескалось еще и чувство, желание. Вода, поняли ведьмы, до сих пор хочет падать, снова стать дождем. И запах от нее шел резкий, словно в грозу. Предчувствие грядущей бури становилось все отчетливее.

Одна ведьма поднялась на вершину Стены, чтобы понаблюдать за птицами. Птицы снялись с северной стороны скалы и полетели на юг. В долине, почувствовала ведьма, другие животные тоже движутся в поисках укрытия. Чайки летели к суше, а насекомые зарывались в землю. Почему все это происходило? Потому что ведьмы наблюдали. Животные не приходят в движение, чтобы предсказать будущее обычным людям, обитающим в горах.

И дурное предчувствие обрело форму — буря, магическая буря. Зимой послание сделалось еще яснее. Ветер приносил с собой дым от погребальных костров; крысы, пробегавшие через пещеры, были полны тревоги и ожидания; в небе чаще видели ворон, а не чаек; перед мысленным взором ведьм и днем и ночью стоял образ дерева с повешенным, веревка покачивалась, пробуждая их ото сна, появлялась в ритуалах, где была вовсе не нужна.

Смерть подступала к сестрам и только ждала подходящего момента, чтобы коснуться их. Времени на размышления уже не оставалось.

Пора было вырезать новую руну. Обычным людям знакомы руны — символы, которыми они записывают простые мысли или составляют списки вещей. Кое-кто из целителей и знахарок использует руны, чтобы придать магическую силу оберегу или намертво запереть замок, но ведьмы не останавливались на этом. Для ведьм руны были живыми, они прорастали у них в мозгу и развивались, совершенно меняя их восприятие и питаясь здравым смыслом, руны расцветали и приносили магические плоды.

Ведьмы не так-то просто приступали к вырезыванию новой руны. В рунах был заключен могучий источник магии, подаренный Одином — точнее, отнятый, несмотря на боль, тоску и неукротимое безумие, исходящее от темного бога, первыми ведьмами, которые некогда укрылись в горах.

Несколько поколений назад была только одна ведьма. Она сидела в одиночестве в пещерах, ее разум проваливался в темноту, пока ее боль не сравнялась с болью мертвого бога, провисевшего на дереве девять дней и ночей, пронзенного копьем и замороженного луной над источником мудрости. В награду ведьма получила руну, обозначавшую дневной свет, и хотя руна не имела названия, она сияла у нее в голове, согревая кости, словно летнее солнце в разгар дня. Руна внутри нее даровала ведьме силу исцелять горных жителей и способность прозревать фрагменты их будущего. В знак признательности они отправили к ней на обучение трех девочек.

Одна из них из года в год тонула, погибала от голода и замерзала, чтобы повстречаться в конце концов с мертвым богом в глубоком омуте, где она и получила руну, которая искрилась, как чистая вода. Мысли людей перестали быть для ведьмы загадкой, она начала видеть сны детей, живущих на другом краю света, слышать завистливые шепотки, витающие над горными тропами, ощущать потоки любви и ненависти, омывающие дома крестьян.

Другая ведьма выбрала иной путь к знанию. Она выкопала себе могилу, и сестры накрыли ее камнем. Когда разум покинул ведьму, она почувствовала, что бог лежит рядом с ней в тесной яме, коснулась веревки на шее бога, ощутила холод его безжизненного тела. Руна как будто росла и увядала у нее в голове, то скрытая землей и травами, то восставшая и полная жизни. Когда ее подняли из могилы, ведьма едва дышала, однако ей удалось завладеть самой ценной руной. Теперь она познала тайну наследования, и ведьмы научились передавать магию в дар.

И с этого мгновения смерть уже была не в состоянии отнять у сестер силу рун. Каждая могла теперь расширять опыт предыдущих поколений. Стало возможным развитие. Ведьмы делались все сильнее, из поколения в поколение удерживая при себе то, что уже имелось, и добавляя собственные знания, пока не сложился основной круг из двадцати четырех ведьм, и каждая стала хранительницей, кормилицей и воплощением одной из рун.

Однако теперь у них появилась двадцать пятая ведьма. Аудун знал ее под именем Гулльвейг, королевы ведьм, а некоторые из местных жителей помнили, что ее величали Хульдрой, однако сестры никогда не звали ее этими именами. Ее принесли в пещеры еще младенцем, и судьбой ей было назначено — так следовало из гадания — нести одну из рун дневного света. Но когда ведьмы начали обучать девочку, стало ясно, что руна уже находится в ней, она засветилась, разгоняя тьму, в первое же бдение, прошуршала ветром по листве в головах сестер, воспитывавших девочку. Для ведьм это была настоящая загадка, потому что обычно требовались годы страданий и самоотвержения, чтобы руна проявила себя, — а еще и смерть той сестры, в которой руна обитала до сих пор. В два года девочку подвергли новым испытаниям, наблюдая. Из нее выплеснулась вторая руна — серебристая, словно море в лунном свете; затем еще одна, искристая, как лед под утренним солнцем; затем третья — не столько видение, сколько ощущение, вроде мурашек на коже от пронизывающего, обжигающего холода; потом вышла четвертая руна, пахнувшая лесными ягодами; пятая, похожая на голод; шестая, сверкающая золотом; седьмая, несущая запах роз и крови, и восьмая, напоминающая шум ветра в парусах. К трем годам в девочке уже жили все двадцать четыре руны, на каждую из которых сестры потратили свои жизни, сны и силы.

Эта девочка достигла новой ступени развития. В прежние времена королева ведьм несла в себе лишь одну руну дневного света, полученную первой ведьмой. В Гулльвейг жили все. В первые годы, когда ее подвергали положенным испытаниям, ее разум блуждал вместе с повешенным богом по кладбищам в засушливых пустынях, где мертвецы тянули к ней из осыпающихся могил свои костлявые руки; по болотам и топям, где она видела свежие розовые лица только что утонувших людей, которые как будто умоляли ее о помощи, погружаясь на дно; по полям сражений, где она слышала, как умирающие произносят имена детей и возлюбленных, и где она вырывала вопящие руны из их пальцев. Говорили, будто она сумасшедшая, но если бы крестьяне и воины из долин знали, через что ей довелось пройти, они поразились бы, насколько она нормальна.


Читая знаки в камнях, ветре и воде, Гулльвейг поняла, что надвигается нечто необычное. Дурные предчувствия, заполнившие пещеры, сгустившийся воздух, отчаяние, готовое выплеснуться в любой момент, твердили, что выбора у нее нет. Ей предстоит вырезать руну, втолкнуть будущее в царство живых, воплотить его в нечто такое, что можно пощупать, о чем можно говорить и таким образом изменить.

Ради этого она спустилась в самые нижние пещеры, где камни светились алым и зеленым светом, где сырость и холод сменялись жаром из недр земли. Гулльвейг прихватила с собой маленький кусочек иссохшей кожи — обрывок пояса старейшины, и застежку, которой он когда-то закалывал плащ. После чего ведьма надолго осталась одна. Никто не приносил ей еду, воду она лишь слизывала со стен пещеры, света здесь не было, если не считать светящихся камней, и не было других живых существ, кроме нее. Когда испытание подошло к концу, сестры явились и вынесли ее из пещеры. Она ничего не начертила, и стало ясно, что требуется более суровое испытание.

В пещере с призраками имелась глубокая яма, созданная вовсе не природой, хотя ведьмы не помнили, кто ее выдолбил. Наверху краев ямы можно было коснуться, раскинув руки, но чем ближе к далекому дну, тем сильнее она сужалась, и в самом низу человек плотно застревал, словно пробка в бутылке. Внизу эту воронку пересекал мощный подземный поток, который врывался в щель размером с кулак и утекал через отверстие в каменном дне. Получалось, что если опустить ведьму на веревке на самое дно воронки, она окажется погруженной по горло в бурные воды.

Гулльвейг знала: чтобы ритуал увенчался успехом, ей придется простоять в воде девять дней.

Первые три дня были только темнота и боль. Ведь Гулльвейг, в конце концов, была человеком. Никто не выдержал бы подобного испытания, если бы не получил такую же подготовку, как она. С самого младенчества ее вынуждали подолгу голодать и погружаться в размышления, она ела диковинные грибы, ее замуровывали и погребали, словно мертвую, она проводила ночи нагишом на залитых лунным светом, промерзших насквозь склонах горы, и одна лишь сила разума спасала ее от смерти. Поэтому королева ведьм выдержала и это испытание, в боли и тоске сдирая с себя человеческую сущность. На четвертый день нестерпимых мучений ее разум отделился от физического тела и забрезжил свет. В темноте стояли гномы, они предлагали ей золото и драгоценности, и еще корабль, сделанный из чего-то похожего на перламутр, — она догадалась, что он сделан из ногтей мертвецов. Все это будет принадлежать ей, если только она попросит сестер вытащить ее из воды. На пятый день стены вокруг ведьмы заполыхали зеленым и пурпурным пламенем, и духи горы попытались вытолкнуть ее из воронки, однако она удержалась. На шестой день к ней пришли ее предшественницы, призраки, давшие пещерам свои имена, целых сто королев, не таких сильных, как она, однако составляющих ее часть. Гулльвейг знала, что ее сила складывается из их сил. Все мертвые королевы были здесь, некоторые — совершенно голые и испачканные грязью и соками растений, некоторые — одетые лучше самой Гулльвейг. Все они звали ее, бормотали какую-то чушь, пели и рыдали в темноте. Они умоляли ее отступиться, плевали на нее, пытались выдернуть из потока, однако она не поддалась. Королева ведьм была близка к ответу. На седьмой день зазвучали голоса, и она поняла, что где-то рядом боги. На восьмой день осталась только темнота, полное отсутствие мыслей, ничто, и она вплотную приблизилась к смерти. Затем, на девятый день, она снова оказалась в каменной воронке, как будто ее только что опустили сюда.

Водный поток вдруг остановился, и Гулльвейг стало тепло. Рядом не было сестер, не было мальчиков-прислужников, только светящиеся камни, кажется, засверкали еще ярче. В пещере стало светло как днем.

Под сводами пещеры зазвучал голос, эхом отдаваясь от стен:

— Ты знаешь, что они со мной сделали? Знаешь, что они сделали?

Хотя королева ведьм почти не умела разговаривать, она поняла смысл слов, которые звучали не только в ушах, но и прямо в голове.

До ее сознания дошел запах чего-то горящего, очень неприятный запах, вовсе не похожий на дрова или солому. Скорее, он был похож на запах горящих волос.

— Смотри, что они со мной сделали, смотри!

Гулльвейг выбралась из каменной воронки и спустилась в пещеру под ней, затем в следующую, еще ниже, идя на голос и запах горелого.

— Я ослеп, я совсем ослеп! — прокричал голос.

Ведьма спустилась еще ниже. Пещеры становились все меньше. Она никогда не бывала в них раньше и догадывалась, что они не являются частью мира людей, — это некое место, куда можно попасть только с помощью магии. Гулльвейг ощущала в горле запах дыма, насыщенный и горький, а голос звучал все громче. Затем она разглядела в полумраке какой-то силуэт. Сначала ей показалось, что человек окутан туманом, однако, подойдя ближе, она увидела, что это от истерзанного тела поднимается не то пар, не то дым.

Голый человек был привязан к камню окровавленными липкими веревками, а над ним извивались пурпурные, зеленые и желтые змеи, капая ядом ему в глаза. Все его лицо распухло, сплошь покрытое почерневшими синяками. Язык был испещрен синими и белыми пятнами, капли яда шипели, падая на него. Бледная кожа была в ожогах, рыжие волосы выдраны клоками. Человек кричал и выл, извивался в своих путах, однако никак не мог освободиться. Ведьма достаточно часто проводила мелкие магические ритуалы и сразу же узнала, из чего сделаны веревки. Из кишок.

Внезапно, в первый раз за все время, проведенное с сестрами в пещерах, королева ведьм почувствовала себя той маленькой девочкой, какой на самом деле была. Этот измученный человек вогнал ее в ужас. Она поняла, что его боятся даже боги.

Рядом с человеком стояла серебряная чаша. Ведьма шагнула вперед и взяла чашу, собирая в нее капли яда, чтобы они не попали богу на лицо. Она уже поняла, кто он, — Локи, главный лжец, предавший богов, убийца героев, который время от времени помогает обычным людям.

— Пока длилась пытка, мой разум скитался. Страдая от боли, я побывал в девяти мирах, ведьма. Ты понимаешь, что они сделали со мной, эти помешанные на убийствах боги, которые постоянно отнимают жизни на полях сражений, за всего лишь одну жизнь, отнятую мною? Да кто любил этого Бальдра, совершенного бога, вонючего подхалима? Хотя его совершенство не спасло его от смерти, а?

Ведьма почти не умела разговаривать, она знала только те слова, какие слышала во время обрядов да еще от слуг, которые появлялись в пещерах. Только все прислужники были детьми не старше семи-восьми лет. Поэтому она ничего не ответила богу.

— Ты кое-что сделала для меня, на время прекратила пытку. Чего ты хочешь?

Бог повернул к ней голову. Даже за все долгие годы учения, во время бесед с духами горы, с гномами и эльфами, она никогда не видела зрелища ужаснее. Его лицо походило на кровавый нарыв, готовый вот-вот прорваться. Чаша наполнилась, пальцы обожгло, когда на них выплеснулся яд. Гулльвейг вылила дымящуюся чашу на пол, но прежде чем успела подставить снова, капли змеиного яда упали на лицо Локи, прожигая его плоть. Бог закричал, его стошнило, а ведьма снова подставила сосуд под капающий яд.

— Второй раз ты даешь мне передышку. Чего же ты хочешь? За первый раз я скажу тебе вот что: вы с сестрами стоите на пороге гибели. Вы стали слишком сильны, скопив знания и овладев магией, и он, завистливый бог Один, повергнет вас. Один явится в вашу вотчину на земле. Он принял человеческое обличие и уже идет к вам во плоти, могучий воин, владеющий магией разрушения.

Эти слова озадачили ведьму. Ей доводилось встречаться с Одином. Она много раз искала бога, и именно его она ожидала увидеть и на этот раз, погружаясь в каменную воронку со стремительным потоком.

Локи продолжал говорить, хотя из-за яда его то и дело одолевали кашель и тошнота.

— За вторую передышку, которую ты подарила мне, я скажу, что в твоих силах спастись от судьбы. Даже он пока не чувствует этого. Бог еще не вполне проснулся, он не знает, кто он такой. Действуй быстро, нанеси удар первая. Есть два мальчика, Огонь и Мороз. Один для жизни, другой для смерти.

Чаша снова переполнилась, Гулльвейг вылила яд и опять подставила ее под капли, защищая кричащего от мук бога. Теперь и у нее распухли обожженные руки, пальцы совсем онемели. Лишь накопленный за годы опыт помогал не обращать внимания на боль.

— До сих пор никто не останавливался рядом, давая мне передышку на три полных чаши, — сказал Локи, — и за эту услугу я открою тебе кое-что. В последней битве Один будет сражаться с волком и погибнет. Ты должна привести волка на землю, потому что Один уже на земле. Сделай так, чтобы дух волка вошел в плоть человека, как входит в человеческое тело бог. Вот твоя руна, вот твоя цель. Волк убьет бога. Это слово того, кто знает.

На ум ведьме пришла одна мысль:

— Покажи мне моего врага.

Но в следующий миг ядовитые испарения затуманили ей взгляд, кислотный запах стал душить ее, заползая в горло, и она выронила чашу. Все поглотила тьма. В первый раз за девять дней Гулльвейг закричала, и мальчики сбросили вниз веревочную петлю, чтобы вытащить ведьму.

Когда ее подняли из воронки, Гулльвейг билась о камни и кашляла, выталкивая из легких воду. Мальчики отошли, и к ней приблизились сестры. Они не принесли с собой ни еды, ни огня, ни одеял, ни лекарств; вместо этого они дали ей обрывок пояса старейшины и узорчатую застежку. Ведьма поглядела на свои пальцы. Они распухли и почернели. Превозмогая боль, она взяла застежку и нацарапала на обрывке кожи руну, после чего упала на четвереньки, корчась от приступов кашля и рвоты.

Сестры склонились над руной, и всех их охватило смутное беспокойство. Половина сестер увидела это:


Они ожидали увидеть одну из двадцати четырех рун, данных Одином, но эта не входила в их число. Это была новая руна, а новых рун ведьмы не получали уже на протяжении восьми поколений.

Ведьмы понимали, что это нечто особенное, хотя и не сразу осознали всю важность происходящего.

Для некоторых из них значение символа было немногим яснее, чем то предчувствие скорых перемен, которое явилось к ним в образе бури. Руна символизировала молнию. Ведьмы впитывали в себя исходившие от нее ощущения, поворачивая так и этак. Затем одна из сестер увидела в руне устье реки между двумя холмами. Еще одна узрела церковь на холме и поняла, что внутри находится нечто важное: два мальчика, и каждый важен по-своему. Тут нужен долгий магический обряд, которые займет годы, зато и результат будет длиться годы. Что это за мальчики? Один станет объектом заклинания, а вот второй — нечто иное. Но что? Они не понимали. Помощник? Нет. Жертва? Нет. Что-то другое. Второй мальчик был словно потушенная свеча, словно чашка с дождевой водой, словно сотни других предметов, которые помогали ведьмам творить волшебство. Посредник между чем-то и чем-то? Не совсем. А потом они увидели. Он составная часть.

Другие сестры узрели в руне иное значение: то, что просуществует не один век, пока кто-то не даст ему названия. Вольфсангель. Этого слова ведьмы не знали, хотя значение было им очевидно: волчий крюк, ловушка. Они увидели себя: воплотившись в стаю скворцов, они летали под полной луной. В полночь ведьмы уселись на крышу большого зала конунга Аудуна и рассказали спящему воину, что его жена никогда не родит сына, но если ему нужен совет, он может обратиться к горным ведьмам. Еще сестры увидели отдаленное будущее. Девушку среди холмов. У нее были светлые золотистые волосы. Она тоже, как догадались ведьмы, сыграет важную роль, только ни одна из них не поняла, какую именно.

Некоторые из ведьм, столпившихся над руной, увидели символ сбоку:



Этих сестер пробрал озноб, совсем как обычных людей, когда они слышат в холмах волчий вой. И смысл руны отдался у ведьм и мозгу голодным волчьим воем. Она означала «оборотень».

Вот в чем заключалась цель магического обряда, вот для чего нужны были два брата. Чтобы волчий бог смог воплотиться в человека.

Королева ведьм уже теряла сознание и была не в силах обратиться к сестрам обычным для них способом. Ее изнемогающее сознание свернулось клубочком, словно ребенок, брошенный в темноте.

Гулльвейг только постучала по руне пальцем и проговорила скрипучим голосом:

— Защитник, — так сказала она.

Глава 7

ЧТО ЖЕ БЫЛО ПОТЕРЯНО

Красоты летнего дня переполняли его восторгом, фьорд сверкал под солнцем так, что было больно глазам, луговые цветы прямо пламенели в траве. С другой стороны холма его звал рослый мужчина:

— Вали! Вали! Где ты? Ах ты, негодяй!

— Он собирался вместе со мной охотиться на птиц, а сам даже не может меня найти, — заметил Вали, наблюдая за мужчиной из впадины между холмами.

Ему было около тринадцати лет: он уже был готов отправиться в свой первый поход, однако еще не лишился способности смеяться, словно ребенок.

— Тебя побьют, — сказала девочка, лежавшая рядом с ним.

Она была того же возраста, в длинном платье, со светлой кожей, золотистыми косами, украшенными гребнем из моржовой кости. Рядом с ней стояла корзина с травами, которые она собрала по просьбе матери.

— Дело того стоит, — сказал Вали и поцеловал девочку. Это был его первый поцелуй, и он просто ткнулся губами ей в щеку.

— Оставь меня! — возмутилась Адисла, поднимаясь. — Браги! Браги! Он здесь!

Рослый охотник подбежал к ним.

— Князь Вали, — заговорил он, — сколько же ты доставляешь мне хлопот! Где твое копье? Где твой лук?

— Я уверен, они где-то здесь, — ответил Вали. — Я бросил их на берегу, когда увидел Адислу.

Браги, покрытый шрамами опытный воин лет тридцати пяти, только покачал головой.

— Оружие всегда должно быть при тебе, ты ведь знаешь. Когда придет время отправляться в поход, а это случится уже очень скоро, как ты будешь себя вести? Бросишь щит и меч, завидев смазливую девчонку?

— Скорее всего, он так и сделает, — вставила Адисла.

— А ты, девица, держи рот на замке. Только погляди на себя — белокожая, словно княжеская дочка! По крестьянской девушке вроде тебя сразу должно быть видно, что она трудится в поте лица.

— Разговаривать с тобой такой тяжкий труд, что я могу вовсе не работать до конца своих дней, — огрызнулась Адисла.

— Ну, хватит с меня! — сказал Браги. — Я все расскажу твоей матери.

Девушка пожала плечами, словно говоря «дело хозяйское».

Браги нацелил на нее палец.

— Я не шучу! — продолжал он. — Это ты виновата в том, что с ним происходит. До того, как он перестал бывать у конунга и стал якшаться с крестьянскими дочками, он подавал большие надежды по военной части. А теперь его оружие валяется неизвестно где, а сам он целыми днями просиживает в доме твоей матери, убивая время за играми и болтовней. Сын Аудуна Белого Волка бьет баклуши!

Вали усмехнулся. Его всегда забавляло это выражение. Интересно, те, кто их бьет, действительно кого-то бьют? Если да, то это не о нем. Но если это означает наслаждаться теплом очага рядом с Адислой и слушать рассказы крестьян, тогда все верно, он бьет баклуши.

— Я его не привораживала, — сказала Адисла.

— Пусть так, — согласился Браги, — но результат все равно тот же. Пошли, я буду говорить с твоей матерью.

Идти вверх по склону к дому Адислы было непросто, особенно под палящим солнцем. Браги заставил Вали тащить оба заплечных мешка и все оружие в наказание за то, что мальчик сбежал с охоты, но когда увидел, что юный князь запросто справляется, то положил в мешки еще несколько камней.

Мать Адислы звали Дизой, она была известной целительницей, имела хозяйство рядом с Эйкундом — растущим приморским селением в Рогаланде, земле ригиров. Пока Вали жил здесь, селение разрослось с восьми до двенадцати домов и считалось весьма крупным. Вали еще пять лет назад отправил в Эйкунд отец, Волк Аудун, чтобы закрепить перемирие между хордами и ригирами и положить конец кровопролитной войне.

Браги отправили с сыном конунга, он обучал его охотиться и обращаться с мечом, однако уже довольно скоро выяснилось, что старый воин и наследник конунга совершенно не подходят друг другу по характеру. Примирялись они только тогда, когда выходили на маленькой лодке Вали в море, чтобы охотиться на морских котиков и ловить рыбу. Во время таких вылазок они почти не разговаривали. Вали полностью отдавался ощущениям, наслаждаясь великолепием солнца и воды, восхищаясь резвым ходом лодки, которая двигалась вместе с ветром, словно живое существо. Браги же молчал, потому что твердо верил, будто болтовня отпугивает рыбу.

Когда они подошли к дому, похожему всего лишь на большой сарай, Вали основательно вспотел. Он радовался, что лето в разгаре и время сейчас почти не имеет значения: ночь — просто серебристая полоска в светлом полотнище дня. Хотя уже было довольно поздно, солнце все еще стояло высоко, и в реке, протекавшей между домами, до сих пор купались люди — ригиры всегда купаются по субботам. Как только представится возможность, он тоже пойдет к реке.

Вали рассмеялся, вспомнив о своем первом знакомстве с Адислой. Он пробыл в Эйкунде всего неделю, когда услышал, как все обсуждают одно событие. Девчонка нырнула на дно реки и не всплывала, пока мать не бросилась в воду, чтобы ее спасти. И тогда Адисла с диким хохотом вынырнула у нее за спиной. Еще в те времена, пять лет назад, никто не плавал лучше Адислы. Братья прозвали ее Тюленихой, это было первое прозвище из множества имен, которыми они награждали сестру, и далеко не все из них льстили ее самолюбию. Тюленей местные называли еще и морскими собаками, поэтому Адислу стали называть Гармом, в честь пса, обитающего в Хеле, и когда Диза возмутилась из-за этого, переименовали просто в Моську. Вали и сам иногда величал ее так, бывая у них в гостях, однако, оставаясь с девочкой наедине, всегда звал ее настоящим именем.

Вали любил этот дом: из отверстия в крыше выходит дым, неся с собой запахи обеда, цыплята путаются под ногами, собаки выскакивают навстречу, чтобы приветствовать его.

Его поселили в большом зале конунга Двоеборода, который был выстроен прямо на берегу, рядом с причалом, однако с самого приезда в Рогаланд Вали только здесь чувствовал себя как дома и проводил у матушки Дизы не меньше времени, чем при дворе.

— Добрый день, матушка! — прокричал Вали, и женщина, которая снимала сохнувшие под крышей дома пучки целебных трав, обернулась к ним.

— Что, как всегда, веселились? — произнесла Диза.

В отличие от дочери, она была смуглой, словно подгоревшая овсяная лепешка. Она перестала пользоваться снадобьями, помогающими сохранить красоту и белую кожу, примерно в то время, когда перестала заботиться о том, нравится ли она мужчинам. Диза развелась с мужем, и, поскольку он постоянно колотил жену, собрание решило, что его хозяйство достанется ей. Сам он погиб через год, отправившись в набег с намерением снова разбогатеть, и Дизу известие о его смерти нисколько не огорчило. Теперь она стала полноправной хозяйкой в доме, где всегда было полно народу: и ее собственных детей, и гостей.

Летними вечерами Вали просиживал во дворе с Адислой и ее родственниками; они играли в тавлеи или «королевский стол», рассказывали и слушали истории, угощались несравненной стряпней Дизы. Иногда юный князь умудрялся здесь даже учиться. У Дизы был единственный раб, старик Барт, захваченный во время стычки с данами. Вали был очарован его языком, он старался овладеть им и подолгу беседовал с рабом о его родине и датских традициях. Барт успел побывать в рабстве и в Дании и, как оказалось, считал Дизу куда лучшей хозяйкой, чем датского ярла, на которого работал раньше.

Зимой все набивались в тесный дымный домишко, ели печеные коренья, соленую рыбу и хохотали до упаду. Братья Адислы, в особенности Лейкр и самый младший, Манни, обожали сына конунга и были его постоянными товарищами по охоте, играм и разговорам.

— Матушка Диза, — начал Браги, — я должен поговорить с тобой о твоей дочери.

— В самом деле?

— Я хочу, чтобы ты запретила ей видеться с князем.

— У меня нет привычки запрещать что-либо своим детям, — ответила Диза, — но я с ней поговорю.

— Она уже не ребенок, ей не меньше тринадцати. Некоторые ее ровесницы уже год как замужем.

— А в чем, собственно, дело?

Браги всплеснул руками и зашипел сквозь зубы, словно внутри него все это время бурлил котел, который наконец-то перекипел и выплеснулся через край. Однако воин постарался взять себя в руки и говорить вежливо, сдерживая эмоции и подбирая самые деликатные слова, чтобы подчеркнуть разницу между собой и этими крестьянами.

— Дело вот в чем. Я принес клятву верности конунгу Аудуну Белому Волку. Я участвовал в двадцати трех набегах. Я стоял рядом с конунгом, когда мы сошлись с гаутами в Орестронде, готовые к гибели, потому что врагов было неизмеримо больше. Вместе с нашим бесстрашным правителем я прорвался через два десятка врагов, и океан сделался красным, пока мы прокладывали путь к кораблям…

Диза подавила улыбку. Вали, стоя у Браги за спиной, в лицах изображал его рассказ. Он слышал эту историю сотни раз и в сотне вариаций: Браги хвастался подвигом в пиршественном зале, почти шепотом говорил о нем у костра, кричал Вали в лицо, приводя пример, на который надо равняться. Вали знал историю наизусть.

— Я воин, я был рад и польщен такой честью, когда конунг выбрал меня телохранителем и наставником своего сына. Однако оказалось, что это тяжкая ноша, которая с каждым днем становится только тяжелее. Да, тяжелее. Я чувствую себя Локи, привязанным к скале, и мои глаза застилает яд. Этот парень неуправляем, и виной тому твоя дочь.

— Как это?

— Я проклинаю тот день, когда он увидел ее. Сначала то была невинная детская дружба, но весь последний год князь не находит времени ни на охоту, ни на упражнения с мечом. Его отец, хотя это и странно, позволил ему помогать кузнецу, чтобы мальчик узнал об оружии все, начиная с того момента, когда кусок руды извлекают из земли, и заканчивая тем, как острый клинок превращает в щепы вражеский щит. Но он не ходит и в кузницу. Он не бывает на советах, где Двоебород должен учить его править людьми. Его нет на месте, когда я зову его упражняться с мечом или копьем. Его нет нигде, матушка Диза, он вечно там, где твоя дочь, и это выводит меня из себя!

Диза пожала плечами в точности так, как недавно пожимала ее дочь.

— Я не могу указывать дочери, с кем ей можно встречаться, а с кем нет. Все равно из этой дружбы ничего не выйдет, он ведь уже помолвлен, верно?

— Только меня не спросили, — вставил Вали.

Браги бросил на него взгляд, каким, должно быть, одаривал тех гаутов, через которых прорубался к кораблям.

— Он помолвлен с дочерью Двоеборода, — повторила Диза, как будто подводя под спором черту.

— И то, что я не хочу на ней жениться, кажется, нисколько не влияет на уговор, — заметил Вали.

— Нисколько, — подтвердил Браги, — вовсе не влияет. Сударыня, матушка Диза, необходимо положить конец дружбе князя с твоей дочерью.

Диза только развела руками.

— И чего ты хочешь от меня? Он ходит к нам с самого детства.

— Но он уже не ребенок. Как ты думаешь, что скажет конунг, если у этой связи будут последствия?

— Он ни разу меня не трогал! — вспылила Адисла.

— Это не значит, что ему не хочется, — возразил Браги. — Послушай, матушка Диза, запрети им видеться. Если ты этого не сделаешь, я попрошу конунга.

Теперь нахмурилась матушка Диза.

— Все, что я должна конунгу, — часть дохода и сыновей в случае войны. Я не приносила ему клятвы верности, он не имеет права приказывать и запугивать меня. Его не касается, с кем я дружу.

— Конунга касаются все дела.

Диза сняла последний пучок травы и вытерла руки о передник.

— Ничего подобного. По закону он не имеет права вмешиваться в жизнь свободных людей. Он не станет указывать моим детям, с кем им дружить.

— Они уже не дети, матушка. Вали тринадцатилетний мужчина, скоро он сам станет полноправным правителем.

— В таком случае, кто имеет право указывать ему? — спросила Диза.

Браги зарычал, схватил свое оружие и пошел вниз по склону.

Пожилой воин всегда служил Вали объектом для насмешек, но на следующей неделе, во время своего первого набега, юный князь был рад тому, что Браги рядом с ним.

Глава 8

ЯРОСТЬ

Пока корабль чинили, он стоял в большом зале, поэтому до моря его пришлось тащить волоком. Все в это утро казалось Вали каким-то особенно ярким: скрип такелажа, грохот киля по бревнам, пронзительный запах дегтя от днища корабля, песня воинов.

Эй, народ, возьмемся дружно,

За моря идти нам нужно.

Там блестящие мечи погуляют на просторе,

Словно яркие рыбешки

В голубом бездонном море.

Эй, народ, возьмемся дружно,

За моря идти нам нужно.

Вали по-настоящему старался.

— Не растрать все силы на берегу, — посоветовал ему какой-то старик, но Вали только мысленно улыбнулся в ответ.

Он видел себя со стороны: мальчишка, который пытается выказать себя в работе настоящим мужчиной, но все равно боится предстоящего испытания битвой. Однако это осознание нисколько не умаляло его восторга от происходящего.

Утренний холодок пронизывал до костей, синева моря слепила глаза, а крики чаек эхом отдавались в голове. Адисла тоже была здесь, и на этот раз ему не пришлось срывать поцелуй силой.

Она приколола к его плащу букетик яркой буквицы.

— Этот цветок спасает от любого зла, — пояснила Адисла, — и поможет тебе остаться в живых.

— Но у меня же есть щит, — заметил он.

— Это лучше.

— Адисла…

— Что, Вали?

— Я…

Она прижала палец к его губам.

— Не надо об этом, — сказала она.

— Почему?

— Это к несчастью. Если боги вдруг узнают, что ты чем-то сильно дорожишь, то непременно отнимут. Просто возвращайся ко мне. Тебе не нужно объяснять, что ты чувствуешь.

Конунг Двоебород заметил, что они беседуют наедине, но не подал виду. Его шестилетняя дочь Рагна стояла рядом с ним, держа в руках прялку. Вали поглядел на Двоеборода, затем снова на Адислу.

— Он надеется, что меня убьют, — сказал Вали.

— Но без его участия, — отозвалась Адисла. — Он хотел бы, чтобы Аудун отправил к нему другого наследника. Более сильного, мужественного, грубого и неотесанного.

— Что ж, понадеемся, что я останусь в живых и он здорово огорчится.

— Если ты погибнешь, то окажешься в пиршественном зале Одина, будешь вечно пить вместе с другими героями.

Вали закатил глаза.

— И вечно слушать, как мужики вроде Браги похваляются своими кровавыми подвигами? Да еще и все время пить? Никаких сил не хватит.

— Не кощунствуй, — проговорила она, смеясь.

— Да кому какое дело? Боги нас боятся, так говорит мой отец.

— Все боятся твоего отца, — сказала Адисла.

— Нет, ты подумай! Сижу я вечно пьяный, да еще отец сверкает на меня глазами с другого края стола! Лучше я умру смертью труса, лишь бы остаться с тобой.

Адисла зарделась.

— Нечего распускать нюни, если даже боишься, — заявила она. — Я буду твоей валькирией, буду звать тебя на битву! Тебя ждет слава, дорогой мой! Вернись с победой или не возвращайся вовсе!

Она заговорила, словно благородная дама, и притворилась, будто промокает платочком глаза, как это обычно делают такие дамы, провожая мужей на войну. Вали слишком хорошо ее знал и понимал, что ее веселость наиграна. Он улыбнулся и погладил Адислу по голове. Слезы навернулись ей на глаза, но он сделал вид, будто не заметил.

Вали развернулся лицом к кораблю, шумно шагнул в воду, держа на плече сундучок, на котором будет сидеть во время пути. Он закинул свою поклажу на борт, затем вскарабкался сам и снова поднял сундук. Спотыкаясь о весла и балласт, он двинулся к своему месту, стараясь выглядеть спокойным, стараясь показать, будто прекрасно знает, что ему делать. На борту не оказалось ни одного знакомого, ни одного человека, с кем он хотя бы раз встречался.

Вали занял свое место на борту драккара, маневренного и изящного военного корабля, статус которого обозначала резная медвежья голова на носу. Рядом покачивались два круглобоких кнарра, торговых корабля, — пустые, они сидели на воде гораздо выше. Эти корабли предназначались для награбленного добра. На них были крестьяне, которых Вали знал. Он слегка разволновался. Обычно в битве своих от врагов отличали просто: своих знали в лицо. А среди чужаков, да еще и в разгар побоища, его запросто могут спутать с противником.

Идя вдоль борта, Вали озирался по сторонам, чтобы хотя бы самому запомнить лица людей, с которыми предстоит сражаться бок о бок. Все воины, сидевшие на веслах, были огромные, с нечесаными волосами и всклокоченными бородами, в грязной, запятнанной одежде. У некоторых было столько татуировок, что кожа казалась синей. Вали поглядел на новых товарищей и решил, что на всякий случай не стоит толкать их, пробираясь к своему веслу. Воины что-то бормотали. Вали не понял, обращаются ли они к нему, друг к другу или просто погружены в размышления. Они невнятно бубнили себе под нос, и Вали не сразу разобрал обрывки фраз. А когда разобрал, сразу пожалел об этом.

— Девчонка… боится… Смерть трусам! Я бью-убиваю, дерьмо с потрохами! Сразу ясно, кто бывал в битве. Всех убью, один останусь! Выжечь землю, выжечь землю!

Вали заглянул в их глаза. Они смотрели куда-то в пустоту, покрасневшие, словно эти люди не спали много ночей подряд, вглядываясь в даль. Некоторые из воинов были в звериных шкурах, которыми покрывали головы или все тело, некоторые сидели почти голые, несмотря на утренний холод. Вали предпочел бы оказаться подальше от них.

На корме, закрытое в бочонках или привязанное к борту, хранилось оружие: копья и топоры. Меч Вали увидел только один. Эти воины вовсе не богачи. Однако, в отличие от них самих, оружие было ухоженное: лезвия топоров отполированы до серебристого блеска, наконечники копий острые, словно шило.

Кто-то положил Вали руку на плечо.

— Вот твое весло, сынок. — У него за спиной стоял Браги, и Вали обрадовался ему.

Вали поставил свой сундучок и сел. Браги отошел к противоположному борту, тоже поставил сундук, сел боком и слегка ущипнул князя за руку.

— Возможно, ты уже жалеешь, что пропускал мимо ушей мои слова о мечах, щитах и копьях.

Вали, взбудораженный до предела, смог лишь улыбнуться в ответ.

Браги снова положил руку ему на плечо.

— Не бойся, князь, с тобой ничего не случится. Хотя, если бы ты внимательнее слушал меня, сегодня тебе было бы легче. Я занял для тебя место на лучшем корабле.

Вали немного отстранился: подобная задушевность ему не нравилась.

— Но здесь нет ни одного моего сородича.

— Верно, зато ты среди лучших воинов двадцати королевств, — сказал Браги.

— Это вот они?

— Да.

— Берсеркеры?

— Да, они северяне, которые поклоняются Одину Безумному, они воюют только ради того, чтобы ощутить восторг битвы.

— И ради того золота, какое смогут добыть, — вставил Вали.

— Золото они берут заодно. Разумеется, берут, однако их главная цель не в этом, — возразил Браги. — Наверное, было бы лучше, если бы они просто шли за добычей.

— Тогда зачем же они воюют?

— Чтобы воевать. Посмотри на них. Все они побывали во множестве набегов, но разве они похожи на богачей? Нет. Разве у них много рабов? Нет. Подобная ерунда их просто не волнует.

— Они не хотят богатства?

— Разве что самую малость, и потому-то они так полезны Двоебороду. Их награда заключается в хорошей драке. Значит, конунг получает самых лучших бойцов, которых при этом не интересует оплата.

— Да они просто ненормальные, — решил Вали.

— Возможно, но ты все равно сможешь многому у них научиться. Ты увидишь, как ведут себя в бою настоящие воины.

Вали ничего не ответил. Его больше интересовало, как люди ведут себя в обычной жизни. А сидеть, бормоча проклятия, и глядеть на мир покрасневшими глазами, наевшись поганых грибов, достойно скорее круглого дурака, а не героя. Если Браги прав, через три дня их ждет битва. Берсеркеры уже клокочут от гнева, хотя они еще не отчалили от берега. Что же с ними будет, когда они увидят копья врагов? Хотя ему все равно было интересно узнать, насколько эти воины заслужили свою репутацию неуязвимых и бесстрашных. Неужели правда, что оружие их не берет? Окидывая взглядом корабль, Вали радовался, что ему предстоит воевать на стороне этих безумцев, а не против них.

Поднялся ветер, и они воспользовались им. Большой парус драккара хлопнул и надулся, как будто ему не терпелось пуститься в путь. Парус был соткан в честь хордов — черный, с белой головой оскалившегося волка. Вали поглядел на символ отца, символ всего, чем ему предстояло стать, всего, чем он, по идее, уже стал. Его пробрала дрожь, когда он подумал о том, какая громадная ответственность возложена на него.

Его размышления были прерваны пинком в спину.

— Подвинь задницу! Мне некуда вытянуть ноги.

Вали обернулся и увидел громадного воина в грубой тунике, его рука была обмотана куском шкуры белого медведя. Ото лба тянулся глубокий шрам, пересекая глазницу и спускаясь на щеку. Совершенно очевидно, что когда-то ему самому довелось отведать боевого топора. Казалось, все его тело сплошь покрыто татуировками: сцены битв и пожарищ; мировой змей, обвивший кольцами правую руку; волк, пожирающий Одина на левой; три переплетенных треугольника — символ бога, валькнут, — под левым глазом, а еще бесчисленные изображения животных, виселиц и оружия по всему лицу и торсу.

Нож и меч Вали лежали на дне походного сундука, и он понял, что берсеркер кинется на него, стоит ему протянуть к сундуку руку. Но действовать придется. Его унизили на глазах остальных, и подобный проступок нельзя оставлять безнаказанным, хотя он прекрасно понимал, что противник ему не по зубам.

Вали оставалось только одно, лишь один возможный ответ. Он замахнулся, собираясь ударить великана кулаком в голову. Удар пришелся куда-то под мышку, берсеркер зажал его кисть, шагнул вперед и сомкнул пальцы на горле Вали. Юный князь не мог высвободить руку, он зашатался, пытаясь найти опору между камнями, служившими балластом, но не находил. Берсеркер скалился в лицо Вали и все сильнее стискивал ему горло. Эта стычка все расставила по местам, развеяв иллюзии. Вали больше не был мужчиной, отправляющимся в первый набег, будущим конунгом воинственных хордов, сыном Аудуна Безжалостного и надеждой народа. Он был испуганным ребенком, которого схватил взрослый могучий мужчина.

Все, что он видел перед собой, — лицо великана, кривящееся от ненависти. Берсеркер душил Вали, и все, о чем он мог думать, — как убрать с шеи эти руки, однако он не мог. Ему показалось, что перед ним открылся черный тоннель, голова была готова взорваться. В поле зрения Вали возникло лезвие широкого ножа, причем под таким углом, что берсеркер никак не мог его ухватить. Затем перед глазами появилось что-то еще: большой шест с тремя железными кольцами, болтающимися на штырях. Все это оказалось между ним и великаном.

— Побереги ярость для врагов, Бодвар Бьярки, — произнес кто-то.

Берсеркер разжал руки, и Вали повалился на спину, хватая ртом воздух и ничего не видя перед собой. Когда зрение прояснилось, он понял, что Браги сверлит великана взглядом, нацелив нож ему в горло. Послышался грохот металла о металл, и огромный берсеркер, завернутый в шкуру бурого медведя, взмахнул тем странным шестом с кольцами, разделяя противников. Бодвар Бьярки и Браги молчали, как молчат обычно в подобных ситуациях очень сильные люди. Они лишь продолжали сверлить друг друга взглядами. Берсеркер в бурой шкуре легонько подтолкнул Бьярки шестом, усаживая на место. Великан взялся за свое весло. Браги коротко фыркнул и убрал клинок в ножны. Затем тоже сел к веслу. Вали поднялся и шагнул к своему месту у противоположного борта.

Браги развернулся к Вали и заговорил, даже не стараясь понизить голос, чтобы не услышал великан со шрамом:

— Я же говорил тебе, что оружие надо держать под рукой. Если бы у тебя был нож, ты смог бы его пырнуть.

Вали кивнул. Он ощущал одновременно и смущение, и облегчение, но все равно его не покидала мысль о том, что дело могло разрешиться само собой в следующую минуту, и пырять кого-то было совершенно не обязательно. Если бы у него оказался под рукой нож, в результате они бы имели мертвого берсеркера и очередную кровную месть. Хуже того, берсеркер мог бы отобрать у него нож. Вали прекрасно понимал, что его силы не идут ни в какое сравнение с силами великана, сидящего за ним. Он поглядел на берег. Адисла с тревогой смотрела в его сторону. Он кивнул на берсеркера и пожал плечами. Адисла произнесла одними губами: «Будь осторожен», — и он кивнул в знак того, что понял.

После уже никто ничего не говорил, все принялись грести, скорее желая порисоваться, а не для пользы дела, потому что большой парус надулся и тащил их от берега в открытое море со все возрастающей скоростью. Вали взмахнул рукой, прощаясь с людьми на берегу и наблюдая, как их фигуры становятся все меньше и меньше, после чего полностью отдался ритму гребли.

Корабль, который скальды именуют жеребцом, несущимся по волнам, действительно сделался похожим на живое существо и, напрягая все силы, рвался вперед. На какой-то миг Вали даже забыл об угрюмом соседе, сидевшем за спиной. Но затем, как будто против воли, бросил на него беглый взгляд. Воин со шрамом смотрел прямо на него. Или же Вали показалось? Ведь тому попросту больше некуда смотреть.

Браги заметил взгляд Вали и подмигнул мальчику.

— Не думай о человеке со шрамом, представь того, кто этот шрам оставил, — сказал он.

Вали улыбнулся. Он подумал, что Браги хороший человек и по-настоящему заботится о нем. Он честный, великодушный, бесхитростный и храбрый. Вали еще хотелось бы, чтобы Браги не был таким занудой.

Путешествие должно было занять три дня — три дня скучных историй, житейских советов и дурацких шуток пожилого воина. Браги одержал небольшую победу, когда спас Вали от берсеркера. Вали, конечно, не должен был расставаться с оружием. А так Браги чувствовал себя победителем. Однако, хотя Браги и улыбался, словно желая сказать: «Ага, я же тебя предупреждал!», это не значило, что все высказывания и убеждения старика — истина, и теперь, в обозримом будущем, у него есть право указывать Вали, как поступать.

Вали вспомнил торговца, с которым познакомился два года назад, Велеса Либора из восточного Рерика, который путешествовал к северу, желая увидеть китовый народ. Вот Велес, если бы остался с ним, был бы для Вали отличным наставником. Он знал так много, путешествовал по свету с мирными целями, без кровопролития, сохранив здравый рассудок. Рядом с ним Вали ощущал душевный подъем и желание учиться. Купец разворачивал свои свитки, и Вали с восторгом рассматривал чудесно раскрашенные картинки, словно зачарованный вглядывался в кудрявые строки. Ему очень хотелось научиться читать эти слова, научиться передавать собственные мысли с помощью набегающих друг на друга чернильных волн, вздымающихся и опадающих, словно прибой. А Браги не мог научить его тому, чему он хотел бы учиться.

Их нынешний путь был разведан прошлым летом. И теперь они прошли вдоль берега на север почти до самых земель китового народа, затем двинулись на запад, к Островам на Краю Света, которые, как оказалось, вовсе и не край света, а всего лишь место стоянки на пути к богатым западным землям. Оттуда они пошли на юг и достигли берегов, где живут западные племена. Вали спал на корабле вместе с остальными воинами, прислушиваясь к бормотанию и проклятиям берсеркеров, глядел на звезды и мечтал об Адисле.

Берсеркеры не удостаивали его беседой, но он был только рад, потому что мог остаться наедине со своими мыслями. Его сородичи не видели в море ничего прекрасного. Он вспоминал, какими прозвищами награждали у них океан: ревущий, пожирающий, неистовый. Для них вода была преградой, местом охоты и убийцей. В своих домах они не делали окон, выходящих на море, не желали видеть его, открывая двери. Однако Вали завораживала большая вода, сверкающая синими и зелеными искрами, и движение облаков на горизонте, его приводили в восторг волны, бьющие в борт корабля, и скумбрия, которую он вытаскивал из воды.

Внезапно послышался крик:

— Остров! Нам сюда, парни!

Вали посмотрел через плечо, но ничего не увидел, ни земли, ни врагов. Браги похлопал его по плечу.

— Гляди на весло, князь. Не думай о том, что ждет нас на берегу.

Вали кивнул, понимая, что скоро ему предстоит убить своего первого противника или погибнуть самому. Он жалел, что заранее не положил рядом с собой меч. Ему захотелось помочиться, и он встал, чтобы сделать это. Оказалось, что он не одинок в своем желании. Зрелище было почти комичное: человек десять, выстроившись вдоль борта, мочились в воду. То же самое происходило и на обоих кнаррах, словно все они исполняли какой-то ритуал.

Вали высматривал берег, но видел только бескрайнее море. Нет, было там что-то еще: плоская темная полоса, затянутая дымкой.

— Вот оно, — сказал он сам себе. — Приехали.

Гребцы втянули весла на корабль и сложили вдоль длинных бортов. Командир берсеркеров, тот человек с диковинным посохом, сложил в кучу камни, служившие балластом. Затем он достал хворост и трут и развел на камнях костер. Когда огонь разгорелся, командир подвесил к треноге над ним котелок и налил воды из фляги. После чего принялся кидать в котелок какие-то травы, доставая из сумки.

Вали добрался до кормы и вынул из бочонка свое оружие и шлем. Он сильно нервничал, отчего все движения получались какими-то неестественными, ему казалось, что остальные наблюдают за ним с неодобрением. Другие тоже вскрывали бочонки и доставали доспехи и оружие. Все молчали. Берсеркеры не разговаривали друг с другом, а только бормотали что-то себе в бороды, ругались и сыпали угрозами в адрес еще не появившихся врагов.

Содержимым котелка наполнили большую чашу, которую стали передавать по кругу, а осушив ее, наполнили снова. Чаша дошла до Вали, он заглянул в нее и увидел густую похлебку. В ней плавали сушеные грибы в крапинку, и ему показалось, будто они таращатся на него, словно человеческие глаза. Он передал чашу соседу-берсеркеру, не сделав ни глотка, и лишь глядел, как тот хлебает из чаши.

Когда каждый из берсеркеров приложился к чаше, все снова взялись за весла.

Командир прошел на нос корабля, не выпуская из рук посоха со стальными кольцами. На носу он остановился и принялся отбивать ритм звенящим посохом, ударяя по дощатому настилу на дне корабля. Берсеркеры отвечали ему, так же размеренно топая ногами и продолжая грести.

— Один! — выкрикнул командир.

И берсеркеры прокричали в ответ:

— Значит ярость!

— Один!

— Значит битва!

— Наш Отец! — выкрикнул командир.

— Могучий воин! — последовал ответ.

— Наш Отец!

— Даровал нам мечи!

— Один!

— Значит бешенство!

— Один!

— Значит смерть!

Берсеркеры завыли, принялись биться головами о весла, плеваться и сыпать проклятиями, направляя драккар к берегу. Их командир ударил по борту корабля своей погремушкой, взвизгивая и выкрикивая.

— Люди Одина! — проорал он.

— Мы люди Одина! — отвечали берсеркеры.

— Люди Одина!

— Мы люди Одина!

Этот диалог продолжался как будто вечность, у берсеркеров был неистощимый запас слов, которые они выкрикивали с той же поспешностью, с какой опускается меч бойца. Они совершенно остервенели, колотясь о собственные весла, грохоча ими и выкрикивая слова друг другу в лицо. Ритм все ускорялся.

— Один! — орал вожак, ударяя погремушкой о борт.

— Безумный, злобный, неистовый!

— Один!

— Волков убивает, копьем потрясает, врагов истребляет!

— Один!

— Мир разрушает, камни швыряет, кровь проливает!

— Один!

— Берсеркер, берсеркер, берсеркер!

Теперь некоторые воины вскочили с мест, ударяя себя в грудь и потрясая оружием. Корабль дернулся, когда один из гребцов в приступе безумия позабыл о своем весле и его лопасть нырнула в воду.

— Один!

— Берсеркер, берсеркер, берсеркер!

— Как меня называют? — прокричал командир с посохом.

— Один! — взревели воины.

— Как меня зовут?

— Один!

Из-за страха и волнения Вали воспринимал не слова, а сразу образы. Они были больше чем слова. Как будто бы дикие выкрики заставляли оживать картинки, Вали словно видел, как перед ним появляется Один, схватившийся с волком Фенрисом, как копье летит по ясному голубому небу, видел огонь и кровь. Весла продолжали опускаться в прежнем темпе, хотя Вали был уверен, что долго гребцы не выдержат. Но они лишь ускорили движения, не сбивая ритм, хотя многие из них совсем опьянели, то и дело наполняя свои рога из огромного кувшина, который носил по кораблю мальчик. Вали сомневался, что кто-нибудь вообще способен поднять этот сосуд, не говоря уже о том, чтобы наливать из него, не расплескав содержимое на палубу, когда волны разбиваются о нос корабля.

Когда кувшин проносили мимо, Браги прокричал Вали, задыхаясь от напряженной работы веслом:

— На твоем месте я бы выпил. Эль разбудит в тебе храбрость, от него она вырастет.

Вали последовал совету опытного воина, достал из-за пояса свой рог, подставил под кувшин и сделал пару глотков. Выпить больше он не смог, его замутило, причем не столько от качки, сколько от предчувствия того, что будет дальше. Берсеркеры теперь орали вовсю, выкрикивая ругательства и обещания своему богу.

Вали снова на секунду обернулся: морская синева приобрела зеленоватый оттенок. Затем на сине-зеленом фоне проступила белая полоса. Песчаный берег. Корабль сильно тряхнуло, Вали сбросило с сундука, и он упал на балласт.

Погоняемый обезумевшими гребцами, драккар выскочил на берег гораздо дальше, чем требовалось. Вали подумал: им еще повезло, что киль не поломался. Ему пришлось откатиться в сторону, потому что берсеркеры, завывая, как полоумные, повалили на сушу. Никто из них не взял щита, на них не было доспехов или шлемов, они шли с одними только копьями и боевыми топорами, и лишь у командира был в одной руке меч, а в другой — громыхающий посох.

Вали обернулся посмотреть, на кого они бросились, и не увидел ни одного врага — только широкий песчаный берег под ярким солнцем, только птицы, парящие над лугами с густой свежей травой. Людей не было вообще.

Берсеркеры соскочили на землю и понеслись вглубь острова, пока обыкновенные воины высаживались с двух других кораблей.

— Идем, — сказал Браги. — Мы атакуем с тыла, чтобы застать противника врасплох. Ты ступай вперед, я слишком стар, чтобы бежать всю дорогу. Не забывай, хорошенькие женщины и крепкие мужчины — те самые рабы, которые нам нужны. Остальных убивай, чтобы в следующий раз нас боялись еще больше.

Вали сошел на берег, и его охватило странное чувство — он в первый раз в жизни ступал на чужую землю. Ему хотелось остановиться и оглядеться по сторонам, узнать, чем это место отличается от его дома, но он понимал, что этого делать нельзя.

Он смешался с толпой воинов, сошедших с кнарров, — они были в шлемах, все со щитами, — и двинулся вместе с ними за быстро несущимися вперед берсеркерами. Остров был плоский и не слишком большой, однако Вали не видел домов. Они стремительно продвигались вперед, а когда перевалили через невысокий холм, обнаружили первые жертвы: четыре мертвых старика лежали между бороздами на вспаханном поле. Вали догадался, что это старики, по белым волосам, потому что рассмотреть их лица было уже невозможно. Несчастные были изуродованы, головы изрублены топорами, отрезаны и разбросаны по сторонам.

Вали решил, что это рабы, потому что одеты они были очень просто, и, судя по двум более-менее уцелевшим головам, лбы у них были выбриты, а на затылке оставлены длинные волосы. Должно быть, это был признак принадлежности к низшему сословию, символ зависимого положения. Вокруг были разбросаны сельскохозяйственные орудия, тяпки и грабли, причем в гораздо большем количестве, чем нужно четверым. Вали не понял, почему старики просто не сели на землю и не сдались в плен. С чего бы рабам драться, защищая своего господина? Но в следующий миг он догадался, что произошло. Он вспомнил, как бесновались берсеркеры на борту драккара, как они глотали грибы, как бешено рвались на сушу. Сдаться в плен берсеркерам невозможно. У жителей острова есть только три пути: бежать, драться или умереть. Остальные рабы разбежались, остались только четверо стариков. Вали покачал головой. Если берсеркеры убивают всех подряд, его шансы разжиться добычей в этом набеге очень невелики. А раб зачастую не хуже золота.

Вали побежал вверх по пологому склону. До его ушей доносились какие-то звуки. Сначала он подумал, что это кричат чайки, но затем, подбежав ближе, понял. Это кричали люди. Вопли были пронзительные, полные отчаяния, они перемежались утробным ревом нападающих. К небу уже поднимался дым.

Внизу, на берегу под ним, оказалось поселение домов из пятнадцати. Вали изумился их форме. Там стояли два обычных больших дома, похожих на жилища конунгов, а вот маленькие дома вокруг них были круглыми. «Что за странность? — подумал он. — Дома должны быть прямоугольными, возможно, с закругленными стенами, но не круглыми». До сих пор он не видел ничего подобного. Эти постройки показались Вали весьма необычными и интересными, ему очень захотелось попасть внутрь и посмотреть, как они устроены.

Потом он заметил людей. Вали редко доводилось встречать столько народу за раз, причем одних мужчин, насмерть перепуганных берсеркерами. Лишь немногие пытались сопротивляться, большинство спасалось бегством.

Он постоял несколько минут, наблюдая за ходом битвы, глядя, как горят домики, как топоры берсеркеров рубят людей. Все эти враги, решил Вали, похожи на рабов, у всех странно выбритые лбы, а на затылках длинные волосы. Еще Вали заметил, что берсеркеры действительно не стремятся захватить добычу. Поняв это, Вали поглядел со своего возвышения на самое большое строение с крестом на крыше, где, как он решил, должен находиться храм. Если он хочет что-нибудь заполучить, решил сын конунга, надо идти туда, пока все поселение не обратилось в груду головешек.

Браги поднялся на вершину холма и похлопал Вали по плечу.

— Достань меч, князь, — посоветовал он.

— Сомневаюсь, что он мне пригодится, — ответил Вали. — Там никто не сопротивляется.

— Лучше, чтобы в руке было оружие, на тот случай, если наши поклонники Одина перебьют всех людей запада, — пояснил он. — Меч сразу же напомнит им, на чьей стороне они сражаются.

Вали покачал головой — он с трудом верил собственным ушам. Но все-таки вынул из ножен меч. Отличное оружие с одним лезвием, которое подарил ему отец, — на самом деле не совсем меч, скорее очень длинный охотничий нож, крепкий, короткий и прямой, с пластинами из китового уса на рукояти. Вали стеснялся его носить, жалея, что у него нет оружия попроще. К тому же щит он все равно оставил на холме. Он не видел смысла тащить его с собой, потому что даже отсюда было видно, что драться на палках с братьями Адислы и то опаснее, чем участвовать в этой «битве».

Весьма поучительное зрелище, решил Вали, и что только паника делает с людьми! Некоторые из местных сумели добежать до берега, однако, ничего не соображая от ужаса перед берсеркерами, просто-напросто бросились в воду и попытались спастись вплавь. Вали не слишком высоко оценивал их шансы на спасение. У него было отличное зрение моряка, он видел, что остров отделяет от материка полоса воды с сильным течением.

Он пошел вниз к большой постройке. Дом оказался даже выше, чем представлялось Вали издалека, с узкими высокими окнами, прорезанными в бревенчатом срубе. На земле рядом с домом валялись обломки разбитого берсеркерами каменного сооружения. Изначально это был мастерски вырезанный крест внутри колеса, примерно две пяди шириной. «Очень красиво», — подумал Вали, ему даже захотелось захватить обломки с собой.

Берсеркеры колотили в двери храма, не в силах попасть внутрь, орали и ругались. Один из них, бормоча проклятия, принес от горящего дома пылающую головню.

— Пусть даже не думает об этом, — сказал Вали, обращаясь к Браги.

Браги невольно вздрогнул. Он не привык, чтобы Вали выражал вслух какие-либо желания. «А мальчик, пожалуй, все-таки похож на отца», — решил наставник.

— Положи! — приказал Браги берсеркеру.

Тот не обратил внимания на его слова и закинул головню на соломенную крышу. По счастью, крыша была крутая и высокая, и головешка скатилась обратно.

Браги поглядел на Вали и пожал плечами. Подошли несколько крестьян из Эйкунда. Они поймали одного из местных жителей с выбритым лбом, раздели его догола и пригнали к храму.

— Скажи им, чтобы открывали! — приказал кто-то.

Пленник был стар и до смерти напуган. Он лишь упал на колени, стиснул ладони и что-то забормотал.

— Открывай, ты, трус, а не то перережу тебе горло!

Это заговорил Хролльейфр, крестьянин, живущий на холме выше дома Дизы. Вали считал его человеком добрым. Тот часто помогал Дизе относить товары на рынок, мастерски вырезал из дерева фигурки. И вот теперь он приставил к горлу испуганного старика тот же самый нож, каким вырезал маленькие кораблики, человечков и даже фигуры для «королевского стола» Вали.

— Он не может открыть, они заперлись изнутри, — пояснил Вали.

Хролльейфр пожал плечами и перерезал старику горло. Фонтан крови обрызгал викинга, и старик упал, хрипя и взбрыкивая ногами.

Хролльейфр обернулся к остальным и прокричал:

— Смотрите, каков я в бою! Как я сею смерть среди воинов врага!

Все засмеялись и захлопали в ладоши. Вали не мог поверить, что сосед Дизы похваляется подобным поступком. Ведь перед ним был старик. Гораздо труднее было бы зарезать свинью. Неужели все эти предания о великих подвигах на самом деле рассказывают об этом? Об убийствах стариков, которые молят о снисхождении? Вали хотелось, чтобы все это закончилось, и как можно скорее, чтобы они могли вернуться на корабли. Надо побыстрее попасть в храм. Если всеобщее внимание переключится на добычу, возможно, больше не будет бессмысленных убийств.

Крики доносились теперь издалека. Все жители острова, способные бегать, убежали, и почти все берсеркеры кинулись преследовать их. На короткий миг наступила тишина. Вали сделал глубокий вдох. К запахам прохладного летнего утра примешивался запах гари.

Крыша храма была слишком высока, чтобы забраться на нее, двери не поддавались. Будь у них побольше времени, сделали бы подкоп. Но, возможно, он сумеет пролезть в окно. Окна слишком узкие для взрослых мужчин, но ведь Вали гораздо тоньше остальных.

— Браги, — сказал Вали, указывая глазами на окно, — проследи, чтобы никакой дурак не поджег дом, пока я внутри.

Он снял пояс с мечом, стянул все три туники, которые служили ему кольчугой.

Браги помог ему забраться себе на плечи. Вали дотянулся до узкой щели окна, однако не мог как следует зацепиться.

— Встань мне на голову, — предложил Браги, поглубже нахлобучивая шлем.

Вали так и сделал, схватился за подоконник обеими руками и подтянулся наверх.

Развернувшись боком, он надавил плечом на окно, которое в итоге поддалось, и спрыгнул на стол, стоявший под ним.

В строении было четыре окна, отчего внутри хватало света. Внимание Вали сразу захватили краски, золотая и серебристая, которыми переливалось большое вышитое полотнище на правой стене; в левой стене была входная дверь, запертая на засов. Приглядевшись, Вали увидел четырех мужчин. Все с выбритыми лбами, двое сжимали в руках большие подсвечники, у одного был тяжелый серебряный крест. Только четвертый, мальчик его возраста, лет тринадцати, стоял с пустыми руками. Увидев его, Вали понял, что забыл оружие.

Мужчины не набросились на него, что он счел глупостью, потому что, если они не собьют его с ног, он попросту отопрет дверь. Но они только орали на него. Некоторые слова из их странного языка он понимал.

— Господь-избавитель, помоги! — Мужчина с крестом выступил вперед, вскинул крест над головой и произнес что-то такое, чего Вали вовсе не понял.

— Исчадие ада, исчадие ада, сатана!

Затем человек добавил что-то еще, и одно слово Вали понял, хотя и произнесенное с трудом и с сильным акцентом.

— Изыди!

Неужели они хотят наложить на него заклинание? Но Вали не ощущал себя околдованным. За дверью снова зашумели, и обрывки фраз были слышны внутри.

— Жги во имя Одина! Кровавый лебедь! Победитель!

Вали встал с корточек. Но не стал спускаться со стола, желая казаться выше и подчеркнуть, что он здесь главный. Тут находились четверо здоровых мужчин, а также порядочный запас серебра. Очень недурной улов. Прежде всего, решил Вали, надо заставить их сложить оружие. Он мог убедить их только словами, половины из которых, знал Вали, они не поймут.

— Вообще-то убираться отсюда надо вам, — заметил он. — За дверью собрались медведи и волки. Хотите, я скормлю вас им?

Он спрыгнул со стола, подошел к двери и сделал вид, будто отпирает ее.

Мужчины что-то забормотали, но не кинулись к нему. Послышался звон. В окно влетел его длинный нож.

Вали поглядел на оружие. Махнул рукой, как будто отказываясь от него.

— Это мне не потребуется, — заявил он, — если вы будете благоразумны. Мне кажется, лучше стать рабом, чем покойником.

Один из мужчин заговорил. Некоторые слова Вали понял.

— Разбойники с моря. Дело рук, — и снова прозвучало то непонятное слово, — сатаны!

— Нет, нужен всего лишь хороший корабль и благословение богов, — возразил Вали.

— Бог один, — сказал человек с выбритым лбом. — Иисус Христос. — Он указал на вышитое полотнище.

Вали посмотрел. Перед ним было несколько странное, но очень красивое изображение Одина, подвешенного на дереве, с торчащим из бока копьем. Насколько он понял, на картине был запечатлен тот миг, когда бог принес себя в жертву, чтобы получить глоток мудрости из источника Мимира, когда он отдал свой глаз, чтобы обрести знание. Но если эти люди поклоняются Одину, где же тогда их боевой задор и ярость? Он с трудом представлял, как можно войти в святилище берсеркеров и выйти оттуда живым.

— Он на нашей стороне, а не с вами, — сказал Вали. — Сложите оружие и подчинитесь мне. Обещаю вам защиту. Клянусь.

Одно слово до них вроде бы дошло.

— Защита?

Мужчины переглянулись. Они положили на пол тяжелые серебряные предметы и опустились на колени, сложив ладони перед грудью и что-то бормоча. Грохот за дверью усилился. Вали подошел к своим пленникам.

У одного из них был в руках странный продолговатый предмет — толстая пластина, обернутая в кожу. Вали хотел забрать эту пластину, но раб вцепился в нее мертвой хваткой. Вали стало интересно, что это такое и почему эта штука пленнику дороже серебра. Он подошел к столу, где лежал еще один такой предмет, взял и рассмотрел. Три грани пластины были светлыми, четвертая темной. Светлые грани как будто состояли из многочисленных слоев. Вали хотел положить предмет на место, но в этот миг тот раскрылся. Внутри оказалось много бумажных листов, Вали видел такие же у Велеса Либора. Все листы были исписаны кудрявыми словами, на некоторых имелись чудесные картинки. И тут Вали осенило: ведь эти рабы могут научить его писать! Они с таким трепетом относятся к этим бумагам, значит, должны уметь читать их.

— Князь!

В окне показалось лицо.

— Браги!

— Да, князь.

— Как ты туда забрался?

— По лестнице.

Вали засмеялся.

— Твоя голова не пострадала бы, если бы мы сразу догадались поискать лестницу. Я сейчас отопру двери. Но только проследи, чтобы никто, слышишь, никто не посмел тронуть захваченных мною пленников. Они мои. Ты сможешь объяснить это нашим чокнутым поклонникам Одина?

— Я постараюсь, князь.

— Когда будете готовы, постучи три раза.

Вали знал, что начнется, когда двери будут открыты, поэтому, стараясь жестами успокоить пленных, поднял свое оружие и взял за руку старика с книгой. Тот меньше других годился в рабы, поэтому его положение было наиболее опасным.

Прошло несколько минут, Вали услышал три удара и отпер засов.

Двери распахнулись, и церковь залил свет. Мимо Вали проскочили два берсеркера с копьями и горящими головнями.

— Нет! — выкрикнул Вали, но было поздно.

Двое рабов упали сразу, пронзенные насквозь, еще один — мальчик возраста Вали — кинулся бежать, таща за собой старика с книгой.

— Не убивать их! — прокричал Вали.

По счастью, пленники наткнулись на Браги и крестьян, их просто сбили на пол рукоятями ножей.

— Серебро! — крикнул Вали, и этого оказалось довольно — в церковь хлынула толпа.

Вали не знал, как ему спасти пленников. Действуя интуитивно, он погнал их вверх по холму, направляясь на корабль. У него мелькнула мысль отпустить их, но ему ужасно хотелось научиться писать, он видел в этом ключ к развитию и процветанию своих земель, которыми ему предстоит править. К тому же Вали почти не встречал представителей других народов, и ему было интересно поговорить с чужаками. Эти люди, решил он, смогут научить его чему-нибудь полезному.

Когда они поднялись на холм, он подобрал свой щит и поглядел вниз. Церковь и маленькие домики уже горели. Скот собрали в стадо и гнали вверх по склону. Пленники Вали заплакали. И Вали в первый раз сумел их рассмотреть. Они точно рабы, решил он, что и доказывают выбритые лбы и грубые одежды. Но даже рабы привязываются к дому. Он снова отметил про себя, как зачаровывает его этот остров: вода искрится под солнцем, над морем поднимается густой столб дыма и тянется к материку, словно волшебная дорожка, горят костры. Глядя на такую красоту, трудно поверить, что это картина гибели.

Он двинулся к кораблю и, как оказалось, пришел первым, если не считать пяти-шести часовых, оставшихся на берегу.

— Хорошая добыча? — спросил один из них.

Вали лишь молча указал на пленников мечом.

Часовой кивнул.

— Вот этот староват, а за второго дадут хорошую цену в Каупангене.

Он говорил о большом торговом городе на юге. Вали слышал о нем, но никогда не бывал. Его пленники туда не попадут, у него другие планы.

— Они мои, — сказал Вали.

Часовой пожал плечами.

— Смотря как пройдет дележ, — заметил он.

— Они мои, — повторил Вали. — Я лично спас их от смерти, остальные только убивали, а не брали в плен.

Часовой снова пожал плечами и присел на песок.

— Посмотрим, что скажут берсеркеры, — проговорил он.

Пока все вернулись, наступила ночь. Вали сидел у костра, глядя, как загоняют на корабли овец и коров. Рабов не было. Вали был просто поражен подобным расточительством. Всю добычу из церкви свалили в кучу рядом с флягами вина, которые недолго останутся полными. Некоторые викинги даже принесли украденные снопы овса, гораздо больше, чем потребуется для прокорма скотины на обратном пути. Вали порадовался, что дома на берегу есть камни, а не то его товарищи погрузили бы на борт и их.

Берсеркеры не захватили ни одного пленного, зато притащили множество золотых монет и серебряную посуду, и еще десять зарубленных гусей.

К концу дня с этими свирепыми воинами произошла разительная перемена. Они уже не были рычащими животными, которые рвались с корабля на берег. Они казались вялыми, даже слабыми, почти не говорили, а укладывались поближе к огню, глядя на языки пламени покрасневшими злобными глазами.

— Князь…

— Да?

Это Браги положил руку ему на плечо.

— Разве ты меня не слышал? Нам пора выходить в море. Этот остров во время отлива соединяется с материком. Нам надо уходить. Горящие дома могли заметить, и если мы задержимся, то рискуем нарваться на битву.

— Тогда зачем их жечь? — спросил Вали.

— Что?

— Если дым может выдать наше присутствие, зачем поджигать дома? Лучше бы просто потихоньку разграбили селение и все.

— Это берсеркеры подожгли, — сказал Браги.

Животных загоняли на корабли, волокли, привязывали, пока суда не осели на волнах опасно низко. Самые крупные животные не поместились на корабли, тогда их зарезали на берегу, а туши повесили за борт. Их дотащат до дома так, если только выдержат веревки.

Вали ждал со своими рабами, пока их позовут на драккар.

Кормчий считал гребцов.

— Для этих двоих места нет, — сказал он.

Вали поднял на него глаза.

— Найди. Я хочу взять этих рабов.

— Князь, в таком случае нам придется выгрузить ценных животных. Мальчишка чахлый, а старик уже не годится для настоящей работы.

Вали, наверное, мог бы просто отпустить пленников. Викинги будут уже далеко в море, когда эти двое приведут подмогу. Но тут он напомнил себе, кто он такой. Он так часто сиживал у очага рядом с Адислой и крестьянскими детьми, что уже начал забывать о своем положении.

— Конунгам нужны разные работники.

— Князь, я…

Раздался крик, и старик упал на землю.

В свете костра Вали увидел, как сверкнули нож и налитые кровью глаза Бодвара Бьярки, берсеркера со шрамом, который пытался его задушить. Еще одно движение, и мальчик тоже вскрикнул, падая на землю.

— Вот и не о чем спорить, князь, — проговорил берсеркер.

Он с трудом стоял на ногах. С виду он был изможденный и вялый, но успел за секунду убить двоих.

Первый раз в жизни Вали ощутил настоящий гнев, бешенство, он даже похолодел. Но это была не та ярость, которая вырывается наружу, а предательское, заползающее змеей чувство, такое же явственное и осязаемое, как запах дыма над цветущим лугом. Вали испугался силе своего чувства. Он обязательно отомстит, решил он. Но это было даже не намерение, а сухое подтверждение факта, очевидного, как ночной прилив, вечно сияющие звезды и холодное темное море. Первый раз в жизни он понял, что способен ненавидеть, и это чувство едва не опьянило его.

Викинги собрались вокруг, на их лицах было написано предвкушение. Однако Вали не дал им того, о чем они просили, — они ждали возмездия, вызова на поединок. Но Вали вместо этого улыбнулся берсеркеру и сказал:

— Я тебя не забуду.

Бодвар Бьярки только заворчал, завернулся в плащ и побрел на корабль.

Вали склонился над стариком. Мертв. Затем подошел к мальчику. Тот еще дышал, но Вали видел, что он весь побелел и вот-вот умрет. Он обнял его, желая утешить. Мальчик поглядел на него. Вали ожидал увидеть на его лице гнев или ненависть. Но увидел нечто совсем иное. Понимание, сочувствие, едва ли не жалость. Вали пробрал озноб.

Мальчик посмотрел на него, а затем произнес слово, которое Вали понимал:

— Господь…

«Что ж, твой бог ничем тебе не помог, верно?» — хотелось сказать Вали, но он промолчал. Еще несколько секунд, и мальчик перестал дышать.

Вали поднялся на борт кнарра. Он не собирался весь путь домой сидеть рядом с берсеркерами.

Он молча взялся за весло, слушая, как мужчины вокруг делятся впечатлениями от набега. Крестьянин Хролльейфр рассказал, как сразился с вожаком противника и перерезал ему глотку. Он только забыл уточнить, что этот самый вожак был голый, стоял на коленях и умолял пощадить его. Остальные хвастались, как сражались против двух-трех врагов разом, не принимая во внимание тот факт, что их противники были безоружны. Самое поразительное в этих историях было то, что викинги, возвращающиеся домой с набега, сами верили в них.

Вали обернулся на драккар, когда корабли отчаливали от берега. Единственный пленник, захваченный берсеркерами, был повешен, принесен в жертву Одину в благодарность за успешное путешествие. Вали поглядел на тело, которое висело на мачте, болтая ногами, словно в отчаянной попытке убежать, и у него в голове зародилась мысль, что он никогда не станет просить помощи у этого бога. Его последователи, решил он, позорят его честь.

— Я тебя ненавижу, Один! — произнес он. — Я буду мешать тебе во всех твоих деяниях.

По неизвестной причине ему стало легче на душе, и он сосредоточился на своем весле, отдаваясь ритму гребли и уже не думая ни о чем.

Глава 9

МНОГООБРАЗИЕ ТЬМЫ

Некоторые растут на свету, некоторые — в темноте. Фейлег — мальчик, которого взяли ведьмы, — воспитывался не на солнечном берегу, а высоко в горах, среди дикарей и волков.

Королева ведьм догадывалась, что мальчика, которого она забрала, требуется обучать совсем не той магии, какую практиковала она сама. Ее магию простые люди называли сейдром. То было исключительно женское искусство, магия разума. Гулльвейг удалось стереть для себя границу между прошлым и будущим: впадая в транс, она становилась тенью зайца или волка и входила в ночные кошмары конунгов, однако искусство практической магии было ей неведомо. После своих трансов и медитаций она по многу дней приходила в себя, ослабевшая, едва ли не при смерти, — плата за знание была слишком высока. Ее конечности переставали слушаться, тело было измождено. Она сама походила скорее на руну, на переплетение тонких линий, чем на человека. Проходили годы, но ее тело так и не познало тех изменений, какие происходят с любой девушкой. И уже не познает. Королева ведьм согласилась, что в обмен на знания до конца своих дней останется в детском теле, маленьком, слабом, неразвитом. Но волкодлак не может идти таким путем. Ведьма твердо знала, что Один явится в обличии воина, неся смерть на острие копья. Ее защитник не может быть слабым телесно, поэтому у Гулльвейг оставался только один выход.

Чтобы стать оборотнем, ее будущий защитник должен воспитываться среди берсеркеров, ульфхеднаров, которые живут, словно волки, сражаются, как волки, приобретая за время учения невероятную силу и свирепость и овладевая магией. Ведьма побеседовала во сне со старейшиной берсеркеров, и тот забрал младенца вместе с запасом целебных снадобий у мальчика-слуги под Стеной Троллей.

До семи лет Фейлег жил у самого подножия горы вместе с небольшим кланом берсеркеров, которые заботились о нем, кормили, учили танцам, помогающим впадать в транс, и били его. В тот день, когда мальчику исполнилось семь, старейшина берсеркеров, принесший младенца от Стены Троллей, разбудил его до зари и повел обратно в горы. Уже начиналась зима, и подниматься было трудно. Берсеркер проводил мальчика через заснеженные поля, ждал его, когда тот падал, тащил за собой, когда тот уставал, орал на него, когда мальчик пытался опереться на маленькое копье, как на посох, потому что нельзя легкомысленно относиться к тем предметам, от которых может зависеть твоя жизнь.

С самого начала подъема снег был неглубокий, и они не надевали снегоступов, но чем выше они поднимались, тем выше становились сугробы, им пришлось остановиться и привязать снегоступы к ногам. Они двигались дальше, пробираясь сквозь заросли елей и сосен, которые возвышались над белыми сугробами армией великанов, но постепенно деревья начали терять свое величие — чем ближе к вершине, тем ниже и худосочнее становились хвойные, постепенно съеживаясь до размеров кустарника.

В маленькой долине рядом с замерзшим водопадом берсеркер остановился.

— Здесь я тебя оставлю, — сказал он. Берсеркер был человек грубый, но даже он печально улыбнулся при этих словах. — Будь осторожен, маленький Фейлег. Мы будем по тебе скучать. Еды тебе хватит до завтра. Ты умеешь залезать на деревья с помощью веревки, ты знаешь, что волк не станет понапрасну рисковать своей шкурой. Если волки придут, нападай первым, чтобы они отправились дальше, на поиски жертвы послабее.

Ребенок ничего не сказал в ответ, но когда берсеркер развернулся и пошел вниз, он просто последовал за ним.

— Ты должен остаться здесь, — сказал берсеркер. — Ты больше не можешь жить с нами.

Он развернулся и продолжил путь, но ребенок снова пошел за ним. Берсеркер, пусть он грубый и часто его бьет, все-таки единственный отец, которого он знает, а жена берсеркера — его единственная мать. Ему хотелось вернуться к котлу над очагом, к своим братьям и сестрам, помогать отцу в кузнице, спать рядом с матерью холодными ночами, в тепле и безопасности.

— Ты остаешься! — приказал берсеркер.

Ему не было необходимости объяснять, что последует дальше. Он и так уже повторил дважды, чего обычно не делал. В третий раз он не станет ничего говорить, а просто снимет ремень.

Фейлег был испуган и чувствовал себя ужасно одиноким. Он крепко сжал копье и сказал:

— Однажды я вернусь и убью тебя.

Берсеркер улыбнулся.

— Да, Фейлег, действительно жаль с тобой расставаться. Я верю, что так и будет. Когда ты вырастешь, ты станешь великим воином, а я уже стану стариком, если вообще доживу. Смерть от твоей руки будет честью для меня. Не бойся. Твоя судьба уже соткана, и нить оборвется не сегодня.

Он снова развернулся и пошел вниз, а через миг скрылся из виду.

Фейлег посмотрел по сторонам сквозь прорези в ткани, которой была обмотана голова, чтобы защитить глаза от яркого сияния снегов. Потихоньку начинался снегопад. У него над головой возвышался утес, под ним была долина. Он видел следы, оставленные им и отцом, но, как опытный охотник, понимал, что вернуться по этим следам домой не сможет, — ниже их уже замело.

Он не знал, что ему делать, поэтому просто стоял на месте, недоумевая, почему оказался здесь один и чем он так оскорбил тех людей, которых считал своей родней. Постепенно у него начали замерзать ноги, и он решил, что необходимо найти какое-нибудь укрытие. Дни стояли короткие, и солнце уже клонилось к горизонту.

С Фейлегом никогда не обращались как с ребенком, потому он и не рассуждал как ребенок. Охотился он с того времени, как научился ходить, а с того момента, как начал хоть что-то понимать, он уже затачивал оружие, готовил еду, разводил костер и заботился о себе сам. Привыкший полагаться во всем только на себя, он принял решение. Он будет действовать так, как действовал отец, если их застигала снежная буря: выроет яму под деревом, сделает внутри настил из веток и переночует. Завтра он спустится с горы и попробует отыскать людей, которые захотят его принять, может быть, даже прокрадется домой, попросит у матери прощения и будет умолять взять его обратно.

Он спустился чуть ниже по склону, отыскал подходящее дерево рядом с невысоким утесом, который, как рассудил Фейлег, защитит его от ветра. Он копал примерно с полчаса, как вдруг услышал вой. «Одинокий волк, где-то за деревьями, в той стороне, где садится солнце», — решил мальчик, однако в горах трудно утверждать наверняка. Он убедился, что копье под рукой, и продолжил копать. Ответный вой донесся из долины. Он продолжал копать. Вой раздался в третий раз, теперь уже ближе. Мальчик поднял голову и увидел большого седого волка гораздо крупнее себя, тот сидел на скале над ним. Животное трудно было заметить на фоне заснеженной горы. В следующее мгновение волк шагнул, растворяясь в снегах. Фейлег копал дальше. Жизнь среди берсеркеров научила его не задумываться о возможных последствиях. Ему необходимо укрытие, уже поздно, значит, нужно копать. Если волки придут, он погибнет. Если останется на ночь без укрытия — погибнет. Залезет на дерево — погибнет. Значит, копай и надейся, что волки не придут.

Но они, конечно же, пришли, беззвучно собрались на краю утеса. Выли они, стараясь понять, где кто. А теперь не было нужды шуметь, чтобы не привлекать сюда чужие стаи. Когда бледное солнце скрылось за утесом и небо в сумерках приобрело оттенок раскаленного металла, уже восемь волков наблюдали за копавшим яму мальчиком. Как только первый тронулся с места, Фейлег схватил копье и закричал.

Самый крупный волк был темнее того, которого он увидел первым. У него была грязная шкура с рыжеватым отливом, в холке он был ростом с Фейлега и гораздо тяжелее его. Когда Фейлег закричал, волк замер, остановившись на середине спуска. Берсеркер был прав. Волки — прежде всего падальщики и уж потом охотники, а дерутся они только тогда, когда нет другого выхода. Получить рану среди заснеженных лесов — значит лишиться подвижности, что, в свою очередь, означает голод и смерть. Как и все животные, включая человека, волки любят жертву слабую, лучше всего беззащитную.

Фейлег сверлил противника взглядом, занеся копье. Свет догорал, отчего все вокруг казалось плоским. Предметы искажались, и мальчику пришлось сосредоточиться на том, что находится прямо перед ним. Но краем глаза он видел, как второй волк пытается зайти справа. Он скосил глаза влево — точно, третий тоже берет его в тиски. Фейлег не испугался.

— Я тут один и готов умереть! — прокричал он. — Кто из вас, хозяева лесов, готов умереть рядом со мной? Когда мы с ним окажемся в чертогах Одина, вот тогда я его оттаскаю!

Он чувствовал, что один из волков уже стоит у него за спиной, а справа и слева их становится все больше. Но он все равно не сводил глаз с грязного серо-рыжего волка, нацеливая на него копье. Он самый крупный из них, когда Фейлег его убьет, ему будет о чем порассказать за пиршественным столом у отца всех людей.

Большой волк двинулся к нему сквозь сумерки. Первый раз Фейлег по-настоящему испугался. В движениях зверя было что-то странное, что-то неправильное. Другие волки как будто скользили по снегу. А этот, очень сильный зверь, перемещался как-то неуклюже. Может, он ранен? Сумерки сгущались, и было трудно рассмотреть детали. Что же с ним не так? Он громадный. Если сначала волк показался ему просто крупным, то теперь мальчик явственно видел, что это чудовищно огромный зверь. Он размером с человека, даже больше человека. Его отец был самым высоким мужчиной, какого доводилось видеть Фейлегу, однако этот зверь был выше отца на голову.

На расстоянии десяти шагов волк остановился и поглядел на мальчика сквозь серый сумрак. Фейлег, которого учили относиться к собственной жизни как к безделице, который верил, что самая завидная судьба — умереть в бою, и мечтал о такой судьбе, как другие мечтают о золоте или богатом доме, задрожал. Он понял, что перед ним не просто волк, а мифический зверь.

Волк понюхал снег.

— Родич, — произнес волк.

Слово как будто прозвучало прямо в голове у Фейлега. Он заглянул волку в глаза.

И тут же понял — это человек смотрит на него из-под волчьей шкуры. Он огромный и сильный, и ужасно замерзший, судя по сосулькам на светлой бороде. Руки и ноги у него голые, а сам он прикрыт длинным плащом из оленьей шкуры, какой часто надевают, отправляясь на охоту зимой, только у этого человека не было ни лука, ни копья, ни снегоступов, ни лыж.

Внезапно все страхи, которые Фейлег отгонял от себя, нахлынули на него, и он понял, что ужасно замерз. На него всей тяжестью обрушилась ночь, и звезды блестели так, словно на него уставились глаза миллионов волков, жаждущих его крови.

— Помоги, — проговорил Фейлег, не в силах сдержать слезы.

Человек ничего не сказал — и не говорил уже больше, — а просто развернулся и двинулся вверх по склону. Мальчик пошел за ним, а стая затрусила следом. Берсеркер сделал так, как велели ведьмы: он отдал ребенка Квельду Ульфу, Вечернему Волку, горному волкодлаку. Он был не оборотень, как понял спустя некоторое время Фейлег, а человек, который, следуя своим мыслям и инстинктам, стал наполовину зверем.

Мальчик рос и на свету, и в темноте. То была не глухая, могильная тьма, в которой живут ведьмы, а тьма северной ночи, которую пронизывает свет звезд и всполохи северного сияния, в которой на рассвете чудятся образы далеких городов, а по вечерам спускается тишина. В этой ночи не было костров, только логово в пещере и тепло волков, спящих вокруг. Мальчик грел руки, погружая их в тело убитого стаей оленя, учился видеть при свете луны и любить вкус сырого мяса.

В короткие зимние дни, когда животные слабы и их легко поймать, он прекрасно питался. Лето было временем жизни духовной — дни стояли долгие и светлые, добычи почти не найти. Фейлег скитался по лесам в тщетных поисках еды, почти не спал, вовсе не разговаривал; за годы молчания его мысли освободились от оболочек слов, его разум напоминал разум зверя, а тело становилось все сильнее. В призрачном сумраке белой ночи Квельд Ульф обычно бил в барабан и пел пронзительные песни.

Они вырывали мочевые пузыри оленей, наевшихся диковинных грибов, и пили мочу, после чего мальчик переносился в вотчину духов, где бегал по темным коридорам и сочившимся влагой пещерам, пил из подземных источников и чувствовал, как тьма в недрах земли расширяет сознание. Он понимал так же отчетливо, как чувствуешь запах оленьего мускуса, что в этих коридорах есть что-то живое. Пещеры, казалось мальчику, терзает голод.

Когда он возвращался в себя, оказывалось, что его тело как будто насытилось во сне, стало невероятно сильным и быстрым. В двенадцать он убивал оленя голыми руками, к тому же копье все равно давно сломалось, а Квельд Ульф запретил ему делать новое. В четырнадцать он начал совершать набеги, но не такие, как Вали. Его добычей становились путники, торговцы, направлявшиеся со своими товарами на север, к китовому народу, или же люди конунга, двигавшиеся на санях и лыжах на юг с данью. Вместе с Квельдом Ульфом они обворовывали путников, пока те спали, нападали на них, если те просыпались, разрывали их плоть зубами и ногтями, ломали руки-ноги, сворачивали шеи, отшвыривая их мечи и отнимая копья. Мальчик до сих пор понимал крики людей на стоянках, однако истинный смысл слов — страх, грусть, тоска или любовь — до него не доходил.

Награбленное они хранили в пещерах высоко в горах. Для Фейлега все эти вещи ничего не значили: их нельзя съесть, они не греют, — однако Квельд Ульф понимал, что изящно сработанные гребни из китового уса, золотые наручи и добрые мечи однажды пригодятся мальчику. Ему придется вернуться к ведьмам, а к королеве ведьм лучше не приходить с пустыми руками. Квельд Ульф знал по собственному опыту, что любой подарок отвлечет внимание сестер, и тогда они успеют вспомнить, что он не незваный гость, а тот, за кем они сами посылали.

К пятнадцати годам Фейлег обладал волчьим зрением и мыслил как волк, его тело было крепким, а зубы превратились в оружие. Горные ветры носились в его сознании, не ведавшем ни прошлого, ни будущего, он жил только настоящим мигом и размышлял не больше, чем снежинка в потоке воздуха. В то лето охота была плохая, и он забрел вниз, к подножию холмов, тенью скитался между крестьянскими домами, пытаясь добыть утку или поросенка. Он старался, чтобы его не заметили, потому что хозяйств здесь было много. Стоит кому-нибудь протрубить в горн, и уже скоро соберется двадцать-тридцать вооруженных крестьян.

Вот тогда он и набрел на развалины. На узкий длинный дом с прогнившей крышей. Шел дождь, и Фейлег решил спрятаться от него в этом доме. Он вошел. Стервятники — из числа и зверей, и людей — растащили все полезное, однако в доме еще сохранялись следы жизни его прежних хозяев: разбитая прялка, поношенный башмак, маленький расшатанный стул. Укрыться от дождя было бы лучше в глубине дома, однако Фейлег остался посреди комнаты, там, где когда-то было отверстие для дыма. Он сам не понимал причины, однако какой-то инстинкт заставил его поднять стул и сесть, хотя он не делал ничего подобного почти десять лет. А затем он мысленно увидел их: сестер, сидевших у очага, отца, крупного и безмолвного, на скамье в глубине комнаты; он пил, а мать штопала одежду. Это его дом, он жил здесь, пока ему не исполнилось семь. Он не понимал, какие чувства пробудили в нем воспоминания, но встал и вышел под дождь. И больше никогда сюда не возвращался.

Когда ему было шестнадцать, однажды он проснулся в сумраке пещеры, собираясь отправиться на охоту. Квельд Ульф похлопал его по груди и глазами дал понять, что сегодняшний день будет отличаться от других. Он провел его через две долины к тому месту, где самый старый волк из стаи сорвался с утеса и лежал, умирая, в лощине. Люди спустились и сели рядом с ним. Глаза волка были подернуты пленкой, он едва дышал. Квельд Ульф поглядел на Фейлега, и Фейлег понял, что дух умирающего волка должен войти в него.

Двое суток люди сидели на дне лощины и пели, били в барабан и гремели погремушками. На третий день пришли волки и присоединились к их пению. Они сидели на скованных морозом уступах, их голоса сливались в полном мольбы и страсти хоре. Голова у Фейлега шла кругом от усталости и пения — пока волк умирал, он держал его голову у себя на коленях и гладил по ушам.

Его тело дрожало, во рту стоял привкус крови. Непонятная тоска охватила его, и если мир под звездами недавно казался невероятно широким, то теперь сузился до единственного чувства голода, овладевшего им. Острым камнем Фейлег снял шкуру со своего погибшего брата, вырвал внутренности, съел сердце и печень волка. А затем набросил окровавленную шкуру на себя и поглядел из глазниц волчьей морды так, как глядел при жизни сам волк.

С этого момента Фейлег перестал сознавать себя, не мог проследить ход событий. Он охотился, он ел и спал, выл, сидя под звездами. Он сделался частью природы, он бегал под ветром и солнцем, сознавая свою личность не больше, чем пена на гребне волны.

Но затем, в разгар лета, когда солнце лишь ненадолго закатывалось за горизонт, сомнения вернулись к нему, и его жизнь снова изменилась, на этот раз бесповоротно.

Глава 10

НЕВЕСТА МЕРТВОГО БОГА

— Что ты сказал? — Вали обернулся к говорившему.

Это был Эгирр, один из телохранителей Двоеборода, молодой человек девятнадцати лет, на два года старше Вали, хотя и не выше его ростом.

С первого набега прошло три года — три года, за которые Вали ни разу не удалялся от поселения больше, чем на полдня пути. Он просил Двоеборода позволить ему торговать, просил дать ему шанс самому командовать отрядом в походе, однако конунг был непреклонен. Вали будет участвовать в набегах и сражаться как рядовой воин или же не будет участвовать вовсе. Поэтому Вали никуда не ездил.

Для отказа было множество причин. Прежде всего, он не желал принимать участие в бессмысленном человекоубийстве, когда есть множество других способов добыть золото. Он подсчитал, скольких выгод они лишились во время нападения на — как он теперь знал — монастырь, и пришел к выводу, что за одних только рабов, которых лишился по милости Бодвара Бьярки, он мог бы купить десять голов скота. А сколько потенциальных рабов разбежалось, потому что берсеркеры не удосужились окружить остров?

Еще одна причина отказа состояла в том, что, по мнению Вали, его сородичи многому могли бы научиться у людей запада. Один из их священников — тех людей с выбритыми лбами — побывал в Эйкунде, когда Вали было пятнадцать. К разочарованию Вали, Двоебород даже не позволил тому рассказать ни одной истории. А когда священник показал ему исписанный пергамент и объяснил, как полезно письмо при управлении государством, Двоебород разорвал пергамент и велел монаху убираться, пока цел. По деревне сейчас же поползли разные слухи. Вали узнал, что этот человек исповедовал людоедскую религию Христа, последователи которого едят плоть и пьют кровь.

Но имелась и еще одна причина, по которой он воздерживался от походов, хотя не признавался в этом даже себе самому: он хотел, чтобы его признали негодным для войны. Он надеялся, что Двоебород не позволит своей дочери выйти замуж за человека с такой репутацией, и тогда Вали сможет жениться на Адисле. Однако пока что конунг не спешил освободить его от обязательств. Еще Вали попросил проезжего купца передать отцу, что категорически не собирается жениться на выбранной девушке, однако ответа не получил. Вали воспринял это как укор и ощутил себя полным дураком. Отец имел право принудить его к исполнению долга, и все его протесты и отказы ничего не значили.

Ему пришлось смириться с тем, что он наследник конунга, однако до тех пор, пока ему не укажут на это и не заставят жениться на Рагне, он будет делать вид, будто он простой крестьянин, свободный человек, как их называют. Он подарил свой длинный нож Манни, младшему брату Адислы, но продолжал учиться у Браги, чтобы тот не чувствовал себя не у дел. Вали понимал, что, лишившись настоящей работы, Браги просто зачахнет. И в благодарность за ту доброту, какую Браги выказал к нему во время похода, Вали очень старался. Когда Вали колотил по щиту Браги палкой, заменявшей во время тренировок меч, он распалял себя, думая о том, как несправедливо то, что он не может жениться на Адисле.

В свободное время Вали помогал Адисле и ее матери по хозяйству, пас овец вместе с ее братьями, а по вечерам болтал с Бартом на датском наречии. Но в набегах не участвовал, что требовало немалой храбрости. Он знал, что боги больше всего ненавидят трусов, и лишь твердая уверенность в собственной правоте помогала ему притворяться таковым.

Конунг не называл Вали трусом в лицо, однако среди его приближенных было немало воинов, которые бормотали себе под нос это слово, когда Вали проходил мимо. Эгирр был в их числе. Вали предпочитал пропускать оскорбления мимо ушей, считая, что они помогают ему играть придуманную роль, но не замечать вовсе не мог.

— Так что ты там сказал?

— Ничего, князь, совсем ничего.

Вали прекрасно расслышал слово, но не стал давить на Эгирра, чтобы тот повторил. Если он повторит, Вали придется вызвать его на поединок. Эгирр был очень средний боец. Ему нравилось дразнить Вали, однако он вовсе не хотел доводить дело до драки. Вали ведь все равно остается сыном Аудуна, почетным гостем Двоеборода. Наказание за убийство сына конунга, пусть и в справедливом поединке, будет суровым. Кроме того, Эгирр видел, как юный князь крушит палки о шлем Браги. Ему вовсе не хотелось узнать, на что тот способен с мечом в руке.

Вали фыркнул и отвернулся.

— Небось, с нетерпением ждешь свадьбы? Думаю, сегодня вечером будет знатный пир, — обронил Эгирр как бы мимоходом.

— Что за свадьба?

— Адисла, потаскушка с верхнего двора, выходит замуж за Дренги Полутролля из долины. Отличная из них получится парочка!

Вали был ошеломлен. Он даже пропустил мимо ушей оскорбление в адрес Адислы.

— Этого не может быть, — сказал он.

— Боюсь, что может, — ответил Эгирр. — Сегодня утром я своими ушами слышал новость от ее брата. Пойди и спроси сам, если не веришь.

— Если ты солгал, ты мне ответишь, — пригрозил Вали.

И побежал.

Он знал, что Дренги уже просил Адислу стать его женой, но получил отказ. Дренги был хороший парень, сильный, работящий, но все называли его Полутролль, потому что он был очень некрасив и в разговоре с трудом подбирал слова. Адисла, решил Вали, никогда не выйдет за такого.

Он мигом добежал до дома Дизы. Адислы там не было, зато ее мать сидела во дворе на солнышке, растирая тяжелым пестиком желуди из своих запасов.

— Это правда?

По ее глазам он понял, что правда.

— Но почему?

Диза оставила работу.

— Ты из другого сословия, Вали, ты обручен с дочерью конунга. Моя дочь должна была выйти замуж еще три года назад. Она приняла верное решение.

— Но я люблю ее, матушка. Разве правильно, что она этого не видит?

Диза положила каменный пестик на край деревянной ступки.

— Она пока еще не сказала ему «да», хотя, как мне кажется, собирается.

— Не позволяй ей. Пусть она откажет ему.

Диза поджала губы.

— Но что за жизнь у нее будет в качестве твоей наложницы, Вали? Ты же не можешь жениться на ней, значит, она не может рассчитывать на большее. А что, если она тебе надоест?

— Она никогда мне не надоест.

— Неужели? Двоебород меняет наложниц несколько раз в год.

— Я не Двоебород! — возмутился он.

Вали хотел продолжить мысль, объяснить Дизе, но он был слишком потрясен. Он никогда не разговаривал на эту тему с Адислой, но всегда понимал, что ему придется жениться на дочери конунга, если именно это необходимо его соплеменникам. Потом он даст жизнь наследнику и больше не будет иметь с женой никаких дел, а его настоящей женой, пусть и не по названию, станет Адисла. Но если Адисла выйдет замуж за другого, все усложнится. В ход пойдут копья, прольется кровь, начнется кровная месть.

Вали огляделся по сторонам, надеясь, что братья Адислы рядом и они сумеют как-нибудь образумить Дизу. Но братьев не было, они отправились в Нидарус с другими приближенными воинами Двоеборода, чтобы приготовить все необходимое для встречи конунгов, которая происходит в середине лета.

— Я этого не допущу, — сказал Вали Дизе.

— Так будет лучше. Ты ее любишь, но станешь ли ты заботиться о ней в старости, как полагается мужу? Станешь ли…

Он не стал дожидаться конца фразы. Большой зал Двоеборода находился довольно далеко от усадеб, однако Вали мигом оказался там. Конунг разбирал спор между двумя крестьянами, когда Вали ворвался к нему. Крестьяне узнали юношу и отошли в сторонку.

Еще один человек в глубине зала поднялся, когда вошел Вали. Он был высокий и крепкий. И одет не так, как местные жители. На нем была белоснежная шелковая рубашка — такие рубашки Вали видел только у купца Велеса Либора. Вали даже показалось, что он знает этого человека, однако мысль промелькнула и забылась. Незнакомец подошел к конунгу и поклонился. Двоебород — один из тех плотно сбитых мужчин, которые как будто больше в ширину, чем в высоту, — прихлебывал из миски суп, оставляя добрую половину у себя на бороде. Он был закаленный боец, который добыл себе власть с помощью меча. При его дворе не плелись интриги и не устраивались дискуссии: если кто-то желал доказать свою правоту, то должен был побороть или перепить противника, а лучше и то, и другое.

— Князь, если ты снова хочешь рассказать, как мы выиграем битву, даже не начав ее, лучше молчи. Тот, кто идет на войну, думает лишь о враге перед ним и товарище рядом и не строит сложных планов. Иди и сражайся или сиди дома, вот и весь разговор. Соглашайся или откажись, но только не приставай ко мне со своими гениальными идеями. Мы уже неоднократно говорили об этом, ведь верно, ребята?

Двое дружинников кивнули, подтверждая его слова. Вали постоянно докучал Двоебороду, уверяя, что если хорошо подумать, то можно выиграть битву, не ходя в лобовое наступление. Двоебород неизменно спрашивал, как это поможет им снискать воинскую славу.

— Сейчас речь идет не об этом.

— Тогда о чем?

— Я хочу, чтобы ты освободил меня от необходимости жениться на твоей дочери. Я не тот сын, которого ты хочешь, и ригиры заслуживают лучшего правителя, чем я.

Двоебород засопел.

— Вот в этом, сынок, ты совершенно прав.

Сердце Вали дрогнуло.

Конунг поднес ко рту конец бороды и слизнул с нее похлебку. Он вроде бы на минуту задумался.

— Но забудь. Если я освобожу тебя от слова, возникнет много вопросов, половина конунгов с побережья решит, что я собираюсь воевать с Аудуном. И, что хуже всего, он сам может подумать так же. Уж он-то любит помахать мечом. Верно, парни?

Дружинники снова подтвердили слова правителя.

— Мой отец не сочтет себя оскорбленным, кроме того, он не брал в руки меч уже десять лет. — Хотя Двоебород не придавал значения церемониям, Вали из уважения к нему перешел на высокий слог.

— Да, слишком долго для такого, как он, — согласился Двоебород. — Ладно, сынок, если бы я мог отыскать предлог, чтобы отказаться от этого брака, то отыскал бы. Твои дети родятся слабаками, но что я могу сделать?

— Найди другого князя, господин.

Двоебород покачал головой.

— Твоему старику это не понравится, — сказал он, — однако не исключено, что дело все-таки разрешится. Хогни, подойди.

Молодой человек в шелковой рубашке шагнул к ним и поклонился Вали и конунгу.

— Хогни, сын Морти, — представился он, — посланник конунга Аудуна.

Так вот где его видел Вали, при дворе Аудуна!

— Расскажи князю, что приказал его отец.

Посланник снова поклонился и взглянул на него несколько испуганно.

— Ну же, говори, — повторил Двоебород. — Без моего позволения никто не посмеет схватиться за оружие. Я сам попросил тебя сказать ему, поэтому повтори слова Аудуна. Если юному князю это не понравится, он будет иметь дело со мной, однако можешь не сомневаться, что он этого не захочет.

— Точно! — не удержался один из стражников.

Хогни посмотрел на конунга, а затем заговорил, в точности передавая официальное послание Аудуна и глядя при этом на Вали:

— Высокородный конунг Двоебород, наводящий ужас на южные земли, могучий воин, правитель ригиров, довожу до твоего сведения свое желание: пусть мой сын оставит праздную жизнь. До меня дошли слухи, что он предпочитает оружию, военным советам и походам болтовню с женщинами. Пусть покажет, на что он годится. В наших северных землях орудуют разбойники. Купцы, пастухи и крестьяне в страхе, на них постоянно нападают дикари, обитающие рядом со Стеной Троллей. На самом деле это не просто люди, а волкодлаки, волшебники, способные принимать вид чудовищных зверей, они полны злобы и ярости, они неуязвимы для оружия и одержимы жаждой крови. Семеро моих воинов уже погибли, пытаясь избавить нас от этой напасти. Мой сын принесет тебе голову одного из этих чудовищ еще до середины лета. Если же нет, в твоей власти наказать его со всей суровостью.

Вали поглядел на посланника, затем снова на Двоеборода.

— Но почему именно это? Почему сейчас?

— Кто ты такой, чтобы спрашивать? — произнес Двоебород.

Вали не обратил внимания на его оскорбительный тон.

— Это никак не влияет на мою просьбу. Освободи меня от необходимости жениться на твоей дочери, позволь мне жениться на Адисле или хотя бы запрети ей пока что выходить замуж.

Двоебород закатил глаза.

— Эта крестьянская девчонка — настоящее бедствие для меня. С негодяями данами меньше хлопот, чем с ней! — Конунг перевел взгляд на Вали. — Вернешься с головой волкодлака, нет, лучше всего — с целым телом, или же твоя Адисла станет невестой Одина на летнем блоте![2] Ее повесят, чтобы порадовать бога.

Вали побелел.

Невеста Одина. Он никогда не слышал, чтобы этот обряд практиковался при дворе какого-нибудь одного конунга. Но во время больших праздников, когда конунги из разных земель собирались вместе на блот, они приносили человеческие жертвы, хотя Двоебород никогда раньше не настаивал на них.

— Ты не имеешь права! — вспылил Вали.

Двоебород отхлебнул из украшенной драгоценными камнями чаши, добытой во время набега. Вали вспомнились помешанные на Одине берсеркеры, бессмысленные убийства, которые они совершали, их безумие, из-за которого его сородичи оказывались в опасности, а стоящий денег раб попадал на мачту идущего домой корабля. Однажды он напьется крови Одина, свергнет этого бога и заставит расплачиваться за кровожадность.

— Неужели? — удивился Двоебород. Он подался вперед и проговорил свистящим шепотом: — Пусть я собираю совет, чтобы остальные утвердили мои законы, однако, когда речь идет о религиозных обрядах, решение принимаю только я, я один. — Он поднялся с места и прокричал: — Я конунг, лучший из равных, жрец Одина на земле, я говорю с богами, я знаю, чего они хотят! Ты понял? — Он снова сел и нацелил на Вали палец. — И вот что я тебе скажу: Один пожелает эту девчонку себе в невесты, если ты не принесешь ему голову врага, человека-волка. Твой отец считает, что ты справишься. Я так не думаю. Мы посмотрим, кто прав. Я думаю, ты погибнешь раньше, чем встретишь волкодлака, и я буду этому только рад, потому что тогда смогу найти для дочери настоящего мужа. Ну а ты утешайся тем, что крестьянская дочка будет наполнять твой кубок на пиру у Одина!

— Ты не имеешь права взять свободную женщину и принести ее в жертву. Люди узнают, что она не давала согласия, — сказал Вали.

Двоебород покачал головой.

— Она опасна для моего государства, парень! И виноват в этом ты. Люди поймут, почему она должна умереть. Но если боги захотят ее спасти, они помогут тебе преуспеть. По мне, так все просто. Что тебе непонятно?

Вали била дрожь. Ему хотелось прокричать, что если Адисла умрет, он принесет народу Рогаланда голову не волка-оборотня, а самого Двоеборода, но теперь он понимал, как глупо вел себя все это время, как недальновидно. Он должен был скрывать свои мысли от других, принимать участие в их бестолковых вылазках, похваляться убийством стариков и детей. Если бы он стал уважаемым воином, его положение не было бы таким шатким. Двоебород прислушивался бы к его словам, по крайней мере, запретил бы Адисле выходить замуж за другого. На самом деле, конунгу даже не пришлось бы ничего запрещать. Если бы в доме предполагаемого жениха узнали о том, что молодой князь недоволен, Полутролль вообще не отважился бы сделать предложение. А теперь вот что! Вдруг он вообще не найдет этого волкодлака? Тогда единственный выход — вызвать Двоеборода на поединок. Вали не сомневался, что сумеет остаться в живых на поле боя, однако поединок с человеком, мечом добывшим себе власть, — совсем другое дело. Но ничего! Если Двоебород попытается навредить Адисле, Вали ее защитит.

— Мы все оказываемся в опасном положении, — заметил Вали.

— Больше всего на свете люблю опасные положения, — отозвался Двоебород. — Не забывай, конунги созданы для славы, а не для долгой жизни.

Вали хотел ответить примерно так, как отвечал на подобные фразы Браги: «Если у тебя есть голова на плечах, можно получить и то, и другое» или «Кажется, ты прожил уже слишком долго для славы», — однако слова как будто застряли в горле.

— Я вместе с другими конунгами отправляюсь на праздник в Нидарус и пробуду там до середины лета. Праздник длится месяц. Вернешься через месяц с волкодлаком или увидишь, как твоя крестьянка болтается на дереве, — произнес Двоебород.

— Тогда ты освободишь меня от брака с твоей дочерью?

— Вряд ли. Ведь тогда ты будешь считаться великим воином. Твоя девчонка останется в живых, вот и все. А теперь убирайся отсюда, пока я не передумал.

Вали понимал, что его загнали в угол, теперь он, в лучшем случае, может только мечтать о том, чтобы все оставалось по-прежнему. А в худшем? Худшего допустить нельзя. Шансы на то, что он найдет волкодлаков, не говоря уже о том, что сумеет убить одного из них, ничтожно малы. Необходимо придумать что-то другое. Адисла должна немедленно выйти за своего крестьянина. Тогда Двоебороду будет не так-то просто назначить ее жертвой. Это означает, что сам Вали никогда не сможет жениться на ней, зато она останется жива. Но Вали все равно придется отправиться за волком. Он нисколько не сомневался, что обратно не вернется.

Во второй раз за день он бегом преодолевал расстояние, разделяющее большой зал Двоеборода и дом Адислы, на этот раз еще быстрее. Примерно на середине пути у него за спиной раздался топот копыт — три всадника из числа дружинников конунга, и их намерения не вызывали сомнений. Они скакали без седел, только надев на лошадей уздечки. У них не было времени седлать коней, потому что они старались перехватить его.

Лошади замедлили ход, когда всадники приблизились к Вали. Они оказались на узкой тропе между деревьями, и Вали преградил всадникам путь.

— Вы останетесь здесь! — прокричал он. — Я сын конунга, и я приказываю вам стоять.

Кони приблизились. Всадники были вооружены — один с мечом и двое с копьями, — но Вали был уверен, что они не станут нападать на него.

Всадник, вооруженный мечом, выхватил его и нацелил на Вали. Это был Эгирр, который рассказал о свадьбе Адислы.

— Где твой меч, сын конунга? А, ты же Вали Безоружный, друг крестьян и любитель теплого очага. И как же ты остановишь нас? Словами, которым научился у женщин? Или заговоришь с нами на языке наших врагов?

Остальные двое засмеялись, хотя и немного нервно. Все-таки Вали был князь, и они понимали, что в какой-то миг их жизнь и смерть могут зависеть от него.

Вали был в отчаянии.

— Если вы дадите мне пройти, я заплачу вам. Клянусь, вы получите награду, если послушаетесь меня.

Вали понятия не имел, откуда возьмет денег. Может, сумеет продать шлем, который подарил ему отец, если только Браги захочет отдать его.

— Мы поклялись защищать конунга, — проговорил один из всадников с копьем. — Никакие деньги не помешают нам исполнить приказ. — Он пустил своего коня в легкий галоп.

Когда он проезжал мимо Вали, тот схватил его за подол туники и сдернул с конской спины на землю. Лошадь испугалась и понесла, волоча за собой поводья. Оставшиеся двое всадников пустились вскачь, обогнув молодых людей, барахтавшихся на земле.

— Встретимся в доме у потаскухи! — прокричал Эгирр.

Вали вскочил в бессильном бешенстве.

Дружинник конунга кинулся за ним, но растянулся в пыли.

— Отличный удар, князь, пусть и без оружия, — сказал он. Потом уставился в землю. — Мне жаль, что с ней такое случилось. Она хорошая девушка.

— Пожалей свою лошадь, — огрызнулся Вали и побежал между деревьями к дому.

Конечно, Адислы уже не было. Диза стояла в дверном проеме. Он никогда еще не видел ее в таком гневе.

— Что ты наделал? — спросила она.

Вали сгорал от стыда.

— Что с ней? Куда ее увезли?

— Она в доме Двоеборода. Жива и здорова, и останется жива и здорова, пока ее не повесят. Что ты теперь будешь делать, мальчик? Что?

Вали так и распирало от желания немедленно начать действовать. Ему хотелось бежать куда-то, делать что-то, все исправить, однако когда он заговорил, слова его звучали неубедительно.

— Я выполню приказ Двоеборода, разыщу людей-волков.

— Каким образом?

— Я… я отправлюсь на север и буду скитаться там, пока они на меня не нападут.

Первый раз в жизни Вали увидел, как глаза Дизы наполнились слезами.

— Никуда ты не пойдешь, несчастный дурак! Иначе вы погибнете оба.

— Тогда я отправлюсь к Двоебороду и буду драться с ним за нее.

— Ты будешь драться с Двоебородом, который убил своего первого врага в двенадцать, который уничтожил больше народу, чем ты видел за свою жизнь? Будешь драться с Двоебородом, будешь…

Она утерла глаза. Браги наблюдал за ними, сидя под деревом. Он уже давно решил, что лучший способ присматривать за наследником конунга — самому почаще бывать в доме Дизы.

— Ты, старик, пойдешь с ним.

— Я получил приказ еще вчера, матушка Диза. Мальчик должен идти один.

— Ты все знал и преспокойно пил, сидя за моим столом?

— Я знал, куда его отправят, но, клянусь, я ничего не знал о том, какая судьба ждет твою дочь.

Диза собралась с силами.

— Но ты хотя бы одолжишь ему свой меч? Говорят, это лучший клинок во всем королевстве.

— С радостью, — ответил Браги.

— В таком случае, — сказала Диза, — не будем терять времени даром. Идем в дом.

— Я должен отправляться немедленно. Мне надо найти волкодлака, — сказал Вали.

— Именно этим, — ответила Диза, — мы и займемся. Приведи матушку Джодис, нас ждет одна работа.

Глава 11

ПРИГЛАШЕНИЕ

Новость о случившемся распространилась по селению, и собралась целая толпа любопытных. Они набились в дом Дизы, и ей даже пришлось выставить некоторых на улицу.

Пока они ждали Джодис, Диза достала с полки мешок и принялась наполнять провизией: хлеб, кусок сыра, мед в горшочке, завязанном холстиной, и что-то еще. Она все время говорила, не только с Вали, но и сама с собой:

— Тебе потребуется еда, хотя бы немного, и трут для костра. Я положу еще бинты и тысячелистник для ран. Мед не для еды, его надо прикладывать к ранам и порезам. Длинный корень добавляет силы в кровь, а мята помогает сохранять бдительность. Это, — продолжала она, показывая небольшую флягу, — надо принимать понемногу, когда ты уверен, что находишься в безопасном месте и враги тебя не найдут. Это снадобье помогает заснуть в белую ночь, какой бы жесткой ни была постель, поэтому нужна всего капля. Если дать человеку пять капель, он крепко проспит целый день. Не исключено, что тебе придется прибегнуть к этому напитку. В нем есть аконит, он снимает боль, но и для этого тоже нужна одна капля. Так, что там еще?

Пока она осматривала свои полки, пришел Браги с мечом. Диза молча забрала у него оружие и положила рядом с мешком. Все это время Вали сгорал со стыда. Он обрек Адислу на смерть, потому что думал только о себе, а вовсе не о ней.

— Вот это, — продолжала матушка Диза, раскрывая мешочек с сушеными грибами и травами, — применяют берсеркеры. Кинешь в кипящую воду и выпьешь горячим, чтобы даже обжигало.

Вали хотел запротестовать, сказать, что ему не нужны волшебные снадобья берсеркеров. Он не представлял, откуда накануне битвы у него возьмется время и возможность что-то варить, но потом решил просто поблагодарить и взять.

Пришла Джодис и с порога отвесила ему тяжелый подзатыльник.

— Я все знаю. Ты дурак, князь, народу хордов останется только молиться богам, если ты сделаешься конунгом.

Матушка Джодис была крупная энергичная женщина, руки у нее походили на свиные окорока, и удар получился весомый. Но Вали даже не охнул. Он знал матушку Джодис с самого детства и считал, что у нее есть полное право надрать ему уши, если она пожелает.

Женщины обменялись долгими взглядами.

— Приступим? — произнесла Джодис.

Диза кивнула.

Женщины вышли в центр комнаты и принялись за работу, разводя огонь, прогоняя на улицу коз и кур, отодвигая в стороны скамьи и стулья, рассаживая любопытных, чтобы не путались под ногами.

Они принесли стол и придвинули вплотную к огню. На стол водрузили сундук, протащив через собравшуюся толпу. Когда все было готово, Диза распустила волосы. Джодис собрала их у нее на затылке в тугой тройной узел. Вали задрожал. Он знал, что символизирует такая прическа — узел на веревке повешенного бога, символ Одина, которого он стал ненавидеть.

Все действия женщин сопровождались шепотом собравшихся, поскольку те, кто сидел впереди, пересказывали, что происходит, тем, кто сидел сзади и не видел.

— Она завязывает ей волосы.

— Она становится невестой Одина.

— Если она повесится, бог, наверное, отпустит девушку.

— Да уж, этот бог обязательно получит кого-нибудь.

— Он господин повешенных, он самый могучий бог!

— Не говори глупостей, смерть матушки Дизы никак не спасет ее дочь!

Некоторые расхваливали Одина, едва ли не впадая в истерику. Другие вели себя поспокойнее, однако явно не одобряли того, что происходит. Самые бедные, те, у кого были каменистые пастбища и плохие жилища, считали, что все в руках богов. Крестьяне побогаче, из числа тех, кто возвращался из набегов с добычей, склонялись к мысли, что счастье можно обрести и самому, и меньше верили в судьбу.

Джодис подвинула сундук к краю стола, и Диза села на него, оказавшись несколько выше тех, кто стоял вокруг, и свесив ноги над самым огнем. Джодис взяла Вали за руку и усадила на пол по другую сторону очага, откуда он смотрел на Дизу снизу вверх.

Вали оглядел напряженные лица собравшихся, залитые светом огня. Он как будто оказался в лесу, посреди странной поляны, и люди возвышались над ним, как деревья.

— Тем, кого это не касается, лучше уйти, иначе вас ждет очень долгая ночь, — предупредила Джодис, однако никто не шелохнулся.

Она протолкалась сквозь толпу, взяла с полки в глубине комнаты горшок, сняла камень, служивший крышкой, и вытряхнула в ладонь что-то, как показалось Вали, похожее на трут.

Джодис кинула этот трут в огонь, и он загорелся, испуская едкий, мерзкий дым. Многие из тех, кто стоял близко к очагу, в том числе и Вали, закрыли носы и рты подолами туник, но Диза, наоборот, вдохнула глубоко и заговорила нараспев нелепым высоким голосом:

Я вырезаю руну бога-сказителя,

Я вырезаю руну бога повешенного,

Один, отдавший глаз за знания,

Один, припавший к источнику мудрости.

Затем Диза взяла плоскую деревяшку и что-то на ней нацарапала — Вали не сумел рассмотреть, что именно, — тремя взмахами ножа. Она положила деревяшку на колени и поднесла нож к ладони. Глубоко вдохнула, собираясь с силами, а затем такими же тремя быстрыми движениями порезала ладонь. Заинтригованный Вали узнал руну ансуз. Он тоже умел чертить руны и знал, что они обладают магическими свойствами. Он как-то просил Дизу растолковать ему, какими именно, но она сказала, что конунги и воины творят магию, вырезая руны на телах своих врагов, а больше ему ничего знать не положено.

Кровь Дизы закапала с ладони на дощечку. Она размазала ее по вырезанному на дереве символу, а затем бросила в огонь.

— Кто я? Я женщина. Где я? У очага. Кто я? Я женщина. Где я? У очага. Кто я? Я женщина. Где я? У очага. Кто я? Я женщина. Где я? У очага. Кто я? Я женщина. Где я? У очага.

Джодис подошла к Дизе и взяла ее за руку, но та как будто ничего не замечала. Она продолжала говорить нараспев, глаза сделались пустыми и смотрели куда-то в бесконечность. Слушая ее голос, Вали совершенно потерял счет времени. Он видел, как в огонь подкинули дров и той странной травы Джодис, а затем пришла старая Сефа и принесла еще дров и травы.

— Кто я? Я женщина. Где я? У очага. Кто я? Я женщина. Где я? У очага.

Снова и снова повторялись эти слова, Диза слегка раскачивалась на сундуке, а Вали смотрел на нее сквозь огонь и завесу дыма. Иногда мысли у него разбегались, и ему казалось, что она умолкла, но стоило ему сосредоточиться, и он снова слышал ее. Сколько он уже так сидит? Неизвестно, однако ноги затекли и голова отяжелела.

Дым заполнял все существо Вали. На него навалилась усталость, но спать ему не позволяли. Каждый раз, когда он начинал дремать, Джодис или Сефа встряхивали его и Дизу. Теперь стало ясно, почему она сидит на сундуке. Это неудобно и даже опасно, задремать на таком насесте почти невозможно. Затем Вали заметил, что в комнате стало светло и холодно. Некоторые из любопытных ушли, на самом деле почти все ушли. Поглядев на дверь, Вали понял, что короткая ночь миновала и светло стало от восходящего солнца.

Соседи то и дело входили и выходили, они переговаривались, строя догадки, как Диза творит свою магию и что за заклинание она пытается наложить на Вали. Некоторые утверждали, будто она делает его неуязвимым для оружия, другие считали, что она хочет превратить его в птицу, чтобы он сверху увидел, где обитают волкодлаки, было еще предположение, что Диза рада судьбе дочери, предназначенной в невесты Одину, и хочет помешать Вали добыть чудовище. Двое начали играть в кости, еще двое взяли доску Вали для «королевского стола» — им было скучно наблюдать за обрядом, но они не хотели уходить из опасения проглядеть что-нибудь важное. Трое юнцов принялись передразнивать Дизу, повторяя за ней слова дурацкими писклявыми голосами. Джодис выставила их на улицу, наподдав метлой. Люди все шли и шли, в основном богобоязненные женщины с дальних усадеб. Входя, они присоединялись к речитативу Дизы в надежде получить благословение бога, которого призывала знахарка.

— Кто я? Я женщина. Где я? У очага. Кто я? Я женщина. Где я? У очага.

Слова не умолкали ни на миг. Свет снаружи делался все ярче. Снова стало жарко, а потом опять похолодало. Приходили все новые люди. Некоторые уходили. Джодис встряхивала Вали, будила Дизу, усаживая понадежнее и подбрасывая в огонь новые порции травы.

— Кто я? Не знаю. Где я? В темноте. Кто я? Я ворон. Где я? На поле битвы. Кто я? Я вороны. Где мы? Там, где все видно.

Неужели она действительно так сказала? Вали был удивлен. Земля под ним как будто качалась, словно палуба корабля. Воздух сделался густым и липким. Свет снаружи снова угасал. И Вали, и Диза не спали уже трое суток. Голос Дизы осип и был едва слышен.

Что-то пронзило затуманенный разум. Диза кашляла и сбивчиво бормотала, затем вскрикнула и неистово затряслась. Джодис с Сефой подскочили к ней, удерживая на сундуке. Тело Дизы окаменело, казалось, она сейчас поднимется со своего места.

— Как больно впиваются эти колья…

Говорила Диза, но Вали никогда не слышал у нее такого голоса, очень высокого, со странным акцентом, который медленно и размеренно выговаривал слова.

Вали поглядел на нее, чувствуя, что ноги одеревенели от сидения, а голова сделалась тяжелой, как булыжник.

— Я забрала руну у истерзанного бога.

Голос был дрожащий, даже какой-то детский, как показалось Вали. Некоторые звуки получались протяжными, словно шорох гальки в морской волне, а некоторые были надтреснутыми и приглушенными — так утробно ворчит пес, охраняющий кость.

Диза съехала с сундука и тяжело упала на стол, сундук с грохотом свалился. Тело знахарки содрогалось в конвульсиях, но затем дрожь ослабела, и она успокоилась. Джодис с Сефой отпустили ее, и она встала на столе, оглядывая комнату. В доме резко похолодало, Вали почувствовал, как весь покрылся «гусиной кожей». Он видел в воздухе перед собой облачко собственного дыхания. В жестах матушки Дизы Вали заметил нечто такое, что было ей вовсе не свойственно. Она стояла, горделиво распрямившись, и оглядывала всех с королевским достоинством. Народ шарахнулся от нее, несколько человек невольно вскрикнули. Ее ноги подернулись изморозью. Вали нисколько не сомневался, что у него на глазах творится волшебство. И был прав. Только к Дизе оно уже не имело никакого отношения.

Глава 12

ВРАГИ

Королева ведьм почувствовала первую смерть, как человек, задремавший на летнем лугу, чувствует, что на солнце нашло облако. Тогда все сделали быстро: зажгли свечи, чтобы разогнать могильную тьму пещер, сестры отвлеклись от своих ритуальных испытаний, мальчиков отправили на поиски тела.

Аудун с младенцем Вали еще не успел вернуться домой, когда Гулльвейг уже нашла первое тело.

Девочка лежала в нижних коридорах, недалеко от влажных скал, рядом с глубоким прудом, где проводились обряды, связанные с руной воды. Она была задушена, грубая веревка свисала с выступа скалы, а у нее на шее был затянут тройной узел. Королева ведьм коснулась холодного рта ребенка, растянутого в улыбке, затем тронула веревку. Она знала, что символизирует этот узел, три плотно переплетенных треугольника — узел мертвого бога, валькнут, знак Одина, берсеркера, повешенного и утопленного, мудрого и безумного, бога, которому она посвятила свою жизнь.

Королева ведьм коснулась белой шеи девочки, и все ее невероятно обостренные магией чувства затрепетали, пока она упивалась смертью ребенка. «Синяки, — подумала она, — похожи на пятна от чего-то вкусного, ягод черники или красного вина». Она поднесла пряди волос девочки к самому носу и вдохнула. Свежий хлеб, костер, соломенная подстилка и засушенные цветы — так пахла ее смерть. Девочка отправилась домой. Это самоубийство, была уверена Гулльвейг.

Мертвая девочка вовсе не была несчастна. Когда она только попала в пещеры, то немного боялась, однако присутствие королевы — тоже девочки двенадцати лет — успокаивало ее, к тому же ведьмы воздействовали на ее разум, усмиряя чувства. Боль и страдания, сопутствовавшие ритуалам, она переносила с трудом, но терпела, видя впереди цель, чувствуя, как сознание расширяется по мере того, как ослабевает в ней здравый смысл.

Она должна была унаследовать руну воды, нести в себе смысл этого древнего символа, питать его собой и питаться им. Готовили двух преемниц. После смерти старой ведьмы, их наставницы, предстояло решить, которая из двух учениц будет кормить руну, а какая будет участвовать в остальных ритуалах: помогать, поддерживать, переносить. Теперь осталась только одна девочка. Если с ней что-нибудь случится, руна перестанет проявлять себя в материальном мире и сила сестер уменьшится.

Кроме того, в случившемся имелась некоторая странность. Гулльвейг улавливала в магическом отпечатке этой смерти непонятную тяжесть: нечто подобное ощущает путник в насквозь промокшей одежде или купальщик, которого утягивает на дно сильным течением. Королева чувствовала некое магическое присутствие, и ведьма явственно сознавала, что оно исходит от той руны, какую девочка должна была изучать. Такого просто не может быть. Ведьмы и раньше несли потери, но причины были простыми и очевидными: сестры замерзали насмерть или задыхались от дыма, когда ритуал проводился неправильно. Но руны находились в полной их власти на протяжении поколений. До этого дня.

Ведьма наклонилась над телом и коснулась кончиком языка щеки мертвой девочки. Она ощутила вкус океанских глубин, темноту и пустынные просторы. Гулльвейг почувствовала колыханье приливных волн, движение рыщущих по дну слепых тварей, толщу воды над собой, и все как будто говорило ей: «Спустись ниже. Иди ко дну, забудь о свете и отдайся тяжкой темноте». Королева ведьм содрогнулась. Будут новые смерти, поняла она — точно так люди обычные знают, что волны накатывают на берег одна за другой.

И в следующие годы справедливость ее догадки неоднократно подтверждалась. Иногда за целый год не случалось ни одной смерти, а иногда случались сразу две.

Новость о гибели очередной девочки доходила до королевы ведьм разными способами. Одна смерть вызывала как будто перекос в сознании, словно у человека, разбуженного в тот миг, когда он уже проваливался в сон. Другая вызывала беспокойное ощущение, будто сам ты уже проснулся, но сон все равно продолжается. Третья могла проявиться вкусом дегтя на языке, тошнотой, которая не покидала королеву до того мига, пока она не находила труп.

Гулльвейг прижимала к себе бледные тела покойниц, трогала синяки на шеях, проводила пальцами по запавшим губам, гладила переломанные руки и ноги, ощущая при этом невыносимую тяжесть в голове.

Локи сказал ей правду, решила она. Один всячески вредит ей, убивает ее сестер. И она была твердо уверена в одном: эта чудовищная жатва — только начало. Один не успокоится, забрав одну-две жизни, отняв у нее в темноте немного силы. Он придет, придет во плоти и с оружием.

На то, чтобы его отыскать, у нее ушло шестнадцать долгих лет, что само по себе нисколько не удивило королеву. Если бог не сознает себя, тогда смертный может узнать его лишь ценой невероятных усилий. Королеве это все-таки удалось старым проверенным способом: через медитацию, обряды и страдания. Сначала его присутствие у нее в сознании было иллюзорным, похожим на блеск рыбины, промелькнувшей в глубине, которая исчезла раньше, чем ее успели толком разглядеть. Но проходили недели и месяцы, во сне и наяву Гулльвейг выслеживала бога во время своих доводящих до исступления трансов.

Однажды она увидела, как бредет по бескрайним северным просторам на закате зимнего дня, увидела так отчетливо, что стряхнула с себя оцепенение. Она увидела светло-голубые глаза, глядящие на нее откуда-то с заснеженного поля, услышала вой одинокого волка. Это был он, бог, явившийся лишь на миг, но ей было довольно и этого мгновения. Она была на верном пути.

Зато Гулльвейг не увидела, а только почувствовала, и то не сразу, как за ней в ее трансе наблюдает бледная женщина с изуродованным лицом. Ведьма давно сознавала рядом с собой чье-то присутствие, неуловимое и полное ненависти к ней. И именно это присутствие помогало ей напасть на след. Королева знала наверняка: нечто сопровождает ее во время медитаций и вроде бы понимает, что именно может навредить самой Гулльвейг. Королева ощутила, как взволновалась бледнокожая женщина, когда она заметила Одина. Но ведьму это нисколько не обеспокоило. Она всю свою жизнь провела бок о бок со странными явлениями, лицами, мелькающими в языках костра или проступающими в тенях на скале, которые так и полыхали жаждой убийства. И во сне и наяву ведьма вечно ощущала давящее присутствие духов в темноте.

А эта странная женщина была хотя бы полезна. Чем внимательнее она вглядывалась в королеву ведьм, тем ближе, значит, та подбиралась к самой большой опасности — к Одину.

Через год после того, как Гулльвейг увидела глаза на заснеженной равнине, горящее ненавистью присутствие привело ее к Дизе и снова к Одину.

Королева ведьм не обращала внимания на призывы Дизы, она была слишком занята поисками своего врага — бога. Шел четвертый день ее испытания повешением: тело королевы было проткнуто толстыми кольями и примотано веревками к камню, нависавшему над входом в одну из пещер.

Слова Дизы дошли до ведьмы вместе со струйкой дыма, которую холодный ветер принес на вершину Стены Троллей. Деревенские целители и знахарки нечасто отваживались обращаться к ведьмам — они прекрасно знали, что не стоит лишний раз напоминать о себе, — но сильно отвлекали внимание. Гулльвейг уже собиралась отказать Дизе, однако ощутила интерес того присутствия, которое неотлучно сопровождало ее. Кажется, где-то рядом опасность, а значит, и Один.

Ведьма отпустила свой разум на волю, он воспарил по поверхности серой скалы, смешался с дымом, и вместе с ним Гулльвейг отправилась к источнику этого дыма.

Диза, сидя на сундуке, вдыхала испарения горящих трав и втянула в себя сознание ведьмы. Она задрожала, забилась в судорогах, упала со своего сундука. Затем все заволокло дымкой, на нее навалилась ужасная сонливость, и появилось ощущение, будто тело больше ей не принадлежит. Нечто странное оттеснило на задний план ее личность.

Гулльвейг смотрела глазами знахарки, она видела комнату, набитую крестьянами, которые, разинув рты, глазели на нее. Еще она видела молодого человека, сидевшего у ног Дизы. Его она сразу узнала — брат волка, составная часть, священная жертва.

Но здесь присутствовал кто-то еще. Рядом с собой она обнаружила женщину, которую вроде бы тоже помнила, красивую, но с ужасным ожогом на лице. Перед женщиной, неосязаемый и призрачный в свете огня, стоял бог. Он бил костью в гулкий бубен, взгляд его был пронзителен, на голове красовалась четырехугольная синяя шапочка. Обод бубна был разрисован рунами, и с каждым ударом казалось, будто они осыпаются с него, раскатываются по полу и скапливаются у него под ногами, прежде чем растаять, словно хлопья снега на теплой земле.

— Господин Один, — проговорила ведьма.

Она прекрасно знала, где находится, — в пространстве, которое не было пространством, в переходе между мирами, который появился благодаря ритуалу, в месте, где встречаются сознания магов и духи из самых далеких и недостижимых мест. Физически тело женщины с обожженным лицом или тело волшебника могут находиться за многие мили отсюда, зато присутствуют их магические оболочки.

Женщина с обожженным лицом протянула к ней руку, и Гулльвейг оперлась на нее, как будто ища поддержки.

Бог обратился к королеве ведьм. Он говорил на странном языке, назвал ее странным именем, но она прекрасно его поняла.

— Ябмеакка, волк наш! Мы разгадали твои намерения, и ты не преуспеешь.

Раздалось согласное бормотание, но оно исходило не от людей, собравшихся в доме. С богом, как поняла Гулльвейг, явились какие-то другие сущности. Его присутствие нагоняло на ведьму ужас, но она решила, что у нее все-таки есть шанс. Если бог не сознает, что он бог, значит, он, скорее всего, и не обладает своей истинной силой. Следовательно, ее магия может его победить или хотя бы дать достойный отпор.

Она направила свою мысль на голубоглазого человека, придав ей вид отрыжки, ядовитого облака, воняющего гнилью и плесенью, полного червей и разных подземных тварей, которые рванулись вперед, намереваясь поглотить его. Но на самом деле это не было заклинанием, Гулльвейг всего лишь раскрыла сознание, позволив промелькнуть тем местам, где она бывала, и тому, что видела там, — достаточно, чтобы сознание любого, кто не бывал в тех краях, спеклось навсегда.

И ведьма получила ответ: какое-то ритмичное биение, туманящее разум, от которого ей нестерпимо захотелось спать. Она услышала странное грубое пение, ощутила порыв холодного ветра, увидела заснеженные поля, животных, тощих, словно начертанные руны, которые скитаются по снежным равнинам, и ей захотелось шагнуть туда.

Но Гулльвейг была не знахаркой со снадобьями и заговорами, не деревенской гадалкой или предсказательницей. Она была королевой ведьм со Стены Троллей, повелительницей визгливых рун, существом, рожденным для магии и вскормленным магией. Она не шагнула на снег, вместо этого она до предела напрягла разум, и внутри ее сознания проявилась руна — руна, похожая на наконечник копья, стальной кончик которого сверкнул словно молния, проносясь по ясному синему небу.

Бубен перешел на бешеный ритм, послышались взволнованные голоса. Гулльвейг ощутила во рту вкус золы и кислого молока, почувствовала запах погребальных костров, а когда снова посмотрела на голубоглазого человека, оказалось, что он исчез. Неужели она убила его? Едва ли; однако рядом с ним были другие, и они, как чувствовала Гулльвейг, пострадали от ее удара.

Один показался ей ослабленным, лишенным обычной силы. Значит, он просто не смог ей ответить. Но что он сделал? Женщина с изуродованным лицом, которая сидела рядом с ней в пещере, где ведьма была пригвождена к скале, погладила ее по руке, и в тот же миг Гулльвейг узнала ответ. У бога пока нет силы, чтобы в открытую напасть на ведьм, поэтому он делает то, что может: убивает девочек, которые должны унаследовать руны. Если они погибнут, некому будет сохранять традиции ведьм. Гулльвейг в итоге останется одна, без всякой защиты. Пока его сила растет, ее уменьшается.

Она понимала, что пора ускорить развитие событий. Мальчик-волк уже готов. Теперь ей предстоит встретиться с его священной жертвой, с наследником конунга.

В чем суть магии? Диза хотела свести волкодлака с наследником конунга, поэтому призвала ведьму. Ведьма решила, что самое время начать ритуал, чтобы сотворить оборотня, слить в одно целое волкодлака и сына конунга. Было ли это совпадением? Что стало причиной их слияния — ритуал Дизы или же действие куда более сильной магии королевы ведьм, которая творилась в недрах ее разума, даже не поднимаясь на поверхность сознания? Или же то проявила себя самая могучая магия из всех, сотворенная самим роком?

Как бы там ни было, желание Гулльвейг теперь полностью совпадало с желанием Дизы, что выразилось в заклинании. Гулльвейг через Дизу протянула руку и коснулась Вали.


Вали заставил себя поднять отяжелевшие веки, чтобы взглянуть на Дизу, которая снова забилась в судорогах. Она кашляла и тряслась, вздрагивала и рычала. Затем она опустилась на пол рядом с Вали и села перед ним на корточки. Подалась к нему и обхватила его лицо ладонями. Вали поглядел в ее глаза и испугался. Он понял, что на него смотрит вовсе не Диза, а нечто совершенно незнакомое, от чего веет одним лишь холодом. Вали чувствовал, как от рук Дизы замерзает лицо.

Ведьма, подвешенная к скале, пыталась творить заклинание, однако сознание Дизы, слишком сосредоточенное на повседневной реальности, не могло вместить ее магию. Надо отправить целительницу куда-нибудь подальше, чтобы ее приземленный разум на время покинул ее и Гулльвейг могла бы действовать свободно.

Вали заглянул Дизе в глаза. Почувствовал какой-то запах. Что-то горит. Диза, как он понял, сунула в огонь край своей юбки, украдкой, чтобы никто не заметил раньше времени.

Ткань занялась, комната наполнилась светом, движением и шумом. Джодис оттащила Дизу от очага, остальные кинулись к ней, принялись хлопать по юбке, пытаясь прибить пламя, однако Диза одной рукой отгоняла их, а другой тянулась к Вали и шипела что-то себе под нос. Двое мужчин опрокинули знахарку на пол, кто-то еще плеснул воды, но Диза по-прежнему смотрела Вали в глаза.

Вали чувствовал, как по сознанию растекается холод, сырой и темный, от которого становится нестерпимо страшно. Он упал на спину. В него вошло что-то, ощущение было такое, будто в горле застряла жаба, липкая извивающаяся тварь, которую никак не выплюнуть обратно. Единственный способ избавиться от омерзительного ощущения — встать и пойти. Он ужасно устал, однако сонливость как рукой сняло. Вали поднялся.

Сострадание к Дизе воплотилось в некое ощущение на кончике языка, он сознавал его, однако отстраненно, на фоне терзающей его тошноты. Вали знал, что ему необходимо сдвинуться с места. Его охватила тоска сродни той, что охватывает, когда приходится сидеть дома в буран — смертельно хочется выйти, однако понимаешь, что это невозможно, — но только усиленная во много раз.

Он прошел вглубь комнаты, где Браги повесил свой меч рядом с вещмешком. Юноша взял и то и другое и вышел. Никто не пошел за ним, все хлопотали вокруг Дизы или следили за тем, чтобы вокруг нее хлопотали остальные.

Наступили длинные сумерки летнего дня. Бледное небо приобрело серебристый оттенок, сбоку от громадной луны горела одинокая яркая звездочка. Вали заметил, что луна уже не совсем полная. У него осталось меньше месяца на то, чтобы спасти Адислу.

Крупная ворона перелетала с дерева на дерево, и Вали как будто копировал ее движения. Уставший до предела, он видел словно со стороны, как он бредет вперед, и мысленно отметил, что движется вдоль фьорда на восток. Лишь движение успокоило тошноту. А в следующий миг Вали словно вовсе забыл, что куда-то идет.

Его действия казались автоматическими, неосознанными, бесцельными; он вышел из селения на дорогу, лишь смутно понимая, что происходит вокруг. Он полностью погрузился в мысли об Адисле, о Дизе, вспоминал те ледяные глаза, которые смотрели из ее тела, и совершенно не замечал, где находится, пока не проснулся.

Он поднялся, стряхнул с себя росу и огляделся по сторонам. Трава была примята. По-видимому, он спал здесь. Снова спустились сумерки. Вали проверил, на месте ли меч и мешок, поглядел вдаль. На горизонте поднималась темно-синяя гряда гор, и он понял, что именно туда и нужно идти. Его снова охватила тошнота, и он решил, что не станет тратить время на еду, а просто будет идти, пока не найдет волкодлака.

Он стоял почти на самом гребне крутого холма, в нескольких ярдах от того места, где проснулся, а до того упал словно подкошенный. Вали осторожно приблизился к краю и поглядел вниз, в долину. Два всадника прямо под ним спешились и разбивали лагерь. Они расстелили одеяла под густой ольхой и развели небольшой костер. Люди собирались спать, укрывшись от посторонних взглядов в тени дерева.

Один из них был посланник Аудуна, Хогни. Вали поглядел на далекие горы. Лошадь поможет ему преодолеть расстояние в два раза быстрее. Вали смутно ощущал, что околдован, и подозревал, что именно поэтому в голове так внезапно прояснилось. Неужели заклинание или же тот, кто это заклинание наложил, хочет, чтобы он украл лошадь и сократил время путешествия?

Путники у костра как будто его не замечали. Вали осенило, что проще всего будет спуститься к ним и потребовать лошадей. Эти люди, в конце концов, вассалы его отца, потому обязаны повиноваться ему. Однако его отец приказал ему изловить человека-волка. Согласятся ли вассалы Аудуна отдать ему лошадей? И что помешает им его убить, если они вдруг захотят? Есть же другие претенденты на престол Аудуна — кузены, дяди. Если хотя бы один из посланников на их стороне, он может просто-напросто проткнуть его копьем и вернуться домой, и никто ничего не узнает.

Рука интуитивно потянулась к мечу. Затем Вали вжался в траву и принялся дожидаться, пока эти двое уснут.

Глава 13

ВАССАЛЫ КОНУНГА

Прошел час с тех пор, как путники улеглись, и Вали решил, что уже можно двигаться. Только что стемнело, наступила короткая ночь, разделяющая узкой чертой долгие дни северного лета. Яркая луна, почти полная, если не считать отрезанной справа тонюсенькой полоски, сверкала в небесах, окруженная звездами. Вали представилось, что это глаз спящего бога. К тому времени, как он зажмурится и снова откроется во всю ширь, Адисла будет мертва, если Вали не привезет человека-волка.

Его ближайшая задача была не так уж проста. У спящих необходимо забрать хотя бы одно седло и уздечку, никого не разбудив, а затем подобраться к лошадям. Поймать их будет легко, потому что усталые путники стреножили животных, связав одну переднюю ногу с задней, чтобы те не ушли далеко, но Вали прекрасно знал, что лошадь может запротестовать — и весьма шумно, — если ее захочет оседлать чужак.

Он как можно тише спустился по склону. Укрытия здесь не было, в ярком лунном свете он был доступен всем взглядам, оставалось лишь надеяться, что люди не проснутся.

Подойдя ближе, Вали узнал второго путника — Орри, один из вассалов Аудуна, которого он встречал, изредка навещая отчий дом. В голове у Вали прояснилось, поскольку он отдохнул, дым выветрился, и сейчас сын конунга задумался, отчего эти люди путешествуют по суше, когда на дворе лето. Иногда купцы, желавшие избежать встречи с пиратами, ездили по суше, точно так же поступали пастухи, перегоняющие стада, и вообще все те, кто по веской причине не мог воспользоваться лодкой, остальные же предпочитали путешествовать по морю. Только когда реки и озера замерзали, люди перемещались по суше. Нужно быть сумасшедшим или зачарованным, чтобы ехать верхом, когда можно идти под парусом.

Вали прокрался мимо чадящего костра, отыскал седло и уздечку. До сих пор он как-то не задумывался, как много у этих предметов металлических частей и сколько грохота они производят. Седло и уздечка так звенели, что напоминали скорее музыкальный инструмент, чем конскую сбрую. Если бы Вали был настоящим разбойником, он, наверное, решил бы, что проще сначала убить спящих, прежде чем угонять коней. С величайшей осторожностью Вали подошел к пасущимся лошадям.

Животные были прекрасно обученные, он без труда приблизился к одному из них — сильному мускулистому коню, явно способному к долгой скачке. Оседлал как можно быстрее, поглядывая на спящих людей. Конь не издал ни звука, только коротко всхрапнул, жалуясь на слишком туго затянутую на выдохе подпругу. Затем Вали наклонился, чтобы развязать веревку, которой был стреножен конь. А когда снова распрямился, на его плечо легла чья-то рука.

— Князь, если ты будешь вот так бродить по ночам, тебя самого примут за волкодлака.

Вали развернулся на месте и увидел перед собой улыбающегося Хогни.

На миг он лишился дара речи.

Хогни нарушил молчание, рассмеявшись и прокричав:

— Орри, принеси сыну конунга чего-нибудь выпить, наверное, у него пересохло в горле после долгого пути!

Орри, уже ворошивший угли, чтобы оживить костер, помахал им винным мехом. Тошнота охватила Вали, запах дыма от сожженных трав Дизы снова заполнил горло. Он отчаянно хотел идти дальше, и это желание было неестественно сильным. Юноша с трудом удерживался, чтобы не сорваться с места и не побежать на север. Было совершенно очевидно, что он находится под действием заклятия.

— Пить я не хочу, я только возьму коня, — сказал Вали.

— Успокойся, князь. У меня для тебя добрая весть: твой отец вовсе не требовал, чтобы ты убил волкодлака.

— Но при Двоебороде ты говорил совершенно иное.

— Верно. Но то, что говорится в доме правителя, не всегда соответствует тому, что происходит за его стенами.

— Не понимаю.

— Это была уловка.

— Называй вещи своими именами: ложь. Лгать — это не по-мужски. — Голова у Вали шла кругом. Желание двинуться в путь заслоняло весь остальной мир.

— Я привез послание, однако послание было не от твоего отца, то были слова твоей матери, королевы Ирсы, а женщине нет нужды вести себя по-мужски.

Вали сосредоточил взгляд на лице Хогни, пытаясь собраться с мыслями.

— С каких это пор делами отца занимается мать?

— Тому уже четыре года, — ответил Хогни. Он переступал с ноги на ногу и говорил так, словно опасался, что его подслушает трава и передаст весть в долину. — Твой отец болен.

— Чем именно? — Сердце Вали дрогнуло.

Неужели ему уже скоро предстоит унаследовать земли? Если так, то он сейчас же отправит этих людей к Двоебороду и потребует освободить Адислу, если ригиры не хотят еще до начала зимы увидеть у своих берегов драккары хордов.

Хогни не отвечал.

— Он при смерти? — Вкус трав так и стоял в горле, тошнота становилась все сильнее.

— До смерти ему еще далеко.

По этому ответу Вали догадался, что имеет в виду посланник конунга.

— Сошел с ума?

Хогни снова замолчал. Значит, безумие. До Вали доходили кое-какие слухи, но он не придавал им значения, думая, что жители Рогаланда говорят так, подбадривая себя, чтобы меньше бояться своего воинственного соседа. Подобные сплетни распускают обо всех конунгах, стоит только прислушаться.

Вали на секунду задумался, а затем спросил:

— Тогда что же требуется от меня? Чего хочет от меня мать?

— Чтобы ты как можно быстрее вернулся домой.

— Она могла бы просто за мной прислать.

— Тогда зародились бы подозрения, — сказал Хогни.

— Какие еще подозрения?

— Подозрения такого рода, о которых мне не позволено говорить. Тебе все объяснит правительница. В половине дня пути отсюда нас ждет корабль, на нем мы отправимся домой.

Вали кивнул. Ему по-прежнему необходима лошадь, но заполучить ее можно только обманом.

— Хорошо, — сказал он. — Я с радостью отправлюсь домой. Но сначала позвольте мне отдохнуть у вашего костра и промочить горло.

Он подошел к огню и сел, дружинники отца предложили ему остатки жареного зайца с толстым ломтем хлеба. Вали по-прежнему страдал от чудовищной тошноты, однако заставил себя поесть и даже успел вовремя одернуть себя, чтобы не сказать «спасибо», — эту привычку вдолбила в него Диза. Благодарить принято у крестьян, а не у князей. Однажды он будет править этими людьми, и он знал, что князья принимают любые подношения как должное.

Манеры и обычаи отцовских воинов показались Вали немного странными. Он рос среди ригиров, и, с его точки зрения, Хогни с Орри разговаривали между собой как-то нелепо. К примеру, он знал, что хорды называют котелок для приготовления еды горшком, но слышать это было странно, ведь они говорили так, словно другого названия у предмета попросту не существует. Покончив с едой, они взяли щепотку соли, плюнули на нее и бросили на землю, произнеся: «На глаза Локи!»

Эти слова удивили Вали. «Из всех богов, — подумал он, — Локи самый интересный». Он был хитрец, дурачил других, и Вали всегда нравилось слушать рассказы о его проделках. Ему даже казалось забавным, что он убил прекрасного бога Бальдра без всякой причины, просто за то, как считал Вали, что совершенный бог наводил на него скуку. Когда Вали был еще маленьким, Браги побил его, потому что он хохотал над тем, как Локи заставил Бальдра навсегда остаться в подземном мире, отказавшись оплакивать его смерть.

— Ты сам как этот негодяй, так, может, хочешь разделить его мучения? Его привязали к скале за его преступления. Мне тоже тебя привязать? — спрашивал тогда Браги.

Диза увела Вали к себе и утешила его.

— Не над всем, что смешно, нужно смеяться, — сказала она. — Во всяком случае, вслух.

Вали подумал, как там сейчас Диза. Он не мог поверить, что не остался ей помочь, и лишь надеялся, что с ней все в порядке. Но стоил ли ритуал таких страданий? Вопрос рассыпался в сознании крошками, потому что Вали ощутил настойчивое желание оглянуться, посмотреть на север. Именно туда он направлялся, он интуитивно знал, что идти надо туда. Необходимо попасть туда. Но сначала необходимо изобрести какой-то обман и заставить этих людей поверить в него.

— Как вы меня нашли? — спросил Вали у Орри.

Орри засмеялся.

— На север летом ведет только одна дорога, и по ней почти не ездят, потому что купцы предпочитают морской путь. Зимой, когда реки замерзнут, на север будут вести сотни троп, и твоего волкодлака станет сложнее выследить. А летом одна дорога, одно место для засады, путников мало. С ними сложнее разминуться, чем повстречаться.

— Если волкодлака так легко выследить, странно, что конунг Аудун до сих пор этого не сделал, — заметил Вали.

Хогни взмахнул рукой.

— У конунга полно других забот, — сказал он.

Вали больше ничего не сказал. Он понимал, что летом напасть на след человека-волка проще. Лесные олени хорошо отъелись и полны сил, остальные животные — тоже, и отыскать их следы гораздо труднее. Охотнику без лука или тенет — а волкодлаки, как говорят, охотятся без них — приходится нелегко. Прекрасно известно, что в летнее время оборотни наиболее опасны для путников, а сами остаются совершенно безнаказанными. В хорошую погоду конунги ходят по воде. Только нищие, дураки или разбойники становятся жертвой волкодлаков.

Вали внезапно снова охватила тошнота, словно жаба в горле, которая представлялась ему раньше, ожила и закопошилась, пытаясь выбраться на волю. Он опустил кость, которой ковырял в зубах, и постарался подавить позыв к рвоте. Это ему удалось.

— Ты так побледнел, князь. Неужели наша еда тебе не впрок? — удивился Орри.

Вали взял себя в руки.

— Едем домой прямо сейчас, — сказал он.

— Но мы еще не спали, князь.

— Я спал, — заявил Вали. — Едем сейчас же.

Воины не стали возражать, а поднялись и принялись седлать лошадей. Пока они занимались этим делом, Вали, подавляя приступы тошноты, засыпал их бесконечными вопросами о Хордаланде. Правда ли, что отец держит волков в качестве домашних животных? Он знал, что это ложь. Приходят ли к ним по-прежнему торговцы с востока? Хороши ли, как прежде, девушки хордов?

— Поговаривают, что ты, князь, положил глаз на крестьянскую дочку.

Вали заставил себя рассмеяться. Ему удалось повернуть разговор в нужное русло.

— Подобные слухи мне на руку. Надо, чтобы Двоебород думал, будто мне совсем не нравится его дочь, тогда приданое будет больше.

— Да ты хитрец, князь, — засмеялся Хогни. — Говорят, что никто из северян не обыграет тебя в «королевский стол».

— Никому из южан тоже меня не побить, — ответил Вали, решив, что эти люди оценят его хвастовство. — А теперь приведи мне коня.

Хогни без возражений отдал своего скакуна молодому князю.

Вали поглядел на Орри, который уже садился верхом. Худощавый мужчина, одет легко, без доспехов, только шлем и копье. Сможет ли Вали уйти от него на совершенно незнакомом коне? Едва ли.

Вали обернулся к вассалу отца.

— Этот конь воняет. Орри, отдай мне твоего.

Орри поглядел на сына конунга с недоумением.

— Этот воняет не меньше.

— Я хочу коня, а не возражений. Слезай.

Вали поглядел Орри в глаза, и воину показалось, что он видит в юноше уменьшенную копию конунга Аудуна. Орри начал спешиваться, и когда он спускался на землю, Вали развернул свою лошадь так, что она крупом толкнула в бок лошадь Орри. Та шарахнулась в сторону, сбив Орри с ног. Вали схватил ее поводья, ударил пятками своего коня и рванулся вперед, угоняя обеих лошадей. Он за секунду избавился от вассалов отца и даже не удосужился обернуться, уносясь вперед.

Хогни с Орри кричали ему вслед:

— Ты обрекаешь нас на казнь!

— Мы не можем вернуться без тебя!

— Судьба ригиров предрешена!

— Нас всех ждет гибель!

Он не оборачивался, а продолжал скакать вверх по склону долины, чувствуя, как отступила тошнота, стоило ему сдвинуться с места. «Шансы уйти от погони весьма велики», — решил Вали. У него две прекрасно отдохнувшие лошади, а его преследуют невыспавшиеся пешие люди.

Вали поднялся по склону долины и оказался на широком гребне над холмами, которые тянулись к далеким горам, поросшим лесом, а прямо под ним блестел фьорд. Лучше ехать по гребню или спуститься по восточному склону? Он проехал немного на восток, затем на север. Правда ли, что тошнота усиливается или слабеет, когда он меняет направление? Он так и не разобрал.

Наверху Вали позволил лошадям замедлить ход, и его мысли вернулись к недавним событиям и матушке Дизе.

Она вырезала руну ансуз, руну, в которую она вложила всю свою веру. Вали мысленно представил руну, даже нарисовал в воздухе все три линии: вертикальную и две наклонные. Попробовал повторить слова Дизы:

— Кто я? Я мужчина. Где я? В северных холмах.

Он добился лишь того, что почувствовал себя полным дураком. Но кое-что действительно произошло. Конь споткнулся. Вали поглядел на него. Животное было в поту. Сначала Вали подумал, что где-то поблизости затаилось некое сверхъестественное существо, говорят, они пугают лошадей. Однако второе животное нисколько не вспотело. Вали огляделся по сторонам. Освещение слегка изменилось. Гребень холма скрывался в зарослях деревьев. И тут Вали понял, что проделал огромный путь. Конь отчаянно нуждался в отдыхе. Юноша спешился и подвел лошадей к ручью. Травы здесь было полно, а вот у него самого еды почти не было. «Ничего страшного», — решил он. Легкая тошнота вернулась и, как ни странно, оказалась кстати. Какое удачное совпадение: отвращение к еде и ее отсутствие.

Ни о каком костре в его положении не могло быть и речи, поэтому Вали напоил коней, расседлал, стреножил и принялся ждать. Он не пытался уснуть, сосредоточившись на мыслях о холоде, голоде и тошноте. Он как будто действовал, подчиняясь инстинкту, твердившему, что страдания можно принести в дар богам. До сих пор жертвоприношения казались ему бессмысленными, он не понимал, зачем нагружать погребальную ладью золотом, убитыми животными и рабами, но здесь, усталый и лишенный всего, Вали ощутил связь с чем-то первозданным внутри себя. Его телесные страдания были ничем по сравнению с тем, что он чувствовал к Адисле. Он знал, что вытерпит и не такое, потому что ему поможет любовь.


На следующее утро Вали снова отправился в путь, представляя себе руну ансуз. Он видел, как Диза вырезает ее — сначала на дереве, затем на руке. Он видел, как кровь собирается каплями и падает, а падая, растекается, принимая очертания руны. Потом Вали ощутил тепло, исходящее от животного под ним. Судя по солнцу, он едет уже много часов. Ощущение было странное: ехать вперед с важной целью, не зная, куда именно едешь. Благодаря лошадям он продвигался гораздо быстрее, чем пешком. Вали поднимался на высокие перевалы, спускался по опасным осыпающимся склонам, переходил вброд реки и огибал фьорды, но все время оставался всего лишь безвольным седоком, а не человеком, сознательно выбирающим путь. Он направлял лошадей, не задумываясь ни на миг. По некоторым признакам он догадывался, что движется в верном направлении: по бокам дороги валялись драные сапоги, иногда попадались следы тележных колес или копыт.

Людей по дороге не встречалось, Вали лишь изредка видел вдалеке пастухов или жилища. Из осторожности, проезжая мимо, он трубил в рог, чтобы его ненароком не приняли за разбойника, но ни на миг не задерживался. Вали останавливался только для того, чтобы дать отдых животным, иногда он пил вместе с ними, но ни разу не ел и почти не спал. Воспоминания о руне Дизы как будто пробуждали что-то в недрах его души, однако жажда, голод и усталость притупляли сознание.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что он не заметил человека-волка.

Глава 14

КНЯЗЬ И ВОЛК

Фейлег наблюдал за всадником уже несколько дней, оценивая силу человека. Одиноких всадников на горных дорогах не встречалось никогда, и волчьей части сознания Фейлега появление Вали казалось крайне подозрительным. Кроме того, всадник явно не был торговцем. Иначе он уже свернул бы с дороги, а он все ехал на север, вглубь материка, по лесистому склону узкой темной расселины, следуя изгибам тонкого ручейка. Все животные понимают, когда сталкиваются с чем-то необычным, и Фейлег не был исключением. И к тому же от этого человека так и веяло опасностью.

При иных обстоятельствах Фейлег повыл бы, сидя на горе, и позвал бы Квельда Ульфа, однако оборотня не было поблизости уже несколько дней — он часто исчезал вот так, оставляя Фейлегу для компании и охоты всего лишь трех волков из стаи. Волки и, разумеется, сам Фейлег хотели съесть лошадей и знали, что проще всего схватить их, когда человек заснет. Если бы рядом не было Фейлега, волки, скорее всего, ждали бы, пока одно из животных не отойдет ночью подальше от стоянки, чего могло попросту не случиться.

Истории о том, как волкодлаки нападают на стоянки путников, зачастую вполне соответствуют истине, однако оборотни атакуют только в том случае, если их вынуждают обстоятельства, и обычно летом. В самые голодные жаркие месяцы, когда дичь бегает быстро, а ягоды еще не поспели, Квельд Ульф, с Фейлегом добывали пропитание, где только могли.

Местные купцы не понимали, почему китовый народ с крайнего севера запросто путешествует по суше, нисколько не страдая от оборотней, — предполагалось, что у северян имеются могучие обереги и особые заклинания, защищающие их. Но все было гораздо проще. Китовый народ живет в тесном соседстве с медведями и хранит припасы подальше от стоянок, подвешивая в мешках на самые тонкие ветки деревьев. Волкодлаки нападают только в том случае, если путешественники застают их на месте преступления, когда они воруют еду или животных. Потому-то люди китового народа иногда остаются без обеда, зато в живых.

Фейлег ждал, пока путник заснет, однако тот не спал, во всяком случае, Фейлег сомневался, что он спит. Когда светло-серые сумерки спускались на землю, тот просто спешивался и обтирал лошадей, потом садился на землю, вцепившись в меч, и раскачивался из стороны в сторону. Фейлег лишь изредка встречал людей с черными волосами, еще реже попадались те, кто заботился о своих лошадях лучше, чем о себе, но ни разу не было таких, которые вовсе не ели, и уж тем более никто не вселял в волкодлака такого беспокойства, как этот человек внизу, на которого он смотрел из своего укрытия.

Со времен жизни среди берсеркеров у Фейлега сохранились смутные воспоминания о магии, однако, проведя столько лет рядом с Квельдом Ульфом, он уже не считал магию каким-то особенным способом существования. Ведь нет ничего необычного в том, чтобы впасть в транс и идти по следу, двигаться и сражаться как волк, это так же естественно, как водопад, стекающий с горы, или рождение и смерть людей и животных, так же естественно, как дыхание, восходы и закаты солнца и луны, приливы и отливы. Для Фейлега все живое обладало ритмом, к которому он присоединялся в ходе ритуала и медитации под погремушку и барабан. Но этот человек, там, в долине, нарушал жизненный ритм, сбивая Фейлега. Глядя на него, он дрожал. Его охватывало лишенное словесного выражения чувство, что этот всадник бросает вызов природе.

Волкодлак понюхал ветер. Ничего особенного: лишь запах лошадей и дождя, собирающегося над темными горами у него за спиной. В следующий миг он понял, в чем здесь странность. Путник интересовал его не из-за лошадей или еды, путник интересовал его сам по себе. По неведомой причине Фейлегу хотелось рассмотреть его поближе. Это было одно из человеческих чувств, которым он давно позволил умереть в себе, и сейчас подобное возрождение ставило его в тупик и огорчало. Он задвинул эту мысль в недра сознания и сосредоточился на ощущении голода.


Мысли Вали витали где-то. Он думал об Адисле, сидящей под замком у Двоеборода, вспоминал Дизу, но больше всего думал о руне. Образ руны и, что еще более странно, производимый ею звук не отпускали Вали уже много дней. Руна как будто принесла с собой музыку, которая была созвучна имени, данному руне людьми — ансуз, — но это было еще не все. Вали помнил голос того существа, которое говорило устами Дизы, производя звук, похожий на рокот прибоя. Именно так звучала и руна.

Затем в одно мгновение к нему вернулись все человеческие чувства, которые он упорно игнорировал в пути. Он был ужасно голоден и умирал от жажды, и еще устал так, как никогда в жизни не уставал. Эти ощущения показались ему чрезвычайно важными, они означали что-то. Тошнота прошла полностью. Он прибыл к месту назначения. Вали огляделся по сторонам, но глаза слипались, отказываясь смотреть на мир, разум твердил, что сейчас самое главное для него — поспать.

Вали опустил лицо в ручей и напился. Затем раскрыл свой вещмешок. Вынул несколько ломтей подсоленного хлеба с сушеной рыбой. Быстро все проглотил, снова попил воды, а потом стал устраиваться на ночлег. На протяжении всего пути он не спал вовсе. Теперь он расстелил на земле моржовую шкуру, завернулся в плащ, подсунул под голову мешок. Усталость не вполне лишила его разума, поэтому он устроился под прикрытием кустов, под нависающей скалой, однако в обманчивом сером свете летней ночи он все-таки не сумел разглядеть врага. Он слишком сильно устал и сразу же упал на постель.

Фейлег наблюдал за всем этим сверху. Он почувствовал, что настала пора действовать. И рванулся со скоростью потока, бесшумно перепрыгивая с уступа на уступ, пока не оказался в густой тени на дне расселины.

Он отправился один — волки наблюдали за ним сверху. Фейлег двигался по той стороне расселины, где устроился на ночлег Вали. Волкодлак низко пригибался к земле, стремительно приближаясь к цели. Лошади паслись позади человека, и Фейлег понимал, что может сейчас схватить их, не разбудив путника. Однако риск был велик. Откуда ему знать, не едет ли кто на встречу со спящим? Откуда ему знать, что этот человек не опытный охотник или даже маг? Нужно сначала убить его. Фейлегу казалось, что волны опасности так и исходят от путника. Опасность гудела, словно осиное гнездо на входе в пещеру, просачивалась в сознание подобно запаху пожарища. И избавиться от этих ощущений можно было лишь одним способом.

Насколько быстро ты убьешь спящего человека, зависит от того, как он лежит. Если он спит на животе, тогда довольно просто сломать ему шею, обхватив рукой за голову и упершись коленом в спину. Фейлег проделывал это раза два-три и выяснил, что даже если шея не сломается, жертва окажется беспомощной из-за нехватки воздуха и убить ее будет нетрудно. Если же человек спит на боку или на спине, можно прыгнуть на него сверху. В остальных случаях, если требовалось действовать тихо, он просто вцеплялся в горло мощными пальцами.

Фейлег — возможно, лучше называть его волкодлаком, потому что при мысли об убийстве человека на него накатывала жаркая волна, в которой захлебывалась его человеческая сущность, — не издал ни звука, подбираясь к кустам, за которыми спал путник. Тот лежал на спине, и волкодлак решил подкрасться к нему и свернуть шею.

Раздалось рычание — низкое, утробное. Волкодлак огляделся по сторонам, пытаясь понять, откуда идет звук. Сам он молчал. Происходило что-то неестественное, и он ощутил, как по спине бегут мурашки. Все поры раскрылись, источая пот, каждая клеточка тела кричала об опасности. Рык повторился, еще более низкий, словно камень терся о камень.

Фейлег прижался к земле. Рычание прозвучало в третий раз, как будто поднимаясь из недр земли, а затем прозвучало слово «Адисла». Фейлег огляделся. Звуки издавал спящий человек. Он храпел. Фейлег вспомнил дом берсеркера, в котором рос. Воспоминания о тех временах превратились скорее в смутные образы: темнота в доме, запах юбок матери, он сам, играющий в салочки с девочками, которых считал сестрами. И лишь одно воспоминание сохранилось отчетливо. Человек, которого он называл отцом, оглушительно храпел, особенно когда напивался. Дети клали перышки ему на губы и хохотали, когда от его дыхания они разлетались в стороны. Фейлег помнил, что одна из сестер как-то положила перо отцу под зад, посмотреть взлетит ли оно, когда он пустит газы. Перо взлетело, и Фейлегу тогда показалось, что он лопнет от смеха. Глядя на спящего Вали, Фейлег услышал еще один звук, похожий на бульканье воды в горном ручье. Он понял, что этот звук издает он сам. Фейлег смеялся. А он не смеялся уже целую вечность.

Пока волкодлак хохотал, пришли воспоминания о том, как общаются между собой люди, точнее, не сами воспоминания, а ощущение легкомысленного восторга, и он осознал свое родство с этим храпящим парнем, ему даже захотелось разбудить его и рассказать, какие громкие, какие смешные звуки он производит. Однако Фейлег должен его убить. Но из-за смеха его покинула сосредоточенность, помогающая убивать, — люди, незнакомые с волкодлаками, называют ее яростью. Он пристально посмотрел на Вали. Фейлег не видел собственного лица с шести лет, да и тогда видел его крайне редко. Он представлял себя в основном таким, каким отражался в гладкой поверхности сверкающих клинков, со временем скопившихся в пещере, поэтому не понял, как сильно похож на спящего юношу, но что-то в душе волкодлака помешало ему убить сразу.

Фейлег немного посидел в ногах спящего путника. Внимательно рассмотрел его. Он лишился привычки — благодаря ритуалам, удивительным грибам, одиночеству и отсутствию практики — выражать мысли словами. Поэтому его мысли были бесформенными, они скользили по сознанию, пока он разглядывал подстриженные и причесанные волосы Вали, красивый меч, лежавший рядом с ним, его яркий шерстяной плащ. Фейлег не мог выразить словами того, что чувствовал, однако мысль от этого не становилась менее ошеломительной. Это он сам, каким мог бы стать, если бы богини судьбы размотали для него другой клубок. Молодой человек сказал: «Адисла». Фейлег интуитивно понял, что означает это слово: имя девушки. Он не ощущал себя несчастным, во всяком случае, он не мог сказать, что чувствует себя несчастным, однако ему стало не по себе из-за того, что судьба предназначила ему такой путь.

Фейлег потянул носом, почуял запах чего-то сладкого и острого. Он увидел вещевой мешок Вали и почувствовал, как рот наполняется слюной. Волкодлак раскрыл мешок и, даже не рассмотрев толком его содержимое, принялся за еду. Он съел мед, съел черствый хлеб и сыр. Проглотил грибы берсеркеров и длинный корешок. Ему был невыносим даже запах волчьего аконита, однако сонное зелье оказалось сладким и приятным на вкус, поэтому он выхлебал и его, даже засунул в горшок язык, чтобы подобрать все до последней капли. Потом он съел мяту и осушил винный мех Вали. Ему стало спокойно, тепло и легко.

Волки на склоне завыли, но он не услышал их и не ответил. Снадобье Дизы, помогающее заснуть в белую ночь, сделало мир прекрасным. Фейлег улегся на траву и провалился в сон.

Глава 15

ПЛЕННИК

Сначала Вали показалось, что он все еще спит. Он очнулся со странным чувством, которое иногда возникает, если проснуться в незнакомом месте: кажется, будто реальность совершила неожиданный скачок и ты не понимаешь, кто ты и как сюда попал.

У его ног, лежа на животе, спал мужчина крепкого телосложения, на котором не было ничего, кроме волчьей шкуры. Рядом с ним валялись ошметки мешка, еда исчезла, винный мех лежал плоский, как одеяло, рядом с незнакомцем. Сначала Вали решил, что еще ночь, однако тут же понял, что это лошади отбрасывают тень. Животные подошли к нему вплотную. Ничего удивительного: из долины доносился волчий вой.

Вали схватил меч, выдернул из ножен и нацелил на спящего человека. Это наверняка человек-волк. Вали не знал, что делать дальше. Зато знал, что произведет куда большее впечатление, если привезет разбойника живьем, и — самое главное — тогда у него будет доказательство, что это действительно волкодлак, а не какой-нибудь раб, наряженный в волчью шкуру. Однако этот человек-волк — примерно его возраста — был чертовски мускулистым. Даже те рабы, которые выполняли самую тяжелую работу, не бывали такими могучими. Если он очнется, пока Вали будет его связывать… Наследник конунга не льстил себе, оценивая шансы на победу в поединке.

Вали огляделся по сторонам. В мешке не осталось ничего. Даже маленькие мешочки с травами Дизы были разодраны, горшок с медом пуст, так же как и сосуд с сонным зельем.

Вали улыбнулся, поняв, что произошло. Он с опаской ткнул волкодлака острием меча в спину. Выступила капля крови. Что ж, радостно сознавать, что его можно убить обычным оружием! От укола человек-волк даже не шевельнулся.

Сын конунга вынул веревку из седельной сумки, лежавшей у него под боком. До сих пор ему никого не приходилось связывать, он не очень-то представлял, как это делается, поэтому на всякий случай скрутил руки волкодлака за спиной, потом той же веревкой стянул ноги, затем снова обмотал руки и вернулся к ногам.

Вали никогда не считал себя человеком сильно верующим или суеверным, однако он боялся прикасаться к пленнику и уж совсем не хотел снимать волчью шкуру с его головы. Это же магический предмет, способный превратить человека в рычащего полуволка. Даже купец Велес Либор серьезно относился к подобным легендам.

Вали попытался вспомнить, как можно защититься от магии, но вспомнил немного — у него не было причины и возможности изучать подобные вещи. Однако он помнил, что волшебники, по слухам, могут зачаровывать взглядом и, чтобы лишить их силы, надо завязать им глаза. У Вали не было ничего похожего на повязку, зато имелась седельная сумка, из которой он вынул веревку. И когда он приподнял голову волкодлака, чтобы надеть на него мешок, то заметил нечто весьма странное.

Этот молодой человек был невероятно похож на самого Вали. Лицо у него было обветренное и худощавое, волосы росли спутанной копной, но борода была редкая, как у Вали, и черты лица в точности повторяли его собственные. Вали содрогнулся. Это настоящий оборотень.

Он надел мешок на голову волкодлаку, стараясь не касаться магической волчьей шкуры, отдышался и велел себе успокоиться. Правда ли, что это оборотень? Вполне вероятно, решил Вали, что человек просто похож на него. Темноволосых людей он встречал редко. Может, они все похожи друг на друга. Браги рассказывал, что жители далеких западных островов темноволосые и отличить одного от другого просто невозможно. Еще он рассказывал, что от них воняет, — от этого-то воняло точно.

Вали подумал еще немного. Он слышал от заезжих торговцев легенды о двойниках, злобных духах, которые копируют чью-нибудь внешность. Вали никак не мог вспомнить, для чего это делается, однако же ясно, что ничего хорошего встреча с такими двойниками не сулит. Он постарался успокоиться. Сказал себе, что просто устал. Неудивительно, что ему мерещится всякое. Чем быстрее он вернется в дом Двоеборода, тем лучше. И принялся седлать лошадей.

Вали понятия не имел, как полагается перевозить волкодлаков, поэтому руководствовался интуицией. Он поставил пленника на ноги и перекинул через седло. Связал руки с ногами, пропустив веревку под животом лошади, и затянул узел у волкодлака на талии. Затем обмотал оставшийся конец веревки вокруг луки седла. Все это время волкодлак был вялым и безжизненным, словно мертвый. Вали подергал и потолкал его, убеждаясь, что пленник привязан надежно.

Удовлетворенный результатом, сын конунга привязал поводья лошади, везущей пленника, к седлу своего коня, сел верхом и тронулся в обратный путь. Откуда-то сверху, со стороны черной горы, доносился волчий вой. Пересекая долину, Вали пустил лошадей в галоп. Чем скорее он выберется из этой местности, тем лучше.

Глава 16

ВСТРЕЧА

Новость о возвращении Вали распространили крестьяне с дальних усадеб, и жители Эйкунда собрались целой толпой, чтобы приветствовать героя и проводить его в дом Двоеборода.

Вали направился прямиком туда, не заезжая к Дизе. Он расспросил о ней первого же встреченного им крестьянина и узнал, что Диза совсем плоха. Если он зайдет к ней сразу, потрясение может оказаться слишком сильным, лучше подождать, пока утихнет общее волнение, вызванное его приездом. Но он все-таки отправил к знахарке гонца с доброй вестью. Дети бежали перед его лошадьми, кричали, улюлюкали, величали его героем. Некоторые трогали волкодлака, когда они проезжали мимо, некоторые швыряли в него грязью и проклинали. Женщины тоже осыпали пленника градом оскорблений и били палками. Вали приказал им прекратить, потому что они пугали лошадей. Мужчины стояли, сложив руки на груди, покачивали головами и усмехались в бороды. Они ошиблись в Вали и, кажется, теперь с радостью признавали свою ошибку. Несколько крестьян выступили из толпы с ножами, угрожая убить волкодлака на месте. Вали вынул меч, и они попятились. Вали сказал им, что они славные викинги, но если хотят убить волкодлака, пусть пойдут и добудут своего.

На дорогу домой у Вали ушло две недели. Возвращаться было труднее, чем ехать в горы. Покидая Эйкунд, Вали пребывал в состоянии транса, ему не приходилось думать, выбирая направление. На обратном пути ничто ему не помогало, и дорогу приходилось искать самому. Однако он узнавал местность, по которой уже проезжал, и северное лето сохранило его следы: отпечатки конских копыт, смятые кусты, навоз, оставшийся на местах стоянок. Вали даже удалось немного сократить путь, нанимая рыбаков, чтобы те перевозили его через фьорды. Увидев его пленника, рыбаки не брали денег, радуясь, что Вали избавил их от опасного соседства.

Но были и трудности. Человек-волк через день очнулся, и Вали пришлось догонять его лошадь, которая понесла, испугавшись пинков и толчков. Вали заговорил с пленником, и тот немного успокоился, смирившись с судьбой, как это бывает у животных. Вселяло тревогу и постоянное присутствие волков. Днем Вали их не видел, хотя и чувствовал, что за ним внимательно наблюдают, зато в долгие сумерки слышал на холмах их голоса. Он ожидал, что волкодлак станет им отвечать. Вали знал, что маги подобного рода вроде бы возглавляют волчьи стаи. Он решил, что, если оборотень позовет на помощь, придется его убить. Но пленник хранил молчание.

Было нелегко и расседлывать лошадей на ночь, и каждое утро снова взваливать пленника в седло, но, если не считать этих неприятностей, путешествие прошло гладко. Они проезжали мимо крестьянских усадеб, и Вали просил его накормить. Хозяева щедро делились с любыми проезжими, но, увидев, что Вали везет разбойника, они, как и рыбаки, приходили в настоящий восторг. Крестьяне охотно угощали Вали, и тот прекрасно питался.

Сначала Вали даже обрадовался, увидев, что от постоянного трения о седло у волкодлака на боку появилась язва. Он давал ему попить, немного, только раз в день — хотя никогда не снимал с него мешок, — но не кормил. Если пленник вдруг освободится, он не сможет как следует сражаться и бегать от слабости. В глубине души Вали даже склонялся к мысли, что лучше бы ему уморить человека-волка голодом. Но в итоге Вали решил, что выгоднее все-таки предстать перед ригирами героем. Пусть это ложь, но он сумеет завоевать уважение викингов, и его жизнь сделается проще. За неделю до возвращения домой Вали начал подкармливать волкодлака, давал ему больше воды и даже сажал в седле прямо. Ему хотелось, чтобы его пленник казался могучим, когда они вернутся, чтобы сам он мог купаться в лучах славы.

И возвращение Вали, по общему мнению, было грандиозным. Все думали, что дело займет у него не меньше двух месяцев, а к тому времени Адислу уже повесят. Он же вернулся менее чем через месяц, и она теперь была свободна.

Адислы в большом зале конунга не оказалось. Когда Двоебород уехал на праздник в Нидарус вместе с дружиной и всем двором, оставшиеся дружинники решили не держать пока девушку под замком. Стражники рассудили, что раз Адисла за всю свою жизнь никогда не уходила от дома дальше, чем на день пути, то никуда она не сбежит. Кроме того, им вовсе не нравилось, что каждый вечер она принималась петь противным надтреснутым голосом, и они отпустили ее домой, к матери.

Не успел Вали привязать лошадей, как его отвели в сторонку Хогни и Орри, сгорающие от волнения.

— Князь Вали, князь Вали, — начал Хогни, — нам необходимо поговорить с тобой.

— Вам нечего мне сказать, — возразил Вали. — Ваши лошади целы и невредимы, можете забрать их.

Хогни перешел на едва слышный шепот:

— Тебе грозит опасность.

— Вы мои вассалы?

— Да, господин.

— В таком случае сделайте вот что: принесите мне меду и заткнитесь.

— Господин, нам необходимо предостеречь тебя.

Хогни взял его за руку. Вали сверкнул на него взглядом:

— Ты осмелился коснуться своего господина?

— Тебе нужно немедленно уезжать отсюда, — сказал Хогни.

— С чего бы?

— Это место проклято. На этот народ вот-вот обрушится большая беда.

— Какая именно?

— До нас доходили только слухи, князь. Кто-то говорит, это будет мор, некоторые утверждают, что идут даны, но, так или иначе, твоя мать желает, чтобы к полнолунию тебя здесь не было.

— Это ведь уже завтра, — улыбнулся Вали. — Ничего, мать подождет. У вас же есть выбор: можете остаться здесь и разделить общую судьбу или же вернуться к моему отцу и сплясать джигу на веревке, если, конечно, ему хватит терпения подождать, пока вас повесят. Лично мне кажется, что шанс выжить у вас имеется только здесь.

Хогни с Орри расправили плечи.

— Мы воины и не боимся смерти.

— Так докажите это. Останьтесь до полнолуния, а затем я с радостью отправлюсь вместе с вами к отцу. Можете идти.

Воины Аудуна отправились прочь, ошеломленные и переменами, произошедшими в Вали, и его отказом уехать с ними. Он уже не был прежним мечтательным мальчиком, который боится взять в руки меч, теперь он вел себя так, как, по их мнению, и должен вести себя сын Аудуна Белого Волка.

Вали поглядел им вслед. Ригиры уже начали пировать. Кто-то вложил ему в руки рог с медом, и он осушил его. Что-то явно затевается, он понятия не имеет, что именно, однако его мать никогда не действует на основе слухов и сплетен. Что бы это могло быть? Мор? С этим бороться невозможно. Вероятно, мать ворожила, и ей было какое-то видение, предположил он, однако всем известно, что Ирса терпеть не может колдовства. Что же тогда? Вали заставил себя рассуждать логически. В большом зале уже играют рога, скальд Джокиль затянул песню о нем. Единственное разумное объяснение, приходящее на ум, — вражеский набег. Если на них нападут, он обязан остаться и защищать народ, взрастивший его.

Вали окинул взглядом залив внизу. Он был пуст, если не считать нескольких рыбацких лодок. Двоебород увел с собой три драккара, а все кнарры отправились торговать. «Момент для славы выбран неудачный», — решил Вали.

Он снял волкодлака с седла и привязал к березе рядом с большим залом Двоеборода. Затем заговорил громко, объявив всем, что это его пленник, чтобы никто не смел трогать оборотня, пока его не увидит Двоебород. Ему поднесли еще меда. Он выпил. Потом рядом с ним оказалась Адисла, она сбежала с холма, выкрикивая его имя. Она смеялась и едва не прыгала от радости. Вали не удержался и засмеялся сам: так обычно смеется человек, который наклонился, чтобы подвязать башмак, и услышал, как над ухом просвистел обрушившийся кусок скалы.

Адисла кинулась Вали на шею, обняла и поцеловала, прижимаясь к нему всем телом.

— Я должна признаться, — начала она, — я не очень верила в то, что ты вернешься.

— В этом мы похожи, — ответил Вали. — Я тоже не верил.

Она снова засмеялась, но, взглянув на нее, Вали увидел на ее лице слезы.

— Как тебе удалось?

— Сам не знаю. Жду не дождусь, пока скальды мне расскажут. Скорее всего, я вызвал его на три состязания: кто кого переест, перепьет и переборет. Он так напился во время второго состязания, что я запросто его связал. Как тебе такая история?

— Скажут, что ты его переборол.

— Ладно, — согласился Вали, — пусть скажут. Кто знает, может, так и было. Я переборол бы ради тебя еще двадцать оборотней.

— Всего двадцать? — переспросила Адисла.

— Ну должен же быть предел, — пояснил Вали, — двадцать — это мой предел. Если появится двадцать первый, ты останешься без меня.

Они постоянно подшучивали и поддразнивали друг друга, однако теперь за словами скрывалось что-то важное. Вали чувствовал, что может жить дальше только рядом с этой девушкой, только с ней у него есть будущее. Он должен был сказать ей об этом еще тогда, когда впервые увидел, но до сих пор ни одному из них не удавалось произнести эти слова вслух.

— Я люблю тебя.

Адисла посмотрела ему в глаза.

— Да.

— Ты не скажешь мне, что любишь меня?

— Чувство слишком велико. Если я скажу о нем вслух, то уже никогда не смогу отречься.

Она с трудом договорила до конца, пытаясь подавить рыдания и закрывая рукой лицо, чтобы он не видел слез.

— А ты хочешь отречься?

Она ничего не ответила, а только отвернулась.

— Ты не можешь меня забыть, Адисла.

— Я никогда тебя не забуду. — Она обняла Вали, рыдая у него на плече.

— Но ты выйдешь за другого?

Адисла отошла на шаг назад, собралась с силами и посмотрела Вали прямо в глаза. «Даже в слезах она прекрасна», — подумал Вали. Он хотел, чтобы она перестала плакать, хотел утешить ее, чтобы она снова улыбнулась, засмеялась, но он прекрасно понимал, что сам является причиной ее страданий. Он был всего лишь в волоске от всего, о чем когда-либо мечтал: девушка, которую он любит, прелестный летний день, чудесно пригревающее солнце и освежающий ветерок, — но с тем же успехом мог бы быть отделен от всего этого океаном.

— Выйдешь? — повторил он.

— Вали, я не стану твоей наложницей, а женой быть не могу. Что еще мне остается?

Вали кивнул.

— Дренги — хороший парень. Он всегда был верным другом. Лучше бы ты выбрала кого-нибудь, кого я смог бы ненавидеть.

— Я его не выбирала, Вали. Разве здесь так много мужчин, чтобы выбирать? На всю округу пять крестьянских сыновей, из которых трое даже не посмотрят на меня, потому что у меня жалкое приданое. Кроме того, я стара, Вали, я должна была выйти замуж еще три года назад, как остальные девушки. Нас с Дренги связала судьба.

— Нет, — возразил Вали. — Судьба связала нас с тобой. Нити наших судеб смотаны в один клубок. Волкодлака мне просто дали, я и пальцем не шевельнул. Боги были на моей стороне.

— Ни разу не слышала, чтобы ты когда-нибудь говорил о богах.

— До сих пор в этом не было нужды. Клянусь, Один, если я не получу эту девушку, я буду мешать тебе во всех твоих делах!

С дерева за домом поднялись два ворона.

Адисла широко распахнула глаза.

— Да уж, — произнесла она, погладив Вали по щеке, — теперь он тебя точно услышит.

Вали усмехнулся, чувствуя, как ему на глаза тоже наворачиваются слезы.

— Тогда вот что я вам еще скажу, вы, орлы-недомерки! Передайте своему господину: если я не получу того, чего желаю, я сам к нему приду. Пусть держит копье под рукой, потому что, если он мне откажет, последний день богов наступит раньше назначенного времени! — Вали похлопал по рукояти меча.

Вороны снова взлетели, пронеслись над самыми крышами домов, поднялись над холмом — два забытых обрывка черной ночи посреди белого дня.

— Тсс! — прошипела Адисла, невольно съеживаясь. — Вдруг это и есть его соглядатаи? — Она засмеялась, однако Вали понял, что она действительно в это верит.

Он улыбнулся.

— Понадеемся, что так и есть, — сказал Вали, — ведь я хочу, чтобы он узнал.

Сначала Вали не понял, ударили его в грудь или в спину. Удар был такой силы, что он упал в объятия Адислы. Обернувшись, он увидел Браги: тот стоял, широко раскинув руки, и сиял от счастья.

— У тебя получилось, мальчик, ты все сделал! Я ни секунды в тебе не сомневался. Разве ты мог оплошать с такой-то выучкой? У тебя получилось!

— Спасибо тебе, Браги, — сказал Вали. — Без тебя я бы не справился.

Старый воин едва не пустился в пляс.

— Дай-ка я взгляну на мою нареченную, — проговорил он, вынимая меч из ножен на поясе Вали. — Что, старушка моя, напилась волчьей крови?

Вали поглядел на Адислу. Та судьба, которой он желал себе, — любовь, домашний очаг — готова была уйти от него прочь. Он поглядел на Браги, на ту судьбу, которую упорно навязывали ему, и первый раз в жизни понял, что сопротивляться бесполезно.

— На самом деле я убил трех оборотней, — сказал Вали. — Сначала оглушил тем ударом рукоятью, которому ты меня научил, тем, что укладывает сразу двоих.

— Славный парень! Несите еще меду, меду! — прокричал Браги. — Что я вам всегда говорил? Он настоящий конунг!

Глава 17

УДИВИТЕЛЬНОЕ ЗНАКОМСТВО

Вали остался в зале заливать тот пожар чувств, который бушевал у него в душе. Адисла не пошла на пир. Она сказала все, что должна была сказать, и прекрасно понимала, что ее присутствие только причиняет ему ненужные страдания.

Вали сидел вместе с теми, кто праздновал его возвращение домой, с престарелыми воинами, юнцами и горсткой ярлов, которых не жаловал Двоебород, из-за чего они остались дома, когда он отплыл на восток. Вали с каждым новым глотком становился все более пьяным и несчастным. И в итоге — сам он не мог вспомнить, как это случилось, — даже подрался с кем-то. Противник Вали, который набрался еще сильнее, под градом ударов рухнул на пол и замер без сознания. Вали запомнил только раскрасневшееся лицо Браги: тот держал его за руку и орал о том, какого могучего воина взрастил. От шумного ликования народа звенело в ушах. Когда Вали больше не мог сделать ни глотка, он заполз под скамью и заснул — его тело беспокойно ворочалось, зато разум был мертв.

А Адисле не спалось. Она вернулась к матери и попросила ее принять предложение Дренги. Диза, которая не вставала с постели из-за ожогов, прижала дочь к груди.

— Ты хорошо подумала? Ты позабудешь молодого князя?

— Такая мне выткана судьба. Скорее берег станет морем, чем я смогу стать его женой.

Диза обнимала рыдающую дочь.

— Ну же, — сказала Адисла. — Давай побыстрее с этим покончим.

Диза отпустила ее и отправила Манни в дом на холме сообщить новость.

В ту ночь Адисла не смогла заснуть, но спать ей мешало не висящее над горизонтом солнце, а собственные мысли. Можно было даже не стараться, с тем же успехом она заснула бы на постели из кусачей крапивы. Адисла поднялась и спустилась к морю. Стоял самый темный по меркам белой ночи час, небосклон заливал бледный размытый свет, больше похожий на предрассветную хмарь, чем на ночную тьму. Она дошла до большого зала, послушала доносящиеся оттуда пьяные голоса. Было уже поздно, однако пирующие явно не собирались прекращать.

Адисла чувствовала, что не в силах радоваться вместе с ними, хотя если кто-то и должен был праздновать, то именно она. В душе она помертвела от горя, пусть и понимала, что поступила правильно. Мысли были похожи на троллей, набросившихся на нее из темноты разума. Она старалась сосредоточиться на красоте луны, громадной, низко висящей на серебристом небе. Луна была почти полной. Целый месяц ее судьба находилась в тесной связи с этим светилом. «Еще несколько дней, — подумала она, — и Двоебород вернется домой». Адисла вспомнила легенду о том, как бог луны украл двух детей, когда они доставали воду из колодца, и как теперь эти дети ездят вместе с ним по небу в колеснице и их преследует ужасный волк по имени Ненависть, кусая за пятки. Ее тоже преследует волк, которого натравили на нее еще при рождении, — ее положение в обществе, ее статус. Она смотрела на того, о ком мечтала, как будто с другого берега непреодолимой реки.

Вдруг Адисла поняла, что сильно замерзла. Оказывается, она уселась в тени большой березы. Тень под деревом казалась неестественно густой, а воздух вокруг — стоячим, он как будто имел вес, и требовалось усилие, чтобы прорваться сквозь него. За спиной Адисла ощутила присутствие, не похожее ни на что, с чем она сталкивалась до сих пор, — нечто, порожденное холодной водой и темным сырым пространством.

— Есть здесь кто? — Вопрос ей самой показался нелепым.

Она встала и огляделась по сторонам. Стая скворцов, словно град стрел, пронеслась на фоне луны, сбилась в живое черное облако, которое развернулось и шарахнулось куда-то в сторону, как единое целое. Увидев, как внезапно птицы поменяли направление, Адисла подумала о тысяче крохотных ворот, открывающихся и закрывающихся в небесах, и вспомнила одну историю, которую Вали услышал от арабских торговцев, историю о джинне — огромном дымном демоне.

Птицы исчезли так же быстро, как появились, а вместе с ними исчез холод и ощущение тяжести в воздухе. Вот тогда Адисла вспомнила о волкодлаке. Девушка поглядела на крайний дом селения, на одинокую березу, к которой был привязан пленник.

Ей стало интересно взглянуть на этого странного разбойника, жизнь которого обменяли на ее жизнь, и Адисла двинулась вверх по холму. Она подошла к березе, под которой с крайне несчастным видом сидел на трехногом стуле Тасси, толстый старик, приставленный охранять пленника. Рядом с ним, прислонившись спиной к березе, сидел на земле волкодлак со связанными за спиной руками. На голове у него до сих пор был мешок. Жители Эйкунда разделяли опасения Вали насчет чародеев и не хотели, чтобы человек-волк околдовал их взглядом.

— Привет, Тасси, — сказала Адисла.

— А ты петь не будешь? Хоть он и оборотень, но такого не заслужил. Нам всего-то и надо, чтобы разбойники вроде него не подходили к селению.

— Не буду, — пообещала Адисла.

Она поглядела на человека-волка. Он был голый, если не считать волчьей шкуры на спине, и все его тело было присыпано чем-то серым, вроде бы меловой пылью. На сером теле выделялись две алые язвы — на животе и груди.

Мышцы у него были впечатляющие даже по понятиям девушки из крестьянской семьи, которая жила среди людей, закаленных тяжким трудом. Даже у берсеркеров — а они постоянно принимали волшебные снадобья и упражнялись с оружием, боролись и устраивали состязания, — не было таких мускулов. Они словно обвивали кости человека-волка, как корни ивы обвивают камень.

Девушке даже захотелось проверить, надежно ли привязан пленник; она удивлялась, что обычная веревка способна его удержать.

— Ничего себе зверюга, а? — произнес Тасси. — Правда, смотреть на него мне уже надоело и я бы не возражал, если бы его прикончили прямо сейчас.

Адисла ничего не ответила. Ее пугал человек-волк, но в то же время притягивал. Неужели то, что говорят, правда? Что у него волчья голова и только самое лучшее железо способно его убить? Сейчас он совсем не кажется опасным. Он явно измучен и дышит тяжело.

— Я говорю, — продолжал Тасси, — что был бы не прочь пропустить стаканчик эля.

— И?

— Слушай, если ты пока побудешь здесь, может, заодно присмотришь за ним, а если он вдруг попытается бежать, просто позовешь меня?

— Неужели ты не можешь заплатить кому-нибудь из детей, чтобы они посидели вместо тебя?

Но в следующий миг Адисла вспомнила: Тасси всегда считался скупердяем. Он никогда не платил за то, что можно получить даром.

Тасси пожал плечами, как будто она предложила ему какую-то нелепицу.

— Ладно, иди выпей, — сказала Адисла, — но только недолго. Я уже скоро пойду домой.

— Главное, его с собой не забери, — усмехнулся Тасси, поднимаясь со стула.

— Что?

— Я же вижу, как ты на него смотришь, — пояснил он. — Конечно, сейчас он не в состоянии, но если ты захочешь…

— Иди уже, пей, — отрезала Адисла.

— Как скажешь, — отозвался Тасси и побрел в сторону большого зала.

Адисла не пожелала в этом признаваться, но в чем-то Тасси был прав. Человек-волк вызывал у нее интерес, однако вовсе не привлекал как мужчина. Прежде всего, от него воняло, разило мускусным запахом, скорее звериным, нежели человечьим. Девушка присела на стул. Ей хотелось сказать что-нибудь сочувственное, как-то подбодрить пленника, но на ум ничего не шло. Вместо этого она спросила:

— Теперь ты сожалеешь о своих преступлениях?

Волкодлак ничего не ответил. На Адислу упала какая-то тень, и она подняла голову, чтобы понять, откуда она взялась. Ничего не было, и тень исчезла так стремительно, что Адисла вспомнила о скворцах. Ее внезапно охватило страстное желание увидеть, какое у человека-волка лицо. Она решила, что если он попытается ее зачаровать, она просто отвернется.

Рядом никого не было, а крики пирующих сделались еще громче. Адисла подалась вперед и тронула пленника за руку. На ощупь она была такая же, как с виду: жесткая, словно дерево. Немного серого порошка осталось у Адислы на пальцах. Она лизнула его. Как она и предполагала, какой-то мел. Волкодлак не шевельнулся, когда она дотронулась до него, и Адисла осмелела. Она стянула мешок. На этот раз человек-волк вздрогнул и вытянул шею вперед. Сначала ей показалось, что у него и в самом деле волчья голова. Но потом она поняла, что просто волчья шкура упала ему на лицо. Он закашлялся и снова вытянул шею. Адисла с опаской сбросила шкуру и так изумилась, что осела на стуле. Прямо ей в лицо смотрел Вали.

— Так ты все-таки колдун!

До нее постепенно начало доходить, что из этого может получиться. Если волкодлак умеет менять обличье, если он может в точности копировать Вали, тогда — если, конечно, его освободить — он может занять место молодого князя в их доме, есть с ними, играть и кто знает, что еще? Может быть, Адисла будет вместе с ним гулять по холмам и целоваться в траве. Может, они уплывут куда-нибудь на маленькой лодочке, как часто уплывали с Вали. Но что потом? Прольется кровь, потому что волки всегда убивают.

Человек-волк заморгал, глядя на нее. Откашлялся и проговорил медленно:

— Я не колдун.

Голос у него был низкий и скрипучий, со странным акцентом. Он проговаривал слова старательно, словно они были слишком хрупкими и могли сломаться, если произносить быстро. Казалось, он не привык к человеческой речи.

— Тогда кто ты?

— Я волк.

Адисла старалась не смотреть ему в лицо слишком долго, на всякий случай, чтобы он ее не околдовал.

— Ты украл лицо молодого князя.

— Это лицо подарил мне брат. Я ношу его с гордостью. Я гляжу его глазами, а он снова видит через меня. Я ношу его на себе, и он снова бежит вместе со мной.

Адисла поняла, что человек-волк говорит о волчьей шкуре.

— Ты двойник, — сказала она, — хитрый оборотень. Кто тебя сюда послал?

— Я украл еду у черного человека. Он околдовал меня и привез сюда.

Теперь Адисла засмеялась. Насколько она знала, Вали предпочитал играть в тавлеи и бродить по холмам, но уж никак не колдовать.

— Да ты сам черный, так что нечего обзываться.

— Это верно, — согласился он. — Я же волк.

— И что теперь с тобой будет, волк?

Он ничего не ответил, только взглянул ей в глаза.

— Тебя просто повесят, — сказала она.

Он снова не ответил, а она никак не могла отвести от него взгляд. Может, так оно и бывает, подумала Адисла, когда тебя зачаровывают?

— Кажется, тебя это не слишком сильно тревожит.

— Я волк.

Она решила, что пленник не вполне понимает, в какой опасности находится. Или же смерть значит для него вовсе не то, что для нее?

— Ты волк Фенрис, — сказала она, — пойманный и связанный.

— Фенрисульфр однажды разорвет свои путы, так говорят пророчества.

Адисла ощутила, как ее пробирает дрожь. Ее всегда пугал этот миф. У бога Локи родились чудовищные дети, в том числе и гигантский волк Фенрис. Боги так боялись волка, что сумели обманом пленить его. Волк привязан веревкой Тонкой к скале Крик, в пасть ему вставлен меч, чтобы он не смог никого покусать, и слюна течет из пасти рекой Надеждой. Легенда гласит, что волк будет лежать так до самых сумерек богов — битвы Рагнарек, — тогда он порвет путы и убьет всеобщего отца Одина. То будет начало новой эры, и править тогда станут красивые, справедливые и возвышенные духи вместо порочных, одержимых войной, мстительных и лживых богов-асов, главный из которых — Один.

Ей на ум пришли строчки из пророчества:

Привязь не выдержит — вырвется Жадный.

Ей многое ведомо, все я провижу судьбы богов.[3]

Мать рассказывала ей эту историю, когда она была совсем маленькой, и Адисла трепетала от ужаса.

— Но ты-то не волк Фенрис, — сказала она, — иначе ты бы порвал путы.

— Верно, — ответил волкодлак. Он казался ужасно печальным.

— Может, хочешь есть или пить? — спросила Адисла.

— Да, — признался человек-волк.

Адисла направилась к большому залу. Все были настолько пьяны, что не заметили ее, все, кроме Вали, — он поймал ее взгляд, а потом отвернулся. Адисла взяла хлеба с маслом, прихватила с собой кубок. На обратном пути достала воды из колодца и зачерпнула кубком прямо из ведра. Затем снова подошла к человеку-волку.

Она покормила его, заталкивая куски хлеба ему в рот и опасаясь, что он укусит ее. Но пленник ел медленно, не глотал, словно зверь, хотя именно этого она и ожидала. И по-прежнему девушка не могла отвести от него взгляд. «Он показывает мне, что он человек, — решила Адисла. — Вслух он говорит, что волк, однако хочет, чтобы я увидела в нем вовсе не волка». Она поднесла кубок к его губам.

— Еще?

— Да.

Она наполняла кубок четыре раза. Этот человек вовсе не походил на колдуна или дикаря. Его глаза не полыхали яростью, он не плевался и не осыпал ее проклятиями. Адисла внимательно рассматривала его. Она видела, что он действительно невероятно похож на Вали, хотя его лицо обветренное и худощавое. Она протянула руку и коснулась его волос — волосы тоже оказались как у Вали. Но он не выглядел его точной копией, просто был очень похож. Неужели она до сих пор считает его оборотнем? Адисла сама не знала.

— Я не знала, что волкодлаки умеют говорить, — сказала она.

— Я знаком только с двумя, — ответил он. — Один говорить не может, но я могу, если очень нужно.

— А когда тебе нужно?

— Очень редко, — сказал волкодлак.

— Твоя мать — оборотень? Или волчица? — спросила она.

— У меня такая же семья, как у тебя. Я лишился родных еще в детстве.

— Они умерли?

— Нет, я их потерял в горах. С тех пор обо мне заботился волк-отец.

У него гораздо больше общего с Вали, чем показалось Адисле с самого начала. Он тоже с малых лет остался без родных. Почему ей так жалко этого разбойника, что в нем так ее привлекает?

— Ты попал к колдуну?

— Не к колдуну, а к волку.

— Такому же волку, как ты?

— Да.

Они немного помолчали, она продолжала кормить и поить его.

Затем волкодлак произнес:

— Почему ты мне помогаешь?

— Сама не знаю.

— Твои сородичи меня били, а потом привязали здесь. Ты их предаешь?

— Я храню верность только себе самой, — заявила Адисла. — Я свободная женщина, и никто не имеет права указывать мне.

Теперь волк поглядел на нее с пристальным интересом.

— Как тебя зовут? — спросила Адисла.

— Я волк.

— Разве у волков нет имен?

— Нет.

— Ладно, волк. Я Адисла, — представилась она.

Первый раз за все время волк отвел от нее взгляд и уставился в землю.

— В семье меня звали Фейлег, — признался он, — но я потерял свое имя, когда потерял родных.

— Кажется, ты не привык к доброму отношению, Фейлег.

— Я волк, — повторил он.

Адисла поняла, что снова смотрит ему в глаза. Они были в точности как у Вали, только в них не было веселости, зато не было и смущения, которое часто испытывал молодой князь.

Адисла чувствовала, что волк хочет спросить о чем-то. О чем это? Неужели заклятие действует и он околдовывает ее?

— Что? — спросила Адисла.

— Выходи за меня замуж, — сказал волкодлак.

Если то было заклятие, оно разрушилось. Адисла расхохоталась.

— Боюсь, господин мой, что твое предложение сейчас не к месту.

— Я убегу, — пообещал волк. — Выходи за меня. Мы с тобой говорили, мы были добры друг к другу. Ты пойди к своим родным, и они все устроят. Моя мать рассказывала, что это так делается. У меня в горах много сокровищ, я отдам их тебе. Поговори со своими родными.

Адисла поднялась.

— Боюсь, все гораздо сложнее, — сказала она. — Я не выйду за тебя замуж, но останусь здесь и буду защищать тебя всю ночь, чтобы с тобой ничего не стряслось, пока в полнолуние с тобой не случится самое страшное. И я буду тебе петь.

И Адисла запела, но не тем противным голосом, которым она мучила своих стражников, а так, как умела: голосом чистым и высоким она спела о том, как крестьянский парень рисковал жизнью ради возлюбленной, княжеской дочери, и как ее братья убили его, когда он спал рядом с любимой.

— Разве у вас позволяют женщинам петь такие песни? — спросил волкодлак, когда она замолчала.

— Нет, — сказала Адисла, — но здесь никого нет, никто не услышал. И я не умею ворожить, как ты не умеешь колдовать. — Она поглядела на кубок в руках. — Да и зачаровывать здесь некого, даже если бы мы умели.

Она так и сидела рядом с пленником, наблюдая, как луна поднимается по небосклону.

Глава 18

НАБЕГ

Вали проснулся как от толчка, словно корабль ударился о берег. Сначала он не понял, где находится, но затем вспомнил: в большом зале Двоеборода. Язык распух, голова отяжелела. Ему срочно нужно на двор. Он огляделся по сторонам. Повсюду на скамьях спали люди, некоторые сжимали в руках кубки. Вали хотелось помочиться или проблеваться — что угодно, только бы избавиться от неистового гудения в голове.

— Эля, князь? — спросил Браги, протягивая ему рог.

Старик все еще бодрствовал, все еще пил, хотя все вокруг давно уже свалились.

— В следующий раз буду пить в Валгалле, — пообещал Вали.

От одного вида выпивки его замутило. Он выбрался за дверь и спустился к причалу, где и сделал все, что требовалось.

Было жарко. Солнце стояло высоко, и Вали казалось, что мозги закипают. Ему хотелось охладиться, и, он глубоко нырнул, а потом лег на спину. Прохладная вода помогла, и когда он вышел из моря, ему стало гораздо лучше. Вали огляделся по сторонам. Никого. Он подошел к колодцу, вытащил ведро и вылил на себя, заодно глотая воду. Поглядел на волкодлака. Над ним натянули ткань, чтобы защитить от палящего солнца. Кто бы мог это сделать? Кто-то спал в траве рядом с волком, с головой завернувшись в плащ. Взгляд туманился от недосыпа и воды, поэтому Вали не мог рассмотреть спящего; все его мысли были сосредоточены на жажде.

Он напился и поглядел на море. На горизонте висела какая-то серая дымка. Сначала он не понял, что это такое, и протер глаза. Он был голоден и хотел вернуться в большой зал, посмотреть, не осталось ли после вчерашней попойки какой-нибудь закуски.

А в следующий миг до него дошло. Эта дымка в море — настоящий дым. От костра на корабле. На драккарах возили камни для балласта, а на них разводили огонь, чтобы готовить еду. Там, на горизонте, кто-то готовит. Зачем готовить, когда земля уже так близко? Купцы будут в деревне через считаные минуты и смогут снискать расположение местных жителей, купив у них провизию и заодно эль, чтобы не давиться всухомятку. Затем Вали вспомнил набег на монастырь. Берсеркеры развели огонь перед началом битвы, они заваривали в котле свои травы и доводящие до исступления грибы.

— Не глупи, — посоветовал Вали себе самому.

Но затем его как будто осенило, он мигом все понял. Ну разумеется! Это же нападение!

Двоебород уехал на праздник, забрав с собой шестьдесят лучших воинов. Если бы об этом узнали враги, они сразу поняли бы, что поселение ригиров совершенно беззащитно. Да кто здесь остался? Крестьяне, престарелые воины, женщины и дети. Когда напасть удобнее всего?

Все встало на свои места. Вот почему Вали пытались увезти домой. Мать не хотела, чтобы он был здесь, когда придут враги. Но почему королева не послала на помощь дружину? Потому что воинами командует Аудун, пусть даже обезумевший. Жена конунга может закупать зерно, выдавать замуж дочерей, посылать за сыном, однако дружина Белого Волка, пока он жив, повинуется только ему. Без Аудуна во главе хордов королева не может ни помогать друзьям, ни нападать на врагов. Разве сестра Вали Далла не вышла за дана Ингвара? Это случилось потому, что хорды теперь беспомощны, им был необходим для защиты брачный союз. До тех пор, пока никто не подозревает о болезни Аудуна, конунги данов будут с радостью женить своих сыновей на его дочерях — они думают, что обеспечивают защиту себе. На самом же деле их просто обманывают. Но почему же Ирса ничего не сообщила Двоебороду? Она боялась, что Вали не женится на его дочери. Его нежелание жениться на Рагне стало известно в отчем доме. Королева подозревала, что, если Вали откажется жениться, перемирию с ригирами может прийти конец. Жена конунга хотела, чтобы соседи отвлеклись на другого противника.

Итак, почему ригиры ничего не знают? Потому что Вали имел глупость заявить, что не станет исполнять свой долг перед родичами. Это он навлек на ригиров беду, и теперь ему было стыдно.

Вали ворвался в большой зал.

— Вставайте, вставайте! Враги! Вставайте, вставайте!

В очаге до сих пор тлели угли. Вали нагреб их на хлебную тарелку, кинул соломы с пола и побежал к сигнальному костру, который разгорался, как ему показалось, целую вечность.

— Быстрее! Быстрее! Берите щиты и оружие, нам предстоит драка!

Браги потянулся, словно человек, вышедший чудесным утром к себе на крыльцо.

— В чем дело, князь?

— Посмотри на горизонт, там дым! Это военные корабли, я точно знаю.

— Да это купцы жарят скумбрию, — возразил Браги.

Он был совершенно спокоен.

— Если купцы идут к нам, они поели бы здесь, если они идут мимо, то не стали бы понапрасну тревожить нас дымом. Когда ты видел такое в последний раз?

— Ну, здесь ни разу, однако…

— Я кто?

— Вали, молодой князь воинственных хордов, — сказал Браги.

— Чей я сын?

— Аудуна, конунга.

— В таком случае уважай меня и зови всех к оружию. Зови!

Браги пожал плечами, однако вынул из-за пояса рог. У старого воина имелась в числе прочих прекрасная привычка: он всегда был готов к битве. Он даже шлем носил с собой постоянно, хотя в последнее время ходил без кольчуги. И все знали, что щит он берет, даже уходя недалеко от дома.

Браги трижды протрубил в рог, затем вошел в большой зал и принялся тормошить викингов. Сначала ему поверили лишь немногие, остальные решили, что это розыгрыш, однако, понукаемые Вали, они вышли наружу и увидели горящий сигнальный огонь. Уж его-то никогда не зажигали шутки ради. Вверху на холме горел еще один. За ним, как было известно всем, пылает следующий, созывая народ с верхних усадеб защищать берег.

Вали оглядел собравшихся. Сорок человек — либо мальчишки, либо старики, некоторые до сих пор пьяны. Он заорал, приказывая им вооружаться. С красными лицами, мутные с похмелья, они начали открывать сундуки в зале, вынимая оружие и стеганые куртки, отыскали пару нагрудников и шлемов. Щиты и копья были сложены в отдельной комнате. Люди спотыкались и покачивались, натягивая доспехи, натыкались друг на друга, разбирая оружие.

— Паруса! — прокричал Браги с улицы.

Несмотря на то, что он был совершенно пьян, опытный воин уже успел облачиться в кольчугу и взять два копья, одно толстое и длинное, второе — покороче и потоньше, для метания.

Вали не потрудился надеть кольчугу, хотя имел на это полное право. Он схватил длинный нож, щит и шлем и отдал все Браги.

— Строим клин на вершине Кабаньей горы, на проезжей дороге рядом с рощей, — приказал он. — Они не станут обходить через лес, чтобы напасть сзади, они слишком торопливы. Мое оружие возьмешь с собой. В рощу поставь пять лучников, но прикажи, чтобы не стреляли, пока я не отдам приказ. Ничего не предпринимать, пока они не подойдут вплотную. Ничего, ты меня понял?

— Да, господин, но неужели они полезут на холм? Наверняка пограбят на берегу и уйдут.

— У них на борту берсеркеры. Они не остановятся на берегу, — сказал Вали. — Это я тебе обещаю. Мы сможем разбить их только так. Идите на холм и стройтесь в клин, но будьте готовы разомкнуть ряды, чтобы впустить меня, — я побегу быстро.

Браги изумился уже тогда, когда Вали привез волкодлака. Еще больше он изумился сейчас произошедшей в юноше перемене.

Из большого зала вышли Хогни с Орри.

— А, славные воины хордов, — сказал Вали. — Вы пойдете в рощу вместе с лучниками и будете прикрывать клин спереди. Проследите, чтобы никто не стрелял до моей команды. Затем — вы сами поймете когда — нападете на противника сзади.

— Да, господин.

Хогни с Орри слишком страдали от похмелья, чтобы спорить и напоминать, что они сами ветераны пяти набегов. К тому же Вали — князь. А князья в битве для этого и нужны — они отдают приказы.

Боевые корабли подошли ближе. Уже слышались крики берсеркеров, которые колотили по щитам и по собственным телам, клянясь в верности Одину и осыпая проклятьями врага. Слов было не разобрать, но если слышал их речитатив однажды, то сразу поймешь, что они кричат.

— Один!

— Значит ярость!

— Один!

— Значит война!

— Они говорят по-нашему, князь, — заметил Орри.

Браги покачал головой.

— Посмотри на корабли, как высоко они сидят на воде. Это паршивые даны, это их корабли едва касаются воды. Я видел такие в Каупангене. Они наверняка наняли нескольких бездельников из наших краев, однако это даны.

Вали развернулся к своему воинству.

— Я Вали, сын Аудуна Белого Волка, разграбившего пять городов и не знающего пощады в битве. И я буду вашим командиром, потому что я князь, а других князей среди вас нет. На нас идут три корабля, на каждом по восемьдесят воинов. Победить стольких врагов мы не сможем. Однако мы заставим их дорого заплатить за набег, и они будут проклинать тот день, когда решились плыть к нашим берегам. Пока я не окажусь на вершине холма, командовать будет Браги. Помолитесь своим богам и попросите их подготовиться к скорой встрече.

Браги кивнул и махнул рукой, приказывая воинам идти за ним. Отряд прошел через деревню, и за ним бежали женщины, дети и собаки.


Адисла проснулась от шума. Огляделась по сторонам. Она спала на земле, накрывшись чужим плащом, и волосы ее отсырели от росы.

Слышались крики, возбужденные голоса, несло паленым. Дети плакали, мужчины и женщины кричали. Адисла поглядела в ту сторону, где Вали обращался к своему воинству, затем на море. Три паруса. Ритмичные возгласы. Она поняла, что им грозит. И волкодлак тоже. Первый раз он напрягся, пытаясь высвободиться из пут.

Адисла слышала, что сказал Вали: им всем предстоит умереть. И ей показалось ужасно несправедливым, что существо, жившее совершенно свободным, умрет связанным, словно свинья на бойне. Она сняла мешок с головы Фейлега.

Первое, что увидел волкодлак после Адислы, был Вали. Он испустил утробный рык, полный такой ярости, что Адисла отшатнулась. Фейлег запомнил лицо спавшего человека и понял, кто захватил его в плен.

Адисла поглядела на человека-волка.

— Я хочу тебя отпустить, — сказала она, — но сначала поклянись, что не причинишь зла ни мне, ни моим близким.

— Я буду тебя защищать. Я буду служить тебе.

— Поклянись теми богами, в каких веришь.

— Клянусь небом и землей, — сказал Фейлег.

— Я попрошу у тебя только одного: не трогай его, моего любимого, который привез тебя сюда, — сказала Адисла. — Помни, ты поклялся. Сможешь сдержать слово?

— Да.

Она сняла с пояса нож и принялась резать веревки. Корабль подошел уже близко, можно даже было разглядеть лица людей. Адисла пилила и резала. Веревка стягивала волкодлаку руки и шею. В панике никто не заметил, что она делает. В конце концов человек-волк оказался на свободе.

Фейлег встал, двигаясь медленно, словно старик, вылезающий из постели.

— А теперь уходи. Тебе грозит опасность сразу с двух сторон. Беги!

— Я останусь с тобой.

— Нет, — сказала Адисла. — Я запрещаю. Иди. Ты поклялся служить мне, вот и делай, что я велю, — беги!

Человек-волк поглядел на нее. Он чем-то напоминал ей животное — собаку, которая вытягивает шею и с любопытством прислушивается к незнакомым звукам.

— Волкодлак на свободе, князь!

— Адисла, не шевелись, я иду!

Вали был на расстоянии полета стрелы, но уже бежал к ним с длинным ножом в руке. Волкодлак увидел его и оскалился.

— Ты поклялся! — воскликнула Адисла.

Человек-волк обнял ее за плечи.

— Я не забуду тебя, — сказал он.

А потом он ее поцеловал, совершенно по-детски, просто ткнулся губами в ее губы и исчез. Адисла стояла, окаменев от потрясения, когда к ней подбежал Вали.

— Адисла, ты цела? Как он вырвался? Ты не пострадала? Милая, ты цела? Где Дренги? Где он? Где твой жених?

— Наверное, пошел со всеми на холм.

Вали нахмурился.

— Сначала он был обязан позаботиться о тебе. Ты должна быть для него важнее всего остального.

— Что мне делать?

— Возвращайся в дом, отведи мать в поля. Вам нужно спрятаться, ты знаешь где. Я найду тебя, когда все закончится.

Адисла обняла его и впервые в жизни поняла, что чувствует женщина, оставаясь на причале, когда ее муж уходит на войну, и еще она поняла, в чем нуждается мужчина в такой миг. Не в напоминании о любви, которая остается дома, не в уговорах беречь себя и не в пожеланиях удачи. Мужчина в битве больше всего нуждается в храбрости, а не в мыслях о том, что его смерть будет некстати или огорчит кого-то, кроме него. Поэтому Адисла поцеловала Вали и произнесла традиционные слова, какие жена говорит мужу, уезжающему на войну:

— Убей сотню врагов ради меня.

Он кивнул, прижал ее к груди, а затем отпустил.

— Беги, — сказал он. — Спасай свою жизнь.

И она побежала вверх по холму, в сторону своего жилища.

Вали снова взглянул на море. У причала он увидел престранную картину. Волкодлак поджидал там корабли. Он остановился на узкой полоске песка, рыча и ударяя себя в грудь; он то выпрямлялся во весь рост, то низко припадал к земле. Берсеркеры были готовы ринуться в бой, однако рулевой на первом корабле повел суда в обход, чтобы разглядеть человека-волка. Командирам, не пьющим зелье берсеркеров, показалось, что они повстречались с настоящим оборотнем, и они хотели как следует рассмотреть врага, прежде чем нападать.

Фейлег мешал им высадиться, тем самым предоставляя Вали возможность действовать. Вали понятия не имел, где Двоебород держит сокровища, — эту тайну знали лишь несколько человек, — но в самом большом зале было полно изящных кубков и настенных гобеленов, которые как раз бы пригодились. Вали сорвал пару гобеленов и увязал в них столько металлических тарелок и чаш, сколько влезло. Он слегка затянул узел и выбежал наружу. Князь знал, что берсеркеры побегут за ним, стоит их лишь подразнить, но ему хотелось, чтобы и у простых воинов тоже появилась причина преследовать его.

Вот теперь он действительно отчетливо видел врага. Боевые корабли выстроились у самого берега, развернувшись бортами. Воины орали, завывали, словно волки, и ревели, как медведи, некоторые выкрикивали что-то невнятное, некоторые даже дрались друг с другом. Точно, берсеркеры. Вали сглотнул комок в горле. Отлично. Именно это ему и нужно.

Рулевой в итоге решил, что один человек-волк, пусть даже владеющий сильной магией, не сможет им помешать. Развернувшись на веслах, корабли устремились к берегу. Гребцы работали все быстрее, ускоряя ход кораблей и мечтая немедленно ринуться в наступление.

Волкодлак добился своей цели, дав Адисле время, чтобы убежать. Теперь он и сам побежал, и только Вали остался в селении, да еще пара часовых, наблюдавших за ним с вершины холма.

Вали помахал им, и они помахали в ответ. Он сел на коня, забросив за плечо позвякивающий узел. Тот все время съезжал, но в итоге Вали удалось его пристроить, выронив при этом пару тарелок. Это неважно, наоборот, даже к лучшему. Вали погнал коня к берегу, прямо на приближающихся данов.

Пара берсеркеров не смогла сдержаться при виде него, они спрыгнули за борт и едва не захлебнулись, пытаясь удержаться на плаву, не выпуская при этом оружия.

Вали развернул лошадь боком к несущимся к берегу кораблям и прокричал:

— Вы опоздали, трусы! Разве не видите? Сокровища Двоеборода уходят от вас.

С ближайшего корабля вылетело несколько стрел, и Вали инстинктивно натянул поводья. Ни одна стрела не достигла цели, но лошадь испугалась, шарахнулась вбок, взбрыкивая задом, и вышибла Вали из седла. Он упал в воду, гобелен развязался, вываливая в море тарелки и кубки. Звон напугал лошадь еще больше, и она ускакала.

С приближающихся кораблей доносился рев. Вали сильно ушибся, но отдыхать было некогда. Он сгреб все, что сумел, и поковылял по песку к другой лошади.

За спиной он услышал тяжелый удар, с которым корабли вошли в берег.

— Один-истребитель! Один-безумец! Один, упоенный битвой! Один! Один! Один!

Берсеркеры даже не замедлили бег возле тарелок с кубками — они сразу погнались за Вали. Тот уже добрался до коня, отвязал его и вскочил верхом. От тех сокровищ, что он увязал в гобелены, у него осталась всего одна чаша. Он поднял ее, развернувшись к берсеркерам, и тут же заметил знакомое лицо. Впереди толпы бежал могучий воин в шкуре белого медведя, у него через все лицо тянулся глубокий шрам. Тот самый берсеркер, который убил монахов, Бодвар Бьярки. В одной руке у него было метательное копье, а в другой — огромная железная погремушка. Значит, теперь он стал вожаком.

С того набега прошло три года, Вали сделался гораздо сильнее, чем был тогда, и сейчас ему пришлось напомнить себе о ближайшей цели. Хотя он все-таки окликнул берсеркера:

— Помнишь меня, полоумный трус? Неужели ты явился, чтобы заплатить мне за убитых рабов?

Берсеркер метнул в него копье, но Вали пригнулся к шее лошади, и оно просвистело мимо.

— Нет, копья мне будет мало. Вряд ли оно дорого стоит, даже если соскрести с него твое дерьмо!

Берсеркер совсем рассвирепел; он помчался по берегу, даже не удосужившись поднять копье. Вали очень хотелось броситься на него, но он снова напомнил себе, что верит в тщательно продуманный план и необходимость сохранять в бою холодную голову. Он отдал копье Браги еще и для того, чтобы не было соблазна лезть в драку. Эта битва, решил он, будет выиграна с помощью ума, как партия в «королевский стол», и необходимо твердо придерживаться плана. Он стал подниматься по склону, но вскоре обернулся посмотреть, что происходит. Уже высадилось довольно много обычных воинов, и он увидел знамя с черным драконом — Хаарик, конунг северных данов из Аггерсборга. Так он и думал: даны во главе с местными берсеркерами. Интересно знать, не берсеркеры ли предложили совершить этот набег? Но сейчас нет времени на размышления. Вали погнал лошадь, старательно следя, чтобы не попасть под копье, но в то же время не исчезать из поля зрения врага.

Он слышал за спиной крики:

— Мы напьемся твоей крови!

— Хватай его!

Отлично! Он привлек их внимание. Большой зал Двоеборода уже горел, но берсеркеры гнались за ним. Приведут ли они за собой остальных? Вали остановился слева от селения и снова помахал чашей. Он заметил, что человек со знаменем Хаарика посмотрел на него, а затем человек сорок простых воинов кинулись вслед за берсеркерами вверх по холму.

Он скакал, осыпаемый сзади ядовитыми насмешками врагов. Пришло время для самой опасной части плана. Рядом с рощей ему придется сделать так, чтобы берсеркеры его нагнали. Он спешился и поднял чашу над головой.

— Трусы! — заорал он. — Трусы!

На поле боя не нужны более утонченные оскорбления, их никто не услышит. Лошадь испугалась и ускакала. Теперь у Вали не было средств к спасению. Ему предстоит или победить, или погибнуть, это он знал.

Человек шесть-восемь берсеркеров бежали вместе с Бьярки к вершине холма. Они были уже близко, и два копья воткнулись в землю рядом с дорогой. Вали обернулся и увидел их: они стояли в вызывающих позах, указывали на него, улюлюкали и завывали. Но они все-таки остановились. Вали выдернул одно копье и швырнул обратно, правда, от волнения метнул слишком далеко. Однако своей цели копье достигло. Берсеркеры снова бросились в погоню.

Вали бежал во весь дух, понимая, что зажат с обеих сторон дороги холмами и преимущество, которое он хотел получить для своих воинов, работает против него — ему некуда свернуть; он стал для преследователей отличной мишенью.

Вали был легко одет, но и берсеркеры тоже. Хотя они все-таки были крупнее и тяжелее, и он бежал гораздо быстрее их. Еще одно копье вонзилось в дорогу рядом с Вали, затем в спину ударил топор, к счастью, не лезвием, а топорищем. Вали понимал, что преследователи рядом — топор не копье, его мечут только с близкого расстояния. Вали надеялся, что клин будет уже построен, когда он доберется до вершины холма.

Клин был построен, тридцать человек выстроились четверками, образовав плотную стену. И тогда Вали понял, что ему некуда бежать. Он не хотел, чтобы воины размыкали ряды, ведь они могли не успеть сомкнуть их снова. Вали оглянулся. Берсеркеры были всего в двадцати шагах.

— Опустить копья! — прокричал он, подбегая к клину.

Браги стоял в первом ряду. Он ударил по копьям рядом с ним, направляя их в землю.

Вали нажал из последних сил, приближаясь к острию клина. Затем заметил древесный корень, торчащий из земли, и вильнул в сторону. Он оттолкнулся ногой от корня, пролетел над головами своих воинов, оступился, приземлившись в песок, врезался в последние ряды и сбил на землю троих из клина.

— Копья поднять! — прокричал Браги. — Поднять копья!

Воины нацелили копья на берсеркеров, которые с завываниями приближались к ним. Один мальчишка в передних рядах лишился чувств при виде противника. Стоявшие за ним дернули его за ноги, оттаскивая назад. Вали так и не увидел своего меча, но сейчас было не время думать об этом. Он натянул шлем, схватил щит и рванулся через ряды вперед, чтобы заткнуть образовавшуюся в клине брешь. Передние ряды клина были сомкнуты так плотно, что взмахнуть оружием было просто невозможно, но Вали это нисколько не обеспокоило, потому что оружия у него не было.

— Копье! Дайте копье! — прокричал Вали, но никто его не услышал.

Придется сражаться с одним только щитом, пока не представится возможность схватить чей-нибудь нож или меч. Вали надежно намотал на кулак ремни щита. Вот Браги действительно умеет здорово бить щитом, а Вали так толком и не научился. «Главное, — говорил ему опытный воин, — наносить удары не самим щитом, а как бы всем телом, быстро выбросив вперед левую руку, но при этом сдвинуться не больше, чем на ширину кулака». Вали часто видел, как Браги, будучи в подпитии, на спор сваливает этим приемом любого, и вот теперь пожалел, что не удосужился научиться сам.

Женщины и дети у него за спиной кричали, берсеркеры впереди завывали, его собственные воины выкрикивали ругательства и громыхали оружием. Голова шла кругом от одного только шума. Задний ряд, хотя и помятый неловким приземлением Вали, пустил в ход оружие. Два копья, метательный топор и пара булыжников полетели во врага. Одно копье угодило берсеркеру в ногу, и хотя он пытался бежать дальше, у него плохо получалось. Когда древко копья заскребло по песку, он завизжал, пошатнулся и упал. Топор ни в кого не попал, камни тоже пролетели мимо.

У берсеркеров не было щитов, только копья и камни или огромные топоры. Вали пригнулся под щитом, когда все это полетело в их клин, и был рад, что пригнулся. Конец копья проткнул его щит насквозь и вышел с другой стороны, правда, не причинив вреда Вали. Никто из его соседей не был ранен, и на миг показалось, что клин выполнил свою задачу.

Но и некоторые из копий тоже. От воткнувшегося копья щит Вали сделался тяжелым и неудобным, он знал, что выпустит его, если противник попытается выдернуть свое оружие, а оно не выйдет сразу. Берсеркеры ударили в клин, но слабее, чем он ожидал. Им пришлось сначала избавиться от торчащих копий, порубив топорами или просто выдернув и отшвырнув в сторону. Удара, которого ждал Вали, так и не последовало, только грохот оружия, пока каждая из сторон пыталась взять верх. Потом его воины из задних рядов пустили в ход длинные копья, они пролетели у Вали над головой. Один из берсеркеров прорвался в центр клина, разрубив своим топором металлический обод щита и разбив в щепы древесину. Второй берсеркер сделал то же самое, за ним третий. Вали понял, что они знают гораздо больше приемов, чем он предполагал. Воины Одина сбивали на землю щиты, крушили их оружием, хватали за рукояти, расшвыривая в стороны вместе с воинами, или просто рубили в щепы.

Берсеркер, оказавшийся напротив Вали, обрушил топор на щит, а затем ухватился за копье, засевшее в щите Вали, одновременно с этим вынимая нож. Он явно намеревался отшвырнуть щит и разобраться с молодым князем. Но копье легко выскочило из древесины, и берсеркер упал на спину. Вали не стал бросаться на него, хотя такая возможность появилась.

— Держать клин! — прокричал Вали. — Держать клин!

Затем на него снова обрушился удар. Это Бьярки грохнул по щиту громадным топором и потащил на себя. Силища у берсеркера была такая, что Вали просто выдернуло из рядов. Топор Бьярки пока что был бесполезен, но берсеркер сильно ударил Вали в живот ногой, вырывая из рук щит и опрокидывая сына конунга на землю. Бодвар Бьярки был не настолько одурманен своими мухоморами, чтобы не понимать, с кем сражается, но бормотал он что-то невнятное и несвязное:

— Смерть, князь. Кровь, князь…

Кто-то ткнул его копьем, и берсеркер на миг отвлекся. Он стряхнул с топора щит Вали и обрушился на клин, опрокидывая воинов на землю. Защита дрогнула. Берсеркер сбил с ног одного, затем другого, снеся крестьянину половину головы. Вали видел, как Браги насквозь проткнул мечом своего противника, однако он, кажется, был единственным, кто еще сражался. Вот теперь Вали оценил всю пользу берсеркеров и обрадовался, что воины данов не прибежали сюда вслед за ними. Клин был совершенно смят, и появление второй волны противника стало бы решающим. Вали немного отдышался и встал. Бьярки вонзил топор в очередной щит, разбил его, но топорище выскользнуло из пальцев, и оружие загромыхало вниз по дороге у него за спиной.

У Вали не было оружия, не было щита, не было выбора. Нельзя позволить берсеркеру снова взяться за топор. Он прыгнул на Бьярки и ударил обеими руками в нижнюю челюсть врага, пытаясь сломать ему шею. Вот тут ему сильно пригодились уроки Браги. Он нанес мощный удар, оттолкнувшись ногами и сжав обе руки в один кулак. Берсеркер отшатнулся, споткнулся о мертвое тело и упал, голова его запрокинулась набок, и он застыл, распростершись на земле.

Но Вали не стал торжествовать победу.

— Бей их! Бей! — закричал он.

Браги выстроил в ряд четверых воинов со щитами, и они приняли на себя удар оставшихся берсеркеров. Воинов Одина осталось трое, они все еще дрались, вырывая щиты, отбивая в стороны копья, нанося удары и завывая. Вали схватил сломанное копье и воткнул в шею ближайшего врага. Оружие засело глубоко. У Вали не было ножа, чтобы вытащить его, поэтому он просто прыгнул на следующего берсеркера, схватил за пояс и опрокинул на землю. Меч Браги свистнул у него над плечом, пронзая грудь берсеркера, но, умирая, тот еще успел пару раз ударить и укусить Вали за руку.

Остался только один противник, и с ним быстро покончили. Ликование охватило воинов. Они убили семерых берсеркеров, потеряв со своей стороны всего троих. Бодвар Бьярки пытался подняться, но был еще раз оглушен. Браги шагнул к нему, сжимая меч.

— Нет! — крикнул Вали. — Я хочу, чтобы он стал моим рабом. Отведите его к деревьям и привяжите там. Скажите женщинам, чтобы не убивали его, он нужен мне живым.

Берсеркера связали и увели.

В следующую минуту Вали увидел Дренги, человека, который — Вали уже смирился с этой мыслью — собирался жениться на Адисле.

— Эй, Дренги! — Вали попытался сдержать эмоции.

Он был вне себя из-за того, что Дренги не попытался спасти Адислу.

— Князь. — Парень не мог смотреть в глаза Вали. Он знал, как много значит для него Адисла, несмотря на это не оставлял своих притязаний, однако все равно чувствовал себя неловко в присутствии Вали.

— Ступай, найди Адислу и ее мать. Помоги им.

Дренги кивнул и тут же побежал вверх по склону, радуясь возможности избежать разговора с Вали, а заодно и новой атаки врагов.

— Если надо, умри за них! — крикнул Вали ему вслед. Затем развернулся в сторону рощи: — Ты действовал отлично, Хогни. Теперь снова жди моего приказа, а если я погибну, то того момента, когда враги вот-вот одолеют нас. Стреляй по ним, когда они меньше всего будут этого ждать. Наш клин останется здесь, пусть мертвые тела так и лежат перед нами. Данам придется шагать прямо по своим покойникам. — Он снова развернулся: — Браги, где мой нож?

Браги покачал головой, пробормотав себе под нос:

— Вали Безоружный.

Пока Вали отыскивал свой щит, Браги отправился в задние ряды клина. Обратно старик вернулся с длинным ножом, и Вали сунул его за пояс.

Раздался грохот. Два человека упали. Затем грохот повторился. Упал еще один.

— Стрелы! — прокричал Браги. — Поднять щиты.

— Сомкнуть ряды! — кричал Вали. — Сомкнуть ряды!

Он толкал и тянул своих воинов, выстраивая клином.

Пока воины строились, прикрываясь щитами, Вали успел подхватить копье. Вали понимал, что подобная тактика далека от идеала. Лучшее спасение от стрел в том, чтобы разделиться и рассеяться, однако, чтобы выдержать удар пешего противника, им необходимо держаться вместе. Ну, ничего. Он сбил людей в кучу, держа щит над головой, чтобы не попасть под дождь стрел. Стрелы царапали по щитам. «Так крысы скребут когтями по палубе», — подумал Вали. Залп повторился, потом повторился снова, и Вали пригнулся к земле. Он понял, что под щитами им ничто не угрожает. Очень немногие стрелы пробивали их, а те, что пробивали, уже не представляли опасности.

Царапанье прекратилось. Вали выглянул из-под щита. На них двигались по меньшей мере семьдесят воинов, все со щитами, а передние в кольчугах и шлемах, с копьями наперевес. Над рядами реяло знамя с драконом. «Вот оно, — подумал Вали, — вот идет наша смерть». Он-то думал, что сообразительность и хитрость помогут ему победить, но, глядя на ряды вражеских воинов, понял, насколько важен численный перевес. Сам он почти не верил, когда говорил своим людям, что сегодня им придется умереть. Слова должны были их подбодрить, прогнать страх перед битвой. Если ты знаешь, что тебе суждено погибнуть, все страхи уже не имеют смысла. Глядя на данов — крепких дружинников-ярлов, идущих впереди в доспехах, шлемах, с мечами, на молодых людей позади них, в шапках и с копьями, — и на своих воинов, стариков и мальчишек, Вали понимал, что игра проиграна. Но все-таки он сделал то, что было в его силах, и дал Адисле возможность убежать.

— Как только они ударят, пусть задние ряды сделают шаг вперед, — прокричал Браги. — Берсеркеры поэтому и смяли нас, потому что мы не наступали. Надо наступать. Иначе они нас разгромят.

Конунг данов держался свободно и уверенно, стоя под своим знаменем, он едва ли не улыбался, словно хозяин, приветствующий пришедших на праздник гостей, а вовсе не воин на поле битвы. Он разговаривал с каким-то весьма странным человеком. Вали никогда не видел раньше таких людей. Явно чужестранец, этот человек был в синем балахоне, в синей юбке и штанах с красной отделкой. У него на голове красовалась синяя шапка в виде четырехконечной звезды, лучи которой свисали на лицо. Кто это такой? Что он делает в войске данов? Вали вспомнил, что примерно так одеваются шаманы китового народа, которые славятся своими особыми умениями.

Конунг указывал налево и направо, отдавая приказания.

— Он должен атаковать, — бормотал Вали. — Он должен атаковать.

Вали понимал, что у Хаарика полно времени, он может приготовить еду, даже поспать, а потом, на следующее утро, обойти их с обеих сторон. Один из ярлов размахивал руками, указывая на холм позади. Если он зайдет сзади или просто отправит в обход десять человек, с их клином будет покончено. С ними и без того уже покончено, но если еще остается какой-то призрачный шанс на победу, то он в лобовом столкновении. В следующий миг Вали увидел чудную картину. Датский конунг покачал головой, рассмеялся и похлопал ярла по плечу. Он был слишком горд, чтобы проявить благоразумие, он собирался смести клин с дороги прямым ударом.

Конунг надел шлем и взялся за копье.

— Ну же, — твердил Вали. — Давай!

Но в следующий миг увидел, что войско разделилось. Часть воинов двинулась влево, часть вправо, оставив в центре человек пятьдесят. А где конунг? Его знамя здесь, но сам он куда-то исчез. У Вали не было времени поразмыслить над этой загадкой. Силы теперь более-менее уравнялись, но Вали уже скоро ожидал нападения сзади. Что же делать? В тавлеях в таких случаях прибегали к «пробежке». Пусть твой противник и в лучшем положении, зато на тебя работает время. Если не упустить момент, противник просто не успеет вывести на позиции самые опасные фигуры. И здесь то же самое — нет времени обдумывать тактику и ходы. Им просто нужно перебить тех врагов, которые стоят перед ними, раньше, чем подоспеют враги сзади.

Браги, тесно прижатый к Вали, понял, что происходит.

— Похоже, действовать придется быстро, князь.

Вали кивнул. Он с большей охотой попал бы в плен к данам, оказался бы в рабстве или погиб в бою, чем провел еще один вечер в компании пьяного Браги, однако верность пожилого воина и в особенности его знание военного дела заслуживали самого глубокого уважения. Он мгновенно оценил положение, даже, в отличие от Вали, не задумываясь, а действуя интуитивно.

Браги заговорил:

— Ты сын своего отца. Никогда не думал, что скажу это, но так оно и есть. Многие годы ходили слухи, будто он купил тебя где-то на западных островах и ему подсунули негодный товар.

— Да ты мне прямо льстишь, — сказал Вали, однако улыбнулся Браги совершенно искренне.

— Ты и сам понимаешь, почему люди так говорили: ты же страшный, черноволосый и вообще… — пояснил Браги.

Вали поглядел на врагов. Передние ряды обнажили мечи. Вот-вот начнется.

— Браги, — сказал он.

— Да, князь.

— Если мы попадем в Валгаллу…

— Да, князь.

— Не садись рядом со мной!

Старик хохотал, пока на глаза не навернулись слезы.

— Ты настоящий конунг, сынок, настоящий конунг, — проговорил он.

Браги как-то рассказывал ему, что смерть — не такая уж плохая штука, а Вали всегда считал это полной ерундой, однако на миг он ощутил тепло солнечных лучей на лице, втянул запах дыма из горящей деревни, взвесил на руке копье и поверил старику. Во всем этом было такое чувство локтя, какого он никогда не испытывал раньше, он почти осязал связь со своими воинами, которая не имела ничего общего с личной приязнью или неприязнью.

Раздался рев, похожий на грохот оползня, и враги двинулись в наступление, вознося клятвы Тору, богу грома, и Тюру, богу войны. Имени Одина они не упоминали. Они были не берсеркеры — повешенный бог слишком странный, загадочный и безумный для обычных крестьян и дружинников.

Вали как будто наблюдал всю сцену со стороны, соображая, кого ему позвать на помощь. Боги ему не нравились. За исключением одного.

— Господин Локи, — проговорил он, — князь лжи, друг людей, дай мне силы выстоять. Помоги!

Вали не был религиозен, но он за долю секунды понял всю правду о богах других людей. Все они боги смерти, боги войны: Фрейя, богиня плодородия и войны, Тор, бог грома и войны, Фрейр, бог удовольствий и процветания, но и военной удали. Только Локи не был воином. Только Локи стоял в сторонке и смеялся, разя своим смехом самодовольных богов больнее, чем разил бы копьем и мечом. Неудивительно, что они приковали его к скале.

От топота вражеских ног по узкой дороге дрожала земля. Вот сейчас они начнут метать копья. Вали чувствовал себя уверенно. Его воины стояли щека к щеке, щиты в переднем ряду настилались краями друг на друга. Враги приближались толпой, не тесными рядами и не рассеявшись. Они были слишком далеко друг от друга, чтобы прикрывать товарищей щитами, но слишком близко друг к другу, чтобы спастись от града стрел.

Вали обернулся к своему соседу и понял, что никогда раньше не видел этого человека. Он был бледный, рыжеволосый, в длинном коричневом плаще. Вали хотел закричать, что нельзя же быть таким идиотом и стоять в клине в подобной одежде, но не смог. Он подыскивал слова, отчаянно желая что-нибудь сказать незнакомцу. Наконец ему удалось.

— Ты с нами? — спросил он.

Человек, который каким-то образом умудрился найти для себя место в тесном строю, коснулся его руки и проговорил:

— Я был с тобой с самого начала.

— И остался до конца?

— Это не твой конец, — возразил рыжий человек. — Нет, еще рано. Ты вечный и бессмертный, Фенрисульфр, и скоро ты сам поймешь. Теперь боги, когда спят, ходят по земле.

— Что? — переспросил Вали.

Сверху полетели копья, топоры и камни. Вали пригнулся под щитом. Воин у него за спиной упал. Когда Вали поднял голову, рыжеволосого человека уже не было, а у него не было времени размышлять, насколько все это странно.

— Копья! — крикнул Вали, и стоявшие за ним метнули копья.

Трое данов упали, один из переднего ряда. Упавший на четвереньки ярл мешал остальным проходить, им приходилось огибать или перепрыгивать его. Вали вцепился в копье вспотевшими от страха руками.

Бабах! Толпа врагов столкнулась с клином. Даны прикрывались от копий щитами, стараясь отбить их вверх или в сторону, помешать достичь цели, затем они побросали щиты и принялись рубить мечами и топорами. Копье Вали выскользнуло у него из руки, когда дан набросился на него со своим щитом и замахнулся топором. И снова Вали не смог достать нож и порадовался, что успел натянуть шлем, потому что топор соскользнул, не причинив вреда его голове. Было так тесно, что оружие не упало на землю, а легло сверху на щит. Затем из-за плеча Вали кто-то метнул копье, и дана оттеснили назад. Шлем свалился, и Вали пнул его под ноги врагам. Даны все равно рвались вперед, несмотря на копья. Люди толкались сбоку, толкались сзади. Щит с грохотом ударял о щит, и не было места, чтобы взмахнуть мечом. Передние ряды сделались безвольными зрителями побоища, их толкали вперед, и им оставалось лишь надеяться, что их не проткнут копьями, от которых некуда увернуться. Один дан поскользнулся на теле погибшего товарища, но Вали не сумел дотянуться до его оружия. Ну и не нужно. Дан упал под ноги своим соплеменникам.

Все новые воины подходили к данам сзади, пробивались вперед, метали копья, подпирали плечами спины товарищей, чтобы заставить клин защитников сдвинуться. Вали толкался, его толкали. Он напрягал все силы, однако чувствовал, что его ряд сдвигается. Хотя даны спотыкались и поскальзывались на мертвых телах, их было слишком много для ригиров. Вали отступил на шаг назад, затем на два. Он стоял лицом к лицу с врагами, которые выкрикивали оскорбления, грозили скорой смертью, плевались, даже пытались укусить, однако никто из людей в передних рядах не был в силах что-либо сделать. Они были прижаты друг к другу так тесно, что не могли даже пнуть противника. За спиной Вали упал человек, потом еще один, и ему показалось, что еще миг, и клин не выдержит.

— Давай, Хогни, давай! — прокричал Вали.

Хогни не расслышал его, но воин хордов был внимательным и опытным, он прекрасно запомнил, чего хотел от него Вали.

— Вперед и не шуметь, — велел он своему засадному отряду.

Они вышли из рощи, всего пять человек, и выпустили облако стрел в спины напирающим данам с расстояния в пять шагов. Потом еще и еще. Два дана упали, затем три, потом еще два, прежде чем они поняли, что их окружили.

— Вперед! — надрывался Вали. — Вперед!

Даны пытались подняться по обрыву над дорогой, чтобы добраться до лучников, скользили на телах павших, оступались и падали. Лучники Хогни все стреляли и стреляли. Вали подсунул плечо под щит и ударил со всей силы. Дан перед ним потерял равновесие, замахал руками и упал, увлекая за собой соседа. Ригиры начали ускорять ход, они шагали вперед по покойникам, били врагов ногами, копьями и топорами.

Враг не выдержал и побежал. Лучники Хогни продолжали стрелять, хотя он велел им прекратить. Но ему тоже хотелось славы, и он помчался по дороге, преследуя врагов.

Воины Вали неслись вперед мимо него. Он закричал, приказывая им остановиться. Ведь около двух десятков данов перед началом битвы отделились от основного войска, и он нисколько не сомневался, что они ударят сзади. Однако не было никакой надежды удержать ригиров, которые преследовали данов; вслед за воинами вниз по дороге бежали почти все женщины и множество детей, размахивая на бегу палками и кухонными ножами.

Обогнав свое войско, Вали добежал до конца дороги и кинулся в долину за холмом. Данов там не было. Он машинально взглянул на дом Дизы. Над ним поднимался столб дыма. Вали пробрал озноб. Смогла ли Диза убежать на своих обожженных ногах? Увела ли ее Адисла? Дочь ни за что бы ее не бросила, в этом Вали был уверен.

Он огляделся по сторонам, ища помощников, однако единственным воином рядом с ним оказался Бьярки, он лежал, все еще оглушенный, едва ли не задушенный веревками, а двое маленьких детей тыкали в него палками. Вали прогнал их от берсеркера, каждую секунду озираясь и пытаясь понять, сколько народу уцелело.

— Браги, ко мне! — прокричал он во всю мочь.

Но Браги не было, он побежал к кораблям данов, собираясь отвести их в море и лишить врагов надежды на бегство. Вали остался совсем один. Страх прогнал усталость, и он побежал к горящему дому быстрее, чем бегал когда-либо в жизни.

Глава 19

КОНЕЦ

Дренги прибежал как раз вовремя, чтобы столкнуться с врагами лицом к лицу. Но он был простой крестьянин, а не воин, поэтому теперь лежал на краю пастбища, и его собственный топор торчал у него из груди. Даны не выказали милосердия и своему сородичу, старому дану Барту, — он замер рядом с Дренги, как будто задремав на солнце. В дверях дома Дизы остался лежать маленький Манни, который все еще сжимал в руках подаренный Вали нож.

Вали закрыл мальчику глаза и попытался собраться с мыслями. Сейчас не время для траура, необходимо узнать, что случилось с Адислой и ее матерью. Он вбежал в дымящийся дом. Даны попытались его поджечь, однако торфяная крыша не загорелась толком, огня не было, только дым, как от навозной кучи. Мертвая Диза лежала в постели. Кровь была повсюду, жуткая алая полоса протянулась по белой ночной рубашке. Вали подошел ближе и увидел, что у Дизы перерезано горло. Он прекрасно знал, что еще с ней сделали.

Вали опустился на колени рядом с телом и взял руку Дизы. Эта женщина была для него словно мать, больше никто не заботился о нем так, как она. Он сидел молча. За этот день Вали уже успел понять, что значит верить в битву и браться за оружие не для того, чтобы грабить. Но сейчас Вали смотрел в глаза Дизы, и ему казалось, что он никогда не делал ничего другого. Он не плакал, и это сильно его удивило. Внутри него царил такой холод, что слезы замерзли. В горле стоял ком, который не давал чувствам вырваться наружу. Он обязательно отомстит за ее смерть. Адисла просила его убить сотню врагов. И он не остановится на достигнутом сегодня. Он убьет конунга данов, уничтожит весь его вонючий народец, разрушит их дома и сожжет поля. Своим поступком даны разбудили в нем волка. До сих пор в его жизни не было подобных устремлений. Но прежде необходимо сделать еще кое-что.

Вали подошел к изголовью кровати и поцеловал Дизу в лоб.

— Я найду ее, — сказал он и вышел из дома.

Его взгляд упал на мертвого мальчика. Он погладил его по голове и тоже поцеловал. Наклонился, чтобы подобрать свой нож, но передумал. Вместо этого он покрепче сжал детские пальцы на рукояти.

— Оставь себе, — сказал он, — пригодится в загробном мире. Иди в чертоги Фрейи, а не Одина.

Вали услышал стон. Оглянулся. Дренги был еще жив. Вали со всех ног кинулся к нему.

— Дренги, это я, Вали.

Дренги едва дышал: топор оставил в груди чудовищную рану, и на губах парня лопались кровавые пузыри.

Вали не знал, что делать. Диза или Джодис, наверное, знали бы, но одна мертва, а второй нет.

— Дренги, ты будешь жить, я видел людей и не с такими ранами. Они выживали.

Это была неправда, и они оба это знали.

— Они приходили за ней, Вали, они за ней приходили.

— Я знаю.

— Слышишь, они приходили за ней. Не за богатствами, не за сокровищами, за ней! — Дренги зашелся в жутком кашле, пытаясь глотнуть воздуха. В голове Вали царил такой сумбур, что смысл слов Дренги до него просто не доходил.

— Ты выздоровеешь, Дренги. Я позову матушку Джодис, она тебя залатает. Вот увидишь, все будет хорошо.

— Вали, они искали ее. Они спрашивали, где дочь знахарки.

Вали никак не мог взять в толк, о чем он говорит.

— Кого спрашивали?

— Они схватили мальчика, Лоптра. Он привел их сюда и рассказал, как она выглядит. Они звали ее по имени. — Дренги закашлялся, и изо рта его потекла кровь.

— Мальчик тоже погиб?

— Нет, он убежал. Вытащи топор, Вали. Убери топор. От него больно.

— Да.

Вали обеими руками взялся за топорище у самого лезвия. Он потянул, и Дренги закричал. Он потянул еще, и топор вышел. Дренги кашлял, плевал кровью, сипел. А потом затих. Вали взял его руку. Дренги был мертв.

Вали почувствовал, что за ним наблюдают. Он поднял голову и увидел, что Лоптр подглядывает за ним из-за угла хлева.

— Уже можно выходить. Они уехали, — сказал Вали.

Мальчик не сдвинулся с места. Он казался напуганным до смерти.

— Они ее увезли? Они забрали Адислу?

Мальчик кивнул.

— Куда?

Ребенок указал на дорогу, ведущую мимо домов на юг, к удобному пологому берегу. Если даны все-таки вывели корабли из залива, то отставших они будут забирать именно там.

— Беги скорее к причалу, — велел Вали. — Если встретишь кого-нибудь из наших, скажи, что я еду в Селстронд за этими пиратами. Пусть догоняют меня. Ну, быстрее. Беги!

Мальчик не двигался с места, а только смотрел на него. «Бесполезно», — решил Вали. Лоптр настолько испуган, что не в состоянии что-либо делать.

— Ладно, только не заходи в дом матушки Дизы, — сказал Вали и поспешил на берег.

Добежав, он узнал все, что хотел узнать. Знакомый предмет лежал на том месте, где дорога обрывалась, переходя в песчаный пляж; любой, выходя на берег, заметил бы его. Ее башмак. Она надела свою лучшую пару из зеленой кожи, когда прибежала встречать Вали. Очевидно, она нарочно сбросила башмак с ноги.

Вали опоздал совсем немного, боевой корабль стоял почти у берега. Адислы он не увидел — на палубе было человек двадцать воинов. Но он до сих пор не вполне осознал слова Дренги: «Вали, они искали ее». Разум раскалился от ненависти, и Вали даже не вспомнил, что говорил ему Дренги.

— Вернитесь, трусы! — прокричал он. — Я один, а вас двадцать. Разве перевес не на вашей стороне?

Ответа с корабля не последовало, даны были слишком заняты парусом. Но затем на какое-то мгновенье Вали увидел Адислу, она пыталась прыгнуть за борт, чтобы бежать от них. Ее грубо стянули на дощатый настил.

— Я найду тебя! — прокричал он, с шумом вбегая в воду. — Эй вы, даны! Если с ней что-то случится, я воздам тысячекратно вам и вашим родичам! Я Вали, сын Аудуна. Я — ваша смерть!

Вали был в отчаянии. Преследовать данов нет никакой возможности. Боевые корабли Двоеборода ушли на ежегодную встречу конунгов, осталось только несколько лодок, четырехвесельных, которые не отходят далеко от берега, на них драккар не догонишь.

Как же он будет ее искать? Надо начать с Хайтабу, решил он, туда попадают все рабы, захваченные данами. Он выкупит ее, если сумеет достать денег у отца или одолжить у Двоеборода. Но потом он вспомнил: у него есть берсеркер. Он узнает все, что ему нужно, у берсеркера. Вали пошел обратно к месту битвы.

Когда он нашел Бьярки, тот был не в состоянии отвечать на вопросы. Выпивка, волшебное варево и удар по голове сделали свое дело. Все, на что он был способен, — ругаться и пускать слюни. Пока что берсеркеру не угрожала никакая опасность, но Вали сомневался, что он долго протянет, если на него наткнется кто-нибудь из местных. Берсеркер был его единственной надеждой узнать, куда повезли Адислу. Но Бьярки слишком большой, чтобы тащить его в безопасное место одному. К счастью, на холме появился Браги с двумя крестьянами: Гудфастром и Богром, а рядом с ними шел Лоптр. Значит, мальчик все-таки выполнил его просьбу.

— Как там дела? — спросил Вали.

— Они ушли. Два корабля мы захватили, что очень неплохо. — Вали показалось, что Браги должен радоваться сильнее.

— Они забрали Адислу. Матушка Диза мертва, и, насколько я понимаю, все, кто был в доме, тоже.

Браги разинул рот.

— Кто еще?

— Не знаю. Они быстро уехали, наверное, остальные живы. Вон, даже его не забрали. — Он кивнул на мальчика, который до сих пор смотрел на Вали широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Даны здорово торопились, это точно, иначе его бы не оставили. За мальчика можно получить на рынке неплохой куш. Ты хочешь отомстить данам, Лоптр? — спросил Браги.

Мальчик ничего не ответил, только спрятался за спину Богра.

— Оттащите берсеркера в деревню, — велел Вали. — Ему придется ответить на несколько вопросов. Как только очухается, скажете мне. Передайте всем, что по моему приказу не будет никаких пиров, пока не вернется Двоебород. Пусть все смотрят в оба. Один драккар ушел, но может вернуться, когда мы, по их мнению, решим, что опасность миновала.

Он пошел вниз по склону в долину.

— Ты куда? — спросил Браги.

— Поищу матушку Джодис, — ответил Вали.

Глава 20

ДОРОГА ДАЛЬНЯЯ

— Матушка, это я!

Дом матушки Джодис был гораздо меньше, чем у Дизы, хижина вросла в землю настолько, что едва доходила до пояса. Крыша была торфяная, и домик можно было вовсе не заметить, если не натолкнуться прямо на него.

Вали постучал в дверь.

— Матушка, это я, Вали. Матушка, все хорошо, они ушли.

Дверь отворилась, и Джодис выглянула наружу. Она вся дрожала, хотя и старалась не подавать виду.

— Сколько погибло?

— Точно не знаю. Но могло быть хуже. Мы их побили. Они ушли, матушка.

Джодис утерла слезы.

— А Адисла? И матушка Диза?

— Вот поэтому я и пришел, — начал Вали, — я…

— О Фрейя, защити их! — воскликнула Джодис, догадавшись, что с ее соседками случилось что-то скверное. — Что?

— Матушка Диза мертва, а Адислу увезли, — сказал Вали.

Джодис больше не могла сдерживать слезы.

— Я отомщу за мать и найду дочь, — сказал Вали.

Она снова посмотрела на него так же, как тогда, когда узнала, что Двоебород хочет повесить Адислу, однако затем смягчилась. Джодис очень любила Вали, но по временам он казался ей едва ли не слабоумным. Однако, когда он привез волкодлака, она поняла, что ошибалась в нем.

— Но ты хоть знаешь, куда они направились и кто они такие?

— Подозреваю, что они ушли в Хайтабу, во всяком случае, окажутся там рано или поздно. Это были даны, Хаарик со своим отрядом.

— Они могут увезти ее к себе, продать на востоке, сделать что-нибудь еще. Она может оказаться где угодно.

— Поэтому я и пришел, — сказал Вали.

Джодис посмотрела на него ничего не выражающим взглядом.

— Я хочу, чтобы ты провела такой же ритуал, как матушка Диза. В тот раз я нашел волка, магия поможет найти и Адислу.

Старуха покачала головой.

— Я такого никогда не делала. У матушки Дизы был дар. Я всего лишь ей помогала.

— Значит, ты знаешь, как это делается?

— Да, но это невозможно, даже если бы я согласилась. Все травы закончились. Они растут только по весне и встречаются нечасто. Новые удастся собрать лишь через много месяцев.

— А без этих трав никак нельзя?

— Никак.

Вали тяжело вздохнул. Он сомневался, что берсеркер что-либо расскажет под пыткой, хотя попробовать все равно стоит. Только вот знает ли берсеркер хоть что-нибудь? Он же наемник. Вали помнил: когда Двоебород берет в поход берсеркеров, он держит цель похода в тайне, пока корабли не выйдут в море, чтобы наемники не отправились в набег без него. Вали, конечно, доставит удовольствие выбивать сведения из Бьярки, но он сомневался, что получит результат.

— А других способов нет?

Джодис пожала плечами.

— Ну же?

— Есть, только тогда ты умрешь.

— Что же это за способ?

— Можно пойти к Одину на болото, — пояснила Джодис.

— В каком смысле?

— Последний раз такое делали, когда я была еще девочкой, однако если тебе действительно нужно предсказание, то стоит сходить. Надо пойти на Гримнирскую трясину, представиться богу повешенных, богу утопленников и спросить у него о том, что тебе нужно.

— И как же это сделать?

— Утонув, — ответила матушка Джодис.

— Но если я утону, какая мне польза от его ответа?

— Когда ты будешь на самом краю смерти, начнешь торговаться с богами за свою жизнь. Ты предложишь им то, что сможешь, и если им понравится подарок, они примут его и расскажут тебе все, что ты хочешь.

— Но что я могу предложить богам?

— Свои страдания, — пояснила старуха.

Вали закусил губу и коротко кивнул.

— Ты сама так делала?

— Нет, но я видела, как делали другие. С тех прошло уже много лет. Дочь конунга Хейтр ходила на болото.

— Я думал, это просто легенда. И у нее получилось?

— Она узнала имена четырех предателей отца и место, где спрятаны сокровища Тьялфи.

— Сокровища нашли?

— Нашли. Только она их уже не увидела. Испытание на болоте ее убило.

Вали положил руки на низкую крышу и на минуту задумался. Что за жизнь будет у него без Адислы? Всем предстоит умереть, это всего лишь вопрос времени. Но, с другой стороны, только дурак станет отказываться от жизни.

— А ты сможешь мне помочь? Я не хочу умереть по недомыслию, матушка.

— Это очень просто, но вопрос в том, сможешь ли ты. Ты будешь тонуть в священном болоте, в месте, которое и не суша, и не вода. Это ворота, ведущие в девять других миров. И лишь сила воли поможет тебе отыскать верный путь. Готовиться к этому нужно не дольше, чем воин, умирающий в битве, готовится попасть в Валгаллу.

Вали отрывисто кивнул.

— Сколько времени это займет?

— Кто знает? Ты должен тонуть и оживать, тонуть и оживать, пока видение не посетит тебя или пока ты не захлебнешься и уже не оживешь. Все может получиться и с первого раза, может с десятого, а может не получиться вовсе. И очень нелегко заставить себя погружаться в воду снова и снова, даже если ты жаждешь узнать ответ. Ты будешь сопротивляться, поэтому тебя придется связать.

Вали поклялся никогда и ни о чем не просить Одина, однако он не мог предвидеть, что случится такое.

— Я все сделаю, — сказал Вали.

— И еще кое-что, — произнесла Джодис. — В девяти мирах тебя будут ждать не только боги. Мы повесим тебе на шею петлю. Это символ, по которому тебя узнает бог, но если ты начнешь рвать веревки, начнешь говорить, словно великан или ведьма, а то и кто похуже, тогда этой же петлей мы тебя задушим. Не вступай в беседы с великанами, Вали, и с любыми другими чудовищами, которые могут увидеть тебя внизу.

— Неси свои веревки, — сказал Вали. — Если есть только один способ, значит, только один.

— Нужны люди, которые будут погружать и вытаскивать тебя из воды. Хоть ты и будешь связан, кто-то должен держать тебя, — пояснила Джодис, — а моих сил уже не хватит ни на то, чтобы тебя связать, ни чтобы избавить тебя от страданий с помощью ножа.

— Твой внук дома?

— Дома.

— Тогда пусть сбегает за Хогни и Орри, — велел Вали. — И побыстрее. Пора приступать.

Глава 21

ТРЯСИНА

Он, конечно же, много раз видел трясину. Она находилась в заболоченной низменности между невысокими холмами за жилищем Джодис. В давние времена через Гримнирскую трясину отправляли к богам пленников и прочие жертвы, но никто больше не умирал здесь с тех пор, как дочь конунга отправилась на болото за ответом на свои вопросы. Дети рассказывали друг другу страшные истории о трясине; поговаривали, что призраки давно умерших конунгов и воинов бродят над ее водами по ночам.

Вали чувствовал, как его пробирает озноб, пока сидел в ожидании Хогни и Орри. Это от холодного ветра с моря или от какого-то неясного предчувствия? Сколько народу погибло здесь и чего ради? Неужели места вроде этого болота действительно хранят память обо всех виденных ими смертях, или же мурашки по спине бегают из-за детских воспоминаний, отголосков тех историй, которые рассказывают долгими зимними вечерами, чтобы нагнать страху на слушателей?

Вали совсем замерз. С моря натянуло облака, небо приобрело оттенок железа, в воздухе запахло дождем. Он пожалел, что не прихватил с собой плащ, но тут же вспомнил, что скоро ему станет еще холоднее. Да и какая разница, холодно ему или нет? Есть ли плащ у Адислы, чтобы защититься от дождя на борту корабля? Что с ней теперь? Он не мог заставить себя не думать об этом. Вали поклялся, что за все ее страдания те, кто их причиняет, заплатят стократно. Пока он снова ее не увидит, пообещал себе Вали, никакая боль его не испугает. Страдать сильнее, чем он страдал, увидев ее на борту того драккара, просто невозможно.

— Князь, какая победа! — Ему на плечо легла чья-то рука. Это был Хогни.

— Даны бежали, — подхватил Орри, — и в этом только твоя заслуга.

— Со славой я пока обожду, — отозвался Вали. — Мне предстоит еще одна битва. — Он кивнул на воду.

«Это просто болото, — говорил он себе, — его можно использовать себе на благо, как плуг или меч».

Хогни с Орри поглядели на петлю, которую вязала Джодис, — символ Одина, тройной скользящий узел. Ожерелье мертвого бога можно было только затянуть, в обратную сторону веревка не скользила. Если надеть ее на шею, то снять можно лишь с помощью ножа. Воины хордов переглянулись.

— Ты хочешь спрашивать богов? — удивился Орри.

— Я хочу узнать, куда увезли Адислу. Ты знаешь другой способ?

— Повезли в дом Хаарика.

— Может, так, а может, и нет. Ее могут продать в Хайтабу или на любом другом рынке по пути. Ее могут отдать купцам в обмен на какой-нибудь товар, кроме того…

Ему не хотелось говорить об этом вслух, уж больно нелепым было предположение. Но Вали не мог забыть того странного человека в четырехугольной шапке. Что он делал в этом набеге? И слова Дренги Вали все-таки запомнил.

— Они приходили за ней, они ее искали. Звали ее по имени, — сказал Вали.

— С чего это?

Вали пожал плечами. Какая бы судьба ни ждала Адислу, ее точно не собирались сделать простой рабыней. У Вали не было никаких предположений. Он знал только, что у него очень мало времени и ошибаться ему нельзя.

— Это самый лучший способ, — произнес он.

Хогни кивнул.

— Я однажды помогал твоему отцу в таком испытании, — признался он.

— Что?

— В Железных лесах есть одно место, в четырех днях пути от дома. Такое же болото, где можно узнать судьбу. Твой отец тоже искал ответы.

— Как?

— Точно так же, как собираешься ты, — сказал Хогни. И поглядел на узел на веревке.

— И он нашел ответы?

— Именно с того случая все самое скверное и началось, — сказал Хогни.

— Когда же это было?

— Четыре года назад. Он был нездоров уже многие годы, однако…

Хогни, кажется, смутился, не желая договаривать.

— Из лесов он так и не вернулся, — пояснил Орри.

— Ничего не понимаю, — признался Вали.

— Твой отец живет отшельником в Железных лесах, — сказал Хогни. — Он стал вести жизнь духовидца.

Дождь пошел сильнее, внезапно на них налетел ветер с моря.

— Народ поговаривает, что он встречается в лесах с Одином и тот дает конунгу силу.

— Это народ так считает или моя мать?

Воины ничего не ответили. Все обстоит еще хуже, чем предполагал Вали. Если кто-нибудь заподозрит, что Аудун сошел с ума, это будет настоящим бедствием для народа хордов. У конунга больше врагов, чем у любого другого правителя. Но сейчас не время об этом размышлять. Вали поглядел в темную воду, собираясь с силами, и подставил шею.

— Приступайте, — велел Вали.

Джодис с Орри связали Вали по рукам и ногам, старуха надела ему на шею петлю.

— Конунг Аудун тоже проходил через все это? — спросил Вали.

Джодис, кажется, прекрасно знала, как проводить обряд, однако Вали хотелось услышать подтверждение от кого-нибудь еще.

— Он обратился к Одину, прежде чем входить в воду, — вспомнил Орри.

Вали улыбнулся.

— Что ж, раз я уже связан, наверное, мне лучше обратиться к связанному богу. Господин Локи, замученный богами, покажи мне все, что я хочу знать.

— Этого бога лучше не зови, князь, — сказал Орри.

— Разве Один надежнее?

— Нет, его тоже не надо, — сказал Орри. — Фрейр для любви, Тюр для битвы, Тор для любви, битвы и дождя, который обмоет тебя после, — выбирай из этих богов.

— Но ведь Один — бог конунгов, — сказал Вали, — разве не так нам говорят?

— И безумный берсеркер, — уточнил Орри. — Прошу прощения, князь, но это правда. Когда я иду на битву, я хочу верить, что мой бог на моей стороне и не бросит меня ни с того ни с сего, если ему придет в голову такая фантазия. Один — предательский бог, это в его природе. Я уважаю господина Одина, его конунгов и безумцев, но я не стал бы взывать к нему, как не стал бы взывать к тому, другому, упомянутому тобой.

Орри еще раз обвил веревкой ноги Вали.

— Локи враг богов, а не людей, — возразил Вали. — Ты хоть раз слышал, чтобы он пошел против людей? Он убивал великанов, убивал богов, но людям он всегда помогает или же просто оставляет в покое.

В разговор вмешалась Джодис:

— Этот обряд посвящен Одину. Это он повелитель повешенных, бог, отдавший глаз в обмен на мудрость из волшебного источника. Если ты ищешь помощи, зови его. Если ты не позовешь его сейчас, то позовешь, как только окажешься внизу, уж поверь мне.

Она затянула петлю у него на шее.

— Я поклялся никогда не просить помощи у этого бога, — пояснил Вали.

— Ты попросишь или умрешь, — сказала Джодис.

Она поправила веревку у него на шее, словно поправляла одежду на ребенке, отправляя его на рынок.

— Будем надеяться, что это нам не потребуется. Не приближайся к темным тварям, — предостерегла она. — Говори только с самим богом.

— Но как я узнаю, кто есть кто?

— Понятия не имею, — сказала Джодис. — Магия это тайна, а не средство, как говорила матушка Диза.

Вали кивнул. Руки и ноги у него были надежно стянуты, он не мог даже встать. Джодис в последний раз поправила петлю и поцеловала Вали в лоб.

— Тащите его в самую середину.

Хогни с Орри подняли князя, и Вали показалось, что он повис между ними тяжким грузом. Хогни перекинул его через плечо и зашагал по хлюпающей грязи, все глубже погружаясь в воду. Орри шел впереди, проверяя надежность почвы. Примерно на середине болота они остановились. Хогни поставил Вали и поддержал молодого князя, чтобы тот не упал. Вода доходила им до пояса, леденя тело. Вали задрожал.

— Может, мне воззвать к Одину? — спросил Хогни.

Джодис покачала головой.

— Князь должен сам. Ты пока побереги дыхание. Если бог придет, ты еще будешь умолять его уйти. Вали, ты готов?

— Да.

— Сейчас вы погрузите его под воду и будете держать, пока я не велю вам отпустить, — сказала Джодис. — Хогни, следи, чтобы он оставался под водой. Орри, не выпускай из рук веревку. И оба держите наготове ножи. Вали подойдет к самым воротам Хеля, и если что-нибудь оттуда схватит его, ему нельзя будет жить в этом мире. Потому что именно так и рождаются болотные чудовища.

Мужчины переглянулись.

— Если придется убить меня, убивайте без размышлений, — велел Вали. — Я не сочту это братоубийством, матушка Джодис тому свидетель.

— Ладно, князь, сядь, — сказал Хогни.

Первый раз было нетрудно. Вали просто обмяк и повалился в болото спиной, словно падая в морские волны в летний день. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как темные воды смыкаются над головой. Ужас охватил его не сразу. Сначала ему показалось, будто он — не он, а сторонний наблюдатель. Он не прочувствовал до конца опасность своего положения и думал, что сможет просто-напросто встать. Но затем накатил страх. Вали отчаянно захотелось глотнуть воздуха. Он попытался подняться, а когда не смог, то попробовал сесть. Кто-то поставил ногу ему на грудь. Он слышал сверху искаженные водой голоса, и ему пришлось сдержаться, чтобы не позвать на помощь. Вали вывернулся из-под ноги и попробовал встать на колени, но почувствовал, как его толкнули в бок. Он перевернулся. Кто-то потянул его за руки, потом уперся в него коленом, сел сверху, но он не понял, кто это. Хогни с Орри выполняли свое обещание — помогали ему оставаться под водой.

Вали боролся за глоток воздуха. Ужас охватил его, он понимал, что тонет в нем, как и в воде. Веревки никуда не исчезнут, груз на спине и на ногах лежит неподъемный — самому себе Вали казался чудовищным великаном, таким тяжелым, что даже не в состоянии подняться сам.

Он не мог снять веревки, не мог освободиться. Вали пытался напомнить себе, что оказался здесь по собственному желанию, он сам этого хотел, но ничто не помогало. Инстинкт — животный, врожденный — заявлял о себе, и Вали рвался на поверхность. Он открыл глаза, желая узреть свет, но не увидел в грязной воде ровным счетом ничего. В следующий миг он сдался и вдохнул. Вали кашлял и плевался, затем ощутил, как ему сжало горло. Он хотел пошевелиться, но уже не мог, хотя разум побуждал его биться и сопротивляться дальше. Желание глотнуть воздуха превратилось в дикого зверя, запертого у него в голове, который колотился, силясь вырваться на свободу. Вали продолжал сопротивляться, и паника была даже сильнее отчаяния.

В следующий миг страх ушел так же неожиданно, как явился; Вали ощутил спокойствие, как будто все его заботы, отчаяние и страхи были сущей безделицей, едва заметной под покрывалом умиротворения, дарованного ему подобно поцелую, каким родитель награждает спящего ребенка.

Свет. И еще шум, тяжелые удары и движение куда-то. Трава показалась холодной. Кто-то колотил его по затылку. Вали попытался закрыться от ударов, но руки были связаны. Он увидел перед собой чьей-то лицо. Джодис.

— Ничего? — спросила она.

Вали закашлялся, выталкивая воду и слизь из носа и рта.

— Ничего.

— Хочешь отдохнуть?

Вали подумал об Адисле, о том, что ей предстоит пережить на драккаре данов.

— Некогда отдыхать, — сказал он.

Слова выговаривались с трудом. Горло пересохло и саднило после того, как оно сжалось под водой, а мышцы свело судорогой от холода.

— Опускайте, — сказала Джодис.

Время для Вали сделалось гибким, податливым, словно кусок кожи, который можно растянуть или смять, словно кусок металла на наковальне, который можно нагреть и охладить, согнуть и закалить. Когда Вали оказывался в воде, каждый миг тянулся, будто год. Когда его вытаскивали, солнце подпрыгивало, как пущенный по воде камешек. Хотя воля его не ослабевала, Вали все-таки пришлось отдыхать. Сначала его развязывали на время отдыха. Потом перестали. Конечно, сам он говорил: «Опустите меня в воду», но тело не желало этого, и чем чаще его погружали в трясину, тем сильнее он сопротивлялся. Сначала Вали сдерживался, пока его не дотаскивали до середины болота. Спустя день он лез в драку, еще стоя на его краю. Теперь трясина превратилась для Вали в источник ужаса, хотя никаких видений не было, не приходили ни озарения, ни откровения, лишь жуткая черная вода смыкалась над ним, лишь что-то давило изнутри, выжимая из легких весь воздух, а вода напирала снаружи, стремясь ворваться в них. Разум как будто наполнился тяжелой темной массой, слева она была тяжелее, чем справа, и от этого перекоса голова болела так, как не болела никогда в жизни. Горло было ободрано, и Вали с трудом говорил.

Народу, желающего поглядеть на магический обряд, не было. Даны уплыли, ригиры сидели по домам, вспоминая погибших, залечивая раны, или просто не выходили и не выпускали на улицу детей. Похитили только Адислу, но еще десять человек погибли, многие был ранены. Люди пили, но не с радости, а для того, чтобы позабыть горести и прочувствовать славную победу трудного дня. Только Браги и дети Джодис пришли, чтобы увидеть страдания Вали.

Джодис послала дочь за похлебкой, но Вали не мог глотать. Горло сжимала судорога, потому что между погружениями Вали била дикая дрожь от голода и холода. В первый день он побывал в трясине двенадцать раз. Во второй — четыре. На третий день, от бессонницы с трудом сознавая, что он творит, Вали сумел погрузиться восемь раз. И вот, к вечеру третьего дня, он начал видеть.

Опускаясь в темные воды, он попал в какое-то иное место, уже не в трясину; здесь царил такой же холод, но не было сырости и тьмы. В переломный момент, в миг, когда паника сменялась умиротворением, Вали оказался в замкнутом пространстве, в тоннеле, который как будто светился сам по себе, его каменные стены излучали мягкий диковинный свет. Вали не сомневался, что здесь кто-то есть, но кто именно, он не мог понять. Он ощущал присутствие, словно звук музыкального инструмента, настроение, обрывок мысли. До сих пор он никогда не испытывал ничего подобного. Тут царил чей-то разум, похожий на реку — вечно движущийся, но вечно неизменный, — и, как река, он мог утопить тебя в своих омутах.

Когда Вали вытаскивали из трясины, он увидел перед собой не Орри или Хогни, а странного рыжеволосого человека в плаще из соколиных перьев, который и выдернул его из воды на прохладный чистый воздух. Он услышал голос, показавшийся ему знакомым:

— Полностью отрекись от себя.

В следующий миг человек исчез, а Вали не мог больше терпеть. Он понял, чего от него хотят. Нельзя подойти к воротам смерти, если все еще оглядываешься на жизнь. Он должен был сразу шагнуть вперед. Мысль пришла к нему не в словах, а в ощущении, в желании — так узник мечтает о свободе. Его удерживало что-то, но путы надо разорвать.

Воины вытащили Вали, и он повалился к ним на руки, обмякший, словно вырванная из пруда водоросль.

— Князь, — сказал ему Орри, — ты устал. Ты не получишь ответа.

— Нет, — проговорил Вали, хотя слово больше походило на кашель, чем на членораздельный звук. Воины побрели к берегу.

— Нет!

Они остановились.

— Чего ты хочешь, князь?

Вали заставил себя заговорить, заставил измученные легкие вдохнуть воздух, а сжатое горло — выпустить наружу слова. Он ослабел и измучился, ему требовалось прекратить страдания любой ценой. Из-за холмов, со стороны моря доносился радостный гул и звуки рога. Двоебород возвращался. Но для Вали это не имело значения.

— Не вытаскивайте меня, — попросил он.

— Ты хочешь умереть?

— Вода, — просипел Вали, указывая на трясину.

Объяснить он не мог. Небо сделалось пещерой, черной от дождя, свет был неестественным, внеземным, как в том тоннеле. Все его чувства были приглушены и стерты, словно болотная хмарь облепила его со всех сторон.

— Ты бредишь, князь, — сказал Хогни. — Матушка Джодис, князь требует, чтобы мы снова опустили его в воду.

Джодис задумалась, постукивая ногой по земле. Оглянулась через плечо в сторону моря, размышляя о девушке, попавшей на датский корабль. Разумеется, князя вытащили из трясины, но, наверное, на этот раз стоило оставить его в воде подольше. Очень надолго.

— Делайте, как он велит, — сказала она.

На этот раз замешкались Хогни с Орри, но Вали все решил за них. Собрав остаток сил, он подогнул ноги и снова упал в болото.

Глава 22

КАК МЫСЛЯТ МАГИ

Королева ведьм трудилась над Лунным клинком, когда поняла, что колдун отыскал Вали. Меч Аудуна она забрала интуитивно, не из прихоти, как мог бы сделать простой человек, а подчиняясь магическому чутью. Она знала, что этот меч важен, и, спустя многие годы после его появления в пещерах, поняла, чем именно. Волк убьет Одина, но затем он тоже должен умереть. Древнее пророчество без утайки говорило о том, как все случится. Один будет повержен, а затем другой, добрый и человечный бог, убьет волка. Если первая часть драмы действительно разыграется еще при жизни ведьмы, тогда этому другому богу потребуется оружие. Волка нельзя убить обычным мечом, иначе он не смог бы одолеть в битве повелителя богов. Поэтому меч должен быть зачарован.

Среди нижних пещер была одна, особенно узкая, зазубренный потолок которой сходился в глубине с бугристым полом. Ведьме всегда казалось, что эта пещера похожа на волчью пасть. И она поставила меч между полом и потолком, как тот меч, который распирает челюсти волка Фенриса, и многие месяцы сосредотачивалась на мысли, что это тот самый клинок, который повергнет яростного бога.

Ведьма была так сильна, что сама стала почти богиней, и она воспринимала мир вовсе не так, как обычные люди, для которых фрагменты действительности лишь проявляются на короткий миг, а затем исчезают, стоит сосредоточить внимание на чем-то ином. Мысли ведьмы были живыми: подобно паукам, они выбирались из яйца ее разума и устремлялись к объекту ее медитации — мечу, терпеливо дожидаясь, чтобы впитать в себя все, что случится с оружием в будущем. Гулльвейг убедила себя, что меч убьет волка, и сестры сидели рядом с ней, разделяя ее убеждение. Когда ведьмы закончили медитировать, Лунный клинок проникся их уверенностью, с тем чтобы в будущем изменить восприятие всех, кому суждено столкнуться с ним, включая и самого волка.

Гулльвейг знала, что того, кто способен уничтожить Одина, не убьет более слабая магия, а всякая магия слабее той, которой владеет повелитель богов, но у Гулльвейг оставалась одна надежда. Сын конунга, насколько ей было известно, с младенчества слышал рассказы об отцовских подвигах, он знает историю о таинственном исчезновении меча. Когда волк пожрет его, его сознание сольется с сознанием брата. И в этом, верила ведьма, и таится ключ к гибели волка. Магии вообще не придется пробивать защиту волка — она войдет в трещину, оставленную человеком, который пожертвовал своей жизнью, чтобы впустить в мир волка Фенриса.

Медитация завершилась, когда ведьмы ощутили, как поток мыслей на секунду замер, — так спящий в повозке неожиданно осознает сквозь сон, что она остановилась. Вали в своем болоте вошел в волшебный мир, полный видений и пророчеств, где обитали ведьмы, и они как будто услышали шаги у себя за дверью.

Королева ведьм почувствовала и кое-кого еще. Она услышала пение и гул бубна, увидела голубые глаза колдуна. Затем она почувствовала, как ее обступает восхитительно прохладная вода, ощутила, как сжимается горло, неистово захотела вдохнуть; отчаяние затопило ее разум, и она провалилась в сознание Вали.

Гулльвейг и раньше знала, что мужская магия слаба. К примеру, те ритуалы, которые проводил волчий шаман Квельд Ульф, могли повлиять на материальный мир, но сестры из Стены Троллей вообще не считали их чародейством. Ведь они осуществлялись без помощи и без понимания рун, и для королевы ведьм были не надежнее дома, выстроенного без фундамента. Присутствие голубоглазого мага она едва ощущала.

Гулльвейг улавливала образы, истекающие из его бубна: бегущие волки, олени, медведи — все они выходили из натянутой на обруч шкуры, похожие на игрушечные фигурки, и направлялись к трясине. Чего же добивается шаман? Ведьма позволила себе отдаться ритму бубна, мысленно перевернув инструмент. Спустя некоторое время она уже понимала его, обладала им. Теперь она сама задавала ритм. Колдун был слишком сильно сосредоточен на человеке в трясине, он не сознавал, что она здесь, что звук его бубна немного изменился и теперь выбалтывает все свои тайны, которые сейчас же налипают на паутину сознания ведьмы. Мысли шамана были для королевы ведьм словно открытая книга. Он искал близнеца, ставшего наследником конунга; Гулльвейг было ясно, что он сознает его значимость, но не имеет ни малейшего понятия, как быть дальше.

Королева ведьм была довольна. Ее противник у нее в руках, внимание его отвлечено, он не подозревает о ее присутствии, сосредоточившись на том, чтобы его убогая магия повлияла на молодого человека, погруженного в воду. Ведьма ощутила, как руны поднимаются на поверхность сознания, стремясь пронзить колдуна острыми рогами, сжечь дотла, заморозить, утопить, закопать в землю, удушить.

В темноте пещеры она ощутила, как чья-то рука коснулась ее руки. Гулльвейг обернулась на тусклый свет свечи из китового жира и увидела, что рядом с ней, улыбаясь, сидит женщина с обожженным лицом. В следующий миг ведьму осенила одна мысль, и она позабыла о своей странной соседке.

Ведьма поняла, что маг, каким бы слабым он ни казался, это бог Один. А значит, выказывая слабость, он просто-напросто скрывает свою силу. Если она нападет на него, он обязательно выживет, победив же, бог поймет, кто он такой, осознает свою силу и сокрушит Гулльвейг.

Свеча замерцала, и вокруг ведьмы вытянулись тени; ей показалось, она ощущает присутствие своих кровожадных предшественниц, которые глядят на нее прямо из скал. Ведьма знала, что это внезапное появление — не просто так, это знамение.

Мысли мага могут показаться безумными, однако, как и некоторые другие формы сумасшествия, они несут на себе налет гениальности. Первые ведьмы знали, что Один практикует женскую магию. Он единственный из всех мужчин овладел женским искусством — сейдром, как его называли. Локи говорил Гулльвейг, что бог жаден до знаний, а на нее разозлился за то, что она слишком хорошо владеет магией. Значит, бог ненавидит сильных магов из числа людей и хочет уничтожить их. «Отлично, — подумала ведьма. — В таком случае, если бог сам явится в царство людей и увидит в себе сильного мага, то набросится на самого себя». Бога можно провести и заставить уничтожить собственное воплощение. Один, как известно, все ненавидит. Сумеет ли он спастись от собственной ненависти? Вряд ли.

Гулльвейг поможет шаману, увеличит его силу, ослабнет сама и таким образом отвлечет от себя внимание бога, заставив его сосредоточиться на собственном земном воплощении. Она понимала, что колдун все равно уже увидел довольно много и успел ступить на этот путь. В видениях ему являлись волк и близнецы, и вот теперь колдун пытается призвать волшебного зверя себе в защитники. Он использует для этого девушку. Руна вольфсангель показала ведьме, что дочь знахарки тесно связана с братьями и имеет отношение к их будущему перерождению. Значит, враг Гулльвейг подготовил все, чтобы призвать волка. Однако без ее помощи это ему никогда не удастся.

Девочки-ученицы погибли в ведьминых пещерах вовсе не от руки врага. То было некое пророчество, побуждающее к действию, возможно, даже проявление собственной магии Гулльвейг, подсказывающей, что делать дальше. Ключ к магии, как всегда знали ведьмы, в боли и потрясении. Теперь королева ведьм понимала, что ключ к выживанию — в слабости. Она ослабит силу сестер, увеличит силу своего врага, поможет ему сотворить магию, которая его же и убьет. Она-то думала, что призовет волка, и тот уничтожит бога. Теперь она все поняла. Бог сам сможет призвать себе волка.

Шаман достиг больших успехов и без всяких рун. «С ними же, — подумала ведьма, — он бегом побежит навстречу судьбе». Гулльвейг решила, что может отправить своему врагу подарок.

Одна из старших сестер, та, которая несла руну, сияющую, словно светильник в темноте, проясняющую разум и помогающую сестрам видеть, сейчас умирала, лежа в верхних пещерах. Ее наследница сидела у нее в ногах, погруженная в транс, без которого она не сможет принять в себя руну. Этого, решила Гулльвейг, и не случится.

Диза была права, рассуждая о магии. Заклинание — это не средство, не рецепт, хотя для многих нужны свои ингредиенты, которые необходимо смешивать и томить в темной печи разума. Это скорее мозаика, в которой сначала требуется отыскать важные составные части, а затем соединить в целое; магия больше похожа на вышивание, которое творится с помощью боли и самоотвержения вместо иголки и нитки.

Магия в высшем смысле — это чувство. Королева ведьм, которая годами оттачивала в темноте свои инстинкты, знала, что холодная рассудочность к волшебству не имеет никакого отношения. И чтобы достичь той цели, к которой она стремилась, надо просто начать, взять в руки невидимые нити — одна называется болью, другая отчаянием — и сплести их в нечто большее, чем сумма частей.

Позволив себе провалиться в транс, Гулльвейг думала об умирающей ведьме, и ее дыхание сделалось неровным, а конечности ослабели от сострадания. Мысли королевы ведьм сосредоточились на разложении: болезнь, лопнувшие тела жертв лихорадки, зловонное дыхание умирающих старух. Запах словно прилип к Гулльвейг, и она поняла, что смерть старой ведьмы правильна, она прекрасна и величественна.

Королева ведьм прошлась вместе со старухой по ее предсмертным воспоминаниям. Она видела, как старую ведьму девочкой привели в пещеры, ощутила ее страх в темноте, ее боль, когда она училась, ее восторг, когда в ней наконец зажглась руна, накрепко связывая ее с сестрами. Гулльвейг чувствовала и присутствие остальных ведьм, призрачные тени в сознании старухи; она пошла к ним, говоря, что уже настало время покинуть умирающую, пожелать сестре доброго пути. Ведьмы растаяли, и королева ощутила, как мысли умирающей сестры съежились, обращаясь на самих себя. Когда остальные ведьмы ушли, Гулльвейг еще немного посидела со старухой в ее спутанном сознании. Руна ведьмы сверкала в сумраке, словно фонарь.

Гулльвейг взяла ее, и ведьма умерла. Она видела, что девушка, которой назначено принять руну, ждет в темноте. В своем забытьи королева ведьм взяла ее за руку, и девушка тоже умерла. Тогда Гулльвейг вернулась в болото к Вали и, раскрутив руну, бросила ее шаману.

Она услышала крик, услышала, как ритм бубна изменился, когда руна вошла в шамана. Ведьма мысленно улыбнулась. Теперь колдун обретет дар предвидения и ясность мысли, каких не знал прежде. Он поймет, что делать, когда она пошлет ему следующую руну. Гулльвейг взяла клочок кожи, провела большим пальцем по контурам руны вольфсангель. Шаман теперь чувствует ее присутствие, это ясно. Ведьма подумала о вольфсангеле и раскрыла свое сознание, словно венчик смертоносного цветка, показывая темный нектар руны, скопившийся внутри. Нечто жадно ринулось в ее разум, раздирая и ломая. Ведьма усилием воли приказала себе не сопротивляться, убрать все защитные барьеры. Ей казалось, у нее лопнут глаза, пока гул шаманского бубна словно долотом вырубал из нее руну. Королева ведьм упала на четвереньки, из носа и рта у нее шла кровь, она кусала пальцы, стараясь отвлечься от боли в голове. Гулльвейг ощутила восторг своего врага и боль, когда руна вплела свои усики в его разум. Ведьма была довольна. Воплощение бога семимильными шагами приближалось к тому месту, где его уничтожит сам бог. Вот теперь она действительно может позвать волка, что означает его скорую гибель. Гулльвейг очнулась от транса и задрожала.

Воспоминание об убийстве одной из сестер гудело в сознании, словно разозленный шершень в летний день. Гулльвейг еще глубже провалилась в безумие, но даже это казалось сейчас правильным. Она поднялась, чтобы пойти к мертвой сестре. Надо посидеть с ней немного, решила королева. Будет нелишним увидеть то, что она натворила, ощутить до конца потрясение, погладить старую ведьму по голове, посидеть с ней в темноте, пока она разлагается. Убийство, сожаление и горе были теми инструментами, которыми королева ведьм могла выкопать новые тоннели в лабиринте своего магического разума.

Гулльвейг встала, не заметив руки, которая помогла ей подняться.

Глава 23

БЕГУЩИЙ ВОЛК

На этот раз страх Вали был каким-то невнятным, заглушенным усталостью. Он уже не мог сопротивляться и вдохнул сразу, почувствовал, как сжалось горло, как непроизвольно напряглись мышцы, когда тело попыталось вытолкнуть себя на поверхность. Вали старался расслабиться, позволить случиться тому, что должно случиться. В следующий миг страх покинул его, исчез, словно выброшенный за борт камень для балласта.

— Он не шевелится, — сказал Хогни.

Орри только помотал головой и уставился себе под ноги. Дождь припустил как следует, без устали нахлестывая океан. Казалось, в мире остались только вода, трясина и холмы, точнее, их серые контуры на фоне черного грозового неба.

Вали чувствовал неотвратимость смерти, умиротворяющей и уютной, которая непременно положит конец всем заботам. Смерть представлялась ему мягкой постелью, в которую можно улечься, куском мяса для голодного.

В его сознании, как ему показалось, появились какие-то чуждые сущности. Вали чувствовал, что его как будто вытесняют из собственного сознания, словно он приживальщик в своем разуме. Внутри него был мужчина, присутствие которого ощущалось довольно слабо, он боролся с женщиной, чей разум виделся глубоким и опасным, словно океан. Но мужчина победил. Он отобрал что-то у женщины. Обычными человеческими чувствами и разумом Вали не мог осознать, что это за трофей. Он предстал перед ним зигзагом, кривой раной, изломанным разрезом в материи мирозданья.

Вали снова оказался в тоннеле; скалы светились, словно солнце сквозь толщу воды, воздух был тяжелым и холодным. Вода доходила ему до колена. Вали поглядел в сторону и увидел странную фигуру. Человек в маске, изображающей волчью голову, в маске из дерева и меха. В руках у него был гулкий бубен.

— Почему я здесь? — Голос Вали прозвучал странно глухо.

Человек в маске принялся бить в бубен. Вали интуитивно догадался, что он призывает что-то, живущее внутри него. Свет как будто пошел рябью, и Вали снова увидел непонятный зигзаг. Он вибрировал на коже бубна, дрожал, подергивался и пульсировал у Вали перед глазами. Судьбы, как он знал, даются при рождении. Будущее — это путь между высокими горами, свернуть с него невозможно. Сына конунга с самого раннего детства завораживала легенда о норнах, трех женщинах, которые сидят под мировым деревом и прядут судьбу каждого человека. Но сейчас ему предлагают что-то, не предусмотренное судьбой. Этот зигзаг, этот жуткий излом, нечто среднее между ножом и иглой, чем можно перерезать нить жизни и соединить заново, нечто острое и крючковатое, но в то же время нематериальное — скорее образ, а не предмет. Странный зигзаг вызывает волнения в мире, которые являются причиной наших волнений. Это же руна! Теперь Вали понял, но мысль сейчас же уплыла куда-то на край сознания, словно мысль, пришедшая во сне.

Грохот бубна как будто отдавал Вали приказы, и ему ужасно захотелось лечь в воду тоннеля. Он поддался желанию, упал, вытянул перед собой руки, подогнул ноги и уронил голову на грудь. Тело Вали попыталось приобрести очертания той руны, которой подчинялась вся его жизнь, от которой зависела его судьба. Вольфсангель. Сейчас сам он был всего лишь воплощением ее значения.

Вали понял, что ему предлагается выбор: это воплощение или вовсе никакого, руна или смерть. Но в своем сознании он не был руной. Вали поднялся. Руной был человек-волк, которого он пленил в холмах, это он плыл по водам тоннеля. А затем появился кто-то еще. Адисла. Она лежала на спине, платье вздувалось на ней пузырем, руки были вытянуты, а ноги подогнуты — она изображала тот же самый зигзаг. Вали как будто плыл над нею, или она — под ним, словно тоннель перевернулся.

— Милая, где ты?

— Я…

— Вот это место. — Это был новый голос.

Вали не сомневался, что уже слышал его раньше. Да, таким голосом говорил тот человек из клина, стоявший рядом с ним, странный бледнокожий мужчина в плаще из соколиных перьев. Неужели и его призвал сюда грохот бубна?

— Какое место?

— Место, где ты потеряешь себя.

Рокот бубна сотрясал Вали, взывая к чему-то, скрытому внутри него. Он оживил какую-то часть его существа — так неосторожный шаг приводит в движение лавину. Раздался рев. Такого звука Вали никогда не слышал раньше — придушенный, сиплый рык, выражающий дикую ненависть.

Внезапно он оказался на суше, а на месте Адислы возник громадный, истекающий слюной волк, гораздо крупнее Вали. Зверь был привязан к скале, стянут тонкими веревками, которые врезались в его плоть, словно бечевка в кусок мяса. Зверь рвался, пытаясь подняться, но не мог — ноги подкашивались, не в состоянии выдержать вес тела, словно у новорожденного теленка. Но самое жуткое зрелище представляла пасть зверя — разверстая кровавая рана, распертая тускло сверкающей полосой стали, которая глубоко впивалась в мясо.

Голос протрещал у Вали в голове, сухо и отрывисто, словно в скалу кинули горсть гравия:

— Когда боги узнали, что Фенрисульфр схвачен, они взяли веревку по имени Тонкая и привязали его к скале по имени Крик. Когда зверь попытался покусать богов, они взяли этот меч и засунули ему между челюстями, чтобы он не мог закрыть пасть. И так волк Фенрис будет лежать, проваливаясь в полный мучений сон и просыпаясь от боли, пока не настанут последние дни. Тогда путы спадут, и волк растерзает богов.

Зверь натянул веревки, почти встал, рухнул, снова рванулся, силясь подняться; огромная голова развернулась к Вали. Болезненный стон зверя был похож на скрежет железа по наковальне, только усиленный в тысячи раз, — пронзительный, жуткий вопль боли.

Вали охватил ужас, но не тот ужас, который он испытал, сражаясь в клине, — с тем страхом он справился легко, подавив еще в миг зарождения, прогнав усилием воли. А этот походил на страх тонущего человека или того, которого закапывают в землю живьем, когда осознание собственной гибели, рука смерти, отнимающая все чувства и обрывающая дыхание, обрушивается со всей мощью. Всякие доводы разума бессильны перед удушающим объятием паники, и ты готов вцепиться во что угодно, пусть даже это твое последнее желание, последняя внятная мысль: «Нет, только не это!»

Вали развернулся, чтобы бежать, но стены подступили к нему вплотную. Он был заперт в тесном сгустке тусклого света внутри клубящейся тьмы. Боль волка он ощущал как собственную боль. Он чувствовал его тоску по свободе так же явственно, как ветер, бьющий в лицо; чувствовал его ненависть к тугим путам, оглушающую боль в пасти. Вали казалось, что он тонет, но не в воде, а в тоске и боли волка, словно зверь пожирает его, но не зубами, а разумом.

Он должен выбраться отсюда, чтобы дышать, чтобы жить. Кровь с грохотом пульсировала в ушах… или это грохочет бубен? Вали поднял голову. Чародей возвышался над ним; кость, которой он ударял по натянутой коже, теперь приобрела очертания зазубренной руны.

— Помоги, — проговорил Вали.

Колдун перестал бить в свой бубен. А потом бросил Вали руну.

— Стань ею, — предложил он.

И тогда Вали впал в бешенство.

Стоявший в болоте Хогни внезапно упал, сбитый в воду ударами ног Вали.

— Он порвал веревки! — крикнул Орри матушке Джодис.

— Тогда хватай за петлю и души его!

Хогни дернул за конец петли, но было уже поздно. Вали поднялся, держа веревку в руке, и с силой потянул ее к себе. Хогни, обмотанный этой же веревкой вокруг пояса, поехал к князю по болоту, брыкаясь и пытаясь освободиться. Он действовал слишком медленно. Вали подмял его под себя, завывая и отплевываясь, кусая и нанося удары. Браги, стоявший на берегу, прыгнул в болото и кинулся к дерущимся.

Орри выхватил нож и приблизился к Вали со спины, но в последний миг заколебался. Все-таки перед ним наследник их конунга. Молодой князь, кажется, почувствовал опасность и одним ударом сломал Орри шею.

Джодис закричала, когда Вали снова набросился на Хогни, но Браги уже был рядом, он навалился на Вали сзади. Хогни схватил Вали за ноги, и вдвоем воины вытащили извивающееся тело из трясины. Потом подоспели остальные. На Вали садились, прижимая к земле, душили его. Это были воины из дружины вернувшегося Двоеборода, и рядом стоял он сам, в полном боевом доспехе, в шлеме, с мечом и щитом.

Вали все еще бредил. Он видел перед собой ригиров в доспехах, но не воспринимал их как людей, они были для него лишь воплощением боли и смерти. Ему казалось, он чувствует на вкус их подозрительность, их зависть к нему, их страхи, словно все эти эмоции висели над ними тучей. Их переживания были похожи на запахи; все их чувства, начиная с громадной ненависти и заканчивая мелкими неприязнями, были направлены на него. Вали впитывал их и мог назвать по именам, они были такими же материальными, как многочисленные запахи угощений в праздничный день.

Вали снова рванулся и ощутил, как петля впилась в шею. Он начал приходить в себя, вспоминая, кто он такой. Затем все померкло, но это была совсем иная тьма и совсем другой холод в спине. Он заморгал, его стошнило водой, и он открыл глаза. На него сверху вниз смотрел Хогни.

На миг Вали снова провалился в беспамятство.

— Поставьте его на ноги. Поставьте на ноги этого братоубийцу.

Его вздернули вверх. Вали казалось, что его кости отяжелели, как будто его не просто подняли, а выкопали из земли. А затем он увидел перед собой знакомое и гневное лицо.

— Ты за это заплатишь, — сказал Двоебород. — Я подозревал, что хордам нельзя доверять. Неудивительно, что они прислали тебя, самого бесполезного своего сына. Что ж, мы в любом случае увидим, какого цвета у тебя кровь. Юный князь хочет умереть. Ладно, мы ему поможем, верно, ребята? Заберите оружие у остальных шпионов.

Пять копий нацелились на Браги, пока Вали связывали руки за спиной.

— Ведите его в большой зал. Пусть все соберутся как можно скорее. Нельзя, чтоб он умер без суда. И это будет не просто казнь — пусть все об этом узнают, — а начало войны.

Вали пинками погнали к большому залу, он по-прежнему задыхался и исторгал из себя воду. Его разум был заполнен теми образами, которые он видел под водой: волк, пещера, — но главным образом он был полон воспоминаний об Адисле, о себе и волкодлаке, изогнутых и лишенных собственной формы под влиянием зловещей руны. Их судьбы тесно сплетены, понимал Вали, и это понимание утешало его, в то же время нагоняя страх.

Глава 24

СУД

Многие возражали против казни Вали. Арнхватр рассказал, как Вали защитил селение от врага, Хакир отметил его храбрость в бою. Но обвинения, выдвинутые Двоебородом, были серьезны.

Собрание состоялось через два дня после того, как Вали вытащили из трясины, но слухи распространились быстро, и не пришли только жители самых дальних поселений. Народ стекался в Эйкунд, чтобы послушать о нападении данов и поглядеть на лазутчиков, которых схватил Двоебород.

Конунг был человек прямолинейный, и он прямолинейно изложил свои соображения. Во-первых, Вали знал о набеге и позвал врагов, когда Двоеборода с дружиной не было дома. Во-вторых, он из ревности убил Дренги. Опровергнуть это было невозможно, потому что маленький Лоптр видел, как он стоял с топором в руке над мертвым телом. И многие слышали, как под Кабаньей горой Вали требовал от Дренги, чтобы тот умер. В-третьих, когда враги напали, он попытался сбежать с драгоценностями конунга, но ему помешали те самые люди, на помощь которых он рассчитывал. Он понял, что хотя сам позвал берсеркеров в Эйкунд, они не узнают его в приступе боевой ярости, и, опасаясь их мечей, братоубийца попытался бежать. В-четвертых, стоя в клине, он отказался взять оружие и даже спас одного из врагов от смерти. Когда стало ясно, что его преступления вот-вот раскроются, он бежал на болото, где творил магический обряд, пытаясь спасти свою шкуру. Кроме того, если нужны дополнительные доказательства, предатель даже говорит на языке врагов. Чего ради ему учить этот язык? Только для того, чтобы договариваться с вражескими воинами.

Вали не мог отвечать. Горло после испытания в трясине пересохло, и разум тоже. Он кое-что вынес с собой из тех вод: давление внутри черепа, тяжесть, из-за которой тело с трудом удерживало голову. Он вплотную приблизился к чему-то странному, чему-то, как он чувствовал, скрытому внутри него, и оттолкнул от себя нормальный мир.

Собрание Вали видел словно в тумане и не вполне понимал смысла происходящего. Мелькали лица, иногда знакомые, иногда чужие: крестьянские жены смотрели холодными глазами, обвиняя, воины возникали в поле зрения, иногда дружелюбные, иногда подозрительные или враждебные. Многие ему сочувствовали, но недавняя битва смущала всех без исключения. Те, кто оставался на берегу, когда явились викинги, толком не поняли, что именно произошло на холме. Двоебород всем разъяснил, растолковал смысл всех событий дня, назвал имена героев и трусов.

Мысли Вали тонули во мгле, лишь изредка озаряясь светом, похожим на тот, что проникает сквозь толщу болотной воды. Ему никогда не было так холодно. Он дрожал, кожа у него побелела и пошла пятнами. Люди вокруг утверждали, что так проявляет себя его тщедушная натура.

Все, кто уходил с Двоебородом на празднество, твердили, что Вали трус и предатель. Им было стыдно за то, что их не было дома, когда напали даны, поэтому они особенно горячились, обвиняя его.

Двоебород знал, что он сам поставил свой народ в уязвимое положение, поддавшись обману, ослабев за годы безделья. Ему требовался козел отпущения, и Вали — чужак и человек вовсе не героический — подходил как нельзя лучше. Вали совершил большую ошибку, решив, что ему достаточно лишь вести себя по-геройски. Необходимо еще и рассказывать о своем героизме, выказывать любовь к оружию и битвам, а не насмехаться над героями и проводить время, болтая с женщинами у очага. Когда Вали возглавил оборону, обманул берсеркеров и обеспечил ригирам победу, многие с трудом верили собственным глазам. И к тому времени, когда Двоебород изложил до конца свою точку зрения, не верили вовсе.

Королева Ирса невольно поставила сына в еще более уязвимое положение. Она совершила ошибку, которую Аудун, будь он в трезвом уме, никогда бы не совершил. Зная о вероломности данов, Ирса не отправилась на праздничное собрание конунгов, усилив оборону своих берегов. Она знала, что нападение на ригиров обязательно произойдет, но подозревала, что у данов не одна цель, и если они вдруг успешно разграбят Рогаланд, то затем двинутся в земли хордов. Отсутствие представителей хордов на празднестве — а туда не прибыл ни один их ярл — и было тем доказательством, которое требовалось Двоебороду.

Конунг сказал, что Вали — лазутчик, шпион, которого заслали к нему в дом едва ли не с младенчества, а в обмане его наставлял и помогал вероломный Браги.

Старый учитель Вали сидел рядом с ним, избитый и связанный. Браги возмущенно закричал, опровергая обвинение, но Двоебород велел ему молчать. Началось голосование. Результат был неутешительным. Дружинники Двоеборода схватили Вали и потащили на улицу.

В холме была вырыта яма глубиной в два человеческих роста и такой ширины, чтобы выбраться из нее, упираясь в стены руками и ногами, было невозможно. Вали вообще не заметил, как его сбросили туда, — почувствовал только удар и нехватку воздуха. В яме было сыро. Дождь прекратился, но на дне скопилось воды на два пальца. Одежда Вали превратилась в лохмотья после драки на болоте, и он сильно замерз. Кроме того, он был измучен и тут же провалился в крепкий сон без сновидений.

Вали услышал над ямой голоса. Какой-то спор, потом борьба. А потом что-то тяжелое и грузное приземлилось на него с гулким ударом.

— Скоты, — проворчал Браги.

Вали спихнул с себя старого воина, и тот откатился, стеная.

— Я потребовал суда, — сказал Браги.

Он так и булькал от гнева. Если и было что-то, чего Браги не переносил, то это несправедливость, и Вали показалось, что тот жаловался, даже падая в яму.

Вали поглядел на клочок звездного неба над головой, осмотрелся, окидывая взглядом стены ямы. Сглотнул ком в горле. Горло ужасно болело, и, словно желая составить ему компанию, голова болела тоже. Вали вспомнил, как однажды забирался на плечи Браги, чтобы попасть в церковь через окно. Таким способом ведь можно выбраться и из ямы. Он не сомневался, что сумеет схватиться за край и подтянуться. Хотя хватит ли у него сил? Освещенное луной небо закрыла чья-то физиономия, словно желая избавить его от ненужных вопросов. Наверху часовые. Если он попробует выбраться, то просто получит древком копья по лицу.

— Хотя бы суда над собой я заслужил! — Браги принялся колотить по земляным стенам.

— Суда? — переспросил Вали. Голос звучал сипло, и говорить было больно.

— Не того посмешища, которое они устроили, — пояснил Браги. — Настоящего суда через поединок, хольмганг, чтобы все по-честному.

— Но ты ведь не можешь вызвать на бой конунга. Собрание уже все решило. — Молодой князь говорил медленно и тихо, чтобы поберечь горло.

— Я уже вызвал его, и он выставит вместо себя другого воина, — сообщил Браги.

Вали привалился к стене. В носу стоял кислый запах. Он узнал его. Где-то на берегу сжигают покойника. Воспоминания о том, что он натворил, вернулись к нему.

— Я убил Орри, — проговорил он.

— Да.

— Значит, я — братоубийца.

— Но ты был не в себе после трясины. И он первый на тебя напал, помнишь? Он тогда кинулся на тебя с ножом.

— Из тебя вышел бы неплохой защитник на суде, — заметил Вали. — Я его убил. Он мой родич.

Они немного посидели молча. Вали пытался как-то оправдаться перед самим собой за убийство. И не смог. Он заслуживает смерти за одно лишь это. Затем он проговорил:

— Если ты победишь в поединке, тебя освободят. Мне кажется, этот способ спастись ничуть не хуже любого другого.

— Я знал, что ты поймешь меня, князь, — сказал Браги, — поэтому рад сообщить, что я послал вызов и от твоего имени, как твой доверенный слуга.

Вали засмеялся бы, если бы не болело горло.

— И с кем из воинов конунга мне предстоит биться?

— Лейкр, — коротко ответил Браги.

Вали сглотнул комок. Двоебород знает свое дело. Он заставляет его драться с братом Адислы.

— А ты?

— С берсеркером, который пришел с данами.

— Значит, он жив?

— Да. Двоебород обещал отпустить его, если он меня одолеет.

Вали поглядел на Браги. Тот действительно был уже немолод; Браги полезен в клине или в походе, потому что очень опытен, но в поединке ему не сравниться с берсеркером. Браги знает приемы, он многое умеет, у него железная воля. Но берсеркер полон сил, он огромный, он военачальник. Хотя Вали все равно был рад за Браги. Старый воин погибнет именно так, как всегда хотел.

Браги понял, о чем размышляет Вали.

— Больше я ничего не смог. Лучше уж так, чем петля, а?

— Я не стану драться с братом Адислы, — сказал Вали.

— Тогда он убьет тебя.

— Да. Я заслужил смерть за то, что сделал.

— А как же она?

— Лейкр о ней позаботится.

— Нет. Двоебород ему не разрешит. Он объявил ее вне закона, колдуньей и орудием зла, она приносит несчастья.

— Адисла такая же колдунья, как я.

— Двоебород сказал, что она злая ведьма, она так завидовала его дочери, что околдовала тебя, и ты предал народ, среди которого жил столько лет. Ты знаешь, что она сама убила мать? Есть свидетели. Когда даны подходили к их жилищу, она перерезала матери горло.

Вали ахнул и привалился к стене. Что заставило Адислу пойти на такое? Должно быть, Диза сама попросила об этом, не желая, чтобы даны изнасиловали и убили ее. Вали понял, что у него и на этот раз нет слез, только бесконечная пустота в душе, которую, как он знал, сможет заполнить кровь данов. Он вспомнил маленького Манни, лежавшего с ножом на пороге дома: мальчик пытался защитить мать и сестру от людей, которые могли бы просто-напросто отнять у него оружие и отпихнуть с дороги. Вали никогда еще не испытывал прилива такой ледяной ярости.

— Матушка Диза не могла бежать, наверное, Адисла хотела спасти ее от мучений, — сказал Вали.

— Но Двоебород считает иначе. И ее братья тоже. Они прокляли ее и поклялись убить, если когда-нибудь встретят. Все ее надежды отныне связаны только с тобой, а значит, надеяться ей не на что.

Вали кивнул.

— В таком случае, — сказал он, — я должен придумать, как остаться в живых.

Глава 25

ПОБЕГ

Опустилась короткая ночь, над холмами разносился голос одинокого волка, плыл над темными долинами, как будто своим воем тот пробовал пустоту на вкус. Вали казалось, что он понимает заключенное в вое послание. «Я здесь, — говорил волк. — А ты где?» Яркая луна заливала светом небосклон и даже в яме серебрила Вали кожу.

— Кажется, волки воют с голоду? Не бойся, волчок, тебе недолго осталось терпеть. У нас в яме два жирных куска мяса.

Это был голос Эгирра — викинг, обзывавший Адислу, пришел поглумиться над Вали. Ее братья тоже приходили, но они ничего не сказали. Лейкр посмотрел на Вали, и Вали почувствовал, сколько гнева и боли скопилось в душе его друга. Он пытался заговорить с ним, не для того, чтобы оправдаться, а просто рассказать, что его младший брат погиб смертью героя, однако Лейкр просто развернулся и ушел.

Эгирр не злился на Вали, он пришел просто позабавиться. Спустив штаны, он долго мочился в темную яму. Ни Браги, ни Вали не стали жаловаться, чтобы не доставить ему радости.

— А ты знаешь, Вали, я был с твоей девчонкой. Она сама меня попросила. Сказала, ты ничего не умеешь, а ей нужен настоящий мужчина.

— Значит, у тебя будет такая же сыпь, как у меня, — с трудом проговорил Вали. — То-то мне показалось, что моча у тебя воняет, как моя.

Браги затрясся от хохота. И, оценив шутку, принялся хлопать Вали по плечу с такой силой, что молодой князь пожалел о своих словах.

Эгирр хмыкнул себе под нос. Наверху угадывалось какое-то движение. Рядом с дружинником был еще кто-то, скорее всего, кто-нибудь из доверенных телохранителей Двоеборода. Эгирр перегнулся через край ямы.

— Кажется, тебя не сильно волнует, что я спал с ней. Неужели она такая потаскуха?

— Адисла даже не взглянула бы в твою сторону, ярл Эгирр, она любит людей высокородных.

Эгирр стиснул зубы.

— Я ярл, такой же, как ты, — проговорил он.

— Разве простой ярл и князь из потомков самого Одина равны? Скажи-ка мне, твой отец даровал свободу твоей матери до того, как подмял ее под себя, или после? Или правду говорят, что она любила раба Кобби и ты его сын?

— А какая датская свинья обрюхатит Адислу? — огрызнулся Эгирр. — Ее уже успели привезти в Хайтабу, и когда ее продадут, то увезут еще дальше.

Вали с момента похищения Адислы старался не думать о самой вероятной ее судьбе.

— Если это не пустая болтовня, спускайся в яму, поговорим старым добрым способом, — проворчал Браги.

— Ладно, не шуми, — сказал Эгирр. — Я не хочу, чтобы вы всполошили кого-нибудь из-за маленького подарка, который мы приготовили. Хотя, нет, мы далеко от домов, никто не услышит.

— Где стражники?

— Мы и есть стражники.

Послышался шум, как будто что-то протащили по земле, а затем Эгирр заговорил с кем-то наверху.

— Снимешь мешок с головы, когда будешь бросать. Да нет же, дурак! Перережь веревки на лапах, а морду не трогай, я не хочу, чтобы он покусал меня.

Послышался тоскливый вой, который Вали уже слышал. Он знал, кого они притащили. Волка.

— Двоебород заинтересуется, как он здесь оказался, — заметил Вали.

— Да, наверное, просто упал в яму. Ты же знаешь волчью натуру. Они прокрадываются мимо даже самых надежных охранников. Если вы его убьете, мы скажем, что он сам провалился в яму. Двоебород вряд ли поверит братоубийце.

Слова вонзились в Вали, острые, словно копья. Эгирр мог бы унижать его всеми способами, и он запросто пропускал бы мимо ушей злобные тирады дурака, но для него не было ничего горше правды — он убил сородича.

Вали услышал, как что-то заскребло по земле над ямой, промелькнуло, словно кто-то быстро прошел мимо, заслонив небо, а затем его ударило упавшее тело, больно ударило. Вали инстинктивно отшатнулся, закрывая руками лицо, чтобы защититься от волка, но волк не нападал.

Вали услышал крик и звон меча, выходящего из ножен.

— Кто здесь? Кто? Нет, нет! Нет!

Сверху упало что-то еще, влажное.

В яме было темно, но Вали все отлично видел. Просто разуму было сложно подобрать слова, чтобы описать произошедшее. У него в ногах лежало тело Эгирра. Он был мертв.

Рядом с ним в яме лежало еще одно тело. Сигнути, один из телохранителей Двоеборода; из огромной раны на шее воина толчками выплескивалась кровь. Он свалился прямо на Браги, все еще сжимая в руке меч. Вали видел, что горла у стражника нет — его начисто вырвали. Вали спихнул с себя тело Эгирра, и темная кровь заблестела на белых руках, свет в темноте, жизнь в смерти.

В следующий миг Браги уже вскочил на ноги, выхватив меч из руки покойника. В яму кто-то заглянул. Сначала Вали решил, что это волк. Но потом его глаза привыкли к свету. На него смотрело его собственное лицо с наброшенной на голову волчьей шкурой.

— Может, хватит кидать нам покойников? — проворчал Браги. — Хотя, если подумать, может, скинешь еще пару, тогда мы запросто выйдем по ним.

В яму опустилась лестница, и второго приглашения узникам не потребовалось. Браги поднялся первым. Вали снял с пояса Сигнути ножны и последовал за наставником.

Поднявшись над краем ямы, он увидел, что Браги с опаской смотрит на волкодлака. Фейлег развязывал волка. Он снял веревку с передних лап, затем убрал мешок с головы. Волк щелкнул зубами, но Фейлег издал приглушенный рык, наклонил голову и поскреб ногой по земле. Зверь успокоился. Он огляделся по сторонам, посмотрел сначала на Фейлега, затем на Браги и на Вали. А потом сорвался с места и исчез.

В лунном свете Вали заставил себя взглянуть в лицо человеку-волку. Инстинкт требовал нападать, однако он видел, что случилось с Эгирром и Сигнути. Руки разбойника и его лицо были в крови, и Вали нисколько не сомневался в том, чья это кровь.

Волкодлак взглядом пригвоздил Вали к месту. Его глаза как будто пронизывали Вали насквозь. Сын конунга узнал этот взгляд хладнокровного убийцы.

— Где она? — спросил человек-волк.

— Кто?

— Девушка. Адисла.

— Не знаю. Я хочу ее найти. Но тебя-то почему беспокоит ее судьба?

— Я люблю ее.

— Что?

— Я люблю ее. Она была ко мне добра. Значит, она тоже меня любит.

Осмыслить его слова сразу было слишком сложно, поэтому Вали сосредоточился на самом неотложном деле.

— Нам надо уходить. Немедленно, — сказал он.

— Ты поступай, как знаешь, — ответил Браги. — Я же пойду искать берсеркера. Если я сбегу, тем самым признаю себя виноватым.

Вали закатил глаза к небу. Он не верил собственным ушам.

— Перед кем виноватым? Перед Двоебородом? Ты же знаешь, что он собирается воевать с моим отцом. Он наш враг. Боги доказали твою правоту, устроив тебе побег из ямы. Не плюй в лицо судьбе, отказываясь от подаренной жизни. Там, куда мы пойдем, мне пригодится твой меч, дружище!

Рассуждения Вали нисколько не убедили Браги, однако он никак не ожидал, что Вали назовет его своим другом. Ведь этого признания он добивался от сына конунга с тех пор, как взялся его обучать.

— Ладно, — согласился Браги. Он подошел к лестнице и полез обратно в яму.

— Что ты делаешь?

— Там, куда мы пойдем, нам пригодится и одежда, — пояснил Браги. — Совсем не обязательно мерзнуть. Кроме того, подозреваю, что мы здорово прославимся, если средь бела дня явимся на рынок Хайтабу нагишом.

На Эгирре и Сигнути было полно амуниции. С момента своего возвращения Двоебород потребовал, чтобы все его дружинники постоянно носили оружие и доспехи, на случай повторного нападения данов. У Эгирра, самого богатого викинга после Двоеборода, поверх стеганой куртки была надета неплохая кольчуга, еще у него имелись при себе шлем, щит, меч и боевой топор. У Сигнути, не такого зажиточного, но все-таки человека с достатком, кольчуги не было, зато были отличный плащ и прекрасный нож с рукоятью из китового уса — меч со щитом Браги уже забрал. Вали уступил Браги и кольчугу. Еще старый воин взял шлем Эгирра и оставшееся оружие. Вали раздел Сигнути. Он не знал, пригодится ли ему щит для битвы, зато прекрасно знал, что им можно укрыться от морского ветра. А он собирался идти морем.

— У старого Брунна здесь неподалеку стоит лодка, — сказал Вали. — К началу дня доберемся, может, позже, потому что придется соблюдать осторожность.

— Самый верный способ оказаться дома, — согласился Браги. — Через неделю будем уже в Хордахейме.

Вали помотал головой.

— Корабли Двоеборода нагонят нас гораздо раньше, — возразил он. — Мы двинемся в противоположном направлении. — Он обернулся к человеку-волку. — Спасибо. Честно говоря, я не знаю, как смогу тебя отблагодарить. Но если вдруг окажешься во владениях моего отца, расскажи ему эту историю, скажи, что Вали Безоружный просит принять тебя как его самого.

Волкодлак стоял, молча глядя на Вали.

— Что еще? — спросил Вали.

— А девушка там?

— Нет, там ее нет. Мы не знаем, где она, но именно это я и собираюсь выяснить.

— Тогда я пойду с вами, — заявил волкодлак.

— Нет, — возразил Вали. — Я тебя не знаю.

— Я поклялся ее защищать. Ты идешь за ней. Я пойду с тобой. — Он проговорил все это так, словно в его рассуждениях была железная логика.

— Она не нуждается в твоей защите, — сказал Вали.

— Князь, мне кажется, нам пора двигаться. Вдруг кто-нибудь придет сменить часовых, — сказал Браги.

— Да.

Больше Вали ничего не сказал. Он лишь натянул плащ Сигнути — наполовину мокрый после ямы — и двинулся по тропинке в сторону дома Брунна. Волкодлак пошел за ними, но Вали развернулся и выхватил меч; он поддался приступу злости, не успев подумать. И тут же вспомнил двоих мертвецов в яме.

— Я же сказал: нет, — повторил Вали.

Молодой князь и сам не смог бы объяснить, почему не хочет брать с собой волкодлака. У него не было причин не доверять ему, ведь после всего, что с ним сделали, он спас их. Но Вали все равно не хотел идти с ним. Его встревожили слова о клятве верности Адисле. Кто прикрыл волкодлака от солнца, когда он сидел, привязанный к дереву? Кто его освободил? Вали не понимал, что за чувство зарождается внутри него, потому что никогда не испытывал ничего похожего раньше. Он никогда не ставил под сомнение любовь Адислы к нему, не сомневался и сейчас. Но внутри него вспыхнуло что-то — еще не совсем ревность, но что-то очень на нее похожее. Он понимал, что Адисла не может привязаться к этому волку, но в глубинах его существа все равно сдвинулось нечто, не поддающееся рациональному осмыслению. В данный момент он вообще ни в чем не уверен. А присутствие волкодлака не только не укрепит его уверенность, но ослабит еще больше. Да, вот в чем дело.

Лицо Фейлега исказилось от слепой ярости. Но в следующий миг он взял себя в руки. Волкодлак перевел взгляд с Браги на Вали и произнес:

— Я все равно пойду.

И затем он исчез, затерялся в холмах, спускающихся к берегу.

Браги с Вали глядели ему вслед.

— Он бы стал нам неплохим помощником, князь, — сказал Браги.

— Или прекрасной помехой, — заметил Вали. — Он не такой, как все, он бросается в глаза. Там, куда мы направляемся, мы и без того будем чужаками. А вместе с ним нас могут встретить и вовсе негостеприимно.

Браги кивнул.

— Но было бы здорово, если бы он прикрывал нам спину. Эгирр с Сигнути хотя и болваны, но других таких бойцов еще поискать. А он справился с обоими голыми руками. Его животная ярость вселяет уважение.

— Если мы уцелеем, то только благодаря сообразительности, а не силе, — возразил Вали. — Ладно, пошли за лодкой.

Вали прекрасно понимал, что идти по тропе между домами опасно, ведь здесь их запросто могут заметить. Однако он рассудил, что теперь почти все воины дружины собрались внизу, в селении, кроме того, если они и наткнутся на кого-нибудь на тропе, этот человек может оказаться из тех, кто до сих пор на их стороне. Правда, он все равно обязан отправиться к Двоебороду и рассказать конунгу, что видел преступников. Единственная разница между другом и недоброжелателем будет состоять в том, как скоро они сообщат конунгу о побеге. Однако идти по торной тропе быстрее.

И они шли. Сначала поднялись по холму, удаляясь от моря, затем спустились по склону, где бились с данами. На этом месте почти не сохранилось следов побоища. Все ценное — начиная со сломанных топоров и наконечников копий и заканчивая одеждой покойников — было растащено. Возвышался лишь курган из обнаженных тел врагов, оставленных воронью.

Они спустились по холму с другой стороны и вышли в долину за бухтой. Над домами поднимался дым от костров и навозных куч. Солнце начинало всходить, хотя в долине еще лежала густая тень. Рядом с домами бродила одинокая фигура — чья-то жена вышла покормить скотину. Почти все мужчины остались в большом зале. Овцы и коровы уже потихоньку просыпались, но собаки все еще дремали, лежа у дверей.

Вали оглянулся назад и понял, что с самого начала полюбил это место и вот сейчас видит его в последний раз. Они снова двинулись вверх по холму. Тропа, как он прекрасно знал, проведет их мимо дома Адислы. Он помнил, какой судьбы себе желал: жить здесь вместе с ней. Он пас бы скот, а она вела бы хозяйство. И чтобы не было никаких сражений, никаких хлопот, связанных с государственными делами и наследством. Если ему удастся вернуть Адислу, он откажется от княжеского престола и построит дом. Может быть, тогда ему позволят жениться на Адисле.

Когда они поднимались из долины по противоположному склону, их заметили. Это была девочка лет девяти, она бежала по тропинке со своей собакой. Вали узнал ее, он видел ее на общем собрании, когда его признали виновным. Ее звали Сольвейг, и она была сущим наказанием для семьи. Наверняка мать отослала ее из дома с каким-нибудь поручением, чтобы она не перебудила остальных.

По лицу девочки было ясно, что она прекрасно поняла, что происходит, и, недолго думая, она закричала:

— Преступники!

Вали с Браги переглянулись, но ни один из них не тронулся с места, и девчонка убежала. Они оба понимали, что этим летом в Рогаланде и без того довольно смертей.

— Ты можешь идти быстрее? — спросил Вали.

— Ты беги, а я постараюсь не отставать.

Вали улыбнулся.

— Я никогда не правил большой лодкой без твоей помощи, — сказал он. — Как ни крути, а это работа как минимум для двоих, иначе я позволил бы тебе остаться и порубить Двоеборода на куски. Кстати, тебе нужна сейчас кольчуга?

Браги хлопнул Вали по плечу. Вали понял, что старый воин говорил вполне искренне, но еще он понял, что Браги обрадовался, когда Вали его не отпустил.

— Мне она нисколько не мешает, — заявил Браги.

Вали едва не рассмеялся. Он неоднократно слышал, как Браги божится, что в доспехах он даже пьяный ходит быстрее, чем трезвый в одних штанах и тунике.

— В таком случае, тебе мешает что-то другое, — заметил Вали.

Они слышали, как в домах у них за спиной поднимается тревога: крики, лай собак, испуганные голоса детей.

— Когда окажемся на месте, у нас будет лишь одна возможность, — сказал Вали. — Как только они поймут, что мы забрали лодку, то побегут к пристани за драккаром. Ветер попутный, поэтому мы отойдем от берега, чтобы нас не было видно, спустим парус и будем надеяться, что нас не заметят. Как думаешь, получится?

Браги фыркнул и присвистнул.

— Ничего лучше я придумать не могу.

Небо быстро затягивало тучами, идущими со стороны гор. Начался дождь, и Вали обрадовался. Чем хуже видимость, тем лучше для них. Он собирался двинуться на Хайтабу, чего Двоебород никак не сможет предположить, — конунг решит, что он отправился в Хордаланд. В Хайтабу Вали попробует разузнать что-нибудь о том корабле, на котором увезли Адислу, выкупить ее или же украсть, если не будет иного выхода. Если же там ее не окажется… Но эта мысль была невыносима. Хайтабу — его единственная надежда, и Вали цеплялся за нее, пусть и совсем слабую.

Хозяйство Брунна представляло собой всего две лачуги на берегу укромного заливчика. На жизнь он зарабатывал, рыбача с небольшой лодки. Но у Вали не было выбора — ему придется забрать судно.

Когда они добрались до жилища Брунна, дождь уже поливал как из ведра. Заметив дым, поднимающийся из трубы низкой хижины, Вали пожалел, что не может остановиться и перекусить. Когда они подошли, жена Брунна стояла в дверях, вытряхивая скатерть. Увидев их, она побелела.

— Князь Вали, ярл Браги, — проговорила она, поджав губы и натянуто кивнув, — какая неожиданность.

— Твой муж дома? — спросил Вали.

— Он на берегу, возится с лодкой, — сказала женщина.

— А сыновья твои дома?

Жена Брунна прижала руку к груди.

— Ты же знаешь, они у конунга. Последнюю неделю там живут все мужчины, способные сражаться.

Вали кивнул. Какое счастье, что ему не придется никого убивать! Мальчикам исполнилось четырнадцать и двенадцать лет, они были сильны не по годам, потому что занимались рыбной ловлей, но они точно не справились бы с двумя вооруженными людьми, в особенности с многоопытным Браги.

Крики и лай собак становились все громче.

— Наверное, твои сыновья скоро будут дома, — заметил Вали и двинулся к берегу.

Брунн, несмотря на проливной дождь, тащил лодку по песку к морю. Лодка была отличная, с высокими бортами, чтобы не захлестывали волны, крутобокая, с четырьмя веслами. На берегу она не стояла ровно, а все время завалилась на один бок, словно гигантская ракушка, и блестела под дождем.

— Брунн, — сказал Вали.

— Князь, — отозвался Брунн.

Рыбак был настоящий флегматик, если он и удивился, увидев перед собой двух беглых преступников, то ничем не выдал своего удивления.

— Брунн, — повторил Вали. — Боюсь, мне придется тебя потревожить.

— По какому поводу, князь?

— Из-за лодки.

Шум приближался. У Вали уже не было времени.

Брунн покосился в ту сторону, откуда доносился шум, пытаясь понять причину волнения. Затем поглядел на оружие Вали и Браги.

— Похоже, отказать тебе я все равно не смогу, — заметил он, — но я сомневаюсь, что ты сумеешь выйти в море в такую погоду.

— Попроси денег за лодку у моего отца в Хордаланде, — сказал Вали, — а если я вернусь, сослужу тебе любую службу. Даю слово.

На холме появились три тощих паренька. Они были вооружены палками.

— Если зимой я помру с голоду, от твоего слова мне будет немного пользы, князь, — сказал Брунн.

У Вали не было времени ему отвечать. Они с Браги принялись толкать лодку по песку. Она была тяжелая, но вниз по склону двигалась довольно легко. Вали оглянулся через плечо. Вслед за мальчишками показались два крестьянина с дальних поселений. В Эйкунд они приходили только по приказу конунга, и Вали почти не знал этих людей.

— Эй, рыбак, это воры тащат твою лодку?

Брунн ничего не ответил. Ситуация сложилась необычная, а он был человек осторожный. Назвать князя хордов вором — это уж слишком.

Подбегали другие крестьяне и рабы, но воинов пока что не было. Браги с Вали толкали лодку, а мужчины тем временем приближались. И расстояние, разделяющее их, было в пять раз короче, чем расстояние от лодки до моря. Вали понял, что они не успеют. Он вынул меч и развернулся.

— Князь, нас десять человек. Давай не будем все усложнять, — проговорил толстый крестьянин, похожий на бочонок с ногами.

— По домам вернутся уже не десять, — пообещал Вали. — Вам известно, кто такой Браги, доверенный слуга Аудуна Безжалостного. Волчий Вой его имя — так часто он устраивал пир этим зверям.

Вали старательно подбирал слова, чтобы произвести на крестьян впечатление.

Ему это удалось, и мужчины задумались. Вали понял, что они достигли пика своей храбрости и отсюда есть два пути. Он начал надвигаться на них, выставив перед собой меч. К несчастью, двое крестьян были пьяны, они пошли ему навстречу, хлопая палками по ладоням.

То, что произошло дальше, заняло несколько секунд. С порога хижины донесся крик, потому что жена Брунна видела все со стороны. По берегу, разгоняясь все сильнее, бежал человек-волк. Он бежал на четвереньках, отталкиваясь массивными руками и перелетая через валуны. Внезапно он оказался между Вали и толпой и уставился на крестьян, утробно рыча. Его голова и руки были в крови, глаз под волчьей шкурой не было видно. Сейчас он действительно походил на чудовищного оборотня, порожденного болезненными обрядами, кровью и, самое главное, страхом. Кто-нибудь, наблюдая происходящее с безопасного расстояния из лодки, наверное, увидел бы просто человека в волчьей шкуре, который нелепыми прыжками надвигается на крестьян. Зато крестьяне, которые зимними вечерами слушали рассказы о колдунах, сбрасывающих кожу и обращающихся в животных, видели все в совершенно ином свете. Перед ними был зверь из легенды, ожившая сказка пристально глядела на них под черным небом на черном берегу; злобный дух, готовый утащить их в Хель. Выпивка, которая только что помогла двум крестьянам расхрабриться, теперь произвела обратное действие, выпустив на свободу тайные страхи.

Фейлег наклонил голову, а затем вскинул к небу, издав чудовищный вой. Пьяницы развернулись и побежали. Остальные остались на месте, но Вали видел, что они готовы удрать. Они так и переминались с ноги на ногу, делая то шаг вперед, то в сторону. Клинки снова оказались в ножнах, те, что до сих пор покоились в ножнах, вышли на свет, оружие передавали из рук в руки. Мужчины оглядывались назад, высматривая, не идет ли подмога. Но подмоги не было.

— Лодка! — Это прокричал Браги.

Вали развернулся и принялся толкать судно, пока человек-волк стоял, клокоча от ярости и рыча на крестьян.

Лодка скребла и скользила по камням, приближаясь к кромке воды. Еще один толчок, и она съехала в море, закачавшись на волнах. Вали с Браги оттолкнулись что было силы, запрыгнули в судно и схватились за весла.

Вали греб, напрягая все мышцы. Шагах в двадцати от берега он оглянулся на волкодлака, оставшегося на берегу. Тот бежал к морю. Увидев, что он удаляется, крестьяне расхрабрились и кинулись в погоню. Вали налегал на весла, потому что времени распускать парус не было, а оборотень уже барахтался в воде, борясь с волнами довольно-таки странным способом. Тут Вали понял, что человек-волк вообще не умеет плавать.

Одна лишь сила воли удерживала его на поверхности, но с каждым новым гребком он глотал порядочную порцию воды, почти не сдвигаясь с места. Крестьяне принялись кидать в них камнями. Вали пригнулся и обернулся к Браги. Надо было сказать Браги, чтобы греб быстрее, но вместо этого Вали сказал совершенно другое:

— Возьмем его.

Браги не колебался ни секунды, а лишь развернул лодку под градом камней. При повороте от его шлема со звоном отлетел голыш.

— Ага, все-таки полезная штуковина, — заметил он, постучав по шлему, но Вали его почти не слушал.

Они приблизились к человеку-волку, который барахтался всего в двадцати ярдах от берега. В лодку падали камни. Браги заряжал ими пращу, доставшуюся им от Эгирра, однако грести и одновременно отстреливаться было невозможно, поэтому старик решил, что лучше делать одно дело хорошо, чем два кое-как, и отложил пращу.

— Сейчас я вернусь на берег и засуну вам эти камни сами знаете куда! — проорал Браги.

Он прикрылся щитом и принялся осыпать насмешками оставшихся на берегу, отвлекая на себя их внимание, пока Вали действовал.

Молодой князь перегнулся через борт. Волкодлак дрыгал ногами без всякого толку и колотил руками по воде. Браги перешел на другой конец лодки, а Вали наклонился, чтобы ухватить Фейлега. Голос разума кричал ему, что он круглый дурак. Он понятия не имел, чего ради спасает этого опасного дикаря. Он знал только, что, побывав в трясине, не может спокойно смотреть, как кто-то тонет. Но, может быть, им движет какое-то более глубокое чувство? Он запомнил ту руну и плавающее под ним тело, которое видел в волшебном тоннеле, — тело, в котором сливались он сам, человек-волк и Адисла. Вали ухватил брыкающегося волкодлака.

И получил пару ударов в плечо и спину, потому что Фейлег размахивал руками не глядя, однако Вали сумел удержать человека-волка. Когда он потянул на себя тяжелого волкодлака, ему показалось, что вся усталость, скопившаяся за последние дни, обрушилась на него — битва, обряд на болоте, яма, стычка на берегу, — но в следующий миг он поглядел Фейлегу в лицо. Он смотрел на самого себя.

Камнепад вдруг прекратился, что показалось Вали странным. Он втянул Фейлега в лодку и взялся за весло. Пока они с Браги отгребали на безопасное расстояние, чтобы распустить парус, он оглянулся назад. Рыбак Брунн стоял перед теми, кто швырялся камнями, умоляя их этого не делать.

— Он боится, что они испортят лодку! — догадался Браги. — Вы, скоты, только киньте еще разок, я порублю лодку в щепы и вернусь к вам вплавь!

Вали было совестно. Он понимал, что Брунн никак не сможет потребовать денег у его отца, если начнется война, и все его обещания ничего не стоили. Он сделал бедняка еще беднее. Однако с голоду Брунн не умрет, его, как обычно бывает в таких случаях, поддержит все селение.

В сотне шагов от берега они вставили мачту в отверстие, которое мореходы называли «старухой», и ветер с суши надул парус. Когда лодка рванулась вперед, Вали снова оглянулся.

— Мы уже никогда не увидим это место, — произнес он.

Браги больше волновали бытовые вопросы.

— Здесь нет ящика для доспехов, — сказал он, стаскивая с себя кольчугу. — Будет сложно сохранить все это железо сухим.

И он был прав. Скамьи для гребцов всего лишь дополнительно усиливали конструкцию судна. Они делали его крепче, но места для вещей не оставалось.

Человек-волк, кашляя, лежал на дне лодки, вид у него был неважный.

— Не моряк, — подытожил Браги, кивнув на их спутника.

— Ничего страшного, — отозвался Вали, глядя, как удаляется берег, — зато пока мы в море, он нас не прикончит.

Он посмотрел на человека-волка, который сейчас выглядел точно так же, как в его видении на болоте. Вали знал, что отныне и до конца их судьбы тесно сплетены.

Глава 26

В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Адисла дрожала, сидя на дощатом настиле. Ей хватило храбрости сделать для матери то, что требовалось сделать, но решимость покинула ее, когда дошло до собственного спасения.

Она пыталась вытащить мать из постели, но ничего не получилось. Диза была слишком тяжелая, и двигаться ей было больно. А потом они услышали, что даны приближаются. Мать умоляла Адислу сделать это, но не успела она собраться с силами, как дан уже появился, ухмыляясь, на их пороге. Он не пытался ее остановить, пока она перерезала матери горло. Когда все было кончено, Адисла развернулась к нему с ножом в руке. Перед ней стоял ярл, суровый человек с жестким худощавым лицом. На нем были кольчуга и шлем, при нем — щит и длинный нож.

— В лодка, быстро, — проговорил он на плохом норвежском. — Лодка сразу, быстро. Время мало на тебя. Нож убрать, руку ломать. Выбирай.

Адисла слышала слова, некоторые понимала, но никак не могла уловить смысла его фраз. Она так и стояла, рыдая, залитая кровью матери, с трудом удерживая нож в руке. Дан забрал у нее оружие и повел на улицу.

Адисла часто представляла себе, каково это — отправиться на драккаре на какой-нибудь большой рынок, повидать южные земли. И вот теперь она ехала в те края, о которых мечтала, но причиной тому послужили самые ужасные обстоятельства. Она боялась того, что может случиться с ней на корабле, однако, оглушенная чудовищностью совершенного недавно преступления, сначала боялась не сильно. Даны, разумеется, говорили ей всякое, обещали, что за неделю морского пути она разучится сдвигать ноги. Некоторые даже подходили и пытались вести с ней пьяные разговоры, нечто среднее между оскорблениями и странными ухаживаниями.

Но был на борту один человек, который пугал ее сильнее грубых воинов. Он был чужаком и для них, как она поняла, носил одежду из синей шерсти, отделанную красной тесьмой. На голове у него была четырехугольная шапка, на плечах — толстый плащ, защищающий от сырости, а за спиной болтался мешок из моржовой кожи, круглый, словно внутри лежал большой диск. Этот человек подошел к Адисле, как только она оказалась на борту, внимательно рассмотрел ее блестящими голубыми глазками, словно она лошадь, которую он хочет купить, а затем уселся рядом. Адисла смотрела, как над ее родным селением разгорается пламя, и рыдала.

Корабль отошел от берега, конунг данов поднялся и объявил, что пленница принадлежит ему и если кто-нибудь ее тронет, домой будет добираться вплавь. Весла вздымались и падали в ровном ритме, но гребцы все время пили, и Адисла не знала, сколько еще они будут помнить слова конунга. Девушке он ничего не сказал, лишь бросил ей толстый плащ и вернулся к рулю.

Адисла решила, что не станет плакать, а попытается заснуть, но каждый раз, когда она закрывала глаза, слышала, как даны топают за дверью, видела Манни, храбро машущего ножом, слышала, как мать умоляет убить ее, видела кровь и пламя пожаров. А открывая глаза, она видела этого странного дикаря в странных одеждах, который смотрел на нее почти в упор. В его глазах она не замечала вожделения, в них вообще не отражалось никаких чувств, он лишь внимательно, неотрывно смотрел.

Примерно через час Адисла позволила себе оглядеться по сторонам. Уцелевший драккар Хаарика шел вдоль берега, но земли не было видно. Руки у Адислы тряслись от волнения. Она никогда не удалялась от дома больше, чем на полдня пути, но она знала, что корабли ходят вблизи берегов. Иначе как им ориентироваться? Иногда, в случае крайней необходимости, они выходят в открытое море, но моряки стараются избегать подобных случайностей.

Над головой расползалась темная туча, и солнце превратилось в тусклое светлое пятно на сером горизонте. Адисла понимала, что они направляются на север. Дождь не прекращался, ветер налетал резкими порывами, и корабль двигался вперед какими-то рывками и толчками, отчего ее слегка тошнило. А потом дождь полил как из ведра, стена воды обрушилась на корабль, и ветер все усиливался. Команда побросала весла, и теперь все дружно вычерпывали воду — шлемами, мисками и деревянными ведрами.

В конце концов Хаарик покачал головой.

— Спустить парус! — прокричал он.

Проблема заключалась не в ветре и даже не в качке, которая уж никак не могла помешать опытным мореходам, а в дожде. Мачту быстро сняли, измерили глубину. Потом бросили якорь и накрыли судно спущенным парусом, который защитил от дождя, но заставил мир погрузиться в темноту.

— Не хочешь забраться под наше одеяло, красотка? — прокричал Адисле один из воинов.

Она ничего не ответила, а только прислонилась к борту корабля, ища укрытия. Под плащом все-таки было тепло, а под парусом — сухо, хотя в замкнутом пространстве от мужчин исходила невыносимая вонь, и ей было непонятно, как в этой темноте Хаарик сможет ее защитить.

Теперь движения корабля пугали Адислу, он без устали вздымался и падал вместе с волнами, и девушке казалось, что ее желудок остается где-то внизу, между волнами, а голова возносится на самые их гребни. На нее напала неукротимая рвота. Во рту пересохло, она ужасно страдала от жажды, но не просила пить.

Адисла подняла край паруса и огляделась по сторонам. Небо сделалось серым, словно медуза, море походило на мягкое покрывало, от качки сжимался желудок.

Адисла подумала о матери, подумала о Вали — она знала, что больше не увидит его, — и еще подумала о человеке-волке. Удалось ли ему пережить нападение?

Она попробовала вспомнить молитву к Фрейе: «Ради той любви, какую я знала, прими меня в свой чертог, госпожа».

Адисла оттянула край паруса в сторону и перекинулась за борт.

Глава 27

ХАЙТАБУ

Идти вдоль берега было непросто. Вали понимал, что не может рисковать, останавливаясь в домах крестьян или хижинах рыбаков, ведь тогда до Двоеборода могут дойти слухи, в какую сторону он направился, поэтому путешественники, двигаясь к южным берегам, ночевали прямо под открытым небом или в пещерах. Пользуясь тем, что стоят долгие светлые дни, они шли почти без остановок, отдыхая по очереди. Браги занимался парусом, потом, когда он уставал, его сменял Вали. Человек-волк не умел управляться с парусами, не умел грести, поэтому он просто сидел с несчастным видом, уронив голову на колени, и глядел себе под ноги.

Зато на суше Фейлег был очень даже полезен. Волкодлак оказался непревзойденным собирателем, он приносил им яйца морских птиц и съедобные растения. Поэтому от голода они не страдали, дополняя добычу Фейлега водорослями и кореньями, росшими в изобилии. Недостатка в воде тоже не было; на самом деле, когда начинался дождь, воды было даже больше, чем нужно.

Вали не желал останавливаться, поэтому, когда дождь принимался поливать как из ведра, они просто накрывали лодку парусом и шли дальше. Потом он, как сумасшедший, вычерпывал воду со дна лодки. Они постоянно промокали до нитки, зато двигались к цели, и это было главное.

Они проходили вдоль чужих берегов, но маленькая рыбацкая лодка была не так заметна, как военный корабль. Хотя они все-таки проявили осторожность, обойдя по большой дуге земли агдеров и вестфольдов, стремительно преодолели широкий залив Вингульмаркен и направились к Альвхейму.

Затем, петляя между датскими островами, двинулись к пункту их назначения, торговому городу Хайтабу. Именно туда даны свозили рабов. Вали со своими спутниками постоянно подвергался опасности. Им приходилось держаться в виду берега, чтобы не сбиться с пути, а это означало, что их могут заметить. Но Вали решил, что конунг должен всерьез заскучать, чтобы снаряжать драккар и гнаться за рыбацкой лодкой. С другой стороны, конунги часто скучают.

Погода по временам делалась вовсе отвратительной, но к этому они были готовы. Они вытаскивали небольшое судно на берег, переворачивали, чтобы защититься от бури, и пересиживали по нескольку дней, дожидаясь, пока волны успокоятся и можно будет идти дальше. Вали знал, что даже если Двоебород и отрядил за ними в погоню драккар, он не большой любитель путешествовать в плохую погоду. Военные корабли могут выходить в открытое море, но, если есть выбор, перемещаются вдоль берега и пристают, заметив приближение шторма, предпочитая не рисковать.

Между островами лодка двигалась медленно, но путешественники все равно были им рады, потому что в такой местности имелось множество укромных маленьких заливов, где можно отдохнуть без опаски. И путь, хоть и кружной, был легок, потому что Браги уже бывал здесь прежде. Пару раз им приходилось брать курс на запад, хотя они стремились на юг, но это была сущая ерунда по сравнению с необходимостью выходить в открытое море. Большую часть пути они шли на веслах, но они двигались торговым маршрутом, и течения и ветра благоволили к ним. Со своей последней стоянки они разглядели сильно выступающий в море берег и струйки дыма от лагерных костров.

— Это что, город? — спросил Вали. — Так он не больше Эйкунда.

Браги засмеялся.

— Это всего лишь бьёрки в устье реки. И первая трудность, которую необходимо преодолеть.

Вали никогда прежде не слышал этого слова, поэтому спросил, что же такое бьёрки.

— Места для торговли, — пояснил Браги. — Если два больших корабля хотят обменяться товарами, им нет нужды идти до самого порта. Они могут сделать это прямо в устье реки. Кроме того, если корабль идет куда-то дальше, он может просто забрать или оставить здесь товар и не тратить время на стоянку.

Вали было трудно поверить, что кто-то может настолько торопиться. Чтобы не было времени на стоянку? Что же это за срочные дела, из-за которых приходится нестись сломя голову, словно тебя преследуют?

— Богачи, — произнес Браги, как будто читая его мысли. — Овца, пришедшая на водопой первой, напьется вволю. Купец не захочет заворачивать в порт с грузом точильных камней, если накануне их привез кто-то другой. Купцы желают, чтобы мы гонялись за их товаром.

При иных обстоятельствах слова Браги взволновали бы Вали — он заглянул в мир, о котором не имел ни малейшего понятия. Но сейчас Браги только усилил его неуверенность в себе — он суется в воду, не зная броду. Ощущение собственной уязвимости возникло вовсе не из-за страха Вали перед данами. Просто после испытания на болоте он чувствовал себя слабым, слегка не в себе, не вполне связанным с настоящим моментом. Но он все-таки удивился и задумался, что еще интересного знает Браги. До сих пор старый воин говорил исключительно о битвах, и Вали ошибочно заключил, что Браги просто больше ничего не видел.

— Хочешь, я укажу тебе на слабые места в твоем плане? — произнес Браги, когда они снова сели в лодку, собираясь двигаться дальше.

— Давай.

— Прежде всего, мы сняли одежду со знатных ригиров. Даны только что совершили на ригиров набег, стало быть, полагают, что находятся с ними в состоянии войны. Хайтабу расположен на датских землях, и когда я был здесь в последний раз, в городе было полно данов. Я, конечно, не такой глубокий мыслитель, как ты, но мне кажется очевидным, что стоит нам явиться в город в таком виде, и мы запросто сами окажемся в кандалах и вовсе никого не спасем. Ты понимаешь, о чем я?

— Я предполагаю, что нас ждет немало трудностей, — ответил Вали, — но, как мне кажется, с данами проблем не будет. У них полно разрозненных владений, где конунги правят сами по себе. Все будет хорошо, если мы не наткнемся здесь на самого Хаарика.

— А если наткнемся?

Вали пожал плечами. Волкодлак не сказал ничего, просто сидел и с ненавистью смотрел на воду.

Браги продолжил:

— Ладно, предположим, нас не прикончат сразу на месте и мы попадем в город, что тогда? Они поймут, что могут схватить нас и потребовать выкуп или просто продать, — в любом случае их ждет прибыль. Они могут, например, обменять нас на того берсеркера.

— Берсеркер — наемник, он даже не дан, — возразил Вали. — Они не станут беспокоиться о его судьбе.

— Так что же мы будем делать?

— Во-первых, что у нас есть при себе?

— Два неплохих меча, одна кольчуга, праща и острые зубы этого парня, — перечислил Браги.

— Ты забыл одежду, — сказал Вали, — и вот это. — Он показал толстую черную палочку, которую нашел в кошеле с пояса Сигнути. — Я еще никогда не видел такого большого куска сурьмы.

— Какая от него польза?

— Если мы хотим сойти за ярлов ригиров, то, как мне кажется, и вести себя надо соответственно. Я собираюсь потребовать возмещения ущерба за набег. — Он протянул Браги палочку сурьмы. — Браги, я надеюсь, ты поможешь мне принять такой вид, словно я хочу блеснуть при дворе, а не сжечь дотла их город. Когда тронемся дальше, будет поздно этим заниматься. Я и на суше-то не доверяю твоим рукам, а на воде ты просто выколешь мне глаза. Кстати, когда будем на месте, обращайся со мной как с князем, почаще кланяйся и лебези.

— Да нам хотя бы добиться, чтобы нас поняли.

— Я говорю на их языке, — сказал Вали. — В гостях у Дизы я занимался не только пустой болтовней.

Браги пожал плечами и взял сурьму.

Пока старый воин подводил Вали глаза, тот заговорил с Фейлегом.

— Ты лучше просто говори, что ты наш жрец. Я думал, не продать ли тебя, но, как мне кажется, кольчуги хватит, чтобы выкупить Адислу на свободу, если она здесь.

— Если девушка здесь, я ее украду, — ответил оборотень.

— Не исключено, что проще заплатить, — возразил Вали. — В Хайтабу живет тысяча человек, если то, что я слышал, правда. Даже ты, волк, не сможешь победить такую толпу, но однажды это сделаю я. Мы вернемся сюда и сожжем их земли от берега до берега за то, что они совершили.

Фейлег лишь посмотрел на него, недоуменно моргая.

Беда заключалась в том, что являться на рыбацкой лодке довольно странно, когда выдаешь себя за посла. Вали это понимал, но другого судна все равно не было, и он решил просто не думать об этом.

Ветер уже не был попутным, и им пришлось почти всю дорогу идти на веслах, но Вали показалось, что это даже к лучшему. Хорошо явиться в чужой город на веслах, полным решимости, с желанием испытать судьбу.

Оказалось, что пройти бьёрки вовсе не трудно. На мысу стояли всего два дома и шеренга бочек, рядом с которыми сидели несколько человек. Два стражника на берегу приветственно взмахнули мечами, и, проходя мимо, Вали ответил на их приветствие.

— Все прошло гладко, — заметил Вали.

— Это пока, — сказал Браги.

Человек-волк оглядывался по сторонам. Как и Вали, он никогда не видел подобных мест — повсюду были небольшие ровные поля, поросшие зеленеющим овсом, который делался золотистым, стоило солнцу прорваться сквозь темные облака. Они оказались в длинном узком заливе, где вода была гораздо спокойнее, чем в океане, и первый раз за все время пути Вали увидел, как краски жизни возвращаются на лицо Фейлега.

Пока они поднимались вверх по реке, по берегам встречались небольшие лагерные стоянки. Дети выбегали к воде, пытались привлечь к себе внимание путешественников, что-то кричали, и одно слово Вали понял. Они кричали «похлебка», и, чтобы он сообразил наверняка, что они предлагают, их матери у костров громыхали глиняной посудой и жестами изображали, как будто что-то едят.

— Какое гостеприимство! — изумился Вали.

— Не совсем, — возразил Браги.

— Но они же предлагают нам еду.

— Да, но не дадут, пока мы не заплатим. Звонкой монетой.

Вали засмеялся.

— Вот уж воистину беден тот, кто требует у путника денег за пищу.

— Ну, в таком случае, тебе покажется, что в Хайтабу живут одни бедняки, — сказал Браги, — хотя по тем шелкам, в которые они наряжаются, этого не скажешь.

После этих слов Вали сосредоточился на гребле. Ему лично казалось унизительным требовать с гостей плату, сколько бы этих гостей ни явилось. В то же время для гостя, пользовавшегося гостеприимством хозяина, было бы позором уйти, не преподнеся дары. Но мысль о том, чтобы платить деньгами, до сих пор никогда не приходила ему в голову, и Вали лишний раз убедился, что даны вовсе лишены понятия чести. А он лезет прямо в их логово.

Через два часа он увидел Хайтабу. Они прошли последний изгиб реки, и перед ними возник город, начинающийся у самой воды. Вали никогда не видел так много домов. Они, кажется, занимали весь пологий склон холма у реки. Должно быть, домов была добрая сотня, а еще конюшни, колодцы и даже большая церковь — теперь он знал, что это такое, — похожая на виденную им во время набега, с крестом на крыше.

Казалось, дома не стоят на месте ровно, а стремятся к гавани, толкаясь, словно скот у кормушки, оттесняя друг друга в попытке добраться… куда? В гавани Вали насчитал восемь кораблей — два небольших снеккара, устрашающего вида драккар и пять торговых кнарров; они покачивались в нескольких ярдах от деревянного причала. Узкая полоса берега между домами и водой была занята лодочными мастерскими, большими и маленькими. Здесь стоял военный корабль, которому заделывали дыру в днище, а также несколько рыбацких лодок, с которых была снята почти вся обшивка. Эти лодки напомнили Вали скелеты коров, обглоданные дикими зверями, с торчащими ребрами.

На берегу происходило что-то непонятное. Два кнарра были загружены большими камнями, и работники скидывали их за борт в воды гавани. Вали догадался, что здесь возводят что-то вроде защитной стены на случай нападения с моря. Идея показалась Вали такой простой и блестящей, он даже удивился, почему его соплеменники или ригиры не додумались до такого.

У кромки воды стояли люди, толпа из пяти или шести десятков человек вопила, обращаясь к прибывшим гостям, некоторые размахивали оружием, отчего Вали захотелось взяться за меч. В основном им предлагали разнообразные товары: богатые ткани, куски железа, ожерелья и браслеты, даже одежду.

— Они не причинят нам вреда? — спросил Вали, внимательно следя за одним особенно крупным даном с копьем в руке.

— Только нашим кошелькам, — успокоил Браги. — Они хотят с нами торговать.

Их зазывали на непонятных наречиях, несли какую-то околесицу, несколько слов прозвучало на датском, но каком-то неправильном, а затем кто-то спросил:

— Откуда вы? Откуда вы прибыли, друзья?

— Мы ригиры! — прокричал в ответ Браги, как они и договаривались.

Абракадабра стихла, и все слова сделались понятными:

— Посмотрите на наши шелка, которые три года везли из Серкланда, и стекло тоже оттуда.

— Если у вас есть меха, я куплю!

— Лучшие цены, лучшие цены!

— Мед и эль для усталых путников!

— Привет, друзья! Поторгуем?

— Мой отец был ригир, вам продам все задешево!

Люди буквально дрались, оттесняя друг друга от деревянного причала, некоторые едва не падали в воду. Вали понял, почему дома стоят так тесно. Они тоже старались оказаться как можно ближе к месту торговли — к реке.

Некоторые торговцы уже сели в лодки и взялись за весла, и Вали понял, что надо действовать быстро. Вдруг это вовсе не купцы? Один был очень странно одет, с волчьей маской на лице, но это был не волчий череп, как у Фейлега, а штуковина, сделанная из прутьев и меха.

Молодой князь встал в лодке и прокричал толпе:

— Я Вали, сын Аудуна Безжалостного, конунга воинственных хордов, воспитанник Двоеборода, конунга ригиров. Я прибыл, чтобы поговорить с вашим конунгом, Хеммингом Великим, сыном Гудфреда!

— Приветствуем сына Белого Волка! — прокричал человек в маске.

К ним подходили три лодки, в каждой сидело по два человека. Вали понял, что выбора нет, они все равно приблизятся. И когда они оказались рядом, он едва не потянулся за мечом. Не останавливаясь, чтобы отдышаться, три человека с привычной ловкостью перешли в их лодку: один со слитками железа, другой — с кинжалами, рукояти которых были украшены резьбой, а третьим был человек в маске волка — маленький, толстый, в многослойных разноцветных шелках. Когда толстяк влезал в лодку, Вали заметил, что волосы у него черные и гладкие, словно шкура морского котика.

— Лучшее железо на свете, — объявил человек со слитками. — Мы можем доставить к тебе на родину столько, сколько пожелаешь. Подумай, какие мечи смогут выковать из него твои кузнецы!

Вали поглядел на купца. Слова торговца показались ему действительно достойными внимания, он даже подумал, что, став конунгом, охотно вооружит своих дружинников хорошими мечами, которыми они смогут рубить данов.

— Этим кинжалом в далеких восточных землях был убит дракон. Он пронзает даже самую крепкую кольчугу, — сообщил торговец клинками.

— А ты что продаешь? — поинтересовался Браги у человека в маске.

Браги очень старался лишить свой голос воинственных интонаций, отчего слова прозвучали особенно зловеще и угрожающе.

Человек в маске хмыкнул.

— А все! — сказал он.

Фейлег, который наблюдал за происходящим с неприкрытым ужасом, внезапно вскочил и зарычал на человека в маске.

— Нет! — выкрикнул Вали, жестом приказывая ему сесть, но продавец железа и торговец кинжалами невольно кинулись к своим лодкам.

Купец с кинжалами благополучно запрыгнул в свою, а вот другой от испуга оступился и полетел в воду, чем сильно развеселил толпу на берегу. Остался только торговец в маске. Кажется, его нисколько не встревожила выходка Фейлега и неожиданное исчезновение товарищей.

— Сядь, — сказал Браги, обращаясь к Фейлегу.

Волкодлак не обратил на него внимания, он стоял, угрожающе рыча на толстого купца. Браги внезапно шагнул к самому борту, сильно качнув лодку, отчего Фейлег вцепился в борта.

— Я сказал, сядь! — повторил Браги.

Человек-волк исполнил приказ.

— Берсеркеры — исключительно хорошие телохранители, верно, князь? Хотя доброго слова от них не дождешься даже для своих. Вы не поверите, но я вырос среди них. Мы их называем вукари: «люди, живущие, как волки». Ты, юноша, впервые в большом городе, насколько я понимаю?

— Кто ты такой? — спросил Вали.

— Я твой проводник по Хайтабу, твой серп на поле сомнений, твой маяк в темноте, твой…

— Он спросил, кто ты, — вмешался Браги. — Сними маску и покажись нам, если ты мужчина.

Торговец снял маску.

— Велес Либор, — объявил он, — друг молодого князя и всех его спутников.

— Велес! — изумился Браги. — Велес, ты ли это? Что ты здесь делаешь?

— Я здесь живу, — пояснил Велес, — по приглашению покойного конунга Гудфреда, пусть его хранят на том свете те боги, какие вам по душе, и доброго конунга Хемминга, пусть те же боги… Ну, в общем, вы поняли.

— Ты покинул свой народ? — спросил Вали.

— Добрый конунг Гудфред лишил меня моего народа, когда сжег дотла мой родной город Рерик. Но на этом его милости не закончились. Он был настолько добр, что предложил нам, купцам, — заметьте, нисколько не настаивая, — вести свои дела здесь. Возможность переехать в эти теплые и благодатные земли была гораздо заманчивее второго варианта, поэтому я здесь.

— Какого еще второго варианта? — спросил Вали.

— Изобретательной, весьма необычной, редкой казни, — пояснил купец. — Это была самая выгодная сделка, какую я когда-либо заключал.

— Значит, ты теперь раб? — уточнил Вали.

— Но с особыми привилегиями. Если уж выпало быть рабом, почему бы не стать конунгом рабов? Кроме того, за свои заслуги я пользуюсь определенной свободой.

В первый раз со времени своего возвращения в Эйкунд с оборотнем Вали засмеялся.

— Как я рад тебя видеть! — сказал он.

— И я. Ты сильно вырос, мой князь. Наверное, ты уже многих убил.

Вали заметил, что Велес как-то странно поглядывает на человека-волка. От Велеса ничто не могло укрыться, в особенности столь очевидное внешнее сходство волкодлака с молодым князем. Но купец продолжал болтать:

— Я уже все для вас подготовил. Вы будете гостить у меня дома. Все, что вы хотите купить здесь, все, что вы хотите продать, я с радостью куплю и продам за вас. Для меня будет большая честь вести дела от вашего имени и помогать вам советом.

— Мы послы.

— От Двоеборода. Без сомнений, дело касается набега, устроенного Хаариком.

— Откуда ты все знаешь? Не может быть, чтобы кто-то добрался сюда раньше нас, — сказал Вали.

— Ты провидец? — поинтересовался Браги.

— Это вряд ли, — сказал Велес. — Я просто расспросил их, когда они проходили мимо.

— Как расспросил? — уточнил Вали.

Велес поглядел на него сурово.

— Ну что ты, в самом деле. Это же простой вопрос. «Вы идете в поход или из похода?» Они шли в поход, — продолжал Велес. — Они забрали у вас что-то ценное? Кого-то?

— Ведьмак! — проговорил Фейлег, утробно ворча.

— Уверяю вас, магия тут ни при чем, — сказал Велес. — Успех моего дела зависит от того, сумею ли я узнать, когда человеку что-то нужно. Был набег на Рогаланд, высокородный князь отправляется на поиски чего-то, что можно погрузить в небольшую лодку. Очень мудрый выбор судна. В наше время сюда стоит соваться либо на пяти драккарах, либо на незаметной рыбацкой лодке. Верите ли, но пираты недавно едва не разорвали на куски меня самого. Они выбивали из меня монеты. Я истекал деньгами! — Казалось, купец сейчас взорвется от гнева, но он сумел взять себя в руки. — Значит, речь идет об одном пленнике. Возможно, о чем-то еще, что можно вернуть только дипломатическим путем. Если бы речь шла о золоте, полагаю, я увидел бы у вас на лицах боевую раскраску, а не эти подведенные глаза, которые чаруют женщин. — Он указал на подкрашенные сурьмой веки Вали и Браги.

— Где девушка? — спросил Фейлег.

Велес широко улыбнулся.

— У меня ее точно нет, но, если она здесь, я ее разыщу, — пообещал купец. — Девушка? Наверняка княжеская дочь. Неужели похитили маленькую Рагну? Я помогу ее найти и не спрошу платы за услугу, мне будет довольно вашей благодарности и тех даров, какие ваш щедрый народ сочтет нужным выслать.

— Похищена не Рагна, хотя и эта девушка не менее дорога конунгу. Если ты поможешь ее найти, мы будем перед тобой в неоплатном долгу, — сказал Вали.

— Ладно, точную сумму обговорим позже, — отмахнулся Велес. — Конечно, это шутка. Прошу вас, идемте ко мне, будете моими дорогими гостями. И вы обязательно должны навестить конунга Хемминга. Мы начнем переговоры о возмещении ущерба, а потом переведем речь на похищенную девушку. Я уверен, князь, что конунг не отдавал подобного приказа. Он не стал бы рисковать, вызывая гнев твоего отца. Я все улажу, выясню сумму выкупа, способ оплаты, каким товаром, когда доставить. Князьям не полагается заниматься такими пустяками, во всяком случае, франкские князья не занимаются, а их империя процветает. Тебе останется только вернуться в Рогаланд и ждать благополучного исхода.

Вали ощутил, как дрогнуло сердце. Если кто-нибудь и способен отыскать Адислу, решил он, то только Велес.

Глава 28

СДЕЛКИ

Вблизи Хайтабу показался не меньшим чудом, чем при взгляде с моря. На земле были настелены доски, отчего под ногами лежала надежная, прочная дорога. Дома стояли так плотно, что соломенные крыши почти касались друг друга, заслоняя свет. Все дворы были обнесены заборами, в некоторых даже имелись личные колодцы. Люди во множестве суетились на берегу, но даже в переулках, ведущих к заливу, нельзя было пройти и двадцати шагов без того, чтобы не встретить прохожего. Зато здесь было очень грязно. Повсюду громоздились кучи мусора, деревянные тротуары во многих местах были покрыты навозом.

«Неужели будет хуже, — думал Вали, — если вынести все это к морю и спустить в воду?» Хайтабу вонял, и молодой князь недоумевал, как люди могут жить в таком зловонии.

— Даны, — сказал Браги. — Они понятия не имеют, что можно мыться и делать уборку.

— Грязный народ, — подхватил Велес, — так говорят о них враги. Однако мне всегда казалось, что они безупречно чисты, ибо только придерживаясь этого мнения, можно рассчитывать на долгую и счастливую жизнь. Идемте сюда.

Они прошли через город, перешли по мосту на другой берег небольшой речки, которая впадала в море. Речка тоже поразила Вали — русло было выровнено и превращено в канал, прямой, словно стрела. Вали невольно задавался вопросом: неужели за этим вонючим перенаселенным городом будущее?

А потом на площади неподалеку от канала он увидел его — рынок рабов. Площадь окружали открытые сараи, в которых сидели люди. Один сарай был поменьше других, он даже походил на обычный жилой дом, только без стен и с очень низкой крышей, отчего внутри было почти темно. Вали подошел ближе и увидел оборванных людей, жмущихся друг к другу в темноте. Он пошел быстрее, потом еще быстрее, нырнул под низкую крышу и вгляделся в сумрак. Он увидел бледные лица, некоторые — осунувшиеся от голода, другие вполне здоровые и круглые. Однако все люди были скованы одной цепью. И запах стоял невозможный.

Вали вглядывался в лица. Здесь были два монаха — теперь он узнавал их, — мать с двумя детьми, жмущиеся друг к другу, высокий мужчина, явно швед, глядящий презрительно и гордо, и еще девушка лет семнадцати — светловолосая, хорошенькая, она смотрела перед собой пустым взглядом. Но это была не Адисла.

— Что ты ищешь, господин? Рынок откроется только через две недели, но если дашь хорошую цену, получишь любой товар. Или ты привез рабов на продажу? Я возьму тех, кто не искалечен.

Вали обернулся и увидел хорошо одетого человека в темном плаще. В руке у него был длинный хлыст. Рядом с ним стояла рыжеволосая женщина. Вали решил, что она — освобожденная рабыня, потому что она нисколько не походила на женщин данов. У нее в руках была связка ключей.

— Я ищу девушку, которую, возможно, привезли сюда после набега на Рогаланд, — пояснил Вали.

— Женщины ригиров холодные, — сказал торговец. — Возьми лучше вот эту, в конце ряда. Она согреет тебе постель, если, конечно, у тебя хватит терпения сносить ее угрюмую физиономию в первый месяц, пока она не привыкнет к тебе.

Девушка смотрела на Вали из темноты. Но ее глаза не светились надеждой, в них вообще ничего не отражалось.

— Мне нужна девушка из ригиров, — сказал Вали.

— Так эта тоже из западных земель, куда уж ближе к ригирам, — пояснил торговец.

— Значит, люди Хаарика не заезжали сюда, чтобы продать рабов? — уточнил Вали.

— Они были в городе месяц назад, — ответил работорговец, — а с тех пор я их не видел. Эй ты, нищий, а ну пошел прочь!

Вали обернулся и увидел, что Фейлег рассматривает цепи на детях. Когда работорговец подбежал к нему, замахнувшись хлыстом, человек-волк развернулся и утробно зарычал — в этом рыке звучала неприкрытая ненависть, он явно выражал враждебность, которую некоторые животные испытывают к человеку с начала времен. То был рык волка или медведя, заявляющего права на добычу, такой рев издает не разум, а инстинкт, и означает он лишь одно: «Беги!»

Вали ощутил, как от торговца полыхнуло страхом, — так ударяет в лицо жар кузницы, когда проходишь мимо. Работорговец уронил хлыст и двинулся в обратную сторону, пятясь от Фейлега, пока не повалился на солому. Человек-волк шагнул вперед и склонился над торговцем. В следующий миг Вали заметил нож. Работорговец был человек бывалый и, упав, уже пришел в себя после первого потрясения, вызванного гневным рыком Фейлега. Поднимаясь с соломы, он выхватил из-за пояса нож и нацелил в живот Фейлегу. Послышался хруст, как будто сломалась ветка, потом захрустело во второй раз, а затем раздался глухой удар. Все произошло так быстро, что Вали не успел вмешаться. Спустя мгновение работорговец снова упал на солому, и разум Вали наконец осознал, что видят его глаза. Фейлег сломал торговцу руку, переломил ногу в колене и швырнул его на пол. Голова торговца глухо ударилась о землю.

Человек-волк встал над ним, оскалив зубы. Вали интуитивно понял, что последует дальше, и рванулся вперед, чтобы оттолкнуть Фейлега. Подраться с кем-нибудь, не успев прибыть в город, это одно; возможно, это даже хорошо, они сразу заработают определенную репутацию, но рвать человека зубами — это уже чересчур. Вали толкнул Фейлега изо всех сил, но тот всего лишь развернулся вполоборота, и Вали уже лежал, уткнувшись носом в землю. Фейлег рвал лицо работорговца ногтями, сдирая кожу до кости. При этом он издавал невыносимый, безумный нескончаемый вой. Работорговец лишился глаза.

Женщина стояла и безучастно наблюдала, как страдает ее хозяин.

— Фейлег! — Вали подошел и потряс волка за плечи, глядя в его лицо, словно в зеркало.

И в следующий миг мир переменился — сознание Вали сделалось непомерно широким, охватив все живое и мертвое. Казалось, то восприятие мира, какому он научился в трясине, изо дня в день росло, и уже все вокруг него купалось в том грязном подводном свете. Чужие эмоции затопили его разум: страх, исходящий от работорговца, и какое-то неведомое чувство, готовое вырваться из Фейлега мощной волной, но пока прикрытое полотнищем боли. Вали заставил себя заговорить, хотя и не знал, какие подобрать слова.

— Фейлег, прошу тебя, — произнес Вали. — Все хорошо. Только оставь его. Пойдем отсюда, ты, наверное, устал. Велес приготовит тебе отличную постель, на постели спать лучше, чем на земле, верно?

Человек-волк взглянул в глаза Вали, и тот ощутил, что их с волком объединяет что-то важное, первозданное и глубинное, чего нельзя выразить никакими словами. Вали связан с волком, более того, он сам такой же, как волк. При этой мысли его пробила дрожь.

Человек-волк не двигался, а лишь смотрел на свою жертву. Работорговец молчал, губы у него посинели.

— Он умер от страха, — сказал Браги. — Я уже видел такое.

Вали поглядел на тело, от которого как будто пахло утекшими воспоминаниями. Он ощущал вкус кислого молока, моря и дров, пота и крови, улавливал запах дыма и дождя, видел кучи золота и широкие голубые небеса. Ощущения нахлынули на него волной, а затем пропали.

На шум собралась толпа.

Женщина мертвого торговца дергала Вали за руку. Она не сердилась и не горевала.

— Я хочу вергельд. Плату за убитого мужа.

Вали выглядел как настоящий конунг, поэтому она, конечно, подошла к нему, а не к яростному Фейлегу, который сейчас как будто грезил наяву.

— Я… — Вали не знал, что ответить.

Он пытался рассуждать логично. Драка осталась в памяти, но вся дикость произошедшего как-то отошла на второй план. Накал страстей словно пробудил в нем новое чувство, нечто среднее между запахом и воспоминанием. Голова кружилась и начинала побаливать. Сознание, миг назад охватывавшее весь мир, сузилось до размеров тоненького ручейка, в ушах стоял пронзительный звон, как будто отголосок затихшего крика.

Женщина торговца заговорила снова:

— Надо заплатить. Я видела, как вы приехали. У вас неплохая лодка. Отдайте ее мне, и дело будет забыто.

Велес вскинул руку.

— Я занимаюсь подобными делами от имени молодого князя. Никакого вергельда ты не получишь! Твой муж сам напал на нашего товарища. Берсеркер всего лишь закричал на него, а твой муж выхватил нож. Это ты должна нам денег.

Купец развернулся к толпе, народ подходил, чтобы взглянуть на тело работорговца.

— Разве я не прав?

Раздались невнятные возгласы, прозвучало несколько сомнительных шуток, на которые Велес отвечал улыбкой.

Женщина, кажется, обдумывала слова Велеса.

— Дайте мне два весла, и мы квиты.

Велес помотал головой.

— Мои друзья пожалуются на тебя. Отдай нам своих рабов, вот тогда мы будем квиты.

Женщина окинула взглядом собравшихся. Она ни у кого не вызывала симпатий, а Велес пользовался популярностью.

— Отдай им рабов, — прозвучал чей-то голос.

— Волк не виноват, я видел нож, — подхватил второй.

Остальные лишь качали головами и посмеивались.

Женщина поглядела в одну сторону, в другую, надеясь увидеть сочувствие хотя бы на одном лице. Сочувствующих не было.

— Я могу отдать детей, — предложила она.

В позе Велеса что-то неуловимо изменилось, он вел себя как гончая, напавшая на след. Вонь в загоне для рабов стояла такая кошмарная, что Вали казалось: он вот-вот упадет. На всякий случай он держался за низкую крышу.

— С детьми сплошные хлопоты и никакой пользы, — возразил Велес. — Отдай вместе с родителями, и мой друг не станет подавать жалобу. Твой муж — не такая уж большая потеря. Посмотри на себя — этот фингал остался явно не от поцелуя!

Женщина снова на минуту задумалась. Подошла к телу мужа и плюнула на него.

— Забирайте, — сказала она. — Слава Иисусу, я свободна. Не каждому удается дважды освободиться из рабства.

— Пусть их подготовят, — велел Велес. — Пока что у нас есть другие дела, но когда мы вернемся, они должны быть сыты. Я не хочу кормить их до того, как они отработают хотя бы день.

Женщина кивнула.

— Хлеба дам, но похлебки не будет.

— Похлебку тоже, — возразил Велес, — иначе мы все-таки отведем тебя на суд, и тогда, обещаю, ты лишишься не только рабов.

Женщина пожала плечами.

— Хорошо, будет похлебка.

— Пошли, — сказал Велес. — Нам пора.

Фейлег не двигался с места. Велес надел свою маску и поглядел на него в прорези для глаз.

— Гав-гав! Пошли, — повторил он.

Кто-то в толпе засмеялся, но по большей части народ вытягивал шеи, чтобы рассмотреть мертвеца. Самое удивительное, что кривляния купца вывели Фейлега из оцепенения, он поднял голову и пошел за товарищами. Браги похлопал волка по плечу, поздравляя его.

— Вот так настоящий мужчина поступает с теми, кто тычет в него ножом, сынок, — проговорил он. — Эх, клянусь откушенной рукой Тюра, я бы сходил с тобой в пару походов! И будь я лет на десять помоложе, вдвоем мы бы добыли немало золота! Если бы ты еще научился держать меч, не было бы воина лучше на всем побережье от Хайтабу до Серкланда.

Человек-волк ничего не ответил.

Вали шел по улицам вслед за Велесом. Возможно, погружение в трясину стало для него непосильным испытанием, вероятно, оно повлияло на его разум. Когда он глядел в глаза Фейлега, его охватывало странное замешательство и даже гнев. Как будто все эти дни что-то отравляло его изнутри.

Браги уже беседовал с Велесом.

— Я-то думал, придется отдать ей хотя бы шлем. Ты действительно настоящий кудесник, Велес.

— Есть у меня кой-какие таланты, — согласился купец. — Кроме того, ваш волк уже ее осчастливил. Она же теперь богатая вдова. Мне кажется, она хотела как-то отблагодарить парня, а я всего лишь подсказал, как это сделать.

— Но что Фейлег будет делать с рабами? — спросил Браги. — Разве что съест.

— Пусть отдаст их мне, — предложил Велес.

Дом Велеса оказался большим, вытянутым, с выпуклыми, как у всех домов Хайтабу, стенами. Участок вокруг дома был обнесен забором, и там сидел на стуле дан в стеганом плаще и с большим ножом. Вали невольно протянул руку, проверяя, на месте ли меч.

— Не стоит, нет нужды, — сказал Велес, удерживая руку Вали. — Это не грабитель, а мой телохранитель. Я плачу ему, чтобы он тут сидел.

Его слова поразили Вали. Зачем кому-то личный охранник? Неужели город не может защитить жителей от тех, кто придет их грабить? Сокровища, привезенные Двоебородом, лежали под открытым небом по многу дней после набега, чтобы люди подивились удачливости конунга и прочувствовали его силу. Но никому из родичей не пришло бы в голову взять что-то себе. Кроме того, телохранители конунга оберегали его из преданности, это была почетная обязанность, за которую не платили, и телохранители имелись только у самых знатных людей. Велес же был простой человек, даже раб. Здешний уклад жизни казался Вали просто неприличным.

Вали с подозрением оглядел дана, входя в дом. Внутри оказалась одна большая комната, где был выделен угол для коз и разной мелкой живности. Вали решил, что вот это просто великолепно. В доме Дизы козы жили в одном помещении с людьми. К приходу гостей Велес был подготовлен не настолько хорошо, как расписывал на берегу. Угощение отсутствовало, эля было мало, правда, купец отправил за ним мальчика, заверяя, что сейчас появится все.

Пол в жилом помещении был застелен роскошными мехами, ароматы душистых трав заглушали и вонь от животных в доме, и ту, что доносилась с улицы, а на стенах висели гобелены из шерсти и хлопка с весьма странными картинками. На одном была изображена женщина, окруженная крылатыми мужчинами, на другом — бог, которого Вали видел во время набега на остров, он снова, как и Один, висел на дереве.

Велес видел, что Вали рассматривает гобелены с любопытством.

— Купил ради тепла и чтобы украсить дом, а не из религиозных соображений, — пояснил Велес, — по мне, так все боги похожи друг на друга.

Вошла маленькая темноволосая женщина того же племени, что и сам Велес, с ней пришли три мальчика с черными блестящими волосами. У одного из мальчиков была маска медведя, такая же, как маска волка у Велеса. Он закрывал ею лицо и рычал, пугая братьев.

— Вот видишь, об этом я и толкую, — продолжал Велес. — Для китового народа с севера это священные предметы. У наших ближайших соседей неури имеются подобные вещицы. Надев маску, неури или северный шаман могут превратиться в зверя. А здесь это всего лишь игрушки для детей.

Фейлег протянул руку к маске Велеса, и купец отдал ее.

— Зачем ты ее носишь? — спросил Вали.

— Чтобы привлекать к себе внимание на берегу, — пояснил Велес. — Только для пользы дела. У христиан есть выражение «волк в овечьей шкуре». А я, как вы видите, наоборот.

Фейлег поглядел на женщину с детьми через прорези в маске. Когда он опускал ее, Вали заметил, что на глаза человеку-волку навернулись слезы. Сам он их не заметил и не стал утирать.

— Тебя пугает огонь? — спросил Велес.

Фейлег покачал головой.

— Я грущу, потому что вспомнил свою семью, — пояснил он.

— Разве так бывает, чтобы одним махом сорвать с человека кожу, а в следующий миг плакать по мамочке? — удивился Браги.

— Я волк, — ответил Фейлег, не сводя глаз с играющих детей.

Велес удивленно поднял брови и пожал плечами. Затем он хлопнул в ладоши и обратился к старшему сыну:

— Ярило, ты уже не маленький, чтобы вот так носиться. Вот, возьми нож и зарежь козу, у нас сегодня почетные гости.

Мальчик взял нож и направился к загону, братья преданно потопали за ним.

— Женщина, скорее беги к Гейри за вином. Скажи ему, что я заплачу на будущей неделе. Это так ты подготовилась, когда я сказал тебе, что у нас будет гостить князь из северных земель?

Теперь уже женщина закатила глаза к небесам и пожала плечами, после чего отложила свою метлу и вышла из дома.

— Тебе надо чаще ее бить, — посоветовал Браги.

— Я не могу бить ее чаще, тогда у меня вовсе не останется времени на другие дела, — проговорил Велес, понизив голос и озираясь. Он хотел убедиться, что жена не слышит. — Но она все равно не слушается.

— Синяков у нее нет, — заметил Браги.

— У ободритских женщин синяки бывают редко, — пояснил Велес. — И еще они лягаются, как лошади, и кусаются, как медведицы. Ладно, будем пить эль, пока нет вина.

На столе стояла большая чаша с мутным пивом, и Велес пустил ее по кругу.

Мужчины пили, а тем временем люди то входили в дом, то выходили из него. Это были купцы со своими товарами, любопытные дети и друзья Велеса, которые пришли поприветствовать гостей.

Принесли зарезанную козу, вернувшаяся жена Велеса принялась жарить мясо на вертеле, что показалось Вали странным, — ведь у нее под рукой был горшок для похлебки. Он подумал, что, наверное, это такая ободритская традиция. Однако он признал, что мясо получилось очень вкусным и прекрасно шло с вином. После долгого пути, когда они питались только рыбой и растениями, найденными на берегу, это был настоящий пир, и у Вали улучшилось настроение. Браги, выпив, не мог удержаться, чтобы не рассказать, как они дали данам отпор, и в некоторых местах хватал Вали за руку, подчеркивая особенно памятные и важные моменты.

В итоге Вали оказался рядом с Велесом на низкой скамеечке перед огнем. В дыму и отблесках пламени славянский купец стал похож на диковинного духа, искры клубились вокруг него, когда он говорил, украшения, которые он надевал только дома, где его не могли ограбить, — янтарь и агат в ушах, золотые браслеты и застежки — сверкали в языках огня.

Вали предположил, что это бог Локи, которому он молился, принял человеческое обличье, чтобы помочь ему. Нет, вряд ли, хотя Велес, без сомнения, человек, непохожий на других, как и Локи — бог, непохожий на других богов. Вали не знал никого, кто, как Велес, мог бы читать наизусть целые поэмы и говорить исключительно о рынках и золоте, а не о битвах. Насколько понимал Вали, никаких средств за душой у Велеса не было: ни стад, ни полей, даже ремеслом, если не считать купли-продажи, он не владел. В его обществе Вали становилось весело, но в то же время немного тревожно. Он подумал об Адисле. Жива ли она? На него нахлынули чувства: гнев, беспокойство, отчаяние.

— Ты думаешь о девушке, — заметил Велес. — Я вижу, она для тебя не просто княжеская дочь, тебя выдает лицо. Как ее зовут?

Вино и еда, тепло очага и спокойствие от близости друзей помогли Вали разговориться.

— Адисла, — ответил он.

— Адисла? — удивился купец. Вали и не предполагал, что есть вещи, способные по-настоящему поразить Велеса. Оказалось, что есть. Он понизил голос, как будто не желая, чтобы их разговор слышали остальные. — Я помню ее, когда я гостил у вас, вы оба были детьми. Она прехорошенькая девочка, это верно, но не говори, что ты проделал такой путь ради крестьянской дочки! Неужели это правда?

Вали вылил остатки вина из бутылки себе в кубок и признался:

— Она для меня весь мир.

Велес возвел глаза к потолку.

— Ты говоришь как араб! — возмутился он. — Это арабы вечно превозносят любовь. «Моя религия — религия любви! Куда бы ни направлялись караваны Господа, моей религией навечно останется религия любви!»

— Все равно это лучше, чем религия войны.

— Неужели? — насмешливо проговорил Велес. — Значит, ты все-таки отрекся от Одина.

— Мне осточертел этот бог, — заявил Вали. — Если бы богов было много, я бы выбрал бога любви.

— Тебе стоит побеседовать с христианами, — заметил Велес. — Франкский король Карл — ревностный последователь бога Христа, а он бог любви. В сердце короля столько любви, что реки становятся багровыми от крови, когда он громит врагов своего бога. Вот уж воистину поразительная любовь.

— Такая любовь мне давно надоела, — сказал Вали.

— Понятное дело, судя по всему, ты одержим любовью иного рода. Разве твои соплеменники не говорят, что нельзя слишком сильно любить женщину? Купец Умайяд как-то рассказал мне одну историю о калифе, повелителе бескрайних земель, который влюбился в рабыню. Он мог бы потребовать от нее все, что угодно, но только этому болвану было мало. Он хотел, чтобы она сама, по доброй воле, дала это ему. Однажды ночью, когда они вместе лежали в постели, ему показалось, что она смотрит на него как-то не так, и с горя он бросился с башни.

— Что такое башня? — спросил Вали.

— Высокий дом, слишком высокий, чтобы прыгать с него, высотой с утес. У них на востоке строят такие, они как крепости, но не для войны.

— Разве бывают крепости не для войны? — не понял Вали.

Велес засмеялся.

— Ну, для нашего калифа такой крепостью стало женское сердце. На свете полно женщин, которые тебя полюбят. Если какая-то не любит, забудь о своей привязанности к ней, забудь все, что было, и найди ту, которая полюбит. Лучше так, чем объехать полмира ради того, что можно получить на рынке рабов за тридцать серебряных монет.

Вали уставился на огонь.

— Я ее не брошу. Ни твои насмешки, ни угрозы Двоеборода не помешают мне достичь цели.

На лице купца отразилось внезапное понимание, и до Вали дошло, что он проговорился.

Велес перешел на шепот.

— Погоди-ка минутку. А Двоебород одобрил ваше решение? Нет, ничего подобного. Неудивительно, что он не дал вам драккар. — В следующий миг на его лице отразился неприкрытый ужас. — А Двоебород вообще дал тебе разрешение ехать?

— Я князь хордов, а не ригир.

Велес помотал головой.

— По мне, такой ответ означает «нет». Ой-ой-ой! И что, по-твоему, мы скажем Хеммингу? Будешь обещать ему мир, которого не сможешь обеспечить?

Вали понимал, что ему нет смысла обманывать купца.

— Я не смог придумать иного предлога, чтобы приехать сюда.

— Разве уже одно это не натолкнуло тебя на мысль, что ехать не надо? Возвращайся в Рогаланд. Ты хоть соображаешь, какой опасности подвергаешься? Хемминг сидит в центре паутины, в которой переплетены интересы многих. Если Двоебород не благословил тебя на эту поездку, Хеммингу просто придется взять тебя в заложники, хочет он того или нет. Он, конечно, скажет, что ты его гость, но тебе очень повезет, если ты когда-нибудь увидишь Рогаланд.

Вали сам не знал, послужило ли причиной вино или же он просто хотел снять с себя тяжкий груз, открыться уважаемому человеку и получить дельный совет. Он решил сказать всю правду.

— Я все равно никогда не увижу Рогаланда.

— Почему?

— Мы беглые преступники, — сказал Вали.

Велес даже пригнулся, словно от тяжелого удара.

— Что же ты, черт возьми, натворил?

Вали пожал плечами.

— Дело не в моих поступках, это все политика.

Велес с трудом удержался от того, чтобы в тот же миг не отобрать у Вали кубок с вином и не выставить его за дверь.

— Ты преступник и для Хордаланда?

— Нет, — ответил Вали.

— Значит, некоторые связи у тебя имеются. — Велес на минуту задумался. — Слушай, вечером ты отсюда уйдешь, один из моих людей отведет тебя в безопасное место. Лодку из порта уведешь, будешь ждать в лесу. Здесь оставаться опасно. Хемминг скоро узнает, что ты преступник, у него шпионы повсюду. Он даже может потребовать выкуп за тебя у отца или у Двоеборода. А если сюда явится Хаарик, он потребует твоей казни.

— Я приехал за девушкой, — сказал Вали.

— Я постараюсь разузнать о ней все, что можно, но ты должен уйти из города. Немедленно. — И он действительно отнял у Вали кубок.

Вали видел, что старый товарищ не шутит.

— Прямо сейчас? — Он посмотрел на стопку роскошных мехов, из которых была сложена постель.

— Сейчас.

Вали подошел к остальным, и они собрали свои нехитрые пожитки. Браги был пьян и громко возмущался, что надо идти обратно в холодную лодку, зато Фейлег ничего не сказал, а молча пошел за Вали.

— Шесть поворотов реки в ту сторону, откуда вы пришли. Там и встретимся, — сказал Велес. — Проводить вас я не смогу. Плохо уже то, что я позвал вас к себе. Почему ты с самого начала не рассказал мне, как обстоят дела? Мы устроили бы все по-другому. Идите прямо по склону вниз, к реке. Ваша лодка стоит там, где вы ее оставили.

— Спасибо, — сказал Вали. — Я не забуду твоей доброты.

— Забудь, но только сначала пришли подарок, — посоветовал Велес. Он расцеловал Вали в щеки по ободритской традиции и вытолкнул его в ночь.

Они пошли вниз, к реке. Ночной Хайтабу был прекрасен: над городом расстилалось темное полотнище, сверкающее звездами, и тысячи очагов и свечей мерцали, вторя ему снизу. Город казался дружелюбным, а местность вокруг него — враждебной. Тьма за городом так и кишела невидимыми злобными силами: горы норовили закончиться смертельным обрывом, болота хотели затянуть, леса — сбить с пути; и над всем этим царила бескрайняя пустота, которая словно твердила: если тебе потребуется помощь, ты ее не найдешь. Но все-таки им нужно было туда. Вдалеке Вали услышал волчий вой. В ответ по всему городу забрехали собаки. Их голоса, почти по-человечески жалобные, вселили в Вали желание остаться в Хайтабу, сидеть у спасительного очага, а вовсе не пускаться в путь по неведомым водам.

Но в следующий миг путь им преградил человек. Сначала Вали не придал этому значения, но тот не двигался. Рядом с ним появился еще один, потом третий и четвертый. Вали поглядел мимо них. За их спинами вырисовывались очертания щитов и копий. Должно быть, всего двадцать воинов. Он поглядел на Браги и человека-волка. Посмотрел влево. В переулок шагнул еще один черный силуэт и замер на месте. То же самое справа. Все было ясно без слов. Все трое разом бросились бежать. Они бежали вдоль реки, вверх по невысокому холму, по узкому переулку между домами. Иногда Вали пригибался, проскальзывая под низкими крышами, едва не касающимися друг друга. Он почти ничего не видел и несся вперед в темноте, поскальзываясь на досках тротуаров, вынужденный выбирать между скоростью и безопасностью. Ничего страшного. Если он не видит в темноте, то и его преследователи тоже.

Мимо проносились, мелькая в дверных проемах, огни свечей и очагов, золотые всполохи в темноте, а в следующее мгновение слева возник какой-то свет совершенно другого оттенка — серебристая полоска сверкнула и исчезла, словно меч, выхваченный из ножен в темноте. Вода!

— Сюда! — позвал он, надеясь, что Браги и Фейлег не отстали.

Они взбежали по склону холма, поскальзываясь на досках, но на их пути снова возникли темные силуэты. Вали развернулся, чтобы опять бежать вниз, но путь был отрезан, и не воинами, а земляным валом. Город был защищен земляными стенами. Они были окружены со всех сторон. Темные силуэты не приближались к ним, держась на расстоянии.

Браги зашептал ему на ухо:

— Приготовься занять свое место рядом с предками в чертогах Одина!

— Я еще никого из них не просил занять для меня место, — возразил Вали. Вокруг них было полно народу, некоторые подходили с факелами. Это благородные люди, он ясно видел. Некоторые — с копьями, но многие и с мечами, один держал меч наготове. Если и представится случай изобразить князя, то только сейчас!

Он расправил плечи и двинулся навстречу толпе.

— Подумать только, я принял вас за разбойников! С чего это вы бродите в темноте?

— Мы служим Хеммингу, конунгу Дании, могущественному правителю, который владеет несметным множеством кораблей, — произнес кто-то.

— Наконец-то вы пришли! Конунг Хемминг не спешил приветствовать меня, и я уже собирался подняться обратно на корабль. Честное слово, я решил, что быстрее окажусь за пиршественным столом отца, проделав вместе со скумбрией десятидневный путь до Хордаланда, чем дождусь датского гостеприимства. — Вали старался говорить так, как полагается князю, чтобы и с ним обращались соответственно.

В ответ зазвучали голоса:

— Мы просим прощения за задержку. Конунг не живет в городе, ему не сразу сообщили о твоем прибытии. Нам так же стыдно, как Гейрроду, когда он не захотел поднести меда Одину.

— Разве Гейррод не напоролся на собственный меч? — пробурчал себе под нос Браги.

— Ваши слова сладки, словно яблоки Идунн, — проговорил Вали. — Приветствуем вас, воины Хемминга, храбрые даны, сыновья чести.

Вали стоял лицом к лицу с тем человеком, который первым преградил ему путь. Воин был очень богато одет, золотая брошь мерцала в темноте не хуже свечи, на поясе висел отличный меч в отделанных каменьями ножнах. Воин был высокий и стройный, судя по его выправке, прославленный боец.

— Я Скарди, сын Хрольфа, — объявил он, — доверенный советник Хемминга Великого, врага франков и защитника данов, который получает дань с восьми королевств, чья слава будет длиться, пока боги не уничтожат наши земли.

— Я Вали, сын Аудуна Безжалостного, Бича Севера, самого грозного воина Мидгарда. Я воспитанник Двоеборода, конунга ригиров, чье имя славится по всему свету.

Вали покосился влево. Браги держал волкодлака за руку и что-то нашептывал ему в ухо. Глаза Фейлега сделались дикими, как тогда, на невольничьем рынке, он явно рвался в драку. Вали вспомнил, какого мнения он был о берсеркерах, когда впервые увидел их в деле, и сам удивился, как сумел оказаться в компании этого человека, по сравнению с которым последователи Одина казались образчиками сдержанности.

— Прошу простить моего спутника, — заговорил Вали. — Он всего лишь старается защитить меня на чужбине.

Скарди поджал губы.

— Скажи ему, что с дружиной будет справиться потруднее, чем с каким-то работорговцем. Мои воины так раскормили орлов, что те уже и не летают.

Очевидно, новость о гибели работорговца дошла до ушей Хемминга. Выбора не было — оставалось лишь следовать изначальному плану. Сколько времени пройдет, пока придут вести из Рогаланда? Самое большее — месяц, а скорее, и того меньше. Если Хемминг задержит их надолго, судьба их будет весьма незавидной.

— Что ж, при нас эти птицы будут голодать, — пообещал Вали. — Мы пришли с миром, с добрыми словами и поклоном для прославленного правителя.

— В таком случае, добро пожаловать, друзья. Позвольте сопроводить вас в дом нашего конунга.

Вали со Скарди обнялись, и это вроде бы успокоило Фейлега.

— У нас в устье реки стоит корабль. Не окажете ли вы честь подняться на борт… — проговорил Скарди.

Вали понимал, что отказаться от подобного гостеприимного предложения просто невозможно. Они двинулись по темным улицам к реке. Вали увидел, что их сопровождает не меньше сорока человек. Значит, он пленник, в том нет никаких сомнений.

— Ты прибыл на рыбацкой лодке, князь. Странное судно для наследника конунга. Неужели у Двоеборода не нашлось для тебя драккара?

— Друг мой, — отвечал Вали, — мы потерпели кораблекрушение у Широких островов. Шторм налетел так внезапно, словно сотворенный шаманами Хаарика. Все наши дары для конунга пропали, но у нас столь важное дело, что мы решили продолжать путь.

Вали понимал, что казаться слабым опасно. Настоящий мужчина плюнул бы на шторм и благополучно причалил к берегу, во всяком случае, так утверждают скальды. С другой стороны, Вали слышал множество легенд, в которых герои тонули, хотя и не в прибрежных водах.

Скарди задумался.

— И в чем же цель вашего визита?

— Ну разумеется, переговоры о мире, о мире, друг. Двоебород с моим отцом уже готовят восемьдесят драккаров, чтобы обрушить меч на голову Хаарика. Когда пламя войны запылает, погасить его будет уже не так просто, и оно перекинется на соседние земли. Я хочу, чтобы ваш конунг дал честное слово, что не помешает нам свершить праведную месть и устроить потеху нашим мечам в доме Хаарика.

Вали проявил слабость, рассказав о шторме, теперь он старался вернуть уважение к себе разговорами о войне.

Скарди коротко кивнул, ничем не выдав своих истинных чувств.

— Наш драккар ждет, — сказал он.

Глава 29

БУБЕН

Все ниже, ниже, ниже. Не сопротивляться, просто падать камнем вниз. Адисла хотела утонуть, но не могла этого сделать. Она слишком хорошо плавала, и тело твердо вознамерилось остаться в живых, пусть даже в такой холодной воде.

С корабля слышались крики, парус откинули, воины указывали на нее и что-то кричали сквозь завесу дождя. Человек в четырехугольной шапке был здесь же, стоял с бубном в руке. А потом он принялся бить в него и петь.

Адисла хотела отплыть от корабля, однако инстинкт самосохранения был слишком силен, и она просто висела в воде, шевеля ногами и мечтая о том, чтобы тело само ушло вниз. Юбки напитались водой и отяжелели, они душили Адислу, забирая последние силы.

— Фрейя, возьми меня! Забери меня, Фрейя!

Она потеряла из виду драккар, потом и вовсе перестала видеть что-либо и поняла, что тонет. Она все еще пыталась вдохнуть, но воздуха не было. В следующий миг она бешено забилась, пытаясь всплыть на поверхность, отчаянно мечтая о воздухе, и ее тело действовало, подчиняясь инстинктам, а не разуму. Но воздуха Адисла не получила. Казалось, великанья лапа держит ее под водой, заталкивает в темноту, и в сопротивлении нет никакого смысла, хотя она еще тянет руки к свету. Легкие были готовы разорваться, и Адисла снова невольно вдохнула.

А в следующий миг ее охватило умиротворение, она увидела свет и начала грезить наяву. Ей показалось, что она снова с Вали у фьорда, стоит солнечный летний день, они смеются. Свет ослабел и потускнел, и Адисла поняла, что находится вовсе не под небом, а в пещере, пол которой затоплен водой. В пещере было нечто, какое-то присутствие, надвигающееся из темноты. Бесформенная, лишенная личности масса облепила ее, но когда она присмотрелась, рядом снова оказался Вали, и он сказал: «Подожди меня, я тебя найду. Я уже ищу».

Только это был не Вали, а волкодлак. Она протянула руку, чтобы коснуться его, но ей стало больно, снова возник свет, раздался крик, и все это на фоне странного пения и гулких ударов, которые, как она знала, издает непонятный старик, сидевший рядом с ней на палубе. Его слов она вовсе не понимала, ушам Адислы эти звуки казались собачьим воем, грубым, утробным, но внутри нее что-то отозвалось, она заработала руками, выскользнула из юбок и поплыла к кораблю. Вода казалась бескрайней и непреодолимой, но гудение бубна как будто поддерживало ее. Движения Адислы сделались спокойнее и осмысленнее, хотя она и рыдала из-за того, что не смогла утонуть. Прямо перед ней оказалась веревка, а затем к ней протянулись чьи-то руки. Ее, оставшуюся в одном только переднике и чулках, втащили обратно на корабль.

Над ней склонилось чье-то лицо — старик в синем плаще и четырехугольной шапке. Бубен у него в руках был разрисован странными символами. И красная тесьма на его шапке показалась Адисле пугающе живой. Старик склонился еще ниже, запрокинул ее голову назад и приблизил ухо к ее губам. Услышав, что девушка дышит, он взял плащ, который Адисла сбросила, перекидываясь за борт, и закутал ее. Затем он прижал ее к себе, чтобы согреть, он обнимал ее и шептал что-то на непонятном языке. Воины бросали на нее похотливые взгляды, но взгляд старика останавливал их. Глаза у него были светло-голубые, цвета холодного неба, и контраст между ними и темными волосами просто ошеломлял. Никто в отряде не сомневался, что он чародей.

Адисла кашляла и тряслась от холода. Она ощущала какой-то непривычный глубинный холод. Все, что она пережила в той пещере, было для нее настоящим и не сулило ничего хорошего. Однако она видела Вали и Фейлега, и они оба готовы ее защищать.

Магический старик отошел и вернулся с флягой. Адисла поднесла ее к губам и напилась.

Лица чародея почти не было видно в сумраке, потому что корабль снова накрыли парусом. Он улыбнулся Адисле, и она вздрогнула. Зубы у него были острые, как у зверя. Старик придвинулся к ней и проговорил на плохом норвежском:

— Не спеши туда, госпожа. Ты уже скоро окажешься там снова.

Глава 30

ПОЛИТИКА

Все дни, что Вали провел при дворе Хемминга, светило солнце, однако молодой князь понял, что лично ему не светит ничего хорошего, когда конунг отказался принять его сразу. Прошла неделя, прежде чем Вали позвали в большой зал, неделя, проведенная в длинном доме, откуда его не выпускали, чтобы он случайно не повстречался с правителем на улице. Он понимал, что условия — время и место встречи — будет выдвигать Хемминг. Поэтому когда Вали наконец позвали к конунгу, это было весьма кстати — по крайней мере, спасение от скуки и вынужденного безделья.

Вали пошел один. Было приятно выйти на свежий воздух после недели заточения в душном доме, и он воспользовался случаем, чтобы осмотреть местность.

Селение Хемминга производило впечатление — здесь было целых пять больших вытянутых домов. С трех сторон поселение окружали крепостные валы, один из них с воротами, с четвертой — извивалась река, вытекающая из узкого морского залива. Здесь же имелась уменьшенная копия морской дамбы Хайтабу — каменные стены, выступая из земляных валов, спускались в воду, и между ними натягивали цепь, преграждая судам вход из реки. Вали даже не знал, восхищаться ли мастерством строителей или огорчаться тому, что сбежать отсюда очень непросто. В каменной стене было всего два смотровых отверстия, но, с другой стороны, рассуждал Вали, сколько их нужно, чтобы заметить беглецов? Ни один корабль не войдет и не выйдет, когда цепь поднята, а если Вали с товарищами решит бежать по суше, Хемминг просто поднимет по тревоге окрестные поселения.

В большой зал Вали провожал ярл в ярко-желтой тунике, сам зал был просто огромен, его стены закруглялись, словно бока корабля. Внутри запросто поместились бы два больших зала Двоеборода.

Двери распахнулись, и Вали вошел. В дальнем конце он заметил сквозь дым очага высокого худощавого человека, который восседал на большом каменном троне. Подойдя ближе, Вали рассмотрел конунга. Тот был в богатом наряде из ярко-синего шелка, глаза у него были искусно подведены сурьмой, а губы подкрашены ягодным соком.

Сбоку от него стоял на коленях христианский священник в коричневой рясе, с выбритой на голове тонзурой. Он что-то царапал на дощечке, и в другой ситуации Вали непременно заинтересовался бы, что он делает. По другую руку Хемминга сидела красивая молодая женщина в длинном шелковом платье светло-желтого цвета. Она подошла к Вали с наполненным рогом. Рог был искусной работы, отполированный, с серебряной инкрустацией.

Женщина заговорила на норвежском, но с очень сильным акцентом:

— Я Инга, королева данов, приветствую тебя при нашем дворе. Пей, гость! Прими этот мед в знак дружеского расположения Хемминга, конунга данов, самого могущественного правителя Мидгарда.

— Прими мою благодарность, светлая королева. Я пью в знак нашей дружбы, сейчас и отныне, — ответствовал Вали.

Он сделал глоток.

— Официальная часть закончилась? — поинтересовался Хемминг, который был занят каким-то пергаментом. Он передал его коленопреклоненному священнику и поднял глаза на Вали: — Прекрасно! Добро пожаловать, Вали, князь хордов; нам не хватит слов, чтобы описать все твои достоинства.

Конунг прекрасно говорил по-норвежски, даже без намека на акцент.

— Я польщен, что конунг принял меня так скоро, — сказал Вали.

— Когда мы узнали, что ты здесь, мы бросили все свои дела, — ответил Хемминг, слегка улыбнувшись. Он минуту посидел молча, разглядывая Вали.

Вали не знал, нужно ли ему что-либо говорить, но в голову все равно ничего не шло, поэтому он молчал.

— Зачем ты приехал? Отвечай правду.

— Испросить твоего разрешения для ригиров напасть на Хаарика или же просить, чтобы ты приказал ему заплатить за набег.

Вали не любил лгать, но существовала поговорка: «Неправда, сказанная врагу, лучше правды». Хемминг был потенциальный враг, поэтому его можно обмануть, это даже дело чести. Но, конечно, пока не принесены клятвы верности.

— Ты здесь не для этого, — возразил Хемминг.

Он был совершенно спокоен, в его голосе не угадывалась угроза. Но судя по тому, как вдруг забеспокоился священник, Вали сделал что-то неправильно. Священник посмотрел на конунга и побелел. Вали помнил, что эти священники, во всяком случае, на словах, — противники убийств, хотя при этом, что уж вовсе непонятно, едят плоть своего бога. Если кто-нибудь солжет Двоебороду, его запросто могут отдать Одину раньше, чем он успеет солгать во второй раз. Может, Хемминг такой же, просто с виду спокойный?

Последовала долгая пауза. На этот раз Вали решил, что он обязан заговорить.

— Я оказался здесь по глупости, — пояснил он.

Конунг удивленно поднял брови, приказывая Вали продолжать. Вали лихорадочно соображал. Надо изложить цель приезда так, чтобы Хемминг поверил.

— Я в детстве сильно болел, — начал Вали, — и меня пользовала в Рогаланде одна знахарка. И я поклялся, что исполню для нее любую службу, о которой она попросит. Хаарик захватил во время набега ее дочь, и знахарка попросила меня найти и освободить девушку. Я поклялся перед лицом самого Одина, господин. И мне пришлось исполнять обещание. Двоебород не собирался помогать мне в поисках простой крестьянской дочки. Вот почему я прибыл в твои владения на том судне, какое сумел раздобыть. Я ищу девушку.

— В таком случае отправляйся домой. Клятвы, произнесенные перед идолами и ложными богами, ничего не значат, — заявил священник.

Он говорил с очень сильным и нелепым акцентом.

Хемминг вскинул руку.

— Нет, отец, для нас важны даже клятвы, произнесенные перед козой или уткой. И мужчина только тогда мужчина, когда умеет держать слово.

Священник застыл неподвижно, а Хемминг в размышлении потер рот.

— Но это ведь не вся история?

— Господин?

— Ты бежишь за девчонкой или от Двоеборода?

Вали улыбнулся.

— И то и другое, князь.

— Да поможет мне бог мудрости! — воскликнул Хемминг, обращаясь к потолочным балкам.

Священник неуверенно улыбнулся.

Хемминг помотал головой, после чего внимательно оглядел Вали с головы до ног.

— И что же мне с тобой делать?

Вали ничего не ответил.

— Нет, не молчи, я в самом деле хочу услышать от тебя совет. Говори. Это ты заварил кашу, посмотрим, как ты собираешься ее расхлебывать. Что мне с тобой делать?

— Помоги мне найти девушку.

Хемминг засмеялся и махнул на Вали рукой, словно отметая в сторону его слова.

— Она военный трофей Хаарика. Кроме того, я сомневаюсь, что она сейчас в городе.

— Ее уже продали?

Конунг ничего не ответил, а откинулся на спинку трона и снова внимательно оглядел Вали.

— Что ты знаешь о ворожбе, князь?

— Очень немного.

— Не скромничай. У Одина есть соглядатаи, но и у меня они имеются. Хочешь, перескажу тебе, что нашептали мне мои вороны?

Священник снова заволновался.

— Для меня большая честь выслушать любые слова конунга.

— Ты сражаешься с врагами без копья и меча. Могучие воины отступают перед твоим отрядом из мальчишек и стариков. Ты спрашиваешь совета богов на болоте. Ты чудесным образом бежишь из надежной темницы, якшаешься с дикарями и оборотнями. Провидцы и колдуны во всех частях света смотрят в свои озера или подвешивают себя на деревьях, и все они видят одно и то же: сын волка пожирает мир. Один мальчишка, спасшийся от северных ведьм из ваших краев, умирая, рассказал о каком-то великом заклятии, наложенном на сына волка. А разве не ты, князь, известный всем сын волка?

— Все эти слухи сильно преувеличены. Могу признаться откровенно: я сильно разочаровал своего отца.

— Это я тоже слышал, — подтвердил Хемминг. — И если бы я верил хотя бы половине той чепухи, которую болтают провидцы, я бы повесил тебя немедленно, на свой страх и риск. — Конунг замолк и призадумался, а затем поглядел Вали в глаза. — Пойми, в чем состоит сложность. Твой отец сильно болен.

Вали постарался ничем не выдать своего замешательства. У него не получилось.

— Да, я знаю и это. Вместо него правит твоя мать. Поэтому в данный момент ты особенно важная персона. Однако, если кто-то из твоих кузенов или дядюшек захватит престол, ты сделаешься, с одной стороны, менее значимым, а с другой — более. Ты важен примерно как гири на весах купца, однако я не сомневаюсь, что новый конунг хорошо заплатит за то, чтобы тебя вернули домой, живого или мертвого. С другой стороны, если я дам тебе несколько кораблей для возвращения твоих собственных земель, тогда большинство твоих сородичей пойдет за тобой, и я, если удача улыбнется, получу еще одного конунга за морем, который будет платить мне дань, принеся, конечно, клятвы верности. Говорят, что я люблю в делах быстрый результат. А Двоебород очень хотел бы повстречаться с тобой снова. Значит, ты все-таки ценная персона.

Вали раскрыл рот, собираясь заговорить, однако Хемминг вскинул руку, призывая его к молчанию.

— Что я собираюсь делать? У меня и без тебя хватает забот. — Он покачал головой. — Я ищу предлог, чтобы тебя отпустить, но не нахожу.

— Я много ем, и оставлять меня здесь накладно, — подсказал Вали.

Он старался держаться непринужденно. Пусть он никак не может повлиять на конунга, зато может быть самим собой.

Хемминг улыбнулся. Священник встал и зашептал что-то конунгу на ухо. Конунг слушал с бесстрастным лицом, а королева тем временем спросила, понравился ли Вали мед.

Священник снова опустился на колени.

— Ты важная фигура, — проговорил Хемминг. — Это я понимаю и без слов провидцев и колдунов. Это подсказывает здравый смысл. Сын и наследник прославленного воина — хорды, конечно, захотят видеть на престоле тебя, если в тебе имеется хотя бы капля боевой удали старика. Мой священник советует тебя убить. — Конунг указал на человека в мешковатой рясе, который тут же зарделся от смущения. — Его религия считает всех, кто практикует искусство сейдра, опасными. По удивительному совпадению, с запада до меня доходят слухи, которые также подталкивают меня к мысли, что тебя необходимо убить. Хаарик хочет принести тебя в дар северным шаманам. Ради этого он и приходил за тобой.

— Он приходил за золотом, — возразил Вали.

— Это вряд ли. Он наверняка знал, что Двоебород надежно припрятал свои богатства, в особенности уезжая из дому. К чему устраивать набег, рискуя развязать войну с ригирами, когда имеются западные племена, неспособные добраться по воде даже до соседей, не говоря уже о том, чтобы пускаться в недельное плавание?

— Я…

— И почему на трех кораблях? У Хаарика их, между прочим, шестьдесят. Ну, ладно, пятьдесят восемь, раз уж вы захватили парочку. Но что можно сделать с тремя кораблями? Ударить и бежать, больше ничего. Если Хаарик решил, что Двоебород настолько глуп, чтобы оставить свои сокровища на берегу, тогда это не тот Хаарик, которого я знаю. Он ехал за людьми, если не за тобой, то за тем, кто тебе дорог. Именно по этой причине он забрал девушку.

— Как он узнал о ней?

— Откуда мне это может быть известно? — Хемминг пожал плечами. — У Хаарика не так много лазутчиков, но у него, без сомнения, имеются свои способы.

— Ни один ригир не опозорит своего господина, шпионя в пользу врага.

— Еще как опозорит, — ответил Хемминг. — Или проболтается по пьяному делу на рынке, или сболтнет ненароком купцам. А некоторые из тех, кто вынашивает собственные планы, могут зайти еще дальше.

— Назови имя предателя, и он умрет, как только повстречается мне.

Хемминг покачал головой.

— Согласись, что никто на моем месте не ответил бы тебе. Но факты таковы: Хаарику нужен ты. Это я сам слышал. Именно ты. Вот почему ты снова становишься важной персоной. Если подумать, я вполне мог бы позволить тебе воспользоваться его гостеприимством. С другой стороны, допустим, я так и сделаю, но ведь всем известно, что и у конунга Аудуна имеются свои вороны, а уж у твоей матушки Ирсы их целая стая. Если я отдам тебя Хаарику, то разгневаю твоего отца. И пусть я уверен, что со своей дружиной сумею раздавить хордов, если начнется война, я также нисколько не сомневаюсь, что твой отец заставит нас дорого заплатить за победу. Может быть, он болен, а может быть, это просто уловка. Как бы там ни было, мне кажется весьма вероятным, что он вдруг чудесным образом исцелится и продемонстрирует свое непревзойденное умение находить на поле битвы вражеского конунга. — Хемминг поглядел на своих телохранителей. — И мне не хочется повстречаться с таким прославленным конунгом, с непобедимым, как считают многие, воином и уничтожить легенду.

— Конунги созданы для славы, а не для долгой жизни, — произнес Вали всем известные слова.

— Но твой отец, кажется, сумел обрести и то, и другое. И требуется по-настоящему храбрый воин — хотя нет нужды говорить, что я давно уже ищу достойного соперника, такого, как твой отец, — по-настоящему храбрый воин, чтобы все это оборвать.

— Я повторяю тебе: Аудун скорее тысячу раз позволит мне умереть, чем даст тебе или Хаарику хотя бы монетку выкупа. Я не настолько важен. Он всегда может назвать другого наследника.

Хемминг похлопал себя по коленке.

— Не согласен. Ты очень даже важен. Потомок Одина и все такое. Кстати, что ты делал на северо-востоке?

Вопрос, как и предполагалось, удивил Вали.

— Ничего. Однажды я бывал в набеге на западе, но дальше не уезжал.

— А в землях китового народа? На Вагое, волчьем острове, или в той местности, которую называют Ультима Туле?

Вали знал старинное название островов на краю обитаемого мира. И пожал плечами.

— Что тебе известно о волчьем острове? — спросил Хемминг.

— Ничего.

— Примерно год назад где-то там взяли в плен сына Хаарика. Интересно, не имеет ли этот случай отношения к нынешнему?

— Каким образом?

Теперь Хемминг пожал плечами.

— Хаарик любит сына, хотя я никак не пойму, почему. Мальчишка просто идиот. Ну, я не знаю. Всегда ходили слухи, что у китового народа на островах спрятаны несметные сокровища, вероятно, он отправился за ними. Он действительно редкостный дурак.

— Почему?

— Потому что жители крайнего севера бедны как пророки. Нет у них никаких сокровищ. Я отправлял туда своих людей, но там только холодные плоские камни, и больше ничего нет. Но зачем бы туда ни подался сынок Хаарика, он исчез, а Хаарик хочет его вернуть. Однако вместо того, чтобы идти за ним на север, Хаарик нападает на ригиров. Как-то все это бессмысленно.

Вали разволновался. Он допил мед, и королева поднесла ему еще.

Хемминг продолжал:

— Он мог бы заполучить тебя, но, если уж совсем откровенно, Хаарик отправился в набег, несмотря на мои возражения, поэтому я вовсе не собираюсь его награждать, отдавая то, что он искал. Что же делать, что же мне делать?

— Я хочу найти девушку, которую ищу, а потом стать крестьянином, — сказал Вали. — Я не хочу никем править.

Хемминг фыркнул.

— Ну, скоро ты поймешь, что в этой жизни твои желания редко совпадают с возможностями, в особенности если ты конунг. Если я тебя отпущу, ты станешь конунгом или погибнешь. Ведь кто бы ни стал конунгом вместо тебя, он не захочет, чтобы сын Аудуна прятался, словно волк в норе. Ты умрешь, и заодно вся твоя родня, не пройдет и года. Хочет он! Мало ли кто чего хочет! Я вот не хотел, чтобы ты сюда являлся. Если бы ты проехал через Хайтабу, не объявив во всеуслышание, кто ты такой, я бы тебя сюда не пригласил.

— Мы боялись, что на нас нападут местные жители.

— Хайтабу самый большой порт в мире, — сказал Хемминг. — Люди здесь постоянно видят чужаков. Можно приезжать и уезжать сколько угодно. Это тебе не жалкий крестьянский двор, где приходится трубить в рог, чтобы тебя не приняли за разбойника и не вздернули на месте.

Вали злился, ощущая себя дураком. Ну почему Двоебород не приказал одному из тех священников — они вечно сидели рядом с ним, записывали его приказы, чтобы те не позабылись, не потерялись и не оспаривались, — научить его разговаривать как Хемминг? Пусть бы даже ему пришлось за это становиться на колени перед их богом, не веря в него.

— Если ты меня отпустишь, я поклянусь тебе в вечной дружбе.

— Ясно. Об этом я уже думал. Я был бы дураком, если бы отпустил тебя без подобной клятвы, — заметил Хемминг. Он снова улыбнулся Вали. — Между прочим, если бы ты со своими друзьями умудрился случайно погибнуть, многие трудности разрешились бы сами собой.

И снова на лице Хемминга не отразилось даже намека на угрозу, хотя Вали понимал, что опасность гораздо больше, чем следует из слов конунга. Но он человек деловой и рассудительный. Двоебород бы на его месте орал на Вали или заискивал перед ним.

— Если светлейший конунг отпустит меня, я изо всех сил постараюсь исполнить его пожелание, — сказал Вали. — Я собираюсь отправиться к Хаарику и потребовать девушку обратно.

Хемминг засмеялся.

— Только требуй, когда насадишь его на копье, иначе ты вряд ли услышишь благоприятный ответ. Но все равно Хаарик домой не возвращался, поэтому здесь ты его не найдешь.

— Куда он отправился?

Первый раз за все время Хемминг, кажется, рассердился.

— Хочешь, чтобы я тебе сказал? Чтобы ты отправился вслед за ним и убил человека, который помогает наполнять мои сундуки золотом и серебром? Если уж ты, князь, собираешься сделать из меня своего ворона, то для начала неплохо бы бросить мне горсть зерна!

— Мне нечего дать.

Хемминг отвернулся от него.

— Нечего, — повторил он. — Тебе нечего дать? Отправляйся к себе. До завтрашнего вечера я решу, что с тобой делать: убить, продать или оставить здесь.

Он протянул руку, и священник отдал ему пергамент. Королева Инга забрала у Вали рог с медом, а стражник вывел его из большого зала.

Глава 31

ПЛАН

Возвращаясь от Хемминга, Вали наткнулся на Браги с Фейлегом, которые рассматривали небольшую гавань. Волкодлак на фоне могучего Браги казался едва ли не хрупким мальчиком.

— Похоже, воинов Хемминга терзает изрядная жажда. Как думаешь, нам перепадет по глоточку? — проговорил Браги, когда Вали подошел ближе.

По приказу Скарди цепь, преграждавшую вход в гавань, опустили, чтобы смогла пройти приземистая лодка с пятью большими бочонками вина. Браги заметил, что все поселение только об этих бочонках и говорит. Пока Вали был у Хемминга, из города прибежал мальчишка с сообщением: Велес Либор шлет конунгу свое лучшее вино, небольшой подарок в благодарность за то, что конунг делает для жителей Хайтабу, — так сказал гонец.

— Это он извиняется, — решил Вали.

— Именно так, — согласился Браги.

Оба они понимали, в чем истинная причина щедрости Велеса: Хемминг узнал, что купец принимал у себя чужаков, не поставив его в известность. Конечно, по такому обвинению его не повесят, однако и по головке не погладят. Как только Велесу попалось хорошее вино, он поспешил отправить его конунгу, чтобы задобрить Хемминга на тот случай, если правитель осерчает.

— Я сильно удивлюсь, если этого окажется достаточно, — продолжал Браги. — Вот Аудун запросто снес бы ему голову за такой проступок, если бы оказался в тот момент в дурном настроении.

— И поступил бы как круглый дурак, — заметил Гирт, говорящий по-норвежски торговец, которого приставили присматривать за пленниками. — Ни у кого в торговом мире нет таких связей, как у Велеса. На ту дань, какую он платит, конунг покупает немало кольчуг и клинков. О, смотрите! Это Стирман, скальд! И откуда они его притащили? Стирман! Эй, Стирман!

Сходивший на берег человек помахал им рукой. Он был высокий и стройный, правда, с испитым лицом, и под мышкой держал ничем не прикрытую лиру. Вали решил, что этот человек ставит свою репутацию скальда выше исправности инструмента, который помогает ему заработать на кусок хлеба. Все скальды, которых доводилось видеть Вали, вели себя точно так же. Наверное, им приходится так рисоваться, чтобы иметь успех у публики.

— Велес прислал за мной на восток самую лучшую лодку, — прокричал скальд, — чтобы я довез сюда его вино.

— Песнь! Песнь!

— Вечером, — пообещал скальд, — когда мед будет литься рекой и все мы как следует напьемся!

Вино сгрузили с лодки на берег, после чего несколько воинов покатили бочонки к большому залу, а народ стекался со всех сторон, чтобы взглянуть на Стирмана. Вали уже видел скальдов, даже нескольких по-настоящему прославленных, но они не пользовались такой популярностью, как этот. И Вали понял, почему, по тем просьбам, какие раздавались из толпы:

— Спой нам об Офейге Продажном и Иваре Конском Члене!

Какой-то молодой человек прокричал:

— Мы победим тебя в перебранке. Тебе не выиграть состязания, тебя воспитывали с девчонками! — При этом он хохотал, но весьма благодушно.

— Я боюсь вступать с тобой в перебранку, мой юный друг. У тебя яйца звенят. Вдруг они зазвенят прямо во время состязания, тогда я собьюсь и забуду, что хотел ответить. Дзинь-дзинь!

Это показалось всем ужасно смешным, гораздо смешнее, чем показалось Вали. Но скальд, похоже, и впрямь неплохой, а если он еще и мастер перебранки, послушать его будет любопытно. Иногда люди идут за много миль, чтобы померятся силами с такими, как Стирман. Говорят, хороший скальд может победить в перебранке сотню противников за один вечер, наградив каждого своим оскорбительным прозвищем, да еще и зарифмованным.

Вали поглядел на цепь, затем на реку за ней. Ту тоску, которую он ощущал в душе, было невозможно выразить словами, она была похожа на голод, на боль в животе.

Необходимо найти способ выбраться отсюда. Но даже если он сбежит из поселения, Хемминг без труда выследит его. Его поймают, а если он побежит по берегу, убьют перепуганные крестьяне. По воде двигаться легче, но все равно опасно; если повезет, он раздобудет лодку, хотя это и непросто. До моря довольно далеко, а ветра нет. Любой драккар нагонит его раньше, чем он выйдет в море.

Вали вернулся в сумрачный дом и сел там. В доме не было никого, даже кухарка ушла. Все побежали на берег поглядеть на скальда. Вали вынул из горшка вареное мясо. И в следующий миг к нему пришло решение.

Сегодня вечером, когда скальд устроит представление, он получит единственный шанс. Но просто бежать недостаточно, необходимо сделать что-то такое, что помешает им пуститься в погоню. Если даны решат, что он погиб, то не станут преследовать. Человек-волк похож на него как две капли воды. Вали постучал костью о горшок, стараясь придумать другой способ вместо того, который напрашивался сам собой. Но не смог. Вали придется убить Фейлега, переодеть в свою одежду, а уже потом бежать. Но и тогда успех не гарантирован — Хемминг, разумеется, будет всем напоказ искать убийц гостя, однако вовсе не так старательно, как искали бы самого Вали.

Он продумал план в деталях. Необходимо достать для себя датскую одежду. Стражники будут пьяны, и все их внимание будет приковано к скальду. Вали решил, что сможет пройти мимо них. Одежду украдет человек-волк. А когда он придет с вещами к Вали, тот его убьет. Вали мысленно повторил эти слова, чтобы сосредоточиться на цели; «Я его убью». Он понимал, что это самый лучший способ. Однако на ум все время приходило то видение: пещера, тело волкодлака, изогнутое в форме странной руны, его собственное тело и тело Адислы, изломанные так же. Его не отпускала тревога. Что будет, если он оплошает? Человек-волк убьет его самого, и Адисла останется одна.

Браги говорил ему, что его отец, Аудун, славится своей хладнокровной рассудительностью: он продумывает, что необходимо сделать, а потом делает, не вспоминая о чувствах и привязанностях. Разве сам он не слышал, как однажды отец взял с собой девять воинов и пошел к горным ведьмам, зная, что ведет их на смерть? Воины были ему нужны, поэтому он взял их. А человек-волк Вали даже не родня, а всего лишь преступник, убивший много людей.

Оружие Вали оставили — отнять его означало бы проявить чудовищное неуважение и признать, что даны боятся своего «гостя». Ему приходилось снимать меч, только когда он входил в большой зал Хемминга. Вали вспомнил песчаный берег, волка, прыгающего за лодкой по воде, и подумал, что мог бы тогда его утопить. Ему и в голову не пришло, что тот, из-за кого он рискует жизнью, может его спасти. Наверное, это судьба — спасти волкодлака ради того, чтобы затем спастись из плена самому, решил Вали.

Когда мысль укоренилась в сознании, он начал искать оправдания тому, что собирался сделать. Фейлег опасен. Он поставил их под удар своим поведением в городе. Он привлекал к ним внимание, куда бы они ни шли. Но хуже всего то, что он питает к Адисле некоторые чувства, отчего Вали выходит из себя. Сможет ли он доверять Фейлегу, если они найдут девушку? Нет. Он видел, каким взглядом сверлит его Фейлег, он почти осязал его неприязнь к себе. Фейлег хотел, чтобы Вали умер, но нуждался в нем, чтобы найти Адислу. Вали не сомневался в том, что, как только дело будет сделано, Фейлег набросится на него.

«Я волк», — любил повторять волкодлак. Значит, и обходиться с ним надо как с волком.

Однако Вали вовсе не нравилось то, что он собирался сделать. Он повторял себе, что в этом его единственный шанс. Возьмет ли он с собой Браги? Ну разумеется. Хотя бежать одному было бы гораздо разумнее, Вали не смог бы убить сородича или бросить его на верную погибель. Он отправился в путь, чтобы отыскать Адислу, но он сделал бы то же самое и для Браги. Пусть он считает старика занудой, однако с этим занудой его связывают родственные узы, и одного этого достаточно, чтобы отбросить всякие сомнения.

Вали начал дремать, позволяя знакомым запахам дома унести себя обратно в детство, к очагу Дизы. Он вспоминал Адислу, тепло ее тела, когда долгими зимними вечерами она сидела рядом с ним, слушая старинные легенды о гномах, делавших драгоценные украшения для богов, или о воинах, вечно сражающихся после смерти. Были и другие истории, куда лучше, рассказы о деревенской жизни, о том, как Диза в отместку за побои одурачила мужа и тот сам отхлестал себя крапивой по заду; о том, какие шалости они устраивали в детстве; о том, как ригиры страдали, боролись и спасались бегством, пока удачные браки и торговля не принесли мир — во всяком случае, так они думали, — в их земли. Чтобы найти Адислу, чтобы она снова сидела рядом с ним вечерами, слушая рассказы у очага, он готов убить тысячи волкодлаков, снять с них шкуру и подвесить на собственных кишках на потеху воронам.

Все, что требуется сейчас, — дождаться сумерек.

Глава 32

ВИННЫЙ ПУТЬ

Перебранка была в полном разгаре, и скальд блистал. Огромный ярл проорал, что Стирман тощий, злой, но такой ленивый, что не может раздобыть себе еды, во всяком случае, Вали показалось, что он говорит именно об этом. Молодой князь хорошо изъяснялся по-датски, Барт в свое время постарался, но в шуме большого зала Вали с трудом разбирал слова. Ему показалось, что скальд ответил следующее:

— Еда вся кончилась. Когда ярл Фастарр рядом, никто уже не ест. Пусть досточтимый ярл, проходя мимо стада свиней, не снимает плащ, а то его примут за свиноматку.

Толпа восторженно ревела, грохоча кубками и ножами по столам. Однако Вали перебранка вовсе не казалась смешной. Он покосился на Браги. Вали велел старику не напиваться, однако, судя по всему, Браги истолковал это как «не напивайся слишком сильно». Он хохотал себе в бороду и выкрикивал:

— Он тебя поимел, Фастарр! Но ты сам напросился!

— Откуда ты знаешь, о чем они говорят? — спросил Вали у Браги.

— Ну, понимаю я немного, однако суть всегда можно уловить, стоит только взглянуть на скальда, — пояснил Браги.

Он явно наслаждался, более того, восторгался игрой слов того языка, который с трудом понимал. Вали покачал головой и снова задумался о деле, которое предстояло этой ночью.

Человек-волк, насколько знал Вали, сидит снаружи: он каждый вечер сидел на земляном валу, глядя в пустоту. Фейлег не переносил шума большого зала и в обществе погружался в молчание, в котором угадывались разом и враждебность, и страх. Вали понимал, что это страх перед незнакомым. Вали окинул взглядом датских ярлов, весь огромный зал, оценил богатую одежду воинов и их вычурные манеры, прислушался к замысловатым речам. Он был гораздо счастливее среди простых людей. Наверное, он ничем не отличается от Фейлега. Нет, отличается, потому что он живет ради того, чтобы увидеть, как завтра взойдет солнце, а Фейлег — нет.

Вали подумал о кораблях на воде, символах той свободы, к которой он рвался. Даже простая весельная лодка или небольшое суденышко Велеса, доставившее вино, подойдет.

Он был готов. Все складывалось так, как он запланировал. Появление скальда оказалось таким важным событием, что все военные корабли опустели. Один-единственный часовой сидел в гавани на стене, сторожа цепь, и еще один стоял в воротах. Все получится даже легче, чем он думал.

Вали выскользнул из большого зала. Было уже поздно, и даны успели осушить четыре огромных бочонка, во всяком случае, они были пусты. Вали знал, что в подобных случаях все обязательно наполняют бутылки и фляги, и порядочное количество вина отправляется на военные корабли про запас. Бочонки поднимали с помощью рычага, народ зачерпывал вино, погружая в него мелкие сосуды; при необходимости их спускали на веревке, чтобы вычерпать все до последней капли. Все толкались, стараясь первыми добраться до вина, и зрелище получалось просто безобразное.

Вали посвистел волкодлаку, тот обернулся и подошел. Вали ощущал исходившую от волка ненависть, которая нисколько не ослабевала. И он был этому рад — так будет проще исполнить задуманное.

— Сегодня ночью мы уходим, нам нужны плащи, — сказал Вали. — Укради три плаща с корабля.

Он заметил, что послушать скальда все явились в самой лучшей одежде. Значит, обычную, повседневную оставили на кораблях.

— В такую погоду мне плаща не нужно.

— Нужно, для маскировки. Ступай и принеси.

Волкодлак беззвучно отошел, он даже не шел, а струился, словно вода, перемещаясь от одной тени к другой. Вали собрался с мыслями, когда Фейлег исчез. Меч Вали стоял у стены большого зала рядом с мечом Браги. Но вытаскивать меч слишком долго. У Вали был при себе короткий нож. Он решил, что разделается с Фейлегом, когда волкодлак станет надевать плащ. Потом он перетащит его в загон для скота, переоденет в свою одежду, пройдет через поселение и как можно скорее раздобудет лодку. От беспокойства Вали не находил себе места, поэтому вернулся обратно в зал.

Скальд до изнеможения веселил народ перебранкой, люди выстраивались в очередь, желая превзойти его, однако до сих пор этого никому не удавалось. Воины вставали на скамьи, хлопали в ладоши и орали, поднимали кубки за его здоровье и осыпали его проклятьями, и все были здорово пьяны.

Браги, который, как ни странно, явился на праздник в кольчуге, протянул рог девушке-рабыне, а она стала наполнять рог из кувшина. Чтобы еще больше осложнить ей задачу, Браги тянул ее за платье, пытаясь разглядеть в вырезе грудь.

— Уходим, — сказал Вали. — Немедленно.

Хотя старый воин был в подпитии, он сейчас же уловил серьезные нотки в голосе молодого князя и вышел вслед за ним на свежий воздух. Вали отвел его в тень.

— Когда Фейлег вернется, — сказал он, — я его убью. Это надо проделать быстро и беззвучно. Лучше всего вон там, в тени конюшни. Там очень темно, и в большом зале никто не услышит шума. Убить его необходимо, причину я объясню позже, когда дело будет сделано.

Браги пожал плечами.

— Разбойнику и так повезло, что он жив до сих пор. Бей наверняка. Если промахнешься, ты покойник. Но я, разумеется, буду наготове.

— Ладно.

Они услышали, как скальд прокричал в большом зале:

Пять бочонков вина прислал нам Велес-купец,

Пять малюсеньких бочек для утехи наших сердец,

Но скажем мы дружно ему: «Ах ты, скупец!

Нашу жажду залить и десяти будет мало!»

Послышались аплодисменты и жизнерадостные возгласы.

Фейлег вернулся с тремя поношенными плащами, сшитыми на датский манер.

— Отойдем подальше от большого зала, и я объясню вам план, — предложил Вали.

Они двинулись к конюшне. Вали чувствовал, как хлопает по бедру нож, висящий на поясе. Сначала он заставит Фейлега надеть плащ. Волкодлак не привык к подобным упражнениям, и, пока у него заняты руки, Вали ударит его ножом прямо в сердце. Усилием воли Вали убрал пальцы с ножа, чтобы ничем не выдать своих намерений. Та руна, сложная, изломанная руна, снова напомнила о себе, но Вали отмахнулся от нее. Они подошли к стене конюшни, и Вали шагнул в тень. Он очень хотел, чтобы Фейлег последовал за ним, чтобы все было уже позади. Но Фейлег замер на месте. А потом издал утробное ворчанье.

— Что случилось? — спросил Вали.

— Там опасно, — проворчал Фейлег.

Он оскалил зубы и начал принюхиваться к темноте.

— Ничего опасного. Пошли! — поторопил Вали.

Сердце бешено колотилось, в голове звенело от напряжения.

— Я туда не пойду.

Вали сглотнул комок в горле.

Сейчас, решил он. Сейчас!

— Пошли, девчонка! — произнес Браги.

— Тсс! — прошипел кто-то из темноты.

В этот миг Вали действительно выхватил нож.

Из темноты проступило бледное лицо. Ребенок, тот маленький раб, которого освободил в Хайтабу волкодлак.

— Идемте за мной, — сказал мальчик.

— Не лезь не в свое дело, дитя, — прошипел Вали.

Неужели он догадался, что замыслил Вали и теперь пытается спасти человека, который недавно спас его?

— Прочь с дороги! — прикрикнул Браги.

Выходя из большого зала, он по привычке прихватил свой меч и теперь, не вынимая из ножен, замахнулся им на ребенка.

— Велес хочет освободить вас.

— Как это?

— Отправитесь тем путем, каким пришло вино. Идите за мной.

Вали задумался всего на миг и тут же решил отказаться от своего плана. Если Велес прислал мальчика, значит, есть способ получше. Мальчик подвел их к боковой стене большого зала. Там стояли открытые бочки.

— Лезьте внутрь, — велел мальчик.

Фейлег помотал головой.

— Ни за что!

Рука Браги сама потянулась к мечу.

— Тогда мы убьем тебя прямо здесь.

В глазах волкодлака не отразилось никаких чувств.

— Ладно, — сказал Вали. — Не хочешь лезть, оставайся, познаешь тогда гнев Хемминга.

— Я пойду с вами, — ответил человек-волк, — но только не так.

— Другого пути нет, — пояснил Вали.

Из зала донесся взрыв смеха. Кто-то распахнул двери.

— Я не хочу снова оказаться в ловушке, — сказал Фейлег.

Заговорил мальчик:

— Ты освободил меня. Я твой должник. И это вовсе не ловушка, а путь к свободе. Пожалуйста, залезай, — попросил он.

Послышались шаги, пьяная возня; люди повторяли шутки, сказанные скальдом, и хохотали.

Волкодлак поглядел на мальчика. Затем кивнул и одним прыжком оказался в бочке. Вали забрался в соседний бочонок, но вот Браги никак не мог подтянуться. Из лодки Велеса выскочили четыре человека в потрепанной одежде. Они опрокинули бочку набок, и Браги заполз внутрь. Вали сжался в комок. Места в бочке было так мало, что пришлось согнуть колени, чтобы голова не торчала над краем.

— Не высовывайся, — произнес кто-то, а затем бочку положили набок и покатили к морю.

Крышки не было, и Вали боялся, что его увидят, но ночь стояла темная, а все вокруг перепились. Правда, Вали затошнило, когда его покатили, и он изо всех сил упирался в стенки, чтобы не вывалиться.

На берегу бочку оторвали от земли, подняли и погрузили в лодку. Затем сверху набросили тряпку, и сделалось темно. Вали некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь к скрежету других бочек, которые ставили рядом. Как же они собираются выйти в реку? Хемминг ни за что не позволит опустить цепь среди ночи.

Послышались голоса и топот множества ног, приближающихся по берегу. Невнятные возгласы превратились в ритмичные слова:

— Ви-на! Ви-на! Ви-на!

— Возвращайтесь к своему скупому хозяину, пусть он пришлет еще один подарок для конунга! — Это был скальд, он обращался к работникам в лодке, стоя у кромки воды.

— Цепь нам никто не опустит! — ответил один из работников. — Ждите до завтра. А пока что хватит с вас и эля.

— Ви-на! Ви-на! Ви-на!

— Эй, Фегги, опусти цепь! — прокричал кто-то.

— Опустить цепь! Опустить цепь! Опустить цепь!

— Буду только рад, если конунг прикажет! — Голос часового у цепи прозвучал совсем близко.

— Хемминг, Хемминг, дай нам вина! Хемминг, Хемминг, дай нам вина!

Вали понимал, что весь дрожит, и проклинал себя за трусость.

— Опустить цепь! Чтобы никто не посмел сказать, будто мне наплевать на желания моих людей!

Это был Хемминг. Судя по голосу, конунг был в подпитии. Вали едва не засмеялся. Из своего знакомства с конунгом он заключил, что Хемминг человек серьезный и сильно не напивается. Однако время от времени ему приходится показывать воинам, что он один из них.

Вали услышал, как поднялись весла, и лодка двинулась вперед. Приглушенно звякнула цепь, и судно выскользнуло в главный канал под приветственные крики толпы.

Вали пожалел, что не убил волкодлака, — его шансы на спасение увеличились бы во много раз, если бы Хемминг решил, что он погиб. Оставалось лишь надеяться, что у Велеса имеется план получше того, что придумал он сам.

Путешествие было долгим и крайне мучительным. Вали старался сосредоточиться на взмахах весел, чтобы как-то отвлечься от боли в затекших ногах. Затем лодка остановилась, и мальчик шепнул, чтобы Вали сидел тихо. На борт поднялись еще люди, и лодка двинулась дальше. Вали понял, что сменили гребцов.

Боль стала невыносимой, но он не осмеливался пошевелиться, чтобы размять ноги. Пытался спать, но ничего не получилось.

Потом, когда онемение пришло на смену боли, Вали почувствовал запах моря и увидел свет, пробивающийся сквозь ткань, которой была накрыта его бочка. Лодка замерла. «Надо вылезать, — подумал он, — иначе я уже никогда не смогу ходить». Вали шевельнулся, но тут же почувствовал, как чья-то рука заталкивает его поглубже.

— Уже скоро, — прошептал кто-то.

— Велес?

— Твой слуга навеки, мой господин.

Несмотря на боль, Вали возблагодарил Локи за то, что купец на их стороне. Ободрит был самым умным из всех, кого он знал.

Бочку снова подняли, и Вали подумал, что сейчас его вырвет. Затем его опустили — на другое судно, как он догадался. Вали почувствовал, как бочки покатили вниз, и понял, что они сейчас на большом корабле, которому не страшны трудности морского путешествия. И снова рядом прозвучал голос Велеса:

— Как только отойдем от берега подальше, можешь выйти. Извини, что пришлось затолкать тебя в тесный бочонок, однако они были изготовлены специально для этой цели. Они гораздо просторнее обычных. Уже скоро сможешь встать.

— Спасибо, Велес. Ты так рисковал ради меня.

— «Спасибо» — это хорошо, но еще лучше, когда к нему прилагается княжеское золото, — заметил Велес.

— Что ты будешь делать, если Хемминг узнает, как ты нам помог?

— Я самый ценный слуга конунга, он вряд ли заподозрит меня, — возразил Велес. — Все решат, что вы сбежали сами. Но пока посиди тихо. Мы до сих пор у самого берега, и там полно народу.

Раздался свист веревки и хлопанье паруса, который надувался под ветром, но не было слышно никаких разговоров. Вали дожидался целую вечность. Ног он уже не чувствовал вовсе, только колени, ободранные до крови о стенки бочонка. Затем послышался стук.

— Вылезай, — проговорил кто-то, и тряпку сдернули.

Сначала Вали не мог пошевелиться, но потихоньку заставил себя подняться на ноги и нагнулся, чтобы растереть онемевшие конечности. А потом вылез из бочонка и ослеп от яркого солнца.

— Велес, — проговорил Вали, — даже если я теперь не смогу нормально ходить, я твой вечный должник. Я…

Его ударили в живот, так сильно, что Вали вырвало. Он упал на бок, пытаясь схватиться за какую-нибудь опору, головой он стукнулся о скамью. Глаза немного привыкли к солнечному свету, и он услышал знакомый голос:

— Купец тебя продал.

Вали заморгал и протер глаза, закашлялся, затем поднял голову. Образ воина соткался перед ним как будто из разрозненных кусков: длинный глубокий шрам, спускающийся ото лба к губе, массивное тело, крупнее, чем у любого нормального человека, татуировки, покрывающие каждый дюйм кожи и изображающие сцены битв и разрушений, шкура белого медведя вместо одежды.

— Помнишь меня, князь? — спросил Бодвар Бьярки. — Ты обещал, что не забудешь.

Глава 33

ОБЪЯСНЕНИЕ

Путешествие на север казалось Адисле каким-то сном. Солнце не заходило даже ночью, зависая над самым горизонтом и превращая морские воды в кровь, а поднимаясь снова, рассыпало искры по нежно-голубому небу. Морские туманы надвигались и уходили, на берегу возникали горы и исчезали вдали — мимолетные видения, несмотря на свою массивность. Чем дальше они шли, тем холоднее становилось — это был не мороз, хотя вершины гор были покрыты ледниками, а просто серый, вгоняющий в оцепенение холод.

И настоящей ночной темноты не было, как не было спасения от злобных ухмылок данов. Кажется, только таинственный чужестранец с заточенными зубами и бубном не подпускал их к ней. Адисла не работала веслами, не поднимала парус, а только мерзла, испуганно сжавшись в комок на носу судна. Старик с бубном пытался ей помочь, но все его попытки вызывали неприязнь. Он был уродливый, страшный, от него разило рыбой, хотя в его жестах не было и намека на похоть. Он просто обнимал ее и прижимал к себе.

Адисла пыталась вырваться из его объятий.

— Все хорошо, — говорила она. — Просто холодно.

Старик приносил ей еду: рыбу из общего котла и вареную оленину — воины охотились, причаливая к берегу на ночлег. Сам чужестранец поразительно метко стрелял из маленького лука, нелепого и какого-то сплющенного оружия. Когда он принес на корабль оленя, в животном была только одна стрела — торчала из-за уха. Олень не страдал перед смертью, поэтому мясо было мягкое и необыкновенно вкусное.

На ночных стоянках этот чудной старик спал рядом с Адислой под наскоро сооруженным навесом. Сон не шел, когда он смотрел на нее странными голубыми глазами, зато ей нечего было опасаться, пока он сторожил ее, потому что у него на поясе висел широченный клинок.

Скоро полуночное солнце висело уже не сбоку, а за кормой. Они проходили между островами, которые больше напоминали скалы, выступающие из воды, оставляли позади огромные заливы и широкие берега, покрытые серебристыми песками, где под сияющими небесами кружили морские орлы. Необозримые горные склоны были покрыты сосновыми лесами, и в тех местах, где горы на миг расступались, за ними виднелись бескрайние зеленые равнины.

Край земли, как считалось, находится где-то в этих местах, и когда туманы окутывали судно, Адисла невольно задавалась вопросом, уж не дорога ли это на Нифхельм, туманный ад, о котором она слышала едва ли не с младенчества. Земли людей именовались Мидгардом, Серединными землями, по вполне понятной причине. Существовали и иные края, царства богов и великанов, куда был запрещен вход смертным. Но вдруг этот драккар стремится именно туда?

Подошел Хаарик и уселся рядом с ней. За все время пути он не сказал ей ни слова, но теперь ему было скучно. Корабль шел под парусом, ветер дул попутный, почти вся команда спала, и ему нечем было заняться. Конунг взял Адислу за подбородок и развернул к себе лицом. Затем оглянулся на своих спящих воинов. Никто не смотрел в их сторону. Хаарик отпустил Адислу.

— Я скучаю по жене, — пояснил он.

В другое время Адисла сочла бы его сильный акцент и искаженные слова смешными. В Эйкунд как-то приезжал балагур, который здорово изображал данов, и Хаарик, произносящий норвежские слова нараспев, сейчас напоминал его. Но конунг казался Адисле только нелепым, а вовсе не смешным.

— Тебе лучше позвать своих телохранителей. Без борьбы ты меня не возьмешь, а сам ты старый и слабый.

Конунг рассмеялся.

— Поговорить, — пояснил он. — Хочу поговорить. Славно побыть в кругу воинов, но мужчинам иногда хочется услышать и нежный женский голос. Мне лично хочется. Ты знаешь, почему оказалась здесь?

— Я думала, вы хотите меня продать.

— Тебя, в принципе, уже продали, — сказал он, — точнее, обменяли, хотя мне кажется, что сделка несправедливая.

Адисла внимательно посмотрела на него. Хаарик не был человеком грубым или неприятным, на самом деле в нем чувствовалось даже что-то отеческое — он не был похож на ее отца, он был похож на того отца, какого бы ей хотелось. Но она все равно ненавидела его. Хаарик — точнее, его воины, — убил ее брата, увез ее из родного дома, обрек на смерть ее мать. Однако Адисле хотелось узнать, что ждет ее впереди, а для этого надо было держаться как можно учтивее, поэтому она просто промолчала.

— Тебя обменяют на моего сына, — пояснил конунг, — хотя я уже сомневаюсь, стоило ли затевать все это. Может, лучше было назвать моей наследницей тебя? Ты сможешь провести корабль по морю? Владеешь мечом?

— Все это не входит в число моих талантов, — ответила Адисла.

— Значит, ты нисколько не хуже его. Его отправили в набег на острова на Краю Света. Там он и остался. Для этого воистину надо быть непревзойденным глупцом. Я сказал ему: «Отправляйся на запад». Он же оказался на востоке, причем забраться дальше уже просто невозможно.

— Его взяли в плен?

— Ага, те, которые не простужаются. Его схватили люди из китового народа, представляешь? Они вооружены всего-навсего ножами из заточенной оленьей кости, и вдруг они берут его в заложники. По пути на север он потерпел кораблекрушение. Поднялся слишком высоко, воспользовался не тем течением. Один из двух выживших — самый здоровый берсеркер, какого мне только доводилось видеть, — явился ко мне с мечом моего сына и этим китовым шаманом. Я спросил берсеркера, Бодвара Бьярки: разве возможно, чтобы ученика Одина, воина в медвежьей шкуре, схватила кучка сборщиков сосулек, но он только бормотал что-то о колдовстве. Сказал, до них дошли слухи о золоте колдунов, они отправились его искать, хотя в подобные россказни верят только круглые дураки.

— И ты сам едешь за сыном? — удивилась Адисла. — Неужели у тебя нет верных воинов, которые могли бы сделать это вместо тебя?

Хаарик засмеялся:

— Я такой старомодный правитель, не то что нынешние — они окружают себя закапанными чернилами священниками и поклоняются новому богу, а сами не умеют держать меч. Нет, я сам решаю свои проблемы. Кроме того, я боюсь, что мальчик скажет что-нибудь не то, когда его явятся спасать. И опозорит себя еще больше.

— Неужели он настолько глуп?

— А разве он оказался бы там, будь он умнее? Золото колдунов! Если бы я получал по серебряной монете за каждый слух о золоте колдунов, который до меня доходил, мне уже не понадобилось бы никакое золото. У этих дикарей нет даже гребней для волос, какое там золото! Но даже если бы оно существовало, разве в самом названии не угадывается предостережение? Золото колдунов! Не золото детей, не золото крестьян, а золото колдунов! Не удивлюсь, если они просто развязали мешочек с ветром и сдули корабль на скалы. Ну, как бы там ни было, берсеркер сказал, что они провезли моего парня через полмира, и теперь эти истребители китов хотят получить кое-что взамен.

— Что?

— Тебя. Если б не позор, я бы оставил паршивца у них лет на десять, чтобы как следует остудил себе мозги.

— Но откуда они вообще узнали обо мне?

Хаарик кивнул на устроившегося рядом шамана, который время от времени поглядывал в их сторону.

— Спроси у него. Мне он не сказал, но тебе, может, скажет. Суть сделки такова: я доставляю его в Рогаланд, он находит тебя. Я везу тебя на север и получаю назад сынка-идиота. Все счастливы.

Хаарик посмотрел на Адислу.

— Все, кроме одного.

Шаман закрыл глаза и захрапел.

Конунг взглянул на него с презрением.

— Они просто слабоумные, эти китовые люди. Они платят дань трем королевствам, по землям которых бегают в поисках оленей, — ничего удивительного, что они беднее грязи. Но разве они стараются как-то улучшить свое положение? Устраивают ли они набеги, сражаются ли, чтобы сохранить свое добро? Ничего подобного. Вот что я тебе скажу: любой финн или швед, который постучит ко мне в дверь, требуя дани, отправится восвояси не только с гребнем из китового уса.

— И все же, когда шаман китового народа приходит к тебе, ты, рискуя развязать войну с ригирами, оставил двор на дружинников и отправился на край земли, потому что он тебя попросил?

— Сын все-таки, — пояснил Хаарик, — какой бы он ни был.

Адисла поглядела в сторону берега. Местность здесь была уже не такая холмистая. Только вдоль серого моря поднимались ржавые горы, а за ними тянулась зеленая полоса равнины.

Хаарик продолжал:

— В любом случае, когда вернем моего парня, мы обагрим клинки их кровью, потом пару дней попируем, если у них есть что пить, а потом отправимся домой. Ты симпатичная девушка, я сделаю тебя своей рабыней. Если получится, никому не позволю тебя трогать.

— Как великодушно, — заметила Адисла.

— И предусмотрительно. Отдать тебя дружине еще хуже, чем не отдать, — они будут драться, как псы за кость.

Хаарик был довольно приятным человеком. Он искренне верил, что оказывает ей любезность, обещая объявить своей добычей. Адисла сглотнула комок в горле и посмотрела на море. Ей уже не хватало храбрости, чтобы лишить себя жизни, поэтому она решила принять все, что будет. Она вспомнила о разрушенном Эйкунде и не удержалась от того, чтобы не поддразнить конунга.

— Будем надеяться, что китовый народ не такой воинственный, как ригиры, — заметила она. — У тебя всего шестьдесят воинов. А ты не смог захватить наши дома даже с восемью десятками.

Хаарик густо покраснел.

— Там была замешана магия, — заявил он, — и нас предупреждали, что так будет. Поэтому-то мы забрали тебя, а не князя.

— Та же магия, о которой рассказывал берсеркер?

Хаарик улыбнулся.

— Очень похожая.

Адисла видела, что ему понравилась шутка, он принял ее за чистую монету. Она с трудом верила, что конунг не ощущает исходящей от нее ненависти.

Корабль приближался к острову, к вытянутому черному холму, который выступал из моря. Солнце как будто тянуло к нему по воде огненный язык, и они двигались по этой алой дорожке.

Хаарик продолжал:

— Неведомая сила оберегает князя Вали. — Он кивнул на шамана. — Он хотел забрать князя, но как будто знал, что не сможет. Поэтому забрал тебя.

Над водой вдруг раздался гул, шум, не похожий ни на скрип корабля, ни на удары весел. Звук был далекий, но настойчивый, и Адисла узнала в нем гул бубна, которым шаман китового народа выманивал ее из воды. Ритмичный грохот толчками доходил до них, разносясь над водой, словно удары сердца какого-то громадного зверя.

— Зачем я ему нужна? Я же простая девушка.

Шаман поднял голову и устремил на нее голубые глаза, белые острые зубы сверкнули, когда он улыбнулся и нацелил на нее палец:

— Приманка для волка, — сказал он.

Глава 34

ИЗ ТУМАНА

Падая на дощатый настил, Вали уже лихорадочно соображал. У них есть один свободный волкодлак и четыре не столь смертоносных, но все-таки не совсем бесполезных руки. Конечно, сражаться против Бодвара Бьярки и его команды дело хлопотное, однако если они не дадут себя связать или лишить подвижности каким-нибудь иным способом, то шансы не так малы.

Браги сыпал проклятиями, стоя рядом со своим бочонком. Он двигался, словно старик, очнувшийся от долгого сна. Волкодлака нигде не было видно. Велес улыбался так, будто улыбку вырезали на его лице ножом, и пожимал плечами, словно прося его понять. Вали ощущал себя преданным и клокотал от гнева. Он смотрел на купца, жалея, что не удался в отца характером. Ни Аудун, ни Хаарик, ни даже Двоебород не спустили бы Велесу подобного обмана.

— Связать их! — приказал Бодвар. Кто-то двинулся к Вали с веревкой.

Время как будто замедлило ход. Один из воинов Бьярки заглянул в бочку Фейлега, и тут Вали услышал, как Браги пришел к тому же выводу, что и он сам, и выразил свое мнение по-военному просто:

— Черта с два!

На негнущихся ногах Браги шагнул вперед и снес голову человеку с веревкой. «У Браги меч», — успел подумать Вали. Невероятно, но он умудрился залезть в бочонок с мечом.

Послышался странный звук, как будто кто-то или закричал, или его стошнило, после чего слева от Вали раздались утробный рык и хруст. Тот, кто искал Фейлега, нашел его.

Бодвар Бьярки был без оружия, но не успела голова его товарища упасть на дно драккара, как он уже вступил в бой. Браги растянулся на досках, как будто его тело внезапно лишилось всех костей. В следующий миг Вали увидел, что великан-берсеркер надвигается на него. Он хотел увернуться, однако Бодвар Бьярки напоминал медведя не только силой и размерами, он и двигался с проворством дикого зверя. Берсеркер схватил Вали за руку и за ногу и швырнул на настил с высоты своего роста.

Вали упал неудачно, сильно ударившись плечом, но тотчас же вскочил на ноги. Бьярки снова надвигался на него.

Молодой князь понял суть происходящего. Его везут к врагу, а к Двоебороду или Хаарику, не имеет значения. Он просто дорогой товар. Бьярки потянулся к нему, но Вали откатился в сторону и перебежал на корму. Поставив ногу на борт, он обернулся к берсеркеру.

— Отзови своих людей, или я…

Он не успел договорить. Бьярки бросился на него. У Вали не оставалось выбора — он прыгнул за борт. За спиной прозвучало проклятие — Бьярки промахнулся всего на волосок.

Холодная вода стиснула Вали, выжимая воздух из легких. Он успел глотнуть соленой жидкости, и его охватил ужас. Вали сейчас же вспомнил трясину — теперь он очень боялся утонуть. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы успокоиться и поплыть, вместо того чтобы удариться в панику. Но это было нелегко. Конечности затекли от долгого сидения в бочке, однако приступ панического страха разогнал кровь, и Вали поплыл.

Боковая качка означала, что время от времени борт корабля возносится над ним на два человеческих роста, а в следующий миг уходит на то же расстояние вниз. Корабль приближался, развернувшись к нему бортом. Поднимаясь вместе с волной, Вали постарался рассуждать здраво; он увидел, что перед ним снеккар, не такой изящный и быстрый, как драккар, зато с двадцатью парами весел, способный везти еще и сменную команду. Конечно, с такой толпой сражаться невозможно, однако у него имеется одно преимущество. Он как раз обдумывал, сумеет ли вообще воспользоваться им, когда с корабля закричали:

— Возвращайся на борт, ты, козья башка!

Это был Бьярки, берсеркер скинул за борт веревку. Конец упал в воду рядом с Вали, но он не схватился за веревку, хотя ему очень хотелось.

Он закричал в ответ во всю мощь своих легких:

— Сначала поклянись, что не станешь связывать нас и не попытаешься убить!

— Ты не можешь требовать с меня клятву!

— Еще как могу, — возразил Вали. — Если я утону, как ты получишь выкуп?

— Ну так тони!

Бьярки развернулся, чтобы отойти, но рядом с ним появился Велес. На несколько мгновений Вали потерял корабль из виду, но затем берсеркер снова прокричал ему:

— Ладно, клянусь, исполню то, что ты требуешь!

— И ты убьешь любого, кто попытается связать меня или моих товарищей, пока мы находимся на корабле!

Вали не понял, действительно ли Велес пожал плечами, но, кажется, пожал.

— А ты научился торговаться, князь! — прокричал купец.

— Клянись! Никто не посмеет поднять руку ни на меня, ни на моих друзей!

— Ладно! — прокричал в ответ Бьярки.

От холода конечности Вали больно сводило судорогой, ему пришлось сосредоточиться, чтобы схватиться озябшими руками за веревку. Затем его подтянули наверх и перетащили через борт. Браги сидел там, где упал, моргая и потирая челюсть. Фейлег стоял, скалясь на трех воинов с копьями, которые не решались к нему приблизиться.

Бьярки подошел и проговорил низким, едва ли не задушевным голосом:

— Все, что ты требуешь, князь, будет исполнено. Все равно никто из вас пока не умрет. Уговор распространяется даже на старика, а волкодлака я и сам приберегу, чтобы убить его при всем честном народе.

— Куда мы направляемся? — спросил Вали.

— Обратно к Двоебороду, — ответил берсеркер. — Ты — цена моей свободы, ты и порядочный выкуп.

— Ты согласился на бесчестную сделку, — пробурчал Браги.

— Я рожден, чтобы умереть в бою, — возразил Бьярки, — а не в петле.

— Конунг имеет право на компенсацию за любого выкупленного им заложника, — сказал Велес. — И сумма будет немалая, потому что ты узник Хемминга, конунга данов.

— Мы ведь сбежали, — сказал Вали.

— Ты правда так думаешь? — удивился Велес. — Или все-таки это заслуга лазутчиков? Таким способом Хемминг всего лишь продал тебя Двоебороду, а все остальные считают, что ты просто уехал. Ловко придумано, как ты считаешь?

— Я убью тебя, Велес, — пообещал Вали, — можешь не сомневаться.

Купец пожал плечами.

— Мне кажется, ты сражен собственной глупостью. Нечего винить меня, вини себя самого. Я купец, деловой человек. Я покупаю и продаю то, что имеет хоть какую-то цену. Ты сам отдал себя в мои руки, явившись в Хайтабу безо всякой защиты.

— Ты же был моим другом, — сказал Вали.

Торговец хмыкнул.

— Моя дружба с вашим народом закончилась, когда вы сожгли мой дом в Рерике, — отрезал он.

Бьярки вмешался в разговор:

— Мне его убить или скажешь ему, чтобы вел себя прилично? — спросил он, кивая на Браги, который уже поднимался на ноги. — За него тоже обещали заплатить, поэтому было бы обидно его потерять.

Вали жестом велел Браги сидеть тихо.

— Что-то ты больно заботишься о выгоде, — заметил Вали. — Неужели купец заразил тебя корыстолюбием?

Берсеркер сплюнул.

— Ничего подобного, — заявил он. — Пока я сыт, пока мне тепло и сухо, богатства меня не волнуют. «Скот умирает, родственники умирают, но я знаю, что не умирает никогда — слава великих деяний». Разве не так говорил нам господин Один? Смысл моей жизни — слава и исполнение обетов, вот потому я, когда мы высадимся на берег, и убью волкодлака. Он могучий воин, и тот, кто убьет его, прославится навеки.

— Меня не волнует судьба волкодлака.

— Тогда что тебя волнует? Девчонка? Забудь о ней. Хаарик везет ее к китовому народу, чтобы обменять на своего сына.

— О чем это ты?

Бьярки поглядел на Вали и засмеялся:

— О том, что теперь она невеста Домена.

— Объясни.

— Китовый народ собирается использовать ее в магическом обряде. Но с чего бы мне рассказывать тебе подробности? Я поклялся лишь защищать тебя на борту, а утешать тебя я вовсе не обязан.

— Если ты ее найдешь, получишь награду, — сказал Вали, уже зная, что ответит берсеркер.

— А где в том слава? — спросил Бьярки и отвернулся.

Вали охватило непонятное воодушевление. Первый раз он услышал что-то о судьбе Адислы. Уже от одного этого он стал немного ближе к ней. Он окинул взглядом судно. Некоторые лица были ему знакомы, остальные — совершенно чужие. Была здесь и пара берсеркеров; по случаю жаркого дня они разделись до пояса, но были так густо покрыты татуировками, что казалось, будто они и не снимали своих мехов. Он увидел несколько воинов, судя по лицам, с реки Гроа, что в десяти днях пешего пути от Хордаланда. У них были обычные для тамошних жителей бороды, заплетенные в косы. Значит, Двоебород использует наемников. Неужели готовится к войне? Или же просто оставил своих воинов охранять земли ригиров, а чужаков нанял, чтобы они выполнили его поручение?

Вали видел, что воинам с Гроа происходящее вовсе не нравится. Браги с Фейлегом убили их товарищей, и лишь страх перед Бодваром Бьярки не позволял им отомстить. Пока что они лишь косились на обидчиков и бормотали угрозы себе под нос, но держались на расстоянии. Браги они нисколько не смущали, он глядел на воинов с улыбкой, которая сообщала, что он готов ответить им в любой момент — пусть только захотят попытать счастья.

Вали отошел на корму и сел рядом с Браги.

— Ну что?

— Понятия не имею. Похоже, пока нам ничто не угрожает.

— Я спрашиваю, как ты себя чувствуешь? — пояснил Вали. — Он здорово тебе врезал.

— Пары зубов я недосчитался, — признался Браги, — но бывало и хуже. — Он заговорил громче: — Кроме того, я привык иметь дело с крупными воинами, а не с этими тощими берсеркерами.

Вали показалось, что Бодвар Бьярки засмеялся, отвязывая от борта веревку.

Князь сменил тему, возвращаясь к насущной проблеме:

— Как думаешь, что нам делать?

Браги пожал плечами.

— Вдвоем мы не сможем управлять кораблем. Если они не собираются нас убивать, я бы предложил пока с ними не расставаться. А когда на горизонте появится земля, мы нападем.

— У меня нет оружия.

— Тюр, бог сражений, поможет тебе его раздобыть.

— Он поможет мне умереть молодым, — возразил Вали.

— А я прожил долгую жизнь, — сказал Браги. — И мечтаю уже не о жизни, а о славе.

На борту было почти шестьдесят воинов, двое держали наготове боевые топоры, еще трое не выпускали из рук копья, и на их лицах было написано нечто среднее между гневом и страхом. Фейлег смирно сидел на корме, уставившись себе под ноги. Вали вспомнил, что человек-волк не любит путешествовать под парусом, хотя и не понимал, откуда взяться морской болезни на таком большом остойчивом корабле.

Он огляделся. Земли не было видно. Вали понял, что они, скорее всего, отправились из Хайтабу в сторону, противоположную той, откуда прибыли. Их довезли до города и погрузили на другое судно, которое двинулось в обратный путь. Вот почему они так долго выбирались в открытое море. Браги рассказывал, что узкий проток, доходящий до поселения Хемминга, соединяется с рекой Эдьерен, которая, в свою очередь, соединяется с Северным морем через искусственный канал. И сейчас, понял Вали, они двигаются, ориентируясь только по солнцу и звездам, что чревато опасностью сбиться с пути. В этом и заключается их шанс. Если корабль собьется с пути и причалит к чужому берегу, они, вероятно, сумеют убежать. Он сел, привалившись спиной к борту.

— Поспи, если хочешь. Я пригляжу за этими негодяями, — предложил Браги.

И Вали заснул, точнее, провалился в неприятное состояние между бодрствованием и сном.

На море стоял полный штиль, и корабль некоторое время шел на веслах. В полусне ритмичные удары весел казались Вали биением сердца какого-то зверя. Этот ритм вошел в его сознание, захватил его разум, а потом как будто несколько изменился. Он был уже не таким неспешным и простым, а сделался быстрее, безумнее. Вали задремал — то есть, так ему показалось, — и увидел Адислу с Фейлегом и ту странную руну. Она словно пульсировала и двигалась, вибрировала и вздрагивала, и Вали понял, что ритмичные удары производят вовсе не весла, а эта самая руна. И она уже не была бестелесной и воздушной, как казалась ему раньше, она стала осязаемой, она была нарисована на поверхности чего-то. Он сделал вдох и ощутил запах шкуры и дров, точнее, костра. Руна дрожала. Она была нарисована на коже бубна. Кто-то бил в бубен с этим вселяющим жуть символом. Вали поглядел сквозь руну и увидел Адислу — но где она? Она стояла в центре круга, окруженная дикими зверями: волками, медведями, оленями, был даже громадный орел. Но в следующий миг в голове у Вали прояснилось, и он понял, что это за звери — люди в звериных масках. Они били в бубны с бесчисленными изображениями руны, которые как будто отрывались от кожи при каждом ударе и улетали в ночь. Он знал, куда они летят, — к нему. Они словно омывали его, окутывали собой со всех сторон. Вали решил, что эти люди в масках нарочно показывают ему, что Адисла у них. Они призывают его, даже прокладывают для него путь, чтобы он пришел. И было там нечто еще, нечто древнее, жаждущее, оно парило на задворках его сознания, наблюдая. От его присутствия казалось, что стоишь на краю темной шахты, пропасти в никуда, и еще от него веяло тем же пронизывающим холодом, который Вали ощущал, пока Диза творила свой обряд.

Гул бубнов заполнил его сознание.

Обернувшись, он увидел того человека, с которым встретился в клине, — высокого, бледнокожего, с копной рыжих волос.

— Помоги мне найти ее, — попросил Вали.

— Ты найдешь ее, — пообещал рыжий, — и потеряешь себя. Прими подарок от колдуна. Твой гнев — ворота для него, и он слышит, как они отворяются. Впусти этих крошек.

Он нагреб горсть изломанных рун и высыпал Вали на голову.

— Чего хочет от меня этот шаман?

— Чтобы ты познал самого себя.

— Кто я?

Рыжий обнял Вали и поцеловал в лоб.

— А ты хочешь узнать?

— Я хочу узнать.

— Тогда узнай.

Вали снова тонул, мутная вода мешала смотреть, заполняла легкие, душила до потери сознания. Бубны гремели у него в голове, и на фоне их гула он слышал, как Джодис приказывает опустить его ниже. Он видел себя в пещере, где была руна, которая, как он знал, обозначает его самого, Адислу и Фейлега, он знал, что они втроем — неделимое целое. И до него дошло, что он упустил в прошлый раз: он не понимал, откуда сам смотрит на происходящее. Он ощутил боль во рту, как от укола булавки, почувствовал стягивающие его веревки, запах крови и огня, и понял, что внутри него все клокочет от гнева, вызванного несправедливостью.

Вали попытался произнести свое имя, но сумел издать только болезненный вой, рев оскорбленного чувства справедливости. Он был волком!

— Вставай! Клянусь мошонкой Тора, нам выпал шанс! Просыпайся же. Да что с тобой? Что случилось?

Голос, громкий, настойчивый, принадлежал Браги. Вали слышал и другие голоса — воины выкрикивали оскорбления и угрозы.

Он поднялся. Происходило что-то странное. Купец Велес с громким топотом промчался мимо Вали, размахивая руками, словно пытаясь оттолкнуться от воздуха. В следующий миг он с неожиданной ловкостью схватился за одну из веревок, которыми были привязаны к бортам большие бочки, подтянулся и нырнул внутрь, проворно, словно кролик в нору.

Вали огляделся вокруг. Громадная полная луна обратила воду в жидкий металл, и всего лишь на расстоянии полета стрелы от них расстилалась широкая полоса густого тумана, поблескивающего в лунном свете. Слышался шум дождя — во всяком случае, что-то очень похожее, — и все старались как-то укрыться от него: прятались под щитами или вжимались в борта корабля.

Вали присмотрелся. Два драккара, самые настоящие военные корабли с драконьими головами, надвигались на них, осыпая их судно дождем черных стрел. И откуда они взялись?

— Хаарик! Хаарик! — нараспев скандировали голоса.

На них шли викинги из Аггерсборга. Если Хаарик на борту, то Вали желает увидеть, какого цвета у него кровь.

В ярком свете луны вырисовывался берег. Они слишком близко подошли к владениям Хаарика и теперь расплачивались за оплошность. Но Вали даже был бы рад стать пленником Хаарика. Ведь тогда он оказался бы ближе к Адисле. Правда, сейчас Вали было не до логических рассуждений. Его что-то терзало. О чем это ему говорил человек в плаще из перьев? Он не мог сосредоточиться. В голове до сих пор гудели те бубны. А в следующий миг разум окончательно покинул его. Нынешние противники — родичи тех, кто похитил Адислу, убил маленького Манни, выгнал его из дома и оторвал от людей, которых он считал своей семьей. Вали закашлялся. Точно так же он кашлял в трясине. Горло сжалось и пересохло, в голове звенело, в ушах стоял непрерывный гул. Вали не мог упорядочить свои мысли, не мог понять, в какую сторону движется.

«Даны, даны Хаарика, воры и убийцы! Растерзать, уничтожить. Убить всех до единого. В живых никого не оставлять. Никого! Клянусь убивать их. Рвать и кусать, кусать и рвать!»

Что это с ним происходит? Вали дрожал всем телом и кашлял. Ему было нестерпимо холодно, так же холодно было, когда Браги вытащил его из трясины.

— Морские разбойники! Князь, сейчас или никогда! Надо с ними договориться. Мы сможем снова стать свободными! — Это говорил Браги, но Вали никак не мог сосредоточиться на его словах. Голова кружилась. Ему казалось, что тот мир, который он видел во сне, мир из-под темных вод, ожил вокруг него.

Некоторые воины Бьярки стреляли в нападавших, но большинство все еще пытались достать оружие из бочонков. Вали как будто брел в облаке страха и злости, словно люди вокруг исторгали из себя эти чувства вместе с потом.

Один драккар прошел впритирку к их борту, враги втянули свои весла, с треском ломая корпусом корабля весла противника. От удара люди попадали на дощатый настил, всего трое остались стоять на ногах: сам Вали, Фейлег и Бодвар Бьярки, который ухмылялся и похохатывал, прикрываясь огромным щитом и сжимая в руке отличный меч.

В борт вонзились абордажные крюки. Грохот битвы стоял в ушах Вали, вокруг разило страхом. Ему казалось, что руна вонзилась ему в горло и тащит его навстречу ужасной судьбе. Пульс громыхал в ушах, как будто что-то силилось выбраться наружу. И в следующий миг выбралось — слово, которое было больше чем слово, оно походило скорее на черный водоворот, в котором Вали быстро потерялся.

— Фенрисульфр.

Слово показалось верным, как будто он впервые в жизни произнес свое настоящее имя.

— Они связали меня, как связали моего отца, — услышал Вали собственный голос.

— О чем ты говоришь? Нам надо перебраться на тот корабль! — Это снова был Браги.

— Я умоюсь кровью богов!

— Князь, ты бредишь. Хотя бы пригнись. Тебя подстрелят.

— Фенрисульфр.

Вали шагнул вперед, упиваясь ароматами битвы. Все казалось ему невероятно вкусным: тяжкий запах страха и ярости, а еще крови, крови, заглушавший остальные запахи там, где изящная стрела находила цель, где сверкающий меч разил, а чудесный топор рубил.

— Привязь не выдержала! — провозгласил он.

А в следующий миг его разум погрузился в кровавую трясину.

Глава 35

ПРИМАНКА ДЛЯ ВОЛКА

Вали пришел в себя. Его окружал туман. Стоял день, и от мачты тянулась длинная тень, словно солнечный луч, пронзающий туман, но не светом, а тьмой. Темные тени плыли у Вали перед глазами, черная паутина на сером фоне, как будто скрипы и вздохи судна прорвались сквозь завесу тишины и обрели зримое воплощение.

Вали оглядел себя и одежду, точнее, то, что от нее осталось. Одежда превратилась в лохмотья и заскорузла от крови. В горле стоял какой-то привкус — тоже кровь. Он чувствовал себя оцепеневшим, голова соображала с трудом, как будто он объелся и заснул на солнцепеке.

— Браги?

Нет ответа. Рука уперлась во что-то мягкое. Вали посмотрел, что это, и вскрикнул. Человек с разодранной грудной клеткой, со сломанными руками и ногами глядел из-под него остекленевшими глазами. Вали вскочил. Рядом с ним что-то шевельнулось. Он вздрогнул и уже хотел отпрыгнуть назад, но в том не было нужды. Это оказалась его собственная тень, туманный призрак, порожденный солнцем и лишенный телесности. Вали огляделся по сторонам. Корабль был завален мертвыми телами, изодранными и изуродованными самым чудовищным образом. На него смотрели мертвые глаза, к нему тянулись мертвые руки, кишки чавкали под ногами, запах смерти заполнял ноздри.

Вали метался из стороны в сторону, пытаясь спастись от покойников, но они были повсюду, от носа до кормы. Он плясал, как безумный, высоко вскидывая колени, словно пытался взлететь над трупами. Он почувствовал, как на плечо легла рука, обернулся и увидел человека-волка. Фейлег был бледен, он казался изможденным, от плеча через всю грудь тянулась глубокая рана. Вали отшатнулся, споткнулся о мертвеца и упал на него. Вздрогнув, попытался подняться. Человек-волк подхватил его и помог встать.

— Сколько прошло времени? — спросил Вали.

— Неделя, — ответил человек-волк.

— Я неделю был без сознания?

— Не без сознания, — проговорил человек-волк.

— А что же тогда?

Волкодлак окинул взглядом покойников.

— Ты? — спросил Вали.

— Нет, не я.

— Почему ты не выбросил их за борт?

Фейлег посмотрел Вали прямо в глаза.

— Я боялся тебя, — пояснил человек-волк.

Это объяснение показалось Вали совершенно бессмысленным. Волкодлак запросто победил бы его в бою и мог сделать с ним что угодно.

— Почему ты меня боялся?

— Ты волк, — ответил Фейлег. — Мне пришлось прятаться от тебя под мертвецами.

Вали никак не мог взять в толк, о чем говорит волкодлак. Голова была какая-то пустая, и свет даже сквозь туман казался чересчур ярким. Вали снова оглядел мертвые тела. Здесь были даны, человек двадцать, и ни у одного не было ни ран от меча, ни застрявших в плоти стрел. Напротив, все их раны были рваными. У одного человека недоставало половины лица, как будто он погиб не в бою, а от когтей дикого зверя.

Мертвецы, глядевшие на него в этом неестественном освещении, представляли собой кошмарное зрелище. Вали несколько минут собирался с духом, а затем принялся перекидывать их за борт, снимая с поясов мечи и кошельки. Работа была не из легких и заняла много времени. Вали ощущал усталость, он часто останавливался, чтобы отдышаться, когда отвращение становилось непереносимым. Фейлег ослабел из-за раны, и помощи от него было мало. Туман начал рассеиваться, налетели птицы — в основном чайки, но были и вороны. При виде ворон Вали ощутил, как в нем затеплилась надежда. Эти птицы не улетают далеко от суши. Но все-таки он взял на себя труд прогнать их. Может, это птицы изуродовали тела, прежде чем корабль вошел в туман?

Фейлег помог ему поднять одного дородного дана. Покойник был гораздо тяжелее, чем казался, и тащить его было нелегко. Они на минуту прислонили его к борту, чтобы отдышаться, и мертвец перевесился за борт, как будто его тошнило. И тут Вали понял, что случилось на корабле.

— Это ты сделал? — спросил он. — Это ты сотворил этот кошмар?

Человек-волк поглядел на него пустыми глазами.

— Князь, — сказал он, — не говори со мной так, потому что это ты съел приманку для волка.

— Откуда у тебя взялась эта привычка говорить загадками? Похоже, что человеческое общество дурно на тебя повлияло. Просто объясни мне, в чем дело.

Человек-волк ничего не ответил.

Толстый дан явно разлагался уже не первый день. Когда они перекинули за борт ноги мертвеца, живот лопнул, и Вали обдало облаком трупных газов. Его вырвало. Покойник соскользнул в воду, и Вали передернулся, утирая рвоту. Во рту стоял какой-то странный металлический привкус, не лишенный, впрочем, приятности. Вали поглядел на свои руки, затем на сапоги, испачканные содержимым желудка. Все в крови. Он инстинктивно оглядел себя: бока, руки, ноги. Он не ранен, но его почему-то рвет кровью. Человек-волк по-прежнему смотрел на него пустыми глазами.

Когда последнее тело оказалось в море, Вали сел на дощатый настил, открыл сундук, вынул мех с вином и принялся жадно пить. Вкус был странный, даже противный. Он решил, что вино испортилось. Зачем взяли в поход негодное вино? Он попробовал из другого меха. Это тоже испорчено, и сам мех как будто из медвежьей шкуры. Вкус просто омерзительный, пить это нельзя.

Наконец Вали отыскал мех с водой и напился. Вода оказалась гораздо лучше вина, однако он ощущал какие-то посторонние запахи, присутствие чего-то такого, что сам он не смог бы описать словами, однако он невольно представлял себе предсмертные мучения животного, из шкуры которого был сделан мех.

И пока он утолял жажду, ему представлялось и еще кое-что — не вкус, а, скорее, впечатление, оставленное тем человеком, который пил из этого меха до него. Он пил прямо перед началом битвы — пот страха остался на сосуде.

А в следующий миг Вали понял, что под за запахом соленой воды он различает запах мокрых досок и веревок, улавливает тысячи прочих запахов. Трава, ил, олени, деревья, сухой песок и водоросли, и еще один, знакомый и такой сильный, что Вали едва не рассмеялся. Мокрая собака! Ему вспомнилось, как Диза отгоняла Хоппа от очага, обещая, что если он сядет ближе, то на обед у них будет жареная собачатина. Вали потянул носом и понял, что они рядом с берегом.

Вали присмотрелся, но ничего не увидел. Зато по аромату сосновой хвои он догадался, что ближайшая земля на востоке, в стороне, противоположной той, куда тянутся странные туманные тени. Корабль попал в течение, он был слишком тяжелый, чтобы Вали справился с парусом, но он взялся за руль и попытался развернуть судно.

Человек-волк все так же смотрел на него.

В голове Вали царил сумбур из-за увиденных мертвецов и долгого беспамятства. И когда мысли начали приходить в порядок, он понял, что забыл задать один очень важный вопрос.

— Ты знаешь, что случилось с Браги? — спросил он.

— Знаю, — ответил волкодлак.

— И что же?

— Ты его убил.

Глава 36

КРОВАВОЕ БОЛОТО

В отличие от Фейлега, Вали не помнил нападения. Не помнил он и того, как громадная луна изрисовала мир вокруг линиями и кругами, серебряными и черными.

Драккары неслышно приблизились к ним со стороны туманного берега. Фейлег считал, что все подстроил какой-то колдун, который наверняка был на стороне разбойников. Иначе как бы они увидели корабль Бодвара Бьярки в темноте, да еще и сквозь завесу тумана?

Он даже не подозревал, насколько близок к истине: магия действительно имела место, хотя за ней стояла вовсе не жажда наживы. Ведьма в пещерах Стены Троллей трудилась, чтобы ускорить его встречу с судьбой, а северный шаман, сидевший на плоской скале своего острова, на целую неделю погрузился в транс, распевая песни и колотя в бубен, чтобы призвать к себе Вали. Поэтому-то датский военачальник не смог заснуть в ту ночь. Ему было нестерпимо душно в большом доме, и он вышел на улицу, чтобы подышать ночным воздухом. Поглядев в сторону моря, он заметил какое-то движение. Это была стая скворцов, они промелькнули на фоне полной луны, развернулись и исчезли. А в следующий миг он увидел драккар, который возник на горизонте в клубах наползающего тумана. Было крайне опасно ставить парус в такую погоду, но искушение было слишком велико. Ему не пришлось даже будить людей. Целая толпа собралась у него под дверью, не успел он взять копье. Всем им тоже не спалось той ночью, и все они заметили вражеское судно. Они снарядили два корабля и пустились вдогонку.

В тумане викинги потеряли свою жертву из виду, зато отчетливо слышали размеренные неспешные удары весел судна Бьярки. Оба датских корабля подстроились под ритм, чтобы не было слышно их приближения. Внутри белого облака тумана голоса всех воинов на борту, даже разговор Вали с Браги, звучали громко и отчетливо.

Перед самым сражением Бьярки, как запомнил волкодлак, заметно нервничал. Туман приближался, и берсеркер правил в открытое море, чтобы не сесть на мель и не напороться на скалу.

Фейлег помнил, как Бьярки неожиданно замер, приказывая гребцам поднять весла. И тогда они услышали, ясно услышали, как выдыхают гребцы морских разбойников, как тяжелое дыхание смешивается с ударами весел по воде и получается звук, похожий на сиплый выдох умирающего великана.

— К оружию! — прокричал Бодвар. — К оружию!

И люди кинулись к своим бочкам и сундукам. Боевой рог протрубил сигнал к наступлению, спустя миг засвистели стрелы. Лучники, стреляя с движущегося корабля по другому движущемуся кораблю, не попадали в цель, зато они посеяли панику — воины спотыкались и сыпали проклятиями, стремясь добраться до своего оружия раньше других. В общей свалке было уже непонятн