Book: Тысячеликий демон



Левгеров Ростислав

Тысячеликий демон.

Глава 1. Казнь

Его звали Ашант, что означает волк. Он был воином, из кочевого племени адрагов, единственных хозяев необъятных степей Нижнеземья. Ашант остановился у подножия пологого холма, и спрыгнул с крупного вороного коня с пышной растрепанной гривой. За холмом, в ста шагах, виднелась группа деревьев, кольцом окруживших неглубокий овраг.

Солнце только что зашло, окрасив горизонт в яркий янтарный цвет. В его пламенеющих лучах купались темные дымчатые облака. Дул легкий восточный ветер, волновавший высокую траву, широким ковром покрывавшую равнину. Ветер освежал, он принёс с собой крупицу прохлады с Холодного океана.

Позади целый день скачки – с раннего утра – но теперь цель близка. Он чувствовал, что она там, в овраге. Холм скроет коня от её глаз и высокая трава даст возможность подкрасться незамеченным.

– Останься здесь, мой друг, – хрипло прошептал Ашант, похлопав скакуна по шее. – Дальше я сам.

Воин забросил на плечо скатанный в бухту аркан. За спиной у него имелся лук в чехле, колчан на тридцать стрел, за поясом два кинжала. Пригнувшись, он пробежал несколько метров и замер. С одного дерева с шумом вспорхнула ввысь пустельга. Кочевник чуть улыбнулся, и продолжил свой путь. Чем ближе к оврагу, тем тише и незаметнее он подкрадывался. Только чуть слышное дёргание ковыля выдавало его присутствие. На полпути он остановился и прислушался. Ничего, лишь шелест листвы на деревьях и стрёкот кузнечиков. Ветер дул ему в спину, и он решил обойти овраг, чтобы постараться учуять запахи, скрытые в этой одинокой ложбине, а заодно – скрыть свои.

Обогнув овраг, Ашант снова залёг в траве, под одинокой тонкой осиной, и застыл. Спустя пять минут он уже знал, где она – любимая наложница кагана Хайсы, венежанка Млада, убежавшая прошлой ночью из их последнего становища на правом берегу реки Крин. Её лодку нашли наутро в зарослях осокоря, чуть ниже по течению. Девушка ушла далеко, но Ашант, пущенный по её следу, не торопился. Он не должен её спугнуть, иначе она убьет себя.

Сквозь пряный аромат полыни до воина донесся мельчайший, витающий в воздухе, словно призрак, запах беглянки: кисловатая, потная корка, покрывавшая её шею и спину. Значит она там, прячется, словно загнанный зверь. Вот донеслось её тяжелое дыхание, пересохшее горло больно стучит, из груди вырываются уже стихающие всхлипы отчаяния и страха.

Она там, и сейчас усталость возьмёт своё. Ещё немного, глаза смежит сон, и Млада беспокойно уснёт прямо на холодной земле, на жухлой прошлогодней листве, среди кривых корней, стелящихся по склону овражья.

Наконец Ашант встал и приготовив аркан, неслышно подкрался к спящей девушке. Посмотрел на нее. Конечно, нет слов, Млада прекрасна. Белая кожа поблескивала в темноте, будто полная луна, тёмно-русые кудри непослушно рассыпались по земле, словно ручейки, полные груди озорно выглядывали из-под просторной рубахи. Она спала, глубоко и спокойно дыша. Суровый житель степей мягко разглядывал её, и холод его глаз постепенно сменялся теплотой. Девушка действительно прекрасна, но она принадлежит Хайсе, и он вернёт её назад. О том, что будет дальше, Ашант старался не думать.

Воин наклонился к наложнице и быстро выдернул нож из-за её пояса. Млада проснулась, страх исказил её лицо и сковал тело. Почему-то она ожидала увидеть именно его, молодого, вечно хмурого, непривычно молчаливого адрагца. Прямоё тёмное обветренное лицо словно высечено из камня; узкие длинные чёрные усы; нос сломан и слегка повернут набок, губы неподвижны и твёрдо сжаты, а глаза…

Глаза задумчиво, бесстрастно смотрят на неё. Но в тоже время, его взор как будто устремлён куда-то вдаль. Млада так и лежала, не в силах пошевелится, и Ашант спокойно связал её руки.

– Убей меня, прошу, – закрыв глаза, попросила она. Слеза потекла по щеке. – Убей, прошу тебя, багатур.

– Вставай. Пошли. – Воин потянул её за собой.

Выбравшись из оврага, Ашант резко и высоко крикнул. На зов прискакал его конь. Громко всхрапнув, он радостно ткнулся в плечо хозяина.

– Я здесь, Эдаар. – Воин ласково потрепал коня по гриве.

Ночь незаметно накрыла степь своим темным покрывалом. Последние лучи солнца окончательно угасли, и на облачном небе появилась бледная луна.


– Мы переночуем здесь.

Ашант развёл три костра на расстоянии пяти-шести шагов друг от друга, и ещё один в центре треугольника, рядом с которым он и уселся вместе со своей пленницей. Другой конец аркана, которым кочевник связал руки девушке, он повязал вокруг своего пояса.

– Зачем всё это? – Млада нервно улыбнулась и кивнула в сторону костров. – Волков боишься?

Ашант молчал, глядя на огонь.

– Ну, скажи что-нибудь. Пожалуйста.

– Волков много в этих степях, – произнес, наконец, адрагец. – Осторожность не помешает.

– Летом волков не так много, – тихо возразила венежанка.

– Волков всегда много, – твёрдо ответил кочевник. – И волки всегда голодны. Сытых волков не бывает.

Он отломил кусок тонкой пшеничной лепёшки и протянул его девушке.

– Поешь.

– Зачем? – совсем неслышно спросила она. – Зачем мне есть? Разве не на смерть ты меня поведёшь? Не лучше поскорей умереть?

Млада сидела, сгорбившись, свесив голову и поджав под себя ноги. Её пышные волосы почти касались земли.

– Не говори глупостей. До твоей смерти ещё полтора-два дня. Проживи их достойно. – Ашант продолжал держать лепёшку. – Ешь. Умереть от голода я тебе не позволю.

Бывшая наложница подняла голову и посмотрела на воина. Потом выхватила лепешку и начала ее яростно жевать.

Костёр шуршал и потрескивал. В его свете лицо Ашанта приобрело пергаментно желтый оттенок. Он лениво отмахивался от мошкары, и всё так же задумчиво изучал девушку, торопливо поедавшую лепёшку, и бросавшую в ответ, на него косые взгляды.

– На что ты надеялась? – спросил её Ашант. – До Кривого Вала самое меньшее, семь дней пути по голой степи. Вряд ли бы ты выжила. И… мне кажется, твой отец… Он ведь подарил тебя Хайсе? И как бы он принял тебя?

– Почему это тебя интересует? – огрызнулась Млада. – Тебе не всё ли равно? Твой хозяин прикажет убить меня, дрогнет ли тогда рука твоя?

– Ты права. – Воин отвернулся. – Мне всё равно.

– Вот и заткнись! – Млада вскочила на ноги. Ашант нахмурился, но продолжал неподвижно сидеть, устремив взгляд в темноту. – Я не боюсь тебя, багатур! Почему ты отворачиваешься? Злишься? А может тебе стыдно? Вы – ваш народ – вообще знаете, что это такое? Хочешь узнать, на что я надеялась? Так? И я скажу – я надеялась на смерть! Да! Лучше смерть в степи, лучше пусть загрызут меня волки, это много лучше, чем жить среди вашего поганого племени! Да издохните вы все!!!

Ашант исподлобья взглянул на девушку и дёрнул веревку, отчего она упала на колени.

– Не надо, – сказал он. – Я не причинял тебе зла.

Ветер незаметно стих и равнина вдруг ожила. Сам воздух, казалось, зазвенел, как колокольчик. Пение сверчков, крики ночных птиц, шорох травы, далёкий-далёкий волчий вой, – все звуки слились в один неповторимый, вибрирующий шум ночной степи.

Они оба долго молчали. Ашант подбрасывал хворост в огонь, Млада лежала на боку, положив голову на седло и смотрела на него.

– Прости меня, – неожиданно сказала она. – Я… я не хотела.

Девушка снова села и, нервно теребя свои потёртые кожаные штаны, проговорила:

– Наверное, ты хороший человек. – Она глубоко вздохнула, как бы собираясь с силами. – Выслушай меня, багатур. Я не могу держать в себе всё это.

– Говори, – сухо бросил воин.

– Спасибо. – По щекам наложницы потекли слёзы. – Сейчас, я не буду плакать. – Но непослушные слёзы всё равно душили девушку. – Всё. Я буду говорить. Да, мой отец Вятко, князь Волчьего Стана, отдал меня в рабство твоему господину, Хайсе, в обмен на обещание мира. Прошёл год с тех пор, и я… не знаю, как к этому относиться. Я как-то услышала, что он сильно болен. Он умирает. И мне его жалко. Жалко. – Повторила она это слово с тенью недоверия. – А ведь, сколько проклятий вырвалось из моих уст. Я так ненавидела его, а теперь вот… жалею.

– Глупо жалеть человека, предавшего тебя, – заметил Ашант.

– По-вашему, это так, – проговорила Млада, чувствуя, как злость снова закипает в ее душе. – По-вашему, и женщина ничего не стоит. Женщину можно насиловать, убивать, особенно если она из севера, из нашего народа. Меня втаптывали в грязь все, кому ни лень; всё это время на меня плевали все, от нукера до раба. И я скажу тебе! – Млада выпрямилась и глаза её гневно сверкнули. – Твой Хайса ни разу не был мужчиной! В прямом смысле этого слова!

Ашант удивлённо вскинул бровь, но промолчал.

– На моей родине женщин уважают, – продолжала она. – Мы даём новую жизнь. Старики говорят, что мы, венежане, все являемся детьми Высеня, а значит, все мы равны. Но вы не такие, и богов у вас нет. Женщина для вас утроба, где лежит тело будущего убийцы, пьяницы и насильника. Хайса не был мужчиной никогда, он только пил вино и арак и смотрел на то, как этот проклятый Буреб меня насиловал. Каждую ночь. Каждую ночь! Не веришь? Тебе показать синяки у меня между ног?

Воин был невозмутим.

– Ты не хочешь слушать об этом? Но ваше племя такое. Вы все такие – закрыть глаза и всё. Я сама сколько раз видела, как какого-нибудь славного в прошлом воина убивали, если он оказывался обузой для вас. Помнишь Беара? Этой весной, в дни половодья, он сломал ногу на охоте, и той же ночью беднягу отвезли в поле, на телеге, и выбросили там, как собаку, на растерзание волкам. Разве так поступили бы мы, венеги, с таким багатуром, каким был Беар? Сколько лет он служил Хайсе? Сколько врагов он убил?

Слова пленницы больно ранили Ашанта, но он не выдавал своих чувств. Его лицо было непроницаемо.

– Я знаю, тебе не нравятся мои слова, – безжалостно продолжала Млада. – Но перед смертью я всё скажу. Скажу Хайсе. И тебе скажу! Тебя ждёт такой же конец. Помни об этом, багатур.

Беглянка иссякла и испугано вжав голову в плечи, взглянула на Ашанта. Их глаза на миг встретились… и торопливо разошлись.

Воин лег на спину и долго смотрел на небо. Он знал, она тоже не спит.

Ашант вспоминал ту ночь, когда он проснулся от странного чувства. Чувства, приходившего в последние годы всё чаще, но не ставшего от этого привычным.

Он крепко спал в своей юрте, на войлочном матраце, когда внезапно почувствовал, как его кто-то душит. Воин тяжело разлепил веки, и мучительно вглядываясь в душный, непроглядный полумрак, понял, что в доме никого нет. Но он задыхался, и панический страх обуял его. Ашант пытался подняться, но как будто сотни невидимых нитей окутали его тело. Сквозь нарастающий ужас он старался пошевелиться, сорвать оковы наваждения. Крупные капли пота щекотали лицо, руки тряслись…

Он спит или нет? Это сон или нет?!

Неожиданно что-то обожгло его шею. Что-то мертвенно холодное, проникшее глубоко внутрь. Он ощутил во рту солоноватый вкус крови. В жарком воздухе разлился терпкий, дурманящий запах арака. Но страх уже прошел, уступив место бурлящей, слепой ярости. Ненависть, безумная ненависть буквально выворачивала его наизнанку. Он метался на своём матраце, словно в бреду.

И вдруг всё закончилось, наваждение улетело, словно перекати-поле, оставив после себя легкий тревожный след.

Он понял что произошло. Немногие в становище так жестоки, причем даже в момент своей смерти.

Воин быстро вышел из юрты. Степь обдала его ночной прохладой. Где-то заблеяла овца. Старая Умай ругается, её скрипучий голос тихо дребезжит, точно разбитая телега. Жужжат комары. Воин сел на скамью, смахнул пот с лица шершавой ладонью. Он сидел там, на скамье, рядом со своей приземистой юртой ещё долго, вслушиваясь в спящую жизнь становища, вдыхая запахи ночи, и стараясь ни о чём не думать.

Рассвет едва-едва успел рассеять тьму ночи первыми робкими лучами, когда Ашант отправился в путь.

День выдался жаркий. В хрустально чистом лазоревом небе ослепительно ярко светило большое летнее солнце. В воздухе дымкой парил белый пух ковыля. Но вскоре в его бескрайнем море появились первые островки цветущего шалфея. Шалфея становилось всё больше и больше и к вечеру темно-лиловые пятна слились в единое целое.

Они шли целый день, с редкими короткими перерывами. В них Ашант неизменно делил с Младой лепешку и воду. Солнце нещадно жгло девушке голову. Связанная, она обреченно брела вслед за неторопливой поступью Эдаара, на котором воин восседал прямо, как скала, иногда бросая на девушку косые взгляды.

К вечеру, вконец измученная, Млада еле передвигала ногами. Голова кружилась, глаза, засорённые пылью, цветочной пыльцой и мошкарой, постоянно слезились. Взмокшая рубаха противно липла к спине; запястья, стиснутые грубой верёвкой, жутко саднили; истертые подкладки в сапогах обнажили мелкие гвозди, исцарапавшие пятки в кровь. Стараясь не наступать на больные места, Млада шла на носках, всё чаще и чаще спотыкаясь.

Она держалась из последних сил. Она не хотела жаловаться. Приятный аромат шалфея, в конце концов, опротивел ей до тошноты. В последний момент, когда солнце почти закатилось, девушка, бессознательно и полубезумно шептавшая что-то, упала, не в силах больше подняться.

Ашант решил остановиться на ночлег в узкой балке, по дну которого протекал наполовину заросший рогозой ручей. Млада совсем чуть-чуть не дошла до ручья, её донес на руках сам Ашант.

Всё ее тело, особенно ноги, болело и ломило. Сквозь сон она смутно видела, как воин снял ей сапоги, и приложил к израненным ступням какие-то травы. Он напоил её холодной водой из ручья. Она видела отблеск костра, а за ним он… А потом черноволосый, неподвижный, как камень, кочевник исчез и… Её братья и сестра, смеясь, смотрели на неё…

Я дома…

Конечно же, я ведь дома! Как хорошо дома! Пахнет просмолённой избой, свежескошенным сеном, густой туман окутал град, холодная роса промочила ноги, но она бежит по тропинке, вниз, к прохладной реке, посмотреть на зародившееся в темном массиве их древнего леса свежее, веселое утро…

Млада проснулась ранним утром от холода, идущего из земли. Она совсем не могла пошевелить окоченевшим телом. Любое движение отзывалось резкой болью.

Ашант жарил на костре перепела. И едва увидев его, девушка вновь заплакала. Щемящее, стискивающее сердце чувство тоски овладело ей. Она больше не могла сдерживаться ни минуты, вся её выдержка, смелость, решительность покинули её. Девушка долго рыдала, уткнувшись лицом в траву.

Наконец, пришло время и они, подкрепившись дичью, отправились в путь. Ашант вставил в сапоги девушке стельки, вырезанные из куска войлочного потника его коня.

– Нам осталось полдня пути, – сказал он. – Крепись.

Млада больше не проронила ни слова.

Проходя бесконечный поток разнотравья, когда солнце ещё не дошло до зенита, они остановились. В небе раздался громкий, глухой, рокочущий звук, будто бы вырвавшийся из гигантской трубы.

– Что это? – поглядев на небо, сказал Ашант. – Никогда не слышал ничего подобного.

Звук больше не повторился и воин, тревожно, внимательно озираясь, двинулся дальше.

Степь сменилась покатой долиной, внизу, за редкими деревьями, блестя на солнце, нес свои тёмные воды широкий Крин.

Весь день Ашант беспокойно поглядывал на Младу. Девушка сегодня шла гораздо уверенней, чем вчера. Но на душе у него было скверно. Всё время, что воин провёл со своей пленницей, он боролся с чувствами вины, жалости и ещё чего-то… Он раздраженно качал головой, пытался отвлечься, но эта глухая смута упорно сидела в его сердце. Они ехали, ехали, останавливались отдохнуть, и так целый день. Час за часом Ашант отводил глаза, боясь на неё посмотреть. Потом он, усыпленный жарким днем, накопленной усталостью, забылся в ворохе своих воспоминаний. Когда, вчера вечером, Млада упала обессиленная, Ашант сильно испугался за нее.

Спустившись к реке, воин увидел приближавшегося к ним всадника. Это был Берюк, старый нукер из дружины кагана Хайсы, одетый, несмотря на зной, по-боевому: в кольчугу, шлем с бармицей, за спину переброшен щит, в руках длинное копьё, на поясе висит длинный палаш.

– Ты не меня ждёшь, Берюк-гай? – спросил его Ашант.

Берюк узколиц, сильно морщинист, с землистым цветом лица и нездорово красными глазами.

– Да, давно тебя жду. – Нукер хищно взглянул на Младу, обнажив редкие почерневшие зубы.

– Что-нибудь случилось?

– Нее, ничего. Ничего, Хайсе только нездоровится.

Млада была бледна и сильно дрожала. Берюк наклонился к ней и легонько ткнул ее в грудь копьём.

– Сегодня ты умрёшь, дочь шакала. Слышишь меня?

– Оставь её, – холодно сказал Ашант. – Едем к переправе.

Они спустились по пыльной тропинке к илистому, утоптанному причалу, скрытому в зарослях тальника. Там сидело четверо круглолицых, скуластых парня, игравших в камни и при этом громко кричавших. За ними, у берега, плескался широкий понтон из грубо подогнанных друг к другу дубовых брёвен. Увидев, кто к ним прибыл, парни испуганно вскочили.



– Что встали, скоты? – рявкнул Берюк. – Вот ты, да-да, ты, подойди ко мне, – обратился он к одному толстому молодцу с глуповатым выражением лица. – Подойди, подойди, сын шакала.

Берюк достал кнут и хлестнул парня прямо по лицу.

– Переправьте нас на тот берег! – Ещё один удар. – Переправьте, живее, псы!

Старый адрагец скакал среди суетившихся ребят, визгливо орал и продолжал их избивать. Ашант равнодушно смотрел на них, жуя соломинку.

На том берегу они почти сразу же наткнулись на три изувеченных трупа. Трупы валялись вповалку, друг на друге, облепленные мухами и слепнями; один из мертвецов широко смотрел в ясное небо остекленевшими глазами, безумно оскалив рот, словно хищный зверь.

– Хорошо позабавились мы вчера, – указав на мертвецов, ухмыльнулся Берюк.

– Кто это был? – спросил Ашант.

– Рабы Мергена.

– Мерген здесь? Что он здесь делает?

– Сам Хайса его призвал, – все так же самодовольно улыбаясь, ответил Берюк. – Вчера, когда солнце только коснулось северной стороны, Мерген прискакал с тысячей воинов. Все хотят войны, – многозначительно добавил он.

– За что их убили? – спросил Ашант.

– Ни за что. Мерген отдал нам этих собак, просто так, чтобы, хе-хе, позабавиться.

Ашант искоса взглянул на пленницу – взгляд устремлён вниз, посиневшие губы что-то шепчут и шепчут. И снова на него нахлынула волна жалости к ней, и… – он боялся сказать себе это слово, но всё же, – жалости и… нежности, будь она проклята!

"Да что со мной творится? – думал он. – Что это я? Почему так? Поскорей бы дойти и отдать её, ведьму…"

Выйдя на равнину, всадники увидели огромный табун лошадей, поднимавший тучи пыли, среди них пастуха в широкополой остроконечной шапке и с длиннющей палкой в руках; по периметру стада с лаем носились лохматые собаки. Издалека, на горизонте, показалась орда – крупное селение, в центре которого высился шатер кагана, с развевающимся черно-красным бунчуком на шесте в шесть локтей длиной.

Вдоль пыльной, наезженной дороги валялись разбитые телеги, куски решеток от юрт, треснутые казаны, истлевший войлок, кости домашних животных и другой мусор, которого становилось всё больше по мере приближения к становищу.

Орда, встретившая их вонью и разноголосым блеянием овец, начиналась с обширных загонов для скота, за ними стояли наскоро поставленные, грязные палатки с плоской крышей – жилища самых бедных адрагов. Они – усталые, с сальной кожей, блестевшей на солнце – равнодушно провожали глазами кортеж, перед которым с шумом и гиканьем пробегали пузатые полуголые кривоногие дети, белые от покрывавшей их мелкой воздушной пыли.

Чем дальше, тем богаче становились дома кочевников. Убогие палатки сменили широкие майханы из смазанного жиром войлока. Майханы украшали козлиные рога с развешенными на них кусками сушеного мяса и предметами домашней утвари. Вокруг главного шатра, стоявшего в центре большой площади, расположились выбеленные извёсткой, украшенные орнаментом юрты самых влиятельных родов орды. Около каждой такой юрты в беспорядке рассеялись маленькие приземистые постройки для скота, лошадей и рабов.

В центре царило оживление; множество людей, верхом на конях, проносилось мимо. Все местные жители, женщины и дети в том числе, едва завидев Младу, разражались проклятиями, кидали в неё камни и плевались. Девушка прикрывалась связанными руками и пыталась спрятаться за крупом Эдаара, Берюк же, злобно улыбаясь, копьем отгонял её назад, шепча при этом свою излюбленную фразу про дочь шакала.

Наконец процессия пришла на главную площадь становища, заполненную воинами. Рядом с цветастым шатром кагана стоял навес на крепких осиновых кольях, под которым находился длинный стол. За столом, на лавках, важно восседали местные богачи – дарханы, а также нукеры – самые искусные воины. Во главе стола, в глубоком кресле, накрытом шкурами, восседал тучный сонный мужчина, с седой покладистой бородой и большой лысиной на макушке, одетый в синий халат с каймой из белого шелка и пятнами жира на груди.

Ашант спрыгнул с коня, схватил Младу за локоть, подошел к вождю, низко поклонился, и тихо сказал:

– Твоя наложница, великий!

Хайса вяло водил мутными глазами по окружающим, тяжело дышал, словно его тошнило, и молчал. Справа от него сидел молодой статный человек с чёрными, заплетёнными в косу волосами и с холодным блеском в глазах.

– Отец, – начал он.

– Помолчи, Барх. – У Хайсы был грубый, булькающий голос. – Я ещё не сошел с ума, на что ты давно надеешься. Налей мне вина, Соян, того, цахийского.

Слуга послушно налил ему вина в пузатую глиняную чашу. Барх, досадно сжав губы, опустил глаза. Хайса шумно выпил, пролив несколько капель на бороду, швырнул чашу на стол, болезненно вздохнул и схватился за бок. Гости безмолвно наблюдали за каганом, никто не ел и не пил.

– Спасибо тебе, Ашант-гай, – немного отдышавшись, с усилием выговорил он. – Я знал, ты её приведёшь. Вот тварь.

Хайса приподнялся, схватил попавшую под руку тарелку с козьим сыром, намереваясь кинуть её в девушку, но острая боль пронзила его, и он бессильно упал назад в кресло. Тарелка выскользнула из руки и упала на стол.

– Отец, не стоит. – Барх обеспокоенно притронулся к плечу отца.

– Убери руку, – сказал Хайса. – Что ты, как женщина, трогаешь меня? Вот видите, с кем я остался? – Тут он обратил внимание на Младу. – Посмотри на меня, грязная сука. Ты лишила меня моего мальчика, забрала у меня моего сына, мою гордость, мою родную кровь зарезала! Ножом в горло. Ножом в горло, сука! А ведь ему исполнилось всего четырнадцать лет. Четырнадцать! Буребай! Буребай… Выпейте за него, верные слуги.

В ответ раздался нестройный гул голосов, гости подняли кубки и выпили.

– Ашант.

– Да, мой господин.

– Веди ее. Покончим с этим.


Опять Ашант вел свою пленницу. Вел на запад, туда, куда заходит солнце. Он медленно ехал сквозь толпу возбуждённых ордынцев и руки его незаметно начинали дрожать.

"Опять, – испуганно подумал он. – Опять это проклятое наваждение. Что за злой дух меня мучает? Как мне избавиться от него?"

Ашант занервничал, но старался не показывать это: глубоко и ровно дышал и не смотрел по сторонам. Млада была сзади, совсем рядом, он чувствовал её сильнейший страх, чувствовал так, как будто сам шел на казнь. Лоб покрылся испариной, сердце бешено стучало, но он изо всех сил старался не выдать себя. Тело Млады сотрясалось, как будто билось в судорогах; ноги мучительно подкашивались, глаза, полные слёз, ничего не видели, кроме грязно-желтых, серых пятен; в голове бушевал низкий гул голосов, выкрикивающих проклятия. Низ живота резко стянуло сильной болью, и она обмочилась. Кто-то подбежал к ней и ударил палкой по спине. От неожиданности Млада упала на землю, прямо под копыта Эдаара. Конь резко остановился, заржал и повернул к ней голову.

– Вставай, шлюха! – ещё чья-то палка нестерпимо больно врезалась её в бок.

– Сука проклятая!

– Пусть загрызут тебя демоны, нечисть!

Ашант всё чувствовал с устрашающей ясностью. Ему казалось, что окружающие их люди уже всё поняли. Они будто смотрят ему в глаза и показывают на него пальцами. "Вставай же, прошу! – мысленно взмолился он. – Вставай! Умри достойно, умри же поскорей, избавь меня от всего этого, несчастная!"

Ашант потянул за верёвку. Млада поднялась и прижимаясь к коню, послушно пошла на то место, где должна была свершиться казнь.

За ордой, на обширном, утоптанном пустыре имелось небольшое углубление в земле, около четырёх шагов в диаметре, посередине которого стоял столб с ободранной корой. Столб был покрыт тёмными пятнами, дно выемки усеяно мелкими камнями и от всего этого места жутко несло тухлой псиной. Рядом стояло несколько всадников, среди которых выделялся богато и аккуратно одетый рыжеволосый мужчина лет сорока пяти, с иронично прищуренными, но очень проницательными глазами.

Ашант остановился и бросил свой конец аркана на землю. Он не сразу понял, что Млада смотрит на него. Она, вывалянная в пыли и навозе, с копной свалявшихся, дико торчавших в разные стороны волос, в разорванной рубахе, все равно так же красива, как и всегда. Как в те первые дни, когда он увидел её: та же бледная, шелковистая кожа, чистое, одухотворённое лицо; она смотрит на него, её губы что-то ласково шепчут…

– Прощай… – Ашант точно проснулся, и слова девушки обдали его, как утренний ветерок.

Один из толпы, хромой парень, разрезал на ней рубаху. Млада инстинктивно закрылась связанными руками, но тут верёвка натянулась, повалив её в пыль. Несколько человек, толкаясь и возбуждённо крича, потащили жертву по земле. Рыжеволосый смеялся, разговаривая со своими спутниками.

Поучаствовать в казни собралась вся орда. Настоящий рёв разносился далеко по степи. Младу привязали к столбу за шею, в двух-трех локтях от земли, со свободным концом верёвки в три локтя, руки связали за спиной. Она стояла на коленях, оскалив зубы, и дико орала, будто раненый волк.

Секунда, вторая…

С севера медленно надвигались тучи.

Третья…

Повеяло едва ощутимой свежестью.

Четвертая…

Млада откинулась, прижимаясь спиной к столбу, посмотрела на небо…

Град камней, больших и маленьких, обрушился на неё. Ордынцы швыряли в девушку всё, что попадалось под руку. Млада как дикая кошка, безумно металась по кругу, крупные капли крови шлепались на сухую землю, поднимая облачко пыли…

И тут, сквозь рёв обезумевшей толпы, воин услышал нечеловечески искаженный, судорожный, рваный крик:

– Мерген! Мергееен!!! Твой брат умрёт! Умрёт! Я заберу его! Я приду за ним, Мерген!

Рыжеволосый чуть вздрогнул, взглянул на неё и отвернулся. Всадники развернулись и ускакали.

Млада, окровавленная, с выломанными зубами, клочьями свисавшими губами, ещё мгновение, стоя на коленях, кажется, смотрела куда-то вверх, разбитыми в кашу глазами. Наконец, сбитая очередным булыжником, угодившим ей прямо в висок, рухнула на залитое её кровью дно позорной ямы и затихла.

Ашанта уже не было там. Ссутулившись, он уныло брел вдоль круглых юрт, переступая через канавы с нечистотами и через кучи лошадиного дерьма, мимо деревянных рам, с подвешенными на них кожаными мехами с кумысом. Он словно пребывал в трансе, ничего не видя перед собой; его шатало, кожа на лице горела, будто опалённая огнем.

А потом он остановился. Пелена сошла с глаз, он увидел потемневшее от пепельно-синих туч небо, и облегченно вздохнул.

"Умерла…"

Млада так и лежала на том опустевшем пустыре, засыпанная камнями, обхватив посиневшими переломанными руками забрызганный кровью столб. Три пацана, в войлочных халатах с широким запахом, смеясь и корча друг другу рожи, кидали в её мёртвое тело камушки. Какая-то женщина зычно окликнула их, и они тотчас убежали, сталкиваясь плечами.

Спускались сумерки. Начал моросить дождь. Дождь падал на неё, стекая по спине грязными ручейками, размывая бурые пятна на песке. Дождь лил всё крупней, заполнял яму чёрной жижей, скрывая под ней венежанку Младу.

Глава 2. Искра

В просторной тёмной ложнице с высоким, заросшим паутиной потолком и почерневшими от старости бревенчатыми стенами, на широком ложе лежал, укрытый шерстяным одеялом, дряхлый старик. Рядом стоял крепкий дубовый стол, на котором горела толстая оплывшая свеча, поставленная на маленькую глиняную плошку. Её дрожащий огонёк нервными бликами играл на дряблой, ссохшейся, покрытой пигментными пятнами коже старика. В тёмном углу, поодаль, сидела на табурете нянька – плотно сбитая девка в белом платке. Её глаза испуганно бегали, руки нервно теребили передник. Старик судорожно глотал беззубым ртом воздух и сухо кашлял.

– Эй! Кто там? – спросил он дрожащим, затхлым голосом. – Подойди сюда…

Девка, кланяясь, громко и неуклюже топая по скрипящим половицам, подбежала к старику.

– Чего вам, ваша светлость?

– Зачем… зачем так гремишь, дура? Прикажу выпороть…

– Простите, ваша светлость…

Старик, хмуря всклокоченные брови, водил по сторонам белесыми глазами. Он был слеп.

– Где ты? Дай мне руку.

Девка вздрогнула и осторожно подала ему руку.

– Молодые пальцы… Хе-хе… Мягкие, тёплые. И сама ты, верно, ничего…

Старик обессилено выпустил её руку и закрыл глаза. Девка, согнувшись в поклоне, так стояла у его одра, не в силах пошевелиться от страха. Старик молчал.

– Где мой сын?– внезапно произнес он, заставив несчастную няньку ещё раз содрогнуться. – Где Горыня? Где Искра?

– Ммм… Искра где-то здесь во дворе… – пролепетала девка.

– А Горыня? Где он? Опять пьян?

– Не знаю, ваша светлость…

– Так позови их, – велел старик. – Всё, иди вон… бестолочь.


Искра, светло-русая, подвижная девушка лет шестнадцати, сидела на ступеньках высокого резного крыльца, ведущего в покои своего отца, князя Волчьего Стана Вятко, который сейчас лежал в одной из спален, тяжело и неизлечимо больной. Она звонко смеялась, слушая спор двух людей, происходивший во дворе.

– Да что ты буробишь, глупая баба! – восклицал княжеский десятник по имени Девятко – невозмутимый мужик с коричневым, в мелких морщинках, лицом и пышными усами. Он важно сидел на пне и вырезал из дерева какую-то фигурку. – Не было этого никогда.

– Тебе всё не было, – ворчала Белка, кухарка. – А я знаю. Точно знаю. Клянусь Матерью-Хранительницей. Щека еще в позапрошлом году рассказывал то же, и Рахтай – Рахтай-то от чего помер?

– От пьянства…

– Ничего не от пьянства, скажешь тоже… Вот клянуся, клянуся Матерью-хранительницей! Павно своими глазами видел! Он теперя даже заикаится! Как выскочил выверь! Прям ниоткуда выскочил чертяка… Манька его клялалася, а я Маньку яво уж скоко знаю! Точно было!

– Как же, клянись, глупая баба, клянись, – сказал Девятко. – Пятьдесят зим прожил на свете, и никакого выверта здесь отродясь не было…

– Тьфу ты, дурак! Да ведь весь Стан знает! Да что с тобой спорить!

Девятко насмешливо покачивал головой. Солнце, озорно выглядывая из-за росших у княжьего заплота берез, рассыпалось по двору мелкими лучиками, добралось до девушки, ослепило её, заставив зажмуриться, золотом заиграло в роскошных волосах. Она продолжала хохотать.

– Да иди ты, сам знаешь куда! – Белка развернулась и пошла по направлению к стряпной избе, покачивая бёдрами и поминутно что-то сердито выговаривая.

– Выверт! – Девятко в сердцах сплюнул. – Что за ерунда! Никогда в Шагре не водилось никакой нечисти – ни чертей я не видал, ни леших, а уж выверты всякие! Это всё марницкие сказки. Точно, как есть сказки! Уж эти марни известные выдумщики. Знавал я пару ребят из ихнего племени. Болтуны еще те. Они тебе не только про выверта расскажут.

Искре нравилось, когда говорил Девятко, его рассуждения всегда веселили её. Надо сказать, что Девятко был не только десятником, но и заядлым охотником, а ещё, как говорят, травником и знахарем.

– Якобы выверт стянул дитя новорожденное у Павно, прошлой ночью, – ворчал он. – Слышь меня, красавица?

– Да, дядька.

– Что скажешь?

– Не знаю, дядька, – ответила Искра и снова расхохоталась.

– Вот-вот, и никто не знает, – не обращая никакого внимания на смех Искры, продолжал рассуждать Девятко. – А я – знаю. Марницкая сказка это. Про выверта. Треплют языком, а чё треплют? Хоть бы подумали, что это за чудо такое – выверт. А это чудо оттудова. Из Марна. Кажись. Иль нет?.. Может и из Залесья оно…

– О чём ты, дядька? – спросила Искра.

– Да вот не вспомню я, откуда слух-то сей…

– Про кого, про выверта?

– Да, про него… Кажись, всё-таки из Залесья она, это сказка. Легенда. Легенда о девочке с золотыми волосами. С золотыми, такими вот, как у тебя. Или нет? Эх, память уже не та…

– Расскажи, дядька!

– Расскажу, милая, расскажу, – пообещал Девятко. – Только вечерком, хорошо? Некогда мне щас.

– Хорошо, я буду ждать тебя! – крикнула Искра и побежала в дом.

В сенях она столкнулась с нянькой.

– Э-э-э… – Нянька растеряно раскрыла рот и уставилась на княжну.

– Что ты, Любавушка? – спросила её девушка.

– Батюшка вас зовет…

– Хорошо, я иду. – И Искра побежала к отцу.

– И брата вашего тоже! – крикнула ей вслед Любава.

– Я не знаю где он! Наверное, опять пьян!

Вятко дремал, изредка подёргивая костлявой рукой. Искра неслышно подошла к нему и присела на край ложа. С минуту она хмуро разглядывала отца, потом отвернулась и стала ждать.

– Я слышал, как ты пришла. – Шепот князя вполз в шуршащую тишину спальни, как илистая муть в чистый ручей. – Только не услышал я шаги сына моего.

– Оставьте, батюшка, – резко сказала Искра. – Мне всё равно. Я не собираюсь его искать.

– Дай мне свою ладошку, дочка… – Князь протянул ей дрожащую руку.

– Не дам. – Дочь отодвинулась подальше.

– Всё капризничаешь, – устало вздохнул князь. – Капризничаешь…

– Чего вы хотели? – холодно спросила она.

– Узнаю этот тон. Знаю, как сердишся ты. Губки твои плотно сжаты, и смотришь ты не на меня… Да и не надо. У тебя острый взгляд, Искра, злость тебе не к лицу.



Искра молчала, обхватив руками плечи.

– Где Горыня? – опять спросил князь. – Без него не могу сказать…

У девушки дрогнуло сердце. Она с детства недолюбливала отца, как впрочем и многие. Но в последний год она его возненавидела, даже несмотря на болезнь, так неожиданно подкосившего ещё не совсем старого человека (этой зимой князю стукнуло шестьдесят) и превратившего его в живого мертвеца.

Скрипнула дверь и в ложницу вошел Горыня. Он был силён, плечист, волосы коротко острижены, на круглом румяном лице почти недельная щетина. Горыня, широко и небрежно шагая, подошел к кровати и прогрохотал:

– Здравствуй, батя! Чего надо?

Старик улыбнулся.

– Трезв. Хе-хе…

– Батюшка, – нетерпеливо спросила Искра, – вы скажете, наконец…

– Скажу, скажу. Искра, ты ведь созрела уже. Округлилась. Я ведь слышу твой запах… Так пахнут женщины…

Горыня усмехнулся. Искра, недоумённо посмотрев на брата, вскочила с места.

– Сядь, успокойся, – опередил её князь. – Сначала выслушай, потом скажешь. Я обещал тебя выдать замуж за Велимира, сына северского князя Мечеслава? Обещал, давно обещал… Время пришло, дочка. Не кипятись, не кипятись… Горыня!

– Я слушаю, батя.

– Возьмёшь сорок воинов, или около того, и всех кого надо. Приданное, слуг, в общем всех, позаботься об этом. Здесь останется Будивой. Он храбр и опытен, справится. Езжайте, вас ждут.

– Нет! – крикнула Искра. – Хочешь продать меня, как ты продал Младу?

Князь, услышав эти слова, закашлялся.

– Оставь, сестра, – мягко проговорил Горыня и положил ладони на её плечи. – Не надо. Пойдём.

Искра, оттолкнув брата, выбежала из комнаты. Князь продолжал кашлять. Горыня посмотрел ей вслед, вздохнул и сказал:

– Я понял, батя. Я всё сделаю. Отвезу её. Там ей будет хорошо. Но… но, напоследок, скажу тебе, отец. – Горыня сделал ударение на последнем слове. – Младу тебе не прощу. И никто не простит. Ни один венежанин. Это тебе на прощанье. Может, и не увидимся более.

Вятко презрительно скривил губы, он хотел объяснить этому глупому увальню в очередной раз, что он не прав, но… Горыня ушёл, оставив его наедине со своей прожитой жизнью. Великий князь вытирал слезящиеся слепые глаза и глухо бормотал. Слова уходили во мрак ложницы и без следа растворялись в ней.

– Боже, ты там, на небе, плывёшь средь облаков, всё видишь. Что ж ты молчишь? Иль осуждаешь меня, как и все? Хе-хе… Осуждай. Наверное, так и есть, раз я с зимы здесь лежу, никак не подохну. Но я не в обиде. Придёт время, они поймут. Придёт…


Вечером Искра печально брела вдоль покосившегося, заросшего плющом и малинником заплота, окружавшего княжеские хоромы, что возвышались в самом центре града Волчий Стан. Град стоял на большом продолговатом острове, который разрезал просторную ленту реки Крин на два рукава.

За заплотом в беспорядке теснились терема богатых горожан; между ними, словно грибы, выглядывали избы, летние клети, хозяйственные постройки, сараи, доходившие до самой воды. Когда-то обнесённый частоколом по всему периметру, с четырьмя сторожевыми вышками, Волчий Стан, главная крепость на пути степняков в Залесье, нынче представлял жалкое подобие прошлого. Частокол частично обрушился, частично ушёл под воду. Из четырёх вышек осталась одна, очень ветхая, на которую давным-давно никто не забирался. С высокими покатыми берегами большой земли Волчий Стан соединяли два бревенчатых моста – дубовые сваи почернели и густо обросли водной растительностью. Ворота отсутствовали, и на их месте выросли торговые ряды, у которых вечно толпился разнородный люд. На большой земле также имелось много домов. Там жили самые бедные венежане, приехавшие в столицу княжества из удалённых слобод и крепостей, цепью стоявших на пограничье.

С севера к городу подступал лес – Чернобор, или, на языке древних вересов , Шагра. С юга – степь, раскинувшаяся на много вёрст вплоть до великих песков.

Волчий Стан запаршивел, и это понимала даже юная Искра. Он зарос колючим кустарником и крапивой. Его боевая дружина – кучка пьяниц и бездельников. Его владения – сожженные и разорённые прошлой весной деревни. И над всем этим витал дух умирающего князя Вятко, с его грехами и непомерно высоким самомнением. Но Искра знала, что её отец, как ни прискорбно это звучит, всего лишь мелочный, трусоватый… мужичок? Вот именно, мужичок, мелочь, прихотью богов вынесенная на гребень волны. Когда-то давно, когда её самой ещё не было на свете, он отравил своего брата, чтобы захватить власть. Потом так же избавился от первой жены, за то, что она рожала ему слабых детей, умиравших в младенчестве. И всегда так – он избавлялся от личных врагов, а от кочевников откупался золотом и дарами.

А прошлой весной этот подлец подарил степнякам Младу, её сестру, свою родную дочь, у которой за три дня до того от их поганой руки погиб муж. Млада прожила с ним в браке только неделю.

Что сейчас с Младой? Жива ли она? Искра тосковала по ней.

Девушка незаметно спустилась к реке. Там, внизу, в мутную речную гладь врезался небольшой, низенький мостик. На нём, свесив ноги в воду, сидел её брат, Светлогор. Она сняла сандалии, тихонько подошла к нему, села рядом, и обхватив его могучую руку, прижалась к плечу.

– Добрый вечер, братец мой, родной, – прошептала она, и ласково, еле слышно, поцеловала его в щёку.

Светлогор повернулся к ней, чуть улыбнулся, и продолжил своё занятие. У него на коленях лежала кучка палочек и листочков. Слегка нахмурив брови, он сосредоточенно их перебирал, откладывая некоторые в сторону в порядке, известному ему одному. Искра взъерошила его волосы и с нежностью проговорила:

– Бог мой, как ты похож на неё. Когда я вижу тебя, у меня так больно сжимается сердце. Я знаю, ты тоже думаешь о ней. Ты веришь, что она вернётся? Ты же чувствуешь, всё чувствуешь. Ты всегда был рядом с ней.

Искра погладила его по щеке. Светлогор не обращал на неё никакого внимания.

– Молчишь… Теперь ты молчишь. А я помню, помню твой смех, и твой голос, когда ты повторял за Младой её слова…

Она с тоской разглядывала брата. Она вдыхала его запах, легкий, солоноватый запах пота и сосновой смолы. Всматривалась в его глаза, и иногда ей казалось, что там, внутри него, сидит она, его сестра-двойня Млада и смотрит на неё своими проницательными, такими умными глазами…

Светлогор молчал. Он всегда молчал. К сожалению бог, тот самый, ведающий всеми тайнами бог солнца и ясного неба Высень не наделил его разумом. Светлогор родился слабоумным. Он всегда был замкнут в себе, ни на что не реагировал, не разговаривал, и только Млада являлась тем единственным человеком, кого он видел, кому он радовался.

Тот день, когда степняки уводили Младу, для Светлогора стал самым тяжелым в его жизни. Он рвался к ней, но цепкие руки стражников не пускали несчастного. Он отчаянно кричал, сопли и слёзы залили искажённое горем лицо. Князь Вятко, дрожа от ярости, несколько раз ударил Светлогора рукой, одетой в кольчужную перчатку.

– Уберите его отсюда! – срываясь на визг, орал он. Его птичье лицо побагровело, глаза налились кровью. – Бросьте его в темницу, туда, где сидел степной княжич! Жаль, я не удавил этого недоумка в детстве…

Венежане исподлобья глядя на беснующегося князя, этого маленького, щуплого человека, шепотом изрыгали проклятья и с тяжелым грузом на сердце расходились по домам.

С тех пор Светлогор превратился, как говорили становичи, в дерево. Он сидел на берегу Крина, покачивался, будто волнуемый ветром до тех пор, пока слуги не уводили его домой, чтобы покормить и уложить спать.

– Я хотела попрощаться с тобой, братец, – сказала Искра. – Пусть ты не слышишь меня, но всё же… Я люблю тебя больше всех. Ты один у меня, единственный…

Искра смахнула слезу и выпрямившись, добавила:

– Но я вернусь за тобой. Я постараюсь. Обещаю. Если всё будет хорошо…

Светлогор во второй раз посмотрел на сестру, улыбнулся, и опять погрузился в свою тихую-тихую жизнь, где он был один, куда не пускал ни одно живое существо…


Смеркалось. Искра спешила домой, скача вприпрыжку по пыльной дороге, петляющей между побелевшими от времени приземистыми заборчиками, из-за которых выглядывали яблони, груши, крытые берестой избы. Подбегая к воротам, ведущим в княжеский двор, она заметила, как из накрытого дёрном погреба, рядом с воротами, вылез десятник Девятко. Погреб был обнесён облитым смолой частоколом, рядом с калиткой стоял крохотный сруб – сторожевая будка.

– Дядька, что вы там делали? – остановившись перед калиткой, спросила Искра.

– А-а, это ты? – смахивая пот, сказал Девятко. – Ты что ж подумала? Думаешь у меня там медведь? Ха-ха!

– Не смешно, дядька!

– Да ладно тебе, красавица. Это сейчас просто погреб. С тех пор, как твой батёк занедужил, туда больше никого не сажали. Там в основном так, всякая всячина. Доски струганные к примеру, бочонки с соленьями… Хочешь взглянуть? Там всё ещё висит цепь, к которой был прикован тот окаянный. Бархом его звали. Барх, вот как. Ну как, полезем?

– Да не знаю…

– Брось, пойдём. Сама увидишь, что нет там ничего, кроме сырых стен. Пошли, красавица…

Спустившись по длинной, скрипящей лестнице, они оказались в подвале, шириной в три сажени, длинной где-то в шесть. Подвал был обнесён подгнившим тёсом, по которому расползался мох. Сырые балки пахли влажной землёй. Земляной пол густо посыпан соломой и опилками, и на нем штабелями уложены доски, топорища, в углах – мешки с репой, морковью и чем-то ещё; рядом – желтые пузатые бочки, с насквозь проржавевшими обручами.

Девятко зажёг свечку, лежавшую на пеньке, рядом с лестницей, и показал на дальний конец погреба.

– Вон они, ржавые…

Стена, на которую указал десятник, была выложена крупным речным булыжником, плотно подогнанным друг к другу. Из стены торчали два кольца, с которых свисали массивные цепи.

– Вот здесь он и был? – спросила Искра.

– Да, вот на этом самом месте, – ответил Девятко. – Год, как есть. Как видишь, ничего примечательного. А сколько было глупых слухов? Будто бы погреб сей имеет глубину в сотню саженей, и на дне, в черной жиже, сочащейся из-под земли, плавают черные духи – шмывы и вортуны, посылаемые Дувом, богом тьмы и подземелья, на нашу погибель. А пленники, значит, им в жертву, умаслить и задобрить их. Эх, до чего же доходит людская фантазия…

– Холодно здесь, – поёжившись, сказала Искра.

– Ну, ведь подвал. Здесь и должно быть так. Иначе как снедь-то вся сохранится?

– Тяжело ему, наверное, было здесь, во мраке и сырости?

– А кто его знает? Наверно, не сладко. Злой он был, жутко злой, косился как загнанный волк и молчал. Взгляд недобрый такой, ох и недобрый! Отродясь не видал такого демона…

Искра хорошо помнила тот день, когда она, единственный раз, увидела степного княжича, о котором так много говорили во всём Стане.

Было утро, и прохладная роса приятно холодила босые ноги. Его как раз вывели из подземелья. Раздетый по пояс он встал, широко расправив плечи, щурясь на солнце. На мускулистой груди красовалась татуировка – расправивший крылья чёрный ворон. Руки и ноги сковывали цепи. Жесткие, спутанные чёрные волосы грубым ворохом легли на плечи, в всклокоченной бороде запуталась солома.

Но взгляд этого степняка, его узкие, карие глаза…

Барх умывался. Два рослых дружинника поливали его из ведра. Он умывался, встряхивал головой и сморкался. Искра осмелела, тихо подошла к калитке… И тогда, в тот момент этот человек взглянул на неё. Он смотрел совсем недолго, одно мгновение. Но от его взгляда у неё похолодело внутри, – ибо этот взгляд, полный бурлящей ненависти, ясно дал ей понять, что он её непременно убьет, как только сможет. Искра, далеко не робкая девчонка, прекрасная наездница, отлично стрелявшая из лука, взрывная, дерзкая, тогда словно почувствовала его мертвую хватку на своей шее. Она даже закашлялась, и в ужасе убежала прочь.

– Как он попал к нам? – спросила Искра, когда они выбрались наверх.

– Точно не знаю. – Девятко облокотился об калитку, и задумчиво прищурил глаза. – Не знаю. Если честно, я многого не понимал… Зачем он понадобился твоему отцу? Зачем навлёк на нас такую напасть?

– Ну, так как же? Кто смог его поймать? – не унималась девушка.

– Поймал его, а вернее, как бы это сказать… добыл, что ли? Ну, в общем, случайно он попался. Зима его поймал, воевода с Заячьего Яра, нынче покойный. Это далеко отсюда, на юг, там уже натуральная степь. Наших там совсем мало, все в трёх или четырёх крепостях, на возвышенностях, в излучинах Крина. Зима, по-видимому, вышел в степь ночью за лошадьми. Хотел их выкрасть, обычное дело, что таращишься? Выкрасть, значит. Вот и наткнулся на группу. Вот так.

Девятко обнял девушку за плечи и сказал:

– Иди-ка домой, красавица. Пойдём, провожу. Завтра в путь…

– Дядька!

– Чего?

– А ты со мной?

– Конечно, милая. Куда я без тебя. Ведь ты мне как дочь и даже как сын… Ты для меня всё. Спокойной ночи, красавица.

– До утра, дядька.

Девятко ласково потрепал Искру за щёку, развернулся и зашагал прочь.

– Дядька! – окликнула его девушка. – Смотри не проспи!

– Шутки шутишь? – десятник остановился у ворот, улыбнулся и помахал ей рукой.

Искра махнула в ответ и побежала в свои покои.

Наступил день, когда Искра, Горыня и все их спутники должны были отправляться в путь. Большое количество народу собралось на городской площади – плотно утоптанном круглом месте, посередине которого, на насыпном валу стоял слегка накренившийся, потрескавшийся деревянный идол; рядом виднелись следы кострища. Идол изображал бородатого, пухлого дядьку, маленькие глазки-булавки почти скрылись под грозно свисающими бровями. То был Высень, или бог-отец, которого, наряду с ещё одной богиней, богиней-матерью, матерью-хранительницей, больше всего почитали венеги Подлесья. Со временем идол обветшал, черты лица стёрлись, но вокруг него всегда лежали свежие цветы.

Из выкрашенных в тусклый голубой цвет главных ворот княжеских хоромов выехало три крытые льняным брезентом конные повозки. На козлах сидели дворовые холопы, три брата-близнеца: Воропай, Мартын и Труха. В первых двух лежали, щедро обложенные крапивой, съестные припасы, оружие, доспехи, различная утварь и тому подобная мелочь, в третьей – приданное невесты и её наряды. Вслед за повозками, на красивой лошади соловой масти, выехала сама Искра, одетая в серый кафтан и в высокие синие сапожки со шнуровкой. К её седлу был приторочен лук и колчан со стрелами, на поясе короткий меч. Следом показались личная служанка Искры, крепкая плечистая девка по имени Буяна, а также книжник и писарь Доброгост – статный сухопарый старик с длинной седой бородой.

На площади их уже поджидали тридцать конников – личная дружина Горыни; он сам, на гнедом коне, в блестящей кольчуге и в сфероконическом шлеме с острым наносником. Рядом находились его десятники: уже знакомый нам Девятко; огромный воин, называемый Злобой, жутко свирепого вида, из-за страшного багрового шрама, пересекавшего всё лицо – со лба, через слепой глаз, до подбородка; а также Черный Зуб – смуглокожий, улыбающийся богатырь в черном свитере, обшитом железными пластинами. Его хитрые, чуть раскосые глаза, тёмно-русая, почти чёрная борода говорили о том, что кто-то в его роду был выходцем из степей.

У ворот, среди толпы, стоял коренастый, широкогрудый, важный мужчина лет сорока пяти; мясистое загорелое лицо покрывала густая жесткая борода с яркой седой прядью посередине, – Будивой, воевода Волчьего Стана, который становился, в отсутствие Горыни, главным во всём княжестве. Искра, подъехав к нему, схватилась за эту прядь, и озорно подёргала за неё.

– Ну что, Седая Борода, остаешься?

– Остаюсь, государыня, – серьёзно пробасил воевода.

– Не скучай!

– Хм… уж лучше скучать, – задумчиво произнёс Будивой, почесав голову.

Юная княжна подьехала к брату. Вокруг шумела толпа, люди кричали, желая всеобщей любимице удачи и счастья. Искра сердито глянула на Горыню и прошептала:

– Ты опять?

– Отстань, – буркнул Горыня. Он дрожал, по одутловатому лицу струились крупные капли пота.

Искра обернулась к жителям Волчьего Стана.

– Прощайте, друзья! Прощайте, родные! Надеюсь, когда-нибудь увидимся!

– Увидимся, увидимся! Возвращайся, девочка наша! Удачи, тебе! Легкой дороги!

Нестройный хор венежан не смолкал до тех пор, пока весь эскорт не скрылся из виду в лесу, на восточном берегу, прогрохотав по мосту и окатив пылью прибрежные лачуги.


Пламя свечи, догорая, затрепыхалось и погасло, погрузив унылую ложницу во мрак ночи. Вятко не спал. Его горло дико чесалось, он мучительно пытался откашляться, скрёб шею заскорузлыми ногтями, но ничего не помогало. Сильно хотелось пить. Невыносимо больно сводило левую ногу, хотелось встать, чтобы её размять, но у князя давно не имелось таких сил.

– Где эта курвина дочь, как её там? Паскуда паршивая… вечно ее где-то носит. Шушукается, небось, с бабами… Неблагодарные… Бросили меня. Ждут моей смерти, никак не дождутся, паскуды, выродки. А я и не умру. Не умру им назло. Чёрта с два! Буду специально медленно подыхать! Буду дерьмом исходить, пускай нос воротят. Столько добра я им сделал, а они всё: "Млада, Млада…" Что значит судьба одного человека, пусть даже княжны? Ничего! Я им мир подарил, сволочам. Что б они делали сейчас? Оседлали бы их степняки, как волов, да плетью погоняли б… Вот тогда я посмотрел, как они запели б… Да и больно нужна была эта деловая сучка Млада. Вечно всё не по ней, вечно всё не так. Совала свой хитрющий нос всюду, сучка, вся в деда. Уж ей степняки язычок-то быстро укоротили, хе-хе…

Вятко попытался пошевелиться, и его пронзила сильнейшая боль. Чуть зажившие раны-пролежни от этого движения разъяренно заныли. По лицу старика покатились слёзы.

– Будьте вы все прокляты! Да поглотит вас тьма подземелья. Кха-кха… Будьте прокляты, вы все, чертовы дети…

Глава 3. Видение

Вечер был очень жаркий. В орде царила непривычная тишина. Стихли звенящие детские голоса и раздраженные женские крики; редкие костры догорали; не разносился по становищу столь привычный запах жареной баранины. Гордый бунчук кагана Хайсы обречённо опустил хвосты. Казалось, все чего-то ждали…

В небольшой летней палатке, примостившейся к шатру кагана, все три входа были скатаны вверх. Ашант, отряхнувшись и вытерев пот со лба, вошёл туда и поклонился хозяину – Хайсе – возлегавшему на верблюжьих одеялах и подушках с раздраженным и утомленным видом. Он сонно клевал носом, жирная складка на шее обильно смочилась потом. Хоть палатка и проветривалась, но в ней все равно было душно. Неприятно пахло прогорклым жиром и немытыми телами.

Кроме кагана внутри находилось ещё несколько человек: его сын Барх, брат Мерген, Тумур – темник, Алпак – приближённый Мергена, Соам – ордынский шаман, а также Хончи – редкий гость у адрагов. Шухен по национальности, Хончи был торговцем кожами и лошадьми, путешественником, побывавшим во всех уголках Нижнеземья. Он всегда приносил много сведений о мире, рассказывал о соседних племенах и народах, их сильных и слабых сторонах, и ещё много о чём.

Все пили чай с молоком и разговаривали. Вошедшего они приветствовали сдержанными кивками.

– Присаживайся, Ашант-гай. – Мерген, лощённый, ухоженный, по-хозяйски указал ему на свободное место, сверкнув золотой печаткой.

Хайса похрапывал, пускал слюни, и его голова, казалось, вот-вот упадет в пиалу с чаем. Ашант сел рядом с Соамом; маленький сухой старичок, никак не отреагировал на это, его взгляд устремился в одну точку, словно он пребывал в трансе. Огромный, чернобородый Тумур, похожий чем-то на медведя, сидевший напротив, невозмутимо подвинул к нему чашку, и приветливо улыбнулся, показав беззубый рот – молодой военачальник потерял зубы в сражениях и вследствие болезней.

– Ашант пришёл, брат, – произнес Мерген.

– Хорошо, – буркнул Хайса, раскрыв глаза и вытерев рот рукавом. – Мы хотим послушать ваше мнение, батыры. Начни ты, Тумур. Не пора ли пустить кровь венегам?

– Уверен, что пора, повелитель, – бодро ответил Тумур. – Люди жаждут крови. Скажу честно, многие недовольны. Ропщут. Мы воины, а наши мечи ржавеют в ножнах. Пора, пора выступать.

– Недовольны… – Хайса словно попробовал это слово на вкус. – Давно ли?

– Давно! – крикнул Барх. – Слишком долго вы с Буребом забавлялись с этой женщиной! Всем на посмешище!

– Заткнись, – небрежно бросил Хайса, даже не посмотрев на него.

Барх вперил в отца испепеляющий взгляд. Его тонкие губы слегка затряслись, лицо резко побледнело.

– Скажи ты, Ашант, – ворчливо потребовал каган.

Ашант видел, что клокотавшая в Бархе ярость вот-вот вырвется. Из-за своей несдержанности и чрезвычайно вспыльчивого характера, а также склонности подолгу впадать в хандру, он давно отвратил от себя отца, не терпевшего неповиновение и дерзости, да и просто недолюбливавшего его скрытный и меланхоличный характер.

– Я советую тебе, повелитель… выдвигаться в поход, – осторожно сказал Ашант. – Докажи свою силу, отомсти за Буреба.

– Правильно, Ашант-гай, – расплылся в улыбке Мерген. – Хочу заметить, уважаемый мой брат, что собаки, или лошади, овцы наконец, созданы для того чтобы служить нам, а не вредить. Так ведь? Если не обратить никакого внимания на укус собаки, все другие псы поймут, что мы слабы… И тогда нам конец.

Барх чуть подался вперед, намереваясь вставить слово, но Мерген мягко остановил его, положив руку на плечо.

– Прошу, помолчи, Барх. Не спеши, дай сказать слово в твою поддержку. – Барх судорожным движением сбросил руку дяди с плеча. Мерген сделал вид, что не заметил этого и продолжил: – Посмотри на него, Хайса. Твой сын молод и горяч. Используй это. Пусть он смоет то позорное пятно на своей репутации. Пусть он сам накажет рабов, осмелившихся покусать руку хозяина, и отомстит, как правильно сказал Ашант-гай, за моего младшего племянника. Я добавлю тысячу воинов со своего улуса.

– Не надо, – сказал каган, хмуро взглянув на сына. – Дам свою тысячу. Венеги ослабли, этот шелудивый пес Вятко скоро сдохнет, жаль только, что не от моего меча. А Барх докажет нам какой он умный и храбрый. До сих пор, кроме умения устраивать девичьи истерики, я не замечал за ним никаких талантов. Никакого толку от него…

– Отец, – процедил Барх сквозь зубы. – Знаешь что, отец?

– Закрой рот, недоумок, – презрительно сказал Хайса. – И слушать не хочу тебя. Иди вон отсюда. С глаз моих долой… Век бы тебя не видеть.

– Я рад, что тот мелкий урод – Буреб – умер, – прошипел Барх, попытавшись холодно усмехнуться, что у него плохо получилось – губы дрожали.

– Пошел вон, сукин сын! – заревел Хайса. – Плетки захотелось? Нет ничего проще – я отдам приказ, и тогда ты навсегда, на всю жизнь будешь опозорен! Ты будешь хуже раба, ты будешь презираемым всеми отщепенцем, грязью, подонком, понятно? Тебе понятно?!

Барх ничего не ответив, вышел.

– Вот так он всегда, – шумно глотнув чаю, нарочито небрежно проговорил Хайса, – убегает…

– Поверь мне, брат, – задумчиво произнес Мерген, – он не так прост. Сдаётся мне, из него может выйти толк.

– Да услышит Небесный твои слова! – кивнул Хайса. – В общем, тысяча моя – распорядись Тумур, – по пять сотен с земель Урдуса и Аюна. Пусть разошлют людей во все земли с моим повелением.

– Да будет так, повелитель! – хором согласились с ним присутствующие.

– Великий вождь, – сказал Алпак тихим заискивающим голосом, – послушаем Хончи?

Хайса презрительно посмотрел на Алпака – молодого сгорбленного худого парня с противной кривой ухмылкой на рябом лице.

– Почему ты не утопишь в Каразе эту змею? – раздражённого спросил Мергена Хайса, указав на Алпака, с лица которого, несмотря на оскорбление, так и не сошла подобострастная улыбка.

– Не трогай моих людей, прошу тебя, брат, – ответил Мерген.

Братья посмотрели друг другу в глаза.

– Хорошо, – неожиданно согласился каган. – Не будем. Этот мелкий пёс не стоит того, чтобы из-за него сориться. Но всё-таки, плохими людьми ты себя окружаешь, Мерген, очень плохими. Я ведь вижу, что этот мерзавец – как тебя зовут, негодный?

– Алпак, великий вождь…

– Что этот мерзавец Алпак на редкость мерзкая тварь. Ты на редкость мерзкая тварь, Алпак, и твоя крысиная морда мне совсем не нравится, и я буду очень рад, если ты сегодня же избавишь меня от своего присутствия, утопившись в Каразе…

– Брат мой дорогой…

– Всё-всё, молчу. Но ты всё равно умрешь, Алпак. Запомни это хорошенько.

– Брат…

– Ладно, закрой свой слишком сладкий рот, Мерген, не начинай. Я хорошо знаю всё, что ты мне скажешь. Иди, и этим своим слишком сладким ртом и вертлявым своим язычком полижи промежность какой-нибудь шлюхе – ты этим любишь заниматься. У вередорцев научился… они там все такие. А мы пока послушаем Хончи.

Мерген не дрогнул. Он полулежал в изящной непринуждённой позе на шелковом половичке, накинутом поверх одеял, и небрежно перебирал в руках чётки из разноцветных минералов. Однако Ашант хорошо знал, что он опасен. Очень опасен и наглость кагана никого не обманула – повелитель на самом деле побаивался брата.

– Итак, Хончи, – обратился к купцу Хайса, – два года ты отсутствовал, расскажи нам, что видел, что слышал…

– Моё почтение тебе, великий вождь, долгих лет тебе. – Хончи встал и поклонился. – Моё почтение и вам, уважаемые.

Купец был высок, плечист и кряжист. В чёрных волосах белели частые седые прядки, высокий лоб пересекали глубокие морщины, грустные глаза устало смотрели на окружавших его людей.

– Много чего я повидал… – сев на место, начал он, – но мало что хорошего могу рассказать. Побывал я в большом городе, называемом Двахир, это в дельте реки Караз, по-ихнему Находам. Город наводнён пустынниками, чёрными людьми, пришедшими из песков… из великой пустыни, повелитель.

Хончи замолчал, как будто собираясь с мыслями.

– Слыхал я об этом месте, – важно кивнув, произнес вдруг Соам. – Говорят, богатый город, удивительное место.

– Да, мудрейший, это так. Двахир – красивый город. Ихние ханы живут в огромных каменных домах, высотой до двух сотен локтей! Но не об этом я хотел вам рассказать. Местный народ – деханы – покидают свой родной край и уходят на север, в наши степи и в Вередор.

– Почему? – спросил Хайса.

– Они не в силах остановить великую массу пустынников, пришедших в их земли. Пустынники же говорят, что бегут от Великого Ужаса, который медленно идёт с юга, из сумрачных земель за Великой пустыней.

– Что за ужас? Как он выглядит? – иронично поинтересовался Мерген.

– Трудно сказать точно, – погладив бороду, ответил Хончи. – Большинство описывают его как туман. Он стелется по земле и губит всё живое. Может быть это неправда, но то, что множество народу идет к нам, это точно. По дороге сюда, в десяти днях пути отсюда я столкнулся с громадным караваном людей. Это были шухены, племя с Приозерья – мои соотечественники. Всех их охватил страх. Они говорят, что Ужас уже возвестил о себе в нашем краю, и продолжает возвещать. Люди сходят с ума, когда слышат это.

– Слышат? Он кричит, что скоро будет? – съехидничал в такт своему хозяину Алпак.

– В небе звучит Песнь. Песнь Смерти. Я сам слышал её. Неделю назад.

Услышав это, все замерли. Хайса удивлённо распахнул рот, даже Мерген нахмурился.

– Мы тоже его слышали, – сказал Тумур.

Хончи робко улыбнулся и тихо произнес:

– Скажу вам ещё кое-что, уважаемые. Я не просто так приехал к вам. Я привёз с собой прорицательницу прямо из Двахира. Привёз, позвольте заметить, по её просьбе…


Ранним туманным утром Ашант сидел на краю невысокого утёса, возвышавшегося над рекой, под тонкой ивой, в полутора вёрстах от орды.

Туман стелился по воде, заползал на берег, сизой дымкой окутывал редкие деревья и кустарники, растущие вдоль Крина. Скошенный, каменистый край обрыва хрупко нависал над тёмной мутной рекой, грозя вот-вот обрушиться. Позади, лениво встряхивая головой, гулял на выпасе Эдаар.

После смерти Млады Ашант, откровенно говоря, затосковал, хоть и боялся себе в этом признаться. Орда, в которой он прожил всю свою жизнь, стала как будто чужой. Люди, окружавшие его, вдруг показались ему бессмысленно жестокими и пустыми. Он всё больше отдалялся от родного племени, удаляясь в степь и проводя в одиночестве долгие часы. Здесь Ашант часто вспоминал свою мать, тихую пожилую женщину с голубыми глазами. Он смутно помнил, как она шепотом напевала ему печальные песни. Её голос журчал как ручеёк, он был так не похож на все остальные женские голоса. Может быть потому, что мать не из их племени? В голосе ее звучала тоска, и в то же время сила и достоинство. Ашант пытался вспомнить слова тех колыбельных, но не мог.

Отец Ашанта, Шадлык, привёз её из западного края Шагры, там, где протекает таинственная река Горынь. Он говорил, что она из племени дубичей, лесных жителей, – туда однажды дошли отряды адрагов. Шадлык погиб, когда Ашанту было четыре года. После этого его мать ушла. Ушла ранним утром, и её никто не остановил. Он помнил тот момент, такое же туманное утро. Он сидел на чьих-то коленях, чьи-то костлявые руки, пропахшие кислым молоком и дымом очага, гладили его по голове. Мать – Аблая, так её звали, – сгорбленная, седовласая, медленно удалялась. Ашант не плакал… нет, наверно не плакал, но почти неслышно шептал: "Мама! Мама…".

Почему он так тяжело переживал смерть Млады? Чужой, незнакомой, которую он видел лишь изредка. Но ведь это же не любовь?.. Может быть она – чужеземка – была той тонкой нитью, связывавшей Ашанта с его матерью?

Тут Ашант понял, что позади него кто-то есть. Резко обернувшись, воин увидел худощавую черноглазую девочку лет двенадцати-четырнадцати. Чёрные волосы заплетены в тугую косу, одета в длинное, до пят, темно-синее платье, в руках – букет цветов и трав. Цвет её кожи отличался от цвета кожи кочевников: она была смуглой, с приятным коричневым отливом, в то время как у его сородичей был желтоватый оттенок.

– Ты кто такая? – спросил Ашант.

– Тамара, – просто ответила девочка.

– Откуда ты? Чья?

– Я дочь Найяль. Мы из Даба, с побережья Южного моря.

– Ты приехала с Хончи?

– Да, – подтвердила Тамара и села рядом с воином. – Я тебя знаю. Тебя зовут Ашант.

– Откуда ты меня знаешь?

– Хончи показал мне тебя. Он сказал, что ты великий воин.

– Понятно… А что ты здесь делаешь?

Тамара показала ему букет.

– Собираю травы. У вас здесь много хороших, редких трав. Вот, например, голубоцвет, по-вашему, крысиный корень. В наших краях его трудно достать. Или же ещё медвежье ушко. Но позволь спросить, что ты потерял здесь?

– Какое тебе дело?

Тамара, без опаски, спокойно, пристально посмотрела Ашанту прямо в глаза и сказала:

– Мама… – начала она и запнулась, словно это слово причиняло ей боль, – мама говорит, что от судьбы не уйдёшь. Тебе предначертана иная судьба. С ними… – она махнула рукой в сторону орды, – …тебе не по пути. Я вижу.

– Ты что, и есть прорицательница?

– Нет. Этим словом Хончи назвал мою мать. А я – просто её дочь. Я ухаживаю за ней.

– Ухаживаешь? – переспросил Ашант. – Что это значит? Она больна?

– Мама всё время спит. Изредка, в основном на закате, она просыпается.

– Почему она так много спит?

– Мама живет в другом мире. В том мире, – девочка махнула рукой куда-то сторону, – где нет зла, нет добра. Там только безмятежность и… много света. Её тело здесь лишь проводник с миром… проводник с миром…

– Духов? – перебил Ашант.

– Нет, не совсем. – Тамара на минуту призадумалась, потом продолжила: – Мама сама тебе расскажет. Ведь она приехала именно к тебе. К тебе и к Чёрному Ворону.

– К Барху? – удивился Ашант.

– Да, кажется так, – ответила девочка. – Я пойду? А то мне пора…

– Но…

– Жди назначенного дня. Тогда получишь все ответы.

Тамара уже отошла на несколько шагов, но вдруг вернулась и сказала:

– Чуть не забыла… Она всегда будет с тобой. Она будет оберегать тебя.

– Кто?

Тамара улыбнулась и прошептала воину в ухо:

– Она очень красивая, я сама её видела. Она на тебя не в обиде, Ашант. Ну, пока!

С этими словами странная девочка убежала.

Тамара беспечно шла к той юрте, которую поставил для неё с матерью Хончи. Девочка насвистывала песенку, перебирая душистые травы. Она так увлеклась, что не заметила перед собой человека, на которого совершенно неожиданно наткнулась. Это был шаман Соам, несмотря на жару, облаченный в толстый войлочный халат грязно-желтого цвета, поверх которого была одета накидка с отверстием для головы, сшитая из разноцветных лоскутков; кроме того, к накидке были привязаны разнообразные монетки и медальоны, которые звенели при каждом его движении.

Вспотевшее лицо шамана, с налипшими на лоб редкими жидкими волосами, исказила гримаса злобы.

– Ой! – вскрикнула Тамара, прижимая к груди букетик.

– Пойдём со мной… – прошипел он, судорожно схватил девочку за запястье, и, прихрамывая, потащил её за собой.

– Не надо, я сама пойду с вами, – невозмутимо сказала девочка, но шаман, ударив её по лицу, бросил:

– Закрой рот.

Постоянно что-то бормоча, он привёл её к конической юрте, обложенной рваной тканью и кусками древесной коры, довольно убогой на вид. Жилище шамана окружала изгородь из кривых тополиных жердей. Во дворе росла полузасохшая плакучая верба, по стволу которой уже пополз серый лишайник. На её ветвях красовались пучки сухих трав и кореньев, среди которых Тамара распознала полынь, солодку, шалфей, сон-траву, горицвет, пастушью сумку и даже чёрную белену; и, кроме того, дурман-траву или красный глаз, как её называли колдуны Двахира. Рядом с входом в юрту валялся большой шаманский бубен, туго обтянутый бараньей кожей и треснувший кувшин. У изгороди, прямо на земле, сидел тощий глазастый грязный человек, одетый в просторное пыльное рубище. Большая копна светло-русых волос и такая же борода были густо обсыпаны песком. Он сидел неподвижно, положив голову на голые коленки, и тупо смотрел на девочку.

Соам грубо и нервно втолкнул ее в свой двор и скаля желтые зубы, крикнул ей в лицо:

– Завтра же вы уедете отсюда!

– Вряд ли это возможно…

– Вы мне здесь не нужны, – в отчаянии заламывая свои руки, возопил Соам. – Если вы не уйдёте, то вас забьют камнями!

Тамара осмотрела место, где находилась, и тихо, ровно, ответила:

– Мне жаль вас, Соам. Вы ведь не из здешних мест? Вы – камык.

– Я сейчас удавлю тебя, ведьма! Удавлю! И твою мать – или кто там у тебя? – удавлю!

Но шаман вместо этого схватил палку, лежавшую неподалёку, и замахнулся на девочку. Она инстинктивно защитилась руками, но в её взгляде, по-прежнему не было и тени страха. Шаман промедлил в замешательстве, но всё же, решившись, ударил девочку по спине. Тамара ойкнула, и Соам тотчас же ощутил, как яркая полоса боли обожгла его собственную спину, будто это его ударили только что.

– Ааа! Что это? – Шаман выгнулся и схватился за поясницу. – Колдовство? Это колдовство, проклятая ведьма?! Да? Так, хорошо…

Соам сделал вид что успокоился, отступил на шаг назад, но тут, внезапно, исподтишка, ткнул девочку остриём палки в живот. Сразу после этого он, вместе с Тамарой, согнулся пополам, и, отчаянно хватая воздух ртом, повалился на землю.

Они так и лежали, схватившись за животы, и глядя друг другу в глаза.

– Колдовство… – прохрипел шаман. – Ты… ты умрёшь, ведьма…

Тамара с трудом поднялась, и, вытерев выступившие от острой боли слёзы, сказала:

– Ты никогда не был шаманом, старик. Я знаю, кто ты и как попал сюда. Успокойся, твой секрет я сохраню в тайне.

Девочка отряхнула платье, подобрала с земли букет, и мельком взглянув на раба, так и сидевшего у изгороди, добавила:

– Не будь глупцом, старик.

С этими словами она ушла, оставив шамана, скрежещущего зубами от ярости и собственного бессилия, приходить в себя.


Вездесущая пыль, вечный спутник кочевников, вихрем крутилась вокруг бьющихся в поединке воинов, поднималась, как морская волна, и оседала на хохочущих зрителях, кольцом окруживших соперников. Ашант, сжимая мёртвой хваткой длинный деревянный меч с тупым концом, терпеливо подставлял под сокрушительные удары своего противника щит. Половина ударов, наносимые высоченным грузным молодым воином, проносилась мимо. Ашант, хорошо видевший долгие тяжелые взмахи своего сильно вспотевшего противника, легко от них уворачивался. Он не торопился, сохранял силы, меч опустил. Великан раскраснелся, шумно дышал, рубил сверху вниз – меч врезался в землю; раскручивал оружие по широкой дуге – Ашант изящно, пружинисто отпрыгивал.

Великан злился, ибо он ни разу не попал в цель. Наконец он, зарычав, натужно взмахнул с плеча, Ашант отвел удар щитом в сторону, и молниеносно выкинул свой меч вперед. Противник заметил выпад, и резко, кромкой щита, ударил по клинку, отводя его от себя вбок, но неудачно – меч Ашанта, отлетая, задел руку великана, в которой он сжимал свой меч. От неожиданности великан выронил его и разинул рот, отчего приобрел весьма глупый вид. Ашант воспользовался замешательством противника, и легонько хлопнул его по бедру.

– Есть! – закричали зрители. – Попал!

Великан снял шлем, обнажив рано облысевшую голову, бросил вместе со щитом на землю и зло пнул его ногой, кусая губы и ругаясь. Ашант подошёл к рабу, взял у него кожаный мех с водой и начал жадно пить, проливая капли на грудь.

– Ты что это, Турумтай, меч выронил, а? – ядовито спросил великана Берюк, выйдя из толпы. – Тебе что, яйца помешали? Или на ладонях вскочили волдыри, после того как ты всю ночь терзал своего маленького дружка?

– Замолчи, Берюк, – сказал Тумур. – Не надо.

– А чего это я должен молчать? – закричал старый воин. – Даже вон этот урод держит ложку крепче, чем ты свой меч, Турулла. Может, с ним побьешься? Уверен, он своей ложкой крепко настучит тебя по лысой тупой башке!

С этими словами Берюк подошёл к рабу, державшему в руках мех, и отвесил ему звонкий подзатыльник. Раб затравленно втянул голову в плечи. Турумтай, разъяренно метался из стороны в сторону, и в конце концов, не выдержав издевательств, бросился на Берюка, но его удержали.

– Ещё слово, и ты умрёшь, старый! – закричал он.

– Ну, давай, давай, я жду тебя! – Берюк скалил зубы и громко хохотал.

– Пошли отсюда, Ашант, – сказал Тумур. – Пусть ребята развлекаются.

Ашант, закинув за спину щит, кивнул, и пошёл вслед за ним.

Они шли, плечом к плечу, неспешно разговаривая, когда увидели скачущего к ним Барха. Единственный теперь сын кагана – как всегда торжественно мрачный – подъехал и соскочил с коня.

– Что беспокоит тебя, Барх? – спросил Тумур.

Барх затуманенным взором смотрел, казалось, сквозь них. Сзади, всё громче, раздавались крики и ругань. Конь Барха нетерпеливо переминался с ноги на ногу и мотал головой. Всё тот же раб с бурдюком, неслышный и невидимый, словно тень, стоял в трёх шагах от них.

– Говори, – сказал Тумур. – Мы выслушаем, поможем советом. Скоро твой первый поход…

– Я не знаю, как мне быть… – У Барха был низкий бархатистый голос. Когда он нервничал, его голос дрожал и вибрировал, как пение комуса, сейчас его же слова лились плавно, как осенний ветер.

– Ты о предстоящем походе? – осторожно поинтересовался Тумур.

– Да…

– Две тысячи мало, – взглянув на Ашанта, сказал темник.

– Да, Барх, – подтвердил Ашант, – этого недостаточно.

– Почему, как вы думаете? – скрестив руки на груди, задумчиво спросил Барх.

Тумур, ещё раз взглянув на Ашанта, ответил:

– Скажу честно. Многие говорят, что венеги слабы. Сейчас, значит, подходящий момент для набега на ихние земли… Но, нельзя судить о народе только по умирающему хану. Для большинства венегов Вятко ничего не значит. Они самостоятельный народ, привыкший к нашим набегам. А на своего хана им наплевать. В прошлом году мы двинулись стеной, намереваясь сжечь всё на своём пути. Но, штурмуя первые же крепости, мы потеряли столько людей, что нам пришлось обойти их стороной. К тому же Вятко угрожал тебя убить. Поэтому мы двинулись напрямую к Волчьему Стану, минуя все их укрепления.

Тумур умолк, оглянулся, – раскрасневшийся от ярости Турумтай одной рукой вцепился в ворот злобно ухмыляющегося Берюка, другой пытался ударить его, но ему мешали повисшие на нем воины, – сплюнул и продолжил:

– Эти псы били нас на протяжении всего пути, выскакивая из своих убежищ. Мы потеряли много воинов. Тяжелый был поход.

– Мы спешили, чтобы вытащить тебя, – вставил Ашант.

– Да, – согласился Тумур. – Сам Волчий Стан можно взять легко, ты сам знаешь. Это смогли бы сделать даже наши женщины. Но ты не покоришь всю их землю. Крепости их находятся в труднодоступных местах, в излучинах рек, на островах…

– Я всё это и так понимаю, – резко прервал его Барх. – Подскажи мне, как опытный воин, что делать?

– Основать свой улус, – ответил вместо Тумура Ашант. – Прости меня, друг, но ты не очень уважаем здесь.

Барх побагровел.

– Я не очень уважаем здесь? – зловеще растягивая слова, проговорил он. – Это ты сказал?

– Не злись, – спокойно сказал Ашант. – Твоя злоба, несдержанность, вспыльчивость – корень твоих бед. Вспомни, как ты попал в руки венегов.

– Меня предали!..

– Так говорят слабые духом люди, – все так же невозмутимо сказал Ашант. – Хуже всего, когда человек ищет себе оправдания. С той историей ничего уже не поделаешь, она так и останется такой, какая она есть. Забудь ее и пойди новым путем.

– Если хочешь быть великим ханом, научись терпению, – подхватил Тумур. – Не будь таким, как твой младший брат. Он в свои неполные четырнадцать уже успел далеко прославить себя, да только не на поле боя – сам понимаешь, о чем я. И ты уподобляешься ему. Зачем говорить: "Я рад, что он умер". Нет, так нельзя. Будь выше этого. Подобные слова, или, что еще хуже, поступки, дают повод нашим врагам называть нас животными, чудовищами, у которых нет ничего ценного. Понимаешь? А насчет похода, то тут я согласен с Ашантом – в земле венегов тебе пока делать нечего. Создай свой улус. Собери вокруг себя самых верных своих людей.

– А у меня они есть? – грустно спросил Барх.

– Есть. Мы с Ашантом.

– Вы готовы пойти со мной?

– Готовы, – уверенно ответил ему Ашант.

– Несмотря на мою… славу?

– Каждый из нас скрывает что-то, чем надо стыдиться.

– А как же мой отец? Он будет… очень зол. Ведь мне придётся ослушаться его.

– Годы славы твоего отца уже давно прошли, – положив руку на плечо основательно поникшему парню, сказал Тумур. – А мы – молоды, и пойдём за тобой.

– Не старайся угодить своему отцу, – сказал Ашант. – Он всё равно этого не оценит, как бы ты ни старался. Живи своим умом. Создай себя сам, как когда-то твой отец. Ты сможешь.

Тут раздался вопль. Они обернулись и в последний момент увидели, как кулак Берюка врезался в живот Турумтая. Великан согнулся, вытаращил глаза, щеки его неприятно сотряслись, изо рта вылетели клейкие слюни.

– Тебе еще далеко до меня, шакал! – прорычал Берюк и нанес еще удар, на этот раз прямо в лицо.

Турумтай, как подкошенный, рухнул на землю – толпа с веселым гиканьем отпрянула.

Барх посмотрел на эту сцену с тоской, точно сожалея о том, что он не один из них. Точно он изгой.

– Хорошо, – сказал он. – Я приму ваш совет.

И ускакал.

Тумур и Ашант долго глядели ему вслед.

– Зря мы всё это ему посоветовали, – произнес вдруг Тумур.

– Почему? – поинтересовался Ашант.

– Не знаю… Чужой он, не наш. Не брат он нам, не товарищ.

– А Буреб? Он нам товарищ?

– Как ни странно – да.

– Хорошо, что он умер.

Тумур с удивлением посмотрел на друга. Ашант спокойно выдержал его взгляд и не спеша отправился домой.


В чернеющем небе висела полная бледно-розовая луна, неприветливая, как зимняя степь, и тяжёлая, как старый тур. Дул сухой ветер. Полотняные шалаши бедняков, брезентовые навесы для лошадей громко и напряженно хлопали о деревянные остовы. Ветер подхватывал дым от потушенных дневных костров, и разносил на всю округу. Этот дым, вместе с песком, долетал до трёх мужчин, одиноко сидевших далеко в степи, посреди колышущейся травы. Дым щекотал им ноздри, песок больно хлестал щёки, но они, как ни в чём не бывало, смотрели на дрожащее пламя костра, отблески которого устроили дикую пляску на их лицах.

– Самую дурную ночь выбрала эта проклятая ведьма, да загрызут её демоны, – язвительно сказал Мерген, смахивая песок с головы. – И зачем я только согласился поучаствовать в этом глупом… как та девчонка сказала? Таинстве? Какое мерзкое словечко. Отдаёт чем-то… нехорошим. Вам так не кажется?

Его спутники, Ашант и Барх, ничего не ответили, даже не взглянули на него.

– Что скажете, уважаемые? – спросил Мерген, насмешливо поглядев на них. – Ничего не скажете? Что ж, помолчим. Подождём. Что-нибудь, да и произойдёт…

Снова воцарилась тишина, прерываемая лишь тоскливым завыванием ветра. Все трое, угнувшись, щурили на огонь глаза, и не замечали ничего, что происходило за их спинами.

А там, в темноте, к ним шла Тамара. Её длинное платье раздувалось как парус; на плече висела торба, сплетённая из широкой травы с розоватыми прожилками, похожая на иван-чай. Девочка обхватила руками плечи и нагнула голову навстречу ветру. Она неслышно подошла, встала позади Барха, и не пошевелилась, пока её не заметили.

– Доброй ночи вам, – произнесла она в ответ на вопросительные взгляды.

– В такую добрую ночь даже волки сидят в своих берлогах, – проворчал Мерген.

– Они знают, – загадочно ответила ему девочка. – Где великий хан?

– Хе-хе, не смеши меня, ведьма, – поглаживая бородку, сказал Мерген. – Ты же всё знаешь? Так ответь нам, почему его нет среди нас?

– Знаете что, уважаемый Мерген-хан. – Тамара так и стояла на том же месте, никуда не двигаясь. – Если бы я была ведьмой, то …

– Уже давно сгорела бы, вместе с мамашей, на костре! – захохотав, перебил девочку Мерген, нагло разглядывая её. – А может, тебя разорвала бы четверка коней! Как тебе такое?

– Вот вы и подтвердили мои слова, – как ни в чём не бывало, продолжила Тамара. – Значит я отнюдь не ведьма. Я не могу знать то, что скрыто, ведь так? Так, где же он?

– Он пьян, – не поднимая головы, ответил Барх. – Его не будет. Он сильно пьян.

Тамара нахмурилась, но ничего не сказала.

– Ну что же мы ждём? – не унимался Мерген, – где же твоя мать? Кстати, её ведь до сих пор никто не видел?

– Она скоро придёт, – с этими словами девочка подошла к костру, присела и протянула к нему руки. – Разожгите, пожалуйста, огонь поярче.

Ашант молча развернулся на месте, взял охапку тонких прутьев и подбросил в костёр.

– Да, хорошо, – прошептала Тамара. – Ещё ярче…

Она достала из торбы мешочек, завязанный шелковой тесёмкой, и высыпала содержимое в костёр. Мелкие сухие пахучие травинки, вспыхнули, как звёздочки. Сразу после этого все ощутили горьковатый, специфический запах.

– Что это за дрянь? – кашлянув в кулак, спросил Мерген.

– Это очищающие травы, – не глядя на него, ответила девочка. – Некоторые растут только у нас, в Красной долине.

– Это вроде можжевельника, да? – С лица Мергена не сходила всё та же издевательская улыбка. – От злых духов? Мой шаман Эри, по моему мнению настоящий толган, не то, что некоторые, часто им пользуется.

– Это не можжевельник, у нас он не растёт. Если вам так интересно, то я могу сказать, что здесь смесь из четырёх трав, очень редких. Теперь я прошу вас замолчать. Ждать осталось недолго. Мама уже идет.

Мерген сделал скучающий вид, но через минуту прервал тишину очередным вопросом:

– Хотелось бы знать, почему в такую погоду?

– Ветер благоприятствует общению с миром иных. Он разгоняет кисти тлена.

Тут Ашант увидел их. Две темные фигуры: высокая и худая, рядом приземистая и широкая. Они неторопливо приближались.

Воин почему-то заволновался. Только от чего? Он отчетливо услышал участившееся биение своего сердца. Кто они такие? Тамара стояла, глядя на огонь ничего не выражавшими глазами. Остальные тоже что-то почувствовали. Мерген вдруг замолчал, Барх ещё сильнее сгорбился…

Вновь пришедшие вошли в круг света и все посмотрели на них.

Женщина опиралась о локоть поддерживающего её мужчины, в другой руке она сжимала отполированную до блеска длинную узловатую палку – посох. Одета она была в тёмно-серый балахон, волочившийся по земле, с глубоким капюшоном, накинутым на голову, под которым напрочь скрылось лицо. Мужчина был одет просто: просторная рубаха соломенного цвета, поверх неё кожаный жакет, высокие потрёпанные сапоги. Самое странное заключалось в его облике, вернее его отсутствии. Всё лицо незнакомца – и глаза, и нос, уши, рот – всё было обмотано сплошной чёрной повязкой, открытыми остались только бритая голова и кончик подбородка. Он подвел женщину к костру и, сложив руки на груди, отошел назад.

– Что за чудо такое? – вытаращив глаза, спросил Мерген.

– Это страж, – ответила Тамара.

– Хе, а почему он замотан?

– Так надо.

Женщина, не сказав ни слова, встала рядом с девочкой. Всё её одеяние хорошо скрывало любую деталь тела: даже руки спрятались далеко в рукавах.

– Так это и есть твоя мать? – поинтересовался Мерген. – Может, представишь нас?

– Для начала я попрошу вас всех выпить вот это.

Тамара достала из торбы пиалу и тёмный стеклянный бутыль в чехле из плетеной соломы. Наполнив пиалу, она подала её Ашанту.

– По одному глотку, по кругу, три раза подряд.

Ашант увидел прозрачную зеленоватую жидкость, на вкус она была горькой и слегка вязала рот.

– Всё, – сказала девочка. – Ждите. Сейчас начнётся.

С этими словами она отошла в тень, к незнакомцу, который за всё это время ни разу не пошевелился.


Ветер немного стих. Ашанту показалось, что начало светать. "Не может быть, – подумал он, – как такое возможно? До утра ещё далеко…" Низко висящая луна была такая большая, что хорошо различались все ее пятнышки. Она очистилась от красноватого марева и стала чисто белого, сияющего цвета. Небо почернело, только свинцовый обод вокруг луны выхватывал из тьмы облака.

"Стоп. Ночь? Но только что светало…"

Ашант оглянулся – вокруг никого не оказалось. Ни Мергена, с его кривой ухмылкой на тонких губах, ни Барха. Странно.

Потом глаза воина незаметно, как-то сами, закрылись, и он провалился в зыбкое, мерцающее, дрожащее небытие. И только ветер, швыряющий в лицо песчинки, напоминал об ускользающей реальности.

Перед ним, во мраке, разгорались яркие точки, от которых исходили разноцветные круги. Круги, плавно расширяясь, таяли, точно снег в горячей воде. Потом глаза заслезились, тело потяжелело, в голове послышался какой-то шум. Вроде бы голос… Женский голос.

Мгла, рассеиваясь как мелкая мозаика, медленно, очень медленно обнажала скрытую за ней палитру красок: зеленые оттенки, пронзительный голубой цвет…

Наконец, видение обрело очертания. Ашант увидел залитый солнцем цветочный луг, вокруг которого темнел лес. Прямо перед ним сидела на коленях стройная девушка, одетая в полупрозрачное, воздушное платье, обнажавшее нежную гладкую белую кожу. Черные, с синевой, ниспадающие волосы, игриво прикрывавшие маленькую упругую грудь, обрамляли удивительно красивое лицо. На голове красовалась золотая диадема, с хрустально чистым янтарём в виде капли посередине. У неё были манящие алые губы, и большие мудрые глаза, цвет которых постоянно и незаметно менялся.

Ашант, заворожено глядя на незнакомку, почему-то захотел рассмеяться. И заплакать. Не веря в происходящее с ним, он ощупал своё лицо. Жесткая щетина, сломанный нос. Запылённая, заношенная одежда…

Он всё смотрел на неё, и не знал, что сказать.

– Ну, вот мы и увиделись, Алексей. – Её тихий ласковый голос эхом разнесся по полю.

– Как ты меня назвала?

– Для нас ты Алексей.

– Для кого?

Девушка смущённо улыбнулась.

– Ты знаешь… это трудно объяснить. Я… не человек, и мне трудно облечь то, что я хочу тебе сказать, в форму, понятную для тебя. Надеюсь, ты меня понял? Я – никто. И я – всё.

– Понял. Ты – дух.

Девушка на этот раз открыто засмеялась.

– Да, наверное. Как это я не догадалась…

– Как тебя зовут? Найяль?

– Пусть будет так.

– Может, всё-таки, объяснишь?

– Постараюсь. Мы – всевидящие – бесплотные, как ты сказал, духи. Хотя это не совсем верно… Мы существуем в мыслях людей, в их воображении, в эмоциях. Мы – всевидящие – это тайные кладовые ваших душ. В то же время все мы – это аура нашего мира. Можно сказать, благодаря нам существует жизнь. В какой-то мере.

Найяль умолкла, загадочно, чуть улыбаясь, посматривая на кочевника.

– Продолжай, – сказал он.

– И мы нашли тебя. Для нас это большое счастье. Поверь, мы долго тебя искали. Это очень, очень важно.

– Не понимаю. Зачем я вам? Почему ты меня назвала… как там?

– Алексей.

– Мне не нравится это имя. И… я тебе почему-то не верю.

– Алексей… – мечтательно протянула Найяль. – Так называла тебя твоя мать. Удивлён?

Ашант застыл.

– Да, – сказала девушка, – именно так. Это имя тебе подходит. Ты не волк. Ты – защитник. Алексей.

Ашант молчал, задумавшись.

– Ты слушаешь? – спросила она.

– Да.

– Тогда я продолжу. В каждом человеке, где-то очень глубоко, есть потайная кладовая. В ней скрыта истина. Заглянув туда, можно сразу увидеть цвет души её обладателя. То, что ты видишь сейчас – это цвет твоей души. Ты светлый человек. Таких как ты, нет. В тебе нет зла, Алексей.

– Найяль, не смейся надо мной, – скептически покачал головой Ашант. – У меня добрая душа? Да неужели? Взгляни на меня. Я – убийца. Я – воин, нукер, я всю сознательную жизнь убиваю людей. С чего ты взяла это? Ты заглянула мне в душу? В "потайную кладовую"? Как? И почему я вижу тебя именно такой?

– Не забывай, Алексей, мы не люди. Мы – иные, мы многое видим. Мы многое знаем. Но моя задача не убедить тебя. Главное рассказать тебе о том, что тебя ждёт. Подготовить тебя к событиям, которые должны произойти. Согласна, тебе, и многим другим трудно поверить в то, что ты – добрый человек. Но в нашем понятии добро – это не только поступок, добро – это предназначение, предначертание. Кто-то, где-то, когда-то сказал, что тебе, Алексей, быть защитником. И ты им будешь.

Девушка посмотрела по сторонам, словно хотела убедиться в достоверности окружавшего их пейзажа. Ашант напряженно ждал.

– Ты встретишься с человеком, – продолжила Найяль. – Он станет твоим учителем. Он раскроет тебе глаза. Я знаю, что ты пойдешь за ним.

– Ладно, – устало сказал воин, – не буду спорить…

– Почему ты видишь именно меня? – повторила она его вопрос, и тут Ашант заметил, что девушка зарделась. – Придёт время, и ты всё поймёшь.

– Зачем тебе остальные? Барх, Мерген. Они тоже – добро?

– Мерген нам не нужен. Он просто видит сон. И в то же время, он отвлекает от нас – всевидящихчуждых : силу способную разрушить весь мир. Я не могу тебе подробно обо всём рассказать. Скажу лишь, что чуждые , как и мы, ищут своего человека. Того, кто станет их земным воплощением и будет служить их целям. Ты догадываешься?

– Догадываюсь. – Ашант недоверчиво усмехнулся. – Но Барх всего лишь человек. Мне кажется… мне кажется… хм, не знаю, что и сказать.

– Вот именно, ты его не знаешь. Посмотри, что он видит.

Ашант не понял, что произошло. Он моргнул, а когда открыл глаза, очутился в тёмном помещении, освещённом мучительным, пыльно-розовым светом, пробивавшемся сквозь сети черной паутины, откуда-то сверху. На стенах осыпалась толстая штукатурка, обнажив кладку из бордового кирпича. Пол прочно окутала непроглядная темно-серая муть, в которой то и дело возникало какое-то шевеление. Приглядевшись, воин увидел там множество угрюмых лиц, мечущихся из стороны в сторону, налезающих друг на друга, сливающихся в единое уродливое целое. Их пустые глазницы смотрели в никуда, черные рты что-то многоголосо шептали. От этих зловещих звуков, издаваемых ими, по спине воина поползли мурашки.

– Неужели у него такая чёрная душа? – пробормотал потрясенный Ашант. – Убери меня отсюда, пожалуйста.

Ещё мгновение, и он сидит на своём пеньке, в знакомой степи. Перед ним та женщина, в балахоне. Она откинула капюшон…

И Ашант увидел старика, древнего старика, настолько на вид дряхлого, что с трудом верилось в его реальность. Покрытое пигментными пятнами лицо было едва ли толще бумаги. Большие слезящиеся глаза умно и проницательно смотрели на воина, редкие взлохмаченные брови торчали во все стороны, как копья; лысая, яйцевидная голова поблескивала в свете костра. И ещё, старик был прозрачен, натурально прозрачен. Сквозь него хорошо виднелись грубые швы балахона. За спиной стоял, также бритоголовый, печальный юноша, в знакомом кожаном жакете. Ашант обратил внимание на его глаза – большие, выразительные, искрящиеся, несмотря на несколько удрученный вид, весельем.

– Вот так. – Голос старика еле слышался, он шелестел как степная трава; слова, исходящие из него, казалось, закручивались в спираль и величаво уплывали в неизвестность. – Я сделал всё, что мог. Больше я говорить не могу.

Ашант почувствовал смятение. Он был поражен.

– Кто вы? – запинаясь, спросил он.

– Меня зовут Кабема, – ответил старик. – Я, можно сказать, знаменосец. Если ты понимаешь, о чем я.

– А Найяль?

– Найяль… эх, Найяль. Я ведь даже не знаком с нею. Найяль – мать Тамары, она умерла от чумы, уже давно. Послушай меня, Алексей. Я знаю, что у тебя возникло много вопросов. Если бы я знал на них ответы. Я мог бы постараться, приложить усилие, провести еще один сеанс. Но будущее скрыто, и чуждая сила, Хаос, – рядом. Да и я… Я теряю свою силу, и все эти фокусы очень уж утомляют. Скоро меня не будет. С кем же останется Сандур? – Старик с грустью и нежностью посмотрел на юношу.

– Придёт время, и я найду его, – указав глазами на Ашанта, сказал юноша. – Не беспокойся за меня.

– Но… Тамара говорила, что её мать… – запинаясь, пробормотал Ашант.

– В основном каждый видит то, что хочет видеть его душа, – сказал Кабема. – До Чёрного Ворона иным, то есть всевидящим , достучаться не удалось. Всевидящие увидели только то, что видел ты. И я удивлен. Не может же быть такого, чтобы вместо мечты внутри была бы тьма. Причем, эта тьма – не он сам, понимаешь? Нет, не понимаешь? Ладно, придёт время, и ты всё поймешь. Подумай лучше о себе, о своей мечте. Ведь мы мечтаем, даже если руки наши по локоть в крови. Мечтаем о лучшем. А он, Барх, твой друг, с которым ты рос с детства, он разве ни о чем не мечтает? Скажи мне, Алексей?

– Он жаждет мести.

– Жаждет мести… Хотел бы я с ним поговорить, но… это опасно. Я не должен этого делать, ибо в этом случае вся наша община может… подвергнуться большому риску. Но мы должны идти. Извини меня, Алексей, я не могу больше удерживать тебя здесь. Это опасно…

– Постой! – сказал воин. – Тамара рассказывала мне, что она… она здесь?

– Она прямо за тобой, всё это время.

Ашант развернулся и увидел её – Младу. В том самом светло-зеленом сарафане, в котором он впервые её встретил, в волосы вплетены цветы…

Млада, плача, опустилась на землю.

– Простите меня, – прошептала она. – Я не знала, что так будет. Если бы я смогла предвидеть… я бы испила эту чашу до дна. Как твоя мать, багатур. Я ни за что не убила бы Буреба, я не должна была…

– Не надо, – прервал ее Кабема. – Не надо. Хаос нашел бы его в любом случае. Черный Ворон, сдается мне, предначертан. Итак, прощай, друг мой Алексей. И ещё… – в последний раз взглянув на воина, добавил старик. – Грядут тяжелые времена. И ты, ты должен увидеть суть всего, что будет. Эх… если бы твой хозяин, тот толстяк, пришёл, но… теперь уже ничего не изменишь. Всё, пошли, Сандур.

– Постойте! – крикнул Ашант, вскакивая. – Млада, где Млада? – призрак девушки исчез. – Что она имела в виду? Постойте! Что значит, не должна была?..

Но старик, опираясь о руку юноши, ушёл в ночь.

Ашант словно спал. Бесконечная вереница образов бесследно проплывала мимо него. Но что-то он смог уловить и запомнить. Ему приснилась его мать, поющая ему колыбельную на незнакомом языке, и он смотрел на нее с сильным волнением. Какой-то грязный ребенок, спотыкаясь, брел по разбитой дороге. Разрушенный белокаменный город, овеваемый холодными ветрами. Тёмное подземелье, в нем кто-то есть, он почувствовал на себе его взгляд. Девушка, очень похожая на Найяль. Хайса, пьяный, в своём шатре, и вокруг него вьются серые дымчатые тени. Он разглядел в этих тенях лица. Лица демонов: ледяные стальные глаза, оскалённые кровавые пасти, усеянные рядом острых клыков….

Ашант проснулся от того, что кто-то толкал его за плечо. Он лежал на траве, по-прежнему там, в степи, один, рядом с потухшим костром. Начинало светать.

– Просыпайтесь, Ашант-гай, – робко сказала юная Шайна, одна из прислужниц кагана Хайсы. – Скоро утро. Вы не замёрзли?


Шайна приоткрыла полог, за которым находился он, этот ужасный человек. Все женщины называли его хозяином. Толстый хозяин, обнажённый, с волосатой грудью, лежал на нескольких матрацах; голова и пухлые руки обессилено покоились на многочисленных маленьких подушках. Из-под одной из них, в изголовье, выглядывало серебристое лезвие ханского ятагана. Вокруг валялись чаши, бутылки, кувшины. В ярко освещённой солнцем опочивальне Хайсы нестерпимо, жутко воняло мочой, вином, по?том и ещё неизвестно чем. Сам он, обильно пропотевший, спал. Сон его был тревожен – каган вздрагивал, хрипел, заплёванная рвотой грудь судорожно вздымалась.

– Омойте его, – шептала на ухо Шайне и ещё одной девушке, по имени Марджан, тучная, неповоротливая и злая Айял. – Давайте же, третий день уже всё под себя льёт.

У Шайны душа ушла в пятки. Она безумно боялась кагана. И теперь ей выпала эта сомнительная честь – мыть эту навозную тушу. Вместе с подругой, Шайна, пригнувшись, и стараясь не смотреть на хозяина, на цыпочках подошла к нему. Он приоткрыл поросячьи глазки и посмотрел на неё.

– У-уфф… – выдал он.

Шайна с подругой застыли на месте.

– Идите сюда, – с трудом подняв руку, Хайса поманил их к себе. – Ближе… еще ближе…

– Господин?

– Вина…

Девушки нерешительно переглянулись.

– Вина!!! – заревел Хайса, достал ятаган и взмахнул наотмашь. Марджан успела закрыть лицо ладонями, и клинок полоснул по запястьям, оставив глубокие порезы. Кровь брызнула, попав на ханское брюхо.

– Хорошо, сейчас, – поспешно сказала Шайна, и обхватив подругу за плечи, попятилась вместе с ней назад.

За пологом уже ждала Айял.

– Бери, – бесцеремонно сунув Шайне пузатую, заросшую паутиной бутылку, сказала она. – Иди. Влей ему это пойло прямо в глотку. Пусть подавится.

– Пожалуйста, не надо… – попыталась возразить девушка.

– Не спорь, иди. – После непродолжительной борьбы, Айял с размаху толкнула девушку так, что она, влетев в опочивальню, споткнулась, упав прямо на хозяина.

Каган никак на это не отреагировал. Чувствуя, что её сейчас стошнит, Шайна быстро соскочила с него, забилась в угол, и с опаской взглянула на кагана.

Каган Хайса по-прежнему неподвижно лежал на спине. Глаза его, на мёртвенно-бледном лице, неестественно широко раскрылись. На лбу вздулись вены. Рот тоже был открыт, он переполнился переливавшейся через край комковатой слизистой вонючей массой…

Глава 4. Шагра

Отряд, резво проскакав с полверсты по большаку (который венеги нарекли странным именем Жертвенник), остановился по приказу Горыни на опушке, в центре которой высился холм, поросший донником, репейником и крапивой.

Горыня слез с коня, и сняв шлем, подошёл к холму. Встал на колени, опустил голову. Рядом неслышно присела Искра. Все остальные тоже, обнажив головы, стихли.

– Вот, Светозар, мы пришли к тебе, – сказал княжич. – Давно мы у тебя не были, брат. Но мы не забываем тебя, поверь. Не забываем.

Горыня слегка покачивался; сестра глядела на него с плохо скрываемой неприязнью.

– Благослови нас, брат, – сказал Горыня. – Мы едем в дальний путь, сестру вот… выдаю замуж за князя Северского.

Горыня повернулся к ней. Искра уже стояла на ногах.

– Хватит, поехали, – произнесла она ледяным тоном. – Ещё, чего доброго, расплачешься.

Княжич пьяно ухмыльнулся, и тоже встал.

– Пошли, сестричка… – хмуро бросил он.

К вечеру большак сузился, превратившись в обычную сельскую дорогу. Дорога изрядно запустела, местами заросла пыреем, подорожником и лапчаткой, изредка путь преграждал сгнивший от времени бурелом.

Тракт пробегал в низине, у самой воды. С обеих сторон высился величавый сосновый бор. Вечерело – солнце уже коснулось верхушек деревьев. Его косые лучи позолотили речную гладь; густой подлесок, подобравшийся вплотную к воде, купался в солнечной дымке, как в молоке. Воздух был наполнен разноголосым пением птиц: где-то вверху раздавалось звонкое пение соловья и малиновки, внизу, в сумраке леса, глухо бормотали тетерева и призрачно хохотал черный дятел.

Отряд миновал все венежские слободы и деревни. Впереди был только один двор – Болоний Яр, жилище Сивояра, таинственного человека, которого венежане называли ведуном и откровенно недолюбливали.

Вскоре показался и сам Болоний Яр. Он и вправду расположился на возвышенности, один из склонов которого круто обрывался вниз, к реке. Несколько ладных изб, срубленных из сосны, окружал высокий частокол. Во дворе рос древний ветвистый дуб – от земли, вверх по шишковатой коре, ползла широкая бахрома мха болотного цвета; под самой кроной висел большой выпуклый нарост, чем-то похожий на выпяченную губу. Сам хозяин называл этот нарост глазом, и дереву поклонялся, как божеству.

Отряд остановился у ворот. Горыня, сидя на коне, клевал носом и сопел. Вместо него в ворота постучал Девятко.

– Кто вы такие? – послышался голос.

– Свои, – ответил десятник. – Мы из Волчьего Стана.

– Вашему князю мы оброк не платим, и платить не будем, – донесся тот же голос.

– Мы путники, – терпеливо объяснил Девятко. – Просимся на ночлег.

– Клянётесь ли вы своими богами, что не со злом пришли?

– Конечно, клянёмся. Да ты открой, и мы тебе всё расскажем. Доколе нам под твоими воротами топтаться?

Ворота легко без шума отворились. Во дворе их встретила троица в одинаковых красных рубахах: два крупных парня, держа в руках увесистые дубины, поглядывали на гостей исподлобья; впереди них, сложив руки на груди, стоял мускулистый сутулый мужчина лет шестидесяти – голова наклонена немного вбок, прищуренные глаза смотрят хитро и проницательно. Однако видно было, что он всё же чуть подслеповат. Несмотря на почтенный возраст, седина едва тронула бороду Сивояра.

– Помните, что на вас падёт проклятие, если вы причине вред моему дому, – сурово молвил он.

– Бог с тобой, человече, о чём ты толкуешь? – пророкотал Злоба. – Неужто мы похожи на разбойников?

Старик нахмурился.

– Злобушка, – осторожно шепнула Искра. – Ты бы помалкивал и не высовывался. Мордой своей не светись, людей не пугай.

Сивояр услышал эти слова, бросил на неё быстрый оценивающий взгляд, и облегченно вздохнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я вижу, вы добрые люди. Глаз у меня намётанный, меня не обманешь. Милости прошу, заходите в мой дом, место найдётся всем.


Большой, выскобленный добела липовый стол, расположившийся прямо под дубом, был уставлен яствами: кувшинами с квасом, переваром, другими крепкими настойками, подносами с дичью, квашеной капустой, ломтями хлеба, медовыми сотами и много ещё с чем. Вокруг почти стемнело; сидящие за столом люди неспешно разговаривали под свет нескольких пучков лучин, вставленных в узкие сосуды, которые, в свою очередь, стояли в чашах с водой прямо на столе.

За столом сидели сам хозяин, один из его сыновей, именем Легостай – молчаливый угрюмый парень, все три десятника, Искра со служанкой и Доброгост. Им прислуживали две пухлые розовощёкие женщины. Из изб, сараев и дворовых построек выглядывали посмеивающиеся ребятишки разных возрастов. Горыня давно уже спал в хозяйской избе; половина дружины расселась во дворе рядом; другая же половина отдыхала в сарае, на сене. Повозки сбили в кучу и оставили у ворот; братья-близнецы остались в них. Под повозками разлеглись, лениво взмахивая хвостами, хозяйские псы.

– А на юге, у самого океана, – нараспев вещал Доброгост, весьма довольный тем, что его слушают так много народу, – стоит древний Вереспонь, удивительное место, дивный, чудный град…

– Да что в нём дивного? – недовольно перебил его Девятко, обмакнув кусок хлеба в мед и отправив его в рот. – Огромный грязный базарный город. И называется он по-другому. Давным-давно уже его именуют Вередором, причём во всех летописях. А Вереспонем он звался в незапамятную старину, когда мы, венеги, жили со всеми северянами: воиградцами, дубичами, болотниками, равногорцами и прочими, одним племенем. Звались тогда наши пращуры вересами; они-то и поставили этот город. Какой же ты книжник, ежели не знаешь, что Вередор таковым именуется вот уж тыщу лет?

– Да откуда ж вы всё это знаете, милейший? – надменно вздёрнув брови, поинтересовался писарь. – Вы даже и читать-то не умеете.

– Знаю, и всё тут, – отрезал десятник. – Что мне ваша грамота? Я саму жизнь видел, в отличие от тебя, деревянная голова. Поэтому и знаю.

– Хорошо, соглашусь с вами, – смирено опустив голову, сказал Доброгост. – Истинно, Вередор является крупнейшим торговым местом. Это потому, что находится он на древнем торговом пути, соединяющим южные страны с землями бывшей империи. А ещё дальше, на север, есть град, именующийся Павсем; когда-то был он столицей империи. Половина града, восточная, легла на большой земле, другая же – на острове, и половинки разделяются узким перешейком…

– Говорят, на том острове живут чудища, – грохнул оглушительным раскатистым басом Злоба, вытирая вымазанные жиром ручищи об свои рукава. – И остров тот зовётся Чумным.

– Тише ты, зверина, – толкнула его вбок Искра. – Весь народ разбудишь…

– Не ворчи, княжна, – оскалил кривые зубы в улыбке великан. – Дружина привыкшая…

– Да, вы точно сказали, – подтвердил писарь, учтиво поклонившись. – Чумный остров, по-ихнему Плаг. Средоточие зла…

– Ну, ты и сказочник, деревянная голова, – усмехнулся Девятко. – Насчёт зла, может, и соглашусь, но с оговорками: чудищ там нет, а живут одни воры, пираты и разбойники. Есть ещё чернокнижники; но они обособленны, ни с кем не общаются, хлопот соседнему сброду не доставляют. Хотя, конечно, ходит о них много слухов…

– Безмерно удивляюсь вашим познаниям, милейший, – снова почтительно поклонившись, сказал Доброгост. – Истину говорите, как есть чернокнижники. Последователи последнего императора Треары Карла Кровавого. Кости Карла там и хранятся; колдуны призывают дух его придти, чтоб с его помощью наслать мор на все земли…

– Этим они и занимаются, поверьте, – вставил своё слово Сивояр. – Царь этот сейчас во тьме подземелья; и сам Дув ему друг.

– Ну, может так оно и есть, – недоверчиво протянул Девятко. – Только всё это, как говорится, вилами по воде писано…

– А вот у нас говорят, – полюбопытствовала Искра, обращаясь к Сивояру, – что вы ведун. Правда ли это?

– Может и правда, – загадочно ответил он. – Раз говорят, знать неспроста.

– Ох, как интересно, – оживилась княжна. – Расскажите, что вы такого делаете, раз вы ведун?

– Ничего такого, – немного помолчав, сказал Сивояр. – Ну, разве что… Я умею говорить с лесом. Слышать его. Вот дуб, очень древний. Он тут главный, и всё видит на много вёрст вокруг. Он-то и даёт мне силу познавать все тайны леса. Много лет я учился у него. Теперь я слышу, о чём разговаривают травы, зверьё. Даже последняя животинка может обратиться ко мне за помощью.

Где-то над головой громко пели сверчки, с реки доносились крики дергачей и кряканье диких уток, хлопавших крыльями по воде. Высоко в небе ярко светила луна. Доброгост, между тем продолжал рассказывать о дальних странах.

– На восток от Вереспоня, простите, Вередора, тянутся непроходимые болота. Через них, напрямик, течет Горынь, и достигнув Шагры, поворачивает на север. На болотах живут болотники; о них мы ничего не знаем, кроме того, что они грязные и жестокие люди. В обычае у них многожёнство, едят они всякую нечисть…

– Ты удивишься, деревянная голова, – прервал его Девятко, – но многие народы Залесья говорят про нас, венегов, то же самое…

– Хм, ну, уж не знаю, что вам и ответить, милейший, – задумался писарь. – Наверное, вы как всегда, правы. Но, позвольте, я продолжу. Шагра, великий лес, тянется от болот до Вечных гор, а за ними – восточный океан. Тамошний народ, марны, зовут океан Холодным. В предгорьях живут равногорцы; прозывают они Шагру Деодаром. Они во вражде с северянами. Хотя воиградцы – более точное название. Северяне они для нас. Дубичи тоже не жалуют Воиград. Но в открытую против них не идут.

– Да они вообще против них никак не идут, – возразил всеведущий Девятко. – Дубичи мирный народ, живут себе в своём лесу, никого не трогают. Но Воиград недолюбливают, тут ты прав, деревянная голова.

– А кто ж тогда совершает набеги на них, скажите-ка мне пожалуйста, милейший? – вспылил наконец всегда вежливый Доброгост. – Иль вы будете это отрицать?

– Я и не отрицаю, – спокойно ответил десятник, выпив крепкой рябиновой настойки, охнув и занюхав пучком зелени. – Набеги есть, что тут спорить. В Междуречье раньше империя была. А сейчас там разбойники – их несметное количество. Промышляют они работорговлей. Логово их в местечке, называемом хутор Абаряха; это на равнине, близ Волдыхи. И нет от них спасенья никому, не только Воиграду.

– Поразительные знания вы обнаруживаете, милейший, – сказал Доброгост. – Может, расскажете нам о, так сказать, дальних странах?

– Отчего ж не рассказать. Расскажу. За Горынью, значит, лежит Союз, сиречь – объединенье пяти царств. Рядом – Гвинтан, и у них имеется священный лес, Дамхон зовется. В нем, как болтают, обитают маги, колдуны, великаны, единороги и прочая сказочная живность. И нет туда доступа простому смертному – так мне говорил самый, что ни на есть, настоящий гвинтанец, по имени Эри. Представлялся, проходимец, друидом – колдуном по-ихнему. Чертов жулик. А на крайнем севере – королевство, окруженное неприступными горами по имени Шелом. Там есть бездна Даньгеон – необъятная и бездонная. Спустившись туда, можно попасть в царство Дува. Только туда, окромя покойников и приговоренных к смерти преступников, никто не спускался, так что доподлинно неизвестно – есть там что, или нет. Ну и, чуть ближе, в междуречье существуют не только бандиты и лиходеи, но и Треара, будь она неладна, только она сейчас настолько мала, что о ней и говорить-то стыдно.

– М-да, – произнес Сивояр. – Вот вам и империя. Карл, безумец, все разрушил.

– Не соглашусь, – возразил Доброгост, – не соглашусь! Распад ее начался задолго до него. Уж лет триста, как северские княжества обрели независимость. А южане – Двахирь, например, и того раньше. Так что крах империи был всего-навсего вопросом времени. И благодаренье богу, что Карл уничтожил наконец, это чудище.

– Империя-то умерла, но детище ее нет, – грустно произнес Девятко. – Я говорю о церкви триединой. И Пронта – нынешняя столица Треары – как раз есть центр триединства. Оттуда идет эта зараза, столько крови выпившая когда-то.

– Ну, это было давно, – сказал Доброгост. – Может зря вы это. Воиград-то, тоже в триединстве.

– Скажи-ка мне, ты, ученый человек, знаешь, откуда я родом? – спросил Девятко, воззрившись на писаря своими обманчиво улыбающимися, прищуренными глазами.

– Знаю. Из Дубича вроде как.

– Сколько лет прошло, – призадумавшись, сказал десятник, – уж никто не знает. Триста? Четыреста? Када Всеслав-то жил?

– Больше, больше бери, уважаемый, – подсказал Сивояр.

– Вот – больше, – медленно произнес Девятко. – Но память о жестокости этих… как их? Дай бог память… Молний Девы – вот как их кличут в сказаниях, то были особые воины тремахов, церковники, мать их. Их жестокость холодит нашу кровь до сих пор. До сих пор, приятель. Мне один летописец сказывал, что у князя в архивах хранятся сотни свитков, живописующих зверства извергов. Он утверждал, что спать не мог ночами – такая жуть. Вот вам и триединство. Вот вам и зря.

Черный Зуб, всё время молча улыбавшийся, начал дремать. Порядком захмелевший Злоба заигрывал с Буяной, не обращавшей на него никакого внимания. Искра увлеклась разговором с Сивояром. Доброгоста с увлечением слушали последние оставшиеся дружинники; все остальные уже улеглись. Девятко продолжал подмечать неточности за писарем и легонько подтрунивал его. Разговор у них зашёл о Безлюдье, земле на крайнем севере. Доброгост поведал о драконах, обитающих там: они дышали огнём, говорили на человечьем языке и похищали девиц. Девятко, разумеется, с ним не согласился: пламени во рту у них нет, разговаривать они не умеют, девиц похищают точно так же, как и всю другую живность, для того чтобы съесть. И вообще, они всего лишь такие же ящерицы, подобно степным, только большие и с крыльями – ничего особенного. Последнее замечание окончательно вывело из себя доброго писаря. Он в сердцах сплюнул, выпил, умолк, а потом и вовсе ушёл.

С его уходом все стихли, разговор как-то не заладился. В конце концов, уже глубокой ночью стол почти опустел. Чёрный Зуб уснул прямо за ним; Злоба, пошатываясь, отправился спать в конюшню. Искра и Буяна ушли в хозяйскую избу. А под дубом, в полной темноте, остались только Сивояр и Девятко. Они о чём-то увлеченно беседовали приглушёнными голосами…


Искре не спалось. Она лежала одна в небольшой комнате, смотрела в потолок и думала о предстоящей свадьбе.

"Каков он, интересно? Красив, или нет? Да ну, скорее всего, дурак какой-нибудь. От моего бати хорошего ждать не приходится…"

Девушка откинула одеяло и села на край кровати.

" Вот бы узнать, что там с Младой? Жива ли?"

Искра встала, приподняла сорочку и босиком прошлась по пустой комнате. Сырые щербатые доски приятно холодили ноги. В комнате, кроме кровати и резного, пахнувшего древесной смолой сундука в углу, ничего не было. В большое окно светила луна, висевшая над чёрными пиками сосен.

"Жива ли она? – думала она, и тут будто кто-то шепнул ей на ушко, будто ветер, бившийся в запертое окно, вдруг обрел голос на одно, еле уловимое мгновение: – Мертва! Мертва !"

Она вздрогнула от неожиданности, оглянулась с опаской, но быстро опомнилась и подошла к окну. Раскрыв створки, девушка облокотилась на подоконник. В комнату, вместе с шумом дремлющего леса ворвалась ночная прохлада, слегка всколыхнув её буйные кудри. Княжна вдохнула полной грудью.

" Мертва… – снова мелькнула эта мысль. – Нет, не верю. Не поверю, ни за что".

По двору, ссутулившись сильнее обычного, криво проковылял Сивояр. Ведун подошел к дубу, прикоснулся к нему обоими руками. Постоял так с минуту – похоже, молился. Потом повернулся и как-то странно посмотрел на Искру, чем застал её врасплох. Девушка отшатнулась, но всё же успела заметить, как старик вынул из-под рубахи медальон на серебряной цепочке. Медальон блеснул ярким изумрудным светом. Искра на миг зажмурилась, а когда открыла глаза, с изумлением увидела, как на том месте, где только что стоял Сивояр, вспыхнул светящийся, фосфоресцирующий зеленый туман, окутавший фигуру старика.

Потом из него вылетела сова, и тяжело взмахнув крыльями, вспорхнула ввысь.

В небе, прямо на фоне луны, сова закружила, будто кого-то ожидая. И точно, вскоре к ней присоединилась ещё одна птица. Вместе они, покружившись в небе, улетели в сторону юга.

Искру поразила внезапная догадка. Дрожа от волнения, девушка легла, и долго ещё не могла заснуть…

Наступило новое, туманное утро. Весь отряд был на ногах. Горыня, опухший и бледный, вывалился из избы, где провёл ночь; спотыкаясь, подошёл к кадке с водой, стоявшей во дворе, и окунул туда голову.

– Где это мы? – спросил он сиплым голосом, встряхивая головой.

– У одного хорошего человека в гостях, – ответил ему кто-то из дружины.

– Как ваше здоровье? – иронично поинтересовался рослый дружинник по имени Чурбак – жизнерадостный парень с открытым лицом и шапкой жестких волос похожих на солому.

– Могло быть и лучше, – проворчал Горыня. – Здесь здоровье поправить можно, или как?

– Пьяница, – раздраженно бросила появившаяся на крыльце Искра.

Сестра с невыразимым презрением смотрела на родного брата. Светозар был такой же. Он утонул в реке, три года назад, спьяну решив посостязаться с дружками в умении плавать. Горыня, бравший пример со старшего брата и вообще очень любивший его, стал демонстративно оплакивать его кончину. И продолжал оплакивать до сих пор. Искру уже тошнило от этого.

"Я знаю, как это происходит, – подумала она в тот момент. – Они напиваются в корчме, и начинают плакаться друг другу. Скупые мужские слезы. Тяжелые мозолистые ладони похлопывают тебя по плечу. Бороды забрызганы дешевым пивом и от них воняет потом и мочой. Но им кажется, что вот она – настоящая жизнь. Я потерял брата, – говорят они. – Я брата потерял! Он был мне как отец. Помянем… Как же меня воротит от этого…"

Горыня грустными глазами глядел на сестру.

– Да иди ты… – тихо и немного печально пробормотал он.


– Там, в трех-четырёх верстах отсюда, – говорил Сивояр, – после последней стрелы, в землях дупляков, неспокойно стало. Какой-то тёмный люд тревожит путников. Сам не видел, не знаю, но поговаривают, что чёрные они и жутко злые. Убивают всех и уносят в леса. Потому-то наверх никто в последние года два и не ходит. Вы первые. Будьте начеку. Да защитит вас лес! Бывайте.

И отряд, поблагодарив на прощанье гостеприимного хозяина, продолжил свой путь.

– Скажи, Доброгост, – спрашивала Искра, – долго ли ехать до этого… как его там? Воиграда?

– Да дней пять. Может шесть.

– А какие они, эти северяне? И почему их не любят?

– Ох, княжна… – задумался старый писарь – Что ж тебе сказать-то… Они, конечно же, отличаются от нас. Живут всё больше в белокаменных хоромах. Все культурные такие, манерные… ну, и вера у них такая… немного странная. Наверное, поэтому их и не любят. Но ты не бойся, Искра, думается мне, что народ они хороший… не обижут.

Тут Искра заметила приближавшегося к ним Девятко.

"Опять хочет поумничать, – подумала она. – Ну его…"

И девушка, бросив Доброгоста на полуслове, попридержала коня и присоединилась к Буяне, около которой поскакивал нахохлившийся Злоба. Этот маневр не укрылся от Девятки. Он хитро улыбнулся, подмигнул княжне, но к ней не подъехал.

После последней ночи, Искра стала побаиваться своего любимого "дядьку". Странно ведь, откуда он столько знает? И о чём он шептался с этим Сивояром?

– Что ж ты всё кривишь губы, милая? – шумел Злоба, адресуясь к Буяне. – Чем же я тебе не пригож?

– Ой, ну хватит, наверное? – устало отмахнулась от него служанка. – Надоел…

– Нет, не отстану. Ты мне приглянулась. Я беру тебя в жёны…

– Какой простой…

– Верно, беру, – продолжал он. – Ты сильная – это видно. Бёдра крепкие, зад… э… таз… тово – ничего. Народишь мне дитяток. Нашему племени – я имею в виду своё семейство – нужны воины! Панимаш? Ну, чаво молчишь-то?

– Ох, мама моя…

– Говорю сразу – жизь у нас нелегкая. Трудимси от зари до зари. Нам мягкая перина не мила. Любиться будим в поле. Панимаш?

– Не понимаю…

– Я до забав охоч! – удовлетворённо гыкнул Злоба.

– Что?

– Будишь боевой моей подругой. Научу тебя сечь степняков! Знаешь, каково это – побился на славу, и в поле, не успев, так сказать, остыть как следавет, крову с лица оттереть! Ох, жгуче!

– Бог знает, что ты болтаешь, идиот! – закричала Искра услышав этот разговор. – Да за такое я сейчас же нашпигую тебя стрелами! Ишь, что удумал? Любиться будешь, да? Я те полюблюсь! Осиновым колом в жопу твою!

– Ладно, ладно, не шуми, княжна, – спокойно сказал великан. – Что тут такого? Ежели у нас в семье…

– Ваша семья вся чокнутая! – Искра не на шутку разбушевалась. – И папаша твой в первую очередь! Хочешь сказать, что эта его работа, – девушка показала на страшный шрам, изуродовавший лицо Злобы, – тебя порадовала? Что это так, пустяки? Мало тебе, и других помучить захотелось?

Злоба ничуть не смутился и продолжал так же простодушно улыбаться. Вся дружина покатывалась со смеху.

– Ну, зачем же так, – сказал он. – Кого я мучить-то собирался? Никого я мучить не собирался. А насчет шрама… это я конечно, был не в восторге… Но, это же был бой, хоть и учебный. Зато через месяц я отрубил бате ухо.

– Вот счастье-то какое, – пробормотала Буяна, – попасть в семью, где сынок, шутки ради, отрубает папе ухо. Что же будет со мной? Может, и рожать я буду прям в бою?.. Отбиваясь от степняков…

– Ага! А он, забрызганный кровякой, тебе будет кричать: – "Тужься, милая. тужься!" – ввернул Чурбак.

– Не подходи к моей Буяне! – кричала Искра.

– Я понял, княжна, не дурак, – ответил великан, смутившись. – Не подойду, не бойся. Хватит ржать, придурки! – рыкнул он на дружину, но воины его не послушались, и продолжали потом весь день подшучивать над ним. Но он не обижался, ибо Злоба, несмотря на своё имя, был, в общем-то, добряком.

Постепенно Крин плавно повернул влево, на запад. А тракт убегал в бор. Дорога замысловато петляла между деревьями, сквозь крону которых почти не пробивался дневной свет. Но через час стройные прямые сосны стали исчезать, их сменил смешанный лес. Среди дрожащих осин, изящных берёз и низких кряжистых дубов ещё попадались высокие лиственницы и сосны; подлесок, в основном колючая малина, клён и орешник, так загустел, что зачастую рос прямо на дороге.

День выдался очень жаркий и солнечный. К людям липла назойливая мошкара; вокруг угрожающе кружили оводы, слепни и осы. Деревья становились всё ниже и уродливее. Ко всем бедам прибавился ветровал: вырванные с корнем деревья, хаотично громоздящиеся друг на друга и обильно поросшие мхом, уже утонули в траве и кустах. Создавалось впечатление, что по лесу прошлась толпа пляшущих великанов – настолько местность была помятая.

Люди очень устали; часто приходилось останавливаться. Злоба яростно сквернословил, вырубая мечом заросли малины; по лицу крупными каплями стекал пот. Все были злы, не унывал только Чурбак. Он подшучивал над всеми, даже над Горыней и особенно над Злобой.

Наконец издалека показался тонкий каменный шпиль: то и была стрела.

Она стояла в центре высокого (выше деревьев) холма. Холм, или, скорее, насыпь имела ровные покатые склоны, конусом сводившиеся к подножью стрелы. Насыпь чётким кругом окружал лес. Сам четырёхугольный столб был где-то тридцати саженей в высоту. От самого низа до верха, столб покрывали выбитые в камне загадочные руны и рисунки, изображавшие птиц и животных.

– Вот это сооруженье! – восхищённо сказал Доброгост. – Всю жизнь мечтал увидеть своими глазами. В летописях говорится, что их поставили архи – изначальный народ, живший в такую седую старину, что страшно подумать. Пишут также, что тут приносились жертвы богам. От того тракт и зовётся Жертвенником.

Путь от Болоньего Яра до стрелы занял у отряда шесть часов. Но, к счастью, самое трудное осталось позади. Во всяком случае, так утверждали Девятко и Лещ – старый ворчливый воин, широкий, как бочка, с большой проплешиной на макушке и совершенно беззубым ртом.

– Я уже давно туды ходил, – смешно шамкал Лещ. – Годов десять как. Но знаю путь хорошо: в своё время в Залесье каждный год ездил. Дале всё боле листва будить: ольхи, вязы, дубы… но без бардака. Жертвенник всё по холмам и долинам бежать будить. Тама ручьев, озёрок… просто тьма. И тама дупляки живуть. Дикий народ: гнездятся, аки птицы, на деревах, железа не знають, людей сторонятся. А ещё дале, уженть ближа к Залесью, так тама енти, коренники. Тожа престранный народ… но поболе, тово… покультурней.

Лещ не обманул. После стрелы отряд пошел быстрее: дорога, хоть и заросла мелкой травой, стелилась ровно и широко. На ночь остановились на опушке, вставшей на пути большака. Повозки поставили треугольником, разожгли костры, пустили уставших коней попастись.


Искра сидела, обхватив руками колени и отрешённо разглядывала жарившегося на вертеле берёзовика. Эту птицу, и ещё трёх подстрелил Чурбак. Черный Зуб с ребятами завалил кабана; им они и занимались, веселясь и сквернословя.

– Почему ты меня избегаешь, красавица? – Искра даже ахнула от неожиданности, так незаметно подкрался к ней Девятко.

Знакомый взгляд: вокруг глаз собрались мелкие морщинки, а зелёные глаза будто посмеиваются над ней.

– Не хочу с тобой говорить, – невнятно буркнула в колени девушка. – Хитрый ты, скрываешь от меня всё.

– А что я от тебя скрываю?

– Сам не знаешь?

– Не знаю, – искренне покачал головой десятник. – Теряюсь в догадках.

– Летал ведь с колдуном прошлой ночью? Что смеёшься? Летал, я сама видела. Ты оборотень, перевёртыш.

– Ну ты даёшь, красавица. – Девятко даже отвернулся, чтобы скрыть смех. – Что за ерунда?

– Будешь сейчас говорить, что оборотней не бывает, – капризно подразнила его Искра, – что никто не летал…

– Вот я – точно не летал. Никогда. А хотелось бы…

– Врешь!

– Искра, – пристально посмотрев девушке в глаза, начал Девятко, – поверь мне, тебя я никогда не обманывал. Поверь. Я обычный человек. А то, что Сивояр – окрутник или, как ты говоришь, перевертыш, это я знаю. Ну-ка, деревянная голова, скажи, как зовётся окрутник по-научному?

Доброгост сидел неподалёку и читал какую-то толстую книгу, окованную железными скобами. Причём читал, вплотную подвинувшись к костру и пользуясь лупой в серебряном ободке с ручкой. Он метнул на десятника сердитый взгляд и ничего не ответил.

– Так, дядька, – строго сказала Искра, – у Доброгоста есть имя. Не обижай его, пожалуйста.

– Ну, хорошо, – добродушно ответил Девятко. – Я прошу прощения у тебя, борода.

– Ты его всегда обижаешь, – продолжала Искра, – перебиваешь…

– Так ведь ежели борода неправду говорит? – развёл руками десятник. – Ну, вот хотя бы о жертвах богам. Помнишь, сегодня, у стрелы, что он болтал?

– Да…

– А откуда он знает об изначальных, коли они в такую седую древность жили? Жертвы, что-ли, приносили богам? А может, наоборот, они там свадьбы устраивали?

– Так в Мехетии написано! – возмутился Доброгост, взметнув указательный палец вверх. – А мехетские писания – это самый уважаемый и почитаемый труд! Книга на все времена!

– Ну и что? – парировал Девятко. – Мехетские старцы, безусловно, мудрые люди… но народ – мудрее. Лещ!

– Ась? Чавось? – Лещ старательно чинил кольчугу, согнувшись в три погибели.

– Скажи, друг, отчего тракт Жертвенником зовётся?

– Нутк, известна, от чавось. Енто от коренников пошло. Они столбам етим издревля поклоны бьють. У них и боги те, что на столбах нарисованы. К примеру, ястреб. Конечно, щась коренники уженть не тесь. Раньша у всех столбов жертвенный огонь держался. А щась…

– А сейчас? – спросила Искра. – Что сейчас?

– Так ведь вои идолища свои поганые, трёхликия, вездесь понатыкали, трумбахов послушали, дурни. Самобытность нашу искореняли, сволочи. Многия им поддалися. Вои – те до сих пор сваму чудищу трёхликому молятся. А трумбахов-то уж нету. Сгинули, погань, и нету их.

– Почему же, есть, – сказал Девятко. – За Волдыхой ихнее царство ещё стоит. Правда, маленькое и чахлое, не то, что было сто лет назад. Ну, так что? – десятник снова обратился к Доброгосту. – Как окрутник зовётся-то?

Писарь, не отрывая глаз от книги, буркнул:

– Полиморфом он зовётся.

Потом, заметив, что его слушает много человек, добавил:

– Полиморфы – это организмы умеющие превращаться во что угодно. Предположительно, они появились на нашей земле во время Века Пса, то есть давно. Всё, прошу меня не отвлекать.

С этими словами Доброгост вновь углубился в чтение. Воины разочарованно отвернулись, и продолжили заниматься каждый своим делом: кто точил оружие, кто латал одежду, кто играл в кости, а кто-то, и вовсе лёг спать. Чёрный Зуб, с едва заметной и какой-то услужливой улыбкой на устах, шёл вдоль леса, срывая листочки и к чему-то прислушиваясь.

– Что там, Зуб? – окликнул его Злоба.

– Да нет. Пока ничего…


– Я родился недалеко от Дубича, – рассказывал Девятко, – в местечке, называемом Красная Ель. Тогда, пятьдесят – сорок лет тому назад, Воиград силён был. Помню, пацаном был, когда они, вересы – это так они себя сами звали, истинные вересы, значит, – спалили Дубич дотла. А вместе с ним и все окрестности, и родное село тоже… Народ порезали, кого в рабство угнали, кого просто, в яму… вот тогда остался я один-одинёшенек.

Десятник лежал, положив под голову руки, и смотрел на темнеющее небо.

– А… а родители твои… сёстры, братья? – робко спросила Искра.

– Да что вспоминать, – отмахнулся Девятко. – Нет их, и всё тут. С тех пор скитался я по миру. Жил дикарём в лесах. Когда подрос малясь, попал в работники к торгашам на рынках Вередора. Был наёмником у тремахов, и в рабстве побывал, потом разбойничал на берегах Волдыхи. А лет двадцать назад занесло меня в ваши края. Так я и остался у вас. Да, лет двадцать уже прошло…. Вот поэтому-то я много чего знаю. Это, наверное, потому, что я всегда был несколько любопытен. Да и на память не жалуюсь. Вот, например, про драконов я знаю от человека родом из Стейнорда, страны на севере, граничащей с Безлюдьем. Его звали Торном, или просто Рыжебородым. Вместе мы батрачили в шахтах камнесов, в предгорьях Орлиного хребта, это там, где Вечные горы. Рыжебородый утверждал, что сам прикончил четырёх драконов и очень гордился этим. И таких примеров по жизни могу рассказать тебе, красавица, тысячи.

– А кто же тогда летал вместе с ним, с ведуном?

– Окрутники не могут иметь детей, – пригладив усы, сказал десятник. – В некотором смысле, они и не люди вовсе. Так что, "сыновья" Сивояра, и не сыновья ему вовсе. Скорее, тоже нечисть какая. Может они и летали, почём я знаю? Короче, Сивояр конечно ведун… только таких людей надо избегать. Понятно?

– Понятно… – призадумалась девушка. – Но о чём же ты шептался со стариком?

– Честно? – сказал Девятко, по-отечески обняв Искру за плечи и поцеловав в лоб. – Не хотелось бы мне об этом говорить. Придёт время, узнаешь.

– Дядька!

– Да, милая?

– Расскажи сказку о златовласке. Помнишь? Ты обещал мне.

– Ах, ну да, эту… – Девятко задумчиво почесал макушку. – Я её плохо помню. Ну, так уж и быть, расскажу.

Рядом опустился Чёрный Зуб.

– Слушай, командир, – тихо сказал он с еле уловимым акцентом, – в лесу кто-то есть. За нами наблюдают.

– Я уже это понял по твоему поведению, Зуб. Удвой караул, расставь по периметру. Мы в открытом месте, ежели что, сразу заметим. Главное, не спать.

– Уже, – кивнул воин.

– Добро.

Чёрный Зуб так же тихо ушёл.

– Ну, так что? Будешь слушать?

– Я боюсь…

– Не бойся, отобьёмся. Не впервой.

– Это те, чёрные?

– Может и дупляки. Дупляки безвредны.

Девятко был совершенно спокоен, и его уверенность передалась девушке. Тут она вспомнила о брате, которого весь вечер не видела.

– Горыня опять напился? – спросила она.

Ответом ей был усталый вздох десятника.

– Расскажи. – Искра легла на бочок, положив ладони под голову. – Я послушаю, может, засну…

И она заснула, практически сразу, едва услышала хрипловатый, с присвистом голос десятника, рассказывавшего ей странную историю о далекой-далекой стране, где жили не менее странные люди…


Наступила ещё одна ночь. Над догорающими кострами порхали мотыльки; в тусклом свете луны серебром отливали наконечники пирамидкой сложенных копий. Воины вповалку лежали на примятой траве, рядом со щитами, головы положив на седла. Мерно расхаживали вдоль леса часовые, с тревогой всматриваясь во тьму и тихо перекликаясь. Прерывисто храпел Горыня, улёгшийся под одну из повозок. А кто-то пел песню…


Эй, ты, ветер! Ветер непокорный!

Ты кружишь, летаешь, вьешься!

В небесах гуляка вольный,

По степи как лань несёшься.

Ты скажи мне, где та птица,

Что несёт с собой забвенье?

Что успела мне приснится,

Прошлой ночью, на мгновенье…

Песня робко потекла по опушке, и достигнув деревьев, обессилено растворилась в их шелесте. Девятко смотрел на звездное небо, и из хаоса крошечных точек, в который раз, и всегда с удивлением, он выхватывал знакомые фигуры: вон, чуть слева, Три Дуба; а прямо над ним Беркут, или Крылья Дракона, как говорят в Треаре. Тут же Чаша, Крадущийся Волк и… стоп.

Вьюнок, молодой парень, ещё с пушком вместо усов, по-прежнему напевал свою грустную песню. Но тонкий слух десятника уловил еще чей-то голос.

Грудь израненная стынет,

На устах мой крик смолкает…

– Постой, малой, – прошептал Девятко, – перестань. Ты слышал?

– Чего? – не понял Вьюнок.

Певцу вторил отдаленный голос. Как только парень смолкал, стихал и голос. Но десятник всё-таки расслышал в нём нечто зловещее, леденящее душу. Крик такой слабый, тонкий, что создавалось впечатление, будто кричат где-то там, на Снежном Валу, за которым только безжизненный холод Безлюдья. Кричат, словно хотят предупредить: "Мы всё слышим. Мы всё слышим…"


На следующий день отряд поднялся рано, ещё на тусклой заре. Княжич был трезв и серьёзен.

– Искра, встань между повозками, – командовал он, вытирая сильно вспотевшее лицо платком. – Гвоздь, Милен, Вьюн и ты Хорс, наденьте щиты, закрывайте её с обеих сторон. Едем быстро, так, как только сможем. Будьте все наготове, ловите каждый шорох. Лещ, далеко ли до этих, как их?..

– Коренников, чтоль, княже? Ну, коли вскачь пойдём, то к завтрему вечеру придём. После обеда, где-то так. Тама ихняя первая весь – Столбовой двор, или Столбняк. Вот тама столб, как столб! Широкий, аки гора, но не такой высокий… Обломленный.

– Все, хватит разговоров. – Горыня дрожащими руками дёрнул за поводья. – В путь!

Жертвенник пролегал по пересечённой местности. Лес курчавился на крутых холмах. По дну долин текли бесчисленные ручьи и мелководные речушки. В чаще поблескивала на солнце серебристая гладь тихих заводей и заросших камышом и ряской озёр.

Чёрный Зуб уже не улыбался. Он хмурился всё сильнее, оглядывался по сторонам, вздрагивал, хватаясь при этом за секиру, висевшую на поясе.

– Чего он шарахается, ведь невидно никого? А, Меченый? – спрашивал Чурбак.

Злоба удивительно тихо (для себя) отвечал:

– Ежели Зуб что-то видит, значит, так оно и есть. Он никогда не ошибается.

Отряд долго искал подходящую опушку для ночлега. Ночевать прямо в лесу, среди деревьев было опасно, невидимый враг мог так же незаметно подкрасться к спящим. Опушку так и не нашли, пришлось встать на бугристом холме, поросшим редким кустарником. Кусты вырубили, наспех соорудили что-то вроде частокола: криво и нечасто воткнутые в землю колья угрожающе смотрели остриём в лес.

– Хоть одну птицу за весь день кто-нибудь заметил? – неожиданно спросил Девятко у воинов, сгруппировавшихся вокруг одного-единственного костра. – Шагра будто вымерла…

– Сейчас ночь, – вторил ему Зуб. – Волков не видать, как и прошлой ночью. Не нравится мне это…

– Вот это действительно странно, – задумчиво вывел Девятко. – Ежели даже волков нет… что ж за нечисть здесь завелась?

Ночь прошла спокойно, только таинственный крик снова эхом отзывался на голоса людей. Все были встревожены, чутко дремали, нервно сжимая рукоять меча. Искра спала в повозке, примостившись между сундуками с приданным, за спиной своей служанки, обняв Буяну за талию и уткнувшись головой в её пахнущие травами волосы. Княжна устала за целый день, устала от быстрой скачки, устала от кажущегося ей надуманным врага. Она боялась, но чаще злилась; нервно кусала губы; всё время порывалась выехать вперед и пуститься вскачь. Искре мучительно хотелось кому-нибудь нагрубить, как будто какой-то чертёнок колол её в самое сердце, но приступы ярости быстро проходили и она, в который раз, тупо отдавалась изматывающей скачке по изогнутой, изрытой дороге.

Она проснулась среди ночи, так легко, словно и не было позади трудного жаркого дня. Откинула полог фургона. Человек десять стояли на посту, угрюмо и тяжело вышагивая среди кольев. У подножья холма деревья окутывал туман. Неестественный, бледно-молочный туман, он как паутина оплёл стволы деревьев.

Искра вылезла из повозки, и… очутилась одна. Ни дружины, ни коней, только частокол, обвитый засохшим плющом… Под ногами в воздушную пыль разлеталась сгоревшая трава; внизу, в безмолвной скорбной мольбе воздевали к неприветливому темному небу свои обугленные ветви почерневшие искривлённые деревья. В воздухе носился свистящий, как обезумевший старик, ветер, разнося запах гари и смрад разлагающихся тел. Среди деревьев бесшумно двигались тени. Сгорбленные страшно исхудавшие люди шли друг за другом. Шли и шли – обречённо, безжизненно. На мумифицированных лицах бездонно чёрные, немигающие глаза глядели себе под ноги. Искра, чувствуя, как панический страх охватывает её, затравленно оглянулась. Внизу она заметила шевеление – там были другие существа: маленькие, пузатые, с непропорционально длинными и невероятно тощими руками и ногами, они ползли по земле; на мёртвенно-бледных лицах огромные горящие огнём очи не отрываясь смотрели на девушку.

Искра захотела закричать, она в ужасе заметалась по холму, ища спасения, и вдруг наткнулась на… сову.

Неясыть сидела на березовом колышке и невозмутимо вертела головой; антрацитовые очи равнодушно и холодно взирали на странные создания, крадущиеся по склону холма.

Девушка какое-то время остолбенело разглядывала птицу. Потом, когда гнев, мгновенно охвативший её, готов был вырваться наружу, сова улетела. Она отчаянно взмахнула руками, пытаясь сбить птицу, или же поймать её, и… проснулась.

Глава 5. Искуситель

Где-то громко хлопнула упавшая на пол книга. Звук расплылся по необъятной царской библиотеке, потревожив, кажется, все её затаённые уголки. В тёмные лабиринты из массивных буковых стеллажей влился едва слышный ветерок, чуть встревоживший паутину, окутавшую бесчисленные толстенные фолианты. Слабый свет, пробивавшийся сквозь покрытые многолетней пылью фасадные окна, привносил ощущение заброшенности в это полузабытое место.

Ещё один шорох разорвал вечно дремавшую здесь тишину. Всё, магия книг, витавшая в библиотеке, словно лесная фея, возмущённо вздохнув, испарилась.

Престарелый Нестор продолжал немощно возиться в недрах своего заплесневевшего царства – Андрей слышал его свистящее усталое дыхание; негнущиеся, узловатые пальцы шелестели по пожелтевшим страницам.

Андрей его редко видел. Иногда он вообще сомневался в существовании библиотекаря. Только так некстати возникающий шум напоминал ему о том, что он есть. "Он существует! – усмехнулся Андрей. – Точно так же, как единорог или горные тролли". Когда между стеллажами мелькала его белоснежная борода, он ощущал себя словно в сказочном лесу, похожим на Дамхон.

Андрей, сын великого князя Воиградского Мечеслава, распрямил спину. Шея побаливала – это ничего, но если он повернёт голову в сторону, сильнейшая боль опять пронзит его; её стрелы молнией вонзятся в мозги, у него выступят слёзы, задрожат пальцы, живот скрутится в судорожный комок. Этого не избежать. Левая рука, как впрочем, и вся левая сторона тела, останется безжизненно и отрешенно лежать на столе, рядом с книгой, которую Андрей читал весь сегодняшний вечер.

Хорошо. Вот сейчас. Главное сосредоточиться. Услышать эту пульсацию, бьющую твоё искалеченное тело, увидеть кипящую лаву, растекающуюся по нервам. От этого можно даже получать удовольствие, если сильно постараться. Наконец, он решился. "Где моя трость? – испуганно подумал Андрей в последний момент. – Нет, пока не вставай, не надо".

Рука стиснула истертую рукоять трости. "Почему мне всегда хочется подняться в эту минуту? – размышлял князь, прислушиваясь к стихающей боли. – Упаду, и буду лежать на полу, как рыба на берегу. Старика испугаю. Хотя, тогда, может быть, я наконец-то услышу его голос?"

Андрей с облегчением откинулся на спинку кресла. Все, боль прошла. "Когда-нибудь я так и останусь здесь, застывший, похолодевший, точно статуя Всеслава в саду".

В последний год князь увлёкся чтением. Он каждый день приходил в библиотеку, и призрачный архивариус очень быстро приноровился к вкусам и привычкам молодого князя. Андрей усаживался за стол с двумя толстыми медными канделябрами, на которых горели пахучие коптящие сальные свечи. Тут же стояла кружка с травяным чаем; и конечно Нестор приготавливал несколько томов на историческую и военную тему. Андрей читал два или три часа, после этого мудрый старик начинал возиться; поначалу князь злился, но потом он принял это за заботу о нём и преисполнился благодарности, – ему нельзя было долго сидеть без движения, он мог тогда вообще не встать. Он даже делал Нестору подарки: недавно, например, архивариус обзавёлся новой лестницей-стремянкой на колёсиках. Это было похоже на игру в прятки с кадрунскими нимфами, что весьма веселило его.

Что ж, дочитана ещё одна рукопись: "Путешествие в запретные страны" Лерма Динийского. Кажется, Карл Тремахский прочитав в юности эту книгу, сошел с ума. Неудивительно. Но на князя подобные вещи уже не действуют. Вообще, он сомневался в правдивости сведений содержащихся там. Черная магия, колдуны, демоны и прочая – что за чушь! Впрочем, благодаря этой ерунде Карл Кровавый и развалил величайшую империю за всю историю – империю, которой был подвластен весь цивилизованный мир.

Сколько же книг он прочитал? Десять? Нет, больше. "Деяния Тута Эйкского" Теодора Кельма; "Жизнь Адриана Великого", огромная и тяжеленная книга; "Всеслав и алары" – сей труд, говорят, принадлежит перу достославного Нестора; "Мифы и легенды Севера" – очень интересное сочинение ещё одного марнийца Юрма Кавгунского… Но больше всего Андрея впечатлили "Хроники Двенгана" неизвестного автора, в которых подробно описывались завоевательные войны, проводимые Двенганом, предтечей Треары; приводились весьма любопытные сведения о легендарных полководцах двенган: Гууле и Бакуине.

Ладно, хватит. Пора идти на ужин к отцу. Андрей уже три раза переворачивал песочные часы.

Андрей ковылял по длинному пролёту, протяжённостью в пятнадцать саженей, соединявшему библиотеку с царским дворцом. Согнувшийся в изящной, широкой дуге крытый пролет, снаружи отделанный мраморными плитами, привезёнными аж из Шелома, невесомо висел в воздухе, на высоте в сорок локтей. Точно такие же чудо мосты вели из дворца в Храм Триединого Бога, в Башню Блажена и в Боярский Дом. Сам дворец, стоявший в центре Кремля, как паук на паутине, величаво возносил свои многочисленные шпили вверх, бросая, казалось, вызов самому небу. Внизу, вдоль белокаменной ограды, зеленели аккуратные ряды пронтийских садов.

"Сколько же рабов сложили здесь свои кости, интересно знать? – подумал князь. – Сколько жизней потребовалось отдать, только для того, что бы потешить самолюбие деда? И к чему мы пришли? Знал бы дед, что сие великолепие – единственное, что осталось у нас сегодня. Вот наш Кремль, где царские хоромы, в чертовом треарийском стиле, божество наше, коим впору детей пугать, а вокруг, вёрст на десять, голые, незасеянные поля и обнищавшие крестьяне…"

Андрей с трудом волочил сухую, как хуштинская колбаса, ногу. Он периодически останавливался, прислонялся к влажным стенам и переводил дух. Мимо пробежала крыса. Заскрипели ржавые ворота, северные, точно, только они так скрипят. А вот и он – обеденный зал. Мелькает прислуга…

Когда же прекратиться эта дрожь? "Мне бы сейчас лечь спать. Но батюшка, видите ли, привык ужинать в обществе сыновей". Ему так хотелось присесть, но здесь, на этом треклятом мосту, продуваемом всеми ветрами, можно так и остаться.

По дощатому полу расползался мох.

"Пусть меня возят туда и обратно на чём-нибудь, вроде носилок. Нет, хватит себя жалеть. Сам виноват. Если бы…"

Андрей зло сплюнул и решительно двинулся вперед. "Должно же когда-нибудь кончиться это сооруженье?" – досадовал он.

Воспоминания о тех бесславных страницах его жизни всегда находились где-то рядом, они стучались в сознание, как пробка, плавающая в полной бутылке, бьётся об горлышко.

Три года назад карательная экспедиция, отправленная в местечко под названием Пёстрая Холка, превратилась в увеселительную поездку. Цель дружины, возглавляемой лично князем Андреем, состояла в подавлении крестьянских волнений, разгоревшихся в той ныне подконтрольной дубичскому отщепенцу Военегу земле. Его воины, да и сам он беспрерывно пьянствовали, насиловали и убивали.

И вот, наступила та роковая ночь. Андрей смутно помнил её лицо: веснушчатое, испуганное. Князь вскользь ударил девочку рукой в перчатке с металлическими шипами, оставив на щеке ряд глубоких борозд.

Дальше – ночь, узкая полоска месяца, покосившиеся избы, глубокий снег. Тени… Пронзительная боль. Тишина и холод.

Князя нашли утром в снегу – полумёртвого, окоченевшего, с вилами, воткнутыми в левый бок.

Андрей старался забыть, вычеркнуть тот день из жизни, но снова и снова он слышал тот сиплый, дрожащий от ярости голос: "Это тебе за дочь, демон! За дочь! Да сгниёт весь твой род, изверг!"

В обеденном зале пахло сухой плесенью. За спиной князя Андрея визгливо заскрипели закрываемые дворцовым привратником высокие, в два человеческих роста, двери. Догорающее солнце осветило расписные сводчатые стены, в её косых лучах подчёркнуто выделялась облупившаяся потускневшая краска; куски упавшей штукатурки с краской валялись тут же, на полу. Однако искусно выведенные художником хрестоматийные подвиги Всеслава и Божидара еще не потеряли былого лоска.

– Ну вот, наконец-то и мой сын. – Великий князь Мечеслав, моложавый, подтянутый, с добродушной улыбкой на устах поднялся и сделал несколько шагов навстречу Андрею. – Присаживайся, дорогой. – Великий князь, а для народа просто царь, заботливо поддерживая насупившегося старшего сына за локоть, подвёл его к приготовленному для него креслу. – Я сегодня велел постелить ковровые дорожки, а то мрамор ведь, чёрт знает какой скользкий. Ой! Прошу прощения за ругательство, ваше святейшество.

Человек, к которому обратился великий князь, был стар, невысок ростом и подвижен; лысину, покрытую пигментными пятнами, обрамляли редкие седые волосы. Одет он был в просторную рясу красно-бело-чёрных цветов.

– Ничего, ваше величество. – Священник вежливо улыбнулся, но тут же нахмурился. – Бог простит, бог всё прощает…

– Знаю, знаю, – поспешил прервать старика царь, усаживаясь в кресло. – Андрей, ты как? Вижу, неважно… А мы вот тоже читаем. Берем с тебя пример.

Рядом с обеденным столом возвышался деревянный помост, за которым находился худощавый человек с вытянутым лицом в оспинах.

– Читай же, Матвей, – плавно махнул рукой Мечеслав. – Велимир, ты что не ешь?

– Не хочется, батюшка, – тонким девичьим голосом ответил вышеназванный Велимир, являвшийся младшим сыном царя, – бледный робкий юноша, женственного вида, с покатыми плечами и красивыми зелеными глазами, смотревшими так печально, что казалось, он сейчас заплачет. – Нездоровится, – добавил он, пугливо посматривая на брата.

– Ну, может быть, ты тогда пойдёшь? – Слова великого князя тягостно разрывали звенящую тоскливую тишину. Андрей сразу же заскучал.

– Пусть останется, – буркнул он. – Пусть посидит в обществе людей, а не кукол.

– Зачем же неволить парнишку. – Тонкие пальцы царя непринуждённо постучали по столу. – Сынок мой нервничает. Скоро ведь знакомство с невестой…

– По слухам, эти венеги сущие дикари, – угрюмо глядя на Велимира, сказал Андрей. – Вот и хорошо, надеюсь, эта бестия, как её там?

– Ммм… Искра? Да, кажется, Искра, – подсказал Мечеслав.

– Вот-вот. Надеюсь, Искра сделает из тебя мужика, сопляк. Я сам её попрошу об этой услуге.

Великий князь тихо посмеялся в кулачок. Священник, а вернее, принципар Великой Триединой церкви Клеомен придирчиво изучал запеченного с яблоками гуся, принесенного немолодым хромым слугой в небесно-голубом охабне, на воротнике которого темнели пятна жира. Велимир ссутулился, сжался и часто замигал.

– Ещё заплачь, – донимал его Андрей.

– Хватит, сын мой. – Мечеслав слегка хлопнул ладонью по столу. – Иди, Велимир. – Царь подождал, когда он уйдёт, и наигранно весело сказал: – Итак, друзья, выпьем и послушаем Матвея.

– Великий князь Блажен, – прочистив горло, начал Матвей, подождав прежде, пока ужинающие выпьют и закусят, – собравши войско, и присоединив к нему верных своих союзников – алар и вустов – двинулся быстрым шагом ко городу Лух. Там был брод через реку Горынь. Великий князь Блажен намеревался переправиться через реку, и выйти на равнины, где можно было широко встать и принять бой. Но противник опередил его – Легионы Тута из Эйка уже затаились средь пригородных садов. Ничего не подозревающее воинство славного нашего повелителя и отца церкви Триединой Блажена попав в засаду, бились насмерть; но силы были не равны: гнусная измена, последовавшая со стороны алар и вустов, омрачила разум воинов. Князь велел трубить отступление; сердце его преисполнилось печали. Вересы торопливо отступали, теснимые неприятелем, к коему примкнули также и вероломные дубичи. Спустя два дня тремахи, изрядно потрепав наше войско, повернули назад. Тут Эйкский вступил в Пронту с величайшей помпой. Ему были оказаны всяческие почести; горожане призвали на его царствование; но он не успел вступить на престол, так как был коварно умерщвлён завистниками…

– Надо же, какой был человек! – произнёс Мечеслав, рассеяно рассматривая серебряный бокал с красным вином. – А ведь Тут выходец из низов. Его отец рыбак, насколько я знаю. Но… там говорится, будто батюшка грустил? А по-моему, батюшка отнюдь не грустил. Батюшка был в ярости. Чьи строки это? Кто написал?

– Акун, наш послушник, – ответил Клеомен. – Очень мудрый старец. Между прочим, Акун участвовал в той битве при Лухе. И вы правы, Акун как-то сказывал, что Блажен, да пребудет в мире его прах, рубил головы боярские так, что сам весь забрызгался кровью. Но писать об этом, сами понимаете, не стоит. Ведь преподобный Блажен…

– Свят и непорочен, – устало закатив глаза, дополнил царь. – Вернул нас в лоно истинной веры, после стольких лет хождения во тьме. Знаем.

– Вот именно. – Маленький священник отчего-то рассердился. – И не надо ёрничать, ваше величество. Вы бы вспомнили, кто должен быть на моём месте? Кому наследовал священный трон Храма нашего ваш батюшка? Но, несмотря на это, принципар я.

– А я скажу вам, преподобный Клеомен, – вздёрнув бровь, сказал Мечеслав. – Лев, вот кто должен быть и на великокняжеском троне и на священном. Лев, или отравленные им Игнатий, Глеб, Василько и Антоний. Я уж не говорю о Романе, умершем в младенчестве. А я – и самый младший, и самый нелюбимый. Не зря ведь я Мечеслав – батюшка презирал вересские имена.

– Господь покарал этого нечестивца и братоубийцу! – возбуждённо воскликнул Клеомен. – Его нет и, слава богу! Но вы-то есть!

– Не будем сориться, ваше святейшество, – тепло сказал царь. – На носу праздник. Первый урожай…

– Которого нет, – подметил Андрей, морщась от ноющей боли в левой ноге. Нога, в отличие от руки, ещё как-то работала, но при этом постоянно болела. – Что же мы будем класть на алтари? Крапиву вместо снопов пшеницы? А может, пустые миски горожан, в знак скорби и голода? При этом, все вместе, дружно вознесём хвалу господу за милость, и поклонимся всем трем его ипостасям: облобызаем стопы Младенца, умилительно будем плакать, глядя на Деву, покорнейше поблагодарим Старца… хм… за мир…

Клеомен, с перемазанными жиром губами, застыл, не дожевав кусок.

– М-да… – Великий Князь озабоченно потёр ровно подстриженную, покладистую бородку. – Да, мы в блокаде. Везде враги. И… и всё.

Царь протяжно вздохнул, и руки его плавно упали вниз, словно натруженные. Андрей видел, как отцу тяжело. Но, тем не менее, он почувствовал, что надо поговорить на эту тему. Швырнуть всю правду в лицо этому лжесвятоше, столь активно уплетавшему гуся. Пусть послушает.

– Давайте подведём итог, – сказал Андрей, пристально и нахально, насколько это возможно на искаженной гримасой боли лице, уставившись на священника. – Итак, начнём. Как известно, тремахский император Аптомах Старый лет триста назад решил ввести новую веру взамен устаревшей. Старые боги: бог земли Каян, бог небес, бог молний и грома Даит и бог смерти Прах были объединены в одного бога – единого, неосязаемого, непостижимого, коего, значит, можно понять, и почувствовать его благодатную силу через три всем известные сущности. На мой взгляд, весьма неумелое копирование марнийских верований, особенно, на мой взгляд, не обошлось тут без заимствований у "ищущих истину".

Клеомен успокоился, скрестил руки на груди, и сосредоточенно глядел на князя Андрея. Царь украдкой посмеивался.

– Все вы знаете, – увлеченно продолжал князь, – что Аптомах, ничтоже сумняшеся, объявил тремахов богоизбранным народом, все остальные же, стало быть, – изгои, рабы и уроды, и естественно подверглись гонениям и истреблению. Кстати, "ищущих истину" преследовали особенно жестоко – факт.

– Какой же, однако, вы… умный, – прошипел принципар.

– Вижу, вам нравится мой рассказ, – отвесив священнику шутливый поклон, сказал Андрей. – Так продолжалось много лет. За это время в империи произошел церковный раскол, так как продолжать в том же духе, означало уложить себя в могилу. Новая церковь простёрла милость бога на все подвластные тремахам народы. Очень мило. Очень.

– Но ведь это правда, ваше святейшество, – примирительно произнёс Мечеслав, похлопав принципара по руке. – После смерти Аптомаха империя начала терять свою власть. Вспомните Всеслава, который просто люто ненавидел тремахов. И виной этому была, смею заметить, именно благославенная церковь Триединого бога, вкупе с "молниями Девы-воительницы".

Клеомен ничего не ответил, продолжая хмуриться и, покусывая губы, что-то бормотать себе в нос.

– Слава богам, – на последнем слове Андрей сделал ударение, – безумец Карл окончательно добил этого давно гниющего зверя – Треару. Мир избавился, наконец-то, от своей не в меру заботливой мамаши. Живут тремахи себе потихоньку на задворках и хорошо бы, только вот у нас, под боком уродился новый Аптомах – имя же ему Блажен. Всеслав, верно, перевернулся в могиле – такого предка заиметь! Блажен сжёг памятники нашим исконным вересским богам и вернул в наши земли трёхликое чудище. Даже создал отряд "божьих воителей" – всё как у тремахов! И все возрадовались! Разорил добрый древний Дубич, разорил и ещё много кого. Те же алары, или равногорские кланы до сих пор скрежещут зубами при любом упоминании о Воиграде… В конце концов, видно возомнив себя новым Адрианом, Блажен напал на умирающую Треару – своего кумира и учителя. И получил по шапке, после чего всё растерял.

Князь замолчал. Священник, казалось, вот-вот заплачет. И Андрею вдруг стало его жалко. Он устыдился своей резкости.

– Результат всего правления деда очевиден – мы в окружении ненавидящих нас соседей, причём, таких же вересов, как и мы, – упрямо продолжал он, уставившись на лежащую перед ним пустую тарелку. – У нас нет ничего, кроме Кремля, за которыми нищета. Даже во дворце царя пустота: ни рабов, ни слуг – никого. Матвей с Гришей, да Аня с Красой отдуваются за всех.

Клеомен встал, руки его дрожали.

– Я… я скажу вам одно, – срывающимся голосом сказал он. – Что бы вы ни говорили, я искренне верю в МОЕГО бога. Я не повинен ни в одной смерти и на моих руках нет крови.

По морщинистой старческой щеке потекла слеза.

– Вы, князь Андрей, во многом правы, – продолжил он. – Наш народ на краю гибели. Только, боюсь, ваш гнев вызван не страданиями народа, а уязвлённым самолюбием. Побольше жалейте себя. Ваше величество, разрешите откланяться.

С этими словами Клеомен, теребя рясу и шаркая ногами, направился к дверям.

– Отец Клеомен! – окликнул его князь Андрей.

– Слушаю? – сухо ответил священник, остановившись на пороге.

– Простите меня.

Принципар ничего не ответил, отвернулся и захлопнул за собой дверь.

– Посидишь ещё? – спросил сына царь, прервав затянувшееся молчание.

– Конечно, отец, – невесело ответил Андрей.

– Ты можешь идти, Матвей, – сказал чтецу Мечеслав. – И вели принести свечи, темно уже. И пусть еще ставни откроют, дышать нечем.

Матвей низко поклонился и, засунув книгу под мышку, бесшумно ушёл.

– Зачем ты так с Клеоменом? – небрежно раскинувшись в кресле, поинтересовался царь.

– Не знаю. Накипело.

Приковылял Гриша в голубом охабне, шатаясь и сонно насвистывая что-то отдалённо напоминающее песню, поставил на стол канделябр, уронив при этом полотенце, висевшее на плече, на стол. Пока он шёл, огоньки яростно плясали в его трясущихся руках, разбрызгивая по стенам неистово танцующие тени.

– Избавься от них, отец, – вдруг произнес Андрей. – Разгони священников. Ведь они дармоеды, ничего более.

– Эх, сын мой. – Мечеслав поднялся, задумчиво прошелся по залу, подошёл к сыну, положил мягкие руки на его плечи. – Давно ли ты стал такой начитанный? Где же ты был раньше?

Раздался скрип открываемых ставней. Гриша ругнулся и спросил:

– Со стола убирать, ваше величество, иль как?

– Потом. Оставь нас.

– Как вам будет угодно, ваше величество.

Наступила ночь. Ветер со свистом проносился по дребезжащим крышам Кремля, влетал в открытые окна столовой, поднимая тополиный пух, скопившийся в тёмных углах.

– Я так не могу, – сказал великий князь, смотря на звезды. – Ты хочешь вернуть старых богов? Ястреба, бога светлого неба, Сову, бога ночи? Не слишком ли это? У наших отчаявшихся людей есть бог – Триединый, пусть и не очень хороший, пусть не популярный, всеми охаиваемый. Пойми, стоит мне поднять руку на Храм, народ разгневается. У них нет другого бога. Ястреб, он в сказках.

Андрей слушал отца, водя пальцем по ободу бокала.

– Но, всё же, я сделал уже многое, – продолжал его отец. – Надеюсь. Я отказался от священного трона. Упразднил и распустил "божьих воителей". Заключил союз с Волчьим Станом, хотя они, конечно же, нам мало чем помогут. С равногорцами, надеюсь, у нас больше проблем не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, поверь. – Царь сел рядом с сыном, налил себе и ему вина. – У меня есть верные мне слуги, хорошо поработавшие в тех краях. И еще одно, – прибавил Мечеслав, выпив вина, – на свадьбе будут присутствовать оба дубичских брата – Борис и Военег.

– Не может быть. – Поражённый Андрей взглянул на отца. – Как такое может быть?

– Может, это наш шанс, понимаешь? – довольно улыбаясь, ответил царь. – Теперь всё переменится…

– Если переменится, то только в худшую сторону, – раздраженно сказал Андрей. – О чем ты только думал, отец? Зачем ты их пригласил?

– Сотрудничество.

– Что "сотрудничество"?

– Я хочу начать взаимовыгодное сотрудничество, – торжествующе объяснил царь. Князь Андрей, искоса взглянув на него, подумал, как же глупо он выглядит. Как ребенок. – Заверить Бориса в том, что торговый путь через наш город снова может быть открыт. Только представь себе – древний тракт, соединяющий Вередор и Марн снова заполнится караванами, купцами… И что для этого нужно? Дать гарантии в том, что мы никому не угрожаем. И всё.

– Борис и так прекрасно знает, что мы никому не угрожаем.

– Насколько я знаю, в Дубиче до сих пор поминают моего батюшку… э, плохим словом. Я принесу извинения. И еще. Мы встретимся с венежской княжной.

– Ну и что?

– Ты не понимаешь?

– Нет.

– У меня есть отличная идея… – Мечеслав выдержал, как ему казалось, эффектную паузу и сказал: – Что, если нам объединиться? Создать союз вересских княжеств, наподобие Союза Пяти Городов?

В ответ Андрей рассмеялся.

– Почему ты смеешься?

– Это нереально.

– Почему?

– Да потому. Слишком ты наивен. Зачем Борису платить за вещь, которую можно взять и так?

Великий князь округлил глаза.

– Брось, – сказал он. – Что ты такое болтаешь?

– А ты подумай.

Мечеслав призадумался.

– К тому же, – прошептал Андрей, наклонившись к отцу, – ты забыл о Военеге.


Великий князь Мечеслав медленно шёл по скудно освещённому редкими факелами коридору. В голове немного шумело, тело охватила истома. Проходя мимо, Мечеслав обратил внимание на паутину, плотной липкой массой облепившую почерневшую от старости и сырости картину, с изображенным на ней венценосным предком великого князя, имя которого он позабыл, да в общем-то, никогда и не знал.

"Надо же, как отсырели стены, – подумал он, разглядывая картину и крупные капли, висевшие на кирпичной стене. – Что делать?"

Впереди маячил свет, пробивавшийся через приоткрытую дверь. "Менелая не спит. Пожалуй, проведаю её".

В горнице супруги великого князя, княгини Менелаи, горело множество свечек, всего около трёх десятков, – больших и маленьких, в подсвечниках и в канделябрах, а то и просто в стаканах, набекрень, капая воск прямо на комод, на тумбы и прочую мебель. Искомая мебель, кстати говоря, вся покрылась словно одеялом оплывшими свечами, обрывками ткани; тут и там валялись склянки, ложечки, деревянные и тряпичные игрушки. Но весь этот бардак в какой-то мере оттеняли пышные, покрытые мерцающими блёстками гобелены, подаренные ей шамранскими купцами ко дню свадьбы. В углу стояло ложе с шелковым полупрозрачным пожелтевшим балдахином, рядом – нарядная изукрашенная кроватка.

В центре горницы находилась и сама хозяйка – тощая скуластая женщина, с болезненно-розовой кожей, жидкими светло-русыми волосами и большими, зелёными, как у младшего сына, глазами.

– Молчи, молчи! – прошептала она, на цыпочках подбежав к мужу. – Дитя разбудишь.

Мечеслав, глубоко вздохнув, молча подошел к ней и поцеловал её в лоб.

– Ты сегодня её еще не видел, – суетясь, сказала Менелая. – Подойди же, посмотри на дочку.

Великий князь хотел было возразить, но передумал. Менелая цепко схватив супруга за рукав, подвела его к пустой кроватке.

– Видишь? – умилительно пробормотала она, – какая красавица! – "Где? Всего лишь взбитая белоснежная подушка и цветастое одеяло". – Похожа на тебя. Не уходи, посиди, пока она спит.

– Нет. Пожалуй, я пойду, – мягко отстранив руку княгини, сказал Мечеслав. – Еще надо встретиться кое с кем. Спокойной ночи, – неловко прибавил он, уходя.

– Ты всегда убегаешь, – скривив тонкие синюшные губы, сказала Менелая. – Почему ты нас не любишь? Ни разу подарочка не принёс…

"Пусть себе ревёт, – думал Мечеслав, вдыхая скомканный затхлый запах в коридоре, как спасительный глоток воздуха. – Чего с ней произошло? Если бы, допустим, неудачная беременность, или ещё чего… так ведь ничего. На ровном месте. Хотя… на ровном ли?"

Приблизившись к своим покоям, великий князь остановился, осенённый внезапной мыслью.

"Грех на мне. А она ведь чувствует. Что же она, не женщина что ли? Грех… и дети мои за него расплачиваются".

Он сделал ещё шаг и снова остановился, прислушавшись. В его покоях находилась Краса – прислужница, готовившая ему постель. Но не только она.

"Он пришёл. Он там. Вот – сердце так застучало. И в горле ком. Нет, надо собраться, придать себе свой обычный скучающий, рассеянный вид. Чтоб не догадалась. Не догадается. Краса девка простая".

Краса сидела на краю кровати и удивлённо рассматривала помпезные батальные сцены, вышитые на гобеленах, других, не тех, что висели в покоях царицы – эти были изготовлены местными умельцами. В руках служанка держала кувшин с водой, на табурете таз. Увидев царя, она вскочила и поклонилась.

– Оставь всё и уходи, – сухо бросил Мечеслав.

Он уселся в глубокое кресло, обитое синим бархатом. В открытое окно светили звёзды. Отдёрнутая занавесь надувалась парусом, словно играя с летним ветерком.

– Ты здесь, – произнёс Мечеслав, слушая, как удаляются шаги прислужницы. – Выходи.

Откуда-то из дальнего угла, покрытого мраком, вышел молодой человек, одетый во всё чёрное. На шее висел золотой медальон, изображавший летящую птицу. Смуглое лицо в тусклом свете казалось почти чёрным; волнистые темные волосы, прямой острый нос, чувственные губы; в прищуренных глазах читается вызов. Вместе с тем было в его облике нечто противоестественное, и это нечто всегда ускользало от пристального взора Мечеслава. Юноша преклонил одно колено и поцеловал руку великого князя.

– Я ждал тебя, Лорн, – сказал Мечеслав, ласково гладя юношу по волосам.

– Я тоже жаждал встречи с тобой, мой повелитель. – Лорн прижался щекой к руке Мечеслава, потом взглянул на него – и его глаза заблестели. – Ты опять боишься?

Лорн поднялся, выпрямился и протянул Мечеславу руку.

– Иди ко мне. Иди. Чего же ты ждёшь?

– Не могу, – еле слышно ответил великий князь. – Моя жена вот уже третий год баюкает невидимое дитя, один сын искалечен, другой существует только в своих играх… – Пальцы царя впились в подлокотники. – А я забавляюсь с любовником!

По лицу Лорна пробежала едва видимая тень, но потом оно вновь просветлело.

– Часто мне кажется, что тебя кроме любви ничего более не интересует, – медленно проговорил Мечеслав, поставив локти на колени и обхватив голову руками. – Так же часто мне кажется, что любя меня, ты пьешь мою жизнь, словно комар – кровь. За все эти годы я так и не узнал тебя. Более того, я постарел, а ты так же молод, как и тогда, десять лет назад.

Великий князь резко встал, вплотную подошел к юноше и посмотрел в его глаза.

– Кто ты? – спросил он. – Откуда ты? Ответь, хоть раз, найди в себе силы.

– Я люблю тебя… – начал было Лорн, но Мечеслав властным жестом остановил его.

– Не надо. Я задал вопрос. И не заговаривай меня.

– Позволь мне хотя бы обнять тебя? Всего на миг?

Мечеслав слегка отодвинулся, но юноша всё же обхватил его за талию, засунул руку в волосы князя, вдохнул их запах, поцеловал в шею…

И у Мечеслава закружилась голова. Он приник к нему, приник будто поневоле, влекомый неясной силой возникающей всегда, когда Лорн находился рядом. Он не мог ей сопротивляться. Он забывал все слова, и дух захватывало, и хотелось плакать, хотелось кричать, радоваться; хотелось всецело отдаться этой запретной любви.


Мечеслав, судорожно сжимая одеяло, как сквозь пелену смотрел на неясные очертания своей кровати, и ему казалось, что он, вместе с Лорном, чьё вспотевшее, вздрагивающее тело прижалось к нему сзади, улетает куда-то. Их корабль качается на воздушных волнах, вызывая приступы приятного головокружения, и уносит, и уносит, и уносит…


Вокруг была непроглядная темнота, вязкая и плотная, как вата. Лишь звёзды и далёкая, где-то скрытая луна вносили обрывки света в великокняжеские покои. Этот смутный свет лёг на пол, повторяя контуры окна.

Голова Лорна лежала на груди Мечеслава. Сон не шёл. Великий князь размышлял, почему же опять так получилось. Завтра ему будет казаться, что этой ночи не было, что всё это сон. Такое с ним не может происходить, он нормальный человек, а Лорн… он, может быть, ночной демон, являющийся к нему во снах.

Но Лорн реален, вот он – спит, так доверчиво прильнув к Мечеславу. Его волосы щекочут лицо великого князя; молодая, сильная рука мирно легла на живот.

– Проснись, друг сердечный, – прошептал Мечеслав. – Тебе пора вставать.

– Да, я слышу, – сонно ответил юноша.

– Расскажи мне, что там?

Лорн сел, поджал ноги под себя и протёр глаза.

– В Хордреве и в Курчене, – прямо начал он, – да и во всех Равногорских княжествах, по всем лесам, вплоть до пригорья, ходят слухи… Слушай, у тебя есть выпить что-нибудь?

– Вон там, справа от окна, – Мечеслав нетерпеливо взмахнул рукой. – Продолжай.

Лорн прыгнул, как кошка, безошибочно нашел кувшин с водой, стоявший на столе у окна, и выпил прямо из него.

– Как ты всё находишь во тьме? – вглядываясь в полумрак, поинтересовался Мечеслав. – Ты ведь не человек, верно?

Он услышал, как Лорн закашлялся.

– Ты что? С чего ты это взял?

– Ладно, не будем. – Мечеслав встряхнул головой, будто прогоняя наваждение. – Продолжай, что там, у равногорцев?

– Ничего хорошего. Везде ходят слухи о нечисти, заполонившей лес. В одном глухом местечке, на берегу Лесной, нашли деревню с мертвецами. Ещё рассказывают о тенях, живущих во тьме, о жутких криках…

– Что ещё?

– Князь вустичей Кирьян повесился недавно, а перед смертью сказал, что скоро тьма накроет всю землю, от края до края.

Мечеслав поежился.

– Не может быть. – Его голос странно прохрипел. Великий князь откашлялся и добавил: – Кирьян был лишен предрассудков.

– Вот именно, – согласился с ним Лорн. – Поэтому сын князя, забыл имя… вроде Корочан? Он обвинил в его смерти соседей, курченей.

– Хорошо, пусть грызутся. – Мечеслав довольно потянулся. – Про нас забудут.

Он почувствовал на себе взгляд юноши.

– Что ещё скажешь?

– Венеги едут. Но им угрожает опасность. Вышли людей навстречу.

– Какая опасность? Что, всё та же? Нечисть?

– Дела и правда плохи, – серьёзно сказал Лорн. – А Искра, она очень даже ничего…

– И ты хочешь сказать мне после этого, что ты обычный человек? – немного раздражительно сказал Мечеслав. – Отвечай!

И услышал в ответ смех.

– Мой повелитель, – произнес Лорн, – у меня есть тайна, которую я раскрыть тебе пока не могу. Но я человек. Именно человек, больше человек, чем, к примеру, твой отец.

– Вот как? – после неловкой паузы пробормотал Мечеслав. – В твоих словах обида… или мне послышалось?

Лорн быстро одевался. В темноте его глаза горели, как звёзды. Звякнул, повиснув на шее, медальон, отбросил яркий луч света.

– Никакой обиды, – наконец сказал он. – И я… я люблю тебя. Поверь.

– Не верю.

– Зря. Прощай.

– Иди. Смотри не попадись на глаза кому-нибудь. Надеюсь, больше не свидимся. С меня хватит этого срама.

Мечеслав знал, что Лорн посмеивается. Хитро и незаметно. Лукаво.

– Не старайся. Ты меня не заденешь, – сказал Лорн.

Юноша подошёл к окну. И вдруг его неясный силуэт в окне обрел очертания горбатого, лохматого человека. На миг даже померещилось, что на голове Лорна появились витые зубчатые рога. Мечеслав закрыл глаза, а когда открыл их, уже наступило утро.

Глава 6. Странник

Облака надвигались с запада, с бухты. Фиолетово-серые, клубящиеся, тучные, теснящие друг друга, – горизонт залила сплошная грозовая дымчатая пелена.

Хаук, стоя на краю скалистого уступа, с наслаждением подставил внезапно нахлынувшему ветру лицо. Снял потрёпанную фетровую шляпу с короткими полями, помял её в руках, почесал точащие дыбом жесткие кучерявые волосы с проседью. Он взволновался, улыбнулся; дорожный холщовый мешок соскользнул с плеча и упал на землю.

Внизу волновалось море, кружили чайки, множество разнообразных лодок, кораблей, шаланд заполонили всё побережье Храмовой бухты. На склоне протяжённой приземистой Черной горы, а также и на скошенной вершине раскинулся громадный, контрастный, шумный, грязный, блистательный, и, несомненно, величественный город Вередор – крупнейший во всём мире.

Хауку было чуть за пятьдесят, и внешне он походил на вереса: бледно-розовое лицо с морщинками вокруг глаз и незаметные, выгоревшие на солнце брови. С другой стороны, с тем же успехом он мог оказаться коэдвийцем – такие шляпы носили только в Гвинтане (к ней также прилагалось щегольское перо, которого, увы, нет). Облачен Хаук был в наряд, в каком ходили свободные ремесленники еще во времена Тута Эйкского: старая короткая туника, неясного цвета, близкого к зеленому; синие плотные штаны, заправленные в разлезающиеся сапоги с низкими голенищами. Никакого оружия при нём не имелось, что странно; в зубах торчала дымящаяся курительная трубка из редчайшего красного камня – двахирский обычай. Только то, с какой нежностью Хаук осматривал открывшийся ему пейзаж, говорил о том, что эта древняя вотчина вересов занимает немалое место в его сердце.

– Ну вот, я пришел сюда. – У Хаука была ещё одна странная особенность – он часто разговаривал сам с собой. Его низкий хриплый голос (следствие злоупотребления крепким копским табаком) звучал при этом тепло и доверительно. – Да, здесь мне придётся остаться надолго.


Вередор не имел стен, ибо просто невозможно оградить этот бурлящий котел. Рынки и лавки, окруженные горами тюков, штабелями ящиков и доверху нагруженными подводами; корчмы и таверны с яркими, кричащими вывесками; шумные пристани, пропитанные запахом рыбы; пыльные дороги, по которым устало брели вереницы мулов и верблюдов, – все здесь было, всё можно тут купить!

В Вередоре жили, сюда приезжали, отсюда уезжали представители, кажется, всех племен, народов и рас. Хмурые высокорослые гхурры, вместе с обильно татуированными дженчами часто нанимались здесь в охранники. Рыбаки-поморы приплывали сюда из дельты Гронга с диковинными, устрашающего вида рыбами. Северяне из Стейнорда (редкие гости!), привозили головы драконов (страшно дорогие!). Южане двахиры и шеньга торговали драгоценностями и пряностями. Тремахи из Шелома и Треары приезжали в Вередор в основном за покупками; представители многочисленных вересских племен зачастую за приключениями. Словом, Вередор, по словам одного мудреца, представлял собой весь этот неуёмный и изменчивый мир в миниатюре.

Итак, западный склон Черной горы занимал Торговый город. Верхушка горы, и часть восточного склона – это Внутренний город, огороженный каменными стенами и глубоким рвом. Там, в высоченных круглых дворцах с пузатыми позолоченными крышами, похожими на луковицу, жили хозяева города – богатейшие купцы, "Совет Семидесяти", во главе с драганом – местным царьком.

Дальше, на восток, от Внутреннего города до Великих болот, тянулись руины Фира – древнего города, столицы загадочного зловещего племени "Черных Душ", или драганеев, в честь которых и называлась гора.


Хаук с виноватой полуулыбкой протискивался сквозь толпы народа. Воздух был наполнен нестерпимым смрадом – смесью запахов рыбы, мяса, подгнивших овощей, острых ароматов специй, удушающе приторным духом благовоний и потных разгоряченных тел. Ветер как назло стих, город накрыла духота.

Хаук снял шляпу, оттер со лба пот и, глядя на темное небо, пробормотал:

– Дождь, дождь сейчас будет. Эх… где же она? Где же… Уважаемый! – Хаук обратился к стоящему рядом торговцу: смуглому мужику со свисающим пузом, выглядывавшим из под короткого жакета. Торговец, тоже посматривавший на небо, озабочено сворачивал прилавок.

– Э-э… уважаемый! – повторил он.

– Я слышал! – рявкнул в ответ торговец. – Чего надо? Не видишь?

– Чего не вижу? – невинно поинтересовался Хаук.

– Всё, торговля кончена! – Лавочник яростно взмахнул руками, обнажив вонючие сопрелые лохмотья под мышками и распугав кучу мух, ползавших по обрызганному кровью прилавку. – Что за проклятый день, о, всемогущий Каидад!

– Я всего лишь хотел спросить…

– Иди прочь, оборванец!

– … как пройти к гостинице "Старый Дуб"?

– Не знаю я! Кто я, по-твоему, такой? – Маленькие глазки торговца налились кровью. – О, Всемогущий Каидад! Прости мне грехи мои! Иди отсюда, несчастный!

Хаук равнодушно пожал плечами и зашагал прочь.

– Там, за этим рядом, налево! – совершенно неожиданно проревел ему вслед жирный лавочник. – Где каршарийский квартал, там найдёшь!

– Благодарю тебя, уважаемый! Да принесет твой бог тебе удачу в делах!

– Да пошел ты, оборванец!

Гостиница "Старый Дуб", в отличие от большинства вередорских каменных и глинобитных гостиниц, была сложена из гладко обструганных дубовых бревен – на вересский манер; имела два этажа с интересными круглыми балкончиками и болтающуюся на цепях вывеску, изображавшую, разумеется, пышный, раскидистый дуб; сверху, полукругом, красовалась оная надпись – "Старый Дуб". Гостиница занимала видное место в каршарийском квартале, целиком состоящим из постоялых дворов, различных питейных заведений и дешевых публичных домов. Эти самые каршарии, религиозные сектанты родом из Марна, когда-то и впрямь жили здесь. Теперь же от них осталось только название.

Хаук вошел в помещение. В спину дохнул освежающий ветер. Он обернулся и выглянул – наконец-то пошел дождь. Настоящий ливень, холодный, враждебный, он вымывал из канав темно-синие нечистоты и дробно стучал по брусчатке, которой был вымощен квартал.

– Надо же… вот так вот.

Следом за ним в гостиницу поспешно забежало еще несколько человек. Они встали около выхода и, посматривая на улицу, торопливо разговаривали, при этом отчаянно жестикулируя.

Хаук подошел к прилавку. Хозяин – крепкий мужчина средних лет – похоже, скучал. Просторный, скудно освещённый зал был почти пуст – только в одном самом темном углу сидели, угнувшись, трое; потрепанная пьяненькая девица, облокотившаяся о стойку, взглянула на вошедшего осоловевшими глазами.

– Ну? – неприветливо спросил хозяин.

– Комнату, – положив шляпу на стол, сказал Хаук. – Пива. Покушать. – И, подумав, добавил: – Всё.

– А женщину не желаешь? А, бедняга? – злорадно усмехнулся хозяин.

– Вы знаете? Нет, не стоит. Не нужно.

– Ха! Денег не хватит? – Хозяин ткнул пальцем в девицу. – Она не дорого стоит. Бери, за золотой.

– Скотина… – равнодушно буркнула девица.

– Не думай, бедняга. Отдохни с дороги с комфортом. Ну?

– Вы знаете… – начал Хаук.

– Эх, беднота… – разочарованно вздохнул хозяин. – Давай я накормлю тебя капустой, налью меру местной кислятины и отправлю спать на чердак?

Хаук загадочно улыбнулся, посмотрел на троицу в углу, и сказал:

– Мартин. – Посмотрел на девицу: – Федра.

– Ловкач… – пробормотал хозяин, вытирая стол. – Много вас здесь таких…

– Хорошо, Мартин, – невозмутимо произнес Хаук, – уговорил. Если тебе с Федрой того хочется, я доставлю ВАМ удовольствие.

Мартин непонимающе уставился на своего гостя. Хаук забил трубку табаком и закурил.

– Надеюсь, вы не против? Хороший табак.

– Что?

Федра застонала. Мартин быстро перевел на неё взгляд. Девица покрылась потом, закрыла глаза, судорожно провела рукой между ног – казалось, она готова упасть в обморок.

– Ты что делаешь? – Мартин хотел схватиться за нож, как вдруг, почувствовал сильнейшее сексуальное возбуждение. Троица в углу поднялась и направилась к ним.

Мартин уже ничего не видел. Он повалился на пол. Возбуждение нарастало, как снежный ком. Ему мерещилось, что он находится среди ласкающих его роскошных наванийских наложниц. Наваждение было настолько сильным, что он, едва помня себя, прохрипел:

– Хватит, ты победил. Сдаюсь.

Трое здоровых парней воинственного вида, недоуменно осматривали всех троих: хозяина, ощупывающего мокрое пятно между ног; бессильно повалившуюся на стойку глупо и томно улыбающуюся девушку; и на спокойно покуривающего мужичка, обратившего к ним полный детской наивности взгляд.

– Спасибо, – прошептала Федра. – Мне понравилось.

Троица расхохоталась и вернулась назад. Мартин угрюмо посмотрел в их спины.

– Пива, покушать и номер, – напомнил ему Хаук. – Только не капусту и не чердак.

– Сейчас, только штаны переодену, – сердито ответил Мартин.

– Как вам будет угодно.


Дождь лил, не переставая и не ослабевая, уже четвертый час. Потоки воды стекали по тусклому дребезжащему стеклу, кое-как вставленному в маленькое окошко, затекали на рассохшийся, потрескавшийся подоконник, выгнав оттуда стаю мелких тараканов.

В небольшом номере, обитым почерневшим от времени тёсом, из мебели находились всего-то узкая кровать с чахлым соломенным тюфяком, большой стол, лавка и деревянное ведро с водой в углу.

Хаук, схватив свечу, склонился над разбросанными по столу рукописями, книгами и просто обрывками бумаг.

– Так, так, – бормотал он, жадно хватая исписанные листки, бегло пробегая по ним глазами и откидывая затем их в сторону. – Как жаль, что я потерял это…

Поставив свечу на стол, он взволнованно прошелся по комнате, отколупывая при этом расплывшийся по руке воск.

– Но я помню! Да, да, припоминаю!

Он сморщил лоб, потер виски.

– Там написано, что "Черные Души" пришли в этот мир из другого, называемого "Наал Даро". "Наал Даро"… ведь, если не ошибаюсь, на языке нисифов это означает – Пустой Мир. Вот так вот! – Хаук торжествующе вскинул вверх указательный палец. – И здесь, в альманахе Беона, сказано, что архи ушли в Великую Пустоту, через Мост Времени в Истоке.

Хаук снова подошел к столу, любовно похлопал по толстой книге в потертой кожаной обложке, и добавил:

– Сколько трудов мне пришлось приложить, чтобы разыскать эту книгу.

Он призадумался на минуту, но потом снова сел за стол и продолжил поиски, вглядываясь в рукописи.

– Нет ли здесь связи? А, по-моему, связь очевидна – Пустой Мир, Великая Пустота. Значит, Мост Времени, пропустивший отчего-то захотевших покинуть нашу несчастную землю архов, остался открытым. И им воспользовались…

Хаук вскочил, чрезвычайно возбужденный.

– Драганеи! Драганеи! Вот здесь вот… где? – Он судорожно зашарил руками по вороху бумаг. – Вот, нашел: "Драганеи – немногочисленный народ, населявший устье реки Крин и побережье Южного моря в XIV – XIII веках до имперской эпохи. С виду смуглые темноволосые люди, занимавшиеся, в основном, скотоводством…" Так ведь драганеями в те времена назывались все народы, живущие в степях! С другой стороны, в "Свитках Руты" я, помнится, читал, что драганеи, внезапно обретя могущество, в течение нескольких лет покорили весь материк, от своих степей, вплоть до отрогов Северных гор. При этом они пользовались услугами своих магов, фидванов, или "Черных Душ". А откуда ж у них маги? У отсталых кочевников?

Хаук, страшно выпучив глаза, уставился в стену напротив.

– Вот откуда они пришли, – тихо проговорил он. – Мог бы и раньше догадаться. "Черные Души", "Век Пса"…

Хаук подошел к окну. Дождь стих, поднялся шквалистый ветер, завывавший среди убогих построек, как раненый зверь.

– Что ж, я знал, что мне придётся идти туда, в Фир. Надо найти могилу Хасдума Древнего. Это будет интересно…


Следующим солнечным и прохладным днем Хаук стоял у массивных окованных чугуном ворот. За каменным, покрашенным известкой, забором виднелся узкий металлический шпиль. Это было пристанище широко известной церкви "Ищущих Истину". Оно расположилось в относительно спокойном квартале, названом в честь древней марнийской богини Кеидры. Квартал примыкал к Внутреннему Городу, зубчатые стены которого бросали на него широкую тень. Калитка оказалась незапертой – Хаук, помявшись, вошел внутрь.

Во дворе, между соснами, вымощенная булыжником аллея вела к церкви – длинному зданию, сложенному из желтого кирпича, с узкой башней, выраставшей прямо из двускатной крыши. Свирепо залаяла крупная лохматая собака, свободно бегавшая по двору, но к гостю не подошла. Однако Хаук остановился и стал осматриваться. Над входом в обитель "ищущих" висела потемневшая от времени икона, с полустертым изображением младенца, молодой женщины и старца. Манера письма характерна для дораскольного периода – церковь построили тригаты. Во времена краха империи они были изгнаны, и здесь поселились более уважаемые "ищущие". Одним из принципов братства "ищущих" было непротивление злу – именно поэтому икона благополучно дожила до сих пор.

На лай собаки вышел сгорбленный седовласый человек в белых, с кремовым оттенком, ниспадающих одеждах. Он поглядел на гостя маленькими, бегающими и невыразительными глазками.

– Мир тебе и твоему дому, мудрейший! – поклонившись, приветствовал его Хаук.

– Мир и тебе, гость, – сложив руки на груди и церемонно поклонившись в ответ, ответствовал "мудрейший". – Назови мне свое имя! Хотя… постой. – Седовласый прищурил глаза, заслонив ладонью солнце. – Уж не Хаук ли к нам пожаловал?

– Он самый, наставник Петр.

– Вот это дела! Это великая честь! Братья! – На зов наставника вышло еще несколько человек, все в таких же рясах, только разного цвета. – Сегодня знаменательный день! К нам пожаловал тот самый Странник! Поприветствуйте же его!


Лет за двести до Адриана Великого, основателя империи тремахов, завоевателя, с первого года царствования которого и начинается отсчет новой эпохи, маленькое государство Марн, находившееся на берегах бухты Руанна, которая, в свою очередь вливалась в Холодный океан, объявило священную войну, – то, что сделал спустя пятьсот лет Аптомах Старый, а совсем недавно – Блажен Воиградский. Воистину Сергиан Домминий был прав, говоря, что человек за всю жизнь совершает немного ошибок, зато, ввиду короткой памяти, часто их повторяет.

В Марне к тому времени сформировался крайне агрессивный культ бога Эгатрира, который представлял собой жуткое, многорукое, многоглазое, антропоморфное существо, похожее на быка. Сам по себе Эгатрир, что в переводе с марнийского означает "гость", был посланцем высших сил, живущих в Драйе. По представлениям марнийцев, Драйя – это аура, или эфир, окружающий наш мир, в котором плавают бестелесные существа, те самые высшие силы – Ха Бхау. Вокруг Драйи – Хаос, враждебный всему живому. Эгатрир – это страж мира, посланный Ха Бхау. Он живет на священной горе Арма, и спустится вниз, на землю, в час Тьмы.

Первым делом жрецы-эгаты постарались искоренить традиционных богов марнов. Среди них – особо почитаемая Кеидра, богиня гор. Потом Кдапт Сухой – самый воинственный марнийский царь – двинул свои легионы – псармары – на Двенган, племенной союз, живший в тех же местах, где сейчас обитают венеги и адраги. Так было положено начало самой длительной и кровопролитной войне в истории, во время которой Двенган возвысился и превратился в конечном итоге в Треару, Марн же наоборот – после первых успехов последовала полоса длительных неудач, в результате которых марнийцы остались с тем, что имели изначально.

Эгу возненавидели все народы, что неудивительно. Правящая верхушка во главе с самим царем, при поддержке армии, яростно и маниакально преследовала любое инакомыслие. Буквально все племена, жившие за пределами Марна, были объявлены слугами Хаоса, подлежащими либо крайне мучительному, долгому и невообразимо сложному "обращению", либо уничтожению. Ещё один вариант – рабство – вряд ли был лучше уничтожения, учитывая то, в каких условиях жили рабы.

А это удивительные условия. Нигде, никогда ничего подобного не существовало. Рабы обитали в огромных дехах – похожих на улей многоярусных сооружениях, поделённых на крохотные клетки (2 на 2 метра). В каждой клетке ютился один человек. Из всей мебели – только судно для нечистот. В самом нижнем ярусе располагался большой зал, куда из телег, прямо на земляной пол вываливали еду для рабов. Всех умерших, и просто подозрительно больных сжигали в крематории по соседству.

Неудача в войне с Двенганом подорвала веру в Эгу, от которой постепенно все отвернулись. На смену ей пришли самые различные верования – культ Кеидры, уже упоминавшиеся каршарии и, естественно, "ищущие истину".

Церковь "ищущих" основал мудрец Шаранна, бывший раньше жрецом Эга. Шаранна – Великий Учитель – можно сказать, реформировал старую религию, взяв от неё все самое лучшее и доброе и, к тому же, все значительно упростив. Вообще-то, трудно назвать братство "ищущих" церковью – скорее это свободное объединение близких по вере людей; в братство мог вступить любой, так же, как и выйти; каких-либо уставов, правил не существовало. Благодаря этому до сих пор повсеместно распространенно мнение о том, что "ищущие" – просто группа бродяг, предающихся разврату и не гнушающихся воровством.

Так же, как и в Эге, "ищущие" полагали, что земной круг окружен невидимой оболочкой, заполненной душами – Всевидящими, за которыми все тот же Хаос. Великий Учитель сравнивал землю с камнем, который, подвергаясь воздействию губительных сил природы, сохраняет свою форму, и, следовательно, свой внутренний мир, так же, как материнская порода сохраняет внутри себя алмаз. Это называлось Путем Камня – фундаментальное понятие в религии "ищущих".

Всевидящие – это, грубо говоря, сила, существующая не только в пространстве вокруг земного круга, носящего название Вселенной Душ, но и на самой земле. Эта сила везде – в воздухе, в огне, в воде, в почве, в растениях, в каждом живом существе. Познать силу, скрытую в природе и суметь ей воспользоваться – это и есть отыскать истину.

Зло у "ищущих" – Хаос – нечто непознаваемое, враждебное всему живому. Хаос окружает Вселенную Душ и бьется об неё, как штормовой ветер о скалы. Тот, кто пользуется силой Хаоса, приносит забвение, сеет разруху и смерть. И об этом пойдёт речь ниже.

С течением времени "ищущие" разделились на несколько школ: спиритуалистов, мистиков, агностиков и многих других. Каждая школа преследовала собственные цели, к философии Великого Учителя прибавлялись новые измышления, и сама церковь потихоньку обросла церемониями, традициями, суевериями, правилами. "Верите ли вы, что если люди в одночасье перестанут трижды стучать по дереву, прогоняя сглаз, мир рухнет?" – иронично вопрошал какой-то поэт и эти его слова тут как раз к месту. Короче, в многообразии распространившейся по всему миру церкви Спящего Создателя (как они сами себя называли) трудно было разобраться.

Конечно, тяжело найти более мирную и человечную религию. Но не всё так гладко. Некоторые конфессии соперничали друг с другом и даже открыто враждовали. Например, мистиков почти все недолюбливали. Их тайным поклонником, как говорят, был Аптомах Старый, перенявший для своей Триединой церкви многие их положения. Среди народов ходили слухи о развращенности послушников церкви; жадность и мошенничество адептов, практикующих траволечением и знахарством, была общеизвестна.

Иноки, к которым пожаловал Хаук, называли себя эсхатами. Их главная цель – борьба с наступающим Хаосом, поиск путей для спасения человечества от грядущей Тьмы. И в том, что она грядет, эсхаты ни секунды не сомневались.

Хаука пригласили в чудесный акациевый сад за церковью. Послушники, наставник и их гость уселись за длинный стол, на котором были разложены фрукты, зелень, хлеб и вино.

– Райский уголок. Да, райский, – поставив локоть на стол, и опершись щекой об ладонь, сказал Хаук, вдыхая полной грудью воздух, наполненный гулом пчел и шмелей, летающих между деревьев, словно бы обсыпанных снежными хлопьями. По шелковистому травяному ковру были разбросаны одуванчики, ромашки и клевер; в конце сада имелся навес, накрывавший штабеля бревен – заготовки для дров на зиму. В голове Хаука непривычно шумело – пару стаканов крепленного вина, но с хорошим, выдержанным вкусом, он успел выпить.

– Вижу, ты устал с дороги, Странник, – сказал наставник.

– Нет, ничего подобного, я выспался. Я приехал ещё вчера.

– Где же ты остановился?

– В "Старом Дубе". Не очень хорошее место.

– Да, после смерти нашего друга Арама, "Старый Дуб" превратился в… притон для потерянных. – Наставник Петр говорил степенно, поглаживая при этом остроконечную бородку, как бы стараясь выглядеть значительней, чем он есть на самом деле.

Где-то вдали протяжно замычал бык. Следом раздались суматошные крики.

– Остановись у нас, – после некоторого молчания предложил наставник. – Мы рады таким гостям, как ты. Расскажешь нам о своих знаменитых странствиях. И все-таки, тебе стоит отдохнуть, – прибавил он, глядя, как Хаук зевает.

– Нет, нет… позже. Мне бы хотелось поговорить с тобой наедине, наставник Петр.

– К твоим услугам… братья! Позвольте?

– Да, да, конечно, – ответили послушники, поднялись, пожали руку Хауку, похлопали его по плечу и неспешно удалились, тихо разговаривая и посмеиваясь.

– Что ты знаешь о "Ах Хшас Думе"? – понизив голос, спросил Хаук.

Петр остолбенел.

– О! Вот как? – произнес он, и пытаясь скрыть страх, посмотрел куда-то вверх. – Я слышал, что ты интересуешься некоторыми… таинственными вещами. Ты всегда был вольной птицей, но чтобы вот так…

– Скажу больше, – сказал Хаук. – Я провел год в Плаге.

Наставник нахмурился и затеребил бородку.

– Объяснись, – потребовал он.

Хаук как-то тоскливо посмотрел на пронзительно синее небо, будто прося у него поддержки.

– Года три назад я был в Хапишии, – начал он, – и там мне стал сниться старик. Сон неясный, прерывающийся каким-то зловещим образом: крепость на краю утеса, чернеющая на фоне свинцовых небес. От ворот крепости переброшен мост через пролив на другой скалистый берег.

– Павсем… – прошептал наставник.

– И так много ночей подряд: старик, древний, как само время, что-то говорящий мне – я, к сожалению, так и не расслышал, – и крепость. Только это не Павсем, наставник. Павсем огромен, и он южнее – этот славный в прошлом город весь в руинах. А крепость, что мне снилась, стоит севернее, и носит название Акрилла, но обитающие там неподалёку хайды, то есть морские разбойники, называют её Навьи Шхеры, – она находится рядом с древним имперским кладбищем. Акрилла – последнее пристанище Карла Кровавого, а сейчас центр чернокнижников, их главный Храм. Дурное место.

– И ты там был? – все так же хмурясь, спросил наставник. Однако в голосе его прозвучало любопытство.

– Не совсем. Но, позволь, я продолжу свой рассказ. В Бажане я пробыл недолго, всего около двух месяцев. Как только стихли последние песчаные бури, частые весной, я пересёк Великую Пустыню с одним из караванов, везущих плиты соли в Двахир. Достигнув Двахира – не без приключений, скажу я тебе, – я остановился в Дабе. Даб – грязноватый и весьма скучный городишко, и ему, по моему мнению, совсем не место в Красной долине. Красная долина… вот место, где стоит побывать, если хочешь узнать, для чего нам дана жизнь.

– Не отвлекайся, пожалуйста. – Беспокойные глаза наставника открыто выражали заинтересованность, хотя было заметно, что он не совсем понимает, о чем идет речь.

– В Дабе ко мне привязалась девочка по имени Тамара. Она подумала, что я знахарь, и попросила вылечить её мать от лихорадки. Но я ничего не смыслю во врачевании, и поэтому отказал ей. Она так горько плакала, что сердце мое не выдержало. Я нанял на свои деньги местного лекаря, но все было тщетно. Женщина умерла.

Хаук умолк, отягощенный воспоминаниями. Наставник Петр тем временем нервно заерзал на скамье. Если он чего-то не понимал и боялся, то постоянно шевелился: теребил одежду, вертелся на месте, поглаживал многострадальную бороду… Будучи человеком по своей природе мелочным и недалеким, из-за своей благообразной наружности наставник эсхатов производил прямо противоположное впечатление.

– Продолжай же, брат.

– Да, конечно. – Хаук выпрямился, протер глаза. – Я не знал, что с ней делать. В моих планах было посещение страны шухенов. Мне очень хотелось своими глазами увидеть легендарное озеро Кадих, посетить руины Куджиса, города нисифов, где, как рассказывают, до сих пор стоят развалины фермы, в которой томился в рабстве Бакуин. И я решил её взять с собой. Тамара была так убита горем, и едва ли замечала, что происходит вокруг.

На третий день пути мы остановились на ночлег в заброшенной мельнице, стоявшей на берегу сильно обмелевшей реки. Мы оба устали с дороги, и, скудно поужинав черствым хлебом, заснули.

Среди ночи я проснулся от шума. Кто-то пришел к нам в гости. Я разжег факел и спустился вниз. У покосившейся двери я обнаружил странную парочку – двух человек – одного, небольшого роста, в темном грубом балахоне, с глубоким капюшоном, как раз в таком, какой носят мистики, и, по-видимому, молодого парня, вся голова коего была обмотана черной повязкой. Самое странное заключалось в том, что он прекрасно все… видел.

– Как так? – спросил наставник.

– Да вот так вот, – ответил Хаук. – Создавалось впечатление, что парню ничуть не мешала повязка. Итак, мистик откинул капюшон… и я увидел того самого старика, что мне снился в Бажане.

Хаук ненадолго замолчал, призадумавшись. Потом продолжил:

– Разговор наш был очень странный. Парень в повязке, которого старец назвал стражем, молчал и сидел в стороне. Старик, по имени Кабема, говорил мне непонятные вещи, полные неясных образов и недосказанных мыслей. Я внимательно его слушал, и, так же, как и ты сейчас, никак не мог понять, чего он от меня хочет. Я спросил его: "Вы мистик? Или жрец Каидада?" (Каидад – бог деханов). – "Нет, – ответил старик, – я не тот и не другой. Я не принадлежу земле. Здесь только моя бренная оболочка. Разум мой в ином месте". – "Извините меня, почтенный, – сказал я. – Можете вы сказать, что от меня хотите? Ибо я уже устал и хочу спать". – "Ты поймешь, Хаук, – продолжал наводить туман Кабема. – Твой путь лежит далеко. Иди же, и вспомни, кто ты. Кто ты?" – "Кто?" – глупо переспросил я. – "Ты – ищущий истину, – ответил он. – Так иди же и найди её. Твои сны будут вести тебя". Старик посмотрел наверх, туда, где все это время спала Тамара. – "Её я заберу с собой. – (Странно, ведь я не говорил ему, что со мной ещё кто-то есть). – О ней не беспокойся, Хаук, – добавил он, пристально посмотрев на меня. – Выполни свое предназначение". Утром мы расстались. Они увели с собой девочку, которой было все равно, куда идти и с кем. Я же отправился поначалу в Кадихстан. Поначалу…

Снова небо заволокло разбухшими, как хлебный мякиш в воде, облаками. Солнечные лучи ярко осветили их пузырящиеся края. Как будто ветер гнал по небу горы – так завораживал вид громоздящихся друг на друга дождевых туч.

– Я все-таки не понимаю, причем здесь "Ах Хшас Дум"? – спросил наставник. Вид у него был испуганный.

– Еще немного, и ты поймешь, – успокоил его Хаук. – В общем, я повернул назад и пошел в порт Хадия. Сев на корабль, я приплыл вскоре на остров Плаг. Там я жил среди хайдов, играя роль барда. Пел песни, увеселял местных, добрых, в общем-то, людей, несмотря на их разбойничий промысел. Сны, кстати, мне больше не снились, но, несмотря на это, я постепенно пришел к пониманию того, чего от меня требовал старик.

Местный народ, в основном тремахи, многое мне поведали о чернокнижниках, о самом Карле, о древнем зле, разбуженном последним императором – хайды говорили, что слышали это от самих чернокнижников, приходивших в их села за припасами. Я относился к их рассказам как к страшным сказкам, и захотел сам сходить к колдунам, в Навьи Шхеры, в гости, если можно так сказать. Услышав о моем намерении, все мои друзья, как один, стали меня отговаривать. И я им поддался. Зато я посетил Руту, Имперскую Библиотеку, вернее то, что от неё осталось. Вот там и пришло ко мне озарение.

В Руте я прочел несколько книг. И во всех находил подтверждение тем страшным сказкам, что мне рассказывали. Я увлекся; покинул Плаг. В дальнейшем, в течение полутора-двух лет я странствовал, изучая все, что связано с драганеями и с их магами – "Черными Душами". Поэтому я здесь, и поэтому я задаю свой вопрос. Кто, как не эсхаты, может мне ответить?

– Так. – Наставник подбоченился и придал себе глубокомысленный вид. – Картина, так сказать, немного прояснилась. "Ах Хшас Дум"… Ведь эта книга находится в той крепости, как её…

– Навьи Шхеры, наставник.

– Ага, точно. Она, должно быть, там, а как же иначе?

– Ошибаетесь, наставник, – вежливо возразил Хаук. – У чернокнижников есть "Хаос Каарги" – свод заклинаний. "Ах Хшас Дум", главная книга фидванов, считается утерянной. Вообще, эта она существовала в единственном экземпляре. В преданиях говорится, что Хасдум Древний, последний магистр касты Каарги, сжег её, увидев за окном разъяренную толпу, штурмовавшую его дворец. Но сжег ли? Вот в чем вопрос.

– Зачем она тебе?

– Чтобы понять природу тьмы, которая и впрямь надвигается на нас. Чтобы найти ту силу, что сокрушит её. Чтобы выжить и сохранить наш прекрасный мир.

Глава 7. Ночь будет тяжелой

Искра проснулась, потянулась и больно ударилась затылком об окованный железом сундук. И тут же все очарование летнего утра улетучилось, с его освежающим запахом трав и цветов, что принес в фургон легкий ветерок – хрупкий, невесомый, исчезающий…

Наступил шестой день пути по неоднократно проклятому всем отрядом лесу.

Шагра, необъятный, бесконечный лес, древний, могучий, заполненный разноголосым шумом птиц и зверей, опустел.

Не поют птицы, не слышен треск ломаемых медведем кустов, не сверкают в темноте чащи волчьи глаза – удивительно, но по ним дружина даже заскучала.

Опустел.

Шумит листва, журчат ручьи, отражая от своей поверхности солнечные блики, кружит в воздухе тополиный пух…

Опустел.

Неуловимые, неразличимые тени мелькали гуще деревьев, преследуя отряд. Они являлись людям в холодных, опустошенных снах в виде истощенных призраков, где в отчаянии протягивали к ним бледные костлявые руки, заманивая в бездонную, безжизненную, ледяную тьму.

Искра угрюмо осматривала осунувшиеся хмурые лица. Все съежились, их лихорадило, несмотря на теплое утро. Девятко вздыхал и опускал глаза, встречаясь взглядом с ней, словно чувствуя вину. Горыню рвало, весь вчерашний день он был пьян, мрачен и жутко зол.

"Как же я его ненавижу, – глядя на него, думала Искра. – Его напускное добродушие, его воспоминания о Светозаре… Он всегда делает при этом такое лицо, будто пережил что-то действительно страшное, будто этот пьяница не утонул, а погиб в бою со степняками…"

Минувший день, самый тяжелый и зловещий, прошел как во сне. Отряд двигался по Жертвеннику так медленно, словно сам воздух сгустился, препятствуя им. Лица серы и угрюмы, трудно дышать, княжич согнулся и свирепо смотрел вперед из-под нависающих, как скалы, бровей.

Искру душила ярость, она проклинала в душе брата, который вечером избил дружинника Милена, только потому, что тот вовремя не ушел с дороги. Парень со сломанными ребрами лежал в повозке, привязанная к ней же опустевшая лошадь печально брела вслед. Поведение Горыни тяготило отряд, оно нависло над ними, как занесенный топор палача. Никто не смел ему перечить, лишь она одна решительно двинулась к фургону, где находилась бутыль с самогоном.

Искра не успела ничего понять, только краем глаза заметила тень, затем скользкая от пота ладонь Горыни впечатала её в дорожную пыль.

– Не смей, сука! – услышала она его гнетущий, мычащий голос.

Ярость, безумная ярость, этот вечно кипящий в её груди котелок, выплеснулась наружу. Она бежала, не зная куда, срывая руками ветки, бурные слезы текли по лицу. Подвернувшийся под ноги камень вновь опрокинул девушку на землю.


Отряд выехал на широкую ровную просеку, разрезавшую ущелье. С обеих сторон круто сбегающие вниз склоны заполнил хвойный лес; кое-где земля обрушилась, обнажив бурую породу; обломки деревьев, с торчащими во все стороны кривыми корнями, валялись тут же.

Воины молчали, свесив головы; вокруг царила тишина. Казалось, тьма отступила, но облегчение это никому не принесло. Дружинники угнетенно косились на княжича. Горыня долго держался, грустил, ни с кем не разговаривал. Но в конце концов не выдержал и снова напился, однако вел себя спокойно.

Утром он подошел к Милену и извинился; воин, сначала испугавшийся, ничего не ответил и отвернулся. Искра, поняв, что он хочет попросить прощения и у неё, демонстративно избегала с ним встреч.

Жаркий день клонился к вечеру; солнце припекало; мирно поскрипывали колеса фургонов, фыркали усталые кони. Уже хорошо была видна стрела, та, что стояла в деревне коренников.

– Скоро приедем, уже с час, – обнадеживающе начал Лещ и осекся. Никто его не слушал.

Дорога плавно поворачивала налево, на запад.

Неожиданно отряд буквально наткнулся жуткого, престранного вида человека, одиноко стоявшего посреди дороги. Он был обнажен, однако гениталии у него отсутствовали. Но на это вряд ли кто-то обратил внимание, ибо в нем поражало другое – шершавая неживая кожа песочного цвета, даже не кожа, а сам песок. Глаза – сплошная черная бездна; длинные волосы, одного с кожей цветом, слегка колыхались на ветру.

На вытянутых руках человек держал младенца. Искре показалось, что демон смотрит на неё и протягивает дитя ей. Что-то повело девушку вперед, она спустилась с лошади и сделала шаг навстречу. Человек положил младенца на землю и отступил, продолжая неотрывно смотреть на княжну. Искра, скованная ужасом, не могла сопротивляться неведомой силе и сделала еще шаг…

– Не надо, не надо, Искра… – услышала она.

Вместе с ней шли, крадучись, дружинники. Мечи сверкали на солнце, сапоги шуршали по гравию.

– Уходи, госпожа!..

Но Искра не остановилась. Она наклонилась и подняла теплое тельце… и сразу же, с отвращением, выбросила младенца. Он источал мерзкий запах падали и обжег её руки льдом. Ребенок падал медленно, как во сне, и его плоть осыпалась градом камней. Камни с глухим стуком раскатились по тракту, и на земле остался лежать лишь скелет.

Демон засмеялся. Его жуткий смех громом разнесся по ущелью, превратившись в оглушающий, вибрирующий, рокочущий гул.

Последнее, что видела Искра, перед тем, как упасть в обморок, это то, что воины бросились на демона. Но он, продолжая выть, пошел трещинами; внезапно нахлынувший резкий ветер подхватил песчаное облако и унес в небеса.


Искра быстро пришла в себя, и увидела печального и встревожившегося брата, склонившегося над ней. На его щеках играл пьяный румянец.

– Приди в себя, сестренка, – говорил он, прикрывая опухшие глаза, словно ему трудно было держать их открытыми.

На какое-то мгновение, до того как она окончательно пришла в себя, Искра почувствовала, что на самом деле любит Горыню. Его глаза, действительно добрые и нисколько не фальшивые, чем-то напомнили ей Светлогора и Младу. В этот сиюминутный порыв она готова была обнять его…

Но девушка как-то стыдливо и виновато запрятала в глубину души свои искренние чувства, торопливо, словно пряча от ненужных глаз.

Тяжело, тяжело любить близких тебе людей. Волна гнева, вновь захлестнувшая девушку, принесла ей облегчение. Она вспомнила грубую ладонь, с такой оскорбительной небрежностью врезавшуюся в её лицо; грязные слова, что жгли её, как раскаленный прут.

– Уйди от меня, мерзавец! – закричала она, отталкивая брата. – Не трогай меня!

Горыня, пошатываясь, поднялся.

– Не надо, – грустно и примирительно сказал он. – Все, хватит уже…

– Ненавижу тебя! – кричала Искра, согнувшись и потрясая сжатыми кулаками. – Тебя и твоего брата! За то, что вы с отцом насмехались над нами!

– Сестренка, поверь, я не…

– Думаешь, я забыла, как этот мудак Светозар издевался над Светлогором? Он называл его зверем и сажал в клетку! А ты смеялся за его спиной, смеялся, как холоп!

Горыня задрожал, вцепился в волосы руками.

– Что ты хочешь мне сказать? Что я твоя сестра? Что ты позаботишься обо мне? А где ты был раньше? Почему ты не оплакиваешь нашу мать? Младу, отданную на поругание этим нечистым? Что хорошего для тебя сделал Светозар? Ничего! Только тем он и запомнился, что спаивал тебя и заставлял насиловать Светлогора!

Искра мгновенно замолчала, поняв с ужасом, что затронула запретную тему. Прикрыла рот ладонями. Горыня оглядывался вокруг остекленелым взором. Воины, как тени, затаились где-то в стороне. Искра посмотрела на брата, и всем телом почувствовала, какой удар она ему нанесла. Ей опять стало жалко его. Но, вопреки этому, она еще раз крикнула:

– Получи, мерзавец! Подавись! Пусть все знают!

И убежала.

Ей было стыдно. Она судорожно хваталась за борт повозки бешено колотящимися руками. Слёзы растеклись по покрасневшему лицу. Мысли вихрем неслись в голове. Ненависть и стыд, жалость, раскаяние… Она раз за разом вспоминала эту скандальную сцену, которая полыхала внутри неё еще очень долго, причиняя мучительную боль.

Деревня встретила их зловещей тишиной. Она живописно расположилась на склонах долины, среди вековечных деревьев. Позади нее в черной, в свете вечерней зари, массе деревьев стоял широкий столб – ещё одна, самая крупная стрела, построенная древними. Она была гораздо толще предыдущей, но не такая высокая – верхушка отсутствовала. Взглянув на нее, Искра подумала, кто мог сломать такое исполинское сооружение? Точно не человек.

Деревня пустовала. В дубовых избах двери раскрыты настежь, а то и просто вырваны; в красных окошках бычьи пузыри порваны; ровные, аккуратные заборчики свалены наземь целыми рядами. Во дворах, среди разбросанных ведер, колес, телег и разбитой глиняной посуды, валялась мертвая гниющая скотина. Крыши проломлены, и дранка с соломой разлетелась повсюду.

– Похоже, был налет, – сказал Девятко, всматриваясь в темноту домов. – Но крови совсем нет. Была бы кровь…

– Отчего скот пал? – тараща глаза во все стороны, спросил Чурбак. – И не зарублен?

– Заткнитесь все! – заорал вдруг Горыня. Он свалился с коня в придорожную траву. Полежал там с минуту, потом с трудом, опираясь на колени, встал; плюнул – длинная, тягучая слюна повисла на бороде. Княжич вынул меч и, шатаясь и откатываясь назад, побрел вперед. – Где вы, твари? – ревел он. Меч волочился за ним, буравя острием чернозём.

Горыня подошел к калитке, ведущей в один из дворов; натужно размахнулся и ударил – послышался треск ломаемого дерева. Меч застрял – княжич попытался вынуть его, но оступился и рухнул всем телом на калитку, повалив её и подмяв под себя. Воины дрогнули, поспешили было к нему, но остановились по знаку Девятки.

– Где вы, твари?! – невнятно рычал Горыня, сверкая обезумевшими от большого количества выпитого самогона, глазами. – Выходите на… бой! – княжич закряхтел, завозившись в проломленном тёсе. – Выходите! Ну же? Я приму бой! Я… я покажу всем, что я воин…

Горыня на четвереньках выполз на тракт. "Смешное зрелище на самом деле, если бы не было так горько, – думала Искра. – Даже Чурбак вон, не гогочет, как обычно".

– Я не… я не трус, и… и не извращенец какой. Слышишь ты, сука!

Искра вздрогнула.

– Пусть так, – теперь уже слезливо мямлил сидящий прямо на земле, в пыли, её брат. – Пусть… насиловал. Да, черт возьми, да! Я мудак! Но ты мне доброго слова никогда не сказала, сука…

"Замолчи, ради бога, – Искра заткнула уши, стараясь не слышать его пьяный треп. – Замолчи, не надо, не надо!"

– Выходите на бой, твари!..


Девятко, Черный Зуб и ещё два воина – Чурбак и Гудим шли по дворам. Девятко сжимал меч обоими руками, держа его перед собой; Черный Зуб положил длинный боевой топор, который он называл бушоганом, на плечо. Надо отметить, что сей бушоган выглядел насколько внушительно настолько же и удивительно – рукоять из невиданного черного, с синевой, дерева; сам топор, с причудливо выгнутой бородой, изукрашен искусно вытравленным рисунком. Чурбак что-то бормотал, беспечно размахивая палкой с намотанной на конце просмоленной паклей, здоровяк Гудим молчал. Впрочем, он всегда молчал – крайне немногословный был парень.

– Неспокойно мне на душе, командир, – глухо бормотал Зуб.

– А что мы здесь шастаем, аки куры? – поинтересовался Чурбак.

– Помолчи, – отрезал Девятко. – Вот этот дом. Посмотри, Зуб.

Воины остановились перед большим срубом с четырехскатной крышей, единственной уцелевшей во всей деревне. Сруб одиноко стоял на уступе, выше всех остальных изб. Вокруг него была голая площадка, поросшая мелкой травой.

– До лесу довольно далеко, – сказал Девятко, опершись на меч. – И до ближайших домов тоже. В случае чего, врага успеем заметить. И будем, значит, бить их из окон.

– А не лучше ли переночевать в лесу? – спросил Чурбак.

– Не болтай глупостей. – Девятко насмешливо посмотрел на него. – Пойдём туда. Проверим, все ли чисто.

– Странный домишко…

– Это их молельный дом.

– Чего?

– Коренники там богам своим поклонялись.

– Ух-ты!

– Гудим, приготовь лук, – скомандовал Зуб.

– Смотри ногу себе не отстрели, – шепнул ему Чурбак.

Гудим даже не взглянул на остряка.

Внутри было темно и задымлено, хотя запаха дыма не чувствовалось. Воины остановились на входе.

– Ничего не видно, – сказал Девятко. – Чурбак, разожги факел.

Факел осветил единственное помещение, занимавшее всю внутренность сруба. Вдоль стен стояли лавки; посередине стол, также окруженный лавками. Больше в избе ничего не было, кроме мертвеца, лежавшего на спине рядом со столом.

– О! Вот и первый жмур! – усмехнулся Чурбак. – Только не кажется ли вам, что это место не особливо подходит для капища?

– Тебе не все ли равно? – спросил Девятко.

Черный Зуб подошел к мертвецу и присел перед ним на корточки. Мертвец оказался пожилым тучным дядькой с густой бородой, раскинувшейся веером. Его рот был неестественно широко раскрыт, даже не раскрыт, а оскален, будто он перед смертью хотел кого-то укусить; в глазах застыл ужас.

– Надо бы вынести его отсюда, – сказал Девятко, – и закопать где-нибудь подальше…

– Нет, – неожиданно резко ответил Зуб. – Нет.

– Что такое? – нахмурился Девятко, присев рядом с ним и обратив свой взор на мертвеца.

– Не знаю… – еле слышно прошептал Черный Зуб. – Мы его вынесем и бросим в лесу. Сейчас же. Выбросим и все.

– Так надо? – глядя ему в глаза, спросил Девятко.

– Да. Не знаю. Мы с тобой его несем, Чурбак, факел не должен погаснуть! Понял? Иди рядом. Гудим, держи лук, будь начеку.

Десятники волоком, за ноги, потащили труп в лес, по каменистым откосам, через заросли репья и крапивы. Бросив его в овраге, на краю леса, они повернули было назад, когда Чурбак крикнул:

– Стойте!

– Что?

Чурбак пугливо заглядывал в яму, водя перед собой факелом.

– Мне показалось, вроде жмур закрыл глаза… Моргнул ими чтоль?

– Брось молоть чепуху, – нетерпеливо отмахнулся Девятко. – Ночь уже. Остальные ждут.


Горыня сидел на крыльце того самого дома, где он два часа назад разбил калитку, шумно вздыхал, жадно пил воду прямо из своего шлема и вытирал лицо мокрым платком. Ему удалось немного поспать, и он чуть отрезвел, но хмель не выветрился окончательно – княжич был мрачен, дик и разнуздан.

Наконец, он утолил жажду и швырнул шлем на землю.

– Где они? – спросил он.

– Вон, идут, – ответил кто-то.

Дружина и братья-близнецы столпились у повозок. Искра, с бледным и скорбным лицом, разговаривала с Буяной, неподалёку от воинов. Доброгост, прислонясь к стене избы, у которой собралась вся компания, делал вид, что считает вспыхивающие на небе звезды, при этом он старательно загибал пальцы, бормотал себе под нос, но все-таки, иногда озабоченно вскидывая брови, поглядывал на княжича. Злоба в одиночестве прохаживался по дороге, изредка вынимал меч, размахивал им, словно веткой, при этом так хищно скалил зубы, что становилось страшно. Конечно, у такого воистину харизматичного человека, как десятник Злоба, не мог быть просто меч. Он владел шкрамашом – аларским тяжелым двуручным мечом, с обоюдоострым лезвием и довольно коротким клинком – всего в полтора раза больше рукояти. Нет слов, шкрамаш, или Дубина, как называл его хозяин, выглядел несколько несуразно, но на деле являлся небывало мощным оружием, особенно в руках такого монстра, как Злоба.

Девятко со спутниками оповестил о своем появлении громким свистом. Дружина оживилась; Горыня поднял висевшую, точно тряпка, голову; рыгнул, схватившись за живот; при этом у него выступили слёзы – то ли от боли, то ли ещё от чего.

– Ну что? Готовы? – спросил Девятко. – Идем, что-ли, на левую сторону? Там на выступе терем – неплохое место для укрытия. Братцы! – обратился он к возничим. – Хлестайте коней и погнали!

– Эй, ты! – рявкнул Горыня, обращаясь к Девятке, – иди-ка сюда…

Княжич сидел, облокотясь локтями в колени, несчастная голова его болталась во все стороны, как сторожевой колокол. Девятко остановился в двух шагах от него. Искра наблюдала за ними с замиранием сердца.

– Ближе, – прохрипел княжич.

Девятко сделал еще шаг вперед.

– Что я вижу? – взглянув исподлобья на десятника, спросил Горыня. – Ты что, князь? Командир тут, что ли? Что молчишь?

Девятко не ответил. Горыня, кряхтя, вскочил; пошатнулся и ухватился, удерживая равновесие, за десятника; медленно выпрямился, взбешенно притянул его за ворот и посмотрел ему в глаза – их носы соприкоснулись.

– Нагло смотришь, пес смердячий, – прошипел Горыня, брызжа слюной. – Нагло. Хочешь показать всем, какое я говно? Так?

Послышался свист – и придорожная березка, шелестя листьями, плавно завалилась. Злоба откровенно враждебно поглядывал в сторону княжича.

Горыня посмотрел вокруг, задержал свой взгляд на Злобе, потом оттолкнул десятника в сторону, но Девятко не упал, устоял на ногах, опустил голову и смирно встал в стороне.

Искра вновь почувствовала, как кровь приливает к лицу, и начинают дрожать руки. Она пыталась понять, каково сейчас её любимому "дядьке" – но десятник, кажется, ничуть не переживал. Кажется… Её повело к нему, но Буяна, положив руку девушке на плечо, твердо сказала:

– Не надо, госпожа. Пусть разбираются сами.

Искра взглянула на свою служанку. Серьезное смуглое лицо, карие глаза излучают спокойствие. Было в облике Буяны что-то неприступное, даже величественное. Боярыня – так она называла её про себя иногда. Действительно, боярыня.

– Хорошо, – несколько обреченно промолвила княжна.

И все же Искра, пристально наблюдая за "дядькой", за его напускным равнодушием рассмотрела испуг, затаившийся в сузившихся зрачках. Что-то ей напомнил этот взгляд…

"Да! – неожиданно осенило девушку. – Ведь так смотрят… рабы".

Девятко стоял к Горыне в пол оборота, пальцы на левой руке слегка дрожали.

"Как же так? Почему ты не плюнешь этому стервецу в лицо? Дядька! Неужели рабство оставляет такой след в душе? Почему вообще мы должны подчиняться Горыне? Он даже не побывал ни в одной битве!"

– Веди, умник, – скривив губы и продолжая коситься на Злобу, скомандовал Горыня.

Девятко, не сказав ни слова, перепрыгнул через обломки загородки и скрылся за спинами воинов.


Отряд подходил к означенному терему. Стояла такая тишина, что казалось, будто стук копыт разбудит сейчас всех демонов, спрятавшихся в Шагре.

Узкая околица извивалась змейкой так круто, что фургоны с трудом вписывались в повороты. Братья-близнецы свистели и ругались; воины хватали запряженных лошадей под уздцы, помогая им вытягивать повозки из придорожных канав, куда они то и дело съезжали.

Лес был справа, слева – размытые ночной мглой силуэты домов. Лунный серп висел в небе, будто пригвожденный, угрюмо выглядывая сквозь плавно проплывающие мимо, как кораблики по ручью, облака.

Внизу, по Жертвеннику, стлался странный сизый туман. Он медленно окутывал ближайшие избы и конюшни, освещая их мерцающим, прыгающим сиянием. Создавалось впечатление, словно внутри тумана пляшут крохотные светлячки.

Наконец отряд доехал до места. Терем царственно возвышался на уступе; по крыше разлился бледный свет полумесяца.

Воины спешились; распрягли лошадей из упряжи и отвели их, вместе с боевыми конями, в небольшую, отдельно стоящую рощицу за домом, где их и привязали. Вернувшись, помогли Милену дойти до лавки, уложили парня туда, положив ему под голову сложенный ормяк. Сами повозки сдвинули вместе перед входом, образовав, таким образом, нечто вроде баррикады.

Туман подступал все ближе.

– Что за чудо такое? – спросил Чурбак у Девятки.

– Кто его знает? Спроси у Леща.

– Лещ! Скажи-ка, видал что-либо подобное?

– Чаво, чаво? – чрезвычайно подвижный рот Леща быстро сжимался и разжимался, как пружина. К тому же он сейчас что-то жевал, может сухарь или сушеное мясо, а может это только казалось. В любом случае, понять его могли только люди, давно и хорошо его знавшие. – Место ето зовётся… – начал он, и тут не то икнул, не то крякнул: – Гыр.

– Как? – переспросил Чурбак, разглядывая терем. – Гыр? Что за дурацкое название? Слышь, чё спрашиваю?

Лещ, несмотря на тьму, видно заприметил на своей начищенной до блеска булаве пятно ржавчины, и теперь сердито тер её рукавом.

– Чаво ты мелешь, пустомеля? – рассердился он. – Какой такой Гыр?

– Ты сказал – Гыр.

– Иди ты на хер! Не говорил я такова! Гыр… ну, болтун!

– Ха! Вы слыхали? – Чурбак даже присвистнул. – Сам городит невесть что, и я дурак! Я у тебя, башка, спросил, что за туман? А ты мне – деревня, дескать, зовется Гыр.

– Ты мне щась договорисся! Щась как тюкну по твоей тыкве булавой, туесь! Деревня зовется Воронье Возгорье, я уже говорил тебе! А чаво за туман такой, не ведаю!

– Когда ты говорил?

– Да ты посмотри, во лудя-то! Да токось что, токось что! Слухоть надоть ухами, а не жопой!

– Воронье Возгорье? А не ты ли болтал, что она зовется Столбовой Двор?

– Чаво? Ах, ну да! Чаво ето я? Точно – Столбовой, сталбыть, Двор. Точно, точно.

– Эх ты, старый дуралей!

– Поговори мне еще, сопляк!

Деревянный настил жалобно заскрипел под сапогами. Горыня по-хозяйски окинул взглядом помещение.

– Сойдет, – сухо бросил он, устало сел на лавку и привалился спиной к стене. – Разворачивайтесь. Даст бог, переночуем…


Черный Зуб стоял на пороге, прислонившись к дверному косяку. Туман подкатился к подножию утеса и волновался там, как речные волны у берега. К нему, поёживаясь, подошла Искра.

Черный Зуб обернулся и вежливо улыбнулся.

– Эхо, – сказал он.

– Да, я заметила. Чертов пересмешник. Что-то здесь оно особенно сильное.

– Сегодняшняя ночь будет тяжелой, – добавил Зуб после паузы.

– Почему?

– Взгляни сама.

Искра прищурилась, подошла поближе к фургонам, и увидела движущиеся в синеватой дымке тени. Она расслышала какие-то звуки, что-то похожее на бормотанье.

Искра всматривалась во мрак ночи со все возрастающим страхом. Никто не спал, кроме Горыни. Воины тоже наблюдали и ждали.

Стук катящихся камней. Возня. Глухой ропот.

И они вышли – отовсюду – из леса, из деревни. Их было много.

Глава 8. Битва у Огненной скалы

Ашант снова находился там – на своем утесе, укрывшись в редкой, изменчивой тени молодой ивы. Он полулежал, опершись на локоть, взгляд рассеяно блуждал по реке. Тонкий, изящный палаш был воткнут в землю неподалеку.

Позади три часа напряженной тренировки, во время которой воин оттачивал своё мастерство владения мечом, применяя самые разные упражнения, большую часть которых он придумал сам. Тренировки когда-то значили для него очень многое. Ашант рано понял, что стать истинно великим воином непросто. Недостаточно обладать большой физической силой, прицельно стрелять из лука на скаку, умело биться на мечах. Поэтому он тренировался до изнеможения.

Когда-то.

Дух Великого Воина, выдуманный Ашантом, был его главным божеством. Кочевник пытался говорить с ним, он старался достичь его уровня, и это являлось самой тяжелой и, по его мнению, недоступной задачей. По пути к ней он сталкивался все с новыми проблемами. У него не должно быть вредных привычек – и он ел понемногу, самую простую и неприхотливую пищу, совсем не употреблял спиртного. У него не должно быть привязанностей – все уважали его, но обходили стороной, чувствуя холодок. И хотя у него имелась своя юрта и несколько рабов, спать и проводить большую часть жизни он предпочитал в степи. Войны, стычки, охота – шанс продемонстрировать приобретенные навыки на деле и что-то доказать себе.

Хайса ценил и уважал своего безжалостного и отважного нукера, как никого другого.

Раньше Ашант всеми силами стремился к своей цели, он существовал в своём мирке, – звезда Великого Воина сияла, освещая ему путь, и ничто больше его не волновало.

Позади три часа напряженной тренировки, во время которой воин так и не сосредоточился, не получил удовольствия, не успокоился.

Он бесцельно гулял по степи, срубая палашом траву. За ним, тревожно фыркая, трусил Эдаар. Верный конь как будто хотел взглянуть на него и спросить: "Что с тобой, хозяин? Почему ты не молишься духу Воина? Почему не слушаешь, как шумит ветер? Твои стрелы скоро рассохнутся, а все звери вокруг свободно разгуливают и ничего не боятся".

Это так. Как раньше он досадовал, если не доходил в своих упражнениях до той глубины, к которой всегда стремился! Сейчас Ашант понимал, что вел себя, как капризный мальчишка. Если не было возможности выкроить несколько часов на занятия, он раздражался; каждая мелочь выводила его из себя.

А сейчас он приехал на поле, вынул меч, но знакомая дрожь не охватила его. "Три часа я потел под палящим солнцем, и зачем? – сокрушенно размышлял воин. – Кому это надо? Мне?"

Юность прошла безвозвратно. Так фанатично предаваться своему делу он больше не мог. Что могло ему помешать? Сотни битв, через которые он прошел? Ранения, разочарования, одиночество, возраст?

Может быть.

– Хайса умер! Хайса-хан мертв! – этот вопль взбудоражил сонное становище, разморенное удушающе жарким утром.

В истории многочисленных кочевых племен не существовало еще такого человека как Хайса, и тем более никто не правил так долго как он – двадцать пять лет.

Когда-то его слава гремела по всему Нижнеземью. Многие называли его новым Даркханом. Хайса силой, обманом, коварством – всеми возможными способами объединил под своей властью все адрагские роды, поработил соседние племена – камыков, шунов, бечелов. Долгие годы он воевал с дженчами и гхуррами на западе, с драггитами на востоке. Эти народы так ему и не покорились, но драггиты были практически истреблены.

Еще один затяжной и изматывающий конфликт происходил на севере – с венегами, также крайне неуступчивым и воинственным народом. Свой авторитет Хайса изрядно подмочил тем, что пошел на переговоры с князем Вятко. Кочевники никогда не делали ничего подобного: с врагом нельзя разговаривать, его можно только убить или угнать в рабство.

А вот хитрец Вятко прекрасно понимал, что его народу никак не устоять перед натиском полчищ степняков, и поэтому задабривал Хайсу дарами, посулами и обещаниями, оттягивая неизбежный конец. Задабривал до тех пор, пока суровое сердце кагана не дрогнуло, или же попросту не взыграла алчность. Венежский князь возгордился; вообразил себя гением тонкой дипломатии. "Вот увидите, – похвалялся он на пиру перед своими воеводами, – я сломлю степняков, причем бескровно. Жадность их погубит". И судьба предоставила Вятке шанс в виде Барха, по собственной глупости попавшего в плен к венегам. Когда сия новость дошла до слуха великого князя, он возликовал и решил выторговать себе мир на выгодных условиях. Однако Хайса, узнав о пленении сына, пришел в ярость. Скорей всего, дело закончилось бы очередным сотрясанием воздуха гневными возгласами, но ближайшее окружение кагана жаждало войны.

И Хайса двинул на Волчий Стан свою армию, так как другого выхода у него не было – на кону встал вопрос о его состоятельности, как великого хана. Вятко этого никак не ожидал и запаниковал. Он пригрозил казнить ханского сына, если степняки не повернут назад. Ответ был категоричен: "Ты в любом случае умрешь, собака! Оскорбление, нанесенное мне, смоет только кровь! Можешь убить Барха – взамен мы уничтожим вас всех!" Собственно, жизнь сына Хайсу никак не волновала. Гораздо важнее была его честь и возможность наживы.

Кочевники надвигались, как снежная лавина. Вятко отчаянно пытался спасти положение, посылая к кагану одного посла за другим, суля золотые горы. Наконец, когда адраги достигли уже Волчьего острова, Хайса уступил в обмен на ежегодную дань, эквивалентную пятистам литров золота (больше венеги дать не могли); также он повелел собрать ему тысячу рабов; в завершение, прихватив с собой княжну Младу, покинул Волчий Стан. Ваны, военачальники и нукеры просили его дать возможность людям напоследок порезвиться на земле ненавистных венегов, но Хайса категорически запретил.

Вот такая война. Кстати, во время марша кочевники не смогли взять ни одной венежской крепости.

Итак, великий хан адрагов умер. Мерген, по прозвищу "Змей", стал действовать быстро и решительно. Всю жизнь он заискивал перед каганом, и поэтому остался жив. Четыре родных брата Хайсы пали от его руки, Мерген же уберег себя наговорами и лестью. "Такой же скользкий тип, как и эта собака Вятко, да испепелит его своим гневом Великий Небесный Дух Туджеми! – говорили о нем аксакалы. – Что будет с нами, если он станет ханом, после Хайсы?"

Вот и настал этот момент. Мерген уже воображал себя каганом, этот нервный и слезливый Барх не в счет. "Ну и что? – рассуждал он. – Ведьма Тамара сказала, видите ли, что он избран силами тьмы для свершения великих дел! Смешно! Барх даже женщин не решается трогать. Вместо него, хе-хе… трудился Буреб. Да… за что и поплатился. Что ж, была бы та шлюха жива, я бы сказал ей спасибо за то, что она перерезала глотку этой маленькой паскуде!"

Первое, что сделал Мерген – это повелел разыскать и убить повинных, по его мнению, в смерти кагана девчонку-деханку с мамашей и их перебинтованного урода-слугу. Нукеры его рода бросились исполнять приказ, но странная парочка пропала, как в воду канула. Призванный к ответу Хончи разводил руками; ему всыпали сто плетей, обоз разграбили; самого купца, еле живого, вместе с поруганными дочерьми отпустили на все четыре стороны, с повелением не появляться больше в этих краях.

Обряд погребения проходил с многочисленными нарушениями исконных традиций адрагов. Старейшины просто задыхались от гнева, видя как мертвое тело великого хана лапали все, кому не лень, и женщины в том числе! Шаман Соам тоже исчез, другие были далеко; Мерген и Барх отказались омыть тело покойного. А кто же, кроме них, мог стать ясой? У входа в шатёр кагана никто не разжег погребальных костров; плакальщиц изгнали; Хайсу, завернутого в саван, бросили в телегу вместе с его оружием и доспехами, как мешок с мусором.

Далее, вечером того же дня, на площадь перед ханским шатром согнали всех слуг Хайсы, десять коней, три верблюда; связали их вместе и повели к месту погребения.

Что было дальше, Ашант не знал и не хотел знать. Позже один из воинов, сопровождавших процессию, рассказал, что кагана привезли в ущелье Тарук. Там, всех обреченных на погребение со своим почившим хозяином, безо всяких церемоний побросали в бурлящий Караз. Не поплыл по великой реке плот, охваченный священным пламенем, не прозвучала последняя песня, лишь некоторые воины шептали добрые слова, косясь на нукеров Мергена, среди которых выделялся некто, коего все именовали Шайтаном – свирепый, лысый гигант с изрезанным лицом.

Почему Мерген так поступал? Почему он не отдал подобающих почестей своему брату? Столь наплевательское отношение к священному похоронному обряду возмутило всю орду; люди роптали; Мерген же не обращал на это никакого внимания. Он разослал гонцов во все улусы, объявив, что как только прибудут все вожди, состоится курултай – выборы нового хана.

Это стало последней каплей терпения. На третий день старейшины собрались перед юртой Мергена и потребовали его объяснений. Мерген вышел с лучезарной улыбкой; поздоровался с каждым; сел на табурет и внимательно слушал.

– Пятьдесят дней, пока душа Хайса-хана не покинет наш мир, нельзя созывать курултай, – горестно качая головой, говорил престарелый Манас. – Это большой грех! Ты итак не почтил его как следует! Пусть, не нам тебя осуждать. Но не навлекай гнев духов предков на нас!

– Ни в коем случае, аксакалы! – заламывая руки в мнимом отчаянии, отвечал Мерген. – Я не хочу сделать ничего дурного! Конечно же, выборы хана начнутся в первые дни осени, после положенных пятидесяти дней. Однако вот что я хочу вам сказать. Послушайте меня, пожалуйста. Мой брат умер. И что я вижу? Все, как один плачут и стенают! Вспоминают его добродетели, которых, я посмею сказать, у него не было! Расскажу вам один случай из моей жизни, чтобы убедить вас. Однажды ночью Хайса приехал в мой аул, и, приставив нож к моему горлу, сказал: "Братец, ты знаешь, я не верю в твою преданность. Поэтому я поставлю тебе условие – либо твоя покорность, либо смерть твоего сына". Тут он указал на моего малолетнего сына Аюба, которого держали в руках его псы. "Он будет жить со мной. И, очень может быть, вырастет великим воином, кто знает? Все зависит от тебя".

Старейшины зашептались. "Лукавит, стервец, – цедил сквозь зубы Миху, отец Тумура. – Будто мы не знаем, как было на самом деле. Сам его отдал Хайсе, в знак своей верности, а нам заливает!"

– Я не проводил его надлежащим образом, – продолжал Мерген. – Признаю, грешен. Но если бы Барх настоял на традициях предков, я бы не мешал. Но он и близко не подошел к отцу – вот как велика его ненависть!

Воцарилось тягостное молчание.

– Да, – произнес наконец Манас. – Ты прав, Мерген-гай. Хайса-хан был жестоким человеком. Многое он делал неправильно. Но его нет, а мы есть. Подумай, уважаемый, если хочешь править нами.

С этими словами аксакалы чинно удалились. Мерген злорадно ухмыльнулся им вслед.

Младший брат кагана сильно отличался от своих соплеменников. Он подолгу гостил у своего друга в Вередоре, члена "совета семидесяти". Привык к роскоши и вседозволенности – в своем родном ауле Мерген возвёл настоящий дворец, обзавелся кучей рабов, разодетых в пух и прах – словом, сделал все, чтобы максимально точно походить на навнов. И конечно, Мерген всей душой презирал дикие нравы адрагов и втайне мечтал все изменить, превратить Адрагский каганат в великую державу, наподобие Двенгана.

И вот, цель близка.

Ашант ощутил на лице прохладное дуновение наполненного влагой ветра. Незаметно небо заволокло тучами.

Палаш торчал в земле.

Никуда не хотелось уходить, и тем более воин не желал появляться в орде. Мерген повелел разобрать ханский шатер и всем похвалялся, что поставит на его месте каменный дворец; Барх ходил мрачный и бросал на своего соперника взгляды, полные ненависти. Он кружил по становищу каждый день, не говоря ни слова, ни на кого не смотря и ничего не делая. Он казался коршуном, оценивающим свои силы, перед тем как броситься на непосильную для него добычу.

Мерген открыто насмехался над ним; его люди уже именовали своего господина великим ханом. Тумур, бывшие нукеры и хэширы держались отстраненно; на просьбы Мергена присоединиться к нему и признать его власть отвечали отказом и просили дождаться курултая.

А тем временем ваны из других провинций потихоньку прибывали в орду.

Ашант решил остаться в степи до утра. Дождя не будет – острый и наметанный глаз кочевника разгадал все тайны нахмурившегося неба. Сейчас он подстрелит себе на ужин чего-нибудь, разведет костер и будет думать и вспоминать.

Вспоминать то, что пришло к нему десять лет назад.

Десять лет назад Ашант, которому исполнилось тогда восемнадцать лет, участвовал в набеге в земли драггитов, вернее в земли горных драггитов – драгнов. Их небольшая страна находилась в гористой, поросшей редколесьем, местности на северо-востоке от степей.

Во главе тумена, вторгшегося в те сонные, умиротворенные края, стоял Габа Одноглазый, знаменитый воин, правая рука Хайсы. Драгны покорились почти без боя, ибо, в отличие от своих равнинных соплеменников, воевать (или, как они полагали, наживать себе неприятностей) с печально известными своей жестокостью и кровожадностью кочевниками не собирались. Да у них и воевать-то некому было – народец был так себе, как бы выразиться поточнее? Тихий, даже декоративный, что ли?

Вожди Драгнитара вышли навстречу войску Габы, сняли высокие разукрашенные берестяные колпаки – признак власти, – поклонились, и признали кагана своим Верховным вождем – шубаром, а Габу его наместником. Обязались безо всяких условий ежегодно платить дань – тысячу литров золота, или равнозначное количество древесины с пушниной.

Добившись своего, армия адрагов повернула назад. Но один из кулаков, во главе с самим Габой Одноглазым задержался там; темник был разочарован, он не мог уехать без боя и поэтому искал приключений. Но так и не найдя оных, он вынужден был отправился в родную степь.

И вот однажды, по пути домой, находясь все еще в Драгнитаре, один из воинов заметил вдалеке, на холме, каких-то всадников. Присмотревшись, кочевники разглядели закованных в черные латы воинов, которые, в свою очередь, тоже пристально наблюдали за ними.

– Кто это такие?! – мгновенно разъярившись, заорал Габа. – Почему я о них ничего не знаю? Приведите мне старосту из вон той деревни внизу! Быстро! Быстро!!!

Гонцы бросились исполнять приказание. Вскоре перед ним оказался вертлявый тощий старичок. Он опустил голову и вперил взгляд в землю; его сильно трясло, словно он очутился на морозе (между тем, дело было ранней осенью).

– Господин! Пощади, господин! – заверещал он, когда его спросили о тех всадниках. – Пощади!!!

– Да ты что? – суровый и беспощадный Габа даже рассмеялся, увидав, какой ужас нарисовался на физиономии старичка. – Чего ты, глупец, испугался?

– Я не могу говорить о них! На меня падет проклятье! На меня падет проклятье!!!

Габа хмыкнул, переглянулся с нукерами, и решительно заявил:

– Точно падет. Падет, падет. На тебя, и на всю твою деревню. В виде этой вот палицы. – Тут он помахал перед носом заплаканного старосты рекомой палицей, которая все это время висела на его руке, на цепи.

Старик, страшно выпучил глаза, схватился за волосы, дико закричал и выдернул клок, после чего прямо там, на месте, умер. И так было со всеми. На людей в деревне и в округе не подействовали никакие пытки.

Вечером, на совете, шаман Абай сказал:

– Уважаемые батыры! Стоит ли, как говорил мой отец, дергать волка за усы? Основные силы покинули Драгнитар и уже в землях Пурхана. Большая часть твоих людей, уважаемый Габа-хан, далеко, за холмами. Стоит ли идти на неизвестного врага, имея всего пятьсот воинов?

– Неверные слова, Абай, плохие, – надменно скривив губы, ответил ему Габа. – Подумаешь, жуть какая!

Послышались робкие смешки.

– Никогда в жизни Габа не отступал! Мне говорили, что дженчи непобедимы; что они быстры, как ветер и их отравленные стрелы смертоносны, как укус каракурта. И что? И что?! Спроси-ка, Тукена, Абай, спроси-ка, почтенный! Легко ли умирают дженчи?

– Очень даже, Абай-ата, очень! – отвечал вышеупомянутый Тукен. – Два года назад мы изрядно их потрепали! Пустили шакалам кровь!

– Вот, – указав рукой на Тукена и удовлетворенно изогнув бровь, сказал темник. – Поэтому я повелеваю Берюку разведать, где они скрываются. Нет. Нет-нет. Берюк не пойдет, а то за ним потянется полоса крови, ха-ха!

На этот раз все рассмеялись громче и уверенней.

– Пойдет сотня Нохая. Эй! Где ты, Нохай?

– Я здесь, повелитель!

– Всех женщин здесь перетрахал?

– Нее, не всех.

– Вот тебе шанс, подлец! Возьмешь свою сотню, и разузнай все про этих шакалов на холме! Только смотри, не усердствуй! Мне шептали, что у местных баб есть обычай – отрезать яйца врагов и кормить ими своих мужиков, чтобы у них храбрости в постели поприбавилось!

Тут весь шатер содрогнулся от хохота. Габа тоже смеялся; он снял повязку со слепого глаза и вытирал кривыми заскорузлыми пальцами слезы, собравшиеся на воспаленных веках, обрамлявших помятый, как оплывшая свеча, белесый зрачок.

Отчего-то этот момент запомнился Ашанту на всю жизнь.

Красавец Нохай, с волнистой ухоженной черной шевелюрой и тонкими бледными губами, на которых навсегда застыло нечто вроде брезгливой усмешки, всматривался вдаль. Весь джагун собрался на том самом холме, где накануне они заметили загадочных всадников. Рядом стояли Тукен – коренастый парень с тяжелым жестоким взглядом, и Беар – белолицый, вихрастый, с лучезарной улыбкой на устах, и большими глазами цвета ясного неба.

Утро было сырое, пасмурное. Дул холодный ветер.

– Так… – протянул Нохай. – Я ничего не вижу. Только холмы и деревья. И ихние села. Где кого искать? А? Скажи, Тукен.

– Откуда я знаю? – как-то обиженно пожал плечами Тукен. – Колоть надо местных, покуда не расколются. А то, как мы что узнаем? Ищи ветра в поле!

– Да, – согласился с ним сотник. – Габа такой. Как придумает что-нибудь, так не отвяжешься.

– Я все слышу!

Все вздрогнули, обернулись и с удивлением узрели в своих рядах темника. Он горделиво восседал на коне; тонкие, засаленные усы – длинные, до груди, – прилипли к вспотевшей шее.

– Что, не ожидали?

Славившийся своей кровожадностью Габа на проверку оказывался человеком очень даже непростым и противоречивым. В нем сочетались прямолинейность и грубость тупого и безмозглого вояки с каким-то совершенно ребяческим любопытством и озорством авантюриста.

– Да как без тебя, повелитель! – буркнул Нохай. – Разве ты устоишь перед таким делом!

– Да-да. Не мог заснуть, знаете ли. Ведь кем же надо быть, чтобы тебя так боялись?

– Шайтаном, – бросил кто-то.

– Нет, – хищно улыбнулся Габа. – Тут не шайтан. Тут пахнет людьми. Людьми, сожри меня демон!


Полдня прошло и ничего. Моросил мелкий дождь. Вокруг простирались сплошные возвышенности, гряды и урочища. Единственная здесь плотно утоптанная дорога раскисла от грязи; кони по ней скользили как по льду.

– Повелитель! – недовольно ворчал Нохай. – С чего ты вообще взял, что те демоны чего-то стоят? Да может они какие бродяги? Эти… циркачи? А что? Может у драгнов праздник какой-нибудь?

– В который раз убеждаюсь в твоей непроходимой тупости, Нохай, – раздраженно отвечал ему темник, высморкавшись в сторону. – Праздник, ага! Эй, свистун! – позвал он Беара. – Что за песню ты нам пел на днях? Как называется?

– "Пир во время чумы", повелитель! – засияв, словно ребенок, которому подарили конфетку, ответил Беар.

– Вот, точно! – подметил Габа. – Ты слышал, Нохай? Это про тебя! Неужели ты думаешь, что в то время, когда мы режем их как баранов, они будут плясать и веселиться? А если ты так думаешь, то ты идиот!

Нохай промолчал и яростно осмотрелся, стремясь отыграться на том, кто осмелится засмеяться. И поэтому никто не засмеялся.

Ашант слушал их, и всё больше сердился. Он горел желанием высказаться. Уверенности ему добавляло завышенное самомнение – как же, так молод, и уже нукер! Слова жгли его изнутри, и он решился:

– Позволь сказать слово, повелитель!

– Говори, парень.

– Не могут ли это быть венеги? Или марны?

– Вот! Хоть у одного голова на плечах. Как тебя зовут?

– Ашант…

– Ааа! Так ты и есть тот непобедимый юнец! – воскликнул темник, пристально посмотрев на юношу. – Вот он, уважаемые, тот самый Ашант, который надрал задницу Берюку в недавнем поединке! Мне сказывали, что он так треснул его по башке, что деревянный меч сломался. А Берюку хоть бы что! Эй. Берюк! Как же так? У тебя внутри что есть?

– Где внутри? – переспросил Берюк, насупившись.

– Ну не в жопе же, баранья кишка! Мы все хорошо знаем, что там находится. В твоей тупой башке мозги есть?

– Есть.

– Если они и были, то после того, как этот сопляк тебя хватил палкой, они провалились в брюхо! Ты когда по большой нужде пойдешь, посматривай! Как бы чего… хха-ха-ха!

Поднявшиеся в ответ нестройные, усталые смешки тут же стихли под усилившимся дождем. Отряд остановился у каких-то руин, вдавленных в землю и обильно поросших разноцветным мхом. Руины покрывали несколько холмов.

– Так, парень, – говорил Габа Ашанту, с интересом разглядывая руины. – Венеги, говоришь… Может быть, может быть. Только я сильно сомневаюсь на этот счет. Венеги трусы, и так далеко не ходят. И такой страх не наводят. Что, они страшней нас что-ли? А о марнах я и говорить не хочу, сожри меня демон! Этим тупицам хрен покажи, они тут же без чувств падают. Нет, тут кто-то иной. Меня чутьё еще никогда не подводило! Мой тебе совет – доверяй своему чутью. А моё чутьё шепчет мне, что скоро будет славная битва!

Вскоре дождь прекратился. Габа скомандовал привал.

– Жрать охота, сожри меня демон! – крикнул темник, деловито расхаживая среди руин. – Эй, свистун, и ты, Ашант, сбегали бы, подстрелили бы чего?

– Будет исполнено, повелитель, – отозвался Беар, смахивая мечом грязь с сапог. – Уже идём.

Настреляв в ближайшем ельнике с десяток куропаток, Беар с Ашантом связали их, повесили на круп лошадей и поехали в лагерь.

Выглянуло солнце, стало душно. Ашант расстегнул воротник и одним ухом слушал непрерывно болтающего Беара. Его вниманием завладела здешняя, невиданная им доселе природа. Он пялил глаза на странные каменные руины; на чудесные высокие деревья – ярко-зеленые, темно-зеленые – таких сочных расцветок в унылой степи не найти; на ручьи, с их холодной, и, самое главное, питьевой водой; на горы впереди, дрожащие в знойном мареве. Невысокие, в общем-то, горы казались ему чудовищами – гюнами, застывшими в диких и устрашающих позах.

– Что, в первый раз увидел горы? – спросил его Беар. – Понимаю тебя, брат. Я тоже был впечатлён. Но, скажу тебе по секрету, это не горы. Это так, горки. Горы там, далеко на севере, за лесом, как его венеги называют?

– Шагра, что ли?

– Да, за Шагрой. Там, у Холодного моря, в стране марнов, стоят настоящие горы. Такие высокие, что даже птицы не могут долететь до вершины. А сами вершины покрыты снегом. И снег никогда не тает, понимаешь?

– Как это? – Ашант даже остановился.

– Вот так. Там наверху всегда холодно. Холодно, как в самую лютую зимнюю ночь. Всегда!

Беар снисходительно улыбнулся юноше, пришпорил коня и поскакал вперед.

– Откуда ты все это знаешь? – крикнул ему вслед Ашант.

– Старики рассказывали!

Ашант догнал его.

– А ещё, однажды, – добавил Беар, – я видел такую штуку, книга называется.

– Книга?

– Да. Это такие тонкие берестяные лоскутки, собранные в одну кучу. На лоскутках нарисованы были горы. Представляешь?

– Да… – протянул Ашант. – И откуда ты все это знаешь?

– А пока все пьют и забавляются с местными бабами, я обычно разыскиваю такие вот вещи. В книгах еще нарисованы такие особенные знаки, которые нужно уметь понимать. Это называется читать. Если ты умеешь читать, то ты можешь узнать много интересного. Ладно, поскакали, Габа ждет.

Проезжая мимо колючих зарослей барбариса, облепивших толстую обомшелую стену высотой с человеческий рост, Ашант уловил в них еле заметное шевеление.

– Эй, Беар!

– Что там? – спросил ускакавший вперед воин.

– Не пойму. Кто-то здесь есть…

– Может там лисица? Подстрели её. Пойдёт на костёр!

Ашант осторожно вынул лук, вставил стрелу, натянул, и тут услышал голос:

– Всё, всё, сдаюсь. Выхожу, не стреляй, воин!

Из кустов вылезло какое-то дикое лохматое существо. Первым делом Ашант хотел пристрелить зверя, но потом он с нескрываемым удивлением понял, что видит перед собой человека.

Человек был невозможно худ – все ребра можно было пересчитать, не напрягаясь; жутко грязен; на голове преогромная пакля спутанных волос. Точно такая же лохматая борода покрывала щёки настолько, что виднелись только глаза – большие круглые пятаки, горевшие безумным огнём. Одет он был в нечто, напоминающее штаны – латанные-перелатанные куски кожи, ткани и бог знает чего ещё.

– Ты кто такой, убожество? – брезгливо поморщившись, поинтересовался Беар.

– Я? Моё имя ничего вам не скажет. Называйте меня Лирта.

– Ладно, Лирта, – сказал Беар. – Уверен, жители Лирты вздохнули с облегчением, избавившись от тебя, презренный. Ты воняешь хуже дерьма.

– Мне хотелось бы поговорить с вашим ванаксом, – не обратив никакого внимания на колкость Беара, попросил Лирта.

– Думаешь, оно того стоит? – нахмурился Беар.

– Думаю, да. У меня есть, что рассказать вам.

– Хорошо, пошли. Только без шуток! Не то – умрешь.


– Так ты говоришь, что знаешь, кто такие эти воины, – произнес Габа, задумчиво крутя ус.

Он сидел на валуне; на его коленях лежал палаш. Лирта согнулся перед ним в поклоне таком низком, что голова касалась земли.

– Ну, так рассказывай, оборванец.

– Воины эти из ордена "хранителей огня". Дурная слава идет про них. Люди болтают, что они поклоняются Баадоху.

– Кому-кому?

– Демону. Шайтану. Тьме.

– Надо же…

– Не ходите туда, прошу вас. Я не сомневаюсь в вашей доблести, – поспешил добавить Лирта, видя, как искажается лицо Габы. – Но именно ваша храбрость может всё погубить. Если вы разобьете черных рыцарей, может случиться непоправимое. Вы можете выпустить крылатого на волю, и тогда…

Лирта приподнялся и вцепился в штанину темника.

– Тогда на земле наступит новый Век Пса.

– Да ну тебя, юродивый! – Габа ударил нищего сапогом в лицо, разбив ему нос. – Думаешь, я поверю в этот бред? Где они прячутся? Отвечай!

– Как хотите, – спокойно произнес Лирта, вытирая кровь. – Я вас предупреждал. Мне всё равно. Всё равно умирать… "Хранители" тут недалеко, за этой балкой. – Он указал рукой на север. – Глупец ты, ванакс, – добавил он, взглянув на Габу. – Глупец.

Услышав эту дерзость, темник схватил палаш и одним махом отрубил нищему голову. Потом встал, подошел к голове и со всей злостью пнул её. Голова покатилась по траве, разбрызгивая кровь.

– Уберите эту тухлую падаль, – яростно зашипел Габа. – Пошлите за остальными. Завтра же весь кулак должен быть здесь. Нохай! Пошли в разведку людей. Пускай разузнают всё – сколько их, где гнездятся, в общем всё. Действуйте.

Непонятно почему, но у Ашанта сжалось сердце в предвкушении неминуемой беды.


Разведчики вернулись рано утром. Они доложили, что на севере, напрямик, верстах в двух отсюда, и впрямь пролегает длинная и довольно глубокая балка. За ней, всего в какой-то сотне шагов начинаются скалы – целый лабиринт крутых и отвесных склонов, между которыми теснятся жалкие еловые леса.

– Через балку переброшен канатный мост, – рассказывал худой горбоносый воин с раскосыми глазами. – Дорога уходит вглубь, но мы по ней не пошли, там дозор. Да, да, – отвечал он на вопросительные взгляды. – Черные воины. То есть на них такие вороненые латы…

– Слушай, Джута, – шептал на ухо сидящему рядом нукеру Габа. – Из всех разведчиков этот самый умный, как ты говоришь?

– Да, повелитель. А что?

– Не могу. Чувствую себя неудобно. Я привык, что люди либо смотрят в землю, либо на меня. А этот Сэдей смотрит и на меня и на тебя одновременно.

– Но он умный, повелитель. А другие тупы, как ножи у старой Умай.

– …и мы пошли в обход, – продолжал, между тем, Сэдей. – Через поваленные деревья, по болоту… В конце концов мы добрались до их убежища. Там скала, мы назвали её Огненная скала, на вершине её каменный шатер, ну, по-ихнему, замок, кажется. Так вот, по периметру шатра… эмм, замка, поставлены факелы, много горящих больших факелов. И людей там много, очень сильно вооруженных. Внизу также есть постройки, тоже из камня. Вся территория огорожена насыпью из камней. Людей… Точно не скажу, где-то три сотни, может больше. Было темно, и потом, сколько их в замке? Но все вооружены до зубов. Нам показалось, что они чего-то ждут.

– Может нас? – усмехнувшись, спросил Габа. – Как далеко убежище от моста?

– Верста, около того.

– Насыпь?

– Невысокая, пять-шесть локтей. Камни просто навалены и раствором не скреплены.

– Как широка дорога?

– Четыре лошади в ряд поместятся легко.

– Хорошо…

К обеду прибыли остальные четыре сотни, после чего завертелось.

Весь кулак состоял из одних только конников. Адраги вообще не мыслят жизни без коня: даже самый захудалый воин обязательно имел лошадь и не одну. Обычно войско кочевников состояло из лучников, с составными луками и круглыми щитами; также тяжелых всадников, в медных панцирях, вооруженных копьями с крюком на наконечнике; а также нукеров – самых лучших воинов в дорогих доспехах.

Шум стоял невообразимый. Погода опять переменилась – на смену солнцу и жаре вновь пришли дождь и холод. Пятьсот воинов превратили местность у руин в непроходимое болото.

Габа ругался и сквернословил, и это означало, что он раздумывает над тактикой. Он никогда не советовался с нукерами и сотниками. Он считал себя самым умным, и бесчисленное количество выигранных битв укрепляли его в этом мнении. Поэтому окружающие темника воины (тоже не дураки), старались разными хитрыми способами, незаметно для него, повлиять на итоговое решение.

Вечером, за костром, Габа Одноглазый рассказал всем, как он намерен провести кампанию против "хранителей огня".

– Мы пойдём напролом. И всё. – Темник удовлетворённо улыбнулся и шумно высморкался.

Никто не удивился. Некоторое время стояла тишина.

– Очень хорошее решение, – произнес наконец сотник Наур. – Мудрое. В простоте – вся мудрость. Нападём на них ночью, часа в четыре утра, когда самый сильный сон и отправим их в бездну к шайтану!

Габа на миг застыл с открытым ртом, потом пришел в себя и сказал:

– Да, ночью. Ночью они спят, и порешить их не составит никакого труда.

Тут взял слово сотник Булаг, старый и опытный воин:

– Я поподробней расспросил Сэдея, – неторопливо молвил он, почёсывая блестящую лысину. – Он вспомнил, что видел на дороге и около неё свежие следы. Ему показалось, будто за дорогой следят…

– Ммм… Пойдем стороной, – немного помрачнев, сказал темник. – Рассеемся. Будем идти тихо. Бейте всех встречных, хоть женщин, хоть детей, эти шакалы не должны узнать о нашем приближении.

"Они уже всё прекрасно знают, – эта мысль крутилась в голове почти у каждого. – Как будем идти между скал? Ихние лучники изрешетят нас, словно зайцев!"

В результате таких вот ухищрений Булаг, Берюк, Нохай и остальные, обогатили план своего военачальника следующими тактическими уловками:

во-первых, как и было сказано, отряд рассеется, и как можно шире. При этом кочевники будут жечь окрестные сёла и убивать всех местных жителей, для того, чтобы у противника создалось впечатление, что они только за этим и явились, – какой же захватчик не устоит перед возможностью побесчинствовать на порабощенной земле?

во-вторых, к мосту подъедут три сотни. Четвертая сотня, которую проведёт Сэдей между скал, зайдёт с востока, последняя – пятая – с запада. Они дружно ударят в спину лучникам, затаившимся на скалах, и в бок занявшим оборону на дороге. Лучники, заняв позиции, прикроют основные силы. У кочевников были невысокие, крепкие и неприхотливые лошади. То, что они справятся с трудным переходом по горам, никто не сомневался. Как сказал Берюк: "И не в такой заднице бывали".

И последнее – операция будет проводиться под покровом ночи. Адрагам не привыкать, все в кулаке знали друг друга много лет, и хорошо ориентировались в темноте.

Ночевать не стали, и уже поздним вечером двинулись в путь. Удивительно, но насколько шумно и бестолково воины вели себя днем, настолько же тихо и организовано они пошли ночью.


Стемнело. Тучи и правда разошлись, а остатки размазались по всему небосводу. Ашант развел костер.

"Странно. – Мысли возникали в голове так, как будто кто-то ему их нашептывал. – Во что я превратился… Из одержимого своим ремеслом воина и убийцу в терзающегося сомнениями и страхом человека".

Всё дело было в боли, посещавшей его так часто и так неожиданно. В мире много боли, в этом он убедился сполна. Так много, что добрый дух Туджеми, наверное, решил дать ему немного сверх меры. А может, это наказание за его равнодушие, одержимость своими идеалами, холод?

Хотя это была чужая боль, но от нее не убежишь. Глядя на огонь, воин вспоминал об ушедших друзьях, и о том, чем, напоследок, они его одарили. Вряд ли он был им за это благодарен.

Боль представлялась ему старой иссохшей женщиной, которую он именовал Аурун. Он прекрасно помнил, как корчился на полу, в своей юрте, и душа его неистовствовала, сопереживая страданиям брошенного в степи умирать Беара.

Он видел во тьме горящие волчьи глаза. Он ярко чувствовал каждую ноту в песне смерти, уже входившей в агонизирующее тело самого близкого друга за всю его жизнь.

Тогда он не выдержал. Трясущийся, покрытый холодным потом, Ашант вскочил на коня, разыскал в степи Беара, и, крича, как раненный зверь, добил его.

Вечный страх перед чужой болью…

Он боялся сблизиться с кем-нибудь, он чурался людей, словно волк. Он превращался в отшельника и все стремления окружавших его людей, их склоки, амбиции, привычки и надежды начинали казаться ему пустой тратой времени.

Он сумасшедший, он безумен. Однажды осознав это, Ашант старался не спускать с себя защитную маску – облик своего, надёжного во всех отношениях, парня. "Пусть мои страдания будут со мной", – думал он.

И напрасно он цеплялся за свои упражнения, что они давали ему? Зачем себя обманывать?

"Как я устал, – внезапно осознал Ашант, – как устал. Как… устал".

– Сожри меня демон! – гнусавил Габа, тщетно пытаясь высморкаться. – Как мне надоел этот проклятый насморк! Представляешь, Джута, этот сукин сын Соам, да отправится он в бездну, дал мне какую-то выжимку из гнусной и едкой дряни, и посоветовал закапывать в нос. При этом он сказал мне, что через пару дней всё пройдёт. Я закапал. И после этого мне стало так херово, что я чуть не помер! Но этот собачий котях сказал, что так и должно быть, это хорошо, ещё чуть-чуть, и всё пройдёт! Но между тем соплей стало в три раза больше! Я пошел к этому недоноску с твердым намерением снести ему башку! Но он опять убедил меня, что всё хорошо! "Вся зараза из вас выходит, повелитель!" – кочевряжился он передо мной. И я, дурак, поверил! Вот уже полгода, а эта зараза никак не выйдет! Вернусь, снесу гаду башку! Сожри меня демон со всеми потрохами! Скормлю его хилое тело волкам!

Был второй час ночи. В мертвой тишине изредка раздавались крики ворон. Кулак сидел в абсолютном мраке, не шевелясь и не издавая звуков. Единственным светом были умирающая луна, и едва видное пламя на Огненной горе. До канатного моста был час пути.

– Сэдей вернулся, повелитель! – прозвучал чей-то голос во тьме.

– Сюда его, подлеца! Хорошо темно. Не будет страху наводить на нас своими косыми глазами, верно, Джута?

– Хе… точно, повелитель.

– Канатного моста нет, повелитель, – сказал разведчик. – Шакалы видно прознали о нас и перерубили его.

– Сожри меня демон! – ругнулся темник. – Что же делать? Хм… А пройти на конях по склонам мы сможем? Как думаешь, "умный" Сэдей?

– Э… – Сэдей не ожидал такой чести и вначале смутился. – Склоны довольно крутые, вряд ли… Но такой крутой участок длится всего около ста шагов, а мост как раз посередине. Дальше, в обе стороны, долина расширяется и склоны уже более покатые… Там вполне можно пройти. Тем более, – добавил он, осмелев, – идти в лоб наверное не стоит…

– Косой, но и правда умный, – прервал его Габа. – Даже слишком. Иди, свободен.

– Как скажете, повелитель. – И Сэдей, коря себя за излишнюю болтливость, тихо ушел.

– Джута! Долго ли до рассвета?

– Часа четыре – пять.

– Хорошо. – Габа пригладил усы. – Нохай! Нохай, подлец! Ты слышишь?

– Да, да, повелитель!

– Отправляйся в путь. Зайдешь с востока. Сэдей тебя проведет.

Нохай буркнул, завозился, что-то уронил.

– Ты что, штаны надеваешь? – засмеялся темник. – Чем ты там, в темноте, занимаешься? У тебя что, баба там?

– Бабы нет, – проворчал Берюк. – Но она у него в голове. И этого ему достаточно.

Раздался смех. Нохай перестал возиться и, шепча проклятия в адрес наглого Берюка, отправился исполнять приказ.

– Хорошо, что бабы нет, – сказал Габа. – А то… даже страшно подумать, чтоб ты с ней сделал, Берюк.

Снова смех.

– Вы преувеличиваете, повелитель, – спокойно ответил Берюк. – Я добрый.

– Да ладно! – не поверил темник. – Думаешь, я не знаю, что ты вытворял вчера? И почему ты такой злой? Может твоя мать тебя в детстве сиськой не кормила?

Дружное ржание.

– Иди со своей сотней на запад. Что делать знаешь. Давай.

Вчера утром, кочевники, как и договорились, разошлись по округе. На пути им встретились лишь три убогих села, в которых жили пугливые, как лани, крестьяне. В двух из них побывал джагун Берюка…


Ашант, в составе сотни Нохая, одним из первых перебрался на другую сторону. Перед ним высились темные громады Драгнийских скал. Он постоял с минуту, сдерживая разгорячённого коня, слушая, как привычно начинает стучать сердце, предчувствовавшее битву. Но к этому ощущению примешалось ещё что-то, будто кто-то подсматривал за ним, видел все его изъяны, тайны, слабости. Ему стало и страшно и неловко, словно он очутился в каком-то чуждом и незнакомом месте, и все его обитатели, не мигая, вперили в него полные жгучей ненависти глаза.

"Хм… Теперь понятно, почему все так боятся этого места", – подумал юноша.

Луна скрылась, повеяло холодом, заморосил дождь. Мимо проезжали его товарищи, позвякивая латами и перешептываясь.

– Что стоишь, багатур? – Беар хлопнул Ашанта по плечу и улыбнулся, обнажив удивительно белые, для кочевника, зубы. – Поехали!

Ашант въехал в узкую расщелину. По лицу ударила, задетая кем-то впереди, колючая сосновая ветвь. Он откинул её в сторону. Впереди была сплошная непроглядная мгла. Где-то журчала вода, скатываясь со скал. Воин спрыгнул с коня, взял его под уздцы, и стал пробираться через нагромождение бревен и кустов, увязая в ледяной воде, скользя по мшистым камням. Постепенно глаза привыкли к темноте, и он разглядел смутные очертания мокрых от дождя отвесных стен. Джагун пробирался между ними цепочкой.

Они шли уже около часа. Ашант надвинул пониже шлем и перерубал ветви, встречавшиеся на пути. Он промок и продрог. Но воин знал, что скоро ему станет жарко и терпел. Его конь неуклюже расставлял копыта, пробираясь по ухабам; Ашант подбадривал его и помогал ему.

– Вот на эту скалу, – распоряжался впереди Нохай. – Она здесь единственная, куда ещё можно забраться. Иди ты, Тукен, выбери себе десятка три. Судя по всему, больше на верхушке не уместится. Как взберешься, дай знать. Мы подождем, и если все хорошо, пойдем дальше. Сэдей, далеко ли до ворот замка?

– Полчаса. – У Сэдея был усталый вид.

– Я что-то слышу! – сложив руки лодочкой, тихо крикнул Беар. – Там, впереди! Кажется, началось!


Габа не мог больше ждать, и как только Нохай с Берюком ушли, отдал приказ о наступлении. Его люди разошлись широкой, раздёрнутой цепью, и стремительно форсировали балку. Перебравшись, вперед вышли лучники. Держа наготове луки, они дошли до дороги, ведущей к замку. Неприятеля нигде не было видно.

Темник, в сопровождении верного Джуты, ступил на другую сторону последним. Он щурился, пытаясь сориентироваться во тьме.

– Джута! – сказал он. – Иди, скажи Булагу, пусть пошлёт вперед десяток парней. Пускай прощупают почву, а то что-то тихо.

Джута ускакал. Несколько минут Габа и его люди ждали, прижавшись к скалам. Внезапно откуда-то сверху раздался четкий, словно неживой, голос:

– Что вам нужно? Зачем вы пришли сюда? Мы вас не ждали.

Габа почувствовал разлившийся вокруг страх, затронувший всех окружавших его бойцов. Странное чувство. Но он не стал задумываться над такими пустяками.

– Мы идём к себе домой! – дерзко крикнул он. – Посмотреть, что творится у нас, в замке. Всё ли в порядке. Может, стоит сменить караул? Всыпать вам за плохую службу! А то вы, наверное, забыли, кто ваш хозяин!

– А ты шутник, ванакс, – ответил голос.

– Шутник… – презрительно бросил он. – Скоро вам будет не до шуток, паршивцы!

Он и не заметил, как вернулся Джута.

– Они на дороге, повелитель, – отрапортовал запыхавшийся нукер. – Ждут, шакалы! Наши ребята едва успели сойти с дороги и залечь у скал. Секут стрелами с зажженными наконечниками!

– Откуда? Сверху?

– Нет, ребята сказали, что скалы больно крутые, на них не забраться, тем более дождь. За верх можно не опасаться. Бьют с дороги. Там ихний строй. Плотный ряд конников с копьями и мечами.

– Сколько их там?

– Непонятно. Темно.

– Хорошо. Итак, вперед, подлецы! – заорал темник во всеуслышанье. – Дайте им жару! Булаг! Посылай тяжелых бойцов! Стаскивайте их крючьями! Ударьте им в лоб как следует!

Воины подстегнули коней и поскакали. Засвистели палаши, вынимаемые из ножен, затрубили трубы, зазвучал их боевой клич:

– Йааа!!!

Топот копыт на время оглушил Габу. Его грудь распирало от волнения и злости, лоб покрылся испариной. Конь нетерпеливо поскакивал на месте.

– Что там? Что там? – бормотал он, прислушиваясь. – Ну что?


Джагун Нохая торопливо продвигался сквозь почти непроходимое нагромождение поваленных деревьев. Только что Тукен оповестил своих, что вершина свободна. Они заняли высоту и принялись обстреливать ничего не подозревавших рыцарей сверху.

Дождь усилился, теперь он поливал, как из ведра. Возбуждение нарастало. Ашант с боем продирался через бурелом, не замечая царапин на лице, окоченевших и разбитых в кровь пальцев. Дождь стучал по шлему, эхом отдаваясь в голове; в горле клокотало; щит больно хлопал по спине; конь хрипел и фыркал, но, как и хозяин, не сдавался.

– Ещё… чуть-чуть… – сотник Нохай шел самым первым и почти падал от усталости. – Вон они. Вон…

Шум битвы ворвался в ущелье, словно ураган. Ашант, спотыкаясь, кряхтя и вытирая капли дождя с лица, увидел отблески замковых огней, мелькавших за деревьями между скалами. Послышались крики, стоны, лязг стали, ржание коней. Он растерялся, и его охватила паника. В голове пронеслась предательская мысль затаиться где-нибудь здесь, в этом болоте и переждать. "Темно, никто не заметит". Воин прислонился к скале, чтобы хоть немного отдышаться. Тут ему за шиворот влился поток стекающей со скалы обжигающе ледяной воды, выведя его из забытья. Он с усилием забрался на коня и поскакал вслед за своими товарищами, уже ударившим неприятелю вбок.

Вдоль дороги, по направлению к замку, дул страшный ветер с градом и несмолкающим дождем, хлеставшим лицо, как кнут. Ашант с воплем вклинился в толпу черных рыцарей. Сначала он, будто мальчишка, слепо размахивал палашом. Но потом, после того как чей-то тяжелый меч с громким уханьем грохнул по его щиту, чуть не выбив из седла, воин начал осматриваться. Он судорожно и нервно шептал себе: "Успокойся, успокойся. Вспомни, вспомни…".

Дождь слепил глаза, но Ашант увидел, что находится в самой гуще рыцарей. Их хмурые сосредоточенные лица смотрели на него равнодушно, как на букашку. Это длилось какой-то миг. Потом в воздух разом поднялось несколько мечей, блеснув в свете факелов. Ашант заметил все движения и успокоился. Как будто всё стихло. Он задышал ровно и спокойно.

Он заметил, что громоздкие металлические доспехи сковывают их, что большие прямоугольные щиты, окованные бронзовыми полосами, оттягивают им руки. И ему стало смешно. "Успокойся! – весело зазвенело у него внутри. – Успокойся!"

Первым пал пучеглазый всадник, с седой бородой. Он упал с коня, глухо хрюкнув, после того как палаш молодого нукера острием воткнулся ему в глаз. Нога пучеглазого застряла в стремени; его меч отлетел в сторону. Но Ашант уже забыл о нем. Он развернулся и ударил палашом топтавшегося там коня по морде. Седок, уже занёсший меч, мигом слетел с взбесившегося животного и тут же был затопчен своими же собратьями. Удар другого противника, сбоку, юноша парировал, хотя выпад был очень мощный: Ашант с трудом удержал задрожавший в руке палаш. Но не успев опомниться, как машинально, точным, заученным движением, полосонул того по горлу. Кровь хлынула с такой силой, что забрызгала воину всё лицо – тот зажмурился, отшатнулся. Это распалило юношу до предела. Он словно опьянел, его палаш с высоким свистом начал рассекать воздух, и противники стали падать с лошадей, словно куклы.

Ашант пригибался, подпрыгивал в седле, конь его вертелся, как волчок. Скалы кружились над его головой, точно в танце и дождь падал с воспаленных небес как-то медленно.

Он забылся, он ничего не чувствовал, кроме одуряющего экстаза. Он что-то кричал, и ему нравилось, нравилось убивать!

Рыцари дрогнули и попятились. Кочевники наседали на них, прыгали через загородку и во дворе уже слышались гортанные выкрики адрагов. Душа Ашанта возликовала, видя, как "хранители огня" спешно разворачиваются; многие из них с тревогой поглядывали на вершину скалы, где стоял замок. Дождь поливал с чудовищной силой и зажженные там костры беспомощно трепыхались, грозя вот-вот погаснуть.

Ашант рвался туда, конь легко перепрыгивал через павших, но тут чей-то сокрушительный удар потряс его. В голове будто полыхнул огонь, перед глазами всё поплыло, он свалился с коня на землю и потерял сознание.


Чей-то крик. Кто-то дико, надрывно орал. Ашант открыл глаза и закашлялся. С дороги стекали потоки воды с грязью прямо на него, на его лицо, ему в рот. Воин лежал около загородки. Она осыпалась и камни валялись вперемешку с мертвецами. Было очень холодно, голова нестерпимо болела. Он пошевелил ей, и движение отдалось сильной болью.

"Что произошло? – мелькнула первая мысль. – Как ребята? Где все?"

Падал мелкий снег, присыпая многочисленные трупы. Кто-то ползал, кто-то стонал, кто-то кричал.

"Черт бы побрал этого дурака, – раздраженно подумал Ашант, приподнимаясь. – Чего он орет? Снег идет…"

Когда он встал на ноги, к горлу подступила тошнота, и он вырвался.

Ашант не сразу заметил погасшие огни на Огненной скале. И сразу после этого он ощутил дикий страх. Он понял, что так не должно быть, что пламя ни в коем случае не должно было угаснуть. Осмотревшись, воин с удивлением увидел пятившихся назад людей. Остатки кулака – его товарищи, бок обок с рыцарями отходили от роковой горы. Рыцари плакали. Их лица выражали отчаяние.

Мимо него прошел молодой парень, облачённый в черный панцирь с нарисованным на нем алым пламенем; на груди, на серебряной цепи, висел черный клык; в руке была секира с черной ручкой и красивым узором на лезвии. Он посмотрел на Ашанта, и в глазах его застыли ужас и мольба.

"Что мы наделали? – запаниковал Ашант. – Почему все бегут?"

Справа верхушки скал побледнели. Начинался рассвет. Снег продолжался, мелкий, незаметный. Стало холодно так, что у Ашанта застучали зубы. Он тоже попятился и упал, наткнувшись на своего коня. У него была перебита шея. Ему внезапно стало так жалко его, что он вопреки себе скупо заплакал. Люди уже бежали.

И тут Ашант услышал гром. Резко обернувшись, воин с ужасом увидел, как замок на скале разлетелся во все стороны, точно лопнувший горшок над очагом. Из скалы ввысь с огромной скоростью вылетело нечто не поддающееся описанию. Какой-то сгусток тьмы, что-то вроде тумана, неистово вращающегося вокруг своей оси. Столп этого жуткого тумана летел вверх, вливаясь в небо, как нечистоты в чистую реку. Мертвенно холодная Тьма вырывалась из скалы на свободу, и юноше показалось, что она затягивает в себя все окружающее.

Ашанту внезапно захотелось покинуть это проклятое место. И он побежал, перепрыгивая через павших, и все вокруг бежали. Потом он споткнулся и упал прямо на чей-то труп.

Ашант с отвращением слез с него. Мертвец смотрел в небо одним широко раскрытым глазом. Другой был прикрыт. Что-то в его искаженном облике показалось ему знакомым.

– Габа! – воскликнул он. – Это же Габа! Повелитель! – Ашант обхватил руками лицо темника. – Как же так?! Габа!

Неожиданно Габа скосил глаз на Ашанта. Неясный хрип вырвался из его груди, и следом за ним из горла пошла кровь.

И тут Ашанта затрясло. В этот миг в него будто вселился чей-то дух и навсегда изменил его жизнь.

Ашант вдруг почувствовал всю боль темника, услышал все его мысли.

"Дышать нечем… Дышать нечем… Нос заложило… Холодно, сожри меня… демон".

Жизнь угасала в темнике. Мысли Габы путались, а тело стало ватным, оно словно лежало на мягчайшей перине.

Спустя несколько секунд Габа Одноглазый умер.

Его смерть не принесла Ашанту облегчения. Все его раненые друзья будто закричали ему, заспешив поделиться с ним своей болью. Их мольбы о помощи хором зазвучали внутри него.

Ашант зажмурился, обхватил голову и затравленно осмотрелся, не понимая, что происходит. И откуда он знает, что Нохай где-то рядом, лежит со вспоротым животом, дымящаяся кровь медленно и тягуче сочится из зияющей раны на пушистый снег и тут же застывает. Нохай совсем не чувствует ног, а в грудь его будто врезаются тысячи раскалённых игл, причиняя невыносимые страдания.

И что Сэдей, славный Сэдей… В его шее стрела, а лицо превратилось в кровавое месиво. И он почти умер, только крохотная искорка жизни ещё слепо цепляется за своего хозяина, отчаянно взывая о помощи.

И что Булаг… и Джута… и… и…

Чей-то громовой хохот потряс небеса. Столп иссяк, и из демонической горловины выбрался и сам дух. Видны были только исполинские крылья, оставлявшие за собой дымный след. Дух пролетел над долиной и исчез.

– Вставай, Ашант! – Берюк подхватил юношу и волоком потащил за собой. – Эту битву не выиграл никто. Пошли, оставь сопли! Мы ещё поживем, и пусть шайтан этот подавится!

Берюк бешено сквернословил, не умолкая ни на минуту, и грязные слова его язвили Ашанта. Они словно сливались с неумолчным, пульсирующим низким гулом, поднимавшимся из недр потревоженной ими горы. Этот чуждый всему живому вой бурлил в горле и зудел в ушах, он словно хотел вобрать в себя всё живое, он жаждал их смерти и брань Берюка помогала ему в этом.

Обессиленный Ашант больше не мог вынести этой пытки.

– Хватит… – из последних сил шептал он, повиснув на плече сотника. – Хватит уже, не ругайся…

Но Берюк не обращал никакого внимания на слова Ашанта, он остервенело тащил за собой юношу, продолжая сыпать проклятьями.

Незаметно к ним присоединился Беар; он взял Ашанта под мышки с другой стороны. Его лицо было перемазано грязью и кровью, но он все равно улыбался, только вот улыбка была какой-то неестественной. Попросту безумной.


На южной стороне, там, куда идти ровно полгода, есть страна айбаков;

Иди туда, Хаидар, возьми всё то, что задолжал мне их правитель.

Но помни, по пути туда столкнёшься ты с бедой:

Живет в степи, жестоко высушенной солнцем, Великий Змей;

Он непобедим и пожирает все живое…

"Он поёт? Или он сошел с ума?" – подумал Ашант.

Так они и брели, по мерзлой земле, и падал снег, а мертвое небо налилось свинцом и грозило обрушиться и раздавить их. Ашант то и дело падал, и истерзанные руки его зарывались в мокрую стылую траву. Голоса умирающих в ущелье битвы собратьев потихоньку стихали.

Они шли и шли, и чем дальше они уходили, тем все сильней Ашант проваливался куда-то. Он начинал бредить.

"Где взять мне силу одолеть его?

И кто подскажет мне, где тот спасительный мой меч?

В каких краях искать его?" –

– Вот так Хаидар молился, в отчаянии воздев к холодным небесам

свои натруженные руки…

"Всех женщин здесь перетрахал?" – Габа смеялся, вытирая слезящийся слепой глаз грубыми пальцами.

"Нос заложен…"

"Вернусь, снесу гаду башку!"

"Нос заложен… холодно…"

Снег… тени… небо…

"Все люди мои давно уж пали духом!..

Бредём мы по пустыне уже который месяц, теряя каждый день своих друзей…"

Глава 9. Схватка

Их было много – сотня, если не больше. Они появились везде – в лесу, в деревне. Их лица белели в сумраке ночи, они шатались, падали, вставали, ползли. Их рты издавали нечленораздельные звуки, похожие на мычание, негнущиеся ноги неуклюже шаркали по осыпающимся камням, и руки простёрлись к спрятавшимся в тереме людям, точно прося о чем-то.

В ноздри ударил одуряющий и удушающий трупный запах.

– Это жмуры? – испуганно тараща глаза, спросил Чурбак.

– Глупый вопрос, паря, – хмуро ответил Злоба. Он вынул из ножен шкрамаш, поднес его к зажженной свече на столе, с видом знатока плюнул на большой палец, и осторожно провел им по лезвию. Глаза великана при этом хищно блеснули.

– Ну, вот и дождались, – изрёк он. – Всегда легче биться с врагом, которого видно, даже если он уже мертв. К бою, ребяты.

Горыня застыл у окна. Его взгляд устремился в одну точку и ничего не выражал.

– Позволь сказать, княже, – пробасил Злоба, встав за его спиной.

– Да… – вяло выдавил Горыня.

– Потрать всю свою дурь на этих ублюдков. Вот увидишь, тебе станет легче.

Горыня взглянул на десятника снизу вверх и нервно кивнул. "Боится, подлец", – злорадно подумала Искра.

Однако и сама девушка опасалась не меньше брата, если не больше. Она вжалась в угол и не двигалась. Вонь разрасталась; в срубе стало жарко; Искра начала задыхаться.

– Вот, – сказала Буяна и протянула ей платок и два листа мелиссы. – Вложи в платок траву и повяжи на лицо. Не знаю, поможет ли, но всё лучше, чем ничего.

– Спасибо, – прошептала Искра, сдерживая подступающую рвоту. – А ты?

– Я стерплю, – невозмутимо сказала служанка.

Искра завязала платок, но облегчения ей это не принесло. Мучительно не хватало воздуха, лицо покрылось потом, а аромат мелиссы, смешавшись со смрадом, источаемым мертвецами, приобрел тошнотворно приторный привкус. Девушка сорвала платок, жадно вдохнула воздух, после чего всё вокруг поплыло. Но она не упала в обморок – в чувство её привела Буяна, влепившая ей звонкую пощёчину.

– Сейчас не время, госпожа, – сказала она.

– Всё, мне уже лучше. – Искра стиснула зубы, и твердо решила держаться до последнего.

Между тем дружина готовилась к бою. Горыня наконец-то очнулся, встряхнул головой и приказал десятникам разворачивать оборону; сам же вытащил меч и встал у одного окна.

– Так! – гремел Злоба, – Эй, братцы! Что у вас есть?

– Копья! – дружно ответили извозчики.

– Вставайте против окон и колите мертвяков!

– Не так надо, – произнес Девятко, покусывая лезшие в рот усы. Свой длинный массивный двуручник он положил на плечо. – Мне кажется, надо отрубать им конечности: головы, руки…

– Дельно говоришь, командир, – согласился с ним Злоба. – Они ведь мертвяки, их не заколешь, как какого-нибудь степняка. Рубите ихние сгнившие тыквы, ребяты!

Воины заняли позиции. Трупы были уже совсем близко.

– А ты, Лещ, – усмехнулся великан, глядя на старого воина с булавой. – Придётся тебе искупаться в их дерьме. А как же иначе? Булавой-то башку не срубишь.

– Без тваво мудрствования обойдуся, – поплевав на широкие мозолистые ладони, парировал Лещ. – Приноровлюсь.

– Девчонки, – обратился Девятко к девушкам. – Будете оказывать помощь раненым. Но держите наготове оружие. У тебя, Буяна есть что-нибудь?

– Есть – меч, – ответила Буяна и почему-то покраснела. Она сняла вязанную накидку и повернулась. За спиной, на ремне, перекинутом через плечо, висел короткий меч в ножнах, похожий на меч её хозяйки.

– Откуда он у тебя? – недоуменно вопросила Искра.

– Мне Гуннар… то есть, Черный Зуб подарил. Вчера. – Буяна виновато глянула на княжну и отвела глаза.

Искра не удержалась и засмеялась.

– Я и не знала, что его зовут Гуннар, – сказала она и, заметив, как служанка напряглась, поспешила добавить: – Я молчу, молчу. Всё.

Девятко скупо улыбнулся.

– Добро, – кивнул он и обернулся. – Так… понеслось. Берегите себя, красавицы!


Мертвецы окружили дом со всех сторон. Они толкали друг друга, натыкались в стены, словно слепцы, царапая бревенчатые стены; лезли в окна, в двери. Землистые перекошенные лица, перемазанные глиной лохмотья, руки с содранными до мяса пальцами и ужасная, всепоглощающая вонь.

Дружинники без устали взмахивали мечами, стараясь обезглавить мертвяков, и, надо сказать, их гниющие тела хорошо поддавались, – отрубленные конечности падали, как скошенная трава. Во двор никто не вышел, боясь быть окруженным и покусанным (Девятко с Лещом предупредили, что укус мертвяка смертелен), но у четырех окон (все они смотрели во двор) и одной двери все воины не умещались. В связи с этим сражалась только одна половина, другая половина страховала; уставших меняли.

Через несколько минут фасад дома был усыпан грудой окровавленных, скользких от гнили и раскиданных кишок, тел. К несчастью, зарубленные трупы не успокаивались. Вся куча шевелилась, в головах лязгали зубы и вгрызались в валявшиеся рядом тела, в землю, во что попало; руки, волоча за собой порванные нити вен, ползли снова в бой, и их приходилось отбрасывать пинками назад. К тому же трупы все прибывали. Некоторые окружили повозки и толпились около них, ничего не делая.

Кровь лилась через порог в избу, и воины скользили на полу. Горыню пошатывало, пот стекал по нему так сильно, что казалось, будто он облился водой. Несмотря на это он старательно сражался, не подменяясь; выбирал цель и бил наверняка. Лещ, стоявший у окна слева от двери, и правда весь забрызгался кровью, ошметками тел и щепками; резные накладки, украшавшие окно и подоконник, превратились в вымазанные кровью и расквашенные булавой клочья. Черный Зуб и Злоба стояли плечом к плечу напротив двери; каждый управлялся своим оружием искусно и даже изящно, что говорило об их немалом боевом опыте; отсеченные части тел с шипением взлетали и опускались на залитый кровью пол с сочным мокрым шлепком.

Искра никогда в жизни не видела и не слышала ничего ужаснее. Проклятия воинов, глухой утробный рык мертвецов, чавканье разрезаемой плоти, хлюпанье сапог в лужах крови, скрежет ногтей, скребущих за стеной…

Она сидела на коленях рядом с Миленом. Парень приподнимался, стонал и с отчаянием смотрел на своих товарищей; сердцем и разумом он пребывал в бою. Девушка похлопывала парня по ладони и успокаивала его, хотя сама нуждалась в утешенье гораздо больше. Она не смотрела назад и, глядя в страдальческое лицо раненого воина, молилась. Молилась богу Высеню и матери-хранительнице, молилась истово, дрожа всем телом и припоминая все знакомые ей обрядовые песни, что распевали старухи в канун дня Рыбака или в день летнего Солнцеворота. Искра никогда не делала этого, но теперь, на пороге смерти, она чувствовала, что только бог, о существовании которого девушка никогда и не задумывалась, сможет оградить их от беды и спасти.

Она просила у него прощения за все свои проступки. Просила прощения за брата, за отца…

Это был момент, который она потом вспоминала, слегка стыдясь. Никогда ещё она так не боялась. Говорили, что она – боевая девчонка, со взрывным характером, искренне любящая и искренне ненавидящая, открытая и всегда предельно честная. Но в эту ночь "боевая девчонка" струхнула не на шутку.


Битва стихла, мертвецов больше не было, полегли и те, что находились у повозок. Гора поверженных мертвецов не подавала никаких признаков жизни. Но воины не покидали своих мест, тяжело дыша, вытирая пот и ожидая какого-нибудь подвоха.

– Ну что?! – рявкнул во тьму ночи Злоба. – Наелись, слизняки?

– Все целы, парни? – осведомился Горыня, вытирая платком лоснящееся от пота и крови лицо.

– Кажется все, – осмотревшись, ответил Девятко.

– Кто-то идёт, – тихо сказал Черный Зуб. Он воткнул секиру в дощатый пол и смотрел во двор.

Шел мертвец, неуверенно волоча ноги и издавая странные шипящие звуки. Он вошел в круг сумрачного света, отбрасываемого единственной свечой через дверь, и Чурбак, отличавшийся острым зрением, узнал уже знакомого нам покойника с бородой веером.

– Гляньте – жмур, тот, кого мы в овраг кинули!

Бородач остановился, поводил плечами, повертел головой; рот его чудно открывался и резко захлопывался, словно печная заслонка. Судя по всему, бородач хотел что-то сказать, но из пасти его вылетало нечто, весьма отдалённо напоминающее слова:

– Аамн… амн! Вав! Вааа… амн! Прррв…

Так мертвец простоял несколько минут. Казалось, что он непослушная кукла, которую невидимый кукловод дергает за нити, стараясь заставить его хорошо сыграть свою роль.

– Долго ещё этот скоморох будет кривляться? – поинтересовался Чурбак. – Может пустить ему стрелу в глаз?

– А что толку? – спросил в ответ Злоба. – Подойдет поближе, Лещ размажет гадёныша по стенке и дело с концом.

– Запах!!! – бородач выкрикнул это слово так отчетливо, неожиданно и громко, что все вздрогнули и невольно попятились. – Запах! Запах! Запах! Запах! Запах, запах, запах, запах, зааапах!!!

Прокричав, напоследок, это загадочное слово во всю мощь своей мертвой глотки, бородач упал навзничь; голова его при этом оторвалась, покатилась по земле и полетела с уступа вниз.

На некоторое время воцарилась почти гробовая тишина. Лишь слабое дуновение ветра, чуть шевелившего листья, и сопение Леща нарушали её.

Первым заговорил Черный Зуб.

– Запах… – задумчиво протянул он. – Ведь он сказал – запах, я правильно понял? Но что-то мне подсказывает, что речь шла не об этом. – Зуб с отвращением взглянул на темную массу за дверью. Сочащаяся кровь поблескивала.

– Что-то мне подсказывает, – сказал Девятко, – что с нами хотел поговорить не он, не бородач.

– А кто? – спросил Злоба.

– А не тот ли демон с ребенком?

– Тикать надо отсюда, мужики! – пропищал Чурбак, глядя на окружающих глазами, из которых, казалось, вот-вот брызнут слёзы. – Тикать, пока не поздно!

– Заткнись, – зыкнул на него Злоба.

– Так! – громко и властно произнес Горыня. – Уходим, немедля. Парни, откиньте это говно от входа, копьями, сапогами… Потом за конями, если они еще живы. Надеюсь, что живы…

К счастью все кони остались целы и невредимы, но очень напуганы. Они брыкались и шарахались от людей. Воинам стоило больших трудов успокоить их и привести во двор.

Через полчаса все было готово: повозки проверены на предмет целостности и запряжены, воины выстроились, держа наготове оружие, четыре человека держали в руках зажженные факелы.

– Спать не будем, – говорил Горыня. – Будем идти и идти, пока не упадем. Пора покинуть этот проклятый лес. У меня он уже печенке сидит.

Тем временем вокруг терема разворачивалась странная картина. Сизый туман окружил их со всех сторон. Он как будто наткнулся на стену, защищавшую людей, и, не имея возможности двигаться дальше, карабкался по стене вверх. Туман был уже не сизый, а голубоватый; он как будто загустел и скрыл от глаз все, что осталось внутри него. В какой-то момент Искре показалось, что во всем мире остались только они – сорок человек с лошадьми, и еще гора мертвецов, вповалку лежавших около деревенского молельного дома, с единственной уцелевшей крышей во всем селе.

Сначала, когда отряд только собирался в путь, туман клубился и переливался, как вода в стеклянном сосуде; при этом в нем возникали и пропадали маленькие крапинки света. Искра присмотрелась и поняла, что это не свет, а нечто, похожее на кусочки сажи. Сажа странным и непостижимым образом ловила и отбрасывала свет, излучаемый этой ночью разве что звездами и несколькими факелами.

Когда же отряд тронулся, туман завертелся быстрей, круг начал сужаться, и в нем послышался тягучий, заунывный вой. Искра никогда в жизни не слышала ничего подобного – звук был настолько холоден, полон одиночества и вообще, чужд всему живому, что у девушки все внутри сжалось. Впечатленная этой ледяной безжизненной песней, Искра вдруг всем телом ощутила боль, что всегда сопровождает жизнь – боль рождения, боль страданий, душевных и телесных, боль старения… Её тело, её кожа показалось ей несовершенными, она сама являлась навозным жуком, грязным пятном на теле Великой Бескрайней Вечной Изначальной Пустоты. Если она шагнет туда, в Пустоту, и сольется с ней, она смоет с себя пыль бытия и обретет бессмертие. Она сама станет Великой Пустотой…

Резкий надрывный вскрик встряхнул Искру и отозвался в её голове мучительным звоном. Ехавший впереди всех Воропай, один из братьев-близнецов, яростно орал, таща за постромки лошадь заступившую за черту тумана. Стоило несчастной сунуть морду в эту дьявольскую хмарь, как она рухнула, будто подкошенная. Три воина спрыгнули с коней и поспешили на помощь. Они обрезали постромки, отвели повозку и вытянули лошадь.

И встали, как вкопанные.

У животного отсутствовала голова – её как будто срезало ножом. На месте среза кровь не текла – она остановилась в сосудах, точно прижатая стеклом. Воропай притронулся к ране и в ужасе отдернул руку.

– Лед… лед, черт меня возьми! – воскликнул возничий.

Дальше произошло самое невероятное. Воропай закричал, затряс рукой, как ужаленный, заметался. Два дружинника попытались поймать его и успокоить, но все напрасно. Воропай не обращал на них никакого внимания, полностью поглощенный снедающей его болью. В отряде поднялся переполох, Горыня приказал отойти назад и укрыться в доме, но княжича никто не слышал. Люди с нескрываемым ужасом глядели на Воропая.

Возничий побледнел, через несколько секунд побелел и стал как снег; потом несчастный рассыпался в прах.


Со смертью Воропая отряд охватили смятение и паника. Перепугались все без исключения, даже всегда спокойные, закаленные в боях дружинники. Люди толпой кинулись в дом. Напрасно Горыня кричал, призывая к порядку, его попросту оттолкнули в сторону.

В этот момент Злоба перегородил вход в избу.

– Стоять, сукины дети! – дал волю своему знаменитому громогласному басу великан. – Взять себя в руки, иначе отправитесь в бездну вслед за Воропаем!

Все сразу присмирели.

– Княже! – обратился он к Горыне. – Командуй!

– Кто меня толкнул? – мрачно спросил он с перекошенным от ярости лицом. – Ну? Что молчим?

– Да кто ж его знаить? – буркнул в нос Лещ. – В суматохе… Оно ж вона как…

– Забудем, княже! – сказал Злоба, но княжич метнул в него острый взгляд и прорычал:

– Нет, не забуду! Если выберемся, я найду того подонка! Так, ладно… – сказал он, немного успокоившись. – Тащите повозки обратно к дому, лошадей заводите внутрь. – Горыня окинул терем оценивающим взглядом. – Думаю, уместимся. Встанем там и будем думать, что делать дальше.

Люди заходили в дом, ведя за собой нервничающих лошадей, со страхом посматривая на туман. Убив возничего с лошадью, туман, кажется, затих. Он уже не так бурлил, как прежде, и вглубь почти не продвигался. Но все же тьма сгущалась и поднималась вверх все выше. Там, наверху, на уровне верхушек деревьев, туман выстреливал в круг сразу же замедляющиеся и расплывающиеся нити, которые, соприкасаясь друг с другом, сливались, переплетались и ткали, таким образом, купол. Сейчас купол походил на решето – сквозь него видны были звезды и снова появившийся откуда-то полумесяц.

На стол опять поставили свечу. Она отбрасывала на лица людей, подернутые страхом и безысходностью, слабые отблески света, придавая им сходство с призраками.

Все по-своему переживали эти тягостные минуты: некоторые бойцы сгруппировались в сторонке и вполголоса перешептывались, косясь на Горыню. Среди них особую активность проявлял Хорс; его вытянутое, покрытое оспинами лицо мелькало во мраке, как желто-синий стяг станового воеводы Будивоя. Доброгост забился в угол; оба немигающих глаза уставились в одну точку. Искра хорошо знала писаря – он спасал себя тем, что вспоминал тексты летописей и бубнил их себе под нос, словно читая молитву. Злоба с Девяткой стояли, не двигаясь у стола, Гудим и Лещ смотрели на туман и на мертвецов; Чурбак даже шутил, но только шутки его были не смешные, да и сам он раскис донельзя. Буяна сидела на лавке, неподалеку от Зуба; на вид она была холодна, но в том, как служанка посматривала на своего нового друга, читалось беспокойство. И это не удивительно: Черный Зуб уперся локтями в колени, обхватил руками голову, вцепившись руками в волосы, и так и сидел.

Искра больше не боялась. Ее охватила какая-то пустота, оцепенение. Девушка исподлобья уставилась на брата; на губах ее застыла неприятная кривая усмешка. А Горыня бушевал: матерился, бил по стенам кулаком и срывал злость на подчиненных: растолкал по разным углам избы шептавшихся дружинников; Хорсу влепил увесистую оплеуху.

Княжич метался из стороны в сторону, гнев накипал в нем и, в конце концов, нашел выход. Он внезапно наскочил на Девятко и ударил его в пах. Десятник охнул, согнулся, но тут же выпрямился.

– Посмотри мне в глаза! – потребовал княжич. – Я давно заметил, что ты странно себя ведешь. Что скрываешь? Отвечай!

Оцепенение Искры мгновенно испарилось, как весенний сон. Вновь Горыня пристает к её "дядьке". Он это делает специально! Хочет ударить её побольнее, гад!

Искра ядовито, отрывисто засмеялась. Горыня обернулся, и девушка с вызовом посмотрела на него. "Я плюю на тебя! – вертелось на её языке. – Ты идиот и слабак! Только слабаки так себя ведут! Я буду драться с тобой, скотом, и пусть все смеются, плевать! Я заткну тебе рот!"

Но Горыня, словно услышав её мысли, снова ударил Девятко коленом в живот. Этот удар был больнее и Девятко не сразу выпрямился.

– Рассказывай, падаль. – Горыня вынул из-за пояса кинжал и нагло воззрился на сестру. – Будешь молчать, перережу горло.

– Что ты хочешь знать, княже? – опершись одной рукой о стол, другой держась за живот, хрипло спросил Девятко.

– Всё. В первую очередь, что вы там с Сивояром надумали? О чем шептались?

Девятко, до этого момента державшийся спокойно, несмотря на побои, тут весь как-то сжался и попятился.

– Ну? Что, боишься, предатель? Думал, я тебя не раскушу? Каков хитрец! Говори, и смерть твоя будет быстрой.

Девятко сел на корточки и прислонился к стене.

– Я скажу, – тихо сказал он в наступившей тишине. – Скажу. Сивояр ночью оборачивается совой. Да… оборачивается. И летает повсюду. И говорит с лесом. Это правда. И поэтому Сивояр всё знает. Знает, что князь наш Вятко умирает и от чего умирает. Знает все о степняках. Он часто летает в степь, слушает вой волков, лай собак, шепот травы…

Девятко поднял голову и с невыразимой грустью посмотрел на Искру. Девушка обмерла.

– Искра, я не хотел тебе говорить… Ты мне как дочь. Но… в общем, Млада погибла. Да, погибла. Степняки забили её камнями. Как бешеную собаку. Это правда.

У Искры будто что-то взорвалось внутри. Ураган эмоций охватил её. Она не знала куда деваться и что делать. Она с отчаянием и мольбой глянула на брата…

Однако Горыню известие о трагической гибели родной сестры никак не задело. Он потянул Девятко за волосы, и когда тот встал, приставил к его шее нож. Глаза княжича были полны решимости зарезать десятника…

Искра с воплем врезалась в него и сшибла его с ног. Они покатились вместе по полу. Сестра царапала брату лицо, плевалась, шипела и дико лягалась. Горыня уронил кинжал и закрывался от ударов и пощечин.

– Умри! – визжала Искра как кошка. – Умри, проклятый! Я тебя ненавижу! Умри!!!

Наконец Горыня оправился от шока, и отшвырнул ее от себя. Вскочил на ноги, отряхнул грязь с кафтана, не спеша поднял кинжал. Опустился на одно колено перед распластавшейся на полу девушкой и занес для удара кинжал.

– Да он сошел с ума! – сказал Злоба и перехватил уже опускавшуюся руку княжича. Горыня попытался вырвать её, но великан стиснул его запястье мертвой хваткой. – Ваши семейные склоки всем до смерти надоели. Успокойся, княже. А то приду в ярость я. А это страшное зрелище, уж поверь мне.

Горыня ничего не ответил. Его глаза заплыли красной пеленой. Княжич в тот момент никого не слышал и вряд ли что-то понимал. Злоба отобрал у него кинжал, чуть не ставший орудием братоубийства, и, ухватившись за княжеский ворот своей широченной дланью, одной рукой, будто щенка, швырнул его на стол.

– Вяжите его, ребяты. А то, не ровён час, все лишимся по его милости головы.

– Не надо, – сказал Девятко и подошел к столу. Горыня лежал на боку, потирая ушибленную голову, и был похож на человека, очнувшегося от долгого сна. Их взгляды встретились.

– Что смотришь? – презрительно прошипел княжич.

– Злоба, дай мне кинжал. – Девятко, не глядя на великана, протянул руку. Великан пожал плечами и отдал ему нож. – Забери свое добро, княжич, – спокойно и даже вежливо сказал Девятко, положил кинжал рядом с ним и отошел в сторону.

– Что это значит? – осведомился Горыня, но никто ему не ответил. Однако Искра, чутко наблюдавшая за этой сценой, заметила на лице Доброгоста странное выражение.

"Доброгост знает, – подумала она, чувствуя неладное. – Надо потом дядьку расспросить".

– Покась вы тута брешете, аки бабы, – сурово сказал Лещ, – долбанная хмарь сызнова завертелась. Чавось делати будимь? Помирать, али как?

– А ты предлагаешь что-то другое? – с горькой ухмылкой поинтересовался Чурбак.

– Да ни чавось! Аки помирать, так чаво ж мы княже упрекаем? Пущай он всех нас тута порешит, и дело с концом! Чаво уж тут!

– Что-то ты рано сдаешься, Лещ, – угрюмо сказал Злоба. – Может утром мрак разойдется?

– Ага! Разойдёсся! Жди! Тока до тово мы уже будим лежать в обнимку со жмурами!

– Зароемся в землю, – с надеждой предложил Чурбак.

– Дурак ты, Чурбак, – сказал Злоба.

– Нужен огонь, – внезапно произнес Черный Зуб. Он вынул из-под свитера массивную серебряную цепь. На ней висел узкий хищно выгнутый зуб, смолисто-черного цвета. Черный Зуб смотрел на него, морщил лоб, словно стараясь что-то припомнить.

– Что ты сказал, Зуб? – переспросил Злоба.

– Он боится огня, – медленно повторил Зуб, задумчиво почесав бороду. – Надо попробовать прорваться с огнем. Утром мрак не разойдется и не разойдется никогда. Он не поглотил нас только потому, что у нас горит… свеча.

Злоба сразу же воодушевился.

– Я верю тебе, Зуб! Точно! Ведь Воропай же превратился в лед! Лед и пламя! Эй, братцы! Хватит горевать, Воропая не вернешь! Тащите из повозки бочонок со смолой и паклю! Мужики, рубите стол и лавки на факелы! Каждый должен иметь при себе факел! Сейчас поджарим демона!


Черный Зуб вышел первым. Боком протиснулся между повозками, держа факел перед собой; переступил через оглобли, сделал несколько шагов и остановился.

– Всё будет хорошо, – сказал он с заметно усилившимся акцентом и помахал рукой. Тридцать восемь человек напряженно ждали.

"Наверное, он так говорит когда нервничает. И я нервничаю". Искра прижалась щекой к ободу повозки и судорожно теребила брезентовый полог.

Черный Зуб смело подошел к краю тумана и быстро сунул в него факел. Туман с шипением отодвинулся. Десятник сделал шаг вперед и наотмашь махнул древком. Пламя затрепыхалось и на миг почудилось, что оно совсем погасло. Однако, ко всеобщему облегчению, огонь разгорелся и вокруг Зуба образовался огромный выпуклый пузырь.

Мрак отступил.

Глава 10. Дар Хаоса

Тамара собирала цветы. Она осторожно ступала по высохшей потрескавшейся земле, вздувшиеся песчаные края трещинок осыпались под её ногами с мягким хрустом, распугивая ящериц, лениво разбегавшихся в стороны.

Здесь росло ничтожно мало цветов. Повсюду, до самого горизонта, тянулись сплошные колючки, кривые стебли саксаула и дикий лук. Но вот ей попалась астра. Сорвав цветок и прижав его к груди, девочка устало вздохнула и побрела обратно к фургону. Знойное послеполуденное солнце жгло немилосердно и пустынный ветер обжигал. Азарт, возникавший у девочки всякий раз, когда она собирала цветы, пропал, и ей захотелось спать.

Сандур, в своей черной повязке на лице, сидел на козлах. Он не двигался и был похож на статую. Тамара никак не могла привыкнуть к его обществу. Черная повязка казалась неуместной и лишней. И вообще, Сандур всегда молчал и как тень ходил за матерью… то есть за стариком. Трудно было понять, о чем он думает, а ещё девочка гадала, ест ли он, этот страж?

"Сандур, как и я, но в гораздо большей степени, чем я, – объяснял ей старик, – живет в мире духов. Он управляет своим телом. Помнишь, мы были в Маише, у озера Кадих? Как ты смотрела на представление бродячих комедиантов на местном рынке? Куклы плясали, словно живые… Понимаешь теперь, как Сандур управляет своим телом?"

Тамара поняла, хоть и не совсем.

"Глаза видят, а уши слышат, – отвечал старик девочке на вопрос о повязке. – Всякая еда, будь то травы, фрукты, либо убитое животное, обладает памятью. Всё это сгубило бы Сандура, и он превратился бы в обычного человека. А путь, который мы избрали, требует жертв, моя девочка".

Она помнила слова старика о Семени Жизни, что вложили в него всевидящие, благодаря которому страж не нуждался ни в питье, ни в еде. Все это очень интересно, но Тамара упрямо не желала верить. "Он притворяется", – то и дело приходило ей на ум.

Девочка подошла к стражу и притронулась к его руке. Парень никак не отреагировал и продолжал восседать на козлах, прямой как палка. Ей даже почудилось, что он не дышит, только рубаха развевалась на ветру.

Однако Тамаре передалось его беспокойство. Что-то должно было случиться.

Девочка поспешно запрыгнула в фургон. Старик спал, как всегда.

– Ты спишь, дедушка? – осторожно спросила она.

Старик не пошевелился. Посидев ещё немного в ожидании, Тамара раскатала циновку и легла. Положила цветок перед собой и всмотрелась в лицо старика. Да, он был стар и даже очень. Его облик пугал и притягивал девочку. С одной стороны маленькое ссохшееся лицо, напоминавшее сушеное яблоко, отталкивало её. С другой – старик весь излучал едва заметное, но всё же видимое сияние, как будто внутри него имелся стержень света. Сияние просвечивало его насквозь, отчего он казался прозрачным. Все это придавало ему необычайно одухотворённый вид. Настоящий волшебник, мудрец, думала Тамара, разглядывая его. При этом девочка все равно вспоминала мать. Тамара путешествовала с ней в этом фургоне, торговала цветами, и им было так хорошо вместе. Но однажды, заскочив сюда, девочка с изумлением обнаружила тут его. Он представился Кабемой, и рассказал ей историю, в которую она до сих пор верила с трудом.

"Твоя мать умерла давно, оставив тебя совсем одну, – рассказывал он ей. – Один добрый человек подобрал тебя, можно сказать на улице, кормил и ухаживал за тобой. Но, к сожалению, этот добрый человек должен был уехать в далекие края, а ты была так убита горем, что, конечно же, не могла сопровождать его. И тогда мы с Сандуром забрали тебя себе…

…Твоему горю не было предела. Ты видела лишь свою мать, и я вынужден был поддержать иллюзию. Но я стар и силы мои на исходе, а ты выросла и возмужала. Пришло время открыть тебе правду".

И Тамара смирилась. Время сгладило боль утраты, но девочка по-прежнему думала о старике, как о своей маме, и людям рассказывала, что путешествует с мамой и слугой, больным редкой болезнью. Кабема был не против. "Не надо смущать народ правдой, – говаривал он. – Правда всегда горька, и лишь немногие способны принять её всем сердцем и жить с ней. У тебя есть такой дар, и я благодарю небеса за то, что они послали тебя нам. Ты будешь моей ученицей, моя девочка…"

Старик пошевелился.

– Дедушка? – Тамара приподнялась, облокотившись на локоть.

– Да?.. – слабо проговорил он. – Тамара, девочка, ты здесь?

– Да, дедушка.

– Где мы?

– Где-то на юге, – ответила девочка. – К востоку от Кадиха. Кажется, здесь недалеко Хапишия.

– Долго я лежал?

– Семь дней, дедушка.

Губы старика тронула печальная улыбка.

– Да…

Помолчали.

– У тебя сильное сердце, – вдруг сказал он. – И ты многое можешь. Ведь ты спасла нас…

Тамара вспомнила их бегство из стана Хайсы, и преисполнилась гордости. "Мы умрем, – голос старика тогда непривычно сильно дрожал, так, что она с трудом разбирала слова. – Мне… не страшно за себя, но я не хочу лишиться вас. Ты часто спрашивала меня о волшебстве, и я не знал, что тебе ответить. Но теперь отвечу – колдуй, Тамара. Выведи нас отсюда, ибо у меня нет сил…

– Как? – испуганно спросила девочка.

– Представь, что мы одни. Вокруг никого нет. Мы едем одни, а вокруг нас только трава. Представь настолько сильно, насколько сможешь".

Тамаре стоило это усилие больших сил. Два дня после этого она лежала в фургоне с дикой головной болью, а заботливый Сандур отпаивал её травяным чаем. Зато адраги ничего не увидели. В прямом смысле. Они глядели сквозь них. Девочка слышала их злые выкрики, кочевники сыпали проклятьями и слепо водили глазами, не веря в их таинственное исчезновение.

– Вспоминаешь… – произнес Кабема, повернув в её сторону голову. – Ты молодец.

Тамара невольно улыбнулась.

– Они были похожи на дурачков, – сказала она.

– Жаль, что я не видел их… Уже неделю я не встаю. Как летит время. Я умираю, моя девочка.

– Нет! – воскликнула Тамара.

– Прости меня. Странно, я прощу прощения за свою смерть.

– Не умирай, дедушка! Если ты покинешь меня, с кем же я останусь?

– Не бойся. Сандур позаботится о тебе…

– Сандур?

– Он хороший человек. И он молод. А мне, моя девочка, сто семьдесят лет.

– Сто… так много? – У Тамары вытянулось лицо от изумления.

– Именно. Я знал, что я умру, что у меня не хватит сил. Но я сделал дело . Теперь остается ждать.

– Ждать чего?

– Ход истории непредсказуем, – сухо кашлянув, изрек Кабема. – Даже всевидящие не властны над ней. Так что, время покажет.


Ашант ехал на Эдааре домой поздней ночью, возвращаясь после своих степных бдений. В какой-то момент ему надоело одиночество. Он показался себе брошенной женщиной, горько оплакивавшей свою судьбу, и вознегодовал.

"К шайтану все это! – раздраженно думал он, сжимая в руках обернутую полосами кожи рукоять кнута. – Я размяк, как пьяная баба".

Но неприятные мысли не желали покидать воина. Они цеплялись за него, будто клопы.

"Кого я обманываю? – раздражаясь ещё больше, думал Ашант. – Десять лет я говорю себе одно и то же, бегу от этой напасти и никак не убегу. А тут ещё этот старик с девчонкой…"

Что скрывать, странная троица смогла затронуть в душе кочевника какую-то очень чувствительную струнку. Несколько первых дней Ашант был встревожен и подавлен. Единственное, что его порадовало, это то, что прорицатель с девочкой и этим чудаком, которого Тамара назвала стражем, успешно смылись. Он не хотел быть свидетелем их смерти, которая неизбежно последовала бы после известия о кончине Хайсы, и не только потому, что не желал снова видеть "старуху Аурун", но и чисто по-человечески.

Итак, они исчезли, испарились, как утренний туман, и Ашант постарался забыть ту ночь, подумав, что мучить сомнениями себя не стоит. "Будь что будет", – решил он. Но он не мог отделаться от мысли, что старик Кабема… как бы это сказать? Не совсем его покинул. Кое-что, а вернее, кое-кого он ему оставил.

– Вот так ты мне мстишь за свою смерть, женщина? – сказал воин вслух, попридержав коня. – Ну, дай знать о себе!

Но ночь была тиха, как сон младенца. Где-то рядом прошуршала в траве змея-медянка, издалека блеснули в темноте глаза лисицы. Хрипло ухнул сыч, причем совсем недалеко.

"Не хватало ещё разговоров с мертвецами", – мысленно проворчал Ашант, трогаясь с места.

Этой ясной ночью небо заполнилось звездами, и среди них царственно сиял узкий серп месяца. Ашант въехал на холм. Вершина холма представляла собой обширную, гладко утоптанную круглую площадку, на которой вполне могла бы уместиться сотня всадников.

У южного края площадки стояла одинокая разлапистая липа, под которым лежал большой гладкий валун, видимо принесенный сюда с реки. Около камня, полукругом, были расставлены пеньки, бревна и даже лавки. Это место называлось Белес и через два-три дня именно здесь пройдет курултай.

Ашант спешился, привязал коня к дереву, сам прислонился к его стволу и посмотрел вниз.

Орда лежала как на ладони. Подсвеченная изнутри множеством костров и окутанная курящимся дымом очагов, орда прилепилась к реке, в чьих угрюмых водах серебристой лентой отражался лунный серп, как пчелиный улей к ветке дерева. В самом центре становища отчетливо виднелся строящийся каменный дом Мергена – на том же самом месте, где раньше стоял шатер Хайсы. На восток от холма и к югу от орды, раскинулся шумящий, словно потревоженное осиное гнездо, лагерь прибывших сюда, по зову старейшин, ванов – владетельных князей, стоявших во главе множества родовых областей – улусов, на которые был поделен Адрагский каганат. Каждый князь привез с собой своих родственников, дружину, рабов.

Лагерь являлся стихийным столпотворением кочевых повозок – пузатых и широких, крытых войлоком, шкурами или брезентом. К нему примыкали наспех сколоченные загоны для скота, в которых паслось громадное количество лошадей.

И все это смердело отхожими местами, лошадиным навозом, запахом немытых, несмотря на близость реки, человеческих тел. Шум, гвалт и ржание стояли день и ночь; случайные люди слонялись по становищу и тащили всё, что плохо лежит, из-за чего часто возникали ссоры и драки.

Мерген с ванами пытался навести порядок в этом хаосе – и за рекой выросло несколько виселиц; вороны кружили над ними, своими резкими выкриками лишая людей покоя.

Ашант повернул голову налево, на запад, и усмехнулся.

– Можешь не стараться, Тумур, я давно тебя заметил.

– Тьфу ты! – вздохнул темник, устало поднимаясь на холм. – А я хотел застать тебя врасплох.

– Ты шумишь, как медведь. Тебя любой лучник застрелит, даже в кромешной тьме.

Тумур подошел к Ашанту и тепло пожал ему руку.

– Где ты пропадаешь? – поинтересовался он. – Байбаков ловишь? Себе на ужин?

– Нет, – невозмутимо ответил Ашант. – Что привело тебя сюда, тем более ночью?

– Хочу поговорить с тобой, друг. Я ждал тебя весь день. Только ты один ещё не сказал своего слова. Но давай присядем.

– Ну? – спросил Тумур, после того, как они уселись на бревно.

– Не понимаю, что ты хочешь услышать?

– С кем ты?

– Ты знаешь ответ.

– Да… – Темник рассеяно пригладил свои волосы. – Вот и я тоже… не могу. Мерген мне не нравится. Не нравится, хоть убей. Но он будет ханом. Все уже заверили его в своей верности – Аюн, Пурхан, Багша, камыкский хан Байрак, посол шухенов, как его там… ну, и Талгат конечно… все, кроме Урдуса.

– Этого следовало ожидать, – произнес Ашант.

– Да, он так и не простил Мергена за убийство своей дочери. И хотя она и правда была шлюхой, но разве отцовскому сердцу прикажешь?

– Точно.

– Ашант, друг, мы умрем. Уже послезавтра, как только аксакалы поднимут этого шакала на белом одеяле, и преподнесут ему меч Хуура, мы будем болтаться на виселице, рядом с теми ублюдками, что там, за рекой. Он не даст Барху ничего, он убьет его, а вместе с ним и нас.

– Это судьба.

– Да ты что, смеешься?! – Тумур вскинул руки и хлопнул себя по коленям. – Надо найти выход!

– Присягнем Мергену. – Ашант взглянул на собеседника. Его глаза по-прежнему излучали спокойствие.

– Нет.

– Тогда пойдем завтра утром к Урдусу и все обсудим.

– Мудрые слова, друг. Так и сделаем.


Стоянка Урдуса находилась немного в стороне от основного лагеря. Несколько хмурых всадников с копьями охраняли два десятка повозок, составляющих круг, в центре коего находилась юрта хозяина.

Урдус был худым жилистым мужчиной, средних лет, с пухлыми, вывернутыми вперед губами, и вопросительным выражением вытянутого дряблого лица, из-за чего он производил впечатление глуповатого человека. Он лично разлил чай в пиалы из закопченного медного котелка и роздал их гостям, рассевшимся у него в юрте, на сплетенном из ивы коврике, – Тумуру, Берюку и Ашанту.

– Вы правильно сделали, что пришли ко мне. – Урдус говорил быстро и невнятно, так что гостям приходилось все время прислушиваться. – Не все так плохо, как кажется.

– Не вижу ничего хорошего в нашем положении, – буркнул Тумур, искоса поглядывая на Урдуса.

Узкие деревянные двустворчатые двери открылись, и в юрту вошла молодая женщина, неся поднос с выпечкой. Она поставила его на коврик и молча ушла.

– Кушайте, гости дорогие! – сказал хозяин. – Баурсаки моей младшей дочери Сони чудо как хороши!

– Благодарю, – сказал Тумур, попробовав один. – Давайте ближе к делу.

– Да, да! – Урдус отпил из чашки и поморщился. – Горячий… Так, во-первых, у меня десять тысяч конников, а у вас сколько?

– Сколько-сколько? – переспросил Тумур.

– Он сказал десять тысяч, – объяснил за него Берюк.

Тумур фыркнул.

– Не преувеличивай, дорогой. У тебя никак не больше тысячи.

– Ладно, тысяча, – со вздохом подтвердил Урдус.

– У меня, верных мне… тысячи… две, может больше, – призадумавшись, сказал Тумур. – Но я не могу быть в них окончательно уверенным, может Мерген уже переманил их на свою сторону?

– Не говори так, Тумур-гай, – сказал Берюк. – Они верные люди.

– Значит, верные? – с надеждой поинтересовался Урдус.

– Вернее не бывает, – произнес Берюк, жадно поглощая баурсаки и вытирая руки об свой синий халат.

– Ну вот! – Урдус вскинул руки и довольно хлопнул в ладоши. – Уже кое-что!

– Это капля в море, – произнес Ашант.

– Соглашусь с тобой, уважаемый, – кивнул Урдус. – Но вы забыли о старейшинах. Скажите мне, что они?

– Мой отец, Миху, – отвечал ему Тумур, – в бешенстве. Он каждый день упрекает меня в бездействии.

– И остальные тоже не в восторге, уж поверьте мне! – с жаром воскликнул Урдус. – Этот говнюк Мерген натворил дел! Он наплевал все обычаи! Он обещал курултай в пятидесятый день после смерти, а до него осталось всего ничего! Тридцать дней прошло! Послушайте меня внимательно. Соберем сейчас же аксакалов и обсудим. Если мы все будем правильно говорить завтра вечером на Белесе, можем ещё склонить чашу весов в нашу сторону!

– Если бы Барх хоть что-нибудь делал, кроме кусания своих собственных ногтей! – проворчал Берюк.

– Сам себе удивляюсь, – сказал Урдус после небольшой паузы, – зачем я поддерживаю этого молодого человека? Видят духи, он недостоин быть великим ханом. Но лучше он, чем собака Мерген.

– Да, выбора нет, – горестно покачав головой, проговорил Тумур. – Говорят, Шайтан поклялся меня убить.

– Не тебя одного, – сказал Берюк. – Но я убью его, клянусь, каким бы хорошим бойцом он ни был. А если не я, то Ашант. Против Ашанта в бою, – тут Берюк похлопал воина по плечу, – никто не устоит, уж я-то знаю!

– Помню, помню, Берюк-гай! – засмеялся Урдус. – Крепко же тебе тогда досталось!

– Но я все-таки сломал ему нос! Я единственный, кто сумел оставить отметку на его лице!

– Хорошо, – неожиданно посерьезнев, сказал Урдус. – Ашант-гай отличный и непобедимый воин, но его умение завтра нам вряд ли поможет. Не будем терять время, уважаемые.


Спустя полчаса все четверо, сопровождаемые тремя воинами Урдуса, покинули стоянку и направились к юрте Тумура. По пути им пришлось проезжать мимо стоянки Талгата – наиболее яростного сторонника Мергена. Семеро всадников маневрировали между беспорядочно расставленными повозками и растущими кучами мусора, петляя, изворачиваясь, перескакивая и обходя все препятствия. Они чувствовали на себе злые взгляды, бросаемые на них людьми клана Талгата, но не обращали на это внимания.

Внезапно дорогу им преградил мужчина, низкий ростом, нагой по пояс, мускулистый, плечистый. На лице, с широкими скулами и плоским носом, недоброжелательно глядел единственный, глубоко посаженный глаз с жутковатым черным зрачком. Другой глаз отсутствовал – на его месте красовалась ужасающая огромная дыра; почерневшая и засохшая кожа со множеством мелких, узловатых морщин покрывала края глазного яблока. В руках этот странный человек держал кинжал.

Одноглазый оскалился, показав ряд кривых, гнилых зубов, вскинул руку с кинжалом и обвел ею всю семерку, после чего поднёс оружие к собственному горлу и провел по ней острием. Выступила кровь.

– Вы умрете! – прорычал он и оглушительно захохотал.

Тумур вынул меч.

– Уйди с дороги, пес! – потребовал он.

На шум вышел другой человек и это был Шайтан – невероятно высокий (более чем на голову выше Тумура), очень сильный – кожаный жакет, накинутый на голое тело, прямо таки лопался в плечах, а шея была толще его же головы. Свирепое лицо будто изваяно из камня, на щеках, с обеих сторон, имелись глубокие зарубцевавшиеся полосы, создававшие впечатление шрамов от когтей зверя. На поясе великана висел меч – длинный и прямой.

Шайтан положил руку на плечо Одноглазого.

– Уйди, – грубо сказал он и бесцеремонно оттолкнул его.

От этого толчка Одноглазый чуть не упал, но удержался на ногах и отошел подальше, по прежнему прожигая Тумура со спутниками яростным взглядом.

Шайтан снял меч, воткнул его перед собой в землю и сложил ладони на навершии эфеса. Окинул всех долгим, изучающим взглядом.

Потянулись томительные минуты. Урдус часто заморгал и его толстые губы задрожали. Ашант даже позавидовал ему, сам он ничего, кроме раздражения, не чувствовал.

Наконец Шайтан спокойно взял меч, сошел с дороги, и указал оружием вперед:

– Прошу вас, – сказал он. – Не держите зла на Хаваша, он безумен.


Двор Тумура был обнесен изгородью, на которой висели овчинные тулупы, седла, остроконечные шапки с меховой оторочкой и прочая разность. В углу двора стояла повозка без верха, на одной из дуг болталась связка сушеных рыб; два пса, бегая вдоль изгороди, сердито поглядывали на собравшихся тут людей и тявкали, прячась под телегой.

Старейшины собрались в беседке, изготовленной в юности Тумуром, – четырехскатная крыша опиралась на брусья, изукрашенные корявой мальчишеской резьбой, под ней находились лавки.

Аксакалы, Урдус и все остальные выпили преподнесенный рабом кумыс, пожелали здоровья друг другу и начали беседу. Первым делом Урдус рассказал о происшествии с Шайтаном. Едва он договорил, старейшины разразились бранью.

– Мерген обнаглел до того, что в открытую угрожает нам расправой! – возмущался Ягай, маленький старичок с крысиным лицом.

– Вот увидите, он убьет нас всех, – говорил Миху со свойственной ему прямолинейностью. – И попляшет на нашей могиле.

– Что будет с адрагами? – задумчиво вопрошал дряхлый трясущийся Хардар, поддерживаемый правнуком, сидевшим рядом и вытиравшим платком его слюнявый рот. – Ведь Мерген угробит наш народ. Понастроит дворцов и мы превратимся в изнеженных солнцем недоумков, подобно деханам.

– И тогда дженчи легко нас покорят, перебьют или превратят в рабов, – улыбаясь во весь рот, так, как будто это была веселая мысль, подытожил потный толстяк Очирбат.

Между тем Урдус, не обращая внимания на разговоры стариков, продолжал рассуждать:

– Что же делали у Талгата воины Мергена? И я думаю, что знаю ответ!

– И что они там делали? – не поднимая глаз и отрешенно постукивая клюкой по земле, спросил седовласый благообразный Манас.

– Мерген мой старый враг, думаю, вы все об этом знаете. А старый враг это все равно, что жена – во-первых, ты знаешь его как свои пять пальцев, во-вторых, он постоянно досаждает тебе и всячески портит твою жизнь.

– Ты такого плохого мнения о своей Сарнай? – насмешливо поинтересовался Берюк.

– Не трогай Сарнай, она великая женщина.

– Значит она ещё хуже Мергена, – пробурчал себе под нос Берюк.

Тумур услышал его и усмехнулся.

– Так вот, – увлеченно продолжал Урдус. – Лет пять назад Мерген поссорился с одним крупным землевладельцем со своего улуса, уж не помню его имени… Знаете что он сделал?

– Что? – спросили у него.

– Так как вопрос был спорный, Мерген созвал совет. Пригласил на него старейшин, самого землевладельца с его слугами, домочадцами, разговаривал с ними вежливо, достойно… А его дружина, тем временем, пряталась неподалёку, и когда пришло время, воины взошли на холм и вырезали всю семью землевладельца. Скажу ещё! Пару лет назад был примерно такой же случай – там его головорезы отправили к праотцам целый аул!

– Ты хочешь сказать… – сурово начал Миху, но Урдус прервал его:

– Это я и хочу сказать! Мерген так и сделает, вот увидите. Отрядит для этой цели человек триста…

– Тогда мы выстроим позади них своих людей, – вставил Тумур.

– Ты же не думаешь, – заметил Урдус, поглядев на военачальника с прищуром, – что воины Мергена будут кружить вокруг Белеса с обнаженными мечами, ожидая, когда свистнет их хозяин?

– Нет, не думаю, – невозмутимо ответил Тумур. – И мы тоже замаскируемся. Будем делать вид, что считаем ворон в небе. А когда Барх свистнет…

– А что насчет Барха? – поинтересовался высокий угловатый Сапар с обожженной щекой. – Мы вот говорим о нем, а он что? Хочет ли он быть каганом? И сможет ли?

– Пусть на этот вопрос ответит почтенный Манас, – проговорил Миху. – Ведь он его дед. И живет вместе с ним.

Все уставились на него. Манас выдержал паузу, выводя палкой на песке узоры, и наконец, заговорил:

– Не знаю, что и сказать, уважаемые. Барх сложный и противоречивый человек. Я долго присматривался к нему, и понял одно: парня снедает ненависть. Он жаждет крови венегов. И он хочет быть каганом, уж поверьте. Сможет ли он быть каганом? Сможет.

– Мерген хитер и изворотлив, – надменно вскинув голову, заметил Сапар. – Чего о Бархе не скажешь.

– Мерген хитер, как трусливый шакал, – изрек Манас. – А Барх хитер, как ястреб. Он будет жесток и беспощаден к врагам. Никакой Вятко не сможет умаслить его сладкими речами, ибо мой внук есть бич, что обрушится на спину всякого, кто посмеет встать у него на пути!

– Ой-ли? – с сомнением покачал головой Хардар. – Ты не на базаре, Манас-ата, не заливай нам уши медом!

Манас промолчал. Он и сам уже корил себя за излишнюю горячность, хотя всегда был склонен к патетике.

Беседа длилась еще долго. Ашант не слушал их. В какой-то момент он извинился и принялся ходить по двору. Он приостановился у изгороди. За ней в пыли резвились дети, гоняющие перепуганную кошку. Воин, посмеиваясь про себя, засмотрелся на орущих мальчишек, и не заметил, как к нему подошел Манас.

– Ашант… – тихо позвал он.

Ашант чуть вздрогнул и взглянул на старика.

– Слушаю вас.

– Меня терзает вопрос, – опершись на клюку, и пристально посмотрев в глаза воина, начал Манас. – Что было той ночью? Что сказала вам та шаманка?

Ашант смутился. Он не хотел об этом рассказывать. Потому что его никто бы не понял и не поверил.

– Ничего особенного, – уклончиво ответил он.

Но Манас не сводил с него глаз. "Не отвяжется ведь", – недовольно подумал воин.

– Барх тоже так говорит. Но я не верю.

Ашант мысленно ругнулся, набрал в грудь воздуха и твердо сказал:

– Есть вещи, почтенный, о которых и вы, и я не хотели бы распространяться.

– Понимаю, – с печалью в голосе проговорил Манас и ушел, прихрамывая и опираясь на посох.


Старик Манас остановился у входа в свою юрту. Сердце учащенно забилось. Он сглотнул комок, потоптался на месте, и устало присел на скамью рядом.

Почему он так боится собственного внука? Барх всегда был вежлив и оказывал уважение. В чем же дело? Каждый раз, когда он приходил домой, его охватывало непонятное волнение. Старику хотелось уйти подальше и не видеть его пронзительные карие глаза.

Мысли старика понеслись, он вспомнил о рождении Барха. Его родная дочь Эрдэнэ была тихой, грустной девушкой, с такими же карими глазами. Она родила Хайсе его первенца, но не возрадовалась, а наоборот, впала в хандру. В первый день рождения своего сына, Эрдэнэ нашли мертвой. Она перерезала себе вены.

Барх пошел в мать, и характером и внешностью. Он был мрачен, нелюдим и вспыльчив. В последнее время тоска, вкупе с всепоглощающей ненавистью, пропитала каждый уголок дома Манаса. Может это так страшит его?

Старик привстал, прислушался, потом снова сел. "Посижу ещё", – нерешительно подумал он. Пока Манас сидел, на ум ему пришла ещё одна история, связанная с рождением Барха. Внук его родился с родимым пятном на груди, в районе сердца, отдаленно напоминающим птицу. По мере того, как парень рос, пятно преображалось и вскоре сформировалось в удивительно четкое изображение ворона, приготовившегося схватить добычу, – вскинутые крылья, растопыренные когти, раскрытый клюв.

Не секрет, что Хайса плохо относился к сыну. Но как-то раз, лет двенадцать назад, к кагану пришел некто, назвавшийся Соамом. Незнакомый человек, судя по внешности и выговору, камык (хотя он это отрицал, называя себя истинным адрагом), рассказал кагану о славном будущем его сына, упомянув, между прочим, о птице на груди. "Я потомственный шаман, – с гордостью говорил Соам. – И мой отец, один из самых искусных шаманов своего времени, всю жизнь хранил тайну, связанную с пророчеством о вороне". Видя как заинтересовался весьма падкий на подобного рода вещи Хайса, Соам с воодушевлением продолжил: "Хан Эйдар, которого, как известно, соплеменники называли "вороном", у смертного одра поведал о том, что спустя много лет вернется. И его узнают по знаку на груди. Он вернется, чтобы набросить тень на весь мир – подлинные слова Эйдара".

"Проходимец! – со злостью подумал Манас. – По твоей вине умер Абай!"

Шаман Абай, получив соперника в лице Соама, вскоре после возвращения с печально известного драгнитарского похода спился и умер. Последние дни всеми уважаемого Абая, целителя, знатока трав, хранителя обычаев, сказителя, превосходно помнящего историю адрагов, были ужасны: он валялся в пыли, в нечистотах, и в безумии выкрикивал разные гнусности. Так он и окончил свои дни – оборванный, одичавший изгой, которого по какой-то неведомой прихоти пощадил и не убил Хайса.

Соам стал единственным шаманом у кагана.

"Гм… ворон набросит тень, – думал Манас. – Что-то это шитое рваными нитями пророчество не изменило взаимоотношений отца и сына. Особенно после появления на свет Буреба".

Хватит думать. Как бы Манас этого не хотел, ему надо поговорить с внуком по душам. Об этом его попросили старейшины. Он взял себя в руки и вошел внутрь.

Скрипнула половица, и старик, перепугавшись, замер на входе. Затем, собравшись с духом, ступил дальше. Свет горящего посередине юрты очага на мгновение резанул глаза – Манас прикрылся рукой, моргнул, обвел взглядом помещение и… остолбенел.

Барх стоял, в центре юрты, полностью обнаженный, глаза его были широко раскрыты и пусты, словно он ослеп. В руке он держал меч. Манас никогда прежде не видел ничего подобного – клинок меча был черен, как ночь; и по нему пробегала неуловимая, ломаная, сине-голубая линия, что-то похожее на молнию. Перекрестье отсутствовало – клинок сразу переходил в эфес, представлявший собой беспорядочный клубок черных, блестящих змей (или червей?), обвившихся вокруг рукояти.

Барх приставил клинок к груди старика.

– Потрогай, ата, – попросил он, вперив в него одурманенные очи.

Манас прикоснулся и ощутил обжигающий, пронизывающий до костей, холод и в ужасе отдернул руку. По мрачному лицу внука скользнула тень улыбки.

– Если бы я захотел, ты бы уже умер. Эта сталь несет смерть всему живому, стоит только притронуться. – Барх подумал немного и прибавил: – Если я захочу.

– Откуда это у тебя? – спросил Манас, потирая обожженные льдом таинственного меча пальцы. – И почему ты наг?

Барх не ответил. Он скосил глаза на грудь и провел ладонью по родимому пятну.

– Всегда думал, что благодаря этому я исключителен.

– А сейчас?

– Сейчас тем более. У меня нет сомнений. Слишком долго я находился под пятой у… него. Унижался. – Барх произнес это слово с невыразимым отвращением.

– И что?

Барх закрыл глаза.

– Я знаю про все эти разговоры. Мол, дух Эйдархана вселился в меня.

– Осмелюсь сказать, что…

– Эйдархан был слабым и изнеженным человеком, – продолжал он, будто не слыша своего деда. – Не он покорил весь мир. Это сделали его солдаты, взращенные Даркханом – вот кто был подлинно велик! И я хочу верить, что это его печать.

Барх отвернулся и пошел к себе, за ширму.

– Но ты не ответил на мои вопросы! – крикнул ему вслед Манас.

– Неправда, ата, – сухо ответил Барх. – ты услышал то, что все хотели знать. Остальное вас не касается.


Манас сидел на своем матраце, поджав под себя ноги, вспотевший и измученный. Огонек в чашке с маслом горел тонким коптящим пламенем, дрожа и мигая от малейшего дуновения ветра. Старик поднял дрожащую руку и вытер лицо. Он не мог заснуть. Ему казалось, что от меча струится невидимая нить холода, которая окутывала ноги, вызывая в них судороги. Манас вскакивал, прыгал на месте и испуганно растирал их, пытаясь вернуть в них тепло.

"Глупости! – упрямо шептал он себе. – Нет ничего такого. Просто это старость…"

Вскоре он заснул, убаюканный шумом внезапно пошедшего дождя.

В тот день Ашант остался ночевать у Тумура. Друзья просидели в беседке допоздна, проводя время за разговором и неспешным распитием кувшинчика вина, выуженного Тумуром из личных запасов. Потом Тумур, уже начинавший клевать носом, отправился спать, а Ашант изъявил желание лечь здесь же, под беседкой. Рабыня вынесла ему пухлый тюфяк, набитый верблюжьей шерстью и подушку; воин лег, лишь сняв сапоги и пояс с кинжалами.

Спустя час, уже глубокой ночью, начался дождь; капли залетали под навес и быстро промочили тюфяк; Ашант скатал его, сунул под мышку, закинул на плечо пояс и побежал в дом.

Он уже расстелил свой многострадальный тюфяк, когда, сквозь богатырский храп Тумура, различил чей-то крик.

Терзаясь смутным чувством тревоги, он вышел к калитке. По дороге между юртами кто-то тяжело брел, при этом крича и причитая. Ашант откинул с лица намокшую прядь и пошел навстречу, сжав в руке кинжал.

Это была женщина, дородная и низкая; она махала руками, словно кого-то отгоняя. В небе беззвучно блеснула молния, и Ашант с удивлением узнал её – старуху Умай. Не дойдя до воина двух шагов, она с воплем пала на колени и простерла к нему руки; её морщинистое старческое лицо исказила гримаса ужаса.

– Он идет! Он идет! Уходи, парень!

Вдруг она закашлялась. Новая молния осветила вздувшиеся вены на лбу старухи и выкатившиеся из орбит глаза. Ашант схватил её за плечи и захотел поднять, но она вырвалась и упала на спину прямо в лужу. На крики выбежали из соседних юрт люди; они держали в руках факелы, шипящие под дождем.

– Что случилось? – спрашивали они, со страхом глядя на Умай.

– Она умирает, – спокойно ответил Ашант.

Старуха задыхалась, хрипела, рвала на груди одежды, металась из стороны в сторону. Один из рабов, повинуясь жесту хозяина попытался приподнять беснующуюся, но Умай оттолкнула его с неожиданной силой.

Внезапно она затихла.

– Умерла? – послышался голос в толпе.

Тот же раб поднес к её лицу факел. Умай открыла глаза и посмотрела на него. Её глаза покрыла сплошная черная пелена, глубокая, как сама бездна. Приподнявшись на локте она прошептала:

– Запах… Чую… запах.

– Убейте её! – раздался чей-то истеричный голос, один человек поднял меч, но Ашант остановил его:

– Не надо. Умай умерла.

Неожиданно над мертвым телом старухи возникла призрачная, едва видная фигура молодого человека; дождь обтекал его, будто он был материален; черты лица в темноте разглядеть не удалось, но Ашанту показалось, что призрак смеется. Так же неожиданно видение исчезло.

Ашант поглядел на тело старухи. Она застыла в напряженной, мучительной форме, её пальцы зарылись в грязь, словно в земле крылось спасении.

Глава 11. Хмарь

Мрак отступил.

Черный Зуб обернулся и помахал рукой.

– Ну что, княже? – спросил Злоба.

– Выступаем, – мрачно проговорил Горыня. – Изготавливайте факелы, зажигайте их и двигаем. Идем плотно прижавшись друг к другу и без паники. Чтоб не было толкотни. Увижу, кто струхнул, задурил – зарублю, так и знайте.

– Эх, была не была! – гаркнул Злоба. – С богом, братцы, с богом!

– Злоба. – Горыня стоял на пороге терема, с опущенной головой; крупная прядь небрежно упала, закрыв один глаз; свет факелов трепетно играл на блестящей кольчуге. – Слышь? Заткнись, прошу. Не желаю слушать тебя. Твою пустую браваду. Не желаю, ты понял?

Злоба медленно обернулся.

– Ага. Слышу. Пустая бравада говоришь? Что, я тебе братца тваво напомнил? Мы со Светозаром дружили по малости лет. Так и есть, дружили. Он всегда смотрел на меня с завистью, подражал. А я и не противился, пусть хоть на мужика будет похож, парень-то. Только быстро он возомнил себя невесть кем. Думал, что ему всё подвластно и дозволено. Побил, да что там, изувечил сестренку мою – вот так другу-то удружил! Помнишь?

– Злоба, – сквозь зубы произнес Горыня. – Уймись.

– Нет уж, ты мне рот-то не затыкай. Светозар выбил ей все зубы, надругался. Думал, ему все с рук сойдет. А я в ответку – пару-тройку зубов вынес гаду-то. Крепко же мне тогда досталось от Вятки, исполосовали мне спину вдоль и поперек и сослали на дальний рубеж, поближе к степнякам. Но правда была на моей стороне. Братец твой, слава Высеню, благополучно подох, а Вятко образумился и вернул меня из ссылки.

Стучали топоры и мечи, с треском раскалывались сухие скамьи. Горыня молчал, не смея поднять голову, слушал, не шелохнувшись. А Злоба вошел в роль, и продолжал, нимало не заботясь о том, что подумают остальные.

– Вот – именно так. – Густой бас великана, дрожа, расходился по терему и по двору, впитываясь, кажется, во все уголки. – Подох, сукин сын. И я считаю, я уверен, что это отродье и превратило твоего отца, да и тебя отчасти, в то дерьмо, кем вы являетесь. Ты думаешь, о Светлогоре никто не знает? Думал, что никто и не подозревал о том, как вы там над бедолагой измывались? Напрасно, напрасно. Весь Стан знает. Вам срам и всему вашему роду. И не зыркай на меня. Я тебя не боюсь. Мне даже смешно об этом говорить – боюсь! Ты, собака, поднял руку на родную сестру!

Искра, поначалу слушавшая Злобу с удовлетворением, все больше злилась. Глядя на родного брата – пристыженного, униженного, уничтоженного, – она прониклась к нему острой жалостью.

Она подошла к Злобе и влепила ему крепкую пощечину, оборвав того на полуслове.

– За что? – пробормотал он, потирая щеку, и вдруг заметил, как зло поглядывают на него дружинники. – Что я такого… сделал?

– А то, что ты баба плохая, – сказал Лещ. – Распустил язык, герой. Правильно, госпожа. Неча тут кости друг дружке перемалывать. Делом када займемси? Вы гляньте-ка – хмарь-то, она тово и ждёть, кабы нас стравить, шшоб мы глотки себе перегрызли. Али не так?


Отряд двинулся к Жертвеннику в полнейшем молчании. Хмарь пузырилась, отступала, отлетала, закручивалась над головами венежан, заставляя их судорожно вытягивать перед собой факелы и молиться, и изрыгать проклятия.

Хмарь искрилась и чудно, как-то успокаивающе шипела, и в то же время рычала, и как будто заигрывала с людьми – досадной пылью, покрывшей стол Вселенной. Сейчас она смахнет ее и не останется даже воспоминания…

Искра заметила Девятку. Тот ехал, хищно выгнув спину и с ненавистью – ненавистью! – вперив взор в Горыню, ехавшему впереди.

Он хочет его убить! Как же так? Да он ли это – ее "дядька"? Где его кривоватая хитренькая улыбка? Добродушные морщинки вокруг глаз? Искра вдруг поняла, что совсем не знает его – бывшего раба, бывшего вора, разбойника, искателя приключений – десятника Девятку. Что за тайны он скрывает? Зачем он вернул кинжал брату? Что за ритуал это? Что он означает – приговор? Вызов?

Искра не помнила, как очутилась рядом с ним.

– Если ты тронешь Горыню, – прошептала она ему в ухо, – пожалеешь.

Девятко резко осадил лошадь, и вцепился в ее руку. Пальцы его были холодны и невероятно сильны.

– А что ты мне сделаешь? – прошипел он.

Искра испугалась.

– Пусти меня. Пусти, а то я закричу.

– Иди! – рявкнул он и оттолкнул девушку, да так грубо, что она чуть не упала с лошади.

Искра холодно взглянула на него, прошептала:

– Прощай. – И пришпорила лошадь.

С лица Девятки точно слетела маска. Он резко переменился – взгляд его снова подобрел, он опечалился, встревожился…

– Постой! – крикнул он ей вслед. – Погоди!

Но княжна ему не ответила.

"Что это я? – подумал он. – Что на меня нашло?"

И тут его охватило доселе не испытываемое им чувство тревоги, опустошения, отчетливого предчувствия…

Девятко словно наткнулся на старую, обомшелую полуразрушенную стену, выплывавшую из дымчатого сумрака справа, и терявшуюся в такой же мгле слева. Стена преграждала вход в Пустоту, в Ничто, но в ней обнаружилась расселина. И вихрь, несущий с собой тысячи опавших листьев, песок, град, бог знает что еще, затягивает его туда. И он не может сопротивляться этой силе.

Он знает что…

И снова его захлестнула ярость, разбудившая дремавшее в нем много лет прошлое. Рука стиснула рукоять ножа, он оглянулся, задыхаясь от снедаемой его ненависти, и тотчас сник.

Усталость накрыла его своим густым пологом, а за тем сомнения, сожаление по поводу столь внезапно потерянного друга, но он не мог с собой совладать.

В ту ночь каждый из них начал сходить с ума.

Отряд продвигался вперед мучительно медленно. Он походил на диковинного зверя, ощетинившегося множеством факелов, пригнувшегося, затаившегося в ожидании.

Мгла бурлила, кипела, и как обезумевший от бессилия зверь кидается на прутья клетки, так и она почти касалась огня. Постепенно нарастал вой – истеричный, неприятно высокий и спустя полчаса вокруг громыхала неумолчная адская какофония.

Эти звуки сотрясали все естество людей и животных, мысли путались, настроение без конца менялось, то горяча кровь исступленной, слепой яростью, то охлаждая диким животным страхом.

Время остановилось, мир исчез и отряд остановился. Кони перепугались и отказались идти дальше. Люди впали в ступор, все эмоции, чувства покинули их.

Они глядели в лицо Хаосу и внимали его речам.

Вихрь кружился и кружился, принимая бесконечное множество едва уловимых форм и очертаний – гротескные, уродливые лица с перекошенными размывающимися ртами и огромными глазами; фигуры странных животных, чудовищ, детей, женщин переплетавшихся в сумасшедшем танце; линии, круги, ладони, следы на песке; снова глаза, рты.

Сотни, тысячи, мириады ртов, шепчущих, разговаривающих, кричащих, плачущих, молящих, проклинающих, воспевающих…

Искра сползла с седла и упала на землю.

Она сжала уши. Закрыла глаза, сжалась в комок.

Я люблю тебя.

Где ты?

Где ты? Не прячься!

Темно.

Скажите мне… скажите мне, где она?

Там…

Да, теперь я вижу. Вижу.

Эй, очнись!

Почему твои глаза закрыты? Почему ты молчишь? Почему я не чувствую тебя?

Вчера порвалась нить. Я вдруг понял, что… нить порвалась и…

Я до сих пор держу обрывки в руках.

Ты плачешь, но тело твое холодно.

Но я так люблю тебя.

Ты мой мир, моя принцесса, мой дом, мой воздух, моя земля. Вот тропинка, по которой мы каждый день гуляли. Вот дворец – смотри, как играет солнце на позолоченных куполах.

А там, за холмами – логово дракона, и сколько раз я побеждал его. Ради тебя. Ради твоей улыбки. Твоего смеха. Твоих волос. Тонких пальцев, сложенных вместе.

Ради твоих слез, застывших, трепещущих на щеках.

Ведь ты – это я!

Ты не могла умереть. Ты не могла сжечь мой мир.

Как ты могла… покинуть меня? Это невозможно. Я здесь совсем один. Нет больше ни тропинки, ни дворца, ни огнедышащего дракона.

Есть пустота и мой взгляд вязнет в ней.

Когда-то я слышал (или мне это приснилось?), что есть другой мир, где нас много.

Но я не знаю, как его отыскать. Это долгий путь и без тебя мне не пройти его.

Я люблю тебя.

Будивой Седобородый что бормочет, глядя на распростертое перед ним молодое тело. Позади него крутобёдрая Белка плачет, вытирая слезы фартуком. Скорбные лица сереют в полумраке.

Тихо так, что слышно как плещется о берег Крин.

Шелестят березы у княжьего заплота.

Низенький маленький мостик, и на нем лежит увядший кленовый лист.

Холодно.

Если бы я мог сказать что люблю тебя, но… тебя нет, а значит нет ничего.

Пустота вползает в меня и я задыхаюсь…

"О боже! – Искра незаметно для себя въехала в реальность. Над ней метались люди, и громко кричал Черный Зуб, но она не замечала и не слышала их. – О боже. Неужели и он… и Светлогор".

Поднявшись, она очутилась прямо перед Вьюнком. Как в дурном сне она увидела выпавший из его рук факел, сверкнувшее лезвие ножа, скованные неуверенные движения.

Кровь из горла, хлещущая ей в лицо. Вьюнок медленно заваливался набок, а его юное одухотворенное лицо выражает сожаление.

Искра закрылась руками, она задыхалась, она словно тонула.

А потом резко все прекратилось.

Искра увидела у своих ног Вьюнка с перерезанным горлом. Она вдруг поняла, что стоит над ним, освещая его и разглядывая, будто диковинку.

Ей стало дурно, она упала бы, если б кто-то подхватил ее.

– Угрюм, успокойся! – говорил Горыня, держа под уздцы коня рослого бородатого дружинника, которого в свою очередь, держали двое. – Не дури! Хватит нам Вьюнка. Он был молод и глуп. Но ты-то!

– Уйди! – чуть не плача орал Угрюм. – Уйди, дай мне… – Он вдруг осекся, глаза его затуманились, приобрели бессмысленный нечеловеческий вид, с уголка губ стекла слюна.

– Чего? Чего дай мне?

– Освободите, освободите меня! – Угрюм одним ловким движением скинул с себя державших его дружинников, взмахнул наотмашь кнутом, попав кому-то по лицу, кто в ответ разразился резкой бранью, вскочил на коня и вонзил ему в бока шпоры.

Конь дико заржал, резко взвился на дыбы, – Горыня выпустил из рук поводья и от неожиданности завалился на спину, прямо на столпившихся сзади воинов.

– Ах, ты!..

Угрюм еще раз подстегнул коня, пригнулся к холке и кинулся в смертоносный туман.

Его было не остановить. Безумный нечленораздельный крик Угрюма еще дрожал в воздухе, когда сначала голова коня, его шея, затем руки воина, плечи, тело, – всё плавно, неуловимо превратилось в мощный кровавый поток, влившийся в неистовство Хаоса.

Следом раздалось много криков, дружинники заметались и трепыхавшийся свет факелов больно бил в глаза. Что-то оглушительно кричал Злоба – что именно не разобрать, Лещ ползал по земле в поисках упавшего факела – потухшего, втоптанного в землю.

И в самом центре охватившего людей безумия неподвижно стоял Черный Зуб, глядя наверх, туда, где скрылось ночное небо. Он подставил ладонь, словно ожидая дождя.

Какая-то черная точка незаметно опустилась и расплылась по теплой ладони.

– Берегись! – истошно завопил Черный Зуб. – Берегитесь! Закрывайтесь, не дайте факелам погаснуть!..

Вслед за этим на головы людей обрушился настоящий ледяной кровавый дождь. Людей охватила паника – кто упал на землю, закрывшись руками, плащом; кто махал над собой факелами, в ужасе стряхивая с себя крошащиеся от нестерпимого холода капли; кто забился под повозку.

Вопли, беготня, багровые, почти черные стрелы, прорезающие воздух, превращающие в пар влагу.

– Это смерть, ребята! Смерть!

Искра, чувствуя острые жалящие даже сквозь одежду удары кровавого ливня, устало ползла по земле. Голова кружилась, лица дружинников казались грязно-желтыми пятнами, забрызганными черными чернилами.

Так же неожиданно дождь остановился.

– Кто-нибудь цел? – спросил Черный Зуб. – Я спрашиваю, кто-нибудь уцелел?

– Да все вроде… – тихо прозвучало в ответ.

Медленно и, кажется, бесконечно устало поднялся Горыня, его поддерживал Гудим.

– Надо жечь лес, – сказал Черный Зуб. – Нам не пробиться. Он не отпустит нас. Жечь все подряд и стоять здесь до утра.

Горыня коротко кивнул и сел на землю.

– Действуй, – бросил он. – Я сейчас, только передохну…

Искра подползла к нему, повернула его лицо к себе.

– Как ты? – чуть слышно прошептала она. Почему-то она была уверена, что сквозь неумолкающий рев мрака, он ее услышит.

– Все в порядке. – Горыня попытался улыбнуться. – Только устал. Устал что-то…


Черный Зуб, Девятко, Гудим, Злоба и еще несколько человек бегали в придорожной чаще с зажженными ветвями. Раз за разом вспыхивали деревья, окружая изможденный, потерявший было всякую веру в спасение отряд кольцом живительного огня.

Мрак скрылся, и наступившую тишину заполнил треск полыхающего леса. Дружинники мрачно смотрели на пляшущие языки пламени, щурили глаза, вздыхали, глупо смеялись.

Погибли дружинники Гвоздь и Быслав – оба исчезли, от них не осталось даже и следа.

Скоро рассвет. Эта ночь и так затянулась. Искра лежала в одной из повозок, ничего не соображая, воспринимая происходящее лишь урывками. Ощущение такое, будто она спала колдовским сном, бездонным и мертвым.

Реальность, окружавшая ее – эта суета, смятение, ржание перепуганных шарахающихся коней, ужасная смерть Угрюма, кровавый дождь, а за ним кратковременная тишина, в которой звучит ни на что не похожий глубокий проникновенный голос Черного Зуба; пожар, удаляющиеся (зачем?) вглубь леса фигуры воинов, – раз за разом обрушивались на нее.

Уже рассвело и их отряд продвигается по лесу, а впереди, за редеющим лесом – поле.

И снова ночь. Ночь – это дверь, коварно впустившая Пустоту, Ничто.

Шаг за порог и Пустота перерождается в Нечто, ни живое не мертвое, вмещающее с себя Всё и Ничего.

Ей хотелось кричать, безумствовать и тихо плакать, лежать незаметно, неслышно.

Наступило долгожданное утро. Огонь отгорел, иссяк, словно немощный старик, показав содеянное: черные остовы дымящихся стволов, окруживших отряд погребальным кругом. Пока все приходили в себя, зализывали раны, произошло еще одно, крайне необычное происшествие.

Лесной массив вдруг всколыхнулся, будто вздохнув полной грудью. С ветвей слетела листва – тысячи листочков поднялись вверх и, покружив в небе, плавно осели вниз.

Спустя минуту-другую, абсолютно безмолвно, мириады тончайших серебристо-черных нитей вылетело из недр леса и постепенно слились один бурлящий переплетающийся ком. Из нитей вскоре соткалась исполинская птица – ослепительно красивая, величественная, ужасная. Она постоянно меняла свою форму, превращаясь то в дракона, то во что-то еще, не поддающееся описанию.

Казалось, она вот-вот распадется – такая хрупкая порой, роняющая пыль, или же капли из своей плоти, что вились около нее роем.

Птица, возникнув в голубеющем небе, взмахнула крыльями, и, заложив крутой вираж, улетела вдаль.

Все вздохнули с облегчением. Горыня – бледный, осунувшийся – был на коне и приказал пересчитать людей. Оказалось, что кроме погибшей пятерки – Воропая, Вьюнка, Угрюма, Гвоздя и Быслава – все остались живы и невредимы, если не считать царапины, ушибы и ожоги и общего шокового состояния, выражавшегося в крайней усталости. Искре в этом отношении пришлось хуже всех – девушка лежала в повозке и бредила.

Недосчитались только одного человека – пропал десятник Девятко.

Глава 12. В поисках Роока

– Не правда ли, очень красиво? – спросил Иероним. Хаук лениво повернулся к нему и кивнул. Они оба стояли перед стенной росписью в столовой: полустёршимся, усеянным мелкими сколами изображением седого старца, сидящего на камне у реки. Старец, по-видимому, молился – лицо его было скорбно, руки сложены в отчаянном жесте; перед ним на коленях стояла группа полуобнаженных, изможденных людей. Они тоже молились, но не столь рьяно, как старец – головы опущены, в глазах читается страх и безысходность.

– Да, – буркнул Хаук, прихлёбывая молоко из глиняной кружки и заедая его куском хлеба.

Послушник Иероним – крупный, плечистый, не старый еще человек, был, однако, полностью сед. Густая раздваивающаяся на подбородке борода, волной обрамлявшая его светлое лицо, прямой нос, добрые зеленые глаза, под слегка хмурящимися бровями, – все это говорило о недюжинном уме, порядочности и великодушии. Послушник взглянул на Хаука безо всякого выражения, и снова посмотрел на роспись.

– Может ли художник, – задумчиво спросил он, ни к кому не адресуясь, – написавший такое чудо, принадлежать к ложной вере? Может ли вообще вера быть ложной?

– А может быть, художник и не был тригатом? – сказал Хаук, поставив кружку на стол и стряхнув крошки с рук. – Может его наняли?

– Нет, он был верующим, – возразил Иероним. – Взгляни, как страдают эти люди. Как старик этот пытается им помочь. Как ревностно он молится. Человек неверующий не смог бы изобразить такие чувства доподлинно.

– Можно горячо предаваться своему делу, – проговорил Хаук, – и при этом творить зло. Так было с Охрой, друидом с Гвинтана, с моей родины. Он был почитаем, как великий мудрец. А потом выяснилось… что, хм…

– Не стоит говорить об этом, – произнес Иероним, положив ему на плечо руку. – Я знаком с этой печальной историей.


Ближе к вечеру, дождавшись, когда дневная жара немного спадет, Хаук отправился в гости к одному человеку. Этого человека звали Роок, и он приходился родным дядей Хауку; сам же Хаук считал его другом и учителем.

Когда-то давно, в дни своей юности, Хаук с дядей совершал длительные, изнурительные походы из залива Гвинтан в Вередор. Роок был купцом; он скупал в своей стране различные металлические изделия – оружие (главным образом ножи, арбалеты и знаменитые гвинтанские доспехи – бригантины и брасты) и домашнюю утварь; его охотники били на севере, в Безлюдье, мамонтов – их бивни очень высоко ценились. Набив трюмы своих кораблей подобным добром, Роок отправлялся в рискованное путешествие из залива, по речкам, впадающим в него, через Горное озеро, соединенное рекой Кунерой с Великими Озерами Истока, и далее, по быстротечным потокам, что собирались в низине в одну, единую реку – Волдыху. Волдыха пересекала всё Верхнеземье и втекала в Великий океан. От дельты Волдыхи до Вередора было две недели пути – Рооку приходилось обходить стороной печально известный остров Плаг, вместо того, чтобы проплыть, как в старину, прямо через Павсем. Вся дорога занимала от двух до трех месяцев.

Роок стал первым, кто отважился на такой путь. Он совершил около десяти таких вот переходов. Разбогатев, дядя обосновался в Вередоре, прикупил себе особняк в Андуе – районе на окраине Торгового города (совсем недалеко, кстати, от пристанища "ищущих"), где жили такие же, как и он, дельцы. Однако в последние годы дела Роока шли неважно – четыре года назад Хаук нашел своего дядю в порту; там он содержал публичный дом, довольно приличный и весьма дорогой. Но все же это был далеко не тот уровень – в лучшие годы Роок водил дружбу с навнами, его даже хотели избрать в "совет семидесяти".

И сейчас Хаук направлялся в порт. В те далекие, и, как ему казалось, призрачные купеческие времена, он являлся правой рукой Роока, но расстался с ним, едва дождавшись двадцатилетия, решив пойти своим путем. Однако Хаук не забывал старого друга и регулярно навещал. Вот и сейчас он спешил, предвкушая теплую встречу, холодное пенистое пиво и долгие разговоры на закате.

– Постарел он, наверное, ведь ему уже под семьдесят, – бормотал Хаук по своему обычаю. – А как он растолстел! Я не поверил своим глазам… тогда.

Он остановился на минуту на птичьем рынке. Тут стоял невероятный шум – кричали люди, птицы, звери лаяли, рычали, выли; в воздухе порхали разноцветные перья; повсюду стояли клетки, большие и маленькие, вокруг них была разбросана солома и шерсть. Хаук прошел мимо обширного загона, где метался тайчийский тигр, или нимр – громадное свирепое животное с верхними клыками, длиной в локоть и даже более. Он постоял, поглазел на зверя, удивляясь его дикому и неукротимому нраву, развернулся и двинулся дальше. По пути к нему пристал человек в рукавице, на которой сидел, накрытый клобучком, сокол. Человек просил купить у него птицу, и просил так назойливо, что Хаук попросту убежал от него.

В конце концов, он пришел в порт. Бордель с интригующим названием "Две блондинки" все так же процветал, на это указывали выбеленные стены и яркая вывеска, на которой, как и следовало ожидать, были изображены две обнимающиеся нагие девицы. К удивлению нашего героя, встретивший его у дверей вышибала – темнокожий лысый потный детина с большим серебряным кольцом в ухе, – грубо послал Хаука куда подальше.

– Но я Хаук, – вежливо улыбаясь, сказал он. – Мой родной дядя владеет этим заведением.

– А я Оторви Голова, – невозмутимо отвечал ему детина. – Такое имя мне дали на Южных островах за то, что я голыми руками отрывал головы врагов и бросал их в море, на съедение акулам. Я оторву и твою голову, придурок, если ты сейчас же не успокоишься.

– Но…

– Аилла не может быть твоим дядей, так как ему никак не больше тридцати, а тебе уже все пятьдесят. Проваливай. Или покажи, сколько у тебя денег, – добавил Оторви Голова, чуть смягчившись.

– Я хотел всего лишь повидать Роока, – упавшим голосом произнес Хаук.

– Этот вонючий ублюдок! – неожиданно заорал гигант. – Ты знаешь, где он?!

– Нет… – испуганно ответил Хаук.

– Он должен моему хозяину сто золотых! Передай ему, если его увидишь, что он умрет, если не вернет долг!

– Но как? – пятясь, спросил Хаук. – Ведь я не знаю, где его искать…

– Ублюдок обитает где-то в трущобах Гатии, – взявшись за бороду и призадумавшись, сказал Оторви Голова. – Поговаривают, живет у дхенов…


Хаук растерянно брел вдоль набережной, скользя по осклизлой булыжной пристани, не замечая суетящихся вокруг людей, что бегали туда-сюда, толкая его и ругаясь. Жара стояла невыносимая; в порту пахло рыбой и дегтем; вся береговая линия, конец которой терялся где-то на горизонте, заполнилась многочисленными суднами: галерами, фрегатами, кноррами северян, рыбацкими лодками – шаландами и кочмарами, чёлнами и ладьями алар и дубичей. Хаук внезапно остановился, любуясь открывшимся перед ним видом – лес мачт и снастей, стаи чаек и глупышей, оглушительно гогочущих в небе, толпы людей, самых разных национальностей, в самых странных и диковинных одеждах, – всё это завораживало и ужасало.

Его опять кто-то толкнул, и так сильно, что он чуть не свалился в воду. Но он вовремя ухватился за промасленный пеньковый трос, обмотанный вокруг причальной тумбы; другой конец швартова удерживал небольшой барк, выкрашенный в черный цвет.

– Убери руку, погань! – услышал Хаук крик с корабля. – Иначе получишь болт в лоб!

Хаук поднял голову, увидел круглолицего бородатого мужика с арбалетом в руке, поспешно отпустил трос, взглянул на измазанную руку и вытер её платком. И тут он слегка разозлился.

– Я найду его, – решительно заявил Хаук самому себе и отправился в Гатию.


Гатия находилась на задворках Вередора, на юге. Это был квартал, или даже городок, приютивший все отбросы общества. Здесь очень много проживало чернокожих бхунов – жителей Южных островов, сородичей Оторви Головы; деханов – их диаспора была также весьма многочисленна; встречались здесь и вересы, и кочевники и все остальные понемножку.

Путь туда был далек, и Хаук нанял рикшу, который домчал до Гатии за два часа. Извозчик, молодой тархав, раскрасневшийся и запыхавшийся, получил деньги за поезд, сунул их за пазуху, и убежал, перед этим мельком взглянув на Хаука и покрутив пальцем у виска.

Хаук улыбнулся, глядя, как торопливо засеменил прочь парень, отпил из фляги, поправил шляпу, и вступил в город нищих. Он находился здесь впервые, и квартал сначала удивил его – перед ним был район, мало чем отличавшийся от других жилых районов Вередора: улица, с накатанной земляной дорогой, по бокам одно– и двухэтажные глиняные или кирпичные дома. Местное население – низкорослые, сутулые, угрюмые люди, проходили мимо и не обращали на него никакого внимания. Несколько раз он пытался заговорить с кем-нибудь, но неизменно натыкался абсолютное равнодушие; его как будто не существовало.

– Ну и ладно, – пробормотал Хаук. – Пойду вперед…

Итак, он пошел, как и решил – вперед, но, пройдя несколько шагов, заметил, что рядом с ним идет ребенок – тощий пацан лет восьми, конопатый, лопоухий, в одних только грязных и очень больших штанах. Пацан, сунув руки в штаны, с любопытством поглядывал на Хаука.

– Меня зовут Чен, – предупредил он обязательный вопрос. – Заплати мне как следует, и я покажу тебе всё, что пожелаешь.

– По рукам, – согласился Хаук. – А если обманешь?

– Все зависит от размера платы.

Хаук остановился, развернул мальчика к себе и посмотрел ему в глаза.

– Думаешь, я тебе поверю?

Чен стойко выдержал взгляд, и ответил:

– А ты стреляный воробей. Хорошо. Золотой. И все будет честно. Даю слово. Слово честного вора.

– Даю два золотых, – сказал Хаук и полез в карман. – Вот тебе серебряный икабей в качестве задатка, больше у меня с собой нет. Остальное дома. Дам адрес, когда я тебя отпущу. Даю слово.

Мальчик недоверчиво прищурился и почесал ухо.

– Деньги неплохие… Ты ведь знаешь, мы тебя из-под земли достанем.

Хаук рассмеялся.

– Знаю. Пойдем.

Чен отошел на два шага назад и внимательно осмотрел своего нанимателя.

– Почему-то я тебе верю, – сказал он, задумчиво потерев подбородок. – Ладно, пошли.

Но перед этим Чен забежал в ближайшую таверну, купил там бутылку молока и овсяную лепешку и стал жадно поедать это, быстро шагая вперед, посматривая по сторонам и расспрашивая Хаука.

– Куда идём?

– К дхенам.

– Что, друга ищешь? – понимающе улыбнулся Чен. – Тогда готовься к худшему. У этих козлов помереть недолго.

Они долго петляли по грязным закоулкам, шли мимо свалок и деревянных заборов, за которыми были горы мусора с копошащимися там людьми и собаками. Вскоре они вышли к небольшой речке, которую какой-то ученый, словно в насмешку, назвал Сияющей. Так она и именовалась во всех картах, но местные звали её просто – Вонючка. Они остановились на возвышенности – единственном на всю округу пустыре, где ещё встречалась хоть какая-то растительность, да и то, этой растительностью являлись примятая трава и заросли крапивы.

Здесь изумленному взору Хаука открылась удивительная картина. Перед ним раскинулись, а вернее расползлись трущобы – море жалких и убогих хибар, лачуг и шалашиков, облепивших Вонючку, будто мухи навозную кучу.

Все домишки были как один – землистого цвета, ветхие, покосившиеся, слепленные непонятно из чего: из тонких прутьев и соломы, из кусков ржавого железа, из брезента… Улиц не существовало – сплошная тесная масса собачьих конур, между которыми, по обыкновению, громоздились отбросы. Ближе к реке трущобы нарастали, словно океанская волна; над самой водой возвышались хлипкие многоэтажные постройки, опиравшиеся на какие-то полусгнившие шесты, торчавшие прямо из мутной воды.

По реке плыло широкое, неказистое плоскодонное гребное судно, с парусом, сшитым из разноцветных лоскутков, называемое у дубичей стругом.

– Что это? – поинтересовался Хаук, указав на судно.

– Это жилище Хайи, – ответил Чен. – Хайя – местный главарь. Хозяин. Все слушаются и боятся его, мудака.

– Хорошо. Но как нам отыскать в этом… лабиринте дхенов?

– Очень просто, – ответил мальчик и засмеялся. – Боишься заплутать в "лесу"? Не бойся. Мы туда не пойдем, берлога дхенов вон там. – Чен махнул рукой в другую сторону. – Они, мать их так, живут особняком.

И они пошли дальше, по тропинке, вдоль "леса", как назвал эти трущобы мальчик. Из лачуг выходили люди, почти все – бхуны. Тощие, с голодными глазами и язвами на теле; дети голые и странно неподвижные; их руки походили на веревки, а животы страшно вздулись. Пахло здесь гораздо хуже, нежели в порту, да что там говорить, хуже, чем где бы то ни было.

Навстречу им шла группа мужчин, тоже чернокожих, преувеличенно серьезных, вооруженных пиками и увешанных забавными металлическими побрякушками: наконечниками стрел, гвоздями, вилками, ложками и прочим.

– Угнись и смотри в землю, – встревожено прошипел Чен. – Прикинься нищим и больным.

Хаук так и сделал, но все же спросил, в чем дело.

– Люди Хайи, вот что, – сердито буркнул пацан. – С ними лучше не связываться.

Люди Хайи высокомерно прошли мимо, даже не взглянув на путников, и Чен уже было распрямил спину, когда один воинов, шедших позади всех, остановился и окликнул их:

– Эй, вы! Кто такие? Стоять!

– Пошли, Жаба! Нет времени! – позвали его остальные.

– Идите, я вас догоню, – невозмутимо ответил им Жаба, чья физиономия и правда напоминала жабью, и медленно подошел к Хауку. Он приподнял наконечником пики его голову и скривил рот. Мальчик, пристально наблюдавший за воином, тоже посмотрел на своего спутника. Хаук был болезненно бледен, впавшие глаза окружали темные разводы. "Что за фигня?" – подумал пацан, и в ответ услышал кашель.

Хаук кашлял так сильно и надрывно, что у Чена душа ушла в пятки. Он оторопело стоял и во все глаза глядел на него. Хаук кашлянул еще раз, выплеснув сгусток крови прямо на грудь Жабе. Тот отшатнулся, выругался, с отвращением посмотрел на обоих, влепил оплеуху мальчику и убежал, вопя, как зарезанный и брезгливо вытирая с груди кровь.

Как только люди Хайи скрылись из виду, Хаук улыбнулся, сплюнул оставшуюся кровь, выпил воды из фляжки, пополоскал рот и опять сплюнул. Слюна была почти чистая.

– Это что было? – недоверчиво спросил мальчик, отойдя на всякий случай подальше. – Ты что, чахоточный?

– Как думаешь?

– Не заговаривай мне зубы!

– Хорошо. Смотри. – Хаук высунул язык и показал надкушенный кончик. – Видел? Фокус.

– Ты меня за дурака не держи! – злобно выкрикнул Чен. – Ты колдун!

– Ну, ты что…

– Колдун, колдун! Язык можно прикусить, а морду незаметно белой краской не вымажешь!

– Хорошо, – произнес Хаук, чувствуя, что не в силах больше спорить. – Пусть так, колдун. Но только совсем чуть-чуть. Может, пойдем дальше?

– Еще один икабей, – нахально потребовал мальчик. – За это… как там?

– За стресс, – подсказал Хаук.

– Чего?

– Ну, за волнение, за… нервное напряжение…

– Напряг! Да, за напряг надо доплачивать.

– Не спорю. Пошли, наконец.

Хаук со своим проводником отошли уже довольно далеко, когда из трущоб донёсся чей-то истошный вопль.

– Уже кого-то прирезали, – сказал Чен и грязно выругался. – Для них убить человека, все равно, что раздавить таракана. "Лес", дядя, – гиблое место. Видать, твой друг слишком дорог тебе, раз ты решился сунуться сюда.

– Да… – проговорил Хаук, чувствуя, как сердце его сжимается, в предвкушении нерадостной встречи.

– А вот и берлога, – сказал Чен.

"Берлога" – длинный низкий дом, похожий на сарай, и, судя по внешнему виду, нежилой, был обнесен забором, густо увитым плющом и вьюнком. Несмотря на вездесущий мусор и заброшенность, место было по-своему привлекательным и даже живописным.

– Раньше, – сказал Чен, – здесь жили эти козлы… как их… такие настырные умники, мать их так…

– Тригаты?

– Да вроде… А сейчас вот, эти долбанные уроды. Но они хоть не лезут со своими, всякими там…

Слушая Чена, Хаук с безмерным удивлением понял, что мальчик не знаком с понятием бога. Бог существует в человеке с младенчества, более того, Хаук был убежден, что процесс рождения божественен, и, следовательно, ребенок впитывает эту сущность в кровь. Также Хаук всегда полагал, что у бедных людей есть только он, и надежда, которую он дает. Но не здесь. Высшие силы забыли про этот несчастный и убогий край.

– Чен, скажи мне, кто такой бог? – мягко спросил он.

– Так, дядя, не лезь ко мне с этим дерьмом! – грубо отрезал пацан.

– Но неужели ты ничего не знаешь о боге?..

– Не знаю и знать не хочу! Я же сказал, не лезь ко мне! Ложил я…

– Все, все! – Хаук поспешил прервать мальчика, боясь, как бы он не наговорил лишнего. – Ты меня подождешь?

– Икабей. Итого – три золотых. А если еще накинешь, соглашусь послушать про твоего главаря, хм… бога. Наверно, крутой мужик, раз все должны про него знать.

Хаук остолбенел.

– Эх, ну ты и делец, – растерянно проговорил он. – Что ж делать, без тебя я пропаду. Жди.

– Не вопрос. Хоть до вечера.

Настала пора рассказать немного о дхенах. Дхены – легендарное племя, обитавшее в доимперскую эпоху в лесу Деодар, около южных отрогов Вечных гор. До наших дней дошли предания о могущественных шаманах (или волхвах по-марнийски) этого племени. Шаманы дхенов могли усилием воли передвигать целые горы, покидать свое тело и управлять сознанием людей. Мифы о них положил в основу своего учения некто Хёнан Черный, о происхождении которого ничего неизвестно, так же, как и о жизни. Сохранился его трактат – "Дхен, или расширение сознания с помощью чудодейственных трав". В этой книге перечислялись все "волшебные" травы и способы их приготовления. Книга стала знаменитой и нашла множество приверженцев по всему миру, коих народ так и окрестил – дхены. У дхенов особой популярностью пользовались орехи – плоды редкого растения под названием чудница. Орехи – ядовитые и несъедобные, вызывали, если их правильно приготовить, сильнейшие галлюцинации, а также неземное чувство блаженства. С другой стороны, орехи разрушали организм, и быстро приводили к мучительной смерти. Общины дхенов презирали все, даже жители Гатии; их гнали отовсюду, а в некоторых странах, например в Треаре и Шеломе, за употребление орехов казнили.

Хаук не удивился. Роок всегда интересовался всякой чертовщиной, слыл колдуном и чернокнижником. Он курил и пил, употреблял всякую дрянь.

С бешено колотящимся сердцем Хаук подходил к дому. Деревянная дверь висела на одной петле и еле-еле открылась, едва не упав. Внутри царил полумрак, усиливавшийся наличием множества маленьких комнат. В каждой из них лежали полумертвые молодые люди, никак не отреагировавшие на визит незнакомца. Хаук стал обходить помещение, заглядывая во все комнаты, и каждый раз вздыхал с облегчением, не находя в них своего дядю. Однако чем дольше он там находился, там хуже он себя чувствовал. Дхены – парни, девушки и даже дети, валялись на полу, в собственных испражнениях, покрытые гноящимися ранами; лица бессмысленны, рты открыты и с них капает слюна…

Хаук обошел весь дом, не нашел никого, хоть сколько-нибудь похожего на Роока и вышел. В дверях он столкнулся с карликом, одетым в дырявое пальто.

– Скажите, э, почтенный, у вас здесь не было человека по имени Роок?

– Почтенный? – прокаркал карлик, подняв голову и лукаво посмотрев на Хаука. – Никогда меня так не называли… Всё больше – мерзкий ублюдок, мелкая тварь или чёртов лилипут.

– Никогда бы не посмел вас так назвать, – заверил его Хаук, сняв шляпу и прижав её к груди, – Да и зачем? Вы не сделали мне ничего плохого.

– А вот другие, – сказал карлик, – оскорбляют меня просто так, за здорово живешь. Но я им мщу. – Карлик зловеще рассмеялся. – Видали, сударь? Вон они, все там! – Он кивнул головой в сторону дома. – Мерзкие твари, даже животные так себя не уродуют! Пусть подыхают! Представьте себе, сударь, каково это: заживо сгнить телом, но при этом парить в небесах, испытывая неземное блаженство?

– Это… очень жестоко, – тихо произнес Хаук, нерешительно помявшись на месте.

– О, да! – воскликнул карлик. – Изощренная пытка! Плохо только, что мне самому приходится их закапывать, а то ведь чума не дремлет, знаете ли. Помощника бы мне… Ну, так о чем вы?

– Я ищу Роока… пожилой такой…

– Нет, такого у меня не было. Стариков вообще почти не было. Я стариков уважаю. У них есть понятие о ценностях жизни. Можете быть спокойны, Роок сюда не заглядывал.

– Спасибо вам, – вскричал Хаук и с жаром пожал карлику руку. – Вы дали мне надежду!

– Да, что там, – смущенно произнес карлик. – Не за что.

Чен, сидя на заборе, сосредоточенно ковырялся в ухе, и не сразу заметил Хаука.

– О! – воскликнул он. – Всё? А где друг? Не нашел, да? Рад?

– Не могу сказать этого с уверенностью, – озабоченно проговорил Хаук. – Где теперь его искать?

– А карл что сказал?

– Кто? А этот… говорит, что такого нет, и не было.

– А о ком хоть речь? Кого ищешь?

– Своего родного дядю. Его зовут Роок.

– Роок, Роок… – протянул мальчик. – Что-то… нет, не знаю.

– Может все-таки видел? – с надеждой спросил Хаук. – Лысая, яйцевидная голова, розоватый цвет лица, уши такие… ммм… обвислые, что-ли? Даже не знаю, как правильно сказать…

– Хм. – Мальчик глубокомысленно нахмурил брови. – Безбородый?

– Да, да! – встрепенулся Хаук.

– И безусый? Старый? Где-то в Казармах я замечал кого-то похожего. Так. Покатили к Огрызку, он точно скажет, живет ли там такой, или нет.


В общем, рискованный поход в самую бедную и дурную область Вередора Хаук предпринял напрасно, ибо Казармы – район каменных, двух– и трехэтажных домов, где раньше дислоцировались имперские легионы, а до них – псармары марнов, находился совсем рядом с той улицей, куда изначально попал наш главный герой. Казармы, конечно же, не "Лес", но тоже довольно таки мрачное место. Главное, чем прославились Казармы – это наличие просто огромного количества питейных заведений самого низкого качества, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Чен деловито шагал по улицам Казарм, заглядывал в темные переулки, смотрел по сторонам, видимо, разыскивая вышеупомянутого Огрызка. Все это мальчик проделывал настолько шустро, что Хаук еле поспевал за ним.

Спустя час они, наконец, нашли Огрызка. Им оказался долговязый парень с неприятной ухмылкой на прыщавом лице. "Убийца", – вот первая мысль, посетившая Хаука, после того, как он его увидел. Чен переговорил с ним наедине, при этом долговязый схватил мальчика за локоть, и что-то угорающее прошипел ему в лицо.

Огрызок ушел и Чен вернулся печальный.

– Я понял, – спокойно сказал Хаук. – Сколько ты ему пообещал?

– Золотой, – удрученно ответил пацан.

– Ну и что ты расстраиваешься? Ведь у тебя еще есть два с половиной. Надеюсь, ты их спрячешь как следует.

Услышав это, Чен заметно приободрился.

– Ну, накинь еще серебряный до ровного счета, – улыбаясь, попросил мальчик.

– Чен, – произнес Хаук, сев перед ним на корточки и взглянув в его глаза. – Приходи ко мне в квартал Кеидра, к "ищущим". Знаешь где это?

– Я так и думал, что ты из этих, – сказал мальчик. – Неспроста ты заливал тут про бога. Теперь я вспомнил, кто это. Бог это такой колдун, очень сильный. Верно?

– Бог не колдун… ладно, пусть будет колдун. Ну, придешь? Поешь вволю. А может и останешься…

– Чтоб вы мне мозги промывали? Нет уж, два с половиной и до свиданья. Пошли, я покажу тебе, где твой дядька обитает.


"Дом Плача" – так называлось здание, перед которым, в конечном итоге, очутились Хаук и его провожатый. Почему так именовалось это дряхлое, и, притом, довольно таки большое жилище, слепленное из бросового кирпича и глины, история умалчивает. Один из оборванцев, встретившийся им на пути сюда, в это унылое место, окруженное замусоренной чахлой рощицей и руинами каких-то построек, сказал, что там обитают самые что ни на есть горькие пьянчуги, чем просто убил Хаука.

Окончательно утратив всяческие иллюзии насчет своего любимого дяди, Хаук вошел внутрь и оказался в узком темном коридоре. Он нерешительно шагнул вперед, и сразу же наткнулся на что-то теплое и мягкое, испустившее в ответ злобное рычание. Хаук шарахнулся в сторону и чуть не упал, так как и там было препятствие, высотой по пояс, – судя по всему, ворох тряпья. Рычание повторилось и Хаук замер, ожидая неминуемого броска затаившейся во мраке собаки, однако этого не случилось. Послышалась возня, потом зажглась лучина, и Хаук с удивлением обнаружил, что собака вовсе не собака, а лежащий на полу человек, изрядно пьяный и рычащий потому, что по-другому не мог. Он поднял лучину, глянул на пришельца, еще раз рыкнул, приподнялся, отдал гостю лучину, рыкнул подружелюбнее, отвернулся к стене и захрапел.

Завладев столь необходимым предметом, Хаук осмотрел коридор. Он был под завязку завален старыми обносками, посудой и всяческим никому не нужным хламом. Полчища тараканов разбегались во все стороны, как только их касался слабый, трепещущий отблеск лучины. Хаук с осторожностью двинулся вперед по этой "дороге страданий", как он назвал про себя данное помещение, и, в конце концов, подошел к трухлявой холщовой ширме, за которой горел свет и слышались чьи-то голоса, после чего лучина погасла.

– Можно? – спросил он, приподняв ширму.

– Заходи, етит твою мать! – услышал он в ответ.

В комнате с высоким потолком и голыми стенами, обнажавшими грубую кирпичную кладку, сидело за круглым деревянным столом трое. Первый из них – одноногий узколобый мужик в одних трусах, с волосатой грудью и тупой физиономией дебила. Рядом, прислоненный к столу, находился костыль. Второй являлась взлохмаченная женщина, что называется, порядочно накинутая, в поношенном ажурном платье с глубочайшим декольте, из которого буквально вываливались наружу обвислые груди. Третьим являлся маленький тщедушный человечек, производящий впечатление умного и начитанного парня.

Вся троица пировала – на столе находились литровые снухийские бутылки с ромом и черствый хлеб в качестве закуски. По нему, как и следовало ожидать, бегали прусаки и жирные мухи. Справа, в шаге от стола, стояла койка, на ней кто-то лежал, скрытый под грудой вонючих одеял.

Внимание Хаука сразу же привлек тщедушный. Согнувшись в три погибели и закрыв глаза, он говорил странные слова:

– Да, несомненно, твердо и несомненно – это важное утверждение. Но тут встает вопрос: возможно ли именно так, а если иначе, то вероятность предыдущего, уже особо рассмотренного нами момента, не исчезает ли она? И новое затруднение: существует ли, хоть сколько-нибудь видимая, и, следовательно, осязаемая и одушевленная, но не статичная, а колебательная, я бы даже сказал, периодически колеблемая допустимость возвращения в первый, уже особо оговоренный и пристально рассмотренный нами момент? Действительно, проблема, поднимаемая…

– Закрой пасть, мозгляк! – рявкнул одноногий и стукнул кулаком по столу. – Проходи, садись, Михай, выпей…

Хаук опешил, но собравшись с духом, прошел и сел на предложенный стул.

– Ну? Рассказывай, пенёк!

– Извините, – кашлянув, сказал Хаук, – но я не Михай…

– А кто же? – удивился одноногий.

– У него все Михаи, – произнесла женщина и рыгнула. – Все, кроме меня. Я – Маруся, а на самом деле Катрина.

– Ты Михай, иль нет? – продолжал допытывать одноногий. – Михай! Головой чтоль стукнулся?

– Если бы, предположим, – как во сне бормотал тщедушный. – И предположим осторожно, двигаясь ощупом и мысленным пытанием, что предыдущий, колеблемый с периодичностью случайности момент, выбьется из заданного – только кем? – пути…

– Пей давай, не парь мозга! – приказал одноногий, и, вытерев грязным пальцем кружку, налил туда ром.

– Нет спасибо, – отмахнулся от предложения Хаук. – Я болен, кхм, язва…

– Хер с ней!

– Нет, нет!

– Врешь! Нет у тебя, собаки, никакой язвы!

– Нет, я пришел лишь спросить…

– Ну, ты даешь, Михай! Не узнаю тебя!

– …я ищу Роока…

– Ааа! Роока? Да вот он, спит! – Одноногий развернулся, схватил костыль и со всей силы ударил им спящего. – Вставай, морда, к тебе пришли!

Койка зашевелилась, и, к невыразимому ужасу Хаука, оттуда выглянул… Роок.

– Поднимайся, хрен зассатый!

Роок быстро вскочил и встал, вытянувшись в струну и закатив глаза вверх. Дядя Хаука выглядел просто кошмарно: кожа на лице и подбородке отвисла, под глазами болезненно-серые круги, лощеное брюхо превратилось в уродливый нарост на тощем теле; одет он был в одну лишь сорочку, короткую и иссечённую внизу в нитку, никак не прикрывавшую срамоту…

– Дядя… – Хаук сначала приветливо улыбнулся, затем застыл в смятении. Роок окинул комнату взглядом полного идиота, и ни сказав не слова, рухнул в кровать. Хаук дернулся вслед за ним, намереваясь поднять его, но не решился на это и попятился назад.

– Эй, етит твою мать! – заревел одноногий, колотя костылем по голому заду Роока. – Поднимайся недоумок, к тебе гость пожаловал!

Роок в ответ замычал. Хаук шлепнулся на стул. У него закружилась голова. Тщедушный открыл глаза, посмотрел на койку, снова закрыл их, и ритмично покачиваясь, продолжил:

– Всякий раз, крутясь в тщете стремления обнаружить точку, от коей и исходит исходное Колебление, мы натыкаемся на бесчисленность и неупорядоченность мыслимых и немыслимых моментов – статичных и колебательных. При этом обнаруживается, что все колебательные моменты суть периодически колеблемые, за редким исключением…

– Нет, ты посмотри, Маруся! – кричал одноногий, повернувшись к койке. – Дрыхнет, черт!

– Отстань от него, Дрон, – промурлыкала Катрина заплетающимся голосом. Она обнажила одну грудь с чудовищно растянутым бледно-розовым соском, и приложила к ней ладонь одноногого.

– Э-э-э… – осклабился Дрон и придвинулся к ней поближе. – Чё, побабахаемся, вошь ты немытая?

– …мы сталкиваемся с непропорциональностью моментирования, что означает ошибку, закравшуюся в сокровение Точки Колебления…

Хаук чувствовал себя всё хуже. Он начал задыхаться. Помутневшими глазами он смотрел на людей, окружавших его; он хотел закричать, но крик застрял в горле…

Катрина разделась донага и уселась Дрону на колени, перед этим спустив с него трусы.

– … Поиск предыдущих моментов, представляется нам единственно важной, в означенном стремлении познать сущность Точки, задачей…

Катрина высунула язык и провела им по щеке одноногого. Язык высовывался все дальше и дальше, он уже обвил шею Дрона и сдавил её. Одноногий начал задыхаться, глаза вылезли из орбит, но он по-прежнему тупо улыбался… Женщина схватилась за волосы своего любовника и кровожадно застонав, ткнула его лицо в свои висячие груди. Бедняга судорожно задергался, вцепился ногтями в её спину и стал рвать на ней кожу. Из порезов выскакивали тараканы и вскоре покрыли стол сплошной шевелящейся массой.

Хаук упал. С трудом поднявшись, он оглянулся в поисках выхода, но его не было. Катрина совокуплялась с Дроном, дико рыча и все сильнее стягивая своим мерзким языком его шею. Вот уже голова преломилась набок…

Хаук хотел закрыть глаза, но и этого не смог сделать. Он как проклятый смотрел на все происходящее вокруг. В сердце укололо. Заныло плечо. Шляпа, где шляпа? Вот она рядом, на полу.

Голова одноногого упала на пол, разбилась, как арбуз, и из неё вылетел рой мух. Хаук шел прочь от них. Он передвигался с величайшим трудом. Прочь, прочь отсюда!..

– Хаук! – Он узнал этот голос. Нет, не может быть. Ему это кажется. Не может быть! Не надо…

Однако Хаук обернулся. Роок тонул в койке, словно в болоте. Сорочка превратилась в паутину, в центре которой торчали его голова и руки, цепляющиеся за кровать.

– С однозначностью случайности, разыскивание вероятностей предыдущивания бессмысленна, – раздался рядом неприятный шипящий голос, и Хаук обнаружил около себя тщедушного. Человечек вперил в него красные, как огонь глаза, изо рта торчали, смоченные слюной острые клыки. – Но с точки зрения познания невообразимости предстоящего очень даже необходима…

Монстр выплевывал мудреные слова как яд, надвигаясь на Хаука, словно скала. Позади него огромный паук пожирал мозги Роока, а Катрина и Дрон превратились в куски мяса, валявшиеся на столе, на стуле, на полу и издававшие звуки, похожие на стоны любовников. По стенам ползли тараканы, потолок облепили мухи…

Выход! Хаук с воплем вывалился в коридор и побежал по нему, сметая все на своем пути. Тряпки падали на него, обдавая пылью и гнилой трухой.

Выход!

Темнело. В сгущающихся сумерках беспорядочно разбросанные квадратные здания Казарм показались Хауку похожими на древний Город Мертвых, где он однажды побывал. Впечатление усиливалось практически полным отсутствием какой-либо растительности; чахлая рощица осталась позади. По пустым улицам бродили тихие люди, размытые ночью, похожие на привидения, и казалось, что их нет, они нереальны и искусственны, будто сошедшие с картины фигуры.

Чен деликатно молчал, изредка поглядывая на своего спутника, всецело погрузившегося в себя. Он вывел его из Гатии, и они шли уже по Портовым Рынкам, все еще шумевшим и ярко освещенным, несмотря на позднее время.

– Ну? – решился, наконец, прервать затянувшееся молчание мальчик. – Дальше я не пойду, ладно? Иди. Я найду тебя.

Хаук, не останавливаясь, кивнул. Мальчик с некоторой грустью посмотрел нему вслед. Этот странноватый дядька даже понравился ему. А, ну его! Чен развернулся и бодро зашагал назад, но тут же остановился, привлеченный шумом. По торговой площади прогрохотала позолоченная колесница, запряженная двумя великолепными скакунами. Ею управлял держа в руках поводья, важный смуглый человек в черно-оранжевой ливрее. Сзади сидел могучий чернокожий воин, в сверкающем золоченом панцире, изукрашенном стремительными переплетающимися черными линиями. Жесткое лицо воина, с грубыми, прямыми чертами, не выражало никаких эмоций; голые плечи и руки покрывали многочисленные рубцы. Человек в ливрее зычно крикнул, натянул поводья, и колесница остановилась около Хаука, который вяло глянул на неё и продолжил путь.

Пока Чен с любопытством разглядывал это чудо, воин выскочил из неё, подскочил к Хауку, вытянул перед ним руку и спросил низким глухим голосом:

– Хаук из Бальдортрана, сын Баэдана?

Глава 13. Курултай

Уже целый час Манас сидел на большом камне под деревом, повесив голову; вытянутая рука сжимает посох, другая покоится на коленке. Казалось, старик ничего не замечал, может быть, он даже заснул, но это не так. Сквозь прикрытые глаза, исподлобья, он посматривал на людей, собирающихся на Белесе.

Рыжебородый, краснолицый, квадратный Пурхан, кряхтя и постанывая, распекал слугу, согнувшегося перед ним в поклоне. Статный Талгат стоял, нервно вытянувшись, бросая настороженные взгляды по сторонам; рядом находились два его младших брата – Кадак и Хидыр – они, судя по всему, скучали. Шонкар и Шагун, князья из дальних восточных уделов, прибывшие только вчера, громко разговаривали и смеялись. Высокий и нескладный Байрак, хан камыков и бечелов, славившийся своей жестокостью, скромно восседал на пеньке, стряхивая пыль со своего платья. Старейшины – Сапар, Миху, Очирбат, Хардар с правнуком, пугливо и восторженно глазевшим на все вокруг, и другие тихо переговаривались. Остальные постепенно подходили.

Вот пришел, как всегда задумчивый и отрешенный Аюн; он поздоровался со всеми, Манасу пожал руку. Следом за ним приковылял Багша, объект вечных насмешек, – грязный угловатый дядька, больше похожий на конюха, нежели на вана. Эллак, легендарный и свирепый воин, ветеран Хайсовских компаний, ныне нечастый гость в орде, появился под удивленный шепоток присутствующих. Он встал поодаль, скрестил руки на груди и с невозмутимым видом поглядел сначала на небо, затем на темневшую у подножия холма толпу.

"Проницательный, честный человек, судя по слухам, – подумал Манас, глядя на него. – Вот кого нам не хватало все это время…"

Небо затянуло холодными серыми тучами. Внезапными порывами налетал ветер, буквально сшибающий с ног; Манасу приходилось придерживать рукой белую войлочную шапку; позади него шумела, раскачиваясь, липа; с её веток срывались листья и улетали за пределы холма. Время шло, погода портилась, а главные действующие лица предстоящего собрания еще не прибыли.

"Гордецы, – досадовал старик. – Выжидают, кто придет последним. Какой в этом смысл? Ребячество!"

Ребячество… какое по-человечески теплое слово. Оно как-то плохо вяжется с призраком смерти, нависшим над всеми ними. Причем Манас был уверен, её костлявая тень вряд ли развеется и после маловероятной победы Барха. Он с растущим нетерпением поглядывал в сторону становища.

Мерген и Барх, бок обок, как старые друзья, взошли на холм и расположились друг против друга. Барх просто сел на длинное бревно, приняв позу мыслителя; для его дяди рабы принесли удобное кресло, в котором он и устроился, по-царски закинув ногу за ногу. Приближенные обоих претендентов на ханский престол также явились общей толпой; среди них, конечно же, были уже знакомые лица – Берюк, Урдус, Ашант, Тумур, Алпак, Шайтан и Эри, занявшие места подле своих повелителей.

Шаман Эри, старик лет семидесяти, больше напоминал воина – крепкого телосложения, угрюмый вид, кольчуга с бронзовыми щитами-наплечниками. На шее висела сделанная из кости неизвестного животного подвеска, с грубым и примитивным изображением солнца – Эри был бургом, представителем редкого, малочисленного, кочующего народа; их родина находилась далеко на севере, в полумифическом лесу Дамхон.

Все были безоружны – таков был незыблемый обычай, никогда никем не нарушаемый; даже на поясе Мергена отсутствовали его любимые, декоративные, инкрустированные алмазами ножички.

"Кажется, все собрались", – подумал Манас и неожиданно почувствовал себя плохо. Перед глазами потемнело, но тут же все прошло; осталась только сильная дрожь в руках. Он крепче стиснул посох и громко сказал, постаравшись не выдать волнение:

– Вы готовы, уважаемые?

– Готовы, готовы, – раздраженно бросил Мерген, перебирая четки.

– Хорошо. – Манас с трудом поднялся. – Обратимся же к великому духу небес со словами молитвы.


О, великий Туджеми, дух вселенной, создатель всего сущего!

Ты, кто даровал нам жизнь, тепло и воду!

Кто наполнил наши поля стадами овец и дал нам возможность питаться!

Будь милостив к нам, твоим верным рабам!

Огради нас от слуг подземелья, от их злых наветов и дурного глаза!

Даруй нам частичку своего безграничного терпения и мудрости!

Слава тебе, о, великий!

– Слава тебе! – хором подхватили все собравшиеся.

– Я закончил, – снова сев на валун, сказал старик. – Начинайте говорить.

– Позвольте начать мне! – Миху бесцеремонно растолкал сидящих впереди него Ашанта и Тумура, вышел на небольшую круглую площадку в центре собрания и остановился прямо перед Мергеном. – Я давно терпел. И теперь я буду говорить, а ты, почтенный Мерген, будешь меня слушать.

– Конечно, Миху-ата. – Мерген привстал, приложил руку к груди и поклонился. – Я весь внимания.

– Хочу посеять сомнения в душах тех, кто питает иллюзии насчет этого человека, – начал Миху. Ветер развевал многочисленные тонкие седые космы старика, из-за чего он стал напоминать злого духа Херемэ. – Он вам много чего наговорил, он вообще мастак изливать сладкие речи. Но все это ложь! Мерген не чтит наши традиции; примером этому могут послужить постыдные похороны Хайса-хана; живет не по-нашему, в каменных домах, и даже шаман его не из нашего племени, чужак, чужеземец, со своими обрядами и богами. Нужен ли нам такой правитель? Вы все, уважаемые люди, почитаемые своими подданными; зачем вы идете за ним? Когда он вам прикажет обрядиться в двахирское тряпье и усесться в разукрашенные повозки, подчинитесь ли вы ему? Нет, конечно! Поверьте мне, старому вояке, он вас не поведет в бой, он лишь будет плести интриги против вас же! Дойдет до того, что прежде чем выпить кумыс в его шатре, вы сто раз подумаете о том, а не отравлен ли он? Ложась спать рядом с женой, вы вспомните, надежные ли воины охраняют ваш покой, заметят ли они крадущегося убийцу?

– Пустые слова! – выкрикнул кто-то из задних рядов позади Мергена. – Чем докажешь?

Миху растерялся, но тут ему на помощь неожиданно пришел Эллак.

– Наран, – спокойно произнес он, не двигаясь с места. – Урдес, Унур, Анебиш, селение Нурт в приозерной степи – сто человек, Ахмад из Хапишии, сделавший для нашего народа много хорошего, семьи Нурлана и Шакира…

– Закрой рот, нечестивец! – завизжал Алпак, вскочив с места, но Мерген небрежным жестом приказал ему сесть обратно.

– Сколько имен! – обернувшись вполоборота к Эллаку, воскликнул Мерген. – Я думал, ты за меня.

Манас отметил про себя, что этот хлыщ выглядит немного несуразно в своем кресле, с ровно подстриженной бородкой, с пальцами унизанными драгоценными перстнями, среди всех этих суровых степных жителей, с их темными от солнца и ветра лицами и хмурыми взглядами из-под кустистых бровей.

– Не понимаю, что означают эти слова? – спросил Эллак. – Что значит за тебя?

– Хм… что ж тут непонятного… Хорошо, скажу по-другому: я полагал, что ты поддерживаешь меня.

– Я поддерживаю себя, – отрезал Эллак. – Свою семью, свой род, своих друзей.

– Тогда что, позволь спросить, ты здесь делаешь? – снисходительно улыбаясь, поинтересовался Мерген.

– Я здесь именно потому и нахожусь, – ответил Эллак. – Что бы отдать свой голос за того человека, который больше всего меня устраивает.

– Ага! Что ж, достойный ответ сильного человека. – Мерген отвернулся от него, и, взмахнув рукой, милостивым тоном монарха осведомился: – Кто еще хочет высказаться?

– Я! Я! – послышался дрожащий голос Хардара.

Дряхлый старец, опираясь одной рукой на трость, другой на плечо правнука, попытался встать с места.

– Не надо, Хардар-ата, – вскинув руки, поспешил Мерген. – Думаю, вас все видят. Говорите оттуда. Надеюсь, хоть вы не будете меня попрекать моими, якобы, грехами?

– А может, и буду? – со злостью стиснув плечо правнука костлявыми пальцами, отчего тот поморщился, крикнул Хардар. – Что, прикажешь удушить меня? Я буду только рад!

– Что вы такое говорите? Я что, сумасшедший?

– Не знаю, не знаю… и то верно, на дурака ты не похож. Можешь быть спокоен, я буду говорить не о тебе. Ну, не совсем о тебе. Я стар, и живу уже так долго, что мне иногда становится стыдно и неловко. Сколько достойных мужей я похоронил, сколько преждевременных смертей я видел… Но сам я цел и невредим. В последние годы я часто задаю себе вопрос: почему я прожил так долго? По чьей прихоти? Боги были ко мне милосердны, владыки наши, никогда не отличавшиеся ни терпимостью, ни пониманием, словно не замечали меня… Все это время я наблюдал, как живет наше племя, и могу вас заверить: на совести всех до единого правителей адрагов много невинных жизней! Вот и ты, Мерген – твои руки в крови! Не спорь, я знаю что говорю. Но я хочу рассказать вам вот о чем. Последний курултай, на котором я присутствовал, возвел твоего брата на невиданную высоту. Тогда, тридцать лет назад, Хайса точно так же, как и ты сейчас, убивал, подкупал, уговаривал… Да, он был силен и могуч, сомнений в выборе не у кого не возникло, но все же… от того курултая у меня остались неприятные воспоминания. Я мог сравнивать – в моем родном селе, крупнейшем и самом влиятельном в свое время, ханов избирали совсем не так, и я тому свидетель!

Мерген с кислым выражением лица пнул мелкий камешек. Почти все остальные также досадовали, кусали губы и свирепо поглядывали на правнука, словно бы говоря: "Заткни ему как-нибудь рот, парень, а то он нас уморит". Мальчик, далеко не дурак, всё уже понял, но решился действовать только после сильного тычка в бок, нанесенного ему Берюком. Иного выхода не было – старейшину нельзя прерывать, и уж тем более, запретить ему говорить.

– Дедушка, – робко произнес мальчик, – разрешите вытереть вам лицо.

Хардар и правда обслюнявился, пока держал речь; он взволновался и дрожал, как осиновый лист, но, не смотря на это, голос его, хоть и по-старчески обветшавший, был тверд и громок.

– Сейчас, подожди, несмышленыш, – бросил старец ему и с нетерпением продолжил: – Все вспоминали о достоинствах кандидатов, перечисляли их добродетели, восхваляли мужество, ловкость, эврмл…

Парнишка прервал прадеда прямо на полуслове, бестолково сунув ему в лицо платок. Это выглядело так нелепо и забавно, что многие сдержанно рассмеялись. Мерген вообще согнулся, пряча улыбку и сделав вид, что стряхивает со штанов пыль. Хардар раздраженно замычал, но несчастный правнук, терзаемый безжалостными щипками Берюка, продолжил вытирать ему рот, плаксиво приговаривая при этом:

– Вам нельзя волноваться дедушка…

Манас, по-прежнему чувствуя себя неважно, сокрушенно покачал головой и, желая поскорее прервать эту глупую сцену, во всеуслышанье заявил:

– Очень хорошо, Хардар-ата. Я понял вашу точку зрения. Итак, мы будем теперь говорить, постараемся говорить, – тут он сделал ударение, – о славных чертах характеров Барха и Мергена, проявляя уважение к ним, да и к самому себе…

Но не успел он закончить, как в центр вышел Урдус, на то самое место, где до этого стоял Миху. Он был взволнован, или даже взвинчен, голос его срывался на неприятный визг.

– Не могу молчать, уж извините, накипело. Долгие годы мы с Мергеном враждуем…

– Ну и что из этого? – с презрением спросил Мерген.

"Урдус похож на его несправедливо обиженного слугу, – промелькнула мысль у Манаса. – В таком случае ему вряд ли поверят".

– Нет, нет! – нервно сглотнув, сказал Урдус. – Я не о дочери. Я не буду её защищать…

"Ох, это же совсем не то…"

– …она безусловно заслужила смерть. Но твоя ненависть…

"О чем я просил их до этого? – с горечью подумал Манас. – Все впустую. Или они не слышали, или глупы. А скорее всего, слишком черствы и твердолобы". Пока он размышлял, к ногам подкатил знакомый холодок, вызвавший у него необъяснимую панику.

– Да ты, сукин сын, достоин презрения! – резкий, лающий голос Пурхана отвлек старика от его невеселых мыслей. – Ты и твой трусливый род – ублюдки и слабаки! Если бы не история с той шлюхой, которую ты подсунул Мергену, ты уже усердней всех лизал бы ему жопу!

У Урдуса в буквальном смысле отвисла челюсть. С обеих сторон послышались гневные крики, с мест повскакали люди.

– Да за такие слова, – чуть не плача, медленно, будто сомневаясь, проговорил Урдус, – ты умрешь…

– Ха-ха-ха! – громогласно рассмеялся Пурхан. – Уберите отсюда этого плаксивого придурка!

– Умри, собака… – нерешительно закричал Урдус и осекся, затравленно завертевшись на месте. Выпад Пурхана видимо попал в самое сердце – Урдус выглядел жалко и беспомощно.

"Позор. – Манасу было тошно на него смотреть. – Позор!" Холод сочился тонкой лентой, заползая в старика и испуская внутри обжигающе ледяные иглы. Боль и паника все больше охватывали его; он проклинал Барха и жаждал уйти отсюда подальше. Но он понимал, что это будет выглядеть, по меньшей мере, очень странно и заставил себя остаться и не подавать виду.

Пурхан, однако, услышал слова Урдуса, побагровел, сжал кулаки, шагнул вперед, но путь ему преградил Шайтан.

– Сядь, – коротко сказал он и толкнул его. Пурхан упал на спину, тут же вскочил, разразился проклятьями, но увидев вокруг себя людей, холодно взирающих на него, подавил свою ярость и стих.

Манас со всей силы постучал по дереву посохом, призывая к порядку.

– Успокойтесь! – крикнул он. – Урдус, уйди, пожалуйста. Ребята, кто-нибудь, уведите этого бедолагу с Белеса. Он уже свое отговорил.

Приближенные Урдуса поспешно увели его с холма. Он, кстати, не сопротивлялся, так как пребывал в глубоком шоке. "Похоже, он льстил себе, называя себя врагом Мергена, – думал Манас, провожая его спотыкающуюся фигуру глазами. – Быть врагом такой змеи большая честь".

Некоторое время народ гудел. Старик подождал, пока не стихнет шум и, еще раз постучав посохом по липе, сказал, прислушиваясь к собственной дрожи в ногах:

– Я смотрю на вас, и, мягко говоря, совсем не радуюсь. Мы адраги? Цвет племени, её вожди? Как вы думаете? Молчите… Не заставляйте меня говорить грубые слова в ваш адрес. Хардар только что постарался образумить вас, но как видно, зря. Хорошо, я повторю: мы собрались здесь затем, чтобы избрать нового хана, а не вспоминать былые обиды и бить друг другу лица. Я не понимаю, как можно это сделать, без конца понося наших кандидатов и поливая грязью?

Манас умолк и вперил очи в землю.

Ашант почуял растущее беспокойство Манаса, и сам начинал тревожиться все больше. Он задумался о том, что бы могло это значить, но, ни к чему не пришел. Он хотел спать, в голове тупо вертелись имена Найяль и Кабемы, которые воин с легким раздражением постарался изгнать.

Тем временем Мерген слушал Манаса с большим вниманием. Как только старик замолчал, он встал с кресла и начал:

– Спасибо тебе, Манас-ата, за мудрые слова. Не знаю, есть ли у меня право сказать свое слово на курултае, на этот счет я несведущ. Но все-таки, я должен оправдаться, ибо решается моя судьба! Много обвинений я услышал, и не только сейчас, но и в последние дни. Значит, я – убийца, я просто чудовище! Честно говоря, – со смешком прибавил он, – слушая вас мне и самому стало немножко страшновато. Однако, дорогие мои, посмотрите-ка на себя! Так ли вы безгрешны? Вот Байрак, наш друг; рассказать вам о том, что он вытворяет в своих владениях? Не надо? Нет, я все-таки расскажу, только об одном моменте. Те, кто был у него в гостях, знают о чем я. К его палатам, не менее пышным, чем мои – заметь, Миху-ата! – ведет дорожка, сложенная из черепов казненных по его приказу людей. Дорожка из сотен черепов! Ну да ладно, все знают, что Байрак мясник… Кстати, вспомнил, это правда, Байрак-гай, что ты недавно задушил свою жену?

– Правда, – насупившись, буркнул Байрак.

– Бабы болтают, – заложив руки за спину и прохаживаясь по кругу в центре собрания, продолжал Мерген, – что ты так старался, что у неё оторвалась голова и опорожнился кишечник прямо в твою чашу с бешбармаком. Брр! Какая жуть! Разве я позволял себе что-либо подобное? Мне даже подумать об этом страшно! Да, я устранял врагов, так же, как и Хайса, или Пурхан, Талгат, наконец. Да все так делают, и венеги и дженчи; а в Залесье, как я слыхал, есть разбойник по имени Военег; он из венежского племени, кажется; так он вообще свиреп и кровожаден до невозможности. Я всегда действовал в интересах семьи и рода; ради собственной безопасности и спокойствия моих родных. Корысть и что-либо подобное, – видят духи! – никогда мной не двигала. Меня еще обвиняют в том, что я держу в услужении кровожадных убийц, и указывают на Шайтана – он, видите ли, плохой. А Берюк? А Ашант, наш великий воин? Они разве не убивали по приказу Хайсы? Вот видите, не такой я плохой, оказывается. Теперь давайте поговорим о моем безвременно почившем брате. Он был очень болен, в последние годы ожирел так, что не мог залезть на коня! А вот двахирский хан, в любви к которому меня любят попрекать, знаете что-нибудь про него? Ага! Вижу – вы презираете их! Тогда послушайте меня внимательно. Хану Двахира пятьдесят пять лет, он строен, мускулист, – ни капли жира! Он отличный наездник, искусно владеет мечом, в чем может поспорить с самим Ашантом, и у него двадцать жен и сто наложниц; и каждую ночь он посещает десятерых! Я не лгу, это правда! А хан дженчей? Да он еще огромней Шайтана, и на плечах его несколько сотен зарубок, выжженных каленым железом, по одной на каждого убитого им соперника в равном поединке! В равном! По ихнему закону, ханом может стать любой человек, даже последний нищий, если только он сумеет одолеть в бою действующего. И вот уже десять лет Скидуру никто не может свергнуть с престола!

Мерген умолк, переводя дух. Стояла абсолютная тишина, только крепчающий ветер, с тоскливым воем проносившийся по равнине, и далекое ржание пасущихся коней, нарушали её.

– О Хайсе не хочется и упоминать, правда? Дженчи с гхуррами знают, что Буреб трахал венежанку, в то время как сам Хайса смотрел на это и пьянствовал. Что это, как не позор? Мы опозорили себя на всю степь и то, как я похоронил его – справедливо и закономерно. Мы называем себя хозяевами степи, но это далеко не так. Мы владеем лишь третьей, если не четвертой частью её, – большинство под пятой у гхурров и дженчей. Кто вспомнит последнюю победу над ними? Вот, я так и знал. Вообще, лишь один великий Габа пару раз разбивал их шайки и всё. Вот совсем недавно гхурры вторглись в улус Аюна. Хайса ответил ему тем, что не будет ему помогать, что, по его мнению, у Аюна достаточно сил одолеть этих псов. Вот как он помог своему, можно сказать, брату, у которого накануне случилась беда – чума пронеслась по его краю, убив половину населения. Аюн, не в силах сопротивляться, бежал, оставив родную землю на растерзание врагу. И, в итоге, за день до своей позорной смерти, Хайса приказал собрать с изможденных и покалеченных остатков улуса Аюна тысячу человек для похода против венегов!

Гневный рокот прошелся по рядам. Речь Мергена произвела сильное впечатление на собравшихся. Ашант видел, как подаются они вперед, внимая его словам. К сожалению, старейшины тоже восторженно вытянули лица; они активно перешептывались, важно кивая головами. Да, Мерген хорошо говорит, очень хорошо. Может, стоит…

Ашант вздрогнул. Что-то, сидящее далеко внутри него, подсказывало ему, что бой еще не проигран, хотя в данный момент – момент торжества сияющего и довольного собой Мергена – это казалось немыслимым.

Странно, его противник Барх за всё это время почти не пошевелился. Лицо его было неподвижно и невозмутимо. Но Ашант хорошо чувствовал, какая буря бушует в его душе. Традиционно мнительная, депрессивная и неуверенная в себе натура Барха уступала натиску леденящего, чужеродного, равнодушного ко всему живому гнева. Ашант испугался – есть в этом что-то демоническое. Барх словно перерождался, постепенно превращаясь в неукротимого монстра. И Ашант уже без опаски, но с надеждой подумал что, наверное, Мерген предпочтительней, Мерген – лживый, коварный – все же человек…

Манас вдруг встал и встряхнул ногой, как будто она затекла. Мерген, видя, что ничего не происходит, заметно занервничал.

– Ну что? – не скрывая своего раздражения, спросил он. – Манас-ата! Что дальше? Будет ли твой внук говорить?

– Спроси у него сам! – тяжело дыша и прислонившись к стволу дерева, огрызнулся старик. – С меня хватит!

С этими словами он, к великому изумлению присутствующих, торопливо, почти бегом, удалился.

– Что происходит? – растерянно поинтересовался Мерген. – Что это он?

– Послушай, Мерген-хан, – нетерпеливо сказал Талгат, – закончим без него.

– Да, – задумчиво посмотрев на него, согласился Мерген, – голосуем.

Тут все услышали шум. Около становища собралась толпа вооруженных людей. Они кричали, размахивали руками. Послышался звон перекрещивающихся мечей, стоны и предсмертные вопли.

– Да что там такое? – прищурившись, проговорил Мерген. – Шайтан, пойди, разберись.

Шайтан немедленно убежал. Спустя минуту, на холм поднялся вспотевший, несмотря на холодную погоду, солдат в кольчуге, забрызганной кровью. Он пал к ногам Мергена и отрывисто доложил:

– Люди Урдуса напали на нас, великий вождь. Мы ответили им. Несколько наших убито, но мы оттеснили их назад. Урдус был на коне, размахивал мечом и поносил вас, повелитель. Кто-то пустил в него стрелу, она попала ему в шею…

– Он мертв? – прервал его Мерген.

– Не знаю. Не видел, тела не видел. Он исчез в сутолоке. Бой еще продолжается…

– Все, иди. Видишь, Пурхан, оскорбил его ты, а виноват я.

Старейшины, ваны и нукеры уже были на ногах, и слова Мергена потонули в поднявшемся шуме.

– Так, успокойтесь! – громко сказал Мерген. – Спрошу у вас прямо – вы признаете меня своим повелителем?

– Нет, – сказал Барх и впервые за весь вечер пошевелился, подняв голову и взглянув на Мергена. В его глазах Ашанту почудилась какая-то печаль, или ему только кажется? Словно Барх уже похоронил своего дядю и смотрит сейчас на мертвеца. Он вспомнил Манаса и его бегство. Старик знал эту боль и от кого она исходит.

Угрюмые лица, мечущиеся из стороны в сторону, налезающие друг на друга, сливающиеся в единое уродливое целое. Их пустые глазницы смотрят в никуда, черные рты что-то многоголосо шепчут…

"Неужели это правда? – Ашант уставился в одну точку, не замечая ничего вокруг. – Неужели…"

Барх, опёршись руками в колени, со вздохом поднялся.

– Можно мне сказать слово, дядюшка? – остановившись напротив Мергена и бросив взгляд на хмурое небо, спросил Барх.

Шум становился всё громче. Ашант прислушался. "Похоже, люди Тумура вступили в бой, – подумал он, видя, как напряженно всматривается туда его друг. – Добром это не кончится".

Начал накрапывать мелкий дождик. Неистовый ветер подхватывал капли и кружил их, словно танцуя с ними. Ашант обрадовался дождю, как чему-то, связанному с простой обыденной жизнью. "Как же мне надоели все эти разборки, – вздохнул он. – Опять бежать, прятаться, биться. Ради… ради чужих людей, ради их проблем".

Мерген, видно, совсем забыл про Барха. Обнаружив его рядом с собой, он сначала заметно содрогнулся, затем быстро пришел в неописуемую ярость. Этого все и ждали. Вот тут он показал свое истинное я.

– Дядюшка? Никакой я тебе не дядюшка! Ты, гнида! Ты сдохнешь сегодня же, я лично выпотрошу тебя и повешу твое гнусное тело на твоих же кишках! Жаль, что у меня нет с собой меча… Ты знаешь, ублюдок, что я трахал жен Хайсы? По его же просьбе! Этот урод Буреб на самом деле мой сынок! Тьфу, даже вспоминать о нем тошно! А чей ты сын, а? Знаешь? Это неизвестно! Кто трахал твою мать? Может раб какой-нибудь? Вы слышали? Барх – сын раба! Но я скажу тебе по секрету, племянничек, мой член бывал в заднице твоей матери! Ох, и сладенькая же у неё была попка! Мягонькая! Может поэтому она вскрыла себе вены, а? Я ведь так старался, вот её тоска и заела, ха-ха!

Ашант закрыл глаза. Оскорбления, сыпавшиеся из уст безобразно кривляющегося, так непохожего на самого себя Мергена, резали слух всех присутствующих, как острый нож. Ашант чувствовал, как горят его щеки, словно все слова адресовались ему. Жаль. После этого Барх вряд ли оправится. Лучший способ – покончить с собой, что должен был сделать Урдус, часом ранее. Ибо ни Тумур, никто иной не встанет на его сторону после таких… откровений.

Ашант с небывалой горечью в душе собрался уже уходить, когда что-то заставило его обернуться. Может быть, желание взглянуть напоследок на Барха, на его падение. Правда, люди любят наблюдать за болью других, наслаждаться ею, и это чувство сидит у них глубоко в душе. Они будут охать, ужасаться, но ни за что не помогут, и не отвернутся, и будут обсуждать между собой страдания близких. Причем ни у кого не возникнет мысль, что нечто подобное может произойти и с ними.

И он обернулся. В этот миг что-то ослепило его. Ашант сморгнул, после чего увидел в руках Барха… меч.

Барх взмахнул им – странным, черным, с голубым отливом, завораживающим оружием. Как во сне Ашант видел протянувшиеся к Барху руки, пытающиеся остановить его, и только тогда подумал: "А откуда у него меч?"

Он перерубил Мергена пополам – от правого плеча до левого бока. Мерген еще секунду простоял, глядя на своего противника изумленными глазами, потом верхняя половина соскользнула вниз и упала; из обезглавленного туловища фонтаном брызнула кровь, окропив всех, кто находился рядом, затем и оно рухнуло наземь с глухим стуком.

Барх с холодной яростью на забрызганном каплями крови лице, переступил через тело дяди, ступив прямо в растекающуюся лужу крови. Мгновение – и он молча набросился на сторонников Мергена. Ошеломленные и потрясенные, они пропустили этот момент, за что и поплатились. Первыми пали Байрак и Пурхан со своим батыром; остальные бросились врассыпную, но Барх настиг Шонкара, рубанул сверху вниз и полосонул по его спине. Черный меч с чавканьем перерубил хребет – несчастный упал с истошным воплем. Один из братьев Талгата, кажется Кадак, споткнулся и упал; Барх налетел на него, в отчаянии закрывшегося руками, и изрубил на куски. Эллак, заметив, что Барх, вконец ослепленный жаждой убийств, увлекся, бросился ему в ноги и сшиб с ног. Тут же подбежал кривоногий Багша, прыгнул на спину Барху и, испустив нечто вроде рычания, стиснул рукой его шею, но не успел он что-либо предпринять, как умер – Берюк, незаметно подкравшийся сзади, размозжил ему череп большим камнем.

Барх закричал, сбросил с себя мертвого Багшу и, выставив перед собой меч, закружился, напряженно выискивая тех, кто хотел наброситься на него. На холме появились люди; с одной стороны – воины Тумура и Урдуса, с другой – отборная сотня Шайтана, во главе с ним самим, держащим в одной руке отрезанную голову Урдуса, с которой еще капала кровь.

Ашант почувствовал легкий толчок в спину, и не успел он оглянуться, как ощутил привычную прохладу кожаной рукояти – кто-то дал ему его палаш.

Дождик прекратился. Ветер полыхнул вихрем, ударив песком по людям, застывшим в ожидании.

Шайтан скосил глаза на Мергена, но ничем не выдал своих чувств, увидев его рассеченное тело. Старейшины столпились тесной кучкой рядом с Тумуром. Эллак лежал на спине, в животе его торчала длинная щербатая палка; глаза остекленели, на губах запечатлелась презрительная ухмылка. "Что за бесславная смерть, батыр!" – с великим сожалением подумал Ашант, и, тут же, вспомнил жестокие слова Млады, нависшие над ним, будто проклятье: Тебя ждёт такой же конец. Помни об этом, багатур.

– Стойте! – как гром среди ясного неба, прозвучал голос Эри. – Постойте, не делайте глупостей!

Старик на коленях подполз к Барху, и припал к его ногам. Дрожащими ладонями он обхватил перепачканный грязью и кровью носок сапога Барха, поцеловал его, потом, не вставая, повернулся к приготовившимся к бою неприятелям.

– Послушайте меня! Ты, Тумур, и ты, Иса.

Шайтан мрачно улыбнулся, услышав свое настоящее имя, и кинул в шамана голову Урдуса, попав ему в бедро. Эри, отшатнувшись, в мольбе сложил перед собой руки и со слезами на глазах сказал:

– Разве вы не видите? Небеса благословили его – кагана Барха, вложив в его руки карающий меч! Мы все здесь, на Белесе, были полностью безоружны, так велят нам наши обычаи, освященные древностью. Но сияющий Туджеми простер над нами свою десницу – и нечестивцы, посмевшие осквернить хулой и наветами это священное место, подохли, как шакалы! Одумайся, Иса, и поклонись своему повелителю! Будь благословен великий хан!

– Ты смешон, пес Мергенов! – сказал Барх и ногой оттолкнул от себя шамана. – Тебе здесь не место. Убирайся, или умрешь.

Эри изумленно посмотрел на Барха. Когда смысл сказанных новым каганом слов, наконец, дошел до него, он растерянно оглянулся, но заметив только враждебные лица, покинул Белес, согнувшись, как побитая собака.

Слова Эри немного охладили пыл. Обе враждующие стороны продолжали недоверчиво поглядывать друг на друга. Барх опустил меч и не спеша подошел к Шайтану. Он приблизился к нему вплотную. Настал самый напряженный момент за весь вечер – Ашант заметил, как выступил пот на лбу Берюка, как закрыл в страхе глаза Хардар. Шайтан, не спуская с Барха настороженно глядящих глаз, отступил на шаг, потеснив воинов. Поднял свой палаш, левой рукой взялся за клинок, и протянул его к Барху рукоятью вперед.

– Моя жизнь и мой меч в твоих руках, повелитель, – с достоинством склонив голову, произнес Шайтан.

Барх впервые, несколько нервозно, улыбнулся и отвел от себя палаш.

– Твоя жизнь мне еще понадобится, – сказал он и громко добавил: – Всё, братья, расходитесь с миром! Тумур!

– Да, повелитель? – Тумур произнес этот титул немного неуверенно, словно пробуя его на вкус.

– Распорядись, чтобы здесь все убрали. Завтра мы похороним всех с почестями, похороним так, как полагается, и… Мергена тоже. Пусть простит он меня. Я не хотел этого.

В этот сумрачный день, день триумфа Барха, Ашант понял, что жизнь его изменилась раз и навсегда.

Глава 14. Военег

Семен проснулся и сразу же ощутил во рту знакомый привкус горечи – ночью его рвало, как обычно. Он с трудом разлепил веки и с некоторым удивлением обнаружил вокруг почти кромешную тьму. "Где это я?" – подумал он, облизнув пересохшие губы и пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте.

Семен приподнялся и сел. Он проморгался и наконец понял, где находился. Спереди, чуть слева, в комнату просачивался свет сквозь дверь, сколоченную из плохо подогнанных друг к другу досок. Топчан был застелен засаленными, пропахшими кислой вонью тулупами, на которых до него побывало немало грязных придурков. Посидев немного, он снова лег, почувствовав головокружение и тошноту. "Опять перебрал. Вот черт…"

– Эй, Безбородый! Где ты есть? – Дверь с треском распахнулась, и в неё заглянул Тур – шумный бородатый мужик в рогатом шлеме и с меховой накидкой на плечах. – А-а-а! Вот ты где! Вставай, уже полдень, леший тебя дери!

– Отстань, мне плохо…

– Чего ты руки сложил на груди, никак помирать собрался?

Семен не ответил и повернулся к стене.

– Пойдём, похмелишься! – не отставал Тур. – Нежата крысу средь наших поймал! Приволок его на лоб, и там все уже сидят и стол накрыт. Пошли, выпьем, позабавимся, чую, брячина будет что надо! – Тур схватил Семена за локоть и потянул.

– Иду, иду! – проворчал Семен. – Убери ты… клешню свою.

На улице вовсю светило солнце. В хуторе, под названием Сосна, состоящим из нескольких старых, обветшавших изб, с большими соломенными крышами, из-за чего они напоминали грибы-боровики, никто не жил, и видать, уже давно. Еще вчера, в пасмурный, сырой и промозглый день, Семену это место показалось удручающе тоскливым. Дрова, сложенные у стен домов, телеги, мох и плесень, покрывшие всё вокруг, – всё было тронуто печатью тлена. Но сейчас хутор преобразился – теплый день, лай собак, кони, пасущиеся внизу, у реки Белая. Туда еще вела живописная петляющая тропинка, вдоль которой протянулась посеревшая от времени деревянная изгородь; и там, у самой воды стояли сосны, одинокие и величавые, – все это согрело душу Семена. Он вдохнул полной грудью.

– Все целы? – спросил Семен.

– Все, – уверенно ответил Тур. – А что им будет, Безбородый?

– Я имел в виду… А, ладно. Пошли.

Они прошли мимо обоза. Многочисленные разномастные, разноцветные фургоны, окружившие деревушку, стиснули её в своих объятьях, словно медведь старушку. Дорогу, пересекавшую хутор, запрудил приехавший сюда накануне народ – Сечь Беловодья, или, в простонародье, Военегова шайка – люди, которых сам князь Военег величал своей дружиной, промышлявшие разбоем и воровством; багуны, как они сами себя называли, или витяги – презрительное наименование, данное им воиградцами.

Столь разношерстную компанию трудно встретить где-либо еще, даже в порту Вередора. Основу Сечи составляли дубичи, воиградцы и южные алары – алмарки; встречались и равногорцы, тремахи и даже кочевники Нижнеземья, в основном дженчи. Все они были чрезвычайно воинственны, жестоки и кровожадны, и одевались соответствующим образом, то есть во всё что угодно. Гриди – элита этого разбойничьего войска, щеголяли все больше в кольчугах, либо в благородных треарийских латах, как правило украшенных всяческими разноцветными побрякушками, выглядевших, зачастую, нелепо; их оруженосцы – отроки – благодаря своим хозяевам мало чем от них отличались, разве что возрастом. Остальные – хольды, простые бойцы – вообще не поддавались описанию. Единственное что можно отметить в их наружности – это какая-то лихость и бесшабашность. Хольды грязны, веселы, увешаны оружием с ног до головы – и нужным и не нужным – и с трудом признают командиров. Кстати, о командирах, к коим относился и Семен Безбородый. Каждый вожак (батька, кун или, очень редко, тадхунд – кому как нравится) имел под собой от пятиста до полутора тысяч человек – гридей, хольдов, вольных людей и треллей – рабов.

Здесь, в Сосне, в часе езды от Паучьего Камня (усадьбы местного помещика по прозвищу Щека) собралось пять кунов; все они уже второй день пировали, ожидая приезда дубичского князя Военега, для которого припасли помещичьи хоромы; а Щека уже благополучно болтался на виселице.

Лоб расположился на поляне, за хутором, рядом с тихой березовой рощицей. Найти сюда дорогу смог бы и слепец – гвалт стоял такой, что Семену сразу же захотелось заткнуть уши, чтобы не допекать больную голову. Десятки костров разносили дым на всю округу; на вертелах жарились кабаны, птицы и прочая живность; бочки с соленьями, вином и пивом стояли открытые, любой желающий мог просто взять и зачерпнуть себе чарку – другую. Народ, несмотря на полдень, уже изрядно захмелел; некоторые, особо воинственные и неугомонные, горячо обсуждали между собой последние свои подвиги, промахи и новости. К согласию данный тип бандитов и лиходеев приходил редко, и потому стычки и брань были среди них обычным и повседневным явлением. Кое-кто тискал мясистых розовощеких хохочущих девиц, собранных ребятками со всех окрестных деревень; еще один подвид багунов, относящийся к пьяницам, ясное дело, пил и, извините за выражение, блевал и гадил, – несчастная, целомудренная до вчерашнего дня, роща в этом смысле уже безвозвратно потеряла свою благоухающую девственную чистоту. Многие лежали на земле, дремали, разморенные зноем и горячительными напитками; пели непристойные песни, – словом, более веселого места не найти.

Длинный, нескладный пиршественный стол окружила плотная толпа. Семен с Туром протиснулись сквозь строй разгоряченных тел; выкинули со стола двух, как выразился Тур, холуёв и сели за стол, предварительно поздоровавшись со всеми – с кунами, гридями и прочими высокопоставленными разбойниками, а также их гостями – купцами, ворами и прочим людом.

– Ну-ка, Леваш! – заорал Тур, сняв шлем и бросив его на стол, прямо в миску с квашенной капустой. – Плесни батьку? нашему винца и мне тоже не забудь.

– Не пойдет, – кисло глянув на деревянную кружку с молодым, отдавающим рвотой, вином, сказал Семен. – Нее, не пойдет.

– Пойдет! – заверил его Тур. – Не первая, так вторая! Давай вместе!

Семен, сморщившись, выпил, покраснел, потом побледнел.

– Плохо? – спросил Тур. – Ну-ка, следующую, быстро, быстро!

Семен выпил еще, охнул, встряхнул головой, закусил соленым огурцом.

– Ну, пошла? Вижу, пошла! И третью!

– И третью! – Друзья чокнулись, после чего Семен наконец-то обратил внимание на происходящие вокруг события.

Краснолицый толстый кун по имени Нежата, с чубом, достающим до кончика носа, одетый в красный кафтан с распахнутым воротником, обнажавшим волосатую грудь, неистовствовал. Рядом с ним на коленях стоял испуганный парнишка – красное лицо, голый торс, белое тело, загорелые руки и синяк под глазом.

– Что будем делать с ним, хлопцы? – спрашивал он, свирепо косясь на парня.

– А что он? – поинтересовался Редедя, еще один предводитель багуньего войска – крепкий мужик с пышными, закрученными кверху усами, в небрежно сдвинутой набекрень овчиной папахе, на шее пестрый, искрящийся блестками шарф.

– Вор это, шиша! – разъяренно ответил ему Нежата, ударив парня в лицо кулаком. – Я уже устал вам, дурни, повторять! Залез, вашу мать, в телегу с салом, трелля моего избил, гад!

– На шибень его!

– Выпустить ему кишки!

– Накормите его салом, чтоб он им подавился!

– Отдайте его Рагуйловским собакам, пущай его загрызут!

– Дождемся князя, уж Асмунд с ним позабавится вволю!

– Ну, это жестоко…

– Да что там! Поделом!

– Нет, нет! – запротестовал Лют Кровопийца – старый, обожаемый всеми вожак; мрачный, грозный, независимый и рассудительный; во рту только лишь два зуба, торчавшие как волчьи клыки, из-за чего и прозвище. – Мы, свободные люди, сами разберемся. Неча кормить Военеговских псов, пущай сами себе ищуть добычу. По обычаю дубичей, попросту помордуем его. Хлопцы молодые у нас, горячие… Так ли, Рагуйло? Как оно у ольмарей-то? Что скажешь? Можа, отдадим его своре крысу-то? – обратился Лют ко всем. – А, други? Его гончие, поди, уже все подохли, небось?

– Не подохли, – спокойно и невозмутимо ответил ему Рагуйло, один из немногих, выглядевших относительно прилично. Он, конечно, и чубатый и пышноусый, но в высокой каракулевой папахе, сидевшей на нем ровно, будто корона; и одет он был в богатую свитку, и на шее его висела золотая цепь, и сам он держался подчеркнуто строго, словно царь. – Собачки сыты, и вообще, устали. Так что, можете "помордовать" его. – Рагуйло интеллигентно оторвал у гуся ножку. – То что вы, дубняки, дикари и варвары, так это ж всему миру известно.

– Ох ты, нуте-ка! – скривился Лют. – Ну и хрен с тобой, боярин какой! "Дубняки дикари"! Да мы, дубичи, в сто раз умней вас, убогие! У вас и государьства-то нету! Так, одни шалашики!

Рагуйло был человеком не без юмора, и поэтому одарил старика снисходительной улыбкой, посчитав ниже своего достоинства спорить с ним.

– Так, значится, будем бить… – нахмурившись, произнес Нежата. – Эй, Семен! Ну, ты что скажешь?

– А что он скажет? – встрял вездесущий Лют. – Им, воям, похеру. Уж тем более трубадурам.

– Точно, – мечтательно улыбаясь, подтвердил Семен. – Наплевать.

– Что я говорил?

– Так, Коснята! – рявкнул Нежата. – Хватайте этого цыпленка за цыцки, и… вдарьте ему как следует! Коснята, мать твою! Я с кем сейчас разговариваю?

– Я слышал, батяня! – Совсем еще молодой парень – лет семнадцати – подскочил к приговоренному, схватив его за волосы, пригнул пониже, и с размаху ударил его сапогом по лицу, по зубам. Воришка взвыл, схватился за рот и упал навзничь. К Косняте присоединилось еще четыре человека, такие же юные, подтянутые, с озорным блеском в глазах. Толпа расступилась, освободив им место. Ребята принялись рьяно избивать свою жертву, целясь больше в голову, которая очень скоро превратилась в кровавое месиво.

– Оттащите поганца подальше! – ворчал Нежата, отряхиваясь. – Забрызгали кровякой все вокруг!

– Эй, а он еще жив? – облизывая пальцы, спросил Торчин, Редедин богатырь.

Юноши, раскрасневшиеся, вспотевшие, остановились. Вор еще дышал, уткнувшись лицом в пыль.

– Сверните ему шею! – предложил Тур.

– Нее, это вряд ли, – озадаченно проговорил Коснята. – Я… наверное, не смогу. Не умею.

– А что тут уметь? – захохотал Тур, вставая с места. – Учитесь, придурки!

Жуя на ходу, гридь подошел к умирающему – тот тихо стонал и дрожал. Повертев плечами для разминки, он нагнулся, схватил его одной рукой за шею, другую положил на затылок; притянул к животу, сосредоточенно закатил глаза и резко дернул. Послышался хруст и вор, показав всем свои остекленевшие очи, рухнул на землю, словно мешок с брюквой.

– Вот как надо! – стряхивая с ладоней пыль и кровь, сказал довольный собой Тур. – А вы что тут устроили? Так только бабы дерутся! Эх, молодёжь…

– Да, – уперевшись локтем в стол, сказал Лют. – Точно, бить надо умеючи, хлопцы! Учитесь у Семена, уж он вас научит не только шеи сворачивать, но и песни петь! Баллады, черт меня подери!

Семен уже засыпал. Его толкали, Тур, вместе с Левашом что-то ему говорили, перед ним всё расплывалось…

– Военег едет! – послышался чей-то пронзительный голос. – Военег, со свитой! Прямо сюда, в Сосну!


Глядя на Военега, трудно поверить в то, что он один из самых жестоких и кровожадных людей во всей долине Трех Рек. Во всяком случае, так говорят, а как известно, то что в народе говорят, не всегда правда. Князь скорее походил на героя-любовника – белое, как молочный кипень, лицо, прямой нос, чувственные алые губы, зеленые глаза, смотрящие пронзительно и страстно, кудрявые темно-русые волосы, спускающиеся до плеч. У белоснежной рубахи ворот широко расстёгнут, обнажая мускулистую грудь; в руках плеточка, на поясе меч; великолепный вороной жеребец под стать хозяину – горяч и могуч.

Военег налетел как вихрь, со своей дружиной – отборными воинами. Вмиг лоб опустел, остались только куны и гриди, ошеломленные столь неожиданным визитом. Князь не стал задерживаться в хуторе, и, узнав, что его ждут в Паучьем Камне, сразу же отправился туда, приказав отправляться с собой Семену, своему любимцу и даже, по его же собственным словам, кумиру, также и Рагуйле-собачнику. Нежата, Лют Кровожадный и Редедя, у которого имелось, скажем так, подпольное прозвище Мизиня, остались в Сосне, с повелением сидеть и ждать.

По пути Военег ненадолго задержался в деревушке под названием Подкаменная, где заприметил весьма и весьма привлекательную хуторянку по имени Нега, кою он незамедлительно взял с собой, не забыв – вот плут! – испросить на то разрешения у её насмерть перепуганных родителей.

Паучий Камень – древнее имение бояр Ратмировичей – это крепость, построенная еще во времена Всеслава Великого. Она стояла прямо на воде (скорее всего, на маленьком острове). Высокие зубчатые стены, башни с забавными крышами-колпаками – всё это делало Паучий Камень неприступной крепостью, каковой он и являлся. Последний из рода Ратмировичей – Вышеслав – умер, не оставив наследника, два года назад и замок попал в руки предприимчивого купца, известного всем как Щека Бражник. Этот прохиндей устроил там склад для своих контрабандных товаров, гнал бражку, торговал скотом, содержал бордель.

Но прежде чем заглянуть в замок, и узнать во всех подробностях, в чем же провинился перед багунами Щека, и каковы были взаимоотношения Вышеслава и Военега, я, с вашего позволения, отвлекусь и загляну в прошлое, с тем, чтобы рассказать немного о Военеге – этом в высшей степени любопытном человеке; а также, попутно, и о Семене, чья биография с ним тесно связана.

С самого раннего детства Военег проявлял себя чрезвычайно одаренным мальчиком. У него обнаружилось множество талантов: он рано научился читать, превосходно овладел мечом, метко стрелял из лука и даже освоил игру на гуслях. Этот инструмент особо почитался в Дубиче. В память о гусляре-крестьянине известном под прозвищем Лузгарь, своей волшебной игрой усыпившей несметное войско криров, уже полгода как осаждавших неприступный Корск, благодаря чему вересам удалось их, в конечном итоге, разбить, в Дубиче проводился ежегодный конкурс, на котором Военег, ко всеобщему изумлению, победил в возрасте девяти лет – неслыханное дело! Кроме того, он нежно любил свою мать, великую княгиню Ольгу. Его старший брат Борис не мог похвастать ни одним из этих качеств – коренастый, хромой (врожденный порок – у Бориса одна нога короче другой на вершок), угрюмый, он во всем походил на отца – князя Всеволода, умершего спустя год после рождения Военега.

Юный князь уже в пятнадцать лет поражал всех столь глубокими знаниями в области политики, философии, военного дела и прочих наук, что мать решила ввести его в Боярскую Думу, как полноправного члена. Через неделю, Военег, разочарованный скукой, царившей на заседаниях в Янтарном Дворце, переполошил всех, предложив создать в Дубиче республику, на манер Марна или Гвинтана. Стоит отметить, что Дубич наверно единственное государство (кроме, пожалуй, Дамхона), где многие века ничего не менялось; да и Борис, царствующий князь, был консервативен до крайности, так что можно себе представить, какой эффект произвели слова царевича.

Смутьяна изгнали из Думы, посчитав его слишком молодым для таких дел. Вот тут вскрылась еще одна черта характера юного князя – вспышки буйной, неконтролируемой ярости. Ему пришлось не по нраву решение бояр; он просил прощения; умолял мать поддержать его, угрожал, но получил мягкий, вместе с тем безоговорочный отказ. Тогда, в припадке злобы, Военег жестоко избил свою мать; а после до смерти забил мальчишку-слугу, при этом, как он позже признавался, даже не мог вспомнить за какую такую провинность.

Борис был в шоке; приказал бросить, как он выразился "психа", в темницу. Дело шло к казни – простой народ, подначиваемый неизвестными недоброжелателями, требовал его смерти, но мать простила сына. Мало того, Ольга, несмотря на незажившие еще раны, регулярно навещала своего любимца, чем вызвала гнев и зависть Бориса. Великий князь, в результате тяжких раздумий, повелел изгнать из страны своего брата с наказом никогда больше не возвращаться.

Настал час, и под горький плач княгини, Военег, как когда-то Илья-изгнанник, покинул родные края, имея за спиной лишь котомку с сухарями и вяленым мясом.

Пока сломленный горем Военег бродит по пустынным дорогам долины Трех Рек, ища себя в этой нелегкой жизни, я вкратце поведаю вам о Семене Безбородом и его "подвигах".

О его детстве известно только то, что он сирота и вырос на улицах Воиграда. Лет за двадцать пять до настоящих событий Семен прославился как искусный и неуловимый вор. Именно он (если верить слухам) стащил прямо из алтаря в Храме Триединого Бога священную реликвию – посох Аптомаха Старого, изготовленный из слоновьей кости, инкрустированный золотом и драгоценными камнями – дар Треарийской церкви. Как ему это удалось сделать, одному богу известно; сам Семен о своем воровском прошлом никогда не рассказывал. Но память о Семене-трубадуре жива до сих пор – ведь, несмотря на все усилия, посох так и не нашли.

Прозвищем Трубадур Семена звали с давних пор. Судя по всему, он когда-то, может быть еще мальчиком, находился в услужении у бродячих артистов-скоморохов. Только вот трубадуром Семен никогда не был и не знал ни одной баллады, что бы там ни болтал старина Лют.

Что ж, Семен по праву заслужил свою славу знатного мастера-жоха, но, как говорится, сколько веревочке не виться… и попал наш герой на каторгу, в Порщинские каменоломни, или просто в Порчу. Каменоломни находились у западных склонов Вечных гор, как раз там, где начинает свой путь великий Крин. Местный народ – камнесы – издревле занимался горной выработкой (драгоценные камни, руда) силами рабов и каторжников, погибавших в тех суровых местах толпами.

В 861 году в Порче вспыхнул бунт. Во главе восставших встал Дорош Лучник, близкий друг Семена. Ничего подобного здесь никогда не случалось, камнесы и небольшой воиградский гарнизон были застигнуты врасплох, за что и поплатились смертью. Но каторжники не успокоились на этом и, перебив ненавистных поработителей, затопили каменоломни, разрушив плотину.

На подавление восстания Блажен выслал карательный отряд, но он был уничтожен равногорцами, как раз в это время объявившими о своей независимости от Воиграда. Каторжники же разбежались кто куда; часть осталась с Дорошем, коего провозгласили Великим Воиградским Тадхундом. Хунда Дороша довольно быстро показала себя с самой лучшей (худшей) стороны и стала неотъемлемой частью великого множества банд, хозяйничавших на громадной территории от дельты Волдыхи до Хордревского княжества.

Весной 862 года Дорош умер (ходили слухи, что его отравили), и новым тадхундом избрали Семена, зарекомендовавшего себя бравым командиром, тонким стратегом и отличным организатором. Семен, прозванный Безбородым (ибо он не терпел никакой растительности на лице) реорганизовал банду, превратив её из сборища пьяных оборванцев в боеспособную армию. Многие его нововведения и сейчас в ходу у багунов – разведка, кавалерия, гвардия вожака, составленная из помещиков и зажиточных крестьян (гриди); строгая дисциплина, вводимая на период разбойничьих рейдов. К середине шестидесятых годов хунда Семена превратилась в могущественную силу, противостоять которой не мог ни доживающий свои последние дни Блажен, ни вустичский князь Кирьян, ни Борис. К слову, именно Семен первым потревожил покой марнийцев: его знаменитый поход на Диний – славный и богатый город – в 865 году, является беспрецедентным по своей дерзости и безумию (отряды Семена прошли по горам, там, где кроме диких горных племен, никто и не бывал и практически полностью разорил динийскую область!)

В этот знаменательный момент судьба свела Семена с Военегом. Сей юноша, если и переживал по поводу своей горестной судьбы, то очень недолго. Пользуясь своей привлекательной внешностью, он с легкостью охмурил одну немолодую вдову из Луха; поселился у неё и безбедно жил с ней целый год, пока она неожиданно не умерла, оставив всё своё состояние ему в наследство. Дети вдовы, давно уже точившие зуб на подлеца, несмотря на завещание покойной, немедля прогнали Военега. В который раз бывший князь принялся месить пыль дорог.

И на этот раз она завела его в стан Семена. Легендарный воиградский тадхунд благосклонно принял гостя (Семен вообще отличался веселым, доброжелательным нравом), выслушал его, посочувствовал и предложил остаться с ним. Военег впервые за много лет возликовал – ведь он столько слышал о нем! Его богатое воображение рисовало ему радужные картины, а честолюбие, не имевшее границ, наконец-то нашло себе выход.

Не буду утомлять вас подробным описанием приключений Семена и Военега (а это уже отдельная история – предмет пристального изучения множества ученых мужей), скажу лишь, что за эти тринадцать-четырнадцать лет Военег, благодаря поддержке Семена, подкупом, обманом, жестокостью и храбростью тоже возвысился и подчинил себе практически все разрозненные бандитские группировки, находившиеся в Южной Аларии и северном Дубиче, да и самом Междуречье.

Немного поясню, откуда же в тех краях взялось столько бандитов. После развала Империи центральная ее область – Междуречье – сильно пострадала от междоусобных войн мелких князьков и баронов, а также чумы и голода, разразившихся в период Безвластья. Обширнейшая и плодороднейшая территория, через которую проходило много торговых путей, практически обезлюдела, ибо в те времена бытовало мнение, что она проклята и пропиталась духом ненавистного Карла Кровавого.

Вот так там и обосновались искатели приключений, воры, убийцы, словом весь сброд. До Военега в Междуречье существовало огромное количество соперничающих друг с другом разбойничьих шаек, занимавшихся грабежом, набегами на соседние государства, работорговлей. Когда сильные мира сего – правители Вередора, Кририи, Снегии, Дубича и прочих близлежащих стран, спохватились, было уже поздно. Собственно, война с Хутором Абаряха – столицей этого, если можно так сказать, государства, – в их планы и не входила, прямо скажем – помешала бы, но это уже политика.

Итак, Военег, воистину великий человек, а по словам полубезумного философа Мирта Суннийского, "демонический ум", стал тем, кто он есть, однако Борис по-прежнему не желал о нем ничего слышать; вустичи и курчени пытались жить с ним в мире; а Мечеслав… но всему своё время.


Отряд князя въехал в замок, со свистом проскакав по каменному мосту; массивная решетка, нависшая над главным воротами, по-видимому, ни разу не опускалась, с тех пор как умер Вышеслав – до такой степени она заржавела. Точно такой же мост соединял крепость с южным, точнее юго-восточным берегом Белой – там было уже Воиградское княжество. Старый князь – патриот и вояка – до последних дней защищал рубеж, посмеиваясь над тщетными усилиями Военега вторгнуться в Воиград – другого пути в "сердце вересов" у главного злодея всех времен, как его окрестили Мехетийские старцы, попросту не существовало (через Дубич и Хордрево Военег идти не решался).

Около выездной башни красовался ряд копий с насаженными на них головами – вся семья Щеки Бражника и его приближенные – всего пятнадцать человек. Увидев это, князь приуныл.

– Сколько сил я отдал, чтобы покорить эту твердыню, – произнес он, ласково похлопывая разгоряченного коня по шее. – И вот я здесь, но совсем не рад.

Военег подъехал к обезображенным головам поближе, чтобы разглядеть их.

– Что скажешь, Семен?

– Выбросить эту падаль в реку, – ответил он, откашливаясь – в воздухе еще разносился дым от пожарища на месте бывшей деревни на берегу.

– Согласен, – кивнул Военег. – Эта мразь осквернила святое место. Эй! Уберите это, а то уже воняет. Семен, Рагуйло, может, поклонимся Вышеславу Ростиславовичу? Всё-таки, он остался непобежден, как ни крути.

– Да, – серьёзно сказал Рагуйло. – Великий был человек. Идем.

В крипте царила сырость, воздух был тяжел и холоден; с потолка капала вода; факелы тускло освещали покрытые бугрящимся мхом стены.

– Похоже, здесь все Ратмировичи, – сказал Военег, наклоняясь над надгробными плитами и читая надписи на них. – Вот Ярополк Ингваревич… Ярополк… так это же внук Ратмира! С ума сойти, вот это древность!

– Идите сюда! – крикнул Семен. – Кажись, я нашел…

Саркофаг Вышеслава – простой кирпичный гроб, накрытый крышкой, сбитой из теса и горбыля, – стоял на сырой земле, в самом дальнем углу, под сводчатой стеной. На крышке красовалась кривая надпись, нацарапанная ножом: "Вышес. Ростис."

– Вот скоты, – сказал Военег. – Вы только посмотрите!

Гроб, что называется, поехал – кое-где кладка разрушилась, обнажив зияющие дыры, сам саркофаг покосился набок. Крышка сгнила и почернела, а в луже, собравшейся вокруг гроба, валялись обломки кирпичей.

– Похороним его по-человечески. Рагуйло!

– Да, князь?

– Ты должен найти хорошего мастера. Чтобы он соорудил такой же мощный постамент, как и у всех; справил бы саркофаг из мрамора; на крышке должен быть лик старика. Перенесем туда останки Вышеслава – он это заслужил.

– Конечно, заслужил, – сказал Семен. – Только его здесь нет. Гляньте.

Семен откинул крышку в сторону и осветил могилу. Она была совершенно пуста.


Военег ужинал во дворце, в пиршественном чертоге, сидя в глубоком кресле с высокой спинкой во главе длинного стола, на котором свободно могло разместиться до ста, а то и более, человек. Чертог восхищал – высокий потолок, узкие витражные окна, на стенах красочные шпалеры со сценами из сказок и легенд; с одной стороны – позади Военега – огромный камин, в котором весело и доверительно потрескивали поленья; с другой – стена, заставленная пустыми бочонками из-под вина, причем на каждом имелось клеймо виноградника. Вышеслав слыл большим любителем хорошего вина и за свою жизнь попробовал множество разных сортов солнечного напитка – дешевое дубичское, пронтийское, экзотическое цахийское и, конечно же, великолепное марнийское, выращенное в высокогорных долинах Вечных гор.

Князь Военег, человек общительный, никогда не ел в одиночестве. И сейчас его трапезу – жареные лебеди, поросенок с пряностями и хреном, пироги, квас и вино – разделили с ним его ближайшие соратники: Рагуйло и его брат Аскольд – суровый, аскетичный и неподвижный, как скала; также Путята, мастер мечей – немолодой, круглолицый воин с брылями, как у бульдога; палач Асмунд – высокий мужчина – маленькие невзрачные глазки, тонкие усики. Был тут и Семен, в свои сорок пять лет выглядевший изумительно молодо, с вездесущим Туром под боком, и, кроме того, молодой богатырь по имени Варда, первым занявший крепость неделю назад. Варда, назначенный Военегом комендантом Паучьего Камня, сильно волновался, и вообще, несмотря на свою внушительную физическую силу и наличие острого ума, был крайне застенчив и косноязычен.

– И всё-таки, – произнес Военег, задумчиво отпив из кубка, – не нравится мне это. Куда могло подеваться тело?

– Да куда угодно, – предположил Путята. – Его могли съесть крысы…

– И даже костей не оставить? – возразил князь. – И ни клочка одежды? И бляху на ремне съели, и меч…

– А может быть, его просто выкинули в реку? – предположил Семен, зевнув. Он ничего не ел и не пил – желудок был переполнен, мучила икота, и сильно хотелось спать. Безбородый всегда плохо переносил пирушки, непременной составляющей любого багуна, предпочитая шумным попойкам травяной чай и работу на свежем воздухе: плотничество – его любимое занятие.

– Как так? – спросил Военег. – Зачем? Неужели такое возможно?

– А что? – сказал Рагуйло, подбоченившись и подкручивая ус. – Кто знает, что здесь творилось? Ведь это же был натуральный притон! Вот и нате – какая-нибудь пьяная сволочь, шутки ради, выбросила останки старика!

– Хм… ты думаешь? Хм… Варда!

– Да… князь. – Комендант вздрогнул и выронил из рук кусок лебединого крыла.

– Ну-ка расскажи нам, что ты здесь видел?

– Да… тут был бардак, э-э-э… всякий хлам – тряпьё, мешки… с морковью… э-э-э…

– Я спрашиваю про людей, дубина!

– Э-э-эмм… тот сброд, что здесь находился, э-э-э… ну, половину мы, э-э-э, того… половину, э-э-э…

– Если ты еще раз экнешь, – крикнул Военег, хлопнув кубком по столу и расплескав вино, – то я собственноручно тебя "того"!

– Извините. Я хотел сказать, что тут ошивались… сброд – беднота, вольные, шлюхи… Я распорядился убить всех подозрительных, остальных прогнал прочь. В замке осталась челядь – кухарки, конюхи, словом, необходимый люд. Очистили замок от мусора, Щеку казнили, но в крипту я… извините, не заглядывал. Как-то не подумал.

– Ясно.

– Послушай, князь! – сказал вдруг Тур, до этого молча поедавший свиную ногу. – А может он и не умер вовсе?

– Да-а, – устало проговорил Военег, подперев кулаком щёку. – Тур… бычья башка.

– Нет, я серьёзно! Я сам видел! Мне было лет пятнадцать… Так вот, мы, вроде как, собрались схоронить дядь Власа, Власия – он однажды умер. Ну, он умер. Сердце, значит, прихватило. Умер – прям-таки окоченел. Ни туды и ни сюды. Взяли мы его, в гроб уложили, уже и на скудельню отвезли… А он, гад, взял и… ну, ожил.

– Каков подлец! – сострил Рагуйло.

– Ожил? – спросил Военег. – Да ну тебя…

– Так бывает, – неожиданно вмешался Асмунд. – Бывает, князь. Летаргия – вот как это называется.

– Это что ж? – спросил Путята, вытаращив глаза. – Старик чтоль не умер? Он что, где-то ходит?

При мысли об этом, всем стало немного страшно.

– Ладно, хватит о нем, – раздраженно сказал Военег. – Варда завтра поспрашивает местных, что они знают.

– Так точно!

– Не ори. Так. Вообще-то, я по делу. Скажу сразу, а то вы мне уже порядком надоели. Едем в гости к Мечеславу. Именно в гости, на свадьбу. На Косом Поле мы должны встретиться… с Бориской. Да, да!

– Удивляешь, князь, – проговорил Рагуйло.

– Мир меняется, – глубокомысленно покачав головой, изрек Военег, потом, почему-то вздрогнул и крикнул: – Эй, слуги! Эй! Кто там?

Подбежала служанка.

– Собери-ка мне штоф винца, еще вот этот кусочек свининки, отрежь пирога немного, да… и, пожалуй… всё. Пойду, позабавлюсь.

– Поаккуратней там! – ухмыльнулся Семен.

– А мне можно? – спросил Тур.

– Иди, совокупляйся с кобылами, дружочек, – отрезал Военег, вставая.

– Ну, как знаешь, князь. Я просто о тебе забочусь. Врага надо прежде хорошенько ощупать, на предмет… чего-нибудь.

Все рассмеялись.

– Будет враг, ощупаешь, – сказал Военег, задумчиво глядя на то, как служанка готовит поднос со снедью. – А я к подруге. Бывайте, братцы. Только не напиваться! Прикажу выпороть, так и знайте.

С этими словами Военег поднялся, ущипнул, вздрогнувшую служанку за мягкое место и удалился.

Косые лучи заходящего солнца пронзили чертог насквозь, прогнав дрёму Семена; он с интересом наблюдал за игрой света – на спине Аскольда застыл узор витражей: фиолетовые, зеленые и красные кусочки стекла; в ярком мареве курилась пыль.

– Ох, не тот он, – тихо проговорил Асмунд. – Всё время думки какие-то у него…

– Ну-у, переживает, небось, – сказал Тур, шумно обсасывая кость. – Всё ж таки, вроде как, с братом встречается.

– Это понятно, – сказал Рагуйло. – Выпьем братцы, выпьем…

– Давай, Семен! – толкнул его Тур.

– Нет. Я лучше квасу.

– Рассказал бы кто чего, – предложил Аскольд. – А то скучно…

– А что рассказывать? – растерянно спросил Путята. Простак мужик, Семен давно к нему присматривался, и он ему нравился.

– Ты-то ничего не расскажешь, – усмехнулся Рагуйло. – Ты и двух слов связать не можешь.

– Ну, ты! Следи за словами!

– Ну-ка, хватит, Рагуйло! – отдернул его Аскольд. – Тут вам не Сосна! Вот Семен, насколько я знаю, знает много историй…

– Во-во! – встрепенулся Тур. – Батька! Давай-ка, позабавь товарищей!

Семен призадумался, почесал щёку, с неудовольствием отметив двухдневную щетину, и сказал:

– Ладно вам. Нашли рассказчика.

– Про воровское прошлое… – заикнулся Тур.

– В моем воровском прошлом были только черствые сухари, помойки, а потом – Порча. Чего тут интересного?

– Я знаю! Я! – сказал Варда, заметно осмелевший после ухода Военега.

– Говори, мальчишка, – велел Асмунд, кинув на коменданта острый, как нож, взгляд. Семен чуть не засмеялся – палач, видать, пытался смутить парня, скорей забавы ради, нежели по злобе. Только это зря – Варда никого не боялся, кроме князя. Неплохой малый, шустрый, рассудительный – Военег дураков не держит.

– Я не обратил внимания на всякую здешнюю болтовню, – деловито начал он. – Но болтали тут, что Вышеслав, мол, э-э-э, как это… как же мне… а-а! Ходит призраком! Несколько раз он появлялся, дайте припомнить… как там? Так, вид у него, ага! страшный, окровавленный, ну… и все такое.

– Из тебя рассказчик, как из сапога лошадь, – сказал Рагуйло, недовольно сморщившись. – Я уж приготовился всласть побояться, а ты! Тьфу! Больше не говори ничего.

Варда надулся и уставился в свою тарелку.

– А! – вздохнул Тур. – Выпьем, мать вашу так! Напиваться, вишь ли, нельзя. Выпорет он…


Нега стояла, прислонясь к стене, хрупкая, изящная, длинные прямые каштановые волосы водопадом легли на плечи; юное овальное личико, маленький рот, ямочка на подбородке и большие карие глаза – кроткие, печальные, загадочные.

Она не пошевелилась, когда в опочивальню зашла служанка, лишь настороженно проследила за женщиной, поставившей поднос с яствами на маленький столик с фигурными ножками. Шелковый тончайший балдахин над ложем, застеленным хрустящим атласом, всколыхнулся в ответ на осторожные движения горничной.

Потом раздались неторопливые шаги, скрип двери и девушка, наконец, увидела князя. Его хитрые, недобрые глаза затмили легкую улыбку. Он смерил её взглядом, таким обжигающим, что она, повинуясь инстинкту, закрылась руками, хотя была одета.

В руке Военег держал подсвечник с двумя зажженными свечами.

– Не бойся меня, – сказал он как можно ласковей. – Иди ко мне, дай мне руку.

Нега отрицательно покачала головой. Военег поставил подсвечник на стол и подошел к ней.

– Не надо, – прошептал он. – Чего ты боишься?

Нега сделала усилие и посмотрела на него. А он красив. Он великолепен. Но… у него злая душа. Девушка почувствовала это. И пусть, пусть она обманывается – за этим человеком тянется шлейф зловещих слухов, делавших его заложником предрассудков, – но она не могла заставить себя успокоиться. Военег, даже такой… молодой, роскошный, внушал ей страх и оттого был противен.

Князь прикоснулся к ней – ладонь холодная и влажная.

– Пойдём. Сядь сюда. – Он усадил её на край кровати, сел перед ней на корточки, обхватил её ноги руками, посмотрел в глаза…

– Я… не дамся, – прошептала Нега, зажмурив глаза и слушая, как сильно колотится сердце.

– Сколько тебе лет? – этот вопрос прозвучал так неожиданно, что она отшатнулась и спросила:

– Чего?

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, нет, пятнадцать.

– Четырнадцать… – повторил Военег. Нега заметила, что он на время углубился в свои мысли, и, казалось, совсем забыл о ней. Он встал, сложил руки на груди и уставился в одну точку. В этот момент девушка осторожно подумала, а не слишком ли она преувеличивает, видя в нем только плохое? Ведь что-то доброе должно в нем присутствовать? И сейчас в его взгляде читается тревога, беспокойство…

Военег перехватил её взгляд и улыбнулся.

– Прости, – сказал он. – Я, кажется, отвлёкся. Может, выпьем?

Нега опять отказалась, и тут же упрекнула себя за это.

– Экая ты… – Военег никак не мог подобрать слово. – Дикая! Ммм… нет. Подозрительная. Да!

Нега выдавила из себя слабую улыбку.

– Ну вот! Уже кое-что! – Князь налил вино в серебряный бокал и протянул ей. – Это рецина с Белого озера. Попробуй, тебе понравится.

Девушка пригубила напиток.

– Ну как? – спросил Военег, сев рядом с ней.

Когда он её обнял, все страхи вернулись. Девушка попыталась вырваться, но Военег сжимал её хоть и нежно, но твердо. Он шептал ей нежные слова, и его горячие уста прикасались к щеке, кружа голову, но Нега не сдавалась. Она уперлась локтем в его грудь и с отчаянием в голосе сказала:

– Я боюсь.

Князь отпустил девушку и увидел слезы, заблестевшие в её глазах. Взгляд его смягчился.

– Объясни, что пугает тебя? Моя дурная слава?

– Да, – еле слышно произнесла Нега, опустив глаза.

Военег сгорбился, словно ощутив огромную тяжесть.

– Я знаю! – резко заговорил князь, сжав кулаки. Вино, выпитое им сегодня, взбудоражило его и дало волю гневу. – Про меня говорят, что я убийца, мучитель… Черноярский душегуб. Так, да? Однако если я скажу, что меня там не было, ты ведь не поверишь? А поверишь ли ты, что Солоха был повешен по моему приказу в прошлом году? Это несправедливо. Несправедливо! Да что я, исповедаюсь тебе?..

Нега взяла его за руку, и князь с удивлением посмотрел на неё.

– Не надо, – произнесла она. – Не злись.

Военег почувствовал, что прикосновение этой необычной, в каком-то смысле, девушки дарит ему спокойствие. Он глубоко вздохнул и понял, что ему хорошо с ней. Очень хорошо. Эти ясные, глубокие глаза – за ними крылось нечто большее, чем он мог подумать. Хуторянка. В глуши, бывает, попадают настоящие самородки.

Военег внезапно проникся нежностью к ней. Он ни за что её не тронет. Не даст её в обиду. Не отпустит. "Вот напасть… я что, влюбился? О-о-о, старик, теряешь хватку. Тур будет ржать. А Лют, старая скотина, будет еще подковыривать меня".

– Я посижу с тобой? – робко спросил он, совсем как мальчишка. Собственно, он им и был – все его сумасбродства продиктованы скорей горячностью юноши, нежели рассудительностью опытного вождя. Военег нахмурился, подумав об этом – ведь он лукавил, да нет, обманывал Негу. Он обманывал и себя, так часто говоря всем, что этого не было, что почти поверил в собственную ложь. В то роковое весеннее утро князь был среди головорезов Солохи.


Наступила ночь. Семен сидел на окне и глядел на звезды. Он мечтал о тихом домике, где-нибудь в живописной березовой роще. Мечтал о жене и детях, чей сказочный образ он рисовал себе так часто. Прислушивался к знакомым звукам, доносившимся со двора – пьяная ругань, девичий визг, храп, стук подкованных сапог дозорных, чьи копья мелькают на крепостной стене, возня, шорохи – всё это наполняло его душу чувством потери.

Семен хотел свободы, он жаждал все бросить и убежать, но не решался. Здесь его друзья, здесь вся его жизнь. Но с другой стороны, к чему всё это? Ему не нужна власть, богатство, что-то еще. Уйти. А можно ли, вот так просто, взять и покинуть их, своих братьев? Сможет ли он это сделать?

Что толку себя мучить, все равно это всего лишь мечты, навеянные накопленной, за весь этот пустой день, усталостью, а также проклятый кисляк. Сколько раз себе говорил, что никогда не возьмёт эту дрянь в рот.

Семен засмеялся.

– Да разве они оставят меня в покое? Ну и ладно. Завтра будет хороший день.

С этими словами редко унывающий воиградский кун отправился спать.

Глава 15. Прибытие в Воиград

Искра ускакала довольно далеко от отряда, тяжко тащившегося по широкой дороге, изрезавшей холмистую равнину, покрытую вереском. Вереск рос повсюду – бескрайний махровый ковер цветов: желтых, зеленых, фиолетовых, бурых; такое богатство оттенков одного растения поражало и завораживало.

Девушка остановилась на вершине холма. Поглядела вперед – всё те же поля, и в них, как в пуховой перине, утопают маленькие аккуратные домики. Оглянулась назад: начищенные до зеркального блеска круглые шишаки воиградских воинов сверкают на солнце; пыль, волочащуюся за колонной, растянувшуюся на полверсты, ветер сносит в поле.

"Как они могут дышать ею?" – вскользь подумала Искра, и, пришпорив коня, поскакала вперед.

Так она и ехала, то и дело останавливаясь, всматриваясь вдаль, вслушиваясь в тишину, царившую вокруг, и сердце её сжималось от тоски. Чем ближе к Воиграду, тем сильнее девушка чувствовала разлуку с домом. Её печаль усиливало и понимание того, что она, скорей всего, больше никогда не вернётся на родину – Шагра их не пропустит, а если и пропустит, то она не сможет снова войти туда, не сможет… Другой путь, через Дубич, Вередор и владения дженчей-скотоводов не менее опасен, и, к тому же, очень долог.

Прохладные ночи, с глубоко черным небом, заполненным светом многочисленных звёзд, со стрекотом сверчков и пением жаворонков на рассвете, приносили Искре некоторое облегчение. В эти часы она гуляла по лагерю, слушала разговоры, вдыхала полной грудью незнакомые запахи вересковой степи. Потом, усыпленная безмятежным спокойствием этих мест, она засыпала как всегда, обняв верную Буяну и зарывшись лицом в её волосы.

Но в последние дни и этого удовольствия она лишилась – её служанка всё больше времени проводила с Черным Зубом. Гуннаром.

Искра заметила, что совсем оторвалась от своих. Горыня будет ворчать, да и Михалко не стоит расстраивать.

Она спешилась, взяла лошадь под уздцы, и поджидая своих, принялась задумчиво срывать придорожные цветы. Она практически ничего не помнила из того, что случилось в лесу, той ночью. Не помнила она и то, как странно вел себя Девятко. Ей сказали, что он, возможно погиб. Черный Зуб признался, что в том состоянии, в котором они все пребывали, трудно было уследить за всеми. Девятко пропал, и никто не помнил, когда и как это произошло.

Известие о том, что её любимца возможно больше нет в живых, повергло Искру в шок. Она кричала, отталкивала успокаивающих её людей, бежала сквозь чащу, ломая ветки, спотыкаясь о корни и горько плача. Потом она выбилась из сил и упала без чувств. Горыня на руках отнес сестру в повозку, и поручил Буяне позаботиться о ней.

Когда она очнулась, был день. Первое, что она увидела, это склонившееся над ней озабоченное лицо служанки. Заметив, что хозяйка проснулась, она обрадовалась. Как оказалось, Искра пролежала в повозке больше суток. У неё поднялся жар, она бредила и металась во сне.

– Только не ругай Горыню, пожалуйста, – сказала Буяна. – Он очень переживал за тебя. Он искал Девятку. Даже сегодня утром он уговорил Михалку помочь ему с поисками.

– Михалку?

– Это воевода из Воиграда. Он с дружиной встретил нас на выходе из Шагры вчера вечером. Сказал, что был послан царем навстречу. Горыня очень боялся, что ты… – тут Буяна запнулась.

– Ну же, говори!

– Что ты обвинишь его в убийстве Девятки. Очень переживал. Но он не виноват. Ребята долго искали его, и нашли лишь… череп Угрюма.

Угрюма распознали по характерному признаку – многие помнили его переломанные передние зубы. Увы, Девятки нигде не было и сомнений в его участи ни у кого не возникло – он, безусловно, погиб.

Горыня назначил Леща новым десятником.

На отряд Михалки они наткнулись неожиданно: раздраженные, уставшие воины с испугу схватились было за мечи, но Лещ поспешил их успокоить – среди воиградских ратников старый вояка встретил пару приятелей.

Михалко, большой мужчина, внешне мрачный – хмурый взгляд из-под густых бровей, тяжелый квадратный подбородок, – на проверку оказался добряком и балагуром. Воевода много, громко и быстро болтал, при этом конец каждой фразы у него заканчивался забавным взвизгом. Он тепло приветствовал и даже приобнял Горыню и очень расстроился, узнав о недомогании Искры. А когда Доброгост рассказал об их злоключениях, воевода был поражен и обескуражен.

– Я слышал, что в Шаграве происходит что-то неладное, – говорил он, сокрушенно качая головой. – Но это нечто невообразимое! Воистину, бог разгневался на нас!

Горыня признался, что силы его людей на исходе и попросил остановиться на привал. Отъехав подальше от проклятого леса, оба отряда остановились у иссенского шляха, по которому намеревались ехать вплоть до кринского тракта, ведущего прямиком в столицу.

Вечер прошел тихо. Венеги оплакивали погибших, особенно Девятку – не услышать больше его мудрого слова, и Вьюнка – не прозвучит более звонкий голос парня, так радовавший их всё это время. Горыня созвал людей, пал пред ними на колени и сказал:

– Простите меня, братцы! Простите за всё. Если бы вы знали, как корю я себя за своё бездушие и жестокость и глупость! Был бы я благоразумен, может и… а! Что там! Мы не забудем павших! Не забудем…

Ночью, за костром, Михалко, положив руку на плечо княжичу, сказал:

– Смелые слова! Не каждый вождь осмелиться на такой поступок. Я чую в тебе силу, и поэтому думаю, что люди твои пойдут за тобой. – Подумав, воевода добавил: – Но это не просто. Быть вождем не просто, парень, запомни.


Искра вышла из повозки и сразу же попала в медвежьи объятья Михалки. Он даже расцеловал смутившуюся девушку, и торжественно пообещал доставить её в царский дворец в целости и сохранности. Девушка была еще слаба и поэтому предпочла отправиться в дальнейший путь в повозке. Пока они ехали, Горыня скакал рядом, нерешительно поглядывая на сестру.

– Давай забудем, – сказала она тихо.

– Давай, – ответил Горыня и улыбнулся. Искра устало улыбнулась в ответ.

– Я поеду вперед, а то…

– Конечно же, брат.

Горыня покраснел и радостно пришпорил коня.

Андрей пришел в библиотеку рано утром. Он не хотел ковылять по пролёту в полуденную жару. Ему и так было плохо в последние дни – придворный медик уехал две недели назад, оставив князя без лекарств и мазей. Это должно было когда-нибудь случиться, Рабат всегда больше заботился о своих деньгах, чем о его здоровье, хотя лекарь был отменный. Да все марнийцы таковы, чертовы ублюдки! Из-за предстоящей свадьбы его братца-мямли с венежанской княжной Рабату урезали жалованье, с чем он решительно не согласился, и разозлившись, отправился домой. Чтоб его волки загрызли!

Андрей еле встал, чувствуя ломоту во всем теле. Служанка сделала ему массаж и растерла какими-то мазями, изготовленными по народному рецепту. Но они не помогли, облегчение приносило только фирменное рабатовское горное масло. В результате этого он полчаса плёлся, проклиная всё на свете, пока, наконец, не достиг вожделенной библиотеки.

Там было темно, пусто и пыльно. На столе лежала всё та же книга, которую он читал накануне. Канделябры, кружка с остатками чая – всё говорило о том, что Нестор, вопреки своему обычаю еще не встал, чего просто не могло быть. Андрей забеспокоился, ведь архивариус был очень стар, мог и захворать. После недолгих раздумий, князь решил разыскать его, поборов в себе сильное желание сесть и передохнуть. "Лучше двигайся, парень, а то сесть сядешь, зато встать потом, хм… проблематично".

Андрей какое-то время бродил по библиотеке, заглядывая во все темные углы, но так и не нашел ничего, что указывало бы на местонахождение старика. "Книги, книги, книги… – думал князь. – Ни двери, ни какой каморки, провались она пропадом. Интересно бы с дедом поговорить, если он еще жив, конечно. – Эта мысль заставила его задуматься. – Вот ведь какое дело. Если б мой отец умер, я бы не так горевал. А если умрет Нестор? Кто будет готовить для меня книги? Как я буду?"

Князь прислонился плечом к стеллажу, приставил трость к полке и правой, дрожащей от долгого напряжения, рукой утер вспотевшее лицо. Сердце стучало так, будто он скакал на коне. Отдышавшись, он собрался было идти дальше, когда услышал…

"Что за звук? – Андрей застыл, прислушиваясь. – Разговор, что-ли? – князь нахмурился, но звук словно убегал от него. – Ребенок? Откуда? Или нет…"

Покружившись минут пять на одном месте и ничего не обнаружив, Андрей со злостью постучал тростью по полу.

– Думай, думай, калека! Я все равно так просто не уйду! Такой уж я настырный! Надо разжечь свечу, если удастся.

Князь вернулся к столу и поискал огниво. К счастью оно нашлось, но воспользоваться им Андрей не мог по известным причинам. Поразмыслив, он придумал: сел на стул, прижал кремень к полу ногой, полосонул по нему кресалом. Трут зажегся, князь быстро схватил его железными щипчиками и разжег свечи. "Ловко же у меня получилось, – подумал князь, вздохнув с облегчением. – Я не так беспомощен, как кажется".

Теперь встала другая проблема: как донести свечу до того места, где он слышал таинственный голос. "Ха, кого я хочу обмануть? Чтоб тебя…" Однако, и здесь он нашел выход: он сумел уместить в одной руке свечу и при этом опереться на трость. Идти так было крайне неудобно, но что поделаешь? " Если я после всех этих мучений не найду дедка… А что будет, если я не найду? Ничего!"

Он поставил свечу на полку, туда где, по его мнению, был хороший обзор. Но от этого ничего не изменилось – стеллажи, толстые книги, да еще дощатый пол, скрипучий и коварно подгнивший. Князь долго осматривал это место – безуспешно. "Ладно, – не сдавался князь. – Поставим свечку сюда. Тоже нет?"

Андрей сгоряча задул свечу и тотчас раздался ужасный скрежет. Стеллаж, куда он поставил свечу, не спеша сдвинулся в сторону, открыв вход в скрытые владения Нестора.


Вчера вечером они прибыли в Смокву – большую деревню (здесь их называли весями), где хозяйничал Бор Свенельдович – местный помещик, пожилой, суетливый человечек, любитель выпить и поговорить. Он оказал самый, что ни на есть, радушный прием, тут же устроив пир с песнями и плясками.

На широком дворе, со всех сторон которого окружали низкие избы с соломенными крышами и ухоженными палисадниками спереди, поставили в ряд три длинных стола. Закуска – в основном овощи и фрукты, молоко, мясо поросят и самогон, крепкий, до слёз. Уставшие с дороги путники рады были отдохнуть и немедленно принялись за еду. Бор Свенельдович и Михалко по очереди пространно и витиевато высказались за дружбу и братский союз всех вересских народов. Горыня, коего вынудили сделать то же самое, говорил неохотно, нескладно и мало, зато искренне. Затем начались застольные беседы. Местные интересовались жизнью степных дубичей (оказывается, так их назвали в Залесье), их извечной борьбой с кочевниками-адрагами. Венежане подмечали особенности местного быта. Самое удивительное, по их мнению, заключалось в том, что слобода была открыта – ни частоколов, ни земляных насыпей, ни рвов. Только поля – пшеничные, ржаные, кукурузные, ячменные и пастбища, где паслись коровы и лошади.

– О чем вы спрашиваете? – Бор был слегка глуховат. – Слобода? А что это? Крепость? Нет, крепости на севере и западе, там, где шайки окаянного Военега никому житья не дают. А здесь, в Иссенах, тишь и благодать. Кого нам бояться? Разве что волков, да и те в последний год притихли. Теперь понятно, почему! Горе нам, если то, что вы рассказываете, правда!

Спустя три-четыре часа, ближе полуночи, селяне подняли гостей, и повели их в поле. Там стояло смешное нескладное чучело человека высотой в две сажени.

– Что это? – поинтересовалась Искра.

– Это Чух, – ответил ей Бор. – Злой дух полей. По нашим поверьям, перед сбором урожая надобно изгнать его, духа, для чего будем жечь его чучело, иначе пшеница, овёс, да и все остальное не сохранится, погибнет, сгниет в гумне. Но, девочка, запомни! Наши праздники церковники не приветствуют. Так что помалкивай там, поняла?

– Не совсем.

– Михалко как-нибудь тебе объяснит. Ты лучше смотри. У вас в степи есть что-либо подобное?

– Нет. Не знаю… круговорот Прона, праздник Высеня…

Но Бор уже не слушал её, увлеченно повествуя о своем.

– Мы здесь сохраняем обычаи предков. Вересы никогда не верили в чужих богов. Я говорю о настоящих вересах, то есть о нас. Именно мы потомки вересов, а через них – иссенов, от коих и пошли все мы – вересы, дубичи, венеги. Иссены жили здесь в древности, возделывали эту землю, берегли этот край. А Блажен, он ведь наполовину марниец, не верес, кровь у него порченая, вот он и навязал нам эту гадость…

Селяне, взявшись за руки, закружили вокруг чучела в хороводе, громко распевая песни. Затем парни, взяв заранее приготовленные факелы, подожгли его, выкрикивая фразы-обереги.

Чух ярко горел, и Искра засмотрелась на него, чувствуя необычайную легкость в душе. Старик помещик всё болтал без умолку о вересах и их богах, о чудном крае, где он жил, о дивном городе Иссенград, и о ворах, что там заправляли, и Искра думала, какой же он, однако, зануда…


Андрей боком протиснулся сквозь открывшийся проход. Пыль посыпалась на него, и он чихнул. Оказавшись в темноте, князь тут же пожалел о том, что затушил свечу. Он не знал, как двигаться дальше – руку, черт возьми, не вытянешь, а глаза, хоть убей, ничего не видят. Фыркнув, князь пошел вперед, периодически прощупывая путь непослушной левой ногой. Через пару минут Андрей наткнулся на стену, лицом окунувшись в паутину. "Ну, уже кое-что, – подумал он, стряхивая с себя пыль и паутину. – Можно привести себя в порядок. Если подумать, то стены, наверное, мои ближайшие друзья. Без них мне бы пришлось туго".

Слева забрезжил огонек. Андрей немедленно отправился туда и вскоре очутился в маленькой комнате, освещенной единственной свечой, стоявшей на табурете у постели. В ней лежал дряхлый старик – Нестор. Переднюю стену занимал шкаф с книгами. На нижней полке стояли предметы утвари, кипы бумаг, перо с чернильницей. За шкафом, в дальнем левом углу, в глубокой нише пряталась низкая дверка.

Нестор умирал. Глаза его, полные слёз, устремились в почерневший от времени потолок. Князь, скривившись от боли в суставах, присел на край кровати, но архивариус, никак не отреагировавший на его приход, так и не пошевелился, точно здесь никого не было. Некоторое время длилось молчание; Андрей не знал, что сказать, да и зачем он вообще сюда пришел? С другой стороны, ведь старик умирал.

Князь не мог объяснить, с чего он решил, что Нестор именно при смерти. Но посмотрев на эти частые морщины и глубоко сидящие небесно-голубые глаза, приглядевшись ко всему облику старца, исполненному мудрости и кротости, он понял, что дни его сочтены.

Андрей вспомнил деда – Великий князь Блажен умирал долго и мучительно. В последнюю неделю он уже не подавал признаков жизни, словно превратившись в каменную клетку, в которой билась жаждущая свободы душа. Только по стеклышку, поднесенному ко рту, лекари определяли, что он еще жив – оно покрывалось испариной. Однажды, в очередную томительную ночь, Андрей проснулся. Не понимая зачем, он оделся и отправился к одру деда. Только-только взойдя на порог и издали взглянув на привычно окоченелое тело, князь вдруг ясно ощутил нечто непознаваемое, то что называют духом смерти – дед умер.

Есть в смерти нечто притягательное. Она приходит, незримая, неосязаемая, и дает знать о себе через какие-то тайные, скрытые уголки сознания. И сейчас она здесь. "Как она выглядит? – подумал Андрей. – Наверняка не старуха с косой, ерунда всё это…"

Андрей взглянул на архивариуса и увидел, что он смотрит на него.

– Я заболел, – выдавил из себя Нестор. Не голос, а тихий, немощный стон. – Как-то вдруг… слёг. – Старик облизнул пересохшие губы. – Мне стыдно просить тебя, друг мой, но… воды, воды!

– Да, конечно. – Андрей не без труда встал, отыскал на полке кувшин, где, похоже, находилась вода и вроде не испорченная, налил в кружку и дал старику. Руки Нестора так ослабели, что он с трудом поднес её ко рту, расплескав половину.

– Я… я не хочу умирать. Но пора, увы. Последние годы я был так счастлив. Я так много узнал… о мире, о неведомых тайнах его… Вокруг нас так много всего.

Проницательный князь сразу заметил, что Нестор тревожно и волнительно поглядывает в сторону дверки в нише. Он обернулся, но ничего интересно там не разглядел.

– Я хотел бы попросить тебя, Андрюша, – проговорил Нестор. – Сохрани в тайне это место. Это моё, если уж на то… моё завещание. Не говори никому.

– Что здесь такого, что можно было бы скрыть?

– О! Много чего, много… Я не могу… – И Нестор надолго закашлялся. Князь нетерпеливо ждал, раздумывая заглянуть туда, куда ведет таинственная дверка. – Я не могу тебе сказать, – продолжил старик. – Это не моя тайна, я не могу…

Нестор вдруг замолчал и в ужасе вытащил глаза. Андрей проследил за его взглядом и обмер.

В дальнем углу, подле той самой дверки, стояло престранное существо. Внешне похожее на девушку, очень хрупкую, с мертвенно-бледной кожей, из-под которой выступали покрывавшие всё тело черно-синие вены. На лице, испещрённом многочисленными татуировками в виде каких-то круглых значков, большие, зловеще изогнутые кверху, абсолютно черные глаза, ярко отражавшие свет свечи. Век не было, вместо них кровавые расплывчатые потёки, ореолом окружившие очи. Волосы существа с трудом поддавались описанию – волнующиеся, словно они находилось в воде, постоянно меняющие цвет локоны, длинные и волшебно красивые. Князь лицезрел это чудесное видение всего каких-то пару-тройку секунд, после чего существо скрылось за дверью. Охваченный лихорадочным возбуждением, он вскочил совсем как в былые годы, и не обращая внимания на охватившую его острую боль, побежал (точнее сказать, поскакал) вслед за ней. Он толкнул дверку, но она оказалась заперта. Сзади Нестор что-то выкрикивал. Андрей пошарил по двери рукой, но не обнаружил ничего, похожего на замок. Нестор продолжал кричать, и крик его переходил в сдавленный стон. Как князь не старался, дверка так и не открылась. Вернувшись к архивариусу, Андрей сел, решительно вцепился в плечо старца, но… голова Нестора безжизненно склонилась набок.


Искра собрала букет, но он ей не понравился, и она выбросила его.

– Здесь кто-то есть? – прозвучал голос. Искра вздрогнула и, развернувшись, машинально выхватила меч. Перед ней стоял маленький (он едва доходил ей до пояса) человечек, одетый в выцветшую, поношенную хламиду, волочившуюся по земле; на голове нечто, помятое и пыльное, отдаленно напоминающее колпак; узловатые пальцы сжимают посох. Человечек был стар, сгорблен, лицо его напоминало густо заросшее кучерявой седой бородой сморщенное яблоко, а глаза – глаза попросту отсутствовали, на их месте присутствовал сгусток одеревеневших морщин.

– Кто ты? – настороженно спросила Искра, держа меч перед собой. – Откуда ты взялся?

Человечек пожевал пустым ртом и сказал:

– Зря ты выбросила букет. Такой красивый.

Искра невольно посмотрела на свой букет и чуть не охнула от изумления. На дороге валялся роскошнейший букет из ярких, пышных цветов – роз, тюльпанов, гортензий, орхидей, сакур и других, великолепие которых ослепляло. Однако Искра не поддалась наваждению.

– Хочешь околдовать меня, демон! Уйди, или снесу тебе голову!

Карлик остановился, словно угроза подействовала на него, и слепо поводил лицом в разные стороны.

– Ты даже не спросишь, кто я?

– Мне плевать! Убирайся!

– Зря. Я вестник, дочь моя.

– Дочь моя?! – Искра окончательно вышла из себя и замахнулась мечом.

– Не надо! – взвизгнул вестник и попятился. – Я ухожу!

– Считаю до трёх!!! – Искру аж затрясло от злобы.

– Позволь сказать только одно!

– Не позволю!

Карлик не стал больше испытывать судьбу, шмыгнул в заросли вереска и скрылся. В этот момент подъехали Горыня, Злоба, Михалко и его помощник по имени Стемир – очень серьёзный молодой человек.

– Что за крики, сестра? – взволновано спросил Горыня.

Когда девушка рассказала о том, кого встретила, Михалко со Стемиром нахмурились.

– Встретить вестника – плохая примета, – сокрушенно качая головой, проговорил Михалко. – Быть беде.

– А что он тебе сказал? – спросил Стемир.

– Ничего. Он не успел, я его прогнала.

– Но что-то, всё-таки, он хотел тебе сообщить?

– Только одно. Он сказал – позволь сказать только одно. Но он ведь сумасшедший! Какой-то бродяга.

– Не скажи. – Стемир важно погладил жидкую бородёнку, что со стороны выглядело забавно. – Никто не знает, кто они такие. Вестники несут вести, что само собой разумеется, только всегда плохие. Быть беде.


Ночью Искре снились сны – путаные, сбивчивые, но устрашающе реальные.

Девушка задыхалась. Руки тянулись вверх, но вязли в холодной комковатой массе. Земля, поняла она. Руки продолжали зарываться во влажный чернозем, а он осыпался всё сильней, и она чувствовала во рту его кисловатый привкус.

Потом Искра словно очнулась, всецело осознав безвыходность своего положения. Паника захлестнула её. Девушка начала истерично рыть землю, и чем больше она дергалась, тем сильней задыхалась. Тяжесть породы сдавила грудь, корни растений щекотали тело, что-то ползало по ногам. И когда смерть, казалось, уже коснулась её яркой вспышкой, до боли ослепившей глаза, Искра проснулась.

Сквозь полог повозки пробивался свет костра, раздавались тихие голоса воинов, и это успокоило княжну. Она полежала несколько минут, прислушиваясь к беседе, и незаметно заснула.

– А ведь я хотел тебе сказать нечто хорошее, – вновь услышала она знакомый голос. Только сейчас Искра никого не увидела, абсолютная тьма окружала её со всех сторон. Девушка поёжилась – здесь было холодно. Легкий мороз покалывал тело, но мороз необычный, в нем чувствовалась некая враждебность.

Как холодно. Искра обхватила себя за плечи и неожиданно поняла, что стоит, в этом незнакомом месте, полностью обнаженная. И снова смятение охватило её. Девушке захотелось убежать, но из-за непроглядной тьмы она побоялась пошевелиться.

– Дочь моя! – Голос вестника будто хлестнул её.

– Ты… ты меня видишь? – дрожащим голосом спросила она.

– Ну конечно, дитя моё!

Откуда-то издали возникло тоскливое бледно-желтое свечение. Вокруг неё тесной массой столпились мертвецы, если можно так назвать тех, кого увидела Искра – переломанные, изуродованные люди-скелеты, с обрывками мумифицированной кожи на телах, с кусками сухожилий и клочками волос под ржавыми шлемами, в землистых сгнивших лохмотьях. Их было так много, что детали едва различались в сумраке; и ближе всех стоял вестник – беззубый рот широко улыбался.

– Такая красивая, – сказал он. – Потрогаем её, дети мои.

И множество рук разом прикоснулись к ней. Острые когти царапали тело, ледяные пальцы проникали в самые интимные места, вызывая омерзение и стыд, мерзкий зловонный запах одурял. А карлик, толкаясь в толпе, тыкал в плечо посохом.

– Вставай, княжна! – каркал он. – Вставай же! Покажи себя! Вот она! Вот она! Трогайте ее!

Постепенно ужас сменился образом миловидного воиградского юноши по имени Войко. Он забрался в повозку и нежно пошлепал по девушку щекам.

– Всю ночевку распугаете, княжна.

Искра еще не совсем проснулась, и ей всё еще было страшно. Повинуясь сиюминутному порыву, она обхватила парня и прижала к себе. Войко растерялся, почувствовав на себе всхлипы девушки.

Наконец Искра пришла в себя и со стыдом обнаружила, что сжимает в объятьях опешившего и смутившегося незнакомого юношу. Она оттолкнула его и резко сказала:

– Всё, иди!

Войко послушно ретировался.

Сон пропал, да и заснуть Искра теперь не решилась бы. Она села на край фургона, свесив ноги. К её облегчению, никто из воинов не стал подтрунивать над Войкой. Воиградцы повели себя разумно и деликатно, заведя разговор на другие темы. Постепенно Искра начала клевать носом. "Нет, только не сон! – тут же со страхом подумала она. – Нет!"

– На вот, выпей. – Мягкий и доверительный голос пожилого дружинника, похожего чем-то на Девятку, вывел её из цепких объятий сна. – Выпей настоечки, княжна.

Искра, глядя ему в глаза, отхлебнула глоток из маленькой фляжки.

– Меня зовут Бальд, – сказал воин.

– Спасибо, Бальд.

– Вот возьми. – Бальд протянул ей тонкую сухую веточку.

– Что это?

– Это чарушник. Защищает от злых чар, от ведьм и прочей нечисти. Спать будешь, никто не побеспокоит. Положи ветку себе под голову и спи спокойно.

– Спасибо.

– Не за что, – ответил Бальд и побрел к своим.

– Бальд!

– Да, княжна?

– А можно… можно мне поспать рядом с вами, на траве? Неподалеку от костра? У меня есть матрац! А то… мне страшно.

– Да, конечно, княжна. Ложись, так будет, верно, лучше. Если тебе так удобней.


Малозаселенные Иссены, полные чудесных вересковых полей, остались позади,и отряд благополучно вступил в Воиградские земли. Иссенский шлях плавно перетек в кринский тракт,хотя река, давшая название дороге, еще не показалась. Всё чаще попадались на пути деревни-веси, а Крин, к которому они вышли после обеда, облепился селами весь, вплоть до горизонта. Однако радости это никому не принесло, венеги же неприятно удивились: чем ближе к столице, тем сильней беднел народ.

Нарядные периферийные избушки, хлебные поля, сказочные пейзажи сменились хмурой рекой; чахлые избы местных крестьян казались мусором, выброшенным на берег. Поля пустовали, кое-где встречались лесные урочища, столь маленькие, что там с трудом мог спрятаться один человек. Большинство деревьев давно уже вырубили – вместо них красноречиво красовались, по меткому выражению Злобы, леса пеньков – огромные территории разоренной земли и поросших непроходимым бурьяном пустошей. И все-таки здешний народ еще как-никак жил: ловил рыбу; ходил по грибы; сажал брюкву, репу, морковь;водил скотину.

Но то, что предстало их взору в пригородном районе, просто ошеломило. Такой удручающей нищеты никто из венегов никогда не встречал, и это несмотря на многовековую вражду с жестокими степняками, не раз ввергавшими их в отчаянное положение.

Сплошная грязь, теснота; лачуги настолько шаткие и убогие, что там и жить-то казалось невозможно. Везде, куда ни кинь взгляд – "голытьба" (где-то, кажется в Смокве, Искра уже слышала это слово); дети, тощие куры и плешивые псы вместе копошились в грязи. Бедняки нахально лезли под копыта; просили еды и хныкали; воиградцы отгоняли их ударами кнута.

Наконец показался и сам Воиград. Он стоял на холме в устье двух рек – Крина и Лесной. От воды, вверх по склону бежали темные массы домов, покуда не упирались в огороженный высоким белым забором великолепный, величественный Кремль. Здания Кремля горделиво вздымали ввысь свои острые грани; они соединялись парящими в воздухе, точно плывущие по ветру паутинки, мостиками.

Искра не поверила своим глазам. Ослепительный блеск царской резиденции так отличался от всего остального, что она прямо спросила об этом Михалко. Воевода сразу нахмурился.

– Не надо, княжна, – непривычно сурово отрезал он. – Вот у великого князя и спросишь.

Пока они ехали по вконец обнищавшим пригородным поселениям, носившим соответствующее название Черная Жижа, Искра все время боялась кого-нибудь придавить. Её соплеменники, поначалу вполне вежливые и осторожные, очень скоро, как и воиградцы, потеряли всякое терпение.

– Да что ж это такое! – ворчал Злоба, расталкивая тупым концом копья нахальную голь. – Лезут ведь, как муравьи! И не понимают, стервецы, по-человечески. Пошли вон! Пошли вон!!!

– Эти люди никому не нужны! – крикнул Михалко Горыне, стараясь перекричать всеобщий гвалт. – Со всех сторон нас окружают враги, явные и неявные – дубичи с запада, равногоры с востока, иссенские вои с юга, а с севера накатывают банды, или как ты там говорил? Орды?

– Да, орды.

– Орды алмарков, тремахов, дубичей и всякого сброда во главе с Военегом. Тем закон не писан – убивают просто ради удовольствия, а хитрец Вонька вертит ими как хотит. А оно и понятно, ведь хундары, хоть и кровожадны, но глупы!

– Так я не понял, – спросил Злоба. – Им что, нет ходу никуда, даже в Иссены? Она ж вроде как под Воиградом?

– Верно мыслишь, богатырь! Гонят голытьбу отовсюду, а иссенские – редкостный скот! Царю жопу лижут, но простой народ гонят кнутом!

– А Мечеслав?

– Сам увидишь! Да что там! Долгая история…

Дорога свернула и вышла на набережную Крина, и здесь венежан ожидало очередное потрясение.

Вся береговая линия необъятного Крина (у Воиграда он наиболее широк), и часть впадающей в него Лесной, была запружена обломками кораблей самых разных мастей – сотнями и сотнями погибших суден. Черные остовы ладей торчали даже с середины реки; из прибрежного песка выглядывали, словно бараньи ребра, полусгнившие борта.

– Вот вам и лес пеньков! – саркастически заметил Злоба. – И тут тоже живут люди! Воистину, более жалкого края, чем это ваше княжество, воевода, не сыщешь!

Это замечание задело за живое многих воиградцев; Стемир стиснул зубы и подался вперед, но Михалко лишь горестно улыбнулся и промолчал.

Дальше были мрачные столичные закоулки, полные питейных заведений, где ошивалось разнообразное отребье; казармы (по большей части пустующие); знаменитые марнийские бани; окруженные крепкими стенами терема бояр; полузаброшенные рынки; площади, где толпился какой-то подозрительный люд; прилепившиеся к стенам Кремля белокаменные жилища зажиточных горожан, многое другое.

И вот наступил долгожданный момент: у кремлевских ворот их ждал сам царь Мечеслав с семьей, боярами, священнослужителями и дружиной.

Глава 16. Предсказание

Военег проснулся рано утром. Рядом, свернувшись калачиком, спала Нега, в своём фисташковом сарафане, волосы веером рассыпались по подушке. Поглядев на неё, он подумал, что она еще совсем дитя.

Он ушел тихо, как только мог. Удивительно, но выпив в одиночку рецину и порядком захмелев, он так и не притронулся к ней. Допоздна рассказывал ей байки из жизни беловодских багунов, и Нега тихо смеялась в ответ.

Военег заглянул на кухню, взял там яблоко и распорядился принести в опочивальню к Неге завтрак. Выйдя на улицу, князь невольно остановился, вздохнув с облегчением. "Как цепями сковала меня, – подумал он и невольно улыбнулся. – Надо же…"

После завтрака Военег созвал всех приближенных на совет. Он длился чуть больше часа, после чего Военег дал приказ выступать; отправил с инструкциями и распоряжениями гонцов в Сосну и на север, в Приозерные равнины, где находились его основные силы.

Пока длились сборы, Военег решил прогуляться по замку. Проходя мимо одной из башен, он остановился, заметив в ней наглухо заколоченную дверь. Заинтересовавшись, что бы это могло значить, он осмотрелся, решив кого-нибудь расспросить. На противоположной стороне двора, вдоль казарм, бежала девица. Князь догнал её и схватил за руку, но не успел ничего сказать, как она заревела.

– Ты что, ведь я же не трогал тебя?

Но девица не успокаивалась.

– Заткнись, или прикажу выпороть!

Так же неожиданно девка замолчала и, утерев слёзы, посмотрела на него, слегка согнувшись, будто ожидая удара.

– Как тебя зовут?

– Дивна.

– Дивна… отлично. Ну-ка, поведай мне, Дивна, что это за башня такая и почему дверь забита?

– Так это ж место, где призрак покойного барина обитает.

– Да ты что?

– Правда, правда! Как-то раз Бражник послал туды двоих дворовых, зачем-то, не знаю, и они так и сгинули там. Правду говорю, барин, не вру никак!

– Верю, верю. Иди с богом.


Дверь разлетелась в щепки под ударами молота. Хаир Каменная Башка был непревзойденным мастером в такого рода делах и не только. Его молот весил пудов пять – жуткое орудие убийства: массивное древко высотой до груди; черный, весь какой-то закопченный, заплеванный боёк. Обладатель данного оружия, этот самый Хаир, тоже производил впечатление – огромный харизматичный тупой дикарь откуда-то с Вечных Гор.

– Рагуйло! – обратился к алмаркскому куну Военег. – Где ты откопал это животное?

Князь, поднимаясь по крутой лестнице в башне, остановился, чтобы еще раз взглянуть на Хаира, оставшегося у двери. Гигант стоял неподвижно, положив молот на плечо, полностью равнодушный ко всему.

– Осторожней в словах, князь, – сказал собачник, поднимаясь вслед за князем. – Он мой кровник, – многозначительно добавил он, поравнявшись с Военегом и посмотрев ему в глаза.

– То есть?

Рагуйло не спешил с ответом. Он подумал, потом осторожно сказал:

– Мы с ним… вроде как братья.

– Шутишь?

– Ничуть. Я не люблю шутки. Хаир как-то спас мне жизнь. Я добро не забываю. И еще Хаир великий вождь в своем племени и свободный человек. Если он захочет, то уйдет, а убить его невозможно. И еще, – прибавил он шепотом. – Он очень умен и не любит когда его оскорбляют. Понимаешь, князь?

Военег был обескуражен.

– Надо же! – проговорил он, в последний раз посмотрев на "кровника". – Видел? – спросил он у Асмунда.

– Нет ничего невозможного, – лаконично сказал палач. Он понимал своего хозяина с полуслова.

"Вот прощелыга, – раздраженно подумал Военег. – Или он спятил, или думает запугать меня. Да кем? Дикарем! Правда дурак, или издевается? Слабину чтоль во мне почуял? Ах ты недоносок, собачий сын! Думает, я бабий угодник. Что ж многие так думали…"

Хаир хищно стрельнул глазами в спину удаляющейся троице и усмехнулся.

Двустворчатая дверь, ведущая в единственное в башне помещение, тоже оказалась закрытой, но уже изнутри. Около неё валялись проржавевший лом, кувалда и лопата, ведро без дна, пустая грязная десятилитровая бутыль. В маленькой прихожей наметанный глаз Асмунда обнаружил темные пятна.

– Это кровь, – сказал он с видом знатока. Его внимание привлекла груда досок, сложенных в одном углу. – Смотрите! – произнес палач, сверкнув глазами.

Он откинул доски в сторону. Они упали с грохотом, подняв столб пыли.

– Тьфу! – сплюнул Военег. – Не мог поаккуратней?

– Я так и знал, – проигнорировав замечание, сказал Асмунд. За досками скрывался мумифицированный труп в полуистлевших лохмотьях. – Здесь была пьянка, окончившаяся дракой. Убийца скрыл тело тут, а сам… сбежал.

– А там что? – спросил Рагуйло, кивнув на дверь.

– Сейчас посмотрим, – ответил Военег. – Зови своего кровника.

Хаир Каменная Башка не спеша поднялся, посмотрел на дверь, и… открыл её, легко толкнув рукой и одарив Военега с Асмундом снисходительной улыбкой.

– Я поражен, – сказал князь Рагуйле. – Он и впрямь умен. Приношу свои извинения, любезнейший.

Хаир ничего ему не ответил.

Военег первым вошел в помещение. Оно представляло собой круглый кабинет с узкими створчатыми окнами – полосы солнечного света перекрещивались на ковре, словно клинки. Одну половину стены занимали шкафы с книгами, свитками и большой коллекцией деревянных фигурок, изображавших сказочных персонажей, воинов в латах и богов. Другая сторона была увешана оружием и чучелами животных – лис, волков, кабанов, был и олень с ветвистыми рогами, и ястреб на жердочке, и какой-то здоровенный жук с кроваво-красным панцирем.

Посередине стоял крепкий стол, выполненный из красного дерева. За ним, в кресле, сидела еще одна мумия в серебряном шлеме с витой тульей; на кафтане, покрытом многолетней пылью, еще поблёскивали позолоченные пуговицы. На столе лежал меч, а также высохшая чернильница с гусиным пером и пожелтевший пергамент со скатившимися концами. Всё было окутано паутиной, видно сюда никто не заглядывал со времени смерти Вышеслава, а то, что этот труп, чей оскал напоминал сардоническую улыбку, был когда-то хозяином замка, никто не сомневался.

– Я же говорил! – сказал Асмунд.

– Что ты говорил? – спросил Военег, подходя к мертвецу.

– Эти парни, – палач кивнул в сторону покойника в прихожей. – То есть дворовые, здесь так и не побывали.

– Не буду спорить с тобой, Асмунд, – произнес Военег, осторожно развернув пергамент. – Лучше давай прочтём, то, что здесь написано. Это весьма любопытно.


Сыну

Будь бдителен, ибо близится час

Ведь, истинно! он был. Так давно, как и само время

Но он есть и грядёт

И возвещает о себе Шелестом Невосполнимых Утрат

Кровью Ягненка

Слепым Глазом

Запахом Тлена

Яблоком и Веселящим Вином

Таинственным Замком и Одинокой Девой

Древом Смерти

Тьмой Подземелья

Гибелью Двух Братьев, и Красного Петуха и Сына Сомнения

Лихорадкой, Крадущейся, Словно Вечный Змей

Покоем и Тихим Сном

О, сын мой!

Когда глаза откроются, возможно, будет поздно

Ибо дни Абия сочтены

…Врата в Никуда…

Внемли, сын мой, моей молитве!

В это мгновение…

– Не дописал. – Военег явно был озадачен. – Похоже, тут кровь. Слова обрываются пятном крови. Что скажешь, Асмунд "Мудрейший"?

– Приму твой эпитет, как долгожданное признание моих заслуг, – ответил палач, принимая бумагу из рук князя. – Хоть ты и насмехаешься. Так. – Асмунд внимательно посмотрел на покойника, потом прочитал содержимое письма. – Исходя из того, как сидит старик – видите, голова чуть запрокинута – можно предположить, что у него носом пошла кровь. Кстати, по слухам, этим он страдал давно. И кровь на пергаменте оттуда же. Что произошло "в это мгновение", я… не берусь сказать. Да и само письмо для меня загадка. Ну… это что-то вроде послания, или же предсказания. В целом текст, несмотря на некую абсурдность, вполне себе последователен. Только строка "Врата в Никуда" выпадает, по-моему…

– Не двинулся ли, перед смертью, старик умом? – насмешливо предположил Рагуйло.

– Всё может быть, – несколько отстранённо произнес Военег. – Я вот думаю, кто такой Абий, или Абия, и о каком таком сыне здесь говорится? Ведь у старика никогда не было детей.


– Как долго я мечтал об этом дне! – сказал Военег, глядя на восточный мост, на фоне реки казавшийся тонким и хрупким. – Вот, как пить дать, был бы старик жив, ни за что меня не пропустил бы!

– Несмотря на царское приглашение? – спросил Асмунд.

– Старик подтерся бы этим приглашением. – Военег развернул коня и посмотрел на палача с присущим только ему выражением серьёзности, нахальства и плутовства. – Это у нас перед Бориской все трепещут, а воям, как говорит Кровопийца, похеру и царь и всё остальное, кроме собственного кошелька.

– И трёхликого! – прибавил кто-то из войска, столпившегося у ворот.

Князь задумался.

– Нет, навряд ли. Культ Трёхликого сохранился лишь в Кремле и то, по неведомой прихоти Мечеслава, а может и из-за его слабости. Всё, хватит разглагольствовать. Едем!

Всю дорогу Военег крутился около своей новой пассии, которая оказалась весьма скромной и застенчивой девушкой. Князь нарядил её в дорожный костюм – тонкий голубой свитер, поверх него легкая серебряная кольчуга, облегающие штаны и изящные сафьяновые сапожки; усадил её на молодого игривого коня чалой масти, – и теперь не мог оторвать от неё глаз, забрасывал девушку полевыми цветами и шутил. Нега отвечала ему кроткой и усталой улыбкой.

– Вот ведь пацан! – хмурились разбойники. – И чего он нами командует? Ему только в куклы играть!

Но те, кто знал его получше, отвечали:

– Одно другому не мешает. Вот он наиграется с ней и отдаст нам на забаву, а ежели осерчает на девицу, то Асмунду. А уж ентот изверг котлет из неё наделает, да нас накормит! Вы не глядите на него. Только дураки видят в нем барчонка.

Западный и северный края Воиградского княжества изобиловали холмами, большими и малыми; на их склонах шумели дубравы, березовые рощицы; самые далекие и высокие кряжи поросли густым краснолесьем. От Белой ответвлялось множество мелких речушек, изрезавших всё плоскогорье, точно стайка водяных ужей; дорога проходила по болотистым долинам, через мосты и броды. Большинство сёл, к всеобщему удивлению, были давно заброшены, а церкви – сожжены. Кстати, сёлами их трудно назвать, скорее это были хутора – один-два двора, в совершеннейшем беспорядке раскинувшихся в этой земле.

Лишь однажды им повстречалось относительно крупное поселение – багуны насчитали три десятка домов. Они въехали туда в настороженном молчании. Здесь девушка спрыгнула с коня и подошла к одному из дворов.

– Что такое, Нега? – спросил Военег. Он подъехал к девушке и глянул на нее сверху вниз, точно коршун на мышку. И ей снова будто приоткрылся занавес, обнаживший его дьявольскую сущность.

– Здесь я родилась, – сказала она с грустью. Князь также спешился, подошел к ней сзади и положил ладони на её плечи.

– Ума не приложу, что тут произошло? – участливо произнес он.

Как он меняется! Сейчас голос его ласков и участлив.

– Мы впервые в Южном Беловодье. Да что гадать! Осмотримся! Эй, ребятки! Обшарьте-ка дома! Не нравится мне это.

Через полчаса Семен доложил князю:

– Судя по всему, народ ушел отсюда преднамеренно – дворы пусты, и нет ни чего стоящего: ни топоров, ни вил, ни телег, ни даже белья, корыта, простой кружки – всё забрано. А там за углом – блаженовка, и на неё стоит посмотреть.

Церковники всегда стремились строить самые большие и красочные храмы. И даже в этой глуши церквушка была сложена из мраморного камня, золоченые шпили украшали её, на мозаичных окнах – сцены из святых книг. Всё это было, а сейчас дом божий почернел от дыма, тонкие листы железа на шпилях покрылись пузырями и полопались, окна осыпались, двери и внутреннее убранство сгорело дотла.

На пустыре перед домом стояло несколько кривых, покосившихся набок столбов-виселиц.

– Недели две прошло, – сказал Тур, подъехав к висельникам, осмотрев их и понюхав, словно гончий пес. – А может и меньше. Вон, как воняют!

Все повешенные – семнадцать человек – являлись зрелыми мужчинами. Они уже сморщились, хотя соки еще сочились из высыхающих тел, пропитав жирным блеском одежды. Лица были изъедены птицами, которые и сейчас, недовольно каркая, кружились в небе.

– Это старейшины и панычи села, – прозвучал тихий голос Неги. Она незаметно, по-прежнему пешком, ведя за собой испуганно фыркающую лошадь, подошла к покойникам. Вид у неё был неважный – лицо побледнело, губы дрожали. – Я узнаю их. – Девушка смело прошла вдоль столбов. – Это – Ёрш Бортник, он снабжал всех медом, добрый был дядька. А это Афрон, настоятель церкви, был самый толстый и жадный, а сейчас…

– Не надо, Нега, – проговорил Военег.

– Я всех их хорошо знала, – продолжала девушка, глядя на покойников глазами, полными слёз. – Они были так добры со мной…

– Всё, хватит. – Военег обнял её, прикрыл ладонью глаза и увел подальше. – Всех снять и похоронить! – крикнул он, обернувшись вполоборота. – Так бывает, Нега.

– Меня зовут Добронега, – произнесла, остановившись, девушка. Военег взглянул на неё и снял руку с талии. Она была настолько загадочна, и в то же время сильна… сильна, наверное, святостью и добродетелью. Сильна так, что он отступил, словно слуга перед царицей.

– Что ты со мной сделала, Добронега… – прошептал он, опустив глаза.

Багуны похоронили казненных, морща носы и ворча; постояли у общей могилы, помяв шапки и прошептав, кто молитву, кто еще чего. На память о них вбили колышек с табличкой, на коей Асмунд, искусным рутийским шрифтом (сколько же талантов у этого человека!) вывел их имена – Добронега подсказала и помогла.

Не мешкая, отправились далее, по горам, по долам (благо до ночи было еще далеко), шумящей, галдящей двухтысячной толпой, разъехавшейся так широко, что крайних было и не видать (они, кажется, охотились – до Семена доносились характерные азартные возгласы). Это плохо – строя нет, сплошной бардак, но бесполезно приучать багунов к порядку – любой такой командир рискует нарваться на неприятности.

Семен чуял опасность – где-то тут, в сопках, скрылся враг, может быть и тот, кто расправился над зажиточными крестьянами. Тут он, и следит, и следит…

Безбородый поделился опасениями с подначальными: Туром, Левашом, Одноглазым, Ляшкой; поговорил и с Рагуйлой, и с Аскольдом, с Путятой – все были единодушны.

– Тут все ясно, – говорил Аскольд. – Простой люд знает о нас. Видят смерть свою за версту, паскуды! А церковники те еще псы – кто сильней, тому и под хвост. Народ гудел, а они – придет Военег-батька, согнемся в поклоне и будем жить по-прежнему!

– В здешних местах всегда неспокойно было, – как всегда, лениво растягивая слова, говорил Семен. – Князь Андрей немало крови попил у крестьян, за что и поплатился. Он их взбудоражил, они и бесятся до сих пор – мол, зачем нам еще один Андрейка, лучше сразу обрежем ему яйца.

– Да! – сказал Леваш. – Андрейка, черт его дери! Подох, собачий сын, как баба дорожная, с хером во рту!

– Не болтай! – возразил Тур. – Его убили в бою. Топором, говорят, в загривок – и был таков!

– Иди ты, болван! Насильник он был, вот мужики его собственный хер ему же в глотку и запихнули!

– Как такое возможно, скажи на милость, брат Леваш? Он же князь, а не пьянь какая! До него и стрела просто так не долетит – дружина вмиг спины подставит. Зарубили его! Так обезобразили, что насилу узнали!

– Иди ты в жопу, пень замшелый!

– Щас в глаз получишь за такие слова! С кем так разговариваешь, скотина?!

И так далее…

С трудом оторвав Военега от его дражайшей спутницы, подле которой он крутился, словно жук у какашки, рассказали ему все, как на духу.

– На разведку бы, а то поляжем здесь, как зайцы, – буркнул Путята в нос.

– Да, давайте, – почесав затылок, сказал князь, желая поскорее отделаться от них. – Действуйте, хлопцы, больно я вам нужен, уж не маленькие.

После обеда, когда солнце начало свой неуклонный путь на запад, все беспорядочное войско багунов вступило в Усть-Кедровскую равнину – покатые холмы, разнотравье, ветры и ни одного дерева.

Впрочем, одно дерево им повстречалось. На голом каменистом взгорье, на обдуве, стояла тонкая чахлая осина. Её заприметили издали, так как на ней чернели будто плоды – диковинное дело! А подъехав поближе – ахнули.

На всех ветвях висели дохлые вороны – не меньше сотни окровавленных, изуродованных птиц.


Так оно и случилось, как предсказывал Путята, – засвистели стрелы, и несколько человек с криком боли пало с коней. Нападающие устроили засаду с умом: с северо-востока на юго-запад протянулась лесистая полоса – Лосиное Урочище по-местному, – и единственная просека проходила по дну узкой долины, меж двух крутых холмов с осыпавшимися склонами.

Но багуны не были бы самими собой, если б не сумели вывернуться из этого, труднейшего, на первый взгляд, положения. Их разброд и неорганизованность сыграли им на руку. Все люди едут по дорогам, но хольдам ведь закон не писан, и они перли на своих закабаленных конях сквозь заросли, прямо в густую чащобу – Лосиное ведь Урочище!

Бой был короткий. Основная группа, состоявшая из гридей и отроков, развернулась и ушла из-под обстрела в поле и сразу же, встав кругом и закрывшись щитами, начала медленное движение по дороге. Лучники, пристроившись меж щитов, слепо осыпали откосы стрелами, и оттуда, с хриплым воплем, уже свалилось два человека. То были крестьяне в рубахах, лаптях и с топорами, засунутыми за пазуху.

Крестьяне не воины. Хоть они и следили за передвижением сечи, но как следует подготовиться к бою не смогли. Хольды, шарившие в лесу, смекнули в чем дело, тихо, как мыши, подкрались к увлекшимся перестрелкой повстанцам, и ударили им в спины. Вскоре с вершин полетели мертвые, и спустя десять минут вся дорога была усеяна грудой окровавленных тел – не меньше пяти сотен, Асмунд любил подчитывать жертвы, и свои и чужие.

Не прошло и получаса, как бой закончился.

Семен в раздумии ходил мимо тел поверженных врагов. Бойцы расчищали путь, бросая тела павших, застывших в самых нелепых позах, в придорожные кусты. Семен думал, что подтолкнуло этих мирных людей, живших на веками вспахиваемой и засеиваемой ими земле, дороживших землей, вросших в неё корнями, схватиться за оружие? А что толкнуло его самого избрать свою участь? Нет, не правильно, его судьба – это стечение обстоятельств, не зависящих от него. Все, что он мог сделать – это цепляться за жизнь; отчаянно, бездумно пытаться уцелеть, точно червяк в клюве воробья – если подумать, бессмысленное стремление.

В последнее время Семен часто задумывался над этим. Почему человек поступает так, а не иначе? В данном случае, ответ напрашивался сам собой – тирания князя Андрея ожесточила сердца крестьян, заставив их сплотиться перед лицом нового врага, который, вне всякого сомнения, втопчет в грязь все их уцелевшие ценности. Как горько осознавать, что это он, со своими сподвижниками, разорит их дома и житницы, порежет скот, надругается над детьми и женщинами – так было всегда, сотни и сотни раз.

Но эта горечь лишь слегка опечалила Семена. Вся боль окружавшего мира билась внутри него раненой птицей, но дверь, ведущая к сердцу, приоткрылась совсем чуть-чуть. Он чувствовал себя как нашкодивший ребенок, до конца не осознающий, что он натворил. Тем не менее, Безбородый не знал покоя, не знал, и это мучило его.

Семен вспомнил, когда он вступил на этот тернистый путь самокопания и переосмысления всей своей жизни. Три года назад – именно тогда его хунда остановилась в местечке под названием Пал, в Приозерной равнине. В местном лесочке Семен, охотясь, набрел на имение кметя по имени Глеб.

Глеб был крепким, пышущим здоровьем мужиком, хозяйственным и правильным во всех отношениях – красавица жена, восемь детей, да и дом, дом-то!.. Здоровенную ладную избу, хозяйственные постройки и все вокруг Глеб сделал своими руками, и настолько искусно и добротно, что там не стыдно пожить и царю.

Хозяин приветливо встретил гостя, разговорился с ним, не скривился и не замялся, узнав, кто он такой и чем занимается, пригласил в дом, угостил хлебом-солью – бескорыстно, от всего сердца, чему Семен немало подивился. Потом он водил его по двору, рассказывал как и что делал, упомянув о хитростях и семейных секретах: как рубил избу, как ставил крышу, и про окошки и крыльцо и качели для ребятни… всё руками и головой.

Семен удивлялся безмерно. Вечером Глеб собрал всю семью, достал из шкафчика завернутую в тряпицу толстую книгу и принялся важно читать. Торжественный и напыщенный тон хозяина, его чрезмерная серьезность и самодовольство уже стали утомлять Семена. В тот момент спотыкающееся, но при этом напевное чтение Глеба вызвало у него улыбку, он собрался было откланяться, как услышал нечто до боли знакомое…

Семен знал эту историю, он слышал эти слова из других уст. Хозяин читал, водя пальцем по строкам, покашливая в кулак и поглаживая бороду, а Безбородый слушал, словно завороженный. Когда Глеб на секунду умолк, переворачивая страницу, Семен, к немалому удивлению всех присутствующих, продолжил текст, причем слово в слово, по памяти – он отличался поразительной памятью.

– Ты читал эту книгу? – спросил Глеб.

– Я не умею читать. Мне рассказывал её…

И тут они одновременно произнесли имя:

– Мирт…

– …из Суна, – дополнил хозяин. – Так написано на первой странице…

– Я знал его.

– Прости, чего?

– Я знал его, – повторил Семен. – Мы сидели вместе в Порче, в каменоломнях. Он был чудной старик, слепой, болявый, но такой… смешной. Мы подшучивали над ним, но он не обижался и рассказывал по вечерам свои истории. Весь лагерь слушал как завороженный. Месяцев пять – всего ничего – а потом он умер. Один из лагерных надзирателей забил его палкой до смерти просто потому, что он сильно кашлял, надоел, видишь ли… Спустя три дня того надзирателя столкнули со скалы в карьер – так ему собаке и нужно.

– Мирт из Суна, ученый человек, сидел с ворами и убийцами в тюрьме? Ох, прости меня, я не хотел…

– Если ты думаешь, что тюрьма для тех, кто ворует, то ты сильно ошибаешься. Тюрьма для всех, кто мешает сильным мира сего. Для меня, и, может статься, для тебя, хозяин.

Этот день глубоко врезался в память Семена. Мудрец Мирт, дорогой его сердцу человек, с тех пор прочно ассоциировался с домом Глеба. Вечерами Семен все чаще вспоминал и кметя, и старого друга и… что-то надломилось в его душе.


Буй Синий – маленький, худющий хольд, с узким, обветренным лицом на котором красовались пышнейшие усы и борода, подошел к Семену, ведя за собой пленника.

– Во! Козленка, самого горластого, привел к тебе, командир. – Он подтолкнул к нему высокого мускулистого парня, на первый взгляд ничем не примечательного – правильные, мало запоминающиеся черты лица, рубаха разорвана, волосатая грудь расцарапана, руки связаны за спиной. Однако в глубоко посаженных глазах, глядевших исподлобья, по-волчьи, читались ум и дерзость. – Их вожак, не иначе. Ты бы видел, как он пынал своих – зверюга! И мы яго арьканом, собаку, еле свалили – брыкался, аки конь норовистый! Уух, дурик куёлдый! – с этими словами Буй отвесил парню подзатыльник, правда, ему для этого пришлось подпрыгнуть. – Ну, а тыперь тябя Асмундь яйца-то так скрутить, шшо будыш верешшат, аки баба на сносях!

– Не трогайте его, – приказал Семен. – Пока. Возьмём хлопца с собой, там посмотрим.

– Оставим лободырю етого на вкусное! Ето хорошо! Ух, позабавимся! Ужо я тыбе раскаленный пруть пряаамо в…

– Уйди, Синий, будь добр, а то у меня голова уже от тебя заболела.

– Хорошо! Иди, хер бородатый, ха-ха!

Парень, уводимый Буем Синим, оглянулся и взглянул на Безбородого с нескрываемой ненавистью.

– Не надо так на меня глядеть, – сказал Семен. – Это наводит на меня скуку.

Уже на закате дня сечь добралась до перекрестка двух дорог: Великого Северного пути, начинающегося далеко на севере, в Пяти Городах, идущего через Треару в Аларию и в конце концов упирающегося в Воиград; и Торгового тракта – от Вередора, мимо Снухи, Дубича и Воиграда в Курчень, и далее, по Динийскому перешейку, в Марн. Их собственный шлях очень уж сиротливо влился в этот гигантский узел, соединяющий, не побоюсь сказать, полмира. Разбойничья рать, среди которых только мечники Путяты, составлявшие личную гвардию князя, походили на добрых воинов, с воплями и гиканьем вынырнула из подлеска, распугав всех местных жителей.

Поселок Перекрестье славился далеко за пределами Воиграда. Он полностью состоял из постоялых дворов, таверн и забегаловок, коих было так много, что армия Военега могла без труда разместиться здесь целиком и еще место останется.

Первым делом Военег строжайше приказал никого не трогать и не обижать. Затем спросил у Семена, где лучше всего им остановиться. Ответил Ляшко:

– Лучше всего у Татианы.

– Почему? – обескураживающе спросил князь, чем ввел гридя в ступор. Ему на помощь пришел Семен:

– Там чисто, уютно, блюда вкусные и вино неразбавленное. Но хозяйка, сиречь Татиана, маленько ворчлива…

– Трудный человек, да, – согласился Тур. – За словом в карман не лезет.

Постоялый двор "У Татианы" ничем особенным не отличался: двухэтажный терем с высоким крыльцом, баня, конюшня, колодец во дворе с двускатной крышей – всё в традиционном вереском стиле, живописно, но несколько аляповато, что, кстати, привносило некий колорит.

Хозяйка – дородная, плечистая женщина с квадратным некрасивым лицом, на котором хмурились глазки-булавки – неторопливо отчитывала понурого мужика-холопа, вытирая руки полотенцем и поглядывая по сторонам. Не успели гости въехать в ворота, как Татиана уже успела смерить всех пронзительным и жестким взглядом.

– Здравствуй, хозяюшка! – приторным голосом начал Военег, но Татиана сразу же оборвала его:

– Здесь тебе не царские хоромы. Лебезить будешь перед Мечеславом, княже.

– Никогда ни перед кем не лебезил, уважаемая. – С лица Военега так и не сошла улыбка.

– Знать, мне великая честь – так понимать? Однако, ты ж не таков, княже. Чего перед бабкой мурлычешь? Говори напрямик, чего надо тебе и твоим колобродям!

Военег спрыгнул с коня и подошел к хозяйке. Их взгляды сошлись, точно два быка.

– Остра! – сказал Военег. – Остра, тётя! Меня предупреждали. Будь по-твоему, скажу, как положено – пусти, женщина, переночевать и хлеб-соль вкусить!

– Пущу…

– Спасибо на добром слове.

– Но если посмеешь…

– Не посмею, матушка. Не посмею. Откуда ты меня знаешь?

– Я всё знаю, милок.

– Ты что ведьма?

– Не обязательно быть ведьмой, чтобы понять, кто перед тобой стоит. Вы еще в поле ехали, а ребятня наша уже засекла вас: "князь Военег едет, матушка, Военег, со всеми своими головорезами!"


Этим вечером Военег почувствовал прилив сил. Наскоро поужинав, он решил посмотреть, как устроилось его войско. Едва выйдя за ворота, князь увидел пленника, коего хольды приковали к забору, точно корову. Цепи, толщиной с руку, сковывали руки, ноги и пристегивались к хомуту на шее, такому широкому, что несчастный вынужден был вытягивать шею, словно цапля.

– Это что такое? – возмущенно спросил князь. – Посмотрите, как он выглядит? Я что, приказывал его замучить до смерти? Кому его отдали?

– Синему, – ответили ему.

– Синему сто плетей и в кандалы. Парня накормить, привести в порядок и… у меня есть идея.

Спустя час пленника привели к Военегу в корчму, находившуюся на первом этаже Татианиного терема. Князь лениво цедил квас, закусывая его сухарями с изюмом.

– Вижу, румянец на щеках заиграл, – сказал Военег, оглядев пленника. – Скажи свое имя, хлопец.

Парень промолчал.

– Не хочешь говорить. А ведь я тебе ничего плохого не сделал. Ты первый начал. Зачем на меня напал?

Тишина. Военег хлопнул кулаком по столу.

– Давай не будем, а? Отвечай, как тебя зовут!

– Скажи, – примирительно попросил Тур. – Что ты как бобыня! Али мы не люди? Никак уродцы? Поговорим, хлопче!

– Матвей я, – насупившись, проговорил пленник.

– Вот так-то лучше. А я дубичский князь Военег. А это мои слуги подколенные: Тур-Гуляка, Леваш-ветрогон…

Тут все прыснули со смеху.

– Асмунд – ученый человек, – продолжал князь. – Почетный магистр Слеплинского университета… Что смеетесь? Это правда, между прочим. Далее Семен Безбородый, Рагуйло-собачник… а где твои гончие, Рагуйло? Только сейчас заметил. Где они?

– Так они в Сосне остались. Под присмотром Луки. Чего я их буду таскать за собой? Они так, для забавы. Не для похода.

– Вон оно как… Хорошо, пойдем дальше. Вот тот киселяй – Путька-курощуп.

– Ну, зачем вы так, Военег Всеволодович. Никакой я не курощуп. Я Путята, мастер-мечник.

– Ладно, ладно. Вот Рагуйлин брат, Аскольд Еропыч, а этот, кто громче всех смеется – Ляшко-Ерпыль. Но вот что я хотел узнать. Ты и вправду своим ополчением верховодил?

– Правда, – сухо ответил Матвей.

– Кем был в жизни?

– Кузнецом. Подмастерьем.

– Хорошо. Мечом владеешь?

– Владею.

– Проси, чего хочешь.

Матвей поднял голову и грозно выпалил:

– Свободы!

– Ух ты какой! Хорошо. Я отпущу тебя, но с условием. Рагуйло!

– Слушаю, князь!

– Как там твой кровник поживает?

– Не надо, князь. Он же его убьет.

– А тебе-то что?

– Ничего…

– Побьёшься за свободу-то, а Матвей? – насмешливо спросил князь.

– А ты, дубичский князь Военег, слово сдержишь?

Военег на мгновение вспыхнул, но тут же успокоился.

– Сдержу. Все слышали?

Присутствующие хором закивали.

Бой решили устроить на холме, подальше от поселка. Рядом рос березняк, внизу тёк ручей. Уже смеркалось, солнце садилось в оранжевые расплывчатые облака. "Завтра будет дождь", – услышал Семен и внутренне согласился с этим – ветер нес в себе влагу. Тут и раньше устраивались кулачные бои, а может что и похлеще, подумал Безбородый, глядя на голый пятак, венчающий холм, словно плешь на голове старика. Толпа собралась немалая – несколько сотен.

Пока все галдели, будто сороки, бойцы вышли в круг. Военег стоял, скрестив руки на груди, и искоса поглядывал на Рагуйлу, за чьей спиной находился косо ухмыляющийся Аскольд. Сам Рагуйло, видно осознавший, какую глупость он совершил, там, в башне, был бледен и растерян. Военег – двуличный, непредсказуемый человек. Он мог проигнорировать дерзкое и оскорбительное отношение к себе, примером чему могла послужить Татианина сварливость, мог превратиться в нежного и ласкового любовника. И мог, с тем же успехом, превратиться в жестокого зверя. В любом случае, Рагуйло обречен, как и его кровник. Князь ненавидел намеки и недвусмысленности, был мнителен и злопамятен. Рагуйло падет, и его место займет Аскольд – если кто и должен быть куном, то только старший брат.

Матвея вооружили мечом и деревянным щитом, Хаир Каменная Башка вышел с молотом. Глядя на них, Семен в который раз поразился коварству Военега – Матвею, ослабленному кандалами и побоями хольдов, нипочем не устоять против злобного великана и его жуткой кувалды.

Схватка началась, и внимание Семена сразу же приковал Хаир. Безбородый удивился, кажется, гигант растерялся, ибо он явно не знал с чего начинать. Есть такой тип воинов, лучше всего чувствовавших себя в жаркой сечи, когда не хватает воздуха и врагов тьма, а они так и норовят впиться в тебя зубами. Но столкнувшись с неприятелем лицом к лицу, теряются и долго думают. В этот момент их легче всего убить. Хаир был именно таков – тугодум, но что можно ожидать от безмозглого горца? К сожалению, Матвей осторожничал, напрасно разглядывая противника – его пробить можно разве что копьем, но только не мечом, к тому же коротким. Кроме того, кузнечный подмастерье был изрядно напуган.

Так они и кружились, буравя друг друга кинжальными взглядами, а толпа ревела.

– Ну что ты стоишь, Башка? Убей его!

– Да с такой кувалдой супротив мечника – тьфу! Раз плюнуть!

– Раскручивай булаву, дурак! Она у тебя вона какая здоровая – етому прыщу от неё ни за что не укрыться.

– Точно! Не булава – смерть!

– Смотри, нас не задень!

Парень, закрываясь щитом так, что были видны лишь глаза, напрягся, аж вспотел. "Думает, дурак, – злился Семен. – Пробуй же!"

– Да бей же, скотина безмозглая! – яростно крикнул Военег Хаиру. – Где твоя непобедимость, идиот?

И Хаир, дико взревев, взмахнул молотом, по широкой дуге, сверху вниз, наискосок. Матвей, издав нечто вроде стона, успел отпрыгнуть, но молот всё же задел его щит, чиркнув, как показалось Семену, по самому краю. И этого хватило – заклёпки на щите с оглушительным хлопком вылетели и две срединных доски вогнулись внутрь, сломав Матвею руку. Парень закричал, глаза его округлились от нестерпимой боли и он упал на спину, ударившись головой и раскинув руки – меч отлетел в сторону. Хаир, желая побыстрей добить врага, занес молот над правым плечом и с натужным рёвом обрушил его на противника, но Матвей, в последний момент заметив угрозу, неожиданно прытко откатился. Молот с глухим мягким стуком взрыхлил сырую землю.

Матвей лёг неудачно – подмял под себя сломанную руку со щитом. Он с большим трудом сел на колени, и, посматривая на Хаира, принялся судорожно расстёгивать ремни на злосчастном щите. Перелом был серьёзный – торчала кость и сильно текла кровь. Великан усмехнулся. Дело было сделано. Один удар и несчастный, пальцы которого с каждым мигом замедлялись, умрет. Горец опёрся на молот и посмотрел на завозившегося противника; так видимо смотрит кошка на пойманную мышку. И в этот момент Семен понял, что со смертью Матвея умрет и Хаир, и Рагуйло. Вот так, пара неосторожных слов способно довести импульсивного князя до умопомрачительной паранойи. Военег, обладая богатым воображением, попросту домыслил и многократно преувеличил опасность, исходившую от алмаркского куна, и гибель крестьянина, которого он сам и приговорил, распалит его, вызовет его, якобы, праведный гнев. "Самодур", – подумал Безбородый с горечью.

Матвей избавился от щита, и, прижав раненую руку к животу, подполз к мечу и взял его. Хаир хмыкнул в ответ на свирепый, вызывающий взгляд противника, поплевал на ладони, схватился за молот, размахнулся и…

То, что произошло дальше, шокировало бывалых разбойников. Пока Хаир, уже подуставший, судя по вздувшимся жилам на шее, поднимал своё неподъемное оружие, Матвей подбросил меч, поймал его и, словно копьё, метнул во врага.

Толпа ахнула и смолкла. Меч вошел в горло великана – он выронил молот, захрипел, вцепился в меч, вытащил его; следом хлынула пульсирующая, пузырящаяся кровь, залившая его голую массивную грудь. Горец попятился назад и со всего маху рухнул оземь.

Тишина стояла такая, что слышно было жужжание комаров. Первым заговорил Военег, и он волновался – никто не ожидал такого исхода поединка.

– Как, оказывается, просто убить человека. – Он резко обернулся к Рагуйле. – Это тебе урок, мой милый. Что полагается собаке, посмевшей укусить хозяина?

На собачника было больно смотреть. Он смертельно побледнел.

– Я не… – пробормотал алмарк. – Ты не понял, князь…

– Ответь на вопрос!

– Смерть, – эхом ответил он.

Военег довольно кивнул.

– Не бывает слабых противников, бывают собственная глупость и высокомерие – так говорил Профета Павсемский. В который раз убеждаюсь в его правоте.

Князь подошел к победителю – Матвей полулежал, с трудом держась в сознании, рубаха пропиталась кровью. Минуту князь молча смотрел на него непроницаемым взглядом, затем кликнул палача.

– Вылечишь его, – коротко бросил он и удалился.

– Понял, – сказал ему вслед Асмунд с какой-то тоской в голосе.


Близилась полночь. По корчме разносился дразнящий запах жаркого; Татиана, ворча, возилась в кухне, окуренной сизым дымом очага. Большой зал освещался десятком свечей, прикрепленных к деревянному колесу – оно висело на цепях так низко, что казалось, вот-вот упадет. Где-то на краю поселка слышались крики – Рагуйло выяснял отношения с братом; Военег уединился с Добронегой, а в корчме уже второй час сидели все те же лица: Семен, прислонившись к стене и закинув ноги на лавку, задумчиво разглядывал люстру-колесо; Тур скучал, облокотившись о стол и подперев голову; Путята, вцепившись рукой в пустую кружку, дремал, согнувшись в три погибели; его сотоварищ дружинник Мал – дюжий краснолицый свирепый детина с густой курчавой бородой и крупными мозолистыми руками – хмурился, поглядывая на мастера-мечника; Леваш сосредоточенно срезал кинжалом тонкие лоскутки мяса с жаренной бараньей косточки. Пять минут назад пришел Асмунд и сейчас жадно ел, слизывая жир с пальцев и вытирая рот полотенцем.

– У тебя всегда такой аппетит опосля твоих опытов? – развязно поинтересовался Тур. – Надеюсь, парнишка хотя бы ходить сможет?

– Под себя, – хихикнул Леваш, но шутка не удалась – никто не засмеялся.

– Ты на что намекаешь? – угрожающе спросил Тура палач.

– Я спрашиваю, как там Матвейка-то?

– Жить будет, – деловито ответил Асмунд. – Перелом, конечно, сложный, но все обойдется. Срастется.

– Это хорошо, – проговорил Тур и умолк.

– Скажи, – спросил Леваш палача, – ты и правда лекарь ученый?

– Ученый, и еще какой! Я был учеником самого Айи Карнатулийского!

– Немало трупов наверное препарировал, – буркнул Тур.

– Препарировал, – передразнил палач. – И откуда ты, неуч, такие слова знаешь?

– Знаю, – с ироничной серьезностью ответил Тур. – Ибо я тоже ученый лекарь, был учеником Хомы Криволапого, оксинского костоправа, читал ученые книги и…

– Ломал кости, – закончил Асмунд. – Приветствую тебя, коллега! Может вместе, как-нибудь…

– Нет, ни в коем случае! – отрезал Тур, встрепенувшись.

– Ну, как знаешь…

Помолчали. Мал пожал плечами и, сказав обиженным тоном: "спать пойду, ёшкин кот", грузно потопал прочь.

– Семен, – обратился к Безбородому Асмунд, закончив есть, – ты читал записку Вышеслава?

– Читал, – лениво отозвался тот.

– Что думаешь?

– Думаю, Древо Смерти мы уже повстречали.

Асмунд задумчиво кивнул.

– Откуда он взял все это? – сказал он. – Не помрачился ли его разум под старость?

– Нет, не помрачился, – сказал Семен, рассерженно почесав небритый подбородок. – Послание или… предсказание – серьезная штука. Тут замешаны боги.

– Вот и я так подумал. Записка не выходит из моей головы ни на минуту. Надобно бы в Воиграде заглянуть в библиотеку, может, что найду. Но одно я уже сейчас могу сказать: Абий – это имя мне знакомо.

– И кто это?

– Был такой треарийский полководец, философ и государственный муж – Абий Моэций Нест, по прозвищу Кабема, что значит "посох" – он был хромоват и всегда, даже, как пишут в летописях, в бою, носил с собой посох. Но он жил давно, лет сто назад, во времена Ламбра Пятого и Карла Кровавого. Тут, разумеется, речь о ком-то другом…

– Время покажет, – рассудил Семен.

– Покажет, только что? Что оно нам покажет? Восход солнца над пашнёю, или чуму?

– От смерти все равно не убежишь.

– Мудрый ты человек, Семен. В твоих простых словах живет истина.

– Спасибо на добром слове, Асмунд Казьмирыч.

Тут их авторитетная беседа, над коей Тур лишь посмеивался, прервалась. В помещение ввалился Аскольд, возбужденный, с разбитой губы стекала кровь. Он решительно прошел внутрь, и, не садясь, залпом выпил предложенную ему чарку с вином; после хлопнул ею о стол, отчего Путята проснулся, поводил осоловелыми глазами по сторонам, поежился и снова заснул.

– Сбежал, гад! – сказал Аскольд и сел.

– Сбежал… – тупо повторил Леваш.

– Сбежал. Хотел всех поднять на князя, стервец. Но я ему не дал. Хлопцы приняли мою сторону, все, за исключением какой-то сотни предателей – в основном горцев (и чего он с ними снюхался?). Умчались, предатели, восвояси, как только запахло жаренным. Пусть. Они теперь изгои, витяги, чтоб их. Асмунд!

– Что такое, дорогой?

– Отправил бы голубей в Сосну, на равнины и в Хутор, пусть знают про него. Пусть знают, что Рагуйло-собачник низложен.


Уже полночь. Татиана заснула в кухне, сидя на стульчике, крестом сложив руки на животе. Половина свечей прогорела, и по корчме поплыл мягкий сумрак.


Военег проснулся с отчетливым и не проходящим чувством потери. Чувством, напомнившим ему о раннем-раннем детстве, о матери – она уходит, а он плачет и тянет к ней ручки. Мама возвращается, что-то ласково шепчет, целует его, но потом всё-таки уходит, уходит ненадолго, по надобности, но он-то этого не понимает. Ему кажется, что мама бросает его, и ему невдомёк, что мама – царица…

– Раскис, – прошептал князь. – Ох, раскис…

Рядом спала Нега, закутавшись в одеяло с головой. Накануне вечером, после известных событий, он вернулся злой, страсти так кипели в нем, и ему нужен был выход – неконтролируемое желание, часто оборачивавшееся худом.

Военег обнял девушку и прижал к себе так, что она охнула. В тот миг он ни за что не принял бы отказа, и, скорей всего, эта ночь закончилась бы побоями и очередным разочарованием, но Нега в который раз удивила князя.

Он взял её, покорную, безропотную, страстно, разрушающе страстно, и только успокоившись, понял, что она, несмотря на первую боль, словно заглянула ему в душу. Этой ночью Нега была вином, что вкусил князь, весенним, терпким, веселящим, но отяжеляющим разум и приносящим покой и отдохновение.

Военег легонько откинул одеяло и поцеловал девушку в обнаженное плечо, отчего она чуть вздрогнула и сладко потянулась.

– Спи, – прошептал он, укутав её, и совсем тихо добавил: – Я люблю тебя.

Одевшись, князь вышел во двор, пинком разбудил конюха, спавшего на сене у входа в конюшню, и велел ему седлать коня. Перепуганный конюх поспешил исполнить приказ, вывел коня и сопроводил князя до ворот.

Было еще темно, едва-едва разожглась заря. По земле хлопьями стлался густой туман, лаяла собака, тихо стучал молот – кузнец непривычно рано встал за наковальню. По-прежнему не понимая, что он делает, князь поехал на запад, по Торговому тракту.

С поля слева несло холодом, в рощице справа блестела капельками росы паутина. Военег миновал рощицу и, свернув по дороге на север, увидел движущееся навстречу конное воинство – оранжевый цвет утра ярко разлился по сверкающим латам, копья, точно корабельные сосны, вскинуты вверх, щиты с гербами, шелковые попоны… "Дубичи", – с замиранием сердца подумал князь.

Впереди ехал толстый, хмурый человек, внешне ничем не отличавшийся от остальных, но Военег узнал его. Спрыгнув с коня, он нерешительно двинулся навстречу. Толстяк прищурился, поднял правую руку вверх, остановился и тоже сошел с коня – дружина, словно тень, замерла на месте.

Они встали друг против друга в двух шагах.

– Ну, здравствуй, брат, – сказал толстяк.

На Военега, против воли, наворачивались слёзы.

– Здравствуй, Борис, – сдавленно произнес он и протянул руку…

Борис как будто замялся, но потом, порывисто вцепившись в ладонь брата, притянул его к себе.

Братья крепко обнялись.

Глава 17. Хан ханов

– Я ведь… я ведь всё сделал… всё! Всё, всё!!! Что еще? Ничего, как договорились, а за итог… э-э-э… за итог… то есть, ну да, понятно ведь, о чем я? Этого я не мог подстроить… Что я, всемогущ? Нет, я всего лишь жалкая козявка, и меня надо оставить в покое, да, да! Я уйду куда-нибудь, и стану жить тихой жизнью отшельника… буду питаться кореньями, хе-хе! Зачем ты меня преследуешь? Зачем? Иди к нему, и… делай с ним что хочешь! Я – козявка, червь, я – смерд, я – смерд! Я – смердящая козявка! Оставь меня, ты!.. Оставь меня… оставь…

Шаман Соам разрыдался так, что последнее слово прожевал, как горькую траву. Сколько времени он скитался по степи? День, два? Больше, больше… А как давно он ел и пил? Ел и пил… Нет, эти слова отдавали чем-то давным-давно минувшим, пахнувшим… молодостью. Он с трудом мог вспомнить, делал ли он что-то в этом духе в последние годы. Кушал ли он как всякий уважающий себя человек? Нет, он питался, будто животное, не думая об этом и не получая никакого удовольствия. О, духи предков! И чем же он отличается от своего раба Упыря? Да ничем! Такой же червь, такой же… раб, с той лишь разницей, что он сам продал себя в неволю к этому… к этому…

Никого нет? Никого? А-а-а!!! Вот он!

Соам упал ничком в траву, закрыл голову руками и мерзким тонким дрожащим голосом закричал. Ничего? Ничего. Тьфу, это же пустельга. Так, о чем это он? А-а-а… нет, о нём не будем. Он здесь, и он хочет забрать его душу с собой в… (тихо!) В ад.

Соам содрогнулся. Он не хотел умирать. Мысль о смерти привела его в состояние, близкое к умопомешательству. Он сел на колени, пальцы его вцепились в траву. По изнуренному, красно-коричневому, ярко блестевшему от сальной пленки лицу пробежала полубезумная ухмылка. Чего он смеется? Жрать охота, вот чего! Нет, чего это он…

Крик ворона. Соам вскочил, и, в панике тараща в голубое небо глаза, бросился бежать. Он бежал, бежал, падая, скатываясь по склону холмов, снова поднимаясь, выкрикивая бессвязные слова, потрескавшиеся губы воспалились от разъедающего их пота, но он ничего не чувствовал, и ничего не слышал, кроме преследовавшего его крика ворона.

Соам очнулся лежа на земле, в рот набился песок, в желудке громко урчало. Он опять обрел некоторую видимость сознания. Уже стемнело. Где он? Шаман сел, даже не стряхнув с лица песок. Последняя мысль, возникшая в его мозгу, была о еде. Потом он погрузился в долгое каталептическое оцепенение.

Холодное ранее утро. Плотный туман разорвался в клочья и одинокий пастух, уснувший было под тонкой осиной у дороги, обнаружил прямо перед собой двух мулов, медленно и безразлично тянувших за собой высокую повозку – странное и необычное сооружение. Повозка была похожа на плетеную корзину; дуги (крепкие ивовые и березовые прутья) часто и замысловато переплелись между собой, образовав, таким образом, непроницаемую для дождя крышу. К ним было привязано великое множество предметов: черепа мелких животных, ветки растений, мех, склянки, маленькие красные марнийские фонарики, висевшие на торчавших в разные стороны шестах. Всё это развевалось на ветру, дребезжало и бряцало, производя чудный, ни на что не похожий шум, будто по дороге неуклюже топал огромный диковинный зверь, усеянный множеством сумрачных глаз и звонких колокольчиков.

– Что уставился? – прозвучал густой басовитый голос, принадлежавший суровому высокому старику, сидевшему на облучке. – Скажи лучше, эта ли дорога ведет в земли Пурхана?

– Эта, – испуганно ответил парнишка.

– Отлично! – сказал старик и добавил, грозно сверкнув глазами: – Ты нас не видел! Не видел, хайар деармадд!

Парнишка, точно сраженный стрелой, сразу же упал.

– Что ты сделал с ним? – спросил сидящий рядом с ним.

– Ничего страшного. Через пять минут очнется. Бадба! Дай воды! В горле пересохло…

Из фургона вынырнула рука и протянула фляжку. Высокий старик выпил, утер рукавом рот и предложил соседу.

– Промочи горло, почтенный Манас-ата!

– Пожалуй, – сказал Манас, принимая фляжку.

– Земли Пурхана пустынны, – словно отвечая на невысказанный вопрос, сказал старик. – Надеюсь, проедем незамеченными.

– Проедем, – кивнул Манас. – Скажи, Эри-ата, а как слышит тебя твоя внучка, Бадба? Она же глуха и нема.

– Ох, как бы тебе объяснить… – призадумался Эри. – Она слышит нас… мысленно.

– Врешь.

– Ни в коем случае! Что касается внучки – не вру. Она… мне жаль это говорить, но со мной она пропадает. Такие как она, как тот забинтованный оборотень – страж (если правда то, что мне рассказывал Мерген), рождаются раз в сто лет, а то и более. Будет вечер, расскажу всё, что знаю, Манас-ата. Лучше скажи мне, зачем ты бежишь?

– Затем же, зачем и ты.

– Я боюсь за свою шкуру, – произнес Эри с некоторым высокомерием. – Я старый хитрый подлец. Искатель приключений и легкой наживы. Несостоявшийся друид, изгнанный из Дамхона за воровство и распутство. Я всегда бегу, когда дело пахнет виселицей или существует возможность получить нож в брюхо. Я еду туда, где еще есть глупцы, готовые поверить в то, что я – друид и шаман, а моя спутница Бадба – вёла-прорицательница. Людей привлекают подобные вещи, ведь Дамхон – это же сказка! Хотя… я действительно знаком с книгой Эйлифа, а Бадба действительно умеет "петь". Ха! Видели бы меня Отцы! Я прожил восемьдесят лет, используя священную магию коэдвов в личных целях, и меня не поразила молния Матери Эры (в честь которой меня и назвали), у моих врат ни разу не стояла Вейя, и даже элуачи никогда не пакостили мне – я щедро поил их потином! Сдаётся мне, что богам наплевать на нас. Как ты думаешь, почтенный? Чего тебе бояться? Ты аксакал, мудрый и почитаемый старец, к тому же – дед великого хана! Чего тебе бояться?

– Того же, чего и тебе, несостоявшийся друид и шаман, – гнева духов. Тебя не поразила молния твоего бога, но… ты же помнишь об этом? Ты же знаешь, что когда-нибудь черный дух придет за твоей душой. И куда он тебя унесет – на небо, в пантеон великих воинов, или во тьму? А если во тьму, уверен ли ты, что демоны подземелья будут добры к тебе? Думаешь, они будут благодарить тебя за дары, за хмельное вино и терпкий арык, что оставлял ты ночью? Не будь столь глуп, старый хитрец!

Эри ничем не выдал своих эмоций, но Манас понял, что его слова больно укололи друида. Укололи, и не более. Коэдвиец был слишком черствым и непробиваемым человеком, чтобы расчувствоваться. Он уже собрался было ответить аксакалу в свойственной ему циничной манере, но Манас вдруг сказал:

– Я еду к людям, пусть глупцам, но к людям, ибо хочу умереть среди людей, почитающих богов, пусть чужих, это не важно. А мой внук одержим демоном, и хоть я не колдун, не прорицатель, но знаю, что начало его правления – начало конца адрагов.

Эри скосил глаза на соседа – Манас погрузился в глубокую печаль. Коэдвиец вздохнул, подстегнул мулов и задумчиво прошептал:

– Начало конца. Вершина дна.


Ашант отодвинул тяжелый полог и вошел, пригнувшись, в только что отстроенный шатер Барха, достаточно скромный для хана адрагов. Впрочем, нового повелителя это мало волновало. И многим казалось, что его вообще ничего не заботит, но нет. Нет-нет. Это далеко не так.

Внутри властвовал столь любимый Бархом полумрак. Сам он сидел в кресле, слегка завалившись набок и подперев кулаком щёку. Широко раскрытые глаза глубоко задумчиво смотрели в… никуда. Черный меч лежал рядом, на подушке, искрясь синевой. Благодаря этому меч внушал неотчетливый страх всякому, кто оказывался пред очами хана. Всякому, но только не Ашанту. Он даже не взглянул на него.

– Проходи, – сказал Барх, не меняя позы и указав на скамью справа от себя. – Садись.

Ашант сел. Он был спокоен и ни о чем не думал, в отличие от большинства, ставшего свидетелем необъяснимого явления – необычно тяжелые останки Мергена похолодели, точно лед. Он не придавал этому значения. Он как будто опустел, словно пересохший колодец. Крепко спал. Похоже, он вернулся в привычный облик воина кочевого племени – бездумный, отрешенный, холодный. Может духи-всевидящие наконец-то оставили его в покое? И пусть. Пусть все идет своим чередом. Как прежде.

– Близится осень, – начал Барх. – А до холодов нам надо многое сделать. И в первую очередь… стереть, стереть с лица земли Волчий Стан! Их племя должно исчезнуть, развеяться, как дым! – последние слова Барх прорычал, словно волк, стиснув подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. И тут же расслабился. – Я понимаю, это непросто. Люди насторожены, ваны попрятались в улусах – выжидают. Талгат восстал и мне придется наказать его. Жаль. Я не хочу проливать кровь соплеменников. Но!.. ты понимаешь?

– Понимаю, – ответил Ашант. – Ты хан.

– Хан, – криво ухмыльнулся Барх. – И все должны не просто понять это, а впитать, как впитывают молоко матери!

Выдержав паузу, Барх сказал:

– Но не об этом я хотел поговорить с тобой, Ашант-гай.

– Я слушаю, повелитель.

– Слухи… они ползут, словно лихорадка, заражая глупцов, а глупцы искажают их, в угоду своим безумным прихотям.

Ашант промолчал, размышляя о неожиданно велеречивой манере Барха излагать свои мысли. Да, истинно – власть меняет людей.

– Я всегда уважал тебя, друг, – продолжил Барх, особо выделив слово "друг". – Ты всегда был мне старшим братом. И я хочу идти с тобой бок обок и впредь. Ты мне нужен, мне нужно твоё мудрое слово и быстрая рука. Что скажешь?

– Что сказать?.. Я – адраг.

– Хорошо сказано. – Барх словно вздохнул с облегчением. – Хорошо… Так ты со мной? Или ты поддался той пустой болтовне, тогда, ночью?

– Обижаешь, повелитель, – как можно убедительнее ответил Ашант. – Неужели по мне можно сказать, что я придаю значение такого рода вещам?

– Ты странный. Ты всегда был странным.

– А ты?

Барх еле заметно улыбнулся.

– В этом мы похожи. Две белые вороны – хан и первый воин. Куда мы заведем свой народ, мы, белые вороны?

– Туда, куда укажешь ты, повелитель. Как ни велик воин, он всего лишь твой слуга.

Барх скривился.

– Да, это так. Но в том вся соль, что подобные слова давно стали… традицией. Пылью в глаза.

– Будь мудр, узрей суть.

– Постараюсь. – Барх расслаблено откинулся на спинку кресла. – Я доволен. Я… ждал этого разговора. Рад, что ты искренен в своем стремлении служить мне. Очень рад.

– И что ты намерен делать дальше?

– Смирить Талгата.

– А меч? – От этого вопроса Барх вздрогнул.

– Это… – протянул он, – дар бога.

– Какого?

Барх нервно улыбнулся.

– Не знаю, – сказал он, порывисто поднявшись и тут же сев. – Нет. Я знаю. Но не скажу.

Ашант понял, что разговор окончен.

– Я пойду, – сказал он и впервые пристально посмотрел на него – нового повелителя адрагов, Великого хана Барха. Сейчас он походил на одинокого, несчастного человека, волею судьбы заброшенного на пьедестал, содрогающийся от потрясений, вызываемых обезумевшей толпой. Толпа – серая, безликая, многоголосая – выла, воздев руки к небу. Выла, а не молилась, и руки жаждали разорвать небеса. Барх сжался, словно испугавшись чего-то, словно подтверждая эти невеселые мысли.

Он не принадлежал себе, и это окончательно убедило Ашанта в неизбежности пророчества. Да и можно ли сомневаться в словах духов? Его судьба предрешена и поэтому он спокоен. "Эх, лучше бы ханом стал Мерген, – подумал Ашант, выйдя из шатра. – Ведь он был, пусть не очень хорошим, но человеком".


Спустя неделю Барх собрал на совет всех верных ему людей – Ашанта, Тумура с отцом, Аюна, Берюка, Кайгадыря, наследника погибшего Урдуса, и Шайтана с Яруном. Последний был наемником, болотником по национальности, – огромным, могучим (под стать Шайтану) воином, с поблекшими и расплывшимися татуировками на свирепом лице; черная, как смоль, борода доходила до пояса; в левом ухе висела здоровенная серьга из червонного золота.

– Завтра мы выходим, – сказал Барх. – Новый пастух, видать, не пригож – овцы-то разбежались. Придется спустить собак. Так что, повторяю, завтра выступаем. Твои люди, Аюн, присоединятся к нам по пути.

– Они уже едут, повелитель, – поклонился Аюн.

– Очень хорошо, – кивнул Барх. – Первым делом заглянем в улус Пурхана. Посмотрим, что собой представляет этот Мамат, его сын. А потом – к Талгату.

– К мятежнику примкнуло много ванов, – сказал Тумур. – Сыновья Байрака, Эллака, Багши, Шонкара…

– Что-то слишком много вождей, – ворчливо произнес Миху. – Хватит ли у нас сил? Вот Аюн, я знаю, много воинов не даст. А между тем, по моим прикидкам, Талгат вполне способен выставить тумен, а то и больше.

– Я дам не больше пяти сотен, – как-то грустно проговорил Аюн. – Надеюсь, ты понимаешь, повелитель?

– Понимаю, – мрачно проговорил Барх. – И поэтому на тебя не рассчитываю. Держи западные рубежи, дженчи не должны помешать нам. Но не всё так плохо. С камыками, думаю, можно договориться – род Байрака весьма непопулярен. Шагун выжидает, он всегда был осторожен, – используем его самого и его связи с хапишами. Когда мы выдвинемся, Талгат непременно встревожится и станет готовиться к битве. Надеюсь, он запаникует – смешаю его планы, ибо, по его мнению, я трус и первым рассчитывал ударить именно он. А мои люди, между тем, уже подъезжают и к Шагуну и к камыкам.

– Кто эти люди, можно ли узнать, повелитель? – спросил Тумур.

Барх ухмыльнулся.

– Алпак, Кадыр.

– Люди Мергена?! – изумился Тумур. – Можно ли им доверять?

Барх задумчиво посмотрел на Шайтана, Яруна, перевел взгляд на Берюка и сказал:

– Можно.

Берюк усмехнулся.

– Алчность и страх смерти, – глубокомысленно проговорил старый нукер, – способны изменить человека до неузнаваемости.

– Будем надеяться, что это так, – сказал Барх. – Теперь давайте посчитаем, сколько у нас людей. Ты, Тумур, твои два мингана в строю?

– В полном составе, – подтвердил Тумур. – Есть еще юноши, рвущиеся в бой – три-четыре сотни можно собрать.

– Сколько у тебя, Иса?

– Полторы тысячи, – хладнокровно ответил Шайтан, который после гибели Мергена стал правителем его улуса.

– У меня, великий княже, – поспешил добавить на удивление высоким голосом Ярун, – восемьсот. Ребятки все прожженные, закаленные в боях богатыри. Где мы только ни были: и дженчевы села жгли, и предместья самого Вередора, а уж этих болванов тархавов побили немеренно.

– Я очень на тебя рассчитываю, Ярун-гай, – учтиво сказал Барх и продолжил: – У тебя, Кайгадырь, тоже два мингана, – сын Урдуса важно кивнул, – итого – семь с половиной тысяч. Мало. Ну, ничего. Клянусь, Мамат соберет мне четыре тысячи. Я его заставлю. Любой ценой.


Восемь тысяч – не так много, по мнению сокрушавшегося Миху, – собралось на берегу Крина. Восемь тысяч конников, обозы с продовольствием, – огромная толпа людей, лошадей, повозок. Кипящая эмоциями толпа, брошенная в гигантский котел, и поднятая ею пыль, плавно взлетающая в небо, показалась Ашанту горячим паром, и шум был словно мольбой о помощи.

Давно адраги не воевали – целый год, и Ашант успел позабыть, как это бывает. Он ехал на Эдааре мимо угрюмой, радостной, спокойной тысячеликой массы воинов; от бесчисленных оттенков серо-буро-зеленых одежд и серебрившихся на солнце мечей, кольчуг, доспехов, шлемов уставали глаза; многочисленные приветственные крики, летевшие ему вслед, слились в один общий гул. Ашант без конца кивал, пожимал чьи-то руки, и думал, что отвык, отвык от когда-то воодушевлявшего его хаоса первого сбора.

Он на скаку въехал на Белес, где собрались все военачальники. Барх был одет в вороненые стальные латы, к крупу был приторочен черный щит и Сумрак – так назвал он свой демонический меч – висел на поясе.

Каган подъехал к краю холма и поднял руку. Толпа шумела, но, заметив жест владыки, постепенно успокоилась, словно почувствовав закипающую ярость в душе своего повелителя. Он горделиво возвышался над ними, глядя на них горящим взором, волосы развевались на ветру и крепко сжатые губы что-то неслышно шептали.

– Послушайте меня! – громко и четко сказал Барх, дождавшись тишины. – Вы хотели войны? Вы хотели пустить кровь ненавистным венегам, гхуррам и дженчам?

– Да!!! – взревела толпа и тысячи копий взметнулись вверх.

– А сможете ли вы? – неожиданно спросил он.

Толпа замялась, по рядам прокатился недовольный шепот.

– Наши предки, – выдержав эффектную паузу, продолжил Барх, – многие века по крупицам добывали себе свободу и воинскую славу. Долгие, долгие годы мы жили, терпя оскорбления и унижения со стороны наших соседей. Постепенно, шаг за шагом, мы укоренились здесь, и стали, благодаря моему отцу и великому Габе, могучим, непобедимым народом. Мы покорили драгиттов, камыков, обложили данью венегов и многих других. – Снова пауза, редкие выкрики. – И превратились в изнеженных золотом и богатством людей, язва тщеславия и корысти завладела умами и отравила сердца наши. Как быстро мы забыли, кто мы такие! А кто мы? Кто мы?!

– Воины? – донесся чей-то робкий голос, и тут же толпа подхватила: – Воины! Воины!!!

– Смерть Талгату-предателю! – крикнул Барх, вскинув над собой Сумрак.

– Смерть!!!


Барх погнал войско на восток, в улус Пурхана, со всей возможной быстротой и уже на следующий день они прибыли во владения Мамата, нового вана, старшего сына "вечного экима" Пурхана Твердолобого, оставившего после себя десять сыновей. Из этой десятки двое умерли в детстве, одного убил сам Пурхан, двое погибли в войнах, один уехал в Марн, где стал последователем одной религиозных сект, один уродился дурачком, один примкнул к мятежнику Талгату, который, кстати, тоже объявил себя каганом адрагов, а оставшиеся двое враждовали друг с другом.

В два часа пополудни вернулись разведчики и доложили, что им навстречу едет Джирго, брат Мамата, со своей личной гвардией, численностью в шестьсот-семьсот человек.

– Люди в аулах говорят, что братья перессорились между собой в вусмерть, – рассказывали разведчики. – Джирго злой, хочет свергнуть брата и воцариться в улусе. Он во всеуслышанье поносил его, а также грозил ему смертью. Мол, Барх ему поможет! Кагану нужны сильные люди, а не этот сухарь Мамат и так далее, всё в таком же духе.

– Где он? – спросил Барх.

– В семи-восьми часах езды отсюда на юго-восток.

– Нанесем ему визит, – подумав, сказал Барх. – Тумур останется вместо меня, Берюк, Ашант, отберите две тысячи и со мной.

Отряд поехал степью, подальше от дорог, быстро, но как можно тише и достиг стоянки Джирго, когда полностью стемнело. Барх спешился и вместе с обоими нукерами забрался на холм, за которым заночевал неспокойный Джирго.

– Спят, шакалы, – прошептал Берюк, всматриваясь в гулкую темноту, подсвеченную двумя десятками костров. – Беспечные, как зайцы. Перебьём их, повелитель?

– Зачем? – удивился Барх. – Мы не за этим прискакали. Разверните мой бунчук – пусть знают, что это я.

Не говоря больше ни слова, молодой хан вскочил на коня и все две тысячи с оглушительным топотом ворвались в дремлющую стоянку, подняв там полный переполох.

Из роскошного шатра Джирго вился дымок – по ночам было уже холодно, – у входа, опершись о копья, спали два воина. Впрочем, они, естественно, уже проснулись, но ничего не понимали и вовсю таращили глаза на внезапно выросшего перед ними всадника в черных доспехах.

– Пошли вон, придурки! – заревел Берюк, скачущий следом за Бархом и охранники послушно ретировались.

Каган, резко осадив коня у самого шатра, соскочил, широко распахнул полог и стремительно вошел внутрь, за ним последовали Берюк, Ашант и еще два воина. Джирго – ладно скроенный юноша, с тонкими губами и большими черными глазами – застыл, уставившись на гостей, голый, со штанами в руках, которые не успел одеть. В углу, на большой пуховой перине лежали, прикрывшись одеялом, две девушки-рабыни, совсем молоденькие – лет двенадцати. Взглянув на них, Ашант подумал, что они и впрямь застали всех врасплох – настолько быстро всё произошло.

– Что стоишь, недоумок? – крикнул Берюк, выхватив у растерявшегося юноши штаны и хлестнув его ими по лицу. – Поклонись, ибо перед тобой Великий хан адрагов Барх Хайсанид!

Барх неторопливо прошелся, откинул кончиком меча одеяло, безо всякого выражения взглянул на нагих рабынь и повернулся к склонившемуся перед ним Джирго. Берюк рявкнул на девочек, и они сразу, как были – обнаженные – упорхнули на улицу, где тотчас раздались довольные возгласы солдат.

– Ты хотел меня видеть? – спросил Барх.

– Так точно, повелитель, – пробормотал он. – Можно ли мне одеться?

– Что ты хотел мне предложить? – проигнорировав вопрос, поинтересовался хан.

– Эээ… я хотел… хотел предложить тебе сотрудничество. Я хотел, как искусный воин, возглавить наш улус и ты мне в этом, надеюсь, помог бы. В моем лице ты получил бы, повелитель, верного соратника.

– Соратника… – прошептал Барх. – Какой по счёту ты сын у отца?

– Четвертый.

– На колени! – потребовал Барх.

– Что? – недоуменно спросил Джирго, но тут же упал, почувствовав удар в спину. – Послушай…

– Помолчи, – сказал Барх, достал меч и приставил его к горлу юноши. – Вот мой ответ.

В следующее мгновение Ашант услышал знакомый стремительный чавкающий звук – и голова Джирго, перевернувшись в воздухе, шлепнулась на землю, а затем на нее обрушилось и тело. Кровь из шеи с напряженным хлопком окропила сапоги Ашанта. Воин в немом изумлении посмотрел на них, а когда поднял голову, Барх уже выходил из шатра, держа в руке голову убитого им четвертого сына.

У входа, по разные стороны, столпились воины Барха и насупившиеся люди Джирго. Факелы освещали угрюмые лица, недобро глядящие друг на друга. Ашант подумал, не слишком ли опрометчив Барх, ведь голова отпрыска знаменитого Пурхана может стать той искрой, что разожжет и без того накалившуюся обстановку.

Однако повелитель ничуть не испугался. Он швырнул истекающую кровью голову к ногам его дружины.

– И ты думаешь, – спросил щербатый воин, у которого один, слегка косивший глаз был выше другого, – что после этого мы поклонимся тебе в ноги?

Берюк, зашипев и схватившись за меч, дернулся было вперед, но Барх остановил его.

– Кому вы служите? – громко спросил он.

Этот простой вопрос вызвал замешательство в рядах вассалов убитого.

– Кому вы служите?! – повторил Барх. – Кто ваш повелитель?

– Джирго! – вызывающе ответил щербатый, почесав бороду, но рука его дрожала.

– Джирго мертв, – сказал Барх. – Так кому вы служите теперь?

– Тебе, – ответил парнишка, стоявший рядом с щербатым.

– Я – хан ханов, – сказал Барх ледяным тоном. – Хан ханов владеет всем на этой земле. Хан ханов один над всеми вами и все ваши жизни в руках кагана. Так сказали старейшины племени моему отцу, и эти же слова я услышал месяц назад. Но не каган живет с вами, не каган судит вас, не он призывает вас на войну, не он делит с вами радости и горе. Так кто же ваш повелитель?

– Мамат, – потупив глаза, ответил все тот же юноша.

– Кто?! – возвысив голос, спросил Барх.

– Мамат, – нестройно произнесли воины.

– Почему?

– По праву рождения, – ответил смышленый парень.

– Вы сказали это. – Барх подошел к ним вплотную и взглянул им в глаза. – Вы сказали это сами. А теперь – всё. Расходитесь. Завтра мы вместе отправимся на суд Мамата. И молитесь. Молитесь, ибо вы, подняв руку на своего родного вождя, бросили вызов и мне и небесам, попрали древние законы и наплевали на могилы предков. Молитесь, ибо я буду требовать вашей смерти.


В ставку Мамата отряд, за которым понуро следовала джиргова дружина, прибыл поздним утром. Тумур с Шайтаном были уже там.

Мамат действительно был сухарем – долговязый, узкоплечий, нескладный, с уродливо выпирающим животиком, который он тщетно старался прикрыть широкой кольчугой: она висела на нем словно лохмотья на чучеле. На длинном, брезгливо сморщившемся лице с впалыми щеками росла жидкая прелая бороденка.

Старший сын Пурхана с достоинством поклонился кагану и пригласил его в дом. Изменников (как он их назвал), ван велел разоружить и взять под стражу. После того как чаша с кумысом обошла всех присутствующих и все приветственные слова были сказаны, Мамат снова поклонился, при этом молитвенно сложив перед собой руки, и спросил:

– Чем могу быть полезен, повелитель?

– Я иду на Талгата. Собери всех сию же минуту, и как можно скорее. Времени мало.

Мамат, не оборачиваясь, щелкнул пальцами, и один из его приближенных тут же ушел.

– Что делать с изменниками? – с натянутой улыбкой спросил ван.

– Ты меня разочаровываешь, Мамат-гай, – надменно проговорил Барх. – Что с ними делать? Неужели не знаешь?

– Но их так много… – пробормотал побледневший Мамат. – Семьсот прекрасных бойцов…

– Убей всех.

Мамат отшатнулся, как от пощечины, и с ужасом поглядел на кагана. Барх ничем не выдал своих чувств, сидел прямо и неподвижно, глядя на него, точно хозяин на больного раба, так что Мамат, хорошо знавший своего отца-шутника, растерялся – повелитель не шутил.

– Может быть, казнить часть? – нерешительно спросил он. – Только самых злостных и непримиримых, зачинщиков? – И с вана впервые сошла маска брезгливости.

– Возьми себя в руки! – проревел побагровевший каган. – Или ты знаешь кто из них зачинщик? Главный зачинщик уже в земле, далеко в степи! Соберись, или пойдешь под топор вместе с ними!

– Нет…

– Пять дюжин, нет… четыре, – смягчился Барх. – И пусть изменники сами выберут их. Казнить немедленно. Остальных вместе с семьями отдать в рабство, лишить всего имущества и имена покрыть позором.

Бедняга Мамат вышел из юрты пошатываясь, длинные пальцы то сжимались, то разжимались, и вообще, казалось, жили своей жизнью; продолговатое лицо, ставшее очень живым, попеременно отображало все обуревавшие его чувства: страх, боль, решимость…

Он не умел скрывать свои эмоции, этот Мамат-сухарь, он был добрый, он был настоящим отцом своего народа, и вызывал отчаянное чувство жалости – самое едкое и жестокое чувство из всех человеческих чувств.

Изменников собрали в поле, у загона для овец, где находился насквозь пропитанный кровью пень с измочаленными краями, в которых застряли, волнуемые ветром, клочки овечьей шерсти. Мамат объявил им "свою" волю – нашел в себе мужество, молодец, – но сделал это так трогательно и мучительно, что Ашант ощутил, что этот человек начинает раздражать и его. Несчастный ван смотрел в землю, часто кашлял и не знал, куда девать свои руки.

Изменники выслушали приговор стоически: никто не запаниковал, не возроптал, не сдвинулся с места. И почти сразу в загон начали заходить люди – в основном молодежь. Это и понятно – лучше смерть, чем позор рабства. Но тут в процесс решил вмешаться один из самых запоминающихся мужей во всем воинстве кагана, а именно – Хаваш Одноглазый. Он встал у калитки и своим единственным глазом пристально и хищно осматривал всех, кто по доброй воле шел под топор: кого-то прогонял, кого-то впускал, при этом активно орудовал кнутом, и успокоился, только когда набралось нужное количество. Остальные загудели, выражая недовольство (удивительно, как сильно они желали смерти!), но Хаваш поистине осквернил небеса, разразившись столь страшными ругательствами, и подкрепив сиё действие ударами бича, что Шайтан был вынужден осадить его.

Хаваш был мерзок до жути. Его манера двигаться, разговаривать (даже не разговаривать, а рычать), – во всем проявлялась исступленная жестокость и садизм. Первый раз в жизни Ашант видел человека, напрочь лишенного добра, напрочь лишенного всего, что хоть отдаленно напоминало что-то такое. И ему почему-то стало смешно, удивительно смешно, ибо такой явно нехороший человек казался вымыслом, игрушкой богов.

Между тем, Барх заметил в числе смертников того самого смышленого юношу.

– Подойди сюда, – приказал он.

Парень ловко перепрыгнул через загородку и вытянулся перед каганом.

– Как тебя зовут?

– Хайдаром.

– Как героя?

– Да, повелитель.

– Я дарю тебе жизнь и свободу, Хайдар. Забери свой меч и иди под командование Берюка. Он старый, опытный воин, сделает из тебя героя.

Но Хайдар, к удивлению всех окружающих, совсем не обрадовался.

– Чего ты стоишь? – нетерпеливо бросил каган. – Ты свободен. Ты и твоя мать, жена…

– У меня нет матери, – тихо ответил Хайдар. – Вся моя семья там, в загоне и за ним. Позволь мне умереть. По мне смерть более привлекательна, нежели твоя милость, повелитель. Ты уж извини.

Сказав это, Хайдар развернулся и грустно побрел назад.

– Чего ты хочешь? – спросил его остолбеневший Барх. – Хочешь чтобы я всех освободил?

– Не надо, повелитель. – Хайдар говорил печально, отрешенно, будто сейчас он не дерзил кагану, а просто давал ему дружеский совет. – Не подвергай риску своё тщеславие. Да и кто я такой, чтобы о чем-то просить самого "хана ханов".

Впервые за эти дни Барх растерялся. Он на минуту опустил глаза, напряженно раздумывая над сложившейся ситуацией и, наконец, сказал:

– Отлично. Я подарю тебе смерть. Мамат-гай!

– Я слушаю, повелитель.

– Отруби ему голову. Я не хотел этого, Хайдар, но ты вынудил меня. Ты уж извини.

– Почему я?.. – промямлил Мамат. Он стоял перед возвышавшимся над ним каганом, бледный, дрожащий.

Барх протяжно вздохнул и буквально пригвоздил вана тяжелым взглядом. Взглядом, свойственным только ему – мрачным и неотвратимым, как и сама смерть.

Мамат покорился. Срывающимся голосом он потребовал топор – совсем как нищий, просящий милостыню. Доплелся до загона. Хайдар уже приготовился, сцепив руки за спиной и обхватив коленями пень.

– Сколько же тебе лет, сынок? – поинтересовался Мамат.

– Семнадцать.

– Семнадцать… Что ж, да простят меня духи предков! Ложись, парень.

Мамат размахнулся, но, то ли рука его дрогнула, то ли ван не очень хорошо владел топором, но он не отрубил Хайдару голову, а вместо этого врезал криво, как-то плашмя по затылку, скользнув острием по плечу. Послышался хруст, из раны на затылке хлынула кровь; юноша вскочил как ошпаренный и истошно завыл, потом упал и, страшно вереща, покатился по земле.

Мамат выкатил глаза и выронил топор. Но, быстро опомнившись, погнался за юношей, хватая его своими ломкими руками-палками, точно пастух овцу.

В этот момент взоры всех присутствующих обратились к кагану. Но он молча наблюдал и на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Ты что делаешь, безумец?! – заорал Хаваш и пинками отогнал вана прочь, после чего бросился на спину пребывающему в шоке парню и милосердно вонзил в его шею кинжал. Хайдар дернулся и затих.

– Уведите его, – кивнул в сторону Мамата Барх. – У него только один шанс смыть сегодняшний позор – собрать побольше воинов и храбро побиться на поле боя против Талгата. Что скажете, вассалы Мамата? Готовы ли вы отстоять честь славного Пурханова рода?

– Да! – неожиданно дружно закричали местные.

Мамат сидел на земле и плакал.

Но на этом представление не окончилось. Оно только началось. Каган Барх потребовал найти человека из местных жителей, способного поработать спокойно, умело и без соплей. Ждать долго не пришлось – палач отыскался сам. Им оказался ничем не примечательный хромой толстячок, к тому же изрядно пьяный. При нем был топор, сильно смахивающий на боевую секиру венегов – бердыш (скорей всего, трофей). Палач, даже не вполне твёрдо держась на ногах, быстро и ловко снес головы дюжине, после чего признался, что устал. Его заменил Хаваш, прямо таки изнывавший от желания поубивать. Казнив пятнадцать человек, он был прогнан Берюком (ну как же без него!). Старый нукер прикончил еще дюжину, и уступил место Яруновым наемникам, весьма и весьма довольный собой. Наемники чуть не передрались между собой, они хватали приговоренных и тащили каждый в свою сторону, но после вмешательства своего командира успокоились и завершили дело, оставив последнего – щербатого – Шайтану. Удар Исы был такой силы, что голова со свистом отлетела в сторону и пень раскололся. Бывшие воины, а ныне рабы, как ни в чем не бывало, уносили трупы своих товарищей и складывали в углу загона, туда же кидали отрубленные головы, но они непослушно растекались, шлепая по собственным лужам крови, точно арбузы.

Зрелище распалило толпу, плотной стеной окружившую место казни. Недавние соседи изменников осыпали их проклятьями, свистели, улюлюкали и хвалили палачей, особенно толстячка – видели? Он пьяный, рыхлый, но как точен! Мастер! (Толстяк кстати был скотоводом, одним из самых богатых в улусе).

Ашант понимал, почему так произошло – народу по нраву сильные вожди, а Барх показал себя именно таковым, дал людям почувствовать свою железную хватку, и этот знаменательный день возвестил о появлении нового хана адрагов. Вскоре во всем Нижнеземье знали о Бархе-убийце, Бархе Жестоком, – лестные прозвища для любого повелителя.

Но когда все уже стали расходиться, Ашант вдруг вспомнил. Эта боль – старуха Ауры – не приходила к нему уже давно. Курултай, сегодняшние события, – ничто не потревожило его. Как странно, ведь он сочувствовал Хайдару, и этого было достаточно для начала приступа, но…

Он не знал, радоваться этому или наоборот, печалиться. Что сулит это затишье?

День разгорался, тихий, знойный. Степь, местами пожелтевшая, обветшавшая, с восходом солнца как будто поникла: стихло ночное разноголосье, уступив место заунывной песне ветра.

– О чем ты? – спросил Манас.

– Что? – Эри, как оказалось, глубоко задумался.

– Что за странное выражение – вершина дна?

– Вершина дна… – протянул коэдвиец. – Существует легенда о тысячеликом демоне. Это оттуда.

Справа, у самого горизонта, в чистом небе кружило вороньё. Манас поймал себя на том, что их вид наводит на него тоску. Вороны-падальщики, только что насытившиеся гниющей плотью какого-нибудь павшего животного, наводят на него тоску! Что это, старческое безумие?

– И всё-таки я не понимаю, – проговорил Эри, – что толкнуло тебя покинуть отчий край? Не пойму… О себе я рассказывал: мною вертела жизненная необходимость, жестко вертела, иногда жестоко. А что с тобой?

– Я уже сказал.

– Не верю. Хочу умереть среди людей! Ха-ха-ха! Хоть как меня убеждай, почтенный Манас-ата, но это не причина.

Манас смутился и почесал бородку.

– Может я и поторопился, – пробормотал он и, повернувшись к собеседнику, сказал: – Хорошо, скажу иначе. Я устал бояться.

– Бояться? – со смехом переспросил Эри. – Кого, внука? Ах да, ты боишься за свою жизнь! Что ж, теплее. Не обижайся, и боги тоже боятся. Но, избежав одной напасти, ты точно попадешь в другую. Ведь ты стар и немощен, и в других краях никто не знаком с твоими добродетелями. На что ты надеешься?

– Ты тоже стар, старше меня.

– Я немало путешествовал. Я чуточку колдун, чуточку зверь. Я выживу. А ты нет.

– Ни на что я не надеюсь, – немного обижено сказал Манас. – Я спокоен и пойду туда, куда глаза глядят. Но я знаю, к чему ты клонишь, Эри-ата. Не хочешь связываться со мной. Не беспокойся. В Марн я не поеду. Я покину тебя раньше. Только подальше от орды, подальше.

– Предлагаешь выбросить тебя? И не сомневайся, выброшу. На что мне твои старые кости? К тому же ты… язвительный старикашка. Как мой отец, главный жрец Анне Эры. Надеюсь, он умер.

Манас, слегка наклонившись вперед, заглянул коэдвийцу в глаза и победно улыбнулся.

– Ага! Я все-таки задел тебя!

– Ничего подобного, – отрезал друид. – Это ты жалок, аксакал. Ты боишься труса. Странно, не правда ли? Твой внук, очутившись в засаде, подстроенной коварными венегами, трусливо бежал, но был пойман. Не об этом ли поведал Хайса-хану Бургас-пересмешник? Что случилось там, у Заячьего Яра?

– Скорее всего, Барха оклеветали, – спокойно ответил Манас. – Не зря Бургаса звали пересмешником – прохвост подыграл кагану. Хайсе нужен был Буреб, ему предназначался ханский престол. Я сам слышал, как Хайса кричал: "Жаль, что они его не убили"! Поверь мне, Эри-ата, Барх – не трус. Только не трус. Думаю, ты и сам это знаешь.

Всё ближе стая ворон, с карканьем кружившаяся вокруг одной точки. Рядом, на тощей кривой осине, расположились стервятники.

– Если позволишь, – сказал Манас после паузы, во время которой оба наблюдали за шумным пиршеством падальщиков, – скажу тебе вот что. Я – старейшина своего племени, мудрец, – твои слова, заметь! – воин в прошлом, в далеком… Вряд ли ты усомнишься в этом. А вот в твоих словах я усомнюсь.

Эри хмыкнул в ответ, непонятно, то ли с презрением, или раздражительно.

– Ты говоришь, что был изгнан, – безжалостно продолжал Манас. – Ложь. Ты ушел сам, по доброй воле, но с проклятьями отца. И в чем причина? В жажде приключений, жажде знаний. Будешь спорить?

– Нет, не хочу.

– Значит, я прав. Ты умный человек, Эри-ата, незачем пытаться убедить меня в обратном.

– Я – умный, я это говорил. Но я – эгоист…

– На мой взгляд, умный человек не может быть злым и себялюбивым. Стремление познать мир и банальное шкурничество – две разные вещи.

– Чушь…

– А вот и нет. Ты ведь странствуешь с какой-то целью? Вот в чем причина? Разве это причина?

– Ты недалек от истины, признаю. Но о своих поисках я предпочитаю не распространяться.

– И не надо, я и так знаю. Ты едешь в Драгнитар, на гору, которую мы называем Огненной. К священной горе – Вершине Дна. Той самой скале, где многие века томился в неволе демон. Тысячеликий. Томился до недавнего времени.

Эри метнул на Манаса острый, пронзительный взгляд. Аксакалу даже почудилось, что друид готов придушить его.

– Успокойся, – сказал Манас. – Я не колдун. Вся разница между мной и тобой в том, что ты смотришь поверх вещей, а я стараюсь заглянуть вглубь.

– Мне нечего сказать, – мрачно проговорил коэдвиец. – Ты меня обезоружил. Жгучий ты… почтенный Манас-ата.

С этими словами друид натянул поводья, остановив сонно плетущихся мулов.

– Пойдем, посмотрим? – сказал он, кивнув в сторону пира стервятников. – Мои старые глаза разглядели нечто похожее на человеческое тело. "Понятно, – думал Манас, спускаясь вниз, – моя болтовня ему порядком надоела. Пора помолчать".

Заметив людей вороны, стервятники разлетелись, недовольно крича. Действительно, объектом их внимания был человек. Судя по растерзанному виду, он умер ночью. От покойника мало что осталось: только переломанные кости, разбросанные внутренности, обрывки одежды и череп, покрытый рваными клочками кожи с единственным глазом, запавшим глубоко внутрь – волки и птицы постарались на славу.

– У меня идея, – невозмутимо сказал Эри, плюнув в мертвеца. – Позовем Бадбу, она расскажет нам про этого бедолагу все, что только возможно. Устроим, как это называется у нас, мистический сеанс.

Манас поворошил посохом обрывки одежды и замер.

– Что молчишь? – спросил друид. – Хочешь узнать, кто это такой?

– Я уже знаю, – ответил Манас, глядя на пропитавшуюся пылью, волчьей слюной и кровью разноцветную хламиду, увешанную многочисленными металлическими побрякушками.


– Не-е-е-ет… нет. Ты здесь? – шаману мерещились ноги, обутые в черные кожаные сапоги со шпорами в виде лошадиных голов. Он таких и не видел никогда. Странные сапоги. Тусклый свет разлился около неподвижных, как горы, ног, выше ничего не было видно. – Ты?! Я! А? Я сам себе отвечаю? Ты? Ну что молчишь? Когда-то ты мне снился… или… не снился… или…

Шаман попытался вспомнить их первую встречу, но воспоминания стёрлись из его памяти начисто. Он даже не понимал, кого собственно вспоминать? Слабая искорка надежды замаячила впереди. "Я схожу с ума, только и всего, – подумал он, напрягшись. – Что я делаю? Бегу от невидимого и несуществующего врага". Однако, осознав это, он испугался еще сильней. Смутные подозрения зашевелились в голове, спутались с теми памятными событиями его жизни, что ещё не выветрились из головы. Он начал бредить.

– Иди сюда! – Соам вытянул перед собой руки, подзывая таинственного спутника, но руки пропали, словно окунулись в молоко. Он поближе подполз к свету, ореолом окутавшим странные ноги, силясь разглядеть самого себя. Ноги исчезли. В лицо дохнул прохладный ночной ветер. Послышался волчий вой, пролетевший мимо него, будто птица. Постепенно шаман разглядел в темноте ночи очертания бескрайней голой степи. Вдалеке горели волчьи глаза. Ерунда, только не ворон, лишь бы не ворон. Да что ему этот ворон? Откуда он взялся? Ворон…

– Ну, скажи что-нибудь! Ну же, скажи, скажи, скажи, мерзкая тварь! Где ты? Что тебе надо? Убить меня хочешь? Изводишь меня? Появись, ублюдок! Столько лет я служил тебе! Я верно служил тебе, я, червь!.. Сожри меня! Где ты? На кого ты похож? Ты человек?

Соам вдруг пришел в ужас. Повсюду вокруг него была пустота. И в пустоте слышался волчий вой.

– Нет, я не хочу умирать, – шаман ползком попятился назад и остановился, прислушавшись. Ступор накрыл его, словно капкан.

Рычание. О нет, они близко. Соам снова ощутил холодное, возбуждающее прикосновение страха. Но дальше уже некуда. Он больше не может бояться. Дальше некуда.

Рычание.

Незаметно для себя Соам успокоился, как будто добрый дух Туджеми сжалился над несчастным безумцем и ниспослал ему свою небесную благодать. Он лёг на спину и приготовился принять смерть безропотно и отрешенно. Зверь подобрался так близко, что шаман ощутил на себе его хриплое дыхание. И преисполнился благодарности. На какой-то миг он очистился от скверны, глодавшей его много лет, и ясно понял, что прожил жизнь… зря.

Глава 18. Убийство

Приближаясь к Кремлю, Искра неожиданно почувствовала себя дурно. Все вокруг поплыло, и она поняла, что вот-вот упадёт…

– Что ты, княжна? – спросил ее Михалко, подхватив за локоть. – На-ка, выпей для храбрости!

– Спасибо, не надо. – Искра усилием воли взяла себя в руки и оттолкнула предложенную ей флягу. Не хватало еще при встрече с воиградским царем пить бражку.

– Не волнуйся ты так, – ободряюще сказал воевода. – Наш царь человек простой и душевный. Насчет Велимира ничего не скажу, а вот от князя Андрея, старшего сына царя, держись подальше. Желчный он, злой. Язва.

– Вот уж утешил, Михалко.

– Да что тебе переживать! Ты девчонка с характером, уж с калекой справишься.

– Калекой?

– Князь Андрей увечный. Сама увидишь.

Первое впечатление, оставшееся у Искры после встречи с царем и его свитой, было не очень хорошим. Нет, сам царь ей понравился: держался непринужденно, говорил ласково, словом, хороший человек, хотя девушке сразу же бросились в глаза его холеные руки с ровно подстриженными ногтями и слегка припудренное лицо. Он стоял, сияя лучезарной улыбкой, а позади него находились бояре.

Только взглянув на них, Искра поразилась их причудливым нарядам – просторные кафтаны до колен, шелковые кушаки, высоченные меховые шапки-гортанки, остроносые сапоги из марнийского сафьяна, пальцы унизаны перстнями, и все, как один – бородатые и уж очень надменные. Бояре окружили царя полукругом, неподвижные, как истуканы; не шелохнулись и тогда, когда гости приблизились; лишь нахмурили брови, поглядев на Мечеслава, сердечно расцеловавшего Искру и, точно старого друга, обнявшего Горыню.

И именно бояре больше всего не понравились княжне: они были как забытые всеми боги, явившиеся только для того, чтобы напомнить о своем существовании – старые унылые люди, обломки великого когда-то царства.

Пока Искра таращилась на них, Мечеслав, смеясь, взял ее под руку.

– Ну же, господа, – обратился он к вельможам, – скажите же что-нибудь! Или краса нашей гостьи до того поразила вас, что речь отнялась?

– Приветствуем тебя, великая княгиня венежанская, на нашей святой земле, – низко поклонившись, изрек один из бояр. – На земле, куда сходятся пути всех потомков вересов, что разбрелись по несчастной земле…

Мечеслав громко расхохотался.

– Пойдём, – сказал он, – ну их…

Царь повел слегка опешившую гостью по дороге, вдоль которой раскинулись чуть запущенные, но все еще прекрасные пронтийские сады. Венежан поразили эти причудливые фигуры воинов и замков, вырезанных из специально подобранных деревьев и кустов.

Великий князь Воиградский, склонившись к девушке, и нежно поглаживая ее ладонь – необычная, не присущая мужчине фамильярность, – показывал ей достопримечательности Кремля, сопровождая их подробными комментариями. Искре, да и остальным венежанам, впервые в жизни оказавшимся среди столь высоких зданий, оставалось только поражаться.

– Вот, моя милая, Храм Триединого Бога, – сказал он, указав на белое сооружение, представлявшее собой три сросшиеся башни, увенчанные позолоченными многогранными шпилями. Со всех сторон окруженный высокими стройными соснами, он стоял на треугольном постаменте, к которому вели три широченные лестницы. – Тут молятся нашему… эмм… как бы сказать, богу что ли? Словом, у нас так все запутано, что и сказать-то не знаю как. А вон те люди в рясах, столпившиеся у входа в храм, то служители церкви – триархи, экзархи, иереи, послушники… – Тут Мечеслав вдруг тяжело вздохнул. – Тяжело с ними, этими триареями.

– Чего? – не поняла Искра.

– Поздороваемся с Клеоменом, – мягко проговорил царь, будто не заметив ее вопроса.

– А кто это такой?

– Иерарх вересской церкви, принципар, – ответил Мечеслав, и девушка поняла лишь, что представший перед ней тщедушный старикашка был старостой, или ведуном, в этом ужасном и громоздком капище.

– Дочь моя, – сказал Клеомен, благочестиво сложив руки. – Я очень надеюсь, что ты и твои собратья, – он учтиво поклонился Горыне, старавшемуся быть невозмутимым, – без колебаний вступят в лоно нашей несчастной и преследуемой всеми церкви; примете в свое сердце истинного бога, воплотившегося в виде трех истин, трех ипостасей, трех заповедей и трех стихий…

– Не надо, не надо, ваше святейшество, – поторопился прервать его царь, – морочить голову нашей принцессе. – И поспешно увел ее подальше от Храма.

– Почему он так странно говорил? – недоуменно спросила Искра царя. – Вы что, не верите в своих богов?

– Верим, моя милая, как же, верим, – несколько грустно ответил Мечеслав. – Да только… впрочем, не будем об этом. Лучше посмотри – вот Боярский дом, где по обыкновению, мы с советниками, – кивок в сторону бояр, – думаем, как говаривал мой дедушка, думу – важную думу, государственную. – Тут царь вымученно рассмеялся.

Искра, уже немного устало, взглянула на очередное большое, чем-то похожее на храм, здание.

– Тут рядом казармы, – продолжал словоохотливый царь, коему явно полегчало после расставания с триареями, – где твоя славная дружина, во главе вон с этим… эмм… парнем…

– Злоба, ваше величество, – пророкотал десятник, – так меня зовут, коли не понятно.

– Очень, очень приятно… Так о чем это я? Да! Дружину твою, принцесса, расположим со всеми удобствами. И слуг тоже. А вот как вас зовут-то, почтеннейший?

– Доброгост, ваше величество.

– Думаю, мой сынок Андрюша будет рад знакомству с вами, ведь вы наверняка книжник?

– Угадали, ваше величество.

– А меня уверяли, что, якобы, венежане – сущие дикари. А оно вон, оказывается, как – и ученые мужи у вас есть. Андрюша просто обожает книги, – шепнул царь смутившемуся писарю. – Так что я, с вашего позволенья, сделаю вас нашим архивариусом – наш-то, да упокоит великий старец его душу, на днях скончался. Большая потеря, знаете ли.

– Мои соболезнования, ваше величество, – волнующимся голосом произнес Доброгост, и ликующе прошептал себе под нос: – Стать архивариусом в самой Воиградской библиотеке!

– Сама библиотека тут недалеко, – царь элегантным жестом указал куда-то вперед, – скрыта за дворцом. Очень красивая либрария, как говорят марнийцы – известные хвастуны! Хвалят только то, что сами построили, ведь сей храм знаний возвёл королевский зодчий Тудо. А вот там, справа – отсюда видно – башня Блажена, то есть тюрьма. И хоть сейчас она пустует, все равно я хотел бы снести ее – более мрачного места и не найти. Она всё уродует.

– А ее кто построил? – спросила Искра, с содроганием взглянув на чернеющую на фоне голубого неба громаду, больше похожую на скалу, нежели на творение рук человеческих.

– Кто бы ее не построил, – ответил царь, – он точно был послан самой преисподней – выстроить прямоугольный колосс из обожженного специальным образом камня, который после обработки приобрел кошмарный темно-багровый цвет, похожий на засохшую кровь. Ужасное место – я там никогда не был.

Тем временем вся процессия оказалась у Царского Дворца – более великолепного зрелища Искра никогда еще не видела. Высокий, огромный, весь в стремительных, острых гранях, дворец завораживал, притягивал взоры, потрясал. Издали он не показался девушке таким уж красивым – окружающая нищета мешала его правильному восприятию. Но представ перед ним она подумала, что это настоящее чудо света. Сказка. "Венежане – сущие дикари, – с каким-то нелепым восторгом подумала она. – Дикари…"

– Добро пожаловать в моё скромное жилище, друзья, – сказал воиградский царь и слуги распахнули бронзовые двустворчатые ворота. – Входите и познакомьтесь с моими сыновьями.

В тронном зале с мраморными полами и стенами, увешанными непомерно высокими (десять – двенадцать локтей в длину) портретами всех воиградских князей, включая легендарных владык, воевавших в незапамятные времена с крирами, северянами из Стейнорда и двенганами, рядом с троном, стоявшим на высоком постаменте, скромно стояли два человека.

– Вот – Андрей, мой старший сын. – Царь подвел девушку к лысеющему высокому хмурому человеку, который на вид был никак не младше своего отца. Он опирался на трость, и лицо его было искаженно гримасой боли и презрения ко всему окружающему.

– Здравствуйте, – скромно поприветствовала его Искра, и Андрей сухо кивнул в ответ.

– Ну, вот и твой суженный, – сказал царь, и в его голосе девушке послышалась насмешка. – Велимир…



Никогда еще Искра так не разочаровывалась, как в тот день. Столько испытаний выпало на ее долю, столько людей погибло ради нее, ради ее будущего. И вот это будущее – женоподобный мальчик, с овальным лицом, несколько перекошенным ртом, большим носом с горбинкой, – было ей предъявлено с какой-то издевательской помпой. Редкие волосы, тонкая цыплячья шея и хрупкое телосложение – все это моментально вызвало ее неприязнь. И если бы не Горыня, вовремя шепнувший ей: "Не дури", то девушка точно бы пришла в негодование, и крепко бы тогда досталось и Велимиру, и разлюбезному царю Мечеславу, и конечно умирающему отцу Вятке.

Когда гнев утих, девушку охватила невыразимая тоска по дому, по родным, любимым Младе и Светлогору, и дядьке, конечно же. Она в отчаянии оглянулась – в сумраке тронного зала безучастно темнели лица ее дружинников, бояр, священнослужителей и еще каких-то людей. Велимир что-то говорил, опустив глаза – Искра не слышала. Не слышала она и речи сладкоголосого царя, а его горячая влажная и очень мягкая рука, назойливо поглаживавшая ее руку, вызывала отвращение.

Весь тот день проплыл мимо незаметно – встречи, прогулки, приветственные речи… Был ужин, потом царь лично отвел ее в приготовленные для нее покои. Горыня тщетно пытался приободрить сестру, но ушел, не добившись от нее ни слова. Под занавес дня совершенно неожиданно явился… князь Андрей.

Он постучался, и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь. Искра сидела на стуле у окна, и задумчиво смотрела на закат. Солнце алело за башней Блажена, отчего та казалась окруженной сиянием, подобно матери-хранительнице.

– Я присяду, – сказал Андрей и сел на край накрытого балдахином ложа. – В моем положении, иного не остается, – добавил он, но девушка, проигнорировавшая его приход, так и не обратила на него внимания.

Князь по-стариковски сложил руки на навершии трости и вздохнул.

– Это была опочивальня моей жены, – сентиментально произнес он, обведя взором комнату.

– Что вам нужно? – холодно спросила Искра.

– Трудно сказать, – ответил он и усмехнулся. – Про