Book: ULTRAмарин



ULTRAмарин

Валерий Зеленогорский

Ultraмарин

Купить книгу "ULTRAмарин" Зеленогорский Валерий

Мы все, конечно, умрем, но пока мы живы, нужно каждый день принимать решения.

Кто-то решает судьбы народов, играя людьми, как в детстве в крестики-нолики, другие изводят себя вопросом «Кто я?» и, не найдя ответа, убивают старушек, третьи не могут выбрать между мясом и рыбой на обед и от этого страдают, как на плахе.

Выбор пути – задача нетранспортная, можно подавиться безобидной рыбной косточкой, и тогда проблема выбора блюда станет вопросом жизни и смерти.

Девушка из сберкассы может разрушить семью зрелого человека, инструктор по экстремальному вождению – завезти выпускницу школы бизнеса в такие дали, что никакой навигатор не поможет.

Вы можете сесть в «Газель» и уехать в Австралию с человеком, который на день приехал на выставку кошек, а можно никуда не ездить, жить на материке вдали от цунами и диких зверей, в нейтральной стране с высоким уровнем жизни, и отравиться шоколадом в кафе, где двести лет не было ни одного микроба.

Ежедневный выбор – вот предмет книги «Ultraмарин».

Книга не рекомендуется людям, за которых выбор делают другие: президенты, жены, командиры и средства массовой информации.

Она для тех, кто сделал свой выбор сам, – правильный или…

Кризис из трех блюд

Сергеева накрыл кризис. Все ждали неприятностей от Америки, а к Сергееву он пришел в родных стенах – жена объявила ему дефолт.

– Значит, так, – сказала она ему субботним утром. – Ты мне надоел со своими фокусами. Толку с тебя никакого нет. Вот тебе два дня, и вали-ка ты куда хочешь, здесь тебе уже не подадут ни обеда, ни чистой рубашки, а детям я скажу, что ты уехал на Тибет для просветления.

Сергеев посмотрел на жену и увидел совсем другого человека: перед ним стоял оборотень в стрингах. Еще вчера, когда он пришел с дружеского сабантуя, который давал Хайрулин по случаю перехода от старой жены к молодой, ничто не предвещало беды.

Там было весело, все радовались за Хайрулина, верили в его обновление, желали ему новых горизонтов и подарили ему панно метр на метр, собранное из презервативов двух расцветок.

На черном фоне из классических черных была выложена желтыми с «усиками» надпись: «Хайрулин! Дерзай!» Панно обошлось недорого: четыреста двадцать презервативов плюс скотч, два рулона, – и все.

Кто-то предлагал добавить пару флаконов виагры, но предложение отвергли как оскорбительное для молодожена, решили, что пока пусть работает на своем ресурсе.

Хайрулин уронил слезу умиления и предложил каждому оторвать себе на память от шедевра. Отказались все – понимали, что от чужого счастья не отщипнешь.

Выпили совсем немало, Хайрулин в финале предложил поехать в сауну для полевых испытаний подарка. Сергеев не поехал – давно перестал играть на понижение, потом плеваться будешь неделю от этих Эммануэлей.

Все так красиво закончилось в пятницу: домой приехал не поздно, лицо сохранил – и вот тебе с утра сюрприз, типа «Получи, фашист, гранату!..».

Сергеев смотрел на новое обличье жены и думал, как ему быть, если все это не сон.

Он стал прорабатывать сценарий перехода в другую жизнь.

Первое, что пришло в голову: «Откуда такая смелость, неужели нашелся охотник на эту дичь?» Он прикинул, что есть звери, бросающиеся даже на падаль. Может, какая-нибудь падаль и зомбировала законную – мало ли их бродит по столице, смущая умы добропорядочных граждан?

Вроде сигналов никаких не поступало, выглядит жена обычно – ни клыков тебе, ни украдкой разговоров по телефону с расхитителями семейного добра. Что случилось, откуда дует ветер перемен? Голова аж вспотела от мыслей неожиданных.

Может, прокололся где-нибудь? Вроде все обычно, связей, порочащих его, Сергеев давно не имел, деньги на жизнь были. Чего же старуха закручинилась, чего от моря хочет? Ведь неделю назад всего приехала с этого моря-океана.

Может, там подцепила старика для новых желаний? Непохоже, не ее фасон, да и рыбу она ненавидит, всегда в ресторане нос воротила от сибаса и дорады.

А какой у нее фасон – кто теперь поймет! Вроде думаешь, что знаешь человека, а он как скажет по пьяному делу, что целует дамам места всякие, а ты с ним пьешь какой год и даже иногда обнимаешься при радостной встрече! Бр-р-р-р, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Люди вообще оборзели, чего им только в голову не взбредет, когда все потребности обеспечены! Ну ладно, люди – хуй на блюде, как говорил один художник-постановщик, ставя их же на деньги.

Ну так как же понять эту метаморфозу? Откуда наезд? А если валить придется – то куда и как жить в режиме самообслуживания?

Можно, конечно, пожить у Васи в родительской квартире, но он туда девушек водит два раза в неделю. Придется на улице стоять, пока он нужду свою справит.

А как потом лечь в постель, которая еще не остыла от игр его жеребячьих? Не скажешь ведь хозяину: «А ты на покрывале не мог бы порезвиться? Ведь человек там спать будет…»

«Нет, не согласится он на покрывале, не буду ему звонить», – решил Сергеев и пошел дальше по списку своему печальному.

Можно, наверное, снять квартиру. Но он тут же представил морду хозяйки, которая, придя за деньгами, смотрит собакой енотовидной: не написал ли ты на стульчак и сколько нагорело света. Тоже перспективка не очень… А потом, соседи в подъезде встречать будут с немым вопросом – приличный человек, на съемной хате… Может, педофил или от должников скрывается? Позвонят в ОВД, объясняй потом, почему не баран.

Если выпить хочешь, море людей находится, а помочь конкретно хрен кого найдешь, все сразу морщатся, как Петров, который сначала обрадовался звонку Сергеева, а потом скис, когда услышал про дачу свою, которая закрыта на консервацию, как инвестиция.

Сказал: «Извини, вторая линия». Конечно, вторая важнее, если на первой просят.

Сделав еще пару звонков по боевым коням, он понял, что мужчины не хотят портить отношения со своими половинами – каждая потом ныть будет: «Зачем ты пустил его, как я подруге в глаза смотреть буду!» Скажут, потворствуешь, семью разрушаешь.

Еще несколько попыток Сергеев сделал по старым связям, былые товарищи сочувствовали, многие даже предлагали залить пожар в душе сегодня же или в понедельник, что казалось им лучше: выходные – дни семейного штиля, не стоит усугублять. Вот так, блядь, все и отвечали Сергееву – подкаблучники, сидящие, как мыши, в своих комфортных норках.

Сергеев закончил мужской пасьянс и стал думать о женщинах, которые в разное время желали разделить все тяготы совместной жизни под одной крышей.

Он начал с девушки своей мечты. Она жила уже пять лет со своим мужем, и Сергеев знал, что у них есть квартира на сдачу – он иногда звонил ей по пьянке, когда в душе играл гормон. Он позвонил ей, и она ответила.

Сергеев спел ей песню, что вынужден уйти и если она даст ему крышу, он будет признателен за семьсот долларов.

Она его выслушала. Этого признания она ждала много лет, но квартира, к сожалению, мужа, и можно только за тысячу евро.

Всего-то семьсот лишних зеленых стали непреодолимым препятствием для спасения когда-то любимого. Рынок есть рынок, и прошлое чувство не повод для демпинга.

Сергеев даже закурил от услышанного – сколько песен было спето, сколько слез пролито: «Люблю – не могу», – и вот плата за бесцельно прожитые годы.

Разуверившись в прошлой любви, он решил позвонить одной женщине, которая еще недавно предлагала себя со своей дочкой – прожить до гробовой доски и служить ему без страха и упрека.

Сергеев набрал номер и сразу дал отбой. Он со скрипом представил себя в трешке в Новокосино, где она жила с мамой и папой моложе Сергеева. Он увидел себя курящим на балконе вместе с тестем, которого будет звать папой и пить с ним в субботу за все хорошее. Девочка у женщины была крупная, и с ней на плечах в парке Сергеев продержался бы недолго. Как полюбить чужого ребенка, если с мамой не жарко, а холодно?..

Вяло покрутив страницы телефонной книги, он увидел много Кать и Зин, но позвонить и поехать как подарок было решительно не к кому. Всплыл один верный вариант в Австралии, где на ферме с сумчатыми жила жертва его любви. Быть фермером не захотелось совсем, да и жить там, где лето зимой, тоже не сахар.

На двух полушариях ему не оказалось места, но остался еще вариант – комната у одного поэта, который был уже полгода в дурдоме, а ключи передал ему для сохранности. И вот теперь эта комната стала единственной спасительной нитью. Он жалел поэта, денег иногда давал и слушал его пьяные бредни о закате мира.

От страха оказаться в данном месте он прикрыл глаза и представил себя голодным и холодным на матрасе, стоящем на стопках собрания сочинений поэта, которые никто не покупал. Стихи были хорошие, а люди стали черствые, да по-честному, просто говно-люди – ни духовности никакой, ни тонкости. Вот и довели поэта до скорбного дома.

Дальше – больше: привиделось, что он лежит на полу в этой комнате и помирает без помощи, даже запах почувствовал, нехороший такой, как в фильме «Пепел и алмаз», где главный герой лежит на свалке, пробитый насквозь, и умирает совсем неторжественно.

В двери реальной спальни, где он лежал, потянуло из кухни чем-то плотным и душным, там уже сварили что-то вкусное и очень знакомое. Это была солянка, жирная, золотистая, со всеми ингредиентами, включая охотничьи сосиски и так далее.

Слюни остановили слезы жалости за поруганную жизнь. Жрать захотелось смертельно. Сергеев мог за это малую родину продать. Но не звали – видимо, решили изощренно колоть и пытать хорошими продуктами. Он уже хотел пойти сдаваться на милость победителя, но дверь распахнулась, и румяный от кухонного жара оборотень сказал:

– Жрать будешь, сволочь?!

Понурив голову, Сергеев пошел на кухню и, прежде чем взял ложку со стекающими остатками сметаны, пробормотал:

– Прости подлеца, больше не буду…

Больше он уже добавить ничего не мог и стал качать, как нефтевышка, солянку в свою утробу. Спиной он почувствовал, как хлопнула дверь холодильника, что-то забулькало, и из небытия появился стаканчик с холодным напитком типа «водка». «Рано умирать», – подумал Сергеев и продолжил цедить солянку до последнего удара ложкой о пустое дно.

Подняв глаза на жену, он понял, что чеснок в солянке спас его, вампир улетел к тем, кто готовит без специй.

Он честно посмотрел ей в глаза и спросил наивно, за что его прессуют. Оказалось, что пока он вчера пил у Хайрулина, позвонил родственник из Риги и спросил, где Сергеев гуляет, а потом без повода порадовал жену рассказом, что, когда был проездом, они с ее муженьком чудесно поужинали в теплой компании с известными людьми. Особенно родственнику понравился певец Сюткин, веселый и приятный человек, и жена его, тоже хорошая, без понтов и вылитая леди Ди, дай ей Бог здоровья.

Жене стало так обидно – почему, когда люди приятные, то ее никогда нет, а как родственников из Рязани принимать или на поминки к начальнику, так она в первых рядах!

Сергеев даже ошалел от смехотворности повода, но спорить не стал – на второе были котлеты с пюре, и опять что-то забулькало.

Не о футболе

Миша, неуклюжий, худосочный мальчик, играл на аккордеоне и одним глазом через дверь в соседнюю комнату смотрел футбол («Бавария» – «Динамо»-Киев, суперкубок).

В то же время этот матч смотрела вся страна, все видели, как «Динамо»-Киев рвал «Баварию» в ее логове, на олимпийском стадионе Мюнхена, в далеком 75-м, а потом и в Киеве мы опять победили, как весной 45-го.

Олег Блохин забил три гола в двух матчах, и пионер Миша нашел себе героя на многие годы.

Миша любил футбол больше бабушкиных картофельных драников, больше коллекции марок колоний. Сам он играл плохо, но лучше всех знал, кто, когда, кому, в каком году и какой ногой забил. Он знал это лучше, чем Николай Озеров и Ян Спарре – легендарные комментаторы его детской поры.

В пятом классе он участвовал в викторине журнала «Футбол» и получил приз за то, что единственный назвал участников сборной Китая на чемпионате мира в 58-м году. Перечислил всех, включая запасных и второго тренера.

Все лето, все три смены, он проводил в пионерском лагере, где с малых лет бился за место в сборной отряда. За сборную лагеря он сыграть и не мечтал (там играли только гранды из старшего отряда). Их обожали девочки, особенно Мише жалко было одну, Куликову, председателя совета дружины, красавицу и солистку женской группы «Аккорд». Миша желал ее, как путевку на чемпионат мира.

В седьмом классе он добился места правого хава в сборной третьего отряда на первой лагерной смене, менее конкурентной по причине экзаменов у восьмиклассников.

Он вышел во втором тайме, лучезарная Куликова сидела на лавочке в короткой юбке и трескала семечки в окружении своей свиты подпевал и компаньонок.

Миша дрожал, как сухой лист, он не владел этим футбольным приемом, но желал играть вязко и железобетонно, по итальянской системе «катеначио».

Хотел одно, а вышло другое – он переусердствовал. Он часто смотрел на Куликову, жался к лавочке, где она блистала круглыми коленками, – и вот результат.

Два прорыва на его фланге закончились двумя голами. Так завершились его карьера и любовь.

Он еще долго стоял на драфте в сборную лагеря по шашкам, но любовь настольными играми не защитишь.

Возле стадиона, где всегда стояла толпа болельщиков, обсуждая шансы команды их волжского города, он имел большой авторитет. Если возникал спор о Блохине или Протасове, то последней инстанцией был маленький Миша с папочкой с тесемками для нот. Он стоял там сутками, пропуская специальность и сольфеджио.

Когда он волновался, у него болел живот, и только по двум причинам. Он не мог спать, не узнав, как на выезде сыграли волжане, связи не было. Дождавшись утра, он бежал в телефон-автомат и звонил в горспортсовет узнать результат. Если они сливали, он плакал.

Второй причиной волнения в животе был аккордеон. Он его не любил, а папа с мамой наоборот. Папа считал, что сам он человек темный (служил начальником отдела снабжения на обувной фабрике), но сыну хотел другой судьбы. Его инструмент папа считал дудочкой, которая заворожит и уведет их врагов, а сына приведет в чистую интеллигентную жизнь, где не будет этих пьяниц и бандитов, с которыми папе приходится жить.

Миша папу уважал, терпел эти гаммы и сонаты, но сердце рвалось во двор, где играли ребята. Его, правда, редко брали, он вечно был в запасе.

Он приходил из школы, вынимал аккордеон из футляра, раздвигал его до рабочего состояния, выкладывал ноты и уходил во двор.

Мама приходила, обнаружив развернутые мехи, радовалась, но, взглянув во двор, видела свое чадо у кромки поля.

Иногда, если кого-то не пускали из дома, ему разрешали выйти на замену, он быстро портил игру и садился на скамейку. Команда решала, что лучше остаться без одного игрока, чем с Мишей, невольно играющим на стороне противника.

Он пыхтел, недовольный, но лучше его никто не знал правила: был ли офсайд, какой штрафной надо бить, прямой или свободный, – тут ему цены не было.

Естественно, на музыке дела шли очень херово. Всегда, когда папа приходил в школу на академический экзамен, чтобы порадоваться за своего будущего гения, Мишин живот начинало крутить так, что он терял сознание. Педагог Эмма Лазаревна успокаивала юное дарование и врала папе за босоножки, сделанные ей на заказ по минимальной цене, что у Миши талант и он раскроется в будущем. Он, конечно, раскрылся, но другим цветком и на другом поле.

Став юношей, Миша заболел нешуточной страстью – ходил на стадион, где чувствовал себя одновременно и быком, и тореро, и орал на трибуне так, что птицы падали. Его стон подгонял родную команду хлеще, чем раненого быка бандерильи. Он всегда был впереди и каждый гол, забитый своей командой, считал собственным, а пропущенный – личным горем. Для полного счастья он желал три вещи: чтобы всегда было пиво, футбол круглый год и трансляции Лиги чемпионов, которую показывали только с участием советских команд.

Вместе это почти никогда не складывалось – для того чтобы купить пива, нужно было объехать весь город, случайная же встреча со свежим пивом приравнивалась к половому акту.

Его потряс случай, который он помнил всю жизнь: они с товарищем – однокурсником по журфаку местного вуза – сидели на лекции и умирали от июльской жары и нудного голоса доцента, объясняющего разницу между заметкой и эссе.

Сами они уже писали в местную молодежную газету, где бичевали расхитителей и выдумывали новости о зеленых человечках и летающих тарелках на колхозных пашнях и в гуще трудовых коллективов.

Пива хотелось так, что можно было убить человека, несущего трехлитровую банку. Выпить и сесть на пожизненное.

В перерыве кто-то сказал, что в пивбаре на набережной за Волгой есть. Во всех карманах набралось ровно на четыре кружки и на такси в одну сторону. Ехали молча, обливаясь потом, робко рисуя картины всасывания живительной влаги. Первая кружка, мокрая, отпотевшая, грезилась, как грудь химички в шестом классе, когда она показывала опыт превращения воды в красную жидкость, разоблачая религиозные фокусы попов.



О второй кружке страшно даже было мечтать.

Приехали, зашли в пустой бар, где битыми мухами лежали официанты, измученные жарой и безденежьем.

Пива не было! Его не было совсем!!! Отчаяние и ярость накатили одновременно. Миша вспомнил книжку Альбера Камю «Посторонний». Там описывалось, как нормальный человек, в песках Алжира подыхающий от жары и зноя, убивает одинокого путника – просто так, потому что ему невыносимо жарко. Теперь он понял Камю. Он хотел убить всех. Они вышли с другом из бара и молча побрели по двору, и тут оба увидели мираж.

Два джигита выносили из подсобки картонные ящики болгарского пива. Миша их сразу узнал – видел на Олимпиаде в Москве во дворе ресторана «Центральный» (он забрел туда отлить), его тогда так же грузили в черную «Волгу» грубые мужчины в синих халатах.

Озарение пришло, как блистающий меч правосудия. Он вырвал из потной рубашки удостоверение корреспондента «Вечернего города» и закричал:

– Всем стоять, мы из газеты!

Джигиты замерли, женщина в белом халате с железобетонным взглядом мгновенно оценила коллизию и произнесла одно слово:

– Сколько?

Хватило на пять бутылок. Они, не веря своему счастью, отбежали от бара в пыльные кусты и, выдув все, уснули там же. Такого счастья ни до, ни после Миша не испытывал.

Потом были лихие 90-е, аккордеон пылился в шкафу как память о папе. Он не понадобился, но папин талант достать и продать передался Мише без упорных пассажей и упражнений – и даже без нот.

Из крови в кровь передался родовой месседж по выживанию, папин талант плюс ваучерная приватизация дали свои результаты.

Он фактически стал новым русским – носатый мальчик с волжской окраины.

Куликова кусала губы и локти, проклиная прежнюю свою недальновидность. Она жила с нападающим из второго дивизиона, который никогда уже не сыграет в высшей лиге, но иногда бьет штрафные по лицу Куликовой, считая ее виноватой в том, что из него не вышло Пеле.

Теперь он мог позволить себе все – сидеть в ложе на Лиге чемпионов, пить пиво спонсоров и орать, подгоняя Роналдо, Бекхэма и Руни.

Другие, большие, мальчики, которых тоже не брали в дворовую команду и у которых в детстве не было даже кед, купили себе неплохие клубы на родине футбола и также исполнили свою мечту.

Им обещали коммунизм в отдельно взятой стране, а они дожили до времени, когда футбол победил во всем мире и на всех континентах.

Теперь они строят новые поля для других мальчиков, чтобы те наигрались в детстве, остудили свои страсти и не догнали бы больших, не отобрали нажитое в процессе первоначального накопления капиталов.

Склад несбывшихся надежд

Надежды не сбываются у всех: один желает преодолеть закон гравитации и, рухнув с дуба, ломает лодыжку. Другой хочет стать министром, а умирает начальником департамента и глубоко несчастным человеком…

У Сергеева было мало надежд – он сам с детства уговорил себя не желать многого и не мучить себя большими ожиданиями.

Но иногда кое-чего хотелось. В пять лет очень хотелось стать русским, но папа сказал ему, что когда он вырастет, то сам выберет себе национальность, а пока лучше заняться боксом и отстаивать свое достоинство кулаками, а не маскировкой под мамину родню.

Учиться он решил в неприметном педагогическом институте, где отсутствовала всякая конкуренция и мальчики были наперечет.

Таким способом он владел вниманием вполне достойных, иногда залетал в приключениях в чужие судьбы, но не обольщался своим успехом. Осторожность позволила ему пройти мимо соблазна взять не свое, и он женился на девушке, которую нашла мама, – тихой и немножко богатой.

Рубиться за место под солнцем не пришлось, он пошел по служебной лестнице без тормозов, так и доехал до увольнения в связи с кризисом.

Крепкий мужик в 45 лет оказался на улице. Последнее место работы – старший менеджер управления анализа и рисков в транспортной компании, возившей по просторам России что ни попадя.

Он получил на выходе «золотой парашют», который не раскрылся, – деньги на карточку не попали из-за проблем в банке, и он упал на свою жопу без денег и без работы.

Делать было нечего, но сдаваться он не собирался и, поразмышляв пару дней, нашел решение – предсказывать будущее по гениталиям. Столь странная идея пришла ему при просмотре газеты «Из рук в руки» – там среди разных способов гадания и приворотов он наткнулся на предложения погадать по останкам домашних животных и снять порчу методом спектрального анализа. Он понял, что ниша еще свободна и решил с завтрашнего дня дать объявление с электронным адресом.

Ночью сна не было. Он решил не терять времени и стал думать о своем новом бизнесе. Рассматривать гениталии обоих полов он не планировал, к тому же для этого нужен кабинет, лицензия и прочее. Он решил делать это в удаленном доступе с предоплатой на Яндекс-деньги. Цены задирать не собирался: женское предсказание – 20 у.е., а мужское ему, как гомофобу, пришлось установить с повышающим коэффициентом 1,5, то есть 30 у.е.

Он сел за компьютер и на сайте «топ-хуй. соm» выбрал сто образцов самых успешных людей планеты. Брал только живущих, понимая, что член мертвого человека не будет убедительным.

Схема предсказания выстроилась сама собой – лидировал в списке хуй Баффета, первую десятку замыкал Сорос, последним в списке для равновесия стоял букет членов семьи Михалковых.

Клиент высылал снимок своего прибора с сообщением об оплате. «Снимок только черно-белый», – решил Сергеев, отрезая охотников из порносайтов. После этого картинка попадала в таблицу, где сортировалась по степени близости к образцам из сотни, а после этого из биографии самого близкого из таблиц лучшего члена давался туманный абзац, где был показан образец для подражания и ссылки на его биографию.

С женщинами оказалось сложнее – их сравнивать с другими женщинами было категорически нельзя, рассматривать снимки сокровенного у прекрасного пола Сергеев тоже не собирался – не любил он это дело, даже когда молодым был, хотя иногда ему предлагали посмотреть и попробовать, но он пресекал такие попытки, считая это не царским делом.

– Эврика! – воскликнул Сергеев ранним утром. Он решил использовать уже найденное и сделал фотогалерею из мужской таблицы портретов первой сотни и ссылки на члены по ранжиру, без фамилий, двухэтапный рейтинг: сначала низ, потом верх, а затем уже биография с рекомендацией поискать свою мечту – фоторобот прилагался.

То, что женщины связывают свое будущее с мужчиной, он не сомневался – этим страдали даже замужние, у которых пока еще было все хорошо.

Утром он бодро встал, победно посмотрел на испуганную семейным кризисом жену и поехал давать объявление о своем новом бизнесе.

Выходить надо было у метро «Улица 1905 года» (там находилась редакция газеты бесплатных объявлений).

Зеленый свет на переходе долго не давали, люди с предсказуемым будущим летели сломя голову, в их числе был даже инспектор ГИБДД, его настоящее и будущее казалось лучезарным всем пешеходам.

На противоположной стороне улицы Сергеев увидел две надписи: «Ломбард» и «Интим» – две двери туда, где продают надежду. Он подошел ближе и увидел, что между дверями имеется узкая щель еще одной, заклеенной, двери с надписью «Аренда от собственника» и телефон. Эта щель когда-то была газетным киоском, но бизнес начал вянуть с тех пор, как появилась туалетная бумага, а свобода слова стала в дефиците.

Он понял, что офис надо брать, что там, где продают надежду, нужен и склад несбывшихся надежд, и даже слоган на ходу родился: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Потом он вспомнил, что за такой лозунг можно присесть, потому что это пропаганда фашизма, и тут же его сократил до «Оставь надежду!» – это уже другой коленкор, да и места на двери было маловато.

Когда он давал объявление про гениталии, менеджер, набиравшая текст, смотрела на него брезгливо, приняла за грязного извращенца, но про склад заинтересовалась – ей, видимо, было что сдавать. Она, стесняясь, спросила о режиме работы. Сергеев ответил безучастно, что режим круглосуточный, и предупредил, что склад платный, кратко пояснив, что у него склад, а не свалка чужих неприятностей.

Возвращаясь к метро, он опять прошел мимо своего будущего офиса и рассмотрел его внутренности: метр на два, значит, на складе есть место только для приемщика и стенда для мишеней.

Сергеев вернулся домой, сказал жене, что еще не все потеряно, и лег на диван разрабатывать расценки на несбывшиеся надежды. Он прикинул, что люди будут нести всяческую хуйню. Угадать, сколько брать за неродившуюся песню или надежду на мировой рекорд на стометровке, никто не возьмется. Он решил взять эти надежды за условную единицу измерения, сразу отказался брать деньги с детей за желанные пятерки и с ветеранов за декларации правительства о повышении пенсии.

Потом он принял твердое решение стоять за цену не оправдавших надежд баб и обещаний кредитов на поддержку малого и среднего бизнеса – тут он твердо понимал, что эти надежды могут нанести серьезный материальный урон ожидающим и цена должна быть спасением от будущих расходов.

В перерыве мозгового штурма Сергеев пошел на кухню выпить чаю – хотя можно было бы выпить и водки за новорожденный бизнес, но он отказался от своего желания, посчитав, что еще рано открывать «Журавлей» (теперь он решил пить экономически целесообразную водку «Журавли» вместо безнравственно дорогого «Стандарта») – птица счастья, синица, не затрепетала пока зеленой бумажкой с портретом чужого президента.

Во время чаепития в кухню влетел сын, не ведающий, что его будущее под большим вопросом рецессии. Он стрельнул в папу дротиком, и папу осенило – надежды и мечты нужно расстреливать при сдаче на склад, иначе они могут вернуться и опять трахать мозг их хозяина.

– Пусть мальчик играет в развивающие игры, – сказал он жене голосом педагога со стажем и изъял пушку из рук юного милитариста.

Вечером Сергеев позвонил хозяину метровой щели на улице 1905 года и выяснил, что два квадратных метра стоят 300 долларов в месяц, свет и уборка за свой счет. Они поторговались, и цена превратилась в двести, и свет оказался совсем не нужен.

Сергеев решил, что в данном офисе уместнее свеча, а уборка пусть будет его проблемой.

«Сам уберу, – решил он, – корона не слетит». Договорились на понедельник.

Объявление вышло в субботу, в час дня он сел за компьютер и принялся ждать клиентов.

Первое письмо пришло от Константина. Он уточнял, чей член высылать, – ему мешал исполнить свою надежду начальник отдела. Сергеев напомнил об оплате и попросил прислать оба: один для сдачи на склад, а второй для предсказания Константину.

Случай оказался простой – тут и к бабке не ходи. Только он решил на первый раз гарантии не давать, рекомендовал не обольщаться за 30 у.е. – такие дела так просто не делаются. Назначил Константину на десять часов, надеясь, что до этого времени офис начнет работу в тестовом режиме.

Второе письмо пришло от женщины с необычной надеждой – ей пообещали ночь с Дмитрием Биланом за миллион, она прислала предоплату, но ничего не получила, ей только пришел е-мейл, где было указано, что сумма, к сожалению, должна быть в евро. Она так расстроилась, что хочет сдать свою мечту, несмотря на потраченные в виде аванса пять тысяч долларов. В конце письма была приписка: «Не можете ли Вы выслать из Вашего топ-файла член Билана на память?»

Сергеев пообещал не задумываясь – решил, что член Михалкова для утешения подойдет в самый раз.

Третье письмо, от молодого человека, Сергеева расстроило. Юноша желал получить предсказание, когда крякнут бабушка и дедушка из трешки на Соколе, завещанной ему после их ухода.

Внук написал, что снимки есть, он снял их «жучком» в туалете во время визита к дорогим ему старикам.

Сергеев строго ответил, что эвтаназией не занимается, и посоветовал молодому человеку тоже не пробовать, потому что вместо трешки на Соколе ему дадут шконку на много-много лет.

Внук ответил предсказателю непечатно, а в конце приписал: «Сталина на вас нет!»

Для контраста пришло письмо от писателя – солнечного человека со звериным оскалом, который желал узнать, когда сгинет «Камеди-клаб» и он один воцарится на всех каналах со своими анекдотами, украденными у других людей и коллег по цеху.

Сергеев ответил, что случай непростой, нужен весь букет резидентов клуба, и тогда он попробует предсказать, а пока посоветовал писателю этих резидентов попробовать, не исключено, что поможет, и в конце вставил смайлик с намеком, очень похожий на рот писателя.

Последнее письмо он получил от хозяина игровых салонов в Митино. Тот просил уточнить, что будет с 1 июля 2009 года, закроют ли его, какой член прислать для предсказания. Сначала Сергеев хотел получить золотую карту этого казино, но подумал о члене, решающем эти вопросы на федеральном уровне: лучше ему век его не видеть – и с сожалением ответил потенциальному клиенту: «Хуй его знает, и Вы знаете этого хуя».

Игровой магнат ответил кратко: «Спасибо за искренность, до 1 июля Вы мой личный гость».

Сергеев закрыл ноутбук, решив, что на сегодня хватит, завтра будет трудный день и надо выспаться, чтобы начать дело с чистого листа.

Утром, загрузив в машину ноутбук, принтер и веник он поехал в офис.

У дверей его ждал хозяин, он открыл заветную дверь, взял деньги и исчез в тумане московского утра.

Место внутри оказалось миленькое, старые газеты весны 2008-го кричали о новых победах: «Новый президент – новая жизнь». Три месяца прошло, и вот Сергеев здесь – опора режима, средний класс. Но делать нечего, и он стал складывать в мешок для мусора чужие обещания. Выбросив старые газеты, огляделся – стало как-то веселее. Он зажег свечу и начал клеить на стекло буквы из серебристой фольги, в которую заворачивают цыпленка, – он их вырезал сам по трафарету, вышло нарядно и значительно. Нашелся стул, он поставил ноутбук, свечу и плексигласовый тетраэдр, который он взял из дома в последний момент, – сувенир из Америки с видами Вашингтона в бликах свечи выглядел как магический объект.

На окошко Сергеев приладил скотчем пушечку сына – для расстрела на месте несбывшихся надежд.

Управился к девяти утра, первый клиент был назначен на десять, и он, решив выпить чаю, пошел к метро. Сергеев знал местечко, где давали турецкий чай в стаканчиках-армуду, с «талией» посередине, – их было удобно держать, и чай долго не остывал. «Умеют они жить все-таки, высокая адаптация в инородной среде», – с легкой завистью подумал Сергеев. Он вернулся в офис, зажег свечу. Перед окошком маячила фигура странного человека, с костылем в одной руке и с велосипедным колесом в другой. Он был чисто одет, лицо его было бледным и сосредоточенным, он явно пришел к нему. Сергеев это понял, открыл окошко и спросил человека, что его привело и не ошибся ли он адресом.

Тот помялся и с трудом начал говорить. Он рассказал Сергееву, что полгода назад на этом переходе их с внуком сбил ненормальный человек на «девятке», торопившийся на встречу с девушкой, обещавшей неземную страсть. Он летел на встречу с мечтой и не заметил мужчину с ребенком. Внук погиб, и от велосипеда, который дед держал в тот момент в руке, осталось одно колесо. На этом же переходе осталась и одна нога, которую пришлось укоротить до колена.

Он просил взять его надежду на склад: он тогда вышел на пенсию, хотел научиться ездить на велосипеде и заодно научить внука. «Не могу спать полгода», – тяжело сказал человек и заплакал.

Сергеев вышел из щели, взял колесо и проговорил:

– Идите домой, я все сделаю, больше это вас мучить не будет.

Старик предложил какие-то деньги, но Сергеев не взял, решил, что на несчастьях он зарабатывать не будет – хватит и дураков.

Начало работы оказалось печальным. Он еще не знал тогда, что его ожидает на этом поприще, но морально был готов ко всему.

Когда он курил, с задней стороны офиса в соседнюю дверь ломбарда вошел крепкий мужик, по виду хозяин. Он холодно посмотрел на Сергеева, но, сканировав его внешний вид, понял, что тот ссать под дверь не будет, поздоровался, и они познакомились.

Сергеев представился, крепкий мужик назвался Рустамом, его очень удивил сергеевский бизнес, он никак не мог взять в толк, что это за склад, какие надежды можно собирать и какой болван будет платить незнамо за что.

Сергеев молчал, и тут Рустам стал жаловаться ему на свою любовницу из салона красоты, заколебавшую его своими просьбами и желаниями: то в кино, то в казино. Так достала, что мочи нет. Хотел выгнать, пугает, что повесится, или выпьет уксуса, или плеснет жене в рожу кислотой. Что с ней делать – непонятно.

Сергеев попросил показать фотографию сучки, и Рустам достал из портмоне маленькое фото на визу в Турцию, куда он собирался везти зарвавшуюся тварь.

Сергеев взял фото, приколол кнопкой на задней стенке и попросил Рустама дернуть за веревочку. Пушка стрельнула прямо в лоб оборзевшей твари, и свеча сразу потухла от резкого хлопка.



Рустам ошалел от увиденного, Сергеев сказал ему твердо и резко:

– Звони ей, и сам поймешь, что она тебе уже не страшна.

Он заметил, что Рустам боится, и настоял, показывая на дырку во лбу убитой несбывшейся надежды.

Рустам набрал и сказал твердо:

– Пошла вон, меня больше нет.

Никто не перезвонил – видимо, сработало. Рустам полез в бумажник, достал соточку зеленого цвета и сказал:

– Ты теперь мой брат, и я тебе крыша.

Бизнес получил первое вливание, было без пяти десять.

В десять подрулил Константин, желающий извести начальника. Он подал в окошко два фото: один член был старый, почти нерабочий – видимо, устал биться на двух фронтах: на работе его долбил во все щели помощничек, а дома молодая жена сушила его осенние дни своим летним задором. Видно было по всем данным, что скоро ему и так придет пиздец и нечего ему еще добавлять дополнительным гаданием. Его жизненные риски уже не спасет никакая страховка.

У окошка сучил ножками молодой член, Сергеев не взглянул на его отпечаток – даже по одежде было видно, что перед ним просто гондон, неблагодарная свинья, ждущая, когда можно будет взгромоздиться на загривок падающего зубра и, порвав ему шею молодыми клыками, сдвинуть с насиженного места.

Он повесил, как мишень, член молодого нахала и попросил его дернуть за веревочку. Дротик проткнул его, и тот почувствовал легкость внизу живота. «Больше ему эта штука не понадобится», – злорадно улыбнулся Сергеев и объявил цену предсказания.

– Две тысячи рублей, – твердо произнес он.

Дурачок дал три и получил рекомендации подождать, пока гром не грянет. Сергеев пояснил, что скоро у них будет налоговая и ему лучше затаиться, а то могут сделать обрезание.

Надо было зарядить ноутбук, и он пошел в магазин «Интим», повесив на окошко табличку «Переучет». За прилавком стояла крупная особь лет за сорок, вся в латексе и с губами и бюстом тысяч за 30 у.е. В руках у нее был фаллоимитатор, и она им играла, как кавказцы кинжалом. Дама измерила Сергеева взглядом оснащенной всеми прибамбасами подлодки пятого поколения и нервно улыбнулась оскалом семейства кошачьих.

Сергеев представился новым соседом и, кратко охарактеризовав свою ниву, попросил показать розетку.

Пока ноутбук заряжался, женщина-вепрь рассказывала ему о своем ассортименте – видно было, что она знает предмет хорошо, многое было испробовано на себе, работу свою она любила и душой, и телом.

Она кокетливо спросила, не может ли он ей предсказать судьбу, и протянула то, что вертела в руках.

Задача оказалась совсем экстремальной, он даже не мог предполагать, что до такого дойдет, но не оробел, в руки не взял, снял на камеру и пообещал вечером дать ответ.

Когда он вернулся в щель-офис, его уже ждали – из нарядного джипа торчала нежная ножка дамы, которая приехала убивать в себе Билана.

Дама оказалась скромной, номера на машине были очень силового ведомства, она сияла нефальшивыми драгоценностями, но шуба на ней была мехом белька внутрь.

Сергеев уже сам заранее наклеил мишень Билана в полный рост и только посоветовал стрелять ему в пах серебряным дротиком – он сделал от нечего делать пару наконечников из фольги, которая валялась на полу после изготовления вывески.

Дама понимающе закивала, оценила респект ее персоне и дала понять, что VIP-обслуживание приветствует.

Раздался выстрел, Дима остался без яиц, дама залилась румянцем и огнем и, по мнению Сергеева, даже испытала оргазм, или ему только показалось – он, как девяносто три процента мужчин, не различал, где игра, а где подлинная страсть.

Дама выдала 500 у.е. за доставленное удовольствие и даже не вспомнила, что хотела отпечаток части тела кумира, который растаял в дыму прошедшей казни.

Сергеев знал, чем отблагодарить VIP-клиентку, и повел ее в магазин к соседке, где та застряла на два часа.


После визита странной дамы он вышел покурить. У входа в ломбард Рустам прощался с майором МВД, они познакомились. Рустам похвалил соседа-предсказателя и сказал:

– Это что-то с чем-то, – намекая на особый талант Сергеева.

Майору кто-то позвонил, и Сергеев услышал слова «перехват» и «операция “Литой пиздец”».

Рустам спросил майора:

– Кого прессовать будут?

Майор ответил возбужденно, назвал пару мелькавших в прессе фамилий расхитителей народного добра и резво поскакал готовиться к операции. По походке майора Сергеев понял, что папахи ему не носить и он закончит свои дни охранником в супермаркете.

Рустаму он этого не сказал – зачем расстраивать нового друга? Предложил вечером отметить начало бизнеса в армянском ресторане.

– Пригласи интимщицу, – сказал Рустам. – Одинокая женщина, пусть порадуется.

Так и порешили.

На улице стало темнеть, за четыре часа работы в кармане уже была совсем неплохая сумма, еще пара часов – и на сегодня хватит, решил он и не заметил, как на обочине остановился лакированный катафалк.

К окошку подошел охранник и попросил Сергеева пройти в машину для частной консультации.

На заднем сиденье его ждал молодой мужчина, в руке у него была плоская фляжка с логотипом очень большой строительной компании.

Мужик пил и листал альбом проектов, которые похоронили все его благосостояние. Он посмотрел сквозь Сергеева и спросил, можно ли уничтожить все это навсегда. Сергеев взял альбом, из него выпали фотографии уважаемых и всенародно избранных людей из мэрии.

– Я с властью конфликтовать не намерен, – сухо ответил Сергеев. – Власть, она от Бога, а картинки – без проблем.

Он знал, что это все бумага и взрывать ничего не придется.

– А что с этим делать? – спросил клиент. – Хочу выйти на ай-пи-оу в Лондоне.

Лицо клиента показалось знакомым, Сергеев его узнал – он часто мелькал на экране, учил добиваться успеха лохов.

– Вам не на ай-пи-оу надо, а валить, завтра вас закроют в результате операции «Литой пиздец». – Майору мысленно было послано спасибо за инсайдерскую информацию.

– Не гони, – ответил клиент, – на меня блок стоит на самом верху.

– Не знаю про блок, но валить надо, и немедленно.

Клиент куда-то позвонил и побледнел – там уклончиво подтвердили.

– Но у меня нет кэша, что делать?

– Часики сдай в ломбард, я договорюсь, – твердо сказал Сергеев.

Пришел Рустам, взял в руки часы со всеми турбиенами, повертел в руке и дал три штуки.

– Но я за них сотку платил в Женеве! – нервно воскликнул клиент.

– До Женевы еще добраться надо, – голосом хирурга ответил Рустам.

Они с Рустамом вышли из машины, хлопок закрывающейся дверцы разделил их судьбы. Последнее, что удалось услышать, была команда водителю «В Шереметьево!». Из отъезжающей машины вылетела пустая фляжка, на логотипе последняя буква «х» была перечеркнута вертикальной полоской посередине, получилось слово «МИРАЖ».

Рустам поехал сдавать часы в салон и дал сразу Сергееву пятьсот за подгон клиента.

– А ты талантливый мозгодел, – сказал Рустам и уехал.

До конца работы оставался час.

Свеча горела на его столе и привлекала прохожих. Остановились две малолетки, по виду школьницы, и показали в телефоне какого-то Сережу из 11 «Б», которого они не могли поделить уже целую четверть – он на них даже не смотрел, увлеченный пивом «Охота» и старшекурсницей экономического колледжа, которая давала ему и себя, и деньги на пиво.

«Мне малолетки в хуй не уперлись» – так грубо он ответил им на перемене, когда они предложили ему сделать свой выбор.

Они ушли с уроков, растоптанные его холодностью и непониманием, выпили его любимое пиво «Охота», послушали песню группы «Бумбокс» про несчастную любовь и не поняли ничего про белые обои, черную посуду, не могли взять в толк, почему он на ней так сдвинут, на какой-то сучке из колледжа.

Сначала решили пойти и броситься вместе с крыши, но одна из них захотела писать еще не выйдя на крышу, потому решили стать эмо, потом – вступить в готы… И тут им попался склад со свечой в окошке.

Пьяные школьницы просили расстрелять свою любовь на месте, но Сергеев отказал, объяснил, что так бывает, это не последняя любовь и даже не первая, а Сережа – грубый дурак, но его тоже убивать не надо.

Он посоветовал им пойти на кастинг в какой-нибудь сериал типа «Любовь на…» и забыться в творческом экстазе. Одна из девочек, сказала:

– Я пробовала экстази – полное говно, не вставляет.

Сергеев понял, что педагог он не очень, но намекнул девочке, что если она еще что-нибудь вставит себе, то никакой Сережа ей не светит, а светит, что ей вставит группа охотников до обкуренных малолеток.

Они заржали – видимо, кое-что все-таки уже понимали – и пошли по домам, как надеялся Сергеев.

Он позвонил домой и сказал жене, что немного задержится по делам бизнеса.

– Много не пей, – робко попросила жена, зная, что самые тяжелые последствия бывают именно после таких встреч.

Когда он вернулся, у окошка стояла нестарая, хорошо одетая женщина в вещах прошлогодней коллекции. Она подала в окошко фотографию небольшого домика на горке у прохладного пруда.

– Мне уже никогда его не иметь, – горько сказала она.

Муж ушел, сославшись на проблемы с кредитом. «Надо скрыться на время», – объяснил он и скрылся, а подруга видела его на Удальцова в мебельном, где он выбирал кровать вместе с молодой девушкой – видно, решил начать с чистого листа в новой кровати.

Сергеев все понял и спросил, где она живет. Оказалось, рядом, на улице братьев Мокеевых.

– Продайте квартиру, и вам хватит на домик и даже на новую кровать.

Женщина улыбнулась, и в глазах ее Сергеев заметил в бликах свечи сладкие слезы надежды вместо горьких отчаяния, которые были выплаканы уже давно.

– Не кляните его! – крикнул он ей вдогонку. – Он не враг, просто испугался и хочет спрятаться в другой норке.

Из-за шума машин она этого не услышала, у нее появилась цель, и она двигалась к ней уверенно и стремительно.

Сергеев задул свечу, подсчитал приход. Людские горести, как оказалось, приносят неплохой доход. Он закрыл свой склад и пошел за Рустамом в ломбард.

Через полчаса они сидели в армянском ресторане и пили за дружбу. После семи подгребла соседка из магазина телесных радостей.

Выпили, и Сергеев решил сказать тост и заодно ввернул про обещанное соседке предсказание. Он сказал, что скоро она будет держать в своих руках не жалкий пластмассовый имитатор с подогревом, а настоящий живой прибор красивого и полного жизни мужчины. Кризис вагонами выбросит таких на рынок повторного брака, старые жены их терпеть не будут, они пойдут на поиски и мимо нее точно не пройдут. Не промахнется настоящий охотник, целясь в такую вкусную дичь, сам упадет своей тушкой в ее сладкое ложе.

Рустам не понял, но тоже зааплодировал – он любил, когда у людей все хорошо. Соседке прогноз очень понравился, но она попросила уточнить сроки. Сергеев твердо ответил, что в марте, не позже.

Приехал он домой поздно, после ресторана пришлось ехать в караоке, настояла хозяйка «Интима», она там часто пела песни из фильма «31 июля». Пела хорошо, и ей аплодировали за редкость выбора и за голос, в котором было слишком много неудовлетворенного желания. Понятно, что в основном поют те, кому не дают.

Жена уже спала, он юркнул под одеяло и тоже заснул.

Утром он доложил, что дело двигается, и второпях полетел на 1905 года. Когда он открывал свою заветную дверь, его кто-то тронул за плечо – перед ним стоял крепко сложенный мужчина в штатском, его служебное положение было очевидным – представитель власти. Он попросил Сергеева пройти с ним в черную «Волгу».

При мысли, что он попал за вчерашний совет предполагаемой жертве операции «Литой пиздец», его обдало жаром, люди в черной «Волге» молчали, как в плохом кино.

Когда выехали на Знаменку, Сергеев загадал: если направо, то на Лубянку, но машина рванула в Боровицкие ворота, и розовощекий старлей на шлагбауме улыбнулся своим. Человек, сидевший рядом с водителем, тихо сказал:

– В первый корпус.

Через два часа Сергеев уже работал в отделе среднесрочных прогнозов нетрадиционными методами и ему дали пропуск с гербом и ключ от номера в доме отдыха «Лесные дали» для восстановления сил.

Склад несбывшихся надежд работает, Рустам посадил туда свою сестру, ранее торговавшую цветами. Магазин «Интим» тоже поменял хозяина: предсказание сбылось, хозяйке вся эта лабуда уже не нужна – она нашла свое счастье, живет с управляющим очень проблемного банка.

Диалоги с товарищем

Жили два товарища в России. Один перестал работать на радио из-за отсутствия энергии – не мог со скоростью молотилки нести пургу, не давая слушателю понять, что ему говорят. Темп, буря и натиск – эти методы, вошедшие в моду, исключили его из процесса. Он-то думал, когда говорил, а сейчас нужно другое – блок сменяет блок, интерактив, ты спрашиваешь слушателя и сам ему отвечаешь, пока не пошел рекламный блок, – и все.

Второй товарищ был журналистом модного глянцевого журнала, в котором вел колонку обо всем, что в голову взбредет, но ему сказали в одночасье – герои должны быть не старше сорока, успешные, с хорошими зубами и доходом не менее десяти штук в месяц.

Помыкался товарищ полгода и ушел – если сам получаешь двадцать тысяч рублей, как понять человека с десяткой и без вставной челюсти? Не выходит. Выходит неправда.

Остались они на обочине, а умирать рано, не берут их еще в другое измерение. Нет, говорят в небесной канцелярии, на пенсии поживите, порадуйтесь преобразованиям, за которые вы страдали ночами бессонными. Дождались? Вот и хавайте свою свободу ртом и жопой.

Но «новые песни придумала жизнь, не надо ребята о песне тужить» – эти слова из старой песни успокаивали «ребят», сидящих на обочине текущей жизни.

Новые песни слушать было невозможно, расцвел буйным цветом вирус самозванства.

Каждый мог стать каждым. Сегодня ты никто, а завтра ты звезда и тебе внимают миллионы. Во всех жанрах открылись шлюзы, на берег полезли мутанты и гады всех размеров. Они начали пожирать культурный планктон, а икру и мальков продавать на всех углах. Их стали поедать те, кого раньше к столу не подпускали из-за шерсти звериной и речи нечленораздельной.

Сбились прицелы и ориентиры, каждый охотник стрелял, даже не зная, где сидит фазан. Стрелял кучно, на поражение, не жалея патронов. Фоторужья потерялись в арсенале «базук» и «мух». Цель была одна – настрелять побольше, а потом – суп с котом, а лучше со всеми скотами, вместе взятыми.

На таком живописном склоне две улитки лежали и наблюдали, как мимо них течет «жисть», полная подмосковного шика и питерских комплексов. Их город был оккупирован.

Во времена оккупации есть два варианта: сотрудничать с новой властью или бороться в подполье. Оба не подходили, пришлось уйти во внутреннюю эмиграцию.

Каждый из них, как айсберг на поверхности, жил обыденной жизнью, но изредка они выходили на связь и предавались разговорам, в которых не пытались удивить друг друга – просто болтали о том, что видели и слышали. Выколоть себе глаза и заклеить уши сил не находилось, поэтому кое-что извне залетало в их беспокойные головы, и они обсуждали то, что летало вокруг и иногда падало гадкими лепешками на голову и в другие места, в том числе в душу.

За ночь налетало много разного дерьма, иногда по самую макушку, а иногда и совсем с головой приходилось нырять, чтобы выплыть в чистом месте. Они, конечно, ограничивали себя, не смотрели основные каналы – там творилась вакханалия самозванцев. Так бывает: придешь вроде в приличное место – а там шоу эротическое. Есть невозможно, голые девки в тарелку лезут – ну какой тут аппетит?!

Брюзжать по этому поводу бессмысленно, никакая терапия не поможет, только хирургия. Надо отсечь источники инфекции, а иначе не заметишь, как сам станешь пассивным участником этого свинства и захрюкаешь.

Утром они вставали после бессонной ночи каждый у себя дома, покорно выслушивали от близких разговоры о своей никчемности. Потом опять ложились спать, чтобы не слышать навязшее в зубах: «Вот люди живут – и дачи у них, и таджики с филиппинками за домом смотрят, а баррель растет…»

Ну и растет этот баррель, а тебе что? Какое тебе дело до барреля? А они: «Опять доллар упал…» Так доллар не папа в Воронеже, пусть падает.

Такое внимание к мировым процессам очень раздражало. Вместо того чтобы жить на свои кровные, люди, не помывши лица, с утра слушают про Никкей и Доу Джонс. Ты на пенсии в пять тысяч рублей, на хер ты читаешь список «Форбс»? Кого там ищешь? Себя? Родственников своих?

Ну нажил человек! Тебе все равно не достанется, если у него отберут. Кто-то покупает чужие яйца. Жалко тебе? Но твои-то целы, на них никто не посягает, чеши свои или продай, если покупатель есть.

Так начинался ежедневный перезвон, когда домочадцы расходились тратить оставшиеся деньги. Старший позвонил. Младший выслушал своего товарища и согласился с его тирадой.

Перед уходом из дома его жена сообщила, что надо что-то делать, под лежащего ничего не течет, кроме мочи. Купи лотерейный билет. Он – так они за глаза называли небесную канцелярию, где вершились все дела, – тебе без него не сможет помочь.

Старый анекдот про билет достал уже, все лотерейные билеты он купил, по некоторым получил выигрыши, но сколько можно? Лотерея не бывает в убытке. Ну купишь билет, поскребешь монеткой окошко в ожидании чуда, а оно свершится – в окошке надпись: «Тяните еще». Ну сколько можно тянуть? Может быть, хватит?

Старший через паузу сказал:

– Образ неплохой, но неточный. Вот у меня был дядя, полный мудак, а два раза подряд выигрывал мотоцикл «Урал» с коляской, два раза в течение года. Два рубля – два мотоцикла. Дядя – маленький такой мужичок-мудачок, тиранил семью, баб до старости трахал, даже после инсульта, жена суд чести ему устраивала с детьми и внуками. Клялся, божился, что не будет, а потом опять за свое.

Так вот, два мотоцикла ему достались по «Олимпийской» лотерее, кажется. За что ему, почему такие преференции?

Люди из других дворов приходили смотреть, как он на одном сидит, а другой лапой гладит. Возмущались несправедливостью, писали в газету, чтобы один отняли и передали в детский сад. Ни хера. А почему? Ему положено было два как компенсация за рост маленький и характер мерзкий. Что лучше – нрав добрый или мотоцикл?

– Лучше мотоцикл. На нем можно было на речку уехать и людей не видеть. Нет людей рядом – и рост у тебя нормальный, и характер лучше, если никто не мешает, – высказал предположение Младший.

Старший продолжил:

– Вот вчера ночью какой-то мудак-писатель с таким же мудаком-историком говорили умные разговоры с умными людьми. Темы подымали разные, скакали, как блохи, пересказывая друг другу прочитанное, потом резко перекинулись на жаркую тему – о Ленине. Что каждый бы делал, окажись в 17-м году рядом с Ильичем? Люди они молодые, оба октябрята в прошлом, курчавого Володю носили на груди, любят его до сих пор. Оба признались, что пошли бы с вождем строить новый проект, потом сбились на Троцкого и стали обсуждать, мог ли он в далекой Мексике засадить Фриде Кало, если она тогда после травмы носила корсет.

Так завелись, что страшно стало – вдруг оба кончат в прямом эфире от возбуждения?

Один с видом знатока – он в детстве долго лежал в больнице с корсетом – доказывал, что если постараться, то в корсете можно, а второй подбросил свое свидетельство от охранника Троцкого, пускающего уже старческие слюни в американской богадельне, что Троцкий не мог – он тогда кактусы любил, а не баб.

– Ну и как тебе уровень дискуссии? – спросил Старший.

– По-моему, совсем неплохо, глубоко, выпукло, зримо. Ленин, Троцкий, Фрида Кало. Хорошая история – значительная, развивает слушателя, дает правильные ориентиры, – оценил Младший. – Ну а ты как думаешь? Мог он ей засадить в корсете? – поинтересовался он у товарища.

Старший промолчал, он давно перестал болтать на эту тему – скучно и неинтересно.

– Вот я, помню, лежал в юности с воспалением легких в больнице районной, лет мне было мало, болезнь не тяжелая, а кругом одни старики, но в хирургии девушка лежала после аварии, хорошенькая, но в гипсе руки и ноги. Так вот я смог, – поделился воспоминаниями Младший. – Дырку мы с ней пробили в защите, и вышло. Если хочешь срать, штаны снимешь!

– Пример неплохой, но правды в нем нет, – сказал Старший. – Ну чего тут спорить! Однако они-то властители дум. Вдруг кто-то не спит ночью, юноша какой-нибудь чистый лежит, слушает и думает: «Вон куда культура шагнула», – и собьется с курса.

– Собьется – туда ему и дорога, навигатор внутри нас, – не согласился Младший. – Тебя в двадцать лет могли запутать в Ленинском университете миллионов лекторы общества «Знание»? Ну так вот, после Троцкого набросились на Запад, мы типа остров, Запад нам не указ, нам свобода не нужна, лишь бы Родина была.

– В каком смысле остров? – уточнил Старший.

– В смысле мы сами по себе, остров в море-океане – свои ветры, свои течения, сами себе голова, все идут на хуй, и никто нам не указ.

– Во как? – удивился Старший. – Мы остров, ну и что?

– Мы остров, у нас островная философия, свой путь, «у каждого мгновенья свой резон, свои колокола, своя отметина». Помнишь песню? – объяснил Младший.

– Песня говно, и фильм говно, фантастика чекистская, – сказал Старший. – Мы в логове зверя играем в свою игру, а на самом деле миллионы жертв, о которых ни одного фильма. Миллионы! Где на них денег взять, на миллионы? Лучше прославим лучших – недорого, но запомнится.

– Ну не надо. Тихонов хорош, Копелян, Броневой, хорошая работа, – возразил Младший.

– Работа хорошая? Ну не знаю… А Герман тогда какая? Можно сравнить. Тебе Штирлица жалко было хоть раз? Как он страдал в замке у камина 23 Февраля – просто плакать хотелось от его страданий. Жену он не видел три года. Бабушка моя своего мужа только 22 июня увидела – и все, нет дедушки, погиб через неделю. Так что закончим, тут мы не договоримся, вот что я тебе скажу, – подытожил Старший. – Правда никому не нужна. Ну найдешь ты архив, где Родина твоя в неприглядном свете, ну напечатаешь, прочтет кто-то, сотня человек, которые и так знают. Новое знание веры не прибавит, а вот тем, кто верит, что жертвы не напрасны, тем больнее станет – за что боролись?

– Довод неубедительный, – не согласился Младший. – Вот смотри. Живет семья: дети знают, что отец не герой, что полицаем был в войну, а внуки не знают. Родители по твоей логике достают фотографию дедушки в форме вражеской и внукам говорят: давно дело было, дед ваш сегодня герой, он бился с большевиками. Ну и что из этого выйдет? Счастливы будут внуки, что дедушка в школу придет с другими орденами? Поймут их в районо?

Не стоит, по-моему, сегодня прошлое ворошить. Если поглубже копнуть, что же, каждому французу в морду тыкать Москву, сожженную пожаром? Нассать на Дом инвалидов в Париже или жопу показать на Триумфальной арке?

– Думаю, с жопой перебор, но на статую маршала Мюрата я бы плюнул, он моего дедушку зарубил под Варшавой, – сказал Старший.

– Не пизди, не мог твой дедушка с саблей скакать, врешь, наверное, – буркнул Младший.

– Ну вру, – согласился Старший. – Но он же рубил кого-то. Такая же блядь, как и Троцкий.

– А Троцкий тут при чем? – удивился Младший. – Ну что тебе Троцкий? Его многие любили. Тебе что, Сталин милее?

– Нет, но правда не нужна, мешает она жить по заведенному порядку. Мы остров, у нас своя история, незачем ее ворошить. Миф, только миф – вот наша история, – закончил тему Старший.

Закурили оба. Легкая пауза подвела черту под этим раундом, никто никого не убедил, но обмен эмоциями произошел.

Младший подбросил новую тему:

– Вчера повздорили два гиганта мысли – писатель В., который думает, что знает все на свете и каждый день в эфире зудит, как поп, наставляя всех, как жить надо, ну и второй, маленький громовержец, который тоже до хуя знает и жилы рвет за империю, которой нет, и так рвет жилы свои, что кажется, сам верит, что он последний редут, за которым бездна. Ты знаешь его хорошо, тоже мудак отпетый. Так вот, собралась вся камарилья – эти два да еще один, тоже очень русский. Сам себе придумал, что он специалист по судьбе Великой России. Русские люди дома сидят, чай пьют или водку, а эта троица не спит, не ест, ежесекундно борется за Россию по договору, а если им не платить, тоже орать будут, не жалея глоток. Вот ты, мудрый, скажи, а зачем они это делают? – выпалил Младший и вздохнул.

– Нет, обсуждать это я не намерен, – лениво отмахнулся Старший. – Скучно это. Ну метут люди языком что ни попадя. Чего на них силы душевные тратить? Ну вот смотри – идешь ты домой в херовом настроении, ну выпил лишнего или проиграл неприкосновенное, а у тебя под домом кто-то ссыт нагло. Ты понимаешь, что человек гадость творит, можно ему по шее дать или пройти мимо – он уже наделал мерзость свою, его не переделаешь. Он всегда под дверь ссать будет, даже если рядом бесплатный сортир – ну так что, учить его? Так и они – совесть их спит, разум восхищенный кипит, люди все понимают, кто они. Чего на них время тратить? Ну хотят люди так жить, язык им вырвать – пустое. Писать будут или мычать.

– Нет! Уж позволь возразить тебе, это не безобидно, – отозвался Младший. – Нам, может быть, и все равно, мы тренированные при разных режимах. А дети наши смотрят на них и думают: это же какие титаны! Других они не видели, а другие есть. Огромная страна. Столько людей есть – умных, сильных, молодых, старых. Что же, блядь, одну колоду тасуют уже пятнадцать лет? Читать дети не читают, слушают это мудачье, так и веру теряют в свое будущее. Ты мне скажешь: генетика, наши, дескать, через кровь получат прививку от чумы этой. Нет, брат, зараза – она опасная. Вот я юношей был, читал как ненормальный, прочитал до хера, а спросить не у кого, что и как. К поэту местному ходил, к классику советскому, думал – вот кто ответы знает. Никак подойти не мог, он из дома два раза в день выходил – в обед и вечером. Сначала до вокзала дойдет, потом до обкома партии не идет – летит и губами шепчет новую поэму о БАМе. Вечером то же самое – крест делает: вокзал – обком – домой. Месяц его ловил, дождался, подошел, трепещу: «Скажите, мастер, как понять, как жить юноше, объевшемуся чужих слов?» Спросил не то, что задумал, стою, горю огнем. Он не остановился, прошелестел плащом нейлоновым и полетел дальше, нашептывая передовицу в газету «Витебский рабочий».

Стоял я на ветру, оплеванный классиком ебаным, чуть не плакал. Потом, конечно, люди нашлись, не такие стремительные, как тот поэт, Бог им в помощь, а многим царствие небесное. А если бы не встретились? Так бы и думал, что те соль земли. Сам помнишь, когда стали печатать Платонова и Гроссмана, как ранжир изменился. Или Кочетов с Чаковским, или эти. Важно, кто на виду, молодым важно, да и старым не помешает, для которых Пикуль – вся история.

Старший помолчал. Слышно было, как прикуривает он новую сигарету, потом начал говорить:

– Пафос твой не разделяю, кому надо, нутром поймет. Сто мудаков хором одного певца не перекричат. Ну вот скажи – и где теперь твой поэт? Читает сам себе свое собрание сочинений? Кому он теперь нужен? Какой строчкой зацепился он во времени? А я ночью Чехова читал – открыл, где попало, и понял в сотый раз: время не меняется, люди тоже. Читай Чехова. Я тебе всегда говорю: не смотри, не слушай пургу эту. Дети сами разберутся, кого слушать. Если не разберутся, значит, и так проживут. Устал я что-то. Ухо опухло от твоего зажигательного выступления. Прощай. Скоро наши придут, готовься отвечать, как жить дальше будешь и на что, ха-ха-ха. Пиздеть – не мешки ворочать!

Младший тоже устал, попил чайку, вспомнил, что обещал написать заметку для журнала, который никому не нужен, и лег на диван.

Хорошо поговорили, душевно. Надо поспать. Скоро придут те, за которых он так страдает, но спать охота смертельно.

В День Победы

Иван Денисович встал рано – дел накопилось много, и с одной ногой, оставшейся после ранения, их с ходу не переделаешь.

Он жил один, ветеран Великой Отечественной, жена умерла давно, у него остались одна нога, двадцать медалей, пенсия, самая большая в деревне, и все.

Газа не было, вода – в колодце на краю деревни. Триста шагов по тропинке на костылях с ведром давались ему так же тяжело, как и шестьдесят пять лет назад, когда ему оторвало ногу. Тогда он дошел и упал без сознания, а потом привык и сознания не терял, ходил два раза в день, триста туда, триста обратно вместо физкультуры – так он убеждал себя, чтобы не отчаиваться. Зато подъем тарифов ЖКХ его не трогал – он не платил, не за что было.

Деревня была около Химок, недалеко, три километра от памятника защитникам Москвы. Он им и был, примерно в этом месте защищал столицу без винтовки – не хватило в суматохе. Там ему и оторвало ногу. Так он попал в свою деревню, там и остался, женившись на девочке, выходившей его.

Дороги до трассы никогда не было, домов мало, денег мало, все ушло на памятник защитникам. Иван Денисович не сетовал, он знал: «Родина слышит! Родина знает!» Был доволен, что жив остался, другие вообще не дожили, а он, слава Богу, еще скрипит.

Он сходил за водой, дополз, если точнее, растопил печку, потом побрился старой, наполовину сточенной бруском бритвой – давно нужно было купить новую, но он решил, что на его век и этой хватит.

Достал из шкафа свой пиджак с медалями, осмотрел его – вроде неплохо, надевал его он всего сорок раз – только на День Победы и один раз на похороны своей жены, голубушки, которая была для него второй ногой и всем остальным. Повесил пиджак в шкаф и принялся за завтрак.

Он собирался на рынок, слышал от людей, что в Химках-Ховрино есть рынок, который все называли «просрочка» – товара навалом, цены умеренные. Хотел колбаски подкупить, сырку твердого, если повезет, то и тушеночки. Собрался и побрел на трассу, всего три километра по бездорожью. Дорога была знакомой, пятьдесят лет на нее не ступала нога дорожного рабочего, только трактор раз в месяц притаскивал автолавку, где двадцать старух и Иван Денисович покупали, как всегда, хлеб, сахар и кое-что по мелочи – крупы, соль да спички.

Добрел до трассы. Удачно пришел – автобус приехал скоро, ему помогли влезть в него, и даже нашлось местечко возле окошка. Он ехал и дивился новой жизни. Последний раз он выезжал из деревни в поликлинику на комиссию пять лет назад, когда его вызвали выяснить, не выросла ли у него новая нога. «Не выросла», – констатировали врачи и отправили его обратно.

Через пять прошедших лет за окном он увидел новую страну – по дороге ехали диковинные машины, сияли огнями города-магазины, на обочинах стояли веселые девушки, приветствующие проезжающих. Иван Денисович радовался: встает страна с колен, сосредоточивается.

Вспомнил, как на прошлой неделе на лакированном тракторе-джипе к ним в деревню приехало телевидение снимать репортаж по жалобе старух на отсутствие колонки в их деревне. Бабки выставили его с медалями у дальнего колодца. Корреспондент пытался вытянуть из Ивана Денисовича общенародное возмущение, но Иван Денисович дураком не был, власть ругать не стал, сказал: «Все хорошо, спасибо за заботу».

«Почему не жалуетесь, не судитесь, не отстаиваете свои права?» – верещал юркий с микрофоном. Иван Денисович послал провокатора на хуй и пошел домой с ведром, наполовину полным. Он был оптимист, полное ведро на костылях донести не мог.

Возле рынка он вышел, прошел к рядам. Весь рынок был заполнен тухлой колбасой, сливками за прошлый месяц, сыром с натуральной плесенью и запахом помойного ведра и покупателями – старыми людьми, покупающими этот товар для поддержания своей никому не нужной жизни.

Иван Денисович оторопел, увидев столько людей, копающихся в том, что когда-то было едой.

Он подумал, что после войны он не стал бы есть такую тухлятину, не смог бы. Жена держала огород, было голодно, но есть падаль – это уже слишком.

Он повернул назад, чтобы этого не видеть и не слышать рецепты, как из гнилого мяса, вымоченного в уксусе и марганцовке, сделать чудесный фарш, чем протереть сосиски, чтобы они не воняли, и сколько варить говядину для борща, если ее еще не успели съесть черви.

Рядом с рынком он купил себе чекушку «Московской» и выпил тут же, около крыльца. Выпил за Победу и поехал к себе, на рубеж обороны. Возле памятника он вышел и приготовился ползти в деревню, где жил вместе со своим народом.

Из Москвы слышался лязг гусениц могучей боевой техники – шли колонны возвращающихся с парада войск, могучей лавиной двигались танки и ракеты.

Иван Денисович стоял на обочине, как когда-то в далеком 41-м году, и плакал от счастья. Он верил, что они и в этот раз Москву не сдадут, отстоят и оставят себе и внукам своим.

Единая и неделимая

В пятницу в садовом кооперативе «Родник» собирались за столом близкие люди.

Собирались уже много лет, каждую пятницу зимой и летом. В тот июльский вечер черед накрывать выпал Петровичу – потомственному строителю и ценителю русских самоваров. Уже стоял накрытый стол, все свое: огурчики, помидорчики, редис, лучок и сало. Мясо он замариновал еще вчера.

В гости к нему пришли Динар – преподаватель сопромата из автодорожного с вяленой кониной, Лева – виолончелист камерного оркестра с жареным карпом и селедкой, и еще были военный, которого привел Динар, и Коллья, сын народа финно-угорской группы – зять Левы, не музыкант, но человек отменный.

Ждали Тамаза, главного тамаду и врача с золотыми руками. Он ничего не принес, только хинкали, лобио, сациви, овощей и немножко сулугуни, специй и аджики.

Водка уже мерзла в ведре, но тут встал военный и сказал:

– Я гость, позвольте мне предложить высокому собранию мою долю. – Он выставил на стол четыре бутылки с заклеенными этикетками, на которых маркером стояли номера. – Давайте по гамбургскому счету определим, ху из ху. Как говорят у нас в войсках, проведем наземные испытания.

Все одобрительно приняли игру – и началось.

Подоспевший Тамаз, как всегда, говорил смачно и ярко и закончил тост традиционно:

– За дружбу народов.

Никто не спорил. Выпили и закусили плодами суши, морей и рек, не остывая, выпили по второй, потом по третьей.

За столом пошла беседа, обстоятельная и взрослая. Размялись новыми анекдотами, потом Петрович затянул бодягу:

– Хорошо сидим, давайте за здоровье!

За здоровье пили из № 1.

И тут случилось невероятное – все что-то почувствовали, каждый свое.

Петрович крикнул в дом жене, она вышла в сад с ворчливым видом и сказала:

– Ну что, опять квасите?!

Петрович встал в церемонную позу и прочитал ей на память стишок Есенина про розового коня. Она чуть не упала – последний раз он делал это в стройотряде двадцать лет назад. Она подошла к столу, отведала № 1 и засмеялась, как тогда.

– Эту можно, сейчас грибочков принесу, – сказала она улыбаясь.

У Динара после рюмки в глазах побежал табун, на котором он в детстве гонял у бабушки в деревне. Надо поехать туда с сыном, пусть не забывает зов предков.

Лева сложно переживал новое состояние: ему захотелось домой к жене, припасть к ее тугой груди и заснуть на ней, как когда еще дети были маленькими. Но, уважая компанию, он не ушел, решил копить мужскую силу и по новой налил всем № 1.

Зять Коллья пожарил мясо и подал на стол. Его реакция стала динамичнее, все начали лучше его понимать, как будто его поставили на быструю перемотку. Лева обрадовался – значит, внуки его имеют шанс не замерзнуть при папином темпе жизни.

Военный тоже ощутил прилив силы в области погон. Ему показалось, что очередная звездочка упала ему на погоны, и он мысленно уже примерял папаху. После третьей ему показалось, что на брюках даже появились лампасы.

Тамаз запел про виноградную косточку, и все подхватили. Пел даже Петрович, кроме матерных частушек про тещу, никакой музыки не признающий. Пел даже Лева, которому музыка с пяти лет била серпом по яйцам. Пел Коллья, попадая в темп и такт.

Во двор пришли взволнованные жены и дети, побросавшие велосипеды. Такого они еще не видели за двадцать лет садового товарищества – их родители запели после пяти рюмок. Пели ровно и не пьяно. Жены стали им подпевать, дети смеялись, прыская в ладошки.

Подали чай, разговор вернулся к подведению итогов. Первой отклеили этикетку с № 1.

На бутылке блистал золотом фонтан «Дружба народов» на ВДНХ, и золотом сияла надпись «Единая».

– Наша водка, – сказали все и выпили еще по рюмочке за всех присутствующих.

Но по правде оказалось, что мало, и началось…


Так написал и закончил концепцию легенды для новой водки журналист Хрящиков. Ему было тяжело, пришлось печатать одной рукой, так как вторую ему сломали вчера на «дружеской» пьянке у соседа Петровича. Один гость из военных сначала вел себя достойно, но потом, после сверхзвукового перехода литрового барьера, его заклинило, он стал орать:

– Вы все, тыловые крысы, водку жрали, когда я конституционный порядок и целостность страны защищал на Кавказе! Вам насрать было, недра, падлы, приватизировали!

За столом не было ни одного нефтетрейдера и чиновника «Газпрома», собрались интеллигентные люди, не допущенные к недрам и ко всему остальному.

Все посмотрели на Динара: это он привел военкома – отплатить за отсрочку сына от армии. Деньги дал давно, а сегодня тот привез белый билет, и Динар пригласил его в компанию приличных людей, а он всех лает и портит вечер. Однако ему перед военкомом было неудобно.

Тогда Хрящиков, как тайный диссидент и представитель демократической печати, взялся поставить грядущего хама на место. Он давно собирался написать современную версию одноименной книги Мережковского и собирал материал. Он хотел заклеймить вылезших из всех щелей хамов, считающих себя новыми хозяевами новой жизни.

Хрящиков напомнил ему о дедовщине, коррупции в генеральской среде и жертвах в войну по вине маршала Жукова, за которого поднимал многословный тост военный спец. Потом Хрящиков добавил еще водки и пару нелестных фактов о цене Победы. Военный обиду не проглотил – он знал, что Победа цены не имеет. Он опрокинул в себя наркомовский стакан, то есть полный фужер для запивки, и без аргументов о роли армии в жизни страны просто ударил Хрящикова табуреткой.

Метил офицер в голову, но Хрящиков инстинктивно закрыл свой рабочий орган рукой, и поэтому ему сломали только руку, голова осталась цела – она была нужна, чтобы закончить концепцию-легенду новой водки, которую нужно было сдать в понедельник кровь из носу.

Кровь из носа ему пустил тот же военный. Его держали за руки, но он ногой достал упавшего после встречи с табуреткой Хрящикова – активного агента НАТО и пятой колонны, по твердому мнению армейца.

Военкома проводили до машины. Хотя по-хорошему он все испортил, Динар смотрел умоляюще и просил не трогать его, пожалеть сына. Отпустили суку, пусть живет.

Вечер набирал обороты и уже не казался томным.

После нервного потрясения выпили еще. Ждали футбола. Весь народ жил в предвкушении победы. Уже две недели страна вставала с колен – в далекой Швейцарии русские богатыри под руководством голландского варяга валили врагов на футбольном поле европейского чемпионата. Радовались все. Даже сын Петровича, студент со свастикой на плече, тоже пришел поболеть за русских.

Петрович шепнул, чтобы он надел футболку с длинным рукавом, а то перед Левой неудобно, все-таки давний сосед и сидит за столом.

Лева видел сына Петровича на станции с этой красотой и сказал на правах старшего товарища:

– Что же ты, сука, родителей позоришь? Ты разве не понимаешь, что это значит?

– Да не парьтесь, дядя Лева, это арийский символ, – ответил с ангельской улыбкой студент и поехал в университет сдавать зачет по римскому праву.

До футбола еще было время, но экран включили. Шла программа «Время», существующая в желаемом времени новых часовщиков из Спасской башни. Казалось, что время остановилось. Если бы не сочный цвет картинки чужого телевизора и рекламные ролики, можно было бы вернуться в прошлое, слушая текст и глядя на постные, застегнутые рожи ведущих, которые смотрели вдаль мимо зрителей. Куда обращен был их взгляд, знали все – телесуфлер из Кремля подсказывал им слова и давал сигналы.

Лениво стали смотреть.

Первая новость была о Грузии – кто-то там кого-то не хотел. Разбираться, что там у нерусских, никому неохота, но Петрович назидательно спросил у Тамаза:

– Что там твои борзеют?

Тамаз – московский грузин – попытался в очередной раз объяснить, что и как, кто свои, кто чужие, но слушать его никто не стал, только Петрович сказал строго:

– Знаешь, надоели вы! Сталина на вас нет. Ну чего вы в залупу лезете, куда прете? Американцы – засранцы, вы в зоне нашего влияния, мы не позволим, чтобы американский сапог топтал холмы Грузии.

Тамазу стало не по себе, он и так устал от этих разговоров и родственников, бежавших из Сухуми. Он устал от геополитической риторики Петровича и послал того на хуй. Петрович, как старший брат, великодушно засмеялся и не обиделся.

Вторая новость, с Ближнего Востока, напрягла только Леву – у него там были родственники, и он всегда напрягался, когда говорили о терактах.

Петрович сказал, глядя на Динара:

– А твои-то Левиных тоже кусают слегка.

Татарин не понимал, почему палестинцы «его», он дружил с Левой на даче уже тридцать лет и не мог взять в толк, о чем говорит Петрович.

Петрович тоже не понимал, чего они обижаются. Ну все же друзья, хер поймешь этих нерусских, кто их разберет! Он хотел им рассказать, что на сайте, ссылку на который ему бросил сынок-студент, написано, что теперь для простоты и лаконичности всех нерусских патриоты в Сети зовут «жидохачами». Петровичу понравилось яркое, сочное слово, точно описывающее демографическую ситуацию, но он не стал с ними дискутировать по поводу его этимологии, отложил на десерт после футбола.

Через каждый новостной блок шел анонс футбола, группы фанатов кричали: «Россия, вперед!»

Люди от Москвы до Бреста, пьяные от водки и любви к Родине, сливались в едином порыве. Этот порыв мог сокрушить любые реки, горы и долины. Даже бабушка, которая спит на вокзале, сказала корреспонденту, что ей стало лучше жить после наших побед на Евро-08. Ей после очередной победы досталось два флага. Жизнь ее налаживалась, и теперь на лавочке стало спать теплее. Она укрывается стягами, и ей никакой черт не страшен, даже милиционер.

Все желали победы, надеялись на чудо, только зять Левы, чухонец, не понимал, чего так убиваться. Выиграли – не выиграли… Это игра – и все. Игра в мяч, и даже не руками (он любил баскетбол).

Он робко шепнул своему тестю Леве:

– С чего такой накал? А если проиграют, войны не будет?

Представитель маленькой страны нутром понимал: если будет, то опять придется под кого-то ложиться, а так надоело, когда тебя имеют с двух сторон. Его бурчание заметил Петрович и спросил:

– Чем недоволен? Зачем памятник Бронзовому солдату снес? Ответите, суки, за все! Где дедушка служил – в «Люфтваффе»? Или в СС?

Лева сказал Петровичу:

– Отстань от парня, его дедушка был большевик, его именем названа улица.

– Тоже мне довод! – рубанул Петрович. – Значит, казаков казнил, расстреливал белую гвардию, царя свергнул, – продолжил он и подвел итог: – Все они твари неблагодарные, Бога забыли!

Петрович разорялся, пока Лева не налил всем и не перевел стрелки на футбол. Сделали ставки.

Новости больше не смотрели, чтобы не истребить в себе последние остатки добрых чувств. Решили, пока суть да дело, обсудить, кто же в Америке победит – черный или белый? Лева с Динаром встали за черного кандидата – оба были демократами, а вот Петрович с Тамазом за белого.

– Чем он вам приглянулся? – недоумевали демократы.

– Видимо, цветом, – сказал Лева, но со своей репликой услышан не был: музыкант – какая он опора режима? Да и татарин тоже не совсем русский. Свой, конечно, но татаро-монгольское иго не забыто. Триста лет не выбросишь. Иго есть иго, не хрен собачий – так Петрович реагировал на выпады доморощенных либералов.

Решили сыграть в домино и таким способом определить русскую позицию на выборах в Америке.

Вышла «рыба», ничья. Кстати подали карпа, выпили, чтобы щука не спала и карась не дремал. Отложили до ноября. «Будем ждать, – решили все, – кто кого в Америке натянет в финале».

Начался футбол. Студент-ариец успел, сел с флагом, обернулся им, как банным полотенцем, и стал орать кричалки про то, что «всех порвем или умрем» – рифма не очень, но орал громко.

Все закончилось во втором тайме, чуда не случилось, после второго гола в родные ворота студент понял – враг у ворот.

Он встал, подошел к чухонцу и со всей дури вломил ему за все: за потерянную победу, за Родину, за Сталина.

Тут началась общая свалка: старые били молодых, целый день гроза гуляла вокруг дачи, и молния ударила в самое слабое место – в голову финно-угорского зятя, хотя после удара студента молния ему показалась физиотерапевтической процедурой.

Прибежали жены и дети, разлили водой дружный коллектив.

На следующей неделе будут собираться у Левы. Конечно, они соберутся, и Коллья придет – любит он все-таки загадочного русского медведя. А кто не любит?

С чего начинается Родина?

Мне безразлично, широка ли страна и много ли в ней полей и рек.

Я не горжусь своей принадлежностью к богоизбранному народу, но маму с папой люблю.

Если бы я родился в племени массаев на юге Африки без трусов и с копьем, мне бы не понравилось.

Я прошу прощения у тех народов, которые живут рядом со мной, я не виноват, что мой папа по иронии судьбы полюбил маму на одной шестой части суши. А если бы их занесло в Гренландию, пингвины мне были бы братьями?

Размер не имеет значения – это аксиома. Последний раз я слышал это от девушки легкого поведения в Одессе, и смысл ее утверждения показался мне геополитическим.

Жить в великой стране, наверное, здорово, житель Андорры считает свою страну великой, оспорить это невозможно.

Вопрос, который меня мучит давно, с пятницы, когда я узнал тему «круглого стола»: «Что лучше – жить в маленькой стране хорошо или в большой плохо?»

Какая плата за величие имеет смысл? Если цена великой державы стоит гражданам лет лишений и крушений, то кому это надо? На чью мельницу мы льем кровь, пот и слезы?

Я никогда не был на Байкале, не был я и в деревне Сырки Коломенского района. Почему я должен плакать по Крыму, где я был один раз в советское время? Там меня, гражданина великой страны, на автовокзале города Симферополя в очереди за квасом обозвала по национальному признаку – кто бы вы думали? – заслуженная учительница с зятем и деверем.

Была мода когда-то ездить в Среднюю Азию: Бухара, Ургенч, Самарканд, Улугбек, Авиценна. Ну был я там – антисанитария и бездуховность, еще в самолете говном несет. На рынке местные стоят насмерть, торговаться бесполезно, дыни прешь в Москву, а они неспелые.

Человеку Земли много не надо, двушку в Коптево и магазин шаговой доступности с аптекой обеспечьте, а потом уже сами идите и мойте грязные ноги в Индийском океане.

Когда-то поэт сказал: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать».

Чем это закончилось, вы все знаете – не надо экспансии, хватит. Бывшие этруски и эллины живут на задворках своих империй и не плачут о Карфагенах и заморских территориях.

Те, кто кричит: «Не отдадим ни пяди родной земли», – как правило, живут на ПМЖ в Лондоне, они не поедут в Евпаторию защищать детский санаторий, и в одесских катакомбах их тоже в рядах инсургентов не встретишь.

С чего начинается Родина – праздный вопрос, я так думаю.

Алекс и сантехник

В 93-м году Алекс был уже в порядке – купил огромную квартиру на Ваське (Васильевском острове) и жил там один, отдыхая от первого брака.

В доходном доме XIX века, где до прихода Шариковых жили приличные люди, все квартиры были коммунальные, и только Алекс жил в отдельных хоромам. Его люто ненавидели, просто так, без мотивов, из отвращения к любому успеху. Человек, у которого что-то было, вызывал подозрение: а как вам, мил человек, это досталось, за какие-такие заслуги? Не академик, не герой, а хата отдельная, и потолок не ледяной, и дверь не скрипучая… Спиздил, наверное, у трудового народа.

Сказать, что совсем мотивов не было, – погрешить против истины, мотив был.

Каждую неделю после ремонта он в подъезде ставил финские батареи, их постоянно срезали, он опять ставил и так далее. Еще Алекс поставил видеонаблюдение. По результатам слежки охрана била аборигенов, иногда не тех – камеры плохого качества, давали сбои. Алекс их бил, они срезали, это сводило его с ума. Огромный вопрос «Почему?» торчал в спине и мозге, как арматура.

Он не часто ночевал в новой квартире – шестиметровый потолок в восьмидесятиметровой кухне и капающий кран давили на мозг больше, чем все правоохранительные органы Питера, которые тоже были не подарок.

Алекс им активно не нравился, за державу им было обидно и немножко за себя, хотелось им его закрыть, как когда-то в 83-м, посмотреть ему в жопу через микроскоп, поставить раком, но время еще не пришло, они решили подождать. Отложенный спрос давит не только на рынок, но и на носителей закона и порядка, давит, как удавка. Почему? Они же оборзели! Так дальше жить нельзя!

Скрип их зубов и дыхание за плечами Алекс слышал всегда, но кран тоже достал.

Как-то он приехал на Ваську и решил лечь спать. Кран стучал, как дятел, в мозг. Алекс положил полотенце – стало тише. Он ушел в спальню за пятьдесят метров от кухни – дятел-кран долбил, как долото в десну в период карательной стоматологии. Боясь сойти с ума, Алекс встал, вызвал охрану и приказал: «Сантехника сюда!»

Через пятнадцать минут сантехник нарисовался. Местного Афоню звали Колян, его знал на Ваське каждый, и он знал всех.

– Значит, так, – сказал Алекс. – Мужчина, вы делаете кран, а я вам плачу, сколько скажете.

Колян посмотрел, поставил диагноз и молвил:

– Нужна прокладка, завтра в одиннадцать я приду и сделаю, а сейчас мне пора, рабочий день кирдык (то есть пиздец рабочему времени).

Алекс еще раз спокойно повторил свою просьбу и даже назвал сумму в пятьсот американских долларов, чтобы сразу сломить волю Коляна.

Взять Коляна на такой дешевый приемчик оказалось пустой затеей, тот вежливо ответил, что дело не в деньгах, эта работа стоит сто двадцать три рубля и завтра в одиннадцать часов он все сделает непременно. Капли обжигали мозг Алекса, как в древней истории про китайскую казнь. Он не выдержал и обрисовал сантехнику свое решение: Алексовы ребята берут его и везут за город, потом закапывают его в землю и через два дня откапывают живого или мертвого, как повезет.

Колян засмеялся зловеще и сказал, что его на Ваське всякий знает и он видал и не таких фраеров. Любой на Ваське скажет, что Колян правильный пацан, а на сегодня у него для Алекса новостей больше нет, и собрался уходить, как Иван Демидов в передаче о музыке.

От капающего крана и наглости сантехника у Алекса чуть не случился удар, но он хотел понять, почему этот лошара так стоит на своем, что им движет, где лежит игла, где яйцо, за которое можно было ухватить этого Кощея – не Бессмертного, но наглого как танк.

Он встал из-за стола, где шли переговоры, и открыл холодильник: появились бутылка, сало и стаканы, начался следующий раунд.

Выпили по стакану, по второму. Алекс попробовал еще раз смутить Коляна гонораром, тот был непреклонен. Алекс мягко стал выяснять, не является ли Колян борцом за права, антиглобалистом. Может, классовая борьба против власть имущих бродит в жилах этого титана разводных ключей и короля вантуза?

Оказалось, нет, по барабану были Коле эти вещи – просто закончился рабочий день. Ему нужно было заехать за рассадой к шурину в Купчино, он долго рассказывал Алексу про свои мичуринские успехи, объяснял, что в том году редис завял, свекла не уродила. Капли из крана стучали в мозг, как пушечные ядра, он недоумевал.

Перед ним сидел человек – не идиот, не враг, обещанный гонорар перекрывал его урожай на порядок, но он не сдавался, а мягко втолковывал дуреющему от водки и непонимания мотивов Алексу, что у него все свое – на зиму закатали двести банок и обеспечены по самое не могу.

Алекс со своими немаленькими бабосами о себе так сказать не мог, и это еще больше раздражало.

Выпили еще бутылку, кран стал капать реже. Алекс уже подумал, что произошло чудо, но просто водка притупила слух.

В двенадцать ночи Колян встал и сказал, что поедет в жэк. Он знает, где лежит ключ, и отправился с охраной Алекса на секретный объект ЖКХ.

Через час прокладка стояла, кран затих неожиданно, как бывает с малым ребенком, уставшим мучить родителей.

Алекс был счастлив. Он достал из бумажника тысячу долларов и отдал Коляну не за кран, а за твердость его жизненной позиции.

Колян деньги не взял, засмеялся и сказал:

– Не обижай, засунь себе их в жопу, я не за бабки. Ты мне друг теперь, я с друзей не получаю. – И ушел в свою жизнь на нетвердых ногах.

Алекс заснул пьяным сном. Он спал счастливо и спокойно. Тишина в квартире стояла такая, что он слышал сливной бачок на два этажа выше, но этот звук казался музыкой. Под такой водопад он спал в далекой Родезии, где бил слона с группой экологов из разных силовых структур прошлым летом.

Утром он был бодр и свеж, пил кофе на своей кухне, когда услышал новый звук. Он удивился: это был шорох метлы во дворе, который он не слышал уже три года. Никто не убирал в их доме, не мел, не бил сосульки, не скреб асфальт ото льда.

Он собрался на работу, вышел во двор, залюбовался умелыми движениями дворника, подошел и спросил:

– Кто вы?

Женщина ответила, не переставая мести, послала Алекса далеко по дороге, ведущей на х…й.

Образность речи добавила симпатии, и Алекс предложил ей мести его двор каждый день за отдельную плату. Он был эстет и хотел до машины идти по метеной дорожке. Женщина сказала:

– Мне ничего не надо.

Он догнал ее и продолжил:

– Вам не надо – отдайте детям.

Она ответила, не сбавляя темпа:

– Я их ненавижу.

Алекс оторопел: второй раз за сутки его удивили.

иНАРОДное тело

Депутат Тихон Хрящиков-Земский был молод и очень активен. Не было ни одной акции, где бы он не засветился со своей особой позицией и жирной мордой.

Человек он был чистый, все волосы на своем теле, в том числе на яичках, удалял без наркоза. Боль любил и за народ пострадать. Он следил за собой и другим спуска не давал: водителю дезодорант купил и освежитель воздуха – боролся за экологию в своем авто.

Его коньком были нравственность и борьба с порнографией. Он в кабинете сидеть не любил и на себе, как Пастер, испытывал пороки общества, а уж потом со знанием предмета бичевал, как бичевали его самого в салоне садо-мазо, куда он захаживал после тяжелых встреч с избирателями.

Пока выборы были, его терпели и обслуживали, но не жаловали – визжал очень. А потом!

Зайдет, бывало, к госпоже и давай лаять и лизать ей обувь, а его гонят: «Пошел вон, у тебя неприкосновенность, мы тебя бить не будем, нельзя Конституцию нарушать».

А он просит, мандатом машет, молит даже со слезами: «На дыбу хочу, за народ помучиться». «Нет, – ему говорят, – иди служи ему в другом заведении. У нас только нравственные уроды и люди с нечистыми помыслами, а ты – слуга электората, пусть он тебя пиздит, а мы не будем».

То же самое с ним бывало, когда он инкогнито выезжал на трассу и девушку брал для изучения проституции в муниципальном округе. Приедет, ему всех построят, кто честно жить не хочет, он долго выбирает, кто похуже, а потом всю ночь спрашивает: «Как ты дошла до жизни такой, почему не работаешь, как первый раз было, кто изнасиловал? Папа? Брат? Или учитель химии?»

У каждой девушки своя история, им выдавали вместе с презервативами листочки – один дядька писал по материалам мировой литературы, адаптировал только на русскую почву – с кем, когда, где. Они заучивали первое время наизусть, а потом многие уже фантазировали, утоляя интересы клиентов, у которых без этого не получалось.

Тихон уже достал всех, все истории выспросил, но пытался дойти до самой сути, как поэт Пастернак. Девушки недоумевали: трогать не трогает, может, книгу собрался написать «Как я стал(а) проституткой»?

Особенно его интересовал социально-экономический аспект: что толкнуло в бездну порока несчастных? На это у тружениц секс-индустрии тоже был ответ. Котировались три истории: мама болеет, брат в тюрьме и дочке на образование копим.

Тихон хотел изучить проблему со всех сторон и особенно напирал на тему анального секса – он не понимал, почему они все поголовно отказываются, в чем эта собака зарыта. Он не считал это худшим, наоборот, но в результате аналитических поисков понял: причина в интуитивном христианстве, которое отрицает содомский грех.

Не понимали они, глупые, что он вопрос изучал, пекся о народе, решил побороть социальное явление к 2020 году, комитет возглавить по борьбе с этим и строку отдельную в бюджете получить с шестью нулями.

Но однажды депутат сильно перебрал и нарвался на сопротивление отдельных граждан во вьетнамском общежитии, куда пришел изучать международный аспект этой проблемы.

Дело было на улице Красной конницы, где в общежитии завода пластмассовых тазов мирно жили вьетнамские граждане, торгующие на рынке. Жили тихо, никого не трогали.

Тихон темной ночью кавалерийским наскоком захватил этот грешный дом – у него была оперативная информация, что здесь, под крышей майора П., скрывается гнездо разврата.

Открыв ногой дверь в притон, он приказал ночному сторожу Трофимычу стать лицом к стене на колени. Трофимыч на колени не встал, не мог – не было у него коленей, оставил их подо Ржевом в 42-м году, не сберег, а протезы, к сожалению, на ночь снял. Тихон слушать объяснения не стал, побежал и выбил своим телом немаленьким дверь в первую попавшуюся на глаза комнату.

Перед взором борца предстала пара: немолодой соратник дядюшки Хо и маленькая женщина. Семья исполняла свой супружеский долг тихо и по-домашнему.

Ветеран вьетнамской войны после вторжения Тихона снова почувствовал себя офицером спецназа, снявшим не один скальп американским летчикам в джунглях на тропе Хо Ши Мина.

Не глядя на мандат русского борца за нравственность, он залудил ему по белому нетренированному телу серию болевых приемов, самый безобидный из которых был ущемление яичек до состояния, близкого к глазунье.

Только звонок Трофимыча в органы спас депутата от суда маленького, но гордого вьетнамского народа. Его унесли на руках орлы из СОБРа, с уважением глядевшие на вьетнамского коллегу. Они тоже не любили депутатов, но его неприкосновенность не позволяла им пока оторвать ему яйца.

Вьетнамец растаял в ту ночь в темной Москве, дело замяли в связи превышением депутатских полномочий, а жертва азиатской агрессии лег на койку в ЦКБ под чужой фамилией.


P.S. Теперь он часто появляется на экране в разных передачах и еще яростнее борется с грехами, не только телесными, но и духовными. Говорят, собирается уйти в отшельники и ебать голову только себе, другим уже не может – нечем.

Аскольд

В 90-е люди валили на Запад рядами и колоннами. После миллениума начался обратный процесс, жить на пособие и на зарплату – не очень большая радость, а новости из России о приподнявшихся бывших согражданах нарушают покой не вовремя уехавших.

Им было бы легче согласиться со своей херовой жизнью, если бы здесь люди дохли как мухи, а новости про сотни тысяч миллионеров раздражали и заставляли действовать.

Лозунг «В Москву! В Москву! В Москву!» обрел свою актуальность. Ехали все – из Саратова, Тель-Авива и Нью-Йорка. Все, у кого там не вышло, надеялись, что здесь пролезет.

Представьте себе молодого человека, уехавшего во времена «Ласкового мая» и успевшего к тридцати годам добиться зарплаты в полторы тысячи долларов, которых хватает на дохлую студию в Бронксе и еду. Три половых акта за эти годы – вот весь накопленный багаж. Ремонт кондиционеров и игра в маленьком театрике с такими же «талантливыми» выпускниками школы искусств – все, что имел Аскольд, принявший решение штурмовать Третий Рим.

На накопленные две с половиной тысячи долларов он купил себе дешевый билет, остальные деньги зашил в трусы и поехал. Жить собирался в Тушино, на проспекте Свободы, у двоюродной тетки, бывшей врачихи детской поликлиники, слушающей с утра до вечера радиостанцию «Свобода» и иногда любимого Сергея Доренко, кумира интеллигентных старушек, не имеющих мужей.

Из внешних данных у Аскольда в арсенале были кроссовки на платформе и мятая панамка из джинсовой ткани. Все остальное требовало большой коррекции – блеклая толстомордая физиономия плюс живот и глаза в очках с такими диоптриями, что в них можно наблюдать за планетами даже днем. Пластическая хирургия в этом случае оказывалась бессильной, необходима была радикальная операция на хромосомном уровне, но наука еще не дошла до таких вершин.

Из русской литературы Аскольд вспомнил, что встречают не по одежке, и приготовился поражать умом и энергией.

У него на руках был красивый диплом Школы искусств и несколько фотографий с «Крепким орешком», когда у того еще были волосы, он работал в баре на Манхэттене и не был звездой. Портфолио со своими ролями он не взял, понимая, что ему это вряд ли поможет. Надеялся на устные предания об успехах на офф-Бродвее.

Тетка встретила племянника с восторгом – все-таки родная душа, да и мужчина в доме в такие лихие времена не помешает. Она отвела ему целую комнату и дала карту москвича для бесплатного проезда.

Прозвонив нескольким своим знакомым, он нашел приятеля, работающего в рекламном агентстве, они встретились. Аскольд провел презентацию своего дарования, и тот пообещал ему роль в рекламе чистящего средства для унитазов – небольшую, но яркую.

На съемку Аскольд пришел с легким волнением, в сценарии была роль веселого сантехника, и он, примерив ее на себя, уже нашел зерно образа. Это была квинтэссенция героя «Крепкого орешка», идущего голыми ногами по осколкам битых стекол, и грустной печали «Таксиста». Но не вышло – ему досталась роль грязного глиста, ползущего из унитаза.

Из его съемки вошло не все, тело ему пришили с помощью компьютерной графики, вошла только морда, но вся. Заплатили двести долларов. Через две недели на всех каналах в жесткой ротации он заблистал, его стали узнавать в лицо – остальное в ролике не поместилось. Он еще демонически хохотал в хоре с другими микробами, особенно ему удался смех почему-то с английским акцентом – по замыслу авторов, намекалось, что средство может чистить любое говно, даже иностранное.

На гребне первого успеха пришла вторая роль – желудка в рекламе вкусной конфеты. Она оказалась поглубже и посложнее, имелись слова. Девушки из модельного агентства играли роли жертв вкусной конфеты, на съемках они были благосклонны, но на контакт с западной звездой шли плохо – мешал шлейф прошлой роли.

После желудка его стали приглашать в ток-шоу и даже номинировали на премию «Лицо года» в разделе сомнительные достижения в искусстве – «Полная жопа».

Жопа у Аскольда всегда была полная, но сдаваться он не собирался.

Предложения в рекламе он временно отклонял, пришла полоса сериалов. На героические роли диверсантов и прочих врагов народа его не брали, рожа была отвратительной настолько, что даже ребенок с первого кадра понимал, кто враг, а его нужно было убивать в третьей серии. Но маленькая роль предателя в картине молодого режиссера, снимающего ранее ролики о диванах и креслах, досталась ему в связи с болезнью актера, утвержденного ранее и снявшегося в основном эпизоде. Доснимали с Аскольдом.

Его расстреляли в спину при попытке к бегству. Бегал он херово, из-за этого пришлось сделать пять дублей. Он убегал как-то неубедительно – знал, что стреляют холостыми.

По знакомству он выгрыз роль в сериале «Зима – Лето», где в 45-й серии сыграл водочного короля. Сценарий ему не давали, он ехал в Самару и в тамбуре искал зерно роли – передний зуб. Он его потерял по пьянке с вечера и нашел утром на полу по счастливой случайности. Его узнала проводница Карина, вспомнила роль глиста, и он даже надеялся на ее взаимность, но она оказалась женщиной чистоплотной и всю ночь провела с милиционером, прикрывающим ее бизнес по торговле паленой водкой и вяленой рыбой.

Его сразу повезли на площадку, где он пять часов лежал в трюме старого баркаса заложником, со связанными назад руками и заклеенным скотчем ртом. Текста не было, пришлось играть лицом. Страдания его от жары были естественными, крупный план с лицом, облитым потом, удался, обещали эпизод со словами в 93-й серии.

В перерывах между съемками он ходил на презентации и дни рождения известных людей – там он питался и заводил связи, пока не половые.

В июне он поехал на «Кинотавр», русские «Канны».

В его арсенале было три роли, а это уже багаж, маленький, конечно, но, как Брюс, он желал найти своего режиссера, а пока собирался поработать на фестивале в баре-кафе на набережной, там он и спал.

Бар ему достался не центровой, звезды до него не доходили, презентаций и вечеринок не проводили, но люди бывали и даже давали чаевые, узнав, что он актер. За его спиной висел портрет Брюса, и после трех стаканов кое-кто признавал его сходство с кумиром.

На третий день фестиваля, после ночи на афтер-пати фильма «Груз-200», он пробился к Балабанову и сказал, что ему не было страшно, и еще успел сказать, что готов на любую роль. Балабанова отвлекли спонсоры, но кассету с клипами он успел ему сунуть. Балабанов испугался непонятного конверта и бросил его под ноги Тиграну Кеосаяну, тот отшвырнул его дальше, и он попал в руки женщины, загорающей на лежаке у самого моря.

Она посмотрела снимки и ошалела – Аскольд был похож на одну тварь, ограбившую ее дом в Конотопе, где она была звездой малого бизнеса.

Два ларька и ритуальный салон давали даме неплохой доход и возможность брать все, что плохо лежит, у мужчин, которых она любила больше Родины.

Она проследила Аскольда до бара и вечером пришла с ребятами, готовыми его порвать за триста рублей от дамы-заказчицы. Один из них подошел к бару и сказал:

– Мы от Балабанова! Он тебя ждет.

«Свершилось!» – решил Аскольд и бросился на улицу. Его посадили в тонированную «девятку» и повезли. Дорога была недолгой, на пустынной улице его выволокли за остатки волос и бросили под ноги заказчице.

Она начала читать приговор, после которого его должны были казнить бейсбольной битой. Он пытался ее остановить, объяснял, что он американский гражданин, просил привезти консула, но его никто не слушал. После приговора заказчица попросила найти у него часы, пропавшие в Конотопе, но их не было. Тогда ей показалось, что он их прячет, как папа Брюса из фильма «Криминальное чтиво». Ему разворотили жопу битой, но часов не нашли, бросили на берегу и уехали на закрытие «Кинотавра», где у них была ложа.

Аскольд очнулся, идти было невозможно, он дополз до дороги и стал голосовать.

Вернувшись в бар, он собрал вещи и в ту же ночь вылетел в Америку. Он направлялся в Голливуд, ему говорили, что лицам нестандартной ориентации там дорога открыта, он надеялся.

Двое под плащом

– Проклятый фантом! – воскликнул Приходько, проснувшись в ДАСе (Доме аспирантов МГУ) и напугав своим криком соседа по комнате, болгарина из Пловдива, мирно лежащего с улыбкой человека, вспомнившего маму.

Он уже вторую неделю проводил в подъезде дома № 8 на Миклухо-Маклая, пытаясь найти источник своего кумулятивного взрыва в органах внутренней секреции.


Полноценный физически и умственно аспирант Приходько возвращался в общагу. Он сел на «Площади Революции» в переполненный вагон метро и попал в вихрь толпы, бросившей его к закрытой двери.

Он был одет в обычные джинсы, тонкий свитер и белоснежный длинный плащ, подчеркивающий его рост и стать волейболиста. Красив, как Бекхэм, он не был, но уродом его могла бы назвать только девушка, которой он отказал, не оценив ее достоинства.

Он знал себе цену, переизбытка гормонов у него не наблюдалось – молодой, успешный аспирант, с хорошей перспективой уехать после защиты за рубеж на стажировку.

Его прижало к спине какой-то девушки с одуряющим запахом духов. Она тоже была в плаще с разрезом от пола до пояса. Приходько не видел ее лица, только одно ушко, маленькое и очень взволнованное. Он попытался создать между ними подобие вакуума – не хотелось, чтобы она подумала, будто он «антенщик» – так на его родине называли мужчин, использующих общественный транспорт для неблаговидных целей. Он даже хотел извиниться за излишнюю близость, но подумал, что глупо говорить человеку в спину о своих недоразумениях.

На «Октябрьской» с ним началось невероятное: он почувствовал, что организм преодолел нравственность и заставил его вести себя как животное. Сначала он лишил его разума, потом дал команду рукам, а те, зная свое дело уже полтора миллиона лет, стали искать дорогу к телу противоположного пола.

Приходько даже вспотел – он не знал, что с ним происходит. Голова перестала что-либо соображать, люди вокруг потеряли свои телесные оболочки. Он забыл, на каком он свете, ослеп, оглох, и только руки куда-то его вели. Он превратился в паука, вяжущего всеми своими восемью парами руко-ног паутину для несчастной мухи, трепещущей в его сетях.

Приходько безотрывно смотрел на ее красное ушко и слышал ее взволнованное дыхание. Понять, что с ней происходит, было невозможно. Он с ужасом ждал крика, удара, истерики, представляя себя в милиции, где его бьют, как извращенца.

Он осознавал, что его успешная жизнь может закончиться в одно мгновение, но остановиться уже не мог – его корабль летел на рифы, и он обреченно ожидал будущую катастрофу.

До «Академической» он доехал в тумане, чуть не перепутав выход – боялся смотреть на белый плащ девушки, стоящей на эскалаторе чуть выше его. На улице он остановился и закурил, девушка в белом повернулась к нему и стала приближаться.

Приходько напрягся – он не хотел неприятностей, и извиняться тоже не хотелось: кому приятно видеть человека, свидетеля твоих, мягко говоря, подвигов. Она приближалась…

Подойдя, девушка остановилась на мгновение и, решительно взяв его за руку, повела, не оборачиваясь. Он плелся сзади, ничего не понимая, его ноги не шли, дурман ее духов туманил его голову. Через пять минут они оказались во дворе девятиэтажки, зашли в лифт. Он не смотрел на нее, прикрыв глаза. Как оказался в квартире, он не помнил.

Ни одного слова не было произнесено, никаких лишних движений не было сделано. Все, что произошло там, в кромешной темноте, заслонило его немаленький опыт.

Он был ведомым, все было в ее руках. Она ввела его в другое измерение, где он стал настоящим, у него открылись жабры, появились дикая шерсть и хвост. Он прошел весь путь эволюции и только в пять часов утра встал на ноги и превратился в человека.

Он ушел в общагу и проспал сутки, пропустив госэкзамен.

Проснувшись вечером на следующий день, Приходько пошел ее искать – ему казалось, что нашел дом, на восьмом этаже три квартиры… Он звонил в них, путаясь, пытался объяснить, что ему нужна девушка в белом плаще, люди недоумевали, отвечали, что здесь девушек нет и никогда не было.

Он обошел еще несколько домов в округе, опять вернулся в тот, первый, и просидел на восьмом этаже несколько дней, пока соседи не вызвали милицию.

Участковый мягко намекнул, что не хочет его больше видеть на подведомственной ему территории, и попросил не беспокоить население своими дикими поисками.

Ее нигде не было.

Много лет эта ночь не давала ему покоя. Сколько раз он терял дорогих ему людей из-за этой призрачной встречи! Он даже потом поверил, что ничего этого не было, но плащ, в котором он до сих пор ездит на рыбалку (уже не белый и потрепанный), всегда возвращает его в то первобытное состояние, которое он испытал на оранжевой ветке Московского метрополитена им. В.И. Ленина.

Не срослось

Мила, девушка после сорока, благополучная и красивая, получила эсэмэс из глубокого прошлого: ее первый муж нашел ее через двадцать лет и попросил позвонить – просто так, уточнить, так сказать, ориентиры.

Ее это сообщение не удивило и не огорчило – все так далеко уплыло и упало в бездну, что даже праздного любопытства не возникло – узнать о судьбе человека, с которым спала три года в одной постели.

С тех времен столько воды утекло, что можно было в ней утопить средний российский город областного уровня, где она с ним жила в несчастливом браке.

Миле было двадцать лет, когда ее мама стала жужжать, что пора выходить замуж, все уже вышли, перед людьми стыдно.

Мила не слушала, но давление нарастало, ее маленькая личная жизнь с таинственными кавалерами имела место – один сделал ее женщиной и растворился в тумане, второй, женатый, сделал человеком – давал книги, отвечал на вопросы и очень нравился, но решительных мер не предпринимал. Так ничего и не случилось.

Летняя практика в чужом городе принесла результаты – появился парень из местных, роман быстро набрал обороты. Парень – красивый, жаркий, в страсти необузданный. Так и замотало Милу от летнего зноя и пристального внимания.

Он в дом позвал, показал родителям и предложил замуж. Ей не очень хотелось, но вроде парень неплохой, родители приличные – вот и пошла на поводу чужих желаний.

Приехали домой, родители захлопали: какой зять, по улице идешь, а он рядом, за плечи обнимает, все завидуют – какая пара. Вот так для людей было принято решение.

Свадьбы не было. Он въехал в ее комнату и сразу занял очень много полок в шкафу и все место в ее жизни и личном пространстве.

Ей даже показалось, что воздуха стало меньше. Рядом с ним она задыхалась, он, словно паук, затягивал ее, как в детской книжке про Муху-Цокотуху, а еще курить запрещал, нудел про здоровье, как санитарный врач, и пугал картинками с легкими в язвах…

Подруги говорили: если в постели крепкий, значит, брак будет нерушимым. Но он достал конкретно. Он тоже слышал, что жену нужно трахать так, чтобы других не хотела. Он и делал это и днем и ночью и замордовал этим до отвращения.

Она и вправду других не хотела, но как только благоверный приближался, озноб бил не любовный, а отвратительный, до пота липкого, как будто в пионерском лагере жабу в кровать бросили.

Все не по нутру было – тюбик в ванной он выдавливал по схеме, до последней капли, каждый вечер рассказывал, что ел на обед, да так подробно: какой гарнир, какой компот.

Потом ванную занимал, как барин, журчал и фыркал, а остальные ждали, когда их величество омоет члены свои и взойдет на ложе любви нечеловеческой.

Талант у него был на это дело, искусен был, затейлив. Другая бы ноги мыла, но не такая наша Мила. Так достал, что поймала себя на том, что, когда муж на рыбалку уезжает, она мечтает, чтобы он не доехал до дома.

С такими мыслями нормальному человеку жить нельзя. Мила пыталась найти в нем что-то человеческое, близкое, надеялась, что он увидит, переменит пластинку, но он так и остался на заезженной старой, только добавил мелочной жадности и делился по ночам своими заветными желаниями, как ее родители купят ему машину и они поедут на Кавказ покорять Эльбрус.

Скрипя зубами она отправилась с ним на Кавказ – пройти тропами хребет и выйти к морю на заслуженный отдых.

Она жестко вела его по маршруту, сама несла свой рюкзак, в конце дня падала с ног, а он смеялся и ночью пел у костра свои козлиные песни про горы и преодоления на пути к вершине. Пару раз ей хотелось прыгнуть в пропасть и пропасть в ней навсегда, закончить путь с этим недоделанным покорителем вершин.

С каждым днем раздражение накапливалось – находить понимание с совершенно чужим человеком не под силу никому.

Потеряв надежду на приведение дроби к общему знаменателю, Мила решила расстаться с ним, объявила, что уходит. Но партнер не понимал, считал, что это ее блажь, бабские штучки, пытался выяснить почему – почему его, красивого и охуительного, она выбрасывает, как наигравшийся ребенок старую игрушку? Он привык к ее дому, ему было удобно, а тут на тебе – пойдите вон! Нет, так не пойдет.

Он вел долгие мучительные разговоры, анализировал, чем нехорош, какие претензии, обещал исправиться, не понимая, что дело не в нем – просто закончился ресурс терпения. «Все кончено», – сказала Мила и перешла спать в проходную комнату, где толклись все члены семьи с утра до вечера.

Еще несколько месяцев он искал квартиру, параллельно пытаясь наладить отношения, но Мила нетерпеливо ждала, когда этот козел покинет ее территорию, и он ушел внезапно, не попрощавшись с ней и, что особенно возмутительно, не сказав спасибо ее родителям, которые были в этом конфликте на его стороне.

В комнате сразу стало больше света, аура поменяла знак, и чакры очистились. Она купила новый диван, и жизнь потекла, как река во время ледохода – мощно, ярко и стремительно.

Редкие новости долетали до нее о его новых женах, он заводил детей и бросал их – что-то сломалось в нем после неудачного брака с Милой. Потом она уехала в Москву, жила в новом браке, где все было по-другому – новый муж образцом красоты и силы не был, на руках не носил, картошку не чистил, но с ним ей хотелось быть. Он жил с ней немножко отдельно, у него всегда была отдельная территория, где ей не было места, она плакала, дралась с ним, но он твердо стоял на своем рубеже и позиций не сдавал.

Когда он уходил в пятницу к своим мужикам, с которыми пил и мерился письками, она не находила себе места – ее, красавицу и умницу, он меняет на каких-то старых уебней, тратит их общее время на посторонних людей. Но пришлось привыкнуть – такая у них была жизнь.

Он не ездил с ней отдыхать, не сочувствовал в болячках и недомоганиях, но он был свой, родной человек, с похмельной рожей и мрачный. Она бежала к двери снимать с него ботинки, кормить, рассказывать, слушать всякую ерунду и заходить ночью к нему в спальню, уложив ребенка, чтобы послушать, как он дышит.

За многие годы совместной жизни между ними было всякое, но она точно знала, что эти двадцать лет, прожитые вместе, она не поменяет ни на какие коврижки. Ей, конечно, хотелось больше женских игрушек, но она бы бросила их в мусорный бак, если бы он больше времени бывал с ней: весь этот антураж с бутиками и салонами – не более чем зал ожидания, когда он приедет в ее жизнь, позабыв о своей отдельной.

Выпив утром кофе и покурив, она задумалась, как ей поступить – стоит ли звонить в прошлое, где заблудился человек, случайно зашедший в ее жизнь?

Что ему надо, о чем он будет говорить, какие слова окажутся уместными для такого разговора?

Легкое чувство вины за его неудавшуюся жизнь у нее было – ее незрелость, уступка тогдашним обстоятельствам испортили человеку жизнь. Поступи она в ту пору по чувству, не на авось, он бы нашел другую женщину, принявшую его таким, каким он был, и жизнь его пошла бы по другому сценарию.

Еще несколько минут она думала о далеком прошлом, но звонок в дверь поднял ее с места – с ночного приключения вернулось настоящее исчадие ада, тварь, которая выключила телефон вчера в два часа ночи. До утра она не спала, замирая от каждого шороха лифта, самые темные сценарии нарисовались в ее голове. Ну, сука! Сейчас ты получишь!

Он зашел как ни в чем не бывало, с мордой, совершенно отстраненной, и сказал, что хочет спать. Все слова застряли в горле – живой, и слава Богу. Она сняла с него ботинки и стала ждать, когда их величество проснется и попросит супу, который был готов в пять часов утра.

Даун-шифтинг, или Восставший из зада

Товарищ Сергеева (далее ТС) вернулся из собственного ада, где находился полгода после трагического события личного характера.

ТС до тех времен скользил по поверхности бытия, подгоняемый ветрами успеха при почти полном фарте.

Полный фарт – вещь, конечно, немыслимая, если ты не в швейцарской клинике с отбитой до основания головой и оплаченной страховкой, в которую входят похороны на Хайгетском кладбище рядом с Карлом Марсом.

ТС нигде не лежал, жизнь его текла, как Волга, на берегу которой он родился. В детстве у него было лишь два огорчения: он хотел петь, а его не слушали, и девочки – они любили тех, кто петь умел, а остальное ему удавалось на раз-два.

Были деньги – сначала нормальные, от папы с мамой, потом ненормальные настолько, что другой бы сошел с ума, а он их принял, как само собой разумеющееся.

Он жил в России, как султан Брунея, – естественно и широко. Все удивлялись его размаху, но он знал, как надо. В прошлой жизни он был венецианским дожем. Он это почувствовал в первую поездку в Венецию, когда сошел со своей яхты на площадь Сан-Марко и все узнал – так бывает, когда приезжаешь в город детства, где прожил и откуда уехал навсегда.

К сорокам годам у него все было, но не было любви. То есть не совсем так: когда-то он любил жену-студентку, но вулкан потух, природу не обманешь, а новой не было. Просто девки его не трогали, секс как досуг он не признавал – лучше в карты поиграть или в баню сходить с товарищами, а бабы в бане – это грех, зачем портить святое дело?..

Он пробовал известных женщин: актрис, балерин и прочих жриц – своих и импортных, с обложек, и бывших жен людей, которым в молодости завидовал. Не покатило – на обложке хочется, денег не жалко, а в жизни что-то не цепляло, не шла лава из потухшего кратера, спал его вулкан до поры до времени.

На дне рождения в сорок лет он собрал двести пятьдесят человек и устроил праздник. Все, у кого играет очко, сорок лет не отмечают, боятся. Он никого не боялся и отметил с присущим ему размахом и фантазией.

Он захотел спеть дуэтом со звездами самые трудные и сложные песни – с Градским «Первый тайм», с Антоновым «Зеркало» и дуэтом с Ротару «Лаванду». Все номера имели успех, и никто из звезд не чувствовал себя неловко в дуэте с ТС.

Одна пара привела с собой подружку из Майами – русскую девочку из эмигрантской семьи.

Она совсем не знала новой русской жизни и таких людей не видела. Он запал на нее, даже перестал спать, пить и работать. Он даже перестал играть в карты – ему выпал джекпот.

Он завертел ее в карусели постоянного праздника, забросал подарками, пел ей сутками наяву и по телефону песни, не отпускал, переехал в президентский номер в «Национале», где, как гласит табличка, жили Ротшильд и Ленин, пока в Кремле делали ремонт.

Этот номер три месяца был штабом революции отдельно взятого человека, в нем вершилась история его любви к девушке, которая пока еще не любила, но в празднике участвовала – устоять перед его напором было невозможно.

Он окружил ее своими людьми – водитель, охрана, подружки и все ее знакомые и родственники стучали ему обо всех ее перемещениях и связях. Она была золотой рыбкой в его пруду, но не все его желания исполняла – не хотела. А он хотел – и сам стал золотой рыбкой для нее. Все, что он для нее делал, она принимала. Ее нельзя было купить, к чему он привык за много лет. В ее поведении не было позы, а он все бросал и бросал в ее кратер новые жертвы, но время извержения еще не пришло. Их яхта плавала из порта в порт, с карнавала на карнавал. На «Оскаре» он сидел в первом ряду, и его Золотую Рыбку даже перепутали на красной дорожке с Николь Кидман, в Париже, в «Ритце» на Вандомской площади, он постоянно жил в номере Коко Шанель и пел своей девочке песни. Персонал его не трогал. Когда в три часа ночи его песни разбудили Де Ниро, тот сам пришел попросить его сделать потише, но не успел произнести то, зачем пришел. Они пили с ТС до утра, и артист выучил до завтрака первый куплет «Прощайте скалистые горы».

Иногда девочка, раздавленная его натиском, сбегала от него в какой-нибудь мотель отдохнуть. Он поднимал всех на уши – спецслужбы, подруг и даже ее бывшего мальчика, которого купил за «субару», чтобы тот не омрачал своими глупостями его радость.

Она выбрасывала телефон, карточки и ключи от машины и пропадала. Больше чем на три дня ей спрятаться не удавалось, он возвращал ее, не понимая, почему она такая…

Год его осады завершился на Бали, где под одуряющий запах тропических цветов и три бутылки водки он вырвал у нее, что она согласна жить с ним в одном доме и готовиться к свадьбе, которую он задумал сыграть на борту нового «боинга» во всех часовых поясах и с кучей гостей.

Он заставил ее поклясться на могиле своего отца, пообещать, что она не сбежит и не бросит его никогда. Даже этот плохой театр с клятвами его не успокоил, он ждал чего-то – и дождался.

Воскресный вечер. Июльский зной затопил Москву. ТС сидел с друзьями на берегу пруда. Он заказал обед на всех, ждали Золотую Рыбку.

Она вышла из своей квартиры на Сивцем Вражке – тихой сонной улице, открыла дверцу своего «порше» и тут же была снесена вместе с дверцей битой тонированной «девяткой» с обдолбанными пацанами.

Все кончилось мгновенно. «Скорая помощь» зафиксировала смерть и отвезла тело в морг Первой градской.

План «Перехват» по горячим следам ничего не дал, ничего не дал и по холодным следам. Машина растворилась в гаражах Южного порта, пацаны срочно ушли в армию – и все.

За обедом подали горячее, и тут раздался звонок, который остановил время.

По последнему звонку с телефона Золотой Рыбки холодный голос сообщил адрес, где будет проходить опознание.

Как они летели по Ленинскому, он не помнил. Одна бутылка уже была вылита в себя и ничего не дала, голова взорвалась и не хотела собираться.

Влетели во двор и остановились возле кособокого домика. Рядом увидели машину ГИБДД.

ТС вышел из машины, охрана встала рядом. Офицер ГИБДД будничным голосом сказал, что произошло ДТП с летальным исходом.

ТС сорвал с груди крест и завыл – страшно и горько. У него забрали все. Потом он зашел в здание, вышел и поехал на дачу, где начался трехдневный кошмар. Похорон он не помнил, на отпевании в церкви не был, ночью перед похоронами зашел туда, где стоял гроб, и провел один всю ночь рядом с Золотой Рыбкой. Он справил по ней тризну один, и на похоронах его все равно что не было – он уже попрощался, не поняв до конца, что потерял.

Он запил, жестко и круглосуточно. Вокруг него всегда была куча людей, ненасытная рать желающих быть рядом. Жестких слов он никогда для них не жалел, но они терпели – им так было удобно.

Под горячую руку его горя попались и искренне любящие его. Им тоже досталось, он не жалел никого. Известно, что никто не любит, когда ему желают геенны огненной, но его можно было понять: требовать от человека в отчаянии сохранять приличия – глупо.

Постепенно вокруг него образовалась выжженная пустыня: только охрана, и всё. Все, кто еще вчера аплодировал ему, ушли в свои дела, отбежали на безопасное расстояние, боясь навлечь беду на свои семьи. Берегли свой покой, хотя на расстоянии жалели его и сокрушались о нем.

Иногда, проснувшись от пьяных слез, он лежал в пустом доме, упав где придется, и недоумевал, как могли люди, которых он любил, бросить его в такое время, когда ему так плохо. Он пытался понять, за что ему это, и не находил ответа.

Он решил уехать, перестать сидеть на кладбище, перестать искать виновников его горя. Все брали деньги, говорили, что найдут, но их не было. Он понял бессмысленность своей власти – до тех пор он считал, что за деньги можно поставить мир раком. Оказалось, два пьяных урода без плана и цели поставили раком его и поимели безнаказанно.

Он решил уехать, сил выбирать место не было. Он решил поступить фатально, дополз в кабинете до глобуса, чудесного полированного чуда, и крутанул его, как колесо рулетки, закрыл глаза и ткнул зажженной сигаретой в лакированную поверхность.

Юг Африки зажегся маяком, в кратере обожженного континента. Он прочитал: «Кейптаун». Ему сразу стало легче – далекий город звал его на всех тринадцати государственных языках народов, сбросивших недавно ярмо апартеида.

Собирался ТС недолго, вещей не брал – у него на вилле в Дубае был чемодан, и он улетел, никого не предупредив.

Дорога до Йоханнесбурга заняла с посадкой в Эмиратах 20 часов, которые пролетели, как и пять литров водки, со свистом.

Конечная цель – Дурбан.

Через час он сидел в своем бунгало на берегу Индийского океана и полоскал в нем ноги среди одуряющего запаха цветов гигантских размеров.

Он пил ледяную водку и просматривал в ноутбуке московскую прессу, описавшую все подробности трагедии и похорон. Просматривал неотрывно, сам себя доводя до исступления.

Утром он выбросил в океан и телефоны, и ноутбук. Сразу стало легче.

После завтрака пришла VIP-гид, русскоговорящая женщина из Макеевки, которую нелегкая жизнь занесла в ЮАР. После аварии на шахте ее муж выжил, они уехали по найму в Анголу, а оттуда добрые люди помогли переехать в ЮАР – работать на ферме одинокого бура, старого сторонника апартеида.

Скоро он умер и завещал свою ферму дочери, уехавшей в Канаду от прелестей власти черного большинства. Она возвращаться не стала, но гастарбайтеров из Макеевки оставила присматривать за своим добром.

Так учительница химии стала гидом для новых туристов из России, которые появлялись на курортах ЮАР как желанные гости.

Она предложила ТС весь набор для белых людей, но ТС ничего не хотел. Он заплатил соотечественнице за все дни и дал на чай, чтобы на водку и селедку хватило.

Океан гонял волны, солнце жгло, тоска и боль обдавали ледяным холодом.

На третий день он принял решение повеситься. Сначала он планировал прыгнуть со смотровой площадки отеля, но, представив себя дохлой рыбой в бассейне, отмел этот вариант. Потом показалось, что можно поехать на сафари и отстрелить себе башку рядом с хищниками, но картинка не понравилась. Тогда он решил повеситься и, выпив напоследок, вошел в ванную и приладил брючный ремень на крюк для халатов.

Опыта никакого не было. Пришлось изловчиться, но ремень вырвал крюк от тяжести стокилограммового тела, и только разбитые в результате казни колени зудели еще три дня.

После неудачи смертельно захотелось есть – до казни он специально не ел, не хотел плохо выглядеть перед теми, кто его обнаружит. Захотелось борща, захотелось так сильно, что он в пять утра позвонил гиду из Макеевки и попросил приготовить борщ.

Через три часа в бунгало позвонили, у дверей стояла девушка цвета баклажана со сливой, в руках у нее была кастрюля с борщом и йогуртом.

Она извинилась, что нет сметаны и вместо говядины мясо буйвола. Запах был из кастрюли ломовой, он перебил все остальные ароматы: цветов, океана и пряностей восточного базара.

Девушка из службы доставки была в байкерской форме, на скутере. Она передала с борщом записку – гид приглашала его в обед на котлеты с пюре.

Он дал девушке сто долларов и попросил ее с ним пообедать. Он никогда не ел один, не мог. В хорошие времена меньше чем двадцать человек с ним за обед не садилось.

Она слегка помялась, но отказать белому сагибу не могла – слишком молодая демократия еще в ЮАР.

Он выпил, съел полкастрюли сразу и понял, что в жизни есть какой-то интерес. Часть этого интереса смотрела на него завороженно. Она не видела никогда мужчину, способного съесть два литра бордового варева непонятного содержания.

Он урчал, сопел и наливался потом, белая жидкость из замороженной бутылки закончилась вместе с кастрюлей. Он отставил ее и внимательно осмотрел «второе».

Принцесса Зулусского царства сидела перед ним и глядела на него, как на инопланетянина.

Его туристический английский позволял говорить с девушкой обо всем, кроме философии, о Нельсоне Манделе и красотах Сан-Сити.

Черная девушка была его школьной мечтой в глубоком детстве в городе Самаре. Он не раз хотел в автобусе потрогать курчавые волосы студенток мединститута, но так и не смог – боялся обвинений в расизме. Еще он хотел знать, везде ли у них вьющиеся волосы, но об этом даже боялся думать, а сейчас решил это узнать немедленно. После борща сила в нем бурлила, как у буйвола.

Предложить ей штуку и приступить к осмотру он не посмел. Неловко было работающую девушку оскорбить непристойным предложением, и он решил нанять ее на работу в качестве личного помощника по местной экзотике.

Он позвонил своему адвокату в Лондон и приказал поговорить с черной пантерой – так она ему показалась после борща.

Девушка, услышав, какую сумму ей предлагают в день, сомневалась недолго, адвокат сказал, что его клиент вполне здоров на голову и немножко богат, легкая экстравагантность в поведении возможна, но в пределах разумного.

Принцесса Зулусского царства (ПЗЦ), единственная из пятнадцати детей лекаря-шамана, вышла из школы в саванне.

Контракт был подписан, и ПЗЦ поселилась в комнате врача на территории бунгало.

ТС сразу взял с места в карьер. Он кобелировал перед ней до шести утра, научил ее пить ледяную водку, пел ей песни группы «Лесоповал» про уток, рассказал всю географию Самары и историю своей семьи до четвертого колена. ПЗЦ слушала и почти ничего не понимала. Она знала кое-что о России, видела по Си-эн-эн Кремль и фонтан на ВДНХ, знала, кто такая Курникова, и читала на родном языке в школе «Рухнаме» Сапармурада Ниязова. Они проходили в школе на факультативе перевод этой книги – личный подарок Отца туркменов.

В шесть утра ТС упал. Она отнесла его в спальню и села рядом. Зулусы верят в царство теней, считают мир перевернутым с ног на голову, могут не спать ночами и хоронят своих мертвых только ночью. Этот русский тоже не спал ночью, и это ей нравилось. Остальное в нем пугало, и голова болела от белой горячей воды, но в то же время от нее хотелось летать и петь песню «Потому что нельзя…». Она знала, что нельзя – порядочная принцесса всегда знает, что можно, а что нельзя.

Через два часа он проснулся. ПЗЦ сидела в той же позе и улыбалась. Он выпил стакан водки. Она не пропала – наоборот, материализовалась в полном объеме.

«Значит, не глюк», – подумал ТС и пошел в бассейн без трусов. Он всегда плавал в бассейне без трусов, но в этот раз не учел обстоятельств, однако было поздно что-либо предпринимать.

ПЗЦ, девушка серьезная, глаза успела прикрыть, но не сразу, кое-что она увидела. В их деревне таких образцов не было, размер ее приятно удивил. Хозяин разящего копья своим орудием гордился, он всегда говорил, что у него лучший член на Среднерусской возвышенности. Взгляд девушки он заметил – он всегда был внимателен к своей персоне.

Он не раздумывая вышел из бассейна и сразу получил полотенце из рук целомудренной ПЗЦ.

Она положила его в тень на лежак, намазала каким-то маслом и стала капать ему на лоб, как в индийских фильмах, теплое масло. Капли падали равномерно, и скоро он оказался в нирване. Это был аюрведический массаж головы, принесенный индусами на юг Африки.

Ровно через пятьдесят пять минут он проснулся с ощущением, что пережил сто половых актов, но чувствовал себя свежим, как морской бриз.

ТС почувствовал, что забота девушки начинает вращать в нем заржавевшее колесо, вырабатывающее телесную энергию.

После завтрака он опять нырял и плавал, потом заснул, после массажа ступней сразу вспомнил «Криминальное чтиво» и понял, почему Марсалес убил своего подручного, который делал массаж ступней его жене Уме Турман.

После процедуры он опять рассказывал ПЗЦ о детстве, маме и папе, девушке из восьмого «Б», которая первой приняла его в объятия и разрешила поцеловать в холодные губы за пачку жвачки таллинского производства.

Поцелуй оказался губительным – он так задрожал, что девочка, мама которой была психиатром, подумала, что он эпилептик. Но все оказалось проще – он просто кончил, бурно, яростно, со стоном. Потом, во взрослой жизни, такого больше не было.

Он долго помнил ту девочку. Приехав как-то домой, увидел ее пьяную, в ватнике на воротах швейной фабрики, и не подошел – поцелуй для нее оказался губительным.

Рассказывая все это, он теперь жалел, что не подошел, не дал денег на новые зубы, а ведь денег просрал немало, просто так, на всякую блажь. Не подошел, побоялся заразиться чужим несчастьем.

Они опять лежали возле бассейна, и он, как пиздун-сказочник, рассказывал о своей жизни – подробно, с деталями, неторопливо. Ему некуда было спешить, она, как всегда, сидела на корточках, подавая рюмки и салфетки, слушала внимательно и к концу дня твердо усвоила два часто встречающихся русских слова: «хуйня» и «говно». Это были первые слова в ее русском словаре.

Ее забота потрясала его, иногда он плакал, вспоминая свое горе, она жалела его, гладила по голове и меняла бутылки. Никто в жизни о нем так не заботился – ни мама, ни первая жена, ни даже Золотая Рыбка. Все требовали его сил, денег, участия. Здесь же он сам стал ребенком и переживал свою жизнь заново – от стадии эмбриона до зрелого человека, только в другом измерении, как будто он где-то умер, а здесь начал опять, светлой тенью самого себя среди Зулусского царства.

Он показывал в Интернете свой город, смотрел «Бриллиантовую руку» и «Белое солнце пустыни».

«Белое солнце» ПЗЦ очень понравилось, она многое поняла – мусульманский Восток на юге Африки цвел буйным цветом, и ей это оказалось близким.

Зато Пугачева ей не понравилась совсем; когда запел Боря Моисеев, она смахнула слезу и очень испугалась Шоколадного Зайца, он ей напомнил одного бандита из соседней деревни, который хотел ее изнасиловать еще в школе.

ТС пил и пел, спал и рассказывал свои истории – не о Париже, не о загулах на Лазурном берегу, а все больше о юности и армии. Во всех рассказах он был король, а что может рассказывать король принцессе?

Она мыла его, стригла ему ногти, делала массаж, кормила. Он вытирал руки о ее курчавые волосы, то есть вел себя свободно и естественно, никаких понтов, никаких лишних движений – так ведут себя сильные и сытые звери на берегу Индийского океана. Попыток склонить ее к сексу он не предпринимал – все, что она делала с ним, было сильнее секса. Она даже сердилась втайне – почему господин не хочет ее, но он пресекал ее робкие попытки, скорбя по Золотой Рыбке.

Дни и ночи сменяли друг друга незаметно, ТС, как пьяная Шехерезада, рассказывал свои истории невинной душе из третьего мира. Он открыл ей другой мир, где он был когда-то героем и полубогом. Его истории о металлургическом факультете Киевского политеха, где он почти два года учился, не оставляли ее душу в покое.

Особенно ее тронула до слез сказка о бедной Лизе из соседнего института иностранных языков.

ТС уже в вузе отличался крутым нравом, а когда напивался, то энергия его равнялась третьему блоку Чернобыльской АЭС после взрыва.

Лиза была чужой девушкой, ее любил тихий Марик, единственными достоинствами которого были первый разряд по баскетболу и квартира на Крещатике.

Лиза была девушкой бедной, но гордой, Марика любила тихой радостью не за квартиру, а за верхний крюк из трехочковой зоны: когда во время игры Марику это удавалось, у нее случался оргазм на нервной почве.

ТС баскетбол не любил, ему нравились киевское «Динамо» и Лиза, но она была верной и неприступной, пресекала все его наезды в баре на улице Свердлова, недалеко от Крещатика, где у ТС была точка по обмену валюты у местных барыг и проституток.

Он посылал Лизе крепкие напитки, клеил ее, намекал, что Марик – говно, у него нет перспектив в НБА, а у ТС есть, он будет миллионером (он всегда в себя верил, даже когда у него была одна рубашка) и купит ей все, что она захочет. Но она хотела Марика с его левым крюком и песнями под гитару голосом под Владимира Семеновича.

По песням он тогда с Мариком конкурировать не мог, но желание и харизма сильнее голосовых связок и левых закидонов оранжевого мяча.

Он дождался, когда Марик уехал на сборы в Тернополь, и подъехал к бедной Лизе в баре с бутылкой ликера «Бейлиз» с легкой примесью спирта из маминой поликлиники.

Девушки иногда от грусти по любимому человеку могут потерять голову, а если добавить немного ликера со спиртом, то, о чем приличные люди не говорят, с ними вполне возможно.

На нежных руках ТС она впорхнула в его апартамент на Подоле, где он снимал комнату у актрисы Театра Леси Украинки.

Актриса была на выездном спектакле в области и помешать не могла. Марик уплыл в сады Тернопольщины, ликер действовал, как наркоз, все ТС спланировал правильно, операция началась.

Как настоящий художник, он поставил единственную пластинку в доме актрисы, это была украинская песня «Коханый» (любимый по-русски).

Песня оказалась кстати – медленная и тревожная, она очень хорошо подходила по сценарию, но на пластинке оказалась царапина, и там иголка проигрывателя застревала, и тогда на одном месте звучало одно слово из припева – «коханый». На пятый раз повтора песня доводила ТС до исступления, приходилось вставать и передвигать иголку.

Во время переустановки музыки девушка от тишины просыпалась, натягивала на себя снятое под наркозом одеяло, и ТС терял завоеванные позиции.

Так продолжалось до самого утра. Марик остался доволен своей девушкой и до сих пор не знает, что ему надо благодарить отечественную продукцию грамзаписи за крепость своих семейных уз.

Черная Пантера слушала эту грустную историю и поняла лишь одно: нигде на свете нет справедливости – ни на Юге, ни на Севере. Слово «коханый» она запомнила. С того дня ТС получил свое новое имя, он смеялся, когда слышал его из ее уст – так его в жизни никто не звал.

И опять она делала ему массаж, мыла его перед сном, служила своему господину. Ночью ему сделалось плохо. Коханый храпел, потом замолчал и стал слегка синеть и хрипеть – Пантере стало очень страшно, она поняла, что случилось невероятное, и позвонила в 911, а пока они ехали, стала делать ему вентиляцию легких рот в рот. Через какое-то время он задышал ровнее, потом дыхание сбилось на другой ритм, и когда вошли медики, он был наверху и владел инициативой. Медики остолбенели, а потом зааплодировали, как во время посадки после длинного перелета.

Все закончилось хорошо, все получили подарки, и он заснул, не понимая, как это случилось.

Пантера была счастлива. Она спасла своего Коханого, остальные движения посчитала мелочью, хотя мелочь оказалась приятной и совсем немаленькой.

Утром ТС встал. То, что произошло ночью, его переменило, боль утраты отступила, ее вобрала в себя Черная Пантера, и он решил ехать домой.

Он отправил девушку отдохнуть, отдал оставшиеся деньги и ушел плавать.

Как только ее скутер стих на повороте дороги, он заказал себе билет.

Утром он улетел.

Разговор о сокровенном в безлимитном тарифе, или Побочные явления карьерного каннибализма

Молодой топ-менеджер по строительству властной вертикали (МТМ) летел в Испанию к жене и детям с визитом недоброй воли. За семь лет семейный очаг остыл (он оказался нарисованным и довольно нежарким), обуза брака висела на нем, как гири, которыми он качался для увеличения рельефа икроножных мышц. Все в нем было хорошо, а икроножные подкачали, вот он над ними и работал. Руки, плечи взрывали любую футболку при малейшем напряжении, а вот ножульки все портили, не имели достойного вида.

Из аэропорта он позвонил своей девушке, мастеру по ушу, которая учила его индивидуально духовной практике японских самураев и культуре обращения с гейшами.

Она взяла трубку не сразу, всегда готовила нужную интонацию. Для своего мужчины у нее был специальный тихий, мелодичный голос, как будто она в саду в период цветения сакуры. Во дворе ее пятиэтажки не было не только сакуры, но и пыльного кустика, зато «ракушек» и пьяного быдла было больше чем достаточно.

МТМ тоже нашел в голосе нужный регистр и заговорил задушевно, как артист Безруков на кресте в фильме «Мастер и Маргарита». После формальных «как дела?», «как спала?» он изменил голос и стал говорить жестко, как Саша Белый из «Бригады». Он так играл образами, маскируя словами-паразитами собственную нежность. Ему нравилась эта мышка-норушка. У него в детстве была игрушка, маленькая обезьянка с двумя чемоданами на механическом заводе, на ровной поверхности она бежала и крутила сальто с этими чемоданами, а он умирал от счастья, глядя на свою очень живую обезьянку.

Мышка-норушка типа обезьянка (МНТО) знала его секреты и не обижалась на его фантазии. Он давал ей приличный доход, как ученик он был лучше прежнего, бизнесмена-строителя, который заставлял ее прыгать на батуте без нижнего белья на своей даче в поселке Шульцево и ржал при этом вместе с водителем и охраной.

Почему прыжки на батуте нагишом так разгружали нервы строителя пирамид, стало ясно, когда его взорвали за дела неправедные. Он убегал, его догоняли и догнали безоболочным взрывным устройством, заложенным под днище его авто.

Допрыгался!

МНТО этому не радовалась, но стыд свой помнила, считала, что никто не должен прыгать по воле другого, даже если воля одного сильнее обстоятельств жизни наемного человека.

Разговор двух специалистов по ушу для чужих ушей был недоступен из-за странных смыслов и кодов, непонятных всем, кроме говорящих.

Он огорошил ее с первой фразы.

– Чего ты хочешь? – спросил МТМ.

– Я хочу карликов из Подольска, которые делают все, – ответила МНТО.

– А не хочешь ли ты Гулливера из Чигасова? (Там жил МТМ.)

– Нет! Ты большой, мне тебя много, ты пронзишь меня своим мечом.

– Я надену обруч или стану карликом, – пообещал МТМ.

– Нет, мне нужен большой мужчина, такой, как ты.

– Это невозможно, не начинай, ты знаешь, я не могу. (Он не любил разговоров о разводе.)

– Молчу! Но знай, что я желаю этого в своих сновидениях! – нежно прожурчала Мышка-Норушка, знакомая с технологией НЛП.

– Но я решил вместо обруча надеть гайку. Болт и гайка – по-моему, это здорово!

– Мне ни с кем не было так хорошо, – мечтательно сказала МНТО.

– Прекрати, а то я сейчас заплачу, – пародийно плаксиво промяукал МТМ.

– Не надо ни за что платить, у меня еще остались деньги от прошлого раза.

– Это плохая шутка, злая и безжалостная, – проговорил он и нажал отбой.

Пройдя таможню и паспортный контроль, он позвонил из кафе – была привычка после всех формальностей выпить за обретенную свободу в зоне дьюти-фри.

Эта привычка у него осталась с того времени, когда он начал выезжать еще при большевиках. Пьянящий воздух свободы тогда переполнял его, и он за это выпивал перед полетом.

Потом, когда понял, что свободы нет нигде и Запад – такое же говно, как и Восток с другими сторонами света, он привычку сохранил, ритуал, так сказать. Он понял, что свобода – химера, туфта, как и остальные общечеловеческие ценности. Твоя личная свобода может быть нарушена тысячами способов – дефолтом, цунами, болезнью близких. Девушка в кафе напротив через секунду из милой и желанной превратится в мерзкую дрянь и потребует денег на техосмотр поношенного авто, оставшегося от прежнего любителя данной конкретной промежности.

Он часто задумывался, почему женщины так гордятся своим лишним отверстием. Какой магический смысл они вкладывают в гордость его обладанием, почему торгуют им все – праведные мамаши и вульгарные пэтэушницы, каждая за свою цену, желая денег и влияния и шантажируя папаш, желающих видеть своих детей.

Он давно перестал обманывать себя. Сколько раз бывало – ослепнешь от кого-нибудь, обрадуешься чистоте помыслов и бескорыстию светлой души, а она вдруг скажет, что нужно срочно деньги на операцию бабушке, или сплетет другую лапшу о форс-мажоре, и ты, обломавшись в очередной раз, позвонишь своей сутенерше и попросишь девушку по вызову, которая исполнит все профессионально и четко, после расчета мгновенно уйдет и не станет говорить чепуху о том, как ей было хорошо.

Как им бывает хорошо на такой работе, он однажды услышал в Хорватии, когда в знойный день от полного безделья пригласил девушку, которая оказалась украинкой, что является бонусом для русского туриста, больше любящего поговорить.

Она жила в Хорватии со времен балканской войны и обслуживала миротворческие силы Евросоюза.

Когда МТМ после ее работы спросил, есть ли у нее любовь настоящая, она ему сказала, что ей хватает по работе и на любовь в свободное время нет желания. Да и как можно любить мужчину и ходить на такой промысел!

Он набрал номер Мышки-Норушки, забыв о том, что только полчаса назад изобразил обиду. Он очень часто изображал лицом, походкой, голосом нечто – в разное время разное. Коллегам и партнерам он демонстрировал характер и дерзость, женщинам – пылкость и темперамент, милиционерам – высокомерное презрение, предъявляя одновременно удостоверение о неприкосновенности. Так было всегда, с детских лет, – играя придуманные роли, он прятался от собственных страхов.

Телефон Норушки молчал.

Все его добродетели были лишь прикрытием собственного эгоизма, он желал своим близким здоровья исключительно для того, чтобы они не раздражали его своим нытьем и просьбами о сочувствии. Он выстроил вокруг себя мир, где был и альфой и омегой. Счастливее он при этом не стал – когда очень слишком усилий тратится на приготовление обеда, то жрать не хочется.

Ему почему-то ничего не хочется, все вроде есть.

Раньше хотелось всего, цена этого оказалась весьма высокой, пришлось много дров и костей наломать, потом самому не раз поджариться на этих дровах. Надоело быть шашлыком, подаваемым к чужому столу, хвалить себя: ешьте меня, я вкусный – и при этом источать из себя горько-сладкий соус и самому себя поливать перед употреблением.

Сколько раз его ели и выплевывали его же кости, скольких он съел, даже не подавившись? И что?!

Он вспомнил ночной разговор под Новый год, когда он приехал поздравить человека, которого съел на прежней работе, и привез ему подарок – не хотел в новый год вступать с грехом. Тот, удивленный визитом, вышел во двор со своей собакой, слепо щурясь от уличного фонаря.

Оба знали все о том, что произошло. МТМ понимал, что лишил его последней работы, просто так, чтобы встать на следующую позицию. Уже бывший старший товарищ принял его конверт с компенсацией морального вреда, не бросил в наглую рожу, а взял – деньги были нужны. МТМ обрадовался, что грех списан, зачтен и не надо больше мучиться, что вышло не очень ловко – вышло вполне ловко, даже очень, очень ловко, это бизнес и ничего личного (сколько подлецов спасаются этой формулой от угрызений несуществующей совести!).

Он сидел в кафе аэропорта и не мог есть, не хотел, ковырялся в еде вполне достойного качества.

Карьерный каннибализм не способствует хорошему пищеварению, раздельное питание после него не спасает от несварения душу. Он понял это давно, еще в начале карьеры, когда у него был волчий аппетит на все, и он выбрал свой путь и шел по нему, не сворачивая, через реки, горы и долины.

В тумане растаял самолет, на котором он летел, на земле осталась мастер по ушу, потерявшая ученика, семья, которую он летел дожевывать, и многие другие, которых он точно съест и не подавится.

Но почему так грустно жить? Где люди, которые любят? Где вы? Ау!

Походка свободного человека

У Харикова в детстве был сколиоз, нехорошая подростковая болезнь с далеко идущими последствиями. Если вовремя ее распознать, то можно все исправить, если нет, то возможен горб и полное искривление линии жизни.

Слава Богу, он тогда жил у бабушки, и она успела заметить болезнь на ранней стадии, но у Харикова остался комплекс – беречь спину, и поэтому он сутулился, ходил немножко боком, как бы извиняясь.

С таким вопросительным знаком в походке многого не достигнешь, и до развала Союза он считался неудачником, трудился в НИИ стекла на улице Радио с маленьким окладом и с почти не существующей личной жизнью.

В свои тридцать он был женат один раз, но прожил в счастливом браке двадцать девять майских дней и не заметил в радости. После чего жена уехала от него – из квартиры в Лефортово в Краснодар с одним командированным, которого встретила на Калининском рынке в период товарного дефицита в 91-м году.

Он искал ее через милицию, но она исчезла, как луна ранним утром. Через две недели приехала ее мама и смущенно попросила вернуть две хрустальные вазы и набор мельхиоровых ложек, то есть половину подарков. Мать беглянки смотрела в пол и не объясняла, где теперь его любовь, для кого ее сердце стучит, для кого ее глазки горят (парафраз советской песни).

Хариков отчаялся и зачах, ходил даже к гадалке, просил приворот на возвращение, но фальшивая цыганка Ада Моисеевна, пенсионерка, бывший врач-уролог, деньги взяла, а результат велела ждать два года – приворот был длительного свойства, быстро он работал только в пределах Московской области, а тут чужой край, где шумят другие ветра.

Потом ему чистили карму две бабы из Харькова и заодно вынесли из квартиры остальные свадебные подарки, пока он, по их рекомендации, сидел десять минут с закрытыми глазами. Только выпив три банки священной байкальской воды, заряженной бурятским шаманом, он перестал искать причину ее ухода в себе и принялся безропотно ждать действия средства Ады Моисеевны.

Но ждать не пришлось, начался путч, и волна перемен захлестнула Харикова. Он защищал Белый дом, вступил в партию «Наш дом – Россия», как-то забыл в борьбе за демократию о личном, отвлекся от потери. Приобрел он смысл своего существования в органе местного самоуправления, где трудился на ниве культуры и просвещения.

Он боролся за культурное пространство Лефортово, вместе с широкой общественностью не позволяя проложить Третье кольцо через Лефортовский парк. Добился, что Кольцо спрятали в тоннель. Тогда его часто показывали по телевизору, и однажды, ровно через два года, приехала беглянка (далее Б.). Она и правда была на эту букву, вернулась с маленькой девочкой, но без ваз и мельхиоровых ложек.

Ада Моисеевна оказалось права, не обманула, приворот сработал вместе с желанием командированного, который из другого вояжа привез себе новую б…

Хариков принял Б. без упреков и сцен, был счастлив, что теперь у него полная семья. Он ходил с коляской в Лефортовский парк, радовался, что в свое время отстоял у бюрократов свою среду обитания, девочка сопела в коляске, Хариков летал.

Б. какое-то время была тихой, но, зализав раны прежней любви и повесив ребенка на Харикова, опять пустилась пастись на чужих лугах. Есть такие коровы, которые всегда убегают из стада, им кажется, что за рекой трава сочнее и пастух симпатичнее.

Хариков поисков ее не замечал, рад был, что вернулась и иногда ночует у него, девочку он обожал, стал ей мамой и папой, его жалели на работе и во дворе, старухи с поджатыми губами ему говорили вслух:

– Видели вашу с разными кавалерами, выгоните эту дрянь, она вас не стоит.

Но Хариков знал, что стоит, а что не стоит. Ну какая разница, где она сейчас, она все равно придет и сядет, усталая, в уголке и скажет ему: «Золотой ты мой, куда бы я без тебя?» А ему и этого хватит. А девочка? Разве не стоит она бабьей шелухи из старушечьих злых ртов?

Он перестал сутулиться и зашагал походкой свободного человека.

Неравнобедренный треугольник

Есть люди, которым всегда нравится твоя девушка. Вроде своя всем хороша, но стоит такому увидеть у товарища – тут все: западает человек, и, пока не добьется, свет ему не мил.

Такой товарищ у Сергеева был, редкий специалист по чужим подушкам, гармонию рядом с ним разрушить для него слаще меда было.

Вроде парень нормальный, в любое время суток позвони – приедет за МКАД, кровь сдаст для чужого человека, а с бабами – просто конченый гондон. Били его, стыдили: «Ну что же ты, тварь, делаешь?!» Плачет и то же самое делает.

В юности половозрелой дело было. Гаденыш этот первым женился в их компании. Красавец, хоккеист, папа – замминистра, мама тоже хорошая женщина, девушку из консерватории под венец повел. Девушка не косая, не горбатая, яркая, вибрировала рядом с ним, как смычок наканифоленный.

Жили хорошо, но недолго – скрипачка в симфониях своих запуталась и ушла от него к трубачу плешивому из оркестра областной филармонии. Упорхнула из Дома на набережной в комнату в Дмитрове, ключи от «Жигулей» подаренных бросила консьержке и пропала, оставив записку неприятного содержания, что невозможно с ним жить.

Красавец хоккеист (далее КХ) разум потерял, искал ее, нашел, плешивому без клюшки навесил буллитов. Не помогло, не вернулась, смотрела сквозь него и просила только: «Оставь в покое, не мешай, ты вон какой, ты еще найдешь, а ему, – она показывала на поверженного, в красных соплях, трубача, – я нужнее, он гений».

Ничего гениального в воющем на полу КХ не увидел, пнул на выходе и ушел. Ошеломленный тайной происходящего, он завалился ночью к Сергееву домой и до утра как ненормальный пытал его вопросами: чем он хуже отребья подмосковного, что она в нем нашла, почему променяла его, орла, на такое дерьмо?

Сергеев тогда не смог объяснить товарищу, что так бывает. Сам он вспомнил собственный случай на турбазе, когда весь вечер и ночь девушке одной песни пел, всех пересидел у костра, а объект вожделения утром встал и с хмырьком со второго курса в палатку ушел. Хотя тот, в очках, был и сидел тихо, в костер хворост подбрасывая. Лихо подбрасывал, но Сергеев его в расчет не брал, не заметил, а девочка его куртку сбросила и ушла с недооцененным противником.

Много лет об этом Сергеев думал, узнавал, как они жили после. Оказалось, хорошо жили. Когда у хмырька ноги отказали после аварии, она с ним до смерти возилась. «Так бывает», – сказал тогда Сергеев разъяренному КХ, не зная, почему это так.

Через два десятка лет Сергеев встретился с КХ. Тот позвонил ему рано утром с вокзала и сказал, что жаждет встречи. В шесть часов утра звонят только, когда авария или кто-то умер, а тут товарищ из прошлого, занесенный песком новой жизни. Его не было больше двадцати лет, он жил за границей и даже преуспевал – так говорили общие знакомые.

Назначили встречу в центре, в ресторане, где Сергеев обедал иногда с клиентами – у него был рекламный бизнес.

Сергеев сидел на террасе и глядел на людей, снующих, как электроны. Они сталкивались, высекая искры, никто не хотел никому уступать, все норовили объехать, перебежать дорогу другому. Энергия улицы была далека от миролюбия, летнее солнце с теплым ветерком не примиряло природу человека в период глобального потепления.

Его окликнули, он поднял глаза и увидел едва знакомого человека с приметами КХ.

Тот слегка пополнел, налился силой и значительно шагал по дороге к столику. Прошло двадцать лет, такой срок за минуты не перескочишь, тяжело вернуться через толщу лет, но инструменты были – три-четыре рюмки очищают горизонт, заставленный чужими судьбами, как съемная квартира старыми шкафами, и тут находятся слова, приличествующие моменту.

Сергееву было интересно, как сложилась судьба персонажа с нетрадиционной моральной ориентацией, хотелось знать, переболел ли он старым недугом, успокоился ли в тяге доказать миру, что та, что его бросила, сильно ошиблась и теперь, после его триумфального возвращения, будет рыдать и кусать локти и когти.

Интерес Сергеева был на уровне кино – никакого глубокого чувства к товарищу из прошлой жизни он не испытывал, потому что давно понял: очень мало людей существенны в его жизни. Он ограничивался семьей, а остальных терпел по социальной или производственной нужде.

После института КХ поболтался в одном НИИ, где его папа руководил ведомственной наукой, защитил диссертацию по теме «В.И. Ленин и легкая промышленность» и странным образом уехал в торгпредство в Сеул. В 85-м году это было чудом, но в свое время папа подписал контракт с большой южнокорейской корпорацией и от взятки отказался – ограничился только маленькой карточкой, на которую партнеры положили немножко денег. Папа долго молчал, а перед кончиной отдал сынку эту штучку и сказал, что пользоваться ею можно только за границей.

Сколько там было денег, КХ не знал, но лимит позволял жить неплохо. Покупать себе что-нибудь большое он не мог, коллеги могли не понять и объявить шпионом, но после 91-го года он на них положил и перешел на работу в дружественную корпорацию, которая поднялась на папином контракте, и зажил, как белый человек среди желтых.

В корпорации ему дали непыльную должность куратора по странам СНГ, он ездил по бывшей Родине, и его принимали с царскими почестями. Он портил губернаторских дочек, балерин неакадемических театров, ну, в общем, кайфовал.

Жену свою, привезенную из Союза, он выгнал после 93-го года, когда на Родину пришла демократия, решил пожить с местным контингентом и увел жену у своего покровителя, старого гондона. Она тоже решила попробовать с человеком белой расы. Он ее научил пить водку и петь матерные песни, она приняла православную веру и родила двух детей, красивых и смешных.

После кореянки он жил еще с парой женщин, уведенных из чужого стойла. На текущий момент у него была жена посла архипелага Зеленого Мыса – шоколадная тетя, ходившая босиком.

Все это КХ неспешно рассказал Сергееву, стараясь произвести на него должное впечатление своими гусарскими похождениями.

Сергеев с сожалением отметил, что время КХ не изменило, он наворотил из своей жизни чудовищную мясорубку, превратил в адский фарш десятки судеб неповинных людей, жертв его юношеской обиды на скромную скрипачку, бросившую его на гвозди, где он корячился все эти годы.

Они попрощались, КХ ушел дальше давить все живое вокруг себя под звуки скрипки, еле слышной другим, но звучащей в его голове ежедневным стопудовым колоколом.

В городе Дмитрове тихо и незаметно до сих пор живет преподавательница музыки, скромная, потрепанная женщина, давно схоронившая своего трубача и не знающая, какие бури вызвала она своим выбором.

Если бы ей пришлось выбирать заново, она сделала бы то же самое.

Последнее затмение Харикова

У Харикова с утра испортилось настроение – он прочел новости в газете: его холдинг попал под раздачу, руководитель государства сказал по телевизору, что его работодатель – вор, и все замерли, как перед грозой.

На следующий день хозяин стал легче на пять ярдов, а в офисе все перестали работать, ждали маски-шоу и жгли бумаги.

Хариков понял для себя, что попал под колеса чужого поезда, и тайно стал рассылать резюме конкурентам. В свои сорок пять он был полон сил, обременен семьей и кредитами и понимал, что ему надо еще работать, а не ждать, когда его уволят по статье или посадят как пособника коррупционеров.

Он взял отпуск, но никуда не поехал, решил ждать развязки – лежал дома и мониторил СМИ и вести с биржевых площадок.

Вести были неутешительные. Он погоревал один день, а потом подумал: «А пошло это все на хер» – и перестал думать о прежней работе, считая, что свой хомут он все равно найдет и станет на новом месте раскладывать «Косынку» и играть в покер, как прежде.

Он уже неделю сидел дома и смотрел телевизор. Раньше он смотрел редко, а тут окунулся, как в бочку с дерьмом. Особенно заколебала реклама. Как только он видел чувака, который каждые полчаса кричал одно и то же: «К Дикулю, только к Дикулю!», – правда хотелось сломать позвоночник ему, а заодно и Дикулю. Пусть бы они друг друга лечили и не трогали людей, которые отдыхают после работы.

Еще один малый взрывал мозг анонсами своей программы, где ели людей, измеряли звездам сиськи и письки, рассказывали, как сломала каблук Лолита и сколько раз упал с дуба певец Данко. Этот Данко так достал, что хотелось, чтобы он вырвал сердце в прямом эфире и больше не беспокоил своим мнением и творчеством миллионы недоброжелателей.

Но польза от просмотра все-таки была – с понедельника стали показывать анонсы, обещающие, что в пятницу случится полное затмение.

Хариков никогда затмения не видел, не довелось, но слышал, что можно сжечь глаза от лучей светила, боялся он очи испортить, хотел мир видеть во всем многообразии. А теперь чего бояться – с работы выгонят, потом жена выставит из дома, как ненужную вещь. Что будет после этого, он даже думать боялся и, решив отследить редкое явление природы, зашел на сайт «Затмение».

То, что Хариков узнал, его потрясло – оказывается, следующее полное затмение будет в 2026 году. Прикинув, что при таком раскладе, как сегодня, он до 26-го года не дотянет и это его последнее затмение, он понял: надо его встретить как знамение, как знак. Показалось, если он его увидит, то в жизни что-то переменится.

Хариков стал следить за сообщениями и готовиться. На телескоп у него денег не было, в Гренландию он тоже поехать не мог – туда собирались только VIPы из головного офиса (решили пересидеть смутное время), – в Барнауле и Новосибирске уже не было гостиниц и билетов. Он решил остаться в Москве, где обещали пятьдесят четыре процента полного затмения. Цифра ему понравилась – ровно настолько в среду упали акции его холдинга, и он посчитал, что для первого и последнего раза ему хватит и пятидесяти четырех процентов неполного затмения.

В пятницу с утра он чисто помылся – дело это оказалось сложным, у них в Долгопрудном уже четыре дня не было воды, сначала горячей, а в день затмения отключили и холодную.

В новостях, как назло, все утро показывали, что америкосы нашли на Марсе воду. «Когда знаешь причину своего несчастья, жить легче», – горько вздыхал Хариков.

Он был философом и понимал, что вода на Марсе оказалась не случайно, и покорно пошел с ведром в детский сад, куда еще америкосы не добрались. Там была вода, значит, есть еще жизнь в их микрорайоне, сделал свое открытие Хариков.

Он надел новые трусы – он всегда так делал, когда экзамен или девушка новая обещала дать: «Всякое может быть, вдруг в момент, когда две фазы на небе сольются в экстазе, кто-нибудь на земле потеряет голову, а тут я, во всей красе мобилизованный и призванный», – думал Хариков. Он высчитал, что полное затмение продлится восемь с половиной минут, а за это время можно многое успеть. Половой акт в этот момент ему не помешает, и так все нервы на пределе.

Он решил встретить свое затмение в маленьком ресторане возле дома, думал выпить слегка, все-таки не каждый день такое чудо. Пошел, а потом вернулся – понял, что совсем не вооружен. Стал искать солнечные очки, не нашел, разбить стеклопакеты по двести долларов за квадратный метр не позволил себе сам – жаба задушила.

Потом подумал: «А на хера закопченное стекло, возьму пиво в темной бутылке. Бог не выдаст. Даст Бог, не ослепну, а если ослепну, то жена пожалеет и не станет репрессировать убогого».

Он зашел в ресторан торжественно и чинно, сел и стал наблюдать за другими землянами. Никакого ажиотажа не было, мамаши с колясками пили чай и ели мороженое, мудаки из жэка поедали бизнес-ланч, офицеры МВД пили на шару и закусывали, и только в глазах хозяина он увидел неполное затмение – шла контрольная закупка.

– Малый бизнес должен быть социально ответственным, – говорил майор, строго глядя на хозяина.

– Давай еще кебабчиков! И водки! – добавил старлей, достойный ученик отца-командира.

Хозяин привычно побежал на кухню, совершенно забыв, что вчера ему позвонил брат и сказал, якобы по телику объявили, что скоро перестанут кошмарить малый бизнес. Он понял, что это не о нем, у него не было бизнеса, только это мини-кафе, он привык к своим «гостям» и не хотел перемен – боялся, что после малого доберутся (в смысле доебутся) и до таких кафе.

Майор орлино смотрел в небо. Думал, надо племянницу сюда посадить – мелкий скот тоже дает навоз. Принесли кебабчики и новый графин. «Надо подумать, а то жена заколебала – помоги сестриной дочке! Что ж мы, не люди? Поможем», – решил майор и выпил за твердое решение перенаправить мелкий финансовый поток в свое русло.

На небе собрались тучи. Хариков напрягся – по расчетам выходило, что скоро светило накроется лунным тазом, а он еще не решил, кто окажется невинной жертвой его замысла.

Официантка Марийка из славного города Бельцы Молдавской ССР (ныне независимой Молдовы) принесла горячее, холодное и водку. Хариков выкушал, посмотрел на Марийку – вроде подходит – и спросил:

– Ты ждешь чуда?

Она ответила:

– Конечно, жду!..

Она ждала, что придет какой-нибудь миллионер и даст ей на чай много денег. Хариков не хотел ее расстраивать – денег он ей, понятно, не даст, но радость телесного общения решил подарить просто так, бескорыстно. Как сказал великий Лившиц, «делиться надо!».

Если бы не стринги, вылезающие из Марийкиных брюк шестидесятого размера, он бы и раньше это сделал, но когда она приседала записывать заказ, мини-трусы выстреливали на спину, как его рогатка в детстве.

Он реально боялся, что она поразит его частью своего немаленького тела, и охота сразу испарялась. Он не раз хотел ей намекнуть, что это уже немодно, но политкорректность к малым народам была у него в крови, он считал себя втайне благородных кровей, не то что жена, хабалка из Уссурийска.

Напряжение нарастало. Хариков выпил еще, залил зенки водкой, чтобы потушить в глазах пожар от предполагаемого соития двух светил.

Все испортил сосед по гаражу – приперся в самый неподходящий момент, увидел его и подсел поговорить о вечном и немного выпить.

Он работал на космос испытателем, намекал, что на его устройствах перелетало много космонавтов, из них даже три женщины. После 91-го года он по пьянке признался, что испытывает космические туалеты, многоразово гадил и в «Союзе», и на станции «Мир». Платили ему неплохо, кормили разнообразно, во время запусков он часто стоял в ЦУПе во время прямых включений с орбитой.

Однажды чуть не обосрался, когда его система дала сбой в международном полете. Какой-то космонавт сел орлом на его испытанный опытный образец и сломал его в безвоздушном пространстве. Пока его не починили, экипаж ходил в открытый космос, потом внеплановым рейсом привезли прокладку, и все встало на свои места. Полет оплатил космический турист, от которого скрыли истинную цель его полета.

Сначала Хариков соседа уважал, а потом, после развала великой страны и пьяного признания, перестал, но от стола не отогнал, разрешил как специалисту поприсутствовать – вдруг понадобится консультация, все-таки спец какой-никакой.

Налил соседу рюмку и спросил, чтобы тот недаром пил:

– Вот американцы на Марсе воду нашли, а вы?

Сосед выпил и стал объяснять тупому и пьяному Харикову нашу космическую доктрину:

– Марс – хуйня, мы на Фобос полетим, но это закрытая информация.

Хариков не знал, где находится Фобос, и спорить не стал.

Сосед увидел, что водки больше нет, продавать государственные секреты перестал и попросил у Харикова пятьдесят рублей на дорогу.

Хариков дал, но подумал: «Какой, на хуй, Фобос, если у вас на автобус даже нет?..»

Хариков посмотрел на часы и ужаснулся – сосед своей космической одиссеей сорвал ему наблюдение за затмением, он не увидел ни хера, пропустил свое последнее затмение, как последний лох.

Он поплелся домой, пьяный и расстроенный, – планов громадье рухнуло, все-таки мудак этот мэр, раз в двадцать пять лет бывает, а тучи разогнать в падлу. Вот воду отключать каждый год – это мы завсегда.

Астроном-любитель пришел домой и заснул в одежде.

Проснулся в три часа – голова горит, воды хочется. Пошел на кухню, воду дали, холодную. «Есть положительная динамика в реформе ЖКХ, скоро горячую дадут, заживем, как белые люди», – горестно подумал Хариков.

Испив воды, он вернулся в комнату и услышал, как кто-то противно пикает. Думал, жена храпит новым звуком в соседней комнате, но оказалось, пришло сообщение от коллеги.

Тот писал, что получил маляву из Гренландии, договорились, что до следующего затмения можно жить спокойно, их больше щемить не будут. Биржа в Гонконге отреагировала мгновенно, кто-то неплохо нажил денег, как всегда, а Хариков, как всегда, не оказался в нужном месте в нужное время.

Потом он долго засыпал, считал баранов, потом перешел на чебурашек и, только досчитав до 13 567-го чебурашки, заснул с улыбкой.

Его 13 567-й стал первым. Он шел по птичьему гнезду пекинского олимпийского стадиона в огненно-красном костюме, сзади плелись какие-то люди в косоворотках и белых тапочках. Он оказался талисманом.

Коуч-лайф (тренер жизни), или Контактер со слабыми мира сего

После затмения с Хариковым произошли необратимые процессы – он стал другим, потерял интерес к женщинам и систематической работе.

К врачам обращаться не стал, не верил, что остались не предавшие клятву Гиппократа.

Вспомнил коллегу, у которого жена в сговоре с врачом отобрала квартиру, обвинив в заражении нехорошей болезнью неполовым путем. Врач получил чаевые, жена квартиру, коллега стал жить в офисе, иногда утром его могли застать в туалете плещущимся в раковине – он любил умываться в женском, там ему казалось теплее.

Жена Харикова настаивала на стационарном лечении, но он боялся, что под наркозом изымут органы. На работу тоже забил – стыдно стало работать на подлецов капиталистов, обкрадывающих собственный народ. «Уйду в малый бизнес, – решил он. – И от жены тоже, пока не замордовала окончательно».

Он стал давать объявления, что он тренер жизни, дар у него открылся в кафе возле метро «Полежаевская».

У тетки на улице Куусинена, куда он переехал от справедливого гнева жены, было хорошо, тихо, спокойно, парк рядом и много гречневой крупы, консервов и варенья. Тетка жила на даче, и два месяца и две тысячи у.е. у него были в запасе, чтобы начать новую жизнь. Как-то он вышел поближе к народу, к метро, сел в кафе и принялся выпивать помаленьку, изучая нравы мегаполиса.

В центр он не ездил, решил адаптировать себя на подступах к Садовому кольцу.

Так он сидел и смотрел себе в тарелку. Подошел мужик и попросил разрешения присесть рядом. Остальные столы были заняты, и Хариков скрепя сердце разрешил, показалось, что мужик не бомж и не мошенник, не отравит и насекомыми не наградит.

Пока он не выпил двести, сидели молча, а потом мужик, заикаясь и дрожа, стал выливать на Харикова всю свою нелепую жизнь с подробностями, датами, названиями и именами неведомых ему людей и муниципальных образований. Он втянул Харикова в воронку омута своей жизни, и тот едва не утонул в деталях и подробностях.

Водка оказалась сывороткой правды, мужик все сказал, извинился, заплатил за весь стол и исчез в подземном переходе.

Хариков был ошеломлен: явление этого пассажира из другого измерения он посчитал посланием других миров. Значило ли это, что он назначен для миссии контактера со слабыми мира сего, он не понял и заказал еще двести для полного осмысления случившегося.

Через две рюмки подсел военный и тоже через десять минут четко изложил ему военную доктрину на третье тысячелетие. Хариков даже удивился, как майор с черными погонами может знать про ПРО и про ЭТО. Хариков хотел его остановить от выдачи гостайны, но тот все рассказал и даже на салфетке нарисовал расположение пулеметных гнезд в период войны во дворе издательства «Красная звезда», где он работал начальником хозяйственной части.

Майор тоже исчез в преисподней метро, где, наверное, был другой выход, неизвестный простым пассажирам.

В организме уже было четыреста граммов, и Хариков решил заказать чай для завершения, но не тут-то было.

К чаю подоспел мужик, похожий на Зорге, памятник которому стоял совсем рядом, на одноименной улице.

Мужик, видимо, служил недалеко, на Ходынском поле, где недавно презентовали ситуационный центр по борьбе с терроризмом и прочими внешними угрозами.

Хариков в детстве мечтал быть разведчиком, но фильм о Штирлице его остановил – ему не понравилось, что нужно будет жить в стане врага, иметь двойное обличье, отказаться от возможности сказать врагу все, что он о нем думает, и геройски погибнуть под пытками.

Ему даже больше понравился Мюллер своей дьявольской изощренностью, но на Мюллера он пойти учиться не мог, дедушку-фронтовика не хотелось обижать.

Мужик присел, тоже выпил для прикрытия и даже Харикову налил для наведения контактов. И не ошибся. После выпитого Хариков готов был к сотрудничеству, но только на своей территории. Он прикинул, чем может быть полезен компетентным органам. Вышло, что почти ничем. Он, конечно, мог сдать майора из «Красной звезды», но из-за пьяного состояния не был уверен, что сможет составить словесный портрет, а рисовать он сроду не умел. «Жалко, сука, что не снял его на мобильный», – пожалел Хариков.

Клон Зорге был тактичным, не спрашивал, где Хариков был во время оранжевых революций, есть ли у него родственники за Кавказским хребтом и не виноват ли он в развале Союза.

Он не спросил, а Хариков промолчал, хотя ответы у него были, все как раньше: «не был», «не состоял», «не участвовал», «родственников не имею». Он мысленно вычеркнул жену и дочь от первого брака – суки алчные, а не родственники. Только тетка, добрая душа, но она нигде не бывала, кроме библиотеки на Куусинена, в которой работала, и дачи, где пахала на грядках, чтобы в ее потрепанной потребительской корзине был витамин. Он бы ее назвал – если бы квартира стала конспиративной, ей бы при оплате коммунальных платежей послабление вышло от законной власти, а Харикову бы доброе дело в зачет пошло, да и стране польза немалая: расходы на борьбу с терроризмом минимизировались.

Клон Зорге контакт прервал, видимо, торопился в штаб по борьбе или баба ждала где-то. «Радистка Кэт», – подумал Хариков. Он заметил, что разведчик получает эсэмэс под музыку «Не думай о секундах свысока…».

Уходя, будущий резидент Харикова пожал ему руку и значительно посмотрел в глаза. На столе он оставил карточку салона красоты, расположенного в соседнем доме, где Хариков уже один раз стригся. Там стригли плохо и недорого. Однако толстая женщина, скучавшая там, оказалась не той, за кого себя выдавала. «Да, дела… Кругом измена, мы в стане врагов, враг хитер и коварен».

– Огонь! – Последнее слово Хариков выкрикнул вслух и ударил чашкой о землю. Осколки брызнули в разные стороны, посетители вокруг вздрогнули, но не ушли – кто бросит еду и выпивку? Наш человек привыкший, он всегда поближе к ЧП держится. Кое-кто даже пожалел, что не снял на телефон. Подошла администратор, женщина-аллигатор, она сказала Харикову:

– Мужчина, не борзейте! У нас приличное место! Сидите и не пиздите!

Последнюю фразу она произнесла ему на ушко, он услышал и замолчал.

Но молчание продлилось недолго, подошли и присели две девушки со скрипичными футлярами, птички-сестрички из общежития института имени сестер Гнесиных. Девочки взяли порцию мороженого на двоих – два шарика – и чай.

Хариков решил поговорить с культурной молодежью. Он спросил, могут ли за деньги сыграть ему «Полет шмеля». Девушки смутились – оказалось, они его еще не проходили, разговор завязался.

Хариков узнал, что они двойняшки из Сыктывкара, сами поступили, дома оставаться после училища смысла не было. Немного поработали в загсе, в квартете имени Мендельсона, и в местном казино. Их дуэт назывался «Вибрато» – прием в скрипичной технике.

Чаще приглашали в казино, хозяин упорно ставил в афишу дуэт «Вибратор» и не исправлял – считал, что так для публики интереснее.

После нескольких скандалов с гостями, требующими продемонстрировать им анонсированное действо, пришлось бросить работу и уехать в Москву. Денег мало, но они надеялись пробиться.

Хариков пообещал познакомить их с Игорем Крутым и сказал, что теперь будет их продюсером, намекая на близость. Девочки ответили, что подумают, и дали телефон вахты общежития.

Постепенно народ расходился, ночь уже была на дворе. Когда Хариков остался один, подошла администратор и попросила его покинуть помещение. Хариков напоследок решил проверить свои чары на человеке с отрицательным обаянием.

Он окинул мутным взором испытуемую и сказал, глядя на ее бесформенную фигуру в юбке до пола:

– Мадам! Вряд ли найдется в России еще такая пара стройных ножек.

Администратор остановилась, перебирая копытами сорок второго размера в кроссовках, и онемела.

Хариков, не останавливаясь, продолжил:

– О шея лебедя, о грудь, о барабан! – Эту фразу он запомнил из детектива, где поэт-свидетель так воспроизвел номер машины 280, сбившей пешехода.

Администратор разжала свою пасть и засюсюкала:

– Мужчина, какой вы смешной!

Третья фраза ей вдогонку добила вконец. Он выкрикнул строчку из бессмертной песни Юрия Шатунова:

– «И снова седая ночь, и только ей доверяю я!»

Она появилась из подсобки с кошачьей грацией немаленького тела, в руках у нее был полный поднос, предназначенный для грубияна и пошляка из линейного отдела УВД «Хорошевское».

Хариков торжествовал: победить соперника на его территории – разве это не триумф?!

Член первого мужа второй жены

Интеллигентные люди считают, что размер не имеет значения. Так и Хариков считал много лет, пока не начался кризис.

До кризиса жену все устраивало: и член, и зарплата, и даже мама Харикова – столбовая крестьянка из Рязанской губернии. Но все поверяется невзгодами.

Пятнадцать лет назад Хариков отбил свою жену у начальника отдела в НИИ проблем низких частот, где они все трудились у станции метро «Семеновская».

Низкие частоты дали высокую страсть, жена начальника покрывалась красными пятнами, когда Хариков заходил к ней в лабораторию, где она что-то измеряла, она полыхала вольтовой дугой и искрила своими серыми глазами.

Хариков, как опытный исследователь, не мог не заметить мелкие вибрации ее пышного тела и, несмотря на зависимость по службе, стал окормлять заблудившуюся в своих желаниях овечку из чужого стойла в своем маленьком кабинетике, отгороженном от общей комнаты в лаборатории, которой он руководил.

Перед обедом он вызывал ее на ковер и закрывал дверь от любопытных глаз любимой сотрудницы Марии Ивановны, которая обедала на рабочем месте своей домашней стряпней, два других сотрудника уходили в столовую.

Для Марии Ивановны он включал передачу «В рабочий полдень», создавая таким образом звуковую завесу. Она же была еще сторожем на случай, если кто-то будет рваться в кабинет, включая шастающего в поисках потерявшейся жены начальника.

Он заказал в хозчасти плотные шторы, указав в заявлении, что свет и шум институтского двора мешают ему выполнять план исследовательских работ. Вышло замечательно. Когда в его кабинете начинался спектакль, то занавеси закрывались от жадных глаз девушек из машинописного бюро, которые недоумевали, почему в обед он скрывается за плотной шторой, как Полоний.

Вместо кинжала Хариков орудовал дымящимся от желания прибором и накалял чужую жену своей энергией.

Все происходило под страхом разоблачения, и это придавало ему силы в запретном грехе, томящем его тонкую душу. Встречая начальника, он трепетал, прятал глаза свои бесстыжие и даже пошел на вопиющий эксперимент в туалете. Он замучил ее вопросами, а хорошо ли ей в его объятиях, хватает ли ей его мужской силы. Она отвечала, вся красная, что ей хорошо и нежность его покрывает все другие преимущества законного супруга, включая двукратное превосходство в длине и ширине. Харикова эти выбитые признания распаляли еще больше, и он, преодолев страх, пристроился как-то в туалете к писсуару рядом с тем, где совершал акт опорожнения соперник. Увиденное Харикова ошеломило. Шланг этого сексомета убил его, он потерял покой. Потом, с годами, он успокоился, чужая жена стала законной, иногда он возвращался к этой скользкой теме, но не часто.

Советская власть рухнула, их институт занялся инновациями. Хариков слегка поднялся, стал маркетологом, потом главным аналитиком, начал прилично зарабатывать и жену посадил дома, чтобы другие мужчины не водили ее в чужие кабинеты и не показывали ей свои приборы.

С годами секс из ежедневного режима перешел в еженедельный, потом плавно вышел на ежемесячный график, потом только по пьянке, когда непонятно с кем, после ролевых игр и маскарадов раз в квартал, потом…

Все хорошо, если бы не кризис, он попутал все карты: раньше денег дашь – и откупишься от работы рутинной, а теперь сплотиться бы надо перед грядущим Армагеддоном, ан нет, вскрылись язвы и пороки: такой ты и сякой, жизнь загубил, ни денег от тебя, ни любви телесной, ради чего жить, съел мою молодость, украл радость обладания.

Все это жена стала говорить на фоне падающего рубля и обвала рынков. Нашла время, сука…

Хариков где-то читал, что женщинам секс не сильно нужен, это игра у них такая: желаю тебя, милый, до последней капли твоей. На самом деле только притворство, если, конечно, не брать в расчет нимфоманок, которых меньше, чем панд в Красной книге.

Старый зоологический прием стала практиковать: знала, как снять боевой пыл перед охотой, опустошала баки истребителя перед выходом на новую цель. Давно это было, а тут опять началось…

Прямо взбесилась: давай любви нечеловеческой каждую неделю! А где ее взять, если тонуса нет? Откуда запитывать прибор? Питание урезано, помидоры рыночные только детям, постоянные крики «Отойди от холодильника!», «На ночь не ешь!». Какая тут любовь под постоянным страхом за завтрашний день!

Хариков ее увещевал, объяснял, что никто ему не нужен, в чужих зарослях в засаде не лежит – не охотник он теперь, а дома тоже сплошные холостые выстрелы из-за стресса и падения жизненного уровня.

– Погоди немного, все наладится, когда достигнем дна, а уж потом рванем наверх, как бумаги Сбербанка.

– Ты рванешь, не сомневаюсь! Когда деньги были, из дома ветром сдувало, а теперь сидишь сиднем, жрешь продукты рыночные и спишь, как мишка бурый, только он лапу сосет, а ты пиво и кровь мою холестериновую, – рычала жена на Харикова.

Он закручинился, хотел уже было сесть на «Золотого конька» и скакать на нем до кондрашки, но врач отсоветовал:

– Нельзя вам, можете крякнуть во время секса с вашей гипертонией. Попробуйте нетрадиционный секс.

Хариков испугался, когда доктор стал показывать альбом с извращениями. Из всех предложений понравились только плетка и шелковый шнур для эротической асфиксии – единственные из предметов, которые он мог бы использовать для удовольствия.

Купил в салоне плетку и шелковый шнур под цвет покрывала и поехал домой. По дороге водки захватил для анестезии – первый раз решил попробовать под наркозом.

Сели за стол, все мирно, красиво, разговор задушевный, дело к ночи катится, и тут Хариков решил вопрос задать свой вечный:

– А какой член у первого мужа был, во сколько крат?

Жена сначала смеялась, а потом брякнула в сердцах, что не в два раза больше был, а в четыре. Из вредности сказала – накопился негатив от перемен к худшему.

Обидно стало Харикову, но он стерпел, рассказал ей, что хочет попробовать с ней две новинки, чтобы реабилитировать себя на сексуальной ниве.

Жена вспыхнула огнем и пошла готовить свое тело для любовных игр.

Хариков лежал на супружеском ложе, поигрывая плеткой, и душил себя на пробу.

Когда жена впорхнула, вся наблаговоненная, он начал любовную игру. Поцелуи ему дались легко, он слышал по радио, что за всю жизнь человеку выпадает всего две недели поцелуев. Он явно перебрал свою норму еще в девятом классе – не отрываясь сутками целовал Зою Самоварову из десятого, позже сверх нормы уже редко хотелось, сразу к делу переходил.

Нужно было приступать к душным ласкам, и он накинул шнур на лебединую шею подколодной змеи. Голова Харикова кружилась, он стал затягивать шнур, делал это нежно и бережно. Сидеть совсем не хотелось, но руки дело знали, глазки любимой почти закатились, однако грудь вздымалась, и видно было, что он попал в яблочко.

Когда она достигла апогея, рука нашла плеть и Хариков почувствовал себя настоящим казаком. В ушах зазвучала песня Высоцкого про коней, особенно выделялась строчка: «Вы тугую не слушайте плеть…»

Первый удар, второй, губы рядом шептали: «Еще…»

Он ушел к себе в комнату и стал собирать чемодан для долгого срока по тяжелой статье.

Наутро он боялся проснуться, но в обед деваться стало некуда, и он открыл глаза. На кухне раздавалось пение – жена пела про коней, лицо ее сияло счастьем.

Хроника культурной жизни г. N

Шестого июня праздновали юбилей А.С. Пушкина в альтернативном варианте.

Пришли все.

Поэт Екатерина Бань, автор ненаписанной поэмы с первой строчкой: «Я, полевая мышь, скачу бесстыжей белкой…»

Художник Малькевич-Кандинский, работающий в манере позднего Босха с легким акцентом Дали, – у него купил работу один пьяный немец, торгующий подержанными телефонами, восхитившись натюрмортом «Охотничьи сосиски с гениталиями». Он пришел на минутку, торопился на поезд в Питер, где собирался работать на галерею маргинального искусства.

Елдырин-Леонардов, культуролог, поэт без стихов, исследователь творчества и лифчика Екатерины Бань (творческий псевдоним – ЕБань). Исследовал пока неглубоко, но очень рассчитывал на погружение в личность и тело загадочного явления.

Пришли также поэт Мартышкин и прозаик Кручинин, пьяные после перформанса на проходной фабрики чесальных машин, где работницам после смены показывали жопу поэта Мартышкина. Работницы не реагировали, утомленные непосильным трудом и тяжелым материальным положением.

Кручинин возмущался бездуховностью пролетариата и обещал в следующий раз взорвать общественную мораль провинции актом художественной дефикации под аккомпанемент скрипачки Изольды из кукольного театра.

Пришел Полистергейст – известный диджей и автор манифеста «Пошли все на хер» о закате искусства в третьем тысячелетии. Он был не один, привел Джима-фотографа, автора выставки одного дня в салоне визажиста Мурадяна, легального гея и друга Джима на платонической ниве.

Посмотрели снимки Джима из районной бани, где он снимал из шкафчика для одежды женского отделения. Всем понравилось, кроме Кручинина, который возмутился съемкой скрытой камерой, настаивая на открытой, иначе у моделей нет эмоций. Рецензия Екатерины Бань была шокирующей, она улыбалась и сказала непонятное: «Тела! Тела! Я бы в поле легла и лежала до удара стального кинжала!»

Елдырин-Леонардов записал ее новый перл и решил, что его время пришло и она сегодня, в день рождения классика, ляжет с ним на алтарь искусства и вожделения. ЕБань уже была не против, просто еще выпила мало и боялась пропустить перформанс, обещанный поэтом Мартышкиным и прозаиком мелких форм и крупных замыслов Кручининым.

Ждали прихода художника Брило, который подсматривал официальные мероприятия у памятника Пушкину. Он пришел и рассказал, как эти жалкие никчемные личности предавались пошлому поклонению великому поэту. Он смешно показал мэра, читающего классика, уморительно спародировал официального поэта Гришку Рабиновича, творческий псевдоним – Стальский-Вельский. На какой хер Гришка выступал в литературе с двойной фамилией, никто не знал, но то, что он написал к юбилею книжку о том, как из южной ссылки этот город проезжал Александр Сергеевич и три часа был в доме его прабабушки с интимными целями, узнали все. Книга вызвала огромный резонанс, «желтая пресса» раструбила о том, что Гриша – потомок классика. Гриша не препятствовал этим домыслам, часто стоял у памятника и пытался доказать разительное сходство. Он был похож на Пушкина только избыточной курчавостью, талант у него был небольшой, но поэт он был значительный. Его знал губернатор, здоровался с ним за руку и даже одобрил его оду заводу по изготовлению сенокосилок – старейшему промышленному гиганту города N.

Мартышкин считал Гришку жалким версификатором, друг его Кручинин говорил, что из Гришки поэт, как из говна пуля, обещал при случае разбить ему морду и вынудить его уехать на историческую родину, освободив священное место первого поэта города другу Мартышкину, дать дорогу национальному кадру.

На кухне скрипачка Изольда готовила закуску и параллельно разговаривала с подругой, гримером из академического театра.

Там к юбилею шла пьеса «Пушкин и Высоцкий», ее написал драматург Хайрулин, местный авангардист. В этой пьесе два актера сидели в собачьей будке и матом разговаривали о судьбе поэта в России.

Пьеса имела успех, несмотря на жалкий лепет отдела культуры, где были одни консерваторы, не понимающие нового языка и вызовов нового века.

Позвонили две девушки – Белла и Анжела, обе входили в их художественный салон на правах начинающих концептуалисток. Они сказали, что уезжают в Питер пробовать себя в одной галерее, а пока все наладится, поработают в сауне, где наберутся жизненного опыта и обрастут связями с бизнес-элитой.

ЕБань демонически заржала – она неплохо знала этих концептуалисток, их художественные интересы вызывали у нее естественный гнев. Проститутки, просто твари! В Питер им надо! Мало им ебарей на малой родине! Что подумает культурная столица о таких пионерках-первопроходках из родного города! С таким творческим багажом в столицу! «Чистая шняга!» – гневно заклеймила их поэт одной строки, хотя втайне была рада отъезду этих вульгарных шлюх: она желала быть единственной женщиной-магнитом на художественной ниве города N.

Елдырин-Леонардов поддержал свою музу и решительно придвинулся к телу. Он начал прелюдию и для страховки налил ей еще вина, чтобы не было холостого выстрела.

Кручинин с Мартышкиным разминались пивком и вяло шерстили Карлика – этот жалкий стоматолог-журналист в пятый раз затеял глянцевый журнал на деньги хозяина рынка. Его жена мечтала появиться на обложке местного «Бога» – так его назвал Карлик, чтобы избежать претензий от «Вога» настоящего. Поэт Кручинин журнал видел, супруга спонсора на обложке лежала без трусов на джипе мужа, а внутри был целый разворот с ее прелестями. Муж был доволен, первый тираж раскупили воинские части, правоохранительные органы, несколько экземпляров попали в местную тюрьму вместо наркотиков.

В 15 часов неизвестные корреспонденты сообщили, что дизайнер Хром-Кожемяко постригся и придет с женщиной Амаль, ставшей в пять утра его музой на лавочке горпарка. Но информация оказалась дезой.

Наконец в пять часов пришел визажист и кутюрье Мурадян со своей моделью Алексом, который в шестой раз провалился в театральное училище по причине воинствующей гомофобии в регионе.

Мурадян принес вино и лаваш и сообщил, что у него день рождения. Все обрадовались, что Пушкину повезло попасть в компанию с Мурадяном.

Пили и тостили Мурадяна за вино, а Пушкина – за вклад в мировую сокровищницу.

Полистергейст заявил, как человек презирающий все, кроме рэпа, что Пушкин – говно, на Западе его никто не знает. Визажист Мурадян, тонко заметив, что не будь Чайковского, Пушкин остался бы только русской звездой, начал читать «Я Вас любил…», глядя на Алекса с выражением.

Потом Изольда принялась наигрывать на скрипке из Петра Ильича, Мурадян с выражением читал, вышло волшебно, все решили записать весь вечер на видео и поместить в Сеть.

Проснулся поэт Мартышкин. Сквозь сон он слышал, как Полистергейст пнул ногой великого именинника, и, стряхнув с себя обрывки пьяного сна, с ноги ударил диджея по яйцам за предательство русской национальной идеи. Вмешался фотограф Джим, он повалил Мартышкина и стал его душить. Кручинин, увидев, что бьют поэта, вписался в драку.

Их остановил приехавший из Питера странствующий дервиш Приходько. Он исповедовал дзен-буддизм и шаманил за деньги на Витебском вокзале. Для любопытных граждан он привез фильм «Груз-200».

Все сели смотреть. Смотрели внимательно – много слышали о самом шокирующем кино начала третьего тысячелетия.

Никто не испугался, каждый житель города N видел в жизни и похлеще, но дискуссия разгорелась нешуточная. Стали делиться впечатлениями.

Изольда, духоподъемная девушка, вспомнила своего отчима, который изнасиловал ее в ночь, когда ее мама умерла от удара кованого сапога приемного папы и первого Изольдиного мужчины.

Поэт Мартышкин, как бывший мент, разбил в пух и прах образ киношного монстра. Свои конкретные дела в прошлой милицейской жизни он описал в поэме «Люди и звери».

Неумеренное потребление спиртного, как причина всех российских бед, вызвало дикий смех всей присутствующей интеллигенции – как на трезвую голову можно выжить в городе N, не представлял никто.

Елдырин-Леонардов, культуролог и постоянный ведущий на местном радио рубрики «Давайте посмотрим», картину осудил за лакировку действительности. Он обвинил ее создателей в холуйском почитании режима и прочел коротенькую лекцию о месте художника в период стабилизации.

Все мастера культуры согласились – никто из них с властью не сотрудничал, просто жили весело, не думая о судьбе России. Каждый считал себя космосом, а кое-кто, как диджей Полистергейст и художник актуального искусства Брило, целыми вселенными.

У Брило в сарае стояла инсталляция из городского мусора «Лев, разрывающий очко Голиафу» по мотивам отношений Льва Семеновича, местного краеведа, и компании «Голиаф», разрушающей разрушенные памятники культуры и деревянного зодчества в угоду коммерческому жулью.

Брило хотел подарить ее городу, но город не брал, боялся нового искусства, а сам потрафлял скульптору Евсюкову, куму городского головы, запрудившему все вокруг фонтанами и настенными росписями по мокрой штукатурке на фасадах, маскирующими разрушения облика древнего города.

Брило попросили держать себя в руках и не сводить счеты. «Время рассудит», – сказал прозаик Кручинин и потребовал оставаться в рамках дискуссии о кино.

Дискуссия умерла, как только в дверь ввалился нумеролог и мракобес-сатанист Ангельский. Он всегда требовал ставить в своей фамилии ударение на букве «е», отрицая свое небесное происхождение.

Он привез из Астрахани мешок рыбы и рюкзак пива, отдельно поставил на стол канистрочку спирта на пять литров, и все воскликнули: «Ай да Пушкин! Ай да молодец!» Ангельский не обиделся.

Кручинин и Мартышкин стали готовить коктейли собственного производства: треть спирта, треть воды и сверху пиво. Женщинам пиво заменяли апельсиновым фрешем, который от ненависти к человечеству давила поэт ЕБань.

Напились довольно быстро, короткая художественная часть закончилась свальным грехом на полу. Мурадян остался верен Алексу, Елдырин овладел ЕБань, Кручинин и Мартышкин никем не овладели, они допили канистру, и сон разума свалил этих чудовищ. Джим и Полистергейст уползли утром на афтер-пати «Пушкин и рок» в клуб «Небо в алмазах».

Ангельский увлек Изольду и Брило в свои сети и провел утром обряд, где Брило распял Изольду на перевернутой звезде.

Нумеролог Приходько опять уехал в Питер шаманить на вокзале. Только редактор журнала «Дебил» не пил и не спал. Он записал все происходящее, для того чтобы потомки знали, что N – не пустыня бездуховности, а город с прошлым и настоящим.

Ночной перезвон

Днем разговаривать не о чем, все стремятся или заработать, или с умом потратить.

Но приходит вечер, а потом ночь – и тут начинается.

Вечером позвонил № 1 и пропел свою любимую песню о том, что у него все хорошо, все квартиры в разных частях света дают доход, очередной дом строится и теперь он скупает антиквариат, пока притихли те, кто попал на ценных бумагах.

Но голос веселый лишь от водки, нет радости от своего, если у других гондонов больше.

Обсудили всех остальных, всем досталось, всех обосрали – от первого до последнего, стало легче.

№ 2 позвонил в два часа ночи – у них в Европе еще разгул. Начал издалека, вспомнил папу-маму, сестру больную – всех, кого нет. Поздно вспомнил, когда они рядом были, недосуг было сказать им слова нужные, денег давал, а слова не находились, некогда было – слишком много радостей от бабок бешеных.

Надо было как-то их освоить на просторах мировых, а теперь бабок нет, близких нет, и холодно стало на свете с прихлебателями, доедающими его на обломках благосостояния.

– А скажи мне, друг, любили ли меня Х и У?

Ну что можно сказать в жопу пьяному человеку, сидящему в чужой стране и пьющему херес за три тысячи из коллекции в ожидании, пока шофер привезет водку, которая кончилась.

Можно сказать: «Не тебя они любили, а бабки твои», – что будет чистой правдой. Но их нет уже на этом свете…

– Конечно, любили, – говоришь ты, но вы оба понимаете, что это не так.

– А ты любишь меня? – спрашивает № 2.

– Пока нет, – отвечаю я для равновесия.

– Жена у тебя хорошая, – говорит № 2, – любишь ее?

– Уже нет, – отвечаю я, – узнал я за двадцать лет, какая она хорошая.

– А моя хорошая и красивая, – говорит он о жене, с которой не живет.

– А как № 1? – спрашивает № 2. – По-моему, он мерзавец, но я его люблю.

– № 1 тоже сказал, что ты мерзавец и он тебя любит. Он считает, что ты его наебал в 94-м, но он тебе простил.

– Вот, блядь, я его наебал!.. Если бы не я, он бы сейчас был в жопе, свинья неблагодарная, – возмущается № 2 и добавляет: – Все твари. Отбой. Приехала водка.

Звонит № 3.

– Я звоню тебе уже полчаса, почему не отвечаешь?

– Разговаривал с мудаками № 1 и № 2, затрахали мозг, – говорю я.

– А что, № 2 опять пьет, а № 1 всем завидует? – интересуется № 3.

– А ты тоже вроде не сок пил на ужин, – замечаю я.

– Но я-то с умом, завтра дела, – отвечает умный № 3. – Ну и как там № 2, все пропил или еще что-то осталось?

– Да вроде осталось, – неуверенно говорю я.

– Ну скоро проебет последнее, дурак, – в сердцах отзывается № 3.

– А ты чего звонишь? – спрашиваю я. – По голосу я слышу, ты бабам должен звонить бывшим и спрашивать, хорошо ли им было с тобой когда-то. – Я знал за ним эту привычку: после литра звонить в прошлое и самоутверждаться.

– Пока еще не время, – отвечает № 3. – Сейчас еще накачу соточку – и в путь, по волнам моей памяти.

Мы засмеялись оба, вспомнив альбом прошлых лет.

– Скажи этим мудакам, что я их тоже люблю, несмотря ни на что.

№ 1 позвонил № 2, и они поговорили обо мне.

– А нулевой-то уже мышей не ловит. Формулирует хуево, старый стал, хитрожопый, правду от него не услышишь, живет в своем коконе и думает, что самый умный.

– Ну ладно, все-таки он наш, близкий, если умрет, то на похороны дадим, чтоб все как у людей было.

– А что № 3? – спрашивает № 1.

– Да ну его в жопу! Государственник, о стране печется, сам спиздил, а теперь нас учит, как сохранить и приумножить. Где бы он был без кормушки?!

Часа в три все заканчивается. № 1 еще будет звонить женщине в Майами и изводить ее воспоминаниями о том, что уже не имеет значения, она станет отвечать ему из жалости, а потом он заснет под новое кино, которое завтра станет обсуждать с № 3.

№ 2 посмотрит скачки в Эмиратах, где его лошадка прибежит первой. Он позвонит жокею и похвалит того за работу, примет пять таблеток и заснет под утро, вздыхая о том, что жизнь коротка.

№ 3, дойдя до кондиции, позвонит девушкам, которые не заарканят его в свои капканы – он никогда не бросит свою старую жену, с которой родил детей и прошел весь путь от барака до пентхауса.

Нулевой, которому эти ночные звонки сломали зыбкий сон, будет лежать с открытыми глазами до утра, отравленный энергией чужих неурядиц и страхов.

От этого не спасают ни деньги, ни стволовые клетки – ничего не спасает от самого себя. Так они и звонят в предрассветные часы друг другу – № 1, № 2, № 3… Несть им числа.


P.S. Утром пришло письмо от № 6.

Он почти год лежит в клинике и пытается выжить от реального несчастья.

В коротком письме ни слова о деньгах и любви – только страстное желание, чтобы вынули из шеи иголку, через которую уже третий день вводят яд.

Ода аптечной резинке

Кто не видел разноцветные резинки, которыми связывают в пачки зеленые купюры, предпочтительно по десять тысяч долларов?..

Кто не видел, не поймет, какие ощущения они вызывают у тех, кто видел их натянутыми, как струны, а потом скромно лежащими скрученными, безжизненными клубочками, когда их за ненадобностью смахивают со стола в корзину.

Они появились в обиходе вместе с долларами после 92-го года, вместе с обменниками и машинками для счета денег. Если к ним добавить карандаши для проверки купюр, то получится натюрморт, который еще не нарисовали как символ времени. Аптечная резинка давала более обильное слюноотделение, чем жевательная. Можно еще поспорить, какая из них изменила Россию.

Когда-то ею закручивали пузырьки в аптеке, и тот, кто придумал перевязывать ими «котлеты» – так иногда аппетитно зовут сто купюр по сто долларов, – был гениальным изобретателем. Хочется надеяться, что он был русским, как всегда первым (см. Попов, Кулибин, братья Черепановы).

Эти цветные резинки распутывали такие узлы, затягивали такие петли судеб, что не родились новые Толстой и Островский, чтобы описать их историю. Их метали на рулеточные столы всего мира, их бросали к ногам первых красавиц, они лежали в грязи и крови у расстрелянных джипов, они помнят и большие кабинеты, и задние комнаты отдыха. Где они только не были!

Они летали в чемоданах авиалайнеров, покачивались на длинномерных яхтах, их, как детей, бережно носили инкассаторы, их запихивали в авоськи, везли на «КамАЗах» и на лошадях.

Они прочно прижились в сегодняшнем дне и победили банковскую упаковку Федеральной резервной системы – бумажную ленту.

Объяснение мне кажется очень простым: темперамент русского человека не позволяет терять время в момент обладания деньгами. Как только они оказываются в руках, нет сил разрывать эту нахально упорную ленту, да еще сверху рвать зубами пластиковый чехол – так хрен доберешься до родных бабок. А резиночку раз – и скинул легким движением. И вот они уже твои, можно дербанить.

Все в корнях менталитета. Деньги в упаковке как бы не твои, а в родной резиночке да в кармане – это другой коленкор. В резинке они теплее, лохматее, и на вид их кажется больше.

Холодная «котлета» в банковской упаковке плохо гнется, торчит в кармане, как гвоздь, ее видно алчущим чужого добра, а в нашем случае под резиночкой ее можно сложить пополам – и все. Можно по дороге и пересчитать, поласкать пальцами, потеребить, как молодой сосок. А запах! В упаковке нет запаха, а тут… Не родились еще такие парфюмеры, которые изобрели бы более пьянящий запах унисекс. От него балдеют все…

Когда деньги кончаются, резинки можно накрутить на палец, и они напомнят обладателю, что еще недавно были натянуты на зеленые кирпичики.

Конечно, из них не свяжешь канат, который вынесет на поверхность после крушения, но веревку, чтобы удавиться, видимо, можно.

Сейчас, в эпоху электронных расчетов и пресных пластиковых карт, что-то ушло. Меньше реальных денег, но аптечная резинка должна остаться как свидетельство романтического кровавого времени, когда она связывала судьбы людей стальными канатами наживы.

Маленькое круглое резиновое колечко! Сколько горя и радости ты принесло, сколько людей не пролезло сквозь тебя – несметное количество!..

Катится по Руси резиновое колечко. Куда оно катится? Бог его знает. Стоят мужики на дороге, как и в прежние времена, и думают…

Стаканы и рюмки

Они стоят в кухонном шкафчике у хозяина и ждут, ждут, когда он их вызволит из темного плена, нальет в них что-нибудь и приложит к губам хотя бы на время.

Стаканы всегда немножко давят рюмочки размером и широтой, иногда грозно позвякивают в их сторону.

Рюмки более изящны, у них есть талия и всего одна ножка, но они не чувствуют себя инвалидами – наоборот, их миниатюрность и грация позволяют не отвечать на хамское дребезжание носорогообразных стаканов.

Раньше хозяин больше любил стаканы. Он нервно хватал первый и сразу, одним залпом, жестко прильнув, опрокидывал в себя. Потом брал полный до краев второй и так же залпировал емкость одним махом, после чего падал лицом на стол. Иногда и стакан падал, но из-за своей толстой и грубой структуры не разбивался, катался по полу, брошенный. Бесчувственная тара даже не понимала, что убивает его, не протестовала против такой безжалостной эксплуатации, рюмки негодовали.

Когда стакан ставили в шкаф после пьянки, иногда даже не помыв, он еще долго хвалился, что был в руках у хозяина и они славно поговорили. Все это было вранье, рюмки слышали, что хозяин ругал кого-то. Но разве это разговор – ни тонкости, ни диалога.

Все изменилось, когда появилась она, другие напитки – другая посуда.

Рюмки стали дольше бывать за столом, их чаще держали в руках, они грелись на этом костре сплетенных рук. Иногда их даже забывали в длинных разговорах, и они оставались наполненными до утра. Теперь их всегда мыли нежные руки, аккуратно и бережно. Они возвращались в шкаф, гордые и сияющие, стаканы грозно дребезжали, забытые и пустые. Послестаканная жизнь очень нравилась рюмочкам, да и хозяину тоже.

Дошло до того, что осенью решили собрать гостей по какому-то важному поводу, даже постелили на стол скатерть, и рюмки стояли на белоснежной ткани своими хрупкими ножками и купались в лучах нового абажура, занявшего место одинокой пыльной лампочки.

Вечер был прелестным, рюмочки летали, в них журчало что-то сладкое и незнакомое, что-то яркое, с других берегов. У них даже закружилась голова, когда начались танцы, одна упала от избытка чувств, переполненная новым напитком, но не разбилась, ее сберег шелковый шарф, сползший с плеча нового наряда будущей хозяйки.

Ее, не разбившуюся на счастье, взяли с собой в спальню, где она провела всю ночь на столике у кровати. Она все видела, и в шкафу еще долго об этом говорили шепотом, пока наглые стаканы все не опошлили, тряся своими жирными немытыми боками и звякая гадко.

Стаканы, одним словом, – ни тонкости, ни изящества. «Тара есть тара, что ни налей в нее, все равно мочой станет!» – так гневно утверждали рюмки, глядя в их пыльный угол.

Потом она пропала. Хозяин искал ее и не нашел, все кончилось. Теперь на его столе гуляют только стаканы. Целыми сутками они убивают хозяина своим отвратительным содержимым, даже на ночь не возвращаясь в шкаф. Они все время при деле. Стаканы победили. Дураки, они не понимают, что скоро их вынесут, как мусор, новые хозяева.

Рюмки безмолвствуют, робко надеясь, что еще понадобятся…

Старое потертое портмоне и дипломат

Я кошельков не ношу, лопатники тоже не жалую, борсетки презираю, а портфели считаю очень буржуазными и в руки их не беру. Деньги, когда они водились, всегда держал в карманах, ближе к телу, так казалось надежнее, хотя больше, чем сам, никто не украдет. Нелюбовь к кожгалантерее гнездилась в самом детстве – сначала ранец, а потом школьный портфель прижимали к земле, наваливались своим бессмысленным грузом и не давали воспарить в небо. Единственное, что из этих предметов осталось в памяти, – старое потертое портмоне из кожзаменителя и чемоданчик типа дипломат, подаренные папой в девятом классе. Он купил себе новые, а старые отдал мне, признав меня таким образом совершеннолетним.

Что носить в портмоне, я не понимал. Деньги на обед в школьном буфете там терялись, как гайки в коробке с гвоздями и скрепками, паспорта тогда у меня не было, прав тоже. Можно было хранить фотографию любимой, но и ее не имелось. Носить пустой бумажник – как-то глупо, и я его выбросил. С дипломатом все сложилось иначе – я стал ходить с ним в школу и сразу повысил свой рейтинг среди тех, кто носил тетради, засовывая их под брючный ремень, или в папках с тесемками, как в кальсонах.

С этим дипломатом я получил два образования, среднее и высшее. Польза от них была невелика, но дипломы тогда не продавались в переходе, да и в городе, где я учился, первый переход появился, когда я все окончил.

Это угловатое чудовище для переноски вина и грязного белья из бани ждало меня из армии. Устройство это чудо советской кожгалантереи имело блядское – он открывался в самый неподходящий момент, и все держали палец на крышке, страхуя себя от неожиданного извержения содержимого.

Такой момент у меня случился. После вуза я работал на одной швейной фабрике в плановом отделе и считал цены на женское белье типа панталоны.

Занятие это для меня привлекательным не было, рассматривать целый рабочий день женскую сбрую в разных фасонах и расцветках и считать, сколько чего стоит в деталях этих предметов, – для двадцатилетнего молодого человека, прямо скажем, не самое романтичное дело, да и болезнь могла развиться профессиональная – фетишизм, а тогда даже молока не давали за вредность, суки профсоюзные.

Посчитать, сколько стоят трусы, было не самым главным в той работе. Нужно было согласовать в государственном органе, за какую цену главный орган женщины-матери будет защищен от непогоды и чужих глаз. Страна определяла, сколько и каких трусов нужно советской женщине, а главное – какова должна быть их цена. Родина-мать не могла пускать государственный вопрос на самотек, всем должны были быть доступны трусы – и академику, и путеукладчице, с голой жопой государство никому ходить не разрешало, не то что теперь.

Вот на таком передовом рубеже экономической науки я стоял в то время.

Каждую неделю, собрав образцы продукции и документы, я ехал в городской отдел цен – утверждать их с учетом государственного интереса.

Ехать в центр приходилось на трамвае, я садился у окошка, на коленях лежал дипломат с трусами, и никто не знал о моем тайном грузе. Я чувствовал себя дипкурьером, как Теодор Нетте, из посвященной ему, пароходу и человеку, поэмы Маяковского.

Один раз в вагон вошла девушка, хорошенькая такая, в короткой юбке и, видимо, в трусах не нашего производства. Я подозревал, что на ней трусы «неделька», это чудо польского производства я видел на выставке у нас на фабрике. Она села рядом со мной на единственное свободное место, и я завел с ней разговор о духоподъемном.

Начал я издалека, о погоде говорить смысла не было – июльская жара душила своими градусами, спрашивать, где она отдыхает этим летом, тоже было банально – все загорали на городском пляже или ездили в деревню. Пришлось спросить о том, где она выходит. Вопрос незатейливый, но не хамский, предполагающий развитие сюжета.

Девушка ответила естественно и без жеманства, что едет в центр. По ее реакции я понял, что в пьесе есть перспектива сыграть главную роль с драматическим финалом, приправленным легкой эротикой.

Мы познакомились, она оказалась Дева, а я Овен. В знаках я был не очень, не верил, что людей можно разделить на двенадцать стад, как-то хотелось некой отдельности, но ей знаки Зодиака показались темой интересной, и я с видом потомственного астролога и хироманта взял ее за руку и стал гадать на судьбу по линиям.

Гадать я не умел, цыган боялся, когда они подходили, меня обуревал страх, я орал в их сторону ксенофобские кричалки. Тогда никто не знал, что такое ксенофобия, и поэтому посылали чужих и своих известными словами на все известные буквы.

Но тут случай был особый, я держал нежную ручку и плел что-то про судьбу и пиковый интерес, она смеялась, и все было на мази.

Мы определили, что все за продолжение банкета, я еще плел для усиления какой-то вздор, свободной рукой в другом кармане пересчитывая наличность – денег должно было хватить на легкую анестезию сухим вином. Недостающее опьянение планировалось дополнить жаркими словами и нефизическими упражнениями.

Перед выходом на своей остановке Дева попросила перезвонить перед встречей. Я открыл дипломат – там лежала ручка. Она же, увидев там набор юного фетишиста, рванула к выходу, на ходу выпрыгнула из трамвая, как каскадер, не удержалась, упала, и дальше трамвай завернул за угол, унося несбывшиеся надежды.

Мои глаза уперлись в образцы нашего бельевого ассортимента. Тут я все понял, объяснить, что это не мое, что я этим не пользуюсь, не коллекционирую это, не снимаю с жертв, как скальпы поверженных дев, я не мог.

Через месяц я сменил работу, перешел в СКБ, где проектировали станки. Слава Богу, они в дипломате не помещались. Жизнь стала лучше, жить стало веселее.

Роман в конвертах

За три месяца до юбилея Сергеев собрал волю в кулак и сел составлять список гостей по случаю круглой даты.

Все предыдущие годы он тщательно избегал отмечать свой день рождения, уезжал, прятался, отключал телефон. Не нравились ему эти репетиции поминок, он не считал нужным подводить промежуточные итоги, не любил это дело, чувствовал себя на днях рождения идиотом.

Сам он к людям ходил, терпел это безобразие, но себя в этой роли видеть не хотел. Может, роды у его матери были тяжелыми? В общем, в этот день он явно чувствовал себя плохо, да и глупо было выносить на Божий суд факт своего рождения. Домашние это знали и до поры до времени не трогали, но шестьдесят – последний рубеж перед началом разрушения, его принято отмечать, если дожил.

Последней каплей стали участившиеся походы на похороны знакомых, где приходилось слышать банальные слова «встречаемся на поминках». Вот тогда он решил собрать всех и услышать все о себе наяву, хотя мнением людей и не дорожил – к требовательному к себе человеку чужая хвала и хула не пристает, большего суда, чем собственный, не бывает.

Подводить итоги своей жизни он не собирался, ничего великого он не совершил – росли дети, он их кормил, похоронил родителей, никого не убил и героем не стал. Чего гордиться обычной среднестатистической жизнью?

Весь мир от него ничего не получил. «На своих сердца не хватает» – как говорил один артист по поводу бомбардировок Грозного. Одним словом, юбилей предполагался семейным, без статуса полугосударственного или любого другого.

Он достал из стола заготовленные конверты, положил перед собой лист бумаги и первым номером написал себя – Сергеев.

Он вспомнил себя в двухлетнем возрасте, играющим с тряпичным слоником, набитым опилками шедевром игрушечной империи местной артели общества слепых. Сергеев безжалостной рукой вскрыл его, желая узнать, что там внутри. Оказалось, что опилки. От отчаяния он засыпал ими себе глаза, заревел, обкакался и навсегда понял, что лезть в душу и тело другим не надо, говна не оберешься.

Первый раз он смертельно испугался ночью в инфекционной больнице в трехлетнем возрасте, когда его положили с подозрением на стригущий лишай. Вечером мама ушла, он лежал один в темной палате, советская медицина не считала нужным оставить маму с ним. В больнице имелся полный набор средств для ухода в виде ночной няньки – по норме одной на все отделение. Он не спал всю ночь, не понимая, почему мама его бросила и что он сделал не так. Потом его бросали женщины, но так больно и страшно, как в первый раз, не было никогда.

Он не ходил и не говорил до двух лет. Мама волновалась, водила к врачам, те ничего не обнаруживали. Его кормили и лелеяли, а ходить по одной комнате в десять метров, где все под руками, смысла не было. Он ползал, и ему было удобно, говорить особенно не хотелось – мама и так его понимала, чего зря языком молоть.

Когда переехали в новую квартиру, он сразу пошел и заговорил предложениями – мир стал другим, было о чем говорить.

От таких глубоких воспоминаний его бросило в жар. Второй строчкой он написал: «Родители», – и его обдало кладбищенским холодом.

Родители, советские служащие, у которых, кроме любви, ничего не было, давно ушли на небо, отдав все, что могли. Они лежат под общим камнем в далеком городе, где он давно не бывает – не понимает, как можно разговаривать с камнем, на котором выцветшие фотографии родных людей с числами начала и конца.

Послать им приглашение через грань невидимого невозможно, почта туда не ходит. Он отложил конверт с приглашением на свой юбилей тем, кого уже нет нигде.

Они не видели его новых жен и детей, никогда не узнают, как ему живется одному, они бы порадовались его сегодняшним «успехам», но…

Он перешел к живым.

Нынешняя жена и дочь попали в список автоматически, при всех обстоятельствах, кроме них, он никому не нужен. Он, конечно, не подарок, отъявленный индивидуализм, который он исповедует, не способствует крепости уз. Но семью не выбирают, в ней живут и умирают – такая сомнительная шутка пришла в голову и ушла, приглашение своим легло в стопку «Близкие родственники».

Сергеев закурил и задумался: когда-то он видел фильм, где герой собрал на юбилей всех жен, детей и внуков, и от этой благостной картины в кинозале все плакали. Он смеялся, он еще был не женат, его родители никогда не разводились, но он не поверил. В кино нарушили закон сохранения энергии – зло и ненависть не исчезают бесследно, так не бывает.

Он, правда, видел на похоронах одного артиста семь жен покойника, но и у гроба идиллии не было, каждая в свое время укоротила его жизнь, как могла, он тоже постарался добавить им морщин, но все равно последняя была горда, что все эти суки бывшие – никто, а она – последняя вдова, и вся слава ей (о наследстве речи не было, только карточные долги), и в новостях ее показывают крупным планом.

Он записал в список дочь, которую оставил в десять лет ради неземной любви к новой жене. Много было всякого – ревность, слезы и обиды двух дорогих сердцу женщин, не желающих его делить. Много утекло воды и слез, но, слава Богу, сейчас они дружат, как подруги, и у них больше общих интересов, чем с Сергеевым.

Сергеев никогда не вмешивался в личную жизнь своих детей, не считал себя мудрым по праву отца – возраст и ум не всегда взаимосвязаны. Когда ему было десять лет, он уверенно считал себя умнее директора школы и старшего пионервожатого Валеры. Пионервожатый через много лет стал секретарем горкома, но умнее не сделался, а себя Сергеев дураком не считал, хотя жил с окладом сто двадцать рублей и жалкой должностью старшего инженера. Директору школы дали звание «Заслуженный учитель», но она от этого не поумнела, а Валера потом сдох под забором, не выдержав крушения коммунистических идеалов и пагубной наследственной страсти к огненным жидкостям.

Детей своих Сергеев уму-разуму не учил, он их совсем не учил, его бы воля – он бы и в школу их не водил, зачем лишнее расстройство в юном возрасте? В образование из-под палки он не верил, не было в жизни случая, чтобы он пожалел об отсутствии знаний, недополученных в системе образования. Если захочешь – узнаешь, если нет – спокойнее будет.

Из-за учебы у него самого были одни проблемы.

В школе он с четвертого по седьмой класс боролся с классной. Эта сука ненавидела его за бархатные шорты, отдельную квартиру и споры о роли пионеров-героев. Сергеев возмутился на уроке по поводу использования малолетних детей в боевых действиях. Где были взрослые, что они делали? Дети не должны отвечать за просчеты власти (он читал в это время книжку о Гуле Королевой, девочке, погибшей на войне).

Маму вызвали в школу и сказали: «Да, сейчас оттепель, мы осуждаем Сталина за ошибки, но пусть ваш мальчик закроет рот». Мама плакала, папин взгляд вызвал у него мороз по коже, и Сергеев засунул свое мнение надолго, до сегодняшнего дня – в России по-другому не выживешь.

Еще раз он пожалел о том, что чего-то не умеет, когда в первый раз в пятнадцать лет влюбился. Девушка пригласила его на каток, он не умел, но пошел, стоял у бортика и смотрел, как она катается. Когда какой-то мальчик взял ее за руку и они поехали по кругу, его отчаянию не было предела.

Зима скоро закончилась, а осенью он полюбил другую, и она на каток не ходила.

Дети сами выбирали секции, книги и пары для совместной жизни, он не вмешивался.

Когда он сам первый раз женился, родители ничего не сказали по поводу его выбора, хотя и не одобрили его. Они промолчали, а надо было сказать – спать можно с кем угодно, но остаются дети, и они не понимают, чем мама нехороша горячо любимому папе, который не живет с ними.

«Сказали бы твердо тогда „Не делай этого“, было бы лучше, а может, и хуже, никто не знает» – так думал Сергеев, заполняя приглашение дочери и ее семье с двумя внучками, живущими в чужой стране. Он редко их видел, любил заочно. С детьми надо жить, тогда они становятся твоей частью, на расстоянии любви не бывает.

Он задал себе вопрос: а кого он действительно любит после смерти родителей, без кого он не сможет прожить, кого не сможет от себя оторвать? Пролистав свои увлечения и прошлые страсти, он понял, что только дочь, подрастающую девушку, которая скоро перестанет в нем нуждаться.

Он не водил ее в парк собирать осенние листья, не проверял дневник, пытался иногда залезть в ее компьютер, где она сутками писала каким-то людям длинные письма. Он очень за нее боялся, начинал пить за столом только после того, как ему докладывали, что она дома.

Он любил ее до безумия, всегда, в любом состоянии заходил в комнату, где она спала, говорил ей всякие глупости от помутнения разума, заранее сходил с ума, преждевременно страшась момента, когда она начнет свою взрослую жизнь. Каждый раз, когда он выходил из дома, она вылетала из своей комнаты и говорила ему одну фразу: «Папа, я тебя люблю». Он умирал каждый раз и удивлялся – откуда у нее эти слова, естественные и простые?

В его семье никто таких слов не говорил, не принято было, но любовь была. Ее стеснялись, никто ни с кем не прощался, не целовал – не заведено было, а жаль.

Она редко заходила в его комнату. Если это случалось, Сергеев пытался тупо шутить, замирая от радости. Они переглядывались, давали друг другу сигнал «свой-чужой», сверяли ориентиры и расходились, чтобы не сжечь друг друга на близком расстоянии.

Она ничего не читала, слушала свою музыку, которую Сергеев ненавидел, с ужимками и хохотом говорила по телефону с какими-то людьми – он не встревал. Оба были левшами, леворукий мир совсем особый, нечто инопланетное есть в этой группе землян, и их не надо переучивать, ломать под себя – это бесполезно.

Закончив с семьей, Сергеев перешел к попутчикам, решил идти хронологически.

Из школьных друзей он ни с кем связи не поддерживал, не ездил на вечера встреч – не знал, что им говорить и почему он должен встречаться с людьми, с которыми его связал городской отдел народного образования. Мы ведь не встречаемся с теми, кто лежал с нами в больнице или кружился в танце в доме отдыха. Время, проведенное вместе с человеком, вас ни к чему не обязывает. Бывшие жены и мужья не хотят друг друга видеть, забывают десятилетия, прожитые вместе, а одноклассники и сокурсники – это попутчики в поезде, который давно приехал. Сергеев считал, что все эти встречи учеников, выпускников, фронтовиков – это желание вернуться в прошлое – для тех, кто недоволен настоящим и считает, что в прошлом все было чисто и светло. На самом деле не совсем так чисто и совсем не светло, по-всякому было, если покопаться.

Детство своего Сергеев не любил, всегда хотел быть старше, не выносил ходить строем. Он желал заснуть и проснуться взрослым, а потом иметь возможность послать на хуй тех, кто считал, что по праву старшинства имеет право грузить его своими представлениями о жизни, вкусами и правилами.

Из глубокого детства он помнил лишь пионерку Леонову – первую любовь – и няньку из детского сада, которая расчесывала его кудри, а он сидел на ее круглых коленях и млел от счастья. Все остальное осталось тошнотворным воспоминанием, как пенка ячменного кофе и манная каша в комках в школьном буфете.

Леонову он пригласить не мог – девушки, за которыми он ухаживал, уже начали умирать, нянька, пьяная, на свадьбе у троюродной сестры погибла под колесами трактора.

Не мог он пригласить и Зубкова, вечного врага до восьмого класса. Маленький сын уборщицы Зубков немало выпил сергеевской крови, проходу не давал. По ночам Зубков ему снился, а днем гнобил, и так до восьмого класса, пока тот не ушел в ПТУ. Как-то сильно достал его Зубков, заколебал своей простотой, допек так, что Сергеев даже боксом пошел заниматься, чтобы одолеть врага, но Рокки из него не вышло, после второй тренировки спарринг-партнер запрещенным ударом ногой по яйцам посадил его на жопу.

Сергеев всегда зажмуривался, когда на дороге стоял Зубков: глаза закроешь – и вроде его нет. Потом, во взрослой жизни, он тоже зажмуривался, эта схема работала – закроешь глаза, заснешь, а утром вроде рассосалось, как когда-то с Зубковым.

В институте он тоже не сблизился с соратниками, не в Гарварде учился, где выпускники помнят друг друга и помогают членам своей корпорации. В их Институте транспорта между ним и остальными проходил Иордан. Пить в общежитии и играть в преферанс он не умел, в кружке линейной алгебры заниматься не мог по причинам прозаической неспособности к наукам, жил сбоку, как глубоко законспирированный на чрезвычайный случай агент, но случая не привелось, слава Богу.

Какое-то время его занимал КВН, особое развлечение для толстых девочек, которых никто не любит, и нервных мальчиков, не имеющих успехов в спорте и учебе. Юмор их был туземным, его любили только свои, быть звездой районного масштаба Сергееву было мало – его тянуло к взрослым, умным мужчинам и зрелым женщинам с высоким уровнем нервной деятельности.

Старший преподаватель кафедры сопротивления материалов стал его товарищем. Когда тебе двадцать, а другу тридцать пять – это существенная разница. Встретить такого человека – для юноши бесценный подарок. Многочасовые прогулки с разговорами обо всем, созвучность душ и понимание жизни в одном измерении – одни книги, одни фильмы, а главное, навигация старшего младшему без назидания и высокомерия.

Старший друг был женат, имел детей, но не имел кандидатской степени, необходимой, чтобы занять на кафедре важное и денежное кресло. Жена его пилила, создавала условия для научного творчества, а он запирался в кабинете и читал Дюма или спал, укрывшись газетой.

Жена находила его в этом бессовестном положении, стыдила, показывала на детей, которые умрут с голоду, когда его выпрут, он каялся и опять ничего не делал.

Его Сергеев тоже не сможет пригласить – за год до его смерти от ураганной онкологии они увиделись. К тому времени прошло тридцать лет, как они знакомы, но ничего не изменилось, контакт и понимание остались, только учитель стал желтее и суше. Он поделился радостью, что защитил в конце концов диссертацию за год до смерти, дети выросли, голод их миновал, жена успокоилась. Смерть настигла его сразу после защиты никому не нужной степени. Было понятно, почему он этого не делал раньше – не хотел умирать.

Они чудесно поговорили через тридцать лет, никаких недомолвок, никаких препятствий, как будто прошла неделя после каникул. Сергеев взял конверт с фамилией старшего друга и положил в стопку к ушедшим.

Женщин, которых он когда-то, казалось, любил, оказалось немного.

Одни растворились во времени, даже при напряжении мозга в попытках восстановить какие-либо детали прошлых страстей ничего не выходило – вспоминались какие-то обрывки или незначительные слова и картинки: от одной – бешеный взгляд при скандалах, от другой – потные подмышки и змеиные губы, от третьей – ничего, от четвертой – ужас и отчаяние при мысли, что мог бы жениться под воздействием страсти, принимаемой за любовь.

Насилуя память, Сергеев вернулся в 75-й год, когда он в первый раз изменил первой законной жене.

От первого брака осталось лучшее – только дочь, остальное – недоразумение. Когда через много лет анализируешь собственные мотивы и поступки, всегда удивляешься, как такое могло случиться с тобой, не тупым человеком, какой бес путает нас – ведь глаза видели. Откуда эта куриная слепота? Или ослепление настигает как кара за неведомые грехи?

Сергеев помнил два таких ослепления. Первое настигло после службы в армии. Он пришел в драной форме и с вшами, подхваченными в эшелоне, двадцать дней везшем его домой по просторам Родины. Когда-то в средней школе он читал про царскую армию, про вши, тиф и малярию. Оказавшись во вшивом вагоне с воинами Советской Армии в мирное время, он ошалел. Мама заставила его раздеться на лестнице перед квартирой, вспомнила свое военное прошлое, все сожгла в титане и ужаснулась телу сыночка в красных расчесах от вагонных насекомых.

Видимо, вши оказались заразными. После встречи с выпускником старшего курса он по его наколке пошел устраиваться в милицию на хлебное место – в отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности.

Полковник в отделе кадров, увидев его, почему-то страшно удивился: он прочел в анкете, что его папа – инвалид по пятой графе (то есть немножко нерусский), и спросил, зачем ему все это, намекая, видимо, что Сергееву здесь не рады.

Больше он туда не ходил, но, представляя себя в форме, защитником народного добра, он до сих пор мелко крестится – бес попутал или насекомые были специально заражены силами темными.

Второе ослепление было еще сильнее – когда его Бог отвел от внутренних органов, он женился, родил ребенка и понял, что выбрал на рулетке жизни не ту цифру.

Жена не носки, ее не выбросишь утром под кровать, и в шкафу в стопке новые жены не лежат. Надо посмотреть вокруг, может быть, имеется альтернатива.

Альтернатива сидела в кабинете партийного просвещения на заводе, где он работал в вычислительном центре. Вычислительный центр был, а ЭВМ еще не поступила, ее еще не украли шпионы и не изготовили русские левши, но набрали народ готовиться к научному прорыву.

Делать на работе было нечего, времени для размышлений имелось навалом, и Сергеев решил полюбить Катю из парткабинета. Катя была хороша – золотая грива на голове, высокая грудь и юбка ниже колен, скрывающая неплохие ноги.

Она была строга, верность коммунистическим идеалам сушила ее плоть, она решила отдаться служению партии, вела себя как монашка Новодевичьевого монастыря.

Сергеев партию не любил, с детства брезговал общественными организациями.

Полюбить человека из стана врага стало для него испытанием. Он домогался Катю всеми доступными средствами – провожал ее домой, писал ей стишки, занимал очередь в столовой, на что-то другое не было денег.

Два месяца он окучивал Катю, заговорил ее до смерти, два раза дарил цветы – сирень и ландыши. В ресторан она не шла, ее убеждения не позволяли ей встречаться с женатым мужчиной, но со временем она привыкла.

Один раз они вместе ездили в колхоз, и во время обеда Сергеев заставил выпить ее винца, придумав праздник – День рождения коня Буденного. В теплый июльский день, в разгар полевых работ и после вина, она разрешила ему по бабьей слабости мелкие подачки в виде пары поцелуев и горячего бедра, которое она не стала убирать.

В роковую пятницу случилось непоправимое.

Жена уехала на дачу, Сергеев шел с Катей домой по сонному от духоты городу, каким-то чудом заманил ее в буфет на набережной и влил в стальное тело большевички стакан красного вина. Она, прилично забалдев, открыла все шлюзы, ее прорвало, как старую дамбу в Нью-Орлеане.

На грязной лавочке, на сиденье которой люди ставили ноги, он добился определенных успехов на верхнем этаже ее немаленького тела. Ее грудь на время досталась идеологическому противнику, почти диссиденту, но ни пяди основного бастиона она даже под наркозом не уступила бы.

Сергеев был счастлив, он обладал желанным, настроение стало очень приподнятым, ему все время хотелось выкрикнуть строчку из культового фильма: «Кто еще не пробовал комиссарского тела?» Антисоветская борьба за Катины трусы разгоралась.

У него уже вопрос так не стоял, стояло совсем другое, и он пошел в атаку. До Катиного дома парочка долетела на крыльях Эроса, но перед подъездом девушка что-то застопорила, они сели у песочницы, и она стала говорить, что уже поздно. Сергеев понимал, что отступать нельзя, зверя надо было добить в его логове, но тут луна закрылась и стало холодно, группа подростков-патриотов обступила знойную парочку.

Они очень не любили, когда помеченная ими территория поганилась посторонними. Сергееву хотелось превратиться в камень, в беседку на детской площадке, он зажмурился, как всегда, но они не исчезли, он представил, как бьют его нетренированное тело, и онемел окончательно.

Член правящей партии Катя отступать не собиралась, она призвала их к порядку, взяла Сергеева за руку и повела к себе, представив его своим мужем.

В темной прихожей Катиного логова хищник Сергеев как-то сник, напряжение от встречи во дворе убило нарастающее чувство, он сбежал из нехорошего района и только дома под семейным одеялом понял, что адюльтер – смертный грех и Бог не фраер, он все видит.

Катя состарилась на обломках Советского Союза, так и не узнав плотской любви, теперь она живет в монастыре и молится с прежней неистовостью.

Почему-то после Кати возник Милявский. Они служили вместе в Советской Армии в далеком Закавказском округе, дружить они не дружили, совсем наоборот.

Сергеев работал в штабе писарем и считался белой костью, Милявский должности не достиг и был на грязных работах – пойди принеси.

Он был настоящий московский интеллигент, толстый, с брезгливо оттопыренной губой, всегда в свободное время читал журнал «Театр», где была его заметка о Сахалинском детском театре, где он разнес в пух и прах режиссерское решение спектакля по книге «Витя Малеев в школе и дома».

Актриса, играющая Витю, ему не дала, и он оторвался, переполненный гормонами, на режиссере, хотя тот его поил коньяком и водил два раза в ресторан.

Сергеев с ним не общался, Милявский презирал его за должность и близость к власти – как художник, он считал, что ее надо сторониться. Он мыл пол в штабе и даже в кабинете писаря Сергеева, так природа захотела.

Однажды к Милявскому приехала жена, он пришел к Сергееву за увольнительной. Сергеев не отказал земляку, даже денег не взял, но в конце по-солдатски грубо пошутил про то, что Милявский сделает с супругой после долгой разлуки. Милявский не разговаривал с ним до дембеля, и Сергееву долгие годы было перед ним неудобно.

В Москве они не виделись, но Сергеев слышал, что тот поднялся по линии культуры и даже чем-то руководит.

Они встретились на дне рождения уважаемого человека, и Сергеев решил снять с души грех, томивший его двадцать пять лет. Он подошел, напомнил ратную службу и извинился за прошлую обиду.

Этот мудак сделал вид, что ничего не помнит, хотя следов амнезии на его жирной морде не было. Сергеев очень огорчился из-за своей сверхчувствительности. Он нес крест вины четверть века, а эта свинья даже не вспомнила его в роковые 70-е.

Тогда он понял, что винить себя за прошлое не надо, если никого не убил. Ты мучишься невольным грехом молодости или брошенным невпопад словом, жалишь себя во все места, а людям твои страдания совершенно параллельны.

Дело со списком пошло веселее, когда он перешел к приятным людям, которыми обрастаешь, как старый баркас ракушками. Ходу они не мешают, с ними, слава Богу, не пришлось ничего делить – ни женщин, ни деньги, ни работу. Объединяли их только встречи на многочисленных праздниках. За последние двадцать лет никто из них еще не умер, не пригласить их было бы неудобно – искренние, симпатичные люди, разного ума и достатка, но, как говорят в таких случаях, он наш, близкий и не важно, что он глуп и врет чаще, чем надо. За плечами десятки лет, прожитых рядом, это называется дружбой, свои люди.

Вынырнул из прошлого человек, потерявшийся на просторах среды обитания богоизбранного народа. Девушка, которой он первый раз расстегнул лифчик в шестнадцать лет, изменила его жизнь. После этого драматического события он уже не мог ходить в школу и изучать геометрию, его манила практическая анатомия, а ее тогда в школе не проходили, так в России было всегда: чего очень надо, с огнем не сыщешь. Сергеев ушел из школы на завод и сосредоточился на первой любви, понимая, что этот опыт в жизни ему понадобится больше, чем алгебра и география.

Ему было шестнадцать лет, девочке тоже. В те стародавние времена нравственность цвела буйным цветом, отдельные случаи беременности встречались в старших классах и больницах закрытого типа для болеющих туберкулезом и полиомиелитом. Эти дети по полгода лежали в своих санаториях и без присмотра родителей и медперсонала могли совершать биологические опыты на местности, но в благородных семействах, где детям внушали, что женщину нельзя ударить даже цветком, честь хранили, как партбилет на поле боя. Нет партбилета, потерял – значит, обесчещен.

Так вот, у девушки был брат, щекастый пятиклассник, смышленый до безобразия. В ее семье установили двухсменный пост наблюдения за Сергеевым: до обеда честь внучки блюла бабушка, древняя старушка, ветеран Осоавиахима – военизированной организации молодежи, где в 30-е годы она преподавала стрельбу, – а после обеда – брат невинной жертвы сергеевского обожания, шахматист и отличник.

Все блицкриги Сергеева по взятию в клещи чести девушки разбивались о бабушкино скрытое наблюдение и хитрые глаза смышленого пятиклассника.

Сергеев пытался усыпить бабушку кагором, который она любила с царских времен, но внучку старушка любила больше. Пятикласснику он перетаскал всего Майн Рида и Фенимора Купера, но мальчик, как Цезарь, читал, разбирал партии Таль – Петросян, однако бдительности при этом не терял.

Так они подружились. Любовь к девочке прошла, улетела, как осенние листья, сброшенные в мусорный ящик перед зимней стужей. Любовь прошла, а мальчик остался на долгие годы.

Когда вам шестнадцать, пятиклассник кажется вам муравьем, но лет через десять все меняется, разница в пять лет становится ничтожной. Смышленый пятиклассник вырос на книжках Сергеева и поступил на первый курс института, где Сергеев завершал свое образование. Они стали плотно общаться, и оказалось, что их многое связывает. Так редко бывает в жизни – ты живешь, мучишься собственной немотой, вопросами, на которые не дают ответа книжки и учителя, и думаешь, что ты один такой во всей Вселенной, одинокий, непризнанный. А рядом в такой же жопе непонимания живет другой человек, но его нужно найти, он не носит на груди доску, где написано: «Я один».

Такое редкое счастье случалось у Сергеева несколько раз в жизни. Такие мужчины дороже женщин – женщины могут многое, как говорили раньше, не требуйте от девушки больше чем она имеет (или умеет. – Автор.).

Это совсем не дружба, это звучание в одном диапазоне. У таких людей не занимают деньги, не звонят с дороги, что сломалась машина, не требуют от них обязательно прийти на юбилей – для всех этих дел есть другие люди, они хорошие и добрые, и они тоже нужны. Но если тебе хорошо или даже очень плохо, получасовой разговор, вне зависимости от того, сколько лет прошло с прежней встречи, дает ощущение устойчивости бытия, убеждает, что ты не один и покупать путевку на МКС для перелета в другое измерение рано.

Потеряв товарища на двадцать лет в кущах Израилевых, Сергеев заметил, что часто вспоминает их совместные прогулки с работы домой. Они не говорили о своих домашних делах, женах и любовницах – вели разговоры ни о чем: о состоянии атмосферы вокруг, об ощущениях проходящего времени. Это напоминало Сергееву совместные медитации какой-то секты, где существуют только посвященные, никакой исключительности не проповедующие.

Поездка в Израиль была запланирована давно, но состоялась только три года назад, под давлением жены, желавшей увидеть библейские красоты и окунуть тело Сергеева в Мертвое море для оживления функций головного мозга, частично утраченных в многочисленных казино и саунах, где, как правило, не моются, а, наоборот, погружаются в грязь.

Сергеев уступил давлению и поехал, убедил себя, что из этого бесперспективного лечения можно извлечь пользу – найти товарища.

Дело это оказалось несложным, на рецепции отеля он сделал запрос, и вечером ему передали адрес и телефон бывшего сторожа невинности сестры своей.

Он позвонил и услышал знакомый голос, усталый и немного напряженный.

Его уже не юный друг ехал домой с работы, трудился он в западной компании.

У него все было хорошо, он работал, как конь, по восемнадцать часов в день. Его ценили, платили приличные деньги, и он был доволен. Они договорились, что он приедет к нему в отель завтра в шесть утра перед работой – это было единственное время в его графике.

Они встретились на следующий день без поцелуев, объятий и соплей и сели в баре позавтракать и поговорить. Двадцать лет перерыва не изменили товарища, он только слегка поправился и поседел, ироничный взгляд бывшего пятиклассника остался. Сергеев боялся, что прошедшее время разрушит связь – такое бывало в его жизни, когда при бурной встрече с прошлым после обязательной программы: жена, дети и где болит – не о чем говорить.

Слава Богу, с товарищем было по-прежнему, все осталось, и такая радость захлестнула Сергеева, что ранним библейским утром, когда товарищ уехал горбатиться на заокеанских акул, он напился водки, хотя по совести в это время нужно молиться, а не пить некошерную водку, закусывая бутербродами с беконом. Утро удалось. Когда жена вышла к завтраку перед поездкой в Кану Галилейскую, то поняла, что один экскурсант сегодня пропустит урок истории. Она молча прошла мимо пьяной свиньи, бессмысленно улыбающейся в баре, и села в машину с индивидуальным гидом, бывшим научным сотрудником Института Востока, ныне пенсионером.

В этот момент Сергеев почувствовал себя Штирлицем в кафе «Элефант»: подойти к жене он не мог, ноги не шли, но смотрел он на нее выразительно. Она все поняла и уехала, а он пошел спать, пьяный и взволнованный встречей.

Надписав приглашение старому «юному» другу, Сергеев устал. Он пошел на кухню и выпил чаю – хотелось, чтобы друг был в этот день с ним рядом, его глаза поддержали бы в трудный момент подведения итогов. Сергеев понимал, что тот, может, и не сумеет по житейским причинам приехать, но ему все равно хотелось, чтобы он знал, как много значит в его жизни.

На другом полюсе, в другом измерении жил другой его альтер эго, старый Лев, товарищ на другом отрезке жизненного марафона. Он появился в его жизни в пятьдесят лет, в такое время людей теряют, а тут случилось приобретение.

Лев был и есть звезда российской журналистики, мудрый и печальный человек, блестящего ума и нешуточных страстей, игравших в его негигантском теле.

Они познакомились случайно за чужим столом, выпили вместе и поговорили ни о чем, потом встречи продолжались и дошли до точки, когда их ежедневные разговоры и нечастые встречи стали необходимыми. Они прожили до этого разные жизни, в разных семьях, с разными женщинами, но оказалось, что их связывают одна страна, русский язык, книги, прочитанные параллельно, и одинаковые ощущения.

Они много разговаривали о времени, своем детстве – обо всем.

Так бывает, что не видишь человека месяцами, не слышишь его голоса, но он незримо присутствует, звучит иногда колоколом, иногда шелестом травы под ногами, но он вечный собеседник, мнение которого – не аргумент в твоей позиции, а просто подтверждение, что ты не злобствующий маргинал, не тот, кому все не нравится. Просто если тебе не нравится то же, что всем, это не значит ничего, и один в поле воин, и не каждый брат Каин.

Лев научил его главному – жить скучно. Он говорил: «С годами ты будешь терять вкус и тягу к разным вещам – к водке, женщинам, а следовательно, к застолью и романам. Научись жить скучно, когда явно ничего не происходит, у тебя будет удаляться горизонт, прежние радости уже не станут греть. Привыкай. Находи очарование в простых вещах, читай Чехова, смотри на внуков, не завидуй и не думай о молодых, которые якобы обходят по прямой. Не участвуй в скачках, поставь свою лошадь в стойло, она тоже устала. Все удачи, которые тебе были зарезервированы наверху, достанутся тебе, чужому они не нужны, и ты на чужое рот не разевай. Свое не расплескай неверными шагами.

Не поможет тебе страховочный миллион, не удвоит он любовь тех, кому ты и так дорог. Да, кому-то, может, будет легче без тебя с миллионом, а кто-то дал бы два, чтобы все осталось, как было в далеком Запорожье, где живы были мама и папа, два друга, которых нет, и ребенок, погибший на утреннем шоссе по вине подонка. На яхте в сто метров от себя не уедешь, даже если она плывет с крейсерской скоростью».

Вот таким ценным приобретением Сергеев гордился: там наверху послали ему льва, а могли послать злобного хорька, отравившего бы существование. Сколько это весит на прагматических весах – миллион, пять, десять?

Сергеев много раз в жизни видел очень успешных людей с огромными капиталами в окружении толпы почитателей и просто холуев. Они думали, что это друзья, и не могли найти вокруг себя людей, которым можно сказать, что давит грудь ранним утром, у которых на плече можно всплакнуть пьяными слезами о том, что мучит. Сказать можно, но потом заплатишь за эту слабость, попользуются и бросят тебя, уже небогатого и опального, говорящего злые и обидные слова. Забудут и переползут на другую плодоносящую грушу – никому чужие неприятности не нужны.

Он видел и слышал, как поверженные бывшие властители дум взывали к небу, посылали туда проклятия и спрашивали: за что? А не за что, для гармонии во Вселенной…

Навигация по жизни – тонкое дело, сам человек не может до конца быть штурманом своей жизни. Если с неба посылают время от времени таких людей, за это надо благодарить – вот такое ощущение испытал Сергеев, надписывая конверт Льву – последнему штурману в океанической пучине его прошедших лет.

Не раз бывали у Сергеева минуты, которые вспоминать неохота. Это дни отчаяния, слабости, когда лежишь лицом к стенке и тебе кажется, что жизнь твоя ничтожна и ты тоже ничтожен. Свет не мил мог оказаться по вине какой-нибудь Милы и Светы, которая вильнула хвостом с каким-нибудь Мартыновым.

Мартынов был злым гением в жизни Сергеева. В пятом классе он отчаянно боролся с ним за обладание Куликовой, девочки не умной, но очень хорошенькой и доступной, по мнению классной общественности. Сергеев мечтал поцеловать ее, но Мартынов тоже крутил своим мерзким жалом. Отбить Куликову Сергееву не удалось, пришлось его брать в долю.

На колесе обозрения, куда Мартынов заманил Куликову, чтобы овладеть ею частично, используя ее беспомощность на высоте, они бросили жребий. Мартынову, как всегда, достался орел, а решка – Сергееву, он должен был начать первым. Высота вскружила голову, и он оросил окрестности своим вчерашним внутренним миром и завтраком, съеденным впопыхах.

После этого стало не до поцелуев, Мартынов победил, а Сергеев в отчаянии лег в первый раз на диван лицом к стене, надеясь умереть навсегда.

Умирать по всяким пустым поводам Сергеев любил часто, но при наличии простого недомогания съедал гору таблеток и отдавал поручения по организации ритуала.

Когда первый раз он разрывался между первой женой и девушкой своей мечты, нынешней женой, то от безысходности планировал суицид, но никак не мог выбрать, каким способом поэффектнее уйти от решения вопроса. Он долго капризничал – смерть под колесами авто ему не нравилась эстетическими последствиями, прыгать с третьего этажа НИИ, где вспыхнул его служебный роман, тоже показалось незрелищно. Так и не выбрал он тогда приличный способ ухода из жизни – ушел от одной жены к другой и теперь вешаться не собирался. Он узнал, что при этом способе человек из себя выдает на-гора много неприятного на вид, вкус, цвет и запах. Он не понимал, зачем столько лет предаваться прекрасному, а на закате выдать из себя столько гадкого.

Был в его жизни человек, всегда ставящий его на место в период выдуманных «трагических» обстоятельств. Когда Сергееву казалось, что случилось непоправимое, всегда восставал в его голове душевнейший товарищ (далее ДТ) из волжского города с Кремлем.

ДТ он знал двадцать лет, они когда-то вместе творили на ниве шоу-бизнеса. Он был единственный вменяемый человек на том поле дураков, имел университетское образование и прочитал к тому времени достаточно книг. Остальные остановились на сказке «Маша и медведи», а те, кто не прочитал, знали, что это группа, и не парились.

Они дружили на расстоянии, редко виделись, но говорили часто. Человек ДТ был красивый, яркий, теннисист и интеллектуал, жадный до жизни во всех ее проявлениях.

Они любили одни фильмы, смеялись одним шуткам (а отношение к юмору – верный индикатор понимания). В перестройку он в своем городе был проводником новой культуры, возил театральные постановки из Москвы себе в убыток, хотел поделиться с другими радостью от собственного открытия «Таганки» или «Табакерки», приглашал в город лучезарного Губермана и блистательного Михаила Козакова. Один человек, ДТ делал то, что не под силу было Министерству культуры.

Все у него катило по нарастающей – бизнес и личная жизнь. Он очень хотел сына, Бог наконец дал ему желанное и, как всегда, что-то при этом отнял.

Через несколько месяцев после рождения мальчика он вышел из своего офиса и получил целую горсть пуль в грудь и живот. Пули предназначались не ему, его перепутали с другим, но они нашли его, и жизнь круто изменилась.

Он долго лежал в «Бурденко», прошел через ад многочисленных операций в России и Германии, но ничего, кроме мучений, в результате. Приговор – коляска и неживые ноги.

Сколько раз он думал о бессмысленности такого состояния. Ему, живому, энергичному человеку, неспособному замереть на мгновение, сидеть в кресле было невозможно, но желанный сын дал опору: ДТ решил, что не имеет права сидеть и страдать. Он стал жить, как раньше. Его ноги молчали, но другие ножки топали по дому, и он, глядя на них, летал.

Он устроил свою новую жизнь максимально четко, занимался собой, глядя на него, энергичного и по-прежнему красивого, только поседевшего, сжималось сердце. Скольких усилий и духовной работы стоила его жизнь! Свои собственные настроенные горы мифических страданий при этом падали сразу, как пелена с глаз темной ночью, когда из света попадаешь в тьму, невыдуманную и невиртуальную.

Пережив накат воспоминаний о ДТ, Сергеев задумался о двух «художниках». Эти два персонажа сидели гвоздями в ботинке уже двадцать лет. Когда-то они начали вместе топтать культурную ниву, шли одним коллективом по бездорожью шоу-бизнеса.

Поле это было полно сорняков и репейника, оно еще не было возделано, но первые посевы уже пробивались через мусор, горевший на этой свалке дутых репутаций и малограмотных агрономов.

Они вместе, разделив свой талант по разным направлениям, умело и ловко вошли на этот рынок и стали каждый на своей делянке пахать и сеять. Все получалось, урожай был неплохой, все делилось поровну – и вершки и корешки. Никто не ставил свою долю в работе важнее другой.

Они были разными людьми по возрасту, манерам и воспитанию, но наблюдалось и общее – желание успеха, отношение к жизни и радость от общения, ежедневного и круглосуточного. Не имелось еще своих квартир, жены были первыми и дети тоже.

Это недолгое счастье длилось пять лет, которые все изменили. «Художники» выросли и поставили высокие планки – отъебать страну любой ценой, победитель должен получить все. Вот тут и началось.

Сначала отодвинули Сергеева, посчитав, что на троих делить сложнее, чем на двоих. Довод неоспоримый, повод отделить его от пирога нашелся – прокол в одной избирательной кампании. Так бывает всегда – если ищешь, то всегда найдешь.

Сергеев после несчастливого сотрудничества отъехал на свое поле и начал работать один. Он больше не хотел разочарований, он тогда понял, что не надо ничего ни с кем делить, если хочешь сохранить отношения.

«Художники» отплыли к высоким берегам, переступая через новые препятствия из людей и обстоятельств. Они были талантливы, им бы и так досталось все, что они желали, но время ожидания убивало их. Почему другие уже на Олимпе, а мы честно должны ждать своего заслуженного по праву? Вперед и с песней, равнение на первых, с волками по-волчьи…

Сергеев наблюдал за ними и не понимал – кругом, кроме волков, были люди, близкие, теплые, без клыков. Разве их не надо брать в расчет?

Он знал, что они совсем не волки, им не по силам ходить по жизни с окровавленными клыками, он видел, как их это мучило.

Он вспомнил, как через несколько лет после их негромкого развода один из «художников» приехал к нему внезапно ночью и повез смотреть новый дом с лифтами и бассейнами, построенный в крутом месте. Он водил его по дому, тайно гордясь своим успехом. Сергеев был рад за товарища, но оценить по достоинству не мог – он был к этому всему равнодушен, его взаправду тошнило в лимузинах и ресторанах молекулярной кухни.

Они все втроем выросли в эпоху советского среднестатистического благосостояния и желать подобного не смели. Сергеев остался в прошлом, благодарный за удобную квартиру в центре. В таком доме, как у «художника», он жить даже боялся – охрана, слуги, повара, посторонние люди дома, когда себя видеть не хочешь, – это дорогая цена за комфорт.

В конце экскурсии сели выпить за новоселье, товарищ-«художник» сказал:

– Вот дом построил, а жить не хочется. – Он переживал тогда новую любовь, и мыслями он был в однокомнатной в районе Филевской поймы. Сергеев промолчал. Он по возрасту уже пережил такое, но советы давать – бессмысленное дело, каждый знает рецепт, но никто не знает лекарства.

Второй «художник» пер на танке по сценам и стадионам. Он делал грандиозные шоу на разных континентах, успевая при этом замандячить день рождения директору рынка. Ничего плохого в этом не было, великая цель завоевать пространство мировой сцены похвальна, но он не сомневаясь считал, что это его миссия, что он мобилизован и призван осчастливить своими шедеврами человечество. Он парил наверху и считал, будто других нет, Гулливер в стане лилипутов.

Но на каждого Гулливера найдется свой лилипут, время разберется в размерах и объемах.

В какой-то момент Сергеев понял, почему они не вместе – он единственный видел их маленькими и бедными. Будь он рядом, то мешал бы творить новую биографию, где были стремительный успех, буря и натиск. Его глаз мешал излагать новым слушателям сагу о героях.

Такое бывает с успешным мужчиной, который выгоняет старую жену, знающую, что он с ней кушал собственные козявки, сидя за столом в рваных трениках. Он не сможет при ней рассуждать о достоинствах «Шато» прошлого урожая с бокалом в наманикюренной руке – язык отсохнет.

Сергеев признался сам себе, что он все равно их любит. Они, наверное, его тоже – за общую радость общего дела, за слова, сказанные тогда сердцем, а не расчетливой головой.

Он решил забыть несуществующие преграды и позвать их на юбилей, но сразу вспомнил, что два секретаря попросят список гостей, чтобы оценить уровень юбилея, посмотрят тайм-план на это число, проведут рейтинговое голосование предложений, еще раз сверят с планом зарубежных поездок, предупредят, что планы Кремля они не знают, но подарок обязательно будет.

Он решил не беспокоить занятых людей и отложил их приглашения в стопку ушедших.

Туда же отправились конверты двух дядь и одной тети.

Ему хотелось бы доложить о себе этим не совсем родственникам, один дядя Миша Левин, друг папы, борец классического стиля, мог приласкать Сергеева вместо сурового папы.

Когда по инвалидности он ушел из школы и сидел дома, то начал хлопотать по хозяйству: готовил, мыл окна и стирал шторы.

Папа Сергеева долго терпел, но когда увидел его в бабском фартуке варящим в медном тазу варенье из райских китайских яблочек, они поругались и не разговаривали до самой смерти. Сергеев мало что понимал по малолетству, но принял сторону отца, а дяди Миши ему долго не хватало.

Второй дядя – летчик-фронтовик, которого дети забрали в Америку после того, как он чуть не умер при испытаниях средства для поднятия духа и потенции. Он принял средство, а женщина не дала, он позвонил врачу, тот порекомендовал разрядку физической нагрузкой, и дядя чуть не умер от этого марафона. Он хотел летать, а ему предлагали умереть на диване. Он не хотел и теперь чахнет в Америке и не ходит на обед к дочке, которая живет с малайцем. Шоколадные внуки его не радуют, хотя он был всегда членом партии и интернационалистом.

Тетя не была Сергееву никакой тетей, она была одноклассницей матери и жила одна с собачкой в элитном кооперативе на «Войковской». Сергеев бедным студентом ходил к ней перекусить деликатесами из «Березки», и особенно часто он посещал тетку после ее многочисленных поездок за рубеж, где у нее были родственники еще со времен угара нэпа, успевшие съехать от большевиков с пустыми карманами, но живыми.

Корысть в теткиных подношениях была невелика, мама у Сергеева умерла рано, и тетка, очень похожая на мать, согревала его. Она была задорной боевой старухой, умной и энергичной, постоянно кого-то принимала из-за бугра, сама ездила в обмен за свое подлинное гостеприимство, и Сергеев очень горевал, когда ее не стало. Она была из тех людей, на которых стоит человечество, – крепким звеном в цепи эволюции.

Успокоив сердце на своих любимых стариках, он передохнул. В списке нужно было отразить свадебных генералов, нужных людей, дающих заработать на нормальную жизнь, а не ждать пенсии, которой не хватит даже на сигареты.

Он твердо решил не звать их, посчитав бестактным бахвалиться известными людьми, случайно оказавшимися рядом с ним по воле упавшего на голову жребия.

Утро уже подбиралось, но Сергеев не мог закончить ворошить страницы своей книги жизни. Осталась одна, последняя, где нужно было поставить точку.

Он давно уже не встречался с Машей, девушкой, которая опрокинула его жизнь, как кастрюля с кипящим супом ошпаривает хозяйку, зазевавшуюся на кухне.

Его обдало жаром ее глаз так, что он на пять лет потерял разум и чувство времени. Забрало так сильно, что он думал – не переживет. Все проходит, говорили ему более мудрые, пережившие этот обыденный ад, он яростно не соглашался, считал, как все идиоты, что его случай уникальный.

К сожалению, он ошибался. Его случай встал в ряд, где все известно. Такое уравнение не имеет решения – слишком много условий и известных членов семьи, которые не сокращаются, как в дробях при приведении к общему знаменателю. Нет общего знаменателя, целое в остатке не остается – только осколки и дроби.

Так случилось и у Сергеева. Маша ушла в другое измерение, вышла замуж для гармонии с остальным человечеством, а Сергеев остался у разбитого корыта, выпустил золотую рыбку, не исполнив ее желания быть рядом в соседнем аквариуме, молчать и не мешать. Не смог жить Сергеев на земле и в воде, ведь он не Ихтиандр из фантастической книжки.

Он долго крутил конверт с ее именем. Он, конечно, не мог ее пригласить, это было бы глупо и нелепо, но и бросить конверт в стопку ушедших он тоже не мог – положил его к близким родственникам, к тем, кто не может приехать по техническим причинам. Она отсутствовала в его жизни, жила в другой системе координат, между ними было пять световых ярких лет. Такое расстояние иногда не преодолеешь, даже если между ними всего двадцать километров по Кольцевой дороге.

Последний конверт достался ему тяжело, от утреннего холода его зазнобило, он подчеркнул на списке итог и пошел на кухню унять озноб. Сначала хотел выпить чаю, но подумал, что чаем тут не поможешь.

Выпил несколько рюмок, покурил, теплая мгла накрыла его, список перестал торчать в голове, как осиновый кол, и он пошел спать.

Заснул он мгновенно, словно провалился в бездну, где увидел кино, которое его поразило.

Вот он входит в праздничный зал и видит, что за накрытым столом сидят все ушедшие, близкие и дальние родственники, бывшие жены и прежние друзья, неприятные и просто мерзкие, те, кого он не звал и не собирался. Вперемежку сидели милые добрые люди и те, кого он вычеркнул из списка.

Он понял, что не он модератор своей жизни – его дело жить с теми, кто встретился на пути, не в его власти вычеркивать и вписывать – его дело идти, а решать, с кем и когда, – не его ума дело.

Все стояли, аплодировали и пили за его здоровье, а он шел мимо огромного стола, мимо людей, которых он засушил в гербарии своей памяти. Потом яркая вспышка погасла, лица растаяли в темноте, он вышел насквозь из зала в другое пространство, где оказался один. Вокруг него была пустота, он вернулся туда, откуда пришел.

Дядя Миша Левин

Сергеев стоял у прилавка модного гастрономического бутика и смотрел на голубцы.

Голубцы манили, как раньше девушки. Купить продукт он мог, но не знал, как его довести до употребления. Жена была на даче, он никогда не готовил – мама не пускала своих мужчин на кухню, не терпела их на своей заветной территории, только за накрытый стол можно было сесть. Жена тоже исповедовала эту философию, считала мужчину в фартуке и с руками в муке или с шумовкой, пробующего кипящий суп, просто педерастом.

Очень хотелось голубцов, и Сергеев решился, купил упаковку маленьких и хорошо завернутых в капусту параллелепипедов. Через капустный лист просвечивал розовый фарш. Он зажмурился от предполагаемого удовольствия и понес полуфабрикат домой.

Звонить жене и спрашивать, как тушить их, он не мог, она бы сразу вызвала карету из института Сербского или приехала бы и нарушила священную трапезу.

Он сразу вспомнил дядю Мишу, соседа по дому в далеком детстве. Дядя Миша дружил с папой, но дружбу потерял из-за варенья из райских яблочек.

До своего падения дядя Миша был борцом классического стиля и тренировал секцию в школе Сергеева. Коротконогий мужик с бычьей шеей, он ходил по школе в спортивных штанах и в майке, на шее висел свисток.

Годам к пятидесяти он перенес инфаркт и ушел из школы на инвалидность, сел дома и стал сходить с ума от безделья.

Его жена работала, и потихоньку он стал заниматься домашним хозяйством: сначала просто ходил в магазин, потом начал стирать, дальше – больше.

Когда он позвонил маме Сергеева, чтобы уточнить рецепт творожного торта, папа на неделю перестал с ним разговаривать – он презирал таких мужиков.

Потом дядя Миша начал мыть окна и стирать шторы, его жопа красовалась на подоконнике, и мужики во дворе показывали на него пальцем и крутили головами с вопросом, а не сошел ли он с ума.

Вечерами он торчал в окне в бабском переднике на голое тело, во рту виднелся единственный зуб, он поджидал папу, чтобы перекинуться словами о футболе, который оба любили.

В тот день дядя Миша варил в огромном медном тазу варенье из райских яблочек, которые все называли китайскими. Редкая дрянь и на вкус, и на вид, вспомнил Сергеев.

Папа шел через двор, дядя Миша торчал в окне, облизывая ложку, которой снимал пенку с бурлящего варенья.

Дядя Миша окликнул его и что-то спросил. Папа Сергеева, серьезный мужчина, начал излагать, и тут дядя Миша увидел, что варенье выкипает. Он сказал папе: «Подожди, я сделаю огонь поменьше» – и убежал на кухню. Папа был оскорблен: его друг, борец, стоит в бабском переднике, без зубов, которые он перестал надевать, и варит варенье.

Он вошел в дом и больше с дядей Мишей не разговаривал.

Сергееву участь дяди Миши не грозила – папа давно уже с ним не разговаривал, он лежал на кладбище, раздавленный гранитной плитой с цифрами начала и конца. С женой Сергеев тоже давно не разговаривал – они прожили достаточно, чтобы понимать друг друга без слов, все уже давно было сказано, а то, что хотелось сказать вслух, не произносят.

Он вспомнил, как мама это делала: почистил морковку и лук и поставил тушить свои голубчики.

Через пару часов на медленном огне они поспели.

Он взял чистую тарелку и выложил их, полил сметаной, достал бутылку водки и припасенное с вечера пиво и начал, обливаясь слюной.

За этот стол, накрытый своим руками, никаких денег не хватит. В одних трусах он восседал на своей кухне, где не было рядом смотрящих в рот официантов и людей за соседними столами. Пошло, как в песне: рюмочка за рюмочкой, кусочек за кусочком. Медленно, не торопясь он выпил за папу, за дядю Мишу и еще штук пять ни за кого, просто так, под голубцы, оказавшиеся замечательными.

Он наелся, как удав, и пошел спать, пьяный и умиротворенный.

Во сне он увидел лавочку в парке, где мирно сидели молодые папа и дядя Миша. У папы опять была шевелюра, которую он потерял молодым, а дядя Миша сиял белыми зубами. Они болтали и смеялись. Сергееву от этой картинки и во сне стало хорошо.

История о том, как человек проник в тело, а попал в душу

Однажды Сергеев встал утром с ощущением, что сегодня что-то случится. Он не знал, на каком регистре сыграет Божественная арфа, но что-то должно было произойти.

Человек он был трезвого ума, если не пил, в предсказания не верил, нумерологию презирал как мракобесие, мог себе позволить маленькую слабость, если на его пути попадалась черная кошка: всегда ждал, когда пройдет другой человек и унесет на своих ногах неприятности.

Сам он стучал только по дереву и зажмуривался, если хотел отогнать от себя и своих близких собственные страхи. Человек осторожный, он мог спокойно сесть в ржавую «копейку» ночью темной и поехать домой с человеком, который не знает не только правил дорожного движения, но и правил общежития с человекоподобными.

Как-то проносило его, отводила невидимая рука, лишнего не давала, но и своего не забирала.

День начался обычно, как всегда, возник вопрос – идти туда, не зная куда. Работа у него была непыльная: он писал для одного журнала колонку обо всем на свете. Обо всем – значит, ни о чем. Когда подходил срок сдачи материала, он садился за стол и начинал мониторить тонкие струны своей души. Если чесался глаз, он писал о том, что большое видится на расстоянии, если жопа, то тут возникали более глубокие аллюзии, он с детства помнил пословицу «Жопа не глаз, не проморгается».

Возраста он был еще дееспособного, любви не ждал, гадил по-тихому, без плана, похоть свою укрощал спонтанно, без Интернета и клубов, где товар – деньги – товар.

Когда-то три раза полюбив и два раза женившись, он понял: любовь – это болезнь. Он не любил болеть, терял сознание, когда ему в школе делали «пирке», простенькую процедуру, а позже с отвращением терпел уколы в свое белое тело. Если вдруг у него случалась температура 36,8, то он ложился лицом к стене и давал распоряжения о собственной кремации. Жена на первых порах пугалась, а потом перестала реагировать и показывала детям, кем не надо быть.

Так вот, в тот обычный день он пошел в магазин за сигаретами и больше не вернулся.

Он шел в магазин с почти закрытыми глазами, досыпал стоя – этому он научился в армии, где месяц простоял на тумбочке в наряде по роте. Он спал стоя и при этом отвечал на звонки, уворачивался от дембельских ударов в хилую грудь и даже читал любимые рассказы в уме, как на мониторе.

Он шел, спал и натолкнулся на девушку с коляской. Девушка была никакая, все в ней не могло понравиться Сергееву: невысокая, некрупная, не брюнетка, волосики непышные, как и грудь без номера. Все в ней отдельно не понравилось, а вместе сработал навигатор: остановись и послушай.

Сергеев встал, как вкопанный столб посреди дороги, и замер.

Она что-то плела ему про мужа, который избил ни за что, про свою маму, к которой она уйти не может, потому что у мамы появился мужчина, с которым та хочет построить любовь. Двадцатиминутный доклад, как у нее все плохо, ошеломил – он не знал, как ее утешить, не мог найти слова. Он знал, как человек грамотный, что бродят такие артистки и разводят лохов на жалость, а потом клофелин – и шубы нет, и из холодильника забирали все, включая соевый соус.

Он должен был по уму стряхнуть с себя весь этот вздор, дать сто рублей за артистизм и пойти дальше и быть умным. Но не в этот раз. Он решил и сделал непоправимое.

В куртке у него были ключи от квартиры товарища, куда он иногда захаживал на спонтанные встречи с проникновением в другое тело. Он собирался их сегодня вернуть обладателю однокомнатного бунгало, но не вернул, позвонил, сплел историю, что очень надо, и дал отбой.

Потом они долго покупали в магазине все, что нужно для жизни, и поехали в Лефортово, где была квартира с пыльными окнами без штор.

Пока они ехали, она успокоилась, ребенок тоже перестал плакать, утомленный соской и молоком. Сергеев был неестественно спокоен и делал все деловито и четко, не глядя на себя со стороны.

Выгрузили вещи и коляску, въехали и еще пару часов молча налаживали быт, что в условиях наличия света, воды и доброй воли и отсутствия дефицита товаров первой и второй необходимости оказалось несложно.

Выкупали ребенка, он заснул. Сергеев приготовил ужин с водкой, и они сели за стол. Он выпил, она тоже. В доме было тихо, в домашнем освещении она оказалась совсем не страшной, оцепенение страха прошло, ей стало казаться, что беда отступила, и она даже два раза посмеялась двум шуткам из «Нашей Раши», которые ей рассказал Сергеев. Потом он почему-то стал ей рассказывать, как в детстве, в пятом классе, не помог птичке, которая билась в окно. За неделю до того он сделал на уроке труда скворечник на «пять» – тот получился крепким и красивым. Но без птички это был просто ящик с дыркой, как в туалете у бабушки в Колчине, куда он боялся ходить – снизу дуло и пахло совсем невкусно.

Птичка прилетела с раненой лапкой и билась в окно, умоляя Сергеева открыть ей и спасти. Родителей дома не было, и он не открыл, испугался, что она будет летать и гадить. Не открыл, задернул штору, и птичка пропала. Что с ней стало, он так и не узнал. Тайно желал ей спастись, но помнил это долго. Ее раненая лапка долго царапала его и смущала.

Он сам не понимал, зачем рассказывает ей про какую-то птичку из пятого класса, почему он здесь пьет водку на коробке от детской кроватки, купленной для чужого ребенка, зачем ему чужая девушка в два раза его моложе. Еще день назад, если бы ему какая-нибудь Ванга напророчила такую судьбу, он бы плюнул в ее незрячие глаза, забыв о приличиях. Но вот он сидит здесь и понимает отчетливо и ясно, что эту птичку он не задернет холодной шторкой и не уйдет в другую комнату читать на теплом диване книжку о пионерах-героях, как когда-то.

Он вернулся в свое тело, найдя свою душу.

Отвратительная ночь, или Кое-что из жизни пешеходов

«За каждый день приходится платить ночью» – такая нехитрая мысль посетила Сергеева в три часа ночи. Он ворочался уже три часа, но сна не было.

Откуда ему было взяться, если он спал весь день после жестокого бодуна – ездил с группой единомышленников в город Одессу на день рождения генерала, жестко и бережно курировавшего их украинский актив в интересах хозяев.

Частный борт унес к морю группу предпринимателей на двухдневный уик-энд с плясками и половыми излишествами.

Одесса встретила теплом, морским духовым оркестром и накрытыми столами в ресторане на берегу моря.

В Одессу хотели все. Миф о том, что Одесса – нечто, живет до сих пор. Привоз, Оперный театр, лестница и колорит: что это – никто не знает, но эта хохма еще работает.

Колорит исчез вместе с его носителями, переехавшими с берегов Черного моря на другие берега и другие континенты.

В прошлом веке представители южнорусской литературной школы, Бабель, Катаев, Багрицкий и Петров, создали этот миф, а сами уехали в холодные Москву и Питер плакать по Одессе. Потом то же самое совершили Жванецкий и другие: проделали путь старших товарищей и до сих пор мерзнут в Москве. А Одесса без людей не Одесса – так, немножко Ильичевск с Конотопом.

Такое частное мнение болеющего от перепоя Сергеева оскорбило его товарища, который, будучи арбатским парнем, бредил Одессой. Они поругались, и Сергеев еще на два дня окунулся в болезнь, известную в народе как последствия бодуна.

Однако хворь эта, как всегда, отступила вместе с курортными впечатлениями. Не надо ворошить прошлое – в книгах об Одессе все изложено, и для этого не надо приезжать на первое еврейское кладбище и искать ушедших мудрецов. Проблемы с жильем в Риме не изучают по обломкам Колизея.

Надо было ехать на работу, радио бурчало, что везде пробки, встреча, назначенная в центре города, не отменилась, и Сергеев поехал со скоростью самодвижущейся коляски начала века.

По радио рассказывали, что сто лет назад Пушкин за десять минут доехал в ресторан «Яр» – долетел на ямщике и написал об этом бессмертные строчки, а Сергеев едет к «Яру» уже час и ни хера про это не напишет, потому что нет слов, кроме матерных.

Он ехал и не понимал, зачем ему под капотом три сотни лошадиных сил, если они стоят в стойле, а он уже выкурил полпачки сигарет и прослушал шесть рекламных блоков и пять советов, как сохранить здоровье и потенцию с помощью «Золотого конька».

Про пешеходов и индекс цен сыра на оптовом рынке Москвы никто по радио не говорил, не говорили о валокордине и о заторах городского транспорта – только о машинах, ценах и скидках на пентхаусы в районе Большого Сити.

Нервов ехать не хватило, и Сергеев на Маяковке вышел из машины и пошел по Тверской.

С утра народ был поприятнее – выспавшиеся люди менее агрессивны, да и надежда, что новый день что-то изменит в их жизни, позволяла если не полюбить человечество, то хотя бы его потерпеть.

Когда-то у него был отличный навык ходить пешком в любой толпе. Тут нужны были особенное изящество, смена темпов, оценка препятствий, умение огибать мамаш с колясками, инвалидов и прочие уличные уловки, приобретенные в безавтомобильное время.

Сергеев шел в метро. Там тоже была определенная система движения, необходимо было умение ввинчиваться сбоку на эскалатор, занимать позицию в вагоне, беречь карманы и преодолевать запахи. У входа на него налетела коляска с полтонной обоев, раздавив ногу и ботинок за пятьсот долларов, потом толпа его отшвырнула от эскалатора, потом в кассе он не знал, сколько стоит билет, и он пошел на улицу, поняв, что за пятнадцать лет растерял всю квалификацию уличного человека.

Свернув в переулок, он пошел по Трехпрудному переулку в сторону Бронной, где его ждал человек.

В переулке было тихо, по мостовой брели аккуратные старушки, растерявшиеся в своем городе. Раньше они закрытыми глазами шли на Палашевский рынок за мясом и овощами, потом в «Диете» на Бронной докупали молочное и колбасное и шли домой. Теперь все менялось каждый день – тротуаров не было, они брели, подгоняемые крякалками и гудками полированных монстров, в которых сидели люди, согнавшие их с тротуаров. Теперь их гонят с проезжей части, как помехи в движении. Завтра, как планировалось, их отправят – кого в Куркино и Кожухово, а кого на Хованское и Кунцевское.

Нужно было перейти бульвар, всего десять метров, но машины ползли сплошным потоком. Сергеев безропотно стоял со старухами, ожидая зеленого света, которого не было пятнадцать минут. Он дернулся на переход, надеясь своим телом остановить поток, из джипа высунулся человек и жезлом ткнул его в рожу. Сергеев вернулся на обочину, страшно захотелось взять лом и бить по этим лакированным машинам, пока его этим же ломом не покалечат озверевшие хозяева частной собственности.

Через полчаса, перейдя бульвар, он шел в кафе и думал: «Блядь, а люди так живут каждый день». Он с бабками и здоровый порвал нервы за полчаса, нужно что-то делать.

Он вспомнил, как сам гулял по бульварам: останавливался возле игроков в шахматы на Тверском, глазел на девушек на Страстном, завидовал на Гоголевском неформалам, которые там собирались. Теперь в этих местах было пусто. Особенно запомнились газетные щиты, у которых стояли люди и читали советские газеты, выискивая зашифрованные смыслы, непонятные тем, кто не был знаком с языком кодов и намеков.

По ногам читателя с другой стороны можно было понять, что он читает и как понимает. Газеты можно было купить, но читать на бульваре считалось особым шиком – для тех, кто понимает.

Он вспомнил свою первую поездку в Лондон. В выходной день он пошел пешком от вокзала Чаринг-Кросс в Сити. Его смущала звенящая тишина пустынных улиц, машин не было – только несколько грузовичков ремонтных служб у офисов и пьяная старуха, лежащая у входа в офис страховой компании, где она спала у тепловой завесы на ковролине с логотипом. Пустой район, живущий только в рабочие дни, пугал чернотой окон после рабочего дня.

Такой Москвы не хотелось, не хотелось, чтобы бабушка из Трехпрудного спала у входа в «Ренессанс-капитал», да и не заснет она там, подумал он, охранники не дадут, передадут в 108-е отделение в обезьянник.

У гастронома на Большой Бронной он остановился передохнуть – раньше мог часами ходить по городу в плохих ботинках по разбитым тротуарам, листать ногами книгу Москвы – самой неудобной для прогулок столицы. В этом городе ходоки никогда не уважались, не было ни одного куска города, где можно идти пешком, не опасаясь грязи и брызг из-под колес.

Парижане могут по Большим бульварам пройти шесть часов, не пересекая проезжей части, лондонцы – переходить из парка в парк, а в Москве с этим плохо, то есть никак.

Гуляют по улицам Москвы по двум причинам: если спать негде или из дома выперли за проступок. В основном это бомжи и молодежь неприкаянная, сбивающаяся в стаи по интересам. Все они какие-то грязные, разноцветные, вместе держатся, чтобы не пропасть поодиночке, или поддерживают друг друга, чтобы не упасть в грязь. Вот такой пейзаж увидел Сергеев, ступив на землю из авто и очутившись в другом мире.

В мире прохожих не было уверенности в завтрашнем дне, никто из них не думал о нем – неизвестно, чем закончится сегодняшний.

Правило буравчика

Сергеев с физикой был не в ладах. Если к физике добавить алгебру с геометрией и химию, то останется немного предметов, в которых он хотя бы что-то петрил, – так говорила его классная руководительница Евгеша, редкая женщина по части выпить кровь нерадивому ученику, то бишь Сергееву – мелкому восьмикласснику из советской школы. Происходило все это в период преодоления культа личности Сталина.

Сталин, что удивительно, в этом случае был ни при чем, просто один ученик в среднестатистической школе забил на учебу в связи с вновь открывшимися обстоятельствами чужой личной жизни.

Он узнал в конце августа, что его друг, сын матери-одиночки и брат проститутки, живет с женщиной – со взрослой женщиной из бараков маслозавода.

Савицкий по кличке Глист, совершенно рядовой и дохлый, но при этом высокий, у которого не было ни магнитофона, ни даже сраненького разряда по игровым видам спорта, стал жить с женщиной! Реально ходит к ней вечером и уходит утром, как большой.

Сергеев дружил с Савицким с пятого класса, у них даже была общая тайна – они вместе искали на речке целое лето клад. Перерыли гору земли и ничего не нашли, кроме битых бутылок и пары монет советского периода, за которые можно было купить только спички. Между ними тайн не было, а тут такие дела, не до учебы стало.

Савицкий удивил Сергеева своими амурными делами сильнее, чем полет Гагарина, произошедший в апреле того же года. Полет первого человека к звездам – радость для миллиардов землян, а вот Савицкий со взрослой бабой – тут и сказать нечего, пришлось терпеть целую неделю, пока он ездил в деревню помогать своей бабке.

Приехал Савицкий только в понедельник, заставил, сука, терпеть лишних два дня, довел Сергеева до полного нервного истощения.

Самому Сергееву на сексуальной ниве особо хвастаться было нечем: несколько жалких поцелуев с Лидкой после танцев во Дворце пионеров в актив не запишешь – противная она была, жалкая, всем давала, кто настаивал, да и пахло от нее как-то невкусно, то ли гланды у нее были больные, или от страха она выделяла защитные запахи, как мелкие грызуны, загнанные в угол.

Других успехов не было, хотя Сергеев работал в данном направлении, теорию знал неплохо, много раз с воображаемым противником проводил лабораторные опыты, но испытаний на местности не случилось, а вот Савицкий взял и удивил – в тихом омуте замутил такое! А другу ни слова! Пусть теперь нож отдаст и лупу, друзья так не поступают, друзья в долю берут.

В их пролетарском дворе все пацаны говорили, что уже попробовали и нашли дорогу к иным частям тела, а Сергеев не нашел, врал, будто было на даче у бабушки с одной… но в деталях путался, рассказывая об этом у теплой стены котельной, где все гнали свои сказки 1001 ночи. Сергеев наврал неудачно, его вывели на чистую воду и даже обидно назвали «целкой», что было очень больно и унизительно.

Только играющий на скрипке Вадик был ниже его. Он в котельную не ходил, упорно учился в музыкальной школе. Когда он шел по двору, все его приветствовали матерными словами и бросали в него камни и собачье говно, которого кругом было больше, чем снега.

Сергеев тоже орал на Вадика вместе со всеми, хотя у них были неплохие отношения – они собирали марки, менялись ими и долго могли говорить о книгах и дальних странах.

Но он не хотел быть как Вадик, он хотел быть как все, сильным пацаном, а Вадик не стремился быть со всеми и не стал.

Основная масса дворовых авторитетов строем пошла в колонию отбывать первые ходки, продолжая путь своих отцов и старших братьев, а Вадик пошел своей дорогой в консерваторию. У него не было отца и братьев, у него была только мама, а она желала ему другого пути. Он и потом один из первых уехал в Америку и стал дирижером.

Сергеев провожал его в 75-м году, пришел ночью в пустую квартиру, где уже не было вещей, они сидели на полу в пустой и обшарпанной комнате, и Вадик с жаром говорил Сергееву, что это его шанс и он его не упустит.

Так и случилось – он все сделал, как хотел, а Сергеев еще не сделал, он ждал на лавочке Савицкого с отчетом о подробностях его постельной жизни.

Савицкий сам пришел к нему на следующий день, он был другим человеком. Сергеев ждал подробностей и не получил их – Савицкий не желал говорить, дал понять, что не его это собачье дело, тайна, покрытая мраком, не открылась.

Савицкий нашел свою часть клада, а Сергеев нет, ему пришлось ждать целых два года.

Скованные обузами брака

У Сергеева было три брака: неудачный первый – по расчету, восхитительный второй – фиктивный, ради прописки, и третий, в котором он пребывал по любви, но очень долго.

У него был товарищ, который каждую половую связь оформлял нотариально, их за всю жизнь набралось семь, и только болезнь остановила его страсть ходить в загс после каждого сношения.

Были и другие люди вокруг него – те, кто со своими женами только вел совместное хозяйство, а другие естественные надобности справлял на чужих подушках. Хозяйство их со временем разрасталось, и одна мысль, что жене нужно отдать половину, успокаивало их постоянное желание изменить картинку на своем жизненном мониторе, где старая заставка надоела до рези в глазах.

Жены делали круговые подтяжки и отправлялись в кругосветные круизы, кромсали свои тела полостными операциями, кололи в себя яды и клетки диковинных животных и не понимали, что дело совсем не в этом – никто не забыт и ничто не забыто, но вспять время не повернешь. Укорять собственного мужа, что он не так, как раньше, бросается на тебя днем и ночью, не поет по утрам в душе и не зовет в гостях укрыться в ванной для скоропалительной любви, – это норма, а не патология.

Их надо уже жалеть, а не склонять к действиям, прямо вредящим здоровью. Один даже чуть не задохнулся, исполняя сложную композицию в неудобной позе. Если вам хочется, чтобы он окоченел во время экстаза, значит, вы не мать ваших общих детей, а приговор собственному счастью.

Весь этот монолог Сергеев произнес про себя, под одеялом, отвернувшись после неудачного фул-контакта с дражайшей половиной, которая приготовила ему на ночной десерт спектакль с гаишником с большой дороги и его жертвой, предлагающей себя в качестве натуральной оплаты.

Сергеев-гаишник пошел не по сценарию, телом пренебрег, тупо попросил рассчитаться с государством через сберкассу или дать наличными со скидкой за обналичку. Жена завизжала, ослепленная ненавистью к коррупционеру в собственной постели, и ушла в гостиную, продемонстрировав таким образом презрение и возмущение фактом проникновения коррупции на святая святых – территорию любви.

На этой территории давно царил разгул мракобесия, стороны применяли недозволенные приемы – сначала Сергеев зарядил врача, который в мягкой форме объяснил жене, что в связи с симптомами болезней внутренних органов необходимо оставить в покое рабочий орган мужа. «Излишнее волнение может повредить его состоянию, попытайтесь понять, что живой муж, приносящий в дом деньги, лучше больного, приносящего неприятности», – сказал доктор. Он блестяще справился с заданием по деморализации противника, жена отстала от Сергеева и переехала к дочери воспитывать внука, но перед уходом заказала на всякий случай отворот для остальных баб, которые, не дай Бог, появятся и посягнут на ее законное место.

Ее старинная подруга присоветовала целителя, бывшего контролера из СИЗО № 1, который прославился тем, что мог на расстоянии и по фотографии отбить яйца любому мужику, если тот только задумается об измене (метод отворота не разглашался).

Контролер был на вынужденной пенсии, его туда отправили за оказание телекоммуникационных услуг сидельцам изолятора (он на своих яйцах носил в ночные дежурства тяжеленные «моторолы», еще старые, с крышкой и усиленной батареей). Он жалел потом, что не дожил до легчайших и супертонких трубок нового поколения, которые не так натирают мошонку.

Загубив карьеру и яйца, он стал искать свое место в жизни и нашел двух пацанов, которые по его команде встречали темной ночью пациентов, били их для профилактики по жизненно важным органам и говорили, что в следующий раз оторвут «это» вместе с головой, забирали кошелек и, конечно, мобильный телефон, который целитель уничтожал как причину своих несчастий.

Через две недели Сергеев возвращался от девушки, которая бережно и нежно играла с его хозяйством, уже обреченным. Перед носом у него оказались два ученика дистанционного целителя, он ждать не стал, сунул одному в рожу электрошокер, тот сразу, видимо, кончил и лег в ногах. Второй, как в плохом кино, выпрыгнул с ногой типа Джеки Чана, но не удержался на хилых ноженьках и рухнул своей тупой головкой на бордюр, затих, а потом завыл, как собака, подцепленная кованым сапогом бывшего кинолога-пограничника, соседа Сергеева, устало бредущего с работы, где он стерилизовал своих бывших питомцев по заказу мэрии.

Без сыворотки правды они выложили Сергееву, кто их нанял, и он попросил своих осведомителей больше его не беспокоить.

Целителю он подослал налоговую инспекцию, и она с радостью стерилизовала того на полную катушку. Целитель заболел, да так сильно, что потерял свой дар и заодно лишился нетрудовых доходов и покоя.

Мстить жене Сергеев не стал – что возьмешь с глупой бабы, цепляющейся за прошлое, но яйца стал беречь от чужого глаза и носить, как хоккеист, пластмассовую накладку на всякий случай – вдруг ей взбредет повторить попытку?..

Случай, когда эффект бабочки Лоренца не работает, или Ошибка Маркса

Сергеев лежал на диване и ждал возмездия, небеса молчали.

Молчала и жена, заставшая Сергеева с домработницей в недвусмысленном положении – в позе вид сверху.

Бес попутал Сергеева в обычный рабочий день, когда он днем вернулся домой собраться в командировку.

До этого у него никогда не появлялось желание завалить домработницу, хотя близость между ними была. Первым попался Сергеев, когда домработница застукала его в туалете голого и беззащитного, справляющего нужду, совсем не малую. Увидев его красное от напряжения лицо, она отпрянула, смутившись, и Сергеев долго не выходил, ждал, когда за ней хлопнет дверь.

Через какое-то время он сам застал ее на своем горшке, уставшую после пятичасовой работы, писавшую на дорожку.

Пелена предрассудков упала, они увидели друг друга, и тайны между ними не стало. Далее должна была последовать развязка или кто-то должен был уйти. Сергеев из дома уходить не собирался, а у работницы другого места не было, но падать в койку хозяина в ее планы не входило.

Вмешался бес и все попутал.

Когда Сергеев ввалился в обед в отчий дом, атмосфера там была накалена.

Радио исполняло песню Кристины Орбакайте «Перелетная птица», в холле, ритмично покачивая задом, труженица метлы и совка мыла пол в позе, не вызывающей сомнений. Сергеев залюбовался грацией половых работ и завел с ней беседу о смысле ее жизни.

Отвечать, стоя раком, на судьбоносные вопросы неудобно, да и все как-то неожиданно случилось. Когда ее принимали на работу, одним из условий было не разговаривать с хозяином, а тут целая дискуссия в неудобной позе. Можно бы и прерваться, но опоздать на электричку было смерти подобно.

Диалога не получалось. Она двигалась задним ходом и отвечала невпопад из-за прилившей к голове крови. Напряжение нарастало, звонок в дверь показался спасительным – пришла хозяйка.

Опытным взглядом оценив мизансцену, она все поняла – ее благоверный бил копытами, бедная жертва пыталась сохранить рабочее место, и пока еще ничего не произошло. Как хорошо, что в салоне она отказалась от новой услуги «макияж зубов в тон помады» и пришла в самый переломный момент. Еще минута – и пришлось бы проломить череп охотнику за косулей. Грех на душу брать не хотелось, и она ушла в ванную унять отрицательную энергию. В то же время в Индонезии местное МЧС дало отбой штормового предупреждения, Лоренц оказался не прав в частном случае.

Весь вечер за чаем Сергеев отбрехивался от вопросов о своей похотливой сущности – он твердо помнил священное правило любого ходока: полный отказ, никакого сотрудничества со следствием.

Когда-то его товарищ прославился тем, что отбил все наветы в ситуации, хотя лежал с подругой жены на супружеском ложе без нижнего белья. Он доказал жене (являясь членом КПСС), что объективная реальность, данная нам в ощущениях, – это ложный постулат Маркса, и потом даже защитил по этой теме диссертацию, взорвавшую ученый мир.

Ученый совет аплодировал стоя, жене тоже пришлось поверить. Она подтвердила пословицу «Не верь глазам своим».

У нас всегда так – если любая бабочка даже не взмахнет крыльями в Бразилии, то в России конкретно кого-то поимеют.

1001 день без Маши

Глава 1

Горький чай отчаяния

С.С. сидел в ресторане и отмечал юбилей – почти три года он жил без Маши. За эти годы ничего не изменилось – она жила со своим мужем, он со своей женой, все остались при своих, ничья.

Он сидел за столом и первую рюмку выпил за время, когда счет мог быть другим: он мог бы поставить мат своему браку, потерять пару дорогих фигур, стать из пешки ферзем и выиграть. Но жертвовать своими дорогими фигурами не стал, пожертвовал маленькой дорогой пешечкой, очень ценной фигурой, способной стать королевой на его шахматной доске. Но в эти шахматы он оказался слабым игроком…

Он выпил и мысленно послал сообщение той, за которую он сегодня пьет один.

Он всю тысячу дней разговаривает с ней, жалуется на жену, партнеров, плохую погоду и бессонницу. Звонить, как раньше, в пять утра он уже не может – чужая семья у его девочки.

Он безропотно ждет ее утреннего звонка, когда она едет на работу, а потом и вечернего, и так каждый день.

В выходные связь прекращается – в субботу и воскресенье звонить нельзя. Он знает это и терпит. Научиться этому было нелегко, невозможно было смириться с таким расписанием. Почему нужно терпеть, когда хочется услышать родной голос, – пустой вопрос, но терпение и труд все перетрут. По такому рецепту С.С. перетер все свои жилы и канаты и научился жить по новому календарю.

Отношения в удаленном доступе продолжаются до сих пор, разговоры стали спокойнее, когда он ей жалуется иногда на свою половину, у нее очень редко проскальзывает обида: ты ничего не сделал, чтобы было иначе. Этот список выжжен на его сердце каленым железом («Нет ребенка, нет даже собачки…»). Он тогда молчит или с жаром убеждает, что так лучше. Себя он давно убедил, что все произошло правильно. Каждый раз, когда с ним что-то случается, он говорит себе: «Ну вот, а как бы было в другой комбинации?», понимая в глубине души, что жизнь – это не комбинации на разных снарядах, кольцах или коне, это многоборье, и твое копье, посланное в чужое сердце, пробьет его. Это у купидонов стрелы в сердце ничего не разрушают, на то они и купидоны, толстые мальчики. Им все нипочем от картонных стрел, а толстые старые мужчины не должны баловаться колющими предметами, это больно другим…

Вторую рюмку он выпил тоже за Машу, с благодарностью, что она у него была и есть, что пожертвовала ему кусок своей единственной жизни, простила, живет с ледяным сердцем и никак не оттает, не дает своему сердцу еще раз открыть дверь – боится, что опять нарвется на чужие препятствия, на стену, за которой пустота. Дверь заперта, ключ брошен в реку, можно нырнуть и поискать в темной воде, но нет сил и желания барахтаться в тине и мусоре прошлого.

За эти три года он виделся с ней всего шесть раз, встречи были короткими и горькими, как горький чай отчаяния, который он пил вместо водки. Они, как правило, долго планировались, часто откладывались из-за нелепых обстоятельств. С.С. раньше нервно ждал, потом перестал ждать. Когда они наконец встречались ненадолго, то возникала дикая напряженность, которую даже алкоголь не брал. Она успокаивала его и уходила с виноватой улыбкой – извинялась, говорила, что ее ждут.

Сначала он орал: «Кто ждет? Кто имеет право ждать?» – но потом успокаивался, напивался один и шел домой ждать следующей встречи, не приносящей ничего, кроме боли.

Ежедневные разговоры с Машей проходили по границе «жарко – холодно». Со временем выработался круг тем, которые были запрещены: нельзя было говорить о прежних чувствах, нельзя апеллировать к воспоминаниям – они толкали в прошлое, а оно закрыто железной дверью, за ним забвение. Что умерло, то умерло, как говорят неделикатные люди, для которых чужое чувство – блажь и слабость. Есть и другая точка зрения, но она непопулярна.

Это танец между огнями, где любое неверное слово обожжет, неверный шаг лизнет языком пламени, и ожог больно напомнит о том, что ушло, растворилось в отчаянии, боли и свинцовой тоске.

Табу иногда нарушалось – или от дождя, бьющего в окна с утра, или от нечаянного взгляда на туфли, купленные вместе, или просто так, когда на душе почему-то черной вуалью лежит серая мгла. И тогда прорывались какие-то слова из прошлого лексикона, такие простенькие, когда на обычный вопрос «Ну как ты?» открывался шлюз и поток слов о том, что с тобой на самом деле, смывал все шутки, которые уже надоели, которыми пытаешься прикрыться, спрятаться за ними, ответить походя, чтобы скрыть настоящую боль.

Каждый из них знал, что ничего не умерло, однако возврата в прошлое нет. Его можно было сымитировать, отпустить вожжи, расслабиться, но потом будет больнее. Перетерпев острую боль, достаточно лишь вспомнить о ней, как опять окажешься на зыбком льду, где айсберг всегда смертельно поразит твой личный «Титаник».

Такую слабость они проявили всего один раз за эти три года, всего один раз наяву. Сколько раз это было во снах и бессонных ночах – не счесть, но кто считает ночные головокружения и терзания на дыбе, куда каждый загоняет себя без посторонней помощи…

В жаркий июльский день С.С. оказался за городом на встрече с партнерами. Большая компания ужинала на берегу пруда. С делами было покончено, ужин должен был завершить успешные переговоры. Пить на жаре не хотелось, разговаривать тем более, и он отошел от стола и позвонил Маше – просто так. Он всегда звонил после ее работы, и она разговаривала с ним ни о чем, как с подружкой, чтобы быстрее время прошло в пробке.

Она ответила сразу, и он отчитался за день. Он всегда так делал, ему это было нужно, чтобы в шелухе рутинного разговора найти золотую песчинку, интонацию из прошлого, так согревающую его остывшую душу.

Он просто так, ритуально, спросил, не хочет ли она его увидеть. Он знал, что она не может, знал что пятница – это дачный день, святой ритуал для городского обывателя. На дачу не ездят, лишь когда кто-то умер или заболели дети, а так просто не поехать на дачу – немыслимо.

Она всегда отвечала слегка виноватым и грустным голосом: «Ты же знаешь – дача!»

Раньше, когда они были вместе, на дачу она ездила только в субботу и всегда возвращалась в воскресенье утром, чтобы побыть с ним.

Но наступили другие времена, два дня и вечер пятницы входили в список, в котором его не было. Он терпеливо ждал утра понедельника, чтобы час болтать с ней о прошедших выходных, она в понедельник утром всегда была словоохотлива, много говорила и много спрашивала.

Но в этот раз она сказала: «Заеду на часик» – и положила трубку.

Он даже не стал ждать – так бывало. Потом раздавался звонок, который ставил крест на желанном, кто-то сверху давал сигнал внешним силам остановить порыв и смахивал черной лапой жалкий росток ожидаемой радости.

В тот день на небесах был короткий день или корпоратив, и Маша доехала. Он встретил ее и понял, что сегодня их день. Он взял ключ от наемной яхты и пошел на причал.

Они сидели на палубе и смотрели друг на друга.

Его била дрожь, уличная жара не могла унять озноб. Она положила на его руку свою сухую ладонь – его всегда удивляла сухость ее рук, никакие кремы не избавляли от этого. Он чувствовал в этой теплой шершавой руке тысячи бархатных волосков.

Ее прикосновение успокоило его душевный шторм, он стал тише, задышал ровнее и даже стал говорить что-то веселое – ему всегда было трудно рассмешить ее, она не любила анекдоты и приколы, не отвечала на его тупые наезды. Просто ей не нужна была эта пустая болтовня, она не любила разговоры о любви, о том, что ей хорошо, не говорила о своих страхах, не любила болтать – слова ей были не нужны, хватало глаз, рук и голоса. Она умела слышать и слушать, все определила ее масть – рыжая везде, от головы до пят.

Рыжие – это отдельный мир, их инопланетное происхождение – известный факт, это отдельная раса землян, занесенная с упавшего спутника Земли. Он упал когда-то на Землю, оставив на дне кратера несколько хромосом, которые в результате биологической эволюции дали побочное явление в процессе трансгенных мутаций. При взгляде на нее становилось понятно, что обезьяной здесь и не пахло – пахло вкусно, головокружительно, не по-человечески, пахло тайной и чудом.

Этот наукообразный бред он вспомнил в тот день от нервов, когда-то она просила выяснить, почему рыжие такие, не похожие на других. Он поленился посмотреть в источники и придумал весь этот бред, чтобы развлечь ее, но особенность в модели поведения и сознания в ней была отдельная, не похожая на женщин других мастей и рас.

Они еще полчаса посидели, взявшись за руки, его уже искали за столом, но он не брал трубку, потом она сказала: «Пора» – и уехала домой, но Сергеев не расстроился. Почему это с ним случилось, он понял позже.

Через час она позвонила и сказала, что дома спокойно, никого нет, если он хочет, можно увидеться еще. Он бросил гостей и полетел в город, все пятничные пробки раздвигались, как воды Иордана. Он бы заставил водителя взлететь, если бы неземные силы его не услышали. Но они услышали, и он оказался в кафе, где они много лет встречались почти ежедневно.

Многое видели и слышали стены этого заведения: те песни, которые он ей пел, и слезы, которые она роняла в бокал, когда он с ней прощался, упреки, которыми они жалили друг друга во время редких ссор, и слова, реки слов. В них он топил ее в периоды маниакальной страсти, он хотел каждый раз сказать ей все и еще чуть больше, каждый раз чувствуя, что потом будет жалеть о несказанном. Оказалось, что правда.

Сколько дней и месяцев после он взрывался недосказанным, недопетым, несбывшимся, слова намывали песчаные сфинксы укора, дамбы, за которыми ему не дано было уплыть.

Но она приехала, и он стал прежним. Они вместе выпивали, как когда-то. Она ухаживала за ним, как за своим мужчиной, она не забыла, что он любит и как ест, она все помнила, и роль эта была ей не отвратительна.

Он говорил ей все – все, что хотел, все, что накопилось в нем за все дни молчания. Она несколько раз плакала, он не успокаивал ее. Это не были слезы обиды – два потока слились в одну реку, и их несло, они ломали преграды, возведенные не силами природы, а собственными усилиями, чтобы забыть, извести и вытравить из себя все прежнее, что саднит и ранит.

Время относительно только у нобелевских лауреатов, а у простых смертных оно абсолютно.

Оно проходит, и стрелка, добежавшая до отметки «пять», остановила ту ночь, связавшую их на короткий промежуток, – всего одна ночь с развязанными руками и устами.

Он вырвал из нее все слова, которые она отказывалась ему говорить два года. Эти слова он вырвал из нее, как когда-то пуговицы с платья, которое ему показалось неприличным. Он тогда порвал это платье и сейчас вспоминал об этом со стыдом: ну зачем? Что он желал тогда доказать? Научить? Чему он мог научить и кому это было надо?

Многое он вспомнил в это утро, возвращаясь домой, – сколько злого и несправедливого он сотворил с ней. Он знал: он неявно искал повод доказать себе, что они не пара, пытался убедить себя, что она ему не подходит. Он понимал свою низость и подлость, но сделать с собой ничего не мог. Решал свои проблемы за счет близкого человека и закрывал глаза на причину, а доставалось ей – ни за что ни про что.

Он записал слова на жестком диске своего сердца, чтобы потом, в минуту крайнего отчаяния, предъявлять себе, как спасательный жилет на корме своего тонущего корабля. Пока она ехала домой, он звонил ей, они говорили, смеялись, плакали, но утро неумолимо стирало кино, в котором они сыграли свои лучшие роли.

Глава 2

Утро возвращает все вспять

С.С. вернулся домой усталый и раздавленный. Уже в машине он понял, что кино закончилось, он еще сумеет какое-то время крутить его на медленной скорости, но новых серий или даже эпизодов уже не будет, не будет и закадрового текста, слов, которые она не скажет, – просто ничего больше не будет, ничего…

Он долго стоял под душем, смывая напряжение прошлой ночи. Душ сделал все, чтобы вода своей энергией поглотила его боль хотя бы на время.

Он лег спать и проснулся глубоким вечером, когда непонятно, то ли день, то ли ночь.

Он лежал спокойно, без привычных блужданий по страницам книги, которую читал без Маши уже почти три года.

Он без нее стал другим – старым, потрепанным мужиком, сидящим дома в одних трусах. Он редко выходил из дома. Водитель быстро почувствовал, кто в доме хозяин, и перестал задавать с вечера привычный за десять лет вопрос: «Куда завтра, шеф?» А шеф не знал, куда завтра и куда послезавтра не знал, не хотел знать. Спал и ел, иногда выпивал один дома, просто так, как бобыль. Жена первое время смотрела на него удивленно – она не привыкла за много лет видеть его дома и даже иногда, когда его морда надоедала ей до смерти, говорила в сердцах: «Хоть бы ты сходил куда со своей бражкой!» – имея в виду его компанию почтенных дружков-мудаков, хватающих последние плоды на засыхающих деревьях, которые они посадили давно. Дома они тоже построили давно, и дети их давно уже выросли. Он смотрел на нее удивленно: когда его неделями не бывало дома и он летал в другом измерении, она говорила: «Когда же ты уймешься? Береги себя! Ты нам нужен!» И вот он здесь, послушный, как мягкая игрушка-мишка на диване, а так тоже плохо. Всем плохо. Кому же хорошо?

В период острой фазы раздрая он оказался за столом в бане с уважаемыми людьми, он был в состоянии, когда молчать невыносимо. Он и поехал туда, чтобы среди людей отвлечь себя от нестерпимой боли. Тайный мотив все-таки был – туда ходили два мужика, у которых были романы с девушками: не интрижки, а настоящие романы из разряда «последняя любовь». Он хотел косвенно получить совет – типа как дела, какие перспективы?

Оказалось, что отмечают день рождения запутавшегося в сетях внебрачной любви фигуранта, который в первом тосте встал и с гордостью и удовольствием объявил:

– Я ушел от жены, живу со своей девушкой, она беременна, пожелайте мне удачи. – И сел под взрыв эмоций.

Часть тех, кто никогда не уйдет, почувствовали себя оплеванными. Кто сам признается, что кишка тонка и очко не железное? Только двое, включая С.С., аплодировали и завидовали решимости и воле. Он нашел в себе смелость и слова для бывшей жены, избежал фальшивых суицидов и укора в глазах детей, он решил: это его жизнь, и другой не будет, и шанса полюбить больше не будет.

Вторую жизнь ему подарило небо, и он взял, не отвернулся, не отбросил руку судьбы – поцеловал и пошел своей дорогой…

С.С. остро почувствовал, что он не потянет, не сможет. Он встал с пятнами на лице и сказал:

– Всегда есть те, кто сам выбирает. Это не вопрос денег или условий – это характер. Человек выбрал судьбу, я – нет, я горжусь и завидую.

Все захлопали – те, кто сможет, и те, кто никогда даже об этом не подумает, просто выпили – ведь в бане это первое дело.

После этого дня и началось его затворничество и тихий сон поверженного льва, выпавшего из прайда и уступившего свою самку новому вожаку. «Все правильно, – утешал он себя. – Природа сильнее человека».

Самое большое разочарование он испытал, когда рухнул миф об особости и отдельности его с Машей случая. Когда ему говорили: «Ты мудак», – он смеялся: «Ну ладно, это у вас так, а у нас особый случай, у вас нет таланта любить, вам не повезло». А когда у него закончилось так же, как у дяди Пети с тетей Зиной (мордобоем и словами, после которых точка невозврата), он все про себя понял: «Ты не орел, не герой, и место твое на продавленном диване с кроссвордом и чаем с липовым медом».

Еще год его звали на новые игры, он попытался пару раз и перестал – надоело. Но товарищи решили его спасти.

Они звали его в свои недетские игры, предлагали испробованных и брошенных девушек, спаивали его, чтобы он сдвинулся с мертвой точки, которая стала точкой замерзания.

Он иногда, поддавшись их напору, гарцевал с ними, но чужими девушками брезговал. Прошлое щитом стояло между ним и остальными, они говорили ему: «Да плюнь ты, она никто, скажи спасибо, что эта жаба отскочила, это уже не твоя головная боль, пусть ее новый хорек про нее думает, мы тебе таких вагон подгоним, только мигни».

Он пробовал, но не мог, не получалось. Он не отвечал им, просто глупо улыбался – ну как объяснить тем, кто не знает, что ты на шестом десятке каждый день ждешь звонка от человека, который уже давно не твой, а ты ждешь, чтобы просто услышать чуть хриплый, до боли родной голос, который скажет просто: «Привет».

Глава 3

Машин взгляд со стороны на руины непостроенного дома

Она ехала домой и говорила с ним, добирала, как пловец, в свои легкие последний кислород перед всплытием. Толща прошлых дней давила на нее и тянула на дно.

Она тоже барахтается в этом омуте столько же дней. Трудно плыть в соляной кислоте – шутка из старого анекдота была очень точной, она описывала Машино состояние.

Приехав домой, она тихо проскользнула в свою комнату, где мирно спал ее благоверный. Он достался ей на руинах прошлого, она приняла его внимание в тяжелые дни, когда они бодались с С.С., выясняя, кто круче и больнее ужалит. Эта борьба самолюбий все поломала.

С.С. ничего не хотел делать для нее, не хотел обременять свое безмятежное бытие, у него все было хорошо: дом, ребенок, будущее. У нее в сухом остатке – только слезы и пустота в зажатом кулаке.

Она всегда хотела жить с ним рядом, на одной улице, жить с его ребенком. Но он даже собачки не купил, смеялся: «Зачем тебе собачка? Я твоя собачка, люби меня».

Но он был совсем не ласковой собачкой. Он был псом, иногда свиньей, отодвигающей ее на второй план. Она и не претендовала на первый, но что-то он должен был делать для нее, хоть малую малость. Ничего он не делал и еще злился, понимая, что не прав.

Когда она, заливаясь от отчаяния вином и слезами, бессонными ночами танцевала в каких-то клубах, мальчик всегда был под рукой, он был рядом и не мешал, но всегда отвозил домой и давал некую устойчивость и равенство с другим, тем, у которого семья, – ну и у нее семья. Это равенство положений душу не успокаивало, но баланс создавало, и она держала его рядом для баланса, не для утешения. Так и привыкла и теперь живет с ним неплохо, даже находит в нем определенные достоинства.

Так за пять лет надоело решать свои проблемы! Сил своих, конечно, хватало, но если можно хотя бы часть передать другому, почувствовать, что ты кому-то нужна, и не важно, есть любовь или нет. Нет – так будет, а не будет – тоже ничего.

Она знала теперь, что важно: важно спать нормально, не взрывать себе мозг мыслями о том, кого нет, не ждать месяцами мифических поездок на выходные, не быть актрисой второго плана даже в талантливом фильме с плохим финалом.

Спокойная, размеренная жизнь с нормальным человеком – нежадным, внимательным, с которым хорошо поехать в выходные на велосипедах и на даче провести два дня с семьей, где все всех любят, а не мотают нервы своими фантазиями.

Она наелась своей любовью по самую макушку, получила за нее столько отрицательных бонусов, что хотела жить спокойно и понятно, быть рядом с предсказуемым человеком, который не подведет и будет всегда с тобой, когда он нужен, и не сбежит домой по свистку, что залили соседей и надо что-то делать. Ты сидишь за накрытым столом с любимым мужчиной, и уже разлито вино, а он срывается и летит через всю Москву исполнять роль сантехника-мужа, который должен, а ты остаешься за пустым столом и выпиваешь лишнего вина за тех, кому никто ничего не должен. Не должен!

Зависти и ненависти к той, которая им владела, не было. «Ну если так случилось, что ему со мной гораздо лучше, да и он не раз сам говорил, так, может быть, надо поделить его, не разорвать, а поделить, просто договориться». Он не раз рассказывал ей свою сон-мечту: вот стоит дом, большой, рядом другой, поменьше, на лавочке сидит он, ровно посередине. Их дети гуляют вместе во дворе, а он сидит на теплой лавочке, и все прекрасно. Иногда он поест в одном доме, а зовут уже в другой, он приходит туда, сытый, и ест, чтобы не обидеть, но не хвалит, – и все, только такие неприятности. Этот мусульманский рай снился ему не раз, но сказка-сон не сбылась и не могла быть реализована – слишком хороший конец.

Она тоже не верила, что так бывает, но возможны варианты – в этом она была уверена.

Она никогда не подставляла его, никогда, даже когда одиночество было нестерпимо, не звонила ему в неурочное время, не звонила его жене, чтобы сказать что-нибудь побольнее, даже в принципе не допускала сделать нечто подобное. Даже не держала мысли о том, чтобы заявить о своих правах, не ходила к гадалкам, не ворожила и не привораживала.

Правда, несколько раз за пять лет она с горькой обиды за его шашни с разными сучками жестоко отомстила с другими, чужими, мужиками – просто так, без сердца. Она всегда делала это без сердца, считая, что спьяну женщине раздвинуть ноги не проблема. Это вообще ничего не значит – было и сплыло, без далекоидущих последствий.

Сделала она это от боли, чтобы и он пожарился на этой сковородке, как она, находя его в притонах пьяного и растерзанного. Он, вроде неглупый человек, совершенно бесхитростно и тупо рассказывал ей, что случилось в командировке нырнуть на чужую подушку. Она не понимала, зачем он это делает, а потом догадалась: он, несмотря на возраст, был мальчишкой, глупым мальчишкой с седой башкой.

Обидно было, что жене он об этом не болтал, считал опасным и неудобным, а девушке своей мечты – здрасьте-пожалуйста, вывалим наше дерьмо на голову, как свидетельство своей настоящей любви.

Она тоже ждала его звонков. Сначала было трудно говорить, мешала обида – долго помнило синее ухо его беспощадные удары, когда с налитыми бычьими глазами он выместил на ней свою беспомощность. Не смог принять решение уйти и отомстил за свою слабость, жестоко избил, нанес не только физическую боль. Это, конечно, зажило и прошло, а вот на душе осталась неплохая зарубка, иногда не только мешающая дышать, но просто не дающая переступить через обиду – за что? За какую такую измену она понесла такое наказание? В тот раз ничего не было, она сидела в пьяной радости от их последней встречи, сидела со своим мальчиком, просто так, а он налетел, и все пошло наперекосяк.

Она никогда бы не пришла в ресторан и не стала на глазах его семьи устраивать театр с битьем посуды и морд, хотя иногда очень хотелось, если быть честной до конца.

Она ждала его звонков – просто так, просто узнать, как он, просто успокоить, когда на него находила хандра. Часто самой хотелось что-то спросить, посоветоваться.

Иногда он вновь начинал орать, просто обижал жесткими словами и пошлыми замечаниями по поводу ее новой личной жизни. Тогда она отвечала резко, чего раньше себе не позволяла, не могла, чувствовала его пресс, а теперь, освобожденная от постоянной зависимости и его настроения, могла и не спускала.

Наваждение проходило, она отвечала резко, и он отступал: знала кошка, чье мясо съела. Он, сука, съел ее годы, схрумкал и даже не чихнул.

Но злость была только в ответ, когда он переходил грань, за которой была боль. Было ли ей хорошо в те годы? Ну конечно, все, что было с ней в те годы, – огромное время радости, ночных звонков, длинных разговоров и взглядов, и рук, совместного времени и общего дела – все было, и его не зачеркнешь, не сожжешь в печке, как старое пальто, перед отъездом на всю жизнь в Африку. Время, их время, когда все еще было хорошо, не спрячешь в чулан, не продашь – слишком высокая цена, да и покупателей нет на чужие воспоминания.

Вот уже три часа после ночной встречи она не спала, сидела на кухне со свежей бутылкой вина и пила мелкими глотками горькое вино нахлынувших воспоминаний.

Она понимала, что прошедшая ночь – это срыв, до этого она сорвалась на Новый год, когда к утру осталась одна за пустым столом и позвонила ему, чтобы сказать, что он для нее был, есть и будет всё.

Если бы не вино и новогоднее утро, она бы не дала воли своему сердцу, она натренировала его в жестоких схватках со своими слабостями, но она все же женщина, а не терминатор с железной начинкой, она позвонила.

Он взял трубку сразу, просто боялся разбудить домашних, стал шептать сдавленным голосом, что все хорошо, что рад, но говорить не может, а ей хотелось так много сказать – все, что накопилось за годы молчания. Молчания ведь не было, но слова, которые она складывала в чулан отчаяния, рвались на волю, однако абонент был недоступен. Вмешались, как всегда, иные силы: в его комнату вошла жена, и Маша слышала, как он заблеял, словно козлик, что никто не звонил, это радио.

А она слышала все по его телефону, засунутому под подушку.

Она ушла на кухню и стала из горла пить вино и говорить себе все, что предназначалось другому, она говорила ему, что ей плохо, что сил терпеть совсем мало, что ей хочется его видеть, пусть хотя бы как прежде – урывками и в случайных местах. Она хотела сказать, что ничего не забыла, что ей трудно, она не идет под венец и не рожает ребенка, потому что не уверена, что ему будет хорошо на этом свете, и еще много чего она хотела сказать, но он, тот, кто должен был быть отцом ее ребенка, лежал под подушкой, дрожа от страха. А как на него рассчитывать, если он не может выйти из дома и поговорить с ней о том, что разрывает ее на части?..

Она вспомнила то, что не пускала в голову, даже когда свет ей был особенно не мил: когда, поняв, что их отношения замерли на точке ни туда ни сюда, она решила родить от него ребенка.

Это немыслимо трудное решение она приняла зрело и осознанно.

Она никогда особенно не желала детей, собственный опыт убедил ее, что дети не всегда радость, она видела, как родители по разным причинам мучаются со своими чадами, дети иногда совсем не ангелы, благодарности от них не дождешься. Но она решила так завершить свою любовь – если нельзя взять своего мужчину полностью, то пусть часть его останется с ней навсегда, пусть маленький человек с его глазами, руками и походкой будет с ней ежесекундно, ежедневно, без выходных и ночей, когда он должен быть в своем доме.

В один из чудесных дней, когда им удалось фантастическим образом оказаться на берегу океана всего на два выходных, они гуляли, и она, запинаясь от волнения, сказала ему, что хочет ребенка, их ребенка, плод, который соединит их навеки.

Боже мой! Как он испугался, как, заикаясь, стал объяснять, что это сложно, трудно растить ребенка одной – а вдруг заболеет и т. д.

Он так разнервничался, что его пришлось пожалеть, хотя самой было ужасно. Он побоялся проблем и моральных неудобств – конечно, у него уже были дети, он даже не хотел думать, что у него будет еще один, их общий, ребенок. Ну это для нас не новость, его эгоизм в их отношениях всегда убивал ее.

После того дня в ней что-то сломалось – она поняла, что ей здесь рассчитывать не на что, он будет жить, как ему удобно, а ей надо самой думать о своей жизни, как всегда самой. Она знала, что сумеет, она всю жизнь рассчитывала на себя. Один раз впала в иллюзию, что вот человек, который изменит ее жизнь. Ни хера подобного. Она сделала еще три глотка и поставила бутылку на пол. Праздник закончился, не начавшись.

Она пошла в душ – нужно было смыть открывшиеся раны, нахлынувшие ниоткуда, липкие и страшные. Они были невидимы, но очень жгли. Надо было успокоиться и уснуть, а проснувшись, опять закрыть на все замки двери в прошлое, куда лучше не возвращаться, чтобы не сойти с ума.

Потом от него пришло сообщение с поздравлением и просьба перейти на эсэмэс для конспирации.

Она легла в постель к своему мальчику (он тихо сопел, не зная, какие молнии бьют у него над головой) и два часа, пока не онемели пальцы, пыталась во второй раз переписать на клавишах телефона, сыграть свой плач Ярославны, но во второй раз не скажешь и не споешь то, что рвалось наружу в нужное время. Потом он позвонил, она спряталась в туалете, и он еще полчаса плакал и горевал, потом они плакали вместе, потом в туалет стали стучать члены семьи, и все закончилось.

Новый год вступил в свои права. Это был третий год, когда они жили врозь и в то же время вместе.

Глава 4

Над схваткой

Жена С.С. (далее ЖСС) была в неведении о том, какие штормы бьются о ее семейный берег. О муже своем она знала больше, чем он мог предположить даже в страшных снах, и не ждала от него такого цунами, думала, что к пятидесяти годам он сидит на берегу на чугунном якоре семейных уз.

Двадцать лет вместе – немаленький срок, даже на воле. Их брак перетерпел такие омуты и мели, что она не боялась крушения в житейском море-океане.

Она тоже была когда-то жертвой его нешуточной страсти, даже развелась с мужем – не из-за романа с С.С., а просто он за три года утомил своим занудством.

Она сама ушла, чтобы себя не убить от тоски или его не грохнуть сонного, ушла, чтобы не нагрешить и не поломать свою и его жизни. Вышло только наполовину. Она никогда не жалела, что бросила его, а он, поменяв много разных женщин, все еще пытается ее искать, но ей это не надо, даже ради любопытства.

Служебный роман с С.С. забросил ее в солнечные дали, и она сгорела, как бабочка, в один день. Завертелась их карусель на целых три года, она его из дома не тащила, в конце концов он сам ушел, и она прожила с ним всего две недели, полные любви и счастья. Потом прежняя жена задергала его, придумывая, что на нее кто-то нападает, то что кран потек, то что дочка заболела. Он нервничал, ходил к брошенной жене сторожить мифического насильника.

Потом ЖСС однажды сказала ему: «Может, ты вернешься? Ты там ночуешь, ешь. Неужели ты не понимаешь, что она путает тебя, ворует нашу радость, мстит за то, что тебе стало хорошо?» Он понял и перестал ходить к бывшей по вздорным поводам.

Ходить перестал, но радость объединения была, конечно, отравлена. Больше никогда ей не было так хорошо, как на первой съемной квартире, где из мебели стояли старый диван и одна табуретка на кухне. Потом были другие квартиры, другие страны, апартаменты на берегах морей и океанов, но так, как в те две недели, – никогда. Он тогда пел и обнимал ее ночью все время, им было не тесно на старой кушетке, а потом не хватало места на огромном аэродроме-кровати в новой квартире.

Она никогда не проверяла его карманы и трусы, не нюхала рубашки и не слушала его телефонные переговоры. В первые годы они иногда дрались, когда он пьяный мог взять за локоть какую-нибудь сучку-журналистку или ущипнуть официантку в пьяном веселье.

Бились насмерть, вырывая глаза и пуговицы, а потом мирились в жарких объятиях. Иногда он не ночевал дома, придумывая истории про мифические аресты и ночи в обезьянниках. Что он делал в командировках и поездках, она догадывалась, но меньше знаешь…

Однажды она поняла, что проспала целый кусок его жизни, где он нешуточно залетел в чужой скворечник. Не просто залетел, а может быть, собирается вить параллельное гнездо и даже отложил свои яйца. Яйца надо было вернуть на место или разбить, чтобы неповадно было.

Почему-то вспомнилась история, которой она когда-то не придала значения.

В какое-то лето она уехала отдыхать с ребенком на море, он, как всегда, не поехал: «Работы много, не хочу, сойду с ума». Она давно его не трогала на эту тему – заставишь, потом говна не оберешься от нытья: жарко, холодно… Отравить может своим воем водоемы и нашлет грозу, даже снег может пойти в Африке, если он чего не захочет.

Приехала – все хорошо, а долг супружеский не исполняет, не пьет, какой-то подавленный. Ну пришлось его расколоть. Мялся, а потом показал свой член черного цвета, даже баклажанно-синего. Что за дела? Страшно смотреть. А он, невинно глядя в глаза, поведал, что дверью в офисе ударило, от ветра дверь хлопнула и попала, куда не надо. Слушала она эту песню и думала: «Это ж как надо встать перед дверью, чтобы такое членовредительство свершилось? Какая же сука ему хвост прищемила? Как это можно сделать? Ну точно не дверью. Может, протезом зубным, или плоскогубцами, или губами с пирсингом».

Тогда поверила, а зря.

Она позвонила ему как-то вечером в пятницу – самый опасный день недели для семейного счастья. В этот день все самцы считают, что можно пострелять по чужим тарелочкам и стрельнуть утку или другую бесхозную курицу, быстро поджарить и прийти домой сытым и пьяным.

Звонок ее был безобидным – просто напомнить, что есть еще семья. Он ответил собранно, коротко и не пьяно, что скоро будет дома, но телефон не отключил, и она услышала такое, что привело ее в ступор.

С.С., ее уже неблаговерный, журчал с придыханиями и такие слова с ласкательными суффиксами, каких она не слышала от него никогда, и жарко дышал. ЖСС с удовольствием прослушала двадцать минут эту радиопостановку и стала ждать, когда Ромео придет в отчий дом.

После долгого прощания и коротких проводов он зашел в дом. От него пахло снегом – видимо, у подъезда умылся, чтобы унять волнение и избавиться от запаха чужих духов.

«Явился – не запылился, сука лживая. С ходу бить его нельзя, испугаю детей. Понаблюдаю пока за этим животным. Пусть пока попасется на воле, старый козел. Есть отказался – видимо, нажрался со своей в ресторане. Они в ресторанах питаются, а нам дома сидеть надо, детей воспитывать. Посмотрим, тварь, как запоешь, когда дети заснут».

Он ушел к себе в комнату и захрапел – устал от шашней, от слов и дел своих мерзких.

Пока дети шуршали, она села за стол и потихоньку выпила, пытаясь понять, далеко ли он на старости лет заехал в поисках своей судьбы.

В доме стало тихо, в бутылке осталась только звенящая пустота – она выпила все, чтобы было чем плакать. Совершенно непонятно, что с ним делать. Убить? Но он спит. Как убить человека, который не узнает даже за что? Потом дети. Что с ними будет? Решила отложить до утра, пока он проснется, тогда его пьяной и подлой роже пощады не будет.

Она не спала всю ночь, курила, заходила к нему и детям. В доме стояла сонная тишина, такой покой был разлит в воздухе. Дом дышал тихой радостью завтрашнего дня, но все может рухнуть в одно мгновение. Один удар разрушит все – прошлую жизнь и будущее детей, которые не поймут и не простят ей никогда.

Его подлое сиятельство проснулось в десять. Он зашел на кухню, поцеловал ее в плечо, она дернулась брезгливо и стряхнула его руку. Он ничего не понял, ушел в ванную и намывался там целых полчаса – еще один довод, что у него кто-то есть. Она и раньше замечала, что иногда он начинал чрезмерно за собой следить, требовал новые трусы и брился два раза в день, потом успокаивался и бродил по дому с небритой рожей и в трусах даже с дыркой.

Когда он вошел после душа, она собралась нанести свой выстраданный удар, но он опередил: стал требовать завтрак, потом куда-то звонил по работе – не будешь убивать человека, который разговаривает с клиентом. А потом он срочно уехал неотомщенный, потом два раза позвонил совсем невиноватым голосом, потом сказал, что в следующую субботу они идут в новый французский ресторан на фестиваль фуа-гра. Она обожала фуа-гра и поняла, что до субботы придется его терпеть, а потом, в воскресенье, ее ничего не остановит.

Вечером он приехал не поздно, сели ужинать, он что-то рассказывал довольно смешно и занятно, она не заметила, как стала смеяться.

Потом они пили чай, и услышанное по телефону как-то отступило, да и он вел себя совсем естественно – не каялся, не ломал комедию, в сердце колом стояли его пьяные чмокания и слова, обращенные не к ней. Она знала, что он не признается, будет стоять, как двадцать восемь панфиловцев. Ладно, подумала ЖСС, подождем, он все равно долго не сможет. Ее он тоже когда-то любил, а потом перестал. Скоро перестанет, и все станет на свои места. Надо купить ему новых трусов и носков, чтобы не позорился.

Постскриптум постфактум

В обычный день он по привычке ждал звонка от Маши. Она не позвонила, телефон ее молчал, молчал он вечером и на следующий день. На работе ему ответили, что ее нет и будет она не скоро.

Маша попала в больницу по женским делам и звонить не могла, даже не хотела разговаривать из больницы, надеясь, что позвонит, когда все закончится.

Сергеев попытался ее найти, но телефон молчал. Он попросил свою знакомую позвонить ей домой и представиться подружкой из Питера. Ее долго расспрашивали, что и как, и сказали просто, что ее нет и не скоро будет, обещали передать, что ей звонили.

Она болела целый месяц. Прицепились разные болячки, звонить никому она не стала.

Потом пришлось уйти с работы, нужно было отдохнуть. Она решила после больницы родить ребенка, врачи сказали, что пора, потом будет сложнее. Телефон остался на прежней работе, звонить Сергееву и объясняться не хотелось, не хотелось говорить о беременности и болезнях. «Потом», – решила она и сосредоточилась на своих новых ощущениях.

Новая жизнь с другим человеком внутри изменила ее радикально – произошло переключение с внешнего вовнутрь. Совсем другие мысли овладели ею.

Она ходила в сквер гулять, все лето жила на даче и читала книжки по уходу за ребенком и воспитанию его во внутриутробном периоде. Она его и воспитывала, не отвлекаясь на все остальное. Прошлая жизнь отступила, а новая, совсем неизведанная, билась в ней ножками и ручками.

Потом она родила и утонула в заботах и кутерьме купаний, кормлений и прогулок. Очнулась она только через два года, когда ребенок встал твердо на ноги и стал уже большим человеком. Мальчик, ее мальчик стал единственным мужчиной в ее жизни, и других ей было не нужно – ни старых, ни новых. Он занял весь пьедестал, был на первом, втором и третьем местах.

Она оказалась сумасшедшей мамашей, никого к нему не подпускала, впилась в него, и все остальное перестало для нее существовать.

Весь следующий год она прожила на даче и переехала в город, только когда мальчику исполнилось три года.

Сергеев редко вспоминал о ней, иногда даже удивлялся – а может, ничего и не было? Забылись детали и подробности, африканские страсти и придуманные им нелепые сценарии того, как бы могло быть, если…

Он даже поймал себя на том, что не помнит лица той, которая ворвалась когда-то в его жизнь сияющей молнией, ударила его и парализовала на долгие пять лет.

Он давно жил спокойно и скучно и был доволен своей неяркой, почти растительной жизнью.

Когда к нему приехала заграничная внучка, которую он никогда не видел, он поехал с ней в парк Горького исполнять роль дедушки.

Девочка бегала по площади, гоняла голубей, Сергеев стоял рядом и наблюдал, как его кровь мечется среди наглых птиц, и беспокоился, чтобы она не упала.

Вдруг к ней присоединился мальчик, такой же отчаянный охотник за птицами. Сергеев напрягся, забеспокоился – не помешает ли он его девочке?

Они долго играли вполне мирно, но в какой-то момент, неловко столкнувшись, упали. Сергеев вернулся на землю и побежал ее спасать. Слева от него бежала женщина поднимать своего мальчика. Она обогнала неловкого Сергеева, быстро подняла обоих детей и что-то говорила им, успокаивая.

Когда она повернулась к нему, он оторопел – это была Маша, мальчик был ее сыном.

Она побледнела и, взяв детей за руки, подошла к Сергееву. Разговора не получилось – какие-то мычания и улыбки. Дети побежали опять играть, а они смотрели на них, и каждый думал о том, чего не случилось.

Потом внучка подбежала и сказала громко, как привыкла в своей стране, что хочет писать, и Сергеев пошел исполнять естественное желание ребенка.

Больше они с Машей не виделись…


Купить книгу "ULTRAмарин" Зеленогорский Валерий

home | my bookshelf | | ULTRAмарин |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу