Book: Муж и жена



Муж и жена

НЕЗНАКОМЫЙ УИЛКИ КОЛЛИНЗ

Русского читателя этой книги ожидает сюрприз — знакомство с Уилки Коллинзом, совершенно ему не известным. Будет ли сюрприз очень приятным или просто приятным — это зависит от самого читателя и от того, каковы его требования к литературе. Те, кого в романах интересуют прежде всего «земли чужой язык и нравы», найдут здесь достаточно пищи для размышлений; те, кто превыше всего ценит занимательность и острую интригу, будут, видимо, чуть-чуть раздосадованы по той же причине — из-за обилия в тексте информационного, социологического и публицистического материала. В любом случае «Муж и жена» (1870) — неожиданный Коллинз, поскольку сложившийся у широкого читателя в Советском Союзе портрет этого английского писателя страдает однобокостью: автор увлекательных книг — и только. Да и предлагаемый роман, кстати, увлекательности отнюдь не лишен. Тут и напряженные конфликты, и живое действие, и непредвиденные осложнения в развитии событий, и роковое вмешательство случая, и горение страстей — как добрых, так и недобрых. Но помимо этого есть и многое другое, о чем будет сказано в свой черед.

Слава Коллинза-рассказчика «закреплена» в читающих поколениях двумя действительно замечательными книгами, и по сей день доставляющими читателям немалое удовольствие, — «Женщиной в белом» (1860) и «Лунным камнем» (1868). Первая заслуженно считается самым совершенным образцом английского «сенсационного романа» XIX века, второй — родоначальником несравненного британского детектива, а персонаж романа сыщик Кафф — предтечей целого ряда знаменитых расследователей, действующих с тех пор в английской литературе, от повестей и рассказов А. Конан Дойла до книг Ф. Д. Джеймс, наследницы Агаты Кристи. Это и вправду лучшие творения Коллинза, недаром Ч. Диккенс в своем предсмертном незавершенном романе «Тайна Эдвина Друда» пытался состязаться с создателем «Лунного камня» в искусстве хитросплетенного сюжета, а последний распорядился выбить на своем надгробии: «Уильям Уилки Коллинз. Автор «Женщины в белом» и других сочинений». Мнение писателей и читателей поддерживает литературная критика. Например, один из «отцов» современной критики, блистательный поэт Т. С. Элиот, написавший в 1928 году предисловие к изданию «Лунного камня» в серии «Классика мировой литературы», отнес этот роман наряду с «Женщиной в белом» и «Армадейлом» (1866) к лучшим книгам Коллинза. В разное время к двум каноническим романам присовокупляли также «Погребенную тайну» (1857), «Без имени» (1862), «Мужа и жену», «Несчастную миссис Финч» (1872), «Новую Магдалину» (1873). Можно видеть, что в истории Коллинз остался не двумя романами. Всего же он написал их двадцать три (последний вышел посмертно), а в придачу еще четыре сборника повестей и рассказов, биографию своего отца, преуспевавшего по тем временам живописца (с этого в 1848 году началась его литературная карьера), несколько пьес и ряд произведений, созданных совместно со старшим современником и другом — Чарлзом Диккенсом.

Далеко не все в наследии Коллинза выдержало проверку временем и сохранилось в читательском обиходе. Не говоря о других странах, и в Англии одни лишь специалисты-филологи помнят сегодня о его первом, историческом, романе «Антонина» (1850), благосклонно встреченном современниками, или о чреде так называемых поздних романов, издававшихся с середины 1870-х годов. Но мастерство крепко построенного сюжета оставалось с Коллинзом до конца. В духе своего времени он писал «романы с продолжением», которые сперва печатались частями на страницах журналов и альманахов и только после этого выходили отдельными изданиями. Так, выпускавшийся Диккенсом «Круглый год» украсили первопубликации «Без имени», «Женщины в белом» и «Лунного камня»; «Армадейл» поднял тираж «Корнхилла», а «Муж и жена» — «Журнала Касселла». Подобная практика предъявляла к писателям определенные требования, и Коллинз с ними успешно справлялся, что и было отмечено современной ему критикой. Анонимный рецензент, разбирая «Без имени» в журнале «Читатель» (03.01.1863), подчеркивал: «…отнюдь не малое достижение — построить сюжет, который чуть ли не год из недели в неделю посрамлял догадливость самых проницательных читателей романов, а развязкой своею всех привел в удивление…»

Искусство интриги нередко уничижало в глазах читающей публики и профессиональной критики проблемную сторону книг Коллинза, вплоть до того, что озабоченность их автора серьезными социальными вопросами порой воспринималась как нечто Коллинзу противопоказанное, нарочито привнесенное в увлекательное «сенсационное» повествование. Литературный обозреватель нью-йоркского «Журнала Патнема» (сентябрь 1870 г.), например, выговаривал ему в связи с сильно прозвучавшими в романе «Муж и жена» социально-критическими мотивами: «Пожелаем же ему впредь отдать тему общественных злоупотреблений на откуп мистеру Риду, каковой доведет ее до победного конца. Нам нужны не реформаторы, но романисты, такие, каким Диккенс был в начале своего творческого пути, Теккерей — на всем его протяжении, а мистер Коллинз может быть всегда по своему усмотрению». Стало быть, и тогда уже представление о Коллинзе-писателе тяготело к одностороннему стереотипу. Творчество его было, разумеется, шире.

Волею судьбы Уильяму Уилки Коллинзу (1824–1889) было определено занять в английской литературе промежуточное положение. Моложе Диккенса на двенадцать лет, он находился под несколько ревнивым попечением и несомненным творческим влиянием старшего собрата по ремеслу. Он пережил не только Диккенса и других представителей «славной плеяды» британских реалистов середины века — Теккерея, Шарлотту Бронте и Элизабет Гаскелл, но и двух мастеров, чьи книги знаменовали новый этап английского психологического реализма, Джордж Элиот и Троллопа. Он был современником Бульвера-Литтона и Эйнсуорта, романистов «ньюгейтской школы» (по названию лондонской тюрьмы Ньюгейт), живописавших преступный мир, благородных или, напротив, чудовищных злодеев и незримые тайные связи между верхами и «дном» викторианского общества,[1] и Чарлза Рида, автора, как он их сам называл, «романов-фактов», где критиковались, и подчас очень резко, те или иные общественные пороки.

Таким образом, Коллинз писал в условиях далеко не простой литературной ситуации с ее многообразием стилевых манер и творческих школ, опиравшихся на разные традиции. Он не был безразличен к опыту предшественников и современников, в его книгах так или иначе отразились многие достоинства (и недостатки) национальной литературы. К числу первых надлежит отнести: искусство социального портрета и колоритного типажа, нравственное осмысление жизни и убеждение в конечном преимуществе добра над злом и добродетели перед пороком, свойственные просветителям и наследованные «блестящей плеядой»; постижение иронии, заложенной в характерах и искусственных формах человеческого общения, вкус к афористическим суждениям о человеческой природе — все это явлено в произведениях сентименталистов Ричардсона, Стерна, Голдсмита, позднее — у Теккерея; сильные страсти, роковые совпадения, зловещие предзнаменования, загадочные персонажи, отмеченные печатью проклятия и тайны, входят в арсенал романтизма, а в еще большей степени — «готического романа», или «романа ужасов и тайн», прославленного именами Анны Радклиф, Мэтью Льюиса, автора знаменитого в свое время романа «Монах», и Ч. Мэтьюрина, создателя «Мельмота-Скитальца». Таковы традиционные «слагаемые» прозы Коллинза, обогащенной ко всему прочему еще и завоеваниями критического реализма, который рассматривает человека как сочетание неповторимо индивидуального с тем, что налагает на личность время, среда, общество и его законы.

О законах, между прочим, Коллинз знал не понаслышке: он выучился и сдал экзамен на адвоката, хотя послужить на этом поприще ему не довелось — перевесил интерес к литературе. Во всех парадоксах и лабиринтах британского права, которое не монолитно, но состоит из права английского, шотландского и ирландского, он хорошо разбирался, что позволяло ему высказывать не одни лишь общие наблюдения типа: «Закон будет отстаивать что угодно и в пользу кого угодно, если этот кто-то готов перед законом раскошелиться». Коллинз сумел со всей наглядностью показать, как национальное право служит успеху неправого дела именно в силу своей прецедентной, то есть состоящей из зафиксированных ранее казусов и судебных решений, сущности. Интрига романа «Муж и жена» опирается на правовой по своей природе конфликт, который русскому читателю может показаться диким, невразумительным и уж по крайней мере неправдоподобным. Однако Коллинз тут скрупулезно точен.

Над устаревшими, доходящими до абсурда нелогичностями традиционного прецедентного права уже в нынешнем веке издевался соотечественник Коллинза Джон Кольер, одному из персонажей которого пришлось в это право углубиться: «Все это было так же запутано, как разбирательство в Прецедентном суде по Статуту короля Эдуарда III, каковой Статут основан на прецедентах из Саксонского и Норманского кодексов, двояко и по-разному восходящих к древнеримской трактовке греко-египетских уложений, на которые в доисторические времена повлияли обычаи и обряды, бытовавшие в бассейне Евфрата, если не Инда» (рассказ «Дьявол, Джордж и Рози»[2]). Любопытно, как «перекликается» пародийно-иронический пассаж Кольера с вполне серьезными рассуждениями профессионального законника из романа Коллинза: «Согласно Ирландскому кодексу Георга II, — вещал он, — брак, совершенный католическим священником между католиком и протестантом или между двумя протестантами, перешедшими в католичество менее чем за год до бракосочетания, считается недействительным. А согласно двум другим законам, принятым…»

Исключительный, на первый взгляд, правовой парадокс, приводящий в действие сюжет романа, корнями своими уходит в самую что ни на есть социальную реальность, и это вообще характерно для манеры Коллинза. Странное, неординарное, романтическое во внешних проявлениях у него везде, за исключением, может быть, двух-трех книг позднего периода, находит здравые и нередко социальные мотивировки, как, скажем, безусловно «готическая» сюжетная линия, связанная с мрачной, внушающей окружающим трепет кухаркой Эстер Детридж. Ее «исповедь» в конце романа — воссозданная с психологической и социальной проницательностью история одного преступления, причем описанная с той совершенной убедительностью проникновения в душевное состояние убийцы, которая невольно приводит на память классические образцы, допустим, «Преступление и наказание». И если для главных персонажей романа правовое крючкотворство — форма воплощения и способ решения, пускай иллюзорный, более широкого конфликта между личностью и обществом, то в случае с Эстер Детридж закон в прямом смысле — причина трагедии: «Законы моей страны, должные защищать меня как честную христианку, оставили меня совершенно беспомощной».

За феерическими, до упора закрученными, хотя и разворачивающимися с чисто британской основательностью, последовательностью и обстоятельностью сюжетами коллинзовских романов их исходные конфликты как-то скрадываются, и читатель, погружаясь в события, не задумывается над тем, почему завязывается интрига и происходит то, что происходит. Между тем во времена Коллинза и самые сенсационные книги писались не ради только успеха и денег, и взыскующие широкой популярности авторы почитали своим святым долгом высказать нравственное суждение о жизни, осудить зло и воздать добру. Так и в романах Коллинза действие с его непредсказуемыми поворотами, роковыми сцеплениями обстоятельств и логическими их последствиями не только опирается на твердый фундамент викторианского миропорядка, но берет начало в его несообразностях, противоречиях, санкционированных им отступлениях от общечеловеческих моральных норм. Как у Диккенса, как у Теккерея, как у сестер Бронте или Джордж Элиот, конфликты книг Коллинза вырастают из действительных несправедливостей общественного устройства и развиваются в их «питательной среде».

Вспомним «Женщину в белом». Когда б не алчность, попирающая законы божеские и человеческие, не погоня за деньгами — мерилом и показателем достоинства и чести, когда б не дискриминация женщины в глазах закона, дающего мужу почти безграничную над ней власть, не смогли бы граф Фоско и Персиваль Глайд задумать и осуществить хитрый план присвоения капитала Лоры Фэрли, выдав ее за умершую, и не пришлось бы благородному Уолтеру Хартрайту с помощью неутомимой Мэриан Голкомб выводить мошенников на чистую воду и восстанавливать Лору в праве на личность. А значит, не было бы и захватывающего повествования с двойниками, переодеваниями, мнимыми призраками, выслеживаниями, преследованиями и т. п. и не обогатилась бы английская литература запоминающимися характерами — блистательным злодеем графом Фоско и верной подругой Мэриан Голкомб.

«Лунный камень». Все начинается с присвоения офицером британских колониальных войск в Индии не просто драгоценности, но святыни, украшавшей чело индуистского божества. А собственно интрига романа проистекает из той же алчности, отчаянного поиска викторианским джентльменом денег, чтобы поддержать свой социальный статус. Расследование тайны исчезновения алмаза в свою очередь осложняется и тормозится особой, присущей именно Великобритании косностью классовой общественной структуры. Страсти, случайности и совпадения, без чего не обходится ни одно авантюрное повествование, играют свою роль, но раскрытие тайны, а с ним и развязка отодвигаются тем, что между хозяевами и слугами, при всей их благорасположенности, с одной стороны, и преданности, с другой, существует невидимый, но ощутимый теми и другими предел искренности и откровенности общения, который никто не волен преступить. По этой причине «Лунный камень», будучи романом криминальным, обладает достоинствами романа характеров и положений, романа нравоописательного. С его страниц тоже сошли характеры в своем роде классические — черпающий мудрость из «Робинзона Крузо» дворецкий Бетеридж, один из самых обаятельных старых слуг во всей английской изящной словесности, и неприметный сыщик Кафф, знаток роз и человеков.

Социальное и нравоописательное начало в романе «Муж и жена» выражено более отчетливо, что чувствуется уже на первых страницах. Весьма примечательные жизненные обстоятельства, в которые попадают главные действующие лица, порождены, как уже говорилось, правовыми несуразицами и имеют свою, тоже достаточно типичную, предысторию, в которой «…верным сообщником… предательства и преступления было почтенное английское законодательство».

И все же «Муж и жена» писались не для того, чтобы продемонстрировать злокозненность глупых или неправедных законов, и превалирует в нем не обличение брачных кодексов, хотя им достается по заслугам, но художественное исследование поведения конкретных людей в условиях конкретного времени и социальной среды. Секреты, обманы и разоблачения, преступные замыслы и неблаговидные поступки становятся существом повествования не потому, что персонажам Коллинза по воле автора заблагорассудилось поиграть в щекочущие нервы игры для взрослых, а потому, что они во все это втянуты. Отчасти и в немалой степени игрой роковых сил; но в главном — под закономерным давлением викторианских предписаний, установлений и норм поведения. Книги и Уилки Коллинза, и других его коллег по перу, писавших в викторианскую эпоху и о викторианской эпохе, свидетельствуют об упорном нежелании их авторов принимать как должное и нравственное — культ видимости, внешней респектабельности, неукоснительно соблюдаемого социального «протокола», воцарившийся в этот исторический промежуток, когда окружение сплошь и рядом понуждало человека притворяться не тем, что он есть на самом деле.

«Минута была критическая. Разоблачение грозило женщине бесчестьем, мужчине — финансовым крахом», — подобная драматическая ситуация, в которой находятся персонажи романа «Муж и жена», была вообще характерна для социального «климата» времени, когда опасаться приходилось далеко не одним злоумышленникам. Столь распространенный в викторианской прозе мотив рока связан с темой воздаяния, но не с ней одной — в нем художественно претворилось подспудно ощущаемое личностью непрерывное давление со стороны общества. Коллинз выразительно запечатлел эту атмосферу всеобщей несвободы, представив особняк сельского джентльмена своеобразной моделью общества в миниатюре: «Все в доме пребывали под гнетом бессмысленных запретов, которые они — так принято в обществе! — сами себе навязали. И в то же время все в доме пришли бы в ужас, задай им кто-нибудь простой вопрос: вы знаете, что сами сотворили себе тирана, знаете, что не верите в него, что он вам не нравится, — почему же вы ему подчиняетесь?»



Тайны, интриги, расследования в романах Коллинза изначально проникнуты викторианским духом, крепко привязаны к своему времени. Знаменитое «Убийство на улице Морг» Эдгара По случилось в Париже, но с равным успехом могло бы произойти в Нью-Йорке на какой-нибудь стрит или в лондонском районе Ист-Энд, приюте бедноты: в новелле от этого ничего бы не изменилось. На замысел «Женщины в белом» Коллинза, как известно, подвиг казус, описанный в томе о французских уголовных процессах, но книга получилась безошибочно английская во всем — от мелочей поместного быта до материальных предпосылок преступления. С еще большим основанием это можно сказать о романе «Муж и жена», где нет ни чужеземных злодеев типа графа Фоско, ни экзотической темы, связанной с восточной мистикой, как в «Лунном камне». Дело — в прямом и переносном смыслах — возникает на родной британской почве, питают это дело страсти, порожденные и взлелеянные викторианской атмосферой и присущим именно ей конфликтом ценностей. В основе же конфликта лежат представления о достойном и недостойном образе жизни, вытекающие из структуры викторианского общества с его жестким разграничением людей по занимаемому ими месту в социальной иерархии. На это, в частности, красноречиво сетует один из персонажей, сэр Патрик, которому автор склонен нередко передоверять собственные мысли: «…я весь свой век борюсь против бесчеловечного разделения на классы нашего английского общества. В этом отношении мы, англичане, сколько бы ни хвалились своими гражданскими добродетелями, самая нецивилизованная нация в мире».

Двойная шкала существования — для себя и для окружающих — почти во всем определяет собою викторианское бытие, каким его показал Уилки Коллинз. Почти всем действующим лицам романа, исключая, пожалуй, закованных в броню неприступной добродетели, как хозяйка гостиницы миссис Инчбэр, или в броню глупости, как богатая вдовушка леди Гленарм, приходится жить с оглядкой на вездесущее «общественное мнение». Всем правит пресловутый снобизм, это, можно сказать, инстинктивное, превратившееся в безусловный рефлекс внутреннее ощущение своего точного места на социальной лестнице, позволяющее третировать тех, кто стоит хотя бы ступенькой ниже, и почитать стоящих выше — вопреки логике, здравому смыслу и даже собственным интересам: «Пусть другие народы делают у себя революции! Пусть свергают своих аристократов! Английская знать пребудет вечно в сердцах простых англичан!»

Сформировавшийся как модус социального поведения много раньше, снобизм расцвел пышным цветом именно в викторианскую эпоху, которая ему особо благоприятствовала и способствовала превращению снобистского мировосприятия в «стержень» национального характера. Многосторонний художественный анализ этого социально-психологического феномена предпринял Теккерей в сатирической «Книге снобов» (1846–1847), где вывел на обозрение галерею снобов, представляющих все уровни общественной иерархии. Блестящие в своем роде образчики снобизма дал и Коллинз в этом романе, например, тип старого слуги. Бишопригс в полном смысле дитя своего времени и среды: «В столкновении с этим жестоким миром у него выработался характер, являющий собой соединение двух крайностей: угодливости и независимости, бывших, в сущности, двумя сторонами одной медали, — такой тип, пожалуй, нигде, кроме Шотландии, и не встретишь. Чудовищное природное бесстыдство, которое скорее забавляло, чем могло оскорбить; бесконечное лукавство, выступающее под двойной маской чудачества и пристрастия к прибауткам, — вот из чего складывался характер гостиничного слуги…»

Бесспорно хороша и леди Ланди, вдовая мачеха одной из двух главных героинь, — образ, достойный Теккерея и созданный, возможно, не без его влияния. По крайней мере, палитра изобразительных средств Коллинза напоминает здесь теккереевскую, и ведущим приемом выступает последовательное ироническое обыгрывание полнейшего несоответствия самооценок персонажа его истинной сущности: «Спроси ее сейчас, кого она считает самой блестящей женщиной в Англии, она бы обратила свой взор внутрь — и увидела бы, словно в зеркале, ярчайшую звезду, леди Ланди из Уиндигейтса». Духовное ничтожество законченной снобки, как убедится читатель, подчеркнуто контрастом между «высоким штилем», к которому прибегает автор, повествуя о даме, каковая «была угрожающе переполнена добродетелями», и не отвечающим этому стилю предметом изображения: «…леди Ланди являла собой самое грандиозное зрелище из всех, известных в истории человечества, — Британская Матрона на своем царском троне, вопрошающая мир: когда еще земля произведет столь совершенное творение, подобное мне?» Этой же художественной задаче служит и тактично, однако с той же иронией прослеженная в романе закономерность, в согласии с которой внутренняя жизнь леди Ланди питается отнюдь не духовными ресурсами личности, но внешними стимулами, будь то принятые в «обществе» и воспринятые персонажем стереотипы поведения и мышления — или модные туалеты: «…посмотрев в зеркало, она увидела совершенство изящества и добродетели, неотразимое в новой французской шляпке».

Образ леди Ланди свидетельствует о незаурядном мастерстве Коллинза-комедиографа, которое не проявлялось или было умело замаскировано в «Женщине в белом» (хотя уже здесь сюсюканье графа Фоско над любимыми канарейками и белыми мышами производит гротескно-комический эффект), но отчетливо дало о себе знать в «Лунном камне» (дворецкий Бетеридж, описание дня рождения Рэчел и др.). В «Муже и жене» юмор характеров и положений не ограничивается леди Ланди, Бишопригсом, миссис Инчбэр и некоторыми другими персонажами второго и третьего ряда, он распространяется и на главных действующих лиц. По-тонкому смешит, например, сценка, в которой Арнольд Бринкуорт так и эдак пытается дать понять сэру Патрику Ланди, что хочет просить у него руки его племянницы и подопечной Бланш Ланди, а сэр Патрик упорно не желает помочь молодому человеку и делает вид, что ни о чем не догадывается (гл. 6). Коллинз обнаруживает способность уловить и извлечь комическое из ситуаций отнюдь не смешных, даже трагических, как в описании дознания, насколько весомы брачные обязательства, связующие Джеффри Деламейна, отпрыска знатной фамилии, и незаконнорожденную, по ирландскому праву, Анну Сильвестр (гл. 46). Эмоциональный и психологический «накал» этого эпизода, одного из главных в сюжете, смягчен введением фигур комического плана — все той же леди Ланди, фатоватого стареющего хлыща капитана Ньюэндена, брата леди Гленарм, и отчасти поверенного Деламейна — мистера Моя, живого воплощения крючкотворства.

Более того, в сферу комического Коллинз вовлекает освященные традицией национальные институты и национальный характер. К первым относятся пари и спорт. Великолепна ирония, с какой писатель трактует привычку биться об заклад как боговдохновенное свойство истинного англичанина, неизменно доказывающего «преданность последней, единственной вере, что еще осталась у живущих среди нас людей его племени, — вере в заключенное тобой пари». Но если любовь к пари воспринимается под пером Коллинза вызывающим улыбку, но в общем-то довольно безвредным пороком, этого не скажешь о британском культе спорта и спортсмена. Последний предстает у писателя с жутковато-гротескной стороны. Автор заставляет прочувствовать, исходя из элементарного здравого смысла, всю противоестественность такого несоответствия между причиной и следствием, когда угроза отмены спортивного состязания превращается в «национальное бедствие», а само состязание — в источник всеобщего ликования: «Он почтительно спросил, свидетелем какого национального празднества ему предстоит стать. Джентльмены сообщили в ответ, что двое молодых людей отменного здоровья пробегут по огороженной площадке заданное число кругов с целью доказать окружающим, кто из них бегает быстрее».

Как и в случае с британской правовой системой, писатель обращается к теме помрачения соотечественников на почве спорта не для того, чтобы высмеять крайности, а для того, чтобы вместе с читателем поразмыслить над нравственными издержками этого увлечения. «Я утверждаю, что ставить физическую культуру выше духовной вредно и даже опасно в том смысле, что избыток физических сил укрепляет в человеке врожденную склонность противиться требованиям разума и нравственного чувства», — заявляет в романе сэр Патрик, и история с Джеффри Деламейном подтверждает его правоту. Коллинз прозорливо привлек внимание к опасной тенденции подменять моральные ценности ценностями иного порядка, в частности, превращать спорт в субститут нравственности. Недаром Джеффри высказывается у него с обезоруживающей откровенностью: «Человек в хорошей физической форме даже не помнит, что у него есть душа».

Можно, видимо, в чем-то не согласиться с подходом Коллинза к «спортивной теме», но по двум пунктам его трудно оспорить. Действительно, усиленные и однонаправленные занятия спортом как профессией даже при неукоснительном выполнении врачебных предписаний не проходят безболезненно для организма спортсменов. Сегодня об этом знают все, имеющие отношение к профессиональному спорту, хотя распространяться о последствиях сверхтренировок не очень принято. Верно и другое: помешательство на спорте ведет к забвению нравственного чувства, когда он превращается в зрелище наподобие тех, каких домогалась римская чернь — «Хлеба и зрелищ!». Картины спортивных страстей, не без язвительности показанные Коллинзом, бледнеют при сравнении с разгулом вандализма, не столь давно учиненным британскими футбольными болельщиками на европейских стадионах, о чем широко писала мировая печать. Так что ирония писателя здесь вполне уместна, благо вызвана тревогой за одну, однако весьма существенную для британцев область их личного и общественного бытия.

Под углом нравственности обращается Коллинз и к сложившемуся пониманию английского национального характера, к канонизированному, не лишенному комических черточек, но в целом достойному собирательному портрету Джона Буля, чье имя давно стало нарицательным для обозначения истинного англичанина. Главное, что настораживает писателя в этом благообразном облике и чего просто нельзя не заметить, — отсутствие духовного и нравственного начала. Это иронически подчеркнуто и в портрете Джеффри, «лучшего представителя нации», и в облике его брата Джулиуса, воплощающего полную противоположность национальному стереотипу англичанина. Рискуя утомить читателя несколько обширным цитированием, приведем все же фрагмент характеристики персонажа, выписанной автором «от противного»:

«Этот вырождающийся британец глотал огромное количество книг, но не мог проглотить и полпинты пива. Мог выучить несколько иностранных языков, но не сумел научиться грести. Культивировал в себе дурную привычку, вывезенную из-за границы, — умение играть на музыкальном инструменте, и не мог усвоить чисто английскую добродетель — способность отличить на конюшне хорошую лошадь от плохой. Вообразите — не имел ни бицепсов, ни книжки для записей пари! Как при всем этом он умудрялся жить, одному небу известно».

На чьей стороне симпатии автора, догадаться несложно, однако дело не в симпатиях, тем более что заурядный и суховатый Джулиус Деламейн особо теплых чувств не вызывает. Вопрос в том, что без твердой нравственной основы национальный характер для Уилки Коллинза просто не существует, характера нет — есть национальный миф, и с этим мифом писатель воюет, показывая, как в нагнетании сюжетных перипетий саморазоблачается Джеффри Деламейн — цвет нации, лишенный морали.

Можно видеть, что в «Муже и жене» круг проблем, занимающих внимание художника, шире, а сами проблемы — серьезнее и рассматриваются более глубоко и всесторонне, чем в хрестоматийных «Женщине в белом» и «Лунном камне». Интерес писателя к социально-нравственной подоплеке сенсационных явлений ощутимо вырос. Вероятно, не будет ошибкой сказать, что на творчестве Коллинза благотворно сказался и опыт его современников, творцов великого английского романа XIX века. Нельзя исключать и возможность, образно говоря, внутрицехового соревнования. Известно ведь, что в 1860-е годы Диккенс стремился доказать всем, в том числе и самому себе, что способен закрутить сюжет не хуже Коллинза, и был убежден, что в «Тайне Эдвина Друда» превзойдет в этом отношении младшего коллегу. Так, может быть, и Коллинз не чурался мысли попробовать себя в том искусстве, где Диккенс был несравненен, — в искусстве одушевления социальной панорамы жизни, полнокровного проблемного романа, изображающего круговорот человеческой трагикомедии.

Во всяком случае, расширение проблемного пространства в этом романе, увидевшем свет в год смерти Диккенса, не пошло в ущерб увлекательности, что бы там ни писали рецензенты-современники. В «Муже и жене» было все необходимое для того, чтобы снискать признательность английской публики: интрига, выразительные картинки нравов, четко заявленная моральная позиция, изящно сформулированные афоризмы о человеческой природе вообще, о современных автору типах и о социальных пороках Альбиона. Была в книге и любимая британцами национальная самокритика, изрядно сдобренная иронией, — недаром давно подмечено, что нелюбовь англичан к тому, чтобы над ними смеялись другие, можно уподобить по силе эмоции лишь удовольствию, которое они получают, сами смеясь над собой. Были наконец прелюбопытные характеры. Однако при всем этом в романе нет образов, способных сразу и надолго завладеть воображением читателей, начать самостоятельное существование, — таких, как Мэриан Голкомб или дворецкий Бетеридж. Разве Коллинз стал хуже писать и мастерство его пошло на убыль? Отнюдь. Объяснение кроется совсем в другом.

История литературы подсказывает, что персонаж уходит из текста, превращается в реальную как бы фигуру, а его имя становится нарицательным, когда он выступает законченным и блистательным вочеловечением «юмора» — этим термином (в России он еще в прошлом столетии писался «гумор») английский драматург XVI века Бен Джонсон предложил называть ведущую и всепоглощающую в людях страсть, порочную либо, напротив, добродетельную; таковы в английской литературе Шейлок (скупость) и Яго (коварство) у Шекспира, Ловлас (любострастие) из романа С. Ричардсона «Кларисса», диккенсовские мистер Пиквик (добросердечие), Фейгин (злокозненность) или Пекснифф (ханжество). Свое скромное место в этом ряду занимают Мэриан Голкомб и граф Фоско. То же происходит с персонажем и когда он в совершенстве воплощает определенный социальный тип: добродетельной дочери — Корделия («Король Лир»), падшей женщины — Молль Флендерс из одноименного романа Дефо, образцового аристократа —

Грандисон («История сэра Грандисона» Ричардсона), неунывающего слуги — Сэм Уэллер, спутник мистера Пиквика; сыщика — Шерлок Холмс. В этот список, который можно продолжать очень долго, читатели включили Бетериджа и Каффа.

Общим для этих очень разных персонажей является то, что их характеры с самого начала законченны, отлиты, не меняются по ходу повествования, и это естественно: изменения противопоказаны заложенным в них «юморам» и социальной типологии. Действие развивается, порой весьма драматично, персонажи перемещаются во времени и пространстве, но сами остаются все теми же. Сюжет движется по горизонтали (события, положения, интрига), а не по вертикали (в глубь человеческого характера). Статичность характеров при динамичном действии — особенность нормативной эстетики, воплотившейся, хотя и по-разному, в литературе английского Просвещения и романтизма. В великом просветительском романе Филдинга «История Тома Джонса, найденыша» (1749) герой как впервые появляется на страницах книги славным английским младенцем, так и уходит из повествования добрым английским парнем, а ведь на нескольких сотнях страниц, лежащих между тем и другим, писатель дает беспримерную по масштабам художественную энциклопедию нравов, типов и общественных отношений своего века.

В середине XIX столетия литературное наследие просветительства и романтизма оставалось явлением живым и влиятельным. Английские писатели обращались к нему как к образцу и запечатленной в слове традиции, но также и для того, чтобы его пересмотреть и преодолеть его давление в поисках новых форм художественного проникновения в современную жизнь и современный характер. Одни преуспели в этом больше, другие меньше, но у всех, даже у таких величин, как Диккенс, Теккерей, Шарлотта и Эмили Бронте, совмещались в творчестве элементы просветительства, романтизма и реализма нового типа, не без основания получившего определение «критический». Переплетением этих грех эстетических установок, дающим на практике совмещение разных стилей письма, отмечена и зрелая проза Уилки Коллинза, к которой относится роман «Муж и жена».



Поэтика просветительского романа наложила на структуру и стиль его книг несомненнейший отпечаток. В «Муже и жене» легко угадывается традиционный набор персонажей. Благородный герой — это Артур Бринкуорт, влюбленный в добродетельную героиню — Бланш Ланди. В амплуа самоотверженной наперсницы выступает Анна Сильвестр. Злодей-обольститель, конечно же, Джеффри Деламейн, а мудрый резонер — дядюшка Патрик. Функции продувного слуги отданы Бишопригсу, злой служанки — кухарке Детридж, а модной жеманницы — леди Ланди, которая «по совместительству» еще и суровая дуэнья. Нужно заметить, действующие лица в целом успешно справляются с предписанными ролями.

Автор, как то положено в просветительском романе, пребывает в кресле демиурга. Он все знает наперед, поэтому позволяет иной раз намекнуть на значение того или иного эпизода для всего повествования: «Это открытие, возможно, изменило бы дальнейший ход событий, отразившись не только на ее жизни, но на жизни всех других персонажей этого повествования». Ему внятны мысли и побуждения героев, и хотя их характеры достаточно полно раскрываются в речах и поступках, автор не упустит возможности дать оценку их действиям и лишний раз выложить читателю всю подноготную открытым текстом. Чисто просветительская тяга к дидактике, оказавшая дурную услугу самому Диккенсу, у Коллинза порой берет верх над всем. Под его пером сентиментальные и патетические нотки Диккенса превращаются в нравственные тирады-отступления (см., например, рассуждения о совести и раскаянии в гл. 21) либо в прямую проповедь, мнения рецензентов о неорганичности которой в сенсационном романе нельзя не разделить:

«Что? Подобные особы не имеют права на ваше сочувствие? И все- таки, прошу вас, поборники добродетели, дайте руку и пойдем вслед за ней, ее тернистым путем, он приведет нас в обитель чистой и обновленной жизни. Ваша сестра согрешила и раскаялась, а значит, очистилась и возвысилась душой, порукой этому наш Небесный учитель. Она — утешение ангелов, лучшего попутчика, право, не сыщешь».

Некоторый преизбыток суждений, наставлений, афоризмов, поучений и т. п., следует признать, способен вызвать раздражение не только у критика, но и у куда менее придирчивого и более благодарного читателя. И нравственные максимы, рассыпанные по тексту книги, и выигрышный прием — показать английское цивилизованное варварство глазами чужеземца (гл. 45), и голос автора, постоянно встревающий к месту и не к месту в течение событий, и моральный ригоризм купно со славословиями добродетели — все это от эстетики Просвещения. Коллинз ей многим обязан и в предыдущих романах, но создается впечатление, что в этом — особенно, что тут слишком много автора.

Такое впечатление, по крайней мере для русского читателя, закономерно: в двух отлично ему известных романах Коллинза изложение ведется не от третьего лица, но разбито на части, каждая из которых доверена какому- нибудь из персонажей, то есть рассказ идет от первого лица. Эта структура ставит известные границы авторскому своеволию и требует определенного уровня индивидуализации характеров «рассказчиков» (каковой уровень, впрочем, отнюдь не вступает в противоречие с их «юморами»),

У романтических героев — свои «юморы», в которых чудачества замещены гипертрофированными страстями. Поэтому каноны просветительского романа прекрасно уживаются в творчестве Коллинза с принципами изображения, свойственными романтизму. Просветительский рационализм даже помогал ему избегать крайностей романтической методы, готовой поставить знак равенства между исключительным и сверхъестественным. Вслед за мастерицей «готического» романа Анной Радклиф он предпочитал по возможности обходиться без мистики. Необъяснимое, исключительное, шокирующее, из ряда вон выходящее он трансформировал, давая ему вполне материальную мотивировку и тем самым включая в реальность. Так что установки просветительские и установки романтические пребывают у него в творческой гармонии.

Однако новая социальная реальность века победившей научной революции, завершения строительства Британской империи, невиданного накопления капиталов и неслыханного обнищания низов порождала новое национальное самосознание, видоизменяла национальный характер, требовала более глубокого, философского и неоднолинейного взгляда на личность, общество и их взаимодействие. Перед литературой как формой общественного сознания возникли задачи, с которыми традиционная эстетика справиться не могла, которые предполагали для их художественного решения иной, аналитический и психологический, подход. В литературе все большее значение приобретал не «юмор», не тип, а характер, включающий помимо того и другого еще и неповторимо личностное, индивидуальную микровселенную, в которой способны уживаться несовместимые по законам логики и нормативной морали качества. К созданию таких характеров шли великие современники Коллинза, и более широкий, по сравнению с предшественниками, взгляд на человека позволял им глубже постигать природу общества, проникать в законы, им управляющие. Панорама бытия в книгах Диккенса или Теккерея приобретала объемность, многомерность и историческую полноту, чего нельзя сказать о творчестве Коллинза. Причина тому не в недостатке социально-критических мотивов — они у него есть и звучат порою остро и злободневно, — и не в том, что он был глух к запросам времени, а в направленности его дарования и масштабе художественного мышления.

Он не только принимал в расчет вкусы массового читателя, то есть веления литературного рынка, но и улавливал назревшие в литературе перемены, ощущал, что одномерные статичные характеры исчерпали себя. С другой стороны, жанр сенсационного романа-фельетона («романа с продолжением»), в котором Коллинз у себя на родине не знал соперников, не допускал глубокой психологической разработки характеров и тем самым ограничивал возможности писателя. В результате попытки Коллинза обратиться к новым принципам письма приводили не к творческим открытиям, а к разрушению старой поэтики просветительского романа и романтического повествования, что в первую очередь сказалось как раз на характерах.

Хрестоматийные образы «Женщины в белом» и «Лунного камня» стали таковыми, вероятно, еще и потому, что недостаток психологизма восполнили здесь преимущества, дарованные им как «рассказчикам». Манера речи, самораскрытие в интонациях, непосредственная передача чувствований и прямое изложение собственных мыслей и умозаключений — все это придает персонажам в глазах читателя живой облик. Герои «Мужа и жены» такого преимущества лишены, и в оценке их читателями и критикой никогда не было единодушия.

Одни полагали Джеффри Деламейна, Анну, сэра Патрика бесспорной удачей Коллинза, другие, напротив, находили их маловыразительными, третьи принимали с подчас серьезными оговорками. Указывались частные, но, с точки зрения англичан, существенные просчеты. Например, из романа невозможно было бы уяснить «жизненный чин» Джеффри, когда б сам автор не сообщил, что тот — студент. Немаловажное упущение, поскольку тогда британские университеты настолько разнились в традициях, нравах, студенческом фольклоре, характерных словечках, прозвищах и прочем, что по речи, повадке и внешнему виду молодого человека можно было не только безошибочно отличить студента, но и опознать питомца вполне определенной цитадели наук, тем паче если он, как Джеффри, не заурядный школяр, но загребной своей университетской шестерки. Были нарекания и весомей: тот же рецензент «Субботнего обозрения» верно отметил, что складывающийся на страницах романа образ Анны Сильвестр никак не стыкуется с оставленной за рамками сюжета предысторией ее отношений с Джеффри Деламейном.

Сопоставляя сегодня этот роман с «Женщиной в белом» и «Лунным камнем», нетрудно увидеть причину многих эстетических «накладок». Когда писатель честно ограничивал себя избранным жанром, из-под его пера появлялись совершенные в своем роде произведения. Когда же он пытался «улучшить» жанр за счет совмещения с другими романными формами в надежде получить нечто новое, его постигала относительная неудача — относительная, потому что в конечном счете побеждал все-таки жанр. В «Муже и жене» Коллинз не преуспел в диалектике характеров, но добился размывания устоявшегося типа. И злодей у него не злодей, потому что он одновременно и жертва, и добродетель — Анна Сильвестр — с изъяном, и резонер не без греха, ибо допускает очевидные даже для читателя ошибки.

Эта книга принадлежит переходной эпохе английской изящной словесности. Каноны нормативной эстетики уже стали узки ее автору, сила художественных обобщений мастеров «великой плеяды» оказалась выше его возможностей, а диалектика характеров — достижение следующего поколения реалистов во главе с Джордж Элиот — была еще недоступна. Образы главных действующих лиц книги, утратив целостность и законченность в одной эстетической системе, не смогли «вписаться» в другую. Отсюда — непоследовательность, а подчас и несообразность их трактовки, подрывающая их убедительность даже с точки зрения типажа или персонификации ведущей страсти. Отсюда, думается, проистекают и натяжки в сюжете: отступления от логики действия, искусственное решение отдельных микроконфликтов, преувеличенная — при всех скидках на особенности жанра — роль случайностей, совпадений и т. п.

Несмотря на все явные и тайные недостатки, многие из которых не укрылись от проницательных критиков, роман читается буквально взахлеб. Так, может быть, в эстетической «чресполосице», мозаичности текста, смешении разных манер письма, соединении мелодрамы, моральной проповеди, «готики», комедии нравов, сенсационного сюжета и проблемности, в слиянии этих разнокачественных составляющих и кроется особая прелесть скомпонованного Коллинзом целого. Кто знает? Творчество имеет свои загадки, и не все они поддаются объяснению, некоторые остается только констатировать, как в данном случае и поступила популярная беллетристка и влиятельный критик миссис Олифант, автор рецензии в «Журнале Блэквуда» (ноябрь 1870 г.): «Любопытно, однако, что при всех испытаниях, коим автор подвергает наш здравый смысл, «Муж и жена» — сильная проза, возможно, более увлекательная и интересная, чем если б она была построена с большей тщательностью».

Самая лапидарная и емкая характеристика Уилки Коллинза была дана на страницах «Субботнего обозрения» (25.08.1860) в анонимной рецензии на «Женщину в белом» — «прекрасный рассказчик, хотя и не великий романист». С этими словами трудно не согласиться и сегодня, особенно если добавить, что этого не так уж мало и по меньшей мере достаточно, чтобы обеспечить писателю законное право на место в истории литературы и привязанность многих поколений читателей.

В. Скороденко

Wilkie Collins

MAN AND WIFE

Не мнится мне, чтоб слог угрюмый мой

Мог разминуться с целию благой:

Отрадной влагой темно облако прольется —

А бело облако бесплодным остается.

Д ж. Б е н ь я н. Путь паломника Апология автора

ПРЕДИСЛОВИЕ

История, предлагаемая читателю, отличается от всего написанного этим пером в одном отношении. Повествование на сей раз основано на фактах, а цель его — ускорить появление реформы, которая положила бы конец злу, слишком долго существующему у нас с общего попустительства. Нет никакого сомнения, что брачное законодательство Соединенного королевства представляет собой постыдное явление. Доклад Королевской комиссии, созданной для изучения законов о браке, содержит солидный фактический материал, который был использован мною при создании романа. К главе 20-й дано приложение, отсылающее читателя на страницы доклада, документально подтверждающие описанные в романе события, чтобы у читателя не закралось подозрения, что ему морочат голову. Хочу еще добавить, что сейчас, когда пишутся эти строки, парламент наконец зашевелился и делает попытки искоренить общественное зло, изобличению которого посвящена глава «История Эстер Детридж». Появилась надежда, что английский закон сделает наконец замужнюю женщину хозяйкой своего имущества и заработка. Но дальше этого, насколько мне известно, наши законодатели идти не собираются, и все остальные позорные пятна будут по-прежнему «украшать» брачный кодекс Великобритании и Ирландии. Королевская комиссия недвусмысленно требует, чтобы правительство наконец вмешалось, но, однако, прямо не просит парламент высказать свое мнение о фактах, изложенных в ее докладе.

Что касается второй проблемы, которую я также затронул на этих страницах, а именно повального увлечения физической культурой и его влияния на здоровье и нравственный облик молодого поколения, то сознаю, что тема эта — деликатная и написанное кое у кого вызовет сильное негодование.

Хотя в этом случае я не могу отослать читателя к докладу Королевской комиссии, однако факты, подтверждающие мою точку зрения, многочисленны и лежат на поверхности. Страсть к гимнастическим упражнениям, овладевшая нацией в последнее время, пагубно сказывается на здоровье молодых англичан. Подобное мнение разделяется учеными-медиками во главе с таким авторитетом, как доктор Скей, это — факт бесспорный. Еще один бесспорный факт, подтверждающий мнение врачей (если свидетельства науки недостаточно по причине ее крайней отвлеченности), — жалобы отцов, раздающиеся во всех частях Соединенного королевства, чьи сыновья стали жертвами этого самоновейшего национального чудачества, на счету которого уже немало загубленных жизней.

Что же касается его влияния на нравственное состояние общества, то тут я могу и ошибиться, утверждая, что существует связь между увлечением физической культурой и нынешним падением нравов, ростом эгоизма и низменных наклонностей среди определенных слоев населения Великобритании. Но кто станет отрицать порчу нравов в наше время? Кто не видит, что это зло приняло угрожающие размеры? Мы стали так постыдно терпимы к проявлению грубости и насилия в нашем обществе, что считаем их неизбежной принадлежностью нашей социальной системы; мы называем своих дикарей «бравыми молодцами» и считаем их типичными представителями английской нации. Из книги в книгу на радость читателям переходит этот дикарь в виде просоленного и обветренного моряка в широченных штанах и груботканой робе. Если бы автор этих строк уподобился сочинителям таких книг, он безусловно снискал бы расположение читателя. Но он осмелился показать чистенького дикаря, и ему придется выдержать читательские нападки — ведь публика еще не разглядела этой разновидности дикаря, а, вернее, разглядев, предпочла ее не заметить.

Чисто вымытые дикари, одетые с иголочки, встречаются у нас во всех сословиях — и среди буржуа, и среди аристократов. Не буду голословным. Медицинская братия может похвастаться подвигами кучки подвыпивших эскулапов, возвращавшихся с вечеринки в одном из пригородов Лондона; их путь был отмечен осколками уличных фонарей, выбитыми окнами в домах и паникой, охватившей обывателей, живущих в этом пригороде. Наши вояки ославили себя недавно таким буйством, что для их усмирения пришлось вызвать конную гвардию. Не менее отличилось и купеческое сословие: на днях из здания биржи бранью и чуть не побоями был изгнан известный иностранный банкир, посетивший биржу по приглашению одного из старейших и уважаемых ее членов. Не хуже показали себя и носители просвещения; студенты Оксфорда выгнали криками и улюлюканием с Акта поминовения 1869 года вице-канцлера, глав колледжей и гостей, а спустя немного эти дикари ворвались в библиотеку колледжа Крайстчерч, разбили и сожгли находившиеся там скульптуры. Все эти бесчинства — факты, все они имели место. И фактом является то, что их участники, по большей части, или известные спортсмены, или видные покровители спорта. Разве этого недостаточно, чтобы вылепить характер, подобный Джеффри Деламейну? Разве только воображение подсказало мне сцену в гостинице «Бутыль и затычка» в Патни? И разве не приспело время протестовать, в интересах всего цивилизованного мира, против возрождения варварства, которое провозглашает себя отцом многих добродетелей и находит достаточно глупцов, готовых поверить ему.

В заключение коснусь в двух словах стилистики нового романа: его читатель, надеюсь, почувствует, что нравоучительная нить всюду естественно вплетается в повествование. Главное условие успеха литературного произведения — органическое слияние правды и выдумки. Я приложил немало труда, чтобы добиться этого, и верю, что труд мой не пропадет зря.

У. К.

Июнь, 1870 г.

ПРОЛОГ. БРАК ПО-ИРЛАНДСКИ

Часть первая

ВИЛЛА В ХЭМПСТЕДЕ

1

Одним летним утром лет тридцать или сорок тому назад две молодые девушки горько плакали в объятиях друг друга на борту ост-индского парусника, отплывавшего из Грейвзенда[3] в Бомбей. Девушек связывала долгая и нежная дружба. Одну звали Анна, другую Бланш. Обеим минуло восемнадцать, обе только что выпорхнули из одного пансиона. Родители девушек, люди бедные, не могли платить за их обучение, и обе, вместо платы, учили младших пансионерок. Им и дальше предстояло думать о хлебе насущном. На этом сходство кончалось. Бланш была миловидная рассудительная девушка — и только. Анна обладала редким умом и редкостной красотой. Родители Бланш, люди добропорядочные, полагали главной своей заботой будущее дочери. Родители Анны, жестокосердные и порочные по натуре, думали только о том, как выгоднее употребить себе на пользу красоту и талант дочери.

Разное будущее ожидало девушек. Бланш уезжала в Индию. Ей было обещано место гувернантки в семье судьи: жена судьи любезно согласилась взять ее под свое покровительство. Анна пока оставалась дома в ожидании оказии — дешевого переезда в Милан, где ей предстояло совершенствоваться в музыке и пении, чтобы по возвращении в Англию поступить на сцену и кормить талантом свое нищее семейство.

Вот что было назначено судьбой этим девушкам, которые сидели сейчас в каюте океанского парусника и, проливая слезы, шептали друг другу слова прощания, экзальтированные и восторженные, но рвущиеся из глубины сердца, — как и подобает юным особам прекрасного пола в такие минуты.

— Бланш, ты выйдешь в Индии замуж. Обещай, что уговоришь мужа привезти тебя назад в Англию.

— Анни, вдруг тебе разонравится сцена. Дай слово, что приедешь ко мне в Индию.

— В Англии или Индии, замужем или нет, но мы непременно встретимся, какой бы долгой ни была разлука. И всегда будем любить друг друга как родные сестры, как самые верные друзья. Поклянись, Бланш!

— Клянусь, Анни!

— Клянись всей душой и сердцем!

— Клянусь всей душой и сердцем!

Ветер уже надул паруса, корабль заскользил по воде, а девушки все не могли расстаться. Позвали капитана, с твердостью в голосе и вместе ласково обратился он к Анне, обняв ее за плечи:

— Не сердитесь на старика, у меня такая же дочь. Но вам пора возвращаться на берег.

Анна припала к груди старого моряка. Он сам усадил ее в шлюпку, которая тотчас отчалила. Через пять минут корабль уже шел на всех парусах; шлюпка вернулась к причалу, последний прощальный взгляд — и Бланш с Анной расстались на долгие годы.

Эти события происходили летом одна тысяча восемьсот тридцать первого года.

2

Двадцать четыре года спустя летом тысяча восемьсот пятьдесят пятого года в Хэмпстеде сдавалась со всей обстановкой богатая вилла.

Хозяева виллы еще жили в ней. Однажды вечером — с него и начинается повествование — в уютной столовой за столом сидела дама и два джентльмена. Даме было сорок два года, но черты ее лица, несмотря на немолодой уже возраст, отличались редкостной красотой. Муж был несколькими годами моложе ее, он сидел напротив, храня угрюмое молчание, и ни разу во все время обеда даже случайно не взглянул на жену. Третий за столом был гость. Хозяина звали Ванборо, гостя — Кендрю.

Обед близился к концу. Фрукты и вино были уже поданы. Мистер Ванборо молча подвинул гостю бутылки. Хозяйка дома оборотилась к вошедшему лакею.

— Позовите детей, — сказала она.

Дверь отворилась, и в комнату вошла девочка лет двенадцати, ведя за руку девочку лет пяти. Обе были одеты в хорошенькие белые платьица и одинаковые голубые фартучки. Но в лицах у них вы не нашли бы сходства, какое бывает между родными сестрами. Старшая была хрупкое, изящное создание с бледным, нервическим личиком. Младшая — белокурый розанчик с пухлыми румяными щеками и живыми веселыми глазками — прелестное дитя, воплощение здоровья и счастья.

Мистер Кендрю с любопытством взглянул на младшую.

— Кто эта юная леди? — спросил он. — Я никогда прежде не видел ее в этом доме.

— Не видели, потому что и вас чуть ли не год не было видно, — ответила миссис Ванборо. — Это крошка Бланш, единственное дитя моей лучшей подруги. Последний раз мы виделись с ней — даже страшно сказать — лет двадцать назад. Мы тогда были бедные пансионерки, не знающие жизни. Бланш — подруга назвала дочь своим именем — уехала в Индию. Там через много лет вышла замуж. Вы, должно быть, слыхали о ее муже, знаменитом полковнике сэре Томасе Ланди. Да, да, тот самый Томас-богач, как его называют в вашем кругу. Леди Ланди едет в Англию, первый раз с тех пор, как покинула родину. Я ждала ее вчера, жду сегодня, она может появиться здесь с минуты на минуту. Помню, на борту парусника, что увозил ее в Индию, мы дали клятву любить друг друга и обязательно встретиться, сколько бы лет ни длилась разлука. Милое далекое время! Вообразите, какие перемены мы найдем друг в друге, встретившись после стольких лет.

— А пока, я вижу, ваша подруга прислала вместо себя дочь, — заметил мистер Кендрю. — Далекий путь пришлось проделать маленькой путешественнице.

— Год назад врачи в один голос заявили, что климат Индии губителен для девочки, — ответила миссис Ванборо. — И предписали отправить ее в Англию. Сэр Томас сам в то время недомогал, и Бланш не могла оставить его одного. Ей пришлось отправить дочку одну с оказией. И конечно, она отправила ее ко мне. Посмотрите на девочку, мистер Кендрю, и скажите, разве не пошел ей на пользу английский воздух. Знаете, мы с Бланш повторились в дочерях. Моя дочь — единственное мое дитя. У Бланш тоже одна дочь. Мою зовут Анни, как звали когда-то меня. Дочь подруги зовут Бланш. Но самое главное, девочки полюбили друг друга, как мы когда-то с Бланш в далекие дни юности. Говорят, что ненависть передается от родителей детям. Но, видно, и любовь тоже передается.

Гость хотел что-то ответить, но вмешался молчавший до сей минуты хозяин:

— Кендрю, вам, наверное, наскучили сентиментальные излияния. Выпейте лучше бокал вина.

В этих словах прозвучало нескрываемое презрение к жене. Миссис Ванборо вспыхнула, но промолчала, подавив раздражение. Потом тихо спросила мужа с явным желанием успокоить его:

— Ты сегодня плохо себя чувствуешь, дорогой?

— Я буду чувствовать себя гораздо лучше, если дети перестанут так громко стучать ножами.

Девочки срезали кожицу с яблок. Младшая продолжала как ни в чем не бывало, старшая тотчас отложила нож в сторону и взглянула на мать. Миссис Ванборо подозвала к себе Бланш и махнула в сторону сада, куда вела высокая стеклянная дверь.

— Посмотри, Бланш, как хорошо в саду, — ласково сказала она. — Не хочешь ли ты взять яблоко и пойти туда?

— Хочу, если Анни пойдет со мной.

Анна встала из-за стола, и девочки, взявшись за руки, отправились в сад. Мистер Кендрю благоразумно заговорил о другом.

— Этим юным леди будет не хватать сада, — сказал он. — Жаль все-таки, что вы отказываетесь от этого прелестного уголка.

— Уехать отсюда — еще не самое страшное, — вздохнула миссис Ванборо. — Джону далеко ездить из Хэмпстеда в Лондон. И мы, конечно, съедем отсюда. — Хуже то, что мы сдаем дом.

Мистер Ванборо с раздражением посмотрел на жену.

— А тебе какая забота, что дом сдается? — спросил он.

Миссис Ванборо улыбнулась, пытаясь рассеять тучи, сгустившиеся на семейном горизонте.

— Джон, милый, — мягко сказала она, — ты весь день у себя в конторе, а я весь день дома. И я волей-неволей должна говорить с людьми, которые приходят смотреть дом. Вы бы видели, что это за люди! — воскликнула она, обращаясь к мистеру Кендрю. — Они подвергают сомнению все, начиная от скребка у входной двери, кончая печной трубой на крыше. Являются в самое неподходящее время. Задают самые оскорбительные вопросы и всем своим видом дают понять, что не верят ни одному моему слову, одна грубиянка спросила, подозрительно принюхиваясь: «Вы уверены, что у вас в порядке канализация?» А один нахал усомнился в прочности дома. Не дождавшись моего ответа, подпрыгнул на своих огромных ножищах, так что все стекла зазвенели. Никто не верит, что почва у нас песчаная, что фасад дома выходит на юг. Никому не нужны все наши усовершенствования. Услыхав об артезианском колодце, изображают чуть ли не водобоязнь. А увидев курятник, забывают свою любовь к омлету.

— Представьте себе, и мне пришлось испытать нечто подобное, — рассмеялся мистер Кендрю. — Человек, снимающий дом, — лютый враг того, кто этот дом сдает. Экая, право, несообразность, не правда ли, мистер Ванборо?

Но и мистеру Кендрю не удалось рассеять мрачное расположение духа хозяина.

— Должен признаться, — буркнул мистер Ванборо, — я не слыхал ваших слов.

На этот раз ответ прозвучал почти грубо. Миссис Ванборо бросила на мужа удивленный и вместе обеспокоенный взгляд.

— Что с тобой, Джон? Ты не болен? — спросила она.

— Человека, кроме болезней, может угнетать и забота.

— Огорчительно слышать, что ты чем-то угнетен. Это касается твоих дел?

— Да, дел.

— Посоветуйся с мистером Кендрю.

— Жду, когда мне предоставят эту возможность.

Миссис Ванборо немедленно встала.

— Позови, дорогой, когда захотите кофе, — сказала она, проходя мимо мужа, остановилась на миг, легкой ладонью коснулась его лба и тихонько проговорила: — Если бы я могла разгладить эти морщинки.

Мистер Ванборо нетерпеливо тряхнул головой. Вздохнув, миссис Ванборо пошла к двери. Не успела она переступить порог, как муж окликнул ее:

— Присмотри за тем, чтобы нам никто не мешал.

— Разумеется, Джон, — и, взглянув на мистера Кендрю, открывшего дверь, прибавила, через силу улыбнувшись: — Не забудьте о лютых врагах. Им все нипочем, могут явиться даже в столь поздний час.

Джентльмены остались вдвоем за бокалом вина. Внешностью и характером они разительно отличались один от другого. Мистер Ванборо был высок и темноволос; блестящий красавец с энергическим выражением лица — таким его видел свет, но только проницательному взору открывалась под внешним лоском врожденная порочность. Мистер Кендрю, напротив, был коренаст, неловок и медлителен, если ничто не побуждало к действию. Глядя на Кендрю, свет замечал только невзрачного коротышку; проницательный же взор различал под бесцветной внешностью натуру добрую и благородную, ставящую понятия чести и справедливости превыше всего.

Первым заговорил мистер Ванборо.

— Если вы когда-нибудь решитесь жениться, Кендрю, — сказал он, — не будьте так опрометчивы, как я. Не женитесь на актрисе.

— Если бы я встретил женщину, похожую на вашу жену, — возразил гость, — будь она актриса, я бы завтра на ней женился. Красавица, умница, самых высоких правил и любит вас искренне. О, человек! Чего еще тебе надобно!

— Очень многое. Мне нужна жена знатного происхождения и со связями, которая могла бы принять избранное общество и дать мужу положение в свете.

— Положение в свете! — воскликнул мистер Кендрю. — Вот человек, коему отец оставил полмиллиона при условии, что он встанет во главе одного из самых крупных торговых домов в Англии. А он мечтает о положении в свете, словно младший клерк в его конторе. Чего ему не хватает? Куда устремлены его честолюбивые помыслы?

Мистер Ванборо осушил бокал и твердо поглядел в глаза друга.

— Парламент — вот куда устремлены мои честолюбивые помыслы, — отчеканил он. — А моя вожделенная цель — палата лордов. И единственное препятствие у меня на пути — красивая и добродетельная жена.

Мистер Кендрю предостерегающе поднял руку.

— Вы, верно, шутите, — проговорил он. — Я таких шуток не понимаю и не приемлю. Ежели вы говорите всерьез, то я вынужден заподозрить такое, о чем боюсь и помыслить. Так что давайте переменим разговор.

— Нет, не переменим! Я хочу наконец поставить точки над I. Так что же вы заподозрили?

— То, что вы разлюбили вашу жену.

— Ей сорок два, мне тридцать пять, я женат на ней уже тринадцать лет. Вам это хорошо известно. И вы всего-навсего заподозрили! О, святая простота! Вы, кажется, что-то еще хотите сказать?

— Раз уж вы настаиваете на продолжении разговора, то извольте, на правах старого друга я выскажусь. Вы дурно относитесь к вашей жене. Вот уже два года, как вы продали дело во Франции и вернулись сюда на похороны отца. Но, кроме меня и еще двух-трех старых друзей, вы никому не представили своей жены. Ваше новое положение открыло вам двери лучших домов Лондона. Вы всюду бываете, но никуда не берете с собой жену. Вы выезжаете в свет как холостой человек. И у меня есть основания подозревать, что ваши новые знакомые вас таковым и почитают. Простите мне мою прямоту, я говорю то, что думаю. Недостойно джентльмена держать взаперти жену, точно вы стыдитесь ее.

— А я и правда ее стыжусь.

— Опомнитесь, Ванборо!

— Одну минуту! Я вас слушал, послушайте теперь вы меня. Давайте заглянем в прошлое. Тринадцать лет назад я влюбился в красавицу актрису и женился на ней, чем прогневил моего отца. И нам пришлось поселиться за границей, где ничто не омрачало нашу жизнь. Перед смертью отец простил меня, и мы вернулись в Англию. И тут все переменилось. Передо мной открылось блестящее будущее, я принят в свете, а у меня на шее камнем висит женщина, чья родня — и вам это хорошо известно — самого низкого происхождения. Женщина, у которой недостает манер, чьи интересы не идут дальше детской, кухни, пения и ее книг. Разве может такая жена создать мужу положение в обществе? Разве под силу ей проложить ему путь в палату лордов? Клянусь Юпитером, если есть жены, которых следует держать взаперти, так это моя жена! И если уж говорить начистоту, я потому и сдаю этот дом, что не могу здесь запереть ее от общества. Моя жена обладает проклятым свойством заводить знакомства, где бы она ни поселялась. Еще немного, и она соберет вокруг себя уйму друзей, новых и старых, тех, что помнят ее оперной дивой. Они будут постоянно сталкиваться с ее отцом, мерзавцем из мерзавцев. Вечно пьяный, вечно клянчит подачку! Да, моя жена погубила мое будущее. Что толку перечислять ее добродетели! Она жернов у меня на шее со всеми ее добродетелями. Какой же я был идиот! Ведь стоило подождать совсем немного, и я бы женился на женщине из высшего света, которая была бы мне полезна…

Мистер Кендрю вдруг прервал хозяина, коснувшись его руки.

— На женщине вроде леди Парнелл?

Мистер Ванборо приметно вздрогнул и первый раз опустил глаза под взглядом друга.

— Что вы знаете о леди Джейн? — спросил он.

— Ровным счетом ничего. Я не принадлежу к ее кругу. Но я бываю иногда в опере. И видел вас вчера вечером у нее в ложе. Случайно до меня долетели слова моих соседей. Вас называли счастливым избранником леди Джейн, говорили, что она отличает вас среди своих многочисленных поклонников. Представьте, что будет, если эти слухи дойдут до вашей жены. Вы поступаете дурно, Ванборо. Дурно, с какой стороны ни глянь. Вы встревожили, огорчили и разочаровали меня. Видит бог, я не искал этого объяснения, но раз уж мы заговорили об этом, выскажусь со всей откровенностью. Измените свое поведение, возьмите назад все, что произнесли сейчас, иначе я перестану считать вас своим другом. Но довольно, я умолкаю. Мы оба погорячились и можем наговорить друг другу такого, о чем оба потом пожалеем. Еще раз предлагаю, переменим разговор. Вы пригласили меня посоветоваться насчет важного дела. В чем оно состоит?

Мистер Ванборо молчал. Лицо его выражало смущение. Он налил себе бокал вина, залпом осушил его. И только тогда ответил:

— Мне трудно говорить. Для меня полная неожиданность ваше отношение к моей жене.

Мистер Кендрю удивленно поднял брови.

— А что, дело касается вашей жены?

— Да.

— Она о нем знает?

— Нет.

— Вы таитесь от нее, потому что не хотите расстроить ее?

— Да.

— Имею ли я право советовать вам в этом деле?

— Да, имеете, по праву старого друга.

— Тогда почему вы не хотите объяснить мне прямо, в чем оно состоит?

На лице мистера Ванборо опять изобразилось смущение.

— Вы услышите о нем очень скоро из уст третьего лица. Сию минуту пожалует еще один гость. Он посвящен во все подробности и сумеет изложить суть лучше, чем я.

— Кто этот гость?

— Мой друг Деламейн.

— Ваш поверенный?

— Он младший партнер фирмы «Деламейн, Хопс и Деламейн». Вы его знаете?

— Да, мы знакомы. Я хорошо знал семью его жены до того, как она вышла за Деламейна. Я его недолюбливаю.

— На вас сегодня не угодишь! Деламейн человек с будущим. Силы характера ему не занимать, так что карьера ему обеспечена. Он намерен расстаться с фирмой и вступить на адвокатское поприще. Ему предсказывают успех. Что вы имеете против него?

— Ровным счетом ничего. Порой встречаются люди, которых не любишь, и все тут.

— Любите или нет, но сегодня вечером вам придется потерпеть его общество. Он вот-вот будет здесь.

Деламейн не заставил себя ждать. Дверь отворилась, и слуга объявил:

— Мистер Деламейн.

3

Мистер Деламейн, стряпчий, мечтающий об адвокатском поприще, выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, уверенный в своем будущем. Его жесткое, чисто выбритое лицо, серые, настороженные глаза, тонкие, плотно сжатые губы — все решительно заявляло: я намерен пойти далеко, и если вы окажетесь мне помехой, пеняйте на себя. Мистер Деламейн был всегда безукоризненно вежлив, но никто, даже близкие друзья не слыхали от него ни одного слова, сказанного в шутку. Человек исключительных способностей, безукоризненно честный, во всяком случае по правилам чести, принятым в свете, он, однако, ни в ком не вызывал желания дружески похлопать его по плечу. Вы никогда не попросили бы у него взаймы ни цента, но доверили бы ему миллион. Если у вас личные неурядицы, вы никогда не обратитесь к нему за сочувствием. Если же вас волнуют общественные вопросы, увидев его, вы скажете: «Вот кто мне нужен. Этот своего добьется. Стоит только взглянуть на него и станет ясно — этот своего добьется».

— Кендрю, мой старый друг. — Мистер Ванборо представил стряпчему друга. — Все, что вы имеете сказать, говорите в его присутствии. Вина хотите?

— Нет, благодарю вас.

— Вы привезли новости?

— Да.

— Письменное заключение двух юристов?

— Нет.

— Почему?

— В этом нет надобности. Если факты таковы, как они тут изложены, дело с точки зрения закона бесспорное.

С этими словами Деламейн вынул из кармана исписанный лист бумаги и положил его на стол перед собой.

— Что это? — спросил Ванборо.

— История вашей женитьбы.

Услыхав эти слова, Кендрю оживился и первый раз выказал интерес к разговору, смысл которого он пока не улавливал. Мистер Деламейн взглянул в его сторону и продолжал:

— История вашей женитьбы, записанная с ваших слов клерком моей конторы.

Мистер Ванборо опять начал раздражаться.

— С какой стати снова все ворошить? Ведь вы навели справки и убедились в справедливости моего заявления?

— Да, навел.

— И у вас нет ни тени сомнения в том, что я прав?

— Сомнения нет, если, конечно, верны факты. И я хотел бы удостовериться, что клерк не ошибся, записывая ваши слова. Дело ваше очень серьезное. Я взял на себя ответственность высказать по нему свое профессиональное мнение, а это может иметь далеко идущие последствия. Вот почему я должен лишний раз убедиться, что мое мнение покоится на прочной основе. У меня есть к вам несколько вопросов. Наберитесь, пожалуйста, терпения и выслушайте меня. Это не займет много времени.

Мистер Деламейн уставился в листок и задал первый вопрос:

— Вы женились в Инч-Маллоке в Ирландии тринадцать лет тому назад?

— Да.

— Ваша жена, в девичестве мисс Анна Сильвестр, католического вероисповедания?

— Да.

— Ее отец с матерью тоже католики?

— Да.

— Ваши родители протестанты? Вы были крещены англиканской церковью?

— Все так.

— Мисс Анна Сильвестр не хотела стать вашей женой, потому что вы принадлежите другой церкви?

— Да.

— И чтобы добиться ее согласия, вы решили стать католиком?

— Для нее это было важно, а мне все равно.

— И вы приняли католичество?

— Да, принял, полностью совершил весь обряд.

— Здесь или за границей?

— За границей.

— Сколько времени спустя вы вступили в брак?

— Спустя шесть недель.

Тщательно сверяясь с бумагой, на этом вопросе мистер Деламейн задержался долее, чем на других.

— Все верно, — сказал он наконец и продолжал спрашивать: — Священник, который сочетал вас браком, был некто Амброз Рэдмен, молодой человек, недавно посвященный в сан?

— Да.

— Он спросил вас, какого вы оба вероисповедания?

— Да.

— А еще что-нибудь спрашивал?

— Больше ничего.

— Он не спросил вас, больше ли года вы оба принадлежите к католической церкви?

— Нет.

— Вы это точно помните?

— Точно.

— Возможно, он забыл спросить. А возможно, просто не знал, как это важно. Ведь он тогда был еще новичок в своем деле. Но может, вы или мисс Сильвестр догадались сказать ему о вашем недавнем обращении в католическую веру?

— Ни мне, ни мисс Сильвестр это и в голову не пришло.

Мистер Деламейн аккуратно сложил листок и опустил его в карман.

— Все верно до мельчайших деталей, — сказал он.

При этих словах загорелое лицо мистера Ванборо стало пепельно-серым. Он искоса глянул на мистера Кендрю и опять отвернулся.

— Ну так выкладывайте свое мнение, — обратился он к стряпчему. — Что говорит об этом закон?

— Закон говорит, и в этом нет никакого сомнения, — сказал стряпчий, — что ваш брак с Анной Сильвестр не является браком. Дело это бесспорное, другого мнения по нему быть просто не может.

Мистер Кендрю вскочил на ноги.

— Что вы хотите этим сказать? — воскликнул он в сильнейшем волнении.

Преуспевающий служитель закона поднял брови, изобразив вежливое удивление. Стоит ли так горячиться? Если мистера Кендрю что-то интересует, можно спросить не повышая тона.

— Вы хотите знать правовую сторону дела? — отнесся он к мистеру Кендрю.

— Да, хочу.

И мистер Деламейн принялся излагать соответствующую статью закона о браке, как она существует и по сей день к стыду и поношению английского законодательства и всей просвещенной английской нации.

— Согласно Ирландскому кодексу Георга II, — вещал он, — брак, совершенный католическим священником между католиком и протестантом или между двумя протестантами, перешедшими в католичество менее чем за год до бракосочетания, считается недействительным. А согласно двум другим законам, принятым в то же царствование, священник, заключивший такой брак, считается виновным в совершении уголовного преступления. На ирландских священников других вероисповедании действие этих законов не распространяется. Они имеют силу только для священнослужителей римско-католической церкви.

— Неужели такое возможно в девятнадцатом веке! — воскликнул Кендрю.

Мистер Деламейн усмехнулся. Он уже давно утратил лелеемые обществом иллюзии относительно нынешнего века.

— Ирландский брачный кодекс имеет еще и другие странности. С одной мы уже столкнулись: брак, заключенный католическим священником, оказался недействительным, а такой же брак, соверши его англиканский, пресвитерианский или нонконформистский священник, будет неоспоримо иметь законную силу. Но это не все; согласно другому закону, один и тот же брак будет действительным, если его заключил католик, и недействительным, заключи его служитель англиканской церкви. И наконец, существуют еще браки, которые англиканский священник имеет право заключать, а пресвитерианский или нонконформистский не имеют. Вопиющая нелепость. Иностранцы подобное положение сочли бы позорным. Нас же оно нимало не волнует. Но вернемся к нашему случаю. Закон говорит о нем одно: мистер Ванборо — холост, миссис Ванборо — не замужем, их ребенок — незаконнорожденный, а священник Амброз Рэдмен должен быть привлечен к суду и наказан как человек, совершивший преступление.

— Постыдный закон!

— Но закон, — коротко и внушительно возразил Деламейн.

Во время этого разговора ни одно слово не сорвалось с уст хозяина дома. Он сидел, уставившись в стол, стиснув зубы, и напряженно думал. Мистер Кендрю, оборотившись к нему, первый нарушил молчание.

— Если я правильно понял, вы хотите услышать мой совет относительно этого дела?

— Да.

— Стало быть, наперед зная суть разговора и предвидя, что скажет мистер Деламейн, вы колебались, какое вам принять решение? Неужели вы хоть на миг усомнились, что должны немедля исправить столь чудовищную ошибку и сделать вашу жену — ибо она жена ваша перед богом и людьми — женой и в глазах закона?

— Если вам угодно видеть дело в таком свете… — сбивчиво начал Ванборо, — …если вы не хотите принять в соображение…

— Я жду от вас прямого ответа: да или нет.

— Позвольте мне объясниться. Человек имеет право высказать свою точку зрения…

Кендрю взглядом, полным презрения, остановил его.

— Можете не затруднять себя объяснениями. Я покидаю ваш дом. Вы преподали мне урок, милостивый государь, который мне никогда не забыть. Оказывается, можно знать человека с детства и не видеть, что он всю жизнь носит на себе личину. Мне стыдно, что я считал вас своим другом. С этой минуты мы с вами незнакомы.

С этими словами мистер Кендрю встал из-за стола и навсегда покинул дом человека, преступившего закон чести.

— Какой вспыльчивый господин, — заметил Деламейн. — Если не возражаете, я, пожалуй, выпью бокал вина.

Ничего не ответив, Ванборо поднялся из-за стола и быстрыми шагами заходил по комнате. Каким бы негодяем он ни был, правда, пока еще в помыслах, потеря старого друга на миг выбила его из колеи.

— Дело очень щекотливое, Деламейн, — наконец вымолвил он. — Что бы вы мне посоветовали?

— Я не берусь советовать. Моя обязанность — изложить юридическую сторону дела, не более.

Ванборо опять сел за стол, мозг его сверлила мысль: воспользоваться открывшейся свободой или нет. У него пока не было времени хорошенько обдумать свое новое положение. Если бы не жизнь на континенте, он, без сомнения, давно бы узнал о том, что его брак недействителен. Подозрение возникло у него летом во время случайного разговора с Деламейном. И вот теперь он знает наверняка — Анна Сильвестр не жена ему.

Какое-то время гость и хозяин сидели молча: один потягивал вино, другой думал свою нелегкую думу. Безмолвную сцену нарушило появление слуги. Увидев слугу, Ванборо вдруг взорвался.

— Что тебе надо? — рявкнул он.

Слуга был старой английской выучки, другими словами, не человек, а машина, которая, если однажды ее завести, будет изо дня в день исправно делать свою работу. Теперь ей полагалось говорить, и она заговорила:

— Пожаловали-с дама. Желают-с осмотреть дом.

— Скажи ей: так поздно мы никого не пускаем.

Машине, однако, велено было кое-что сообщить хозяевам. И она не могла ослушаться повеления.

— Дама приносит свои извинения, сэр. У нее очень мало времени. Этот дом был последний в списке, который ей дал ее агент. А кучер по глупости никак не мог найти дом в незнакомом месте.

— Попридержи свой язык и вели даме убираться к черту.

На этот раз Деламейн не выдержал и вмешался: его клиент явно действовал в ущерб своим интересам.

— Вы ведь, кажется, желаете сдать дом, и как можно скорее? — спросил он.

— Разумеется.

— По-моему, неблагоразумно, поддавшись минутному раздражению, забывать о делах.

— Благоразумно или нет, но я терпеть не могу, когда в мой дом вторгаются посторонние.

— Как вам угодно, не буду вмешиваться. Я только хотел заметить, на случай, если вы заботитесь о моем удобстве, что меня это вторжение нимало не обеспокоит.

Слуга ждал распоряжений с непроницаемым лицом, и Ванборо сдался, не скрывая, впрочем, недовольства.

— Ладно. Проводи ее сюда. Да скажи, что ей только покажут комнату, а если она хочет узнать что-нибудь, пусть обращается к агенту.

Мистер Деламейн опять вмешался, на этот раз подумав о хозяйке дома.

— Не мешает позвать и миссис Ванборо, вы ведь пока еще ничего не решили.

— Где хозяйка?

— Где-то в саду. Точно не знаю, где.

— Не можем же мы искать ее по всей усадьбе. Пошли за ней горничную и пригласи даму.

Слуга удалился. Деламейн налил себе второй бокал вина.

— Превосходный кларет, — заметил он. — Вы получаете его прямо из Бордо?

Ответа не последовало. Ванборо опять углубился в решение своей дилеммы — сбросить с себя ненавистные узы или узаконить их. Упершись локтем в стол, он ожесточенно грыз ногти. «Что делать? Что делать?» — то и дело бормотал он сквозь зубы.

Из сеней донесся свистящий шелест шелковых юбок. Дверь отворилась, и в комнату вплыла дама, желающая снять дом.

4

Она была высока ростом, стройна и изысканно одета. Платье ее являло собой счастливое сочетание простоты и великолепия. Легкая летняя вуалетка скрывала ее лицо. Она изящным движением подняла вуаль и с непринужденной учтивостью светской дамы попросила прощения за столь поздний визит, нарушивший беседу двух джентльменов, засидевшихся за бокалом вина.

— Прошу простить меня за столь позднее вторжение. Мне, право, совестно беспокоить вас. Я только взгляну на комнату.

Дама обращалась к Деламейну, сидевшему ближе к ней. Оглядев комнату, она бросила случайный взгляд на Ванборо и воскликнула в изумлении:

— Вы! Боже правый, кто бы подумал, что я встречу вас здесь!

Ванборо поднялся из-за стола как громом пораженный.

— Леди Джейн! — воскликнул он. — Возможно ли это?

Приветствуя леди Джейн, Ванборо не глядел на нее. Глаза его виновато устремились к двери, ведущей в сад. Положение было поистине ужасно и в том случае, если жена его обнаружит существование леди Джейн, и в том, если леди Джейн узнает о существовании его жены. На лужайке перед домом никого не было видно. По милости судьбы у него есть минута-другая избавиться от нежданной гостьи. Гостья же, находясь в блаженном неведении о затруднительном положении, в котором очутился Ванборо, весело протянула ему руку.

— Первый раз в жизни я поверила в месмеризм. Вот вам пример магнетического притяжения, мистер Ванборо. Одна моя приятельница, женщина очень больная, решила снять меблированный дом в Хэмпстеде. Я обещала помочь ей. И в тот самый день, что я отправилась на поиски дома, вы отправились обедать к своему другу. У меня в списке остался всего один дом, я долго ищу его, и в этом доме нахожу вас. Поразительно! — с этими словами леди Джейн повернулась в Деламейну: — Я говорю с хозяином дома, не так ли? — спросила она и, не успели оба джентльмена раскрыть рта, продолжала: — Какой прелестный сад! А в саду, я вижу, хозяйка дома? Надеюсь, не мое вторжение лишило вас ее приятного общества, — и, обернувшись, спросила Ванборо: — Это жена вашего друга?

Леди Джейн на секунду умолкла, ожидая ответа. Но что мог ответить ей злополучный мистер Ванборо?

Миссис Ванборо было уже не только видно, но и слышно: она отдавала распоряжения дворне, и ее тон и манеры не оставляли сомнения насчет ее положения в доме. Допустим, он ответит: «Нет, не жена». Подстрекаемая женским любопытством, леди Джейн тотчас спросит: «А кто же она?» Допустим, он сумеет придумать правдоподобное объяснение. На это уйдут драгоценные минуты, войдет жена, и существование леди Джейн откроется. Взвесив все это, Ванборо избрал самый смелый и самый короткий ход: он молча кивнул головой, в мгновение ока превратив миссис Ванборо в миссис Деламейн и не произнеся при этом ни слова, чтобы Деламейн паче чаяния не услышал.

Но от зорких глаз поверенного не укрылось легкое движение головы хозяина.

Не сразу справившись с вполне понятным изумлением, вызванным столь неслыханной наглостью, мистер Деламейн не без основания решил, что Ванборо ведет нечестную игру и пытается впутать своего поверенного, что должно пресечь без всякого промедления. И он встал, полный решимости опровергнуть клиента, какими бы мотивами тот ни руководствовался.

Но говорливая леди Джейн опять не дала ему рта раскрыть.

— Я хочу спросить только одну вещь, — щебетала она. — Эта комната выходит на юг? Что я спрашиваю, конечно, на юг! Можно было догадаться по солнцу. На первом этаже три комнаты, эта и еще две? А здесь тихо? Ну конечно, тихо! Очаровательный дом! По-моему, он очень понравится моей больной приятельнице. Вы не могли бы подождать ответа до завтра?

Тут леди Джейн остановилась, чтобы перевести дух. И Деламейн не преминул воспользоваться этой счастливой возможностью вставить слово.

— Прошу прощения, — начал он, — но я, право же, никак не могу…

— Ради бога, не выдавайте меня. Сюда идет моя жена, — прошептал Ванборо, приблизившись к нему вплотную, и поспешил к двери, выходящей в сад.

Леди Джейн тем временем перевела дух и бросилась в новую атаку на Деламейна, все еще принимая его за хозяина дома.

— Вы, я вижу, колеблетесь? Вам нужны рекомендации? — Насмешливо улыбнувшись, она обратилась за помощью к своему другу — Мистер Ванборо!

Ванборо, подвигавшийся к двери, был одержим одной мыслью: любой ценой не пустить жену в комнату, в силу чего не видел и не слышал леди Джейн. Она подошла к нему и резко хлопнула его по плечу зонтиком.

В эту минуту в дверях появилась миссис Ванборо.

— Я помешала вам? — спросила она мужа, холодно оглядев леди Джейн. — Эта дама, я вижу, твоя старая приятельница?

В ее голосе слышался сарказм, вызванный несомненно фамильярным обращением леди Джейн с ее мужем и грозивший перейти в ревность.

Леди Джейн, однако, нимало не смутилась. Она позволяла себе несколько вольное обращение с мужчинами по праву светской дамы и молодой красивой вдовы. Поклонившись миссис Ванборо с учтивостью, отличающей природных аристократок, она с любезной улыбкой спросила:

— Я говорю с хозяйкой дома?

Миссис Ванборо холодно ответила на поклон и, переступив порог, коротко промолвила: «Да».

— Представьте меня, — обратилась леди Джейн к Ванборо, снизойдя до условностей, принятых в среднем классе общества.

Ванборо, не глядя на жену и не называя ее, повиновался.

— Леди Джейн Парнелл, — сказал он, стремясь как можно скорее окончить этот фарс представления. — Позвольте мне проводить вас до кареты, — прибавил он, предлагая руку леди Джейн. — Обещаю вам содействие. Вашего решения до завтра подождут. Доверьтесь мне.

Но нет! Леди Джейн привыкла всюду оставлять по себе самое приятное впечатление. Она умела очаровывать и сильный, и слабый пол, но, разумеется, разными способами. Социальный опыт высшего класса Англии можно суммировать в двух словах: благорасположение ко всем и вся. И леди Джейн вздумала перед уходом растопить лед неприязни, которым веяло на нее от хозяйки дома.

— Я должна еще раз принести свои извинения за столь поздний визит, — отнеслась она к миссис Ванборо. — Мое появление, по-видимому, расстроило какие-то планы этих двух джентльменов. У мистера Ванборо такой вид, будто он хочет, чтобы я немедленно очутилась за сто миль отсюда. Что касается вашего мужа, — тут леди Джейн обратила взор на Деламейна, — простите, что я говорю с вами в таком фамильярном тоне, но я покуда не имею удовольствия знать его имени.

Потеряв от изумления дар речи, миссис Ванборо проследила взгляд леди Джейн и заметила поверенного, которого видела первый раз в жизни.

Тут уж Деламейн не упустил представившейся возможности высказаться.

— Прошу меня простить, — начал он. — Произошло недоразумение, в коем я нимало не повинен. Я не муж этой дамы.

На этот раз изумилась леди Джейн и с немалым изумлением воззрилась на Деламейна. Но напрасно. Деламейн восстановил попранную справедливость, остальное его не касалось. Он молча взял стул и сел в дальнем углу комнаты. Леди Джейн ничего не оставалось, как обратиться к Ванборо.

— Виной этому недоразумению — вы, — сказала она. — Вы положительно дали мне понять, что эта дама — жена вашего друга.

— Что?! — воскликнула миссис Ванборо, не поверив своим ушам.

Леди Джейн почувствовала что-то неладное. Сквозь тонкий покров воспитанности стала проступать природная гордость высокородной дамы.

— Могу повторить громче, если хотите, — сказала она. — Мистер Ванборо уверил меня, что вы жена этого господина.

— Ступай сейчас же в сад. Это недоразумение, — яростно зашептал жене Ванборо.

Миссис Ванборо прочитала в лице мужа смятение и страх; и негодование уступило место предчувствию беды.

— Как ты смотришь на меня! Как говоришь со мной! — задыхаясь проговорила она.

— Ступай в сад, — шепотом повторил он.

Леди Джейн, видя эту сцену, подумала то же, что Деламейн минутами двумя раньше: на вилле в Хэмпстеде творится что-то неладное. Эта женщина, по-видимому, занимает в доме ложное положение. А так как дом принадлежит другу мистера Ванборо, то, стало быть, друг мистера Ванборо и виноват во всем.

Придя к этому разумному, хоть и ложному заключению, леди Джейн взглянула на миссис Ванборо с таким утонченным презрением и любопытством, что самая кроткая женщина пришла бы в ярость. Нанесенное оскорбление точно ножом полоснуло чувствительную душу миссис Ванборо. Она повернулась к мужу и спросила на этот раз безо всяких церемоний:

— Кто эта женщина?

Леди Джейн достойно встретила неожиданный выпад. Надо было видеть, с каким самообладанием опустила она забрало своей добродетели: лицо ее не выражало ни гордости, ни снисхождения.

— Мистер Ванборо, — бесстрастно промолвила она, — вы предлагали проводить меня до кареты. Я вижу, что должна была тотчас принять ваше предложение. Дайте мне вашу руку.

— Постойте! — вмешалась миссис Ванборо. — Взгляд этой дамы полон презрения, слова ее нельзя истолковать иначе как оскорбление. Я вижу, вокруг меня плетется какая-то грязная, непонятная интрига. Но я никому не позволю оскорблять меня в моем доме. После того, что вы сейчас сказали, я запрещаю моему мужу подать вам руку.

Ее мужу!

Леди Джейн устремила растерянный взгляд на мистера Ванборо, на того мистера Ванборо, которого любила, которого искренне считала неженатым, и до этой минуты подозревала только в том, что он неловко пытается скрыть грешки своего друга. Куда девался ее уверенный светский тон, куда девались ее аристократические манеры. Нанесенная ей обида (если эта женщина не лжет), муки ревности (если эта женщина действительно его жена) сорвали с нее маску, обнажив уязвимое человеческое естество. Глаза у нее вспыхнули гневом, щеки залил румянец.

— Если вы способны говорить правду, — высокомерно произнесла она, обращаясь к Ванборо, — говорите. Я жду вашего объяснения. Вы вели себя перед всем светом, предо мной так, как будто вы холосты, со всем, что отсюда вытекает. Правда, что эта женщина ваша жена?

— Взгляните на нее! Вы слышите, что она говорит? — в свою очередь обратилась к мужу миссис Ванборо. Но вдруг отшатнулась от него, задрожав с ног до головы. — Он медлит, — прибавила она тихо, точно про себя: — Господи, он не отвечает!

— Эта женщина ваша жена? — повторила вопрос леди Джейн.

Все самое черное поднялось со дна души этого человека.

— Нет, — выговорил он наконец роковое слово.

Миссис Ванборо отступила еще на шаг, ухватившись за белую портьеру, чтобы не упасть, и оборвала ее. Судорожно сжимая ткань, она взглянула на мужа. «Кто из нас сошел с ума, — застучало у нее в голове, — он или я?»

Леди Джейн вздохнула с облегчением. Слава богу, не женат. Всего-навсего легкомысленный повеса. Это, конечно, ужасно, но не смертельно. Надо будет строго отчитать его и потребовать полного исправления. А потом можно и простить и выйти за него замуж. И леди Джейн повела себя в высшей степени благоразумно. Выказала холодность в настоящем, но не лишила надежды на будущее.

— Я сделала горькое для себя открытие, — посмотрела она с укором на Ванборо. — От вас зависит, смогу ли я забыть этот вечер. Прощайте!

Последние слова леди Джейн сопроводила долгим выразительным взглядом, приведшим миссис Ванборо в бешенство. Она бросилась к двери и преградила леди Джейн дорогу.

— Так просто вы отсюда не уйдете!

Ванборо почел должным вмешаться, но остановился, пригвожденный к полу отчаянным, полным презрения взглядом жены.

— Этот человек солгал, — отчетливо проговорила она. — И я вам сейчас это докажу.

Взяв со стола колокольчик, миссис Ванборо позвонила и сказала вошедшему слуге:

— Подите в мою комнату и принесите шкатулку с бумагами.

Она ждала возвращения слуги, отвернувшись от мужа и вперив горящий взор в леди Джейн. Одинокая, беззащитная, стояла она у осколков своей семьи, возвысившись над предательством мужа, бесстрастием служителя закона, презрением соперницы. В эту страшную для нее минуту красота ее засияла с прежней силой. Великая актриса, заставлявшая публику, затаив дыхание, следить за происходящей на подмостках драмой, она играла теперь последний акт своей драмы перед этими тремя людьми, и они, затаив дыхание, ожидали, пока она снова заговорит.

Вернулся слуга со шкатулкой. Миссис Ванборо вынула бумагу и протянула ее леди Джейн.

— Я когда-то пела на сцене, — сказала она. — Молва не щадит актрис, и я озаботилась получить документ, который подтвердил бы законность моего брака. Документ этот неоспорим. Даже высший свет, мадам, с уважением относится к таким документам.

Леди Джейн взяла протянутую бумагу. Это было брачное свидетельство. Смертельная бледность разлилась по ее лицу.

— Так, значит, вы обманули меня, — едва проговорила она.

Ванборо бросил взгляд в дальний угол комнаты, где сидел его поверенный, наблюдавший за ходом событий.

— Не откажитесь подойти сюда на секунду, — отнесся он к Деламейну.

Деламейн поднялся со стула и подошел.

— Прошу вас выслушать моего поверенного, — обратился Ванборо к леди Джейн. — У него нет причин обманывать вас.

— Надеюсь, от меня потребуется только изложить факты?

— Ничего больше.

Напряженно вслушиваясь в этот разговор, миссис Ванборо сделала шаг вперед. Уверенность в собственной правоте, дающая силы противостоять брошенному в лицо оскорблению, вдруг заколебалась, миссис Ванборо почувствовала — надвигается что-то неведомое и страшное. И сердце у нее бешено заколотилось.

Леди Джейн протянула бумагу поверенному.

— В двух словах, сэр, что это такое?

— В двух словах, — отвечал поверенный, — это пустая бумажка.

— Значит, он не женат.

— Не женат.

Секунду помедлив, леди Джейн поворотилась к миссис Ванборо, стоявшей у нее сбоку, взглянула на нее и в ужасе отпрянула.

— Увезите меня отсюда! — воскликнула она при виде устремленных на нее огромных горящих, полных смертельной муки глаз. — Увезите меня отсюда! Эта женщина меня убьет.

Ванборо взял ее под руку и повел к двери. В комнате воцарилась тишина. Миссис Ванборо следила за уходящей парой тем же отчаянным взглядом. Наконец дверь захлопнулась. Деламейн, оставшийся наедине с оскорбленной, брошенной женщиной, молча положил бесполезное свидетельство на стол. Миссис Ванборо перевела взгляд с него на ненужную бумажку и, не издав крика, не сделав никакого защитного движения, упала без чувств у его ног.

Деламейн поднял несчастную женщину, положил на софу. И стал ждать, вернется ли Ванборо домой. Глядя на прекрасное, бездыханное лицо, он должен был признать — с этой женщиной обошлись жестоко. Да, этот сухарь, успешно делающий карьеру, на этот раз позволил шевельнуться чувствам — с этой женщиной обошлись жестоко.

Но закон есть закон. Случай бесспорный. Санкционированный законом.

За окном послышалось цоканье копыт, скрип колес экипажа. Леди Джейн уезжала прочь от этой юдоли скорби. Вернется ли муж? Вот она, сила привычки. Даже Деламейн все еще называл его мужем, несмотря на закон, несмотря на неоспоримые факты. Верно, уж не вернется. Прошло пять, десять минут, Ванборо и след простыл.

Неблагоразумно поднимать в доме шум. Нежелательно — лично ему — оповещать слуг о случившемся. Однако хозяйка дома все еще лежит без чувств. В открытую дверь дунул прохладный вечерний ветерок и заиграл лентами ее кружевного чепца, выбившимися на плечо локонами, — женщина, любившая его, мать его ребенка, лежит без чувств одна и без помощи.

И Деламейн протянул руку к звонку позвать слуг.

Тишину вечера снова нарушил шум приближавшегося экипажа. Рука его замерла на звонке. Шум становился громче. Зацокали копыта, заскрипели колеса. Вот уже экипаж совсем близко, вот он остановился у ворот дома.

Неужели вернулась леди Джейн?

Неужели вернулся муж?

Громко звякнул входной колокольчик, захлопали двери, зашуршали в сенях юбки. Дверь в комнату отворилась, и вошла женщина, одна, без провожатых. Не леди Джейн, нет. Это была незнакомка, гораздо старше леди Джейн. При других обстоятельствах женщина вполне заурядная, но сейчас ее светящееся счастьем лицо было почти красиво.

Она увидела женскую фигуру, распростертую на софе. Она подбежала к ней, из груди вырвался крик, в котором звучали узнавание и ужас. Она упала на колени перед софой, приподняла безжизненную голову, поцеловала сестринским поцелуем холодную, белую как полотно щеку,

— Анни, родная моя, — прошептала она. — Вот как мы с тобой встретились.

Да, вот как встретились школьные подруги после того давнего расставания на борту океанского парусника, не позабыв и не разлюбив друг друга после стольких лет разлуки.

Часть вторая

НЕУКРОТИМЫЙ БЕГ ВРЕМЕНИ

5

Продвигаясь от дней минувших к дням нынешним, Пролог прощается с летом тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. Коротко задержавшись на промежутке в двенадцать лет, он расскажет нам о судьбе участников драмы, разыгравшейся на вилле в Хэмпстеде: кто из них жив, кто умер, кто процветает, кто впал в убожество. После чего оставит читателя на первой странице повествования, действие которого начнется весной тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года.

Рассказ свой Пролог начинает со свадьбы — свадьбы мистера Ванборо и леди Джейн Парнелл.

Не прошло и три месяца с того достопамятного дня, когда поверенный мистера Ванборо уведомил его, что он свободный человек, а мистер Ванборо уже обрел жену, о которой мечтал, жену, что могла бы служить украшением его стола и способствовать его продвижению в свете — благо верным сообщником его предательства и преступления было почтенное английское законодательство.

Он был избран в парламент. Он давал, благодаря жене, шесть великолепных обедов и два самых роскошных бала в сезон. Он произнес с большим успехом свою первую речь в палате общин. Он не пожалел крупного пожертвования в пользу церкви одного бедного прихода. Он опубликовал статью, привлекшую внимание, в «Куотерли ревью». Он раскрыл, заклеймил и искоренил вопиющее злоупотребление, допущенное распорядителями благотворительных фондов. Он принимал, разумеется благодаря жене, в своем загородном имении членов королевской семьи во время осенних парламентских каникул. Таковы были славные вехи на его пути к пэрству в первый год после женитьбы. Оставалась одна милость, которую судьба могла даровать своему баловню, — и судьба даровала ее. На чести мистера Ванборо имелось пятно, которое ничто не могло смыть, пока жива была женщина, предательски им брошенная. На исходе первого года смерть унесла ее, и пятно было смыто.

Она встретила безжалостный удар, обрушившийся на нее, с редким терпением, с достойным восхищения мужеством. Надо отдать должное мистеру Ванборо — разбив сердце женщины, которую называл когда-то женой, в материальном отношении он повел себя безупречно, назначив через поверенного солидное обеспечение ей и ее дочери, что было без малейшего колебания отклонено. Она с презрением отвергла его имя и его деньги. Среди тех, кто сохранил верность матери и дочери, затерявшимся в море житейском, она была известна под своим девическим именем, которое было когда-то у всех на устах.

Она отказалась от имени и денег не из ложной гордости. Миссис Сильвестр (так она теперь называла себя) с благодарностью приняла помощь своей дорогой подруги. Леди Ланди приютила ее вместе с дочерью и осталась верна до конца старой дружбе. Они пользовались ее гостеприимством месяца три, пока Анна не окрепла настолько, что могла зарабатывать на кров и еду уроками пения. По виду она совсем оправилась, опять стала собой. Жизнь медленно входила в колею; окружающие относились к ней с уважением и участием, как вдруг, когда худшее, казалось, позади, что-то подкосило ее. Никто ничего не понимал. Мнение медиков разделилось. Строго говоря, наука не видела причин, почему она должна была умереть. Сказать вслед за леди Ланди, что смертельный удар нанесло ей предательство мужа, значит просто употребить метафору — объяснение, неприемлемое для здравомыслящего человека. Но факт оставался фактом, сколько ни пожимай плечами. Вопреки науке, которая мало что значит, вопреки ее мужеству и силе духа, которые значат очень много, Анна Сильвестр вдруг слегла, и очень скоро ее не стало.

В последние дни у нее помутилось сознание. Леди Ланди, сидя у изголовья подруги, слушала, как та разговаривает сама с собой. Она воображала себя в каюте парусника, в преддверье неведомого будущего, и к ней вернулись вдруг голос и чуть ли не самый вид юной пансионерки, канувшие, казалось, в невозвратное прошлое.

— Мы встретимся, дорогая, и будем любить друг друга как родные сестры, — говорила она так же, как целую жизнь назад.

Перед самым концом сознание вернулось к ней. Она мягко попросила доктора и сиделку уйти ненадолго, чем очень их удивила. Когда дверь за ними затворилась, Анна взглянула на подругу, точно проснулась после долгого сна.

— Бланш, — сказала она, — ты позаботишься о моей дочери?

— Я буду ей матерью, Анни.

Анна умолкла, погрузившись в свою тяжелую думу. Вдруг по ее телу пробежала дрожь.

— Пусть для всех останется тайной то, что я тебе сейчас скажу, — прошептала она. — Я очень боюсь за свое дитя.

— Боишься? После того, что я тебе обещала?

Анна медленно и внятно проговорила:

— Я очень боюсь за свое дитя.

— Почему?

— Моя Анни очень на меня похожа.

— Да, милая.

— Она любит твою дочь, как я любила тебя.

— Да, Анни.

— Она носит имя матери, Бланш. Она так же, как я, Анна Сильвестр. Вдруг ее ожидает та же судьба?

Бедняжка проговорила эти слова, задыхаясь, едва шевеля губами. Было ясно: смерть может прийти за ней в любую минуту. Леди Ланди, пышущая здоровьем, вдруг почувствовала, как мороз подирает ее по коже.

— Не думай об этом. Ради всего святого, не думай! — Она сжала слабеющую руку.

Беспамятство опять стало заволакивать взор умирающей. Руками она пыталась делать какие-то знаки, леди Ланди наклонилась к ней и разобрала еле внятный шепот:

— Воспитай ее не так, как воспитали меня. Пусть она будет гувернанткой. Пусть сама зарабатывает свой хлеб. Пусть не идет на сцену, не учится петь, не будет актрисой, как ее мать!

Голос ее прервался; секунду-другую она молчала, потом слабо улыбнулась и заговорила прежним девическим голосом с тем же давним выражением: — Поклянись, Бланш!

Леди Ланди поцеловала подругу и ответила, как тогда, в каюте парусника:

— Клянусь, Анни.

Голова умирающей упала на подушку, и она уже больше не подняла ее. В помутневших глазах вспыхнула последняя искра жизни и погасла. В тот же миг губы Анны опять дрогнули. Бланш приблизила ухо и опять расслышала ужаснувшие ее слова:

— Она так же, как я, Анна Сильвестр. Вдруг ее ожидает та же судьба?

6

Минуло еще пять лет. И жизнь трех джентльменов, сидевших в тот давний вечер за столом в доме Ванборо, стала являть признаки перемен, подчиняясь ходу времени и человеческим усилиям.

Мистер Кендрю, мистер Деламейн, мистер Ванборо — в таком порядке мы и посмотрим, что стало с каждым по прошествии этих пяти лет.

Как отнесся мистер Кендрю к предательству мужа, читатель уже знает. Как он пережил смерть покинутой жены, узнает из последующих строк. Молва, которой ведомы все тайные извивы человеческого сердца, с наслаждением выворачивает его наизнанку для всеобщего обозрения. Так вот, молва всегда утверждала, что в жизни. мистера Кендрю есть некая тайна и что тайна эта — безнадежная любовь к красавице, вышедшей замуж за его друга. При жизни женщины нельзя было найти никаких доказательств этой тайной любви, ибо мистер Кендрю никогда не обмолвился о ней ни самой женщине и никому другому. После ее смерти молва опять заговорила, более уверенно, выставляя в качестве доказательства против мистера Кендрю его собственное поведение.

Он приехал на похороны, хотя не был в родстве с усопшей. Он сорвал несколько травинок с могильного холмика, полагая, что его никто не видит. Он перестал посещать клуб. Он отправился путешествовать. Вернулся. Сказал приятелям, что Англия стала ему невыносима. И был назначен в одну из колоний. О чем все это говорит? Ясно как божий день, что со смертью любимой женщины привычный ход жизни ему опостылел. Догадки с гораздо меньшим на то основанием выдавались за правду и попадали в цель. Одно несомненно — мистер Кендрю покинул Англию, чтобы никогда больше не возвращаться на родной остров. Еще один человек погиб для общества, — заключила молва, — очень, очень жаль, ведь человек этот — один на тысячу. К чести молвы, на этот раз она не ошиблась.

Затем — мистер Деламейн.

Преуспевающий поверенный мистера Ванборо расстался с конторой стряпчего и поступил учиться в одну из адвокатских школ. Три года его не было ни видно, ни слышно. Говорили, что он с головой ушел в занятия и блестяще переходит с курса на курс. И вот наконец он принят в коллегию адвокатов. Его бывшие партнеры знали, что он человек надежный, и доверили ему дела фирмы. Через два года он приобрел известность в суде, а еще через два его известность вышла за пределы суда. Он был назначен помощником адвоката в «знаменитом деле», от решения которого зависела судьба крупнейшего поместья и честь одной из самых древних английских фамилий. Накануне слушания дела заболел адвокат. Защищал ответчика мистер Деламейн и выиграл дело. Ответчик спросил: «Что я могу для вас сделать?» — «Проведите меня в парламент», — ответил Деламейн. Ответчик был крупным землевладельцем, он отдал соответствующее распоряжение. И пожалуйста, мистер Деламейн — член парламента.

В палате общин новоиспеченный парламентарий опять встретился с мистером Ванборо.

Они сидели на одной скамье и принадлежали одной партии. Мистер Деламейн заметил, что Ванборо постарел, поседел и как-то весь ссохся. Он расспросил о старом знакомом у одного сведущего человека. Тот покачал головой: мистер Ванборо — богат, у мистера Ванборо — большие связи благодаря жене, мистер Ванборо во всех отношениях человек преуспевающий, но в обществе его не любят. В первый год он далеко шагнул и остановился. Он был бесспорно умен, но в палате производил неприятное впечатление. Он давал блестящие приемы, но свет не был расположен к нему. Члены его партии уважали его, но при распределении наград его всегда обходили. Если говорить прямо, он был человек с норовом; и хотя ничего дурного за ним не водилось, скорее наоборот — все говорило в его пользу, к приятельству он не располагал и друзей у него не было. Раздражительный человек. И дома, и в обществе — раздражительный и желчный.

7

Еще пять лет кануло в вечность с того дня, как покинутая жена упокоилась в могиле. Шел уже одна тысяча восемьсот шестьдесят шестой год. Жизнь готовила все новые перемены.

Как-то весной в разделе новостей лондонских газет одно за другим появилось два сообщения: о присвоении пэрства и о самоубийстве.

Преуспев в адвокатуре, Деламейн еще больше преуспел в парламенте. Он стал одним из самых видных ораторов палаты общин. Говорил всегда ясно, вразумительно, скромно — и коротко. Умел держать внимание палаты, тогда как люди более талантливые зачастую утомляли ее. Партийные лидеры начали поговаривать: «Пора что-то сделать для Деламейна». И при первой возможности сделали. Товарищ министра юстиции получил повышение, и освободившийся пост предложили Деламейну. Убеленные сединой члены адвокатской коллегии подняли вопль протеста. Министр ответил: «Нам нужен человек, который может завладеть вниманием палаты. И у нас такой человек есть». Газеты поддержали назначение. Разгорелся яростный спор, и скоро при ликующих криках прессы Деламейн занял министерское кресло. Враги криво усмехнулись: «Этак через годик-другой он станет лорд-канцлером». Домашние добродушно посмеивались, но не возражали. Друзья советовали сыновьям Деламейна Джулиусу и Джеффри осмотрительнее выбирать знакомства: шутки шутками, а ведь и правда в одно прекрасное утро могут проснуться сыновьями лорда. Примерно в это же время, подтверждая поговорку «удача любит счастливых», умерла богатая тетка и оставила ему наследство. Летом шестьдесят шестого освободилась вакансия генерального судьи. Предыдущим назначением все в министерстве были недовольны. На должность министра имелся приемлемый кандидат, и место генерального судьи было предложено Деламейну. Деламейн отказался, не желая расставаться с палатой общин. Министерство не приняло отказа. На ушко ему шепнули: «Согласитесь, получите пэрство». Деламейн посоветовался с женой и принял пэрство. Лондонская «Газетт» сообщила миру о новоявленном бароне Холчестере из Холчестера. Друзья семьи, потирая руки, воскликнули: «Ну, что мы говорили? Наши юные друзья Джулиус и Джеффри сыновья лорда!»

А что же сталось с нашим старым знакомым мистером Ванборо? Ровным счетом ничего. Он лелеял те же честолюбивые помыслы, у него были те же большие связи, и только. В парламенте он держался особняком, в обществе держался особняком, никто не любил его, и друзей у него по-прежнему не было. Все та же старая песня, с одной разницей — желчь разливалась чаще, седины в волосах прибавилось, и норов его становился все более невыносим.

Жена его жила на своей половине, он на своей; хорошо вышколенные слуги следили, чтобы муж с женой не столкнулись невзначай на лестнице. Детей у них не было. Виделись они лишь у себя на званых обедах и балах. Гости отдавали дань искусству их повара, танцевали в роскошных залах их дома и в один голос утверждали, что на приемах Ванборо скучища смертная. Шаг за шагом поднимался вверх бывший поверенный мистера Ванборо, пока наконец пэрство не распахнуло для него объятия — последняя ступень общественной лестницы и венец всех его упований. А мистер Ванборо, стоя маршем ниже, взирал на этот головокружительный взлет, имея столько же шансов занять место в палате лордов при всем своем богатстве и связях, сколько имеет любой смертный, вроде нас с вами, дорогой читатель.

Его карьера была кончена. И в тот день, когда пэрство было объявлено, Ванборо свел свои счеты с жизнью.

Прочитав газету, он молча отложил ее в сторону и вышел из дома. Карета отвезла его в дальний уголок на северо-западе Лондона, где еще сохранились отдельные полосы возделанных полей. Тропинка, ведущая в Хэмпстед, привела его к вилле, где он жил когда-то с женщиной, которой нанес тягчайшую обиду. Виллу окружали теперь новые дома — часть большого сада была продана и застроена. Секунду помедлив, он подошел к калитке и дернул колокольчик. Дал вышедшему слуге свою визитную карточку. Хозяину дома было знакомо его имя, оно принадлежало члену парламента и владельцу огромного состояния. Он вежливо осведомился, какому счастливому случаю обязан посещением столь важного гостя. Мистер Ванборо ответил просто и коротко:

— Я когда-то здесь жил. У меня связаны с этим домом воспоминания, которыми я не хотел бы вас обременять. Моя просьба может показаться странной. Я хотел бы, с вашего позволения, пройти в столовую и побыть там немного, если, разумеется, я не буду никому помехой.

Странные просьбы богачей принято почитать за честь, хотя бы потому, что богач наверное не попросит денег. Мистера Ванборо провели в столовую. Хозяин дома, втайне удивляясь, наблюдал за поведением гостя.

Ванборо прошел прямо к двери, ведущей в сад, в двух шагах от нее он молча остановился, опустил голову на грудь и задумался.

Кажется, здесь она стояла, когда он видел ее в последний раз перед тем, как навсегда уйти из дома. Да, здесь. Постояв минуту-другую, он оглядел комнату каким-то затуманенным отрешенным взглядом. Сказал, что место очень приятно, поблагодарил хозяина, в дверях еще раз обернулся и поспешил уйти. Вернулся к карете, которая ожидала его. Велел ехать к лорду Холчестеру, где оставил визитную карточку. Затем возвратился к себе домой. Секретарь напомнил ему, что через десять минут у него деловое свидание. Он поблагодарил секретаря с тем же отрешенным видом, с каким благодарил хозяина виллы в Хэмпстеде, и поднялся к себе в гостиную. Пришел посетитель, которому было назначено свидание. Секретарь послал слугу постучать мистеру Ванборо. На стук никто не ответил. Попробовали открыть дверь — она оказалась запертой изнутри. Пришлось дверь взломать: Ванборо неподвижно лежал на софе. Подошли поближе — он был мертв, оборвав жизнь собственной рукой.

8

Завершая экскурс в прошлое, Пролог обращается наконец к двум юным девушкам, чтобы поведать читателю, какие перемены произошли в их судьбе.

Леди Ланди сдержала слово, данное умирающей подруге. Она оградила Анну от всех соблазнов, которые могли бы пробудить в ней желание пойти на сцену; ее обучили всем искусствам и наукам, необходимым гувернантке, не жалея никаких денег. И первой, единственной ее воспитанницей стала маленькая Бланш, дочь леди Ланди. Разница в возрасте — Бланш была на семь лет младше, и любовь, становившаяся с годами сильнее, способствовали как нельзя лучше этому первому опыту. Анна Сильвестр-младшая была подругой и наставницей крошки Бланш, и ее девичья жизнь протекала безмятежно и счастливо в лоне добропорядочного и состоятельного семейства. Невозможно вообразить большей разницы между ее юностью и юностью ее матери. Так что вопрос, который так мучил Анну Сильвестр в последние минуты жизни «вдруг ее ожидает та же судьба?», нельзя было воспринимать иначе, как бред умирающей.

В описываемые здесь годы два события нарушили мерное течение жизни этого доброго семейства, В тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году ко всеобщей радости из Индии вернулся сэр Томас Ланди. В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году сэр Томас опять отправился в Индию, взяв с собой жену.

Последний год здоровье леди Ланди стало внушать опасение. Посоветовавшись, ученые-медики решили, что исцелить ее может лишь морское путешествие. Сэр Томас как раз в это время готовился отплыть в Индию. Отплытие ненадолго отложили, чтобы леди Ланди могла собраться в дорогу. Имелось одно серьезное затруднение, как быть с Бланш и ее гувернанткой.

Опять пригласили медиков, те объявили, что Бланш нельзя везти в Индию, тамошний климат может пагубно повлиять на ее здоровье в этом опасном возрасте. Тут же от близкой и дальней родни посыпались приглашения, сердобольные тетушки наперебой приглашали к себе юную девушку и ее подругу. Со своей стороны сэр Томас обещал привезти жену домой самое большее через два года. Леди Ланди, повинуясь материнскому чувству, долго противилась, не желая оставлять дочь. Но наконец все-таки поддалась уговорам, хотя на сердце у нее было тревожно и будущее представлялось в самых мрачных тонах.

В последнюю минуту она отозвала Анну Сильвестр в сторону, чтобы поговорить с ней наедине. Анне в ту пору было двадцать два года, Бланш только что исполнилось пятнадцать.

— Анни, милая, — просто начала леди Ланди, — я должна сказать тебе одну вещь, которую не могу сказать ни сэру Томасу, ни Бланш. Я уезжаю в Индию с тяжелым сердцем. Я знаю, что никогда больше не вернусь домой. Когда меня не будет, сэр Томас, конечно, женится. Много лет назад твоя матушка говорила мне перед смертью, как она боится за твое будущее. И вот сейчас я в таком же страхе за будущее Бланш. Я обещала любимой подруге, что заменю тебе мать. И это успокоило ее. Успокой и ты меня, обещай, что всегда будешь любить Бланш как родную сестру.

Леди Ланди протянула руку, Анна с переполненным сердцем поцеловала ее и свято обещала исполнить просьбу.

9

А через два месяца тяжелое предчувствие, томившее леди Ланди, сбылось. Она умерла на борту парусника и была похоронена в море.

Через год сбылось и второе предчувствие. Сэр Томас женился во второй раз. Он привез свою новую жену в Англию на исходе тысяча восемьсот шестьдесят шестого года.

На первых порах никакие перемены, казалось, не грозили установившемуся быту семейства сэра Томаса. Он помнил, как доверяла его первая жена Анне Сильвестр, и распорядился оставить в доме все, как есть. Леди Ланди-вторая, благоразумно согласуя свои желания с желаниями мужа, даже не пыталась изменить заведенный порядок. В начале тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года между Анной и Бланш были отношения сестринской любви и преданности. Будущее казалось лучезарным.

К этому времени из всех участников драмы, разыгравшейся на вилле в Хэмпстеде двенадцать лет назад, троих уже не было на белом свете, четвертый влачил жизнь в добровольной ссылке. На сцене остались Анна и Бланш, которые были тогда детьми, и преуспевающий стряпчий мистер Деламейн, обнаруживший изъян в брачном контракте Ванборо и ставший теперь лордом Холчестером.

СОБСТВЕННО ИСТОРИЯ

СЦЕНА ПЕРВАЯ. В БЕСЕДКЕ

Глава первая

СОВЫ

Весной одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года жили в некоем графстве Северной Англии две достопочтенные Белые Совы.

Они обитали в ветхой заброшенной беседке. Беседка стояла в парке, а парк был частью богатого пертширского поместья, именовавшегося Уиндигейтс.

Местоположение Уиндигейтса выбрано было весьма удачно: оно находилось там, где плодородная равнина постепенно сменялась предгорьем. Особняк был построен с умом и толком и роскошно обставлен. Просторные конюшни образцово проветривались. Парк и цветник вокруг дома удовлетворили бы даже королевский вкус.

Обладая на заре своего существования такими достоинствами, Уиндигейтс, однако, с течением времени, стал понемногу ветшать. Над домом и землей нависло проклятие многолетней тяжбы. Более десяти лет нескончаемый судебный процесс сжимался петлей вокруг поместья, так что в нем нельзя было не только жить, но и просто подойти близко. Дом был заперт. Сад и огород заросли сорняками. Беседка снаружи была увита плющом. А внутри в ней жили ночные птицы.

Многие годы обитали Совы на земле, которой владели, пользуясь древнейшим правом — правом захватчика. Днем они важно и миролюбиво дремали, смежив веки, под сенью побегов сливаясь с серой прохладной мглой. На закате два мудрых молчальника неспешно пробуждались, охорашивались и летели бесшумно вдоль спящих проселков, высматривая добычу. Иногда скользили над полем туда-обратно, подобно английскому сеттеру, и вдруг камнем падали вниз, заметив оплошавшую мышь. А то призрачным видением парили над черной гладью воды — прогулки ради они долетали до озера — окунь на их вкус был не хуже полевой мыши. Их католический желудок с равным успехом переваривал и крысу, и кузнечика. Случались в их жизни минуты, наполнявшие сердца гордостью, — когда удавалось схватить спящую птичку прямо из родного гнезда. Чувство превосходства над пернатой мелочью, хорошо знакомое всем крупным хищникам, горячило их холодную кровь, и они летели дальше, оглашая тишину ночи ликующими криками.

Так было многие годы: днем Совы спали, видя счастливые сны, ночью наполняли желудки легкой и скорой добычей. Беседкой они завладели вместе с плющом. Стало быть, и плющ имел на нее конституционные права. Но хранителями конституции вовеки пребудут Совы. Существуют люди, разительно похожие на этих Сов: так же рассуждают и так же по праву сильного пожирают птах помельче.

Конституция существовала незыблемо до весны тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, пока за стенами дома не послышались грозные шаги Прогресса, для которого, как известно, нет ничего святого.

И первый раз издревле почитаемые привилегии Сов оказались под угрозой внешней опасности.

В один ничем не примечательный день на пороге летнего домика появились два бесперые существа, оглядели плющ, имеющий закрепленное конституцией право гражданства, и сказали: «Это надо убрать». Посмотрели в окно на мерзкий солнечный свет и сказали: «А это впустить». Затем незваные гости ушли, но, уходя, согласно решили: «Завтра же и приступим».

Совы изрекли: «Не за тем мы столько лет оказывали честь своим присутствием этому месту, чтобы в конце концов сюда ворвался мерзкий солнечный свет. Достопочтенные лорды! Достопочтенные джентльмены! Конституция в опасности!»

И приняли соответствующую резолюцию, как водится в таких случаях. Затем опять смежили веки и погрузились в благодетельный сон с приятным сознанием исполненного долга.

Той же ночью, пролетая мимо большого дома, они с отвращением заметили во всех окнах свет. Что бы это могло значить?

А это значило многое. Тяжба наконец кончилась, и хозяин Уиндигейтса, нуждаясь в деньгах, решил сдать поместье. Съемщик очень скоро нашелся. И немедленно приступил к приведению в порядок и дома, и всего, что было вокруг. В ту ночь Совы летали над проселками с тревожным уханьем. А упав на зазевавшуюся мышь, промахнулись.

Наутро крепко спящие хранители конституции пробудились от громких голосов — беседка была полна отвратительных бесперых существ. Они открыли глаза, выразив этим протест, и увидели идущее полным ходом истребление плюща. То здесь, то там в замшелую тьму врывался яркий солнечный свет. Но Совы не падали духом. Взъерошив перья, они бросили клич: «Не сдаваться!» А бесперые существа, продолжая свое дело, задорно кричали: «Реформа!» Цепляющиеся за стены плети валились на землю, в беседку лились потоки яркого света. Совы едва успели принять новую резолюцию: «Будем верны конституции», как солнечный луч брызнул им в глаза, Совы тяжело расправили крылья и полетели из домика укрыться под ближайшей тенью. Сели на сук и сидели там, моргая глазами, пока беседка стряхивала тяжелые путы, душившие ее много лет. Наконец воздух и свет разогнали затхлую темень, свежая древесина заменила трухлявые доски. Увидев обновление, люди сказали: «Теперь тут можно жить!» А Совы опять зажмурились, помянули блаженной памяти тьму и пробормотали сквозь сон: «Достопочтенные лорды! Достопочтенные джентльмены! Конституция погибла!»

Глава вторая

ГОСТИ

Кто осуществил эту реформу летнего домика? Новые хозяева Уиндигейтса. А кто эти новые хозяева? Сейчас все узнаем.

Весной тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года беседка была унылым обиталищем четы белых сов. Осенью того же года беседка стала излюбленным местом гостей, съехавшихся в Уиндигейтс. Его хозяева устроили многодневное увеселение на зеленых лужайках.

Забавы только что начинались, на происходящее было любо глядеть — столько кругом света, движения, красоты. Внутри беседки переливались всеми цветами радуги легкие, как крылья бабочек, наряды дам, скрашивая мрачное однообразие современного мужского одеяния; отсюда сквозь три высокие арки открывалась прекрасная перспектива: обширный зеленый луг завершался клумбами; а дальше сквозь деревья виднелся сложенный из камня особняк, перед которым искрились на солнце струи фонтана.

Гости болтали, серебряными колокольчиками рассыпался смех, веселье было в самом разгаре. И тут чей-то уверенный звонкий голос, возвышаясь над всеми другими, повелительно потребовал тишины. В круг перед беседкой вышла молодая девушка и обвела взглядом гостей, как генерал свое войско перед боем.

Она была юна, розовощека, белолица, словом, прелестна. Устремленные на нее глаза ничуть не смущали ее. Одета она была по самой последней моде. На лоб надвинута плоская как блин шляпка, чудом держащаяся на высоко взбитых светло-каштановых волосах. На грудь ниспадает каскад драгоценностей, в ушах — два эмалевых майских жука, устрашающе похожие на живых. Юбки цвета небесной лазури открывают лодыжки, обтянутые чулками в блестящую полоску. На ножках туфли с такими высокими каблуками, что любой мужчина, увидев их, вздрогнет от сострадания и спросит себя: «Неужто это прелестное существо так и ходит все время на согнутых коленках?»

Юная девушка, так смело представившая себя на всеобщее обозрение, была не кто иная, как мисс Бланш Ланди, та самая розовощекая малышка Бланш, которую Пролог в своем месте уже представил читателю. Лет ей было об эту пору — восемнадцать. Положение — самое прекрасное. Деньги — сколько угодно. Характер — живой. Настроение — переменчиво. Словом, дитя своего времени со всеми достоинствами и недостатками, им порожденными. Но в сущности своей она была добра, искренна, с сильными и верными чувствами.

— Послушайте, господа, — обратилась к гостям Бланш. — Прошу вас, тише, пожалуйста! Надо набрать для крокета команды! За дело, господа, за дело!

Услыхав это, из толпы гостей отделилась еще одна дама, взглянула на Бланш с мягким укором и заговорила тоном снисходительного благоволения. Даме было тридцать пять лет, она была высока ростом, дородна, с хищным орлиным носом, черными глазами и великолепными темными волосами. На ней было роскошное, теплого орехового тона платье, в движениях сквозила та ленивая грация, которая поначалу так привлекательна, но очень скоро приедается. Это была леди Ланди-вторая, вдова сэра Томаса Ланди (ее супружеская жизнь длилась всего четыре месяца). Другими словами, это была мачеха Бланш, ставшая всем на зависть хозяйкой дома и поместья Уиндигейтс.

— Милочка, — сказала леди Ланди, — слова имеют свой смысл, даже если они срываются с уст юной леди. Как можно игру в крокет называть делом?

— Но и развлечением крокет не назовешь, — послышался со ступенек беседки чей-то иронический голос.

Гости расступились, давая дорогу обладателю этого голоса, являвшему собой образчик джентльмена давно ушедшего времени и представлявшему резкий контраст собравшейся в Уиндигейтсе новомодной публике.

Манеры этого джентльмена отличались округлой мягкостью и учтивостью, каких не встретишь в нынешнем поколении. На нем был тщательно застегнутый синий сюртук, белый в складку галстук, нанковые панталоны и под стать им гетры, словом, по мнению нынешних модников, он был одет смешно. Речь этого джентльмена лилась непринужденно, обнаруживая в нем независимый ум и склонность к утонченной иронии, чего нынешнее поколение боится и не выносит.

Что до внешности, он был невысок, худощав, но крепок, с белой как лунь головой и горящими черными глазами. В уголках его губ пряталась лукавая усмешка. У него был один заметный дефект: он слегка приволакивал ногу. Но свою хромоту, равно как и годы, он носил весело, как бы не замечая. Общество отдавало дань восхищения его удивительной трости, выточенной из слоновой кости, в набалдашник которой была искусно вделана табакерка; то же общество пуще смерти боялось его нелюбви к современным нововведениям, которую он выказывал и к месту и не к месту, и всегда при этом умудрялся попасть по самому больному месту. Таков был сэр Патрик Ланди, брат покойного баронета сэра Томаса Ланди, унаследовавший после смерти брата его титул и родовое поместье.

Мисс Бланш, пропустив мимо ушей и попрек матушки, и дядюшкино замечание, махнула рукой в сторону стола, где лежали молотки с шарами, и снова обратилась к гостям:

— Одну команду возглавляю я, другую — леди Ланди. Будем выбирать игроков по очереди. У маменьки преимущество в годах. Пусть она выбирает первая.

Бросив на падчерицу взгляд, говорящий: «Будь моя воля, я бы отправила тебя обратно в детскую, мисс», леди Ланди вскользь оглядела гостей. Выбор она давно сделала.

— Мисс Сильвестр, — жестко проговорила хозяйка.

Толпа гостей опять подалась в стороны. На этот раз в образовавшийся круг вступила Анна, которую мы давно знаем. Те же, кто не знал ее, увидели молодую женщину в самую цветущую пору ее жизни, одетую в скромное белое платье безо всяких украшений. Она не торопясь подошла к леди Ланди и встала к ней лицом.

Немалое число гостей были приглашены в Уиндигейтс друзьями, которым эта привилегия была дарована хозяйкой дома. Увидев Анну Сильвестр, первую избранницу хозяйки, эта часть гостей, речь идет, разумеется, о мужчинах, вдруг почувствовала к ней сильнейший интерес.

— Какое очаровательное существо, — прошептал один новичок своему приятелю, давно вхожему в дом леди Ланди. — Кто она?

— Всего-навсего гувернантка, — также шепотом ответил приятель.

В эти секунды, когда был задан вопрос и получен ответ, леди Ланди и мисс Сильвестр на глазах всего общества успели обменяться выразительными взглядами.

— А ведь между хозяйкой дома и гувернанткой не иначе как кошка пробежала, — опять прошептал новичок.

— Пожалуй, — коротко ответил приятель.

Есть женщины, которые имеют удивительную власть над мужчинами, что является неразрешимой загадкой для других представительниц прекрасного пола. Гувернантка мисс Бланш была одной из таких женщин. Она унаследовала если не красоту, то обаяние своей несчастной матери. Если судить по мерке иллюстрированных журналов или витрин книжных лавок, приговор будет единодушным — в ее лице нет ни одной правильной черты. В обычные минуты во всем ее облике не было ничего броского, заметного. Анна была среднего роста. Хорошо сложена, как многие женщины. Волосы — ни темные, ни светлые, лицо — ни смуглое, ни румяное, одним словом, ни то ни се. Хуже того, в лице у нее был один недостаток, чего никто не стал бы оспаривать. Когда она говорила, уголок рта у нее нервически кривился, губы теряли симметричность, и левый глаз, казалось, чуть косит. И несмотря на это, Анна была одной из тех немногих женщин — опасное меньшинство, — на милость которых отданы мужские сердца и благополучие семейных очагов. Она двигалась — и движения ее были исполнены такой неизъяснимой грации, что вы, прервав беседу с приятелем, неотрывно следили за каждым ее движением. Она садилась рядом, начинала говорить, и эти чуть кривившиеся губы, отрешенно глядящий серый с поволокой глаз придавали ее лицу такую выразительность, что самые недостатки становились ее особенной прелестью и вы были готовы пойти за ней хоть на край света; она случайно касалась вашей руки, и по вашим нервам точно пробегал ток; вы склонились с ней над одной книгой, ощутили ее легкое дыхание — и сердце у вас заколотилось. Но все это, заметьте, мог почувствовать только мужчина. Женщины же, глядя на нее, испытывали противоположные чувства. Обсуждая Анну Сильвестр, кто-нибудь непременно восклицал, не скрывая сочувствия к сильному полу: «И что только бедные мужчины в ней находят!»

Взгляды хозяйки дома и гувернантки скрестились. В их отношениях явно была напряженность, которую тотчас заметили два приятеля, да и мало кто не заметил бы. Мисс Сильвестр заговорила первая:

— Благодарю вас, леди Ланди, но мне бы не хотелось играть.

В лице леди Ланди отразилось изумление, перешедшее границы хорошего тона.

— В самом деле? — вопрос прозвучал почти грубо. — Ваш отказ удивляет, ведь мы собрались для игры в крокет. Что-нибудь случилось, мисс Сильвестр?

Краска проступила на бледном лице Анны. Но, повинуясь долгу женщины и гувернантки, она уступила хозяйке, не сорвалась, по крайней мере, на этот раз.

— Ничего страшного, леди Ланди. Мне с утра нездоровится. Но я буду играть, если вы желаете.

— Да, желаю, — отрезала леди Ланди.

Мисс Сильвестр встала в ожидании игры у левого входа в беседку. Взгляд ее витал над лужайкой, газонами; грудь вздымалась и опадала — ее явно томило какое-то внутреннее беспокойство.

Теперь был черед Бланш выбирать игрока. Один миг она колебалась, оглядывая гостей, но вот глаза ее поймали взгляд молодого человека, стоявшего в первом ряду обок сэра Патрика. Пара эта являла собой живое воплощение века нынешнего и века минувшего.

Джентльмен, представлявший нынешний век, был молод, высок, красив, силен и отличался бычьим здоровьем. Идеальный пробор, деливший надвое его светлые кудри, начиная ото лба, шел точно посередине, через макушку и кончался там, где затылок переходил в крепкую розовую шею. Безупречно правильные черты его лица поражали полным отсутствием мысли, по крайней мере, насколько возможно у человека. Работу мысли заменяло несокрушимое, поражающее воображение спокойствие. У него была широкая грудь, узкие бедра, крепкие ноги, сквозь легкий летний сюртук явственно проступали бицепсы сильных рук — короче говоря, это был великолепный образец двуногого животного, достигшего с головы до пят высшей степени физического совершенства. Таков был мистер Джеффри Деламейн, которого в обществе называли «достопочтенный Джеффри». Этой чести он удостоился не только благодаря личным качествам. Прежде всего он был сыном (младшим, правда) бывшего стряпчего, ныне лорда Холчестера. Во-вторых, он сподобился самого высокого отличия, какое может даровать человеку английская система высшего образования, — он был загребным в университетской команде гребцов. Если к этому прибавить, что он никогда ничего не читал, кроме газет, и ни разу в жизни не отказался держать пари, то портрет этого лучшего представителя нации будет на сегодняшний день полным.

Разумеется, Бланш задержала на нем взгляд, и разумеется, на него пал ее выбор.

— А я выбираю мистера Деламейна, — объявила она.

Не успело имя сорваться с ее губ, как румянец схлынул мгновенно со щек Анны, уступив место смертельной бледности. Она было сделала движение уйти, но сдержала себя, схватившись за спинку деревянной скамьи. Стоявший рядом джентльмен увидел, что перчатка у нее на руке лопнула — с такой силой впились ее пальцы в дерево. Джентльмен занес это в копилку своей памяти, подумав при этом: «Горяча, очень уж горяча».

Мистер Деламейн по странному совпадению пошел по стопам мисс Сильвестр. Тоже попробовал было уклониться от игры.

— Покорно благодарю за честь, — отозвался он. — Но не могли бы вы избрать кого-нибудь другого?

Пятьдесят лет назад подобный ответ даме был бы сочтен неслыханной дерзостью. Нынешние же правила чести позволили принять его за удачную шутку. Гости весело рассмеялись. Бланш вышла из себя.

— Возможно ли, мистер Деламейн, заинтересовать вас хоть чем-нибудь, в чем не участвует ваша мускулатура? — спросила она насмешливо. — Вы, верно, только и делаете, что гребете или прыгаете через планку. Если бы у вас были мозги, вы были бы рады дать им передышку. Но у вас вместо мозгов мускулатура. Так ведь неплохо дать передышку и ей.

Стрелы, пущенные Бланш в грубияна, не достигли цели; с людей, подобных Деламейну, все как с гуся вода.

— Готов подчиниться, — ответил он с невозмутимым спокойствием. — Пожалуйста, не обижайтесь. Я пришел сюда с дамами. Они не велят мне курить, а мне очень хочется. Я и решил, пока вы играете, улизну потихоньку и покурю. Но я могу и подождать. Решено. Я играю.

— Идите и курите себе на здоровье, — отрезала Бланш. — Вы не нужны мне. Я выберу другого.

Достопочтенный Джеффри от радости не подпрыгнул, но вздохнул с облегчением. Рассерженная Бланш повернулась к нему спиной и опять обвела взглядом гостей.

— Кого же выбрать? — тихо проговорила она.

Молодой человек с загорелым до черноты лицом, вид и повадка которого говорили о знакомстве с морем и кочевой жизнью, робко выступил вперед и прошептал:

— Возьмите меня!

Личико Бланш озарилось прелестной улыбкой. Судя по ней, Бланш отличала молодого человека среди других гостей.

— Вас? — воскликнула она кокетливо. — Ведь вы через час едете!

Молодой человек сделал еще шаг.

— Но я скоро вернусь, — умолял он. — Послезавтра я уже буду здесь.

— Вы не умеете играть.

— Научусь, если вы возьметесь учить меня.

— Научитесь? Я согласна быть вашей учительницей.

Разрумянившаяся, с сияющими глазами, Бланш повернулась к мачехе.

— Я выбрала мистера Арнольда Бринкуорта.

Имя, которое не было ни громким, ни славным, прозвучало с такой значительностью, что сэр Патрик насторожился. Он поглядел на мистера Бринкуорта с интересом, точнее сказать, с любопытством. Если бы хозяйка дома не отвлекла его в тот миг, он непременно бы заговорил с загорелым молодым человеком.

Теперь выбирала игрока леди Ланди.

Ее деверь имел вес в обществе, да и у нее самой были причины снискать расположение главы семейства. И леди Ланди ко всеобщему удивлению вторым выбрала сэра Патрика.

— Маменька! — воскликнула Бланш. — О чем только вы думаете! Сэр Патрик не может играть. Крокет в его время еще не был изобретен.

Сэр Патрик не выносил, когда молодое поколение задевало его век, и за словами в карман не лез, чтобы посрамить век нынешний.

— В мое время, милая племянница, у каждого гостя был какой-нибудь свой талант, дабы доставить приятность ближнему, в крокете тогда и нужды не было. В ваше время таланты перевелись. — С этими словами убеленный сединами джентльмен взял со стола крокетный молоток. — Вот талант, коим теперь завоевывают успех в обществе. А вот еще один, — прибавил сэр Патрик, взяв в руки шар. — Ладно. Век живи, век учись. Попробую сыграть.

Леди Ланди, с рождения обделенная чувством юмора, благосклонно улыбнулась.

— Я не сомневаюсь, что сэр Патрик будет играть, чтобы сделать мне приятное.

Сэр Патрик с нескрываемой иронией отвесил поклон.

— Леди Ланди, вы читаете в моей душе, как по-писаному.

К удивлению гостей, чей возраст не перешагнул еще за четвертый десяток, он вымолвил эти слова, прижав руку к сердцу, и присовокупил к ним две поэтические строчки.

— Скажу вместе с Драйденом,[4] — продолжал галантный джентльмен. —

Я стар, и красота уж не волнует кровь,

Но помню, как сильна проказница любовь.

Леди Ланди была очевидно скандализована. Мистер Деламейн выступил вперед, вид его не оставлял сомнения — положение требует немедленного вмешательства.

— Смею заверить вас, сэр, старина Драйден никогда не говорил этих слов, — возразил он.

— Вы, стало быть, знаете Драйдена лучше, чем я?

— Боюсь, что лучше, — скромно заметил достопочтенный Джеффри. — Я участвовал с ним в трех заплывах, и сейчас мы вместе тренируемся.

— Тогда позвольте сообщить вам, — ехидно возразил сэр Патрик, — что вы тренируетесь с человеком, который почил в бозе около двухсот лет назад.

Мистер Деламейн искренне изумился.

— Не понимаю, о ком говорит этот почтенный джентльмен, — сказал он. — Я говорю о Томе Драйдене из «Корпуса». В университете его знают все.

— Я говорю, — отозвался сэр Патрик, — о Джоне Драйдене, поэте. Очевидно, его в университете не знает никто.

На что мистер Деламейн с обезоруживающим простодушием ответил:

— Даю слово, никогда в жизни о таком не слышал. Не сердитесь, сэр, я не хотел вас обидеть.

Он улыбнулся и вынул из кармана вересковую трубку.

— Не хотите закурить? — обратился он к сэру Патрику с самым дружелюбным видом.

На что сэр Патрик холодно ответил:

— Я не курю, сэр.

Мистер Деламейн взглянул на сэра без тени обиды.

— Не курите? — воскликнул он. — Интересно, что же вы делаете, когда нечего делать?

— Сэр, вам это должно быть особенно интересно, — ответил с низким поклоном сэр Патрик.

Пока шла перепалка, леди Ланди с падчерицей выбрали себе игроков, и все общество не спеша проследовало на лужайку для крокета. Бланш сопровождал загорелый молодой человек, сэр Патрик остановил их.

— Бланш, — обратился он к племяннице, — я хотел бы поговорить с мистером Бринкуортом.

Бланш тотчас решила: мистер Бринкуорт поступает в распоряжение сэра Патрика, пока не понадобится в игре. Мистер Бринкуорт с легким недоумением повиновался.

Тем временем в дальнем углу беседки происходил разговор, имеющий важное значение для дальнейшего хода событий. Воспользовавшись суматохой, вызванной перемещением гостей на лужайку, мисс Сильвестр подошла совсем близко к мистеру Деламейну.

— Минут через десять все уйдут, — прошептала она, — нам надо поговорить. Ждите меня здесь.

Достопочтенный Джеффри вздрогнул от неожиданности и украдкой глянул на задержавшихся в беседке гостей.

— Вы полагаете, это не опасно? — спросил он.

Нервные губы мисс Сильвестр задрожали не то от гнева, не то от затаенного страха.

— Я на этом настаиваю, — сказала Анна и поспешно отошла от Деламейна.

Мистер Деламейн нахмурил свои точно наведенные брови, поглядел Анне вслед и вышел на воздух. В розарии за беседкой не было ни души. Джеффри вынул вересковую трубку и укрылся среди розовых кустов. Он курил торопливо, выпуская дым частыми, горячими облачками. Если уж заботливейший из хозяев стал погонять верного своего слугу, значит, на душе у него скребли кошки.

Глава третья

ОТКРЫТИЯ

В летнем домике остались двое — Арнольд Бринкуорт и сэр Патрик Ланди.

— Мистер Бринкуорт, — сказал почтенный джентльмен, — я пока еще не имел случая говорить с вами; и скорее всего, мне вряд ли удастся поговорить с вами позже, ведь вы, я слышал, покидаете нас сегодня. Ваш отец был моим близким другом. И я хотел бы называть другом и его сына. Позвольте мне представиться.

С этими словами он протянул руку и назвался. Арнольд сразу вспомнил имя, которое не раз слышал от отца.

— Сэр Патрик! — воскликнул он с жаром. — Если бы только мой отец слушался ваших советов…

— Но он не слушался и проиграл на скачках все свое состояние. А ведь он мог бы быть сейчас с нами. Бедняга умер в чужой стране, в изгнании, — закончил сэр Патрик вместо молодого человека. — Ни слова больше об этом! Давайте говорить о чем-нибудь другом. Леди Ланди писала мне о вас. У вас умерла тетушка, и вы получили наследство — поместье у нас в Шотландии. Это верно? Ну что же, очень, очень рад этому. Но почему вы не там, а здесь, почему не занимаетесь своей землей, домом? Ах, поместье всего в двадцати трех милях отсюда, и вы собираетесь ехать ближайшим поездом? Так ведь? А послезавтра возвращаетесь в Уиндигейтс? Почему? Полагаю, здесь имеется некий притягательный для вас интерес Надеюсь, он вполне добропорядочного свойства. Вы очень молоды, а кругом столько соблазнов. Скажите, имеются ли у вас прочные нравственные устои? Если имеются, то вы унаследовали их не от отца. Вы были мальчишкой, когда ваш отец погубил будущее своих детей. Как вы жили с тех пор? Чем занимались, пока смерть тетушки навсегда не освободила вас от материальных забот?

Сэр Патрик задал отнюдь не праздный вопрос. И к чести Арнольда, он ответил на него без малейшего колебания, просто и без бахвальства, чем сразу же завоевал сердце сэра Патрика.

— Я учился в Итоне, — начал он, — когда отец разорился. Пришлось оставить школу и самому зарабатывать хлеб, правда, черным трудом, я пошел матросом на торговое судно. И все эти годы плавал.

— Словом, вы встретили беду, как подобает мужчине, и вполне заслужили милость, ниспосланную судьбой. Дайте мне вашу руку. Я чувствую расположение к вам. Вы не похожи на нынешних молодых людей. Позвольте мне называть вас Арнольдом. Но вы не смейте платить мне тем же и звать меня Патрик — я уже стар для столь фамильярного обращения. А как вам гостится у нас? Что вы думаете о моей невестке? И что такое, по-вашему, этот дом?

Арнольд рассмеялся.

— Ну и вопросы вы мне задали! Можно подумать, что вы чужой в этом доме.

Сэр Патрик нажал пружинку, скрытую в набалдашнике его знаменитой трости. Маленькая золотая крышка откинулась и открыла потайную табакерку. Взяв понюшку табака, он иронически хмыкнул какой-то своей мысли, не желая почему-то поделиться ею с Арнольдом.

— Можно подумать, я чужой в этом доме, а? — переспросил он. — А ведь так оно и есть. Мы с леди Ланди отлично ладим. Да только люди мы разные, и даже видеться стараемся как можно реже. Моя судьба, — продолжал почтенный джентльмен с подкупающей искренностью, стиравшей разницу между ним и Арнольдом в годах и положении, — похожа на вашу, хотя лет мне столько, что я мог бы быть вашим дедом. Когда мой брат женился вторично, я, как и вы, честно зарабатывал свой хлеб, занимался адвокатской практикой здесь в Шотландии. Брат очень скоро умер, не оставив мужского потомства ни в первом браке, ни во втором. Его смерть сразу вознесла меня, как и вас — смерть тетушки. Вот так я и сделался, к моему прискорбию, баронетом. Да, к прискорбию! Сколько разных обязанностей нежданно-негаданно легло на мои плечи. Я глава семьи, опекун племянницы, я обязан присутствовать на этом съезде гостей. И должен вам заметить (между нами, разумеется), что я совсем выбит из колеи. Среди всех этих приятных и достойных людей нет ни одного знакомого мне лица. А вы здесь кого-нибудь знаете?

— Я здесь встретил моего друга, он приехал сюда с тем же поездом, что и вы, — Джеффри Деламейна.

Только что он произнес это имя, на ступеньках беседки появилась мисс Сильвестр. Увидев, что место, назначенное для свидания, занято, она слегка нахмурилась и, не замеченная собеседниками, сбежала со ступенек и вернулась на лужайку к игрокам.

Сэр Патрик первый раз за все время с недовольством взглянул на сына старого друга.

— Меня удивляет ваш выбор, — сказал он.

Арнольд по своему простодушию отнесся к этим словам, как к просьбе рассказать о друге побольше.

— Прошу прощения, сэр, — ответил он, — в этом нет ничего удивительного. Мы вместе учились в Итоне в старое доброе время. Потом, спустя годы, встретились. Он плавал на яхте, я на купеческом судне. Джеффри спас мне жизнь. Перевернулась лодка, и я пошел ко дну. Если бы не он, я не говорил бы сейчас с вами, — голос Арнольда звенел, в глазах горело искреннее восхищение другом. — Разве это не достойная причина для дружбы?

— Зависит от того, во сколько вы цените свою жизнь, — ответил сэр Патрик.

— Во сколько я ценю свою жизнь? — переспросил Арнольд. — Но, конечно, я очень высоко ее ценю.

— В таком случае вы очень сильно задолжали мистеру Деламейну.

— Боюсь, мне никогда с ним не расплатиться!

— Очень скоро расплатитесь, да еще с процентами, или я совсем не знаю человеческой натуры.

Сэр Патрик произнес эти слова тоном глубочайшего убеждения. Только он умолк, на ступеньках (точь-в-точь как минуту назад мисс Сильвестр) появился мистер Деламейн. И так же, как Анна, поспешил убраться незамеченным. Но сходство на этом и кончилось. Достопочтенный Джеффри, увидев, что место встречи занято, почувствовал огромное облегчение, что явственно отразилось на его лице.

На этот раз Арнольд уразумел истинный смысл слов сэра Патрика и принялся с жаром защищать друга.

— Ваши слова, сэр, звучат даже весьма обидно, — сказал он. — Чем мог Джеффри так досадить вам?

— Своим существованием, — отрезал сэр Патрик. — Не глядите на меня так! Я говорю не лично о нем, а вообще обо всем нынешнем молодом поколении. Ваш друг — образец сегодняшнего молодого британца. Не вижу смысла кудахтать вокруг него только потому, что он сильный и здоровый малый, пьет пиво бочками и принимает круглый год холодный душ. Взгляните попристальней на этот совершенный национальный продукт. В Англии сейчас в чести физические достоинства. А ведь этот восторг перед физической силой мы разделяем с дикарями и хищными животными. И плачевные результаты налицо! Как никогда раньше мы начали возрождать самые грубые свои обычаи и оправдывать варварские, бесчеловечные действия своей страны. Почитайте популярные книги, полюбуйтесь на общественные зрелища, и вы увидите, что в основе всего лежит ослабление интереса к более изящным и высоким ценностям цивилизованной жизни, равно как и все растущее восхищение перед пещерными добродетелями и физической силой.

Арнольд слушал в немом изумлении — невинная жертва, на которую сэр Патрик вдруг излил долго сдерживаемое возмущение нынешним состоянием общества.

— Как вы, однако, разволновались! — воскликнул он, не сдержав своих чувств.

Сэр Патрик тотчас опомнился. Неподдельное изумление, отразившееся в лице молодого человека, даже позабавило его.

— Не более, чем если бы волновался из-за пари или болел за свою команду гребцов. Ах, как мы все горячимся в пору своей юности. Ладно, давайте говорить о другом. Мне не в чем упрекнуть вашего друга. Таково веяние времени — считать, что британец, являющий собой верх совершенства в физическом отношении, есть совершенство и в отношении нравственном. Будущее рассудит, верно ли это веяние. Так вы действительно едете к себе только на денек-другой и тут же возвращаетесь в Уиндигейтс? Повторяю, это довольно странно для новоявленного землевладельца. Нет ли уж в доме леди Ланди какого притягательного предмета?

Не успел Арнольд ответить, как Бланш позвала его играть. Кровь прилила к его загорелому лицу, и он поспешил двинуться к выходу. Сэр Патрик кивнул головой с видом человека, получившего ответ, вполне удовлетворивший его.

— А-а, вот он, притягательный предмет! — воскликнул сэр Патрик.

Проведя годы на море вдали от общества, Арнольд не имел ни малейшего понятия, как поступают воспитанные люди в подобных случаях. Ему бы ответить шуткой, а он совсем смешался. И щеки его еще сильнее запылали.

— Я этого не говорил вам, — сказал он с легкой досадой.

Сэр Патрик поднял два белых в морщинках пальца и добродушно похлопал Арнольда по щеке.

— Сказал, да еще так громко, что только глухой не расслышал бы, — улыбнулся он.

Золотая крышка набалдашника отскочила, и почтенный джентльмен наградил себя за удачную шутку хорошей понюшкой. И в то же мгновение в беседке на пороге появилась Бланш.

— Мистер Бринкуорт, — строго сказала она, — вы мне очень нужны. Дядюшка, ваша очередь играть.

— Господи помилуй! — воскликнул сэр Патрик. — А я и забыл про игру.

Он рассеянно оглянулся и увидел молоток с шаром, ожидавшие его на столе.

— Ах вот вы где, заменители доброй беседы!

Он бросил шар на дорожку и, сунув как зонтик под мышку крокетный молоток, пошел догонять шар. «Интересно, кто первый высказал этот ложный афоризм, что человеческая жизнь — штука весьма серьезная? — сказал он себе. — Вот хотя бы я, ведь уже одной ногой в могиле стою, а больше всего меня волнует сейчас, угожу ли я шаром в ворота».

Арнольд и Бланш остались в беседке.

Природа одарила женщину привилегией, вызывающей острейшую зависть у сильного пола — устремив взор на возлюбленного, она в мгновение ока делается прекрасной. Едва Бланш взглянула на Арнольда, лицо ее стало трижды прекрасно, покоряя очарованием юности, влюбленности и красоты, которые не могли уничтожить ни чудовищно взбитый по моде шиньон, ни надвинутая на лоб плоская как блин шляпка. Арнольд взглянул на нее, и сердце у него упало — он вспомнил, что уезжает с ближайшим поездом и оставляет Бланш в обществе ее многочисленных обожателей. Проведенные с ней под одной крышей две недели убедили его, что Бланш — самая прелестная девушка в целом свете. И она, наверное, не обидится, если он сейчас так прямо об этом скажет. Да, сейчас, в эту на редкость благоприятную минуту.

Но кто может измерить пропасть, отделяющую намерение от исполнения? Арнольд был преисполнен решимости немедленно объясниться с Бланш. И что же из этого вышло? Увы, слаб человек, ничего не вышло. В беседке воцарилось молчание.

— У вас такой вид, мистер Бринкуорт, — первой заговорила Бланш, — будто вас что-то выбило из колеи. Что вам сказал сэр Патрик? Мой дядюшка не упустит возможности поупражняться в остроумии. На этот раз он выбрал своей мишенью вас?

Пред Арнольдом забрезжил спасительный путь. В отдалении, но забрезжил.

— Сэр Патрик — опасный человек, — подхватил он. — За секунду перед тем, как вы сюда вошли, он по моему лицу угадал одну мою тайну, — и, собравшись с духом, кинулся с головой в омут: — Вы, Бланш, не унаследовали от дядюшки этой способности?

Бланш тут же смекнула, куда Арнольд клонит. Располагай она временем, она взяла бы его легонько за руку и повела с толком, с расстановкой к желанной цели. Но через минуту-другую Арнольду играть. «Он хочет сделать мне предложение, — подумала Бланш. — В его распоряжении одна минута. Но он все-таки сделает его».

— Вы полагаете, что дар угадывать чужие тайны у нас в семье наследственное? — спросила она невинно.

— Об этом я мог бы только мечтать!

— Да зачем вам это? — прикинулась Бланш изумленной.

— Затем, что тогда вы прочли бы в моем лице то же, что прочел сэр Патрик…

Оставалось произнести всего три слова, и дело было бы сделано. Но нежные чувства, как известно, любят помучить себя. На Арнольда напала вдруг неодолимая робость, и он самым нелепым образом замолчал.

С лужайки донесся удар молотка, за которым последовал дружный хохот, — должно быть, над промахом сэра Патрика. Бланш готова была поколотить Арнольда за его нерешительность.

— Так что же я увижу в вашем лице? — спросила она, теряя терпение.

Арнольд опять кинулся в омут.

— Увидите, что меня надо слегка ободрить.

— Я вас должна ободрить?

— Да, если можно.

Бланш оглянулась. Беседка стояла на возвышении, к ней вели широкие ступени. Играющих в крокет было слышно, но не видно. В любую минуту в беседку мог кто-нибудь наведаться. Бланш прислушалась. Шагов, кажется, не слыхать. Голоса играющих смолкли. Опять удар молотка по шару — зрители на этот раз захлопали. Сэр Патрик был в Уиндигейтсе почетным гостем. Ему, видно, позволили повторить удар, и вторая попытка оказалась удачной, отчего влюбленные выиграли еще минуты две. Бланш опять перевела взгляд на Арнольда.

— Считайте, что я вас ободрила, — прошептала она и тут же прибавила на всякий случай, как подобает воспитанной девушке: — До известного предела, разумеется.

Арнольд третий раз кинулся головой в омут и на этот раз достал дна.

— Считайте, что я люблю вас, — выпалил он, — и люблю безо всяких пределов.

Дело сделано, все слова сказаны, и Арнольд взял руку Бланш в свою. Но нежные чувства и тут остались верны своим причудам. Не успели с уст Арнольда сорваться слова признания, как заартачилась Бланш. Она попыталась высвободить свою ладонь. И сухо заявила Арнольду, что ей надо идти.

— Ну, пожалуйста, хоть немножечко полюбите меня! Я обожаю вас!

Как можно устоять пред столь пылкой любовью? Если к тому же и вы питаете не менее пылкое чувство, да еще каждую секунду вам могут помешать. Бланш перестала вырывать руку и снизошла до улыбки.

— Этой манере ухаживания вы научились на борту торгового судна? — проговорила она не без ехидства.

Арнольд, однако, упорно не желал перенимать ее шутливый тон.

— Если вы рассердились на меня, — ответил он, — я опять наймусь на корабль и уйду в плавание.

Бланш еще немножко подбодрила его.

— Сердиться — дурно, — ответила она, скромно потупившись. — Хорошо воспитанные девушки не сердятся.

На лужайке один из игроков громко крикнул: «Мистер Бринкуорт». Бланш толкнула Арнольда к выходу, но он точно прирос к полу.

— Всего одно слово, молю, — горячо прошептал он. — Скажите «да»!

Бланш покачала головой. Она заманила его в силки и теперь с наслаждением мучила.

— Это невозможно, — возразила она. — Сначала поговорите с дядюшкой.

— Поговорю, — заверил ее Арнольд, — сейчас же поговорю, еще до отъезда.

— А теперь ступайте играть. И смотрите, не промажьте.

Обе ее руки были на плечах Арнольда, лицо ее было совсем близко.

Где уж тут устоять! Арнольд прижал ее к себе и поцеловал. Нет, он не промазал — можно было обойтись без напутствия. У Бланш перехватило дыхание. Этот последний смелый ход возлюбленного отнял у Бланш дар речи. Не успела она опомниться, как отчетливо зазвучали чьи-то приближающиеся шаги. Арнольд еще раз притянул Бланш к себе и поспешил уйти.

Трепещущая, в сладостном смятении, Бланш опустилась в кресло и смежила веки. Шаги послышались совсем рядом. Бланш встрепенулась, открыла глаза и увидела Анну Сильвестр. Бланш сорвалась с кресла и бросилась на шею подруге.

— Ты не представляешь себе, что произошло, — прошептала она. — Пожелай мне счастья, Анни! Он только что объяснился. Он мой на всю жизнь!

В этом объятии, в этих словах проявилось горячее чувство любви и доверия, какое Бланш с детства питала к Анне. Как ни были близки их матери, в эту минуту дочери были близки не меньше. И все-таки, взгляни Бланш пристальнее в лицо Анны, она поняла бы, что мысли Анны сейчас далеки от ее крошечной сердечной тайны.

— Ты догадываешься, кто он? — спросила она, не дождавшись отклика подруги.

— Мистер Бринкуорт?

— Конечно! Кто же еще!

— И ты очень счастлива, моя девочка?

— Счастлива? — повторила Бланш. — Только ты никому не говори. Я не помню себя от счастья! Я так люблю его! Так люблю! — восклицала она, радуясь как ребенок новой игрушке.

Анна в ответ тяжело вздохнула. Бланш тотчас устремила взгляд в лицо подруги.

— Что с тобой, Анни? — спросила она изменившимся тоном.

— Ничего, милая.

Ответ Анны не обманул проницательности Бланш.

— Я ведь вижу, что-то произошло, — сказала она. — Деньги, да? — прибавила Бланш, немного подумав. — Надо заплатить долги? Не расстраивайся, Анни. У меня много денег. И я дам тебе, сколько ты захочешь.

— Нет, нет, моя девочка.

Бланш чуточку надулась. Первый раз в жизни Анна не хочет поделиться с ней своим огорчением.

— Я делюсь с тобой всеми своими секретами. А ты от меня что- то скрываешь. Припоминаю, ты последнее время чем-то озабочена, в каком-то унынье. Тебе не нравится мистер Бринкуорт? Нет? Он тебе нравится? Тогда, может, ты недовольна, что я выхожу замуж? Наверное, в этом все дело? Ты, наверное, думаешь, глупышка, что мы расстанемся? Да разве я смогу жить без тебя? Вот мы поженимся с Арнольдом, ты приедешь к нам, и мы опять будем вместе. Решено, правда?

Анна почти грубо отстранилась от Бланш.

— Смотри, кто-то идет! — махнула она в сторону входа. Это вернулся Арнольд. Подошел черед играть Бланш, и он вызвался поискать ее.

Еще минуту назад Бланш тотчас бы оборотилась к вошедшему. Но сейчас мысли ее были поглощены Анной.

— На тебе лица нет, — сказала она, как бы не видя Арнольда, — и я должна знать, что произошло. Приходи вечером ко мне в спальню, и мы все обсудим. Не смотри на меня так!

Поцеловав подругу, Бланш пошла навстречу Арнольду, и лицо ее опять просияло.

— Ну как, не промазал?

— Промазал — не промазал — все это пустяки. Главное — сэр Патрик. Кажется, дело пошло на лад.

— Что? Ты говорил с ним в присутствии гостей?

— Конечно нет. Мы договорились встретиться в беседке.

Весело смеясь, они сбежали по ступенькам, и Бланш взяла молоток.

Оставшись одна, Анна пошла в темный дальний угол беседки. На стене сбоку висело зеркало в богатой резной раме. Анна остановилась, взглянула в него и содрогнулась своему отражению.

— Неужели скоро придет день, когда даже Бланш по моему виду все поймет.

Анна отвернулась от зеркала. Возглас отчаяния помимо воли вырвался из ее груди; воздев сцепленные руки, она оперлась ими о стену и спрятала в них лицо. На ступенях появилась мужская фигура — темный силуэт в ярких лучах солнца — и на какой-то миг задержалась в дверном проеме.

Глава четвертая

ДВОЕ

Джеффри сделал несколько шагов. Анна ничего не слышала и не видела. Стояла неподвижно, точно окаменела.

— Я пришел, как вы мне сказали, — проговорил Джеффри глухо. — Но помните, это небезопасно.

При звуке его голоса Анна поворотилась. И медленно пошла ему навстречу. В лице ее произошла резкая перемена, она стала очень похожа на мать. Вот так же глядела ее мать в тот давний день на человека, который отверг и предал ее; теперь ее дочь глядела на Джеффри Деламейна — с тем же убийственным спокойствием и презрением.

— Ну? — прервал молчание Джеффри. — Что вы хотели мне сказать?

— Мистер Деламейн, вы один из самых удачливых на свете людей. Вы сын лорда. Вы хороши собой. Вы пользуетесь уважением в колледже. Вы вхожи в самые лучшие дома Лондона. Что еще можно к этому прибавить? То, что вы трус и подлец?

Джеффри открыл рот, чтобы ответить, но сдержал себя и сделал попытку свести разговор к шутке.

— Полно вам, — сказал он. — Чего сердиться-то!

— Чего сердиться? — повторила она, едва сдерживая клокотавшую в ней ярость. — И это говорите вы? Какая же у вас короткая память. Вы, как видно, забыли то время, когда я вверилась вашей любви. Поверила, что вы сдержите данное обещание. Боже правый! Какая глупость! Какое безумие!

Джеффри сделал еще попытку отшутиться.

— Безумие, пожалуй, слишком сильно сказано, мисс Сильвестр.

— Да, безумие! Ничем другим я не могу объяснить происшедшее. Просто не понимаю. Это как наваждение. Ну что могло привлечь в вас такую женщину, как я?

Даже это не поколебало безмятежности духа достопочтенного Джеффри.

— Право, не знаю, — ответил он, сунув руки в карманы.

Анна отвернулась. Откровенная грубость ответа не оскорбила ее; она еще раз напомнила ей, напомнила жестоко, что винить ей, в сущности, некого, кроме самой себя. Анна не хотела, чтобы он видел, как мучительны для нее воспоминания. Грустная, грустная история, но рассказать ее должно. Анни была прелестным ребенком, общей любимицей, когда жива была мать. Девичья пора текла мирно и счастливо под крылом добрейшей леди Ланди, матери Бланш. Казалось, дремавшие в душе страсти никогда не прорвутся наружу. Но вот жизнь ее достигла поры самого пышного цветения, и она доверила свою честь в роковой для себя миг стоявшему сейчас перед ней мужчине. Так что же, ей совсем уж нет оправдания? Конечно, есть.

Она видела его прежде в совсем ином свете, чем он виделся ей сейчас. Он был тогда герой регаты, первый из первых среди состязающихся в физической силе и ловкости. Вся Англия тогда восхищалась им. На нем сосредоточился интерес всей страны. Бицепсами его рук восторгались газеты. Идеал, которому поклонялась и рукоплескала публика. Победитель, которому тысячи глоток кричали «ура!», словом, цвет и гордость нации. В этой раскаленной докрасна атмосфере всеобщего энтузиазма Джеффри Деламейн явился ей великолепным образцом физической силы. И этот великолепный образец заметил ее, представился ей, выделил из всех, одарил своим вниманием. Возможно ли, да и разумно ли ожидать, что она разглядит среди всеобщего ослепления, какой ум, какое сердце скрываются под этой мощной мускулатурой. Разумеется, невозможно. Пока люди таковы, как есть, нельзя сказать, что этой женщине нет оправдания.

Удалось ли ей избежать страданий, как расплаты за слабость?

Посмотрите — вот она стоит здесь, терзаемая страхом, вдруг ее тайна станет известна юной девушке, названой ее сестре; раздавленная унижением, которому не найти слов. Она разглядела, что прячется под его внешностью, но разглядела чересчур поздно. Она знает ему настоящую цену теперь, когда в его руках ее честь. Спросите ее, что можно любить в мужчине, который так говорит с тобой, так тебя унижает. Спросите, во имя неба, что она в нем нашла, она — умная, тонкая, прекрасно воспитанная. И она не найдется, что вам ответить. И не напомнит, что и для вас он был образцом всех мужских доблестей, что и вы махали платком до изнеможения, когда он садился в лодку, Что и ваше сердце готово было выпорхнуть из груди, когда он, взяв последний барьер, выигрывал бег, оставив противника далеко позади. Терзаемая раскаянием, она не станет прибегать к подобной самозащите. Так разве эти страдания не искупают ее вину? Что? Подобные особы не имеют права на ваше сочувствие? И все-таки, прошу вас, поборники добродетели, дайте руку и пойдем вслед за ней, ее тернистым путем, он приведет нас в обитель чистой и обновленной жизни. Ваша сестра согрешила и раскаялась, а значит очистилась и возвысилась душой, порукой этому наш Небесный учитель. Она — утешение ангелов, лучшего попутчика, право, не сыщешь.


В беседке какой-то миг было очень тихо. С крокетной площадки доносился сюда шумный гомон игры. Снаружи — общее веселье, громкие голоса, девичий смех, удары молотка по шарам. Внутри — женщина, едва сдерживающая слезы стыда и отчаяния, и мужчина, которому все это весьма наскучило. Анна призвала на помощь все силы своей души. Она была дочерью своей матери, в ней горела искра ее огня. От исхода их встречи зависела ее жизнь. У нее не было ни отца, ни брата, которые вступились бы за ее честь. Значит, ей самой надо говорить с ним, глупо упускать такую возможность. Анна смахнула слезы: еще успеет поплакать, в жизни женщины времени для слез — не занимать. Смахнула слезы и заговорила, гораздо мягче на этот раз.

— Вы, Джеффри, уже три недели гостите у брата. Имение Джулиуса всего в десяти милях отсюда. А вы так и не удосужились приехать к нам. Вы бы и сегодня не приехали, если бы не моя записка. Чем я заслужила такое со мной обращение?

Анна замолчала. Джеффри в ответ не обронил ни слова.

— Да вы слышите ли меня? — спросила она громче, подходя к Джеффри.

Джеффри как воды в рот набрал. Сносить подобное унижение было невыносимо. Лицо ее потемнело, предвещая новую бурю. Он заметил перемену в ее лице, но оставался невозмутим. Ожидая этой встречи в розовом садике, он испытывал нервное волнение, теперь же, в минуту объяснения, он пребывал в олимпийском спокойствии. До такой степени, что помнил — трубка-то у него не положена в футляр. И он решил уладить этот мелкий непорядок, а потом уже перейти к делам. Он вынул из одного кармана футляр, из другого трубку и при этом невозмутимо заметил:

— Продолжайте. Я весь внимание.

Анна размахнулась и вышибла из его руки трубку. Если бы у нее хватило сил, она бы и его вместе с трубкой швырнула на пол.

— Как вы смеете обращаться со мной таким образом? — воскликнула она гневно. — Ваше поведение низко. Скажите что-нибудь в свое оправдание!

Он и не подумал оправдываться. Он смотрел с откровенной тревогой на валявшуюся трубку. Она была такая красивая, стоила десять шиллингов.

— Сначала подниму свою трубку, — сказал он.

Лицо его расплылось приятной улыбкой — как он был хорош в эту минуту! — его бесценная трубка ни капли не пострадала, и он аккуратно убрал ее в футляр. «Слава богу, — подумал он. — Не разбилась». Он снова перевел взгляд на молодую женщину — весь его облик, движения являли собой верх непринужденного изящества, так выглядит сильный, хорошо тренированный человек в минуту покоя.

— Я взываю к вашему благоразумию, — попытался урезонить он Анну. — Какой смысл так обрушиваться на меня? Вы ведь не хотите, чтобы там, на площадке, нас услышали. Все вы женщины на один лад. Хоть кол на голове теши — никакой осторожности.

Тут он в ожидании ответа замолчал. Анна и не подумала отвечать, пусть говорит дальше.

— Послушайте, — продолжал Джеффри, — для ссоры ведь нет причин, и вы это знаете. Я не собираюсь нарушить данное обещание. Но что я могу поделать? Я ведь не старший сын. Я во всем завишу от отца, у меня нет ни единого фартинга. А я уже и так испортил с ним отношения. Как вы этого не понимаете? Вы леди и все прочее, я знаю. Но вы ведь только гувернантка. В ваших интересах, не менее, чем в моих, подождать, пока отец обеспечит мое будущее. В двух словах, положение таково: если я сейчас женюсь на вас, я человек конченый.

На этот раз ответа ждать долго не пришлось.

— Негодяй! Если вы сейчас не женитесь на мне, я погибла.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вам это хорошо известно! Да перестаньте с такой яростью смотреть на меня!

— А как прикажете глядеть на женщину, которая называет тебя в лицо негодяем?

Анна вдруг переменила тон. Агрессивность, свойственная человеческой натуре — пусть современные гуманисты говорят, что хотят, стоит лишь взглянуть на неотесанного мужчину, какой бы мускулатурой он ни обладал, невоспитанную женщину, как бы хороша она ни была, невоспитанного ребенка, как бы мил он ни был, сомнения отпадут сами собой, — эта агрессивность отчетливо сквозила сейчас в его взгляде, в тоне его голоса. Можно ли винить его в этом? Отнюдь! Разве воспитание, что он получил в школе, в колледже, направлено хоть в какой-то мере к смягчению этого предосудительного свойства человеческой натуры? Во всяком случае, не больше, чем воспитание, которое получали его предки, не знавшие ни школ, ни колледжей, пять столетий назад.

Было ясно, что один из них должен отступить. Женщина теряла больше, и отступила она.

— Имейте ко мне снисхождение, — тихо проговорила она. — Видит бог, я не хотела быть резкой с вами. Виновата моя вспыльчивость. Вы ведь меня знаете. Простите, что я не сдержалась. Но, Джеффри, согласитесь, моя жизнь в ваших руках.

Она подошла совсем близко к нему и умоляюще положила свою руку на его.

— Разве вам нечего мне сказать? У вас нет для меня ни доброго слова, ни взгляда? — Анна подождала еще секунду. Лицо ее опять резко переменилось. Она повернулась и медленно пошла к выходу.

— Простите, что обеспокоила вас, мистер Деламейн. Я больше не задерживаю вас.

Джеффри пристально посмотрел на нее. В ее голосе, в ее глазах появилось что-то совсем новое. Он крепко схватил ее за руку.

— Куда вы? — спросил он почти грубо.

Она ответила, глядя твердо ему в лицо:

— У меня остался один выход, хорошо знакомый многим несчастным женщинам. Мы больше не встретимся с вами, Деламейн.

Джеффри притянул ее к себе и заглянул ей в глаза. Даже ему стало понятно — он загнал эту женщину на край пропасти. И спасения ей нет.

— Вы грозитесь покончить с собой?

— Жизнь мне невыносима.

Джеффри отпустил ее.

— Клянусь Юпитером, она сделает, что говорит!

Придя к такому заключению, он ногой придвинул к ней кресло и знаком велел сесть. Анна испугала его, а мужчины его склада редко чего боятся. Когда им случается испытать страх, они впадают в неистовство.

— Да садитесь же! — закричал он.

Анна повиновалась.

— Может, у вас есть еще что-то мне сказать? — спросил он, сдобрив вопрос ругательством.

Нет! Нечего ей было сказать. Она сидела перед ним не шелохнувшись, безразличная ко всему на свете — так сидят женщины, для которых все в этом мире кончено. Джеффри прошелся по беседке и яростно ударил кулаком по спинке стула.

— Что же вы хотите?

— Вы знаете, что я хочу.

Он еще раз прошелся туда-сюда. Кажется, выбора нет. Или он уступит ей, или наберется храбрости и бросит — пусть делает, что хочет. Но тогда разразится чудовищный скандал, узнает отец…

— Послушайте, Анна, — наконец заговорил он. — Я мог бы кое-что предложить вам.

Анна подняла на него глаза.

— Что вы скажете о тайном браке?

Не задав ни единого вопроса, не возразив ни единым словом, она ответила так же твердо и прямо, как он спросил:

— Я согласна на тайный брак.

Джеффри сразу же пошел на попятную.

— Но, признаюсь, я не имею ни малейшего представления, как это устроить…

— Зато я имею, — прервала его Анна.

— Что? — воскликнул он. — Значит, все это время вы держали в голове тайный брак?

— Да.

— И все продумали?

— Все продумала.

— Почему же вы сразу не сказали об этом?

— Потому что, сэр, вы должны первый об этом заговорить, — ответила Анна высокомерно, требуя уважения, которое вправе была стократ ожидать от него.

— Прекрасно. Я и заговорил первый. Хотя придется все-таки с этим повременить.

— Ни одного дня, — отрезала Анна.

Сомнений не было, она приняла решение и ни за что на свете от него не отступится.

— К чему такая спешка?

— Вы разве ослепли? — проговорила она с новым приступом ярости. — Или, может, оглохли. Вы что, не видите, какими глазами смотрит на меня леди Ланди? Не слышите, как она со мной разговаривает? Эта женщина подозревает меня. Мое позорное изгнание — дело двух-трех часов.

Анна низко опустила голову.

— А что скажет Бланш? — прошептала она. — Я для нее пример во всем. Она так любит меня! — Давно сдерживаемые слезы вдруг хлынули из глаз. — Всего час назад, — продолжала она, — здесь, на этом месте, она обещала мне, что мы будем вместе, даже когда она выйдет замуж.

Анна поднялась с кресла, слезы вдруг высохли на щеках. Тяжелое отчаяние опять изобразилось на бледном, измученном лице.

— Пустите меня, — вымолвила она. — Смерть — благо в сравнении с жизнью, которая меня ждет.

Анна оглядела его с ног до головы презрительным взглядом и сказала твердо:

— Даже у вас хватило бы мужества умереть, будь вы на моем месте.

Джеффри опасливо покосился в сторону площадки.

— Тс-с, — проговорил он. — Вас могут услышать.

— Экая важность! Я для них вне досягаемости.

Он силой усадил ее обратно в кресло. Ее и впрямь могли услышать, несмотря на весь этот шум и гам.

— Скажите, что делать? — прошептал он. — Я на все согласен. Только будьте благоразумны. Сегодня это невозможно.

— Возможно.

— Чепуха! Дом и парк полны гостей. Подумайте сами.

— Подумала. Я думаю об этом с того самого дня, как приехала сюда. И я могла бы предложить кое-что. Будете слушать или нет?

— Ради бога, тише.

— Я спрашиваю вас, будете слушать?

— Черт побери ваше упрямство! Буду, говорите!

Ответ был буквально вырван у него. Но она ждала этих слов — для нее снова засветился луч надежды. Едва он согласился слушать, она поняла, как важно держать дело в тайне. В любую минуту в беседку мог забрести кто-нибудь из гостей. Анна протянула руку, призывая к молчанию, и прислушалась, что делается на площадке.

Удары молотка по шарам прекратились. В тот же миг она услыхала свое имя. Знакомый голос произнес: «Знаю, где она. Пойду позову».

— Моя очередь играть, — прошептала она. — Сюда идет Бланш. Подождите меня. Я встречу ее на ступеньках и отошлю обратно.

Анна поспешила ко входу. Минута была критическая. Разоблачение грозило женщине бесчестием, мужчине — финансовым крахом. Джеффри не преувеличивал затруднений с отцом. Лорд Холчестер дважды заплатил долги сына и с тех пор отказался его видеть. Нанеси он еще один удар по отцовскому чувству собственности, отец вычеркнет его из завещания и навсегда выставит из своего дома. Джеффри огляделся — нет ли в беседке еще одного выхода, вдруг путь отступления через главный будет отрезан. Совсем близко от себя он заметил дверь для прислуги — в беседке устраивались пикники и «цыганские чаепития». Дверь открывалась наружу и была заперта — пустячное препятствие для бицепсов Джеффри. Он налег на дверь плечом, она распахнулась, и в тот же миг кто-то взял его за руку. Он обернулся. Это вернулась Анна, с ней никого не было.

— Дверь еще пригодится, — сказала она, не выказав удивления при виде распахнутой двери. — А пока она не нужна. Я сказала Бланш, что мне нездоровится. И вместо меня будет играть кто-то другой. В нашем распоряжении минут пять, не больше. Мы должны успеть обо всем договориться. Вот увидите, леди Ланди не преминет явиться сюда, может, даже через две-три минуты. Она ищет доказательства своим подозрениям. Так что притворите пока дверь.

Она села в кресло и указала Джеффри на соседнее. Он тоже сел, не сводя глаз с двери.

— Говорите скорее, — потребовал он. — Так что такое вы придумали?

— Мы можем стать мужем и женой сегодня же, — ответила она. — Слушайте, я посвящу вас в свой план.

Глава пятая

ПЛАН

Анна взяла его за руку и начала говорить со всем пылом убеждения, на какой была способна.

— Ответьте, Джеффри, на один вопрос, и я сейчас же перейду к делу. Леди Ланди пригласила вас погостить в Уиндигейтс. Вы остаетесь или едете сегодня вечером?

— Я не могу сейчас ехать к брату. В моей комнате поселили гостя. И я вынужден остаться здесь. Это вышло не случайно. Джулиус выручает меня, когда мне приходится туго. Но потом я за это расплачиваюсь. Он послал меня сюда, потому что кто-то из семьи должен почтить посещением ближайших соседей. Оказать честь леди Ланди. И козлом отпущения был выбран я…

— А вы не позволяйте делать из себя козла отпущения, — прервала его Анна. — Принесите леди Ланди свои извинения и скажите, что дела призывают вас вернуться к брату.

— Зачем?

— Затем, что сегодня мы покинем этот дом вместе.

На это у Джеффри нашлось сразу два возражения. Если он уедет из Уиндигейтса, он лишит себя на будущее помощи брата. Если к тому же он покинет Уиндигейтс с Анной на глазах у всего света, то слух об этом очень скоро дойдет до отца…

— Если мы уедем отсюда вместе, — заключил он, — прощайте надежды на будущее. Это, впрочем, касается и вас. Вас тотчас же хватятся. И знаете, какой поднимется переполох!

— После игры в крокет начнутся танцы. Я не танцую, так что хватятся меня не так уж скоро. Я найду повод удалиться в свою комнату. Там я оставлю два письма: одно для леди Ланди, другое, — тут голос ее осекся, — для Бланш. Молчите и слушайте! Я все обдумала. В этих письмах будет признание, всего несколько строк, которое если не в эту минуту, то очень скоро, окажется правдой. Я напишу, что состою в тайном браке и обстоятельства вынуждают меня без промедления ехать к мужу. Я знаю, разразится скандал. Но в погоню они не бросятся — ведь я буду под защитой мужа. Что касается вас лично, то вам вообще ничего не грозит. Все сделается очень просто и быстро. Вы выйдете из дому через час после того, как уйду я. Чтобы не вызвать подозрений. И последуете за мной.

— За вами? — прервал ее Джеффри. — Куда?

Анна придвинула кресло поближе к нему и прошептала на ухо:

— В маленькую уединенную гостиницу.

— В гостиницу?

— А почему бы и нет?

— Гостиница — место модное.

Сдерживая закипающее раздражение, Анна продолжала все так же спокойно:

— Эта гостиница стоит в глухом месте. Так что любопытных глаз можно не опасаться. Я потому и выбрала ее. Она далеко и от железной дороги, и от большака. Ее содержит почтенная шотландка…

— Почтенная шотландка, — опять прервал ее Джеффри, — на порог не пустит одинокую молодую женщину. Она просто захлопнет перед вами дверь.

Возражение было серьезное, но и оно не достигло цели. Женщина, решившая любой ценой выйти замуж, с голыми руками выступит против всего мира и одержит победу.

— Я и это учла, — заверила его Анна. — Я скажу хозяйке, что это свадебное путешествие, что мой муж залюбовался горным пейзажем и вот-вот явится.

— Так она и поверит!

— Конечно нет. Ну и пусть. Ведь вы действительно скоро явитесь, спросите о жене, и мои слова подтвердятся. Она может быть самой подозрительной особой в мире, но в тот момент, как вы переступите порог гостиницы, все ее сомнения как рукой снимет. Моя роль нелегкая, но я сыграю ее. Согласны ли вы сыграть свою роль?

Как тут ответишь «нет»! Анна загнала его в угол. Надо что-то придумать, найти лазейку. Все, что угодно, только не сказать «да».

— Я полагаю, вы знаете, как мы будем жениться. Что до меня, я понятия не имею.

— Имеете! Мы ведь с вами в Шотландии. Здесь нет никаких фомальностей, церемоний, проволочек для заключения брака. Самое главное в моем плане — как мне проникнуть в гостиницу и подготовить почву для вашего появления. Дальше все будет легко. Мужчина и женщина, которые хотят сочетаться браком в Шотландии, должны только объявить при свидетелях о своем желании, и дело сделано. Если хозяйка гостиницы предпочтет оскорбиться, узнав об обмане, — дело ее. Мы все равно вступим в брак, хочет она того или нет. И самое главное — вам это ничем не будет грозить.

— Вы понимаете, какую ношу вы взваливаете на мои плечи? — возопил Джеффри. — Для вас, женщин, не существует рискованных ситуаций. Ну допустим, мы поженились. Но ведь мы должны тут же расстаться. Иначе наш брак из тайного станет явным.

— Разумеется, должны. Вы, как ни в чем не бывало, вернетесь к брату.

— А вы?

— А я поеду в Лондон.

— В Лондон? Что вы там будете делать?

— Я же сказала, что обдумала решительно все. В Лондоне найду друзей матери. Она ведь пела на сцене, и у нее было много друзей. Мне уже не раз говорили, что у меня прекрасный, но не поставленный голос. Я буду учиться петь, пойду на сцену и стану оперной актрисой. Я буду вести достойную, полную труда жизнь. У меня есть немного денег, их хватит на то время, пока я учусь. Я уверена, друзья матери, в память о ней, не бросят меня.

Располагая свою будущую жизнь, Анна бессознательно повторяла судьбу матери: вопреки предосторожностям, дочь предпочла всему другому сцену; как когда-то ее мать, правда, по иным причинам и при иных обстоятельствах, заключила в Ирландии неординарный брак, так теперь дочь была готова сочетаться неординарным браком в Шотландии! И что еще более поразительно, избранник дочери был сыном человека, нашедшего изъян в брачном контракте матери и оправдавшего буквой закона нанесенный ей смертельный удар. «Моя Анни — мое второе я, она не носит имя отца, ее зовут, как меня. Вдруг ее ожидает та же судьба?» Судьба скоро даст ответ на эти слова умирающей. Много лет минуло с тех пор, много воды утекло. Будущее стучалось в дверь, и Анна уже готова была отворить ее.

— Ну что? Все ваши сомнения разрешились? Можете вы наконец дать мне ясный ответ?

Ничуть не бывало. У Джеффри было наготове еще одно возражение.

— А если свидетели, которых мы найдем в гостинице, окажутся знакомцами моего отца? И до него все-таки дойдет слух о моем бракосочетании?

— А если вы убьете меня своей жестокостью? Обещаю вам, это обязательно дойдет до вашего отца, — Анна поднялась с кресла.

Джеффри тоже встал и пошел к двери. Анна пошла за ним. С площадки донеслись дружные хлопки. Кто-то, видно, попал точно в цель, решив этим исход игры. Бланш теперь могла появиться в беседке каждую минуту. Если игра окончена, значит, освободилась леди Ланди… Дальше тянуть было нельзя.

— Мистер Деламейн, — с твердостью произнесла Анна, — вы предложили мне тайный брак. Я приняла предложение. Так вы согласны жениться на мне на ваших условиях?

— Дайте мне минуту подумать.

— Ни секунды! Решайте — да или нет!

Но Джеффри и тут не мог сказать прямое «да». Однако его ответ, пожалуй, был равнозначен этому короткому слову.

— Где эта гостиница? — чуть ли не прорычал он.

Анна взяла его за руку и быстро, быстро зашептала:

— Перейдете через дорогу, что ведет на станцию, свернете направо, затем по наезженной колее через пустошь. Она вас приведет к овечьей тропе. Поднимайтесь по ней в гору, и первый дом будет гостиница. Вы поняли?

Джеффри мрачно нахмурился, кивнул и опять вынул трубку.

— Не прикасайтесь к ней больше, — сказал он, перехватив взгляд Анны. — Мысли мои пришли в расстройство. Когда мужчина в таком состоянии, ему нужно закурить. Как называется гостиница?

— Крейг-Ферни.

— Кого я должен спросить?

— Жену.

— А если хозяйка потребует, чтобы вы назвались по имени?

— Я назовусь не мисс, а миссис Сильвестр. Но я постараюсь имен не называть. И вы смотрите не обмолвитесь. Спросите просто «жену». Что-нибудь еще не ясно?

— Да.

— Не медлите. Говорите, что?

— Как я узнаю, что вы ушли?

— Если через полчаса от меня не будет никаких известий, значит, меня в Уиндигейтсе нет. Тс-с!

С нижней ступени донеслись голоса — леди Ланди и сэра Патрика. Анна махнула рукой на дверь. Только дверь успела захлопнуться, на пороге появились хозяйка дома с сэром Патриком.

Глава шестая

ИСКАТЕЛЬ РУКИ

Кивнув многозначительно на захлопнувшуюся дверь, леди Ланди доверительно шепнула сэру Патрику:

— Смотрите! Мисс Сильвестр только что выпустила кого-то отсюда!

Сэр Патрик нарочито глянул в другую сторону и, оставаясь образцом учтивости, ничего не заметил.

Леди Ланди важно вплыла в беседку. Каждая черточка ее лица выражала ненависть к гувернантке вкупе с подозрительностью. А тон голоса ее свидетельствовал, что она не верит в ее недомогание.

— Позвольте вас спросить, мисс Сильвестр, отпустил ли вас ваш недуг?

— Мне все еще нездоровится, леди Ланди.

— Прошу прощения?

— Мне все еще нездоровится.

— Однако я вижу, вы на ногах? Когда мне нездоровится, судьба не столь милостива ко мне, я вынуждена бываю лечь в постель.

— Пожалуй, я так и сделаю. Если вы позволите мне удалиться, я пойду и лягу.

Анна не могла больше произнести ни слова. Разговор с Джеффри отнял у нее силы. Оскорбительное равнодушие мужчины стоило злобной придирчивости женщины. Еще мгновение, и Анна бы разрыдалась. Не дождавшись ответа, не сказав больше ни слова, Анна почти выбежала из беседки.

Великолепные глаза леди Ланди широко раскрылись, в них загорелся ослепительный огонь. И эти глаза леди Ланди устремила на сэра Патрика, который стоял подле, опершись на свою знаменитую трость и глядя в сторону площадки, являя своим видом воплощенную невинность.

— Вы, конечно, помните, сэр Патрик, что я вам говорила о поведении мисс Сильвестр? Так позвольте вас спросить, не кажется ли вам ее поведение вопиющим?

Почтенный джентльмен нажал пружинку в набалдашнике своей удивительной трости.

— Никакое поведение представительниц прекрасного пола не кажется мне вопиющим, — ответил он в учтивой манере старого времени.

Он поклонился, отправил в ноздрю добрую понюшку. Довольный собой, стряхнул изящным движением крошки табака с большого и указательного пальца и опять стал смотреть в сторону площадки. Очевидно, его очень увлекла эта забава его юных друзей.

Но леди Ланди была серьезным противником. Она вознамерилась настроить своего деверя на менее легкомысленный лад, и она добьется своего. Не успела она, однако, раскрыть рта для очередного натиска — на ступеньках появились Арнольд и Бланш.

— Когда начнутся танцы? — с интересом спросил сэр Патрик.

— Я как раз хочу спросить об этом матушку, — ответила Бланш. — Она здесь с Анной? Ей лучше?

Леди Ланди выдвинулась вперед и, перехватив инициативу у сэра Патрика, сама взялась отвечать на вопросы Бланш.

— Мисс Сильвестр удалилась к себе. Мисс Сильвестр утверждает, что ей нездоровится. Вы обратили внимание, сэр Патрик, невоспитанные особы, стоит им заболеть, тут же забывают о приличии?

Ясное личико Бланш залилось румянцем.

— Вы можете считать Анну невоспитанной особой. Но знайте, в этом вы одиноки. Я уверена, мой дядюшка другого мнения.

Интерес сэра Патрика к первой кадрили достиг такого накала, что на него было больно смотреть.

— Пожалуйста, умоляю вас, дорогая, ответьте, когда будут танцы? — возопил он.

— Чем раньше, тем лучше, — ответила леди Ланди. — Иначе мы с Бланш поссоримся из-за мисс Сильвестр.

Бланш взглянула на дядюшку.

— Пора начинать! Не теряйте времени! — пылко воскликнул сэр Патрик, указывая палкой на дом.

— Разумеется, дядюшка. Если вам так угодно!

Еще раз поддев леди Ланди, Бланш поспешила из беседки. Арнольд, до сих пор молча ожидавший на нижней ступеньке, умоляюще глянул на сэра Патрика. Поезд, с которым он должен ехать в свое новое имение, отходил меньше чем через час, а он все еще не представился опекуну Бланш в роли искателя ее руки! Глухота сэра Патрика ко всем притязаниям на него как на главу семьи — и тех, кто любит, и тех, кто питает ненависть, — оставалась непроницаема. Вот он стоит в беседке, опершись на свою палку из слоновой кости, мурлыча старинную шотландскую песенку. Рядом — леди Ланди, полная решимости не выпускать его из своих цепких рук, покуда он не станет видеть гувернантку ее глазами, судить о ней по ее меркам. Не замечая мнущегося нетерпеливо Арнольда, не слыша шотландской песенки, леди Ланди уверенно повела наступление на деверя. (Ее враги говорили: видно, не зря сэр Томас умер четыре месяца спустя после свадьбы. Да, наши враги иногда попадают в точку.)

— Почитаю своим долгом еще раз напомнить вам, сэр Патрик, — произнесла назидательно почтенная леди, — у меня есть веские основания думать, что мисс Сильвестр — неподходящая компания для Бланш. Она плачет, запершись у себя в комнате. Ходит туда-сюда, когда надо спать. Сама относит на почту свои письма. И только что была непозволительно груба со мной. Что-то за всем этим кроется. Я должна принять меры. И порядок требует, чтобы вы как глава семьи одобрили мои действия.

— Считайте, леди Ланди, что я отрекся от своего положения главы семьи в вашу пользу, — пошутил почтенный джентльмен.

— Сер Патрик, прошу вас учесть, что я говорю с вами вполне серьезно и ожидаю от вас такого же серьезного отношения.

— Дорогая леди Ланди, просите у меня что угодно, я все для вас сделаю, но только не это. С тех пор как я расстался с адвокатской практикой, я ни к чему больше не отношусь серьезно. В мои лета, — сэр Патрик перешел к обобщениям, — серьезно относятся только к пищеварению. Скажу вместе с философом: «Жизнь — фарс для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует», — сэр Патрик взял руку невестки и поцеловал ее. — Дорогая леди Ланди, зачем чувствовать?

Леди Ланди, которая никогда в жизни не «чувствовала», на этот раз решила со свойственным ей злонравием почувствовать. Она оскорбилась — и не прятала этого.

— Когда с вами еще раз заговорят о поведении мисс Сильвестр, вам придется забыть свои шуточки, — укоризненно проговорила она. — Помяните мое слово!

И леди Ланди с достоинством удалилась, наконец-то оставив опекуна Бланш одного к вящему удовольствию Арнольда.

Лучшей возможности для разговора трудно было представить. Гости все удалились в дом — с площадки не доносилось больше ни одного голоса. Арнольд поднялся в беседку. Сэр Патрик, нимало не обеспокоенный грозным предупреждением леди Ланди, сел в кресло и, не замечая юного друга, задал себе вопрос, подводящий итог многолетним наблюдениям за действиями и поступками прекрасного пола: «Случалось ли когда-нибудь за всю историю человечества, чтобы две ссорящиеся женщины не попытались втянуть в свою ссору мужчину?» И сам же ответил: «Пусть-ка попробуют втянуть меня! Дудки!»

Арнольд тем временем сделал вперед один робкий шаг.

— Надеюсь, я не помешаю вам, сэр Патрик, — вежливо заявил он о своем присутствии.

— Помешаете? Разумеется, нет. Господи помилуй, какой у вас серьезный вид! Может, и вы собираетесь обратиться ко мне как к главе семейства?

Именно это Арнольд и собирался сделать. Но ясно как божий день, если он сейчас признается в этом, сэр Патрик (по какой-то непонятной причине) откажется его слушать. Поэтому Арнольд ответил весьма уклончиво:

— Я просил вашего позволения, сэр, посоветоваться с вами с глазу на глаз, и вы любезно согласились уделить мне минутку до моего отъезда.

— Ах да, как же, помню. Мы тогда были заняты очень важным делом, играли в крокет. И трудно сказать, кто из нас был менее ловок. Ну да это пустое. А что до обещанной вам минутки, я к вашим услугам. Только об одном молю, не обращайтесь ко мне как к главе семейства. Леди Ланди приняла мое отречение.

Сэр Патрик говорил, как всегда — не то в шутку, не то всерьез. В уголках губ играла ироническая усмешка. И Арнольд совсем потерялся — возможно ли просить руки Бланш, минуя вопрос о главе семейства, и уберечься от стрел остроумия ехидного старика. И тут Арнольд совершил первую оплошность — выказал колебание.

— Не торопитесь, — ободрил его сэр Патрик. — Соберитесь с мыслями. Я подожду.

Арнольд стал собираться с мыслями и допустил вторую оплошность. Он решил продвигаться вперед с величайшей осмотрительностью, что с таким человеком, как сэр Патрик, да еще советуясь о женитьбе, было чистым безумием. Все равно что мышь вздумала бы перехитрить кошку.

— Вы очень любезны, сэр, что позволили мне воспользоваться сокровищницей вашего опыта, — начал он. — Я так нуждаюсь в вашем совете.

Острые глазки сэра Патрика следили за действиями Арнольда со злорадным удовольствием. «Ему нужен мой совет. Как бы не так! Этому лгунишке нужна моя племянница».

Арнольд сел в кресло, чувствуя на себе взгляд сэра Патрика; у него родилось подозрение, небеспочвенное отнюдь, что ему придется немало выстрадать, прежде чем он встанет с этого кресла.

— Я, знаете ли, еще совсем молод, — продолжал он, ерзая в кресле. — И я только начинаю жить…

— Что такое с вашим креслом? — перебил его сэр Патрик. — Начинать жить надо с удобством. Возьмите другое кресло,

— С креслом все в порядке, сэр. Не могли бы вы…

— Не могу ли я немножко подержать ваше кресло? С удовольствием.

— Я хотел сказать, не могли бы вы дать мне совет…

— Друг мой, я жажду дать вам совет. Но все-таки, что происходит с вашим креслом? Не упрямьтесь, сядьте в другое.

— Пожалуйста, не думайте о кресле, сэр Патрик, я сбиваюсь из-за него с мысли. Мне бы хотелось… короче говоря… видите ли… вопрос этот очень странный…

— Ничего не могу сказать, пока не узнаю, в чем он состоит. Впрочем, если вы настаиваете, ради порядка возьмем на заметку — вопрос, говорите, очень странный? Или, выражаясь сильнее, самый удивительный, поразительный, какого еще не бывало от сотворения мира.

— Да, да, именно! — воскликнул несчастный Арнольд. — Я хочу жениться!

— Помилуйте, — возразил сэр Патрик, — но ведь это не вопрос, а утверждение. Вы говорите: «Я хочу жениться!» Я вам отвечаю: «Ради бога», и дело с концом.

У Арнольда голова пошла кругом.

— Так вы советуете мне жениться? — спросил он с самым жалким видом. — Я именно это и хотел спросить.

— Значит, это и есть цель нашей беседы? Вы хотели узнать, посоветую ли я вам жениться?

Поймав мышонка, кошка на секунду отпустила его, пусть бедняжка еще немного подышит. В манерах сэра Патрика исчезли малейшие признаки нетерпения, которые были до того слегка заметны, теперь они стали непринужденными, располагающими к доверию. Он дотронулся до набалдашника и щедро наградил себя понюшкой табака.

— Советую ли я жениться? — повторил сэр Патрик. — Ну, это как отвечать, мистер Арнольд. Можно ответить коротко, а можно и подлиннее. Я предпочитаю короткий ответ. А вы как?

— Я тоже, сэр Патрик.

— Прекрасно. Можно мне тоже начать с вопроса, касательно вашей прошлой жизни?

— Конечно.

— Еще раз прекрасно. Когда вы служили на торговом судне, случалось ли вам запасаться провиантом на берегу?

Арнольд вытаращил глаза. Если и существовала связь между вопросом его и сэра Патрика, то он ее, хоть убей, не видел.

— И не один раз, сэр Патрик, — ответил он с нескрываемым изумлением.

— Умерьте свое изумление, — продолжал сэр Патрик. — Я сейчас поясню свою мысль. Что бы вы подумали, обнаружив, что купили у бакалейщика подмоченный сахар?

— Что подумал бы? — озадаченно переспросил Арнольд. — Подумал бы, что сахар подмочен.

— В таком случае, женитесь! Женитесь без колебаний! — воскликнул сэр Патрик. — Вы один из тех редких людей, кто может решиться на столь рискованный шаг с надеждой на успех.

Этот неожиданный вывод окончательно сбил с толку Арнольда. Он не мог угнаться за молниеносной скоростью мысли своего почтенного друга и только таращил на него глаза.

— Вы не поняли меня? — спросил сэр Патрик.

— Не имею представления, какая может быть связь между подмоченным сахаром и тем делом, о котором я спрашиваю вашего совета.

— Неужели?

— Ни малейшего.

— Тогда придется вам объяснить, — произнес сэр Патрик и уселся поудобнее, скрестив ноги, готовый к длинному словоизлиянию. — Вот вы покупаете в чайной лавке подмоченный сахар. И спокойно принимаете этот факт. Но ведь это не просто подмоченный сахар, это чье-то злостное мошенничество. Однако вы закрываете на это глаза и покорно употребляете никуда не годный сахар с разными видами пищи. Вы и ваш сахар таким образом мирно сосуществуете. Вам пока все ясно?

Да, Арнольду, пребывающему в потемках, все пока было ясно.

— Отлично, — продолжал сэр Патрик. — Теперь вообразите себе, что вы идете на ярмарку невест и приобретаете жену. Вы выбрали ее, ну хотя бы потому, что у нее чудесные белокурые локоны, восхитительный цвет лица, она в меру высока и пышнотела, словом, верх совершенства. Вы водворяете ее к себе в дом, и повторяется та же история с подмоченным сахаром. Ваша жена явно «подмоченный» товар. Ее чудесные белокурые локоны — действие краски. Ее восхитительный цвет лица — рисовая пудра. Пышнотелость форм — ухищрения портнихи, росту прибавлено за счет высочайших каблуков. Закройте на все это глаза и отнеситесь к этой грубой подделке, как вы отнеслись к подмоченному сахару. И я вам опять повторю, вы один из тех редких людей, кто может решиться на столь рискованный шаг, рассчитывая на успех.

С этими словами сэр Патрик опять поставил ноги одну к другой и хитро взглянул на Арнольда. Арнольд наконец-то уразумел аллегорию почтенного джентльмена. Он бросил всякие попытки ходить вокруг да около и — будь, что будет — напрямик повел речь о его племяннице.

— Все это, может, и верно, если говорить вообще. Но есть одна юная леди, ваша родственница, к ней эти слова не имеют абсолютно никакого отношения.

Наконец-то Арнольд подобрался к сути. Сэр Патрик, одобрив его храбрость, протянул ему руку помощи, еще раз оправдав непредсказуемость своего характера.

— Этот феномен в юбке — моя племянница? — спросил он.

— Да, сэр Патрик.

— Позвольте вас спросить, откуда вам известно, что моя племянница — не «подмоченный» товар в отличие от прочих?

Закипевшее в душе Арнольда возмущение окончательно развязало его язык. Он выпалил три слова, значение которых не выразить в трех самых толстых томах любой библиотеки.

— Я люблю ее.

Сэр Патрик откинулся в кресле, с удовольствием вытянув ноги.

— В жизни не слыхал более убедительного объяснения!

— Но я говорю серьезно, сэр! — горячо проговорил Арнольд, которому уже море было по колено. — Испытайте меня! Хоть чем испытайте!

— Нет ничего легче, — ответил сэр Патрик. В глазах его плясали веселые искорки, в уголках губ пряталась усмешка. — У моей племянницы дивный цвет лица. Вы верите в естественность ее румянца?

— У нас над головой дивной красоты небо. Я верю в небо, сэр.

— Верите? Вы, верно, никогда не попадали под дождь. У моей племянницы роскошные волосы. Вы верите, что это природное украшение?

— Ни у одной женщины в мире нет таких роскошных волос.

— Мой дорогой Арнольд, вы просто недооцениваете искусство нынешних цирюльников. Только взгляните на их витрины. Будете в Лондоне, обратите на них внимание, очень вам советую. А теперь скажите, что вы думаете о фигуре моей племянницы?

— О, господи! Какое может быть сомнение! Только слепой не видит, что у Бланш самая очаровательная на свете фигурка.

— Мой дорогой, разумеется! Самая очаровательная на свете фигурка — вещь самая что ни на есть обыкновенная. У нас в гостях сегодня не менее сорока прекрасных дам. У каждой очаровательная фигурка. Цена их разная. Если уж слишком соблазнительна — держу пари, прямо из Парижа. Что это вы так смотрите на меня! Спросив вас о фигуре моей племянницы, я только хотел узнать, что в ней от природы, а что от портнихи? Я, заметьте, не знаю этого. А вы?

— Готов биться об заклад — все!

— От портнихи?

— От природы.

Сэр Патрик поднялся с кресла, насмешливый дух в нем наконец унялся. «Будь у меня сын, — подумал он, — я бы непременно послал его в море!» Он взял Арнольда за руку, что предвещало конец его мучениям.

— Если я вообще могу говорить серьезно, — начал он, — то сейчас у нас пойдет серьезный разговор. Я не сомневаюсь в искренности ваших чувств. Все, что мне известно о вас, свидетельствует в вашу пользу, по рождению и положению в обществе — лучшего Бланш и пожелать нельзя. Заручитесь согласием Бланш, моим вы располагаете…

Арнольд пытался было рассыпаться в благодарностях. Сэр Патрик, отмахнувшись, продолжал:

— И запомните на будущее: если когда-нибудь еще обратитесь ко мне, не ходите вокруг да около, говорите прямо, не морочьте мне голову. И я не буду морочить вас. Ну, с этим кончено. А теперь вернемся к вашей поездке. Вы ведь едете посмотреть свое имение. Собственность, дорогой Арнольд, возлагает на нас обязанности, равно как дает определенные права. Пренебрегая обязанностями, очень скоро лишаешься и прав. Мне теперь ваши интересы небезразличны. И я буду следить, чтобы вы не пренебрегали своими обязанностями. Вы едете сегодня вечером, это решено. Распоряжения отданы?

— Да, сэр Патрик, леди Ланди любезно велела заложить двуколку, чтобы я успел на ближайший поезд.

— Когда вы готовы ехать?

Арнольд взглянул на часы.

— Через четверть часа.

— Прекрасно. Смотрите не опоздайте. Куда это вы ринулись? У вас еще уйма времени проститься с Бланш. Мне показалось, вы не горите желанием поехать в свое имение.

— Я не горю желанием оставить Бланш, сэр, если уж говорить начистоту.

— Не думайте пока о ней. Делу — время, потехе — час. Я слыхал, вы владелец одного из самых красивых особняков в этой части Шотландии. Надолго вы едете?

— Я условился, сэр, как я уже сказал, вернуться в Уиндигейтс послезавтра.

— Что? Вас ждут дворцовые покои, а вы думаете побыть там всего один день!

— Не останусь ни днем дольше. Управляющий в мою честь дает арендаторам обед, и я должен на нем быть. Больше ничто меня там не задержит. Управляющий обещал мне это в последнем письме.

— Ну, если управляющий обещал, о чем тогда говорить.

— Не уговаривайте меня помедлить с возвращением в Уиндигейтс. Ради бога, не уговаривайте, сэр Патрик. Я обещаю жить у себя в имении, но только вместе с Бланш. Если вы не возражаете, я сейчас же пойду и скажу ей, что мой дом принадлежит ей так же, как мне.

— Полегче, полегче! Бланш еще вам не жена.

— Так ведь дело уже слажено, сэр. И ничто не может ему помешать.

Только Арнольд сказал эти слова, на залитую солнцем ступеньку упала из-за угла беседки чья-то тень. Она тотчас материализовалась, это был грум в платье для верховой езды. Он явно заблудился в парке. Увидев в беседке двух джентльменов, он остановился и просительно приложил руку к шляпе.

— Что вам здесь надобно? — спросил сэр Патрик.

— Прошу прощения, сэр. Меня послал в Уиндигейтс мой хозяин.

— Кто ваш хозяин?

— Достопочтенный мистер Деламейн, сэр.

— Вы хотите сказать, мистер Джеффри Деламейн?

— Нет, сэр. Мистер Джулиус, брат мистера Джеффри. Я прискакал из дома, сэр, с письмом моего хозяина мистеру Джеффри.

— И вы не можете найти его?

— Мне сказали поискать его где-нибудь в парке, сэр. Но я здесь первый раз и понятия не имею, где его искать. — Он замолчал и, вынув из кармана визитную карточку, прибавил: — Мой хозяин сказал, что дело очень важное, и я должен вручить мистеру Джеффри эту карточку немедленно. Не будете ли вы так любезны, джентльмены, сказать мне, где сейчас мистер Джеффри?

— Я его не видел, а вы? — Арнольд повернулся к сэру Патрику.

— Не видел, но чую, — отвечал сэр Патрик, — все это время, что мы в беседке, в воздухе отвратительно пахнет табаком, что означает (к моему вящему неудовольствию) близкое присутствие вашего друга мистера Деламейна.

Арнольд рассмеялся и вышел из беседки.

— Если вы правы, сэр Патрик, мы его сей же миг найдем.

Он огляделся кругом и крикнул:

— Джеффри!

— Что? — послышалось из-за кустов роз.

— Тебя ищут. Иди сюда!

Из-за беседки появился Джеффри. Он вяло передвигал ноги, попыхивая трубкой, сунув руки в карманы.

— Кто меня ищет?

— Грум, с посланием от брата.

Эти слова точно громом поразили достопочтенного Джеффри — куда девалась расслабленная лень. Он быстрыми шагами устремился в беседку. Не успел грум раскрыть рта, Джеффри обрушился на него.

— Черт побери! Крысолову опять хуже!

Лицо его исказилось гневом и отчаянием.

Сэр Патрик с Арнольдом глядели на атлетическое чудо в немом изумлении.

— Лучшая лошадь в конюшне моего брата! — кричал Джеффри, захлебываясь. — Я оставил конюху письменное наставление, я на три дня расписал, как и чем его лечить, я сам пустил ему кровь, — голос его задрожал от нахлынувших чувств. — Я сам пустил ему вчера кровь.

— Прошу прощения, сэр… — начал было грум.

— Очень мне нужно твое прощение! Идолы! Негодяи! Где твоя лошадь! Я немедленно возвращаюсь! Клянусь Юпитером, конюху не поздоровится — обломаю палку об этот мешок с костями. Где твоя лошадь?

— Выслушайте, будьте так любезны, сэр. С Крысоловом все в порядке.

— В порядке? Тогда что же не в порядке, черт побери?

— Вам письмо, сэр.

— О чем письмо?

— О милорде, сэр, вашем отце.

— О моем отце? — Джеффри вынул платок и отер им лоб со вздохом глубокого облегчения. — Я было подумал, Крысолову хуже, — улыбнулся он, взглянув на Арнольда. Сунул опять трубку в рот и запыхтел, раздувая едва теплившийся огонек.

— Так что там? — спросил он, когда трубка исправно задымила, а голос обрел обычную невозмутимость. — Что с отцом?

— Телеграмма из Лондона. Плохие новости, сэр.

Грум протянул визитную карточку своего хозяина, исписанную с одной стороны. Джеффри прочитал следующие слова, выведенные рукой брата:

«Пишу на карточке, времени в обрез. Отец тяжело болен, послали за его поверенным. Поедешь со мной в Лондон с первым поездом. Встретимся на пересадке».

Не сказав ни слова присутствующим, молча взиравшим на него, Джеффри поглядел на часы. Анна велела подождать полчаса; если за это время она не даст о себе знать, значит, она покинула Уиндигейтс. Указанный срок истек, от нее никаких известий. Стало быть, побег удался и Анна Сильвестр спешит сейчас к вожделенной цели — глухой гостинице, затерянной в горах.

Глава седьмая

ДОЛГ

Первым нарушил молчание Арнольд.

— Заболел твой отец? — спросил он.

Джеффри протянул ему визитную карточку.

Сэр Патрик, стоявший в стороне и наблюдавший с сардонической усмешкой за манерами и привычками современного молодого британца, нашел, что ему пора вмешаться. Даже леди Ланди согласилась бы, что на этот раз он повел себя как полагается главе семьи.

— Верно ли я понял, что отец мистера Деламейна опасно занемог? — спросил он, оборотившись к Арнольду.

— Да, он тяжело заболел. Сейчас он в Лондоне. Джеффри придется поехать со мной. Поезд, в котором поеду я, встретится на разъезде с поездом, которым брат Джеффри едет в Лондон. Джеффри там сойдет, а я поеду дальше.

— Помнится, вы сказали, что леди Ланди велела заложить двуколку? — опять обратился к Арнольду сэр Патрик.

— Да, она обещала.

— Если править будет слуга, места троим не хватит.

— Придется просить другой экипаж, — предложил Арнольд. Сэр Патрик посмотрел на часы. Времени, чтобы запрячь другой экипаж, не оставалось. Он повернулся к Джеффри:

— Вы умеете править, мистер Деламейн?

Сохраняя непроницаемое молчание, Джеффри ответил кивком. Оставив без внимания явную неучтивость, сэр Патрик продолжал:

— В таком случае, оставите двуколку на станции. Пойду скажу слуге, чтобы он не ехал.

— Позвольте мне взять на себя эту заботу, сэр Патрик, — скачал Арнольд.

Сэр Патрик жестом остановил молодого человека. И опять все так же любезно обратился к Джеффри:

— Долг гостеприимства, мистер Деламейн, обязывает поторопить вас с отъездом, учитывая эти печальные обстоятельства. Леди Ланди занята с гостями. Я сам присмотрю за тем, чтобы не было никакого промедления.

С этими словами сэр Патрик поклонился и вышел из беседки.

Арнольд, оставшийся вдвоем с другом, поспешил высказать ему сочувствие.

— Как я огорчен, Джеффри. Верю и надеюсь, что ты вовремя поспеешь в Лондон.

Но, взглянув в лицо друга, замолчал, заметив в нем странную смесь сомнения, потерянности, досады и колебания, причиной чего полученное известие вряд ли могло быть. Кровь отлила от его лица, и он в раздражении кусал ноготь.

— Что-нибудь еще случилось? Не только известие о болезни отца? — спросил он.

— Я попал в чертовски скверную историю, — услышал он в ответ.

— Могу я чем-нибудь тебе помочь?

Ничего не ответив, Джеффри поднял свою могучую длань и дружески хлопнул Арнольда по плечу, от чего тот едва устоял на ногах. Оправившись от удара, Арнольд стал с любопытством ожидать, что последует дальше.

— Послушай, старина, — заговорил Джеффри.

— Да?

— Помнишь, как в Лиссабонской гавани перевернулась лодка?

Арнольд поежился. Вспомни он сейчас первый разговор с сэром Патриком, его бы несказанно удивило предсказание старого друга отца, что очень скоро придется заплатить долг человеку, спасшему его жизнь. Но в памяти его всплыл сейчас тот давний случай на море. Преисполненный благодарности, он, по чистоте сердца, не мог воспринять вопрос друга иначе как незаслуженный упрек.

— Ты думаешь, я могу когда-нибудь это забыть! — воскликнул он, вспыхнув. — Забыть, как ты тащил меня на себе до берега и спас от верной гибели?

Джеффри отважился сделать еще один шаг, приближающий его к спасительной цели.

— А ведь долг платежом красен.

Арнольд взял его за руку.

— Только скажи, — горячо воскликнул он. — И я сделаю для тебя все.

— Ты едешь сегодня смотреть свое новое имение?

— Да.

— Не мог бы ты отложить отъезд на завтра?

— Если дело серьезное. Конечно, мог бы.

Джеффри глянул на вход в беседку, удостоверился, что они одни.

— Ты знаешь здешнюю гувернантку? — прошептал он.

— Мисс Сильвестр?

— Да. У меня возникло с мисс Сильвестр затруднение. И я не могу обратиться за помощью ни к одной живой душе, кроме тебя.

— Ты же знаешь, я обязательно помогу тебе. В чем дело?

— Не легко это объяснить. Ну да ладно, ты ведь тоже не святой. Ты, конечно, сохранишь тайну. Ну так слушай: я поступил как самый последний идиот. Я ее обманул…

Арнольд отпрянул, вдруг уразумев ситуацию.

— Господи помилуй! Джеффри, ты хочешь сказать…

— Да, да. Подожди секунду, не это самое страшное. Она ушла из дому.

— Ушла из дому?

— Ушла насовсем. Вернуться сюда она не может.

— Почему?

— Она оставила хозяйке письмо. Женщины, разрази их гром, рубят в таких делах с плеча. В письме она написала, что вышла тайно замуж и муж требует ее к себе. Муж — это я. Нет, я еще не женился на ней, как ты понимаешь. Я только обещал. Сегодня в полдень, никому не сказавшись, она тихонько покинула дом и пошла в гостиницу, что в четырех милях отсюда. Мы условились, что я выйду следом спустя полчаса и вечером мы тайно поженимся. Теперь, конечно, об этом не может быть и речи. Вообрази себе, она будет ждать меня в гостинице, а я в это время покачу в Лондон. Надо ей сообщить о болезни отца, а то она натворит такое, что дело выйдет наружу, и я погиб. Здесь я не могу довериться никому, кроме тебя, старина. Если ты не поможешь мне, со мной все кончено.

— Чудовищное положение! — Арнольд ударил кулаком о кулак. — Хуже и быть не может.

Джеффри был с этим вполне согласен.

— Положение такое, что можно шею сломать. Все бы отдал сейчас за пинту пива, — с этими словами, повинуясь привычке, Джеффри вынул из кармана свою неизменную трубку.

— У тебя спички есть? — спросил он Арнольда.

Арнольд не слышал вопроса — так он был потрясен.

— Не думай, пожалуйста, — проговорил он, заметно нервничая, — что меня не беспокоит болезнь твоего отца. Но, мне кажется, я должен тебе это сказать, бедная девушка имеет на тебя больше прав.

Джеффри воззрился на друга с изумлением, если не сказать, с возмущением.

— Имеет на меня больше прав! Да если я не приеду, отец выкинет меня из завещания! Я не могу этим рисковать. Не могу даже ради самой лучшей женщины в мире.

Арнольд питал к другу многолетнее, непоколебимое восхищение. Джеффри мог грести, боксировать, прыгать и, разумеется, плавать, как мало кто в Англии. Но эти слова несколько поколебали его восхищение. Но только на миг — к несчастью для Арнольда — только на миг.

— Тебе виднее, — ответил он прохладно. — Что я должен сделать?

Джеффри взял его за руку — грубовато, как все, что он делал, но по-дружески, и с видом заговорщика проговорил:

— Зайди в эту гостиницу, будь другом, и расскажи ей, что без нее случилось. Мы выедем отсюда вместе, как будто оба едем на станцию. У развилки я тебя ссажу. Ты заскочишь в гостиницу и еще успеешь на вечерний поезд. Тебе это не составит никакого труда, а другу ты сослужишь добрую службу. И никто ничего не узнает. Слуги ведь с нами не будет, так что от сплетен мы застрахованы.

Тут Арнольд начал смекать, что придется ему платить долг, да еще с лихвой, как и предсказал сэр Патрик.

— А что я ей скажу? — спросил он. — Я обязан тебе помочь. И я помогу. Только что я скажу ей?

Естественный вопрос, но очень трудный. Джеффри отлично знал, что человеку делать в ситуациях, решаемых физической силой. Но понятия не имел, как себя вести в запутанных человеческих отношениях.

— Что ты ей скажешь? — повторил он. — Как что? Скажи, что я расстроен, и все такое. Подожди… да… скажи ей, пусть остается в гостинице и ждет моего письма.

Арнольд в смущении молчал. Будучи абсолютным невеждой в той узкой области знания, именуемой «знанием света», Арнольд, однако, понял, благодаря врожденной деликатности, в какую тягостную историю вовлекает его Джеффри, точно имел за плечами житейский опыт человека, в два раза старше себя.

— Ты не мог бы ей написать? — спросил он.

— А зачем?

— Подумай немного и поймешь. Ты доверил мне тайну, затрагивающую честь женщины. Возможно, я ошибаюсь — я никогда с подобным не сталкивался, но мне кажется, что явиться к женщине с таким поручением — значит подвергнуть ее чудовищному унижению. Это все равно что сказать ей в лицо: «Я знаю, какую тайну вы скрываете от всего света». Да она этого просто не вынесет.

— Глупости! Женщина способна вынести гораздо больше, чем ты думаешь. Если бы ты слышал, как она меня оскорбляла здесь, в этой самой беседке. Мой дорогой Арнольд, ты просто не знаешь женщин. Я тебе открою секрет, как с ними обращаться: их надо держать, как кошек — за загривок.

— Я не смогу начать разговор без твоего письма. Я готов пойти ради тебя на любую жертву. Но, Джеффри, согласись, положение очень неловкое. Мы с ней почти не знакомы. Она может просто указать мне на дверь, не успею я и рта раскрыть.

Это последнее замечание представляло реальную угрозу всему плану. Такие вещи Джеффри понимал с полуслова.

— Да, характер у женщины дьявольский, — согласился он. — Этого отрицать не станешь. Пожалуй, я напишу несколько слов. Зайти в дом успеем?

— Нет. В доме полно гостей. А нам нельзя терять ни минуты. Пиши прямо здесь. Карандаш у меня есть.

— А на чем писать?

— На чем угодно. Хотя бы на визитной карточке твоего брата.

Джеффри взял протянутый карандаш и уставился на карточку.

Она вся была занята посланием брата. Он сунул руку в карман и вынул письмо. То самое письмо, которое Анна помянула в разговоре с ним, то самое, в котором она звала его приехать в Уиндигейтс.

— Подойдет, — сказал он. — Это одно из ее писем ко мне. На четвертой странице есть место. Ладно, я напишу ей, — вскинул он взгляд на Арнольда, — а ты обещаешь, что отдашь ей письмо. Поклянись!

Он протянул руку, ту самую, что спасла Арнольда в Лиссабонской бухте. Арнольд пожал ее и поклялся, что выполнит просьбу Джеффри — в память о том далеком дне.

— Спасибо, старина. Как туда идти, я объясню по дороге на станцию. Да, у меня вылетела из головы еще одна важная вещь.

— Какая?

— Ни в коем случае не называй в гостинице свое имя. И ее не называй по имени.

— А как же ее спросить?

— Дело, конечно, щекотливое. Она выдаст себя за замужнюю женщину — на всякий случай. Вдруг там слишком большие блюстители нравственности.

— Понимаю. Дальше.

— Она решила сказать им… ну чтобы и для нее и для меня было удобнее, что она подождет в гостинице мужа. Если бы пришел я, я бы спросил у хозяйки «мою жену». Но вместо меня пойдешь ты…

— Значит, я должен спросить у хозяйки «мою жену», иначе поставлю мисс Сильвестр в фальшивое положение?

— Ты не возражаешь?

— Конечно нет! Мне все равно, что говорить хозяйке гостиницы. Меня страшит только встреча с мисс Сильвестр.

— Я сейчас черкну несколько слов, и тебе нечего будет бояться.

Он подошел к столу, поспешно набросал несколько строк и задумался.

— Нет, это не годится, — буркнул он. — Надо прибавить какую-то нежность для ее спокойствия. — Он опять подумал, приписал несколько слов и довольно ударил ладонью по столу. — Совсем другое дело! Почитай, Арнольд, не так уж плохо написано.

Арнольд прочитал, не выказав особого одобрения написанному.

— Коротковато, пожалуй, — сказал он.

— Но ведь мы как на иголках.

— Да, верно. Поезд уходит через полчаса. Поставь внизу время. Пусть мисс Сильвестр увидит, что ты очень торопился.

— Хорошо, и дату тоже поставлю.

Он дописал цифры и протянул готовое письмо Арнольду, когда на пороге появился сэр Патрик и возвестил, что двуколка подана.

— Спешите, — сказал он. — У вас нет больше ни минуты.

Джеффри изъявил готовность ехать, Арнольд же заколебался.

— Я должен увидеть Бланш! — взмолился он. — Не могу я уехать, не простившись с ней. Где она?

Сэр Патрик улыбнулся и показал на вход. Бланш не отстала от него, узнав, что он идет провожать Арнольда. Арнольд бросился ей навстречу.

— Едете? — печально спросила Бланш.

— Я вернусь обратно через два дня, — прошептал Арнольд. — Все прекрасно, Бланш. Дядюшка согласен.

Бланш крепко сжала его руку. Прощание при всех было явно ей не по вкусу.

— Вы опаздываете на поезд! — воскликнул сэр Патрик.

Джеффри схватил Арнольда за руку, которую сжимала Бланш, и буквально оторвал его от невесты. Друзья в тот же миг исчезли за кустами, не успела Бланш слова вымолвить.

— Почему этот нахал едет с мистером Бринкуортом? — спросила она, не скрывая досады, у сэра Патрика.

— Мистера Деламейна призывает в Лондон болезнь отца. Он тебе неприятен?

— Я его терпеть не могу.

Сэр Патрик ничего не ответил. «Ей восемнадцать, — подумалось ему, — а мне семьдесят. Занятно, что мы ко всему относимся одинаково. Но что еще более занятно — наша общая неприязнь к мистеру Деламейну».

Он встал и поглядел на Бланш. Она сидела, положив руки на стол и уронив на них голову, далекая от всего и печальная; она думала об Арнольде, и хотя будущее сулило им радость, сердце у нее тоскливо сжималось.

— Бланш! Дитя мое! — воскликнул сэр Патрик. — Можно подумать, он отправился в кругосветное путешествие. Глупышка! Каких-нибудь два дня, и он будет здесь.

— Ах, как мне неприятно, что он уехал с мистером Деламейном, — проговорила она. — Как я недовольна, что они дружат.

— Ну будет, будет! Мистер Деламейн — грубоват, я согласен. Но не стоит придавать этому большого значения. На следующей остановке они расстанутся. Пойдем в залу. Будем танцевать. И вся твоя печаль развеется.

— Не развеется, — буркнула Бланш. — Я не расположена танцевать. Пойду наверх к Анни, поговорю с ней.

— И не рассчитывай на это, милочка, — вмешался в разговор чей-то третий голос.

Дядюшка с племянницей оборотили головы и увидели на ступеньках беседки леди Ланди.

— Я запрещаю в моем присутствии называть имя этой женщины, — проговорила ее милость. — Сэр Патрик! Я предупреждала вас, если помните, с гувернанткой что-то неладное, шуткой не отделаешься. Сбылись мои самые худшие опасения. Мисс Сильвестр сбежала из дома.

Глава восьмая

СКАНДАЛ

День только клонился к сумеркам; гости леди Ланди, пошептавшись по углам, пришли к единодушному мнению — в Уиндигейтсе что-то стряслось.

Начались танцы, а Бланш куда-то запропастилась, огорчив всех своих партнеров. Не менее таинственно исчезла куда-то леди Ланди. бросив гостей на произвол судьбы. Бланш так и не появилась. Леди Ланди пришла, вымученно улыбаясь, со следами явной озабоченности на лице. На соболезнующие вопросы, что с ней, отвечала, что ей чуть-чуть нездоровится. Нездоровьем объяснили и отсутствие Бланш. Тут кто-то вспомнил, что и мисс Сильвестр ушла с крокетной площадки, сославшись на нездоровье. «Как на уроке грамматики, — заметил один остряк, — я болею, ты болеешь, он болеет!» И сэр Патрик туда же! Только вообразите себе — общительный сэр Патрик бродит один-одинешенек в самом глухом уголке парка. А слуги! И те ходят как потерянные. Шепчутся по углам по примеру господ. Горничные возникают там, где их меньше всего ждешь! Наверху хлопают двери, шуршат юбки. Что-то в доме стряслось. Ей- богу, что-то стряслось. «Пожалуй, лучше вернуться домой. Дорогой, вели заложить экипаж!» — «Луиза, душенька, какие танцы, папенька уже собрался!» — «Всего доброго, леди Ланди!» — «Ах, как жаль бедняжку Бланш!» — «Мы так чудесно провели у вас время!» Объясняясь на этом скудном скучном жаргоне, свет вежливо поспешил убраться восвояси, пока в доме не разразился скандал.

Этого логического конца и ожидал сэр Патрик, прогуливаясь уединенно в уголке парка.

Было очевидно, что на этот раз придется исполнять обязанности главы дома. Леди Ланди категорически заявила, что она устроит погоню за Анной, выследит ее местопребывание и установит в интересах нравственности, действительно ли она вышла замуж. Бланш, и без того взвинченная волнениями дня, услыхав новость, разразилась рыданиями. А успокоившись, по-своему объяснила бегство Анны. Анна никогда бы не скрыла от нее своего замужества, никогда бы не оставила ей такого сухого письма, если бы с ее замужеством все обстояло благополучно, как она пыталась уверить обитателей Уиндигейтса. Видно, на ее любимую сестру обрушилось какое-то ужасное несчастье, и Бланш решила (с той же категоричностью, что и леди Ланди) во что бы то ни стало найти Анну и помочь ей в беде.

Сэру Патрику было совершенно ясно (и невестка и племянница открыли ему свои намерения в беседе с глазу на глаз), что обе они готовы совершить целый ряд глупостей, если их вовремя не удержать, а это может привести к самым печальным последствиям. В Уиндигейтсе нужен сейчас человек, обладающий непререкаемым авторитетом. И таким человеком был, несомненно, он, с удовлетворением отметил почтенный джентльмен.

«Многое можно сказать в пользу холостяцкой жизни, многое можно сказать и против нее, — рассуждал сам с собой сэр Патрик, прогуливаясь туда-сюда по уединенной аллее и чаще, чем обычно, щелкая набалдашником своей знаменитой трости. — Но очевидно одно. Женатые друзья не могут заставить человека расстаться с жизнью холостяка. Но они могут, и прилагают к этому чертовски много усилий, помешать ему мирно наслаждаться ею».

Размышления сэра Патрика были прерваны появлением слуги, которому дано было распоряжение держать его в курсе событий, происходящих в доме.

— Гости уехали, сэр Патрик, — сказал слуга.

— Утешительно слышать, Симпсон. Остались только те, кто приехал погостить?

— Да, сэр Патрик.

— Все это джентльмены, не так ли?

— Да, сэр.

— Еще одно утешение. Прекрасно. А теперь первым делом надобно повидать леди Ланди.

Нет в мире более сильного чувства, чем стремление женщины в угоду капризу погубить репутацию себе подобной. При иных обстоятельствах вы можете горы переставлять, но вот вам нежное создание в батистовых юбках, которое завизжит, если ей на плечико упадет паук, и затрепещет от отвращения, если нечаянно пахнёт на нее луковым духом. Вы думаете, что сможете поколебать ее стремление? Не обольщайтесь, ничего у вас не выйдет.

Сэр Патрик застал леди Ланди за поголовным опросом прислуги Уиндигейтса — метод, широко применяемый полицией для розыска исчезнувшего лица. Кто из слуг последним видел Анну Сильвестр? Первыми допросу подверглись особы мужеского пола, начиная от дворецкого и кончая мальчиком на конюшне. Женщины — от кухарки до девочки-огородницы — допрашивались во вторую очередь. Сэр Патрик подоспел, когда леди Ланди дошла еще только до мальчика на побегушках.

— Дорогая леди! — обратился он к невестке. — Прошу простить меня за повторное напоминание. Англия — свободная страна, у вас нет никакого права следить за действиями мисс Сильвестр после того, как она покинула Уиндигейтс.

Леди Ланди благоговейно возвела очи к потолку. Вид у нее был мученицы за веру, если понимать веру как долг. Увидев ее сейчас, вы бы вместе со мной воскликнули: мученица за веру, понимаемую как долг!

— Нет, есть, сэр Патрик. Будучи христианкой, я по-другому смотрю на такие вещи. Эта несчастная женщина жила в моем доме. Эта несчастная женщина была компаньонкой Бланш. Я чувствую себя ответственной, не боюсь сказать этого, морально ответственной за ее судьбу. Ах, если бы я могла, подобно вам, так легко отмахнуться от своего долга, я бы полжизни отдала за это. Но я не могу. Я должна удостовериться, что эта женщина замужем. В интересах нравственности! Чтобы избежать угрызений совести! И я сегодня вечером буду знать это, сэр Патрик, еще до того, как моя щека коснется подушки!

— Только одно слово, леди Ланди…

— Ни одного, — произнесла ее милость самым мягким, самым прочувствованным голосом. — С мирской точки зрения вы, возможно, и правы. Но я не могу разделять мирскую точку зрения. Мирская точка зрения глубоко ранит меня. — Леди Ланди повернулась к мальчику на побегушках и прибавила внушительно: — Ты знаешь, куда попадешь, если скажешь неправду, Джонатан?

Джонатан был ленив, Джонатан был прыщав, Джонатан был толст, но Джонатан был праведен. Он сказал, что знает, более того, он даже назвал место.

Сэр Патрик понял, что его дальнейшее вмешательство может только ухудшить дело. И он мудро решил подождать, пока истощится поток допрашиваемых, а вместе и поутихнет рвение леди Ланди. Более того, невозможно предвидеть, как повернется дело, буде поиски Анны окажутся успешными, поэтому он решил принять меры к устранению из дома оставшихся гостей, в чем были, разумеется, заинтересованы все стороны, на ближайшие двадцать четыре часа.

— Я только хотел задать один вопрос, леди Ланди, — не унимался сэр Патрик. — Из-за этой кутерьмы положение гостей, согласитесь, незавидно. Если бы вы предоставили дело естественному ходу вещей, все было бы прекрасно. Но в такой ситуации, пожалуй, для всех будет лучше, если я возьму на себя заботу развлекать ваших гостей. Что вы на это скажете?

— Как глава семьи? — оговорила условие леди Ланди.

— Как глава семьи.

— С благодарностью принимаю ваше предложение, — соизволила согласиться леди Ланди.

— Помилуйте, какая благодарность! — с обычной учтивостью ответил сэр Патрик.

И он вышел из комнаты, оставив Джонатана на растерзание полицейского в юбке. Они с братом, покойным сэром Томасом, выбрали на удивление разные жизненные пути и редко виделись с тех пор, как выросли из коротеньких штанишек. Оставив леди Ланди, сэр Патрик унесся мыслями к тому далекому времени, и нежность к памяти брата согрела его сердце. Он покачал головой и вздохнул «Бедняга Том, — затворив за собой дверь, подумал он. — Бедняга Том».

В холле он остановил первого попавшегося ему слугу и спросил, где Бланш. Мисс Бланш наверху, спокойна, заперлась со своей горничной. «Спокойна? — подумал сэр Патрик. — Это плохой знак. Я еще услышу о своей племяннице».

А пока в преддверье событий нужно было разыскать гостей. Безошибочное чутье привело сэра Патрика в биллиардную. Там он и нашел все общество, занятое серьезным делом — обсуждением, что же теперь делать. Сэр Патрик в мгновение ока снял с них эту заботу.

— Что вы скажете, если мы посвятим завтрашний день охоте? — обратился к гостям сэр Патрик.

Все общество — и охотники и любители со стороны глядеть на охоту — с воодушевлением согласились.

— Можно отправиться прямо отсюда, — продолжал сэр Патрик. — А можно и из охотничьей хижины. Она стоит в лесу на земле Уиндигейтса, по ту сторону вересковой пустоши. Лошадей в конюшне хватит для всех. Бессмысленно скрывать от вас, джентльмены, что в доме моей невестки случилось некое непредвиденное осложнение. Но вас оно нимало не обеспокоит. Вы остаетесь гостями леди Ланди — в доме или в охотничьей хижине. Решайте, где вам предпочтительнее провести ближайшие сутки — в поместье или в лесу?

Все общество — и пышущие здоровьем, и страдающие ломотой в костях — единодушно воскликнуло: «В лесу!»

— Прекрасно! — ответил сэр Патрик. — Сегодня вечером вы отбудете в охотничью хижину. Распоряжение насчет лошадей будет сделано. Завтра с утра начнем охоту — охотничьи угодья начинается сразу за пустошью. Если события в доме отпустят меня, я буду счастлив отправиться с вами и позабочусь о вас как самый радушный хозяин. Если же события вынудят меня остаться, приношу вам свои глубочайшие извинения. Вместо меня позаботится о ваших удобствах дворецкий леди Ланди.

Предложение было принято единогласно. Оставив гостей в биллиардной, сэр Патрик поспешил в конюшню отдать распоряжение.

Тем временем Бланш угрожающе затаилась в верхних комнатах, а леди Ланди настойчиво вела расследование внизу. От Джонатана, последнего мужского представителя домашней челяди, леди Ланди перешла к мужской половине дворовой прислуги. Начав с кучера, она копала все глубже и глубже, пока не дошла до мальчика на конюшне, то есть уперлась в грунт. Не узнав решительно ничего ни в стенах дома, ни снаружи, безрезультатно опросив всю мужскую прислугу от мала до велика, неутомимая леди Ланди взялась за женщин. Позвонила в колокольчик и пригласила в гостиную старшую кухарку Эстер Детридж.

В комнату вошла женщина, имеющая замечательную наружность.

Немолодая, спокойная, безукоризненно опрятная, в высшей степени респектабельная, седые волосы под скромной белой наколкой гладко причесаны, глубоко запавшие глаза смотрят прямо в лицо собеседнику, словом, женщина характера сильного, на который можно положиться. Но, вглядевшись, вы замечали в ней неизгладимую печать какого-то тяжкого горя, пережитого в прошлом. Печать эта скорее угадывалась, чем была заметна, во взгляде, выражавшем стоическое терпение, в безучастной манере держаться, напоминавшей безучастие смерти. Печальна была история ее жизни. Она поступила кухаркой в дом леди Ланди, когда та только что стала супругой сэра Томаса. Рекомендацию ей дал священник ее прихода. Эстер Детридж была когда-то замужем за горьким пьяницей, доставившим ей много горя. Имелись у нее некоторые изъяны В один из самых буйных приступов муж так сильно ударил ее, что у нее развилась странная нервная болезнь. Несколько дней она была без сознания, а когда очнулась, полностью потеряла дар речи. С тех пор временами на нее находило — она становилась как бы не в себе. И кроме того, Эстер Детридж всегда оговаривала одно условие — у нее должна быть своя комната. Но с другой стороны, в противовес этим минусам, она была трезвенница, безукоризненно честна во всех отношениях и готовила чуть ли не лучше всех поваров Англии. Приняв это в рассуждение, сэр Томас решил взять Эстер Детридж на испытательный срок и скоро обнаружил, что никогда в жизни принятие пищи не доставляло ему такого удовольствия. После его смерти новая кухарка осталась в услужении у вдовы. С первых дней леди Ланди невзлюбила ее. Существовало одно странное подозрение, которому сэр Томас значения не придавал; но люди, менее склонные ублажать свой желудок, не могли не ставить ей это лыко в строку. Врачи, консультирующие ее случай, обнаружили кое-какие физиологические несообразности, свидетельствующие о том, что женщина симулирует немоту по одной ей известной причине. Прибегали к разным хитростям (слышала Эстер прекрасно), пытаясь вынудить ее произнести хоть слово, но все напрасно. Расспрашивали о прошлой жизни с мужем. Она наотрез отказывалась отвечать. Иногда на нее нападал каприз, и она вдруг требовала отпустить ее на несколько дней. Если ее не отпускали, она прекращала работать. Если грозились уволить, она упрямо смотрела в пол, точно хотела сказать: «Дайте мне расчет, и я уйду». По причине всего этого леди Ланди не раз подумывала расстаться с кухаркой; но все как-то не решалась. Кухарка, в совершенстве владеющая искусством стряпать, ничего не требующая сверх обычного жалованья, экономная и бережливая, не заводящая ни с кем ссор, пьющая из крепких напитков только чай, и притом скрупулезно честная, — такой кухарке найти замену не очень легко. Смертным многое приходится терпеть на нашей грешной земле. Вот и леди Ланди терпела свою необычную кухарку. В сущности, Эстер Детридж жила в доме на грани увольнения, но покуда ее не увольняли, она получала свои выходные (справедливости ради замечу, она редко просила их) и спала всегда в отдельной комнате, запершись на ключ, где бы семейство Ланди ни жило.

Эстер Детридж медленно приблизилась к столу, за которым восседала леди Ланди. Сбоку на шнурке у нее висела грифельная доска с карандашом, чтобы писать ответы, которые не выразить жестом или движением головы. Взяв в одну руку доску, в другую карандаш, она с каменной покорностью приготовилась слушать.

Леди Ланди начала допрос согласно схеме, по которой допрашивала других слуг.

— Вам известно, что мисс Сильвестр покинула Уиндигейтс?

Кухарка кивнула.

— Вам известно время, когда она ушла?

Опять кивок. Первый утвердительный ответ за все расследование. Леди Ланди с жаром продолжала допрос.

— Вы видели ее с тех пор, как она ушла?

Кухарка кивнула в третий раз.

— Где?

Эстер Детридж, не торопясь, вывела на доске четким прямым почерком, неожиданным для женщины ее класса, следующие слова: «По дороге, ведущей на станцию. Недалеко от фермы Чью».

— Что вы делали на ферме Чью?

Эстер Детридж написала: «Покупала яйца для кухни, дышала воздухом».

— Мисс Сильвестр вас видела?

Кухарка отрицательно покачала головой.

— После фермы Чью она пошла в сторону станции?

Кухарка опять ответила отрицательно.

— Она пошла в сторону пустоши?

Эстер кивнула.

— Куда она пошла потом?

Эстер Детридж написала: «Пошла по тропинке, ведущей в Крейг-Ферни».

Леди Ланди в волнении поднялась с кресла. В Крейг-Ферни путника может привлечь только гостиница.

— Гостиница! — воскликнула леди Ланди. — Она шла в гостиницу!

Эстер Детридж ждала с непроницаемым видом. Леди Ланди на всякий случай задала последний вопрос:

— Вы кому-нибудь рассказали об этом?

Эстер Детридж кивнула. Этого леди Ланди не ожидала. Кухарка, подумалось ей, верно, не поняла ее.

— Значит ли это, что вы кому-нибудь еще рассказали то, о чем сейчас рассказали мне?

Опять кивок головы.

— Человеку, который расспрашивал вас так же, как я?

Эстер Детридж. кивнула в третий раз.

— Кому вы рассказали?

Кухарка написала на доске: «Мисс Бланш».

Леди Ланди отпрянула, потрясенная открытием, — Бланш не на шутку вознамерилась найти Анну Сильвестр. Падчерица что хочет, то и делает, никого не слушая, — падчерица может оказаться серьезной помехой. Тайное бегство Анны смертельно оскорбило леди Ланди. Злая, как фурия, она твердо решила раскопать позорящие гувернантку факты и предать их огласке в своем кругу — разумеется, из святого служения долгу. Но эта негодная девчонка, выступив на стороне Анны, может испортить все!

Первое, что надо сделать, не мешкая, известить Бланш, что ее планы раскрыты и что она, леди Ланди, запрещает ей вмешиваться в эту историю.

Леди Ланди дважды дернула шнурок колокольчика: согласно домашнему распорядку это означало, что хозяйка требует свою горничную. Затем обернулась к кухарке, которая все еще стояла с каменным лицом, ожидая дальнейших вопросов и сжимая в руке грифельную доску.

— Вы поступили плохо, — жестко выговорила ей леди Ланди. — Я ваша хозяйка. Значит, отвечать вы должны только мне.

Эстер Детридж кивнула, признавая с ледяным безучастием непреложность факта. Кивок кухарки был непростительной грубостью. И леди Ланди продолжала еще более жестко:

— Мисс Бланш вам не хозяйка. Вы очень сильно провинились. Как вы посмели отвечать ей на расспросы об Анне Сильвестр!

На этот раз Эстер Детридж все с тем же безучастием вывела на доске две короткие фразы в свое оправдание: «Мне не было велено не отвечать. Я храню только свои секреты».

Этот ответ переполнил чашу терпения леди Ланди, решив тем самым судьбу кухарки.

— Грубиянка! Я долго вас терпела. Но больше терпеть не стану. Месяц истечет, и вы уволены.

Этими словами леди Ланди рассчитала ненавистную кухарку. Ни одна черточка не дрогнула в зловеще неподвижном лице Эстер. Она снова медленно кивнула, принимая увольнение, выпустила из рук дощечку, повернулась и вышла из комнаты. Эстер Детридж жила в этом мире, выполняла какой-то труд; но если взглянуть на нее под углом человеческих чувств и желаний, она пребывала в полнейшей отрешенности от этого мира, точно лежала в гробу, засыпанная могильной землей.

Только что Эстер вышла из комнаты, на пороге появилась горничная леди Ланди.

— Ступайте наверх, — велела ей хозяйка, — и позовите ко мне мисс Бланш. Подождите минутку, — леди Ланди задумалась: Бланш ведь может не послушаться. Тут нужен авторитет посильнее. — Вы не знаете, где может быть сейчас сэр Патрик? — спросила она.

— Я слыхала, миледи, Симпсон говорил, что сэр Патрик в конюшне.

— Велите Симпсону идти на конюшню. Пусть передаст сэру Патрику мое любезное приглашение. Я сию минуту жду его.


Приготовления к верховой езде были закончены, неясным пока оставалось, едет ли охотиться сэр Патрик. Тут как раз появился слуга с приглашением от леди Ланди.

— Джентльмены, не могли бы вы обождать еще четверть часа? Я должен выяснить, еду ли я с вами.

Делать нечего, гости согласились еще подождать. Те, что помоложе, как истинные британцы, тотчас начали заключать пари: справится ли сэр Патрик с семейным кризисом, или семейный кризис возьмет над ним верх. Ставили на семейный кризис два к одному.

Ровно через четверть часа сэр Патрик вернулся. Семейный кризис не оправдал надежд, возложенных на него молодостью и неопытностью. Победу одержал сэр Патрик.

— Все улажено, джентльмены. В доме царит спокойствие. Я еду с вами, — сообщил он. — В охотничью хижину ведут две дороги: одна, более длинная, идет через Крейг-Ферни, мимо гостиницы. Я вынужден просить вас ехать именно этой дорогой. Мне надо заглянуть в гостиницу, поговорить с одним человеком, который там остановился. А вы поедете дальше. От гостиницы до охотничьей хижины рукой подать.

Сэру Патрику удалось уговорить леди Ланди. Ему удалось уговорить и Бланш. Но, как видно, на одном условии, что вместо них в Крейг-Ферни поедет он сам и поговорит с Анной Сильвестр. Не тратя больше времени на разговоры, сэр Патрик вскочил в седло и возглавил кавалькаду, поскакавшую в сторону охотничьей хижины.

СЦЕНА ВТОРАЯ. ГОСТИНИЦА

Глава девятая

АННА

— Еще раз повторяю, госпожа, в гостинице нет свободных номеров, кроме вот этого двойного — гостиной и спальни, — говорила хозяйка гостиницы Крейг-Ферни, миссис Инчбэр, обращаясь к Анне Сильвестр, державшей кошелек в руке и предлагавшей заплатить за обе комнаты, еще не получив разрешения занять их.

Анна появилась на пороге гостиницы в тот послеполуденный час, когда Джеффри Деламейн сел в поезд, идущий в Лондон, а Арнольд Бринкуорт, миновав вересковую пустошь, вступил на тропу, уходящую вверх в сторону Крейг-Ферни.

Миссис Инчбэр была высока, тоща, сухопара и добродетельна. Ее жидкие соломенного цвета волосы облепили голову туго закрученными кудряшками. Ее жесткий костяк так же как ее жесткое пресвитерианство, выпирали наружу откровенно и бескомпромиссно. Короче говоря, пред Анной стояла чудовищно респектабельная особа, единовластно правящая не менее респектабельной гостиницей.

В этом отдаленном краю миссис Инчбэр не ведала, что такое конкуренция. Она сама назначала цены, сама устанавливала правила. Если вас не устраивали ее цены, или вы восставали против ее правил — скатертью дорога, идите откуда пришли. И вам оставалось, на правах бездомного скитальца, отдаться на милость суровых шотландских предгорий. Деревушку Крейг-Ферни составляли несколько лачуг. С одной стороны — вересковая пустошь, с другой — горы, так что на много миль по всей окружности компаса не было больше ни одного пристанища. Из всей пешей братии только британец, беспомощный и наивный, может забрести в эту часть Шотландии, не имея, где преклонить голову и у кого спросить кусок хлеба. То и другое может предложить ему единственно миссис Инчбэр — человеческое существо, не подвластное никому на свете. Ни один содержатель гостиницы ни в одной стране не может похвастаться подобной независимостью. Самая распространенная и самая грозная мера общественного воздействия — порицание на страницах газет для этой королевы гостиниц, как бы и не существует. Вы потеряли терпение и грозитесь отправить ее счет во все английские газеты и журналы. Миссис Инчбэр не возражает — поступайте как заблагорассудится.

— Э-хе-хе, господин хороший, заплатите сначала, а потом отправляйте, куда хотите. Еще ни одна газета не омрачала уюта моей гостиницы. В номере у вас и Ветхий завет и Новый. На кофейном столике Естественная история Пертшира. За всем остальным езжайте обратно к себе на юг.

И вот в этой-то гостинице искала пристанища Анна Сильвестр, одна, без спутника, с маленьким чемоданчиком в руке. Эту-то женщину, не желавшую пустить ее, она по наивности надеялась уломать с помощью своего кошелька.

— Назовите цену за комнаты, — настаивала она. — Я готова сейчас же заплатить за них.

Ее величество хозяйка гостиницы не удосужилась даже взглянуть на тощий кошелек одной из своих бесправных подданных.

— Такое дело, госпожа. Не могу я взять ваши деньги, — не сдавалась миссис Инчбэр. — И пустить не могу. Номерок-то последний. Гостиница Крейг-Ферни — семейное заведение, и никто из-за вас не хочет потерять доброе имя. Вы, госпожа, молоды и красивы. Вам не пристало путешествовать одной.

Кануло то время, когда Анна нашлась бы, что ответить хозяйке.

— Я уже сказала вам, — сдержав себя, продолжала Анна. — Я с минуты на минуту жду своего мужа.

Тяжело вздохнув, Анна повторила заученную историю и упала в изнеможении в ближайшее кресло — ноги больше не держали ее.

Миссис Инчбэр взглянула на нее с точно отмеренной дозой сострадания, с какой она смотрела бы на бродячую собаку, свалившуюся без сил у ее порога.

— Ладно, допустим. Посидите пока, денег за это мы не берем. Дожидайтесь своего муженька. Ему я комнаты сдам, а вам, миссис, нет. За сим до свидания.

Объявив свою королевскую волю, ее величество хозяйка гостиницы удалилась.

Анна ничего не ответила. И, оставшись одна, дала волю чувствам. В ее положении подозрение было вдвойне оскорбительно; горячие слезы брызнули из ее глаз; сердце разрывалось от стыда и запоздалого раскаяния.

Слуха ее вдруг коснулся слабый шорох. Анна подняла взгляд и увидела в углу старичка, как видно слугу, вытиравшего пыль с мебели. Это он открыл ей дверь и провел в номер. Наверное, он и не отлучался из комнаты. Но держал себя так тихо, что она его заметила только сейчас.

Это был древний старик, лысый, на скрюченных подагрой ногах, один глаз у него не видел из-за бельма, зато другой лукаво поблескивал; нос его мог поспорить багровостью и размерами с любым выдающимся носом в этой части Шотландии. Но его плутоватая улыбка неожиданно обнаруживала житейскую умудренность, приобретаемую с годами. В столкновении с этим жестоким миром у него выработался характер, являющий собой счастливое соединение двух крайностей: угодливости и независимости, бывших, в сущности, двумя сторонами одной медали, — такой тип, пожалуй, нигде, кроме Шотландии, и не встретишь. Чудовищное природное бесстыдство, которое скорее забавляло, чем могло оскорбить; бесконечное лукавство, выступающее под двойной маской чудачества и пристрастия к прибауткам, — вот из чего складывался характер гостиничного слуги, сыгравшего не последнюю роль в этой истории. Сколько бы ни влил он в себя виски, он никогда не бывал пьян; сколько бы ни надрывался гостиничный колокольчик, движения его не становились проворнее. Таков был мистер Бишопригс, правая рука миссис Инчбэр, личность, известная всей округе.

— Что вы здесь делаете? — резко спросила Анна.

Мистер Бишопригс повернулся на своих подагрических ногах, помахал пыльной тряпкой и посмотрел на Анну, ласково, по-отечески улыбнувшись.

— А? Вытираю пыль, чистоту навожу для вас.

— Для меня? Вы разве не слыхали, что сказала хозяйка?

Мистер Бишопригс с заговорщическим видом приблизился к Анне и ткнул нетвердым пальцем в кошелек, который она все еще держала в руке.

— Чего ты слушаешь хозяйку! — высказался старший слуга гостиницы Крейг-Ферни. — Вот кого надо слушать, доченька, — твой кошелек. Да сунь ты его скорее в карман, — мистер Бишопригс взмахнул тряпкой, борясь с соблазном. — Пока мир стоит, — это я хоть кому скажу, — с шиллингом в кармане сам черт хорош да пригож.

Терпение Анны, столько выстоявшей, на этот раз лопнуло.

— По какому праву вы так грубо разговориваете со мной! — гневно воскликнула она, поднимаясь с места.

Мистер Бишопригс, сунув тряпку под мышку, принялся успокаивать Анну, заявив, что он хоть и разделяет мнение хозяйки касательно положения гостьи, но не разделяет строгости ее принципов.

— Во всем свете, хе-хе, не сыщешь живой души, более терпимой к человеческим слабостям, чем я, доченька. И вовсе я не груб. Мне уж столько годов, что я тебе в отцы гожусь. И согласен быть тебе заместо отца, коли такая нужда есть. Закажи-ка ты лучше обед. Есть муженек, нет ли, желудок — он свое просит. Что нести-то — рыбу, птицу, а может, холодец из бараньей головы? Скоро будет готов.

Отделаться от него можно было только одним способом.

— Закажите на свое усмотрение, — велела Анна. — И оставьте меня одну.

Первая фраза была встречена с одобрением. Вторую — мистер Бишопригс как бы не слышал.

— Ай! Ай! Доченька, поверь мне свои маленькие горести — очень разумно поступишь. Понадобится тебе совет честного благородного человека, отнесись к мистеру Бишопригсу, то есть, значит, ко мне. Да сядь ты, сядь. И не трогай кресла. Хе-хе! Муженек твой придет, посидеть захочет, — закончив тираду этим утешительным заверением, мистер Бишопригс подмигнул зрячим глазом и поковылял вон из комнаты.

Анна взглянула на часы — Джеффри должен был появиться с минуты на минуту, если он покинул Уиндигейтс, как было условлено. Еще немного терпения, подозрения хозяйки рассеются и ее мукам настанет конец.

Неужели нельзя было назначить встречу где-нибудь в другом месте, а не в этой чудовищной гостинице, населенной этими чудовищными персонажами?

Нельзя. Здесь, в Шотландии, за пределами Уиндигейтса, у нее нет ни одного друга, у кого искать помощи, так что приютить ее могла только эта гостиница. Благодарение богу, Крейг-Ферни — уединенное место, вряд ли кто из приятельниц леди Ланди заглянет сюда. Риск, конечно, есть, но ввиду вожделенной цели оправдан. Будущее ее зависит от Джеффри — он должен смыть с ее чести позорное пятно. Разумеется, с ним у нее будущего нет, ее будущее в этом смысле погибло. Отныне и навсегда жизнь ее связана с Бланш — только об этом она и может мечтать.

Все мрачнее становилось у нее на душе. На глаза опять набежали слезы. Плакать нельзя — Джеффри рассердится, увидев ее в слезах. Чтобы хоть чем-то развлечься, Анна стала разглядывать комнату.

Разглядывать было особенно нечего. Если не считать, что дом был добротно сложен из крепких каменных глыб, во всем остальном Крейг-Ферни ничем не отличалась от других второразрядных английских гостиниц. В гостиной стоял черный кожаный диван, задуманный для того, чтобы соскальзывать с него, а не покоиться в объятиях сна. Были здесь также натертые до блеска стулья с подлокотниками — утонченные орудия пытки для спин британских путешественников. От обоев, как и везде, ломило глаза и делалось головокружение. На стенах висели гравюры, которые никогда не прискучат человечеству. На самом почетном месте — портрет королевы, на чуть менее почетном — второй величайший из смертных, герцог Веллингтон[5]. Затем — третий величайший, член парламента от этих мест. И в самом темном углу — сцена охоты. Дверь, напротив входной, вела в спальную комнату; боковое окно выходило на просторную площадку перед домом; дом стоял на взгорье, и сверху было хорошо видно все обширное пустое пространство вересковой пустоши.

Оглядев комнату, Анна с тоской посмотрела в окна. За последние полчаса погода заметно ухудшилась. Облака сгустились, потемнели и заволокли солнце; на землю опустились унылые, серые сумерки. Не узрев ничего радостного, Анна отвернулась от окна, безуспешно попыталась прилечь на покатый диван, как вдруг из сеней донеслись чьи-то шаги и голоса. Анна прислушалась.

Нет ли среди них голоса Джеффри? Голоса Джеффри не было.

Хозяйка не сдала ей комнаты. Вдруг это она ведет сюда приезжих показать номер. Знать бы, кто они! Страх и отчаяние подстегнули ее. Анна встала с дивана, бросилась в спальню и заперлась.

Дверь из сеней отворилась, и в гостиную, провожаемый мистером Бишопригсом, вошел Арнольд Бринкуорт.

— Здесь никого нет! — воскликнул Арнольд, оглядываясь. — Где же она?

Мистер Бишопригс указал на дверь спальни.

— Эге! А ваша милая женушка уже в спальне!

Арнольд вздрогнул. Когда они с Джеффри все это обсуждали в беседке, ему мнилось, что он без труда выдаст себя за мужа Анны. На деле обманывать оказалось не так-то легко. Слуга назвал мисс Сильвестр его женушкой и ждет — что может быть естественней и приличней, — что муж «милой женушки» сам постучит в спальню и объявит о своем приходе. Совершенно потерявшись, Арнольд не нашел ничего лучшего, чем спросить, где хозяйка, которую он еще не успел повидать.

— Хозяйка на своей половине, проверяет счета. Сейчас явится! Дотошная женщина! Начнет вас пытать, кто вы да откуда. А ведь держит весь дом на своих плечах! — отдав должное хозяйке, Бишопригс не забыл и себя. — Я уж, сэр, постарался об удобствах леди, — прошептал он. — Можете, без сумления, положиться на папашу Бишопригса.

Арнольд слушал говорливого слугу вполуха — его занимала мысль, как известить Анну о своем появлении.

«Как мне выманить ее оттуда?» — сказал он себе, глядя в недоумении на дверь спальни.

Слуга расслышал эти слова, и недоумение Арнольда тотчас отразилось и в его лице. Старший слуга Крейг-Ферни хранил в памяти тысячи образцов поведения новобрачных во время свадебного путешествия. Он был посаженым отцом (что давало прекрасные финансовые плоды) бесчисленного множества женихов и невест. И знал всевозможные типы новобрачных: молодые, которые вели себя как будто они женаты уже многие годы; молодые, которые не думали ни от кого прятаться и не чурались советов людей бывалых. Молодые, которые не знали, что делать. Молодые, не чаявшие, когда все это кончится. Молодые, к которым никогда нельзя было войти, предварительно не постучавшись. Молодые, которые могли есть и пить в промежутках между блаженством, и молодые, которые не могли взять ни крошки в рот: Но чтобы молодой супруг стоял беспомощно по одну сторону запертой двери, а его юная избранница сидела взаперти — нет, это была совсем новая разновидность новобрачных даже для такого многоопытного человека, каковым почитал себя мистер Бишопригс.

— Как ее выманить оттуда? — повторил он. — Я сейчас покажу вам, как.

Он подскочил к запертой двери со всей быстротой, на какую были способны его подагрические ноги, и постучал в дверь спальни.

— Эй, дамочка! Вот он здесь, во плоти и крови. Господи, сохрани и помилуй! Запереться в спальне новобрачных перед носом мужа.

В ответ на эту тираду послышался звук поворачиваемого в двери ключа. Мистер Бишопригс подмигнул Арнольду действующим глазом и прижал указательный палец по всей длине своего непомерного носа.

— Я ушел. Скромность не позволяет. Сейчас она упадет в ваши объятья. Не беспокойтесь, без стука я больше не появлюсь.

Арнольд остался в комнате один. Дверь в спальню приотворилась. Послышался тихий голос:

— Джеффри, это ты?

Сердце Арнольда заколотилось. Сейчас обман откроется. Он понятия не имел, что сказать, что сделать, и он молчал, точно набрал в рот воды.

— Это ты? — повторила Анна чуть громче.

Если и на этот раз не ответить, Анна встревожится. Выхода никакого нет. Будь что будет, Арнольд едва слышно прошептал:

— Да.

Дверь широко распахнулась. На пороге прямо перед ним появилась Анна Сильвестр.

— Мистер Бринкуорт! — воскликнула она, как громом пораженная.

Секунду оба не могли произнести ни слова. Анна сделала шаг в гостиную и задала неизбежный в этих обстоятельствах вопрос.

— Что вам здесь нужно? — спросила она с изумлением и вместе подозрительно.

Оправдать появление Арнольда в этом месте и в этот час могло единственно письмо Джеффри.

— У меня письмо к вам, — сказал он, протягивая сложенные листки бумаги.

Анна настороженно замкнулась. Они едва знали друг друга, как сказал Арнольд Джеффри. Мысль, что Джеффри предал ее, будто ножом полоснула по сердцу. Она отказалась взять письмо.

— Я не жду никакого письма! Кто вам сказал, что я здесь? — спросила Анна.

Теперь уже не подозрение, а презрение звучало в ее словах. Это было невыносимо. Арнольд напряг все силы своего ума, чтобы ответом не обидеть Анну.

— За мной что — установили слежку? — продолжала Анна, гневаясь все сильнее. — И вас послали за мной шпионить?

— Вы меня очень мало знаете, мисс Сильвестр, — ответил Арнольд, сохраняя спокойствие. — Знай вы меня лучше, вы бы этого не сказали. У меня к вам письмо от Джеффри.

Анна чуть было не последовала примеру Арнольда и не назвала Джеффри по имени. Но сдержалась, не успело имя Джеффри слететь с ее губ.

— Вы хотите сказать, от мистера Деламейна? — холодно спросила она.

— Да.

— Какое я имею отношение к письму мистера Деламейна? — Анна решила отрицать все, воздвигнуть стену между собой и Арнольдом. И Арнольд инстинктивно сделал то, что человек более опытный сделал бы по трезвому расчету, — он заговорил с ней без обиняков.

— Мисс Сильвестр! Какой смысл играть в жмурки. Если вы не возьмете письма, мне придется сказать все самому. Я здесь с очень прискорбным поручением. И я начинаю в глубине души сожалеть, что согласился его исполнить.

Спазм боли пробежал по ее лицу. Анна начала смутно понимать, что происходит. Арнольд молчал из опасения обидеть ее.

— Продолжайте, — проговорила она через силу.

— Попытайтесь не гневаться на меня, мисс Сильвестр. Мы с Джеффри старые друзья. Джеффри знает, что я человек верный.

— Верный? Стойте!

Арнольд опять замолчал. Анна продолжала говорить, обращаясь к себе.

— Стоя за дверью спальни, я спросила: «Это ты, Джеффри?» И этот человек ответил: «Да!» Он вам все рассказал? — Анна впилась в лицо Арнольда отчаянным взглядом.

— Ради всего святого, прочитайте письмо!

— Вы не смотрите на меня! Он вам все рассказал! — в неистовстве оттолкнула Анна руку, второй раз протянувшую ей письмо.

Положение было убийственно, нестерпимо. Арнольд посмотрел на Анну — и она прочитала в его глазах мужскую решительность. Он заговорил — и она уловила то же в его словах.

— Прочитайте письмо, — твердо сказал Арнольд. — Если не ради меня, то ради него.

И Анна взяла письмо.

— Простите меня, сэр, — сказала она, и в ее тоне, во всем ее облике было такое раскаяние, что у Арнольда заныло сердце от жалости. — Я наконец поняла, Джеффри предал меня дважды. Пожалуйста, простите мою нелюбезность. Я надеялась, что могу еще требовать к себе уважения. Теперь молю только о сострадании.

Арнольд молчал: любые слова были бесполезны перед лицом столь полного самоуничижения. Даже Джеффри пожалел бы ее сейчас.

Анна первый раз взглянула на письмо. Развернула его не с той стороны.

— Боже мой! — прошептала она. — Мое письмо в руках постороннего человека.

— Прочитайте на последней странице, — сказал Арнольд.

Она перевернула письмо и пробежала наспех набросанные строки.

— Негодяй! Какой негодяй!

Скомкав письмо, Анна бросила его в угол комнаты. В то же мгновение огонь, сжигавший ее душу, утих, слабой рукой оперлась она на ближайшее кресло и бессильно опустилась в него спиной к Арнольду.

— Он покинул меня, — вот все, что она сказала сдавленно, безысходно.

— Это не так! — просил Арнольд. — Умоляю, не надо. То, что вы говорите, — очень страшно. Я уверен, он не покинул вас.

Анна опять не ответила и знака не подала, что слышит. Она сидела в кресле как каменная. Звать хозяйку было нельзя. Не зная, что делать, Арнольд придвинул к ней свой стул и смущенно похлопал ее по плечу.

— Ну что это вы! — сказал он бесхитростно. — Ну смотрите немножко повеселее!

Анна медленно поворотила голову и взглянула на него в немом изумлении.

— Вы, кажется, сказали, что он все вам рассказал?

— Да.

— Разве можно уважать таких женщин, как я?

Услыхав этот страшный вопрос, Арнольд сердцем вспомнил ту единственную женщину, память о которой была для него священна, ту, которой он был обязан дыханием жизни.

— Нет на свете мужчины, который, любя мать, мог бы презирать женщин.

Эти слова точно вырвали ее из тьмы на свет. Она благодарно протянула ему руку. Благодетельные слезы полились из ее глаз.

Арнольд встал, подошел к окну.

— Я хотел как лучше, — тихо произнес он. — А только совсем расстроил ее.

Услыхав его, Анна постаралась справиться со слезами.

— Напротив, — сказала она. — Вы меня успокоили. Не обращайте внимания на мои слезы — мне так легче, я не буду больше огорчать вас. Я должна быть признательна вам. Подите сюда, не то я подумаю, что обидела вас.

Арнольд подошел к ней, она опять протянула ему руку.

— Человека распознать нелегко, — сказала она просто. — Я думала, вы такой же, как другие. До этого дня я не знала, что вы можете быть так добры. Вы шли сюда пешком? — сделав над собой усилие, Анна переменила разговор. — Вы, наверное, устали? Меня здесь приняли неласково. Но вас, думаю, ожидает самый любезный прием.

Невозможно было не сострадать ей, невозможно не питать к ней участия.

— Я одно хочу, мисс Сильвестр, быть вам полезным, насколько это в моих силах. — Горячее желание помочь несчастной женщине прозвучало в этих словах сильнее, чем допускалось хорошим тоном. — Чем можно скрасить ваше положение здесь? Вы ведь останетесь в гостинице, да? Джеффри хотел, чтобы вы остались.

Анна вздрогнула и отвернулась.

— Да, конечно, — коротко ответила она.

— Джеффри скоро даст о себе знать. Завтра или послезавтра. Он сказал, что напишет вам.

— Ради всего святого, не говорите больше о нем! — воскликнула она. — Как я могу смотреть вам в лицо… — Щеки ее вспыхнули, но она твердо поглядела ему в глаза. — Знайте! Я его жена, если обещания чего-то стоят. Он дал мне слово, поклялся жизнью, — она остановила себя, досадуя на свою горячность. — Зачем я это говорю! Что вам за дело до моего положения! Давайте забудем об этом и поговорим о другом. Хотя бы о моих трудностях в гостинице. Вы уже видели хозяйку?

— Нет, я только видел слугу.

— Хозяйка отказалась сдать мне этот номер, потому что я пришла одна. Неслыханно!

— Хозяйка больше не скажет ни слова, — успокоил ее Арнольд. — Я все уладил.

— Вы?

Арнольд улыбнулся: тягостный разговор с Анной позади, и теперь он готов смеяться над своим положением в гостинице.

— Ну конечно, — ответил он. — Я постучался и спросил о леди, которая пришла сюда одна около часа назад.

— И что?

— Дело в том, что мне было сказано назвать эту леди своей женой, для соблюдения приличий.

Анна взглянула на него с удивлением и тревогой.

— И вы спросили обо мне, как о вашей жене?

— Разумеется. Я ведь правильно сделал, да? Джеффри сказал, что вы так условились: сначала придете вы и скажете, что ваш муж явится следом.

— Но это он должен был так сказать, а не вы.

— Естественно. Но хозяйке гостиницы это все равно.

— Я вас не понимаю.

— Попытаюсь объяснить. Джеффри сказал мне, что ваше положение в гостинице будет зависеть от того, как я представлюсь. А представиться я должен так, как бы представился он.

— Он не имел права требовать от вас этого.

— Не имел права? Вспомните, что вы сказали о хозяйке. А теперь представьте себе, что было бы, не спроси я о вас как о своей жене. У меня нет никакого опыта в таких вещах. Но назовись я вашим другом, это в моем-то возрасте, ее самые худшие подозрения только бы усилились. И она, я уверен, никогда бы не сдала вам комнат.

В этом не было никакого сомнения. Не было сомнения и в том, что Анна сама замыслила этот обман, — выбора у нее не было. Но и тут ее винить нельзя: невозможно было предвидеть, что у Джеффри тяжело заболеет отец и он срочно уедет в Лондон. И все равно она чувствовала какую-то вину, какой-то смутный страх, чем может обернуться этот обман. Она сидела, нервно теребя носовой платок и ничего не отвечая.

— Не думайте, что я осуждаю эту маленькую хитрость, — продолжал Арнольд. — Я помог своему давнему другу и леди, которая скоро будет его женой.

Анна встала с кресла и вдруг задала Арнольду вопрос, несказанно удививший его.

— Мистер Бринкуорт, — сказала она, — простите мою резкость. Скажите, когда вы уйдете отсюда?

Арнольд рассмеялся.

— Когда станет ясно, что моя помощь вам больше не нужна.

— Умоляю, не думайте обо мне.

— Это в вашем-то положении? О ком же думать, как не о вас?

Анна положила свою руку на его и горячо ответила:

— Думайте о Бланш.

— О Бланш? — Арнольд слегка растерялся.

— Да, о Бланш. Она улучила минутку и поделилась со мной своим счастьем. Я знаю, что вы сделали ей предложение и получили согласие.

Арнольд выслушал Анну с величайшим восторгом. Если минуту назад он просто не хотел оставлять ее здесь одну, то теперь это его намерение еще укрепилось.

— Я не скоро уйду, не надейтесь. Лучше садитесь и давайте поговорим о моей Бланш.

Анна нетерпеливым жестом показала ему — сейчас не время для разговоров. Но Арнольд горел желанием говорить о невесте и как будто не заметил ее жеста.

— Вы все, все о ней знаете, — продолжал он, — что она любит и что нет. И мне очень важно это знать. Когда Бланш станет моей женой, я ни в чем не буду препятствовать ей. Вот в чем я вижу мой мужской долг. В этом для меня все. Помните, как сказано в Библии: «В этом все для человека». Но вы еще стоите. Позвольте я подвину вам кресло.

Было бы жестоко, было бы невозможно в других обстоятельствах разочаровать его и прервать этот разговор. Но смутный страх непредвиденных последствий, шевелившейся в ее душе, все не от пускал ее. Она не имела понятия (добавим справедливости ради, что и Джеффри не имел никакого понятия), чем может обернуться появление Арнольда в гостинице под видом ее мужа. Никто из них не знал, да мало кто и знает, что такое бракосочетание по-шотландски. Никаких предварительных церемоний, огласки, никаких объявлений или даже предупреждений — настоящая ловушка для холостых мужчин и незамужних женщин. Постыдный закон, действующий в этой стране и по сей день. Но если Джеффри по ограниченности ума был не способен видеть дальше сиюминутных неприятностей, то Анна с ее умом и проницательностью очень скоро сообразила, что действия Арнольда могут иметь самые тяжкие последствия, ведь они — в Шотландии, стране, где вступить в брак проще простого, чем она сама хотела воспользоваться для заключения тайного брака. Обеспокоенная этими, самой еще не очень ясными мыслями, Анна наотрез отказалась от предложенного кресла и от дальнейших разговоров.

— Как бы нам ни хотелось поговорить о Бланш, мистер Бринкуорт, давайте отложим разговор на более подходящее время. Теперь же, прошу вас, покиньте меня.

— Покинуть вас?

— Да, и немедленно. Одиночество — лучшая для меня участь. Я ее заслужила. Благодарю вас за все и прощайте.

Арнольд не мог скрыть своего удивления и разочарования.

— Если мне лучше уйти, я уйду. Но чем вызвана такая поспешность?

— Боже вас упаси назвать меня женой еще раз перед этими людьми.

— Только-то? Не понимаю, чего вы опасаетесь.

Анна и сама не могла толком этого объяснить. Стараясь найти довод, который убедил бы его покинуть гостиницу, Анна вернулась к разговору о Бланш, на который сама минуту назад наложила запрет.

— У меня есть причины для опасения. Одну не могу вам сказать, а другую могу. Представьте себе, что Бланш узнает о вашем посещении гостиницы. Чем дольше вы здесь, чем больше людей вас увидит, тем больше вероятность, что до Бланш это дойдет.

— Ну и что, если дойдет? — спросил Арнольд со свойственной ему бесхитростной прямотой. — Вы думаете, она рассердится на меня за то, что я вам помог?

— Она будет ревновать.

Безграничное доверие, которое Арнольд питал к Бланш, незамедлительно вылилось в двух словах: «Это невозможно!» Как ни была Анна встревожена, как ни была несчастна, это молниеносная реакция не могла не вызвать у нее улыбки.

— Сэр Патрик сказал бы вам, мистер Бринкуорт, что от женщины можно ожидать все, — пошутила Анна и тут же серьезно прибавила: — Вы не можете вообразить себя на месте Бланш, а я могу. И я еще раз взываю к вам — уходите! Мне не нравится, что вы явились сюда под видом моего мужа. Очень не нравится.

Анна протянула на прощание руку. И в этот миг кто-то отчаянно забарабанил в дверь.

Анна испуганно вскрикнула и упала в кресло, подвинутое Арнольдом. Арнольд, который так ничего и не понял, спросил, что так ее напугало. И, не дождавшись ответа, произнес то обычное слово, которым откликаются на стук: «Войдите!»

Глава десятая

МИСТЕР БИШОПРИГС

В дверь забарабанили еще сильнее.

— Вы не оглохли? — крикнул Арнольд.

Дверь медленно отворилась, и в комнату с таинственным видом вступил мистер Бишопригс со скатертью наперевес, за ним шел слуга рангом пониже со «столовым убранством», как называли в гостинице обеденные приборы.

— Что вы так долго стучались? Я же сказал «входите», — попенял ему Арнольд.

— А я ведь вас упреждал, — ответствовал мистер Бишопригс, — что впредь буду стучаться. А ты поди, поди, — отослал он слугу. И собственными руками принялся расстилать скатерть. — Вы, может, думаете, служит в этой гостинице темный человек. Не знает, как молодые милуются. Стучать надо дважды, а тогда уж и отворять без опаски. Чем еще уважить молодых? Как вам с вашей голубкой сподобнее сидеть-то?

Анна в отчаянии отошла к окну. Арнольд, видя, что мистер Бишопригс неукротим, попытался свести дело к шутке:

— Одно место во главе стола, другое — напротив.

— Одно во главе, другое напротив? — вознегодовал мистер Бишопригс. — Слыханное ли дело! Ну уж нет, поставлю стулья рядышком. Будете у меня сидеть как голубки. Помню одну парочку, стучу им бессчетно. Вхожу — она у него на коленях и кормит с ложечки: у него, вишь, аппетит пропал. Хе-хе, — вздохнул крейг-фернийский философ. — Кратковременно счастье новобрачных. Месяц всего воркования, потом до конца дней вспоминаешь. Вот бы вернуть те деньки! Ан нет, не воротишь! Вам хересу принести? И конечно, пуншик для пищеварения?

Арнольд кивнул и, повинуясь знаку Анны, подошел к окну. Мистер Бишопригс одобрительно поглядел на них — они шептались, как и подобает молодым в присутствии третьего лица.

— Да! Да, — обратился он через плечо к Арнольду. — Ступайте к своей милочке. Об остальном я позабочусь. Слушайтесь Писания: «Оставит человек отца своего (отец — это я!) и мать свою, — и прилепится к жене своей, и будут одна плоть». «Прилепится», деточки мои, — сильное слово, но и дело-то очень серьезное.

Он глубокомысленно покачал головой и подошел к небольшому столику в углу нарезать хлеб. Взяв нож, он углядел приметливым глазом скомканные листки в углу комнаты. Это было письмо Анны с короткой припиской Джеффри, которое Анна швырнула в сердцах: и ни она, ни Арнольд больше о нем не вспомнили.

— Что тут такое валяется? — тихонько пробормотал мистер Бишопригс. — Я, кажется, сам подмел комнату, и вот опять мусор.

Он поднял скомканные листки, слегка разгладил.

— Эге! Что это? Написано чернилами. А в конце немного карандашом. Это, верно, чье-то письмо. Он искоса глянул на Арнольда с Анной. Они все еще стояли у окна спиной к нему и тихонько шептались. «Выброшено и забыто! — подумал мистер Бишопригс. — Что сделал бы с этой бумажкой дурень? Дурень разжег бы ей свою трубку, а потом спохватился — эка бестолочь, — чтоб сначала-то прочитать. А что сделает человек с умом?» И мистер Бишопригс опустил письмо в карман, ответив этим на заданный себе вопрос. Стоящее ли это приобретение или ненужный мусор? Выкроенные пять минут для ознакомления с находкой склонят чашу весов в ту или другую сторону.

— Сейчас принесу обед! — объявил мистер Бишопригс, обращаясь к Арнольду. — Не забудьте, стучаться не буду — руки заняты; оно бы можно и ногой стукнуть, да в ступнях костолом.

И с этим дружеским уведомлением мистер Бишопригс удалился куда-то в недра гостиницы.

Стоя у окна, Анна с Арнольдом продолжали шепотом пререкаться.

— Видите, делать нечего, — говорил Арнольд. — Слуга сейчас принесет обед. Что подумают в гостинице, если я вдруг оставлю жену обедать в одиночестве?

В эту минуту, очевидно, другого выхода не было. Выдав себя за мужа Анны, Арнольд поступил неосторожно, но на этот раз он был прав. Анну особенно пугало, что сложившееся вопреки ее воле положение становилось неуправляемым. Она подошла к дивану и села. «Меня как будто преследует рок, — пронеслось у нее в голове. — Нет, добром это не кончится. И виновата буду я одна!»

Взяв на кухне поднос с обедом, мистер Бишопригс пошел не в номер, а завернул по дороге к себе в буфетную и заперся.

— Полежи пока здесь, приятель, вот выберу минутку и опять повидаемся, — сказал он, пряча письмо Анны в ящик буфета. — А как поживает обед для парочки голубков? — перевел он взгляд на поднос с кушаньями. — Все придется самому проверить — не подгорело ли, не пересолено ли. Нашим голубкам сейчас что угодно дай — не поймут. — Он снял крышку с одной миски, съел один кусок, другой. — Хе-хе, коллопы недурны! — снял другую крышку и с сомнением покачал головой. — Зеленый салат. Человеку моих лет зелень неполезная пища, — заглянул в следующее блюдо. — Рыба? Кто же это жарит форель! Вот негодница! Варить надо — с щепоткой соли и ложкой уксуса.

Затем он открыл бутылку хереса и перелил вино в графин.

— Херес? — с глубоким чувством произнес он и, поднеся графин к свету: — Еще неизвестно, что они закупорили в этой бутылке! Я, как честный человек, должен попробовать, что это за херес.

С этими словами мистер Бишопригс щедрой рукой налил себе хересу и выпил, облегчив совесть. Уровень вина в графине заметно понизился, и он заботливо долил в графин кипяченой воды.

— Вот и прибавилось хересу лет десяток, — затем подумал немного и глубокомысленно заключил: — Голубкам от этого не похужеет, зато мне как похорошело. Возблагодарим провидение за его щедроты!

Проявив столь похвальное благочестие, мистер Бишопригс рассудил, что голубки теперь уж наверняка проголодались, и, взяв поднос, заковылял из буфетной.

Разговор в отсутствии Бишопригса оживился. Анна опять подошла к окну, беспокойство все не отпускало ее,

— Где вы сейчас находитесь по мнению ваших друзей в Уиндигейтсе? — спросила она тихо.

— Они думают, что я смотрю свое новое имение и знакомлюсь с арендаторами.

— Каким способом вы думаете добраться туда сегодня?

— Поездом, наверное. А под каким предлогом я покину вас сразу же после обеда? Не сомневаюсь, что скоро сюда пожалует сама хозяйка. Что она скажет, если я уеду куда-то на поезде, а «моя женушка» останется здесь одна?

— Мистер Бринкуорт, ваша шутка неуместна.

— Простите.

— О предлоге не заботьтесь. Я что-нибудь придумаю.

— Вам ехать на юг или на север отсюда?

— На север.

Дверь в комнату вдруг широко распахнулась, и мистер Бишопригс явился с обедом. Анна резко отодвинулась от Арнольда. Мистер Бишопригс принялся расставлять блюда, а его единственный глаз с упреком взглянул на Анну.

— Я ведь говорил, стучаться не буду, нечем. Так что не корите меня, мадам.

— Где вы сядете? — спросил Арнольд, пытаясь отвлечь внимание Анны от назойливой фамильярности папаши Бишопригса.

— Все равно! — теряя терпение, воскликнула Анна и переставила стул на другую сторону стола.

Мистер Бишопригс вежливо, но решительно поставил стул на прежнее место.

— Ради бога! Что же вы делаете? Сидеть за обедом далеко от мужа! Вопиющее нарушение медового месяца!

И он повелительно взмахнул салфеткой, указывая на один из двух рядом стоящих стульев. Арнольд поспешил вмешаться.

— Не обращайте внимания, — сказал он Анне. — Пусть делает, что хочет.

— Хорошо, пусть. Только давайте скорее кончим эту комедию. Мне долго ее не вынести.

Они сели за стол там, где указал папаша Бишопригс. Сам он встал позади них в двойной роли мажордома и ангела-хранителя.

— На первое — форель! — провозгласил он, торжественно снимая крышку. — Еще полчаса назад она резвилась в воде. И вот уже лежит зажаренная на блюде. Символ человеческой жизни. Отвлекитесь на секунду от ваших забав и поразмыслите над этим.

Арнольд взял ложку и положил на тарелку Анны одну форель. Мистер Бишопригс водрузил крышку на место. В лице его выразился священный ужас.

— А где молитва перед трапезой?

— Какая молитва, форель остынет!

Мистер Бишопригс благочестиво зажмурил единственный глаз и крепкой дланью удержал крышку на блюде.

— Возблагодарите господа за посланную вам пищу! — произнес он умильно, открыл единственный глаз, и крышку точно сдуло. — Совесть моя чиста. Вот теперь приступайте!

— Отошлите его ради бога! — взмолилась Анна. — Он невыносим.

— Ступайте, Бишопригс, мы больше в вас не нуждаемся, — распорядился Арнольд.

— Хе-хе, я ведь зачем остался — прислуживать, — возразил мистер Бишопригс. — Вот уж и тарелки надо сменить… — тут он на какой-то миг замолчал; его осенило — подсказал жизненный опыт, — что можно и по-другому расценить распоряжение Арнольда. — Посадите ее к себе на колени, — шепнул он Арнольду на ухо, — не стесняйтесь, — и прибавил, обратившись к Анне: — Корми его своей вилкой, сколько душе угодно. Я найду, чем заняться… В окно разве поглядеть…

Мистер Бишопригс подмигнул и удалился к окну.

— Ну полно, полно. — Арнольд стал утешать Анну. — Согласитесь, в этом есть и комическая сторона. Постарайтесь взглянуть моими глазами.

Мистер Бишопригс вдруг отошел от окна и возвестил о новом неожиданном осложнении.

— Дети мои! Вы в самое время нашли приют под этой крышей. В ненастье сюда не доберешься.

Анна испуганно взглянула в окно.

— Собирается гроза! — воскликнула она.

— Хе-хе. Вам-то бояться нечего. Вон какая туча заходит снизу, — показал он. — Отсюда туча, оттуда ветер. Быть грозе — примета верная.

В дверь опять постучали. На этот раз, как Арнольд и предвидел, появилась сама хозяйка гостиницы.

— Я заглянула, сэр, — обратилась миссис Инчбэр к Арнольду, — узнать, всем ли вы довольны.

— Я говорю с хозяйкой гостиницы? Очень приятно, мадам, очень приятно.

У миссис Инчбэр была причина наведаться к новым постояльцам, и она без дальнейших церемоний выложила ее.

— Простите меня, сэр, — продолжала она. — Я была занята, когда вы явились сюда. И я не могла задать вам один вопрос, который, как хозяйка гостиницы, должна задать. Верно ли я поняла, что вы хотите снять этот номер для себя и жены, вот этой леди?

Анна подняла голову, готовая ответить. Арнольд крепко сжал под столом ее руку, призывая к молчанию.

— Да, вы не ошиблись. Я хочу снять этот номер для себя и жены.

Анна опять попыталась что-то сказать.

— Этот джентльмен… — начала она.

Арнольд опять остановил ее.

— Этот джентльмен? — мисс Инчбэр вытаращила глаза. — Я только простая бедная женщина, мадам. Вы, верно, хотели сказать, «мой муж».

В третий раз Арнольд сжал ее руку. Миссис Инчбэр буравила ее лицо беспощадным инквизиторским взглядом. Опровергни она сей час Арнольда, а признание было готово сорваться с ее уст, и разразится скандал. И расхлебывать последствия придется Арнольду, который был так добр к ней. О них заговорит вся округа, вся история дойдет до Бланш. Белая как полотно, с похолодевшими руками, не поднимая глаз, Анна согласилась на поправку и едва слышно прошептала: «Мой муж».

Добродетельная миссис Инчбэр вздохнула с облегчением и стала ждать, что молодая женщина еще к этому прибавит. Но тут, к счастью, Арнольд сообразил, как спасти положение и выслать хозяйку вон.

— Успокойся, дорогая, — обратился он к Анне и тут же прибавил, обернувшись к хозяйке: — Приближение грозы всегда так на нее действует. Я знаю, как этому помочь. Благодарю вас, я сам справлюсь. Если понадобится, я за вами пошлю.

— Как вам будет угодно, сэр, — ответила миссис Инчбэр и, обратившись к Анне, принесла ей с топорной учтивостью свои извинения, встреченные молчаливым протестом.

— Я не хотела обидеть вас, мадам. Вспомните-ка, вы пришли сюда одна, а для гостиницы важнее всего репутация.

И с этими словами хозяйка сделала наконец доброе дело — удалилась из комнаты.

— У меня темно в глазах, — прошептала Анна. — Дайте мне глоток воды.

Но именно воды на столе не было, и Арнольд велел мистеру Бишопригсу принести стакан с водой — тот стоял все это время в стороне, являя собой образец послушания и преданности.

— Мистер Бринкуорт, — сказала Анна, когда они остались одни, — вы ведете себя с непростительной беспечностью. Эта женщина не имела права ни о чем меня спрашивать. Зачем вы отвечали ей? Зачем вынудили меня…

Анна умолкла не в силах закончить фразу. Арнольд заставил ее выпить глоток вина и стал оправдываться с терпением и деликатностью, которые он с самого начала принял в отношении к ней.

— Зачем я помешал хозяйке захлопнуть за вами дверь, когда вот-вот разразится гроза, а у вас нет во всем свете места, где преклонить голову? — с мягкой улыбкой проговорил он. — Я понимаю, мисс Сильвестр, вам мучителен этот обман. Но с такими людьми, как хозяйка, приходится отбросить угрызения совести, как это не прискорбно. Я отвечаю перед Джеффри за ваше благополучие. Он скоро приедет за вами. А пока будем говорить о чем-нибудь другом. Слуга где-то замешкался. Выпейте еще глоток вина. Не хотите? Ну а я выпью за здоровье Бланш. — Арнольд сделал несколько глотков. — Такого жидкого хереса я еще в жизни не пивал.

Арнольд поставил бокал с вином на стол, и сейчас же в комнату вошел мистер Бишопригс со стаканом воды.

— Вы все-таки принесли воды, я думал, вы всю ее израсходовали на херес, — шутливо обратился он к слуге.

Услыхав эти кощунственные слова, мистер Бишопригс остановился как громом пораженный.

— Вот как вы говорите о бутылке самого старого хереса в Шотландии! — возмутился он. — Куда только мы катимся! Нет, молодое поколение непостижимо для меня! Милостивый дар провидения, то бишь продукт лучших виноградников Испании, выброшен на ветер, да, да, взят и выброшен на ветер!

— Вы воду принесли?

— Да, принес. И не только воду, но еще и известие. Мимо гостиницы только что проскакала кавалькада — в охотничью хижину, что неподалеку отсюда.

— А нам что до этого?

— Как что! Один всадник остановился у гостиницы и спросил молодую даму, которая пришла днем без провожатых. Как пить дать, он говорил о вашей леди. Стало быть, это до вас касается.

Арнольд взглянул на Анну.

— Кто-то должен был сюда заехать?

— Только Джеффри.

— Это исключено. Джеффри с братом едут сейчас в Лондон.

— Да вот он как раз, — сообщил мистер Бишопригс, глядя в окно, — спешился с коня. И направляется в дом. Господи спаси и помилуй! — воскликнул он в изумлении. — Кого я вижу! Воплощение дьявола! Сэр Патрик собственной персоной! Сущий дьявол, не человек!

— Вы говорите — сэр Патрик Ланди? — Арнольд вскочил на ноги.

Анна подбежала к окну.

— Да, это он, — прошептала она. — Спрячьтесь куда-нибудь, он сейчас войдет.

— Спрятаться?

— Разумеется! Что он скажет, застав вас здесь!

Сэр Патрик был опекуном Бланш. Он был уверен, что Арнольд в эту минуту любуется своим новым поместьем. Что он подумает — сомневаться не приходилось. И Арнольд обратился за помощью к мистеру Бишопригсу.

— Куда мне спрятаться? — спросил он.

— Куда? Да в спальню для новобрачных.

— Невозможно.

Мистер Бишопригс даже присвистнул, выразив крайний предел человеческого изумления.

— Фью-ю! Рано же вы заговорили о супружеской спальне в таком тоне!

— Придумайте другое место. За благодарностью не постою.

— Хе-хе, есть еще моя буфетная. Отличное место. Дверь в конце коридора.

Арнольд поспешно вышел. Мистер Бишопригс, как видно, решил, что имеет дело с похищением невесты и что сэр Патрик ее опекун.

— Деточка моя, — обратился он дружески к Анне, — скверное дело — обманывать сэра Патрика. Добром не кончится, помяни мое слово. Привелось мне когда-то быть клерком у него в конторе в Эмбро…

Из глубины гостиницы донесся пронзительный голос хозяйки, требующей немедленно старшего слугу. Мистер Бишопригс в мгновение ока исчез. Анна стояла у окна в полной растерянности. Значит, ее убежище стало известно в Уиндигейтсе. Что разумнее — принять сэра Патрика или не принимать? — ломала она себе голову. Хотя все-таки интересно, как враг он приехал в гостиницу или как друг.

Глава одиннадцатая

СЭР ПАТРИК

Не успела Анна сообразить, что делать, — сэр Патрик своей волей разрешил ее затруднение. Она все еще стояла у окна, как вдруг дверь отворилась, и в гостиную вошел сэр Патрик, сопровождаемый почтительным до подобострастия мистером Бишопригсом.

— Милости просим, сэр Патрик. Хе! Хе! Господа судейские, ваш один вид может исторгнуть из глаз слезы радости.

Сэр Патрик обернулся и взглянул на мистера Бишопригса, словно тот был назойливой мухой: ее выгнали в окно, а она опять тут как тут.

— Ах ты старый плут! Наконец-то ты занялся, кажется, честным трудом.

Мистер Бишопригс весело потер руки и с радостной готовностью подхватил тон своего принципала:

— Всегда-то вы правы, сэр Патрик. Честный труд! Умно сказано, сэр Патрик, очень умно. Да, наконец-то ввергнут в честное занятие! Слава господу, сэр, вы славно глядитесь!

Мановением руки отпустив Бишопригса, сэр Патрик приблизился к Анне.

— Я вторгся сюда, мадам, незваным гостем, что, боюсь, уронило меня в ваших глазах, — сказал он. — Смею ли я надеяться, что, узнав причину моего появления, вы милостиво простите меня?

Сэр Патрик произнес эти слова с величайшим почтением. Он почти не знал Анну, но подобно другим мужчинам был чувствителен к ее обаянию; те немногие разы, когда они бывали в обществе друг друга, ее природная грация и благородство манер не оставили его равнодушным. Принадлежи он к сегодняшнему поколению, он выбрал бы позу сострадания жертвам общественного ригоризма — один из самых распространенных грехов среди нынешних англичан. Он повел бы себя с рыцарским благородством, заговорил бы с Анной тоном глубокого участия, коего посторонний человек просто не в состоянии испытывать. Сэр Патрик ничего этого не сделал. Один из распространенных грехов его времени, привычка тщательно скрывать от чужого взгляда лучшую часть своего я, была куда меньшим злом, чем современная привычка афишировать самого себя, вошедшая в плоть и кровь и отдельного человека и нации. Так что сэр Патрик проявил к Анне меньше сочувствия, чем питал в душе. Будучи галантным ко всем женщинам без исключения, он и тут остался верен себе, и только.

— Я в недоумении, сэр, что могло привести вас в эту гостиницу. Здешний слуга известил меня, что вы с кавалькадой охотников скакали мимо. И почему-то один из всех почли нужным заглянуть сюда, — так настороженно начала Анна разговор с нежданным гостем.

Сэр Патрик без всякого смущения подтвердил слова слуги.

— Слуга не ошибся, — ответил он. — Мы скакали мимо гостиницы, и я, преследуя некую цель, спешился у ее дверей. Мои гости легко найдут охотничью хижину и без меня. Признаю этот факт и прошу позволения объяснить причину моего непрошеного визита к вам.

— Сделайте одолжение, сэр Патрик, объясните, только, прошу вас, покороче, — ответила все так же холодно Анна — сэр Патрик был посланцем Уиндигейтса, и она, естественно, не доверяла ему.

Почтенный джентльмен поклонился. Слова Анны не оскорбили его, а втайне даже позабавили (надеюсь, это не уронит его во мнении читателя). Он явился в гостиницу в интересах Анны, равно как и других обитательниц Уиндигейтса, и вот теперь та самая женщина, в защиту которой он готов выступить, холодна с ним и неприступна — согласитесь, есть чему улыбнуться. И он не смог устоять перед искушением — поддался своей склонности к чудачествам, взглянул без улыбки на часы и определил время точно до секунды.

— У меня есть сообщить вам одно важное обстоятельство, начал он. — И еще передать два послания, которые, надеюсь, вы соблаговолите выслушать. Важное обстоятельство обязуюсь изложить за одну минуту. На каждое послание уйдет еще по минуте. И того — я посягну всего на три минуты вашего времени.

Он предложил Анне стул и подождал, пока она предложит стул ему самому.

— Итак, обстоятельство, — продолжал он. — В Уиндигейтсе известно ваше местопребывание. Одна из служанок видела, как вы шли по тропе в Крейг-Ферни. Отсюда, естественно, заключили, что вы держите путь в гостиницу. Вам, полагаю, это знать важно. Поэтому я и решился уведомить вас об этом, на что ушло времени — ровно одна минута.

В Анне заговорило любопытство.

— Кто из служанок меня видел? — спросила она, не сдержавшись.

Сэр Патрик, держа часы в руке, заметил, что не стоит затягивать разговор за счет маловажных вопросов, которые, разумеется, не преминут возникнуть.

— Прошу прощения, — сказал он. — Мне отпущено всего три минуты. Служанка отнимет у нас драгоценное время. С вашего любезного позволения перехожу к посланиям.

Анна промолчала. Сэр Патрик продолжал, как ни в чем не бывало.

— Послание первое. Леди Ланди приветствует бывшую гувернантку своей падчерицы, чье имя по мужу ей пока неизвестно. Леди Ланди вынуждена с прискорбием сообщить, что сэр Патрик, как глава семьи, грозился вернуться в Эдинбург, если она не послушается его совета, и сама отправится на поиски гувернантки. Вследствие чего леди Ланди не поехала в Крейг-Ферни, чтобы лично провести расследование и выразить свои чувства, а доверила эту миссию сэру Патрику, оставив за собой право самой во все вникнуть при первом же случае. Устами своего деверя она ставит в известность бывшую гувернантку, что отныне все отношения между ними порваны и что рекомендации, буде таковая потребуется, она не получит, пусть на это и не надеется. Послание передано дословно. Истекшее время — две минуты.

Щеки Анны залил румянец. В ней заговорила уязвленная гордость.

— Послание леди Ланди оскорбительно, но ничего другого я и не ожидала от нее, — сдержанно проговорила она. — Меня удивляет только, что сэр Патрик согласился передать его.

— Мотивы сэра Патрика сию минуту будут ясны, — ответил неисправимый чудак. — Послание второе. Бланш шлет свою нежнейшую любовь. До смерти хочет познакомиться с мужем Анны и узнать ее имя в замужестве. Чувствует ужасное беспокойство и страх за судьбу Анны. Требует, чтобы Анна немедленно ей ответилa. Жаждет, как ничего в жизни, тотчас скакать в гостиницу. Вынуждена была покориться воле опекуна и доверить ему выражение своих чувств. Опекун ее есть прирожденный тиран, коему ничего не стоит мимоходом разбить сердце ближнего своего. Он, сэр Патрик, предлагает вниманию дамы оба эти послания и заверяет, что не расположен ни в малейшей степени касаться ее тайн. Он только хотел бы еще прибавить, что его влияние в Уиндигейтсе, как бы велико оно ни было, все-таки не безгранично, а его невестка и племянница мыслят противоположно, что чревато нежелательными семейными осложнениями, и он почтительнейше просит мисс Сильвестр сообразовать с этим свои дальнейшие действия. Второе послание передано слово в слово. Истекшее время — три минуты. Близится гроза. До охотничьей хижины скакать еще четверть часа. Засим до свидания, мадам, и всего вам доброго.

Он поклонился ниже, чем обычно, и, не прибавив больше ни слова, с достоинством удалился.

Первым чувством Анны (бедняжку можно понять) было сильнейшее негодование.

— Благодарю вас, сэр Патрик! — воскликнула она, глядя на затворившуюся дверь. — Сочувствие беззащитной женщине вряд ли можно выразить более причудливым образом.

И в тот же миг раздражение ее улеглось. Ум и здравый смысл подсказали ей, что сердиться, в сущности, не на что.

Она поняла причину столь молниеносного визита: сэр Патрик, щадя ее, пресек всякую возможность задержаться подробнее на ее бегстве. Он дружески предупредил ее, деликатно дал ей понять, что она должна подумать о спокойствии в Уиндигейтсе. Анна тотчас подошла к маленькому столику, на котором лежали письменные принадлежности, и села написать Бланш.

— «На леди Ланди я повлиять не могу, — подумала она. — Но на Бланш я имею большое влияние. И я постараюсь отвратить семейный скандал, как того хочет сэр Патрик».

Анна взяла перо.

«Дорогая Бланш, — писала она. — Я только что рассталась с сэром Патриком, он передал мне твое устное послание. Как только смогу, я немедля посвящу тебя в мою тайну. Но прежде позволь мне просить тебя об одной величайшей милости — ради бога, не входи ни в какие пререкания обо мне с леди Ланди и не делай глупости, любовь моя, бессмысленной глупости — не приезжай в гостиницу». Анна остановилась, бумага поплыла у нее перед глазами. «Дорогая сестра моя, — подумала она, — кто мог бы подумать, что я когда-нибудь откажусь от свидания с тобой. Одна эта мысль может свести с ума!» Анна тяжело вздохнула, макнула перо в чернильницу и продолжала писать.

За окном быстро темнело. Порывы ветра над пустошью стали слабеть. Все в природе спешило затаиться перед надвигающимся ненастьем.

Глава двенадцатая

АРНОЛЬД

Все это время Арнольд сидел взаперти в буфетной мистера Бишопригса, досадуя на себя и весь мир.

Первый раз в жизни он прятался от другого человека, к тому же мужчины. Дважды подходил он к двери, боясь потерять уважение к самому себе, с отважным намерением предстать пред лицо сэра Патрика. И дважды отходил обратно из сострадания к Анне. Чтобы оправдаться перед опекуном Бланш, ему пришлось бы выдать тайну несчастной женщины, а он честью клялся хранить ее.

«Зачем только я согласился пойти сюда!» — вырвалось у него из груди запоздалое раскаяние, он сел на краешек стула и стал ждать ухода сэра Патрика — единственное, что могло вернуть ему свободу.

Очень скоро, как он и ожидал, его одиночество было нарушено появлением папаши Бишопригса.

— Ну что? — вскочил на ноги Арнольд. — Путь свободен?

Мистер Бишопригс отличался еще одной особенностью — у него временами пропадал слух. Вот и сейчас с ним приключилась эта неприятность.

— Как вам нравится мой закуток? — спросил он, пропустив слова Арнольда мимо ушей. — Тепло и уютно. Патмос[6] в пустыне, скажете вы и не ошибетесь!

Тут его зрячий глаз, сверливший лицо Арнольда, медленно пополз вниз и красноречиво остановился на жилетном кармане.

— Понимаю! — воскликнул Арнольд. — Я ведь обещал заплатить тебе за твой Патмос. Держи!

Мистер Бишопригс спрятал деньги, меланхолично улыбнулся и сочувственно покачал головой. Другой на его месте поблагодарил бы руку дающую. Не таков был мистер Бишопригс. Крейг-фернийский философ и не подумал рассыпаться в благодарности, Зато он высказал несколько кратких, но глубокомысленных фраз. Многое восхищало в мистере Бишопригсе, но особенно велик он был в умении из всего извлекать мораль. На этот раз он извлек мораль из Арнольдовой щедрости.

— Вот она жизнь! Да не оставит нас господь своей милостью. Когда вы связаны с женщиной, шиллинги так и сыплются из вас. Ужасная истина, сэр! Любишь кататься — люби и саночки возить. Вот хоть бы ваша женушка. Я чай не малую толику вам стоит. Спервоначала игрушки, финтифлюшки, цветы, книжки и прочая дребедень.

— Уймитесь вы, ради бога, со своими истинами. Сэр Патрик ушел?

Но излияния мистера Бишопригса не так легко было остановить, Они текли и текли из неиссякаемого источника, неторопливо, плавно, и конца им не было.

— Но вот вы женаты — тут уж пошли шляпки, платья, исподнее, ленты, меха, кружева. Каких деньжищ все это стоит!

— А сколько стоит заставить вас помолчать? — потерял терпение Арнольд.

— В-третьих и последних. Вот вы живете, живете, и на тебе, пошли ссоры, скандалы, словом, несхожесть характеров. Короче говоря, вы захотели вернуть свободу. Хе-хе, сэры! Тряхните карманом и разойдетесь друзьями. Нет более верного способа! Да только не все на это согласны. Другая сама захочет тряхнуть вашим карманом. Потащит вас в суд. Какие уж тут друзья! Дай бог ноги унести Покажите мне женщину, и я вам тут же по соседству найду мужчину у которого капиталы как в прорву какую валятся.

Терпение у Арнольда наконец лопнуло, и он двинулся к двери Мистер Бишопригс в тот же миг опустился с небес на землю.

— Да, да, сэр, — весело затараторил он. — Сэр Патрик освободил от своего присутствия номер. Мадам одна и ждет вас.

Минуту спустя Арнольд был в гостиной.

— Ну что там? — воскликнул он с тревогой. — Плохие новости от леди Ланди?

Анна только что кончила писать Бланш письмо. Запечатала его. И, подписав, ответила:

— Ничего, что было бы вам интересно.

— Зачем сюда приезжал сэр Патрик?

— Чтобы предупредить меня. В Уиндигейтсе знают, что я здесь.

— Это плохо?

— Отнюдь. С этим я справлюсь. Мне нечего бояться. Не думайте обо мне. Думайте сейчас о себе.

— Меня подозревают?

— Слава богу, нет. Но трудно сказать, как все обернется, если вы останетесь здесь. Позвоните в колокольчик и спросите у слуги расписание поездов.

На дворе совсем стемнело, хотя час еще был не поздний. Арнольд подошел к окну. Дождь уже начался, лило как из ведра. Пустоши не было видно, ее поглотила тьма и потоки воды.

— Хорошенькая погодка для путешествия!

— Звоните слуге! — воскликнула Анна в сильнейшей тревоге. — Скоро будет поздно! Немедленно узнайте расписание поездов.

Арнольд подошел к камину, чтобы дернуть шнур колокольчика, висевший над каминной доской, и увидел на стене расписание.

— Как раз то, что нужно, — сказал он. — Знать бы только, как им пользоваться. «Вниз», «вверх», до полуночи, после полуночи. Чудовищная неразбериха! Можно подумать, это они нарочно.

Анна подошла к камину.

— Проще простого. Я помогу вам. Вы сказали, вам нужен лондонский поезд?

— Да.

— На какой остановке вам выходить?

Арнольд ответил. Анна поводила пальцем по сложному переплетению линий и цифр, еще раз вгляделась и отошла от расписания. Лицо ее выражало полнейшее отчаяние. Последний поезд Арнольда ушел час назад.

В наступившем молчании за окном раздался глухой раскат грома, сопровождавший яркую вспышку молнии. Гроза началась.

— Что теперь делать? — прервал молчание Арнольд.

Несмотря на грозу, Анна ответила без колебания.

— Возьмите экипаж и немедленно уезжайте.

— По железной дороге отсюда до моей станции двадцать три мили, не считая дороги до станции.

— Какое имеет значение, сколько ехать, мистер Бринкуорт. Вам ни минуты дольше нельзя здесь оставаться.

Тьму за окном прорезала вторая вспышка молний. Гром прогрохотал совсем близко. Даже природное добродушие Арнольда слегка возмутилось этим настойчивым желанием скорее избавиться от него. Он сел в кресло с видом человека, которого ничто на свете не заставит сдвинуться с места.

— Вы слышите, что делается за окном? — спросил он, когда раскаты грома замерли вдали и барабанная дробь дождя по стеклу стала опять слышна. — Вы думаете, если я попрошу лошадей, они мне дадут их в такую погоду? А если и дадут, вы думаете, лошади пойдут сейчас через пустошь? Конечно нет, мисс Сильвестр. Мне очень жаль, что я вынужден вас огорчить. Но ведь мой поезд ушел, на дворе ночь да еще гроза. У меня нет выбора. Я вынужден остаться.

Решительность Анны слегка поколебалась.

— После того, что вы сказали хозяйке, — сказала она, — в каком чудовищном положении мы окажемся, если вы останетесь в гостинице до утра? Подумайте хорошенько!

— Только и всего? — отозвался Арнольд.

Анна бросила на него негодующий взгляд. Нет, он не понимает, что его слова иногда обижают ее. Его грубая мужская натура, не замечая, рвет тонкое кружево чисто женских чувств и опасений; он смотрит на действительность трезвым взглядом, видя ее такой, как она есть. И ничего более.

— В чем же чудовищность нашего положения? — спросил Арнольд, указывая пальцем на дверь спальни. — Вот ваша комната, там все готово для вас. А в этой комнате есть диван для меня. Если бы вы видели, на чем я спал в море…

Анна безо всяких церемоний прервала его. На чем он спал, когда был в море, — никого не волнует. Ее волнует сейчас одно, где он будет спать эту ночь.

— Если уж вы останетесь, может, вы попросите для себя номер в другом крыле гостиницы? — спросила она.

Арнольду осталось сделать последнюю ошибку в этом разговоре с Анной, нервы которой были напряжены до предела. И он в простоте душевной сделал ее.

— В другом крыле? — повторил он шутливо. — Да хозяйка упадет в обморок. А мистер Бишопригс просто этого не допустит.

Анна вскочила с кресла и топнула в гневе ногой.

— Не шутите! — воскликнула она. — В этом нет ничего смешного. — Анна в страшном волнении металась по комнате. — Мне все это не нравится. Очень не нравится.

Арнольд смотрел на нее почти в мальчишеском изумлении.

— Что так расстроило ваши нервы? — спросил он. — Гроза?

— Да, — коротко молвила Анна и без сил опустилась на диван, — гроза.

Безграничная доброта Арнольда немедленно побудила его к действию.

— Давайте зажжем свечи, — предложил он, — и закроем ставни, чтобы не видеть молний.

Анна отвернулась и ничего не ответила. Она все еще сердилась на Арнольда.

— Обещаю уехать завтра утром как можно раньше, — продолжал Арнольд. — Ну пожалуйста, успокойтесь, мисс Сильвестр. И не сердитесь на меня. Полноте вам. Вы ведь и собаку не выгнали бы в такую погоду.

Нет, Арнольд был неподражаем! Самая привередливая из женщин не могла бы упрекнуть его в том, что он вел себя без должного уважения или внимания. У него, бедняги, не было такта. Но можно ли винить человека, проведшего полжизни на море в отсутствии этого поверхностного, а скорей опасного достоинства, Анна взглянула на его честное, умоляющее сейчас лицо, и в душе ее одержали верх присущие ей доброта и отзывчивость. Она попросила Арнольда простить ее раздражительность с обезоруживающей простотой, и у него отлегло от сердца.

— Мы проведем вместе чудесный вечер! — воскликнул он и позвонил в колокольчик.

Колокольчик висел над дверью в буфетную мистера Бишопригса, бесподобно называемую им «Патмос в пустыне». Он только что уединился у себя в келье, пользуясь редкой минутой отдыха, и смешивал в бокале веселящий сердце напиток, именуемый на севере Британии «Тодди». Он только что поднес к губам бокал, как зазвонил колокольчик, требуя от него величайшей жертвы — разлуки, пусть и временной, с бокалом грога.

— Попридержи свой мерзкий язык, — крикнул колокольчику мистер Бишопригс через закрытую дверь. — Ты хуже бабы, как разорешься!

Колокольчик в подтверждение слов Бишопригса залился еще громче. Но тут, как говорится, нашла коса на камень: мистер Бишопригс сделал первый глоток.

— Хе-хе, пусть у тебя хоть середка лопнет, не разлучить шотландца с его грогом. А они, знать, требуют сладкое блюдо. Сэр Патрик, вот уж истинно дьявол, влез, хоть его никто не просил, и коллопы уж теперь не те, совсем не те.

Колокольчик оглушительно зазвенел в третий раз.

— Хе-хе, звони, звони на здоровье. Вы, молодой джентльмен, что твой бог обжорства — не терпится чрево-то ублажить! Ладно бы в вине толк знал! — неожиданно закончил мистер Бишопригс: разоблачение проделки с хересом все еще бередило его душу.

Молнии сверкали все чаще, и комнату то и дело заливало зловещим бледно-голубым светом; гром грохотал совсем близко — над черным провалом пустоши. Арнольд только что поднял руку дернуть за шнур в четвертый раз, как раздался неизбежный стук в верь. Бесполезно говорить «входите!». Неписаный закон Бишопригса требовал стучать дважды. Стук повторился, и только тогда, нe ранее, в дверь просунулся местный мудрец с блюдом неопробованных коллопов.

— Зажгите свечи, — распорядился Арнольд.

Мистер Бишопригс поставил на стол коллопы, оказавшиеся фруктовым пудингом; зажег свечи, стоявшие на каминной доске, и повернулся — нос его пылал алым пламенем от только что выпитого грога, — ожидая дальнейших приказаний и томясь по второму бокалу. Анна отказалась сесть. Арнольд велел мистеру Бишопригсу закрыть ставни и принялся за пудинг.

— Один жир по виду и по вкусу, — сказал он, поковыряв пудинг ложкой. — Через пять минут с обедом будет покончено. Чаю хотите?

Анна не хотела и чаю.

— Чем бы нам занять вечер? — заговорил опять Арнольд.

— Чем хотите, — ответила мисс Сильвестр покорно.

— Придумал, — обрадовался Арнольд. — Будем убивать время, как пассажиры на корабле, — он глянул через плечо на мистера Бишопригса и распорядился принести карты.

— Что, что принести? — мистер Бишопригс не поверил своим ушам.

— Карты, — повторил Арнольд.

— Карты? — эхом отозвался мистер Бишопригс. — Карты! Аллегория преисподней, ведь красный и черный цвет отблеск адского огня, в котором горят души грешников. Что хотите делайте, не пойду за картами. Ради вашего спасения — не пойду. Как это вам никто до сих пор не внушил, что карты придуманы дьяволом на погибель человеку.

— Ну, как хотите, — прервал его излияния Арнольд. — Зато мне внушили другое: давать слугам на чай — большая глупость. Вы в этом скоро убедитесь.

— Вы как будто сказали, что имеете склонность к картам? — забеспокоился мистер Бишопригс, что явно обозначилось и в голосе его и в манерах.

— Да, имею такую склонность.

— Я, натурально, давал зарок не играть в карты. Но прикасаться к картам греха большого нет. А впрочем, как говорят у нас в Шотландии: по ком черт плачет, на том он и скачет. Или как у вас в Англии — не захочешь, а поскачешь, коли черт оседлал.

Обосновав таким образом отход от собственных принципов, мистер Бишопригс со спокойной душой удалился за картами. Буфетный ящик в святая святых мистера Бишопригса содержал богатейшее собрание разнообразных предметов, в том числе и колоду карт.

Сунув руку в его бездонные недра и осторожно пошарив там, он нащупал довольно большой комок бумаги, вынул его и узнал письмо, которое подобрал с полу в гостиной часа два назад.

— Хе-хе! Неплохо было бы взглянуть, пока совсем не запамятовал, — пробормотал мистер Бишопригс. — Карты можно с кем другим послать, а то все сам да сам туда-сюда ходишь, как маятник.

Отправив с картами младшего слугу, он запер дверь буфетной и тщательно разгладил на столе найденные листки. Затем подправил фитиль свечи и начал с письма, писанного чернилами, оно занимало три страницы сложенного вдвое листа.

В письме говорилось:


«Уиндигейтс-хаус, 12 августа 1868 г.

Джеффри Деламейн, я питала надежду, что вы приедете повидать меня из дома брата. Я ждала вас, но ожидание мое оказалось тщетно. Ваше обращение со мной жестоко. Я более не намерена его сносить. Опомнитесь! В своих собственных интересах опомнитесь, — не доводите до отчаяния несчастную женщину, доверившуюся вам. Вы обещали жениться на мне, поклялись всем, что у вас есть святого. Я требую исполнения клятвы. Я должна стать вашей женой, да я, в сущности, и есть ваша жена — перед богом и людьми. Леди Ланди устраивает четырнадцатого прием в парке. Я знаю, вы приглашены. И надеюсь, что вы примете ее приглашение. Если вы не приедете, я не ручаюсь за последствия. Сердце мое истерзано. Мне больше не вынести промедления. Джеффри, вспомни прошлое! Будь верен любящей тебя жене, будь справедлив к ней.

Анна Сильвестр»


Мистер Бишопригс призадумался. В его уме сложилось пока что простое мнение о прочитанном. «От леди к джентльмену. Писано сгоряча». Он пробежал глазами второе послание: на четвертой странице сложенных листков. Прибавил с усмешечкой:

— От джентльмена к леди. Это попрохладнее. Так уж повелось в свете, сэры! Повелось со времен Адама!

Второе письмо состояло из нескольких строк:


«Дорогая Анна, срочно уезжаю в Лондон к отцу. Пришла теле! грамма, что он совсем плох. Оставайся на месте, я тебе напишу. По J дателю сего можешь доверять. Всей душой клянусь исполнить o6cJ щание. Твой любящий, вскорости, муж.

Джеффри Деламейн


Уиндигейтс-хаус, авг. 14, 4 часа пополудни.

Страшно спешу, поезд в 4.30».

Вот и все!

«Но кто же эти двое в гостинице? Она, наверное, Сильвестр? А он — Деламейн? — размышлял мистер Бишопригс, медленно складывая письмо по сгибам. — Эге, что бы это значило, сэры, в переводе на человеческий язык?»

Он приготовил еще один бокал грога для прояснения мыслей, сел за стол и, потягивая горячительное питье, принялся обмозговывать ситуацию, вертя письмо в скрюченных подагрой пальцах. Нелегко проследить за петлянием его мыслей, нащупывающих связь между этой парой и письмом, оказавшимся у него в руках. Их ли это письма или письма друзей? Кто может ему ответить?

В первом случае цель этой леди, можно сказать, достигнута, ведь оба они без обиняков назвали себя мужем и женой при нем и при хозяйке. Во втором случае, переписка, брошенная так легкомысленно, может рано или поздно пригодиться, что бы ни сказали простаки. И мистер Бишопригс, приобретший в конторе сэра Патрика деловые ухватки, вынул из ящика чернильницу с пером и накорябал на листке коротенькую приписку, когда и при каких обстоятельствах попали к нему эти листки. «Толково придумано, спрячу-ка я их подальше, глядишь, может, они и сослужат еще мне службу. Хе-хе! Добрый фунт стерлингов никогда еще не мешал таким беднякам, как я!» Придя к этому греющему душу заключению, мистер Бишопригс достал из внутренних закоулков буфета помятую жестяную коробку для мелочи и запер в нее украденную корреспонденцию — пусть дожидается своего часа.

К ночи ненастье усилилось.

Действие в гостиной непрерывно менялось, вот и сейчас в ней разыгрывалась новая сценка.


Кончив обедать, Арнольд велел убрать со стола. Затем придвинул стол к дивану, на котором лежала Анна, взял карты и, призвав на помощь все свое красноречие, стал уговаривать ее сыграть с ним партию, чтобы за этим невинным занятием коротать время, забыв о бушующей за окном грозе. Не имея больше сил пререкаться, Анна нехотя поднялась, села и согласилась попробовать. «Хуже все равно быть не может, — подумала она, беря у Арнольда карты. — Да и хватит уж докучать этому славному юноше своими горестями».

Пожалуй, никогда еще за игорным столом не встречались два таких неумелых партнера. Внимание Анны то и дело отключалось, а Арнольд, без сомнения, был самым плохим карточным игроком во всей Европе.

Анна перевернула козыря — девятку бубен. Арнольд посмотрел в свои карты и объявил игру. Анна отказалась поменять карты. Затем Арнольд объявил с обычным своим добродушием, что он проигрывает, и сделал первый ход козырной королевой! Анна взяла ее королем, забыв его объявить, и пошла козырной десяткой.

Арнольд неожиданно обнаружил у себя на руках восьмерку бубен.

— Какая жалость! — воскликнул он, бросая восьмерку на десятку. — А ведь вы забыли объявить короля. Объявляю за вас. Два, нет, три в вашу пользу. Разве с моей картой можно было что-нибудь сделать? У меня нет больше ни одного козыря. Ваша очередь играть.

Анна взглянула на свои карты. В этот миг за окном ярко вспыхнула молния, озарив комнату сквозь неплотно закрытые ставни; гром грохнул прямо над крышей, и дом содрогнулся до основания Во втором этаже пронзительно вскрикнула испуганная женщина, залаяла собака. Нервы Анны не выдержали. Она бросила на стол карты и вскочила на ноги.

— Не могу играть, — вырвалось у нее. — Простите меня, но это выше моих сил. Голова моя как в огне, сердце сейчас разорвется.

Она опять принялась ходить по комнате. Гроза усугубила нервное напряжение, и тревога, вызванная ложностью их положения сменилась отчаянным, нестерпимым страхом. Ничто не может оправдать риск, которому они подвергают не только себя. Они обедали вместе как замужняя пара, и вот теперь вместе коротают вечер, закрывшись в одном номере как муж и жена!

— Ах, мистер Бринкуорт! — умоляюще проговорила она. — Подумайте, подумайте ради Бланш, неужели нет никакого выхода?

Арнольд неторопливо собирал рассыпанные карты.

— Опять Бланш? — спросил он с убийственным спокойствием. — Интересно, как она себя чувствует в эту грозу?

Анна чуть не помешалась от этих слов. Она повернулась и бросилась к двери.

— Мне теперь все равно! — крикнула она в беспамятстве. — Нельзя продолжать этот обман. Я этого не допущу. Я сейчас сделаю то, что должна была сделать гораздо раньше. Что бы ни было, я сию минуту пойду скажу хозяйке всю правду.

Она уже открыла дверь и шагнула в коридор, как вдруг остановилась и вздрогнула всем телом. Неужели она не ослышалась и до нее действительно донесся — сквозь шум непогоды — стук колес экипажа за окном гостиницы?

Да! И не она одна услыхала этот звук. Мистер Бишопригс проковылял мимо нее к входной двери. На всю гостиницу разнесся резкий голос хозяйки, от удивления заговорившей на чисто шотландском наречии. Анна захлопнула дверь и повернулась к Арнольду, вставшему со стула в неменьшем изумлении.

— Приезжие! — воскликнула Анна. — В такую пору!

— И в такую погоду! — прибавил Арнольд.

— Может, это Джеффри? — спросила она. На какой-то миг к ней вернулась надежда, что он любит ее и вернулся с дороги.

— Это не Джеффри, — покачал головой Арнольд, — кто угодно, только не Джеффри.

В комнату неожиданно ворвалась хозяйка, еще более костлявая, чем всегда, ленты чепца ее развевались, глаза чуть не вылезли на лоб.

— Ах, мистрис, — обратилась она к Анне. — Кто бы вы думали приехал? В такую грозу! Из Уиндигейтса! И спрашивает вас.

Анна как онемела.

— Кто это? — вмешался Арнольд.

— Кто? — переспросила хозяйка. — Кто как не эта душенька, красавица, молодая леди, мисс Бланш.

Вопль ужаса вырвался из груди несчастной Анны. Миссис Инчбэр отнесла его на счет молнии, вспыхнувшей как раз в этот миг.

— Ах, мистрис! Вот мисс Бланш не станет кричать от какой-то молнии. Да вот и она сама, наша милочка! — с этим восторженным восклицанием хозяйка почтительно рванулась в коридор навстречу нежданной гостье.

И тут же послышался голос Бланш, зовущей Анну.

Анна схватила Арнольда за руку.

— Прячьтесь скорее! — прошептала она, в один миг очутилась у камина и задула обе свечи.

За окном опять сверкнула молния, и свет ее выхватил из темноты фигуру Бланш, замершую в дверях гостиной.

Глава тринадцатая

БЛАНШ

Миссис Инчбэр первая опомнилась и начала действовать. Велела принести огня и сурово отчитать горничную, принесшую свечи, — бездельники, забыли закрыть входную дверь.

— Лентяи безмозглые! — кричала хозяйка. — Стыдно сказать, ветер задул свечи в номере!

Горничная ответила, что дверь закрыть не забыли, и это была сущая правда. Быть бы скандалу, да вниманием миссис Инчбэр завладела Бланш. Зажгли свечи, и хозяйка глазам своим не поверила. Бланш, промокшая до нитки, крепко обнимает ее постоялицу. Миссис Инчбэр засуетилась — как и во что переодеть юную леди, тем временем Анна успела убедиться, что Арнольда в комнате не было.

А Бланш глядела на свои юбки, с которых так и лило.

— Боже мой! Да я мокрая хоть выжимай. И ты-то, Анни, промокла из-за меня. Дай мне переодеться во что-нибудь. У тебя ничего нет? Миссис Инчбэр, что говорит вам житейский опыт? Как мне теперь быть? Лечь спать, пока сохнет платье? Или позаимствовать что-нибудь из вашего гардероба, хотя вы меня на голову выше, да и в плечах, пожалуй, пошире.

Миссис Инчбэр чуть не бегом бросилась к себе — для юной леди не жалко самого лучшего платья из своего гардероба. Не успела за ней захлопнуться дверь, Бланш в свою очередь оглядела комнату. Любви дань отдана, теперь заявило о себе любопытство.

— Кто это мелькнул мимо меня в темноте? — прошептала она. — Это твой муж, да? Я умираю, хочу познакомиться с ним. И еще знаешь что? Как тебя будут звать в замужестве?

— Подожди немного, — холодно остановила ее Анна. — Я пока не могу ничего сказать.

— Ты больна?

— Немного расходились нервы.

— Может, у тебя был неприятный разговор с дядюшкой? Ты ведь виделась с ним?

— Да.

— Он передал от меня весточку?

— Конечно, передал! Но ты же обещала ему никуда не ездить. Почему, во имя неба, ты его ослушалась?

— Если бы ты хоть вполовину любила меня, как я тебя люблю, — укорила Бланш подругу, — ты бы не спрашивала об этом. Я изо всех сил старалась сдержать данное дядюшке слово. Но не смогла. Все было хорошо, пока дядюшка наводил порядок, леди Ланди кипела от злости, лаяли собаки, и хлопали двери. Вся эта суматоха отвлекала меня, и я держалась. Но дядюшка с гостями уехал, наступили ужасные, серые, глухие сумерки, потом полил дождь. И я не смогла этого вынести. Дом без тебя — как могила. Если бы хоть Арнольд был рядом, я бы с собой совладала. Но я была совсем, совсем одна. Подумай! Ни души рядом, не с кем словом перемолвиться. Конечно, с тобой что-то случилось. Каких только страхов я не вообразила себе. Я пошла к тебе, увидела твои вещи. Это была последняя капля. Я бросилась вниз по лестнице. Буквально летела. Ноги сами несли меня, повинуясь порыву, сопротивляться которому выше человеческих сил. Я ничего не могла поделать. Всякий здравомыслящий человек поймет меня. Я добежала до конюшни, нашла Джейкоба. И все это во власти порыва! Я сказала ему — запряги, пожалуйста, пони. Я должна ехать, дождь не имеет значения, ты поедешь со мной. Сказала на одном дыхании, повинуясь порыву! Джейкоб просто ангел во плоти. «Все будет сделано, мисс», — сказал он. Я абсолютно уверена, Джейкоб умрет за меня, если понадобится. Он сейчас пьет горячий грог, чтобы не простудиться, я ему строго наказала. Он вывел пони с коляской ровно через две минуты. Леди Ланди в спальне лежала у себя в бесчувствии, вот до чего доводит злоупотребление нюхательной солью. Я ее ненавижу. Дождь полил сильнее. Я дождя не боюсь. Джейкоб тоже не боится. Пони тоже. Они оба заразились от меня порывом. Гроза началась позже, но тогда уже до Крейг-Ферни было ближе, чем до Уиндигейтса. К тому же в Крейг-Ферни была ты. Над пустошью молнии так и реяли. Грохотал гром. Если бы запрягли лошадь, она бы наверняка испугалась. А пони хоть бы что, тряхнет маленькой головкой и бежит дальше. Ему пива подольют в пойло. Я строго-настрого наказала. Он отдохнет немного, мы возьмем фонарь, пойдем в конюшню и поцелуем его. И вот, миленькая моя Анни, я перед тобой, вся мокрая, но это не важно, и сгораю от любопытства поскорее все узнать о тебе. Это самое главное. И пока я все не узнаю, я спать сегодня не лягу

С этими словами она взяла Анну за плечи и повернула ее к свету, падающему от свечей.

— Я так и знала! — воскликнула она изменившимся тоном, увидев лицо подруги. — Ты никогда не утаила бы от меня самого важного события своей жизни, ты никогда не написала бы мне такого холодного письма, какое оставила у себя в комнате, если все было бы хорошо. Я тогда сразу это поняла. А сейчас еще убедилась. Почему твой муж заставил тебя так скоропалительно покинуть Уиндигейтс? Почему он сейчас выскользнул в темноте из комнаты, как будто он боится встречи со мной? Анни! Анни! Что с тобой случилось? Почему ты так холодно встретила меня?

В эту тяжкую минуту в дверях появилась миссис Инчбэр, неся свое самое лучшее платье. Анна первый раз обрадовалась ее приходу. Взяв свечи, она поспешила в спальню.

— Сначала переоденься, сними мокрые юбки, — позвала она Бланш. — Тогда и поговорим.

Дверь в спальню затворилась, и в тот же миг в номер опять забарабанили. Махнув миссис Инчбэр, чтобы та продолжала облачать Бланш в сухое, Анна быстро вышла в гостиную и притворила за собой дверь. К своему великому облегчению она увидела перед собой выразительную физиономию мистера Бишопригса.

— Что вы хотите? — спросила Анна.

Зрячий глаз мистера Бишопригса подмигнул, давая Анне понять, что у него конфиденциальное поручение. Мистер Бишопригс помахал ручкой, мистер Бишопригс дышал на нее винными парами. Потом вынул из кармана листок бумаги, на котором было что-то написано.

— Вы знаете, от кого, — хихикая, проговорил он. — Любовное письмецо от муженька. Хе-хе! Ужасный шалунишка ваш муженек! Знаю, знаю, кто у вас в спальне, шуры-муры до вас с ней крутил! Я все вижу, во все вникаю, меня не проведешь. И мистер Бишопригс был когда-то семи пядей во лбу, но, конечно, что было, то прошло и быльем поросло. Хе-хе! Он в целости и сохранности, ваш шалунишка. Папаша Бишопригс позаботился о его удобстве. Я вам вместо отца родного. Человек слаб, нуждается в снисхождении. Но на мистера Бишопригса можно положиться как на каменную стену.

Пока крейг-фернийский философ распускал павлиньи перья, Анна читала наспех набросанные строчки, подписанные рукой Арнольда. Вот что он писал:

«Я в курительной. Решайте сами, открыть ли Бланш, что я здесь. Я не верю, что она будет ревновать. Если бы я знал, как объяснить мое присутствие в гостинице, не выдавая тайны, которую вы с Джеффри доверили мне, я бы сейчас же ей объявился, все-таки трудно обманывать. Но я боюсь усугубить ваше положение. Прежде всего думайте о себе. Если велите мне ждать через подателя письма, я пойму, что выбора нет. И останусь здесь, пока вы не пошлете за мной».

Анна оторвала взгляд от письма:

— Передайте ему, пусть ждет. Я скажу позднее, что делать.

— И посылаю тысячу объятий и поцелуев! — закончил мистер Бишопригс послание необходимым по его мнению довеском. — Хе- хе, все ясно как божий день человеку с моим знанием жизни. Лучшего посредника, чем ваш покорный слуга Сэмуел Бишопригс, днем с огнем не сыщешь.

С этими словами мистер Бишопригс приставил палец к пылающему носу и удалился.

Ни секунды не колеблясь, Анна открыла дверь в спальню с твердым намерением избавить Арнольда от дальнейших жертв и выложить Бланш всю правду.

— Это ты? — спросила Бланш.

Услыхав ее голос, Анна, терзаемая совестью, попятилась назад.

— Сейчас приду, — сказала она и закрыла дверь.

Нет, это невозможно! Что-то в этом простом вопросе, а может, в лице Бланш заставило ее опомниться. И она преодолела себя, хотя признание уже готово было сорваться с ее уст. В эту секунду она с особой остротой ощутила, как тяжела железная цепь обстоятельств, приковавших ее к этому ненавистному, унизительному обману. Может ли она открыть Бланш их с Джеффри секрет? А если не может — как тогда объяснить тайное присутствие Арнольда в гостинице, в одном с ней номере? Оскорбить позорным признанием эту невинную душу, поколебать ее уважение к Арнольду, вызвать в гостинице скандал, куда будут втянуты дорогие ей люди, — вот цена признания, которое она чуть не сделала в минуту какого-то ослепления. Признания, которое состояло всего из двух слов: «Арнольд здесь». Нет, об этом даже нельзя подумать. Как бы горько ни было сейчас, чем бы это ни обернулось в будущем, Бланш ничего не должна знать. И пока она не уйдет, пусть Арнольд остается в своем укрытии.

Анна второй раз открыла дверь и вошла в спальню. Переодевание двигалось медленно, сгоравшая от любопытства Бланш засыпала миссис Инчбэр вопросами. В эту секунду она как раз спрашивала о муже-невидимке подруги.

— Ну, пожалуйста, умоляю вас, — говорила она, — расскажите, какой он.

Способность наблюдать очень редка, но еще реже она сочетается с не менее редким даром — умением описать объект наблюдения. Так что Анна, право же, зря испугалась, что Бланш узнает Арнольда в описании миссис Инчбэр. На всякий случай она постаралась поскорее избавиться от присутствия хозяйки.

— Мы не смеем дольше отрывать вас от ваших обязанностей, — сказала она, — я сама помогу переодеться мисс Ланди.

Наткнувшись на препятствие, любопытство Бланш тут же устремилось в другое русло.

— Я должна хоть что-то узнать о нем, — решительно обратилась она к Анне. — Он застенчив с незнакомыми? Я слышала из-за двери, как ты с ним шепталась. Ты ревнуешь, Анни? Ты боишься, что я обворожу его в этом платье?

Бланш, одетая в лучший наряд миссис Инчбэр — древнее с высокой талией шелковое сооружение бутылочного цвета, спереди подколотое булавками и волочащееся сзади, с накинутой на плечи оранжевой шалью и с полотенцем на голове, накрученным в виде тюрбана, чтобы скорее просохли волосы, являла собой странное, прелестное, фантастическое зрелище.

— Ради всего святого, — рассмеялась она, — не говори своему мужу, что на мне платье миссис Инчбэр! Я хочу показаться ему в этом виде без предупреждения. Ничего больше не желаю на свете! Ах, если бы Арнольд мог увидеть меня сейчас, — прибавила она, вздохнув. И вдруг заметила в зеркале лицо Анны. — Что с тобой, Анни? — спросила она испуганно.

Продолжать эту муку было бессмысленно. Надо найти способ разом покончить со всеми расспросами. Но обманывать любимую сестру, глядя ей в лицо, выше ее сил. «Надо ей написать! — мелькнуло в мыслях у Анны. — Язык не повернется лгать, да еще когда Арнольд в двух шагах». И тут ее осенило. Анна открыла дверь и вернулась в гостиную.

— Ты опять куда-то ушла! — воскликнула Бланш. — Во всем этом есть что-то странное! Я не могу и не хочу больше мириться с твоим молчанием, Анна. Это несправедливо, это жестоко лишать меня своего доверия. Ведь мы с тобой жили всю жизнь как родные сестры.

Анна горько вздохнула и поцеловала Бланш в лоб.

— Ты будешь знать все, что я могу, что смею тебе сказать, — произнесла она мягко. — Не упрекай меня. Мне очень больно слышать твои упреки.

Она подошла к маленькому столику и вернулась с конвертом в руке.

— Прочитай это, — сказала она, протянув конверт Бланш.

Бланш увидела адрес и свое имя, написанное рукой Анны.

— Что это? — спросила она.

— Как только сэр Патрик ушел, я села и написала тебе письмо, — ответила Анна. — Ты получила бы его завтра утром. Я знаю, как ты волнуешься, и хотела предупредить какой-нибудь опрометчивый шаг с твоей стороны. Мне очень трудно сейчас говорить. В этом письме все, что я могла бы сказать. Умоляю тебя, прочитай письмо.

Бланш не шевельнулась, держа в руке запечатанный конверт.

— Письмо от тебя ко мне! Зачем же мне читать его! Ведь мы с тобой совсем одни в этой комнате. Это хуже, чем холодность, Анна! Как будто мы поссорились. Почему тебе трудно говорить со мной?

Анна опустила глаза, указав жестом на конверт. Бланш сломала печать.

Она быстро пробежала первые строки и, забыв обо всем, углубилась в письмо.

«Дорогая сестра моя, ты вправе ожидать от меня откровенного признания за всю ту тревогу и огорчения, которые я причинила тебе. Бланш, родная, не думай, что я изменила нашей любви, что сердце мое охладело к тебе. Помни одно — я очень несчастна, но положение обязывает меня молчать. Даже тебе я ничего не могу сказать, бесценному моему другу и единственному близкому на земле существу. Возможно, придет день, когда я смогу рассказать тебе все. Какое это было бы счастье! Какая тяжесть спала бы с моей души! А пока я вынуждена молчать. Пока мы должны жить врозь. Я часто вспоминаю детство, ушедшее безвозвратно. Помню, я обещала твоей матушке в последние минуты ее земной жизни, что всегда буду для тебя старшей сестрой. Твоей матушке, которая была моим ангелом-хранителем. Воспоминания вдруг нахлынули на меня, и сердце у меня зашлось. Но пока, родная Бланш, ничего, ничего поделать нельзя. Я буду часто писать тебе, буду думать о тебе день и ночь, пока не наступит счастливый миг, когда мы соединимся. Бог да поможет мне и благословит тебя, сестра».

Бланш молча подошла к дивану, на котором сидела Анна, и секунду смотрела на нее. Потом села рядом и опустила руку ей на плечо. Тихо, печально спрятала она письмо у себя на груди, взяла руку Анны и поцеловала.

— Ты ответила на все вопросы, милая сестра. Я подожду, когда настанет этот счастливый миг.

Слова эти были сказаны просто, ласково, со всей щедростью, на какую способна любящая душа. Слезы хлынули из глаз Анны.

Дождь за окнами шел, но грозы уже не было.

Бланш встала с дивана и, подойдя к окну, открыла ставни. Глянув в окно, она сейчас же вернулась к Анне.

— Я вижу вдали огни. По пустоши от Уиндигейтса сюда едет карета. Это, наверное, за мной. Иди в спальню. Чего доброго, сама леди Ланди сюда пожалует.

Анна и Бланш как бы поменялись ролями. Анна вдруг почувствовала себя младшей сестрой; она встала и послушно пошла в спальню.

Оставшись одна, Бланш достала письмо и в ожидании кареты прочитала его второй раз.

А прочитав, еще укрепилась в решении, которое созрело в ней, пока она сидела рядом с плачущей Анной.

Решение это привело к последствиям, которые трудно было предвидеть. Сэр Патрик был единственный человек, на чей опыт и благоразумие она могла рассчитывать. И Бланш решила открыться ему во всем с одной только целью — во что бы то ни стало помочь Анне. «Сначала, конечно, — думала Бланш, — вымолю у него прощение. А потом расскажу про Анну. И посмотрим, как отнесется к ней дядюшка, так же, как я, или как леди Ланди».

Карета скоро остановилась у дверей гостиницы, и миссис Инчбэр ввела в гостиную, — нет, не леди Ланди, а ее горничную.

Горничная коротко рассказала о событиях в Уиндигейтсе. Леди Ланди верно истолковала внезапный отъезд Бланш в коляске, запряженной пони, и тут же приказала заложить карету с непоколебимым намерением самой ехать в гостиницу. Но переполох и треволнения дня оказались непосильны для ее нервов. У нее разыгралось головокружение, которое всегда мучило ее после душевных потрясений; и как ей ни хотелось ехать самой — по многим причинам, — ей пришлось в отсутствие сэра Патрика поручить погоню за Бланш своей горничной, чей возраст, а также здравый смысл обещали успех предприятию. Горничная, в рассуждении грозы, благоразумно захватила с собой короб с сухим платьем. Вручив короб Бланш, она почтительно сообщила, что леди Ланди уполномочила ее, если возникнет необходимость, ехать в охотничью хижину за самим сэром Патриком. Сказав это, она предоставила юной леди самой решать, возвращаться ли домой в присланной карете или остаться в гостинице. Взяв у горничной короб, Бланш пошла в спальню переодеваться.

— Придется ехать домой, — сказала она Анне. — Меня ждет Хороший нагоняй. Но я уже к этому привыкла. И это меня не волнует. Меня волнуешь ты. Могу ли я быть уверена хоть в одном — что ты пока останешься в этой гостинице?

Самое плохое, что может случиться, уже случилось. Уехать из гостиницы — ничего не выгадаешь, а потеряешь все — ведь Джеффри обещал сюда писать. И Анна ответила, что останется пока здесь.

— Ты обещаешь мне писать?

— Да.

— Могу ли я чем-нибудь тебе помочь?

— Нет, родная.

— А вдруг моя помощь все-таки понадобится? Если захочешь увидеть меня, приходи в Уиндигейтс во время второго завтрака, иди через кусты прямо в библиотеку. Ты ведь знаешь, там в это время никого нет. Пожалуйста, не качай головой. Неизвестно, как все обернется. Я буду каждый день ждать тебя там десять минут, это решено. И конечно, пиши мне. Я ухожу, подумай, все ли мы обсудили на будущее?

Эти слова оказали на Анну живительное действие, она обняла Бланш и крепко прижала к себе.

— Будешь ли ты всегда так же добра ко мне? — вырвалось у нее из груди. — Неужели правда может прийти время, когда ты разлюбишь меня?

Она поцелуем помешала Бланш ответить, тихонько толкнула ее к двери и прибавила:

— Мы были так счастливы с тобой в прошлые годы, ушедшие безвозвратно. Возблагодарим бога за них. Остальное не так важно.

Открыв дверь в гостиную, Анна позвала горничную:

— Мисс Ланди ждет вас.

Молча пожав Анне руку, Бланш ушла.

Анна оставалась в спальне, пока слышались звуки удаляющейся кареты. Скоро цоканье копыт и стук колес слились с тишиной. Анна еще секунду помедлила, затем, собравшись с духом, быстро вышла в гостиную и дернула шнур колокольчика.

— Я сойду с ума одна, — прошептала Анна.

Даже мистер Бишопригс, войдя в комнату и увидев ее лицо, понял, что сейчас его разглагольствования неуместны.

— Я хочу поговорить с ним. Пусть немедленно идет сюда.

Мистер Бишопригс молча кивнул и заковылял из гостиной.

Вошел Арнольд.

— Бланш уехала? — были первые его слова.

— Уехала. Вам нечего опасаться. Она не будет подозревать вас. Я ничего ей не сказала. Не спрашивайте почему.

— Я и не собираюсь спрашивать.

— Сердитесь на меня, если вам хочется!

— Я не сержусь.

Арнольда как подменили. Он тихонько сел к столу, подпер рукой голову, облокотившись на стол, и так сидел молча. Анну поразил его вид. Она подошла и взглянула на него с любопытством. Что бы ни говорили о женской душе, женщина всегда ощутит в мужчине малейшую перемену настроения, даже неожиданную, конечно, если мужчина чем-то привлекает ее. Этого одной чувствительностью не объяснишь. Я бы отнес эту способность на счет благороднейшего свойства — готовности к самоотречению. Способность эта — величайшая и, к чести женщины сказать, нередкая добродетель среди представительниц ее пола. Лицо Анны смягчилось; теперь оно выражало только глубокую печаль и опять пленяло нежным, чисто женским очарованием. Врожденная чуткость подсказала ей, что Арнольд нуждается в утешении. Она тихонько притронулась к его плечу.

— Вам было очень трудно, мистер Бринкуорт, — сказала она. — Во всем виновата я одна. Простите меня, если можете. Мне так вас жаль. Если бы я могла хоть чем-то утешить вас.

— Благодарю вас, мисс Сильвестр. Действительно, нелегко было прятаться от Бланш, как будто я ее боюсь. Я сидел там и все думал, думал, может, первый раз в жизни. Ладно, давайте больше не будем об этом. Все уже позади. Что я могу сейчас для вас сделать?

— Как вы думаете провести ночь?

— Как и собирался. Я обещал Джеффри заботиться о вас, оградить от всех неприятностей в его отсутствие. Так что эту ночь я проведу на диване в гостиной. Надеюсь, в следующий раз мы увидимся в более счастливое для вас время. Утром я постараюсь уйти, пока вы еще спите. Я всегда буду с радостью вспоминать, что был хоть немного полезен вам.

Анна протянула на прощание руку. Что сделано, то сделано, ничего не переменишь. Время протеста, увещеваний, предупреждений прошло.

— Вы оказали услугу женщине, которая умеет быть благодарной. Может прийти день, мистер Бринкуорт, когда я докажу вам это.

— Пусть уж лучше он не приходит, мисс Сильвестр. До свидания и будьте счастливы.

Анна ушла в спальню. Арнольд запер дверь на ключ и растянулся на диване. Сон быстро одолел его.


Утро было солнечное, после дождя дышалось легко.

Когда Анна вышла из спальни, Арнольда уже не было. В гостинице его отъезд не вызвал никаких толков: Арнольд сказал, что его призывает в Лондон безотлагательное дело. Мистер Бишопригс получил щедрые чаевые. Миссис Инчбэр была уведомлена, что номер останется за ним еще, по крайней мере, неделю.

Все как будто вернулось на круги своя. Арнольд ехал к себе в поместье. Бланш, живая и невредимая, воротилась в Уиндигейтс. У Анны была крыша над головой, по крайней мере, на эту неделю.

Джеффри спешил в Лондон, — там, в доме его отца, жизнь вступила в единоборство со смертью. Любой исход не лишал Анну надежды. Если лорд Холчестер одолеет болезнь, Джеффри вернется в Уиндигейтс и, как было решено, вступит с ней в тайный брак. Если милорд покинет юдоль сию, Джеффри волен будет вызвать ее в Лондон и жениться на ней открыто. Но можно ли верить Джеффри — в этом она сомневалась.

Анна вышла погулять на площадку перед гостиницей. Дул прохладный утренний ветерок. По небу величаво плыли огромные пухлые облака, то открывая, то заслоняя солнце, золотистые блики и лиловые тени бежали, сменяя друг друга, по бурому пространству вересковой пустоши — точь-в-точь надежда и отчаяние в душе Анны, вопрошавшей у судьбы, что та уготовила ей.

Тщетно взывать к тому, что за семью печатями, — Анна повернулась и пошла в гостиницу.

Проходя сени, она взглянула на часы. Уже полчаса, как поезд из Пертшира прибыл в Лондон. Джеффри с братом подъезжали сейчас к дому лорда Холчестера.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ. ЛОНДОН

Глава четырнадцатая

ДЖЕФФРИ ПИШЕТ ПИСЬМО

Встречать мистера Джулиуса Деламейна, приехавшего из Шотландии, вышла челядь лорда Холчестера во главе с дворецким. Появление двух братьев застало обитателей дома врасплох. Расспрашивал дворецкого Джулиус, Джеффри стоял рядом, в роли бессловесного статиста.

— Отец жив?

— Его светлость, счастлив сообщить, удивил докторов. Прошлую ночь он чудесным образом почувствовал улучшение. Если и дальше так пойдет, то через двое суток можно будет с уверенностью говорить о выздоровлении.

— Что с ним было?

— Паралич. Когда ее светлость, ваша матушка, послала вам телеграмму, врачи потеряли всякую надежду.

— Матушка дома?

— Ее светлость дома для вас, сэр.

Дворецкий сделал особое ударение на слове «вас». Джулиус повернулся к брату: непредвиденное осложнение — ведь Джеффри категорически запрещено переступать порог отцовского дома. Нарушение запрета могло оправдать только безнадежное состояние лорда Холчестера. Но теперь запрет опять возымел силу. Привратники, обязанные следить за его исполнением под страхом увольнения, перевели взгляд с мистера Джеффри на дворецкого. Дворецкий перевел взгляд с мистера Джеффри на мистера Джулиуса. Джулиус взглянул на брата. Наступило неловкое молчание. Как будто в дом забежал дикий зверь, которого надо выгнать, а как это сделать без риска для жизни, никому не известно.

Но тут Джеффри заговорил, и дело само собой решилось.

— Откройте кто-нибудь дверь, — велел он слугам, — и я исчезну.

— Подожди, — остановил его брат. — Матушка расстроится, узнав, что ты был здесь и она не повидала тебя. Обстоятельства не совсем обычны, Джеффри. Пойдем со мной наверх. За последствия буду отвечать я.

— Упаси меня бог от последствий, — ответил Джеффри. — Откройте дверь.

— Тогда подожди здесь, — продолжал Джулиус. — Я узнаю, как дела, и сейчас же вернусь.

— Пошли записку в гостиницу Нейгла. Там я у себя дома, не то, что здесь.

В холл вдруг выскочил крошечный терьер. Увидев чужих, собака яростно затявкала. Доктора предписали в доме полный покой, и слуги бросились ловить собачонку, подняв еще больший шум. Джеффри и с этим затруднением справился молодецки. Собачка кинулась ему под ноги, и он со всего размаху пнул ее своим тяжелым ботинком. Собачка упала, жалобно заскулив.

— Любимица ее светлости! — воскликнул дворецкий. — Вы сломали ей ребра, сэр!

— Ты хочешь сказать, заткнул ей глотку! Черт бы побрал ее ребра! — он повернулся к брату: — Вот и решение вопроса, — пошутил он. — Сам видишь, лучше перенести встречу с маменькой на другое время. Ладно, ладно, Джулиус. Ты знаешь, где меня найти. Приезжай пообедаем. У Нейгла такие бифштексы — сразу почувствуешь себя мужчиной.

Джеффри двинулся к двери. Ражие привратники глядели на младшего сына его светлости с непритворным уважением. Они видели его выступления на ежегодном фестивале христианской ассоциации боксеров; он мог бы сделать отбивную из любого верзилы в этом холле за три минуты. Привратник, отворивший дверь, поклонился ему. Внимание прислуги было занято исключительно Джеффри. Джулиус проследовал наверх к матери, не удостоившись ни единого взгляда.

Стояла середина августа. Улицы были пустынны. Восточный ветер, сильнейший из всех ветров, дующих в Лондоне, обжигал горячим дыханием редких прохожих. Даже Джеффри, сидевший в кебе, ощущал его действие. Он снял шляпу, расстегнул жилет и раскурил свою неизменную трубку. Время от времени он вынимал ее изо рта, и тогда слышалось глухое сквозь зубы рычание. Только ли горячий восточный ветер исторгал из него этот выражавший недовольство рык? А может, его грызло тайное беспокойство, усугублявшее прочие неприятности этого дня? Да, его грызло беспокойство. И причиной его была Анна.

Как теперь быть с этой злосчастной женщиной, ожидавшей его в затерянной шотландской деревушке?

Писать сейчас? Иль не писать? — вот чего Джеффри никак не мог решить.

Кому адресовать письмо, он знал. Анна сказала тогда, что в случае необходимости назовет себя миссис Сильвестр. Стало быть, посланное на это имя письмо до нее дойдет, не вызвав никаких толков. Но его, как всегда, затруднял выбор: сейчас написать письмо с сообщением, что состояние отца станет ясно через два дня. Или разумнее подождать эти два дня и тогда уж писать. Поломав над этим голову под цокот копыт, Джеффри заключил, что лучше не ждать того часа, когда хочешь не хочешь придется что-то решать, а написать сейчас же, пока нет никакой ясности.

Приехав в гостиницу, Джеффри тотчас сел сочинять письмо. Сочинил, прочитал и разорвал его на клочки. Подумал, опять написал, опять усомнился и это письмо разорвал. Встал из-за стола и в непечатных выражениях признался, что не может, ну никак не может решить, что разумнее — писать сейчас или подождать два дня.

Мучаясь от этой раздвоенности чувств, Джеффри прислушался, что говорят ему здоровые физические инстинкты. «От всего этого мозги враскорячку, — сказал себе Джеффри. — Надо, видно, пойти в баню».

Баня была верхом современной гигиенической техники. Она представляла собой анфиладу комнат, отведенных всевозможным процедурам. Он парился, нежился в ванне, принимал горячие припарки. Он стоял под душем, подставляя голову под ледяной водопад. Он лежал на спине, лежал на животе; его почтительно мяли и колотили с головы до ног костяшками пальцев опытные массажисты. Он вышел после всего этого розовый, гладкий, блестящий и красивый. Вернулся в гостиницу и снова взялся писать. Но увы! Мучительные сомнения хлынули на него с новой силой, чудодейственная баня оказалась бессильной! И виной всему была Анна Сильвестр. «Эта чертова баба погубит меня! — сказал он себе. — Пойду помахаю гантелями».

Поиски самоновейшего средства, стимулирующего малоподвижные мозги, привели его в гимнастический зал, содержавшийся профессиональным тренером, который имел честь готовить Джеффри к гимнастическим состязаниям.

— Отдельный номер и гантели! — рявкнул Джеффри. — Самые что ни на есть тяжелые.

Скинув верхнее платье, он принялся за работу. Держа в каждой руке по гантеле, он выбрасывал их вверх и вниз, вперед и назад, совершая руками все мыслимые и немыслимые движения, пока бицепсы на руках не вздулись до такой степени, что, казалось, вот-вот лопнет обтягивающая их блестящая кожа. Мало-помалу забурлили в нем животные соки. Мощная нагрузка на мышцы оказала на гиганта пьянящее действие. И он весело выругался, помянув гром и молнию, смерть и кровь в ответ на похвалы тренера и его сына.

— Перо, чернила и бумагу! — громогласно потребовал он, почувствовав, что гантели падают из его рук. — У меня созрело решение. Вот сейчас сяду, напишу и кончено дело.

И он тут же принялся писать. Быстро набросал несколько строчек, еще минута, и письмо отправится на почтамт. Но в ту же самую минуту сомнение вновь пронзило его. Он развернул письмо, перечитал и разорвал на клочки.

— Я просто схожу с ума! — возопил Джеффри, вперив яростный взгляд огромных синих глаз в тренера. — Гром и молния! Кровь и смерть! Пошлите за Кроучем!

Кроуч, известный всем почитателям английской мужской доблести, был удалившийся на покой призовой боец. Он явился с третьим и последним средством для просветления мозгов, известным Джеффри, — с парой боксерских перчаток в ковровой сумке.

Джентльмен и боксер надели перчатки и встали друг против друга в классической боксерской позе защиты.

— И никаких поблажек! — рявкнул Джеффри. — Держись, парень, как будто ты опять на ринге и во что бы то ни стало должен выиграть бой.

Никто лучше Кроуча, великого и ужасного, не знал, что значит настоящий бой на ринге и какой можно нанести страшный удар даже этим безобидным на вид оружием — тугими, набитыми хлопчатой бумагой перчатками. Он притворился, всего только притворился, что уступил просьбе своего патрона. И Джеффри вознаградил его за вежливую уступку ударом, который свалил беднягу с ног. Великий и ужасный поднялся с пола как ни в чем не бывало.

— Хороший удар, сэр! — воскликнул он. — Теперь бейте другой рукой.

У Джеффри не было такого самообладания. Призвав вечную погибель на многажды битую голову Кроуча, он обещал лишить его своей помощи и покровительства, если боксер не обрушит на него град своих прославленных ударов. Победитель сотни боев содрогнулся.

— У меня семья, сэр, о которой надо заботиться. Но если вы так хотите, вот вам! — и нанес первый удар.

Джеффри рухнул, и дом сотрясся до основания. Но и этот удар не удовлетворил его, в тот же миг он вскочил на ноги.

— Не бей в грудь! — загремел он. — Бей по башке! Гром и молния! Смерть и кровь! Вышиби из меня эту блажь! Бей по башке!

Кроуч послушно ударил по «башке». И парочка начала лупцевать друг друга с такой силой, что от любого другого цивилизованного человека не осталось бы и мокрого места. То слева, то справа падали на чугунный череп Джеффри удары перчаток призового бойца. Страшен был этот тупой равномерный стук. Наконец даже сам Джеффри почувствовал — хватит.

— Спасибо, Кроуч, — в первый раз заговорил он вежливо. — Вполне достаточно. Я опять в полном порядке.

Он помотал головой два-три раза, слуги хорошенько обтерли его, как вытирает наездник взмыленную лошадь после успешного заезда; затем он выпил добрую пинту пива и прекрасное расположение духа, как по волшебству, вернулось к нему.

— Подать перо с чернилами, сэр? — спросил его тренер.

— Ни в коем случае! — отвечал Джеффри. — Эта блажь наконец выскочила у меня из головы. К черту перо с чернилами. Пойду навещу друзей. А вечером в драму.

С этими словами он покинул гимнастический зал в самом прекрасном, покойном и безмятежном настроении. Боксерские перчатки Кроуча оказали на него столь могучее действие, что задремавшая было подлость пробудилась в нем с новой силой. Писать Анне? Только идиот станет писать такой женщине по собственной воле. Ведь не на краю же он пропасти! Подождем, что будет через два дня. А там посмотрим — написать или послать к дьяволу. Благодарение богу и перчаткам Кроуча — у него совсем прояснилось в голове. Теперь, на радостях — обедать к друзьям. А вечером — в театр.

Глава пятнадцатая

ДЖЕФФРИ — ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ЖЕНИХ

Два дня наконец истекли, и братья за это время ни разу не повидались.

Джулиус, остановившись в доме отца, посылал Джеффри в гостиницу короткие записки о его состоянии. Первая записка гласила: «Отцу лучше. Врачи надеются». Вторая записка: «Отцу гораздо лучше. Врачи довольны». Третья была самой подробной: «Через час увижу отца. Врачи обещают выздоровление. Рассчитывай на меня. Если смогу, замолвлю за тебя словечко. Никуда не уезжай, жди меня в вестибюле».

Джеффри прочитал третью записку, и лицо его омрачилось. Опять потребовал ненавистные перо и бумагу. Теперь уже нет сомнений — придется писать Анне письмо. Выздоровление лорда Холчестера отбросило его в то самое положение, в каком он был в Уиндигейтсе до отъезда в Лондон. Надо было любой ценой удержать Анну от отчаянного шага, иначе скандала не миновать. Отец окончательно откажется от него, и все его надежды на будущее рухнут. Он начал писать, и скоро письмо было готово. В нем было всего двадцать слов: «Дорогая Анна, только что узнал, состояние отца не внушает опасения. Оставайся пока в гостинице. Ничего не предпринимай. Скоро напишу еще».

Отправив почтой это содержательное послание, Джеффри раскурил трубку и стал ждать результатов свидания лорда Холчестера с его старшим сыном.

Джулиус с тревогой отметил, что отец очень переменился внешне, но ясность ума и точность суждений к нему вернулись полностью. Не имея сил ответить на рукопожатие сына, не имея сил повернуть головы на подушке без посторонней помощи, он глядел на сына все тем же твердым, проницательным взглядом, в котором светился тот же недюжинный ум. На склоне лет его главным честолюбивым помыслом было видеть старшего сына в палате общин; повинуясь отцу, Джулиус выставил свою кандидатуру в Пертшире. Не пробыл он у постели выздоравливающего отца и двух минут, как тот с былой горячностью заговорил о политике.

— Благодарю, Джулиус, за искреннее сочувствие. Людей моего склада не так-то легко вычеркнуть из списка живых. Взгляни хотя бы на Бруэма и Линдхэрста! Ты, Джулиус, пока не думай о палате лордов. Начнешь с палаты общин. Да, я мечтаю об этом. Каковы твои отношения с избирателями? Расскажи подробно. Не могу ли я чем-нибудь тебе помочь?

— Но, сэр, вы едва оправились от болезни. Может, забудем ненадолго политику?

— Я чувствую себя вполне сносно. И хочу опять уйти с головой в злободневные заботы. А то память что-то слишком расшевелилась. Вытаскивает из прошлого события, о которых лучше забыть.

Его пепельно-серое лицо вдруг исказила судорога. Он пристально поглядел на сына.

— Джулиус! Ты когда-нибудь слыхал о молодой женщине по имени Анна Сильвестр? — неожиданно спросил он.

Джулиус ответил отрицательно. Они с женой обменялись визитными карточками с леди Ланди, принесли извинения, что не могут быть на ее приеме. Но кроме Бланш, никого в Уиндигейтсе не знали.

— Запомни это имя, — продолжал лорд Холчестер. — Анна Сильвестр. Ее родители давно умерли. Я знавал когда-то ее отца. С ее матерью обошлись жестоко. Скверная была история. Я долго думал сегодня о ней, первый раз за много лет. Если Анна Сильвестр жива и принадлежит нашему кругу, ей, возможно, небезызвестна фамилия Деламейн. Помоги ей, Джулиус, если она когда-нибудь обратится к тебе за помощью.

Болезненная судорога опять искривила его лицо. Неужели память сыграла с ним эту злую шутку, перенесла его в тот давний вечер на вилле в Хэмпстеде? И он видел мысленным взором распростертую у своих ног несчастную женщину…

— Так что же выборы? — столь же внезапно вернулся он к настоящему. — Мой ум не привык к праздности. Ему необходимо занятие.

Джулиус точно и кратко описал положение дел. Отец слушал одобрительно, заметив только, что незачем было уезжать от избирателей в самый разгар выборной кампании. Напрасно леди Холчестер вызвала сына в Лондон. Какой толк сидеть возле его кровати, когда Джулиус должен выступать сейчас перед избирателями?

— Это неправильно, Джулиус, — сказал он раздраженно. Неужели ты не понимаешь?

Обещав Джеффри упомянуть о нем на свой страх и риск, Джулиус вдруг увидел возможность заговорить о брате.

— Нет, это правильно, сэр, — возразил он. — Я не мог поступить иначе. Того же мнения и Джеффри. Брат очень волнуется из-за вас. Он сейчас в Лондоне, приехал со мной.

Лорд Холчестер бросил на старшего сына взгляд, в котором смешались ирония и удивление.

— Я же говорил тебе, — возразил он сыну, — что болезнь не повлияла на мой рассудок. Джеффри волнуется из-за меня? Волнение — свойство, присущее цивилизованным людям. Человек, задержавшийся на стадии дикости, не способен волноваться.

— Мой брат не дикарь, сэр.

— Его желудок всегда полон, его тело покрыто одеждой, а не размалевано охрой. По этой мерке брат твой, конечно, существо цивилизованное. Во всем остальном он — дикарь.

— Я понимаю вас, сэр. Но я хотел бы сказать несколько слов в защиту его образа жизни. Он тренирует в себе силу и мужество. А сила и мужество, по-своему, прекрасные свойства, согласитесь.

— Прекрасные — постольку поскольку. А вот поскольку? Осведомись об этом у Джеффри. Попроси его написать без ошибок хоть одно предложение. И увидишь, поможет ли ему в этом его хваленое мужество. Заставь его читать книги, необходимые для получения степени, и он заболеет, несмотря на все свои бицепсы. Ты хочешь, чтобы я увидел твоего брата? Ничто не заставит меня видеть его, пока он полностью не изменит образа жизни, как ты изволил выразиться. Но у меня все-таки осталась надежда. По-моему, спасти его может только одно — влияние умной женщины, обладающей всеми преимуществами рождения и состояния, то есть тем, что может пробудить уважение и в дикаре. Если он хочет вернуть себе право войти в этот дом, пусть сначала вернет себе положение в свете и приведет ко мне жену, которую мы с матерью могли бы принимать у себя и которая могла бы обелить его в наших глазах. Если это произойдет, моя вера в Джеффри возродится. Но пока этого нет, пожалуйста, не поминай даже имени брата в моем доме. Давай лучше вернемся к твоим выборам. Я хочу дать тебе совет. Ты поступишь разумно, если сегодня же вечером уедешь домой. Подними мне повыше подушки, так легче говорить.

Джулиус поднял подушки повыше и опять умолял отца поберечь себя. Но все его слова были бессильны перед волей человека, проложившего путь наверх сквозь хитросплетения политических интриг и достигшего таких высот, о каких мало кто может мечтать. Беспомощный, бледный, только что вырванный из объятий смерти, он лежал, прикованный к своему ложу, и переливал в сына всю ту житейскую и политическую мудрость, которая помогла ему стяжать столько земных наград. Он не забыл ни одной малости, ни одного напутствия, кои могли служить сыну путевой звездой в его странствии по опасным политически тропам, которые сам он прошел так смело и с таким успехом. Разговор длился еще час, пока этот несгибаемый старец, в изнеможении закрыв глаза, не согласился съесть ужин и отдохнуть. Он уже едва шевелил губами, но все-таки не мог не воскликнуть:

— Великая карьера ждет тебя, Джулиус! Я ни о чем так не жалею, как о палате общин.

Обретший наконец свободу, Джулиус тотчас направил стопы свои на половину матери.

— Говорил ли что-нибудь отец о Джеффри? — первое, что спросила мать, когда он вошел к ней.

— Отец дает Джеффри последнюю возможность примирения. Если, конечно, Джеффри воспользуется ей.

Лицо леди Холчестер омрачилось.

— Знаю, — сказала она разочарованно. — Эта последняя возможность — степень бакалавра. Никакой надежды, дорогой. Абсолютно никакой! Ах, если бы он согласился на что-нибудь попроще. Такое, чему я могла бы помочь…

— Вы и можете помочь, — прервал ее Джулиус. — Дорогая матушка! Поверите ли? Последняя возможность для Джеффри — женитьба!

— Ах, Джулиус, что ты говоришь! Какое счастье, даже не верится!

Джулиус слово в слово повторил условие отца. Слушая сына, леди Холчестер помолодела на двадцать лет. Когда он закончил, она позвонила в колокольчик.

— Кто бы ни пришел, — сказала она явившемуся слуге, — меня нет дома.

Леди Холчестер повернулась к сыну, поцеловала его и усадила рядом с собой на софу.

— Джеффри не упустит этой возможности, — сказала она радостно. — Я ручаюсь за это. У меня на примете есть три невесты, и любая придется ему по вкусу. Давай, дорогой мальчик, обсудим каждую и решим, кто из трех больше понравится Джеффри и какая лучше подойдет требованиям отца. Потом ты поедешь в гостиницу к Джеффри, бумаге такое важное дело доверять нельзя.

Мать и сын углубились в составление матримониальных планов и нечаянно посеяли семена, давшие в скором будущем самые ужасные всходы.

Глава шестнадцатая

ДЖЕФФРИ — ЛЮБИМЕЦ ПУБЛИКИ

Время перешло за полдень, когда была наконец выбрана невеста для Джеффри и брат его получил длинное наставление, как лучше склонить Джеффри к женитьбе.

— Не уходи от него, пока не получишь согласия, — были последние слова, с которыми леди Холчестер проводила сына в гостиницу Нейгла.

— Если Джеффри не ухватится за мое предложение, — ответил Джулиус, — я соглашусь с отцом, что случай безнадежный. И поступлю, как отец: навсегда вычеркну Джеффри из моей жизни.

Столь сильные выражения были чужды старшему сыну лорда Холчестера. Нелегко было вывести из равновесия этот дисциплинированный и размеренный характер. Не было на свете более разных людей, чем эти два брата. Как ни прискорбно, но истина требует признать, что ближайший родственник «первого весла» Англии превыше всего ставил развитие интеллекта. Этот вырождающийся британец глотал огромное количество книг, но не мог проглотить и полпинты пива. Выучил несколько иностранных языков, но не сумел научиться грести. Усвоил дурную привычку, вывезенную из-за границы, — играл в свободную минуту на музыкальном инструменте, и не мог усвоить чисто английскую добродетель — способность отличить в конюшне хорошую лошадь от плохой. Вообразите — не имел ни бицепсов, ни книжки для записей пари! Как при всем этом он умудрялся жить, одному небу известно. Он во всеуслышание признавал, что не считает лай гончих услаждающей слух музыкой. Он мог поехать в чужие края, узреть непокоренную вершину и равнодушно от нее отвернуться. Такой не полезет тут же покорять ее, британская гордость не взыграет в нем. Подобные типы нередко встречаются среди низшей породы людей, обитающей по ту сторону Ла-Манша. Возблагодарим же Бога, сэры, что английская земля никогда не была и не будет для них благодатной почвой.

Приехав в гостиницу Нейгла и не найдя никого в вестибюле, Джулиус обратился к юной леди за стойкой. Юная леди читала вечерний выпуск газеты с таким увлечением, что ничего не видела и не слышала. Джулиус прошел в кофейный бар.

Официант у себя в углу уткнулся во вторую газету. Три джентльмена за тремя столиками уткнулись в третью, четвертую и пятую. Никто из них, углубившись в чтение, не оборотил головы на вошедшего. Джулиус пытался вернуть к жизни официанта и спросил, где он может найти Джеффри Деламейна. Услыхав знаменитое имя, официант вздрогнул и оторвал взгляд от газеты.

— Вы брат мистера Деламейна, сэр?

— Да.

Три джентльмена за столиками вздрогнули и оторвали взгляд от своих газет. Ореол славы Джеффри бросил отблеск на его брата, мгновенно возвысив его в общественном мнении.

— Вы найдете мистера Джеффри, сэр, — ответил официант, заикаясь от волнения, — в гостинице «Бутыль и затычка» в Патни.

— Я ожидал найти его здесь. У нас назначено свидание в этой гостинице.

— Вы разве не слыхали ужасную новость, сэр? — вытаращил глаза официант.

— Нет.

— Господи, спаси и помилуй! — воскликнул официант и протянул Джулиусу газету.

— Что это такое? — спросил Джулиус.

— Что такое? — переспросил официант осипшим голосом. — Страшное несчастье. Страшнее не помню. Под ударом Великие Фу- лемские состязания. Тинклер скапутился.

Три джентльмена, громко вздохнув, откинулись каждый на спинку стула и хором повторили ужасную новость:

— Тинклер скапутился.

Человек, на глазах которого разыгрывается величайшая национальная трагедия, а он и слыхом не слыхал о ней, должен благоразумно прикусить язык и собственными силами восполнить пробел. Джулиус взял у официанта газету и сел с ней за столик: прежде всего надо выяснить, что такое Тинклер — человек или животное, и во-вторых, что за недуг кроется под словом «скапутился».

Найти сообщение о Тинклере не составило труда. Оно было набрано самым крупным шрифтом, ниже шел комментарий первый, освещающий факт с одной стороны, еще ниже — комментарий второй, освещающий факт с другой стороны. В более поздних выпусках обещались новые факты и новые комментарии. Британские газеты залпом королевского салюта известили о несчастье нацию, завороженно склонившуюся над книжками для пари.

Если отбросить сантименты, факты были просты и немногочисленны. Знаменитый спортивный клуб «Север» обратился к знаменитому клубу «Юг» с предложением устроить спортивные состязания. Программа обычная: бег, прыжки, метание молота, метание крикетных шаров. Состязания завершались бегом на самой длинной и трудной дистанции, какую когда-либо бежали два сильнейших бегуна от «Юга» и «Севера». Сильнейшим от «Юга» и был Тинклер. Тысячи пари были заключены на него. И вдруг — катастрофа, легкие Тинклера не выдержали тренировок, и Тинклер «скапутился». Сладкая мечта о новом рекорде, а еще важнее перспектива крупных проигрышей, — вот чего в один миг лишились миллионы британцев. У «Юга» не было второго такого, как Тинклер. Проверили весь на личный состав английских атлетов; нашелся один человек, который, пожалуй, мог бы заменить Тинклера, но только согласится ли он бежать при сложившихся обстоятельствах. Имя этого человека, к своему ужасу прочитал Джулиус, было Джеффри Деламейн.

Глубокое молчание воцарилось в баре. Джулиус положил газету и огляделся. Официант в углу колдовал над книжкой для пари. Три джентльмена каждый у себя за столиком колдовали над своем книжкой.

— Пожалуйста, уговорите его! — умоляюще произнес официант, увидев, что брат Деламейна встал, собираясь идти.

— Пожалуйста, уговорите его! — как эхо воскликнули джентльмены, увидев, что брат Деламейна взялся за ручку двери.

Джулиус подозвал кеб и велел везти его в гостиницу «Бутыль и затычка», что в Патни. Извозчик, уткнувшись в известную книжку, услыхав адрес, преобразился. Не надо было понукать его. Кеб мчался со всей скоростью, какую можно вообразить.

Чем ближе к гостинице, тем явственнее были заметны признаки великого всенародного возбуждения. С небывалым единодушием уста всех повторяли одно имя: «Тинклер». Сердце всей нации билось в унисон, то замирая, то бешено колотясь — найдется ли замена Тинклеру; заключались новые пари, особенно в кабачках. Перед самой гостиницей зрелище поистине не поддавалось описанию. Даже лондонское отребье присмирело перед лицом национального бедствия, даже уличный торговец, снующий в толпе с орехами и сластями, предлагал свой товар без обычного зубоскальства; и к чести британцев надо сказать, немного нашлось любителей щелкать орешки в этот грозный для нации час. Полиция была на месте, и в больших количествах, являя трогательное, хоть и молчаливое единодушие с толпой. Джулиус, задержанный у входа, назвал свое имя и вызвал бурю оваций. Его брат! О небо, его брат! Толпа окружила его, ему жали руки, его благословляли. И едва не задушили, не вмешайся полицейский, благополучно переправивший его в заповедное место по другую сторону гостиничных дверей. Едва он вступил на первую ступеньку идущей вверх лестницы, на верхней точно лопнула хлопушка. «Раздайсь!» — послышался оттуда чей-то возглас. Сквозь людское месиво, забившее лестницу, сверху протискивался человек без шляпы и во всю глотку орал: «Ура! Ура! Он согласен! Он побежит!» Сотни, тысячи голосов подхватили новость. Вопль восторга прокатился по толпе, ожидавшей снаружи. Обезумевшие от радости газетные репортеры, выскочив из дверей гостиницы, наперегонки ринулись к кебам — кто скорее донесет британцам спасительную весть. Рука хозяина, ведшего Джулиуса по лестнице, дрожала от возбуждения. «Его брат, джентльмены! Его брат!» — то и дело восклицал он. При этих магических словах толпа мгновенно расступалась, образуя узенький коридор. При этих словах дверь совещательной комнаты гостеприимно распахнулась и Джулиус очутился среди самых знаменитых атлетов нации, собравшихся в полком составе. Нужно ли описывать участников этого кворума? Портрет Джеффри подойдет любому из них. Вот они — мужество и мускулатура Англии! Как тут не вспомнить шерсть и бекон Англии — в этом сборище великанов разнообразия было не больше, чем в овечьей отаре. Джулиус огляделся — вокруг двоилась, троилась, множилась одна и та же фигура — тот же костюм, та же сила, то же: здоровье, тот же голос, те же вкусы, привычки, слова, устремления, многократно повторенные во всех углах комнаты. Шум стоял оглушительный, энтузиазм для стороннего наблюдателя вызывал ужас и отвращение. Джеффри вместе со своим креслом был вознесен на стол для всеобщего обозрения. Вокруг него пели, вокруг него плясали, веселились, изрыгали дружеские проклятия. Благодарные великаны со слезами на глазах превозносили его до небес, осыпая словами любви и признательности: «Дорогой дружище! Наш славный, благородный, великолепный, прекрасный Джеффри!» Они обнимали его, хлопали по спине, жали ему руки. Они били кулаками по его бицепсам, тыкали в них пальцами. Обнимали монументальные ноги, которым предстояло бежать в беспримерном состязании. В дальнем конце комнаты, откуда физически невозможно было протиснуться к восседавшему на столе герою, восторг до того накалился, что стал проявляться в демонстрации грубой силы и актах вандализма. Геркулес Первый расчистил локтями место и лег. Геркулес Второй в знак протеста поднял его как штангу. Геркулес Третий взял из камина кочергу и руками сломал ее. Геркулес Четвертый принял вызов и сломал каминные щипцы о свою могучую шею. Казалось, еще миг и Геркулесы начнут сокрушать все подряд, включая и самый дом. Но к счастью, горящий взор Джеффри углядел в толпе брата, и голос его, зычно окликнувший Джулиуса, на миг воцарил тишину, сменившуюся тотчас новым взрывом энтузиазма. Да здравствует его брат! Раз, два, три — и Джулиус уже поднят на плечи. Четыре, пять, шесть — он уже движется по головам к заветному столу. Глядите, глядите! Герой дня схватил его за ворот! Глядите! Он поставил его на стол рядом с собой. Распаренный докрасна триумфатор весело приветствует своего брата — карлика и гордеца — залпом добродушных проклятий.

— Гром и молния, Джулиус! Смерть и кровь! Что-нибудь стряслось?

Отдышавшись, Джулиус первым делом привел в порядок костюм, несколько помятый бесцеремонным обращением поклонников Джеффри. Этот маленький сноб, у которого мышцы были развиты ровно настолько, чтобы снять с полки словарь, а физические упражнения ограничивались единственно игрой на скрипке, нимало не был устрашен оказанным ему, мягко говоря, не очень деликатным приемом. Напротив, он выказал ему откровенное презрение.

— Ты их не испугался? — спросил Джеффри. — Мои парни — народ грубый, но не злой.

— Нисколько не испугался, я только подумал: если английские колледжи и университеты выпускают столько идиотов, долго ли эти колледжи и университеты продержатся?

— Полегче, Джулиус, полегче! Если они услышат, что ты говоришь, они вышвырнут тебя из окна.

— Что еще укрепит мое мнение о них.

Тем временем толпа, видя, но не слыша разговора братьев, начала приходить в волнение, не скажется ли этот разговор на судьбе Фулемского бега. Многоголосый рев воззвал к Джеффри: если что не так, стоит ему только сказать… Успокоив своих почитателей, Джеффри повернулся к брату и благодушно спросил, какого лешего ему здесь надо.

— Я должен кое-что сказать тебе перед возвращением в Шотландию, — ответил Джулиус. — Отец дает тебе последнюю возможность наладить отношения. Если ты ей не воспользуешься, двери его дома, равно как и моего, закроются для тебя навсегда.

Нет ничего более замечательного, чем способность нынешних молодых людей выказать здравый смысл и решимость перед лицом обстоятельств, представляющих угрозу их материальным интересам. Нет, Джеффри не возмутился тоном брата, напротив, он тотчас спустился с пьедестала в прямом и переносном смысле и безропотно подчинился человеку, от которого косвенно зависела его судьба, Точнее сказать, — судьба его кошелька. Через пять минут собрание великанов, получившее заверения, что Фулемскому бегу ничего не грозит, было благополучно распущено; и братья уединились в один из номеров гостиницы.

— Выкладывай, что хочет отец! — потребовал Джеффри, — и если можешь, покороче.

— Дело не займет и пяти минут, — уверил его Джулиус, — я вечером возвращаюсь домой с почтовым поездом, а у меня еще много дел в Лондоне. Отец мне сказал буквально следующее: «Если Джеффри женится, конечно, с моего одобрения, то двери моего дома опять для него откроются». У матушки есть на примете хорошая партия. Рождение, красота, богатство — вот что подносится тебе на тарелочке. Женишься, и ты опять сын лорда Холчестера. Нет — пеняй на себя.

Нельзя сказать, что предложение отца очень обрадовало Джеффри. Вместо ответа он грохнул об стол тяжеленным кулаком и обрушил проклятия на голову некой особы, не назвав, впрочем, ее по имени.

— Мне нет дела до твоих постыдных связей, — продолжал Джулиус. — Я только передал тебе условие отца, а там уж решай — согласиться на это условие или нет. Партия, которую матушка нашла тебе, — это миссис Гленарм, урожденная Ньюэнден, потомок одной из старейших английских фамилий. Молодая, бездетная вдова, ее покойный муж был крупный фабрикант. В миссис Гленарм соединились родовитость с богатством. Ее чистый доход — десять тысяч фунтов в год. Если на твое счастье она не откажет тебе, отец согласен увеличить ваш доход до пятнадцати тысяч. Матушка высокого мнения о ее достоинствах. Моя жена знакома с ней. Миссис Гленарм бывала на наших приемах в Лондоне. Я слыхал, она сейчас гостит у друзей в Шотландии. Вернувшись домой, я распоряжусь, чтобы ей было послано приглашение. Дело за тобой — постарайся произвести на нее благоприятное впечатление. А пока подчиняйся распоряжениям отца, если, конечно, принимаешь главное условие.

— Если она не клюнет на парня, который побежит в Фулеме, — Джеффри пропустил мимо ушей конец тирады, — найдется много других, которые клюнут. С этой стороны все в порядке. Трудность заключается в другом.

— Я повторяю, до твоих трудностей мне нет дела, — продолжал Джулиус. — Остаток дня подумай над моими словами. Если решишь принять предложение отца, жду тебя вечером на вокзале, поедем в Шотландию вместе. Тогда я поверю, что твое решение твердо. Ты вернешься к леди Ланди, продолжишь прерванный визит. Мои интересы требуют, чтобы ты относился к людям, имеющим вес в графстве, с должным почтением. Жена пошлет приглашение леди Гленарм, чтобы к твоему возвращению она уже гостила у нас. Если ты вечером приедешь на вокзал, мы с женой сделаем все, чтобы помочь тебе. Если я поеду один, тебе больше в моем доме делать нечего. Я вычеркну тебя из своего сердца.

С этими словами он простился с братом и покинул гостиницу.

Оставшись один, Джеффри раскурил трубку и послал за хозяином.

— Возьмите мне лодку, хочу погрести час-другой вверх по реке. И бросьте в лодку полотенца. Может, я еще и поплаваю.

Хозяин почтительно выслушал распоряжение и в ответ позволил себе предостеречь знатного гостя.

— Только ради бога не выходите через парадную дверь, сэр! Толпа сильно возбуждена. Полиция не может гарантировать вам безопасность.

— Ладно, выйду через черный ход.

Джеффри повернулся и вышел из комнаты. Какие же трудности стояли у него на пути к райским кущам, которые посулил ему брат? Состязание? Нет, разумеется. Спортивный комитет обещал отсрочить день состязания, если он пожелает, а месяца тренировок будет для него вполне достаточно. Может, он сомневался, сумеет ли покорить сердце миссис Гленарм? Нисколько. Впрочем, для женитьбы годилась любая женщина, имей она капитал и отвечай условиям отца. Единственной препоной была женщина, которую он погубил. Анна Сильвестр! Как с ней поступить — это была неразрешимая для него трудность.

«Погребу немного, — сказал он себе, — тогда посмотрим, может, не так все и плохо».

Хозяин гостиницы с полицейским тайно проводили его к реке, обманув бдительность жаждущей видеть его толпы, запрудившей площадь перед гостиницей. Они стояли на берегу и любовались мощными и вместе изящными взмахами весел. Джеффри быстро уходил от них вверх по реке.

— Вот она, красота и гордость Великобритании, — мечтательно проговорил полицейский. — Пари уже стали заключать?

— Шесть к четырем, — ответил хозяин гостиницы. — И никого против.

Джулиус отправился на вокзал в тот вечер пораньше. Леди Деламейн очень волновалась. Джеффри может опоздать. Но младший брат был и должен всегда быть для него примером.

Первым, кого увидел Джулиус, выйдя из кареты, был его брат Джеффри. Он уже взял билет и оставил чемодан у кондуктора.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ. УИНДИГЕЙТС

Глава семнадцатая

СОВСЕМ БЛИЗКО

Библиотека в Уиндигейтсе была самой большой и красивой комнатой во всем доме. Два главных рода литературы занимали в ней подобающее каждому место. На полках, тянувшихся вдоль стен, скучали почтенные фолианты, которые человечество в большинстве своем не читает, зато относится с величайшим уважением. А на столах, расставленных там и сям, соблазнительно пестрели книжки, которые человечество по большей части не уважает, но которыми зачитывается. К первому роду причисляются исторические сочинения, древние авторы, биографии, памфлеты, эссе, словом — литература солидная, почитаемая, но почти не читаемая. Второго рода литература — самоновейшие романы, повсеместно читаемые, но мало кем почитаемые. В Уиндигейтсе, как и везде, историю относили к высокой литературе, поскольку она следует авторитетам, о коих нам мало что ведомо; а беллетристику — к литературе низкой, поскольку она следует природе, о коей ведомо и того меньше. В Уиндигейтсе, как и везде, вы бываете горды собой, если у всех на глазах зачитались историческим сочинением, и напротив, очень собой недовольны, если вас застали за чтением новомодного романа. Архитектурное решение библиотеки в Уиндигейтсе способствовало укреплению этого любопытного и очень распространенного вида человеческой глупости. Ряд мягких кресел в середине манил любителя высокой литературы явить миру воплощенную добродетель. А вдоль одной из стен уютные, скрытые портьерами ниши прятали от посторонних глаз любителя изящной словесности, резвящегося на стезе греха. Что до остальной обстановки, все было выбрано со вкусом и в надлежащем количестве. И высокая литература, и беллетристика, и великие писатели и менее великие — все были одинаково щедро озарены чистым потоком небесного света, вливавшегося в комнату через высокие окна, начинавшиеся от самого пола.


Прошло три дня после приема леди Ланди в парке. До звонка, возвещавшего второй завтрак, оставалось еще больше часа.

Гости Уиндигейтс-хауса по большей части гуляли в саду, наслаждаясь утренним солнцем, наконец-то сменившим нескончаемые дожди и туманы последних дней. Исключение составляли два джентльмена, уединившиеся в библиотеке, где в этот час никого не было. От этих двух джентльменов можно было меньше всего ожидать, что страсть к чтению сведет их в этом литературном оазисе. Один был Арнольд Бринкуорт, другой — Джеффри Деламейн.

Оба вернулись в Уиндигейтс этим утром. Арнольд не смог вернуться, как хотел, на другой день. Его задержала церемония знакомства с новым хозяином, которую он не мог прервать, не обидев многих достойных людей. Только сегодня на рассвете он сел на ближайшей станции в проходящий поезд, которым ехал из Лондона Джеффри, и таким образом вернулся в Уиндигейтс вместе со своим другом.

После короткого разговора с Бланш Арнольд пошел в библиотеку, где его ожидал в одиночестве Джеффри, чтобы докончить начатый в поезде разговор об Анне. Подробно осведомив Джеффри обо всем, что произошло в Крейг-Ферни, Арнольд естественно хотел услышать, что скажет на все это Джеффри. К его удивлении Джеффри, не проронив ни слова, холодно повернулся и пошел из библиотеки.

Арнольд, не задумываясь, остановил его.

— Не торопись, Джеффри. Мне не безразлична судьба Анны так же, как и твоя. Ты вернулся в Шотландию. Что ты теперь собираешься делать?

Не греша против истины, Джеффри должен был ответить приблизительно так: его возвращение в Шотландию вместе с братом означает хоть и вынужденное, но окончательное решение бросить Анну. Ни до чего другого он пока не додумался. Он, однако, не представляет себе, как покинуть женщину, которая ему доверилась, утаив этот низкий поступок от всего света. В поезде у него мелькнула мысль, нельзя ли утихомирить Анну, обманув ее, то есть сочетаться с ней браком, который не будет действительным. Можно ли устроить такую западню в Шотландии, где брачные законы столь расплывчаты и неточны. Как бы это узнать? Может, его образованный брат, живущий к тому же в Шотландии, кое-что знает об этом? Он попытался с самым невинным видом заговорить о шотландских браках и что-нибудь выудить у него. Но Джулиус шотландский брачный кодекс не изучал и не имел о нем никакого понятия, — на том разговор и кончился. И вот он в Шотландии, и у него нет решительно ни одной мысли, как избавиться от Анны. В голове только цепь нелепых случайностей, рассказанных Арнольдом, и твердое намерение жениться на миссис Гленарм. Таково было его положение, и таков должен был быть ответ, которого ожидал Арнольд, спросивший прямо, что Джеффри собирается делать.

— Что полагается, — ответил вместо этого Джеффри, не моргнув глазом. — Можешь не сомневаться.

— Я рад, что для тебя все так ясно. Признаюсь, я бы растерялся. Третьего дня я даже подумал, будь я на твоем месте, я бы посоветовался с сэром Патриком.

Джеффри, что-то прикидывая, остро взглянул на Арнольда.

— Посоветовался с сэром Патриком? — переспросил он. — А почему ты стал бы советоваться с сэром Патриком?

— Я бы не знал, как устроить эту женитьбу, — ответил Арнольд. — Мы ведь в Шотландии. Ну и я спросил бы у сэра Патрика, не называя, конечно, имен. Все, что касается шотландских браков, ему досконально известно.

— Предположим, что и для меня все не так ясно, — сказал Джеффри. — Значит, ты советуешь мне обратиться к сэру Патрику?

— Конечно! Он всю жизнь провел в шотландских судах. Ты разве не знаешь?

— Первый раз слышу.

— Советую тебе, поговори с сэром Патриком. Имен не называй. Скажи, что речь идет о твоем друге.

Эта мысль явно пришлась по вкусу Джеффри, и он с вожделением поглядел на дверь. Спеша сделать сэра Патрика невольным соучастником грязного дела, он опять попытался уйти из библиотеки, но опять тщетно. Арнольд был переполнен докучливыми вопросами и советами — не прерывать же его на полуслове.

— Ты уже решил, где вы встретитесь? — любопытствовал Арнольд. — Ты ведь не можешь явиться под видом ее мужа. Это уже сделал я. Где еще вы могли бы встретиться? Боюсь, ожидание сломило ее, она ведь совсем одна. Хорошо бы вам увидеться сегодня же!

Джеффри не сводил с Арнольда глаз. И только тот замолчал, громко расхохотался. Бескорыстная готовность помогать другим была недоступна его пониманию. Состязания в силе и ловкости отнюдь не способствуют развитию этого благородного свойства.

— Ну и дела, старина! Ты проявляешь интерес к мисс Сильвестр. Уж не влюбился ли ты в нее?

— Что ты говоришь, Джеффри! — без тени улыбки ответил Арнольд. — Ни Анна, ни я не заслуживаем насмешек, да еще таких. Я пожертвовал своими интересами в угоду твоим. И Анна тоже.

Джеффри опять посерьезнел. Его тайна была в руках Арнольда. А он судил о характере друга по своей мерке.

— Ладно, старина, — заговорил он примирительным тоном, как бы принося извинения. — Не дуйся, я пошутил.

— Вот женишься, тогда и шути на здоровье, — ответил Арнольд. — А до тех пор, какие могут быть шутки. — Он замолчал, подумал немного и, взяв Джеффри за локоть, внушительно произнес: — Помни, Джеффри, ни одна живая душа не должна знать, что я был в тот день в гостинице или даже близко подходил к ней.

— Я же дал слово держать язык за зубами. Что тебе еще надо?

— Я очень беспокоюсь, Джеффри. Ведь я был в гостинице, когда туда приезжала Бланш! Она, бедняжка, во всех подробностях рассказала мне, что там произошло. Она уверена, что я был тогда за многие мили от нее. Клянусь тебе, я не смел поднять на нее глаз. Что она подумает обо мне, если узнает правду. Умоляю тебя, будь осторожен! Никому ни слова.

Джеффри начал терять терпение.

— Мы уже все переговорили, когда ехали со станции. Охота тебе толочь воду в ступе.

— Ладно, не буду больше об этом, — согласился Арнольд. — Просто я с утра сам не свой. На душе кошки скребут, непонятно почему.

— На душе? — не скрывая презрения, переспросил Джеффри. — Причем здесь душа? Подумай лучше о теле. В тебе ведь килограммов пять лишнего весу. Оттого и кошки скребут. Человек в хорошей физической форме даже не помнит, что у него, есть душа. Поупражняйся с гантелями, слазь на гору в полном облачении. Пропотей хорошенько. Глядишь, фунтов десяток и сбросишь.

Дав этот превосходный совет, Джеффри в третий раз двинулся к выходу. Но судьба, как видно, задалась целью продержать его в библиотеке все утро. На этот раз ему помешал слуга с письмом в руке.

— Человек ждет ответа, сэр, — сказал он, обращаясь к Джеффри.

Почтенный Джеффри уставился на письмо. Конверт был надписан рукою брата. Они расстались с Джулиусом три часа назад. Что еще успело прийти в голову его милому братцу?

Он распечатал письмо. Фортуна обратила на Джеффри благосклонный взгляд, спешил порадовать брата Джулиус. По приезде домой он узнал, что в его отсутствие заезжала миссис Гленарм, и жена пригласила ее погостить у них. Миссис Гленарм приняла приглашение и обещала быть в начале недели. «Это значит завтра или послезавтра, — писал Джулиус. — Принеси извинения леди Ланди, стараясь не задеть ее чувств. Скажи ей, что важное семейное дело требует твоего присутствия в доме брата и что в скором времени ты будешь счастлив открыть ей, в чем оно состоит. А пока ты уповаешь на ее великодушие и просишь позволения покинуть ее гостеприимный кров. Приезжай завтра. Мы тебя ждем. Поможешь встретить и принять миссис Гленарм».

Прочитав это послание, бесстрашный Джеффри струсил. Надо было немедленно принимать решение и в соответствии с ним действовать. Анна знает, где живет Джулиус. Тщетно прождав от него известий, она, чего доброго, явится в дом брата и в присутствии миссис Гленарм устроит скандал. И Джеффри распорядился задержать посланного, пока не будет готово ответное письмо.

— Из Крейг-Ферни? — спросил Арнольд, указывая на письмо, зажатое в руке Джеффри.

Джеффри нахмурился. С уст его уже готова была сорваться грубость в ответ на это на редкость неуместное замечание, но тут снаружи донесся голос, зовущий Арнольда. Голос этот возвестил появление в библиотеке третьего лица, и оба джентльмена поняли, что их уединенной беседе пришел конец.

Глава восемнадцатая

ЕЩЕ БЛИЖЕ

Открылась стеклянная дверь, и в библиотеку легкими шагами впорхнула Бланш.

— Что вы здесь делаете? — спросила она Арнольда.

— Ничего. Собирался идти искать вас в парке.

— Парк сегодня утром невыносим, — проговорила Бланш, обмахиваясь платком.

Тряхнув головой, она заметила Джеффри и не потрудилась скрыть досаду, которую вызвала в ней его атлетическая фигура. «Подожди, вот выйду замуж, посмотрим, что будет, — подумала она. — Или ты гораздо умнее, чем кажешься, или я сумею отвадить от тебя Арнольда».

— Слишком жарко, а? — обронил Джеффри, заметив устремленный на него взгляд Бланш и решив, что от него ожидают каких-то слов.

Исполнив таким образом светский долг, он отошел прочь и, не дожидаясь ответа, сел с письмом за одну из конторок, находившихся в библиотеке.

— Сэр Патрик терпеть не может нынешних молодых людей. И он прав, — повернулась Бланш к жениху. — Вот, пожалуйста, прекрасный пример: задал вопрос и, не дождавшись ответа, удалился. А в парке прохлаждаются еще трое. Так эта троица все утро только и делала, что обсуждала родословные скакунов и мужские бицепсы. Когда мы поженимся, Арнольд, не знакомьте меня, пожалуйста, с друзьями моложе пятидесяти. А чем мы займемся до завтрака? Среди книг так тихо, прохладно. Мне бы хотелось почувствовать душевный трепет. Делать сейчас абсолютно нечего, давайте читать какие-нибудь стихи!

— В его присутствии? — спросил Арнольд, указывая на воплощенное отрицание поэзии, то бишь на Джеффри, который сидел спиной к ним в дальнем углу библиотеки.

— Но здесь, кроме нас, никого нет. Стоит ли обращать внимание на это грубое животное.

— Крепко сказано! — воскликнул Арнольд. — Вы сегодня не менее язвительны, чем сэр Патрик. Что вы скажете обо мне, когда мы поженимся, если так говорите о моем друге?

Бланш сунула свою ладошку в большую ладонь Арнольда и тихонько пожала ее.

— Я всегда буду ласкова с вами, — прошептала она и одарила Арнольда взглядом, полным самых нежных обещаний. Арнольд ответил ей тем же взглядом (ах, как им мешал сейчас Джеффри!) Глаза их встретились (почему это грубое животное должно корябать свое письмо именно здесь, в библиотеке). Слабо вздохнув и еще больше зардевшись, Бланш опустилась в уютное кресло и чуть дрожащим голосом еще раз попросила почитать ей стихи.

— Чьи стихи почитать? — спросил Арнольд.

— Чьи хотите, — ответила Бланш. — Это моя новая причуда. Умираю — так мне хочется послушать стихи. Только не знаю, чьи. И не знаю, почему.

Арнольд подошел к ближайшей полке и взял наугад томик — пухлое кварто в скромном коричневом переплете.

— Ну? — спросила Бланш. — Кого вы нашли?

Арнольд открыл книгу и добросовестно прочитал название от слова до слова: «Потерянный рай». Поэма. Джон Мильтон.

— Я никогда не читала Мильтона, — призналась Бланш. — А вы?

— Я тоже.

— Еще одно сходство между нами. Образованный человек не может не знать Мильтона. Давайте читать «Потерянный рай». Начинайте, пожалуйста, я слушаю.

— С самого начала?

— Конечно. Нет, погодите. Не можете же вы читать так далеко от меня. Вы должны сесть рядом, чтобы я все время смотрела на вас. Я не могу сосредоточиться, если не смотрю на человека, который мне читает.

Поставив к ногам Бланш скамейку, Арнольд сел и открыл книгу. Манера читать стихи, да еще белые, была у него самая незамысловатая. Читая вслух поэзию, одни (большинство ныне здравствующих поэтов) налегают на звуки, другие (таких меньшинство) налегают на смысл. Арнольд подражал тем, кто налегает на звуки. Каждую строчку он закруглял, как конец абзаца, и спешил к последнему слогу на всех парусах, храбро преодолевая препятствия в виде не очень понятных слов.

О первом преслушанье, о плоде.

Запретном, пагубном, что смерть принес.

И все невзгоды наши в этот мир.

Людей лишил Эдема до поры.

Когда нас Величайший человек.

Восставил, рай блаженный нам вернул.

Пой, Муза горняя…[7]

— Ах, как прекрасно! — пролепетала Бланш. — Какой стыд! Все это время Мильтон стоял у нас на полке, а мы до сих пор не читали его. Теперь каждое утро будем проводить с Мильтоном в руках, хорошо, Арнольд? Правда, он очень толстый. Но ведь мы еще очень молоды и, может, успеем дочитать до конца. А знаете что, милый Арнольд, смотрю я на вас и кажется мне, что вы вернулись в Уиндигейтс не таким веселым, каким были.

— Не таким? Вот уж не знаю, почему.

— А я знаю. За компанию со мной. Мне тоже не очень-то весело.

— Вам?

— Ну да. Из-за Анны. Меня очень расстроило то, что я увидела в Крейг-Ферни. Вы поймете меня, я уверена. Вспомните, что я вам рассказала утром.

Арнольд с величайшей поспешностью отвернулся от Бланш и вперил взор в Мильтоновы строки. Упоминание Крейг-Ферни прозвучало для него новым упреком — как он все-таки мог обмануть Бланш? Чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, он указал на Джеффри, поглощенного сочинением письма.

— Не забудьте, мы здесь не одни, — прошептал он.

— Какое дело этому животному до моей Анны. — Бланш презрительно пожала плечиками. — Он ее, наверное, и не знает.

Пожалуй, только одно могло отвлечь ее сейчас от опасной темы. Перескочив две строчки, Арнольд что есть духу понесся дальше, еще сильнее налегая на звуки и еще меньше вникая в смысл.

Начально поучавший свой народ.

Возникновенью Неба и Земли.

Из Хаоса; когда тебе милей.

Сионский холм…

— Пожалуйста, Арнольд, остановитесь ненадолго. Я не выношу, когда Мильтона мне вбивают в голову. И кроме того, я хочу что-то вам сказать. Я говорила, что советовалась с дядюшкой насчет Анны? По-моему, нет. Я застала его одного здесь, рассказала все, что вам, и показала ее письмо. Потом спросила, что он обо всем этом думает. Он сунул в нос добрую понюшку табака, немного подумал и сказал, что скорее всего муж Анны очень плохой человек. Я, между прочим, тоже так думаю. Начать с того, что он изо всех сил старался избежать меня. Подозрительное обстоятельство, согласитесь. Как только я вошла в комнату, сразу погасли все свечи. Мы с миссис Инчбэр решили, что свечи задуло ветром. Но сэр Патрик сказал, что вернее всего их задул этот злодей. Подумав, я пришла к выводу, что сэр Патрик прав. А вы как считаете?

— Давайте лучше читать Мильтона, — промямлил несчастный Арнольд, не поднимая склоненной над книгой головы. — Мы, кажется, уже забыли о нем.

— Дался вам Мильтон! Последний кусок совсем не такой интересный, как начало. А про любовь там есть?

— Наверное, найдем что-нибудь, если будем читать дальше,

— Ладно, тогда читайте. Только быстрее.

Арнольд тарабанил с такой скоростью, что не запомнил, где остановился, и вместо того, чтобы идти дальше, вернулся вспять:

Начально поучавший свой народ.

Возникновенью Неба и Земли.

Из Хаоса; когда тебе милей.

Сионский холм…

— Вы уже это читали, — опять прервала его Бланш.

— По-моему, нет.

— Я уверена, что читали. Когда вы дошли до Сионского холма, я сразу же подумала о методистах. Я это очень хорошо помню. Я бы не могла подумать о методистах, если бы вы не сказали «Сионский холм». Это ясно как божий день.

— Ладно, начну вторую страницу, — согласился Арнольд. — Здесь я уж точно не читал. Я ведь еще не перевернул ни одной страницы.

Бланш откинулась на спинку кресла и, покорившись судьбе, прикрыла лицо платком.

— Это от мух, — сказала она. — Я и не думаю спать. Читайте на второй странице. Да читайте же, говорят вам!

Арнольд опять забубнил:

Открой сначала — ибо Ад и Рай.

Равно доступны взору твоему.

Что погубило первую чету.

В счастливой сени, средь блаженных кущ…

Бланш вдруг сбросила с лица платок и выпрямилась в кресле.

— Закройте книгу, Арнольд! — воскликнула она. — Это невыносимо! Хватит, слышите, хватит!

— Что еще случилось?

— Блаженные кущи, — повторила Бланш. — Что значит «блаженные кущи»? Ну, конечно, это значит замужество! А замужество опять напомнило Анну. Я не могу больше слушать. «Потерянный рай» наводит на печальные размышления. Захлопните свою книжку, Арнольд. Ну вот, потом я спросила у сэра Патрика, что, по его мнению, мог натворить ее муж. Очевидно, этот негодяй совершил какой-то низкий поступок. Но какой? Может, это как-то связано с замужеством Анны? Дядюшка опять немного подумал и сказал, вполне может быть: тайные браки опасная вещь — особенно в Шотландии. Он спросил меня, не в Шотландии ли они сочетались браком. Я этого не знала и сказала только: «А если в Шотландии, тогда что?» Дядюшка ответил: «Мисс Сильвестр, должно быть, тревожится из-за своего брака. Возможно, у нее есть основания для тревоги; вернее сказать, она полагает, что есть: вдруг ее брак недействителен».

Арнольд заерзал на скамейке и оглянулся на Джеффри, который все так же сидел за конторкой к ним спиной. Хотя и Бланш и сэр Патрик ошибались относительно положения Анны, они, однако, коснулись предмета, имеющего особый интерес для Джеффри и мисс Сильвестр, — именно брака по-шотландски. В присутствии Бланш Арнольд не мог дать знать Джеффри, чтобы тот прислушался к ее словам, — соображения сэра Патрика на этот счет недурно было получить хотя бы из вторых рук. Но, может, слова Бланш долетают до него? Может, он и сам догадался прислушаться.

А он действительно догадался. Услыхав последние слова Бланш, он забыл про письмо, написанное до середины. Замерев с пером в руке, Джеффри ожидал продолжения разговора. Тем временем Бланш, рассеянно накручивая на палец волнистые пряди волос сидящего у ее ног Арнольда, оживленно продолжала:

— Я подумала, что сэр Патрик проник в тайну Анны. Я ему это сказала. Он засмеялся и возразил, что рано еще делать окончательные выводы. Мы плутаем в потемках. И все огорчительные события в гостинице, которым я была свидетельницей, могут иметь совсем другое объяснение. Он бы все утро поддразнивал меня, если бы я его не остановила. Я рассуждала строго логически. Я ведь видела Анну, а он нет. А это большая разница. Я ему сказала: «То, что меня так испугало и обеспокоило в ней, теперь разъяснилось. Конечно, дело в женитьбе. Закон должен найти этого человека, и он его найдет, дядюшка, — сказала я. — Я не постою ни перед какими расходами». Меня так все это разволновало, что я, кажется, немножко всплакнула. И что, вы думаете, сделал этот славный старик? Посадил меня на колени, поцеловал и еще сказал самым любезным тоном, что принимает пока мою точку зрения, если я обещаю больше не плакать. Подождите, это еще не все, главное впереди. Как только я успокоилась, он изложил мне все дело совершенно в другом свете. Вообрази себе — у меня мгновенно высохли глаза, и я стала само спокойствие. «Давай считать фактом, — сказал сэр Патрик, — наше предположение, что этот неизвестный мужчина действительно пытался обмануть мисс Сильвестр. Так знай: пытаясь обмануть ее, он мог сам попасться на этот обман, ни о чем не догадываясь». (Джеффри затаил дыхание. Перо выпало из пальцев, а он даже не заметил. Близился желанный миг. Он сейчас узнает то, чего не мог выведать у брата.)

А Бланш продолжала, ничего не подозревая:

— То, что сказал мне дядюшка, так поразило меня, что я запомнила каждое его слово. «Я не хочу, — сказал дальше дядюшка, — утомлять эту бедную головку запутанным шотландским законодательством. Постараюсь объяснить дело просто. В Шотландии, Бланш, разрешены так называемые «нерегулярные браки», вещь весьма пакостная. Но в данном случае нерегулярный брак может невзначай обернуться благом. В Шотландии очень трудно заключить фальшивый брак — мошенник почти всегда сам попадает в ловушку. Должен добавить, что здесь можно оказаться женатым по чистой случайности и даже никогда не узнать об этом». Вот точные слова моего дядюшки, Арнольд. Мы с вами будем жениться где угодно, только не в Шотландии.

Румянец схлынул с лица Джеффри. Если это правда, как же легко он мог попасться в те самые сети, которые замышлял расставить для Анны.

Бланш продолжала рассказ. А Джеффри слушал, стараясь не пропустить ни слова.

— Дядюшка спросил меня, понятно ли он излагает юридические тонкости. «А тут и понимать нечего. Все ясно», — ответила я. «Отлично, тогда перейдем к фактам, — продолжал дядюшка. — Допустим, наша догадка верна. Но мисс Сильвестр напрасно почитает себя несчастной. Если этот невидимка устроил в Крейг-Ферни представление, надеясь заключить фальшивый брак, то, находясь в Шотландии, он почти наверное стал ее законным мужем, несмотря на все его ухищрения и на все ее страхи». Это, Арнольд, точные слова моего дядюшки! Надеюсь, тебе не надо говорить, что спустя полчаса я уже отправила Анне письмо с пересказом нашего разговора!

При этих словах Бланш остекленелые глаза Джеффри вдруг заблестели. В его уме зашевелилась мысль, которую заронил туда сам дьявол. Он исподтишка глянул на человека, чью жизнь когда-то спас и который честно и сполна вернул ему долг. Коварная усмешка мелькнула в его глазах, покривила губы. «Арнольд Бринкуорт выдал себя в гостинице за ее мужа. Черт побери! Но это же выход. Как он раньше до него не додумался!» Завороженный этой мыслью, он опять склонился над письмом. Первый раз в жизни у него в голове работала рожденная им самим мысль. Он начал писать письмо, побуждаемый тяжкой необходимостью убедить брата, что не может сию минуту покинуть Уиндигейтс. У него на шее висела Анна, надо было ценой любого обмана выдворить ее за пределы Шотландии, без этого объяснение с леди Гленарм невозможно. Но вымучил он в свое оправдание только беспомощный лепет. «Ну нет, это никуда не годится, — перечитав написанное, сказал себе Джеффри. — Что угодно, только не это». Он опять украдкой глянул на Арнольда и разорвал начатое письмо.

А Бланш все не могла закончить рассказ. Арнольд позвал ее погулять по парку.

— Не пойду, — отказалась Бланш. — Я еще кое-что должна рассказать тебе.

Арнольду ничего не оставалось, как слушать дальше и даже отвечать на вопросы, как и полагается только что вернувшемуся издалека страннику, который и слыхом не слыхал ни о какой гостинице Крейг-Ферни.

— Ну вот, — продолжала Бланш. — Отправила я Анне письмо. И как вы думаете, что из этого вышло?

— Не могу себе представить.

— Ровным счетом ничего.

— В самом деле?

— Ничего абсолютно! Анна получила письмо рано утром. И должна была уже прислать ответ. А ответа все нет.

— Может, она решила, что ответа не нужно?

— Этого она не могла решить, на то есть причина. Кроме того, я умоляла ее написать мне, верна ли наша с дядюшкой догадка, хотя бы всего в одной строчке. А вот уж и утро кончилось, а ответа все нет! Что бы это могло значить?

— Откуда же мне знать?

— А может так быть, Арнольд, что сэр Патрик и я ошиблись? Вдруг человек, который задул свечи, настоящий злодей? Сомнения так меня мучают, что еще один такой день мне не вынести. Если завтра ничего не прояснится, я рассчитываю на вашу доброту и помощь!

Сердце у Арнольда упало. Кажется, замаячили новые осложнения. Он приготовился молча выслушать самое худшее. Бланш наклонилась к нему и прошептала:

— Только смотрите, это секрет. Если уши того животного за конторкой способны слышать не только про бег и плавание, то надо говорить потише. Пока все будут завтракать, Анна может прийти в библиотеку повидаться со мной. Мы с ней так условились. Если ни ее, ни письма не будет, остается самим проникнуть в тайну ее молчания. И я поручаю это вам.

— Мне?

— Пожалуйста, не перечьте. Если вы не знаете дорогу в Крейг- Ферни, я вас провожу. Что касается Анны, вы ведь знаете, какая она прелесть. Она примет вас как нельзя лучше, ведь это я посылаю вас. Я во что бы то ни стало должна получить от нее весточку, но нельзя же второй раз подряд нарушать домашние правила. Сэр Патрик на моей стороне, но он пальцем о палец не стукнет. Мой главный враг — леди Ланди. Слугам сказано, что они потеряют место, если только приблизятся к Анне. Видите, я могу рассчитывать только на вас. И если я не увижу Анну сегодня или ничего от нее не услышу, завтра вы отправитесь к ней!

И это было сказано человеку, который выдавал себя в гостинице за мужа Анны и был посвящен в самую сокровенную тайну несчастной мисс Сильвестр! Арнольд встал, чтобы поставить на место Мильтона; им вдруг овладело спокойствие отчаяния. Любую другую тайну он мог бы под давлением обстоятельств доверить скромности третьего лица. Но тайну женщины, в которой замешана ее честь, нельзя было доверить никому, хотя бы перевернулся мир. «Если Джеффри не вызволит меня из этого кошмара, — подумал он, — мне ничего не останется, как завтра же уехать из Уиндигейтса».

Только он поставил книгу на место, в библиотеку из сада вошла леди Ланди.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она падчерицу.

— Развиваю свой ум, — ответила Бланш. — Мы с мистером Бринкуортом читали Мильтона.

— Все утро читать Мильтона! Может, ты снизойдешь до того, чтобы помочь мне с приглашениями на обед, который мы даем на следующей неделе?

— А вы все утро кормили цыплят! И после этого снизошли до приглашений. Как же мне не снизойти — ведь я только читала Мильтона.

Обменявшись этими чисто женскими колкостями, мачеха с падчерицей уселись за бюро совместными усилиями претворять в жизнь заповедь гостеприимства.

Арнольд пошел в дальний конец комнаты посоветоваться с Джеффри.

Джеффри сидел, поставив локти на конторку и подперев кулаками щеки. На лбу у него выступили крупные капли пота, вокруг валялись обрывки неудавшегося письма. Первый раз в жизни в нем обнаружились признаки нервного возбуждения — он заметно вздрогнул, когда Арнольд негромко окликнул его.

— Что с тобой, Джеффри?

— Пишу ответ, но ничего не получается.

— Пишешь мисс Сильвестр? — спросил Арнольд, еще понизив голос, чтобы женщины не могли услышать.

— Нет, — еще тише ответил Джеффри.

— Ты слышал, что Бланш говорила мне о ней?

— Не все.

— Слышал, что она намерена послать меня завтра в Крейг-Ферни, если не будет никаких известий от мисс Сильвестр?

— Этого я не слышал.

— Ну так знай. Бланш велит мне завтра идти в Крейг-Ферни.

— Ну и что?

— Как что? Этого нельзя требовать даже от самого лучшего друга. Я надеюсь, ты не станешь уговаривать меня быть курьером Бланш? Я не могу, понимаешь, не могу появляться в гостинице после всего, что там произошло.

— Тебе все это осточертело?

— Мне осточертело огорчать мисс Сильвестр и обманывать Бланш.

— Что значит «огорчать мисс Сильвестр»?

— А то, что она не так легко смотрит на этот обман, будто она моя жена, как мы с тобой.

Джеффри машинально взял нож для бумаги. И, не поднимая головы, стал срезать верхний листок промокательной бумаги с пресс-папье. Все еще не поднимая головы, он вдруг шепотом промычал:

— М-м, да!

— Что, да?

— А как ты выдал ее за свою жену?

— Я же тебе рассказывал по пути сюда.

— Я, видно, думал о чем-то другом и пропустил мимо ушей. Расскажи еще.

Арнольд снова повторил ему, что произошло в гостинице, Джеффри слушал внимательно, покачивая на пальце нож и не делая никаких замечаний. Он был на удивление молчалив, даже в каком-то оцепенении.

— Но теперь с этим кончено, — проговорил Арнольд, тряхнув Джеффри за плечо. — Теперь дело за тобой. Помоги мне выпутаться из этой истории. В ней, к несчастью, замешана мисс Бланш. С мисс Сильвестр все надо уладить сегодня же.

— Все будет улажено.

— Будет, точно? Так чего ты мешкаешь?

— Я хочу прежде выполнить твой совет.

— Какой совет?

— Поговорить с сэром Патриком до того, как жениться.

— Ах да, я и забыл.

— Ну вот я и жду случая поговорить со стариком.

— А потом?

— Потом… — Джеффри первый раз взглянул прямо в лицо Арнольду. — Потом… — повторил он. — Считай, что дело решено.

— То есть женитьба решена?

— Да… женитьба, — Джеффри опять впился взглядом в пресс- папье.

Арнольд протянул руку, чтобы поздравить друга. Джеффри не заметил протянутой руки, поднял глаза и уставился в окно.

— Что это за голоса в парке? — спросил он.

— Это гости, — ответил Арнольд. — С ними, кажется, и сэр Патрик. Пойду посмотрю.

Едва Арнольд повернулся спиной, Джеффри поспешно вырвал из блокнота листок. «Как бы не забыть!» — прошептал он себе, вывел сверху «Очень важно» и ниже набросал следующие строки:

«На пороге спросил свою жену. За обедом при хозяйке и лакее сказал, что снимает номер для себя и жены. Тут же заставил ее сказать, что она его жена. Остался с ней на ночь в этом номере. Как расценивает шотландский юрист такие отношения? Можно считать их браком?»

Сложив листок бумаги, Джеффри задумался. Делать окончательный вывод, основываясь только на словах мисс Бланш, нельзя. Надо непременно обратиться к сэру Патрику.

Он спрятал листок в карман и отер со лба капли пота. Вернулся Арнольд и не узнал друга — с его лица схлынула вся кровь.

— Что-нибудь случилось? Ты белый как мел, — сказал он обеспокоенно.

— Это от жары. А где сэр Патрик?

— Вон он, — показал Арнольд в окно.

Сэр Патрик с газетой в руках и окруженный гостями двигался в сторону библиотеки. Он молча чему-то усмехался, а гости трещали наперебой, возвышая голос чуть не до крика. Столкнулись, по-видимому, два века — век новый и век минувший.

— Как ты будешь говорить с сэром Патриком в присутствии всей этой публики? — спросил Арнольд.

— Я поговорю с сэром Патриком, даже если придется для этого взять его за тощий загривок и перенести в соседнее графство.

Сопроводив эти слова крепким словечком, Джеффри поднялся со стула.

Сэр Патрик тем временем входил в библиотеку, по пятам преследуемый гостями.

Глава девятнадцатая

В ПРЕДДВЕРЬЕ

Нашествие на библиотеку объяснялось двумя причинами.

Сэр Патрик пришел водворить на место газету. Гости, числом пять, пришли вместе с ним, чтобы всей компанией бить челом Джеффри Деламейну. Между этими побуждениями, на первый взгляд, не было никакой связи; но если заглянуть глубже, то она была и вот-вот готовилась себя обнаружить.

Из пяти вновь пришедших двое были джентльменами средних лет, принадлежавшими к той обширной, но безликой части рода человеческого, которую природа окрасила в ненавязчивые, нейтральные тона. Эти люди впитывают современные идеи, насколько позволяет им восприимчивость, играя в обществе роль хора на оперной сцене. Они исправно вторят очередной теме и дают время солисту передохнуть.

Трое других были помоложе, лет тридцати с небольшим. Все трое великие знатоки любого вида спорта, рысистых состязаний, биллиарда, пари и курительных трубок. И разумеется, полные невежды в остальных сферах человеческой жизни. Все они благородного происхождения, на всех отпечаток университетского образования. Что касается до их внешности, то все трое являли уменьшенное подобие Джеффри Деламейна. Мы будем называть их Первый, Второй и Третий, ибо никаких других отличительных признаков у них нет.

Сэр Патрик положил газету на стол, опустился в одно из мягких кресел. И был немедленно атакован своей неугомонной невесткой. Леди Ланди послала к нему падчерицу со списком гостей, приглашенных на ближайший обед. «Пусть твой дядюшка как глава семьи выскажет свое одобрение, дорогая», — напутствовала она Бланш.

Пока сэр Патрик читал список, а Арнольд спешно устремился к Бланш, стоявшей за креслом дядюшки, Первый, Второй и Третий в сопровождении хора предстали перед Джеффри в другом конце комнаты и принялись жаловаться ему на сэра Патрика как высшему авторитету.

— Ищем вашего заступничества, Деламейн. Сэр Патрик не дает проходу своим зубоскальством. Он называет нас папуасами британского изготовления. Говорит, что мы неучи. Сомневается, знаем ли мы элементарную грамоту, готов даже проэкзаменовать нас. Его с души воротит при виде молодого британца, хвастающего обнаженными бицепсами. Утверждает, что высшее интеллектуальное достижение для нас — три пояса мышц вокруг грудной клетки. Он смеет возводить на нас чудовищную напраслину! Говорит, что если джентльмен ведет здоровую жизнь на открытом воздухе, гребет и плавает, а не корпит до седьмого пота над книгами, то он потенциально способен на любое мыслимое преступление, включая убийство. Он прочитал в газете, что в Фулеме побежите вы, и мы спросили его, поставит ли он на вас? И знаете, что он ответил: «Готов заключить любое пари, что он проиграет в другом состязании, академическом». Сказал, что университетских экзаменов вам не сдать и степени не видать как своих ушей.

— Как нетактично вспоминать о степени! — воскликнул Первый.

— Дурной вкус касаться того, о чем в нашем кругу не принято говорить! — воскликнул Второй.

— Не по-английски насмехаться над человеком за его спиной! — подытожил Третий.

— Вправьте ему мозги, Деламейн. — Жалобщики снова заговорили в три голоса. — Ваше имя во всех газетах. Он не имеет права втаптывать его в грязь!

— Тебе не кажется, Смит, что сэр Патрик слегка хватил через край? — подхватил тему хор, но в минорном ключе. — Я думаю, Джонс, Деламейн сумеет ему ответить.

Джеффри перевел взгляд с одного своего поклонника на другого, и те вдруг заметили в его лице какое-то новое выражение. Да и его манера держаться несколько озадачила их.

— Вы сами не можете ответить достойно сэру Патрику, и потому пришли ко мне?

— Да, — ответили Первый, Второй и Третий в сопровождении хора.

— А я не стану спорить с сэром Патриком.

— Почему? — воскликнули Первый, Второй, Третий и оба хориста.

— Потому, — изрек Джеффри, — что вы заблуждаетесь. А сэр Патрик прав.

Поклонники Джеффри не просто изумились, их чуть не хватил удар.

Не прибавив больше ни слова, Джеффри направился к креслу, где сидел сэр Патрик, и без обиняков обратился к нему. Его незадачливые апологеты двинулись за ним, и вот что к своему вящему удивлению они услышали:

— Вы готовы, сэр, заключить на что угодно пари, — начал Джеффри, — что мне не получить степени? Вы совершенно правы. Я не получу ее. Вы усомнились, что джентльмены, стоящие у меня за спиной, умеют читать, писать и считать? Вы и тут правы, мы ничего этого не умеем. Вы сказали, что люди, подобные им и мне, начав с гребли, бега и тому подобного, могут докатиться до любого преступления, включая убийство. Что ж, может, вы правы и в этом. Кто наверное знает, что с ним случится? И что ему суждено совершить в этой жизни? Всякое может быть и со мной, и с любым другим. Откуда мне знать, как дальше все обернется? Откуда вам это знать? — Джеффри неожиданно повернулся к потерявшей дар речи депутации. — Вы ведь хотели знать мое мнение? Теперь вы его знаете. По-моему, я высказался достаточно ясно?

Было что-то такое в этой бесстыдной браваде, в этом залихватском самолюбовании, отчего у присутствующих, даже у сэра Патрика, мороз подрал по коже.

Воцарившуюся тишину нарушило появление в библиотеке еще одного гостя. Это был известный всему Лондону да и всей Англии врач, приехавший накануне в Уиндигейтс немного отдохнуть от лондонской суеты, человек почтенных лет, характера спокойного, но твердого.

— О чем-то спор? — спросил он. — Я не помешаю?

— Никто не спорит. Полное согласие во мнении, — с напускной веселостью ответил за всех Джеффри. — Чем больше народу, тем лучше, сэр.

Бросив пристальный взгляд на Джеффри, знаменитый врач, намеревавшийся пройти вглубь, остановился у двери.

— Прошу меня простить, — обратился к Джеффри сэр Патрик незнакомым еще Арнольду, серьезным, не терпящим возражения тоном, — но я не вижу согласия во мнениях. Его нет и не может быть. Я отказываю вам в праве, мистер Деламейн, причислять меня к людям, разделяющим чувства и мысли, только что вами высказанные. Это побуждает меня объясниться. Вы изложили свое понимание моих слов. Теперь послушайте, как я понимаю их. Моей вины нет, что спор, возникший в парке, был перенесен в эту комнату и нашел других слушателей.

Сэр Патрик посмотрел на Арнольда и Бланш, потом на лондонскую знаменитость. Тот все стоял в дверях, поглощенный занятием, полностью отвлекшим его от происходящего. Оставаясь в тени, он пристально изучал лицо Джеффри, залитое ярким дневным светом, что вряд ли ускользнуло бы от присутствующих, не будь глаза всех устремлены на сэра Патрика.

Изучать лицо Джеффри в эту минуту было не так-то легко.

Пока сэр Патрик излагал свое несогласие, Джеффри сел в кресло у двери в сад, упрямо не слушая бросаемых ему упреков. Горя нетерпением поговорить с единственным человеком, способным верно оценить положение, в каком невольно очутились Арнольд с Анной, он в споре приятелей с сэром Патриком взял сторону последнего; он жаждал поскорей избавиться от их назойливого присутствия, но благодаря необузданности характера все испортил. И вот он сидел сейчас с безучастным лицом, по которому вы не могли бы прочесть — разочарован ли он промашкой или просто выжидает своего часа. Уголки его губ тяжело опустились, глаза уставились в одну точку; ясно было одно, этот человек начеку и не даст вовлечь себя в готовый вот-вот вспыхнуть спор.

Сэр Патрик взял со стула газету, которую принес из сада, и взглянул в сторону своего друга, лондонского врача, но тот ничего не видел и не слышал.

Все его внимание было поглощено исследуемым предметом. Он все так же стоял у двери, и в уме его шла напряженная работа: что-то в Джеффри вместе интересовало и озадачивало его. «Этот человек сегодня утром вернулся из Лондона, всю ночь он провел в дороге. Можно ли объяснить то, что я отчетливо читаю в его лице, естественной усталостью? Скорее всего, нет», — размышлял он.

— Наш маленький спор, — продолжал сэр Патрик, отвечая на вопросительный взгляд племянницы, — начавшийся, моя девочка, в парке, был вызван вот этим абзацем, в котором говорится об участии мистера Деламейна в предстоящем состязании двух бегунов в одном из предместий Лондона. Видишь ли, я придерживаюсь мало кем разделяемого мнения относительно подобных публичных выступлений, которые так модны теперь в Лондоне. Возможно, я погорячился и отстаивал свое мнение с излишней резкостью, споря с этими джентльменами, которые, должен признать, защищали свою точку зрения со всей искренностью.

Первый, Второй и Третий ответили на этот маленький комплимент в их сторону новым взрывом негодования и протеста.

— Ничего себе, погорячился! Вы забыли, сэр, что вы сказали: гребля и бег, да, да, гребля и бег приведут нас рано или поздно на скамью подсудимых или еще того хуже — на виселицу! Вы не станете отпираться, сэр.

Два хориста поглядели друг на друга и выразили согласие с мнением большинства.

— По-моему, сэр Патрик так и сказал, Смит?

— Разумеется, Джонс, так и сказал.

И только два человека оставались безучастными к спору: Джеффри Деламейн и медицинское светило. Джеффри по-прежнему сидел словно в оцепенении, равнодушный и к нападкам, и к защите. Знаменитый врач все так же стоял у двери, с неослабевающим интересом наблюдая за человеком, который, по-видимому, принял внутренне какое-то решение.

— Выслушайте меня, джентльмены, — учтиво продолжал сэр Патрик. — Я хотел бы сказать несколько слов в свою защиту. Не забывайте, вы принадлежите нации, у которой как ни у какой другой сильна амбиция соблюдать правила честной игры. Прошу прощения, но я повторю, что я сказал в парке. Вы помните, с чего я начал? Я признал, как признал бы вместе со мной любой здравомыслящий человек, что большинство людей, умеющих разумно сочетать умственные занятия с физическими упражнениями, достигают в первом больших успехов благодаря укрепляющему воздействию второго. Стало быть, весь вопрос в мере и степени. Я упрекаю нынешнее поколение в забвении этой простой истины. Общественное мнение в Англии, как мне кажется, склоняется сейчас к тому, что тренировка тела столь же важна, сколь тренировка ума. Более того, если не в теории, то на практике все более заметна абсурдная и весьма вредная тенденция отдавать преимущество физической культуре в ущерб воспитанию ума и души. Я не встречал более искреннего и горячего энтузиазма, чем энтузиазм, вызываемый университетской регатой. И еще я заметил: празднества и увеселения в школах и колледжах приурочиваются ко всякого вида атлетическим состязаниям. И пусть беспристрастный наблюдатель ответит мне, что возбуждает больший интерес у нашей публики, наших газет и журналов — выставки в стенах школ по торжественным дням, говорящие об успехах в науках и искусстве, или выступления спортсменов под открытым небом в дни спортивных празднеств? Вы прекрасно знаете, какие зрелища срывают самые громкие рукоплескания, какие занимают самое видное место на страницах газет, кому отдаются самые высокие почести и кто бывает героем дня для всей страны.

— На это нечего возразить, сэр, — заявили Первый, Второй и Третий. — Продолжайте.

Два хориста Смит и Джонс тут же откликнулись в унисон общему мнению.

— Прекрасно, — продолжал сэр Патрик. — Значит, мы все согласны, в чью пользу склоняется чаша весов. Как влияет эта вспышка любви к физической силе на важнейшие проблемы нашей общественной жизни? Может ли она улучшить национальный характер в целом? Разве мы стали с большей готовностью жертвовать мелкими эгоистичными интересами во имя общего блага? Разве решаем наши задачи более разумно, смело и справедливо? Может, стала заметно честнее наша коммерция? Или наши общественные увеселения — зеркало морального здоровья нации — стали тоньше и возвышенней? Ответьте мне положительно на эти вопросы, подкрепите ответы неоспоримыми фактами, и я перестану относиться к нынешней мании сильных бицепсов и пустопорожних голов как к очередному приступу британского бахвальства и самоновейшей форме британской дикости.

— Голословное заявление! — в один голос взорвалась депутация.

— Ясно, голословное, — поддакнули Смит с Джонсом.

— Голословное? — повторил сэр Патрик. — Ладно же! Так вы согласны со мной, в чью сторону склоняется чаша весов? Тогда ответьте, какая от этого польза обществу.

— А какой от этого вред? — парировали Первый, Второй и Третий.

— Вот это вопрос! — откликнулись Смит с Джонсом.

— Вопрос справедливый, — согласился сэр Патрик. — Что ж, готов сразиться с вами на ваших позициях. Не стану ссылаться на все более заметную грубость нравов и на всеобщее ухудшение вкуса. Вы мне ответите на это, что я старик и не могу судить объективно о вкусах и нравах нового времени, которое давно обогнало меня месте с моими правилами. И вы будете правы. Давайте рассмотрим вопрос чисто теоретически. Я утверждаю, что ставить физическую культуру выше духовной вредно и даже опасно в том смысле, что избыток физических сил укрепляет в человеке врожденную склонность противиться требованиям разума и нравственного чувства. Будучи мальчишкой, что я охотнее делал — бегал и кричал или учился? А в юности, — какие занятия меня привлекали больше, где я махал веслом или где меня учили добром отвечать на зло и любить ближнего своего как самого себя? Так к каким же занятиям нынешний англичанин относится с большим пылом и рвением?

— Вы только что сами ответили на этот вопрос, — хором отозвались Первый, Второй и Третий.

— Тонко подмечено, — подхватили Смит с Джонсом.

— Повторяю, — продолжал сэр Патрик, — человек, упражняющий тело, больше преуспевает в науках. Все хорошо в меру. Но когда берет слово общественное мнение и ничтоже сумняшеся возглашает главенство физической силы над книгами, то, смею заметить, общественное мнение впадает в опасную крайность. Физические упражнения начинают занимать непозволительно большое место в жизни английского юноши, подчиняют себе все его помыслы, пожирают львиную долю его времени. И в результате, хотя и тут не без исключений, духовные ценности оказываются для него за семью печатями. Он медленно, но неотвратимо становится человеком некультурным, а стало быть, и опасным.

— Наконец-то сэр Патрик выдал себя! — поднялся шум в стане противника. — Выходит, нельзя любить свежий воздух и жизнь на природе. А если человек, которого Бог наделил силой, преумножил ее, то он, выходит, преступник? Неслыханно!

Живое эхо в два голоса подхватило вопль негодования:

— И впрямь неслыханно! Само собой!

— Сбросьте с глаз шоры, джентльмены, — развивал свою мысль сэр Патрик. — Вдумайтесь в то, что вы говорите! Батрак, бродяга ведут жизнь на открытом воздухе, упражняя данную Богом физическую силу. То же относится к матросам на кораблях. Те и другие — люди некультурные, что, конечно, позор для цивилизованной нации. И каковы результаты? Почитайте статистику преступлений, и вы обнаружите, что самые гнусные преступления совершаются не в городе, где люди живут в домах и где нет столь большой нужды в физической силе, повторяю, не в городе, а именно в сельском краю, на природе. Что до английских матросов, — я не считаю тех, кого цивилизует служба в королевском военном флоте, — то спросите мистера Бринкуорта, плававшего на торговых судах, какое моральное действие оказывает на этих представителей рода человеческого жизнь под открытым небом и постоянные мускульные упражнения.

— В девяти случаях из десяти, — отвечал Арнольд, — английский матрос — ленивый и порочный негодяй, каких поискать.

— Что мы, бродяги? Или матросы с торгового судна? — возопила оппозиция.

— Смит, разве я похож на бездомного бродягу? — А я, Джонс, на английского матроса? — находчиво вторил хор.

— Давайте не будем вдаваться в частности, джентльмены, — сэр Патрик призвал к порядку взволнованную оппозицию. — Я рассуждаю вообще. И прибегаю к крайностям только в ответ на крайности. Согласитесь, бродяга и матрос торгового парусника — яркие и наглядные примеры. Но если они так задевают ваши чувства, я больше о них ни слова. Возвращаюсь к своему главному тезису. Можно быть человеком богатым, носить модное платье, питаться изысканными яствами и даже принадлежать к высшим слоям общества, но если облагораживающее действие культуры тебя не коснулось, то в тебе скрыта, именно в силу этого, особая предрасположенность ко злу, какими бы дарами судьба не осыпала тебя. Не поймите меня превратно. Я отнюдь не хочу сказать, что нынешний культ физической силы неизбежно ввергает человека в порок. Падение случается, только если человек сталкивается с каким-нибудь особенно сильным соблазном. Обыкновенный человек, благодарение Богу, проживает жизнь, не зная таких соблазнов. Тысячи молодых людей, предающихся любимой утехе своего поколения, благополучно живут до старости, разве что манеры у них погрубее, да еще, к сожалению, отсутствует вкус к тем тонким и возвышенным занятиям, которые так облагораживают и услаждают жизнь истинно культурного человека. Ничего более страшного с ними не произойдет. Но давайте возьмем другой случай, когда молодой человек нашего с вами круга встретит на пути очень сильный соблазн, а такое ведь может быть со всяким, верно? Но я позволю себе просить мистера Деламейна почтить мою речь вниманием, ибо я выскажу сейчас мою настоящую точку зрения, — не ту, которую мне приписал мистер Деламейн, а затем любезно с ней согласился.

В безучастном лице мистера Деламейна не дрогнула ни одна жилка.

— Я слушаю вас, — проговорил он, все также глядя перед собой тяжелым, невидящим, ничего не выражающим взглядом.

— Давайте вернемся к нашему воображаемому молодому человеку, — продолжал сэр Патрик. — Представьте себе великолепный образчик физической силы и здоровья, то есть того, что преобретается постоянными и упорными занятиями физической культурой. Пусть его начинает смущать некий соблазн и потихоньку будит в нем дремлющие первобытные инстинкты, присущие человечеству, — жестокость и эгоизм, лежащие у истоков каждого преступления. Допустим, у него есть приятель, не причинивший ему никакого зла. И вот перед ним встает выбор — чем пожертвовать: благополучием приятеля или собственной прихотью; при этом он знает, что, причинив приятелю вред, сам он ничем не рискует. А теперь скажите, есть ли на свете сила, способная удержать его от злодеяния? Могут ли все его успехи в гребле и плавании, его упорство, целеустремленность и другие превосходные качества, развитые в ущерб не менее важным человеческим качествам, помочь ему одержать нравственную победу над собой, над своим себялюбием и жестокостью? Эти качества не помогут ему даже разглядеть в себе эгоизм и жестокость. Ведь главный принцип любых состязаний в беге ли, в гребле (принцип вполне невинный, если применять его только в спорте) — одержать верх над соперником, собрав в кулак всю свою силу, волю, ловкость, увертливость. Во всех его тренировках и упражнениях не было ничего, что могло бы облагородить его душу, смягчить необузданную жестокость сердца. Этот человек оказался безоружным перед соблазном. И соблазн победил. Для меня не важно, кто этот молодой человек, высоко ли стоит на общественной лестнице; по всем нравственным правилам и законам он — животное, и ничего более. Окажись у него на пути мое счастье, он растопчет его, если, разумеется, уверен в своей безнаказанности. А помешает ему моя жизнь, он и ее растопчет безо всякого сожаления. И он вовсе не жертва всесильного рока или слепого случая, мистер Деламейн, просто он жнет, что посеял. Вот, сэр, что я сказал вашим друзьям в парке. Не спорю, это, конечно, исключительная ситуация, но вполне возможная, почему я и повторяю ее еще раз.

Не успела оппозиция раскрыть рта, Джеффри, сбросив маску безразличия, вскочил на ноги.

— Стойте! — затряс он крепко сжатыми кулаками в сторону своих защитников, едва сдерживая бешеное нетерпение защищаться самому.

Воцарилось всеобщее молчание.

Джеффри повернулся и в упор глянул на сэра Патрика, точно тот оскорбил лично его.

— Кто этот безымянный человек, который идет к цели, не щадя никого и ничего?

— Это вымышленный пример, — ответил сэр Патрик, — никого в частности я не имел в виду.

— Какое вы имеете право, — набросился Джеффри на сэра Патрика, забыв в минуту ослепления, что не в его интересах ссориться с шотландским юристом. — Какое вы имеете право выводить гнусным негодяем гребца? Гребцы — славные ребята, таких среди вас поискать.

— Описанное мной может случиться с любым из вашей братии, — возразил сэр Патрик, — а по сему я имею полное право взять в качестве примера кого угодно. Подождите, мистер Деламейн, я еще не сказал последних слов, а я намерен их сказать. Поймите, я взял для примера не отпетого негодяя, как вы ошибочно полагаете, а простого смертного с обычным букетом дурных свойств — жестокости, подлости, агрессивности, которые непременно имеются у нецивилизованного человека. Этому учит вас ваша религия; в этом вы и сами можете убедиться, если соизволите приглядеться к своим малокультурным соотечественникам, которые встречаются на каждом шагу. Особенное в этой истории — соблазн, смутивший душу молодого человека. И я постарался по мере возможности показать, как полнейшее забвение духовных ценностей, пренебрежение науками и искусствами, что сейчас очень модно среди англичан, отдает человека во власть низменных инстинктов, коренящихся в его природе, как постепенно, в силу всего вышесказанного, он обязательно, невзирая на родовитость, на богатство, пройдет шаг за шагом, как и бродяга, искушаемый своими соблазнами, не такой уж и длинный путь от невежества к преступлению. Если вы отказываете мне в праве приводить подобные примеры в защиту своего мнения, то вы, верно, считаете одно из двух — либо джентльмен вообще не может поддаться соблазну, ввергающему в омут подлости и бессердечия, либо спортом занимаются только те джентльмены, которые от рождения способны устоять перед любым соблазном. На этом я кончаю слово в свою защиту. Мной двигало глубокое почтение к образованности и чистоте нравов; я искренне восхищаюсь молодыми людьми, которые могут противостоять опасному поветрию возврата к дикости, охватившему наше общество. Только они — надежда Англии. Я все сказал.

Джеффри уже готов был дать яростную отповедь сэру Патрику, но его упредил лондонский врач, намерившийся продолжить речь сэра Патрика.

Незадолго перед тем он перестал изучать лицо Джеффри и с видом человека, завершившего нелегкий труд, стал со вниманием слушать спорящих. И не успел сэр Патрик сомкнуть уста, он начал говорить, не дав Джеффри опомниться.

— Сэр Патрик кое-что упустил, и я хочу восполнить пробел, — сказал он без обиняков, — опираясь на мои профессиональные наблюдения. Но прежде позволю себе сказать два слова мистеру Деламейну. Вы, наверное, не рассердитесь на меня, если я посоветую вам сдерживать свои чувства, — обратился он к Джеффри.

— И вы хотите сделать из меня мишень для своих нападок? — удивился Джеффри.

— Я всего-навсего даю вам медицинский совет — старайтесь умерять свой характер. Есть много людей, которые могут без вреда предаваться гневу, впадать в бешенство. Вы не из их числа.

— Что вы хотите этим сказать?

— Полагаю, мистер Деламейн, что ваше здоровье не столь удовлетворительно, как вы склонны думать.

Джеффри повернулся к своим почитателям и союзникам и презрительно рассмеялся. Почитатели и союзники тоже поспешили рассмеяться. Арнольд взглянул на Бланш, и оба улыбнулись. Даже сэр Патрик явно не поверил своим ушам — такое удивление изобразилось на его лице. В самом деле, перед ними во всей своей могучей красе возвышался современный Геркулес, с полным правом претендующий на его славу. А рядом с ним стоял человечек, которого он мог убить ударом кулака, и серьезно заявлял, что у этого Геркулеса пошатнулось здоровье.

— Вы, однако, большой шутник, — заметил Джеффри не то насмешливо, не то всерьез. — Ну и что же, по-вашему, с моим здоровьем?

— Я взял на себя смелость предостеречь вас. Это, на мой взгляд, необходимо, — ответил знаменитый врач. — Однако я не берусь точно сказать, что с вами. Для этого мне надо еще немного подумать. Я бы хотел проверить одно мое впечатление. Вы не возражаете, если я задам вам вопрос, который, уверен, не очень вас затруднит?

— Сначала задайте вопрос, а там посмотрим.

— Я подметил кое-что в вашем облике, пока вы слушали сэра Патрика. Вы ведь не меньше ваших друзей хотели поспорить с ним. Я не могу понять, почему вы молчали, предоставив другим защищать вас. Вы заговорили только тогда, когда сэр Патрик чем-то очень задел вас. Но ведь у вас в голове имелись какие-то возражения?

— У меня в голове имелись все те прекрасные возражения, которые вы слышали от моих друзей.

— И однако, вы держали их при себе?

— Да, держал при себе.

— Вероятно, вы полагали, хоть и считали свои возражения вескими, что пока не стоит труда выступать с ними? Иначе говоря, вы предпочли, чтобы за вас говорили другие, не желая растрачивать своих сил?

Джеффри взглянул на нежданного советчика с проснувшимся вдруг любопытством и легким недоверием.

— Смотрите-ка! Да откуда вы знаете, что происходит у меня в голове? Ведь я ничего еще не сказал вам!

— Моя профессия — знать, что происходит с телом моего пациента, а для этого порой необходимо выяснить, что происходит у него в голове. Но я больше не настаиваю на своем вопросе. Если я правильно вас понял, я уже получил ответ.

С этими словами знаменитый врач повернулся к сэру Патрику.

— Вы не затронули еще одной стороны, сэр Патрик. Имеется чисто медицинское возражение против нынешнего помешательства на физических упражнениях любого вида. И оно по-своему не менее сильно, чем ваши возражения нравственного свойства. Вы говорите о возможном влиянии на душу и ум. Я же хочу сказать о безусловном влиянии чрезмерных тренировок на тело.

— Вы это почерпнули из своего опыта?

— Да, из своего собственного. Поверьте мне как специалисту, что очень многие молодые люди, которые со всей страстью предаются сейчас гимнастическим упражнениям, как одержимые тренируют силу и выносливость, встали на путь, ведущий к серьезным и необратимым нарушениям в организме. Заядлые посетители всевозможных гонок — гребли, бега и прочего — видят только блестящие успехи, достигнутые изнурительными тренировками. Зато матери и отцы видят дома горестные последствия этого непростительного насилия над здоровьем. Сколько сейчас в Англии несчастных семей, сэр Патрик! Сколько сыновей осталось инвалидами на всю жизнь из-за непосильных нагрузок, которым подвергается молодой организм на этих модных спортивных зрелищах!

— Вы слышите? — обратился сэр Патрик к Джеффри.

Джеффри беспечно кивнул головой. Раздражение его улеглось, и вялое безразличие опять вселилось в него. Он сел в кресло, вытянув вперед ноги и тупо уставившись в узор на ковре. «Какое все это имеет отношение ко мне?» — выражала вся его небрежная поза.

— Я не вижу средства, как исправить положение, — продолжал лондонский врач, — пока наше общество остается таким, как есть. Красивый, пышущий здоровьем молодой человек с отлично развитой мускулатурой горит желанием — и это вполне естественно, — померяться силой с другим таким же здоровяком. В колледже (как и в любой другой школе) его записывают, что тоже естественно, в команду атлетов, исключительно по причине его цветущей внешности. Ошиблись они в выборе или нет, станет ясно гораздо позже, когда дело уже сделано и здоровью нанесен непоправимый вред. Многим ли известна важная физиологическая истина, что мышечная сила человека не является залогом его жизненной силы. Многие ли знают, что в нас, по выражению великого французского писателя, заключены две жизни — внешняя жизнь мышц и внутренняя жизнь сердца, легких, мозга? Даже если люди это знают, даже если пользуются медицинскими советами, в большинстве случаев невозможно загодя определить, сможет ли внутренняя жизнь выдержать сверхнапряжение внешней. Спросите любого моего собрата по профессии, и он ответит вам, обратившись к своему опыту, что я ни и коей мере не преувеличиваю серьезности этого зла и опасности последствий, которыми оно чревато. У меня на руках сейчас пациент — молодой человек двадцати лет, обладающий великолепно развитой мускулатурой. Если бы этот молодой человек обратился ко мне перед началом тренировок, я бы, право, не знал, что ему сказать. На той стадии было невозможно предвидеть печальных последствий, с которыми мы потом столкнулись. После упорных тренировок и нескольких успешных выступлений он вдруг ни с того ни с сего грохнулся в обморок к удивлению своих друзей и семьи. Пригласили меня, с того дня я его лечу. Жить он, вероятно, будет, но здоровье не вернется к нему никогда. Я обращаюсь с ним, как обращался бы с восьмидесятилетним старцем, а ведь ему всего двадцать лет. Внешне он все такой же большой и сильный, мог бы даже позировать художнику, рисующему Самсона, а неделю назад на моих глазах он потерял сознание на руках матери, как кисейная барышни.

— Кто это? Как его имя? — закричали почитатели Джеффри, продолжая борьбу на свой страх и риск, не дождавшись поддержки своего кумира.

— У меня нет обыкновения называть имена моих пациентов, возразил врач. — Но если вы хотите видеть человека, здоровье которого почти сломлено чрезмерными тренировками, извольте, я покажу вам его.

— Сделайте такую милость! Кто этот человек?

— Вы все прекрасно его знаете.

— Он ваш пациент?

— Пока еще нет.

— Да кто же это?

— Он перед вами.

Мгновение стояла мертвая тишина, глаза всех присутствующих впились в лицо знаменитого врача, он медленно поднял руку и пальцем указал на Джеффри Деламейна.

Глава двадцатая

У ЦЕЛИ

Общее изумление очень скоро сменилось открытым недоверием к словам лондонской знаменитости.

Тот, кто первый заявил: «Вижу, значит верю», сам того не ведая, сформулировал одно из фундаментальных человеческих заблуждений. Кажется, нет ничего более простого и достоверного, чем свидетельство собственных глаз. Человек охотно верит своим главам и будет верить им до скончания века.

Присутствующие в библиотеке, как один, оборотили взоры на Джеффри и, веря показаниям своих глаз, как один, решили: лондонский врач явно дал маху. Оппозицию возглавила сама леди Ланди, оторванная столь неслыханным утверждением от своего списка.

— У мистера Деламейна сломлено здоровье! — воззвала она к здравому смыслу заезжего светила. — Помилуйте, кто может поверить этому!

Второй раз Джеффри толкнуло к действию высказывание, мишенью которого был он сам. Он поднялся на ноги и, вперив в лицо врача твердый, но вместе и дерзкий взгляд, отчеканил:

— Вы это сказали серьезно?

— Да, вполне.

— Вы указали на меня в присутствии…

— Одну секунду, мистер Деламейн. Наверное, не надо было говорить об этом при всех. Вы вправе упрекнуть меня за то, что я прилюдно ответил вашим друзьям на брошенный мне вызов. Приношу вам свои извинения. Но не беру назад ни одного слова из того, что сказал о вашем здоровье.

— Так вы настаиваете на том, что мое здоровье подорвано.

— Настаиваю.

— Жаль, сэр, что вы не моложе лет на двадцать.

— Что было бы тогда?

— Я бы пригласил вас выйти на лужайку и показал, что у меня со здоровьем.

Леди Ланди поглядела на своего деверя. Сэр Патрик тут же вмешался.

— Мистер Деламейн, — сказал он, — вы приглашены как джентльмен в дом леди.

— Полно! Полно! — добродушно запротестовал знаменитым врач. — Просто мистер Деламейн прибегнул к сильному аргументу. Если бы я был на двадцать лет моложе, — продолжал он, повернувшись к Деламейну, — я бы вышел с вами на лужайку. Но исход единоборства отнюдь не повлиял бы на мое заключение. Я хочу сказать — чрезмерные физические нагрузки, которыми вы знамениты, пока еще не причинили ущерба вашей мышечной силе. Но я утверждаю, что вашей жизненной силе они уже принесли большой вред. Какой именно — я не считаю возможным сказать сейчас. Я просто чисто по-человечески предупреждаю вас. Вы поступите разумно, если удовлетворитесь уже достигнутыми успехами и совершенно перемените образ жизни. Еще раз приношу извинения, что говорю вам об этом на публике, а не приватно. И очень советую помнить о моем предостережении.

Он повернулся, чтобы перейти в другой конец комнаты, но Джеффри чуть не силой вернул его к прерванному разговору.

— Подождите. Вы свое слово сказали. Теперь моя очередь. Я не могу говорить так складно. Но постараюсь сказать коротко и ясно. И видит бог, заставлю вас ответить! Дней через десять, двенадцать я начну тренировки перед Фулемским бегом. Вы считаете, что я сорвусь?

— Скорее всего, тренировки вы выдержите.

— А как насчет бега?

— Может, на этот раз выдержите и бег. Но если примете в нем участие…

— Что тогда?

— Вы никогда больше не сможете бегать.

— И никогда не смогу грести на приз?

— Никогда.

— Меня пригласили участвовать в регате той весной. Я дал обещание. Ответьте мне прямо, я смогу в ней участвовать?

— Отвечаю прямо — не сможете.

— Безо всякого сомнения?

— Безо всякого.

— Давайте держать пари! — воскликнул Джеффри, рывком выдернув из кармана книжку. — Ставлю сто к стам, что я в отличной форме и смогу участвовать в весенних состязаниях.

— Я не заключаю пари, мистер Деламейн.

С этими словами почтенный врач прошествовал в дальний конец библиотеки. Леди Ланди, позвав на помощь Бланш, вернулась к приглашениям на ближайший обед в Уиндигейтсе. Джеффри с гордо поднятой головой и книжкой повернулся к университетским друзьям. В нем взыграла британская кровь: с британской любовью к пари, которая готова бросить вызовы всему и вся, шутки, как известно, плохи.

— Смелее, друзья! Кто поставит на медицину?

Сэр Патрик с негодованием поднялся из кресла и последовал за врачом. Первый, Второй и Третий, услыхав предложение своего прославленного друга, замотали своими крепкими головами и отвели одним выразительным словом:

— Самоубийство!

Джеффри повернулся к маячившим в тени хористам.

— Эй вы, там! Ставьте на медицину! — В нем уже клокотало неистовство.

Два хориста отвечали по обычаю в два голоса:

— Мы не вчера родились, Смит, а?

— Насколько мне известно, Джонс, не вчера!

— Смит, — тихо произнес Джеффри, и этот внезапный переход шепоту не предвещал ничего хорошего.

— А? — улыбнулся Смит.

— Джонс! — немного громче произнес Джеффри.

— А? — в унисон пропел Джонс.

— Жалкое отребье! Вам вдвоем не наскрести и пятидесяти фунтов!

— Полегче, Джеффри! — первый раз вмешался Арнольд. — Стыдись!

— Почему эти… (непечатное слово) не желают заключить со мной пари?

— Если тебе нравится валять дурака, — продолжал Арнольд, — и кроме пари ничто тебя не успокоит, я принимаю твое пари.

— Сто к ста на врача! Заметано! — воскликнул Джеффри.

Страсть утолена, и он вновь обрел отличное расположение духа. Записал в книжку пари и принес самые искренние извинения Смиту и Джонсу.

— Не сердитесь, друзья! Я не хотел вас обидеть. Ваши руки!

Два хориста пришли в восторг: «Британский аристократизм, Смит!» — «Кровь и порода, Джонс!»

Заключив пари, Арнольд почувствовал угрызения совести, не от самого пари, — кто же стыдится в Англии этой разновидности азартной игры, — а от того, что «поставил на врача». Хотя он пошел на это пари из самых лучших побуждений, но ведь ставкой было здоровье друга. И он со всей горячностью принялся убеждать Джеффри, что как никто уверен в ошибочности заключения лондонского гостя.

— Я не увиливаю от пари, — сказал он. — Мне просто хотелось угомонить тебя.

— А-а, ерунда! — отвечал Джеффри, мысли его уже переключились на занимавший его предмет — целеустремленность была одной из лучших черт его характера. — Пари есть пари, и твои дурацкие сантименты здесь ни при чем.

С этими словами он потянул Арнольда в сторону, чтобы его слова не коснулись посторонних ушей.

— Как ты думаешь, — начал он с беспокойством, — этот старый чудак сильно на меня обозлился?

— Сэр Патрик?

Джеффри кивнул.

— Я ведь еще не спросил у него про шотландские браки. Станет он говорить со мной, если я сейчас обращусь к нему?

Произнося это, он окинул библиотеку взглядом, полным затаенного коварства, — лондонский врач в дальнем углу склонился над папкой с гравюрами. Дамы все еще корпели над списком приглашенных. Сэр Патрик стоял у полки, погрузившись в чтение солидного тома, который только что снял.

— Попроси извинения, — посоветовал Арнольд. — Сэр Патрик, может быть, немного язвителен, легко раздражается, но он человек справедливый и не злой. Скажи ему, что у тебя и в мыслях не было проявить непочтение. Этого будет достаточно.

— Ладно, попробую.

Сэр Патрик, ушедший с головой в старинное венецианское издание «Декамерона», внезапно был возвращен из средневековья Италии в современную Англию не кем иным, как Джеффри Деламейном.

— Что вам угодно? — холодно спросил он.

— Я хотел бы принести вам свои извинения, — сказал Джеффри. — Давайте забудем эту размолвку. Поверьте, у меня и в мыслях не было проявить непочтение. Простить и забыть — недурное правило, не так ли, сэр?

Выражено неуклюже, но все-таки извинение. Даже Джеффри, воззвав к добрым чувствам сэра Патрика, мог рассчитывать на снисхождение.

— Ни слова больше об этом, мистер Деламейн! — отвечал старик с отменной учтивостью. — Примите и мои извинения, если я был несколько резковат. Разумеется, старые обиды лучше не помнить.

Ответив таким образом на принесенные извинения, сэр Патрик замолчал, ожидая, что Джеффри ретируется, оставив его наедине с Боккаччо. Но к его вящему удивлению Джеффри вдруг наклонился и прошептал ему на ухо:

— Не уделите ли вы мне минутку, сэр?

Сэр Патрик отпрянул, как если бы испугался, что Джеффри укусит его.

— Прошу прощения, мистер Деламейн, что вы сказали?

— Не могли бы вы уделить мне минутку, сэр?

Сэр Патрик поставил «Декамерона» на место и поклонился, сохраняя ледяное молчание. Менее всего не свете он ожидал, что достопочтенный Джеффри Деламейн выберет его в свои поверенные «Вот где разгадка принесенного извинения! — подумал он. — Что ему все-таки от меня надо?»

— Речь пойдет о моем друге, — шептал Джеффри, ведя сэра Патрика к дверям в сад. — Он попал в историю. И я хотел бы спросить вашего совета. Только это сугубо между нами.

Тут он замолчал и глянул на сэра Патрика — какое впечатление произвели на него эти слова.

Сэр Патрик ни словом, ни жестом не проявил ни малейшего интереса.

— Не пройти ли нам в парк? — предложил Джеффри.

Сэр Патрик указал на ногу.

— Я уже гулял сегодня утром, — сказал он. — Пусть моя немочь послужит мне оправданием.

Джеффри огляделся кругом в поисках замены уединенному уголку парка и направился к одной из уютных ниш, отгороженных от библиотеки портьерами.

— Вот, кажется, подходящее место, — сказал он, приглашая сэра Патрика следовать за собой.

Сэр Патрик сделал последнюю попытку увильнуть от неприятного разговора.

— Ради бога, простите меня, мистер Деламейн. Вы уверены, что обращаетесь именно к тому человеку, который вам нужен?

— Вы ведь юрист, практикующий в Шотландии?

— Без сомнения.

— Вы имеете понятие о шотландских браках?

Сэр Патрик навострил слух.

— А вас именно это интересует? — спросил он.

— Да. То есть нет, не меня, а моего друга.

— Так, значит, вашего друга?

— Да! Тут, видите ли, замешана женщина. Дело было здесь, в Шотландии. Мой друг не знает, женат он или нет.

— Я к вашим услугам, мистер Деламейн.

К радости Джеффри и к не меньшему удивлению, сэр Патрик не только перестал явно уклоняться от разговора, но проявил заметное любопытство, устремившись к ближайшей портьере. Старый юрист тотчас вспомнил, с чем обращалась к нему племянница, и, сопоставив одно с другим, вывел некое предположение. «Нет ли связи между нынешним положением гувернантки Бланш и неожиданным интересом мистера Деламейна к шотландским бракам? — подумалось сэру Патрику. — В моей практике скрещивались пути и более разных характеров. Похоже, эта история будет иметь продолжение».

Джеффри с сэром Патриком сели друг против друга за маленький столик, отгороженные плотной тканью от всего мира. Арнольд с гостями предавались в парке безделью. Лондонский врач углубился в свои гравюры, леди Ланди с падчерицей занимались списком гостей в дальнем углу библиотеки. Беседа этих двух мужчин, ничего не значащая по виду, но чреватая роковыми последствиями, и не только для Анны, но в равной мере для Арнольда и Бланш, была, в сущности, конференцией при закрытых дверях.

— Так в чем же дело? — начал сэр Патрик.

— Дело в том, что мой друг хочет знать, женат ли он на этой женщине или нет.

— Он хотел на ней жениться?

— Нет.

— Она не замужем, он не женат?

— Нет.

— Место действия — Шотландия?

— Да.

— Прекрасно. Теперь перейдем к фактам.

Джеффри растерянно молчал. Чтобы излагать факты, надо владеть искусством рассказа. Сэр Патрик это хорошо знал. И нарочно, с первого же хода сбил Джеффри с толку, понимая, что тот постарается кое о чем умолчать. Существует один старый прием, помогающий вытянуть из клиента правду: незаметно перевести беседу в допрос. Если начать с допроса, Джеффри будет начеку и ни за что не проговорится. И сэр Патрик сказал себе — пусть-ка Джеффри обрадуется его вопросам как манне небесной. Кое-как собравшись к мыслями, Джеффри заговорил, скоро запутался и сонвсем потерял нить повествования. Сэр Патрик выждал немного и прибегнул к известной уловке.

— Может, дело пойдет легче, если я задам вам несколько вопросов? — спросил он самым невинным тоном.

— Верно, так оно пойдет легче.

— Тогда извольте. Сначала несколько общих вопросов. Вы можете называть имена?

— Нет.

— Место действия?

— Нет.

— Время действия?

— Надо быть точным?

— По возможности.

— Ну, скажем, в этом году.

— Ваш друг и эта леди путешествовали вместе по Шотландии?

— Нет.

— Жили вместе в Шотландии?

— Нет.

— Где они оказались вместе?

— В гостинице.

— Вон оно что! Значит, они были в гостинице. Кто первый туда приехал?

— Она. Одну минутку! Мы подошли к самому главному.

Джеффри вынул из кармана листок бумаги, на котором записал все действия Арнольда в гостинице с его собственных слов.

— У меня здесь все записано, — продолжал он. — Может, взглянете?

Сэр Патрик взял записку, быстро пробежал ее глазами, затем стал медленно читать вслух предложение за предложением, задавая по ходу чтения вопросы.

— «На пороге спросил свою жену?» — читал сэр Патрик. — На пороге гостиницы, надо полагать? А леди поселилась в гостинице, назвавшись замужней женщиной?

— Да.

— Сколько времени она провела там до появления вашего друга?

— Час или около того.

— Она назвалась каким-нибудь именем?!

— Не знаю. Думаю, что нет.

— Назвался ли ваш друг как-нибудь?

— Никак не назвался. Я в этом уверен.

Сэр Патрик вернулся к записке:

— «За обедом при хозяйке и лакее сказал, что снимет номер я себя и жены. Тут же заставил ее сказать, что она его жена». Моет, это все была шутка с их стороны?

— Нет, все это было очень серьезно.

— Вы хотите сказать — выглядело серьезно, чтобы обмануть хозяйку гостиницы и лакея?

— Да.

Сэр Патрик опять вернулся к записке:

— «Остался с ней на ночь в этом номере». В номере, который снял для себя и жены?

— Да.

— Что было на другой день?

— Он уехал. Подождите, подождите! Сказал, что едет по делам, нарочно для хозяйки.

— Значит, обман продолжался? Хозяйка и слуги не сомневались, что он оставил в гостинице жену?

— Да, именно так.

— Он вернулся в гостиницу?

— Нет.

— Сколько еще времени леди оставалась в гостинице, когда он уехал?

— Сколько? Ну… несколько дней.

— И ваш друг ее больше не видел?

— Нет.

— Ваш друг и леди — англичане или шотландцы?

— Оба англичане.

— Перед тем, как встретиться в гостинице, они успели прожить в Шотландии больше трех недель?

Джеффри задумался. Что касается Анны, сомнений не было. Леди Ланди со всеми домочадцами водворилась в Уиндигейтсе гораздо раньше, чем три недели назад. Что до Арнольда…

Джеффри напряг память: о чем они говорили тогда в парке? Арнольд, кажется, упомянул один спектакль в Эдинбургском театре. Тогда все ясно. Ему ведь пришлось довольно надолго задержаться в Эдинбурге по делам наследства. Да, значит и он, как Анна, был в Шотландии больше трех недель до встречи в Крейг-Ферни. Придя к этому выводу, Джеффри подтвердил, что леди и его друг находились в Шотландии месяц, если не больше. И затем задал вопрос по собственному почину:

— Я не тороплю вас, сэр, но хотел бы все-таки узнать, я скоро услышу ответ?

— Еще два-три вопроса, и я освобожу вас, — ответил сэр Патрик и продолжал: — Правильно ли я понял из вышеизложенного, что леди хотела бы считать и считает себя женой вашего друга?

Джеффри ответил утвердительно: отрицательный ответ дал бы сэру Патрику новую пищу для размышлений. И он ответил: «Да» Другими словами, он дал понять, что леди, то есть Анна, желала стать женой его друга, то есть Арнольда. Такой ответ, представлялось ему, не собьет с мысли сэра Патрика, у которого, как видно, уже сложилось определенное мнение.

Пойдя на поводу у обстоятельств, Джеффри, однако, понимал, как важно для него мертвой хваткой держаться за это отступление от истины. Ему нужно было знать мнение сэра Патрика относительно фактов, имевших место в гостинице, и он строго их придерживался, что собирался делать и впредь. Но все-таки пришлось погрешить против истины — иначе старый юрист проканителился бы до скончания века.

— Леди и ваш друг обменивались письмами?

— Насколько я знаю, нет.

— Что ж, на этом, пожалуй, можно и кончить.

— И каково ваше мнение?

— Прежде чем высказать свое мнение, мистер Деламейн, почитаю долгом сделать одно общее замечание, выражающее мою личную точку зрения, которая, тут вы не должны заблуждаться, — не подкреплена никаким параграфом закона. Вы спрашиваете меня, можно ли в свете изложенных фактов считать вашего друга женатым?

— Да, да, именно это я и хочу знать, — закивал головой Джеффри.

— Мой опыт, мистер Деламейн, говорит о том, что в Шотландии любой мужчина может стать мужем любой женщины в любое время и в любом месте. Короче говоря, моя тридцатилетняя практика убедила меня в одном — что в Шотландии браком можно назвать все, что угодно.

— Говоря попросту, сэр Патрик, она его жена?

Несмотря на все свое коварство и осторожность, Джеффри не мог сдержаться: глаза его заблестели, а в голосе послышалось если не ликование, то явная радость. Ни то, ни другое не ускользнуло от внимания сэра Патрика.

Сидя за столом напротив Джеффри, сэр Патрик на первых поpax заподозрил, что, говоря о «своем друге», Джеффри имеет в виду себя. Но профессиональная привычка взяла верх — сэр Патрик не верил первому впечатлению, даже своему собственному, и он решил в ходе разговора нащупать истину. Он расставил силки, и птичка попалась.

Теперь было ясно, что этот человек, обратившийся за советом к юристу, почти наверное говорит не о себе, а о ком-то другом. Но это не все, по какой-то причине, по какой — пока неизвестно, он очень заинтересован, чтобы друг его оказался по законам Шотландии женатым. Частично проникнув в тайные помыслы Джеффри, решил, что для первой беседы этого хватит. В дальнейшем хорошо бы выяснить, кто эта безымянная леди, уж часом не Анна Сильвестр? Но сейчас ему вряд ли удастся продвинуться хотя бы йоту, так что остается только честно изложить суть закона, под который подпали изложенные ему факты.

— Не торопитесь с выводами, мистер Деламейн. Это мое личное соображение. Я пока еще не высказал своего профессионального мнения о положении вашего друга.

Лицо Джеффри опять потускнело. Сэр Патрик не преминул отметить и эту перемену.

— Шотландский брачный кодекс, — продолжал сэр Патрик, — в той его части, которая касается нерегулярных браков — это позор и вызов общественной морали. Если вы сочтете мои выражения слишком сильными, могу отослать вас к высказываниям одной юридической знаменитости. Лорд Диас осудил шотландские браки со скамьи верховного суда в следующих словах: «Согласие означает брак. Не нужны никакие церемонии, ни гражданские, ни церковные. Никаких предуведомлений до, никакого оглашения после; никого совместного проживания; никаких нигде подписей, никаких же свидетелей — словом, для заключения брака, этого важнейшего гражданского акта, в Шотландии не требуется ровным счетом ничего». Учтите, это говорит шотландский судья, призванный отправлять правосудие страны! В Шотландии, замечу, имеются тщательно разработанные законы, касающиеся покупки и продажи домов, участков земли, лошадей и собак. Единственный гражданский акт, полностью пущенный на произвол судьбы, — бракосочетание, связывающее мужчину и женщину до конца дней. Шотландский нерегулярный брак не щадит даже детскую невинность, поскольку для бракосочетания не требуется согласия родителей. Двенадцатилетняя девочка и парень двумя годами старше могут сочетаться браком, переступив шотландскую границу, безо всяких препон и промедления, и шотландский закон не потрудится уведомить о том их несчастных родителей. Что касается мужчин и женщин, то стоит им высказать взаимное согласие вступить в брак, и они уже муж и жена, прием не требуется никаких прямых доказательств этому, достаточно косвенных. Более того, как бы шотландский закон о браке ни оправдывал себя, факт остается фактом, мужчина и женщина, в результате действия этого чудовищного закона, могут оказаться мужем и женой, сами того не ведая и не давая друг другу никакого согласия. Ну что, мистер Деламейн, у вас, наверное, голова кругом пошла. Теперь видите, что я был прав, употребив в адрес шотландского брачного законодательства такие сильные выражения.

— А что это за юридическая знаменитость? — спросил Джеффри. — Я не мог бы обратиться к нему?

— Можете, конечно. Но другой, не менее ученый и знаменитый юрист выскажет вам мнение, противоположное мнению первого. Я не шучу, я говорю вам только то, что есть. Вам не доводилось слышать о Королевской комиссии?

— Что-то не помню.

— Тогда послушайте. В марте шестьдесят шестого года королева назначила комиссию изучить брачное законодательство Соединенного королевства. Доклад комиссии был опубликован в Лондоне. Он доступен каждому, кому не жаль расстаться с двумя-тремя шиллингами. Комиссия обнаружила, что по одному из самых важных пунктов шотландского брачного кодекса высокие авторитеты придерживаются противоположных точек зрения. Вопрос, кто же прав, указала комиссия, все еще дебатируется, правомочное мнение еще не определено и не принято. Различные точки зрения сталкиваются в докладе на каждом шагу. Брак, важнейший институт цивилизованной жизни, в Шотландии окутан туманом неясностей и сомнений. Если нет других причин для реформы шотландского брачного законодательства, то одной этой причины достаточно. Отсутствие единого взгляда на шотландский брак — национальное бедствие.

— А вы могли бы высказать свое мнение о случае моего друга? — упрямо гнул свое Джеффри.

— Конечно. Теперь, когда я объяснил вам, как опасно полагаться на мнение отдельного юриста, я с чистой совестью выскажу вам свое. Я полагаю, что в этом случае нельзя положительно утверждать, что брак состоялся. Имеются свидетельства в пользу того, что брак был заключен, не больше.

Для Джеффри подобное заключение было слишком тонком казуистикой. Он тяжело нахмурился, явно раздосадованный.

— Как это нельзя утверждать! — воскликнул он. — Ведь они же сказали, что они муж и жена в присутствии свидетелей.

— Это обычное заблуждение людей, не сведущих в юриспруденции, — заметил сэр Патрик невозмутимо. — Я ведь сказал, по закону свидетели вообще не нужны. К ним обращаются только в том случае, если есть сомнение относительно законности брака.

Джеффри ухватился за эту соломинку.

— Значит, хозяйка гостиницы и слуга могли бы подтвердить что они муж и жена?

— Конечно. И не забудьте, если вы обратитесь к кому-нибудь еще из моих коллег, он, возможно, скажет вам, что леди и ваш друг, безо всякого сомнения, состоят в браке. Закон, который допускает, чтобы взаимное согласие на брак подтверждалось косвенным свидетельством, открывает двери для самых различных толкований. Ваш друг прямо называет некую леди своей женой. Эта леди прямо называет вашего друга мужем. В комнатах, которые они сняли как муж и жена, они оставались вдвоем до следующего утра. Ваш друг уезжает, никому не открыв истины. Леди остается в гостинице еще несколько дней в роли его жены. И все это происходит в присутствии внушающих доверие свидетелей. Эти факты можно считать логическим, если не юридическим, косвенным доказательством взаимного согласия. Тем не менее я остаюсь при своем мнении: это только свидетельство в пользу брака, но не самый факт заключения брака.

Пока сэр Патрик разливался соловьем, Джеффри, совершив мощное умственное усилие, додумался-таки, как выудить у старого юриста вожделенный ответ.

— Вот что, — хлопнул он по столу тяжеленной ладонью, — я вас прижму к стенке. У моего друга есть кое-кто на примете.

— Ну и что?

— А вот что. Может он сейчас жениться или нет?

— Разумеется, нет.

Джеффри поспешно вскочил на ноги, положив конец разговору.

— Это все, что мне и моему другу требовалось знать.

С этими словами он дернул портьеру и без дальнейших церемоний вышел, оставив сэра Патрика размышлять в одиночестве над его загадочным поведением.

«Не знаю, кто твой друг, — думал сэр Патрик, глядя ему вслед, — но если ты печешься о нем не из темных побуждений, то я понимаю в человеческой природе не больше новорожденного младенца!»

Расставшись с сэром Патриком, Джеффри чуть ли не в тот же миг столкнулся со слугой, который повсюду искал его.

— Прошу меня простить, сэр, — обратился к нему слуга. — Грум достопочтенного мистера Деламейна…

— Тот, что привез утром записку от брата?!

— Да, сэр. Он торопится назад. Боится, что не может дольше ждать.

— Идем, я тебе дам для него ответ.

Джеффри подошел к конторке, за которой тщетно сочинял письмо. Взял записку брата и еще раз прочитал ее. Первые строчки обежал глазами, а на последней задержался: «Приезжай завтра, мы тебя ждем. Поможешь встретить и принять миссис Гленарм». Минуту он сидел молча, вперив взгляд в эту обычную строку. В его неповоротливом уме рождалось решение, от которого зависело счастье троих людей — Анны, которая любила его, Арнольда, сослужившего ему неоценимую службу, и Бланш, которая никогда не причинила ему никакой обиды. Если он останется в Уиндигейтсе после разговора Арнольда с Бланш, он будет обязан пойти в Крейг-Ферни. Если уедет сейчас к брату, это будет означать, что он покинул Анну под тем бесчестным предлогом, что она — жена Арнольда.

Но вот он отшвырнул письмо брата и вырвал из бювара листок. Губы его зашевелились. «Миссис Гленарм так миссис Гленарм», — прошептал он и написал брату всего одну строчку: «Дорогой Джулиус, ждите меня завтра. Дж. Д.» Бесстрастный слуга стоял все это время поодаль, созерцая могучую спину великолепного Джеффри, и думал, какая же это силища и как она развернется на последней решительной миле Фулемского бега.

— Ну как, Джеффри, все в порядке? — раздался за его спиной дружеский голос.

Он обернулся — и увидел Арнольда, жаждущего узнать, чем кончился разговор с сэром Патриком.

— Да, — ответил он, — в полном порядке.


Примечание. Есть читатели, склонные относиться с недоверием к фактам, встречающимся в художественной литературе! Отсылаю такого читателя к брошюре, которая натолкнула меня на мысль написать этот роман и которую он прочтет с большой для себя пользой. Эта брошюра содержит доклад Королевской комиссии, изучившей брачное законодательство Соединенного королевства. Отпечатано по заказу издательства Ее величества. (Лондон, 1868 г.) Слова сэра Патрика, дающие профессиональную характеристику шотландскому брачному кодексу, взяты именно из этой брошюры. Оценка ирландского брачного законодательства, данная стряпчим в Прологе, также взята из этого авторитетного источника. Мне не хотелось обременять повествование прямыми цитатами. И вместе с тем я считаю важным победить недоверие читателей, поэтому ниже привожу названия отдельных тем доклада с указанием соответствующих страниц из составленного мною собственноручно справочника к брошюре, чтобы читатель удостоверился в моей добросовестности.

Ирландские браки (в Прологе), Доклад, стр. 12, 13, 24.

Нерегулярные шотландские браки. Заявление лорда Диаса, Доклад, стр. 16. — Браки детей нежного возраста. Беседа лорда Челмсфорда с мистером Мюирхедом (вопрос 689). — Обоюдное согласие, доказанное косвенным свидетельством. Беседа лорда Верховного судьи Клерка с мистером Мюирхедом (вопрос 654). — Браки, заключенные без обоюдного согласия. Наблюдения лорда Диаса. Доклад, стр. 19. — Разногласия авторитетов. Доклад, стр. 19, 20. — Положения о купле-продаже лошадей и собак. Отсутствие положений о бракосочетании мужчин и женщин. Замечания мистера Ситона. Доклад, стр. 30. — Заключение Комиссии. Несмотря на то, что Комиссия столкнулась с возражениями против реформы шотландского брачного законодательства, она тем не менее выразила свое мнение в следующих словах: «С нерегулярными браками должно быть покончено» (Доклад, стр. 34).

Что касается сторонников этого постыдного положения, то они защищают свою позицию следующими соображениями: Шотландия не желает, чтобы Англия вмешивалась в ее дела (!). Нерегулярные браки заключаются безо всяких материальных затрат (!!). Их становится все меньше, а стало быть, есть надежда, что с течением времени они совсем исчезнут (!!!). Такие браки в некоторых случаях могут служить западней для бесчестных обманщиков (!!!!). Вот такой возвышенный взгляд на шотландские браки разделяют некоторые из самых почтенных и ученых юристов Шотландии. Введение закона, позволяющего мужу продать опостылевшую жену или жене продать мужа, которого она, «право же, не может больше выносить ни минуты», будет логическим завершением матримониальной неразберихи в Северной Британии. Справедливость требует добавить: из всех опрошенных свидетелей (устно или письменно) половина расценивают шотландские нерегулярные браки как должно цивилизованному человеку и христианину и полностью присоединяются к выводу авторитетной Комиссии, что подобные браки должны быть запрещены.

У. К.

Глава двадцать первая

СВЕРШИЛОСЬ!

Арнольд был несколько удивлен сухостью ответа друга.

— Сэр Патрик был не очень любезен? — спросил он.

— Сэр Патрик сказал мне именно то, что я и ожидал.

— Никаких затруднений с женитьбой?

— Никаких.

— Бланш может быть спокойна?

— Во всяком случае, она не пошлет тебя в Крейг-Ферни. Я за это ручаюсь!

Последние слова Джеффри произнес особенно веско, взял со стола письмо брата, надел шляпу и вышел из библиотеки.

Его друзья, изнывавшие от безделья на зеленой лужайке, бурно приветствовали его. Он прошел мимо, не ответив на приветствия и даже не бросив взгляда в их сторону. Дойдя до розария, он остановился и вынул из кармана трубку; потом вдруг раздумал гулять среди роз, повернулся и зашагал по первой попавшейся аллее подальше от дома. Вряд ли он сможет побыть один в розарии в это время дня. А ему сейчас невыносимо видеть людей — кажется, убил бы любого, кто подошел бы к нему и заговорил. Понурив голову и нахмурившись, он шел по аллее, гадая, куда она приведет его. Аллея уперлась в плетеную калитку, за которой начинался огород. Здесь уж никто не нарушит его уединения, кого привлекут грядки салата и петрушки. Он пошел прямо к высокому каштану, росшему посреди огорода, под ним стояла скамейка, а вокруг зеленела широкой розеткой лужайка. Оглядевшись кругом, Джеффри сел на скамью и зажег трубку.

— Скорей бы покончить со всем этим! — проговорил он.

Он сидел, упершись локтями в колени, куря трубку и тяжело думая. Спустя немного, гонимый каким-то внутренним беспокойством, он поднялся со скамьи и стал кружить вокруг дерева по зеленой траве, как зверь, запертый в клетке.

Что означало это снедавшее его беспокойство? Может, его мучила совесть, ведь он решился на предательство друга, оказавшего ему помощь и доверившегося ему? Ничуть не бывало. Совесть мучила его не больше чем вас в эту минуту, когда глаза ваши пробегают по этим строчкам. Он был во власти лихорадочного нетерпения — скорее достигнуть желанной цели и при этом самому выйти сухим из воды.

Почему его должна мучить совесть? Угрызения совести рождаются под влиянием двух чувств, не ведомых естественному человеку. Первое чувство — воспитанное в каждом из нас уважение к себе, второе — впитанное с молоком матери уважение к другим. В высшем своем проявлении уважение к себе возвышается до любви к Богу. А уважение к другим — до любви к Человеку. Я причинил вам зло, и я раскаиваюсь. Зачем раскаиваться? Ведь, причинив вам зло, я споспешествовал собственной выгоде, зная при этом, что вы не ответите злом и бояться мне нечего. Но я буду раскаиваться, потому что знаю: причинив ближнему зло, я причинил его и себе. Это понятие, смягчающее инстинкты, не свойственно естественному человеку. И потому угрызения совести не мучили Джеффри Деламейна, ибо Джеффри Деламейн был человек естественный.

Когда ум его узрел неожиданный путь к спасению, Джеффри на первых порах был поражен и даже напуган его новизной и неслыханной дерзостью. Явное волнение, проступившее в нем за конторкой в библиотеке, было отзвуком его внутренней сумятицы, не более. Но вот первое впечатление улеглось, мысль окончательно созрела, и он, поуспокоившись, стал видеть на этом пути трудности и осложнения. Но они были простые и понятные и мало его тревожили. Что до моральной стороны — явной подлости и жестокости задуманного, то это его нимало не заботило. Он относился к спасенному им человеку как хорошо выдресированный пес. Благородное животное, спасшее вас из воды, может десять минут спустя вцепиться вам в горло, если его заставят обстоятельства. Прибавьте к безусловному рефлексу животного рассчетливую хитрость человека, вспомните не раз слышанное замечание: «Подумать только, не поленился когда-то поднять эту мелочь, и вот на тебе — пригодилась». И вы поймете, что думал и чувствовал Джеффри, вспоминая о прошлом или заглядывая в будущее. Простодушные вопросы Арнольда вызывали в нем только сильнейшее раздражение — вот и весь набор эмоций, волнующий душу Джеффри Деламейна.

Что до Анны, то и тут совесть его молчала, благодаря все той же каменной нечувствительности и первобытному отсутствию нравственных устоев. «Наконец-то я свободен!» — была его первая мысль. «Теперь у нее и без меня есть опора», — была вторая мысль. Ни жалости, ни упреков себе. Ему и в голову не пришло, что, выбирая между собственной гибелью или заявлением прав на Арнольда — ее единственным спасением, она предпочтет первое. Сам бы он, разумеется, выбрал второе.

Он хотел одного — чтобы все это скорее кончилось. Он как безумный кружил и кружил по зеленой полоске травы — скорей бы уж со всем этим разделаться. Вырваться отсюда, уехать к другой женщине, начать тренировки, — вот все, что ему надо. Они будут страдать? Черт бы их обоих побрал! Это я из-за них страдаю! Они мои злейшие враги! Они оба стоят на моем пути!

Как же от них избавиться? Вот главная трудность. Он принял решение сегодня же все кончить. Но как к этому приступить?

Нельзя затевать ссоры с Арнольдом. Если начать с него, то в виду его отношений с Бланш скандала не миновать. А скандал может повредить ему во мнении миссис Гленарм. Начинать надо с женщины: Анна одинока, у нее нет друзей; ее пол, ее двусмысленное положение удержат ее от скандала. Надо начинать с нее. Развязаться с ней раз и навсегда. Арнольд рано или поздно сам все узнает и пусть выкручивается, как хочет.

Как сообщить ей эту новость до вечера?

Пойти в гостиницу и назвать ее прямо миссис Арнольд Бринкуорт? Ни в коем случае! С него хватит разговоров с ней здесь, в Уиндигейтсе. Самое простое — написать ей письмо и отправить с кем-нибудь в Крейг-Ферни. Но она может тут же явиться сюда, последовать за ним в дом брата, может даже обратиться к отцу. Впрочем, теперь это не имеет значения. Теперь она у него в руках. «Вы замужняя женщина», — вот его главный козырь, с ним он может отрицать все.

В голове его составилось письмо к ней. «Вы, наверное, удивлены, что я так и не приехал. Вините в этом себя. Я знаю, что произошло между ним и Вами в гостинице. Я говорил с юристом. Вы жена Арнольда Бринкуорта. Будьте счастливы и прощайте навсегда». «Пожалуй, недурно, — с удовлетворением думал Джеффри. — Адресую миссис Арнольд Бринкуорт; отдам слуге, пусть отнесет поздно вечером и скажет, что ответа не нужно. А утром пораньше уеду к брату. И дело сделано!»

Но и тут возникало препятствие — последнее, но способное довести до исступления.

Если Анна как-то назвалась в гостинице, то не иначе как миссис Сильвестр. Письмо, адресованное миссис Арнольд Бринкуорт, скорее всего, даже не возьмут в дверях гостиницы. А если возьмут и отнесут ей, она может сказать, что письмо не ей. Человек с более быстрым умом сообразил бы, что имя на конверте ничего не значит, если это письмо ждут. Но ум Джеффри цеплялся за пустяки, и они вырастали в непреодолимое препятствие. Ему втемяшилось, что письмо и внутри и снаружи должно быть безукоризненно. Раз он объявляет ее женой Арнольда Бринкуорта, он должен адресовать его миссис Арнольд Бринкуорт, иначе треклятый шотладский закон может придраться, и он росчерком пера опять загонит себя в ловушку! Чем больше он думал об этом, тем больше удивлялся своей сообразительности и тем сильнее разъярялся.

Из всякого тупика можно выбраться. Наверняка можно выбраться и из этого. Только вот как? Вот уж истинно тупик! Преодолеть столько трудностей и споткнуться на таком пустяке. Это, наверное, от того, что он слишком много думал сегодня, а думать он вообще не привык. Даже голова закружилась — попробуй походи столько вокруг дерева. Он со злости повернулся спиной к каштану и зашагал от него прочь по какой-то тропинке, решив немного отвлечься, чтобы потом с новыми силами наброситься на эту неразрешимую задачу.

Получив волю, его мысли тотчас переключились еще на один злободневный предмет — Фулемский бег. Через неделю надо закончить все приготовления и начать тренировки.

На этот раз придется взять двух тренеров. Один приедет сюда и будет тренировать его в доме брата. Другой, оценив его свежим взглядом, примется за него в Лондоне. Он перебирал в памяти предыдущие выступления грозного противника. Из двоих Джеффри был менее быстрый. На него ставили из-за небывало длинной дистанции, уповая на его нечеловеческую выносливость. Сколько времени можно держаться позади противника? На какой минуте выгоднее догнать его? Когда надо вырваться вперед перед финишем, чтобы обойти противника и первым закончить бег? Все это очень важно. Надо обратиться к своим тайным советчикам. Дело слишком ответственно. Пусть и они раскинут умом. Кому он может довериться? Пожалуй, мистеру А и мистеру Б — оба почти профессионалы и оба — люди надежные. Вот мистер В, как профессионал — лучше не найдешь, зато человек дрянь. На мистере В мысли Джеффри опять застопорились. Ладно, обойдусь советами А и Б. Пусть В катится к чертям. Лучше совсем выбросить его из головы и думать о чем-то другом. О чем же? Миссис Гленарм? Пропади пропадом женщины, все они одна другой стоят. Смех смотреть, бегают — точно гусыни, вперевалку. И что за привычка перед обедом наливаться жидким чайком — единственная их отличительная черта. Во всем остальном они просто жалкие подобия мужчин. Пусть тоже катятся к чертям. Лучше выбросить их из головы и думать о чем-то другом О чем-нибудь очень достойном и важном. Пожалуй, о том, что пора бы набить трубку.

Он вынул кисет и приступил к этому достойному и важному делу, но скоро остановился.

Что за фигура маячит справа от карликовых груш? Какая-то женщина, по платью судя, прислуга, стоит спиной к нему, вот нагнулась, видно, что-то рвет, скорее всего, какую-нибудь зелень к обеду, но что именно — с такого расстояния не разглядишь.

А что это у нее привязано сбоку? Грифельная доска? Кажется да. На кой черт ей грифельная доска? В голове у него шевельнулась какая-то мысль. Ага, вот что! Ему нужно чем-то развлечься. Он сейчас и развлечется. Благо, появилась эта женщина с черной дощечкой, привязанной к поясу.

— Эй! — окликнул он женщину.

Та выпрямилась и медленно двинулась навстречу. Это была Эстер Детридж — ее отмеченное страданием лицо, ее ввалившиеся глаза, ее каменное безучастие.

Желание развлечься у Джеффри заметно поубавилось. Он меньше всего ожидал, что судьба выберет мишенью его плоских и грубых шуток это живое олицетворение скорби.

— Для чего тебе грифельная доска? — спросил он, не зная, что еще сказать.

Женщина поднесла руку к губам, коснулась их пальцем и покачала головой.

— Немая?

Женщина кивнула.

— Кто ты?

Женщина написала что-то на доске и протянула ее ему поверх грушевого деревца. Он прочитал: «Кухарка».

— Ты что, кухарка, родилась немой?

Эстер отрицательно покачала головой.

— Почему ты стала немой?

Женщина написала на доске: «От удара».

— Кто тебя ударил?

Эстер опять замотала головой.

— Не хочешь сказать?

Эстер опять кивнула.

Глаза женщины, пока он расспрашивал ее, глядели на него холодно, тупо, недвижно, как невидящие глаза трупа. Как ни были крепки его нервы, каким невосприимчивым он ни был — в обычное время — к любому мыслимому впечатлению, сейчас он чувствовал: взгляд немой кухарки входит в него как стальное лезвие кинжала. Полосы зашевелились у него на голове, по спине подрало морозом. Ему вдруг захотелось сию же минуту бежать отсюда. Чего проще — сказать ей «пока», повернуться и уйти. Он сказал «пока», но не мог двинуться с места. Опустил руку в карман, чтобы дать ей денег, надеясь, что это будет расценено как приказание уйти. Она уже протянула руку за монеткой, но внезапно вздрогнула, и рука ее замерла в воздухе. Устрашающая перемена произошла в ее застывших, будто скованных смертью чертах — сжатые губы медленно разлепились. Пустые глаза расширились, взгляд их оторвался от его лица, устремился куда-то в сторону, остановился и, напряженно блестя, вперился во что-то за его плечом. Было очевидно, глазам Эстер Детридж предстало некое ужасное видение.

— Какого дьявола ты там разглядываешь? — рявкнул Джеффри и резко обернулся.

За его спиной никого не было. Он опять повернулся к женщине. Она быстро уходила от него, точно ее гнал панический страх. Она почти бежала, несмотря на свои годы, — бежала от одного его вида, как будто самый его вид грозил погибелью.

«Сумасшедшая какая-то», — подумал он и тоже пошел прочь.

Он опять очутился, неведомо как, под большим каштаном на зеленой лужайке. Его крепкие нервы скоро успокоились, теперь он мог бы посмеяться над тем странным впечатлением, какое безумная женщина произвела на него. «Испугался первый раз в своей жизни, — подумал он, — и кого, какой-то немой старухи! Ну, если уж дошло до этого, значит, правда пора начать тренировки…»

Он взглянул на часы. Время близилось ко второму завтраку, а он все еще не придумал, как адресовать письмо Анне.

Но в воображении опять возникла эта немая женщина с каменным лицом и пустыми ввалившимися глазами и помешала сосредоточиться на письме. Уф! Какая-то выжившая из ума старуха, наверное, старая кухарка, которую господа держат в доме из милости. И ничего больше. Вон, вон ее из головы!

Джеффри лег на траву и задал себе серьезную работу. Если адресовать письмо миссис Арнольд Бринкуорт, как потом узнать, получила ли Анна письмо? — кружилось у него в голове. Тут, однако, опять вмешалась немая кухарка.

Он зажмурился, надеясь, что темнота поглотит ее. Но негодница не поддавалась. Он ясно видел ее сквозь сжатые веки, даже, кажется, о чем-то ее спросил; она в ответ стала что-то писать на дощечке, но что, разобрать было нельзя. Все это заняло не больше секунды. Он вскочил на ноги, изумляясь самому себе. И в тот же миг его точно молнией ударило — он отчетливо увидел, как справиться с этой последней трудностью, даже не делая сверхчеловеческих усилий.

Два конверта, конечно же, два конверта — внутренний, незаклеенный, со словами «Миссис Арнольд Бринкуорт» и внешний, запечатанный, адресованный миссис Сильвестр. Вот задача и решена. Поистине, самая простая задача, какую когда-нибудь приходилось решать безмозглой голове.

Почему же он так долго бился над ней? Невозможно объяснить.

Но как же сейчас-то додумался?

В воображении замаячила немая старуха, и его осенило, точно решение было каким-то образом связано с ней.

Первый раз в жизни Джеффри встревожило его состояние. Вдруг этот навязчивый образ немой кухарки — признак надорванного здоровья, не зря же его во всеуслышание предупредил Лондонский врач. Может, его голова немножко свихнулась? Или он слишком много курил на пустой желудок и много ходил после ночи, проведенной в поезде, не выпив своей обычной пинты эля.

И Джеффри тотчас отправился в дом проверить справедливость второго предположения. Если бы публика видела его сейчас, то, пожалуй, на него не было бы поставлено ни одной ставки. Вид у него был осунувшийся, встревоженный, и не без причин. Его нервы, без всякого предупреждения, вдруг заявили о себе и на незнакомом языке изрекли: «А вот и мы».

Выйдя из парка, Джеффри увидел в цветнике лакея, передающего распоряжение хозяйки одному из садовников, и спросил у него, где дворецкий, единственный человек, который мог бы ему сейчас помочь.

Последовав за лакеем в буфетную, Джеффри велел дворецкому подать ему кувшин самого старого эля и в качестве подкрепления добрый ломоть хлеба с сыром.

Дворецкий вытаращил на него глаза: подобное чудачество, а он повидал немало за свою службу у сильных мира сего, было для него внове.

— Завтрак готов, сэр. Уже накрывают на стол.

— А чем будут кормить?

Дворецкий прочитал список аппетитных кушаний и редких вин.

— К черту все ваши манже-бланже, — взревел Джеффри. — Подайте мне кувшин старого доброго эля и ломоть хлеба с сыром.

— Куда прикажете подать, сэр?

— Разумеется, сюда. И чем быстрее, тем лучше.

Дворецкий с примерной готовностью распорядился. Поставив требуемое перед именитым гостем, он в немом изумлении взирал на то, как отпрыск уважаемого лорда и национальная знаменитость, сидя за его столом, жадно поглощает хлеб с сыром, запивая эту скромную снедь элем. Улыбнувшись, дворецкий отважился на маленькую фамильярность:

— Я поставил на вас шесть фунтов, — погладив в кармане книжку для пари, сказал он.

— Отлично, старина! Считай, что деньги уже твои.

С этими словами достопочтенный Джеффри похлопал дворецкого по спине и протянул стакан за новой порцией эля. Наполняя стакан пенящейся влагой, дворецкий чувствовал себя трижды англичанином. Пусть другие народы делают у себя революции! Пусть свергают своих аристократов! Английская знать пребудет вечно в сердцах простых англичан!

Доказал ли Джеффри себе, что верно его второе предположение? Без сомнения, доказал. Пустой желудок и действие крепкого табака — вот причина того странного нервного состояния, которое овладело им сегодня у огородных грядок. Немой старухи с каменным лицом как и не было. Сейчас он ощущал только приятное кружение в голове, ласкающее тепло во всем теле и безграничную готовность оправдать надежды своих болельщиков. Словом, Джеффри опять стал самим собой.

Не мешкая, он направил свои стопы в библиотеку, чтобы написать Анне письмо и навсегда с ней разделаться. Туда как раз сошлись гости, чтобы скоротать последние минуты перед принятием пищи. Появись он там сейчас, отбоя ему от поклонников не будет. Даже не заглянув в библиотеку, Джеффри поспешил прочь. Вот удалятся гости ублажать чрево, он вернется и в одиночестве составит послание. Да и слугу легче будет найти и, не привлекая ничьего внимания, отправить его с письмом в Крейг-Ферни. После чего он пойдет прогуляться часа на два, на три — пусть Арнольд думает, что он отправился на свидание с Анной.

Джеффри вышел из дому и зашагал по аллее, ведущей в глухую часть парка.

Гости в библиотеке перебрасывались ничего не значащими фразами, только Бланш с сэром Патриком, отойдя в сторону, вели важную и содержательную беседу.

— Дядюшка, я наблюдаю за вами уже минуты две или три, — многозначительно произнесла Бланш.

— Для человека моих лет, Бланш, это очень приятный комплимент.

— И вы знаете, что я увидела?

— Пожилого джентльмена, у которого от голода сосет под ложечкой.

— Я увидела пожилого джентльмена, который явно чем-то озабочен. Чем, если не секрет, дядюшка?

— Подагра беспокоит, милая племянница.

— Этим вы от меня не отделаетесь. Я хочу знать…

— Стой, Бланш! Молодая девушка, которая хочет знать, становится на опасный путь. Ева тоже хотела знать, и помнишь, к чему это привело. Да и Фауст хотел знать и оказался в очень скверной компании.

— Вас что-то тревожит, — настаивала Бланш. — И кроме того, сэр Патрик, ваше поведение становится необъяснимо.

— Когда, например?

— А когда вы с мистером Деламейном спрятались вон за той портьерой. Я видела, вы сами его завели туда, пока я мучилась с этими приглашениями.

— Мучилась с приглашениями? А у самой ушки на макушке! Интересно, есть ли на свете хоть одна женщина, которая могла бы делать дело, не отвлекаясь на пустяки?

— Оставьте в покое женщин, сэр Патрик. Какие у вас могут быть дела с мистером Деламейном? И почему вдруг у вас не лбу появилась морщинка, если Деламейн больше вас не волнует? Этой морщинки не было до вашего тайного разговора.

Прежде чем ответить, сэр Патрик прикинул, можно ли поведать племяннице зародившиеся у него подозрения. Чтобы опознать безымянную леди из рассказа Джеффри, ему придется, пожалуй, наведаться в Крейг-Ферни и обратиться к Анне с прямым вопросом. Бланш, так хорошо знающая Анну, могла бы оказать ему неоценимую услугу. И конечно, он может положиться на ее скромность во всем, что касается интересов мисс Сильвестр. С другой стороны, у него еще так мало фактов, что надо соблюдать предельную осторожность. И осторожность на этой раз взяла верх. Сэр Патрик решил сначала побывать в гостинице, посмотреть, что из этого выйдет.

— Мистер Деламейн советовался со мной об одной чисто юридической закавыке, милая Бланш, — ответил, не моргнув глазом, сэр Патрик. — Мы говорили с ним о его друге. Твое любопытство устремлено на предмет, недостойный внимания леди.

Проницательность Бланш нельзя было обмануть такими сомнительными отговорками.

— Почему прямо не сказать, что вы не хотите говорить об этом со мной? — возмутилась она. — Вы уединились с мистером Деламейном обсудить чисто юридическую закавыку? А после разговора у вас такой отсутствующий и озабоченный вид! Какая же я несчастная, — огорченно вздохнула Бланш. — Я почему-то вызываю недоверие у любимых мной людей. Анна не захотела поделиться со мной своей тайной. А теперь и дядюшка не хочет сказать мне, чем озабочен. Вы меня совсем не жалеете. Пойду лучше поищу Арнольда.

— Подожди минутку, Бланш, — сэр Патрик взял племянницу за руку. — Что с мисс Сильвестр? У тебя есть какие-нибудь известия от нее?

— Никаких известий. Я умираю от беспокойства.

— А если кто-нибудь пошел бы в Крейг-Ферни и выяснил причину ее молчания, ты бы не стала говорить, что тебя не жалеют?

Бланш вспыхнула от удивления и радости. И прижала к губам руку дядюшки.

— Неужели вы правда готовы пойти туда, дядюшка?

— Разумеется, я не должен был бы этого делать, помня о непослушании племянницы, нарушившей обещание не ходить в Крейг- Ферни, но прощенной по мягкости характера. И я опять проявляю слабость, поступаясь своими принципами, потому что моя дорогая племянница расстроена и несчастна. Так не пристало вести себя главе семейства. Тем не менее, если ты одолжишь мне свою двуколку, я, возможно, и решусь на эту мало приятную поездку и попробую поговорить с мисс Сильвестр, если ты хочешь что-нибудь ей передать.

— Что-нибудь ей передать? — повторила Бланш. Она обняла дядюшку за шею и стала шептать ему на ухо бесконечное послание. Сэр Патрик слушал, и интерес к предстоящему расследованию все сильнее в нем укреплялся. «Женщина, способная внушить такую привязанность, — подумалось ему, — должна обладать каким-то особенным благородством».

Пока Бланш нашептывала свое послание дядюшке, в холле за дверью происходило еще одно тайное совещание, касающееся чисто домашних дел, — между леди Ланди и дворецким.

— Очень сожалею, ваша милость, — обратился дворецкий к свой госпоже, — но должен сообщить, что Эстер Детридж опять не в себе.

— Что это значит?

— Полчаса назад она пошла в огород нарвать зелени, и все было хорошо. А вернулась, и на нее опять нашло. Просит дать ей сегодня выходной. Говорит, очень устала от такого множества гостей. И правда вид у нее — краше в гроб кладут.

— Не говорите глупостей, Роберт! Эта женщина упряма, ленива и груба. Вы ведь знаете, она через месяц получит расчет. Если она решила этот последний месяц бездельничать, она не получит рекомендации. Я не могу сегодня отпустить ее. Кто будет вместо нее готовить обед?

— Боюсь, все-таки, ваша милость, сегодня придется готовить младшей кухарке. Эстер очень упряма, когда начинает чудить, как вы изволите называть ее припадки.

— Если Эстер Детридж бросит сегодня кухню на младшую кухарку, Роберт, она сегодня же покинет мой дом. И я не хочу больше ничего слышать об этом. А будет упорствовать, пусть оставит на моем бюро в библиотеке свою расчетную книжку. После завтрака я туда пойду и, если увижу книжку, пойму, что это означает. Вы получите распоряжение, как с ней рассчитаться, и выпроводите ее. Пора завтракать. Звоните в колокол.

Услышав колокол, гости потянулись из библиотеки в большую столовую. Сэр Патрик шел последним, ведя под руку Бланш. Дойдя до двери столовой, Бланш вдруг остановилась и спросила дядюшку, может ли она ненадолго покинуть его.

— Я тут же вернусь, — обещала она. — Я забыла наверху одну важную вещь.

Сэр Патрик вошел в столовую один, и лакей затворил за ним двери. Бланш вернулась в библиотеку. Верная обещанию ожидать Анну в библиотеке каждый день десять минут, она три дня кряду под тем или иным предлогом опаздывала на завтрак, шла в библиотеку и ждала. В этот четвертый день она опять села в кресло одна в огромной комнате, и — преданная душа — устремила нетерпеливый взор на зеленую лужайку перед домом.

Прошло пять минут. Никто не появился, только птицы весело прыгали на траве.

Истекла еще минута, вдруг уха Бланш коснулось легкое шуршание шелка о траву. Она бросилась к ближайшей двери, выглянула в сад и захлопала в ладоши. Из груди ее вырвалось радостное восклицание. Хорошо знакомая фигура быстро приближалась. Анна не изменила их дружбе, она выполнила уговор!

Бланш поспешила Анне навстречу и провела ее в библиотеку.

— Ты прощена, сестра! Ты ответила не письмом, а гораздо лучшим способом — пришла сама.

Она усадила Анну в кресло, откинула с ее лица вуаль и в ярком полуденном свете увидела, как сильно изменилась ее подруга.

Анна выглядела сейчас много старше своих лет. Черты ее были неподвижны, их сковывала тупая, оцепенелая покорность, на что без слез невозможно было смотреть. Три дня и три ночи одиночества и тоски, три дня и три ночи ни с кем не разделенного, сводящего с ума ожидания сломили ее нежную душу, иссушили ее нежное сердце. В ней погас озарявший ее огонь, — жил и двигался только ее внешний облик, — жалкое подобие прежней Анны Сильвестр.

— Анна! Милая сестра! Что, что с тобой случилось? Ты кого-то боишься? Не бойся, никто нам не помешает. Гости в столовой, завтракают, слуги у себя обедают. Мы здесь совсем одни. Ты так бледна, слаба, давай я что-нибудь тебе принесу.

Анна притянула к себе голову Бланш и поцеловала, но как-то вяло, мертво, не проронив ни слова, ни слезинки и даже не вздохнув.

— У тебя очень, очень усталый вид. Ты шла сюда всю дорогу. Обратно ты пешком не пойдешь. Я велю заложить двуколку.

Собравшись с силами, Анна наконец-то заговорила. Голос ее был ниже и глуше, чем обычно, и гораздо печальнее, но его природная красота, чистота и мягкость пережили крушение всего остального.

— Я туда больше не вернусь, Бланш. Я совсем покинула гостиницу.

— Покинула гостиницу! Вместе со своим мужем?

Анна ответила на первый вопрос, как будто не расслышав второго.

— Я не могу туда вернуться, — сказала она. — Я больше не могу там быть. Меня точно преследует злой рок. Где бы я ни была, всюду из-за меня ссоры и несчастья, хотя, видит бог, я не хочу этого. Старый слуга в гостинице был по-своему добр ко мне, и они с хозяйкой из-за этого поссорились. Ссора была ужасная, и он потерял место. Хозяйка во всем обвинила меня. Она — грубая, недобрая женщина. После ухода Бишопригса стало еще хуже. У меня потерялось письмо. Я, должно быть, бросила его на пол и забыла о нем. Потом вспомнила, проискала вчера весь вечер и не нашла. Спросила о нем хозяйку. Она накинулась на меня, не выслушав до конца. Кричала, что я считаю ее воровкой, осыпала оскорблениями — я даже не могу повторить их… Не умею я ладить с такими людьми, да и чувствую себя плохо. И я почла за лучшее сегодня утром уйти из Крейг-Ферни. Надеюсь, что никогда больше не увижу это ужасное место.

Анна описывала свои злоключения, не проявляя каких-нибудь эмоций. Кончив рассказ, она в изнеможении откинулась на спинку кресла.

У Бланш на глазах заблестели слезы.

— Я не буду мучить тебя вопросами, Анна, — сказала она мягко. — Пойдем наверх в мою комнату, ты там отдохнешь. Тебе сейчас нельзя никуда ехать. Я позабочусь, чтобы нам никто не мешал.

Часы на уиндигейтской конюшне пробили без четверти два. Анна резко выпрямилась на стуле.

— Сколько пробило? — спросила она.

Бланш ответила.

— Я не могу остаться. Я пришла, чтобы выяснить одну вещь. Ты не будешь ни о чем расспрашивать меня, Бланш? Не расспрашивай, умоляю тебя, ради нашего прошлого.

Бланш отвернулась — сердце ее разрывалось на части.

— Я ничем, ничем не огорчу тебя, — прошептала она и, взяв руку Анны, уткнулась лицом в ладонь, чтобы скрыть заструившиеся по щекам слезы.

— Мне надо кое-что узнать. Ты мне скажешь это, Бланш?

— Конечно.

— Кто из мужчин гостит сейчас в Уиндигейтсе?

Бланш подняла голову и взглянула на Анну с изумлением и даже тревогой. Уж не повредился ли у Анны рассудок от обрушившихся на нее страданий.

— Назови мне их поименно, — настаивала Анна. — Мне очень важно это знать.

Бланш стала перечислять гостей, последними упомянув тех, кто последний приехал.

— Сегодня утром приехали еще двое — Арнольд Бринкуорт и этот мерзкий мистер Деламейн, его друг.

Анна опять откинулась на спинку кресла. Она узнала, не вызвав подозрений у Бланш, то, ради чего вернулась в Уиндигейтс. Значит, он опять в Шотландии, приехал из Лондона только сегодня утром. Вряд ли он успел отправить письмо в Крейг-Ферни, до того как она ушла оттуда, он ведь так не любит писать! Значит, он не так уж и виноват: нет никаких причин, ровным счетом никаких, считать, что он бросил ее. Сердце застучало сильнее у несчастной женщины: первый раз в эти четыре дня блеснул для нее луч надежды. Под влиянием этого известия сильная дрожь сотрясла вдруг все ее тело, лицо вспыхнуло и тут же мертвенно побледнело. Бланш, со страхом наблюдавшая за ней, подумала, что Анне надо немедленно выпить что-нибудь подкрепляющее.

— Я сейчас принесу вина, Анна. Не дай бог, с тобой будет обморок. Один глоток вина — и тебе станет легче. Я сию минуту вернусь. Не бойся, никто ничего не заподозрит.

Она придвинула кресло Анны к открытой двери в сад — и побежала в буфетную.

Едва Бланш закрыла дверь, ведущую в холл, через дверь из сада вошел Джеффри.

Занятый мыслями о письме, он не спеша направился к ближайшей конторке. Анна, услышав шаги, в испуге обернулась. Увидав Джеффри, она почувствовала, как силы снова возвращаются к ней. Она встала и, зардевшись легким румянцем, быстро пошла ему на встречу. Он посмотрел в ее сторону. Взгляды их встретились. Они были в двух шагах друг от друга, и совсем одни.

— Джеффри!

Он глядел на нее молча, не приближаясь к ней. Глаза его налились ненавистью и угрозой, молчание становилось зловещим. Он твердо решил никогда больше не видеться с ней. А она опять заманила его в ловушку. Он решил объясниться в письме, а она вот стоит перед ним и ждет разговора. Сильнее удара она не могла ему нанести. Если когда и была надежда, что в сердце у него проснется к ней жалость, то теперь эта надежда погибла навсегда.

Анна не понимала истинного смысла его молчания. Бедняжка, она стала оправдываться, что опять появилась в Уиндигейтсе, оправдываться перед человеком, у которого была только одна мысль — как можно скорее избавиться он нее, забыть даже ее имя.

— Умоляю тебя, не сердись, — говорила она. — Ты вне всяких подозрений. Никто, кроме Бланш, не знает, что я здесь. Мне удалось выведать у нее о тебе, не раскрыв нашей тайны. — Анна вдруг замолчала, ее опять стало трясти: в лице Джеффри она заметила то, что на первых порах ускользнуло от нее. — Я получила твое письмо, — продолжала она, собрав крохи оставшегося мужества. — Я не упрекаю тебя за его краткость, я знаю, ты не большой охотник писать. Но ты обещал дать знать о себе. Я ждала, ждала и не дождалась. А в гостинице было так одиноко, Джеффри!

Она замолчала, оперлась рукой о стол — слабость опять подступала к ней, хотела еще что-то сказать и не смогла, только глядела ми него.

— Что вам от меня нужно? — резко спросил он, как говорят с человеком, которого видят первый раз в жизни.

В лице ее слабо вспыхнула последняя искра огня, когда-то ярко горевшего в ее душе.

— Эти дни сломили меня, Джеффри, — Анна с трудом выговаривала слова. — Не наноси мне еще одного оскорбления. Не вынуждай напоминать о данном тобой обещании.

— О каком обещании?

— Стыдись, Джеффри! Ты обещал жениться на мне!

— И вы смеете говорить о моем обещании на вас жениться после того, что совершили в гостинице?

Опираясь одной рукой о стол, Анна другую прижала ко лбу. Голова у нее закружилась. Мысли стали путаться. Она едва шевелила губами.

— В гостинице? А что я совершила в гостинице?

— Я советовался с юристом и знаю, что говорю.

Казалось, она не слышит его.

— Что я совершила в гостинице? — повторила Анна и умолкла в отчаянии. Держась за стол, она близко подошла к нему и положила свою ладонь на его руку.

— Ты отказываешься жениться на мне? — спросила она.

Вот она, возможность сделать черное дело.

— Вы уже замужем за Арнольдом Бринкуортом, — выговорил он наконец роковые слова.

Не вскрикнув, не сделав попытки уберечь себя, Анна упала без чувств у его ног, как когда-то ее мать упала у ног его отца. Джеффри выпутал ноги из складок ее платья.

— С этим кончено, — сказал он, глядя на распростертую на полу женщину.

Только что эти слова сорвались с его губ, как из холла донеслись легкие шаги — одна из дверей была неплотно закрыта, кто-то спешил в библиотеку.

Джеффри повернулся и чуть не бегом выскочил в сад через те же двери, в которые вошел.

Глава двадцать вторая

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Бланш вошла с бокалом вина и сразу увидела лежащую в беспамятстве Анну.

Она встревожилась, но не удивилась, присела возле подруги и приподняла ее голову. Она оставила Анну на грани обморока, и у нее не было и тени сомнения, что произошло; она замешкалась немного с вином, и Анна потеряла сознание.

Если бы она с меньшей готовностью ухватилась за это объяснение, она могла бы подумать, что Анна чего-то испугалась, подошла бы к окну и еще успела увидеть Джеффри — он как раз в ту минуту заворачивал за угол дома. Это открытие, возможно, изменило бы дальнейший ход событий, отразившись не только на ее жизни, но на жизни всех других персонажей этого повествования. Но, к сожалению, мы куем свое будущее с завязанными глазами. Наше бедное хрупкое счастье отдано во власть слепого случая. Благословенно заблуждение, что человек — венец великого акта творения; оно внушает нам уверенность, что нет обитаемых миров, кроме нашего, ведь эти далекие миры окутаны атмосферой, которой мы, люди, не можем дышать!

Так и эдак пыталась Бланш привести в чувство подругу, и все безуспешно. Бланш не на шутку встревожилась — у нее на руках женщина в глубоком обмороке, и она ничем не может ей помочь. Она уже решилась позвать на помощь, какими бы бедами это ей ни грозило — но в этот миг дверь из холла отворилась, и вошла Эстер Детридж.

Кухарка, не задумываясь, сделала выбор: она проведет остаток дня по своему усмотрению. И, повинуясь распоряжению леди Ланди, пришла в библиотеку положить к ней на бюро свою расчетную книжку. Только выполнив волю хозяйки, она откликнулась на мольбы Бланш, взывающей о помощи. Медленно, с каменным лицом, которое не волновала ни одна человеческая эмоция, двигалась Эстер к тому месту, где молодая мисс стояла на коленях, прижимая груди голову Анны Сильвестр.

— Ты разве не видишь, что случилось! — воскликнула Бланш. — Ты сама-то жива или мертва? Я не могу привести ее в чувство, Эстер. Ты что, не видишь?

Эстер Детридж поглядела на Анну и покачала головой. Взглянув еще раз, она немного подумала, написала что-то на грифельной доске и протянула доску Бланш над телом Анны. На доске было написано: «Кто это сделал?»

— Глупая ты голова! Никто не сделал!

Глаза Эстер Детридж упорно разглядывали бледное изможденное лицо, которое без слов рассказало свою печальную повесть. Ей вспомнилась ее собственная несчастная жизнь. И она снова взялась за грифельную доску. «Виноват мужчина. Оставьте ее, пусть ее приберет Господь», — на этот раз написала она.

— Гадкая, бесчувственная женщина! Как ты смеешь писать такие страшные вещи!

Выплеснув это справедливое негодование, Бланш повернулась к Анне; испуганная ее смертельной бледностью, она снова стала молить о помощи неподвижно высившуюся над ней женщину:

— Эстер, Эстер! Ради бога, помогите мне!

Кухарка выпустила из руки дощечку и склонила голову, дав понять, что уступает мольбе Бланш. Знаком велела ослабить на Анне лиф платья и, чтобы помочь Бланш, присела на одно колено.

Только Эстер Детридж дотронулась до лежащей без чувств женщины, в ней тотчас появились первые признаки жизни.

Слабая дрожь пробежала по всему ее телу, веки затрепетали, приоткрылись на миг и опять сомкнулись. Из груди вырвался первый легкий вздох.

Эстер Детридж опустила Анну на руки Бланш, сосредоточенно подумала о чем-то, написала что-то на дощечке и протянула Бланш «Вздрогнула, когда я коснулась ее. Это значит, я ходила по ее могиле», — прочитала Бланш, в ужасе отшатнувшись и от доски, и от caмой женщины.

— Я боюсь тебя! — прошептала она. — И она испугается, когда откроет глаза. Я не хочу обидеть тебя, но, пожалуйста, уйди отсюда.

Эстер Детридж приняла эти слова, как принимала все. Кивнула головой, показывая, что поняла, взглянула последний раз на Анну, неуклюже присела, прощаясь с молодой госпожой, и не мешкая удалилась из библиотеки.

Через час дворецкий заплатил ей жалованье, и она навсегда покинула Уиндигейтс.

После ее ухода Бланш сразу почувствовала облегчение. Да и вид приходящей в себя Анны действовал ободряюще.

— Ты меня слышишь, Анни? — прошептала она. — Можно я на секунду оставлю тебя.

Анна медленно открыла глаза и огляделась. Душу ее наполняло мучительное и страшное чувство возвращения к жизни, знакомое только несчастным страдальцам, вырванным из рук спасительной смерти милосердием ближних.

Бланш помогла Анне сесть, прислонившись спиной к стоявшему рядом креслу, и побежала к столу за бокалом вина.

Сделав глоток, Анна тотчас почувствовала его благотворное действие. Бланш заставила ее выпить весь бокал и не велела ничего говорить, пока силы не вернутся к ней.

— Просто ты очень устала сегодня, — сказала она, увидев, что Анна совсем пришла в себя. — Никто тебя не видел, Анна. Ничего страшного не произошло. Тебе ведь уже гораздо лучше?

Анна попыталась встать, выказав намерение уйти из библиотеки. Бланш ласковой, но твердой рукой усадила ее в кресло и продолжала:

— Нет причин беспокоиться. У нас в распоряжении еще час, раньше никто не заглянет сюда. Я хочу что-то тебе сказать, Анни, сделать одно маленькое предложение. Ты меня слушаешь?

Не сказав в ответ ни слова, Анна взяла руку Бланш и с благодарностью прижала к губам.

— Я ни о чем тебя не спрашиваю, Анни, — продолжала Бланш. — Я не собираюсь насильно удерживать тебя здесь. Я даже не стану напоминать тебе о моем вчерашнем письме. Но я не могу отпустить тебя, пока не буду за тебя спокойна. Ты должна сделать одну вещь, совсем маленькую. Тогда все мои страхи рассеются.

— Что я должна сделать, Бланш? — спросила Анна так, точно была за тысячу миль отсюда. А Бланш, думая о своем, не заметила ее отрешенного механического тона.

— Я хочу, чтобы ты поговорила с дядюшкой, — ответила она подруге. — Сэр Патрик принимает близко к сердцу твою судьбу. Он только что сказал мне, что пойдет в гостиницу повидаться с тобой. Он самый умный, самый добрый, самый замечательный человек на земле. Ты можешь довериться ему, как никому на свете. Посвяти дядюшку в свою тайну, он посоветует, как тебе лучше поступить.

Все с тем же отсутствующим видом Анна поглядела в сад и опять ничего не ответила.

— Очнись, Анни! — умоляла Бланш. — Скажи только одно слово: «да» или «нет». Это ведь нетрудно.

Все еще глядя в сад и неотступно думая о своем, Анна покорилась и произнесла тихо: «Да».

Бланш была счастлива. «Как я хорошо это устроила, — думала она. — Вот что дядюшка называет «вести дело твердой рукой».

Она нагнулась к Анне и ласково потрепала ее по плечу.

— Это самое мудрое «да», какое ты сказала в своей жизни. Подожди меня здесь. Я пойду поем, а то меня уже, наверное, хватились. Сэр Патрик занял мне место рядом с собой. Я ухитрюсь все ему рассказать. А он ухитрится — приятно иметь дело с умными людьми, только их так мало, — он ухитрится уйти из-за стола, пока все еще едят, не вызвав ни у кого никаких подозрений. Он придет сюда, и вы сразу же идите в беседку. Гости провели там все утро, так что там никого не будет. Я очень скоро присоединюсь к вам, мне надо что-нибудь съесть для душевного спокойствия леди Ланди. И никто ни о чем не будет знать, кроме нас троих… Сэр Патрик появится здесь минут через пять, а может, и того меньше. Ну я пойду. Нельзя терять ни минуты!

Анна удержала ее за руку — в глазах у нее появилась какая-то мысль.

— Что-то случилось, Анни?

— У тебя с Арнольдом все хорошо, Бланш?

— Арнольд стал нежен со мной еще больше.

— День свадьбы уже назначен?

— Свадьба будет через сто лет. Когда мы вернемся в Лондон, в конце осени.

Бланш поцеловала ее и потянула свою ладонь из руки Анны. Анна держалась за руку Бланш, как утопающий за соломинку: точно от этого зависела ее жизнь.

— Ты меня всегда будешь любить, Бланш?

— Как ты можешь такое спрашивать?

— Я ответила тебе «да», и ты мне ответь.

Бланш промолвила «да». Глаза Анны впились в ее лицо долгим истовым взглядом, и рука ее бессильно упала, выпустив руку Бланш.

Бланш выбежала из библиотеки, взволнованная и встревоженная. Никогда она не испытывала более острой потребности посоветоваться с сэром Патриком, как в эту минуту.


Когда Бланш вошла в столовую, гости еще сидели за столом.

Леди Ланди выразила изумление такой несобранности падчерицы, точно отмерив дозу упрека. Бланш, сама почтительность, испросила у мачехи прощения. И, прошмыгнув на свое место возле дядюшки, принялась за первую поднесенную ей еду. Сэр Патрик взглянул на племянницу и, найдя себя в обществе вышколенной английской мисс, внутренне подивился, что бы это могло значить. Общий разговор, прерванный появлением Бланш — спорт и политика, разнообразия ради — политика и спорт, — скоро возобновился. Под его прикрытием, в промежутке между любезными ухаживаниями соседей, Бланш сумела прошептать на ухо сэру Патрику важное известие.

— Тише, дядюшка, Анна в библиотеке (галантный мистер Смит предложил ей ветчины, с благодарностью отвергнутую). Умоляю, ради бога, пойдите к ней. Она вас ждет, она в ужасном состоянии (заботливый мистер Джонс предложил тартинку с вареньем и кремом, с благодарностью принятую). Уединитесь в беседке, я приду, как только смогу сбежать. И пожалуйста, дядюшка, идите к ней сию же минуту, если вы меня любите. А то будет поздно, — вот что услышал озадаченный сэр Патрик.

Не успел он ответить и полслова, леди Ланди, разрезая на другом конце стола торт — сладчайшее на вид шотландское чудо, — торжественно возвестила, что торт ее собственного изготовления и что первый кусок предназначается ее деверю. Кусок этот представлял собой увесистый облитый маслом ком теста, начиненный сливами и цукатами. Как уже поминалось, сэр Патрик имел за плечами семьдесят лет и зим и, разумеется, учтиво отказался нанести удар ни в чем не повинному желудку.

— Мой торт! — воскликнула леди Ланди, держа на лопаточке эту бомбу замедленного действия. — Он не соблазняет вас?

Сэр Патрик тотчас узрел блеснувшую возможность удрать из-за стола, прибегнув к самому верному средству — изысканному комплименту.

— Слабый человек, — сказал он, — встречает на своем пути соблазн, устоять перед которым не в силах. Что делает в этом случае мудрец?

— Ест мой торт, — изрекла здравомыслящая леди Ланди.

— Увы, нет! — сэр Патрик устремил на невестку взгляд, исполненный самой глубокой преданности. — Он бежит соблазна, дорогая леди. Что я и делаю.

Он поклонился и в мгновение ока исчез из-за стола.

Леди Ланди потупила взор с выражением снисходительного благоволения к человеческим слабостям, скромно отнеся половину комплимента сэра Патрика к собственной персоне.

Будучи уверен, что вслед за ним поднимется и хозяйка дома, сэр Патрик поспешил в библиотеку со всей скоростью, какую позволяла его больная нога. Лицо его, не видимое сейчас никем, было серьезно и озабоченно. Он вошел в библиотеку.

Анны Сильвестр в библиотеке не было, равно как и никого другого.

— Ушла! — воскликнул сэр Патрик. — Дело плохо!

Мгновение помешкав, он вернулся в холл и взял шляпу. Побоявшись, что ее могут заметить, Анна, возможно, одна ушла в беседку.

Если и там ее нет, то для спокойствия Бланш и разрешения собственных подозрений, сугубо важно выяснить, куда она могла деться. Сейчас дорога каждая минута. Сэр Патрик немедля дернул шнур звонка и позвал своего слугу, человека верного и расторопного, почти одних лет с сэром Патриком.

— Возьмите шляпу, Дункан, — сказал он, когда слуга появился. — Пойдете со мной к беседке.

Хозяин и слуга шли по саду молча. Завидев беседку, сэр Патрик знаком велел Дункану подождать и дальше пошел один.

Предосторожность оказалась излишней. В беседке было пусто. Сэр Патрик вышел и огляделся. Вокруг ни души.

— Дункан, — позвал он, — ступайте в конюшню и скажите там, что мисс Ланди позволила мне сегодня воспользоваться ее двуколкой. Пусть держат ее наготове. И никто не должен ничего заметить. Поедем вдвоем. Раздобудьте где-нибудь расписание поездов и захватите с собой. Деньги у вас есть?

— Есть, сэр Патрик.

— Вы, часом, не обратили внимания на гувернантку мисс Сильвестр в день нашего приезда во время игры в крокет?

— Обратил, сэр Патрик.

— Вы ее узнаете, если увидите?

— Конечно, узнаю. У нее очень заметная внешность, сэр Патрик.

— А как вы думаете, она вас узнает?

— Она ни разу не взглянула на меня, сэр Патрик.

— Прекрасно, Дункан. Захватите с собой смену белья. Возможно, вам придется поехать на поезде. Ждите меня в конюшне. В этом деле все зависит от моего благоразумия и осторожности. И от вашего, разумеется.

— Благодарю вас, сэр Патрик. — Дункан был не менее учтив, чем его хозяин.

Поняв по его тону серьезность затеянного предприятия, Дункан поспешил в конюшню. А сэр Патрик вернулся в беседку дожидаться Бланш.

Вынужденное бездействие заметно раздражало сэра Патрика. Теряя терпение, он то и дело щелкал табакеркой, скрытой в его знаменитой трости, выбегал каждую минуту из беседки поглядеть, не идет ли Бланш. Исчезновение Анны было серьезным препятствием для задуманного расследования. Да еще Бланш не идет — он связан по рукам и ногам. А ведь время не терпит.

Наконец Бланш появилась — сэр Патрик увидел ее со ступенек беседки: она бежала что есть духу, взволнованная, с горящими глазами.

Сэр Патрик пошел ей навстречу, чтобы подготовить ее к неожиданной новости — исчезновению Анны.

— Бланш, — начал он, — милая, тебя ждет разочарование. Я один, в беседке никого нет.

— Я надеюсь, это не значит, что вы отпустили ее?

— Бедное мое дитя! Я ее вообще не видел.

Бланш отстранила его и вбежала в беседку. Сэр Патрик последовал за ней. Она тут же вернулась — в лице ее не было ни кровинки.

— Дядюшка, милый! Мне так ее было жаль. А вот как она жалеет меня, — пролепетала в отчаянии Бланш.

Сэр Патрик привлек ее к себе и ласково погладил по голове.

— Давай не будем поспешно судить ее, девочка моя. Возможно есть причина, оправдывающая ее бегство. Очевидно, она не может довериться никому; скорее всего, она и видеть меня согласилась, чтобы отослать тебя из библиотеки и избавить от мучительного расставания. Соберись с духом, Бланш. Если ты поможешь мне, я уверен, что смогу ее найти.

Бланш подняла голову и решительно вытерла слезы.

— Мой родной отец не был так добр ко мне, как вы, дядюшка, — сказала она. — Скажите мне, что я должна делать.

— Опиши мне в точности, что произошло в библиотеке, — сказал сэр Патрик. — Не забудь никакой малости, дитя мое, никакого пустяка. Пустяк иногда может послужить ключом ко всему делу. И еще — сейчас нам дорога каждая минута.

Бланш стала рассказывать, боясь упустить малейшую подробность. дядюшка слушал с напряженным вниманием. Наконец Бланш кончила рассказ, и сэр Патрик повел ее из беседки.

— Я велел заложить твою двуколку, — сказал он. — По пути и конюшню я тебе расскажу свои планы.

— Давайте, дядюшка, я вас повезу!

— Прости, милая Бланш, но я опять скажу «нет». Твоя мачеха очень подозрительна. Мои поиски могут завести меня в Крейг-Ферни. Так пусть лучше нас не видят вместе. Обещаю тебе рассказать все подробно, когда вернусь. Оставайся здесь, принимай участие во всех забавах. И постарайся, чтобы мое отсутствие прошло незамеченным. Будь умница, не предпринимай ничего на свой страх и риск А теперь я расскажу тебе, как я надеюсь найти беглянку и чем мне помог твой рассказ.

Сэр Патрик замолчал, прикидывая в уме, следует ли посвятить Бланш в подробности разговора с Джеффри. И опять решил пока ничего не говорить. Вот окончит расследование и тогда уж поведает Бланш сразу все.

— Твой рассказ, Бланш, содержит две части, — начал сэр Патрик. — Первая часть — события в библиотеке, совершившиеся на твоих глазах, и вторая — события в гостинице, о которых тебе рассказала мисс Сильвестр. Что касается до ее обморока в библиотеке, теперь уже поздно гадать, был ли он следствием крайнего изнеможения, как ты полагаешь, или вызван чем-то случившимся в библиотеке в твое отсутствие.

— Что там могло случиться, пока меня не было?

— Об этом я знаю не больше, чем ты. Но такая возможность имеется. И я ее взял на заметку. Еще одно важное соображение, если мисс Сильвестр так слаба, как ты говоришь, она не сможет далеко уйти от Уиндигейтса. Скорее всего, она будет искать прибежища поблизости, в доме какого-нибудь крестьянина. Правда, можно предположить, что по дороге ее нагнал экипаж, едущий на станцию, и она попросила подвезти ее. Или шла, шла, пока хватило сил, и теперь отдыхает в каком-нибудь укромном месте недалеко от дороги, идущей в южном направлении от дома.

— Я без вас обойду все окрестные дома, дядюшка, — предложила Бланш.

— Милое дитя, в радиусе мили от Уиндигейтса, по крайней мере, десяток таких домов. Расспросы займут у тебя весь остаток дня. Я уж не говорю о том, что скажет леди Ланди о твоем отсутствии. Напомню тебе о двух вещах. Во-первых, ты рассекретишь наше расследование, а оно должно проводиться в полной тайне. А во-вторых, если даже ты наткнешься на тот самый дом, твои расспросы все равно ничего не дадут. И ты с чем пришла, с тем и уйдешь.

— Почему?

— Я знаю шотландцев, Бланш, лучше, чем ты. По уму и личному достоинству они весьма сильно отличаются от английских крестьян. Тебя примут отменно вежливо, потому что ты юная леди, но хозяин дома не преминет показать тебе, что ты воспользовалась преимуществом своего общественного положения и нарушила право неприкосновенности жилища. А если мисс Сильвестр попросила его тайно приютить ее и если он ее пустил, то никакая на свете сила не заставит его раскрыть рта, если, конечно, она сама не снимет запрет.

— Но, дядюшка, если расспрашивать крестьян бесполезно, как же мы ее найдем?

— Я ведь тебе не сказал, что расспрашивать вообще бесполезно. Я только говорю, что шотландский крестьянин никогда не предаст человека, доверившегося ему. А искать мы ее будем вот как. Нечего гадать, что она делает сию минуту. Надо раскинуть умом, что мисс Сильвестр будет делать дальше, хотя бы до исхода дня. Мы можем смело предположить, что, почувствовав себя в силах, она безо всякого сомнения поспешит покинуть наши места. Ты согласна со мной?

— Да, дядюшка, согласна.

— Так вот. Мисс Сильвестр — женщина, к тому же не пышет здоровьем. Стало быть, отсюда она может только уехать — либо наняв экипаж, либо поездом. Первым делом я поеду на станцию. Принимая в расчет прыть твоего пони, могу сказать, что, несмотря на потерянное время, я поспею туда, с каким бы поездом и в каком бы направлении мисс Сильвестр ни поехала.

— Ближайший поезд, дядюшка, через полчаса. На него она опоздает.

— Но может, она не так уж и слаба? А вдруг ее подобрал по дороге чей-то экипаж? А может, даже ока не одна? Откуда мы знаем, что ее никто не ждал на каком-нибудь проселке, ее муж, например, если таковой существует? Нет, все это вряд ли. Я полагаю, она сейчас продвигается в сторону станции. И я должен попасть туда как можно скорее.

— Вы вернетесь вместе с ней, если застанете ее там?

— Поступлю по обстоятельствам. Если не застану, то оставлю на станции Дункана — он будет ждать до последнего поезда. Он помнит мисс Сильвестр и уверен, что она его не знает. Куда бы она ни поехала, на юг или на север, с первым поездом или с последним, Дункан получит распоряжение всюду за ней следовать. На него можно положиться как на каменную стену. Если она поедет поездом, ручаюсь, мы будем очень скоро знать, где она.

— Как вы умно придумали с Дунканом.

— Ничего умного нет. Дункан — мой фактотум. И то, что при думал я, придумал бы на моем месте любой другой человек. Теперь перейдем к действительно трудной задаче. Предположим, что мисс Сильвестр наймет экипаж.

— В наших местах экипаж можно нанять только на станции.

— Но у каждого крестьянина есть двуколка, шарабан или что-то в этом духе. Маловероятно, чтобы кто-нибудь одолжил ей свою двуколку, хоть и за плату. Но там, где мужчина растеряется, женщина найдет выход. А мисс Сильвестр — к тому же умная женщина, и кроме того, можешь мне поверить, Бланш, она вознамерилась любой ценой сбить тебя со следа. Сознаюсь тебе, есть одна трудность, которая ставит меня в тупик. Нужен верный человек, который бы сидел в засаде на ближайшей развилке по дороге на станцию. Я ведь сам не могу быть одновременно в двух местах.

— Пошлем на развилку Арнольда.

Сэр Патрик слегка задумался.

— Арнольд — славный молодой человек, — сказал он, — но можем ли мы положиться на его благоразумие и скромность?

— Он, дядюшка, после вас самый надежный на свете человек, — твердо заявила Бланш. — И кроме того, он все знает про Анну, я ему рассказала, за исключением сегодняшнего события. Боюсь, что и это я ему расскажу. Вот почувствую себя брошенной и несчастной, когда вы уедете, и расскажу. В Арнольде есть что-то такое, сама не знаю что, отчего мне с ним так покойно. Неужели вы правда думаете, что он может выдать секрет, который я ему доверила? Вы просто не знаете, как он мне предан.

— Милая Бланш! Ведь я не предмет его обожания. Откуда же мне все это знать? Ты единственный авторитет по этой части. Ну что ты, пожалуй, меня убедила. Пошлем Арнольда. Предупреди его, чтобы он был очень осторожен. И сама отведи его на эту развилку. У нас осталось всего одно место, где что-то могло бы навести на ее след, — гостиница Крейг-Ферни. Туда я и направлю свои стопы.

— В гостиницу Крейг-Ферни? Дядюшка, вы забыли, что я вам рассказала?

— Погоди, погоди, Бланш. Мисс Сильвестр ушла из гостиницы, это я знаю. Но мисс Сильвестр — вдруг мы сегодня не найдем ее — могла что-то забыть там. Этой возможностью пренебрегать нельзя. Но ты, я вижу, потеряла нить моих рассуждений — я мчусь во весь дух, что твой пони. Теперь давай вернемся к тому, что тебе рассказала мисс Сильвестр про гостиницу.

— Она сказала, что потеряла там письмо.

— Вот именно! Стало быть, пункт первый — она потеряла письмо. Пункт второй — Бишопригс, старший слуга, поссорился с миссис Инчбэр и потерял место. Вернемся к первому пункту, письмо либо куда-то задевалось, либо его украли. Как бы то ни было, если оно попадет к нам в руки, оно, уверяю тебя, может быть очень и очень полезно. Что до Бишопригса…

— Уж не собираетесь ли вы тратить время на этого лакея?

— Разумеется, собираюсь. Бишопригс очень важен для нас по двум причинам: во-первых, он одно из звеньев в цепи моих рассуждений, а во-вторых, он мой старый друг.

— Ваш друг?

— В наше время рабочий называет рабочего — «джентльмен», хочу идти в ногу со временем и буду называть своего бывшего клерка другом. Несколько лет назад Бишопригс служил у меня в конторе. Это один из самых толковых и беззастенчивых старых пропойц в Шотландии. Что касается наличных фунтов, шиллингов и пенсов, тут он безукоризненно честен. Во всем остальном — плут, каких мало. Ему ничего не стоит подделать документ, выдать тайну клиента или использовать ее для шантажа. Причем все эти действия в общем на грани закона. Когда он был у меня клерком, обнаружились две неприятные вещи. Во-первых, он ухитрился обзавестись дубликатом моей личной печати, и во-вторых, у меня есть веские подозрения, что он что-то подделал в документах двух клиентов. К частью, вреда это не принесло. А у меня не было времени затевать против него процесс. И пришлось уволить его из конторы — после этого я просто не мог доверять ему никаких важных бумаг.

— Понятно, дядюшка.

— Ясно как божий день, не так ли? Если пропавшее письмо мисс Сильвестр не содержит ничего важного, я склонен думать, что оно просто куда-то задевалось и наверняка найдется. Если в нем есть хотя бы намек на возможную выгоду для человека, в чьи руки оно попало, выражаясь сегодняшним кошмарным языком, ставлю что угодно, Бланш, письмом завладел Бишопригс.

— А он взял и уехал из гостиницы. Вот невезение!

— Невезение только в том, что мы опять потеряли время. Но это не так страшно. Если я не ошибаюсь, Бишопригс скоро вернется в гостиницу. Старый плут — чего не отнимешь, того не отнимешь — презабавнейшее существо. Когда он ушел из моей конторы, мы все с удивлением отметили, что нам очень чего-то недостает. Постояльцы Крейг-Ферни, особенно англичане, поверь мне, скоро почувствуют, что гостиница лишилась своего самого притягательного магнита. Миссис Инчбэр не из тех женщин, для которых честь превыше барышей. Они с Бишопригсом рано или поздно опять подружатся: забудут прошлое и заключат мир. Я задам хозяйке два-три вопроса, которые, надеюсь, многое нам откроют, и отдам ей в руки письмо для Бишопригса. Я сообщу ему, что у меня есть для него дело, и дам адрес, куда писать. Он мне напишет, Бланш. И если письмо у него, мы его получим.

— А он признается, что письмо у него? Ведь он его украл.

— Верное замечание, Бланш. Имей он дело с кем-то другим, он, возможно, испугался бы. Но я знаю к нему подход. И смогу выудить у него письмо. Но о Бишопригсе пока хватит. Вернемся опять к мисс Сильвестр. Мне, возможно, придется описать ее внешний вид. Как она была сегодня одета? Только не забудь, я — мужчина и в тонкостях не разбираюсь. И постарайся обойтись без иноземных словечек.

— На ней была соломенная шляпка с приколотым букетиком васильков и белой вуалеткой. Васильки, дядюшка, сбоку. Сейчас это не так модно, как спереди. Еще на плечи накинута легкая серая шаль. И piqué…

— Говорил тебе, не употребляй иноземных слов! Этого вполне достаточно. Соломенная шляпка с белой вуалеткой, сбоку васильки. И легкая серая шаль. Обыкновенному мужскому уму это доступно. Я узнал все, что надо. И выиграл несколько драгоценных минут. Пока все идет как по-писаному. Мы подошли к концу беседы и вместе к воротам конюшни. Ты уразумела, что делать в мое отсутствие?

— Отвести Арнольда на развилку. И держать себя так, будто ничего не случилось, если, конечно, я смогу.

— Славная девочка! Опять верно замечено! Ты, Бланш, можешь похвастаться тем, что я называю проницательностью. Бесценное свойство! Ты будешь главой своего семейного королевства! А Арнольд всего-навсего принцем-конкордом. Именно такие мужья и счастливы по-настоящему. Вернусь, дитя мое, и доложу тебе все до мельчайших подробностей. Захватили с собой вещи, Дункан? Превосходно. Берите вожжи. Вы будете править, а я — думать. Править лошадьми — занятие несовместное с умственным напряжением. Приходится вкладывать весь свой ум в это полезное животное, опустившись до его уровня, иначе к месту назначения благополучно не доберешься. Благослови тебя бог, Бланш. На станцию, Дункан! Hа станцию!

Глава двадцать третья

ПО СЛЕДАМ

Двуколка, прогромыхав, выехала из ворот конюшни. Собаки яростно залаяли. Сэр Патрик поворотил голову, помахал рукой, и двуколка скрылась за поворотом дороги. Бланш осталась одна.

Она немного помедлила, оглаживая собак. Они имели право на ее участие; им, должно быть, тоже было досадно, что их не взяли с собой. Но Бланш скоро забыла про свою досаду. Сэр Патрик поручил ей важное дело — устроить наблюдение за развилкой дорог и тем самым помешать беглянке ускользнуть от них незамеченной. Но сначала надо сделать кое-что еще, и Бланш поспешила в дом.

Не прошла она и двух шагов, как столкнулась с Арнольдом, которого леди Ланди отправила на ее поиски.

В отсутствие Бланш было решено, чем занять послеполуденные часы. Какой-то демон нашептал леди Ланди, что недурно бы приобщиться к средневековой старине, да и гостей не мешает приобщить. И она предложила отправиться в горы осмотреть старинный баронский замок, который был расположен, к счастью для сэра Патрика, гораздо западнее Крейг-Ферни. Одни гости поскачут верхом, другие отправятся с хозяйкой в открытом ландо. Оглядев новообращенных любителей старины, леди Ланди обнаружила отсутствие кое-кого из гостей и домочадцев. Куда-то запропастился мистер Деламейн. Не было сэра Патрика и Бланш. Леди Ланди заметила не без иронии, что если все они будут относиться друг к другу столь бесцеремонно, то, чем скорее Уиндигейтс обратится в пенитенциарий полного молчания, тем удобнее будет жить его обитателям. Ввиду всего этого Арнольд посоветовал Бланш как можно скорее явиться с повинной пред ясные очи леди Ланди и согласиться ехать в ландо, как того желает мачеха.

— Мы едем осматривать шотландские древности. Будем друг другу опорой. Если ты поедешь в ландо, я тоже поеду.

Бланш покачала головой.

— У меня есть очень серьезные причины изображать покорность. Я, конечно, поеду в ландо, как хочет леди Ланди. А ты вообще не поедешь.

Разумеется, Арнольд был несколько удивлен, услыхав эти слова, и попросил сделать такое одолжение, объяснить, почему.

Бланш взяла его руку и крепко сжала. Теперь, без Анны, Арнольд стал ей особенно дорог. Ей до смерти захотелось услыхать из его уст, что он ее обожает. Не важно, что она в этом не сомневалась. Так сладостно, пусть в пятисотый раз, услыхать признание в любви.

— А если я тебе ничего не объясню, — сказала она, — ты останешься только для того, чтобы сделать мне приятное?

— Чтобы сделать тебе приятное, я готов на все!

— Ты правда так меня любишь?

Они все еще были в конюшенном дворе, где свидетелями разговора были единственно охотничьи собаки. И Арнольд ответил на языке влюбленных, который красноречивее любых слов.

— Я веду себя, как не полагается благовоспитанной девушке, — покаянно прошептала Бланш. — Но я так обеспокоена и так несчастна. Ты не покинешь меня, как другие?

Бланш рассказала Арнольду, что произошло в библиотеке. Ее рассказ произвел такое сильное действие на Арнольда, какого не ожидала даже Бланш, знавшая, как близко к сердцу принимает Арнольд ее треволнения. Он был не просто удивлен, не просто пожалел Бланш. Лицо его выразило сильнейшую озабоченность и огорчение. Бланш никогда не была более высокого мнения об Арнольде, чем в эту минуту.

— Что же теперь делать? — воскликнул он. — Как сэр Патрик думает найти мисс Сильвестр?

Бланш посвятила Арнольда в замыслы сэра Патрика, передала его просьбу постоять в дозоре у развилки, что по дороге на станцию, и, главное, держать все их действия в строжайшей тайне. Арнольд, которому не грозил больше поход в Крейг-Ферни, на радостях обещал пойти на развилку и дал слово строго хранить тайну.

Все обсудив, они поспешили обратно в дом, где их ожидал ледяной прием леди Ланди. Ее милость еще раз помянула пенитенциарий полного молчания как превосходное средство воздействия на своевольных подданных Уиндигейтса, в частности на Бланш. И с кислой учтивостью приняла прошение Арнольда освободить его от поездки в замок.

— Разумеется, идите гуляйте! Возможно, встретите вашего друга, мистера Деламейна, он большой охотник до пеших прогулок. Ушел, не дождавшись конца завтрака. А что сэр Патрик?.. О! Сэр Патрик велел заложить двуколку Бланш, и один поехал куда-то? Но у меня и в мыслях не было обидеть моего деверя — я предложила ему мой бедненький пирог от чистого сердца. Упаси бог ненароком обидеть еще кого-нибудь. Располагай своим временем, Бланш, по своему усмотрению, забудь о моих планах. Как видно, никто не хочет любоваться на руины. Этот замок — жемчужина феодальных древностей Пертшира, мистер Бринкуорт. Но это пустяки, право, пустяки. Принуждать людей восхищаться шотландской стариной не в моих правилах. Не спорь со мной, Бланш, милочка! Не первый и не последний раз я поеду кататься одна. Я не возражаю против одиночества. Как сказал поэт: «Мой ум для меня — весь мир»[8].

Такими речами уязвленная гордость леди Ланди утверждала поколебленное было право на почтительное уважение ближних, но лондонский врач поспешил на помощь и умаслил взлохмаченный плюмаж хозяйки. Ненавидя в душе развалины, он принялся умолять леди Ланди незамедлительно ехать. Бланш подхватила его мольбы. Смит и Джонс, большие любители феодальных древностей, заявили, что готовы трястись на запятках, лишь бы не выпустить из рук этот неожиданный подарок судьбы. Первый, Второй и Третий, зараженные всеобщим энтузиазмом, согласились эскортировать ландо верхом. Прославленная улыбка леди Ланди вновь вернулась на ее уста, где полагала долгом оставаться подряд многие часы. И леди Ланди с самой обворожительной любезностью отдала необходимые распоряжения.

— Захватим с собой путеводитель, — добавила она, проявляя бережливость, если не сказать скаредность, свойственную, пожалуй, только очень богатым людям, — и сэкономим шиллинг, который платят смотрителю руин.

С этими словами леди Ланди поспешила наверх переодеться для прогулки; посмотрев в зеркало, она увидела совершенство, неотразимое в новой французской шляпке, верх изящества и добродетели.

Повинуясь знаку, незаметно поданному Бланш, Арнольд выскользнул из дому и поспешил к месту, где большак, ведущий на станцию, пересекался проселочной дорогой.

По одну сторону простиралась лиловая вересковая пустошь, по другую шла сложенная из камня изгородь с воротами, ведущими во двор фермерской усадьбы. Арнольд опустился на мягкую вересковую подстилку, зажег сигару и попытался разобраться в этой двойной тайне появления Анны и ее бегства.

Он объяснил отсутствие друга точно так, как тот и предвидел: Джеффри отправился на встречу с Анной. А появление мисс Сильвестр в Уиндигейтсе и ее настойчивое желание узнать, кто сейчас гостит в доме леди Ланди, указывали, скорее всего, на то, что они с Джеффри, как это ни прискорбно, где-то разминулись. Но почему она так поспешно, обманув Бланш, покинула Уиндигейтс? Может, она узнала, где найти Джеффри? Может, вернулась в гостиницу? А вдруг это был шаг слепого отчаяния? Вот над чем бился сейчас Арнольд, не находя ответа ни на один вопрос. Оставалось только ждать случая, который помог бы посвятить в происходящее Джеффри.

Прошло около получаса, когда до слуха Арнольда донесся стук приближающегося экипажа. Он приподнялся и увидел, что со стороны станции катит двуколка: правил на этот раз сэр Патрик, оставив Дункана на станции. Увидев Арнольда, сэр Патрик остановил пони.

— Ах, это вы! — воскликнул почтенный джентльмен. — Я вижу, вам уже все известно? Вы зарубили себе на носу, что пока дело не прояснилось, оно должно храниться в абсолютной тайне? Прекрасно. Заметили что-нибудь интересное, пока здесь сидите?

— Ничего. А вы что-нибудь узнали?

— Ничего ровным счетом. Я успел на станцию до прихода поезда. Нигде никаких признаков мисс Сильвестр. Оставил Дункана караулить безотлучно до последнего поезда.

— Думаю, она вряд ли там появится. Скорее всего, она вернулась в Крейг-Ферни.

— Вполне возможно. Я как раз и еду туда. Надо кое о чем расспросить хозяйку. Не знаю, сколько времени я там задержусь и что это может дать. Если увидите Бланш раньше меня, скажите ей, что я попросил начальника станции сообщить мне, если мисс Сильвестр все-таки там объявится, до какого места она купила билет. Так что не надо будет ждать телеграммы Дункана, которому велено следить за каждым шагом мисс Сильвестр. А вы пока оставайтесь здесь. Вам ведь ясна возложенная на вас задача?

— Бланш мне все объяснила.

— Никуда отсюда не отходите и глядите в оба. Морского волка этому учить не надо. Согласитесь, подышать два-три часа этим чудесным воздухом — одно удовольствие. Вижу, вы уже приобрели самоновейшую пагубную привычку дымить сигарой — вот вам и занятие на ближайшее время. Следите за дорогами. Если она появится, не пытайтесь воротить ее, поговорите с ней — вполне невинно, заметьте! И постарайтесь запомнить человека, который ее везет. Если на экипаже указано имя владельца, тоже запомните. Вот, собственно, и все, что от вас нужно. Фу, как все-таки сигарный дым отравляет воздух! Что станется с вашим желудком, когда вы доживете до моих лет?

— Не буду жаловаться на судьбу, сэр Патрик, если сохраню ваш аппетит.

— Это ваше замечание кое-что мне напомнило. Я встретил на станции знакомое лицо, Эстер Детридж. Она покинула Уиндигейтс и поездом уехала в Лондон. С хорошей кухней в Уиндигейтсе кончено, теперь будем просто утолять голод. На этот раз хозяйка дома и кухарка поссорились всерьез. Я дал Эстер мой лондонский адрес и попросил зайти, если она надумает искать место. Немая кухарка, к тому же прекрасно готовит — да такому сокровищу цены нет! Ее нельзя выпускать из семьи! Вы обратили внимание на соус-бешамель за завтраком? Хотя, молодой человек, курящие сигары вряд ли ощутили разницу между соусом и просто растопленным маслом. Засим, мой юный друг, до свидания!

Он отпустил поводья, и пони бойко повернул в Крейг-Ферни. Если говорить о годах, то пони было двадцать лет, а седоку — семьдесят. Если же учитывать живость характера и силу духа, то в сторону гостиницы удалялись сейчас два самых юных создания в Шотландии.

Еще час промаялся Арнольд в томительном одиночестве; мимо него в том и другом направлении прошло несколько случайных прохожих, прокатил тяжелый фургон и бричка со старухой на козлах. Арнольд опять поднялся на ноги, чтобы размяться, походить немного по дороге. Когда он повернул второй раз, взгляд его устремился на дальний конец пустоши и ухватил одинокую фигуру путника, по-видимому, мужчины.

Арнольд прошел немного вперед. Путник явно двигался навстречу, шел он очень быстро, и скоро не осталось сомнений, что это мужчина. Спустя минуты три Арнольд был почти уверен, что узнал его. А еще через минуту стало ясно: только один человек обладал таким сильным телом, такой пластичностью движений и мог шагать так легко и стремительно. Это был Джеффри, герой предстоящего бега, возвращавшийся с дальней прогулки в Уиндигейтс.

Арнольд поспешил навстречу другу. Джеффри остановился, опершись двумя руками на палку, и стал ждать.

— Ты слыхал, что произошло в доме? — спросил, подойдя, Арнольд.

Инстиктивно он удержал следующий вопрос, готовый было сорваться с уст. В лице Джеффри он прочитал явную враждебность, причина которой была для него загадкой. Вид у Джеффри был такой, точно он заранее приготовился дать отпор всему и вся, что могло возникнуть у него на пути.

— Ты чем-то расстроен? — не мог не спросить Арнольд.

— Что там могло стрястись у них в доме? — вопросом на вопрос ответил Джеффри, чуть не оглушив Арнольда и вперившись в него самым жестким своим взглядом.

— Приходила мисс Сильвестр.

— Кто ее видел?

— Никто, кроме Бланш.

— Ну и что?

— Бедняжка была совсем без сил и в библиотеке потеряла сознание. Бланш привела ее в чувство.

— Что дальше?

— Мы все были в столовой. Бланш оставила ее одну, хотела тайно поговорить с дядюшкой. А когда вернулась, мисс Сильвестр и след простыл. С тех пор никто ее не видел и не слышал.

— В доме переполох?

— Никто ничего не знает, кроме Бланш…

— И тебя. А еще кто знает?

— Еще сэр Патрик и больше никто.

— Совсем никто? А что еще случилось?

Арнольд помнил наказ держать в строгой тайне начавшиеся поиски Анны. Что-то в тоне Джеффри, в его манерах насторожило Арнольда, и он, скорее всего неосознанно, словом не обмолвился о дальнейших действиях других участников этой истории.

— Больше ничего, — ответил он с самым невинным видом.

Джеффри с силой вонзил острие палки в податливую песчаную почву. Поглядел вниз на палку, затем быстро выдернул ее из земли и перевел взгляд на Арнольда.

— Пока! — бросил он и зашагал было дальше.

Арнольд двинулся следом и остановил его. Какой-то миг приятели молча смотрели друг на друга. Арнольд заговорил первый.

— Ты не в духе, Джеффри. Что так сильно тебя расстроило? Вы с мисс Сильвестр каким-то образом разминулись?

Джеффри молчал.

— Ты видел ее после того, как она ушла из Уиндигейтса?

Опять молчание.

— Ты знаешь, где сейчас мисс Сильвестр?

Джеффри стоял, крепко сжав губы, все с тем же выражением неприкрытой враждебности в лице и во всей позе. Румянец на щеках Арнольда стал сгущаться.

— Почему ты не отвечаешь мне? — тихо спросил он.

— Потому что мне все это осточертело.

— Что именно?

— Фокусы мисс Сильвестр. Мисс Сильвестр моя забота, не твоя.

— Легче на поворотах, Джеффри! Ты забыл, что сам впутал меня в эту историю и, между прочим, против моей воли.

— Помню, как не помнить. Ты меня засыпал упреками.

— Засыпал упреками?.

— Что, нет? Только и слышу, как ты меня облагодетельствовал. К черту благодетелей! Меня от них выворачивает наизнанку.

Была в Арнольде особая крепость характера, которую трудно различить под внешним добродушием и неискушенностью и которая редко проявляла себя. Но уж если проявляла, Арнольд шел в наступление на любого обидчика.

— Когда ты опамятуешься, — отчетливо проговорил он, — во имя старой дружбы я приму твои извинения. А пока ты не в себе, прекращаю с тобой всякие отношения. Больше мне нечего тебе сказать.

Джеффри стиснул зубы и сделал шаг вперед. Взгляды их скрестились. Арнольд смотрел твердо, точно бросал вызов, точно говорил — давай сразимся, если посмеешь напасть. Джеффри понимал и ценил в людях одну добродетель — мужество. И вот оно воочию перед ним — мужество противника, физически явно более слабого. Жестокий и бесчувственный во всем остальном, к людям мужественным Джеффри питал слабость. Он круто повернулся и зашагал прочь.

С поникшей головой и тяжестью в сердце стоял Арнольд вдали от всего живого, отдавшись во власть горьких размышлений. Друг, спасший ему жизнь, единственный человек, с которым связаны воспоминания о далеком беззаботном времени, тяжко оскорбил его и без колебания ушел, не выказал ни малейшего сожаления или раскаяния. Арнольд, простой, верный, привязчивый, был оскорблен до глубины души. Быстро удаляющаяся фигура Джеффри стала расплываться, терять очертания в этом вересковом мареве. Арнольд прикрыл ладонью глаза, пряча с мальчишеской застенчивостью набежавшие слезы, говорящие о чистоте сердца и делающие честь человеку, способному на такие слезы.

Пока Арнольд боролся с захлестнувшими его чувствами, на перекрестке дорог начало кое-что происходить.

Четыре дороги расходились почти под прямым углом на север, юг, восток и запад.

Арнольд стоял на восточном проселке, пройдя от каменной изгороди навстречу Джеффри ярдов двести — триста; западный проселок, огибая крестьянский дом, вел в соседний торговый городок. Дорога на станцию уходила в южном направлении, Уиндигейтс-xaус находился к северу от развилки.

Пока в глазах у Арнольда все еще стояли слезы, а Джеффри был шагах в пятидесяти до развилки, ворота усадьбы открылись, из них выехала бричка, которой правил мужчина. Обок его на козлах сидела женщина. Это была Анна Сильвестр, правил бричкой хозяин усадьбы.

Бричка сразу же свернула на проселок, ведущий в соседний городок, оставив позади развилку, дорогу на станцию и Арнольда, который шел в том же направлении. Проводив рассеянным взглядом, все еще затуманенным слезами, жалкий крестьянский экипаж, он свернул на дорогу, ведущую в Уиндигейтс, и скоро опять был у каменной изгороди. Он огляделся по сторонам, но бричка скрылась из вида — здесь проселок делал небольшой крюк, огибая усадьбу, крестьянский дом заслонял эту его часть. Верный обещанию, Арнольд опять присел на вереск у изгороди, бричка к этому времени стала не больше мухи и скоро совсем исчезла.

Вот так Анна ускользнула от погони. Пользуясь выражением сэра Патрика, нашла выход, там где мужчина бы растерялся. Крестьянин, видя бедственное положение Анны, пожалел ее и, собравшись по делам в соседний городок, взял с собой.

Таким образом ей удалось избежать три нежелательные встречи: с Джеффри, возвращавшимся в Уиндигейтс, с Арнольдом, честно наблюдавшим за развилкой, и со слугой сэра Патрика, караулившим ее на станции.


День близился к вечеру. Слуг уиндигейтского дома, прохлаждавшихся в парке в отсутствие хозяйки, всполошило на миг неожиданное появление одного из гостей. Мистер Джеффри Деламейн вернулся один, прошел прямо в курительную и, приказав подать себе еще стакан старого эля, сел в кресло с газетой в руках и закурил любимую трубку.

Очень скоро ему наскучило читать, и он впал в раздумье, вспоминая подробности встречи с Арнольдом.

Ситуация сложилась для него наилучшим образом, он даже не мог о таком и мечтать. Он внутренне приготовился после случившегося в библиотеке к страшному скандалу. И вот, пожалуйста, в доме тишь и гладь. Три человека, сэр Патрик, Арнольд и Бланш, которые догадывались, что Анна попала в серьезную беду, хранили ее тайну, как будто знали, что от их молчания зависит его, Джеффри, благополучие! И что самое чудесное — Анна не подняла шума, не побежала за ним, а таинственно скрылась, не проронив ни слова, а ведь могла бы погубить его.

Что сие может означать? Джеффри напряг все свои мыслительные способности, чтобы разрешить эту загадку; молчание Бланш, ее дядюшки и Арнольда после долгих напряженных усилий он сумел объяснить: эта троица, скорее всего, хотела утаить от леди Ланди появление в доме ненавистной гувернантки.

Но почему Анна замкнула уста — это не на шутку его озадачило.

Где ему было понять, что несчастье Бланш было для Анны страшнее всех бед, обрушившихся на нее. И она решила бежать навсегда от дорогих ей людей, бежать — чтобы никто никогда больше не сказал ей, что она жена Арнольда. «Ясно как божий день, причину ее действий мне ни за что не постичь, — вот до чего в конце концов додумался Джеффри. — Но раз она согласна держать язык за зубами, то я тем более. И поставим на этом точку!»

Джеффри вытянул ноги, положив их на стул, расслабил после долгой прогулки свои великолепные мускулы, заново набил трубку и закурил, пребывая в полном согласии с самим собой. Можно было больше не опасаться ни появления Анны, ни докучливых вопросов Арнольда. Теперь он смотрел на их ссору даже благодушно. Кто мог бы подумать, что этот хлюпик такой задира, сказал он себе, чиркнул спичкой и закурил еще раз.

Прошел час; вторым вернулся домой сэр Патрик.

Он был задумчив, но отнюдь не раздосадован. Судя по всему посещение гостиницы было успешно. Почтенный джентльмен мурлыкал под нос любимую песенку с несколько, пожалуй, рассеянны видом и чаще, чем обычно, брал понюшку из набалдашника своей знаменитой трости. Придя в библиотеку, он звонком вызвал лакея.

— Кто-нибудь меня спрашивал?

— Нет, сэр Патрик.

— Письма мне есть?

— Нет, сэр Патрик.

— Прекрасно. Ступай наверх в мою комнату, поможешь мне переодеться.

Поднявшись вслед за сэром Патриком к нему в спальню, человек помог ему облачиться в шлафрок и мягкие туфли.

— Миссис Ланди дома?

— Нет, сэр Патрик. Уехала с гостями смотреть развалины.

— Прекрасно. Принеси мне сюда чашку кофе и разбуди за полчаса до обеда, если я невзначай усну.

Слуга вышел. Сэр Патрик растянулся на софе.

— О-хо-хо, — вздохнул он. — В спину вступило, и ноги как деревянные. Пони, должен заметить, чувствует то же. Годы, видно, свое берут. Зато сердце бьется молодо. А это главное, прочее — все гиль, — придя к этому утешительному заключению, сэр Патрик опять замурлыкал шотландскую песенку. Слуга принес кофе, в спальне было совсем тихо, слышалось только, как жужжит шмель, влетевший в окно, и тихонько шуршит снаружи плющ. Минут пять сэр Патрик потягивал свой кофе и о чем-то думал — отнюдь не как человек, огорченный недавней неудачей. А еще через пять минут о уже спал сном младенца.

Немного спустя вернулась с прогулки компания любителей руин.

За исключением предводительницы, то бишь леди Ланди, все пребывали в подавленном настроении духа. Особенно Смит с Джонсом, которые как воды в рот набрали. Одна леди Ланди была без ума от развалин. К тому же ей удалось сэкономить шиллинг на смотрителе и она очень гордилась собственной практичностью. Ее голос звучал мелодично, подобно звукам флейты, а прославленная улыбка никогда не была столь обворожительна.

— Необыкновенно интересно! — воскликнула ее милость, вылезая из кареты с тяжеловесной грацией и обращаясь к Джеффри, слонявшемуся по портику. — Вы многое потеряли. В следующий раз, собравшись на прогулку, посоветуйтесь с хозяйкой, чтобы потом ни о чем не жалеть.

Бланш, у которой был особенно удрученный и обеспокоенный вид, войдя в дом, тотчас справилась о дядюшке и Арнольде. В ответ услышала: сэр Патрик удалился наверх, что до мистера Бринкуорта, то он еще не возвращался. До обеда оставалось двадцать минут. Правила Уиндигейтс-хауса требовали появления к обеденному столу в полном вечернем туалете. Бланш, однако, не спешила подняться к себе, надеясь увидеть Арнольда. И надежда ее сбылась. Как только часы пробили три четверти, Арнольд появился в холле. Вид у него был не менее унылый, чем у всех остальных!

— Ты видел ее? — бросилась к нему Бланш.

— Нет, — ответил Арнольд с чистым сердцем. — Анна покинула Уиндигейтс, минуя развилку, я за это ручаюсь.

И молодые люди поспешили каждый к себе переодеться к обеду. Скоро все общество вновь собралось в библиотеке. В дверях появился сэр Патрик, и Бланш чуть не бегом бросилась ему навстречу.

— Какие вести, дядюшка? Я умираю от любопытства.

— Добрые вести, моя девочка. Во всяком случае, на эту минуту.

— Вы нашли Анну?

— Не то чтобы нашел.

— Вы все разузнали о ней в Крейг-Ферни?

— Я сделал в Крейг-Ферни несколько важных открытий, Бланш. Тс-тс, твоя мачеха идет сюда. Наберись терпения. После обеда я тебе расскажу обо всем. Тем временем, может, и со станции получим известие.

Обед был тяжким испытанием еще для двоих присутствующих, кроме Бланш. Арнольд сидел напротив Джеффри, бывшие друзья не обменялись ни словом, и Арнольд от этого совсем загрустил. Сэр Патрик с каждой переменой блюд все сильнее ощущал отсутствие искусных рук Эстер Детридж и, причислив этот обед к ряду упущенных возможностей своей жизни, с возмущением расценил нервическую вспышку невестки как акт бесчеловечности. Встав из-за стола, Бланш последовала за леди Ланди в гостиную, сгорая от нетерпения, — мужчины остались еще посидеть за бокалом вина! Ее мачеха, размечтавшись о завтрашней встрече со средневековьем и заметив, что Бланш остается глуха к ее возгласам восхищения перед баронской Шотландией, канувшей в Лету пять столетий назад, сокрушенно, но не без иронии посетовала на отсутствие в Уиндигейтсе интеллектуального собеседника одного с ней пола; и, простерев свои величественные формы на софе, стала ждать появления из столовой более достойных слушателей. Очень скоро — таково благодетельное воздействие феодальной старины, воссозданной восторженным воображением, — веки леди Ланди сомкнулись, а нос стал издавать протяжные звуки, столь же глубокие, сколь глубока ученость ее милости, столь же регулярные, как ее привычки, звуки, навевающие образы спальни и ночных чепцов, равно извлекаемые уравнительницей-природой из носов самого высокого и самого низкого происхождения, словом, те самые звуки (о, истина, чего только не предашь гласности ради тебя!), которые именуются в житейском обиходе не очень изящным словом — храп. Обретя свободу, Бланш распростилась с витающим в гостиной эхом, оставив его на попечение новоявленной иерихонской трубы, другими словами, носовых заверток леди Ланди.

Бланш зашла в библиотеку, перелистала какой-то роман. Bышла, взглянула на плотно закрытые двери столовой в другом конце холла. Как мужчинам не надоест вести бесконечные разговоры о политике за бокалом вина? Поднялась к себе в комнату, сняла одни серьги, надела другие, слегка побранила горничную. Спустилась вниз и у входной двери холла заметила сцену, вселявшую тревогу.

Дворецкий и двое мужчин со шляпами в руках таинственно о чем-то шептались. Затем дворецкий поспешил в столовую и скоро вернулся с сэром Патриком.

— Пожалуйте сюда, — сказал он, обращаясь к пришельцам.

Они вышли на свет, и Бланш сразу узнала их: Мэрдок, начальник станции, и Дункан, слуга ее дядюшки. А это значит — известия об Анне!

— Милый дядюшка! — взмолилась Бланш. — Можно я останусь?

Сэр Патрик не знал, что сказать. Эти двое могли принести самые неутешительные вести о беглянке. Дункан, вернувшийся в компании начальника станции, — дело может обернуться серьезно. Бланш в мгновение ока поняла колебания сэра Патрика. Кровь отлила от ее лица, она схватила дядюшку за руку.

— Не отсылайте меня, умоляю, — прошептала она. — Я все могу вынести, кроме неизвестности.

— Выкладывайте! — распорядился сэр Патрик, держа племянницу за руку. — Нашли вы ее или нет?

— Она уехала с поездом, идущим на север, — сказал мистер Мэрдок, — и мы знаем куда.

Сэр Патрик облегченно вздохнул; щеки Бланш опять заалели! У обоих как гора с плеч свалилась — по разным причинам.

— Я велел вам следовать за ней, куда бы она ни поехала, — сказал сэр Патрик, оборотившись к Дункану. — Почему вы вернулись?

— Ваш слуга не виноват, — вмешался начальник станции. Госпожа села в поезд в Киркандрю.

Сэр Патрик вскинул на него глаза.

— Что? Что? На следующей станции? Какая непростительная глупость с моей стороны! Это ведь ближайший отсюда торговый городок. Как я об этом не подумал?

— Я позволил себе телеграфировать описание этой леди на следующую станцию, сэр Патрик. На случай какой-нибудь неожиданности.

— Признаю ошибку, мистер Мэрдок. Из наших двух ваша голова оказалась умнее на сей раз. Что дальше?

— Вот ответ, сэр.

Сэр Патрик и Бланш прочитали телеграмму вместе. В ней говорилось: «Киркандрю. Поезд на Лондон. 7.40. По описанию та самая леди. Без багажа. В руке сумочка. Едет одна. Вторым классом. Билет до Эдинбурга».

— До Эдинбурга? — повторила Бланш упавшим голосом. — Ах, дядюшка, мы потеряем ее в этом огромном городе.

— Мы найдем ее, милая Бланш. И ты сейчас поймешь, как. Дункан, подайте мне ручку и бумагу. Мистер Мэрдок, вы едете сейчас обратно на станцию?

— Да, сэр Патрик.

— Пошлите немедленно в Эдинбург телеграмму. Я сейчас напишу ее.

И сэр Патрик, обдумывая каждое слово, составил послание шерифу Мидлотиана[9].

— Шериф — мой старый приятель, — объяснил он племяннице. — Он сейчас в Эдинбурге, и получит мою телеграмму задолго до прихода поезда. В ней описание мисс Сильвестр и просьба следовать за ней повсюду до получения дальнейших указаний. В его распоряжении эдинбургская полиция, и для слежки будут выделены самые опытные люди. Я попросил ответить мне по телеграфу. На этот случай на станции хорошо бы подержать рассыльного. Благодарю вас и будьте здоровы. Дункан, ступайте ужинать и отдыхайте. А ты, Бланш, возвращайся пока в гостиную. Мы скоро выйдем к чаю. Сегодня ты пойдешь спать, уже зная местопребывание твоей подруги.

Успокоив Бланш, сэр Патрик вернулся в мужскую компанию. А еще минут через десять мужчины пожаловали в гостиную; и леди Ланди, уверенная, что не сомкнула глаз, со свежими силами накинулась на баронскую Шотландию.

Бланш, при первой возможности, отвела дядюшку в сторону.

— Теперь исполните обещание, — сказала она. — Вы узнали в Крейг-Ферни что-то очень важное. Расскажите, что.

Сэр Патрик взглянул на Джеффри, дремавшего в кресле в дальнем углу гостиной. И ему вдруг захотелось немножко подразнить Бланш.

— Что-то очень важное? Не могла бы ты, Бланш, подождать телеграммы из Эдинбурга. Тогда я тебе все сразу и расскажу.

— Не могла бы. Ни в коем случае. Телеграммы не будет целую вечность. А моему уму немедленно нужна какая-то пища.

Она уселась на софу подальше от Джеффри и указала на свободное место подле себя.

Сэр Патрик дал обещание, у сэра Патрика не было выхода — джентльмен должен держать свое слово. Еще раз взглянув в сторону Джеффри, он опустился на софу рядом с племянницей.

Глава двадцать четвертая

ЗАГЛЯДЫВАЯ В ПРОШЛОЕ

— Ну? — прошептала Бланш, взяв дядюшку доверительно за руку.

— Что ну? — переспросил сэр Патрик, сверкнув на Бланш своим обычным чуть ироническим взглядом. — Я, кажется, собираюсь сделать большую глупость — доверить восемнадцатилетней девушке очень серьезную тайну.

— Вы смело можете доверить тайну, дядюшка, хотя ей всего восемнадцать.

— Приходится рисковать, ты как никто знаешь Анну. А это может очень помочь на следующей стадии поисков. Я не утаю от тебя ничего, но сначала одно предупреждение. Я посвящу тебя во все, что мне самому известно, и ты услышишь нечто совершенно для тебя неожиданное. Это может произвести на тебя ошеломляющее действие. Ты следишь за моей мыслью?

— Да, да!

— Если ты не совладаешь с собой и выдашь тайну, ты воздвигнешь стену на моем пути, и я не смогу помочь мисс Сильвестр. Помни об этом и приготовься к сюрпризу. Что я тебе сказал перед обедом?

— Вы сказали, что сделали несколько важных открытий к Крейг-Ферни.

— Так вот, я узнал, что существует человек, располагающий сведениями, которые мисс Сильвестр утаила от нас с тобой. Этот человек вполне досягаем для нас. Он находится совсем близко. Он здесь, в этой комнате!

Сэр Патрик взял руку Бланш, которую она так и не сняла с его руки, и многозначительно пожал ее. Бланш впилась в него горящими глазами, с уст ее едва не сорвался возглас удивления. Но она сумела совладать с собой.

— Укажите мне этого человека, — проговорила она сдержанно, вызвав восхищение сэра Патрика. Для совсем юной девушки Бланш вела себя выше всяких похвал.

— Погляди в тот конец комнаты, — произнес сэр Патрик, — и скажи, что ты там видишь.

— Вижу леди Ланди с картой Пертшира и путеводителем по местам шотландских древностей. И еще вижу несчастных гостей, которых она терзает всякой чепухой.

— И больше никого?

Бланш еще раз внимательно оглядела комнату и заметила и дальнем углу Джеффри, который разоспался по-настоящему.

— Дядюшка! Вы хотите сказать…

— Да, этот человек — он.

— Мистер Деламейн?!

— Мистер Деламейн знает все.

Бланш бессознательно сжала руку дядюшки и глядела на спящего Геркулеса, как будто не могла наглядеться.

— Ты видела, как мы с мистером Деламейном о чем-то шептались в библиотеке? — продолжал сэр Патрик. — И должен признать, моя девочка, ты была права, назвав наш разговор подозрительным. Сейчас я попытаюсь оправдаться в том, что сознательно до последней минуты держал тебя в неведении.

С этими словами он коротко перечислил события дня и, дав им оценку, изложил свои выводы.

Событий, следует помнить, было три. Первое — тайное совещание Джеффри и сэра Патрика о нерегулярных шотландских браках. Второе — появление Анны Сильвестр в Уиндигейтс-хаусе. Третье — бегство Анны из дома.

Выводов получилось шесть.

Во-первых, Джеффри действительно говорил не о себе, а о друге. Во-вторых, возможно, существует некая связь между трудностями друга, о которых известно со слов Джеффри, и трудностями мисс Сильвестр, о которых ничего не известно. В-третьих, Джеффри очень хотелось (явно не без злого умысла), чтобы его друг оказался женат. В-четвертых, интерес Анны к списку джентльменов, гостивших в Уиндигейтс-хаусе, по всей видимости, опять как-то связан с Джеффри. В-пятых, этот четвертый вывод противоречит первому, а стало быть, возникает сомнение, уж не о себе ли все-таки говорил Джеффри, излагая сэру Патрику затруднения друга. И в-шестых, разрешить это сомнение, равно как и все другие в этой запутанной истории, могла бы поездка в Крейг-Ферни: миссис Инчбэр наверняка помнит все, что произошло у нее в гостинице с появлением Анны Сильвестр. Сэр Патрик приносит извинения за то, что так долго испытывал ее терпение. Ему не хотелось волновать ее, пока он не уверится в правоте своих предположений. Теперь он убедился и может обо всем рассказать племяннице.

— На этом я заканчиваю скучное, но необходимое вступление. Теперь ты знаешь ровно столько, сколько я, когда входил в гостиницу Крейг-Ферни, и потому сумеешь оценить важность моих открытий. Тебе пока все ясно?

— Все.

— Прекрасно. Ну вот, приехал я в гостиницу, и вообрази теперь меня уединившимся с миссис Инчбэр в ее будуаре. Моя репутация могла бы от этого пострадать, но костлявая добродетель миссис Инчбэр вне всяких подозрений! Разговор был долгий, Бланш. Более хитрого, злобного и недоверчивого свидетеля я не встречал в моей адвокатской практике. Она способна вывести из себя любого, но только не старого адвоката. Люди моей профессии обладают терпением и хладнокровием. Короче говоря, миссис Инчбэр была кошкой, а я котом, и мне в конце концов удалось выцарапать из нее правду. Как ты увидишь, результат стоит того. Мистер Деламейн рассказал мне удивительную историю, как некий джентльмен и некая леди в некоей гостинице встретились и провели вместе какое-то время, причем цель их встречи заключалась в том, чтобы выглядеть в глазах всех окружающих мужем и женой. Так вот, Бланш, история, описанная мистером Деламейном, до мельчайших подробностей совпадает с тем, что произошло между леди и джентльменом в Крейг-Ферни в тот день, когда мисс Сильвестр исчезла из дома. Подожди, подожди. Хозяйка гостиницы проявила твердость, и леди назвала себя «миссис Сильвестр» — уже после того, как джентльмен уехал, оставив ее одну. Что ты обо всем этом думаешь?

— Думаю! Я совсем сбита с толку. Ничего не могу понять.

— Это, конечно, потрясающая новость, дитя мое, не стану отрицать. Может, я немного подожду, пока ты справишься с волнением?

— Нет. Ни в коем случае! Продолжайте, дядюшка! Вы сказали, джентльмен? Джентльмен, который был с Анной? Кто же это? Мистер Деламейн?

— Нет, не мистер Деламейн. Это, во всяком случае, мне удалось выяснить.

— Ну, это можно было не выяснять. В тот день как раз был прием на лужайках, и мистер Деламейн к вечеру уехал в Лондон. А Арнольд…?

— Арнольд уехал с Деламейном. Они ехали вместе одну остановку. Это верно. Но откуда я знаю, что Деламейн делал дальше? Он ведь мог тайно вернуться в гостиницу. Вот это я и выяснил у миссис Инчбэр.

— Как это вам удалось?

— Я попросил ее описать джентльмена, который был с мисс Сильвестр. Описание, а оно весьма расплывчато, как ты сейчас увидишь, полностью исключает этого человека, — и сэр Патрик указал на Джеффри, все еще спящего в кресле. — Это не он оставил в гостинице мисс Сильвестр как свою жену. Так что мистер Деламейн не лгал, уверяя меня, что речь идет о его друге.

— Но кто же этот друг? — терпение Бланш было на исходе. — Вот что я хочу знать!

— И я тоже!

— Дядюшка, расскажите мне точно, что сказала миссис Инчбэр, повторите каждое ее слово. Мы с Анной не расставались всю мою жизнь. И возможно, я узнаю этого человека.

— Если ты сможешь опознать его по описанию миссис Инчбэр, то ты, значит, гораздо проницательнее меня. Вот как описала его мне хозяйка гостиницы, слово в слово: «Молод, среднего роста, волосы темные, глаза карие, лицо смуглое; обхождение любезное, разговор приветливый». Опусти «молод», в остальном полная противоположность Деламейну. До этого рассказ миссис Инчбэр был совершенно ясен. Но этот молодой человек — загадка! К кому приложимо это описание? В Англии по самым скромным подсчетам живет пятьсот тысяч молодых людей с точно такими приметами среднего роста, смуглый, с приятными манерами. Один из лакеев в доме в точности подходит под это описание.

— И Арнольд подходит, — подхватила Бланш, подтверждая расплывчатость портрета более сильным доводом.

— Да, и Арнольд, — согласился сэр Патрик.

Только сэр Патрик произнес это имя, в библиотеке появился и сам его обладатель с колодой карт в руках.

В тот самый миг, когда они, сами того не ведая, своими устами произнесли ответ на мучившую их загадку, этот ответ явился им во плоти. Но глазам их было не дано разглядеть в нем человека, который уехал из гостиницы, оставив там Анну Сильвестр как свою жену.

Прихоть слепого случая! Безжалостная ирония судьбы! Из этой троицы, бывшей на пороге открытия, двое — улыбались нелепому совпадению, третий тасовал карты.

— Наконец-то с древностями покончено! — возвестил Арнольд. — Затевается вист. Сэр Патрик, выбирайте карту!

— Вист так скоро после обеда не для меня. Сыграйте одни первый робер. А там и я присоединюсь, с вашего позволения. Между прочим, — прибавил он, — мы проследили путь мисс Сильвестр до Киркандрю. Как случилось, что вы ее не заметили? Она не могла вас миновать.

— Мимо меня она не проходила и не проезжала, иначе я бы ее непременно заметил.

Оправдавшись таким образом, Арнольд поспешил в другой конец комнаты, где его с нетерпением ждали любители виста.

— О чем мы разговаривали, когда он нас прервал? — спросил сэр Патрик.

— О том человеке, дядюшка, который был с Анной в гостинице.

— Бесполезно искать этого человека, Бланш, пока мы не располагаем более надежными данными, чем это описание миссис Инчбэр.

Бланш взглянула на спящего Джеффри.

— А ему все известно! — воскликнула она. — Вид этого храпящего гиппопотама может свести с ума.

Сэр Патрик предостерегающе поднял палец. Собеседники замолчали, скоро их уединение было опять нарушено.

Партию в вист составили леди Ланди с лондонским врачом против Смита и Джонса. Арнольд сел рядом с врачом — поучиться этой модной игре. Первый, Второй и Третий, предоставленные себе, вспомнили, естественно, о биллиарде и, заметив в углу спящего Джеффри, вознамерились вырвать его из объятий Морфея — слово «пул»[10] давало им право на любую вольность. Джеффри стряхнул с себя сон, протер глаза и, зевая, произнес «отлично!». Встав с кресла, он бросил взгляд в угол, куда уединились Бланш с сэром Патриком. Хотя Бланш и дала зарок сдерживаться, тут она все-таки не совладала с собой и поглядела на Джеффри неприязненно и вместе с интересом, пробудившимся после рассказа дядюшки.

— Прошу прощения, — проговорил он, заметив этот незнакомый ему взгляд Бланш. — Вы что-то хотите мне сказать?

Щеки Бланш залил яркий румянец. Сэр Патрик пришел на помощь племяннице.

— Мисс Ланди выражает надежду, что вам хорошо здесь спалось, мистер Деламейн, — пошутил он. — Вот и все.

— И все? — Джеффри не сводил глаз с Бланш. — Прошу еще раз прощения. Чертовски длинная прогулка и чертовски тяжелая пища. Естественное следствие — впадаешь в сон.

Сэр Патрик внимательно вглядывался в него. Безо всякого сомнения он был искренне озадачен явным вниманием со стороны Бланш.

— Встретимся в биллиардной? — бросил он мимоходом и проследовал за своими приятелями, не дождавшись, по обыкновению, ответа.

— Держи себя в руках, — пожурил племянницу сэр Патрик. — Этот человек не так туп, как кажется. Мы сделаем большую ошибку, если в самом начале насторожим его.

— Этого больше не повторится, дядюшка, — промолвила Бланш. — Нет, вы только подумайте, этот человек, оказывается, знает секрет Анны, а я не знаю.

— Не Анны, душенька, а его друга. И если мы не возбудим его подозрений, то рано или поздно он наверняка выдаст секрет нечаянным словом или поступком.

— Но он сказал за обедом, что завтра возвращается к брату.

— Тем лучше. Не будет видеть, какие мысли и чувства отражаются порой в лице некой юной леди. Дом его брата не так далеко отсюда. Да к тому же Джеффри избрал меня своим поверенным. Опыт подсказывает мне, что он не все рассказал и скоро обратится ко мне за советом еще раз. И тогда мы опять что-нибудь узнаем. С Деламейном пока, пожалуй, кончено. Но на нем свет клином не сошелся. Сейчас я расскажу тебе кое-что о Бишопригсе и о потерянном письме.

— Его нашли?

— Нет. В этом я удостоверился. Письмо искали у меня на глазах. Письмо украдено. И оно у Бишопригса. Я оставил ему записку миссис Инчбэр. Как я и говорил, постояльцы уже скучают о старом плуте. Хозяйка распалилась на старшего слугу, дала волю дурному нраву, вот теперь расплачивается. И конечно, во всем обвиняет мисс Сильвестр. Бишопригс только и ухаживал, что за мисс Сильвестр, забросив других постояльцев, она ему указала на это, он стал дерзить, а мисс Сильвестр его подзуживала, и все в том же духе. Но теперь мисс Сильвестр в гостинице нет, так вот увидишь: Бишопригс еще вернется в Крейг-Ферни. Мы держим в руках все нити дитя мое. Это, пожалуй, и все. А теперь идем, поучишься играть в вист.

Сэр Патрик встал и пошел было к игрокам, но Бланш удержала его.

— Вы забыли сказать мне только одну вещь, — сказала она. — Кто бы ни был этот мужчина, Анна и правда его жена?

— Я бы ответил так: кто бы он ни был, я бы не посоветовал ему сейчас жениться на ком-нибудь другом.

Дядюшка с племянницей, не ведая того, обменялись вопросом и ответом, от которых зависело счастье и вся будущая жизнь Бланш. Этот мужчина! Как легко они говорили о нем. Неужели у них не мелькнуло ни малейшего подозрения, что этот мужчина не кто иной, как Арнольд.

— Значит, вы говорите, она замужем? — спросила Бланш.

— Я бы не стал этого утверждать.

— Выходит, что она незамужем?

— И этого не могу утверждать.

— Какой же это закон!

— Ужасный, не так ли? Как юрист я могу сказать одно (правда, это мое личное мнение): во всяком случае, у нас есть веские основания считать, что она жена этого человека. Пока мы не располагаем другими фактами, я ничего больше не могу прибавить.

— А когда у нас они будут? Когда придет телеграмма?

— По крайней мере, часа через три, четыре. Пойдем, я поучу тебя игре в вист.

— Я бы, дядюшка, лучше поговорила с Арнольдом, если вы не возражаете.

— Ради бога, дитя мое. Только не рассказывай ему то, что сейчас услышала от меня. Они с мистером Деламейном давние приятели. И он может случайно поделиться с другом тем, что тому совсем не следует знать. Печально, согласись, что приходится давать уроки коварства юной, чистой душе. Один мудрец заметил: чем человек старше, тем он лукавей. Этот мудрец имел в виду меня и был абсолютно прав.

Сэр Патрик подсластил эту пилюлю самому себе доброй понюшкой табака и пошел к карточному столу ожидать конца первого робера.

Глава двадцать пятая

ВПЕРЕД

Возлюбленный Бланш был, как всегда, внимателен к ее малейшим желаниям и прихотям. Только куда-то девалось его обычное приветливое добродушие. Он сослался на усталость — очень долго пришлось торчать на развилке, к тому же безрезультатно. Пока оставалась какая-то надежда на примирение с Джеффри, Арнольд решил не говорить Бланш, что между ними произошло. Но день клонился к вечеру, и надежда становилась все призрачней. Арнольд нарочно отправился в биллиардную, пригласив с собой Бланш, начал играть, ожидая, что Джеффри ухватится за эту возможность, скажет ему два-три дружеских слова, чтобы уладить размолвку со старым приятелем. Ничуть не бывало. Джеффри не сказал этих слов, он вообще предпочитал не замечать присутствия Арнольда в биллиардной.

Тем временем за карточным столом играли в нескончаемый вист. Леди Ланди, сэр Патрик и старый врач были заядлые игроки с почти равными силами. Смит и Джонс поочередно сменяли друг друга — дежурные партнеры в игре, как и дежурные собеседники разговоре. Один и тот же скромный и надежный стиль посредственности отличал действия и поступки этих двух джентльменов во всех сферах жизни.

Время двигалось к полуночи. В Уиндигейтсе поздно ложились и поздно вставали. Под его гостеприимной крышей гостям не делали красноречивых намеков на поздний час в виде догорающих свеч, добродетельно торопящих гостя в постель; никогда не пробуждал его по утрам безжалостный колокольчик, строго следящий за соблюдением часа утренней трапезы. Жизнь и без того полна огорчений, которых на коне не объедешь, так стоит ли еще вводить никому не нужную тиранию часовой стрелки!

Леди Ланди встала из-за стола в четверть первого, любезно заметив, что должен же кто-то первый отправиться на боковую, подав пример остальным. Сэр Патрик со Смитом против лондонского врача и Джонса решили сыграть еще один робер. Бланш удалилась к себе, повинуясь строгому взгляду мачехи, но как только мачеха отдала себя заботам своей горничной, тут же снова спустилась в гостиную. Примеру хозяйки дома последовал один Арнольд. Он ушел из биллиардной, поняв, что между ним и Джеффри все кончено. В тот вечер ничто, даже Бланш, не могло задержать его в гостиной. И он побрел потихоньку к себе в комнату.

В начале второго кончился последний робер, игроки подсчитали результат, после чего врач отправился в биллиардную, сопровождаемый Смитом и Джонсом. И в гостиную наконец явился Дункан — с телеграммой в руке.

Любовавшаяся неярким осенним потоком лунного света, Бланш отошла от окна и заглянула через плечо дядюшки, распечатывавшего телеграмму. Пробежала глазами первую строчку — дальше можно было не читать. Леса надежды, возведенные вокруг этого клочка бумаги, в один миг рухнули наземь. Поезд из Киркандрю прибыл в Эдинбург точно по расписанию. Среди его пассажиром не было никого, кто отвечал бы описанию Анны, — полиция была этом убеждена.

Сэр Патрик указал ей на последние две строчки: «Запросили по телеграфу Фалкирк. Если что выяснится, немедленно сообщим».

— Будем надеяться на лучшее, Бланш, — сказал он. — По-видимому, они думают, что Анна вышла на предпоследней станции, чтобы сбить со следа возможную погоню. С этим ничего не поделаешь. Ступай спать, дитя мое. Уже поздно.

Бланш молча поцеловала дядюшку и пошла к себе. На ее свежем девичьем личике сэр Патрик впервые заметил отпечаток тоскливой безнадежности. Сэр Патрик поднялся к себе в спальню в сопровождении Дункана и еще долго с болью вспоминал взгляд, брошенный ему на прощание.

— Плохо дело, Дункан, — сказал он слуге, готовящему его ко сну. — Я уж не стал говорить мисс Ланди, но очень боюсь, что мисс Сильвестр натянула нам нос.

— Похоже на то, сэр Патрик. У бедной барышни личико совсем осунулось.

— В