Book: Юго-запад



Юго-запад

АНАТОЛИЙ КУЗМИЧЕВ

ЮГО-ЗАПАД

Пролог

ОПЕРАЦИЯ «PANZERFAUST»

Старший посол д-р Ран, высокопоставленный чиновник имперского министерства иностранных дел, прилетевший по личному поручению фюрера с особой миссией в Будапешт, третий день ждал аудиенции у регента Венгрии адмирала Хорти. Несмотря на все усилия Эдмунда Весенмайера — официально аккредитованного при регенте германского посла — двери королевского дворца, где находилась резиденция Хорти, были для личного представителя Гитлера пока закрыты.

О причинах такой дипломатической холодности д-р Ран догадывался без особого труда: русские войска уже вступили на территорию Венгрии, и последний «верный союзник» рейха панически изыскивал возможность юркнуть в кусты. На Замковой горе в Буде — а именно там было «средоточие власти», в министерстве иностранных дел Венгрии, в залах и кабинетах парламента шла бесконечная суетливая возня. По нескольку раз в день заседали правительство и коронный совет, чувствовалось, что приближаются какие-то серьезные, может быть, даже решающие события.

Перед отъездом из Берлина Ран ознакомился с донесениями абверовской и гестаповской агентуры в Венгрии. В Будапеште тайно и спешно готовилось предательство. Еще в сентябре два доверенных лица адмирала — его специальный советник полковник в отставке Надаи и полковник Хоуай — тайно летали в Италию, в главный штаб южного фронта союзников в Кесерте к сэру Джону Слессеру, командующему 8-й английской армией, с предложением начать переговоры о перемирии и с личным посланием регента английскому королю. В обмен на проанглийскую позицию Венгрии после войны Хорти просил высадить в Венгрии десант, к командованию которого он немедленно обратится с просьбой о перемирии. Радиограмму из Кесерты в Будапешт удалось перехватить и расшифровать. Ответ англичан был по-английски сух и холоден: Венгрия должна просить перемирия у русских, поскольку их войска уже вступили на ее территорию — и без каких бы то ни было предварительных условий. Предложение же регента о десанте вообще было обойдено молчанием. Хорти пришлось круто переориентироваться с запада на восток. Запустили пробный шарик— послали в Москву графа Эди Ацела. По тем сведениям, которыми располагала разведка и которые поступили в ведомство Риббентропа по другим каналам, графа Ацела в Москве приняли. Ему сообщили, что Советское правительство готово принять и официальную венгерскую делегацию для ведения переговоров о перемирии. И вот теперь там, в Москве, уже вторую неделю сидят официальные представители Хорти во главе с генерал-полковником Габором Фараго — начальником жандармерии, хотя, вероятно, подумал Ран, такая одиозная фигура во главе делегации могла несколько шокировать русских, несмотря даже на то, что генерал Фараго был когда-то военным атташе в Москве и неплохо знает русский язык. Мало того, регент даже пробовал было заигрывать с Венгерским Фронтом, в который кроме вполне лояльных политических партий входят Партия Мира и находящиеся на нелегальном положении коммунисты! В архивах разведки хранятся записи передач подпольной радиостанции имени Кошута, воззвания и листовки Венгерского Фронта. «Сейчас, когда страна стоит на грани катастрофы, — вещала недавно эта радиостанция, — нужны серьезные, решительные действия. Первейшим условием спасения Венгрии является немедленный разрыв с Гитлером... » Воззвания и листовки идут еще дальше: «Немедленное перемирие с Красной Армией и вооруженная борьба против немецких оккупантов! Только такое решение может спасти нашу страну. Только таким образом можно избежать бессмысленного кровопролития. Только так можно сохранить нашу армию, офицерский состав и обеспечить равноправие Венгрии среди соседних стран. Офицеры! Переходите со своими частями на сторону Красной Армии — нашей освободительницы, расчищайте ей путь, поверните ваше оружие против немцев!.. Не допускайте разграбления нашей страны и расхищения наших ценностей немецкими оккупантами! Раздавайте оружие, боеприпасы и взрывчатые вещества рабочим, крестьянам, антигермански настроенной интеллигенции, поддерживайте их в борьбе!»

За окном посольства свинцово стыл в тусклом свете октябрьского солнца Дунай. В его неподвижной воде расплывчато отражались купол и башенки парламента, здания на набережной, широкие длинные пролеты моста Ланцхид и подернутое желтовато-сизой пеленой холодное небо.

Конечно, партия Салаши представляет в стране значительную политическую силу. Ее нилашистские, хунгаристско-националистические идеи пользуются известной популярностью и кругах венгерского дворянства и армейского офицерства. И если Салаши окажется у власти, он никогда не пойдет против фюрера. Но Гитлер требует соблюсти хотя бы видимость законности, вырывая для этого подонка бразды правления из рук постаревшего и, видимо, поглупевшего «сухопутного моряка», как здесь называют Хорти. Но как организовать это попристойней? Фюрер приказал: во что бы то ни стало удержать Венгрию от выхода из войны, ибо Венгрия — это солдаты, рабочие руки, нефть Надьканижи, хлеб, наконец,— и неплохой хлеб! И если он, д-р Ран, не выполнит своей тяжкой миссии, фюрер никогда не простит ему такого провала. Повлияет ли на Хорти акция, которую провели сегодня молодчики фон Баха?

В кабинет вошли. Ран обернулся — на пороге, парадно разодетый, надушенный, розовощекий, почтительно стоял Весенмайер.

— Что случилось, посол?

— К двенадцати часам меня пригласил регент,— сказал Весенмайер.

Ран усмехнулся:

— Наконец-то! Поздравляю! И по какому же поводу?

— Мне ничего не сообщили.

— Вам надо быть готовым отвечать на вопросы Хорти о сыне.

Весенмайер понизил голос:

— Уже?

— Да. Люди фон Баха провели акцию блестяще — полчаса назад мне позвонил Винкельман. Может быть, это собьет с адмирала его дворянскую спесь. Говорят, он обожает своего Миклоша?

— Это самое уязвимое место регента, экселенц.

— Вот и воспользуйтесь этим. И спросите, когда он соизволит наконец принять меня. Напомните адмиралу, что я должен передать ему личное послание фюрера.

В приемной регента, как предписывали правила дипломатического протокола, Эдмунд Весенмайер ждал аудиенции стоя. Встретивший его подполковник Тост, любимый адъютант Хорти, исчез за дверями зала заседаний коронного совета — доложить о прибытии имперского посла.

Хорти вошел, когда часы пробили двенадцать. Следом за ним появились премьер-министр Лакатош, министр иностранных дел Хеннеи и начальник канцелярии регента генерал Амбрози. На поклон Весенмайера регент ответил непривычным для него чуть заметным царственным кивком.

— Господин посол! — не садясь, подчеркнуто торжественно начал по-немецки Хорти. — Я попросил ваше превосходительство пожаловать сюда, чтобы уведомить через вас имперского канцлера и правительство Германии о только что принятом решении коронного совета. Ввиду тяжелого военного положения нашей страны мы решили немедленно просить у русских перемирия.

«Ну вот — все подтвердилось».

Весенмайер холодно прищурил глаза:

— Ваше высокопревосходительство! То, что вы изволили сейчас мне сообщить, чрезвычайно неожиданно... Правда, мы располагали сведениями о том, что представители правительственных кругов Венгрии, даже из числа лиц, приближенных к вашей особе, ищут контактов с большевиками и, по слухам, уже ведут переговоры в Москве. Мы старались не придавать значения этим слухам. Но теперь, выслушав вас, мы убедились, что на великодушие фюрера, на его искренние, каждодневные заботы о процветании венгерской нации и вашей страны вы и ваше правительство ответили низким вероломством...

Побледнев, Хорти надменно вскинул голову:

— Господин посол! Я протестую против подобных выражений! В своей последней беседе с имперским канцлером в Клоссгейме восемнадцатого марта я сообщил господину Гитлеру, что в случае вынужденной необходимости с нашей стороны предпринять какие-либо шаги, затрагивающие интересы нашего бывшего союзника...

— Бывшего?! — вопреки всякому этикету изумился Весенмайер.

Хорти словно не заметил этого вопроса.

— ... мы заранее уведомим об этом имперское правительство. Даю вам слово венгерского дворянина, что, помимо членов коронного совета, вы первый узнали об этом решении. И вы называете это вероломством? Мы думаем, что будет лучше, если мы воздержимся от взаимных упреков... В вероломстве я мог бы упрекнуть немцев! — Хорти вдруг стиснул кулаки и задрожал: — Да, да, немцев!

— Я вас не понимаю, ваше высокопревосходительство!

Лицо Хорти налилось кровью:

— Не понимаете? Разве не ваши люди похитили сегодня моего сына?

— Вашего сына? Поверьте, я ничего об этом не знал.

— Вот как! Вы не знали?

— Да, не знал. Но я хочу быть честным до конца, ваше высокопревосходительство. Если это действительно случилось, то эту акцию могло предпринять только командование СС. Если ваш сын поддерживал контакты с нашим общим врагом, о чем, к сожалению, также циркулировали определенные слухи, то я вполне допускаю такие меры безопасности. Вы опытный и мудрый государственный деятель, ваше высокопревосходительство, и согласитесь: судьба отдельной личности не может быть важнее безопасности государства и его вооруженных сил. Тем более, если это касается безопасности и вооруженных сил Германии.

— Но это же мой сын! Мой!

— Я искренне сочувствую вам, ваше высокопревосходительство. И я обещаю по возвращении в посольство навести необходимые справки. Если в моих силах помочь вам — можете на меня рассчитывать. Правда, мы стараемся не вмешиваться в дела СС, но начальник войск СС в Венгрии генерал Винкельман — мой друг...

— Благодарю вас, господин посол, — Хорти чуть больше, чем положено по протоколу, склонил голову. —Я буду ждать от вас добрых вестей...

— Но я прошу вас, ваше высокопревосходительство, выполнить и мою просьбу.

Хорти насторожился:

— Какую именно?

— Перед тем как обнародовать принятое вами решение, дать аудиенцию личному представителю фюрера и канцлера Германии старшему послу доктору Рану. Он привез вам личное послание главы германского государства.

— Хорошо, я приму господина Рана. В час дня.

«Что нужно сделать? — спросил себя Весенмайер, садясь в машину. — Первое — разыскать Салаши и предупредить: пусть готовит своих головорезов. Второе: немедленно связаться с Берлином».

Черный посольский «мерседес» скрипнул тормозами у одного из подъездов королевского дворца в двенадцать часов пятьдесят четыре минуты. В двенадцать пятьдесят семь доктор Ран был в приемной регента. Ровно в час туда же — опять из зала заседаний коронного совета — вошел Хорти.

— Фюрер и канцлер великой Германии, — начал Ран после официальных протокольных приветствий, садясь в предложенное адмиралом кресло, — просил меня снова заверить ваше высокопревосходительство в самом высоком уважении. Фюрер, как вы увидите из его личного послания, которое я имею честь вам вручить, выражает уверенность в том, что Венгрия останется верным и стойким союзником Германии до нашей окончательной победы над большевиками и англосаксами. Вклад вашей страны в спасение Европы от большевизма история оценит по достоинству. Германия как друг и союзник, несмотря на тяжелое военное положение вашей страны, никогда не оставит Венгрию в беде, не отдаст ее на растерзание русским варварам... Наши доблестные войска скоро получат новое страшное оружие возмездия, и исход войны будет решен в пользу Германии. Горе тогда нашим бывшим союзникам, покинувшим нас в трудный час истории! Посол Весенмайер проинформировал меня о сегодняшней вашей беседе с ним и о решении коронного совета. Но я надеюсь, и — уверяю вас, таково же мнение фюрера, что, поскольку это решение еще не обнародовано, мы сумеем найти возможность...

— Оно уже обнародовано, господин посол, — почти искренне вздохнул Хорти. —Его только что передали по радио.

— Очень жаль!

— Мне тоже очень жаль, экселенц... Если бы вы приехали днем раньше!

Сдерживая бешенство, д-р Ран стиснул золоченые подлокотники кресла:

— Днем раньше? Посол Весенмайер три дня добивается у вас аудиенции для меня, ваше высокопревосходительство! Три дня!

— Не может этого быть! Мне никто не докладывал о вас. Если бы я знал... Я сегодня же разберусь в этом и накажу виновных в такой проволочке...

— Не утруждайтесь — теперь изменить, видимо, уже ничего нельзя. — Ран встал. — Но я позволю себе заметить, ваше высокопревосходительство, что это... это ваше решение — самое досадное и самое печальное событие в истории отношений между рейхом и вашим правительством. Оно несомненно повлечет за собой тяжелые и далеко идущие последствия — разумеется, в первую очередь — для Венгрии. Ваше решение просить перемирия у русских — это предательский удар ножом в спину Германии!

Переданная но радио прокламация Хорти была составлена в туманных, двусмысленных выражениях, которые можно было трактовать по-разному и в прямо противоположном смысле.

Четыре дня назад, 11 октября, генерал-полковник Габор Фараго, с санкции регента и правительства Венгрии, подписал в Москве соглашение о перемирии на следующих условиях: Венгрия отводит свои войска в границы 1937 года, венгерская армия поворачивает оружие против немецко-фашистских войск, союзные державы посылают в Венгрию контрольную комиссию, возглавляемую представителем Советского Союза.

Обо всем этом в прокламации не было ни слова. В ней говорилось лишь о тяжелом военном положении Венгрии и о прекращении военных действий. Народ и армия ничего не понимали. Что будет дальше? Каковы дальнейшие намерения правительства?

Начальник генерального штаба венгерской армии генерал-полковник Янош Вёрёш, подчиняясь вынужденному решению правительства, на основе декларации регента приказал незамедлительно отправить командующим армиями условную шифровку: перемирие заключено, сложить оружие перед русскими войсками. Несколько часов шифровка кочевала по кабинетам генштаба, пока добралась до дежурного по центральному информационному бюро старшего лейтенанта Чантоша. Но Чантош тоже не спешил — он понес шифровку заместителю Вёрёша генерал-полковнику Дёже Ласло — личному другу «вождя нации» Ференца Салаши, главаря партии нилашистов.

— Что? — взвился в своем кресле Ласло.— Сложить оружие перед русскими? Предать родину и союзника? Капитан Палффи, пишите.

— Слушаю, ваше превосходительство,— приготовив блокнот, адъютант склонился к столу.

«В прокламации регента нет речи о перемирии, то есть — о капитуляции. Речь идет только о переговорах — именно так следует понимать объявление по радио. Борьбу нужно продолжать. Тех, кто не подчинится этому приказу,— расстреливать. Генерал-полковник Вёрёш».

— Вёрёш? — переспросил адъютант.

— Да, Вёрёш,— подтвердил Ласло.— Разве я не имею права отдавать приказы от имени начальника генерального штаба? Копию приказа — немедленно на радиостанцию.

Вернувшись из резиденции регента и доложив д-ру Рану, что Хорти ждет его, Эдмунд Весенмайер поручил советнику посольства Фейнэ разыскать Ференца Салаши, а сам кинулся к телефону прямой связи с Берлином и попросил к аппарату начальника штаба сухопутных войск Гудериана.

Когда генерал взял трубку, Эдмунд Весенмайер, стараясь сдерживать волнение, доложил:

— Хорти объявил о перемирии с русскими!

— Дорогой господин посол,— очень мягко и очень спокойно ответил Гудериан.— Мы уже знаем об этом. Обстановка, разумеется, осложнилась, но не настолько, чтобы поднимать панику. Проблема будет решена силой. В Венгрии у нас много друзей, и они нам помогут. Фюрер уже приказал приступить к операции «Panzerfaust».

План этой военной, полицейской и политической операции на тот случай, если Венгрия захочет выйти из войны, был разработан по указанию Гитлера еще в марте, сразу после его переговоров с Хорти в Клоссгейме. Его исполнение было возложено в основном на войска СС. Предусматривалось силой добиться отречения Хорти, передачи власти главарю партии венгерских фашистов Ференцу Салаши, полное подчинение венгерских войск германскому командованию. Ответственным за исход «Panzerfaust» назначался командир 21-й танковой дивизии СС генерал-лейтенант войск СС фон Бах.

Весенмайер по проводу военной связи немедленно вызвал к телефону фон Баха.

— Да,— сказал тот,— решение фюрера мне известно. Я уже получил приказ ставки. Операция началась. Все идет по плану.

Поднятые по тревоге войска СС и некоторые армейские части блокировали королевский дворец, парламент, правительственные учреждения, телеграф, центральную телефонную станцию, радиостудию, военные казармы. Венгерские солдаты, дезориентированные фальсифицированным приказом генерал-полковника Дёже Ласло, практически не оказали им никакого сопротивления. Начальником столичного гарнизона и командиром будапештского корпуса самолично провозгласил себя закоренелый нилашист генерал-майор Хинди, арестовавший бывшего начальника гарнизона антинемецки настроенного генерал-лейтенанта Аггтелеки. Вооруженные нилашисты, носясь по городу в легковых машинах и открытых грузовиках, начали расклеивать на стенах зданий и разбрасывать по улицам Будапешта заранее отпечатанные листовки:



«Солдаты! Регент Хорти и премьер-министр Лакатош сложили оружие. Они предали вас, бросили ваши семьи на расправу Советам... По воле народа, ради спасения семей и родины Ференц Салаши взял власть в свои руки. Он решил продолжать борьбу рука об руку с немецкими союзниками... Будем продолжать войну до победного конца! По воле народа наш верховный повелитель Ференц Салаши приказывает: тот, кто сложит оружие или отдаст распоряжение об этом, будет изрублен!»

Эдмунд Весенмайер и премьер-министр Венгрии Лакатош, пытавшиеся уладить дело «мирными средствами», приехали в резиденцию регента перед рассветом 16 октября. Парадные лестницы дворца были освещены по-ночному скупо, и имперский посол не сразу узнал в шедшем им навстречу человеке адмирала Хорти.

— Его высокопревосходительство, — по-немецки шепнул ему на ухо Лакатош.

Весенмайер остановился, почтительно приветствуя регента, чуть склонил голову.

— Ах, это вы, экселенц! — вяло удивился адмирал. — В такое время!..

— Ваше высокопревосходительство! В Будапеште неспокойно. Ваше решение вынудило германское командование принять необходимые меры... Германия не может смириться с предательством. Но фюрер великодушен: мне поручено позаботиться о вашей личной безопасности. — Весенмайер мельком взглянул на часы: — Через двенадцать минут наши войска начнут штурм замка...

— Штурм?

— Увы, ваше высокопревосходительство. Если будет оказано сопротивление, это неизбежно.

— Где моя семья?

— Она в безопасности, ваше высокопревосходительство. Вы скоро увидитесь с ней.

— А куда... куда вы повезете меня сейчас?

— Пока осмелюсь предложить вам дворец Хатвани.

— Но там же штаб СС!

Весенмайер улыбнулся:

— Для вас это самое спокойное место в Будапеште, ваше высокопревосходительство. Истинные венгры, истинные патриоты возмущены вашим решением, и я не могу ручаться...

— Понимаю...

Минуту подумав, Хорти приосанился, натянул перчатки и первым вышел во двор замка.

Предрассветную синь расколол торжественный звук фанфар так было заведено еще со времен Австро-Венгерской империи: фанфары приветствовали появление регента.

Весенмайер с трудом скрыл язвительную усмешку: нашли время! Ну и чванливы эти мадьярские дворяне!..

Отсалютовав шашкой, к Хорти подлетел командир роты телохранителей капитан Кертвельеши.

— Благодарю тебя, сын мой, — устало кивнул ему регент. — Благодарю за верную службу... Но сопротивление бесполезно. Приказываю вам не сопротивляться. Не нужно лишней венгерской крови.

И, не обернувшись, чувствуя на своей спине взгляд Весенмайера, адмирал быстро пошел к черному посольскому лимузину.

В шесть часов утра королевский замок был занят войсками СС. Семь телохранителей регента, не знавших о его приказе прекратить сопротивление, были ранены, один — убит.

В то же время специальный отряд СС ворвался в пользующуюся дипломатической неприкосновенностью папскую нунциатуру и арестовал укрывшуюся там семью Хорти.

Регент остался под охраной эсэсовцев один — его верный и самый любимый адъютант (настоящий венгр! ) подполковник Тост, то ли не вынеся позора, а скорее всего — боясь допросов и пыток в гестапо, застрелился. О том, что происходит в Будапеште, где жена, сын, невестка, внук, Хорти ничего не было известно. Он знал только одно: авантюра не удалась, выход из войны оказался неподготовленным ни в политическом, ни в военном отношении. Немцы все предусмотрели, и теперь на сцену непременно будет выпущен Салаши. Надо было в третий раз засадить его в тюрьму! Действительно: нельзя быть одинаково хорошим и для бывшего союзника и для бывшего врага. Но больше всего негодовал сейчас Хорти на англичан. Близорукие дураки! Гитлеру скоро конец, в Венгрию придут русские, и Венгрия навсегда будет потеряна для западного мира. Просите перемирия у русских! Союзнический долг!.. А в итоге? В итоге он оказался между молотом и наковальней. Он ненавидит русских, боится их, он был готов отдать страну англосаксам — и те не захотели ее взять!..

Охранник-эсэсовец, сидевший в кресле около дверей, вскочил, услышав в соседней комнате шаги. Вошел немецкий офицер в черном мундире, пропустил перед собой человека в зеленой, перетянутой ремнями рубашке, в черных брюках галифе и сверкающих сапогах.

«Салаши? Ну вот и явился! Накрасился и напомадился, как старая шлюха... Такую обезьянью морду не спасет никакая помада и никакая пудра. Что ему нужно? »

Остановившись у порога, Ференц Салаши выбросил в фашистском приветствии правую руку (на ней — нарукавная повязка: в белом круге черные скрещенные стрелы), прищелкнул каблуками:

— Ваше высокопревосходительство! Меня привели к вам интересы нации и родины. Учитывая сложившуюся обстановку, почтительно прошу вас подписать мне полномочия на сформирование нового правительства.

— В-вам? — заикнувшись, спросил Хорти.

— Да, мне — как вождю единственной дееспособной в данное время политической партии.

«Вождь партии! Полусумасшедший, больной манией величия авантюрист, ещё недавно кочевавший по тюрьмам за уголовщину! Маньяк, у которого один бог — Гитлер... »

— Я знаю о вашей личной неприязни ко мне, — продолжал Салаши.— Но сейчас не время вспоминать это, ваше высокопревосходительство! Русские топчут землю нашей мадьярской родины. У нас есть некоторые политические расхождения, но у нас с вами одинаково сильна ненависть к Советам..

— Разве вы не видите, что я пленник? — Хорти надменно кивнул на стоявших у дверей эсэсовцев.— И я лишен возможности выполнять государственные функции...

— Вы отказываете, ваше высокопревосходительство?

— Да, отказываю.

— Очень жаль. Этот необдуманный шаг серьезно обидит фюрера дружественной Германии, всех наших друзей и союзников по борьбе...

— Вот и попросите полномочий у них!

Отвернувшись, дрожа от гнева и бессилия, Хорти отошел к столу: «Какая наглость! У меня еще никогда и никто сам не просил назначения на пост премьер-министра!..»

Салаши несколько секунд остановившимися глазами глядел ему в спину, потом круто повернулся, почти бегом прошел через забитые эсэсовцами комнаты дворца, сел в машину, ждавшую его у подъезда, яростно захлопнул за собой дверцу:

— В немецкое посольство!

Через час к регенту приехал премьер-министр Лакатош. Хорти, усталый и сразу постаревший, небрежным движением пригласил его в кресло.

— Ваше высокопревосходительство,— начал Лакатош, садясь и расстегивая портфель.— Положение очень серьезно обострилось. Гитлер в бешенстве, и доктор Ран, и посол Весенмайер могут оказаться не в состоянии обеспечить вашу безопасность и безопасность вашей семьи... Я вынужден был взять на себя тяжелую миссию. Немцы требуют, чтобы вы подписали новое воззвание к солдатам и к нации.— Он протянул регенту лист бумаги.— Только в этом случае Гитлер гарантирует вам полную безопасность и разрешит покинуть страну...

Почти не слушая его, Хорти прочитал текст воззвания:

«Обращенную к венгерскому народу прокламацию от 15 октября объявляю недействительной. Подтверждаю обращенный к войскам приказ начальника венгерского генерального штаба о решительном продолжении борьбы. Тяжелое поенное положение требует, чтобы армия защищала свою родину достойно своей доблестной славы. Да поможет господь нашей армии и Венгрии в борьбе за лучшее будущее! Хорти».

— Вы свидетель, Лакатош: я подписываю это под дулами автоматов.

— Что делать, ваше высокопревосходительство! Иногда но бывает другого выхода! — вздохнул Лакатош, пряча бумагу в портфель. — Теперь вы можете готовиться к отъезду, охрана будет немедленно предупреждена.

Но и это было еще не все. Через час Лакатош в сопровождении Весенмайера на том же черном посольском «мерседесе» снова приехал в замок Хатвани — с новой бумагой, на которой Гитлер требовал подписи Хорти.

— Господин регент в ванной, — сказал Лакатошу офицер-эсэсовец, начальник охраны.

— Проводите.

Адмирал в мягком мохнатом халате, разморенный, с красным после ванны лицом, с растрепанными волосами, укладывал в дорожный несессер свои туалетные принадлежности.

— Опять вы? — не без тревоги спросил он, увидев Лакатоша в дверях ванной комнаты. — В чем дело? Чего они еще хотят от меня?

Лакатош снова достал из портфеля бумагу:

— Они ненасытны, ваше высокопревосходительство. Нужно подписать и это.

Хорти взял бумагу, стоя прочитал ее:

«Его превосходительству председателю обеих палат венгерского законодательства. Мой регентский привет венгерскому парламенту! В исключительно трудные минуты венгерской истории настоящим провозглашаю свое решение: в интересах успешного продолжения войны и в интересах сохранения внутренней сплоченности и единства нации я отказываюсь от своего регентского поста и от всех своих регентских прав, связанных с регентской властью. Одновременно поручаю Ференцу Салаши сформировать правительство национального единства. Будапешт. 16 октября 1944 года. Хорти».

— Что с моим сыном, Лакатош?

— Мне ничего не известно, ваше высокопревосходительство... Об этом может знать только господин Весенмайер.

— Весенмайер!

— Он здесь, во дворце...

— Так попросите же его!

Весенмайер, ждавший в машине, явился через несколько минут, остановился в дверях, насмешливо огляделся: «Кажется, впервые в истории глава государства принимает своего премьера и иностранного посла в ванной комнате. Анекдот! Надо будет при случае рассказать Риббентропу... »

— Где мой Миклош? — не ответив на его приветствие, спросил Хорти.

— Ваш сын в безопасности, ваше высокопревосходительство. Завтра он присоединится к вашему поезду в Вене... Или в Линце. Имперский канцлер и фюрер гарантировал это своим словом.

 Голос Весенмайера зазвучал четче и жестче:

— Разумеется, при условии, если вы скрепите своей подписью этот документ.

— Ваше высокопревосходительство! — чуть ли не взмолился Лакатош.— От вашей подписи зависит жизнь не только вашего дорогого Миклоша... От нее зависят и наши жизни. И будущее Венгрии!..

— Хорошо, хорошо, я понимаю,— нетерпеливо сказал Хорти.— Дайте мне какое-нибудь перо..,

Два часа спустя на специально созванной пресс-конференции имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, не скрывая своего восторга, огласил следующее заявление:

«Господин Хорти в интересах мобилизации всех национальных сил решил передать управление государством из своих в более молодые и решительные руки... Даже не было необходимости в немецком вмешательстве, поскольку венгерские силы сами направили ход событий в здоровое русло усиленной и уверенной защиты страны и развертывания всех сил...»

Из дворца Хатвани под охраной специального отряда СС бывшего регента Венгрии доставили в особняк на улицу Вербеци. Здесь его ждали жена, невестка и внук, насильно вывезенные эсэсовцами из папской нунциатуры. По-стариковски расплакавшись, Хорти хотел обнять и расцеловать всех сразу, чуть не упал, споткнувшись о край ковра, и вдруг замер с распростёртыми для объятий руками—по радио, крикливо подражая Гитлеру, выступал ближайший сподвижник Салаши— Ференц Райнишш, читавший «Обращение № 1» нового венгерского правительства:

— Мы с великодушной и благородной венгерской гордостью будем носить в своих сердцах идею венгеро-германской общности судеб: их раны — наши раны, их жертвы — наши жертвы, их борьба — наша борьба, их победа — наша победа... Наша нация во главе с новым руководством непоколебимо продолжит борьбу на стороне наших немецких союзников... Каждый, кто игнорирует усилия нашего общества, нарушает порядок, оставляет рабочее место и тем самым препятствует достижению нашей цели — будет предан смертной казни!

В одной из квартир рабочего квартала в Чепеле «Обращение № 1» слушала группа суровых людей в простой одежде, с руками, пропитанными металлической пылью.

— Венгрия предана,— мрачно сказал кто-то.— Хорти бросил ее под ноги Гитлеру... А народу придется расплачиваться за это кровью.

— Без крови не обойтись,— откликнулся на этот голос высокий худощавый человек, настоящего имени которого никто не знал.— Но в этой крови родится новая Венгрия. Коммунисты верят в это и будут бороться за нее, Красная Армия нам поможет.


КНИГА ПЕРВАЯ 

"У СТЕН БУДАПЕШТА"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

„ЛИНИЯ

Юго-запад

1 

...Двое суток подряд над равнинным Пештом и горбатыми холмами Буды, над опустевшими заводами и голыми виноградниками Чепеля, над деревушками и господскими дворами [1]  между Дунаем и Тиссой неистово металась белая, пахнущая оттепелью вьюга. Вперемешку со снегом наискось бил в продрогшую землю холодный дождь. Низкие, черные с проседью тучи наглухо обложили небо от горизонта до горизонта. Встречный западный ветер жесткой ледяной крупкой сек лица советских солдат и броню «тридцатьчетверок», заваливал сугробами изъезженные дороги, посвистывал в клочьях оборванных телеграфных проводов, гнал и гнал по пустым холмистым полям крутые, упругие вихри поземки. Лишь на третий день, ранним вечером, непогода внезапно и обессиленно сникла. Стало тихо и бело, сквозь дымную рвань летящих на восток облаков колюче заискрились высокие морозные звезды. Но к ночи все началось сначала — из-за Дуная опять подул вьюжный сырой ветер, звезды погасли, и с темного, мутно заклубившегося неба густо повалили лохматые мокрые хлопья снега.

Потрепанный, обшитый фанерой «виллис» Талащенко мотало из стороны в сторону, заносило на обочину, стертые колеса пробуксовывали в снежных завалах. Шепотом матерясь, проклиная на все лады темень и непогоду, шофер остервенело выворачивал баранку руля, на заднем сиденье, за спиной комбата, поминутно охал и кряхтел его ординарец — сержант Саша Зеленин.

«Молодец Бельский, правильно предложил выдвигаться на исходные в пешем строю — иначе намучились бы мы тут с машинами...»

Колонну догнали на развилке дорог, одна из которых круто отваливала влево, а другая — на нее уже вступила первая рота — уходила прямо на запад, исчезая в глухой снежной черноте ночи.

Батальон шел против ветра напористо и трудно, прочным увесистым шагом. В рябой метельной тьме чуть светлели припорошенные белым ушанки, плечи и вещмешки солдат, кое-где над колонной маячили длинные жерди противотанковых ружей, на сгорбленных спинах покачивались тяжелые катки и стволы станковых пулеметов.

Часто сигналя, разбрызгивая истолченное сотнями ног грязное месиво из глины и снега, «виллис» осторожно пробрался вдоль колонны, поравнялся с головой первой роты. Впереди всех, коротко взмахивая руками, по-бычьи упрямо, будто рассекая воду, шел старшина Добродеев — коренастый и кряжистый, с большим вещевым мешком за спиной и с автоматом на груди.

«От самого Сталинграда шагает,— сразу узнал его Талащенко.— Тысячи километров вот так отмахал!»

На обочине, поджидая машину, в плащ-палатке, надетой поверх полушубка, стоял старший лейтенант Бельский — командир роты. Талащенко приказал шоферу остановиться, открыл задрожавшую под напором ветра дверцу:

— Как дела?

Волна мокрого снега ударила ему в лицо, холодной пылью завихрилась внутри «виллиса».

— Идем, товарищ гвардии майор! — весело ответил Бельский.— Как положено царице полей.

— Почаще подменяйте передних. И петеэровцам с пулеметчиками помогите.

— Ясно.

— Минометная давно прошла?

— Минут пятнадцать. Мы им тут помогли два «студика» вытащить. Теперь, надо полагать, на месте.

— Ну, добре. Вам еще максимум час ходу.— И, обращаясь к шоферу, сказал: — Поехали, Федько!

«Виллис» тронулся. Поежившись, Талащенко поднял остро пахнущий овчиной воротник полушубка, перекинул с бока на колени планшетку и, посвечивая себе карманным фонариком, посмотрел на карту под прозрачной исцарапанной целлулоидной пленкой. Выехали точно — слева неуютно чернела меж пустынных ночных холмов Сигетфалу — деревушка, где к рассвету должны были сосредоточиться тылы и все транспортные средства батальона.

Дорога пошла параллельно прибрежной дамбе. С передовой стали слышны редкие пулеметные очереди. В западной части неба, за Дунаем, вспыхивая и угасая, знакомо колыхалось по горизонту размытое метелью холодное желтое сияние осветительных ракет.

— Направо, Федько,— сказал Талащенко, гася свет.

За ночь немцы не сделали по левому берегу ни одного выстрела — их боевые охранения только изредка освещали Дунай ракетами. Батальон спокойно занял позицию во втором эшелоне стрелкового полка, стоявшего в обороне на этом участке, и в пять часов двадцать семь минут Талащенко кодом доложил по радио в штаб бригады, что его «хозяйство» вышло в район сосредоточения.

Обойдя все роты, он вернулся к себе в блиндаж усталый и промокший и сразу лег, накрывшись полушубком и чьей-то старой шинелью: с вечера его временами знобило, бросало то в жар, то в холод, в глазах была какая-то непонятная резь и голова гудела как чугунная. Но поспать ему удалось часа три, не больше — разбудил тяжкий железный грохот: где-то совсем близко рвались немецкие мины. Не открывая глаз, Талащенко прислушался, потом сел, накинул на плечи полушубок, посмотрел время. Было без четверти девять. Снаружи шумел ветер. За разбитым окошком блиндажа, по низу залепленным снегом, серело низкое облачное небо.



Вошел старший адъютант капитан Никольский — новый начальник штаба батальона. За ним неуклюже протиснулся в узкую дверь Зеленин: ушанка съехала набок, глаза — испуганные и веселые:

— Вот, паразит, д-дал! Видать, из шестиствольного.

— Не зацепило? — спросил Талащенко.

— Он по дороге ударил.— Никольский снял ушанку, отряхнул с нее снег.— Мотоциклист из полка в тылы поехал, фару буквально на секунду включил... Все равно засекли.— Он присел к столику, забарабанил пальцами по пустому котелку.— Веселенькая, доложу я вам, начинается жизнь!

— Никандров приехал? — поеживаясь от озноба, сбоку взглянул на него командир батальона.

— Приехал. И уже развернул свою ресторацию.

— Народ завтракает?

— Рубает на всю железку! — ответил вместо Никольского Саша. Он не спеша снял со спины туго набитый вещевой мешок, сел, вытер рукавом вспотевший лоб: — Может, и вы, товарищ гвардии майор, малость перекусите?

— Да вроде еще рано.

— Э! Рано! Покушать никогда не рано! Меня, товарищ гвардии майор, один старшина в сорок первом, я только на передовую прибыл, так учил: на войне, мол, ешь, пока возможность имеется. И в первую очередь мясо из котелка вылавливай. А то вдруг бомбежка или еще что наподобие — пропадет харч.

Талащенко скрыл усмешку в своих пушистых светлых усах:

— Ну, раз старшина тебя так учил — ничего не поделаешь. Старшины порядок знают. — Он кивнул на вещевой мешок: — Что у тебя там?

— Второй фронт, товарищ гвардии майор. Свиная тушенка.

— И только? — вяло удивился Никольский.

— Сальца у этого скряги Никандрова достал. Каши сейчас принесу. И вот тут кое-что есть. — Зеленин подбросил на ладони прицепленную к ремню трофейную фляжку с черной пластмассовой крышкой-стаканчиком на горлышке,

Никольский поинтересовался:

— Бор?[2]

— Нынч[3]. Медицинский.

— Это подойдет. Как раз по погоде и по настроению.

— Ах, Зеленин, Зеленин! — командир батальона попытался сделать строгое лицо. — Отправлю я тебя в штрафную роту...

— Я для лечения достал, товарищ гвардии майор. Я же вижу: трясет вас, как лихорадка какая. А это верное средство. Мне сам гвардии капитан медицинской службы Сухов говорил. Водички развести я сейчас принесу.

— Значит, сам Сухов? — переспросил Талащенко.

— Точно. Я ему специально доложил, что вы прихворнули. Можете проверить.

— Верю, верю. Давай командуй, раз уж такое дело.

— Есть командовать!

Зеленин отвязал от мешка котелки, положил фляжку на столик и выскочил из блиндажа.

— Холодно, черт! — начальник штаба поднял воротник полушубка. — Ветер, слякоть... Я был о загранице лучшего мнения. А тут не погодка, я вам доложу, а мерзость какая-то!

— Это ты зря, погода самая подходящая, — хмуро отозвался Талащенко. — Хорошо бы до ночи такая продержалась. А то стоит немцу с того берега нас заметить — сразу зашевелится.

Он встал и, потирая замерзшие руки, прошелся по блиндажу — пять шагов туда, пять — обратно. Никольский, не поворачивая головы, проводил его взглядом, потом потянулся к зеленинскому мешку, достал оттуда тускло сверкнувшую желтизной банку тушенки.

— Ты знаешь, — Талащенко остановился около едко дымящей печурки. — Седьмую реку буду сегодня ночью форсировать. Дон, Донец, Днепр, Южный Буг, Днестр, Тисса... И вот Дунай на очереди. Никогда не думал, что доведется тут побывать!..

— Дунай! — хмыкнул Никольский. — Только название новое. Вода везде одинаковая. Какая разница, где захлебнешься! — Он открыл консервный нож, ловко вонзил его в круглое, блестящее дно банки. — Надоело все до чертиков! Мокнуть, мёрзнуть, не спать сутками, ковыряться в грязи и ждать, когда тебя укокошат. Лучшие годы! Э! — начальник штаба махнул рукой и начал яростно кромсать мягкую податливую жесть. —Лучше уж не думать. Без философии легче.

Талащенко искоса посмотрел на него, на его тонкие нервные пальцы. «А вот ты, оказывается, какой хлопчик-то! Без философии, значит? Ладно, побачим, как это у тебя получится». Ему сразу расхотелось говорить с этим человеком. Он нащупал в кармане полушубка пачку трофейных венгерских сигарет (они назывались «Симфония»), достал одну и, присев перед печуркой на корточки, прикурил от клочка ярко вспыхнувшей газеты.

Снаружи опять загрохотало — теперь уже дальше, чем четверть часа назад, когда немцы били по мотоциклисту. Никольский, настороженно замерев, несколько секунд слушал не мигая, потом молча вытряхнул тушенку в пустой котелок, поднялся, собираясь пристроить его на печке.

У входа в блиндаж послышался торопливый тяжелый топот, дверь рванули — и вниз, гремя по ступенькам сапогами и расплескивая воду, скатился Зеленин.

— Полковник! — ординарец перевел дух, поставил на стол котелки с кашей и с водой. — Сюда идут... Меня гвардии капитан Краснов послал. Бегом. Сказал — предупредить.

— Все ясненько, — поморщился Никольский: — Начальство прибыло ставить задачу на местности. Даже пожрать некогда. Далеко они?

— Да уже...

Сколоченная из неотесанных досок дверь блиндажа распахнулась, и вверху, в сером прямоугольнике просвета, загородив идущего сзади капитана Краснова — замполита батальона — возникла высокая сутуловатая фигура командира бригады полковника Мазникова.

Батальонная кухня, прицепленная к обтянутому брезентом кузову полуторки, стояла по соседству с радиостанцией в неглубокой, заваленной снегом, исхоженной вдоль и поперек лощинке неподалеку от штабного блиндажа. Завтрак уже кончился, и возле машины Зеленин увидел только одного человека — помкомвзвода из первой роты сержанта Авдошина — в замызганном маскхалате, в ушанке набекрень, с автоматом, небрежно закинутым за спину. Никандров сидел на канистре в кузове около двери и, повернувшись к свету, перебирал в полевой сумке какие-то бумаги.

— Степа, землячок! Знаешь, какое дело? — Авдошин чиркнул зажигалкой, закурил толстую махорочную самокрутку и, выпустив дым, поглядел на Никандрова невинными, сияющими глазами: — Каша сегодня была оч-чень хорошая! Просто мировая каша! Хоть и шрапнель, но все равно мировая!..

— А ты что — благодарность от лица службы пришел вынести?

— Это дело начальства. Я, товарищ гвардии старшина, с вопросом.

— С каким таким вопросом? — уставился на него Никандров, подозревая подвох.

— Насчет спецпайка.

— Чего, чего?

— Насчет спецпайка,— не повышая голоса, ласково повторил Авдошин.— Я чужого не требую. Но что положено солдату — отдай. Я нынче не получал.

— Как это так не получал? — прищурился Никандров, в упор глядя на помкомвзвода.— Ты да не получал? Мне старшина вашей роты доложил, что ты даже за Осипова и за Ласточкина выпил.

— За Ваню Ласточкина, за тезку своего дорогого, не спорю — выпил. А за Осипова не пил. И своего не получал,

— У старшины роты отмечено. Так что — точка!

— У старшины, конечно, может, и отмечено — бумага все стерпит. Только я-то лучше знаю. Фактически не получал. Исправить надо ошибочку.

— Ошибочки, Ванюша, по было,— язвительно-ласково, как минуту назад сам Авдошин, сказал Никандров.— По-хорошему прошу: топай!

Помкомвзвода вздохнул:

— Все ясно. Для себя, значит, за наш счет неприкосновенный запасец держишь? Злоупотребляешь служебным положением ?

А честный человек страдает из-за твоей бюрократии! В бумаге отмечено! — Авдошин перешел на трагические ноты: — Ах Степа, Степа! Не думал я, что ты, наш бывший колхозный бригадир, таким скрягой на фронте станешь. Для кого жалеешь, товарищ тыловик? Для активного штыка? Ты же гвардеец, Степа!

Огненные усы Никандрова зашевелились и поползли вверх, правая рука стиснула крышку жестяного бидончика с водкой.

— Ты... шутить шути, да это самое... того...— Он только теперь заметил подошедшего к кухне Зеленина: — А ты чего заявился? Тоже спецпаек?

— Трех человек покормить надо, товарищ гвардии старшина.

— Завтрак кончился!

— Мое дело — что? — равнодушно сказал Саша.— Мое дело солдатское: приказано — выполняй. Гвардии майор приказал покормить.

— Гвардии майор приказал! — передразнил Никандров.

— Можете проверить.

— Ладно — проверить! А кто такие?

— С командиром бригады приехали. Радист его, автоматчик и шофер.

Никандров повернулся к повару, возившемуся среди ящиков в глубине кузова:

— Хватит там, Карпенко? У нас еще расход на девять человек.

— Накормим, товарищ гвардии старшина. Нехай йдуть.

— Давай веди,— взглянул старшина на Зеленина.— Только не чухайся.

— Чухаются свиньи! — беззлобно огрызнулся Саша и пошел разыскивать шофера, радиста и автоматчика командира бригады.

— А как мой вопрос, товарищ гвардии старшина? — по-прежнему ласково спросил Авдошин. — Решим положительно?

— Отрицательно! — рубанул Никандров. — Решим отрицательно.

«Точно — отрицательно,— усмехнулся про себя Зеленин, оглянувшись на продолжавшего топтаться возле полуторки Авдошина.— Не пройдет у тебя, Ванечка, этот номерок! Не на того нарвался».

За поворотом лощины человек пять солдат из первой роты, сидя на снегу спиной к ветру, неторопливо покуривали после завтрака. Тут же на сложенной вчетверо плащ-палатке пристроился непьющий и некурящий Ласточкин, не так давно прибывший в батальон с пополнением из запасного полка. Фиолетовыми от холода руками он протирал автомат и чему-то улыбался. За эту привычку — тихо улыбаться самому себе — Ласточкина с легкой руки Авдошина прозвали в роте «Улыбочкой».

— Улыбочка! — окликнул его Саша. — Как делишки? Ничего?

Ласточкин поднял на него васильковые глаза и улыбнулся:

— Нормально. Автомат вот драю.

— Хвалю за службу! Не видел, где тут комбригова машина?

— Вон там какой-то «виллис» стоит, — Ласточкин показал вдоль лощины зажатой в руке промасленной тряпкой. — Может, этот?

Саша присмотрелся:

— Видать, он. На наш не похож.

Командир второго отделения сержант Приходько — смуглый и темноглазый богатырь саженного роста, — пыхнув длинной «козьей ножкой», угрюмо спросил:

— Что там слышно? Ты ж у нас вокруг начальства крутишься.

— Что слышно? — обернулся к нему Зеленин. — Улыбочке специальное задание готовится — поймать Салаши живым или мертвым. Ты, Улыбочка, знаешь, кто такой Салаши? Был вчера на беседе, которую капитан проводил? Главный мадьярский фашист — вроде ихнего Гитлера... Как поймаешь — сразу тебе Героя. В Москву в Кремль поедешь свою Звезду получать...

Приходько ткнул окурок в снег:

— Ты брось языком трепать! Форсировать сегодня будем? Или когда?

— Ничего не знаю, ребята, честное слово! Одно точно могу сказать: раз полковник приехал — значит, будет дело под Полтавой! Совещаются они сейчас с гвардии майором. Как говорится, оперативный простор разрабатывают.


2

В то же вьюжное декабрьское утро к контрольно-пропускному пункту на окраине Кечкемета подошел офицер-танкист в звании капитана, лет двадцати пяти на вид, неторопливо протиснулся к мокрому черному столбу, облепленному великим множеством указок и опознавательных знаков.

— Не сто тридцатый шукаете, товарищ капитан? — спросил у него кругленький синеглазый старшина, тоже танкист, в новом, ладно подогнанном бушлате.

— Нет, старшина, не сто тридцатый. Гурьяновцев.

Капитану было известно, что гвардейская механизированная бригада, в которой ему теперь, после госпиталя, предстояло служить, входит в состав гвардейского корпуса, тот имеет опознавательный знак в виде ромбика с буквой «К» посередине, зовется «гурьяновским», а гурьяновцев, «этих, не в обиду им сказано, разбойников, знает весь Третий Украинский фронт». Так говорил в отделе кадров штаба армии веселый и быстрый бритоголовый майор, вручивший ему предписание к новому месту службы.

— Корпус прославленный, гвардейский, народ там мировой. Не пожалеете! — добавил он, провожая капитана до двери.— Спрашивайте прямо гурьяновцев. Они должны быть сейчас где-то в районе Кунсентмиклоша... Но добираться придется на попутных.

Капитан ждал недолго. Подошла громоздкая ободранная танко-ремонтная летучка. На ее дверце виднелся белый, чуть стершийся ромбик с буквой «К». Сержант, начальник КПП, просмотрев путевой лист и документы водителя, обернулся к ожидавшим:

— Кому в Кунсентмиклош?

На ходу снимая со спины вещевой мешок, капитан побежал к машине.

— Больше никого? — спросил начальник КПП.

— Никого! —бросая в снег окурок, ответил за всех старшина-танкист.

— Прошу, товарищ капитан.

Сержант соскочил с подножки, галантно козырнул и, шлепая по снежной каше хромовыми сапогами, не торопясь пошел к подъехавшему вслед за летучкой «студебеккеру».

Человек без знаков различия в замасленном синем комбинезоне, натянутом поверх ватных штанов и телогрейки, уступил капитану место в кабине, а сам перешел в кузов — «малость всхрапнуть». Капитан поблагодарил и, садясь, взглянул на шофера:

Гурьяновец?

— Точно!

— Довезеш до своих?

— А как же, товарищ гвардии капитан! Доставим, как положено!

На продавленном сиденье в кабине летучки капитан протрясся часа три. Надоедливо бежало и бежало навстречу шоссе, обсаженное справа высокими деревьями. За ними тянулась до горизонта серовато-белая равнина, утыканная черными стеблями неубранной кукурузы. Впереди все время маячил тяжелый ЗИС. Лязгая надетыми на задние скаты цепями, он тянул на прицепе две противотанковые пушки. В его кузове, закутавшись в плащ-палатки, сидели солдаты и горланили песню. По обочинам дороги разрозненными колоннами шли пехотинцы. У развилки вперед проскочили два открытых «виллиса» — в первом из них рядом с шофером сидел пожилой человек в накинутой на плечи бурке и в генеральской папахе с красным верхом.

Все дороги и перекрестки были забиты войсками. Под ногами пехоты чавкала грязь. Надрывались автомобильные гудки. Ржали лошади. Ревели двигатели танков и самоходок. Шоферы добродушно посмеивались над ездовыми. До хрипоты спорили начальники колонн и обозов. Тыча засаленными рукавицами в прогнувшиеся рессоры, отбивались от многочисленных попутчиков водители шедших к Дунаю машин.

Примерно на полпути летучка догнала колонну грязно-белых от зимней маскировочной окраски «тридцатьчетверок», сошедших с дороги и остановившихся на обочине. Возле машин кое-где виднелись фигуры танкистов в черных комбинезонах и черных шлемах.

— Наши, гурьяновские,— кивнув в сторону колонны, сказал шофер.— Девятка. Девятый танковый полк. К Дунаю, товарищ гвардии капитан, войска идут. Будапешт брать.

— Понятно.

— Спасибо, погода нелетная... А то, если б налетел,— подумать жутко...

Часам к одиннадцати капитан был уже в штабе корпуса. Начальник отдела кадров, сонный, с помятым лицом подполковник, сидел среди писарей в небольшой, полной табачного дыма комнате. Не вынимая изо рта папиросы, он встретил капитана усталым взглядом красных, с припухшими веками глаз:

— Т-так-с, значит, из госпиталя... Последняя должность?

— Командир роты средних танков.

— Ну, это совсем, брат ты мой, чудесно! — подполковник бросил погасшую папиросу в пепельницу из консервной банки, откинулся на спинку шаткого скрипучего стула и, задумавшись, опустил веки.— Ну что ж! — неожиданно сказал он, выпрямляясь.— Вот и пойдешь на роту. В девятый танковый. Дай-ка предписание...

— В девятый? — капитан вспомнил колонну «тридцатьчетверок», стоявшую в придорожной посадке.

— Не устраивает?

— Да нет, почему... Мне, откровенно говоря, все равно. Раз к своим обратно не попал...

— Полк в штабе гвардейской мехбригады и сегодня должен сосредоточиться в Киш... Киш... Вот беда — никак не могу привыкнуть к этим названиям!

Отложив в сторону поданное капитаном предписание, начальник отдела кадров надел очки и вытащил из лежавшей на столе папки лист прозрачной папиросной бумаги, исписанный на машинке.— Киш-кун-лац-хаза! Это отсюда километров пятнадцать... Командир полка — чудесный человек. Гоциридзе. Шалва Михайлович Гоциридзе. Герой Советского Союза. Сейчас дадим тебе бумагу — и топай в оперативный отдел, к ОД. Офицер связи поедет в полк — и тебя заберет.

Он положил листок обратно в папку, взял предписание, два раза перечитал его и в упор взглянул на капитана:

— Мазников твоя фамилия?

— Точно. Мазников Виктор Иваныч.

— Гм... А у нас есть полковник Мазников. Как раз командир той бригады, куда ты едешь. Мазников Иван Трофимович.

— Иван Трофимович? Вы это точно знаете?

— Кому уж лучше знать! — подполковник слегка обиделся: — Как-никак кадрами заведую.

— Отец мой — Иван Трофимович. И тоже — полковник.

— Ну, брат ты мой! Вполне возможно, что это и есть твой батя... Я сейчас личное дело подниму, карточку тебе покажу.


3

Рекогносцировка была закончена, и Талащенко отпустил командиров рот, приказав им до наступления темноты завершить всю подготовку к форсированию. Никольский и начальник связи батальона пошли в штаб артиллерийского дивизиона, который должен был прикрывать огнем переправу. Одетые в маскхалаты связисты потянули за ними телефонную линию.

Командир батальона остался на наблюдательном пункте вдвоем с Сашей Зелениным. Сквозь длинную узкую амбразуру НП, обращенную к противнику, была видна черная, глухо гудящая вода Дуная и обледенелые прибрежные кустики. Западный берег реки — далекий и пока недоступный — таял в дымной снежной синеве.

«Голубой Дунай! — с грустью и горечью сказал себе Талащенко.— И не голубой он, а мутный и темный... Что принесет сегодняшняя ночь? Может, и не побываешь на том берегу — хлебнешь этой ледяной черной воды... Дунай! Подумать только! Если бы мне в начале войны сказали, что я окажусь здесь — разве я поверил бы!»

— Ну и занесло нас с тобой, Зеленин! Даже удивительно! В Венгрию!..

— Верно, товарищ гвардии майор: занесло далековато! Точно: иногда даже и не верится. Только мы тут ни при чем. Не мы с вами в этом виноваты, а Гитлер. Я, к примеру, лучше б сейчас дома сидел...

— И чай с женой пил?

— Да я холостой!

— Женился б, если б не война.

— Вполне возможно.

— А я, брат, был женат... И даже дочка у меня была. Олеся. А все равно после победы возвращаться не к кому. Только три года и пожить успели. Я после Хасана женился. Три года пожили — и опять. Я на фронт. Они — в эвакуацию, В Среднюю Азию ехали. Да под Воронежем от их эшелона — одни щепки... «Юнкерсы» налетели и — вдребезги...

— Понятно, товарищ гвардии майор.

— Ну, ладно... А дело делать надо.

Талащенко первым вышел из блиндажа НП в узкий глубокий ход сообщения. Саша, перебросив автомат на грудь, деловито посапывал сзади.

По небу, казалось, над самой головой, летели низкие, рваные облака, сверху опять сыпало. Тонкий снежный наст на обочинах траншей, изъеденный за день сырым ветром, посерел и затвердел. Лужицы под ногами затянуло ледком — тусклым и ломким, как слюда.

Порыв сырого ветра закружил над траншеей снежную пыль. Где-то позади начали рваться снаряды. На том берегу гулкой короткой очередью дробно прогрохотал пулемет. Ниже по течению, как и весь день, погромыхивало: там, расширяя плацдарм, захваченный еще месяц назад, в начале ноября, наступали вдоль Дуная на север войска Третьего Украинского.

— Тылы проверим, товарищ гвардии майор? — поинтересовался Саша.

Командир батальона кивнул:

— Тылы.

В длинной палатке бригадной санроты было неуютно и холодно. Под ударами ветра, словно паруса, выгибались во внутрь ее брезентовые стены. Снаружи надоедливо трепыхалась плохо пристегнутая дверь. Невеселым тусклым огоньком горела стоявшая на раскладном столике «летучая мышь».

Капитан Сухов, командир санроты, куда-то вышел, старший фельдшер Галечка Ларина и операционная сестра Славинская разбирали после переезда свое имущество в соседней палатке, пожилой солдат-санитар Кулешов вовсю храпел в углу на куче матрацев.

Подбросив в печурку раздобытых где-то Кулешовым сырых дров, Катя присела на сложенные стопкой носилки переобуться: в левом сапоге терла портянка.

— А тут чьи владения? — спросили вдруг у входа, и в палатку, в сопровождении автоматчика, вошел офицер в залепленном снегом полушубке.— Ага! Надо полагать — суховское.

— Точно, товарищ гвардии майор, наша бригадная санрота,— бойко подтвердил автоматчик.

— Ну, добре, добре! — майор прошел на середину палатки, огляделся: — Есть тут живые люди?

— Есть,— сказала Катя, натягивая сапог.— Разве не видно?

— Теперь видно. Вечер добрый!

— Добрый вечер.

— Т-так! — майор, наклонив голову, пригляделся: — А вы, по-моему, новенькая... Точно?

Катя нахмурилась:

— Нет, уже старенькая.

— Непохоже. Я, например, вижу вас в первый раз.— Майор потрогал мокрый от снега ус: — А где Сухов?

Кати пожала плечами:

— Не доложил. Но, возможно, в палатке рядом.

— Саша! — позвал майор, разглядывая печурку снизу вверх — от железного листа на полу до асбестовой обшивки трубы и потолке.

— Узнать?

— Узнать!

— И кто же это там так сладко спит? — спросил майор, всматриваясь в угол, из которого доносился богатырский храп Кулешова.

— Наш санитар.

— Завидую.

Снаружи раскатисто загрохотало: немцы опять ударили по левому берегу из шестиствольных минометов. Потом донеслось несколько очень далеких пулеметных очередей.

— Привыкли к такой музыке? — взглянул на Катю майор.

— А что делать?

—Точно — делать нечего. Но привыкнуть к этому трудновато. Тем более — вам.

— Почему это — тем более?

— Ну все-таки — слабый пол.

В палатку вошел Сухов.

— Привет, привет! —начал он с порога, протягивая майору обе руки.—Рад видеть земляка... Но, думаю, лучше перейти в палаточку рядом. Там мы уже навели порядок, и я вас обо всем проинформирую, поскольку на ближайшие дни вы мой начальник.— Сухов обернулся: — Катерина Васильевна, если вас не затруднит, разожгите примус и поставьте кипятить воду.— Он жестом пригласил майора к выходу: — Прошу. Тут недалеко, метров пятьдесят.

Катя опять осталась одна. Нашла примус, разожгла его, нашла ведро, вышла, набрала мокрого тяжелого снегу, поставила ведро на шумный синевато-оранжевый тюльпан пламени Потом, разыскав табуретку, подсела к печурке, стала молча смотреть, как за ее дырявой, прогоревшей дверцей весело играют дымные язычки огня,

«Новенькая... Старенькая... Слабый пол! Когда уже все это кончится!»

Сухов вернулся минут через пятнадцать, снял очки, протер их носовым платком.

— Ну, так-с! — сказал он, взглянув на Катю, которая, кутаясь в шинель, все еще сидела около печурки.— Теперь возьмемся за эту палаточку... Кулешов! Подъем!

— Сергей Сергеевич, кто это приходил? — не оборачиваясь, спросила Катя.

— Вы имеете в виду майора? Это командир первого батальона Талащенко. Григорий Иванович Талащенко. Им сегодня предстоит весьма трудненькое дело. Будут переправляться на ту сторону. Кулешо-ов! Я же сказал: подъем!

В головной десантный отряд входила рота автоматчиков, отделение связи с одной радиостанцией, взвод противотанковых ружей, четыре станковых пулемета и отделение сапер-минеров. Командовавший этим отрядом старший лейтенант Бельский, стоя на опушке рощицы рядом с командиром первого взвода лейтенантом Волобуевым, маленьким и хрупким, похожим на мальчика, молча наблюдал за пулеметчиками, проверявшими набивку патронных лент.

Синева над землей густела, становилась плотней. Тяжелые мохнатые снежинки, наискось летевшие вниз, были почти невидимыми.

Не поворачивая головы, Бельский сказал:

— В случае чего — принимаешь командование.

— Да брось ты, Борис, о такой чепухе! — Волобуев взял командира роты за локоть.— Я, знаешь, стараюсь никогда об этом не думать. Так спокойней.

Они медленно пошли вдоль занятой батальоном лощины.

Солдаты взвода, которым командовал Волобуев, сидели около блиндажа на разбросанной по снегу соломе. Увидев лейтенанта вместе с командиром роты, все поднялись, и Авдошин, выйдя офицерам навстречу, козырнул так лихо, как не умел никто другой в батальоне:

— Товарищ гвардии старший лейтенант! Первый взвод к выполнению боевой задачи готов!

— Пока отдыхайте, отдыхайте,— сказал Бельский.— Время впереди есть... Задача сегодняшняя ясна?

Он очень смутно видел лица солдат — просто представлял их себе: серьезные, деловые, кое у кого — задумчивые. Так перед каждым боем.

— Ясно, товарищ гвардии старший лейтенант! Днепр-то, пожалуй, пошире — и то одолели.

— Энзе все получили? — спросил Волобуев.

— Все, товарищ гвардии лейтенант.

— Бухалов! — громко позвал Авдошин.

Долговязый солдат, недавно пришедший в роту из госпиталя, звякнув котелком, поднялся:

— Я Бухалов...

— Съел энзе?

Стало тихо. Авдошин усмехнулся:

— Чего молчишь? Съел?

— Оставил малость,— окая, прогудел Бухалов.

Вокруг засмеялись.

— Хвалю за сознательность!

— Тянет на поправку-то, товарищ гвардии сержант.

— Поправляйся на здоровье! Разве кто против? Только ведь за Дунаем старшина со своей коломбиной не скоро по явится — вот что!

— Это я, конечно, понимаю...

Из за блиндажика, придерживая рукой полевую сумку, появился старшина Добродеев.

— Первый? спросил он, присматриваясь.

— Первый.

— На партсобрание, товарищ гвардии старший лейтенант, — Добродеев узнал командира роты. —В районе минометной. Открытое. Всех приглашаем.

Коммунисты батальона собрались в самом конце лощины, где были огневые позиции минометной роты. Здесь, в черных глубоких окопах, почти отвесно задрав стволы, стояли минометы, прикрытые с дульной части чехлами. В центре рассевшихся полукругом людей, почти на самом дне лощины, разговаривали майор Талащенко, замполит батальона капитан Краснов, временно исполнявший и обязанности парторга (тот был ранен неделю назад), и начальник политотдела полковник Дружинин.

—Товарищи! Прошу внимания! — поднял обе руки Краснов. — Все собрались? Парторги рот, все собрались?

—Все налицо,— ответило несколько голосов.

—Тогда начнем. Я думаю, президиумов по данной обстановке не требуется. Повестка дня: «Святой долг коммуниста быть первым на том берегу!» Есть добавления и изменении?

—Н-нет!..

—Принимается. Слово имеет командир батальона гвардии майор Талащенко.

—Я, товарищи, не буду говорить, какая нам поставлена боевая задача,— неторопливо начал командир батальона.— Вы это знаете. Ваши командиры довели до каждого полученный нами боевой приказ. Выполнить его — наш долг, дело нашей партийной совести. Помните: на нас, на коммунистов, будут сегодня смотреть все солдаты — комсомольцы и беспартийные ... Скрывать нечего : задача наша не из легких. Кое-кто и не попадет на тот берег. Может, и я не попаду. Война. А пуля не выбирает — это всем известно. Будет тяжело. Но приказ надо выполнить.— Талащенко хотел сказать что- нибудь еще. но ему вдруг стало стыдно: зачем он уговаривает этих смелых и честных людей — почти каждого из них он не один раз видел в бою.— Предлагаю решение: дело чести каждого коммуниста, его святая обязанность — первым быть на том берегу!

Под ногами командира батальона зашуршал истоптанный мокрый снег. Метнувшийся по лощине ветер донес далекий орудийный грохот, по низу неба за Дунаем опять растеклось блекло-желтое сияние осветительных ракет.

— Кто хочет слова? — спросил у собрания Краснов.

— Дайте мне,— сказали из задних рядов.

— Проходите сюда, товарищ Осипов.

Рядовой Осипов пробрался вперед. Талащенко никогда не слышал, чтобы этот угрюмый, молчаливый и уже немолодой солдат выступал на собраниях. Что он скажет?

— Я от имени коммунистов нашего взвода,— тихо начал Осипов.— Поручили мне, значит...

— Громче, Вася! — зашумели справа.

— Я от имени взвода, значит,— повторил Осипов.— Наши хлопцы первыми туда придут, на тот берег... Дело оно, конечно, нелегкое, так что... В общем — переправимся. Даем командованию такое твердое слово.

Осипов смолк и, секунду потоптавшись, неторопливо пошел на место.

— Кто еще? — спросил Краснов.

Поднялся старший лейтенант Бельский:

— Коммунисты нашей роты идут в головном отряде. Постараемся не подвести — мы же гурьяновцы! Поддерживаем предложение командира батальона. Предлагаю голосовать.

— Разрешите мне несколько слов,— сказал начальник политотдела, когда Бельский сел.

— Пожалуйста, товарищ гвардии полковник.— Краснов чуть посторонился.— Слово имеет начальник политотдела гвардии полковник Дружинин.

Сразу стало тихо. Дружинин — высокий, плотный, в папахе и коротком полушубке, на минуту задумался.

— Длинные речи тут, товарищи, не нужны,— наконец сказал он.— Времени у нас, как говорится, в обрез. Каждый из вас, каждый солдат, каждый коммунист, знает, что партия и правительство, наше верховное командование поставили перед нами почетную задачу — изгнать с венгерской земли немецко-фашистских захватчиков и вывести из войны последнего гитлеровского союзника — салашистскую Венгрию, освободить от фашистского ига ее трудящийся народ... Помните, дорогие товарищи, всегда помните: вся изумленная Европа — да что там Европа, весь мир! — смотрит на вас! Хочу вам сказать, что форсируете Дунай вы сегодня не одни — многие части фронта начнут переправляться вместе с вами в других местах, на других участках. И командование нашего славного гвардейского механизированного корпуса просило меня передать всем вам, что оно верит в своих молодцов-гвардейцев, героев Ельни и Сталинградской битвы. Вспомните, как вы и ваши боевые товарищи бились с врагом в Донских степях, за Днепром... Пусть боевые подвиги однополчан будут для вас сегодня примером!.. Желаю вам боевого успеха сегодняшней трудной ночью! Желаю, чтобы меньше было пролито крови и меньше потеряно жизней! Счастливо, гвардейцы!..

В секундной тишине, казалось, было слышно, как на шапки, полушубки, маскхалаты, автоматы солдат ложится снег.

—Кто еще хочет выступить? — обратился к собранию Кpacнов. — Ясно! —зашумели со всех сторон.—Чего нас агитировать !

—Товарищи! Товарищи! Внимание! Есть одно предложение в решении записать; общее открытое собрание постановляет —каждый коммунист должен первым переправиться на правый берег Дуная и увлечь своим примером товарищей.

— Правильно?

—Точно!

—Голосуем. Кто за?

Ряды людей зашевелились. Десятки рук поднялись вверх.

—Единогласно,— подвел итог Краснов.— Считаю собрание закрытым. По местам, товарищи.

Лощина загудела глухим, сдержанным говором. Послышались. негромкие разноголосые команды. Под сапогами захрустел прихваченный вечерним морозцем снег...

«Все,— сказал себе Талащенко.— Через полтора часа— вперед!»


4

 Начальник штаба бригады подполковник Кравчук, которому Виктор Мазников через оперативного дежурного доложил о себе по телефону, увидев его, только развел руками:

— Ну, знаешь, у тебя можно и документов не спрашивать — вылитый батька! Садись. Сейчас мы попробуем Ивана Трофимыча разыскать.— Он поднял трубку телефона, рывком крутанул рукоятку: — «Байкал»! Давай-ка мне «Рассвет»!..

Но в батальоне Талащенко командира бригады уже не оказалось. «Поехал к соседям»,— коротко ответили Кравчуку, и начальник штаба стал обзванивать соседей. В артиллерийском дивизионе полковника тоже не было, а с левым соседом Талащенко — вторым мотострелковым батальоном — проволочной связи еще не установили.

—Жаль, жаль,— сказал Кравчук, положив трубку.— Можно было бы разыскать по радио, но все переговоры до начала форсирования запрещены. Только в исключительных случаях, шифром...

Виктор поднялся, взял с пола свой вещевой мешок:

—Не стоит беспокоиться, товарищ подполковник. Я подожду. Он когда должен вернуться?

—Обещал часам к семнадцати.— Начальник штаба обнял его за плечо: — Знаешь что? Дам-ка я тебе сейчас связного, иди к батьке на квартиру, умойся, отдохни минуток полтораста... А как он появится, я немедленно ему доложу. Согласен?

— По-моему, это самое верное решение.

Полковник Мазников жил в крестьянской избе, в пяти минутах ходьбы от штаба. Темный коридор разделял дом на две половины: в правой временно поместился командир бригады, в левой, объяснил Виктору связной,— хозяева дома.

Все в комнате, как он понял, оставалось в порядке, установленном хозяевами. Две широкие кровати со взбитыми перинами стояли рядом посередине комнаты. У их изголовья, на резной деревянной полочке белело гипсовое распятие. Походная койка командира бригады, аккуратно застеленная, была придвинута к стене. Около нее — небольшой столик с полевым телефоном в желтом кожаном футляре. У стены напротив — потертый клеенчатый диван.

—Умываться будете, товарищ гвардии капитан? — приоткрыв дверь, спросил дежуривший в квартире пожилой солдат из комендантского взвода.

— Давай умоемся.

Виктор снял китель, засучил рукава рубашки, вытряхнул из гуттаперчевой мыльницы кусочек розового мыла.

—Значит, вы сынок нашего гвардии полковника будете? — поинтересовался солдат, поливая ему на руки.

— Точно.

—А не виделись-то с папашей, извините за вопрос, давно?

— С сорокового года.

— Да-а! Радость будет нашему полковнику! Большая!..

Пристроившись на крылечке возле открытой двери, солдат из комендантского взвода прочищал куском проволоки свою черную трубочку-носогрейку. Увидев полковника, он испуганно вскочил, сунул трубку в карман шинели, схватил стоявший у стены карабин и замигал, спешно соображая, что надо сказать.

— Здесь капитан? — спросил Мазников.

—Точно так. Отдыхают, товарищ гвардии полковник.

—Спит, что ль?

—Точно так — спят. Велели разбудить, как вы прибудете. — Я моментом...

—Сиди. Я сам.

Командир бригады открыл дверь и, осторожно ступая по скрипучему полу, прошел в комнату. Здесь было тихо и сумеречно, как всегда бывает на исходе короткого зимнего дня. Не раздеваясь, он включил маленькую настольную лампочку, подсоединенную к аккумулятору, потом снял папаху и, держа её в руке остановился около дивана.

Виктор спал, закинув руки за голову. Рядом, на полу, валялась какая-то потрепанная книжка без обложки: он, видимо выронил её, засыпая. Полковник поднял книжку, положил на стол, снова подошёл к сыну, всматриваясь в его знакомое и незнакомое лицо. Это, действительно, был он и не он. В нем ещё оставалось что-то от прежнего далёкого Витьки, уехавшего после десятилетки в танковое училище, и в нем уже было много нового — такого, что может оставить после себя только война. А вот шрам крученая фиолетово-красная ниточка наискосок, протянувшаяся по правой щеке до самого уха. И вот ...Несколько завившихся седых волосков на правом виске. В двадцать четыре-то года!..

Словно почувствовав на себе этот немигающий — и радостный и горестный взгляд отца, Виктор зашевелился, открыл глаза, снова закрыл их, потом опять открыл. Узнав, кто стоит над ним, смущенно улыбнулся и сел на диване, взлохмаченный и еще не проснувшийся.

—Спал, Витёк?

Ни тот, ни другой не заметили странности и ненужности этого вопроса.

— Да вот... Задремалось. Ты давно приехал?

—Только что. Ну... здравствуй, Витёк!

Бросив полушубок на койку, командир бригады сел рядом с сыном, посмотрел на него сбоку:

— Как твои дела?

— Воюем потихоньку. Теперь вот получил назначение в девятый танковый... Хороший полк?

— Отличный полк!

— Когда на передовую?

— Дела покажут. Но денька два-три вы еще, наверно, простоите.— Командир бригады потянулся к карману полушубка за папиросами: — Куришь?

— Научился.— Виктор взял папиросу, помял ее.— Еще в сорок первом начал, когда под Киевом отступали.

— Ты был ранен?

— Так, пустяки. Я даже не стал писать тебе. По щеке царапнуло. Второй раз уже в этом году, в апреле. Правую ногу зацепило.— Прикурив, он погасил спичку, бросил ее в пепельницу.— Но, как видишь, без всяких осложнений...

В дверь деликатно постучали. Ординарец принес из штабной офицерской столовой обед на двоих и что-то еще — в вещевом мешке.

— Начпрод приказал передать, товарищ гвардии полковник,— сказал он, доставая из мешка бутылку трофейного коньяку, две плитки шоколада и банку консервированных мандаринов.— По случаю, значит, приезда капитана...

Ординарец расставил все на столе, принес из коридора ложки, вилки и нож, спросил разрешения идти.

— Да, да, идите.— Командир бригады взял сына за локоть: — Будем обедать?

Штопором перочинного ножа он открыл бутылку, налил коньяк в граненые стаканы — немногим больше четверти:

— За встречу, Витёк! За счастливое будущее!

Виктор только теперь заметил, как постарел отец: он привык видеть его глаза ясными, чаще — ласковыми, реже — жесткими, но всегда-всегда ясными, и теперь не узнавал их.

—Постарел я? — спросил командир бригады, догадавшись, о чем думал сын.

— Есть немного. Время-то идет,

— Время идет...

Огонек спички задрожал в его руке и погас. Он зажег вторую, прикурил и долго смотрел на догорающее пламя. Виктор сделал вид, что не заметил тоски, которой был полон внезапно остановившийся взгляд отца.

— Время идет,— повторил командир бригады.— А я до сих пор так и не сумел ничего выяснить. Из горкома партии мне ответили, что дом, где мы жили, разбомбили в ту же ночь. В первую ночь... Когда меня вызвали в полк по тревоге. Ни о маме, ни о Лиде ничего не известно. Одно знаю твердо: с семьями комсостава они не эвакуировались... И ты не писал мне почти год.

В этих словах Виктор услышал упрек и опустил голову: он, действительно, виноват перед этим седым усталым человеком — своим отцом, который с первого дня войны не знал, что стало с женой и дочерью, и так редко получал весточки от сына.

— Я очень боюсь, что они погибли. Или еще хуже: их могли увезти в Германию.

— Да, это еще хуже,— кивнул Виктор, отодвигая от себя стакан.

— Если рассуждать логически, они могли найти нас — тебя или меня... Запросить Москву, главное управление кадров — и все. Им бы ответили, дали номер полевой почты...

Это же очень просто...

— Ты прав, очень просто...

В начале восьмого Виктор поднялся: надо было ехать в полк. Отец помог ему уложить вещмешок, подал шинель. Оба они понимали, что самое страшное сейчас — поддаться настроению разлуки. Поэтому Виктор, нахлобучив ушанку и застегнув пряжку ремня, весело вытянулся по стойке «смирно»:

—Товарищ полковник! Разрешите отбыть к новому месту службы?

Командиру бригады было совершенно ясно, что за этим скрывается.

—Разрешаю, товарищ гвардии капитан,— грустно улыбнулся он. Но уже через секунду серьезно и тихо спросил: — А может, переночуешь, Витёк? Я позвоню Шалве Михайловичу, договорюсь,,,

—Стоит ли?— Виктор посмотрел ему прямо в глаза: —Всё-таки неудобно. Командир полка может подумать, что я пользуюсь твоим служебным положением.

—Пожалуй верно. Начинать службу нужно не так.

Командир бригады подошёл к телефону, вызвал свою машину. И когда за окном раздались ее частые гудки, они оба вышли на крыльцо.

Земля, крыши, деревья — все было белым от снега, густо сыпавшего с черного, без единой звездочки, неба.

—Настоящая зима,— негромко сказал Виктор.— Почти как и России. Он протянул руку.— Ну, я двинулся.

— Да, да, поезжай.

Виктор быстро сбежал со ступенек и, сев рядом с шофером ,оглянулся:

— Пока!

— Счастливо!

«Виллис» медленно тронулся, и полковнику, который, часто мигая, смотрел ему вслед, показалось, что сын обернулся еще раз, помахал ему рукой и только потом захлопнул дверцу.

Вернувшись в сразу опустевший дом, он присел к столу, усталым взглядом посмотрел на недопитые стаканы. «Встретились и опять разошлись... Командир роты средних танков... Это звено недолго задерживается на передовой. А ведь скоро конец».

Позвонил Кравчук:

— Получена шифровка от Талащенко. Начал выдвигаться на исходные.

— Противник?

— Пока молчит.

— Т-так...— командир бригады прикинул что-то в уме.—

Хорошо. К утру свертывайте штаб. Оперативную группу выбрасывайте к Дунаю. Вызовите мой бронетранспортер — я еду на НП.


5

Первой отчалила шлюпка, которой командовал Авдошин. Помкомвзвода сидел на носу рядом с пулеметчиками, перекинув автомат на грудь и щуря глаза от мокрого встречного ветра. Метрах в двадцати левее шла шлюпка командира роты.

За четверть часа до переправы снегопад, как нарочно, прекратился, и западный берег Дуная, казавшийся пустынным и мертвым, светлел впереди узенькой серой полоской, протянувшейся по горизонту между черным небом и черной водой.

— Что, гвардия, задумался? — спросил Авдошин у Ласточкина, который по его приказанию наблюдал за соседями.— Первый раз в такое плаванье вышел?

— Первый, товарищ гвардии сержант,— улыбнулся в темноте Ласточкин.

— Ну, первый — не последний! Ты только, браток, бодрей держись. С войны приедешь — зазнобе своей расскажешь, как со мной по голубому Дунаю на лодке катался.

Под веслами тяжело плескалась вода. Натыкаясь на шлюпки, по ней медленно плыли мелкие льдины.

— Товарищ гвардии сержант! — хриплым шепотом окликнули помкомвзвода с кормы, когда вышли почти на середину реки.— Подменить пора гребцов-то.

— Давай!

Солдаты, сидевшие на веслах, стали сменяться. Шлюпка несколько метров прошла по инерции, затем ее начало быстро сносить влево — вниз по течению.

— Веселей, гвардия, веселей! — негромко прикрикнул Авдошин.— Нефедов, не чухайся!..

Автоматчик Нефедов — низкорослый и мешковатый — хотел занять место своего командира сержанта Приходько, встал у самого борта, уступая ему дорогу. В это время на противоположном, левом, борту кто-то из солдат поднялся и шагнул на середину. Шлюпка резко качнулась вправо, и Нефедов, неожиданно потерявший равновесие, взмахнув руками и коротко охнув, полетел в воду. Раздался шумный всплеск.

— Ах ты кукла! — выругался Авдошин.

Приказав всем сидеть на своих местах, он свесился через борт к воде. На ее блестящей черной поверхности плавала, перескакивая с волны на волну, только ушанка Нефедова. Сам он вынырнул через несколько секунд. Помкомвзвода не видел его лица, но, поняв, что, перепуганный, он начнет орать, вцепился в мокрые жесткие волосы Нефедова, окунул его в поду. Тот вырвался, и его голова снова появилась над волнами:

— Ребя-аа...

— Т-тихо! — зашипел Авдошин.— Погубить всех хочешь? Утоплю, как паршивого кутенка! — Он схватил Нефедова за воротник полушубка, кряхтя, затащил в шлюпку.— М-морская пехота!

Нефедов со стоном перевалился через борт. Помкомвзвода достал из своего вещмешка подшлемник, нахлобучил его на голову автоматчика:

— Прыткий ты парень, гвардия! В декабре купальный сезон открыл!

Кто-то на корме хихикнул. Авдошин грозно поднял голову:

— Это кому там смешно?

—Какой смешно!

—Тогда - молчать!

Отцепив от пояса флягу, с которой он никогда не расставался и в которой всегда были неведомо откуда добываемые им водка или спирт. Авдошин вытащил зубами пробку, протянул флягу Нефёдову:

— Тяпни-ка согревающего...

Тот дрожащими руками взял фляжку и запрокинул голову. В это мгновение на западном, вражеском, берегу хлестко щелкнул одинокий выстрел, и в небо, описывая параболу, взвилась осветительная ракета. Ее мертвенный свет холодной жуткой белизной залил посеревшее мокрое лицо Нефедова с закрытыми глазами, выпятившийся кадык и трясущиеся руки, судорожно сжимающие фляжку.

—Нe получилось тихо, хлопцы! — сплюнул Приходько и длинно, с ожесточением, выругался.

—Без паники! — оглянулся Авдошин, отбирая у Нефедова драгоценную флягу.— Пулеметы к бою!..

Сверкающими зигзагами отражаясь в черной воде, над Дунаем висело уже десятка полтора осветительных ракет. Белые и розовые, прерывистые, как живой бегущий пунктир, трассы пулеметных очередей скрещивались и переплетались на середине реки, где уже находилось большинство шлюпок. Звонко рвались почти на поверхности воды мины. Шлюпки накачало. Осколки, жужжа, впивались в мокрые доски бортов.

Из тылов батальона, подавляя огневые точки противника, беглым огнем ударили орудия бригадного артиллерийского дивизиона. Следом начала обстрел вражеских позиций минометная рота, за ней — корпусная артиллерия, стоявшая чуть ниже места переправы. Багровые вспышки разрывов, перемещаясь вдоль фронта, запрыгали по занятому врагом берегу. В сыром воздухе, обострявшем каждый звук, все это смешались в сплошной, непрерывный грохот...

Капитан Краснов, переправлявшийся вместе с командиром роты, прилег с пистолетом в руке у правого борта, готовый первым выскочить на берег. Лицо его поминутно осыпало ледяными брызгами.

Два сильных разрыва швырнули шлюпку Бельского в сторону. Командир роты, лежавший на носу, у пулемета, обернулся к радистам:

— Рацию берегите!

Сверкающая трасса цокнула в пулеметный щиток возле самого лица Бельского и наискось полоснула по воде. Убитый наводчик сполз на дно шлюпки. Со стоном схватился за простреленное плечо командир расчета. Бельский сунул за пазуху перчатки, сам вцепился в рукоятки пулемета и большими пальцами надавил гашетку. Возле дула вновь затрепетало рыжее пламя, пулемет затрясло, извиваясь и подпрыгивая, поползла в приемник патронная лента. Командир роты водил стволом из стороны в сторону, и светящиеся трассы очередей веером метались по белому в свете ракет снежному берегу.

— Нажимай, ребята! — крикнул Краснов.

Он уже привстал, поднял зажатый в руке ТТ и, едва шлюпка ткнулась носом в смерзшийся, запорошенный свежим снежком песок, прыгнул через борт в воду.

Бельский выскочил вторым. Вслед за ним, подхватив пулемет, выбрались из шлюпки автоматчики. Пригибаясь к земле, они продирались сквозь ряды разорванной при артобстреле колючей проволоки и через семь—десять шагов привычно падали в снег.

Отделение Авдошина высадилось одновременно с командиром роты. Сам Авдошин, тяжело дыша и видя перед собой только озаренный светом ракет берег, обогнал двух солдат, тянувших на катках станковый пулемет, перепрыгнул через узкий, обвалившийся ход сообщения и, не останавливаясь, оглянулся. Позади бежали Приходько и Улыбочка.

— Впере-о-од, гвардия! — не своим голосом заорал помкомвзвода.— Впере-о-од!..

Правее, где высаживался второй взвод, вспыхнуло «ура», слившееся с тяжелым дробным стуком станковых пулеметов. Очень близко разорвалась мина. Увидев неподалеку, на краю воронки, большой камень, Авдошин бросился к нему, залег и чуть приподнял голову, осматриваясь.

Рядом тяжело плюхнулся в снежную кашу капитан Краснов, вслед за ним почти сразу же подполз Бельский. На его смуглом лице чернели брызги крови, каска и полушубок были в снегу, глаза нервно блестели.

— Двое наскочили,— вставляя в рукоятку пистолета новую обойму, прокричал он на ухо замполиту.— А диск в автомате кончился...

— Не ранен?

— Вроде нет. Мокрый насквозь.

Воронка, в которой они укрылись, стала первым командным пунктом Бельского на правом берегу Дуная. Солдат-радист, неотступно следовавший за командиром роты, начал развертывать рацию.

Придерживая рукой каску, в воронку скатился старшина Добродеев:

— Волобуев убит!..

— Что? — быстро обернулся командир роты,— Врешь!

— Мина... На куски...

— Ах, Леня, Леня! — мотнул головой Бельский: слишком трудно было поверить, что Волобуева, с которым он не больше двух часов назад разговаривал на той стороне, уже нет в живых!

Сняв ушанку, Бельский вытер снегом лицо, провел рукой но глазам, стряхивая снежные крошки:

— Сержант Авдошин! Принимайте взвод!

— Есть!

Подготовиться и атаке высоты. Сигнал — красная ракета.


6

Гоциридзе встретил Виктора Мазникова неожиданно грубоватым вопросом:

— Ну как, вояка, «тридцатьчетверку» хорошо знаешь?

— Все время на ней.

— Курсы кончал или что?

— Нормальное танковое.

— Член партии?

— С января сорок третьего.

Командир полка поднялся из-за стола, достал папиросу, постучал мундштуком по крышке коробки:

— Ладно. Завтра с утра принимай роту у лейтенанта Снегиря. Приказом отдадим.

— Есть! Разрешите быть свободным?

— Постой. Не все.

Невысокий, худощавый, легкий, в потертом кителе, на котором посверкивала только Золотая Звездочка, Гоциридзе сделал по комнате несколько шагов, отрывисто и резко говоря:

— Запомни, капитан, нытиков не терплю. Любителей этого самого,— остановившись и через плечо глядя Мазникову в лицо, он пощелкал пальцем по шее,— тоже. Приказываю один раз. Героев не забываю. В роте держать образцовый порядок и дисциплину.

Командир полка наклонил голову набок и прищурил глаза .Виктор попытался, но так и не смог определить их цвет. Сейчас они показались ему непроглядно-черными и холодными. «Дядя, видать, с характером!»

— И последнее,— вдруг улыбнувшись, добавил Гоциридзе: — Полчаса назад мне звонил твой отец, Но то, что ты сын командира бригады, для меня не имеет никакого значения. Вернее, имеет,— тут же поправился он.— Спрашивать буду строже. Понял? Вот так, дорогой. А теперь иди ужинать. И до утра отдыхай.

Ужинать Виктор не пошел — решил сразу же разыскать «свою» первую роту. Связной из штаба полка привел его в длинный сарай на соседней улице. Здесь было дымно и жарко. У колченогого стола, близко пододвинув к себе лампу из стреляной гильзы, сидел лейтенант-танкист и что-то читал, иногда пошевеливая губами. Человека три, прямо в комбинезонах, но без сапог, накрывшись шинелями, спали на разбросанных по полу перинах. Неподалеку от двери уютно и весело потрескивала железная танковая печка.

— Первая? — спросил Виктор с порога.

— Первая.

— Значит, порядок! — он подошел ближе и протянул лейтенанту руку.— Мазников, командир роты.

— Тогда точно — порядок!

— А вы — Снегирь?

— Он самый, товарищ гвардии капитан!

Снегирь был веселым и разговорчивым. За десять минут он успел выложить Мазникову все свои заботы. Перелистывая тетрадку, перебирая какие-то квитанции, накладные, списки, Снегирь долго говорил о ротном хозяйстве, свалившемся на его голову, и по всему было видно, что он очень рад прибывшей наконец замене.

Но Мазникову от всего этого стало скучно. Неяркий свет и душная теплынь разморили его. Виновато улыбнувшись, он не выдержал и положил руку на плечо Снегирю:

— Давайте мы это дело отложим до утра, а? Я бы где-нибудь сейчас прилег. Намотался, пока сюда дополз.

Сбросив шинель, ушанку и ремень, он разулся и лег туда, где на полу среди матрацев и перин было свободное место.

Часам к десяти (Виктор случайно проснулся в это время) в сарае уже было полно народу. Пришли откуда-то офицеры, собирались экипажи. Дверь часто открывалась и закрывалась, и по полу тянуло морозным холодком. Со стороны передовой доносился тяжелый, почти непрерывный гул.

Один из вошедших, его называли Овчаровым, хрипло сказал:

— Ну, на Дунае началось... Слышите?

— Костя Казачков приедет, расскажет.

— Он разве там?

— Там. Час назад поехал с Гоциридзе.

— А зачем?

— На экскурсию.

— Я серьезно.

— Думаю — уточнить маршрут. Зимовать же мы тут не будем.

— Это точно, зимовать не будем...

Потом кто-то предложил завести патефон. Зашипела притупившаяся иголка, и песня сразу, широкая, грустная, как воспоминание, заполнила собой все. Казалось, раздвинулись стены сарая и сюда, в затемненную, затерявшуюся среди снегом маленькую мадьярскую деревушку, ночные ветры принесли с далеких русских равнин едва ощутимый запах лугов, прохладу, плывущую с реки, горький аромат полевых цветов.

Вечерний звон, вечерний звон —

Как много дум наводит он...

Когда песня кончилась, кто-то простуженным, осипшим голосом попросил;

— Поставь ещё раз.

— Да нехай лучче лейтенант споет!

— Точно!

— Спой, Снегирек!..

Патефон захлопнули. Снегирь полез под стол и, улыбаясь, достал оттуда аккордеон в исцарапанном, обглоданном на углах футляре, с ним, как после узнал Мазников, он пришел в полк еще во время боев под Запорожьем, с ним собирался возвращаться домой, в «ридну» свою Полтаву.

Прижавшись щекой к сверкающему корпусу аккордеона, Снегирь несколько секунд сидел неподвижно, словно вслушиваясь в еще не рожденные им звуки. Но вдруг его правая рука скользнула по клавишам, и в тусклом дымном свете вспыхнули алые меха.

Я знаю, что ты меня ждешь,

И письмам по-прежнему веришь,

И чувства свои сбережешь,

И встреч никому не доверишь...

Лейтенант пел, закрыв глаза и тихо покачиваясь в такт мелодии. У него был хороший, не очень сильный тенор, мягкий, теплый и ласковый.

Война отгремит и пройдет,

Останется смерть без работы.

Кто честно сражался — придет,

Овеянный нежной заботой.

Проигрывая между куплетами, Снегирь чуть приоткрывал глаза. Они были сейчас влажными и счастливо-грустными. Золотисто-кудрявые волосы его свисали на лоб — он откидывал их почти незаметным взмахом головы.

С мешком вещевым на плечах,

В шинели, осколком пробитой,

Придет он и встанет в дверях,

Желанный и не позабытый.

Свои боевые ремни

Он бережно снимет и скажет:

— Забудем прошедшие дни,—

И шапку-ушанку развяжет...

Эту песню он сам привез в полк. Кто написал слова и сочинил музыку, ему не было известно. Он помнил только, что впервые услышал ее от капитана-летчика в полевом госпитале.

Поздно ночью «оттуда», с Дуная, приехал командир штабного танка старший лейтенант Казачков, возивший в своей машине полковника Гоциридзе. Он вошел, весь облепленный снегом, снял и положил на табуретку возле печки перчатки и шлем:

— Привет!

— Благополучно? — спросил кто-то,,

— Порядок в танковых войсках!

— Как погодка?

— Опять повалило. Едешь, и ни черта не видно.

— Чуркин! Ужин старшему лейтенанту принес? — поглядел в угол, где спали танкисты, Снегирь.

— Принес,— отозвался один из лежавших на полу.— Айн момент!..

Чуркин поднялся, минуту повозился, гремя котелками, потом поставил ужин на стол и, достав из кармана складную трофейную ложку, вытер ее подолом гимнастерки.

— Совсем я отсырел,— сказал Казачков.— Погреться нечем?

— Есть. Расход на вас оставлен. Как положено — сто граммчиков.

— Давай, браток.

Казачков выпил поданную ему в жестяной кружке водку, крякнул для порядка, начал неторопливо, с аппетитом есть. У стены напротив кто-то, прикуривая, чиркнул зажигалкой. Рядом с ним завозились, протяжно зевнули. Послышался сонный голос:

— Казачок, что ль, приехал?

— Угу! — ответил Казачков, не оглянувшись,,

— Ну, что там?

— Начали переправляться.

— А немец?

— Немец из орудий и из шестиствольных бьет, аж вода в Дунае кипит. Пехоте-матушке достается! А нам уже дорогу готовят. Машин понаехало! Понтонов! Обратно еле пробились. Говорят, ночью начнут переправу наводить.

— А Дунай? — спросил Снегирь,— Ты видел? Расскажи. Казачков усмехнулся:

— А чего рассказывать! Вода, и все! Мокрая, холодная... И лёд по ней плывет..

Утром Мазников принимал роту.

Машины стояли на окраине села, в саду, Экипажи выстроились каждый возле своего танка и с любопытством поглядывали на нового командира роты, дружески и уважительно улыбались Снегирю.

Народ Виктору понравился. «Как на подбор,—думал он, обходи строй.— Действительно — гвардия!» Свой экипаж он принимал последним. Снегирь довольно торжественно представил новому командиру каждого члена экипажа.

— Механик-водитель гвардии старшина Свиридов Павел Михайлович. Бог вождения.

Перед Мазниковым стоял плотный, почти квадратный парень, с несколько угрюмым выражением лица, с клоком соломенно-жёлтых волос, торчавших из-под засаленного шлема.

Бог вождения? Ну, посмотрим... Давно на «тридцатьчетверке»?

— С декабря сорок первого, товарищ гвардии -капитан,— широко улыбнулся Свиридов.— Под Москвой начал.

Снегирь представил следующего:

— Артиллерийский бог, гвардии сержант Жанабек Кожегулов.

— Лучше — начальник артиллерии,— засмеялся Мазников.

— Точно, товарищ гвардии капитан! — очень бойко, с акцентом сказал Кожегулов.

У него было широкое скуластое лицо и быстрые темные глаза. Небольшой, щупленький, но стройный, он подтянулся, выпячивая грудь.

Снегирь продолжал:

— Имеет две медали «За отвагу».

— За что получил? — взглянул на Кожегулова Виктор.

— Дали, товарищ гвардии капитан. Не знаем.

— А кто под Арадом «фердинанда» подбил? — спросил Снегирь.— Кто под господским двором Эжефи немецкую колонну из засады раздолбал?

— Кожегулов,— весело сказал «начальник артиллерии».

— Радист-пулеметчик Петя Гальченко.

Глаза — вот что поразило Мазникова в этом человеке. Большие, синие, с длинными мохнатыми ресницами, красивые, как у дивчины.

— Сколько времени в экипаже? — спросил Виктор, выдерживая взгляд этих необыкновенных глаз.

— Скоро полгода, товарищ гвардии капитан.

— Ну что ж, отлично! — Мазников обернулся к Снегирю.-— Чем сегодня занимаетесь?

— По плану — подготовка матчасти, профилактика»

— Продолжайте.


7

Уже сорок восемь часов батальон Талащенко отбивался от противника, который хотел сбросить его в Дунай. Все это время по окопам и траншеям с изнуряющей методичностью били немецкие орудия и минометы. По нескольку раз в день атаковали танки и налетали «юнкерсы». Тише становилось только ночью. Тогда на берегу, у самой воды, хоронили убитых. Тяжелораненых тоже по ночам переправляли на тот берег.

Роты поредели. У многих солдат кончился энзе. Стало туго с патронами и гранатами, их приходилось подбрасывать с левого берега в лодках и на плотах под жестоким артиллерийско-минометным обстрелом.

Капитан Краснов почти не появлялся в штабе батальона, он дневал и ночевал в роте Бельского, которая занимала центральный, наиболее танкоопасный участок обороны.

Рано утром седьмого декабря Бельский, не видевший Краснова со вчерашнего вечера, случайно наткнулся на него в боевом охранении. Замполит сидел на пустом ящике из-под гранат, упершись ногами в стену окопа, на дне которого тускло блестела мутная вода.

Пожав Краснову руку, командир роты осторожно выглянул за бруствер. Вместе с сырым ветром в лицо ему ударила колючая ледяная крупа. Знакомая, за два дня изученная до каждой кочки, серовато-сиреневая в этот рассветный час, стелилась перед окопами снежная равнина. Почти на самом горизонте темнел лесок, а ближе, не более чем в полутора километрах, за реденькой голой посадкой, угадывалась шоссейная дорога. Убитых немцев за ночь припорошило снегом. Метрах в сорока от окопов стояли три «тигра» и «фердинанд» с разорванными гусеницами и бурой обгоревшей броней — их подбила переброшенная в первую же ночь на плацдарм батарея противотанковых орудий.

— Ну вот, опять,— устало и очень спокойно сказал вдруг Бельский.— Седьмой раз за двое суток.— Он протянул замполиту бинокль.— Можешь полюбоваться. На этот раз решили, видно, тихо, без артподготовочки...

Сквозь круглые, слегка помутневшие стекла бинокля, резко приблизившие далекую придорожную посадку, Краснов увидел, как в реденьком тумане за голыми деревьями широкой расчлененной цепью, пригнувшись и изредка перебегая, фронтом к обороне батальона крадутся немцы. Передние солдаты уже приблизились к посадке и быстро залегли, видимо, в канаве на обочине шоссе.

— Точно,— кивнул Краснов, возвращая командиру роты бинокль.— И опять «тигры».

Танки выползли из рощицы и, развернувшись в линию, неторопливо пошли вперед. Сырой ветер донес прерывистый, приглушенный расстоянием гул их моторов.

Ударили немецкие орудия и минометы, и сразу же поднялись и, стреляя из автоматов, побежали по снежной целине солдаты, лежавшие в придорожной посадке. Четыре танка двинулись на центр роты, остальные стали охватывать ее с флангов: два — слева, один — справа.

Тяжко встряхнув землю, где-то очень близко разорвался снаряд. Нырнувшего в траншею Бельского упругой волной воздуха отшвырнуло назад. За поворотом кто-то, вскрикнув, грузно упал в воду. На мгновение командир роты увидел в дыму Краснова. Низко пригибаясь, тот бежал по ходу сообщения к окопам петеэровцев.

— Гранаты к бою! — крикнул Бельский.

— Гранаты к бою! — повторило несколько голосов.

Нефедов стоял неподалеку от ячейки командира роты, в обвалившемся окопе, и, не мигая, глядел на шедшие по грязному снегу танки. «Вот теперь,— сказал он самому себе.— Обязательно теперь! Только бы удалось!» Он сейчас очень хотел, чтобы именно на него, прямо на него пошел хотя бы один немецкий танк.

Позавчера на рассвете, когда взвод хоронил своего командира гвардии лейтенанта Волобуева, Приходько все-таки не сдержался, кивнув в сторону Нефедова, громко и зло проговорил:

— Надо ж было этой детине кувырнуться в воду! Може б, все тихо обошлось...

Все эти двое суток Нефедов жил одной мыслью: искупить свою вину. Ему казалось, что пока он не сделает этого, быть ему в роте чужим человеком.

И вот этот час наступил: прямо на окоп, подминая гусеницами грязный снег, медленно шел «тигр». Глядя на него, Нефедов удивлялся своему спокойствию. Он не чувствовал страха, ему казалось, что в окопе стоит не он, Нефедов, а кто-то другой. Стало очень легко, наверно, потому, что принятое решение отрезало путь к отступлению и об отступлении уже не надо было думать.

«Ну, Петя, пошел!..»

Он уперся ногами в стенки окопа и, вывалившись наружу, упал в жесткий, ноздреватый снег. У самой головы, жутко сверкнув красным, свистнуло несколько пуль — экипаж танка бил трассирующими из пулемета. Нефедов пересилил секундное желание сползти обратно в окоп и, отрешившись от всего, бросился вперед, слыша, как колотится под полушубком сердце. Ветер хлестнул ему в глаза жгучей колючей пылью.

Он бежал, видя перед собой только загородившую все небо грязно-серую грохочущую махину танка с длинным стволом пушки. Метрах в тридцати от машины он снова упал в снег. «Не убило, жив!.. Не убило, жив!..» Но когда захотел подняться, почувствовал: непослушной и тяжелой стала левая нога. Стиснув зубы, Нефедов приподнялся на локте, вырвал из рукоятки противотанковой гранаты холщовый флажок предохранителя. «Все равно подорву!..»

Он встал на колени и, широко замахнувшись, швырнул гранату под левую гусеницу «тигра». Потом, уже лежа пластом на снегу, услышал мощный, оглушивший его взрыв и телом почувствовал гулкое содрогание земли.

Танк остановился, его повело влево. Почти не глядя, Нефедов бросил вторую гранату и ползком повернул обратно. Опять затрещали немецкие автоматы. Теперь у самого колена обожгло правую ногу. В сапоге намокло и потеплело. Нефедов лег на бок, натужно вытянул раненую ногу и вдруг почувствовал, что снег под ним куда-то проваливается, а кругом сразу стало тихо и темно.

Очнулся он от громкого «ура!», раздавшегося справа и слева от него. Было очень холодно. Снег показался ему красно-розовым, а небо черным и низким-низким.

— Ур-ра! — опять послышалось неподалеку.

Совсем близко забился в длинной яростной очереди пулемет. Потом в той стороне, где были немцы, начали часто рваться снаряды и мины. «Гвардии майор огонь вызвал... С того берега...»

Кто-то, тяжело топая по снегу, пробежал в нескольких шагах. Нефедов хотел закричать, по не смог. И вдруг его голову приподняли теплые жесткие руки. Кажется, Приходько. Точно.

— Жив? — спросил командир отделения.— Жив ты? Петро!

— Н-ноги...

— Брось ты про ноги! Голова цела, значит, порядок!..

Нефедову стало очень хорошо от этих грубоватых слов.

— Я за гвардии лейтенанта... И вообще, чтоб не думали...

Только теперь понял Приходько, в чем дело. Голос его дрогнул.

— Петро, друг... Прости ж ты меня, гада... за те слова. А? Брякнул я сдуру, не подумал... Прости.


8

Подпрыгивая на пружинистом сиденье рядом с шофером, старшина Никандров никак не мог разобрать, что сейчас в стороне от дороги, по которой с ухаба на ухаб, от воронки к воронке, скрипя и дребезжа, шла его видавшая виды полуторка. Шофер, плюнув на все предосторожности, включил фары, и в их тощем свете блестела перед радиатором жидкая маслянистая грязь проселка.

— Эх, и развезло! — покачал головой старшина.

Все ориентиры, примеченные днем, поглотила окружавшая машину темень. Остались только мокрый ветер, беспощадная тряска, залитые водой воронки, поминутно преграждавшие путь, и за спиной, в кузове,—отчаянная ругань Карпенко.

Все это кончилось очень неожиданно. Впереди, в полосе желтого света, появилась вдруг сказочная фигура в плащ-палатке и, подняв руку, заорала:

— Стой! Сто-ой!

Шофер надавил педаль и рванул на себя рукоятку ручного тормоза. Задрожав, полуторка остановилась.

Снаружи по-осеннему тоскливо шумел ветер. Теперь, когда мотор работал на малых оборотах, было слышно, как густая водяная пыль шуршит по капоту, рассыпается по брезентовой обшивке кузова, по крыше кабины.

— Свет! Свет! — опять заорала фигура в плащ-палатке.

Фары погасли, и все стало невидимым. Старшина выжидательно прислушивался к тяжелому шлепанью ног по грязи. Человек шел прямо к кабине.

— Чья машина?

— Третьего Украинского фронта! — высунувшись в окошко, огрызнулся старшина.

— Сам знаю, что Третьего!

— А чего спрашиваешь?

— Да это ж Никандров! — воскликнули вдруг в темноте.— Товарищ гвардии лейтенант, это ж Никандров!

— Погоди,— пробормотал старшина.— Горбунов?

— Точно! — весело ответил солдат в плащ-палатке.

— Ну, значит, приехали!..

— Факт, приехали!..

Никандров неохотно вылез из кабины под дождь и сразу на полсапога увяз в хлюпком месиве. В лицо ему ударил водяными брызгами ветер. Пройдя вдоль кузова, старшина постучал кулаком в мокрый холодный борт:

— Приехали!

— Чую! — отозвался Карпенко.

Незаметным привычным движением старшина расправил свои обвисшие усы и, как слепой, глядя прямо перед собой, спросил у темноты:

— Горбунов! Переправа готова?

Еще рано, товарищ гвардии старшина! К четырем ноль-ноль приказано.

— А как же... Мне-то как?

— На шлюпочках придется.

— Да у меня ж тонны полторы!

— Переправим!

Кто-то невидимый по грязи и лужам шел к машине.

— Никандров?

— Я!

— На шлюпках будешь переправляться?

Старшина узнал по голосу командира саперного взвода лейтенанта Бахарева.

— Придется.

— А может, малость подождешь?

— Какую малость?

— Часиков пять-шесть. Первым пропустим.

— Не могу, товарищ гвардии лейтенант! Мои ж там голодные и холодные сидят.

— Тогда пошли. Пару шлюпок я тебе дам. А машину пусть гонят к берегу, —сказал Бахарев. —Дорогу Горбунов покажет. Горбунов!

— Я! — откликнулся солдат в плащ-палатке.

— Покажи, как проехать.

— Есть!

Горбунов вскочил на подножку полуторки, просунул голову в кабину:

— Давай сразу налево.

Уже привыкшими к темноте глазами Никандров различал теперь впереди широкую спину Бахарева, который шел не спеша, по уверенно. На той стороне Дуная далекое размытое сияние осветительных ракет изредка озаряло низкие, неподвижно нависшие над землей тучи.

Поджидая старшину, Бахарев остановился:

— Осторожней — воронка... Все тут, паразит, разворотил!

— А вы работаете? — спросил Никандров, прислушиваясь к гулу голосов и глухим ударам, доносившимся с реки.

— Работаем! Тут и корпусные и армейские саперы. Мадьяры местные тоже помогают... Достается нашему брату! Только по ночам и передышка. Днем бомбит, обстреливает...

А приказ — к четырем ноль ноль сдать. Даже водолазов прислали. Сам Гурьянов приезжал часа два назад.

Они вышли к воде, черной, устало набегавшей на прибрежный песок. Середина реки гудела. Кое-где на земле серели пятна подтаявшего снега. У берега покачивались две шлюпки, привязанные к кольям.

— Отсюда и отчалишь,— сказал Бахарев.— Пойду пришлю ребят. Грести помогут и шлюпки обратно пригонят.

— Я за один раз не обернусь.

— Два раза сгоняем! Великое дело! — усмехнулся командир саперного взвода.— Жди тут, я сейчас.

Он исчез, сразу растаяв в дождевой мути.

Всматриваясь в темноту, Никандров попытался разглядеть противоположный берег, где был сейчас его родной батальон, по видел только ночь и дождь, которые, казалось, объяли всю землю.

Бахарев вернулся минут через двадцать, приведя с собой трех солдат.

Вот тебе гребцы и грузчики. А это из санроты,— кивнул он на третьего солдата. Раненых сюда доставит.

Всех, кто погиб при отражении немецкой контратаки, похоронили перед вечером. Накрапывал дождь. В прибрежных лужах, отражая серое сумеречное небо, блестела вода. Маленький холмик в двадцати шагах от берега увенчала пятиконечная звезда, вырезанная Зелениным из консервной банки, да чья-то помятая каска. Рассыпчато прогремел залп прощального салюта, и люди, отдав последний долг павшим товарищам, пошли обратно в залитые водой окопы.

Краснов шел рядом с Талащенко. Лицо командира батальона осунулось, посерело, густая синева усталости легла вокруг потемневших глаз, усы обвисли.

В блиндажике КП тоже было сыро. Отчаянно дымила печка, которую дежурный связной набивал бурыми мокрыми стеблями кукурузы. В углу стонал накрытый двумя полушубками Никольский, легко раненный в ногу выше колена.

Талащенко устало сел на ящик из-под противотанковых гранат. Сунул руку в карман полушубка. Сигарет не было. Саша заметил этот его жест, участливо спросил:

— Товарищ гвардии майор, махорку покурите? Тут у меня есть про запас.

— Давай махорку.

Талащенко свернул толстую самокрутку, прикурил, затянулся.

— Может, чайку, товарищ гвардии майор, попьете? — посмотрел на него Зеленин.— Сейчас закипит.

— Наливай, Саша, наливай! — ответил за командира батальона Краснов. Он сидел, близко пододвинувшись к коптилке, и что-то записывал в свою толстую тетрадь.

Саша, обжигаясь, разлил в жестяные кружки кипяток, поставил на стол:

— А сахар кончился.

— И так сойдет. Погреемся — тоже хорошо.— Краснов закрыл тетрадь.— И сухарей нет?

— Сухари у меня всегда есть, товарищ гвардии капитан.

— Давай!

Криво сколоченная дверь блиндажика распахнулась, и, размахивая какой-то бумагой, вниз спустился начальник связи батальона лейтенант Фатуев.

— От самого Гурьянова!..

Командир батальона взял влажный листок, исписанный крупным почерком дежурного радиста.

«Благодарю за отличное выполнение боевого приказа,— радировал Гурьянов,— Награждаю орденами Отечественной войны первой степени капитана Трубачева, старшего лейтенанта Братюка, старшину Добродеева; второй степени — капитана Лясковского, рядового Нефедова; Красной Звезды — сержанта Авдошина, сержанта Приходько, рядового Ласточкина...» О! Тут целый список! — сказал Талащенко.— Т-так... «Представляю к званию Героя Советского Союза лейтенанта Волобуева, старшего лейтенанта Бельского; к ордену Красного Знамени...» гм... «майора Талащенко, капитана Краснова... Всему личному составу объявляю благодарность, желаю новых боевых успехов в деле окончательного разгрома немецко-фашистских захватчиков. Гурьянов».

Пока Талащенко читал, Краснов быстро записал на бумажке фамилии награжденных, спрятал свою тетрадь и листок в полевую сумку:

— Пойду обрадую народ.

— Плащ-палатку возьмите, товарищ гвардии капитан! — остановил его Зеленин.— Дождь на улице... А чай-то что ж? Так и не выпили?

— Успею, Саша. Потом.

Сначала Краснов пошел в роту Бельского. Дождь дробно стучал по мокрой плащ-палатке, тяжелые сапоги вязли в густой грязи, глаза еле различали в темноте поблескивающую на дне траншеи воду.

Бельский сидел в ротной ячейке управления, в окопе под перекрытием из жердей и соломы. На принесенных откуда-то камнях тлел робкий костерок, и командир роты, обросший и похудевший, нахохлившись, грел над огнем руки. Старшина Добродеев сидел, по-турецки поджав ноги, очень низко наклонившись к костру, и копался в объемистой полевой сумке.

— Опять, комиссар, не сидится? — весело спросил Бельский, увидев в отсветах костра Краснова, появившегося из хода сообщения.

— Поздравить тебя пришел.

Добродеев, заинтересовавшись, поднял голову.

— Получена радиограмма от Гурьянова,— сказал замполит,— Тебя и Волобуева представляют к Герою...

— Брось ты! — отмахнулся Бельский.— К Герою!..

— Серьезно, говорю! — Краснов вынул из полевой сумки листок.— Вот, специально записал.

Бельский как-то странно хмыкнул и часто заморгал, в упор глядя на замполита:

— Какое же это я геройство проявил?

— Начальству все видно, Боря.

— Волобуев — тот заслужил...

Краснов подсел поближе к огню:

— Да ты не один, не волнуйся... Нефедов твой «Отечественную войну» получил за подбитый танк...

— За сегодняшний?

Точно. Тут уж, честно сказать, я руку приложил. Передал по радио в политдонесении Дружинину, а там, видишь прямо в приказ.—Краснов протянул руку Добродееву: И тебя поздравляю, старшина! С орденом Отечественной войны первой степени.

Добродеев резко поднялся, чуть не пробив головой перекрытие над окопом:

— Спасибо, товарищ гвардии капитан. Служу Советскому Союзу!..

Вода стекала по стенам окопа, просачивалась сквозь солому над головой. От дождя некуда было скрыться. «Как же сейчас солдаты? — подумал Краснов.— Под открытым небом... В траншеях, в боевом охранении...»

— Надо было б народу сообщить, старшина,— сказал он.— Всему личному составу благодарность от командования корпуса.

— Это сейчас, товарищ гвардии капитан!

— Ты фамилии запиши.

Посвечивая себе фонариком, Добродеев переписал в блокнот фамилии награжденных солдат и сержантов роты и пошел по взводам. Когда он скрылся в глухой черноте хода сообщения, Бельский, молчаливо глядевший на огонь, поднял голову:

— Устал я. Спать хочется... Да мало ли чего хочется, когда сидишь вот тут, мокнешь и мерзнешь... Эх, скорей бы уж конец всей этой музыке! Надоело, честное слово!

— И мне надоело,— сказал Краснов.— Но теперь уже, по всему, недолго.— Он подбросил в костер обломок кукурузного стебля.— Ладно, отдыхай! Пойду в третью.

...На командный пункт батальона замполит вернулся часа через полтора. В блиндаже горела лампа из стреляной гильзы, было шумно, накурено, и Краснов не сразу понял, в чем дело. Только разглядев на столе консервные банки, окорок, буханку хлеба, фляжки, он догадался, что приехал с того берега Никандров.

Старшина сидел напротив Талащенко и улыбался в огненные усы, как улыбается отец, доставивший какую-нибудь радость своим детям. Заметив вошедшего Краснова, он степенно поднялся, отдал честь.

— Здравствуйте, Никандров,— сказал замполит.— А газеты и письма привезли?

— Товарищ гвардии капитан! — укоризненно посмотрел на него старшина.— Вы ж сначала покушайте! Почти ж двое суток вот так сидите!..

— А его хлебом не корми, только газеты дай,— беззлобно пошутил Талащенко.

Покачав головой, Никандров отошел в темноту к двери и, вернувшись, положил на стол влажный сверток, крест-накрест перехваченный разлохматившимся шпагатом. Краснов попросил у Саши нож, распаковал газеты. Потом кивнул на хлеб, консервы, колбасу.

— Как насчет этого в ротах?

— Старшины, товарищ гвардии капитан, уже получают. Карпенко на берегу выдаст,

Награждению Улыбочки орденом Красной Звезды Авдошин обрадовался больше, чем собственной награде. Он как-то сразу по-братски полюбил этого тихого исполнительного солдата, почти еще мальчика.

— Законно, законно, товарищ гвардии старшина! — сказал помкомвзвода Добродееву.— По заслугам! Наш Ваня Ласточкин — герой... Итог-то, выходит, какой? Звездочка плюс «Отвага»!

— «Отвагу»-то за что отхватил? — спросил кто-то.

— За склад,— обернулся на голос Улыбочка.— В отряде я был, в партизанском. Два года почти. Диверсионная группа...

— Ты гляди! А не скажешь!..

Добродеев поинтересовался:

— За какой склад?

— Бензиновый... Бочек сто у фрицев было. При аэродроме. Мы с Кузьмой Гаврилычем Бондаренко подпалили. За это и медаль выдали.

— Авдошин! — крикнули за поворотом траншеи: — Начальство к телефону требует.

Помкомвзвода вернулся очень быстро и сразу же вызвал Бухалова, Улыбочку и еще двух солдат:

— Вот что, гвардия,— срочное дело. Вытряхайте сидора — пойдете за продуктами.

Бухалов, давно прикончивший свой энзе, мгновенно оживился:

— Где получать?

— На берегу, в районе минометной. Старшина Никандров прибыл. Принесете сюда. Да смотрите, того... спецпаек не забудьте.

— Не беспокойтесь, товарищ гвардии сержант! Доставим!

К излому траншеи, в котором обосновался Авдошин, стали без приглашения стекаться солдаты, а когда вернулись Бухалов и его помощники, здесь толкался почти весь взвод, кроме тех, кто был в боевом охранении.

— Командиры отделений пусть останутся. И по одному человеку с ними,— скомандовал Авдошин.— Остальные — по местам. Все получите. А так — беспорядок!..

Солдаты, ходившие за продуктами, кряхтя, сняли со спин вещевые мешки, а Ласточкин достал еще откуда-то из-под полушубка связку писем, которые Никандров заранее рассортировал по взводам.

— Голиков! Ну-ка посвети малость.

Помкомвавода стал выдавать консервы, хлеб, махорку, колбасу и почти тотчас же в окопах началась веселая работа: заскрежетали по жести консервных банок ножи, загремели котелки и фляжки.

— Кто меняется: сто грамм на колбасу? Не глядя.

Авдошин узнал голос Улыбочки, спросил:

— Сто грамм отдаешь?

— Ага!

— Выпей сам, обогрейся!

— Да не люблю я!

— Ну, давай, раз так.

Помкомвзвода раздал продукты последнему отделению, обнаружил у себя остатки, нахмурился.

— И на убитых старшина выписал. Н-да... А им уже ничего не требуется. Эх, жизнь солдатская! Нынче здесь, завтра там.— Он помолчал минуту.— Ну что ж, помянем наших братьев-товарищей наркомовской стопочкой. Вечная им память!


9

Костя Казачков, исчезнувший куда-то сразу после обеда, появился в сарае, занятом ротой Мазникова, только часов в семь вечера.

— Пошли в медсанбат! — с порога начал он.— Кино будет.

— Тебе Гоциридзе даст медсанбат!

— Гоциридзе только что уехал.

— Далеко?

— В бригаду вызвали.

— Ну, хлопцы, мы, кажись, отзагорали,— сказал Снегирь.

Казачков подсел к столу, тронул Мазникова за плечо.

— Пошли, комбриг? — он уже успел разузнать, что Виктор —- сын командира бригады, и теперь в шутку называл его «комбригом»,— Пошли! Какую девочку тебе покажу! — Казачков даже зажмурился от удовольствия.

— А какая картина, товарищ гвардии капитан? — спросили из угла.

— Картиночка по обстановке — «Фронтовые подруги».— Казачков опять тронул Виктора за плечо.—Ну, пошли?

Мазников тряхнул головой и, хлопнув ладонью по столу, встал.

— Э! Пошли! Переправимся — там не скоро посмотрим.

Медсанбат размещался на соседней улице в большом двухэтажном доме, принадлежавшем раньше, как объяснил товарищам знавший все Казачков, венгерскому помещику, сбежавшему при подходе советских войск. Наверху жили врачи, сестры и санитарки и были оборудованы палаты для «ходячих» раненых, внизу находились палаты для остальных, операционная, аптека. Здесь же, в большом зале со сверкающим паркетным полом была столовая, в которой иногда по вечерам раненым и работникам медсанбата показывали кино.

Танкисты пришли минут за пятнадцать до начала. Электрический свет от движка, трещавшего во дворе, казался необычно ярким и непривычным. По залу, заставленному стульями, уже прохаживались свободные от дежурства врачи. Сестры и санитарки стайками толклись возле занавешенных одеялами окон. Рассаживались раненые, в синих, коричневых, черных халатах и в стоптанных тапочках. Пришли и принарядившиеся по случаю кино мадьярки из прислуги сбежавшего помещика. Они подружились с русскими санитарками и медсестрами, помогали им стирать белье, работать на кухне, мыть полы.

Казачков был в медсанбате своим человеком. Со многими он здоровался за руку, галантно отвешивал направо и налево поклоны, медсестер и молоденьких женщин-врачей называл только по имени.

— Аллочка! Лапочка! А где наша Ниночка? — спросил он у проходившей мимо маленькой краснощекой сестры с круглыми веселыми глазами.

— Ваша — не знаю, а наша — скоро придет,— улыбнулась, обходя его, Аллочка.

Проводив ее взглядом, Казачков вдруг встрепенулся, шепнул Виктору на ухо:

— Начальство! Не теряйся,

В зал вошли пожилой майор и женщина-врач в таком же звании. Позади них шел седоусый подполковник медицинской службы с чисто выбритым профессорским лицом — командир медсанбата Стрижанский.

— Сейчас может быть неприятный разговор, — предупредил Казачков.

Стрижанский остановился у двери и осмотрелся. Покачав головой, двинулся дальше, но, дойдя до танкистов, придержал шаг и с усмешкой спросил у Казачкова:

— Что у вас, молодой человек? Опять зубы болят? Или, может быть, глаз засорили?

— Нет, ничего такого, товарищ подполковник, — чуть смутившись, ответил тот. — Кино.

— Люблю честность! — Стрижанский обернулся к Виктору. — А у вас?

— Тоже кино, товарищ подполковник.

Ну, спасибо! А то уж я хотел доложить полковнику Гоциридзе, что его часть, небоеспособна ввиду некоего массового заболевания. Стрижанский прошёл дальше, и собравшиеся начали рассаживаться. Казачков незаметно толкнул Мазникова локтем.Смотри. Она. Ниночка Никитина.

Между стульев пробиралась к подругам девушка в погонах старшего лейтенанта медицинской службы. Толстая золотистая коса обвивала ее небольшую, гордо и независимо поднятую голову. Никитина прошла вперед, села на свободный стул, оглянулась. Казачков поймал ее взгляд и сделал неопределенное движение, похожее на поклон. Никитина ответила едва заметным кивком и больше уже не обращала на него внимания. Но Мазникова она заметила, наверное, потому, что видела его впервые. Широко раскрыв свои большие глаза, затененные густыми ресницами, она несколько мгновений смотрела на него, потом наклонилась к соседке и что-то сказала. Та повернулась, тоже посмотрела в его сторону — и обе они засмеялись.

Виктору это не понравилось.

— Пойдем сядем где-нибудь, — сказал он Казачкову.

В одном из последних рядов они нашли свободные стулья, и когда мягко застрекотала кинопередвижка, Виктор так, чтобы не заметил Казачков, посмотрел в сторону Никитиной. На фоне светлого экрана он отчетливо видел силуэт ее головы, увенчанной тяжелым венком косы. Никитина то склонялась к соседке, то неподвижно смотрела вперед..,

— Ну, как Ниночка? — спросил Казачков, когда они возвращались обратно.

— Ничего особенного.

Казачков, никак не ожидавший такого ответа, даже остановился:

— Ничего особенного? Врешь ты, комбриг! Не верю!

— Дело хозяйское.

— Убей меня, не верю!

Смелый в густой снежной мгле, на повороте улицы вспыхнул вдруг свет автомобильных фар. В голубых лучах засверкали, закружились хлопья сырого снега.

— Хлопцы! — встрепенулся Снегирь.— Полковник!..

Все прижались к забору. Машина прошла мимо и остановилась у штаба, тотчас выключив фары.

«Дома» почти все спали. Только Овчаров лежал на полу с открытыми глазами, глядя перед собой в потолок. Он даже не посмотрел на вошедших. Снегирь сбросил шинель и, помешав в печурке, поставил на нее котелок с водой.

— Чайку захотелось? — раздеваясь, спросил Казачков.

— Побриться надо. Похоже, что завтра двинемся.

— Откуда такие данные?

— Сердцем чую,— усмехнулся Снегирь.

— Двинемся так двинемся. Нам не привыкать. Поедем Будапешт брать — подумаешь, великое дело! — Казачков похлопал Виктора по плечу.— Эх, комбриг! Равнодушный ты человек! Или — себе на уме. Такая девочка, а ты — ничего особенного!

— Я тут, товарищ гвардии капитан, сегодня днем одного старика видел,— сказал лежавший рядом с Овчаровым Свиридов.— По-русски малость понимает. Говорит, когда немцы отступали, почти весь народ в Будапешт угнали, на окопы...

Снегирь мотнул головой:

— Значит, воевать за него собираются. От дурни! Загубят же город!..

— Нет, они его тебе на тарелочке преподнесут! — угрюмо откликнулся Овчаров: — «Извольте, уважаемый господин Снегирь».

Он встал, вразвалку подошел к печке, присел на корточки и, открыв дверцу, стал прикуривать. Отсветы пламени озарили его грубоватое, скуластое лицо, заиграли на двух орденах Отечественной войны.

— Хорошо попросим,— преподнесут,— сказал Казачков.— А попросить мы сумеем.


***


Катя заканчивала письмо домой, матери. Столик шатался, и неровное зубчатое пламя в фонаре вздрагивало, взметаясь тусклыми коптящими языками.

— Катерина Васильевна, отдохните,— мягко сказал Сухов.— Вы же сутки на ногах.

— Ничего, Сергей Сергеич, не беспокойтесь. — Катя обернулась к нему, откинула назад свои густые волосы. — Мне всего пол-странички... Как раз Галечка встанет, а я лягу.

Она снова склонилась над столом. Неяркий оранжевый свет «летучей мыши» освещал ее бледное усталое лицо. Волосы свисли, почти касаясь бумаги, отливая медью, и Сухов, лежавший на койке в противоположном углу палатки, не видел ничего, кроме этого сосредоточенного, побледневшего лица, словно ореолом окруженного сиянием фонаря.

Катя писала, прикусив нижнюю губу, иногда улыбаясь написанному, и её улыбка глухой болью отзывалась в сердце Сухова. Он еще никогда не чувствовал такого жгучего одиночества. Может быть, ночь, дождь, чужая земля и чужой промозглый ветер внесли это смятение в его душу?.. Прикрыв глаза, он сквозь ресницы смотрел на сидевшую за столом Катю.

Она по-домашнему зябко кутала плечи платком, кусая кончик карандаша, перечитывала то, что написала, задумчиво, чуть прищуренными глазами глядела куда-то в даль, сквозь полутьму палатки, сквозь тяжёлый, мокрый от дождя и снега брезент...

Сухов прислушался к тишине снаружи: ему показалось, что кто-то негромко разговаривая, подходит к палатке. Неподалеку зашумела машина. Командир роты по хрипучему гудку узнал свою «санитарку».

— Кажется, Кулешов вернулся...

В палаткy вошли. Катя почувствовала это по волне холодного сырого воздуха, хлынувшего в откинутую брезентовую дверь.

— Прибыли, товарищ гвардии капитан. Куда раненых?

Отряхиваясь и потаптывая ногами, Кулешов остановился у самого входа.

— Давайте прямо сюда. —Сухов встал, накинул на плечи шинель. - Много?

— Одиннадцать. Тяжелых только взял, товарищ гвардии капитан. Легкие не захотели, там остались.

— А как там мой земляк?

— А кто такой?

— Майор Талащенко.

— Комбат, что ль?

— Да.

— Комбат жив-здоров. Провожал нас.

— Ну, хорошо. Заносите.

Катя быстро собрала свои бумажки, разожгла примус, включила подвешенную над перевязочным столом автомобильную лампочку, разбудила Славинскую. Потом стала помогать Кулешову раздевать раненых. Двое лежали на носилках без сознания. Самый крайний от входа тяжело, с надрывом стонал. Другой бредил, ругаясь и зовя какую-то Марусю...

Наклонившись над одним из привезенных, Катя поразилась его взгляду: на нее не мигая смотрели горячие лихорадочные глаза.

— Я Никольский,— сказал раненый.— Капитан Никольский... Эх... Матвейчук убит, Волобуев убит... Солдаты — как мухи... Всех раздавит. Танками, танками... Правда, кое-кто еще живой... Мерзость!

«Еще живой,— повторила Катя, поежившись, Ей стало страшно.— Еще живой...»


10

Тишина мешала Талащенко уснуть. В маленьком блиндажике командного пункта было темно и холодно. Краснов ушел в роты, телефонист, не двигаясь, сидел в углу (казалось даже, что он спит), Саша Зеленин пристроился перед открытой печуркой. Бледно-оранжевые отсветы пламени прыгали по мокрым земляным стенам, по тяжелому, в два наката, бревенчатому потолку, дрожали на заросшем щетиной, осунувшемся лице ординарца.

Саша долго скручивал цигарку, не торопясь прикурил от уголька и вдруг будто самому себе сказал:

— А, видать, она девочка хорошая...

—- Кто? — насмешливо спросил Талащенко.— Уже присмотрел какую-нибудь? Когда ж ты успел?

— А в санроте, помните? — Зеленин помешал в печурке мокрой суковатой палкой.— Присмотрел! — ухмыльнулся он, затягиваясь махорочным дымом.— Это не я присмотрел, а, по-моему, она, товарищ гвардии майор, вас присмотрела. Такими глазами тогда на вас глядела, что... что у меня аж мороз по спине...

— Выдумываешь ты, Зеленин! Давай-ка лучше спать, пока тихо.

Саша пожал плечами и промолчал. Потом швырнул окурок в печку, лег на полу около телефониста и закрыл глаза.

К четырем утра понтонный мост был наведен. Полковник Мазников под обстрелом одним из первых проскочил на своей машине за Дунай.

На берегу «виллис» угодил в минную воронку, стал боком, пробуксовывая задними колесами. Командир бригады открыл дверцу, покряхтывая вылез в чавкнувшее под ногами, чуть припорошенное серым снежком месиво.

Тьма, ветер, косой холодный дождь со снегом... Присмотревшись, Мазников пошел напрямик — и шагов через десять дорогу ему загородил часовой:

— Стой! Кто идет?

— Свои.

— Пропуск?

Мазников назвал пропуск.

— Где командир батальона?

Прямо блиндажик. Метров двести, товарищ гвардии полковник.

Было трудно поверить, что здесь, в этой мокрой земле, казавшейся пустынной и необитаемой, закопался целый батальон. Над черной с белыми пятнами снега равниной, гладко стелившейся во все стороны, стояла странная для переднего края тишина, «На такой скатерти нелегко спрятать голову. Молодец, Талащенко! Молодец!»

В блиндажике, в углу около телефона, еле-еле коптила трофейная свечка- плошка. Увидев вошедшего полковника, дежурный телефонист от неожиданности, спрятал в рукав папиросу, хотел подняться.

— Сидите. И курите. Командир бригады осмотрелся.—

— Что , майор спит?

— Намаялся, товарищ гвардии полковник... Прикажете разбудить?

— Придётся.

Поднятый телефонистом Талащенко, еще не понимая, как следует, что произошло, сел, несколько секунд тупо смотрел перед собой и вдруг быстро встал:

— Извините, товарищ гвардии полковник... Решил отдохнуть

— Тебе положено,— сказал Мазников.

Застёгивая воротник гимнастерки, Талащенко судорожно зевнул:

— Переправа уже готова?

— Готова.

— Ну теперь живем! Наши переправляются?

— Скоро начнут. Через час тебя сменит Брагин со всеми средствами усиления. Потом подойдет третий батальон. Ты выходишь во второй эшелон. Отведешь своих на ту сторону приводиться в порядок, а сам денек-другой похозяйничаешь на переправе. Начальником.

— Ясно,— нахмурился Талащенко.

— Недоволен?

— Откровенно? Недоволен. Не люблю комендантской службы. Но — это приказ, товарищ гвардии полковник. А приказы надлежит выполнять.

Поздно вечером на Дунай приехал офицер связи и привез срочное и строгое предписание командира корпуса: в первую очередь переправлять на плацдарм танки и артиллерию. В двадцать два ноль-ноль или чуть раньше, сказал офицер связи, подойдет танковый полк Гоциридзе. Переправа к этому времени должна быть свободной.

Проинструктировав регулировщиков и часовых, командир батальона возвращался в построенный еще саперами блиндажик на берегу, когда его окликнули негромким простуженным голосом:

— Гвардии майор! Талащенко!

Он остановился. Хлопнула дверца кабины. Кто-то, покашливая, шел ему навстречу.

— Приветствую земляка!

— А-а! Сухов! Привет!

— Ждать долго придется?

— Часок, не больше.

— Порядочно. Тут постреливает?

— Постреливает иногда. Днем бомбить пробовал.— Талащенко помолчал.— Вся рота здесь?

— Вся,— ответил Сухов.— Вся рота. Приказано переправляться.

— Я вас сразу пропущу... Сейчас не могу. Пробка или еще что — Гурьянов с меня голову снимет. Танковый полк на подходе. Пройдет — и вы следом.

— Спасибо.— Командир санроты с минуту потоптался на месте, словно намереваясь сказать что-то еще, но только повторил: — Спасибо. Мы будем готовы.

— Добре.

Сухов пошел обратно к своей машине, а Талащенко — в сторону моста. Там саперы и солдаты батальона заваливали бомбовые воронки и растаскивали подбитые при обстреле машины.

Впереди, обтекая тупые носы понтонов, глухо шумел Дунай. Пронзительный влажный ветер звенел вверху, над выемкой, по которой извивался спуск к переправе. За рекой, справа, растекаясь по низким рваным облакам, дрожало малиновое зарево: горел Эрчи — небольшой придунайский городок, из которого, по ходившим на переправе слухам, мехбригада полковника Мазникова и другие части выбили немцев еще днем.

Вдоль пологого спуска к мосту, сбившись на правую сторону дороги, с выключенными фарами и заглушенными моторами стояли десятки машин. То в одном, то в другом месте искорками-угольками изредка посвечивали огоньки самокруток. Где-то заливался аккордеон. Скрипя петлями, хлопали дверцы кабин. Под ногами людей чавкала грязь. Сыпал и сыпал с темного бархатного неба снег.

Внезапно влажную звенящую темень пронзил яркий голубоватый пучок света. Он вырвался из-за поворота дорожной выемки и обнажил забитый машинами, повозками и людьми спуск к реке. Талащенко обернулся и сразу понял — танки.

У пропускного шлагбаума его догнал открытый «виллис».

— Где начальник переправы? — высунувшись из-за стекла, спросил у часового офицер в папахе.

Талащенко шагнул к машине:

— Я здесь.

— Я Гоциридзе. Могу переправляться?

— Можете, товарищ гвардии полковник.

— Отлично!

— Только прошу погасить свет.

— Стрельцов, фары!

Фары «виллиса» мгновенно погасли.

Гоциридзе отцепил от пояса электрический фонарик, просигналил зеленым светом остановившимся танкам, потом опять повернулся к Талащенко:

— Как на той стороне?

— Пока пробок не было...

— Ну, хорошо.

Широкогрудые, приземистые «тридцатьчетверки» начали осторожно спускаться к Дунаю. В открытом люке головной машины Талащенко заметил темную, посеребренную снегом фигуру танкиста. Он стоял неподвижно, высунувшись из башни по пояс, и смотрел вперед. Земля вздрагивала. На том берегу, где танки взбирались по крутому склону, тяжело взвывали моторы. По дороге, в свете изредка включаемых фар, метались длинные уродливые тени, и ночь от этого казалась еще чернее и глуше.

Подошел и встал рядом лейтенант Бахарев.

— Здорово! — сказал он.

Талащенко не понял.

— Что именно?

— Здорово, говорю, получается, товарищ гвардии майор! Наши танки на Дунае, под Будапештом!..

— А-а! Добре, добре,— рассеянно ответил командир батальона, не отрывая глаз от противоположного берега. Там шоссе шло параллельно реке, и в мутной сырой мгле медленно таяла дрожащая цепочка огней. Воспользовавшись непогодой, полк Гоциридзе двигался с включенными фарами, и далекая дорога еще долго поблескивала сквозь метель этими частыми мигающими огоньками.

Катя сидела в кабине грузовика, молча наблюдая за суетой на переправе. Очень хотелось спать. Может быть, от того, что рядом, уткнувшись в баранку, тихо всхрапывал пожилой санротовский шофер, но скорее всего просто от усталости. Всю прошлую ночь обрабатывали раненых, утром отправляли их в медсанбат, а днем грузились.

— Санрота семнадцатой? — громко спросили вдруг снаружи.

Катя узнала Талащенко и удивилась: «Он здесь?»

— Ну что вы там? Уснули?

Он сказал это нетерпеливо, с раздражением и уже хотел было пойти к соседней машине. Катя открыла дверцу.

— Да, да — санрота семнадцатой.

— Погодите,— медленно проговорил Талащенко, возвращаясь обратно,— Вы ж, кажись, Катерина Васильевна? Ну, конечно — новенькая! Здравствуйте! — Он снял перчатку, протянул Кате руку и, не выпуская ее руки из своей, спросил: — Наверно, надоело ждать? Ничего! Сейчас мы вас переправим... Сухов!

По ту сторону грузовика послышались торопливые шаги.

— Я здесь,— сказал, появившись из-за машины, Сухов.

— Давайте двигаться.

— Ясно. Грачев, заводи!

Передняя машина тронулась. Шофер, сидевший рядом с Катей, помотал головой, отгоняя сон, нажал на стартер и вывернул баранку руля, выводя полуторку на середину дороги.

— Не гони! — предупредил его вскочивший на подножку Талащенко.— В кювет затянет.— Он склонился к окошку.— И чего вы, Катерина Васильевна, так рано туда едете?

— Какая разница когда!..

Далеко позади, в самом начале спуска к переправе, неожиданно грохнул снаряд. Послышалось громкое, испуганное ржанье лошадей, крики, автомобильные гудки.

— Ну вот, начинается! — Талащенко с досадой оглянулся.— Теперь на полчаса, как по расписанию... Стой, водитель! Надо переждать.

Он соскочил на землю и широко распахнул дверцу:

— Идемте. Тут блиндажик.

— А доктор? — спросила Катя.

— Возьмем и доктора. Быстрей!

Разрывы стали чаще. По сторонам, озаряя снежную мглу, с грохотом вспыхивали голубовато-рыжие столбы огня.

Передняя машина, «санитарка», взяла вправо и сразу остановилась. Около нее мелькнула темная фигура Сухова.

— Быстрей, говорю! — прикрикнул на Катю Талащенко.— Мы в укрытие,— пояснил он Сухову, который уже оказался около них.— Идемте!..

— Я не могу оставить роту! — холодно и жестко ответил тот.

Новый разрыв громыхнул совсем близко, и блеск пламени на миг высветил бледное, худое лицо Сухова, сверкнул в стеклах его очков.

Катя прижалась к машине.

— Сергей Сергеич!..

— Идите! — крикнул командир санроты.

Талащенко схватил Катю за руку.

— Сюда... Канава... Прыгайте!

Катя споткнулась и упала. Он наклонился над ней, помог встать. В лицо ему пахнуло запахом ее волос.

— Пустите, я сама.

В блиндаже, длинном и узком, у запасного выхода, потрескивая и мигая, горела свечка. Зеленин сидел возле бревенчатой стены на куче соломы.

— Саша! — позвал Талащенко. — Дай-ка плащ-палатку! Вот, Катерина Васильевна, постелите и садитесь.

— Спасибо. А вы?

— У меня дела, — Талащенко невесело улыбнулся. —Мне надо быть там, наверху.


11

Сдав смене свой пост, Ласточкин и два других автоматчика пришли в расположение взвода промерзшие и голодные.

Рота обосновалась в нижнем этаже длинного дома, похожего на контору, километрах в двух от переправы, на территории кирпичного завода. Здесь тоже было холодно, но все-таки теплее, чем на улице, где Ласточкину и его товарищам пришлось пробыть в охранении почти три часа. Кое-где горели коптилки, в самой большой комнате топилась железная печка. Солдаты спали на полу, лежали, накрывшись шинелями и полушубками, на деревянных диванах, на составленных вместе стульях.

Возле печки сидел на табуретке Приходько. Открыв чугунную дверцу, он при свете пламени читал какие-то бумаги.

«Спал бы лучше, — подумал уставший и продрогший Улыбочка. — А то — читает! Читатель! Сейчас только дрыхнуть! »

Приходько читал старые письма. Старые потому, что новых он не получал три с лишним года — с тех пор, как немцы заняли Донбасс. Потом, отступая, они всех родных Приходько, отца, мать, брата и жену с трехлетним сыном, угнали в Германию. Он поднял голову, кивнул на котелки с ужином, стоявшие возле кривых ножек печки:

— Рубайте, это вам.

Автоматчики молча начали есть.

— Сменились, гвардия? — приподнявшись на локте, спросил Авдошин, дремавший неподалеку на жестком деревянном диванчике.

— Сменились, — улыбнулся Ласточкин,

— Приказ был...

— Какой приказ?

— Верховного Главнокомандующего. За взятие Эрчи. Нашей бригаде тоже благодарность.

— Эрчи? — переспросил Ласточкин.— Это какой Эрчи?

— Да на том берегу. Горит сейчас. Отсюда видно. Завтра, видать, и нас на ту сторону обратно перебросят. А то бригада как попрет, потом ищи-свищи!..

Улыбочка задумался, перестал есть.

— Честное слово, приказ был, товарищ гвардии сержант?

— Точно, браток. Войскам нашего фронта.

Ласточкин смущенно покачал головой. Ему как-то не верилось, что в то время, когда он с автоматом на груди патрулировал вокруг расположения роты, далеко-далеко отсюда, в самой Москве, и в его, Вани Ласточкина, честь взлетали в небо разноцветные ракеты, сотрясали воздух залпы артиллерийского салюта.

...Нагорная, правобережная часть Будапешта — Буда, вздымавшаяся в мутное декабрьское небо Замковой горой, горой Святого Геллерта и развалинами старой крепости, была в прошлую ночь охвачена тревогой. На пустынной набережной Маргит и на соседних улицах гулко отдавались шаги патрулей. К резиденции правительства Салаши — королевскому дворцу один за другим подъезжали грузовики. Их нагружали тяжелыми сундуками, сейфами, ящиками, обитыми железом. Колонны машин вытягивались вдоль Дуная и под усиленной охраной, спешно выделенной командиром Будапештского корпуса генерал-лейтенантом Хинди, не включая фар, уходили из города на запад по Венскому шоссе.

Около полуночи несколько легковых автомобилей круто притормозили перед массивным парадным входом Западного вокзала в Пеште. Из «мерседесов», «штейеров» и «опелей», тревожно оглядываясь на далекое зарево, выходили нервные торопливые люди в штатском.

Их ждал специальный поезд. Окна его салон-вагонов были наглухо задрапированы. В тамбурах, на безлюдном перроне и в пустых помещениях вокзала, козыряя прибывшим, маячили усиленные патрули столичной полиции и солдаты королевского батальона гонведов.

Первым отошел поезд с охраной и зенитными установками на бронированных платформах. Следом тронулся второй, с людьми в штатском. Вокзал опустел.

Это были последние поезда, отошедшие из Будапешта. С этой минуты столица Венгрии перешла в полное распоряжение немецкого командования. Правительство Ференца Салаши покинуло Будапешт, избрав местом своей новой резиденции небольшой городок на австро-венгерской границе — Шопрон.

Самого «вождя нации» и «верховного повелителя» уже давно не было в столице. Сутками не поднимаясь наверх, Салаши сидел в своей ставке, в специально оборудованной шахте в Бреннбергбане неподалеку от Шопрона, заканчивая седьмой том истории собственной жизни и нилашистского движения — венгерский вариант гитлеровской «Mein Kampf».

Неделю назад он был осчастливлен — Гитлер наконец пригласил его к себе в ставку и уделил полчаса для беседы. Фюрер, по всему, остался доволен — Ференц Салаши заверил его в непреклонной готовности Венгрии вместе с Германией бороться против большевиков до окончательной победы и поклялся в ближайшее время поставить под ружье миллион новобранцев и резервистов, отправить в Германию эшелоны хлеба и мяса и сорок тысяч рабочих для военных заводов. Гитлер в свою очередь тоже не поскупился на обещания. Он доверительно сообщил «верному союзнику», что скоро весь мир содрогнется, узнав о новом ужасном оружии возмездия, которое он применит против русских.

Главный удар мы нанесем в Венгерском бассейне! Да, да — мы не отдадим Венгрию на растерзание большевикам!

Салаши щелкнул каблуками.

— Мой фюрер! Венгерский народ никогда не забудет вашей заботы и доброты! Я клянусь...

— Хорошо, хорошо! — нетерпеливо перебил его Гитлер.— Я в восторге от нашей беседы. Но больше у меня сейчас нет времени. Все оперативные вопросы ваш военный министр...

— ...генерал Берегффи...

— ...пусть согласует с Кейтелем,


***


Вьюга среди ночи стихла, и утро десятого декабря было безветренным и морозным. Над белыми задунайскими равнинами, уходящими на север к Будапешту и на запад к озеру Балатон, вставало в тумане холодное зимнее солнце.

Немцы занимали деревушку Рацкерестур, распластавшуюся вдоль горизонта и еле видимую в этот туманный утренний час. Чуть правее нее, за редкими деревьями, прикрывавшими с северо-запада шоссе из Эрчи в Мартон-Вашар, как ствол зенитки, одиноко торчала труба кирпичного завода, а у самого въезда в Рацкерестур в дымное белесое небо вонзалась невысокая острая башенка костела — основной ориентир, указанный Мазникову на рекогносцировке командиром полка.

Медленно проходя с тыльной стороны мимо готовых к атаке «тридцатьчетверок», Виктор всматривался в лица танкистов, стараясь понять, о чем думают его люди в эти минуты — для кого-то, может быть, последние минуты жизни. Наверно, о том же, о чем думал сейчас он сам,— взять эту деревушку и остаться живым. Ведь где-то впереди, очень недалеко, был уже конец войны.

Овчаров с консервной банкой в руках сидел на башне танка и в открытый люк говорил что-то командиру орудия. Снегирь внимательно осматривал заиндевелые, облепленные снегом ведущие колеса своей машины, стоявшей по соседству с машиной Мазникова. Что-нибудь делать, что-нибудь говорить — только по думать, что в атаке тебя каждую секунду подкарауливает смерть.

Где-то позади глухо и тяжело загрохотало. С шелестом сверля воздух, над ротой в сторону Рацкерестура пролетел снаряд, другой, третий... Снегирь выпрямился, наклонил голову, прислушался.

— Ну, пехота тронулась,— проговорил он очень тихо секунду спустя.

— Что?

— Пехота, говорю, пошла.

Несколько мин разорвалось чуть правее, у дороги, вдоль которой начали движение стрелковые роты. Мазников повернулся на звук. Сквозь ветки деревьев он увидел только голое поле и на нем — темные дымки. «А где же пехота?» Лишь хорошо присмотревшись, он заметил ее: автоматчики, все в белых маскировочных халатах, развернулись в цепи и короткими перебежками пошли вперед. Над Рацкерестуром уже висела туча черного дыма.

— Товарищ гвардии капитан! — высунулся из башни Петя Гальченко.— Команда «сорок».

— Передать всем! По машинам!

Поднявшись в башню, Виктор захлопнул люк, подключил шлемофон к внутреннему танко-переговорному устройству.

— Свиридов! Пошел!..

Взвыл на больших оборотах двигатель. Машина задрожала, дернулась резким рывком так, что Мазникова отбросило назад, выползла из посадки на нетронутую снежную целину.

В чисто протертых стеклах перископа закачалась белая равнина, и горизонт, весь в буром, колыхающемся дыму, то поднимался, то опускался, словно танк плыл поперек высокой волны. Впереди, справа и слева, оставляя плоские черные воронки, рвались мины. Их осколки хлестали по броне с тупым, скребущим звоном.

Прошли первую линию немецких траншей. В окопах и ходах сообщения валялись убитые вражеские солдаты. Вдоль земли, светясь розовым, метались трассы автоматных очередей, короткими, мгновенно исчезающими строчками прошивали летящие по ветру багрово-черное облака дыма.

Глянув в перископ, Мазников перед самой машиной увидел немца. Став на колени, тот целился в «тридцатьчетверку» фауст-патроном. Виктор на глаз прикинул до него дистанцию и понял, что немец — в мертвом пространстве: из пулемета, а тем более из пушки его не уложить. Гусеницами? Только гусеницами!

— Свиридов! Дави! — крикнул Мазников по ТПУ.

И вдруг эсэсовец медленно осел в снег, уронив снаряд и хватаясь за простреленную голову.

«Везет мне, черт! — чувствуя, как отходит сердце, мотнул головой Виктор.— Кто-то из пехоты его уложил. Ну... спасибо!»

— Порядок в танковых войсках! — весело пробасил в наушниках Свиридов.— Я уж думал, что нам хана...

— Вперед, Паша! Вперед! — Мазников переключился на рацию.— Овчаров! Слева батарея, батарея! Не трать снаряды! Бей по огневым точкам! Разворачивай на батарею!

— Знаю! — хрипло отозвался Овчаров.— Иду на батарею!

В наушниках, путаясь, перебивали друг друга незнакомые голоса:

— Принять вправо! Ориентир — крайний дом! Не задерживаться! Шапошников, вперед! Алтыбаев, вперед!..

— Боря! Прикрой! Трак надо заменить! Прикрой, Боря!

— Давай работай! Прикрою.

— «Я знаю, что ты меня ждешь,— неожиданно где-то далеко запел Снегирь,— и письмам по-прежнему веришь, и чувства свои сбережешь, и встреч никому не доверишь...»

— «Пантера» слева! — закричал вдруг Кожегулов.

Виктор приложился к прицелу, рванул рукоятку маховичка. Сквозь расчерченное рисками стекло немецкий танк показался ему неподвижным.

— Короткая!

«Тридцатьчетверка» на секунду остановилась. Мазников нажал электроспуск. Грохнуло. Из открытого Кожегуловым казенника орудия в башню хлынули пороховые газы.

— Мимо! — зло доложил Свиридов.— Идет, гадина!

Поблескивая траками гусениц, «пантера» по-прежнему шла навстречу танку Мазникова. Длинный ствол ее пушки угрожающе нацеливался в сторону «тридцатьчетверки».

Кожегулов зарядил орудие, доложил:

— Готов!

Опять — оглушающий грохот, дым, звон в ушах. «Пантера» задымила, но продолжала идти.

Только третьим снарядом удалось заклинить немецкому танку башню. А четвертым — разворотить правую гусеницу.

— Капут! — сказал Свиридов,— Отвоевалась!

Ворвавшись в узкую горловину прорыва в районе Эрчи, гвардейский механизированный корпус генерал-лейтенанта Гурьянова расправил могучие крылья своих флангов и, как тараном, танковыми полками прорубая себе дорогу, шел вперед четвертые сутки подряд.

Пятнадцатого декабря, вернувшись из бригады полковника Мазникова на свой КП в господском дворе Агг-Сеонтпетер, Гурьянов вызвал к себе начальника артиллерийского снабжения — узнать, как дела с боеприпасами. Тот доложил, что склады боеприпасов находятся в основном еще на той стороне Дуная, а переправы каждый день бомбит авиация противника. Несмотря на это, машины с патронами и снарядами регулярно переправляются через Дунай, их пропускают в первую очередь. Но танковые роты и артиллерийские дивизионы, расходующие в эти дни удвоенные боекомплекты, трудно обеспечить полностью и бесперебойно.

Гурьянов слушал начальника артснабжения, хмуро глядя перед собой, медленно пошевеливая пальцами левой руки, простреленной еще в сорок первом под Ельней, но продолжавшей донимать, и особенно перед непогодой.

— Использованы все возможности? — наконец спросил он.

— Да, товарищ генерал! В том числе авиазвено связи. На наших «У-2» доставляют патроны для автоматов и противотанковых ружей.

— В такую погоду? Метет целый день...

— Летают, товарищ генерал.

— Ну, ладно,— Гурьянов снял папаху, бросил ее на стол, расстегнул крючки бекеши.— Поезжайте на переправу и возьмите все под свой личный контроль. Снаряды сейчас дороже хлеба. Выполняйте.

— Есть!

— Ибрагимов!

Адъютант, сидевший в соседней комнатушке, мгновенно появился на пороге.

— Слушаю.

— Пиши. Радиограмма всем командирам частей: «Ввиду трудностей доставки предлагаю принять меры к экономии боеприпасов. При израсходовании половины боекомплекта докладывать в штакор. Гурьянов». Пусть зашифруют и передадут. Немедленно!

Выходя, Ибрагимов столкнулся в дверях с начальником политотдела.

— Ты что, голубчик, на пожар? — недовольно сказал тот.— А вроде нигде и не горит.

Ибрагимов посторонился.

— Виноват...

— Горит! — обернулся Гурьянов.— Мы горим, Николай Филиппович. Снарядов не хватает.

Дружинин вздохнул.

— Знаю. Мне докладывали.

— Не успел здесь появиться — и вот,— командир корпуса кивнул на стопку радиограмм, лежавших на столе.— «Дайте снарядов, дайте снарядов!» Ничего не хотят больше слышать!..

— А что сверху?

— Пока задача не изменена.— Гурьянов посмотрел на часы.— Сегодня должны овладеть Сент-Ласло...

Тяжело дыша, в комнату вошел начальник штаба полковник Заславский, работавший до войны преподавателем тактики в военной академии, невысокий полный человек лет сорока пяти.

— Радио от командующего армией.

Быстро пробежав листок радиограммы, командир корпуса пожал плечами.

— Ничего не понимаю! Но приказ есть приказ. Заготовьте от моего имени боевое распоряжение и разошлите по частям.

Заславский вышел. Гурьянов подал шифровку начальнику политотдела.

— Полюбуйтесь!

Радиограмма, подписанная командующим армией, содержала приказ после выполнения задачи дня закрепиться на достигнутых рубежах и перейти к обороне.

— Видимо, это сейчас самое правильное,— сказал Дружинин.— Боевой дух солдат, наступательный порыв — все это очень сильное горючее. Но на нем одном далеко не уедешь. Нужны и снаряды, и бензин, и хорошо работающий полевой хлебозавод. А все это пока на той стороне Дуная.

Бригада полковника Мазникова, поддержанная танковым полком Гоциридзе, к концу дня овладела Сент-Ласло. Батальону Талащенко, который уже наступал вместе со всеми, было приказано окопаться на северной окраине этого населенного пункта.

Роты всю ночь вгрызались в землю, прерывая работу только во время неожиданных артобстрелов. Талащенко и Краснов в изодранных грязных маскхалатах лазили по взводам, кое-кого ругали, кое-кого хвалили — и к утру позиция батальона, с одной ротой во втором эшелоне, была оборудована, как выразился Авдошин, «по всем правилам военного искусства». Боевое охранение выдвинулось вперед, заняли свои места дежурные наблюдатели и пулеметчики, а все остальные завалились спать, и спать им могло помешать, опять же по выражению Авдошина, только прямое попадание снаряда или прибытие Никандрова с кухней.

После обеда по окопам прошел слух: принесли почту! Ее доставил из штаба батальона младший сержант Востриков, краснощекий и круглолицый паренек, исполнявший обязанности батальонного писаря.

— Алешенька! — звали его из второго взвода.— Заверни до нас, у нас самосад мировой!

— Сюда давай! Сюда!

Неподалеку от ячейки управления Востриков аккуратно расстелил на дне траншеи плащ-палатку, разложил почту и, окруженный солдатами, начал сортировать письма по взводам.

— Звонков! Пляши! Из самой Москвы!..

— А тут предупреждение — «Осторожно, фото»... Эй, Красюк! Танцуй гопака — зазноба карточку прислала!

— Тише, хлопцы!

— Ничего! От фрица далеко — не услышит!

— А нехай его слышит!..

Тщательно вытерев руки о внутреннюю сторону полы полушубка, Авдошин неторопливо разорвал шершавый, из голубой бумаги, самодельный конверт, близко-близко поднес исписанный листок к лицу, и ему вдруг показалось, что от бумаги повеяло далеким знакомым запахом родных рук — письмо было от жены. Он на мгновение закрыл глаза, потом, чтобы продлить удовольствие, положил письмо на колени, достал кисет, свернул самокрутку, закурил и только после этого стал читать.

Жена писала, что дома у них все по-прежнему, готовятся к весне, работать приходится много, мужиков в деревне совсем нет, вернулся только Ленька Рогов («Хороший баянист»,— вспомнил Авдошин) да Прокофий Матвеевич — колхозный счетовод. Леньке оторвало на войне руку, по локоть, правую, а Прокофий Матвеевич получил отпуск на поправку после тяжелого ранения в боях на Прибалтийском фронте. «Как же Ленька без руки-то теперь?» — покачал головой Авдошин.

«А доченька наша,— писала жена дальше,— в школе на «отлично» учится и вот тебе письмо сегодня сама написала...» Помкомвзвода перевернул листок — и умилился. Крупными буквами на тетрадочной страничке в косую линейку было написано: «Дорогой папочка! Скорей убивай всех фашистов! Мы тебя ждем домой, приезжай быстрей! Целую. Твоя дочь Танечка». Перед словом «быстрей» сидела на листе большая клякса, наполовину стертая резинкой, все ошибки были исправлены. «Ах ты, карапуз ты мой синеглазый!» — улыбнулся Авдошин. Он чуть подвинулся к сидевшему рядом Приходько, протянул письмо.

— Федя! Гляди-ка, дочка-то моя сама, мошенница, пишет...

Приходько взял листок, прочитал, сказал сухо, сквозь зубы:

— Умная, видать, дивчина...

Он глядел куда-то вдаль не своим, чужим взглядом. Лицо его было бледным, и эта бледность просвечивала сквозь густой пласт загара.

В соседнем изломе траншеи кто-то негромко и монотонно читал сводку Совинформбюро. Потом вдруг позвали:

— Сержант Приходько!

— Я! — не повернув головы, зло отозвался тот.

С автоматом на груди, в сдвинутой на затылок шапке в траншее появился Бухалов.

— Приходько! Письмо тебе, оказывается...

— Пошел к черту! Понял?

— Нет, не понял! — оскорбился Бухалов.— Честное слово, письмо! — Он протянул Приходько конверт и заговорил веселей: — От гвардии красноармейца Нефедова, как я понимаю... Из медсанбата, видно. Иль из госпиталя.

Приходько развернул засаленный треугольничек.

— Вслух читай,— сказал Авдошин.

— «Здравствуйте, уважаемый товарищ гвардии сержант товарищ Приходько! Вы лучший мой командир, и поэтому решился я вам это письмо написать.,.»

Бухалов ухмыльнулся.

— Подхалим!

— Не подхалим, а уважение к начальству,— строго посмотрел на него Авдошин.— Не соображаешь?!

— Я все соображаю!

— «Отдыхаю я тут в белых палатах, какао разное пью и так далее,— продолжал читать Приходько,— а как вспомню нашу роту — так и душа заноет. Неужель я больше вас никого не увижу? А есть такие нехорошие шансы, доктора грозятся по чистой отпустить, ноги-то ведь у меня обе перебило, не хожу пока и даже на костылях не костыляю... Обидно очень. До победы чуть-чуть осталось, а тут извольте на гражданочку...»

В конце письма Нефедов передавал приветы всем, кого помнил, и особый гвардии сержанту Авдошину и гвардии старшему лейтенанту Бельскому, «который за свои боевые заслуги, видно, уже в капитанах ходит...».

— Не забыл хлопец,— сложив письмо, сказал Приходько.— Надо будет ответ составить,


12

По ночам на Западном вокзале в Пеште разгружались немецкие воинские эшелоны. В Буду шли колонны автомашин, танков, самоходных установок. Командование группы армии «Юг» спешно подбрасывало в Будапешт подкрепления. На мертвых обледенелых улицах раздавался недружный топот солдатских ног — части прямо с поездов направлялись к оборонительным рубежам на окраинах города. Урчали дизельные моторы тупорылых грузовиков, полязгивали гусеницы бронетранспортеров. Громыхая окованными сапогами и подняв тонкие негреющие воротники шинелей, вышагивали по гулким пустынным тротуарам гарнизонные патрули. Грабя население, бесчинствовали дюжие молодчики из «Скрещенных стрел», по домам и бункерам шныряли солдаты особых карательных команд — город был набит дезертирами и лицами, уклоняющимися от мобилизации. Истеричные призывы Салаши «защищать Будапешт так, как русские защищали Сталинград», и сухие категорические приказы немецкого командования, обращенные к гарнизону и населению города, читал лишь промозглый ветер с Дуная, трепавший оборванные желтые листки, наспех прилепленные к стенам и афишным тумбам...

Перед рассветом шестнадцатого декабря от особняка, занятого штабом 9-го горнострелкового корпуса, в сопровождении двух бронетранспортеров отошел черный «оппель-адмирал». На заднем его сиденье, сонно поеживаясь, сидел командир корпуса генерал-лейтенант Пфеффер-Вильденбрух, назначенный начальником обороны Будапешта, а рядом с шофером — адъютант генерала майор Ульрих фон Дамерау.

Через самый северный в городе мост Маргит машины выбрались на окраину Буды и сквозь синий снежный туман пошли на запад, по шоссе Будапешт — Комарно.

На срочное совещание к командующему 6-й немецкой армией группы «Юг» генералу Бальку были вызваны командиры всех частей и соединений будапештского участка фронта. Генералы, прибывшие на это совещание в старую помещичью усадьбу неподалеку от Комарно, толпились в просторной с узкими готическими окнами гостиной, превращенной Бальком в рабочий кабинет. Слышались неразборчивые, приглушенные голоса, покашливание, скрип сапог и паркета.

Неожиданно разговоры смолкли. Волной прокатился шорох и резко отчетливый звук сомкнувшихся каблуков. В гостиную вошел Бальк.

— Прошу садиться, господа,— сухо сказал он и дернул позади своего стола занавеску, прикрывавшую карту.

Большой зеленовато-серый квадрат бумаги, висевший на стене, почти надвое рассекала голубая извилистая змейка Дуная. Посередине карты расплывчатым темным пятном лежал Будапешт. Красные нити шоссе, цепочки железнодорожных линий, паутина проселков со всех сторон тянулись к этому огромному городу.

Ожидая, пока все рассядутся, Бальк неторопливо выбирал в черном чугунном стакане на столе карандаш.

— Я надеюсь, что вы знакомы со сложившейся обстановкой,— начал наконец он, неподвижно глядя перед собой.— Как известно, десять дней назад противник ценою огромных потерь форсировал Дунай в районе Эрчи и в некоторых других местах. Наши части планомерно и организованно отошли за «Линию Маргариты».— Он обернулся к карте, провел карандашом от Будапешта вдоль шоссе Эрд—Мартон-Вашар— Барачка, оборвав движение у синих пятен Балатона и Веленце.— Этот рубеж, обороняемый войсками моей армии и третьей венгерской армии, является рубежом, на котором решается не только судьба Будапешта, но и судьба Венгрии — нашего славного и самого верного союзника.— Последние слова Бальк подчеркнул, тяжело глядя на генерала Хинди — командира первого армейского корпуса венгров.— Не следует преуменьшать той опасности, которую представляют для нас советские войска, захватившие плацдарм между Дунаем и Дравой, а также те, которые нависли над Будапештом с севера. Мы, разумеется, основательно закрепились на вышеназванном рубеже, русским он почти недоступен. Но фюрер не сторонник таких пассивных действий. Фюрер приказал наступать и уничтожить большевистские части, прорвавшиеся на правый берег Дуная, используя то обстоятельство, что большинство их основных баз снабжения находятся еще на левом берегу. Ситуация складывается благоприятно, если учесть, что мною получены хорошие вести о положении на западе. Сегодня началось наступление наших доблестных войск в Арденнах. Американцы и англичане отступают под мощными ударами пятой и шестой германских танковых армий! Я надеюсь, что это воодушевит наших солдат здесь!..

Бальк долго говорил о храбрости и стойкости немецкого солдата, о том, что фюрер обещает очень скоро дать своим войскам страшное оружие возмездия, что в самое ближайшее время неизбежен крупный политический конфликт между Россией и ее западными союзниками, который при известных условиях может привести даже к вооруженному столкновению... От его монотонного ровного голоса клонило в сон. Вильденбрух на мгновение даже задремал, но только на мгновение, потому что голос Балька стал вдруг громче и резче:

— По оперативному плану командующего группой армий «Юг», одобренному фюрером, нам предстоит в скором времени начать большое наступление из района Будапешта вниз по Дунаю.— Бальк встал, и его черный карандаш заскользил вдоль широкой голубой ленты реки.— Мы разгромим тылы противника, отрежем русские армии от Дуная и уничтожим их. Таково решение фюрера. Для этого мотодивизия СС «Фельдхеррнхалле»...

Генерал-майор войск СС Папе, командир дивизии, поднялся.

— ...наносит удар на участке Будафок — Биа с дальнейшей задачей выйти к переправам в районе Адонь—Дунапентеле!..

Бальк отдал приказы командирам соединений, которые должны были наступать правее «Фельдхеррнхалле» — 271-й и 153-й пехотных дивизий, 1-й, 3-й и 24-й танковых, 3-й и 4-й кавалерийских. Наконец очередь дошла до Вильденбруха:

— Девятому горнострелковому корпусу...

Вильденбрух встал, неловко скрипнув стулом.

— ...и первому венгерскому армейскому корпусу со всеми приданными средствами усиления надлежит изматывать противника на подступах к Будапешту с востока, одновременно прикрывая левый фланг наших наступающих частей. Такова задача. Если же русские будут проявлять активность, мы обязаны любой ценой устоять на «Линии Маргариты». Это наш трамплин, с которого, придет время, мы выйдем к Дунаю, чтобы не только снова закрепиться на его восточном берегу, но и погнать русских за Тиссу. Наше наступление должно готовиться в полной тайне и должно быть неожиданным.


13

Сильный оборонительный рубеж противника, именуемый «Линией Маргариты», тянулся вдоль магистрального шоссе от Будапешта на юго-запад — к озеру Балатон, прикрывая из столько подступы к Будапешту, сколько пути отхода из города на запад. Противотанковые рвы чередовались здесь с минными полями, с многолинейными рядами траншей и колючей проволоки. Все танкопроходимые места были заминированы, в глубине обороны густо разбросаны огневые позиции артиллерии, окопы для тяжелых артсамоходок и танков. Дороги и подходы, ведущие к «Линии Маргариты», простреливались артиллерийско-минометным и пулеметным огнем.

Временное затишье, а после пятидневных наступательных боев это можно было назвать затишьем, предвещало большие события, о которых генерал Гурьянов мог только догадываться. Вторичная шифровка, полученная от командующего армией в ответ на запрос Гурьянова и уточнявшая положение, как и прежде, предписывала до особых распоряжений удерживать занимаемые рубежи и вести неослабное наблюдение за противником.

Ясно было пока только одно — и Гурьянов хорошо понимал это: две армии, стоящие друг против друга по обеим сторонам «Линии Маргариты», накапливая силы, готовились к схватке, которая должна была окончательно решить судьбу Будапешта.

Утром восемнадцатого декабря офицер связи привез Гурьянову срочный пакет. Боевое распоряжение предписывало провести в полосе действий корпуса рекогносцировку местности с расчетом на наступление в ближайшие дни и организовать поиски разведчиков с обязательным захватом «языка». Эти поиски рекомендовалось провести в возможно большем количестве и не только силами специальных разведывательных подразделений, но и непосредственно силами мотострелковых батальонов.

В то же утро начальник разведки подполковник Богданов приехал на броневичке в батальон Талащенко, окопавшийся на подступах к южной окраине Мартон-Вашара, небольшого городка на «Линии Маргариты». Надев белый маскировочный халат, он вместе с комбатом часа два пробыл в окопах первой роты и боевого охранения, долго разглядывал в бинокль передний край противника, интересовался, «как чувствуют себя немцы», сверял что-то по измятой карте. Потом они оба вернулись в штаб батальона, в Сент-Ласло, вызвали Бельского, и то, о чем они говорили, было неизвестно даже Саше Зеленину, которому нередко выпадали случаи присутствовать, как он сам говаривал, «на ответственных совещаниях».

Богданов наконец уехал, а Бельский вызвал к себе старшину Добродеева и приказал ему подобрать людей для ночного поиска.

Задача разведчиков, как объяснил Добродееву командир роты, сводилась к следующему: выйти в ближайшие тылы противника, захватить «языка», желательно — офицера, и попутно (но это не главное, предупредил Бельский) выяснить силы и систему обороны немцев на пути группы.

Через час Добродеев вернулся к командиру роты. В группу он предложил включить Авдошина, Приходько, Отара Гелашвили — солдата из отделения Авдошина, рядовых Усмана Садыкова и Осипова, того самого, что выступал на партсобрании перед переправой через Дунай.

— Ладно,— сказал Бельский,— утвердим и подпишем! Сутки с лишним вам на отдых и на подготовку! Выход завтра, девятнадцатого, в двадцать один ноль-ноль... Установите наблюдение за противником... В общем не мне тебя учить, сам все прекрасно знаешь.

— Не первый раз, товарищ гвардии старший лейтенант!

Незадолго до выхода Отар Гелашвили сел писать письмо. Авдошину это не понравилось. Он долго кружил вокруг своего солдата и наконец не выдержал:

— Отставить, гвардия! Ни к чему это. Утром дома будем, тогда и напишешь. А сейчас вроде как завещание.

Гелашвили молча посмотрел на него темными удивленными глазами, потом аккуратно сложил начатое письмо и вместе с ненадписанным конвертом сунул в вещевой мешок:

— Понимаю, дорогой.

Около восьми в избу, занятую разведчиками, стряхивая с шинелей снег, вошли Добродеев, Талащенко, Бельский и Богданов.

— Готовы, ребята? — спросил начальник разведки.

— Как штык!

— Насморк у кого-нибудь есть?

— Какой насморк на войне, товарищ гвардии подполковник?!

— Кашель?

— Тоже нету!

— Смотрите! На той стороне чихнешь — очередью из автомата отзовется!..

— Знаем!

Опять отворилась дверь, и на пороге появился Краснов. Добродеев и Приходько сдали ему партийные билеты, Гелашвили — кандидатскую карточку, Садыков — комсомольский билет. Красноармейские книжки, письма, фотокарточки собрал командир роты...

Минут через пять один за другим, увешанные гранатами и запасными дисками к автоматам, в новеньких белых маскхалатах разведчики вышли из прокуренной избы во тьму уже надвинувшейся ночи. К переднему краю двигались гуськом: впереди Добродеев, замыкающий — Гелашвили.

В окопах их встретили приглушенным шепотом:

— Пошли, значит, братцы?

— С богом, ура! — усмехнулся Авдошин.

— На рожон, ребята, не лезьте!.. Осторожней.

— Закурите на дорожку.

Разведчики остановились, присели в окопе, закурили, привычно пряча в ладонях горячие угольки самокруток.

Богданов негромко спросил:

— Саперы здесь?

— Здесь,— отозвались из темноты.— Мы готовы, товарищ гвардии подполковник.

В окопе боевого охранения Богданов, командир батальона, Краснов и Бельский молча пожали каждому руку — слова тут были не нужны. Только начальник разведки негромко сказал Добродееву:

— Ни пуха ни пера, старшина!..

За сутки до этого, такой же безлунной и ветреной ночью, в соответствии с приказом Балька части мотодивизии СС «Фельдхеррнхалле», соблюдая все меры предосторожности, начали выдвижение из Будапешта к «Линии Маргариты» в район намеченного удара. Танки, которыми Бальк обещал командиру дивизии генерал-майору Папе усилить его части, разгрузились на железнодорожной станции Товарош, близ города Тата, и к местам сосредоточения шли своим ходом.

Над белыми прибалатонскими равнинами, над лесами Вэртэшхэдыпэгского горного массива густела дымная снежная мгла. Громыхая широкими гусеницами и устремив вперед тяжелые набалдашники дульных тормозов, медленно ползли по метельным дорогам «тигры» и «пантеры». Понуро и неохотно шла к переднему краю венгерская пехота, на каждом привале недосчитывавшая людей: десятки солдат дезертировали, не дойдя до передовой. Поеживаясь от холода, тянулись колонны немецких автоматчиков. Проплыл и растаял в темноте кавалерийский полк гонведов. Подтягивалась к огневым позициям артиллерия, а вслед за ней неуклюжие «оппель-блитцы» везли ящики со снарядами...

Старшие немецкие офицеры, изредка появлявшиеся в окопах, предназначенных к наступлению частей, внушали солдатам, что русские на плацдарме обескровлены, их резервы еще на той стороне Дуная и предстоящее немецкое наступление должно непременно завершиться успехом — войска большевиков будут отрезаны от переправ, их коммуникации и тылы дезорганизованы, все части, находящиеся на плацдарме, окружены и уничтожены.

Огромная военная машина, растянувшаяся почти на полсотни километров от Будапешта до озера Веленце, была заведена, все пружины ее напряжены до предела, и стоило только Вальку дать в эфир условный сигнал, вся эта масса пехоты, танков и артиллерии обрушится на советские части, стоящие перед «Линией Маргариты»...

«Но когда, когда будет дан этот сигнал?» — прислушиваясь к ночной тишине переднего края, спрашивал себя Богданов, ожидавший в штабе Талащенко возвращения поисковой группы.

«Когда?» — это было сейчас главным. Это нужно было знать, чтобы опередить врага, смешать все его карты.

Авдошин полз по следу Добродеева, но самого Добродеева не видел: старшина словно слился с очень близким белым горизонтом.

Минут через двадцать добрались до овражка на ничьей земле. Приходько, появившийся сразу за Авдошиным, тяжело дышал и отплевывался. Садыков вытирал рукавицей потное лицо. Осипов был, как всегда, молчалив и угрюм. Последним, после саперов, скатился в овражек Отар Гелашвили.

— Саперы, давай вперед! — негромко скомандовал Добродеев.

Два сапера, один пожилой, другой совсем молоденький, выбросив перед собой шесты миноискателей, выбрались из овражка. За ними пополз Добродеев и все остальные, в прежнем порядке.

Над головой редкими звездами сверкала декабрьская безлунная ночь. Опять где-то стреляли, опять наискосок к земле, казалось, совсем близко, почти поминутно взмывали вверх осветительные ракеты.

Саперы молча работали впереди, и обнаруженные ими мины Авдошин считал по минутным остановкам Добродеева, который, оборачиваясь, чуть слышно говорил:

— Стой!

Помкомвзвода передавал команду дальше, Приходько, тот — Садыкову, и вся группа останавливалась. Потом старшина командовал «Пошли!» — и снова пять — семь метров по-пластунски, лицом в снег.

— Амба! — сказал наконец Добродееву молоденький сапер.— Дальше чисто!

— Спасибо, браток!

— Не за что.

Старшина вытер рукавицей лоб.

— Давайте теперь до дому.

— Сейчас пойдем. А вам счастливо, хлопцы!..

Саперы поползли обратно, а Добродеев кивком приказал своим разведчикам: «Вперед!»

Передний край противника они миновали удачно, по одному перебравшись через противотанковый ров между двумя немецкими пулеметными окопами, расположенными по фронту метрах в ста друг от друга. Потом осталось позади и проволочное заграждение. Переждав несколько минут, броском перебрались через шоссейную дорогу и, пригибаясь к земле, вошли в парк на северо-западной окраине Мартон-Вашара. Тут стояла глухая тишина. Неподвижные, засыпанные снегом, переплетались ветвями могучие старые буки. В их вершинах, сдувая снежную пыль, шумел ветер.

Прячась за толстыми стволами, замирая почти на каждом шагу, разведчики обогнули поляну, на опушке пересекли узкоколейную железную дорогу и, пройдя через весь парк, очутились на окраине городка.

Налево тянулась улица, застроенная низенькими одноэтажными домиками. В окнах одного из них неосторожно поблескивал свет. Где-то монотонно трещал мотор — видно, работал движок радиостанции. Темно-серой лентой на север, к деревне Тордаш, уходила накатанная дорога.

Добродеев огляделся.

— Т-так,— сказал он.— Вышли, кажись, правильно.

— Двинем дальше? — спросил помкомвзвода.

— Двинем.

Все шестеро, низко пригибаясь к земле, перемахнули улицу, опять свернули под какие-то деревья и дворами вышли к последним домикам. Старшина коротким взмахом руки приказал залечь, а сам пополз вперед, за угол низкого и длинного, похожего на сарай строения. Дорога на Тордаш, намятая гусеницами танков и колесами автомашин, засыпанная конским навозом, была теперь в трех шагах от него. На выезде из Мартон-Вашара, уже в поле, виднелся поднятый шлагбаум.

«Подождем здесь»,— решил Добродеев и два раза тихонько свистнул.

— Слушай, Ваня,— сказал он Авдошину, когда все подошли,— закрой шлагбаум. Осипов — с тобой. Гелашвили и Приходько — охранять выезд из города! Вдруг немцы попрут, прикроете. А мы тут с Усманом. Подождем полчасика. Может, кто поедет.

Ждали долго. Только часа через полтора вдали на дороге послышался шум машин. Было похоже, что идет колонна, и немного погодя четыре грузовика с пехотой остановились у закрытого шлагбаума. С передней машины спрыгнули солдаты. Двое остановились около кабины, громко и быстро говоря что-то водителю, третий, долговязый, в длинной шинели, пошел поднимать перекладину; четвертый неторопливо сошел на обочину дороги и остановился в трех шагах от замершего, вросшего в снег Добродеева. Рассеянно глядя в сторону и мурлыча себе под нос, немецкий солдат сделал то, что собирался сделать, и вприпрыжку побежал обратно.

Старшина хотел было пошевелить затекшей рукой, но к кювету подошел еще один немец, плотный, низкорослый, в очках. Стоило ему сделать шаг влево — и он наступил бы Добродееву на плечо.

Колонна тронулась. Долговязый солдат, пропустив последний грузовик, закрыл шлагбаум и, догнав машину, вскочил на подножку.

Добродеев снял каску, вытер со лба пот.

— Ф-фу, черт!

— Какой случай, а! — одними глазами засмеялся подползший к нему Садыков.

— Случай, Усман, правильный! Этот фриц мне чуть на голову не наделал, с-сукин сын!..

С час, а может и больше, на дороге было тихо. Из города, куда ушли машины, доносился одинокий собачий лай, в конце концов оборванный короткой автоматной очередью.

«Так тут и до утра можно прождать! — сплюнул Добродеев.— Вот будет номер! Да нет, должен же кто-нибудь проехать — дорога-то из тылов идет, а в тылах штабы, склады...»

Он даже не сразу поверил в далекий рокот мотоциклетного мотора. Но шум с каждой минутой становился громче, и наконец мотоцикл с коляской притормозил возле закрытого шлагбаума.

Солдат, сидевший позади водителя, соскочил с седла и стал поднимать перекладину. Ехавший в коляске, судя по одежде и тону, которым он говорил, — офицер, что-то крикнул ему вслед.

Приподнявшись, Добродеев выглянул из кювета. Двое в белом метнулись от обочины дороги к немцу, открывавшему шлагбаум.

— Усман, —шепнул Добродеев. —Ты водителя...

Они оба броском подскочили к мотоциклу сзади. Садыков сверху, как топором полено, стукнул не успевшего даже вскрикнуть водителя прикладом автомата по голове. Старшина со спины обхватил офицера руками и так сдавил ему нижнюю челюсть, что у того, как у собаки, лязгнули зубы.

Авдошин и Осипов, прикончив у шлагбаума немецкого автоматчика, уже бежали на помощь старшине. Офицер, извиваясь, все пытался дотянуться до кобуры парабеллума. Кричать он не мог, старшина намертво сдавил ему перекошенный рот.

Поняв молчаливый знак Добродеева, помкомвзвода связал «языку» руки специально приготовленным на этот случай ремнем, а Садыков достал из кармана и загнал немцу в рот кляп — половину старой фланелевой портянки.

— Осмотри машину! — вполголоса приказал старшина Осипову.

Тот быстро обшарил коляску, не найдя ничего, кроме карманного фонарика и тяжелого гаечного ключа.

— Брось к черту! — сказал Добродеев. — Давай к Отару... Бегом! Будете прикрывать! Отходим.

Авдошин взвалил немца к себе на спину и, тяжело дыша, быстро пошел прочь от дороги. Следом, почти по колено утопая в снегу и поминутно оглядываясь, молча шли Садыков и старшина.

До противотанкового рва, а значит, и до ничьей земли, оставалось каких-нибудь пятьсот метров, И в эту минуту ленивый, очень близкий; голос спросил вдруг по-немецки:

— Wer da?

Все замерли., Авдошин и Садыков навалились на «языка», который, услышав оклик начал биться и дрыгать ногами.

— Wer da? — повторили в темноте. — Halt!

Полоснула длинная автоматная очередь. Одна за другой в мутное небо полетели осветительные ракеты. Разведчиков выдал «язык»: в своей черной эсэсовской шинели он резко выделялся на белом снегу.

Теперь группе старшины оставалось только одно — отстреливаться и, не теряя времени, отходить к своим.

— Отар! — позвал Добродеев.— Прикрывай!

Старшина взял у Авдошина немца и вместе с Садыковым, быстро-быстро разгребая снег, потащил пленного к противотанковому рву. Офицер, видимо, все еще надеясь на спасение, извивался, упираясь в снег головой и ногами. Садыков двинул его кулаком по затылку, и только тогда он присмирел.

Темные фигуры метались по снегу перед глазами Авдошина, падая и поднимаясь. «Откуда их столько?» — думал он, стреляя больше наугад, слыша слева автомат Гелашвили и справа — автомат Приходько.

Он и не заметил, как мгновенно сник ползший рядом с ним Осипов.

— Э, гвардия! Ты чегой-то?

Осипов не ответил. Снег под ним почернел, и даже в темноте Авдошин увидел, каким белым стало заострившееся лицо раненого.

Помкомвзвода обхватил Осипова левой рукой и пополз. До. окопов боевого охранения оставалось всего метров полтораста.

— Гвардии сержант! — вдруг простонал Осипов.

— Чего ты, браток?

— Автомат мой... не потеряй...

— Не потеряю,— стиснул зубы Авдошин.

— А старшина... прошел?

— Прошел, прошел.

— Это хорошо.

Автоматная очередь, сверкнув розовым, стрекотнула справа совсем рядом. Авдошин уткнулся в снег, прикрыв своим телом Осипова и шаря рукой у пояса, где еще оставалась одна граната. Он сразу нащупал ее, замерзшими пальцами отцепил от ремня и, вырвав предохранитель, швырнул в ту сторону, откуда по ним стреляли...

В окопах боевого охранения, поеживаясь от холода, стояли Богданов, Талащенко, Краснов и Бельский. Гладкая и таинственная, синяя в свете далеких ракет, тянулась в сторону противника заснеженная равнина. Где-то там, на севере, в чужом, не видимом отсюда городке, безымянные и осторожные, делали сейчас свое дело шесть человек, шесть солдат-разведчиков.

Глядя перед собой и слыша рядом дыхание Бельского, Краснов, сам не зная почему, сказал вдруг:

— Мартон-Вашар!.. В некотором роде историческое место.

— Именно? — повернулся Бельский.

— Здесь бывал Бетховен. У Терезы Брунсвик.

Командир роты пристально посмотрел на Краснова и только пожал плечами.

— Так, вспомнилось. Читал где-то,— ответил на его молчаливый вопрос Краснов.— Кажется, у Ромена Роллана...

Предрассветную тишину в стороне Мартон-Вашара вспорола неожиданная и, показалось всем, очень громкая и длинная автоматная очередь.

Богданов нахмурился:

— Похоже, ребятам по повезло.

Никто не отозвался. Бельский, расталкивая солдат, побежал к ячейке станковых пулеметчиков. Талащенко достал из кармана полушубка сигарету, долго мял ее пальцами, но, так и не закурив, бросил в снег..«

Наконец они пришли.,,

Первым спрыгнул в окоп Садыков, тянувший за собой немца, вторым — Добродеев.

— «Язык» есть, товарищ гвардии подполковник! — доложил старшина, разглядев в темноте начальника разведки.

Богданов взглянул на погоны пленного,

— Ого! Эсэс!..

Немец мгновенно вскочил и вытянулся.

— Дисциплинированный! — усмехнулся кто-то,— Порядок знает!

— Хорошо, ребята! Очень хорошо! Молодцы! — вполголоса проговорил начальник разведки.— Как остальные, старшина?

— Идут.

— Потери?

— Кажись, нет, товарищ гвардии подполковник.

— Хорошо! — Богданов повернулся к Талащенко.— Идемте в штаб. Надо допросить...

Начальник разведки и комбат исчезли в узком проходе траншеи. Садыков подтолкнул пленного в спину и повел его за ними.

Почти тотчас же, весь облепленный снегом, в разодранном на правой руке маскхалате, перевалился через бруствер Гелашвили.

— Приехал! Авдошин здесь?

— Ще немає,— ответил кто-то из солдат.

Следом за Гелашвили появился Приходько.

— И откуда этот часовой сорвался! — Он плюнул и начал молча отряхивать ушанку.

Теперь там, на ничьей земле, оставались только Авдошин и Осипов. Все, кто был сейчас в окопах, молча всматривались вдаль и слышали лишь короткие, становившиеся все реже и реже автоматпые очереди да одинокие разрывы гранат.

Гелашвили, нетерпеливо и нервно топтавшийся возле бруствера, повернулся к замполиту:

— Не могу, товарищ гвардии капитан! Пойду. Разрешите?

Идите!

— Да вот они! — обрадованно сказал Приходько.— Ползут хлопцы. Порядок!

Минуту спустя над бруствером появилась голова Авдошина.

— Помогите, гвардия... Осипов... Вася наш... Кончился у меня на руках. Не дотянул,


14

Примерно в то же самое время вслед за своим штабом из Будапешта на юг выехал командир мотодивизии «Фельдхеррнхалле» генерал-майор войск СС Папе. Машина, конвоируемая бронетранспортером с пехотой, ползла медленно и тяжело, покачиваясь на неровностях дороги, избитой гусеницами танков, подковами и солдатскими сапогами. «Опель-адмирал» обгонял какие-то унылые пехотные части, кавалерию, тыловые конные обозы.

На новом мосте расположения штаба генерала ждала приготовленная с вечера квартира. Папе слегка закусил после дороги, согрелся стаканом токайского и, помня, что до начала наступления осталось более суток, решил ложиться спать.

Но в комнату постучали.

— Войдите! — недовольно откликнулся генерал.

Адъютант доложил, что командира дивизии хочет срочно видеть начальник штаба.

— Слушаю вас,— сказал Папе, когда тот вошел.

— Неприятные новости, генерал!

— Точнее.

— Исчез офицер, доставлявший ваш приказ командиру приданного танкового полка. Охрана убита, мотоцикл найден на северо-западной окраине Мартон-Вашара. Командир пехотного полка, обороняющего Мартон-Вашар с юга, доложил, что это дело русской разведки. Два часа назад через передний край пробилась группа противника численностью до тридцати человек.

— Вы доложили штабу армии?

— Я полагал...

— Вы полагали! — передразнил Папе.— Вы понимаете, что такое дать в руки русским этот приказ?!

— Разумеется. Там указано время атаки... Но я считал и продолжаю считать, что русские части, стоящие против нас, не в состоянии упредить наш удар! У них нет на это сил, хотя теперь будет весьма большое желание... Учитывая это, я не осмелился беспокоить генерала Балька.

— Гм... В этом есть доля здравого смысла.— Папе поднялся, застегнул пижаму.— Хорошо, идите. С командующим я свяжусь сам.

В ответ на шифрованную радиограмму командира «Фельдхеррнхалле» Бальк передал, что все остается без изменений, но приказал усилить наблюдение за противником и в случае его явной подготовки к упреждающему удару немедленно доложить об этом штабу армии.

Папе посмотрел на часы. Было около шести утра. Редко изменяя своим привычкам, он вернулся к себе, лег и погасил свет.

Его разбудил свистящий шепот адъютанта:

— Господин генерал! Русские начали артподготовку.

— Что?!

— Русские начали артподготовку.

Адъютант стоял возле кровати, вытянув руки по швам. В одном белье Папе бросился к телефону. Но полки не отвечали: линии связи были повреждены.

К одиннадцати часам утра двадцатого декабря начатое артиллерийской и авиационной подготовкой наступление советских войск развернулось уже по всей «Линии Маргариты». Опередив врага, советское командование умело использовало преимущество неожиданного удара, и по тому, как противник огрызался, как бессмысленно бросал он в бой свои резервы, как переносил направления контратак с участка на участок, было ясно, что нервозность и паника охватили части 6-й немецкой и 3-й венгерской армий. Выбиваясь из сил, они пытались, но уже не могли удержать своих позиций.

Оперативный план командующего группой армий «Юг» проваливался пункт за пунктом. «Линия Маргариты», на которую возлагалось столько надежд, была прорвана. Один танковый клин советских войск устремился к рубежу Секешфехервар — Бичке, другой — к древней венгерской столице Эстергому. Сокрушенные вражеские части отходили в район Будапешта, в густые, заснеженные леса Пилишских гор, и с каждым часом коридор, связывавший войска Пфеффер-Вильденбруха с войсками Балька, становился все уже и уже...

А далеко на востоке, в тылу советских армий, начинала новую жизнь новая Венгрия. В старинном венгерском городе Дебрецене двадцать первого декабря начало свою работу Временное национальное собрание Венгрии. Из освобожденных городов и сел съехались сюда представители демократических партий, профессиональных союзов, городских и сельских самоуправлений, местных национальных комитетов и крестьянских союзов.

Толпы народа собрались в этот день около здания реформатского колледжа, украшенного национальными красно-бело-зелеными венгерскими флагами. Здесь, в этом здании, почти сто лет назад Лайош Кошут провозгласил независимость Венгрии. Теперь здесь вновь решалась судьба страны.

Утром следующего дня на всей освобожденной территории венгры читали обращение Временного национального собрания к народу:

«... Нужны чрезвычайные усилия для спасения нашей кровоточащей тысячами ран родины, очутившейся в страшной опасности. Недопустимо, чтобы наша родина провалилась в бездну, на край которой нас толкнул проклятый союз с гитлеровской Германией. Недопустимо, чтобы из-за подлой измены родине немецких наймитов, преступной банды Салаши, Венгрия шла к гибели... Нужно рвать с гитлеровской Германией! Необходимо заключить перемирие с победоносными союзными державами...

Нельзя стоять в стороне со сложенными руками, когда русская армия одна освобождает нашу родину от немецкого ига. Мы действительно заслужим право на свободу, на независимость лишь тогда, когда мы и сами действительно всеми своими силами примем участие в собственном освобождении. Нация должна подняться на священную освободительную борьбу против немецких угнетателей.

Мы призываем наш народ встать под знамена Ракоци Ференца, Кошута Лайоша, взять в руки оружие и пойти по стопам куруцев и гонведов 1848 года...

Мы хотим национального единства...

Мы хотим иметь демократическую Венгрию...

Мы хотим земельной реформы...

Венгры! Сплачивайтесь вокруг Временного национального собрания, выражающего национальную волю!..

Гонведы! Для вас не существует иного приказа, кроме приказа нации... Поверните оружие против немецких угнетателей, помогайте Красной Армии — нашей освободительнице! »


15

Подвал был холодный и мрачный: мокрые каменные стены, низкий сводчатый потолок. На полу — грязная, истоптанная солома, в углу — разбитые бочки, от которых несло густым, тяжелым запахом прокисшего вина.

Полковник Мазников сел, осмотрелся, потом жестким немигающим взглядом уперся в лицо Гоциридзе.

— Очень плохо, Шалва Михайлович!

Гоциридзе и сам понимал, что «очень плохо». Полк, пройдя с начала наступления около двадцати километров, остановился перед небольшим венгерским городком Биа — сильным узлом обороны противника. Атака днем, с ходу, не дала результата. Потеряв три машины, пришлось отойти на исходные.

— Очень плохо! — повторил командир бригады.— Сам стоишь и меня задерживаешь.

— Вы правы, нахмурившись, негромким спокойным голосом ответил Гоциридзе; он понимал, что искать какие-то причины для оправдания было сейчас и бессмысленно и ни к месту.  —Ночью и сам поведу полк в атаку.

— Н-нет! — оборвал его Мазников. — Это не выход. И такая храбрость никому не нужна. Сейчас не сорок первый год.— Он на минуту задумался.— А ну-ка дай карту!

Населенный пункт Биа лежал на шоссейной дороге примерно посередине между Будапештом и городом Бичке. Эта дорога была одной из двух остававшихся у противника дорог, по которым еще можно было подбрасывать в Будапешт подкрепления, продовольствие, боеприпасы. Кроме того, она обеспечивала врагу известную свободу маневра подвижными частями. Взять Биа — значит отрубить еще одну артерию, питавшую будапештскую группировку немцев, обеспечить фланг бригады Мазникова, которая своими передовыми отрядами уже вышла в район Будаерш и к железнодорожной станции Терекбалинт, что в восьми километрах от юго-западной окраины венгерской столицы.

Противник хорошо укрепил Биа. С юга, то есть как раз с той стороны, откуда подошел к Биа полк Гоциридзе, городок был опоясан неглубокой, но очень крутобережной, как противотанковый ров, речушкой. С юго-запада тянулось болото. Оставался только юго-восток. Но там были минные поля и сильные противотанковые средства.

— Сделаем так,— сказал командир бригады.— Демонстративная атака небольшой группой на правом фланге, чтобы отвлечь силы и внимание противника. А по краю болотца, оно основательно замерзло, сам видел,—Мазников обвел карандашом голубоватое пятнышко, изрезанное синими штрихами,— пустим две роты в тыл, охватом слева.

— Я думал об этом,— начал было Гоциридзе.— Но...

— Что «но»?

— Все-таки болото. Мы можем потерять машины. А у нас их и так не очень-то густо.

— Болото замерзло,— холодно заметил командир бригады.— Я там был. И я никого не посылаю по болоту. По краю. Охватом слева.

— И еще одно...— после минутного молчания сказал Гоциридзе.— Разрешите?

— Слушаю.

— Для тех, кто должен пойти в демонстративную атаку, будет очень мало шансов... Очень мало шансов не только на успех..,

— Но и на возвращение? — исподлобья взглянул на него Мазников.

— Да, и на возвращение.

— Согласен. Но другого решения я здесь не вижу.

Рота Виктора Мазникова встретила эту ночь возле заброшенных каменоломен, примерно в полукилометре от подвала, и котором размещался командный пункт Гоциридзе.

Экипаж сидел в машине, ожидая, пока Петя Гальченко настроится на Москву. В эфире слышался тонкий пронзительный свист, треск, надоедливое попискивание морзянки. И вдруг среди всего этого шума, еле уловимые ухом, раздались далекие-далекие позывные Москвы.

— Приказ будет,— пробасил со своего места Свиридов.— Ты, Петро, как в воду глядел.

Позывные кончились, и после паузы послышался знакомый торжественный голос:

— Говорит Москва! Приказ Верховного Главнокомандующего...

Опять, засвистело, заверещало, раздался сильный, звенящий треск. Гальченко быстро переключил какую-то ручку. Треск затих, и снова заговорил Левитан:

— Войска Третьего Украинского фронта, прорвав сильно укрепленную оборону противника юго-западнее Будапешта, за три дня наступления продвинулись вперед до сорока километров, овладели городами Секешфехервар и Бичке — крупными узлами коммуникаций и важными опорными пунктами обороны противника, отрезав тем самым основные пути отхода на запад будапештской группировки немецко-фашистских войск...

В борт машины постучали. Мазников откинул тяжелую крышку люка, высунулся из башни.

— Кто там еще?

Внизу стоял солдат в полушубке и танковом шлеме, связной из штаба полка.

— К полковнику, товарищ гвардии капитан! Срочно приказано.

— Ладно,— ответил Виктор.— Сейчас иду, только приказ дослушаю.

Он не думал встретить в штабе отца и теперь, увидев его рядом с Гоциридзе, и удивился и растерялся. Поздоровались молча, так, словно расстались только вчера. И когда командир бригады, невесело поглядев на сына, отвел глаза, Виктор понял, что вызвали его сюда совсем не для свидания с отцом.

— Ставьте задачу, Шалва Михайлович,— сказал полковник Мазников, отходя от стола, освещенного оранжевым светом лампы из стреляной гильзы.

Гоциридзе взглянул на Виктора.

— Карта есть?

— Есть,— ответил тот, расстегивая тугие кнопки нового планшета.

— Приказано до рассвета овладеть Биа. Твоя рота атакует в лоб. Отвлекающий маневр. Смотри сюда.— Командир полка острием карандаша перечеркнул на карте голубую нитку окружавшей Биа речушки.— Тут неглубоко, берег подходящий. Но...— Гоциридзе помедлил,— по здесь очень много противотанковых средств противника. Работать нужно умело. И осторожно.

— Ясно!

— Сейчас двадцать один сорок шесть...

Виктор понял, о чем хочет спросить командир полка.

— Рота будет готова в двадцать два тридцать. В двадцать три ноль-ноль выхожу к водному рубежу.

— Отлично! Атакуешь после артналета. С артдивом все будет согласовано. Связь держать только со мной. Позывные прежние: твой — «Орел», мой — «Ракета». Получишь сигнал «двадцать два» — немедленно отходи. Все ясно?

— Все! Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Виктор повернулся к отцу. Командир бригады глядел на него устало и как будто виновато.

— Я приказал послать твою роту, Витёк...

Он словно оправдывался, и это не понравилось Виктору. Чтобы замять ненужный и неприятный разговор и подбодрить отца, Виктор улыбнулся.

— Все как положено! Будет порядок!..

Когда Виктор ушел, Гоциридзе, не поднимая головы, тихо сказал:

— Иван Трофимович, извините, что вмешиваюсь... Но у вас давно нет адъютанта. Возьмите сына. Он повоевал. Хорошо повоевал. Никто вас не упрекнет. И его не упрекнет...

Мазников холодно взглянул на него, сел за стол, потрогал зеленовато-золотистый стакан гильзы.

— Никогда больше не говорите мне об этом.

Начиналась метель. Впереди, в клубящейся снежной мгле, смутно темнели по горизонту окраины Биа. Неподалеку, на берегу речушки, дымились три подбитых «тигра» и одна «тридцатьчетверка».

Надо было подождать начала артналета, чтобы под его прикрытием двинуться через речку. Наконец позади один за другим раздалось несколько приглушенных выстрелов, шурша, полетели где-то в черноте неба снаряды, и настороженную, молчаливую окраину Биа сквозь тучи снега тускло высветили первые разрывы.

Мазников легонько толкнул Свиридова ногой в спину. Это был сигнал «трогай». Машина дернулась и начала спускаться к реке. Нос танка встал на лед. Послышались треск и бульканье. Свиридов прибавил газу. «Тридцатьчетверка» до верха катков погрузилась в воду и спустя минуту вылетела на другой берег.

Противник заметил танки сразу же после окончания артналета. Виктор увидел в перископ, как в Биа, на темном фоне строений, то там, то здесь стали остро посверкивать вспышки выстрелов. Это били немецкие противотанковые орудия. Он засек первую цель, скомандовал Свиридову;

— Короткая!

Против роты Мазникова немцы бросили большую группу танков и самоходных артиллерийских установок. Грохот выстрелов слился в сплошной раскатистый гул. Вспышки пламени, вылетавшего из стволов орудий, озаряли мертвые домики на окраине Биа, голое поле, по которому были разбросаны танки, насквозь просвечивали метавшиеся над землей белые космы снега. Понять, где своя машина, где чужая, было почти невозможно.

В наушниках послышался высокий, певучий голос Снегиря:

— Прикройте слева, прикройте слева!.. Окружают четыре самоходки... Прикройте слева!

Виктор развернул орудие. В дымном внутреннем освещении башни золотом сверкнула гильза снаряда. Кожегулов зарядил пушку. Мазников приложился к прицелу, поймал на центральную марку «фердинанд», облитый багровым светом полыхающей среди поля «пантеры», нажал кнопку электро-спуска.

Громыхнуло. Снаряд с ревом вылетел из длинного ствола, слепящая вспышка разрыва голубым пламенем полыхнула по борту немецкой самоходки.

— Спасибо! — почти в ту же секунду крикнул Снегирь.

Тяжелый удар справа упруго качнул машину Мазникова. Кожегулов стукнулся головой о крышку люка. Виктора отшвырнуло назад. «Только бы не зажгли!.. »

— Товарищ гвардии капитан! Кожегулов! Живы? — прохрипел в наушниках Свиридов.

— Давай вперед! Живы!..

— Витя! Витя! «Пантера» сзади... Эх!...

Теперь немецкий снаряд попал в задний борт. «Тридцатьчетверку» словно подтолкнуло и чуть приподняло. Погас свет.

— Витя! Горишь!..

Мазников развернул башню пушкой назад и, целясь в «пантеру», совсем близко увидел взметнувшийся над решеткой воздушного охлаждения рваный, кровавый язык пламени, Пришлось выстрелить наугад, сквозь этот жутко шевелящийся клок огня.

В башне стало жарко и уже пахло дымом. Виктор поправил у подбородка проводок ТПУ, крикнул механику:

— Паша, гони! Надо сбить пламя!

Командир бригады и Гоциридзе, каждый с одним наушником, сидели в машине радиостанции. Оттуда, куда ушла рота Виктора Мазникова, доносилась артиллерийская и танковая стрельба, сдавленный перестук пулеметов.

Гоциридзе выходил в эфир через каждые пять минут, коротко спрашивал:

— Как дела?

— Выполняю задачу! — докладывал Мазников.

Еще пять длинных медленных кругов секундной стрелки, и снова:

— Как дела?

— Сильный лобовой огонь .. Вижу немецкие самоходки.

В ноль десять «Орел» передал:

— Меня подожгли. Пробуем сбить пламя.

Услышав это, полковник Мазников нахмурился, достал папиросу, медленно размял ее, потом спросил:

— А что слева?

Гоциридзе вызвал своего заместителя, который пошел с двумя ротами в обход Биа слева. Тот сообщил:

— Противник оттягивается на северную окраину... Я посадил на броню десант автоматчиков...

— Пора,— сказал командир бригады.— Отводите. По-моему, уже можно отвести.

Казалось, что Гоциридзе только и ждал этого. Он рывком переключил рацию.

— «Орел»! «Орел»! Я — «Ракета»... Двадцать два.

— Я «Орел»! Вас понял!—откликнулся Виктор.— Выполняю! Двадцать два выпол...

Голос внезапно оборвался. Командир бригады вскинул голову, потом перевел взгляд на темно-зеленую коробку рации, В наушниках была звенящая ледяная тишина.

— «Орел»! Я — «Ракета»,—снова заговорил Гоциридзе.— Отвечайте! «Орел», отвечайте!..

— «Орел» — горит,— ответил незнакомый полковнику . Мазникову голос.— Горит... Двигаться не может...

Не глядя на Гоциридзе, командир бригады положил наушник на стол и отвернулся от света.


16

Свиридов, яростно гонявший «тридцатьчетверку» по снежному полю, сбил наконец пламя. Теперь танк, обгоревший, с вмятинами от немецких болванок, но еще способный кое-как двигаться, отстреливаясь, шел к берегу. Тяжелый снаряд «фердинанда» нагнал его в сотне метров от реки. По инерции «тридцатьчетверка» проползла еще несколько секунд с разорванной гусеницей, становясь поперек курса и подставляя противнику бортовую броню.

Новый снаряд разбил два катка с правого борта. Вышла из строя рация. Пять вражеских самоходок возникли неподалеку из метельной мглы и сразу же открыли огонь по одинокой, неподвижной машине Мазникова« Экипаж ее ответил выстрелом. Тогда самоходки стали окружать «тридцатьчетверку», заходя с тыла и с обоих бортов. Теперь их было уже девять.

Виктор выстрелил по головной, но в тот же миг снаряд «фердинанда», подкравшегося в темноте слева, ударил в лобовую броню рядом с местом механика-водителя. Следующий сорвал люк башни. Без крика сник на казеннике орудия Кожегулов.

Виктор нырнул к боеукладке. Там были только пустые гильзы.

— Всем выходить! — скомандовал он. Потом пошарил возле своего сиденья, нащупал две дымовые шашки. Зажег их одну за другой и выбросил через башенный люк.

«Тридцатьчетверку» стало заволакивать дымом, Противник, решив, что она загорелась, прекратил огонь, а немного погодя отошел обратно на окраину Биа.

Первым через свой люк вылез наружу Свиридов. Взобравшись на броню, он помог Виктору вытащить потерявшего сознание, а может, и мертвого, Кожегулова. Петя Гальченко выбрался сам и словно слепой судорожно хватался обгоревшими руками за холодную, мокрую от снега сталь катков:

— Хлопцы! Вы здесь, хлопцы? Товарищ гвардии капитан! Не вижу я ничего... Хлопцы!..

К нему подошел Свиридов.

— Здесь мы, здесь! Держись за меня.

— А машина?

— Накрылась, Петя, наша машина. Вечная ей память!..

Ночь кончалась.

Гоциридзе барабанил пальцами левой руки по столику перед рацией, командир бригады держал незажженную папиросу и хмуро глядел перед собой.

Вдруг Гоциридзе поднял голову:

— Идут!

 Не надевая папахи, он распахнул дверь кузова, вывалился из машины в свистящую ветром метельную тьму. У Мазникова заныло и словно остановилось сердце. Он с трудом заставил себя подняться и тоже выйти наружу.

Голые виноградники стыли холодной снежной синевой. Ветер, доносивший глухую канонаду со стороны Будапешта, трепал короткие жесткие волосы Гоциридзе.

Совсем недалеко шли танки. Мазников сосчитал их. Не хватало четырех.

Передняя машина остановилась. От нее, как две тени, отделились две шатающиеся фигуры. Каждый что-то нес на руках. И в том, кто тяжело шел по глубокому снегу впереди, командир бригады узнал сына. Хотел шагнуть навстречу и не смог.

Виктор осторожно опустил Кожегулова на сброшенную кем-то из подбежавших штабников шинель. Рядом с «начальником артиллерии» Свиридов положил обессилевшего, тихо стонавшего Петю Гальченко.

Гоциридзе схватил Виктора Мазникова за плечи:

— Танкисты! Черти мои! Герои!..

Тот оглянулся. Отец неподвижно стоял в стороне.

— Ну как, Витёк? — глуховатым голосом спросил он.

— Порядок в танковых войсках! Правда, немножко зацепило. В руку. Когда уже уходили... За нами Снегирь вернулся, взял на броню.

... Спустя четверть часа машина командира бригады шла по зимней накатанной дороге на юго-восток, к Эрчи.

— Мы прямо в медсанбат, — обернулся к сыну командир бригады, сидевший рядом с шофером. — Там Стрижанский, мой старый однополчанин... Он сам тебя посмотрит,

 Каждый день, даже каждый час Пфеффер-Вильденбрух с тревогой отмечал, что, казалось, прочная, хорошо подготовленная оборона 6-й немецкой армии на «Линии Маргариты» бесславно рушится под мощными, прекрасно организованными ударами советских войск. Двадцать третьего декабря они взяли Секешфехервар и Бичке, затем — Мартон-Вашар, Паз-манд, Ловашберень, Этьек, Торбадь, двадцать пятого декабря — Пать, Жамбек, Мань и, что ужаснее всего, — Будакеси и Терекбалинт, пригороды, лежащие в пяти-шести километрах от западной окраины Будапешта. Все железные дороги, ведущие из венгерской столицы, были теперь перерезаны.

Вечером двадцать пятого декабря Пфеффер-Вильденбрух, разогнав всех, оставив около себя только радиста, пытался связаться со штабом Балька. Генерал сидел у аппарата, прижав к ушам наушники, когда на узле связи появился начальник штаба.

— Несколько часов назад,— сказал он, наклонившись, и так, чтобы не слышал радист,— русские войска взяли Эстергом и соединились севернее Будапешта.

Вильденбрух несколько секунд оцепенело глядел на него, потом с горечью усмехнулся.

— Неплохой рождественский подарок!.. Идите. В ставку я доложу сам.

Секретный подземный кабель через Вену еще действовал. В ставке к аппарату подошел Гудериан, доклад Пфеффер-Вильденбруха выслушал молча, заканчивая разговор, сухо сказал:

— Мы доложим фюреру.

— Я хотел бы поговорить с фюрером сам,— не очень смело попросил Вильденбрух.— Чрезвычайные обстоятельства...

— Фюрер нездоров и не может подойти к аппарату. Вас могут соединить с имперским министром доктором Геббельсом.

— Понимаю, группенфюрер,— сказал Геббельс, когда Пфеффер-Вильденбрух доложил, что Будапешт окружен русскими.— Фюрер имел в виду такой вариант развития событий.

— Русские могут начать штурм в любую минуту!

— И что же? — усмехнулся на другом конце провода Геббельс.— Вы их боитесь, группенфюрер?

— Исходя из обстановки, бои примут затяжной характер. Будапешт подвергнется сильным разрушениям...

— Вас беспокоит только это? — голос Геббельса мгновенно похолодел и стал жестким.— Прошу запомнить, группенфюрер: одна Вена для нас дороже десятка Будапештов! Вы обязаны оборонять даже развалины Будапешта! Для нас важна линия Дуная, и ваш долг — удерживать ее, если даже от Будапешта ничего не останется!


17

Морозило. В лунном свете снег на крышах окраинных домиков Буды казался искристо-синим. Кое-где в окнах поблескивали уцелевшие стекла.

Передний край молчал. Только изредка взмывали над ничьей землей осветительные ракеты, да где-то справа, видно, у развилки дорог, короткими, в пять-шесть патронов, очередями постреливал станковый пулемет.

Талащенко присел в окопе на корточки, потер ладонью замерзшее ухо, развернул карту:

— Посвети-ка!

Бельский тоже присел и включил фонарик, прикрыв его полой полушубка.

— Ну, точно! — вглядевшись в карту, сказал командир батальона.— Будаерш — справа, Келенфельд — слева. А вот развилка. Значит, пойдут здесь.

В тылу роты опять заговорила мощная звуковещательная станция (спецмашина пришла еще в сумерках). Чужой металлический голос внятно и медленно читал что-то на венгерском языке...

— Я сейчас все-таки уточню.— Бельский выключил фонарик.— Будут еще раз передавать по-немецки, и я уточню.

Оба выпрямились, повернулись на звеневший над передовой, многократно усиленный человеческий голос.

— Молчат немцы,— зло усмехнулся Талащенко.— Слушают.

— Будет ли толк?

Голос затих, и после короткой паузы другой голос заговорил по-немецки. Бельский слушал, не двигаясь.

— Точно,— сказал он, когда передача закончилась.— Толбухин и Малиновский предъявили немцам ультиматум — сдаться и сложить оружие. Ультиматум вручат наши парламентеры. Завтра утром.

В третьем часу ночи комбата разбудил начальник связи.

— Шифровка, товарищ гвардии майор!

— Давай,— зевнул Талащенко.

Снаружи по-прежнему постреливали, и по-прежнему на всю мощь работала звуковещательная установка.

Шифровка, переданная от имени командира бригады Кравчуком, предписывала Талащенко ровно в одиннадцать ноль-ноль прекратить на участке батальона всякий огонь.

«Господину генералу, командующему немецко-венгерскими войсками, окруженными в районе Будапешта, командирам, генералам и офицерам немецких дивизий: 13-й тд, мд СС «Фельдхеррнхалле», 271-й пд, 8-й и 22-й кд, 239-й бригады штурмовых орудий.

Командирам, генералам и офицерам венгерских дивизий: 1-й тд, 10-й, 12-й, 20-й пд, 1-го охранного полка, 3-го полицейского полка, 206-го запасного полка.

Командирам всех окруженных в районе Будапешта немецких и венгерских частей.

25 декабря войска 3-го Украинского фронта, выйдя к реке Дунай и заняв город Эстергом, соединились с действующими в этом районе на другом берегу Дуная войсками 2-го Украинского фронта и завершили полное окружение немецких и венгерских войск, находящихся в районе Будапешта.

Одновременно части Красной Армии, громя разбитые немецкие войска, успешно развивают свое наступление в Чехословакии и, преодолев Вэртэшхэдыпэгские горы, завершают полное очищение от немецких войск всей Венгрии.

В Прибалтике доколачивается окруженная группа немецких армий генерала Шернера.

На западе германское наступление, широко разрекламированное гитлеровцами, выдыхается и ничего в ходе войны изменить не может.

Действительной помощи вам ждать неоткуда. Положение накопившихся под Вашим командованием в районе Будапешта остатков разгромленных в Венгрии немецких войск и еще не сложивших оружия венгерских частей безнадежно. Все пути отхода для вас отрезаны. Наше многократное превосходство в численности и вооружении очевидно.

Вы, как командующий, и все офицеры окруженных войск отлично понимаете, что дальнейшее сопротивление не имеет никакого смысла и поведет только к истреблению Ваших войск, к многочисленным жертвам среди мирного населения и разрушению столицы Венгрии — Будапешта.

Во избежание ненужного кровопролития, а также в целях сохранения Будапешта, его исторических ценностей, памятников культуры и искусства, населения от гибели предлагаем вам принять следующие условия капитуляции:

1. Все окруженные немецкие и венгерские войска во главе с Вами и Вашими штабами немедленно прекращают боевые действия.

2. Вы передаете нам весь личный состав, оружие, все боевое снаряжение, транспортные средства и технику неповрежденной.

3. Гарантируем всем генералам, офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, жизнь и безопасность. Немцам, после войны — возвращение в Германию или любую другую страну по личному желанию военнопленных, а сдавшимся Красной Армии венграм, после регистрации и допроса— роспуск по домам.

4. Всему личному составу сдавшихся частей будут сохранены: военная форма, знаки различия, ордена, личная собственность и ценности, а старшему офицерскому составу, кроме того, будет сохранено и холодное оружие.

5. Всем раненым и больным будет оказана медицинская помощь.

6. Всем сдавшимся генералам, офицерам, унтер-офицерам и солдатам будет обеспечено немедленно питание.

Ваш ответ ожидается:

На правом берегу Дуная — 30 декабря 1944г. к 12. 00 по московскому времени в письменной форме через Ваших представителей, которым надлежит ехать в легковой машине с белым флагом по дороге, идущей из Буды в Эрд.

Ваши представители будут встречены уполномоченным русским офицером в районе передовых русских позиций южнее Буды 30 декабря в 12.00 по московскому времени.

На левом берегу Дуная — 30 декабря к 12.00 по московскому времени в письменной форме через Ваших представителей, которым надлежит ехать в легковой машине с белым флагом по дороге, идущей от Будапешта на Вечеш.

Ваши представители будут встречены уполномоченным русским офицером в районе передовых русских позиций на этом шоссе в 12.00 по московскому времени.

Если Вы отклоните предложение сложить оружие, то войска Красной Армии и Воздушного Флота начнут действия по уничтожению окруженных Ваших войск и всю ответственность за их уничтожение, а также за все разрушения в Будапеште и гибель его жителей понесете Вы.

Маршал Советского Союза Толбухин

Парламентеров, которым надлежало доставить этот документ немцам на правом берегу Дуная, было двое: капитан и старший лейтенант. Примерно в полукилометре от переднего края они вышли из машины, развернули большой белый флаг и, миновав окопы боевого охранения батальона гвардии майора Талащенко, двинулись на север по изрытой минами и снарядами дороге. На фоне снежного поля резко выделялись их темные фигуры в новых шинелях.

Сотни пар глаз и с той и с другой стороны смотрели на этих двух офицеров. Они шли ровным, спокойным шагом. Белый флаг, развеваемый ветром, трепетал над их головами.

На окраине Буды парламентеров встретили немцы, сухо извинившись, завязали глаза, потом посадили в машину и повезли.

Через полчаса машина остановилась. Парламентерам предложили выйти и долго куда-то вели. Сначала по улице, потом по большому гулкому зданию и по спускавшимся вниз каменным лестницам.

Принявший их генерал сидел за письменным столом в большой квадратной комнате с голыми стенами и без окон. Справа и слева от стола и позади генерала толпилось с десяток офицеров.

— Я слушаю вас,— генерал поднял голову, прищурившись, поглядел прямо перед собой.— У меня мало времени.

— С кем имеем честь говорить? — перевел старший лейтенант вопрос капитана.

Генерал чуть заметно усмехнулся:

— У русских так плохо работает разведка? Объясните им, Ульрих.

Майор, стоявший ближе всех к столу, с расстановкой проговорил:

— Вас принимает начальник обороны Будапешта группенфюрер СС, что соответствует званию генерал-лейтенанта, Карл Пфеффер фон Вильденбрух.

Советское командование,— начал капитан,— уполномочило меня вручить вам ультиматум следующего содержания.

Он достал из планшета сложенный вдвое листок и хотел было положить его на стол. Ульрих фон Дамерау опередил его, выхватил листок и подал Вильденбруху.

— Ультиматум? — не взглянув на бумагу, генерал встал.— Фюрер и командование германской армии предписали мне не принимать никаких ультиматумов. Мы будем защищать Будапешт до последнего солдата. Ульрих, проводите господ русских офицеров.

Вильденбрух надменно поклонился советским парламентерам и, когда они вышли, снова сел, поднял телефонную трубку:

— Ширмайстер? Я отправил их обратно. Обеспечьте выполнение моего приказа. Что? Какие еще объяснения! Ну хорошо, скажите, что это переодетые немецкие солдаты... Бывшие немецкие солдаты, добровольно сдавшиеся врагу и предавшие фюрера. Они должны быть наказаны... Разумеется, мы могли бы оставить этих... господ здесь, допросить и потом... Но так, как решил я, будет лучше. Мы должны показать свою твердость и готовность сражаться, и поэтому их надлежит расстрелять на глазах у русских войск. Выполняйте!

Полчаса спустя постучали в кабинет командира первого венгерского корпуса генерал-полковника Хинди. Это звание «повелитель и вождь нации» Ференц Салаши пожаловав ему к рождеству.

Вошел генерал-лейтенант Бильницер, командующий штурмовой артиллерией.

— Что случилось, генерал? — позевывая, спросил Хинди.— Садитесь.

— Вам известно об ультиматуме русских?

— Разумеется...

— Я считаю, что каждый, кому действительно дорога Венгрия, дорог наш Будапешт, должен принять этот ультиматум.

— Извините, генерал, но вы сошли с ума! — Хинди медленно поднялся и горестно покачал головой.— Вы же присягали!..

— Я присягал Миклошу Хорти, а не этому...— не договорив, Бильницер достал из кожаной папки лист бумаги, исписанный четким прямым почерком.— Вот мой официальный рапорт. Надо спасти Будапешт! Русские пушки и бомбы погубят его!.. Они вынужденно погубят нашу национальную гордость!..

— Не надо громких слов, генерал. Успокойтесь! Мы связаны договором.

— С кем? С мертвецами! С мертвецами, которые хотят уволочь нас с собой в могилу?!. Когда я получу ответ?

— Никогда!

Хинди взял рапорт Бильпицера, аккуратно разорвал его на четыре части, бросил в пепельницу, поднес спичку.

— Советую в будущем воздерживаться от выражения подобных мыслей на бумаге. Такие вещи интересуют гестапо. И если оно не церемонилось с самим регентом, то... Вы понимаете? И потом, потерять Будапешт — это еще не значит потерять Венгрию!..

Весь батальон ждал возвращения парламентеров. Никандров, час назад приехавший с батальонной кухней и теперь стоявший в траншее рядом с Авдошиным, молча разглаживал свои огненные усы и поминутно поглядывал на развороченное снарядами, грязно-белое поле перед окопами. Потом сказал:

— Не согласятся, сволочи!

— Не стоило б и посылать,— кивнул Авдошин.— С такими один разговор — кулаком в зубы!

— Точно! — отозвался Приходько.— Бить их надо безо всякой дипломатии!

— Город-то, говорят, больно красивый,— обернулся к нему Никандров.— Ведь жалко. Наши «катюши» да «илюши» изуродуют его, как бог черепаху. И ребятишек с бабами там, видать, битком набито...

— Факт, набито.— Авдошин достал из кармана газету, оторвал клочок на самокрутку, вынул кисет, ярко-голубой, с большими розовыми цветами.

Старшина потянулся посмотреть,

— Варвара, что ль, прислала?

— Да нет, жинка моя вышивать не мастер. Подарок. Под октябрьские от полтавки одной в посылке получил... Помнишь, нам тогда на бригаду посылки прислали?

— Ишь ты!

Помкомвзвода насыпал на бумажку махорки, протянул кисет Никандрову,

— Вертаются! — сказал вдруг кто-то из солдат.— Хлопцы! Вертаются!..

— Точно! Идут.

По знакомой дороге, как и полтора часа назад, неторопливо шли, теперь уже к своим окопам, две фигуры с белым флагом.

И вдруг необычно мирную тишину, стоявшую над передним краем, железным грохотом распорола длинная пулеметная очередь с той стороны. Белый флаг, который нес парламентер, шедший справа, начал медленно падать. Офицер выпустил его из рук, прошел еще шага два и, оглянувшись, рухнул в снег. Второй бросился к нему. Тишину резанула еще одна пулеметная очередь. За ней другая, третья, четвертая...

— А, гвардия? Как же?! — растерянно поглядел вокруг Авдошин.

— Как же, как же! — передразнил его Приходько и, бросившись к пулеметной ячейке, оттолкнул пулеметчика.— Чего рот разинул?

— Отставить! — крикнул Бельский.

— Людей же... Товарищ гвардии капитан! Наших же!.,

Талащенко чувствовал, что десятки взглядов обращены на него в эту минуту.

— Бельский! Трех человек, чтобы вынесли! — повернулся он к командиру роты.— Пулеметчикам — прикрывать огнем!...

Три солдата в маскхалатах выскочили за бруствер и, низко пригибаясь, побежали через поле к лежавшим на дороге офицерам.

Через четверть часа парламентеров принесли в окопы батальона. Капитан был убит. Пулеметная очередь прошила его сзади ниже лопаток. Вглядевшись в лицо убитого, Талащенко вспомнил, что где-то видел этого человека. Кажется, у командующего армией. Им вместе вручали тогда ордена. Как же его фамилия? Антипенко? Опанасенко? Остапенко. Точно, Остапенко! Кажется, инструктор политотдела армии...

Старший лейтенант, переводчик, черноглазый, невысокий, зажимая рукой рану в плече, тихо ругался.

— Ах, сволочи! Ну, хорошо, ну, отказались, черт с вами! Но ведь белый же флаг! Ах, сволочи!..

Флаг лежал тут же, рядом с убитым, залитый его кровью, простреленный в нескольких местах немецкими пулями.

В течение ночи на тридцатое декабря, как раз в то время, когда в районе Комарно выгружались части 4-го танкового корпуса СС, переброшенного по личному приказу Гитлера из Польши, бригада полковника Мазникова сдавала оборону стрелковой дивизии, только что прибывшей с того берега Дуная. Части гурьяновского корпуса после двадцати пяти дней боев уходили в резерв фронта.

Рота Бельского снималась последней, почти перед самым рассветом. Соблюдая маскировку, отделения шли грузиться в машины, стоявшие километрах в четырех от передовой у разбитого железнодорожного виадука.

— Вот тебе, гвардия, и взяли Будапешт! — собирая свои пожитки, сказал Авдошин. — Уж как не повезет, так не повезет! Думал, «Будапештских» получим, да, видно, не всю стратегию учел. — Он повернулся к пехотинцам, по-хозяйски располагавшимся в окопах. — На готовенькое, значит? Ну ладно, пользуйтесь на здоровье! Да поскорей с Будапештом закругляйтесь! Ложись, сержант, отдыхай! Я вот тут соломки малость припас. Н-да, городок вам приличный достался! Столица! А нам, наверно, опять какие-нибудь господские дворы придется брать. Всего наилучшего!..

Через час весь батальон уже сидел в машинах. Колонна стояла на правой стороне дороги. Люди разговаривали, курили в рукав, поеживались от предрассветного холода.

— Командиры машин, к комбату!

Авдошин, сидевший на подножке грузовика, смял в пальцах самокрутку и побежал в голову колонны. Здесь, возле крытой штабной машины, уже толпились офицеры и кое-кто из сержантов.

Перехваченный ремнями Талащенко держал в руках карту.

— Запишите маршрут.

Собравшиеся столпились возле включенных шофером подфарников.

— Маяки по дороге расставлены, — сказал командир батальона. — Но маршрут на всякий случай запишите: Эрд — Эрчи — Адонь — Надь-Перката... Место сосредоточения — западная окраина Надь-Перката, господский двор Бель.

— Ясно!

— Добре. По машинам!

... Когда батальон подходил к Эрчи, на восточном берегу Дуная начал бледнеть горизонт и в той стороне, откуда отошла колонна, послышался тяжелый артиллерийский грохот. Сотня солдат повернулись на звук канонады, и все увидели на окраинах Будапешта отсветы орудийных выстрелов. Хвостатыми огненными сигарами взлетали в серое светлеющее небо снаряды «катюш».

Ласточкин, сидевший у левого борта замыкавшей колонну машины, приподнялся, держась за плечи товарищей, посмотрел на север, туда, где начинался бой:

— Наши тронулись! Не захотели фрицы по-хорошему, теперь получат!..


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТАНКИ С ФРОНТА

Юго-запад

1

— Ну-с, показывайте, в чем дело! — Стрижанский, в халате поверх гимнастерки, умывшийся и аккуратно причесанный, осмотрел раненую руку Виктора, пожевал губами, потом обернулся к командиру бригады.— Пустяк! Сущий пустяк! Кость не задета, осколка нет.

— Извините, подняли вас среди ночи...

Стрижанский усмехнулся:

— А у нас не нормированный рабочий день. Так что не смущайтесь... Нина Сергеевна!

В перевязочную вошла Никитина. Увидев Виктора, она, показалось ему, удивленно взмахнула ресницами, но с ним и с его отцом поздоровалась холодно, как с незнакомыми людьми.

— Помогите мне, пожалуйста,— сказал ей командир медсанбата.

Промыв и перевязав Виктору рану и введя на всякий случай противостолбнячную сыворотку, Стрижанский добродушно похлопал его по плечу:

— Через недельку, молодой человек, будете как огурчик! Заранее разрешаю на Новый год танцевать с нашими девушками. Нина Сергеевна, проводите, пожалуйста, капитана наверх, в четвертую палату. Режим и питание — общие, перевязку — раз в сутки. И, конечно, — внимательный уход. Иногда это действует значительно лучше проверенных медицинских средств.

Части гурьяновского корпуса постепенно выходили из боев, и раненых в медсанбате почти не было: они оставались или при своих санчастях или после первичной обработки уезжали в тыловые госпиталя. Поэтому в палате, где лежал Виктор, находились кроме него только два человека — сержант-сапер, у которого оторвало два пальца на левой руке, и капитан-пехотинец по фамилии Никольский, легко раненный в ногу и ходивший с костылем.

Сержант-сапер, человек степенный и солидный, вернувшись утром вместе с Мазниковым из перевязочной, не изменил своему правилу и лег досыпать. А капитан долго шуршал какими-то бумажками (было похоже, что он считает деньги), потом накинул на плечи халат, взял костыль и не торопясь заковылял вниз.

Виктор тоже лег, проснулся часа два спустя и не сразу смог понять, что сейчас: утро, день или вечер? За окном серело скучное зимнее небо. Оно было таким с рассвета до сумерек.

Сержант все еще спал. Капитан лежа читал газету и, услышав, что Виктор зашевелился, поднял голову:

— А к вам тут Ниночка приходила. Знаете такую?

— Зачем приходила?

— К сожалению, не доложила. Но мне кажется, вы пришлись ей по вкусу. Не теряйтесь, капитан!..

— Учту ваш мудрый совет.

Спускаясь обедать, он увидел внизу в длинном коридоре Никитину. Ниночка была без халата, в гимнастерке с узенькими погонами старшего лейтенанта медицинской службы.

— Вы приходили ко мне? — спросил Виктор, догнав ее.

— Да. Вам звонил полковник Гоциридзе. Просил к телефону. Я поднялась, но вы спали.

— Надо было разбудить.

— Пожалела. Вы спали очень сладко.

В голосе Никитиной послышался озадачивший Виктора вызов.

— Надо было разбудить, — повторил он, поддерживая ее здоровой рукой за локоть. — И если будут звонить еще раз...

— Если будут звонить еще раз, я обязательно вас разбужу, — освобождая руку, договорила Никитина. — Столовая вот здесь, — кивнула она на неплотно прикрытую дверь справа, — Приятного аппетита!

Через два дня, когда медсанбат переехал из Эрчи в Надь-Перкату, в палату, где лежал Виктор, поднялся после завтрака Стрижанский.

— Приехал ваш отец... Внизу, в приемной.

Разыскивая приемную, Виктор чуть не заблудился в длинных коридорах и многочисленных комнатах бывшего графского дома, украшенных картинами и заставленных старинной тяжелой мебелью. Сверкающий, как стекло, поскрипывал под его ногами натертый до блеска паркет.

Отец сидел на зачехленном белом диване со старым номером «Красноармейца» в руках. Услышав мягкие шаги, полковник обернулся, бросил журнал на круглый, покрытый простыней стол, поднялся навстречу:

— Здравствуй, Витёк!

— Привет!

— Ты садись, садись!..

Командир бригады усадил сына рядом на диван, чуть отодвинулся, чтобы лучше разглядеть его.

— Как рука?

— Да почти в порядке.— Виктор поднял раненую руку на уровень плеча, согнул в локте: — Видишь?

— А что говорит врач?

— Денька три-четыре — и в полк... Мы долго тут простоим, не знаешь?

— Точно не могу сказать. Резерв фронта.

— А что предполагается?

— Я думаю, прикрытие Будапешта с запада. На случай попыток противника деблокировать «котел».

Угостив сына папиросой, Мазников закурил, медленным взглядом проводил сизое облачко дыма.

— Витёк,— помолчав, наконец сказал он совсем другим голосом.— Мне нужен адъютант.— Командир бригады посмотрел сыну прямо в глаза.— Его ранило незадолго до твоего приезда, и я до сих пор никого не подобрал. Ты уже повоевал. Три раза ранен. Никто не посмеет упрекнуть. Войне скоро конец. А ты... ты у меня один! Если хочешь..,

— Я знаю, что у тебя нет адъютанта.

— Ну и что же ты думаешь?

Они встретились взглядами, и Виктор увидел в глазах отца и вопрос и просьбу. «А что подумают Казачков, Снегирь, Овчаров, Свиридов?»

— Пусть лучше будет так, как есть,— сказал он.

— Почему?

— Потому что меня хочет взять адъютантом отец. Ты прости. Но пойми. Это не совсем удобно. И не по мне. Понимаешь, такая работа... Это не по мне!

— Значит, ты отказываешься?

— Да.

— Жаль, жаль... Но, наверно, ты прав.

Больше об этом они не говорили. И каждому стало легче, будто неожиданно и просто разрешилось мучившее их обоих давнишнее и большое сомнение.

Когда Виктор, договорившись с отцом встретиться здесь же, в медсанбате, на новогоднем вечере для офицеров, вернулся в палату, там бушевал сержант-сапер:

— Вызывают, и, пожалуйста — готовьтесь отправляться в тыл!

— Правильно! — равнодушно откликнулся лежавший на койке Никольский.— Для тебя войне конец.

— Конец?! Для меня конец будет, когда Берлин возьмем и фюрера вздернем! Конец!.. Подумаешь, важность! Два пальца на левой руке оторваны! Правая цела? Цела! Ну и в чем дело? Стрелять могу? Могу! Минировать могу? Могу! А они — в тыл! Н-нет, я до самого Толбухина дойду! — Он повернулся к присевшему на койку Мазникову. — Скажите вот вы, товарищ капитан, правильно они поступают? Из-за этих вот несчастных двух пальцев,— сапер потряс забинтованной кистью левой руки,— из-за этих несчастных пальцев меня хотят в тыл направить! Врачи называются! Руку мою разглядели, а душу-то не разглядели... Помощники смерти! А куда я сейчас поеду? К кому? Меня жинка, если жива, в немецком концлагере ждет. И сынок там, пять лет ему!.. Люди написали, сообщили, что угнали их. Это вот доктора знают? Не выпишут в батальон, сам удеру!.. Я вот сейчас обдумаю и прямо Сталину рапорт напишу!

Отшвырнув войлочные туфли, он лег, не снимая халата, и больше не сказал ни слова.

За дверью послышались шаги и сердитый голос Аллочки:

— Товарищи! Товарищи! Вернитесь! Кто вас пропустил?

— Милый одуванчик! Лапочка-эскулапочка! Успокойтесь и не волнуйтесь, мы быстро исчезнем...

Ну, конечно, это был Казачков!

Виктор поднялся, распахнул дверь палаты. Казачков шел по коридору, отстраняя рукой забегавшую наперед Аллочку. Улыбаясь во все лицо и прижимая к груди какой-то сверток, за ним едва поспевал Снегирь.

— Вот он! — сказал Казачков, заметив вышедшего в коридор Мазникова.— Здоров, комбриг!

— Привет!

— Я сейчас позову дежурного врача! — затопала сапожками Аллочка.— Безобразие!..

— Дорогая моя! — наклонился к ней Казачков.— Нельзя же быть такой строгой! А за нами — магарыч,— Он остановил Снегиря, разворошил его сверток, достал оттуда плитку шоколада.—С наступающим Новым годом, дорогая Аллочка! Кушайте на здоровье и вспоминайте гвардейцев-танкистов.

Виктор поздоровался с ним и со Снегирем, повернулся к сверкающей глазами Аллочке.

— Вы уж нас не выдавайте.

— А! — махнула та рукой и, казалось, только сейчас заметила, что в другой у нее шоколад. — С вами разговаривать!.. Смотрите, только не долго! Через полчаса обход. Выговор из-за вас получу.

— Как дела, комбриг? — спросил Казачков, когда Аллочка, стуча каблучками, скрылась в глубине коридора. — Порядок?

— Порядок!

— Когда обратно?

— Денька через три-четыре.

— Давай поскорей, ребята скучают.

— Кожегулов-то как? И Петя Гальченко?

— Кожегулов умер, — мрачно сказал Снегирь, кладя сверток на подоконник. — В полковой санчасти. А с Петей тоже плохо — глаз совсем вытек. За Дунай Петю отправили, я тут в медсанбате справочки навел. Шапошников тогда сгорел, вместе с экипажем. У Алтыбаева машину разнесло, механика и радиста — насмерть!..

— Н-да, веселенькая была ночка!

— Веселей некуда!

Казачков потянулся к подоконнику, взял сверток.

— Тут вот тебе, комбриг, ребята прислали. К Новому году.

В свертке была еще одна плитка шоколада, три пачки «Казбека», изящная черная с позолотой авторучка и флакон одеколона.

— А это персонально от меня! — Казачков отвернул полу шинели и торжественно вытянул из кармана бутылку. — Коньяк! Трофейный! Специалисты говорят — французский. Жаль только, что бутылочка маловата — всего триста пятьдесят.

Виктор растерялся.

— А куда ж я ее дену? В столовую ж не понесешь: Знаете что? Давайте-ка мы его сейчас и раздавим, а?

— Прямо здесь? — испуганно спросил Снегирь.

— А чего? — усмехнулся Казачков. — В старину ратники пили из круговой, а мы — из горлышка. Новый год, Снегирек! Сам бог и Гоциридзе велели! Закусочка подходящая — шоколад!.. — Он встряхнул бутылку, посмотрел ее на свет. — Ну как, комбриг, ты еще в Ниночку не того?

— А тебе какое дело?

— Болею за товарища.

— Продолжай болеть и дальше. Пока «не того».

— Ну, ладно. — Казачков ловко выбил пробку и, подав бутылку Виктору, разорвал обертку шоколада. — Начинай ты... Перед употреблением взбалтывать.

— Что ж, с наступающим сорок пятым! — Мазников отпил из горлышка треть бутылки, крякнул, бросил в рот кусочек шоколада.

— Теперь ты,— кивнул Казачков Снегирю.

Тот взял бутылку, покраснел, оглянулся, нет ли кого в коридоре.

— С Новым годом, товарищ гвардии капитан! За ваше скорейшее выздоровление!

Казачков выпил последним и успел вовремя: в конце коридора послышался стук Аллочкиных каблучков. Увидев на подоконнике пустую бутылку, она изумленно остановилась, и ее веселые глаза стали совсем круглыми.

— О-о-о! Вы пили?

— Миленький одуванчик! Только одну на троих.

— Уходите! Стрижанский!

Казачков и Снегирь встрепенулись.

— Тревога! Исчезаем! Бывай, комбриг! Вечером, может, увидимся!

— Бутылку-то свою заберите! — засмеялась Аллочка.— Вон на окошке... Растерялись, гвардии танкисты!


2

На место Волобуева из штаба бригады в роту Бельского прислали молоденького красивого лейтенанта с веселой фамилией Махоркин. Авдошин онемел от изумления, когда на груди нового командира взвода увидел Золотую Звездочку Героя Советского Союза.

— Д-да! — сказал он.— Вот это я понимаю! За что удостоились, товарищ гвардии лейтенант?

— За Днепр. Букринский плацдарм. Слышал о таком?

— Слышал. Бои были серьезные... И что же, сам Михаил Иванович вручал?

Махоркин улыбнулся:

— Сам Михаил Иванович. Повезло мне. В ЦК комсомола после госпиталя пригласили... Тогда же и награду вручили,

— Прямо в Кремле?

— В Кремле.

— И ручку Михаил Иванович пожал?

— Пожал.

— Н-да! Не всякому повезет... А скажите, товарища Сталина не удалось повидать?

— Нет, сержант, не удалось.

— Жалко.

Помкомвзвода смолк, глядя в припорошенное снегом окно. В половине дома, которую занимали два отделения бывшего волобуевского взвода, никого не было. Солдаты всем батальоном ушли в баню, оборудованную Никандровым в каком-то пустом, заброшенном сарае. Авдошин, занятый «сдачей дел», решил идти со второй очередью, с теми, кто нес сегодня внутренний наряд.

— Товарищ гвардии лейтенант, — взглянул он наконец на нового командира взвода, — можно у вас спросить? По личному вопросу. Если вы, конечно, не очень спешите.

Махоркин, просматривавший список личного состава, отодвинул от себя тетрадь.

— Пожалуйста. Я слушаю.

— Вот я тут документик один составил... Только не знаю, правильно или нет. — Помкомвзвода быстро развязал свой вещмешок, достал бумагу. — Вот. Посмотрите, если не трудно.

Махоркин развернул поданный ему листок, стал читать.

«Я, гвардии сержант Авдошин Иван Ермолаевич, прошу принять меня в кандидаты большевистской партии. Уничтожил 52 фашиста и десять «языков» привел живьем. Если достоин, прошу не отказать. Буду драться до победы над врагом за нашу Родину. Готов умереть за Родину по-геройски, как гвардеец.

К сему И. Авдошин. 31 декабря 1944 года».

— Вполне правильно написано, — сказал лейтенант. — Можно смело подавать. Вот только насчет смерти... Бить врага надо, а не умирать, хоть и геройски!

— Это, конечно, верно вы заметили.

Глаза Махоркина встретились со светло-голубыми настороженными глазами Авдошина.

— Ошибок... много, товарищ гвардии лейтенант? — спросил помкомвзвода.

— Ошибки мы исправим!

— Вот спасибочко вам!

Махоркин достал из внутреннего кармана кителя авторучку, исправил в заявлении все ошибки.

— Лучше, по-моему, переписать.

— Д-да! — виновато протянул помкомвзвода, разглядывая поправки. — Прямо беда! Пять классов образования у меня всего. И то, считай, почти двадцать лет назад. Отец умер, мать больная была. А семья немалая. Кроме меня еще пятеро. И все, как говорится, один одного меньше. Пошел работать. Кормить же их надо было, учить... Жили неплохо мы в колхозе, а вот насчет ученья своего, чтоб дальше, значит, все никак но удавалось.

Он вымыл руки, аккуратно вырвал из тетради чистый лист, сел за стол и, тяжело дыша от напряжения и внимания, переписал свое заявление. Потом спросил разрешения отлучиться, достал рекомендации (одну из них дал ему еще до переправы через Дунай лейтенант Волобуев) и пошел к парторгу роты старшине Добродееву.

Подходя к расположению своего «хозяйства», Никандров еще издали увидел помпохоза батальона старшего лейтенанта Рябова. Тот с интересом осматривал заваленные снегом, обломками досок и черепицей сеялки, плуги, бороны — все, что в беспорядке лежало под навесом, возле которого дымила батальонная кухня.

— Гляжу, добро вот пропадает, — сказал помпохоз, когда Никандров подошел. — А ведь еще можно в дело пустить.

— Точно, товарищ гвардии старший лейтенант! Как раз к весне.

— Вот, вот! Людям нужно сеять скоро. И вы знаете, старшина, мне пришла в голову одна мысль...

Проходивший мимо старик-мадьяр, чернобородый, крепкий, в очень поношенной одежде, остановился, тоже посмотрел на сваленный в кучу инвентарь, поцокал языком и повернулся к Никандрову. Тот был солидней, чем Рябов, и мадьяр принял его за начальника.

— Плох, капут, господин капитан...

— Ты откуда по-русски-то говоришь? — удивился Никандров.

— Русска плен первый война... Австро-Венгрий был. Сибир. — Мадьяр ткнул себя пальцем в грудь. — Толмач. Надь-Перката толмач... Нем йо война! Нехорош! — Он выдернул из кармана левую руку, сдвинул к плечу рукав, и Рябов со старшиной увидели вместо кисти красно-лиловый обрубок, посипевший от холода.

— Сеять хотите весной?

Старик пожал плечами.

— Как сеять? Кони нет, мужик нет... Хорти забрала, Салаши забрала... Машинен — вот! Очен плох!

— Это мы вам, батя, если хотите, починим, — сказал Рябов. — Специалисты у нас найдутся. — Он посмотрел на Никандрова. — После окопов лучший отдых. Точно?

— Точно, товарищ гвардии старший лейтенант!

Когда старик, растроганный и удивленный, ушел сообщить крестьянам, что русские солдаты хотят помочь им отремонтировать к весне весь инвентарь с графского двора, Рябов взял Никандрова под руку.

— Вот так, старшина. Я думаю, правильно! Ты поговори с людьми, а я согласую с комбатом и замполитом.


3

В большом зале на втором этаже медсанбата играл оркестр корпусного клуба. Легкая и стройная, в центре зала стояла елка, украшенная самодельными игрушками из цветной бумаги и жести. Гирлянды маленьких автомобильных лампочек поблескивали в ее темно-зеленых, остро пахнущих хвоей ветвях. Яркий свет электричества матово отливал на дорогих рамах старинных, потускневших от времени картин, на которых были изображены какие-то люди в раззолоченных опереточных костюмах. Их странно было видеть рядом с лозунгами и плакатами, призывавшими беспощадно уничтожать немецко-фашистских захватчиков, бить ненавистного врага до полной победы. В противоположном от оркестра конце зала были расставлены столики, возле которых, поминутно посматривая на часы, прохаживались пожилые офицеры.

Люди смеялись, танцевали. Сверкали ордена, пахло духами. Женщин — врачей, медсестер, санитарок, сменивших в этот вечер военную форму на припрятанные в вещмешках и чемоданчиках обычные платья, невозможно было узнать.

Минут за десять до полуночи в зал вошли Гурьянов и Дружинин. Все притихли.

— Какая роскошь! — громко сказал командир корпуса.— Не хуже, чем до войны. Товарищи женщины и товарищи офицеры, прошу к столу.

Талащенко поискал взглядом Катю. Она стояла у самой елки, перешептываясь с не знакомой ему девушкой.

«А! Будь что будет!»

Протолкавшись к елке, он остановился возле них.

— Катерина Васильевна! Прошу вас и вас,— Талащенко взглянул на Катину собеседницу.— Прошу вас разделить сегодня компанию с нами... Я и мой замполит. Если можно.

Смутившись, Катя взглянула на подругу.

— А если я ее не отпущу? — спросила та.

— Господи! —- сказала Катя.— Я одна и не пойду! Ой, познакомьтесь... Это — Ниночка Никитина...

Талащенко назвал себя.

— Ладно! — Никитина взглянула на часики.— Идем, Катюша! Уже без пяти.

Краснов, ждавший их за столиком, поднялся навстречу. Начались шутливо-официальные взаимные представления.

— Церемонии потом, потом! — замахала руками Никитина.— Садитесь!..

Стол выглядел очень непривычно. Чистая скатерть, тарелки с закусками, бокалы и рюмки из остатков графских сервизов, маленький графинчик с водкой, две бутылки вина — на их этикетках было написано что-то по-венгерски, около стола — мягкие кресла...

— А здесь неплохо, правда? — склонился к Кате Талащенко.

— Да. Очень хорошо.

Она взглянула на свои красные обветренные руки с коротко остриженными ногтями (так категорически требовал Сухов) и, застыдившись, опустила их на колени.

— Товарищи! — послышался голос полковника Дружинина. - Дорогие гвардейцы-однополчане! Мы встречаем сегодня новый, тысяча девятьсот сорок пятый год! Это будет год нашей окончательной победы над врагом. Мы встречаем его далеко от родной земли, но никакие расстояния не в силах разделить нас с нею, никакие испытания и тяготы не в силах погасить нашу солдатскую любовь к ней! — Начальник политотдела обвел взглядом зал. — Уходящий год был для нас хорошем годом. Мы здорово били врага, гнали его от Днепра до Дуная. Наши гвардейские части получили шесть благодарностей Верховного Главнокомандующего товарища Сталина. Пусть и в наступающем году наша ратная служба Отечеству будет такой же верной и такой же успешной!..

Все встали. Свет погас. В ветвях сверкающей огоньками елки послышались треск, шипенье, и вдруг, далекий очень-очень знакомый, ворвался в зал шум Красной площади. Хрустальный перезвон курантов, словно взбегая по невидимым ступенькам, зазвучал в торжественной праздничной тишине. Раздался первый удар часов, второй, третий...

— С Новым годом, дорогие боевые друзья! — крикнул в притихший зал Дружинин. — С новыми победами!

Талащенко поднес свой бокал к бокалу Кати, и в ее блестящих глазах он увидел отражение разноцветных огней елки.

За одним столиком с Мазниковыми сидели Кравчук и Александр Евгеньевич Стрижанский. После первого тоста Виктор посидел немного для приличия и поднялся.

— Извините. Пойду поищу ребят из «девятки».

— Скажите просто, что вам не подходит наша стариковская компания, — засмеялся командир медсанбата. — Дипломатия тут ни к чему.

— Иди, иди, потанцуй, — добавил командир бригады, глядя на сына. — Не разучился?

— Да вроде нет.

Оркестр заиграл вальс, и половина столов сразу опустела. Ниночка Никитина танцевала с каким-то полковником. Лицо ее было очень спокойным и усталым. Полковник что-то говорил ей, улыбался, но она, казалось, совсем не слушала его. Следя за ней, Виктор едва успел увернуться от летевшей на него пары. Сверкающий глазами, зубами, орденами и медалями Казачков стремительно кружил счастливую Аллочку. Казачков подмигнул ему, взглядом спросил: «Почему не танцуешь? » Виктор пожал плечами и отошел к стене.

Но следующий вальс он все-таки танцевал. С Ниночкой Никитиной. От нее пахло хорошими духами, коса туго обвивала голову, губы были чуть-чуть, почти незаметно подкрашены, и синие тени от густых ресниц, растушевываясь, лежали на бледных, слегка припудренных щеках.

— Кто этот полковник, с которым вы танцевали? — спросил Виктор, когда они оказались недалеко от елки.

Ниночка не ответила, только сдвинула брови и чуть заметно пожала плечами.

Очень близко, опять в паре с раскрасневшейся Аллочкой, пролетел Костя Казачков.

— Почему вы молчите?

Ниночка отвела взгляд.

— Скверное настроение.

— Отчего?

— Я не могу объяснить.

— Не можете? Или не хотите?

— Не могу.

Несколько минут они танцевали молча. Левая, на перевязи, рука очень мешала Виктору.

Звуки оркестра стали глуше. Донеслись слова песни:

...Утро зовет Снова в поход.

Покидая ваш маленький город,

Я пройду мимо ваших ворот...

— Вот и я скоро покину ваш маленький город,— негромко начал Мазников.— И вы забудете, что лечился у вас когда-то в медсанбате энский капитан... Капитану посчастливилось танцевать на новогоднем вечере с девушкой, но эта девушка...

— ...совсем не обращала на него внимания. Да?

— Да.

Никитина взглянула на него внезапно засмеявшимися глазами:

— На вас просто действует обстановка. А завтра опять все войдет в норму.

Когда музыка смолкла, Виктор взял Ниночку за локоть.

— Где ваш столик?

— Вон там.

— Я провожу вас. Можно?

— Как хотите.

— А этот полковник... Он не отправит меня в штрафной батальон?

— По-моему, вы шутите не очень удачно.

— Пожалуй... Извините меня.

— А почему вы не танцуете, товарищи? — спросила Ниночка, вернувшись к своему столику.

— Впереди еще много времени,— сказал Краснов.— Успеем. Вам налить вина?

— Нет, спасибо.

— Налейте мне, — вдруг попросила Катя.

Талащенко посмотрел на нее, стараясь поймать ее взгляд. Но Катя сидела, опустив голову, внимательно разглядывая бокал.

— У вас тут где-то наш начальник штаба лечится, — обернулся к Никитиной Краснов. — Капитан Никольский...

— Знакомая фамилия. Хотите его навестить?

— Надо бы проведать и поздравить... Тут в зале я его не видел.

Ниночка усмехнулась.

— И не увидите. У него совершенно другие интересы. Идемте, покажу.

Они вчетвером вышли из зала в прохладный, слабо освещенный коридор, спустились по лестнице на первый этаж и оказались в конце здания. Здесь было тихо и пусто, и только за одной дверью горел свет.

— Сюда, сюда, — зашептала Никитина, смеясь одними глазами. — Но, пожалуйста, тихо, а то спугнем.

Она подвела всех к тускло светившейся двери. В одном месте марлевая занавеска изнутри была надорвана по шву, и Краснов сквозь эту щель увидел Никольского. Одетый в синий халат, тот сидел лицом к двери, положив вытянутую перебинтованную ногу на табуретку, и тасовал карты. Напротив, в мягком кресле, сидел его партнер. На столе, среди кучи бумажных денег, стояла бутылка и налитые наполовину стаканы.

— В картишки перебрасываются, — обернулся Краснов к командиру батальона.

Никитина пояснила:

— С нашим начальником аптеки.

Талащенко тоже посмотрел сквозь занавеску, покусал ус.

— Ясно. Пошли обратно. Обойдется без поздравлений.

Было около трех, когда в зал вошел начальник разведки корпуса подполковник Богданов, в шинели, еще мокрой от снега. Гурьянов и Дружинин поднялись ему навстречу, и всем стало ясно, что они его ждали.

Снимая перчатки, Богданов что-то негромко сказал генералу.

— Понятно, — окая, кивнул командир корпуса. — Хорошо, пойдемте. А люди пусть веселятся, пусть веселятся! — обернулся он к оказавшемуся поблизости Стрижанскому. — Продолжайте, товарищи!

Но веселье как-то сразу увяло и сникло — действительность, о которой люди забыли в эту ночь, безжалостно и властно напомнила о себе. Зал стал потихоньку пустеть.

Одним из первых ушел со своим замполитом полковник Гоциридзе. И тотчас же, пожав руку загрустившей Аллочке, исчез Костя Казачков. Поднялись за своим столиком командир мехбригады гвардии полковник Мазников и его начальник штаба гвардии подполковник Кравчук. Ушли в батальон Краснов и Талащенко.

В зале остались только работники медсанбата да несколько легко раненных, «ходячих» офицеров. Пожилой солдат из хозяйственного взвода собирал со столов посуду. Аллочка с самым серьезным видом пыталась дотянуться до конфеты, висевшей на елке. Заложив руки за спину, возле одной из картин задумчиво стоял подполковник Стрижанский.

— Ты переночуешь здесь? — спросила у Кати Никитина и посмотрела на часики.— О! Уже четыре!..

— Если можно...

— Что за вопрос!

Они сидели за столиком вдвоем. Катя подняла свою рюмку, в которой оставалось немного вина, прищурившись, посмотрела через нее на свет:

— Нехорошо как-то...

— Что, влюбилась?

— В кого?

— В кого! В этого майора!

— Глупости, Нина!.. Глупости.

В маленькой комнате на первом этаже вместе с Никитиной жили Аллочка и еще две медсестры. Одна из них уже спала, согнувшись калачиком и отвернувшись от света к стене. Аллочка раздевалась.

— Явились? — подняла она голову.— Хоть бы вина с собой захватили. Выпить хочется.

Ниночка усмехнулась:

— Иль Костя Казачков обидел?

— Не обидел. Все только посмеивается... Лапочка! Эскулапочка!..

— Наука! Поменьше к нему липни! — Никитина достала из своей тумбочки две чистые простыни, подала их Кате: — Стели вон там. Наша Сонечка и в будние дни дома не ночует. А по праздникам тем более. Можешь спать спокойно, никто не прогонит.

Она задула свечку и, подойдя к окну, подняла маскировочную штору из плотной черной бумаги. В комнату хлынул холодный лунный свет.

— Ой, девочки! Как красиво! Посмотрите!

Окно выходило в парк. В сине-сиреневой мгле белели заснеженные деревья, с двух сторон подступавшие к широкой нехоженной аллее. Высоко в облачном небе стояла луна, и ее зеленоватый свет искрился в густых ветвях, поникших под тяжестью облепившего их снега. Было очень тихо. Казалось, прислушайся — и услышишь шорох падающих с деревьев снежинок...

— Снег, деревья, луна,— вдруг словно самой себе сказала Никитина.— А на передовой сейчас умирают люди...

Она отошла от окна, села на койку, начала снимать праздничные туфли.

В углу всхлипнули.

— Катька, не реви,— устало попросила Никитина.— И без тебя тошно!..

— Хорошо, не буду,— ответила Катя, но у нее не хватило сил сдержать слезы.

Ниночка швырнула туфли на пол:

— Ну и я сейчас тоже начну!

— И я,— дрожащим голосом отозвалась Аллочка.— И я ка-ак зареву-у-у...

Богданов ездил в штаб армии уточнить обстановку, пополнить сведения о противнике и выяснить, по возможности, перспективы. Кроме всего этого, вернувшись, он привез еще устный приказ командующего держать части корпуса в полной готовности, на длительный отдых не рассчитывать и максимально использовать время для доставки боеприпасов и ремонта техники — танков, самоходных артиллерийских установок и орудий.

Выслушав доклад начальника разведки, Гурьянов взглянул на часы:

— До шести тридцати отдыхайте. Ровно в семь прошу ко мне.

Богданов ушел. Генерал поднял трубку полевого телефона и приказал дежурному срочно вызвать начальника артснабжения и зампотеха.

В дверь постучали,

— Да!

— Чай, товарищ генерал... Вы приказали,

— А! Да, да,— вспомнил Гурьянов.— Спасибо.

Поставив на стол два стакана крепкого чаю и накрытую салфеткой тарелочку с сухарями, повар прищелкнул каблуками.

— Разрешите, товарищ генерал, с Новым годом поздравить! С новым счастьем!

— Спасибо, старшина. Тебя также! Спасибо.

Гурьянов замолчал, думая, когда успевает этот пожилой человек, его повар, спать: днем — на ногах, среди ночи тоже на ногах. И всегда бодр, чист, исполнителен.

Когда начальник артснабжения и заместитель командира корпуса по технической части прибыли, в комнате уже сидели Дружинин и Заславский.

— Как с ремонтом танков? — спросил генерал.

Зампотех, высокий, нездоровой полноты человек (у него было больное сердце), тяжело дыша, поднялся,

— На сегодняшний день...

— Сидите,— перебил его Гурьянов.

Зампотех сел.

— На сегодняшний день,— продолжал он,— отремонтировано двенадцать машин. С колесными лучше.

— Именно?

— Вышло из ремонта шестьдесят два процента всех поврежденных.

— Лучших ремонтников представьте к награде,

— Есть!

— Будьте любезны, Тимофей Васильевич,— поднял голову Заславский,— сколько нужно времени, чтобы закончить с танками?

— Суток пять-шесть. Заводские нормы мы намного перекрываем. Ремонтники работают как черти. Извините за сравнение.

Гурьянов повернулся к начальнику артснабжения.

— Сколько БК мы имеем в среднем на орудие?

Тот, поднявшись, назвал цифру,

— А как с доставкой?

— Машины автобата делают по четыре рейса в сутки. Но все равно не хватает.

— Возьмем в бригадах.— Гурьянов взглянул на Заславского.— Передайте мое приказание всем командирам бригад: выделить артснабжению корпуса по десять транспортных машин!

Начальник штаба записал несколько слов в свою полевую книжку.

— Все свободны!

Ровно в семь ноль-ноль в кабинете Гурьянова собрались командиры частей и офицеры штаба.

— Прошу,— кивнул Гурьянов начальнику разведки.— Но покороче.

— К утру первого января,— начал Богданов, поднявшись за столом,— то есть к утру сегодняшнего дня, линия фронта на западном берегу Дуная стабилизировалась следующим образом. Передний край наших войск проходит по линии Эстергом — Бичке — Секешфехервар — озеро Балатон. Противник активных действий не предпринимает. Однако, по данным нашей разведки, он усиленно готовится к тому, чтобы деблокировать окруженную в Будапеште группировку. Имеются сведения, что в район Комарно переброшен из Польши танковый корпус и ряд других частей. Из них пока точно установлены две — танковые дивизии «Викинг» и «Тотенкопф». Кроме того, с висленского участка фронта туда же, в район Комарно, перебрасываются две пехотные дивизии и одна кавалерийская бригада. Наша воздушная разведка зафиксировала движение немецких войск на восток и юго-восток в общем направлении Эстергом—Бичке. Есть еще кое-какие данные, но они только подтверждают сказанное и самостоятельного значения не имеют. Следовательно, в ближайшие дни надо ожидать немецкое наступление на Будапешт.

Начальник разведки сел. Все ждали, что скажет Гурьянов. Тот говорил сидя, сцепив на столе пальцы рук.

— Нам приказано до особого распоряжения пока оставаться в резерве фронта и одновременно провести предварительную рекогносцировку местности с учетом предполагаемой обороны в полосе Бичке — Мань — Жамбек.— Он взглянул на часы.— Выезжаем через тридцать минут,


4

Под навесом возле никандровского «хозяйства» в солнечное морозное утро первого января вовсю кипела работа. Командир батальона по ходатайству Рябова разрешил старшине собрать для ремонта сельхозинвентаря группу желающих, человек двадцать. Но поработать захотело много больше.

Никандров выстроил всех неподалеку от кухни и, когда рассчитал строй, растерялся: пришло человек сорок.

— Э, товарищи! — протянул старшина, разглаживая усы. Кой-кому придется сегодня по военной специальности потрудиться. Слесаря, шаг вперед!

Самым первым, браво щелкнув каблуками, из строя вышел Бухалов. Никандров подозрительно посмотрел на него: по документам парикмахер, и вдруг...

— Какой разряд имел?

— Был первый, товарищ гвардии старшина! — не моргнув глазом, ответил Бухалов.

Никандров усмехнулся в свои огненные усы,

— Самый, значит, высший?

— Точно так, товарищ гвардии старшина!

— Ясно,— сказал Никандров.— Отставить!

— Товарищ гвардии старшина!..

— Отставить, говорю! Слесарь высшего разряда! Высший разряд — седьмой! Понял? Становись в строй.

Бухалов, красный и смущенный, часто хлопая белыми ресницами, криво усмехнулся:

— Опять не повезло!

— Сейчас повезет.— Никандров, глядя поверх строя, позвал повара: — Карпенко! Прими одного помощника! Картошку чистить.

Возившийся около кухни Карпенко весело откликнулся:

— Мне одного мало!

— Еще будут.— Старшина снова оглядел строй.— Может, тут инженер по картофельной части найдется? Нету?

— Один я, товарищ гвардии старшина,— ввернул топтавшийся перед строем Бухалов.— Разрешите отбыть по назначению?

— Отбывай! Плотники есть?

Никандров назначил Авдошина старшим и, так как вполне доверял ему, спокойно уехал в бригадные тылы получать из ружейной мастерской сданные в ремонт автоматы и противотанковые ружья.

Спустя полчаса, когда все были увлечены работой, со стороны кухни послышался шум голосов.

— Да как же ты картоплю чистишь, чтоб у тебя руки и ноги отвалились! — кричал на Бухалова Карпенко.— Ты ж половину в отход бросаешь!..

— А ты не ори, не ори! — успокаивал его Бухалов, оглядываясь по сторонам.— Ты мне не начальник, а я тебе не картофельный инженер!

— Нет, начальник! — Карпенко грозно стоял перед сидевшим на перевернутом ведре Бухаловым.— Раз получил наряд на кухню, значит — я тебе начальник!

— Скажите, генерал!

— Ось бачь, бачь! — повар наклонился, поднял со снега горсть картофельных очисток.— Бачь, скильки ты добра загубив! — Он тыкал очистками в лицо оторопевшему Бухалову.— Бачь! А сам небось просишь — погуще насыпь?

— Да отвяжись ты! — загораживаясь руками и отстраняясь, бормотал тот.— Вон ее, картопли твоей, на складе до черта!

Но повар продолжал бушевать!

— Геть отсюда!

— Ну и уйду!

— Далеко не пийдешь! Котел начинай драить! Чув? И шоб як положено!..

— Понятно,— голос Бухалова звучал уже виновато.— Почистим... Чтоб она, кухня твоя, провалилась!..

Возле работающих появился инвалид-толмач с двумя парнями лет по пятнадцати. Потом подошло еще несколько человек. Сначала они стояли, молча наблюдая за солдатами, потом и сами взялись за работу.

Авдошин, разгоряченный бившим ему прямо в лицо солнцем, сбросил ватник, хлопнул старика-мадьяра по плечу:

— Люблю, гвардия, с техникой повозиться!

— Очень хорош, очень хорош! — закивал тот.

— Что ж, батя,— помкомвзвода полез в карман за кисетом,— колхоз надо организовывать. Выгодное дело!

— Кол-хоз?

— Чего так невесело реагируешь? У нас тоже многие сначала хмурились. А потом — улыбались. Да еще как! — Авдошин с шиком повернулся на стоптанных каблуках.— Пер-реку-р!

Сразу затих грохот молотков, визг напильников. Солдаты потянулись в карманы за махоркой, за сигаретами. Авдошин протянул свой кисет толмачу.

— Закуривай, батя! Добрая махра!

Они присели на лежавшее поблизости кривое бревно. Старик затянулся, закашлялся:

— О! Русский табак хорош! Русский зольдат хорош!..

С пачкой газет в руках возле сарая появился Улыбочка, состоявший теперь вместо раненого Вострикова при штабе батальона писарем, связным и одновременно почтальоном.

Авдошин взял у него газету, опять присел на бревно.

— Сводку читайте, товарищ гвардии сержант,

— Что там в Будапеште?

— О Будапешт! Будапешт! — разом заговорили толпившиеся поблизости мадьяры.

— Правильно,— сказал Авдошин,— начнем со сводки, с нашего участка фронта. Т-так... «В районе Будапешта наши войска вели бои по уничтожению окруженной группировки противника, в ходе которых заняли более трехсот кварталов в восточной части города. Одновременно наши войска закончили ликвидацию окруженных частей противника в горнолесистом районе северо-западнее Будапешта, заняв при этом населенные пункты Демеш, Пилиш-Морот, Башахарц...»

Старик-толмач стал что-то быстро-быстро говорить крестьянам по-венгерски. Наверное, переводил сводку.

— «...По предварительным данным,— продолжал читать Авдошин,— за время боев по ликвидации окруженных частей противника в районе северо-западнее Будапешта наши войска взяли в плен пять тысяч триста девяносто немецких и венгерских солдат и офицеров...» ...Т-так... Танков взято сорок два, самолетов — тридцать шесть, паровозов — четырнадцать, железнодорожных эшелонов — пять, автомашин... Ого! Автомашин аж семьсот двадцать восемь!..

— Мне бы сейчас одну, я бы вас всех с ветерком прокатил! А что? У меня третий класс... Права, правда, потерял...

Это сказал незаметно подошедший Бухалов. Он стоял позади Авдошина, дымя самокруткой и улыбаясь во все лицо.

— Ты почему здесь? — обернувшись, строго посмотрел на него помкомвзвода.— Тебя старшина куда направил?

— У меня тоже перекур, товарищ гвардии сержант,— вытянулся Бухалов.— И газету мне послушать очень интересно. Там, говорят, награждение есть.

— Где? — Авдошин перевернул газетный лист.— Ага! Вот приказ-то... Ух ты! Почти на целую страницу.

— Вас-то нету?

— Вроде нет,— прочитав начало списка, ответил помкомвзвода.

— Ну, в другой раз будет,— уверенно сказал Бухалов.— Видите, написано: продолжение следует. Понаграждали столько, что в одну газету не уместились.

— А чего удивляться-то? Гвардия воюет правильно!


5

Виктор Мазников с большим трудом уговорил Стрижанского выписать его на два дня раньше назначенного лечащим врачом срока. Он делал все, чтобы убедить командира медсанбата, что рука у него уже совершенно здоровая и он не нуждается больше ни в каком лечении. Виктор крутил и выворачивал руку, поднял табуретку, почти на шестьдесят килограммов выжал динамометр..

Стрижанский с любопытством поглядывал на него, потом сказал:

— Убедительно, конечно. Но денек-другой... Какое это имеет значение для полка? А для вашего здоровья...

— Тогда я удеру, товарищ гвардии подполковник!

— А как же, позвольте спросить, вы удерете? Прямо в халате и в тапочках?

— Прямо в халате и в тапочках.

— По морозцу?

— А что делать? В полку оденут.

— Что у вас за палата! Сосед ваш, сержант с оторванными пальцами, командующему фронтом на меня жаловаться хочет, придется в часть выписывать. Вы раньше срока хотите. Ладно, идите оформляйтесь. Скажите, что я разрешил вас выписать. Учитывая обстановку.— Стрижанский улыбнулся.— А совсем не из-за вашей угрозы совершить побег.

— Спасибо, товарищ подполковник!

— Не за что, мой юный друг! — Командир медсанбата наклонился к самому уху Мазникова и очень серьезно сказал: — Двадцать шесть лет назад я сам сбежал из гарнизонного госпиталя. И не в полк, а на свидание. Это был более тяжкий проступок. Вы только никому об этом не рассказывайте.

Через полчаса Виктор уже получал у старшины свое имущество: шинель, шапку, сапоги, планшетку, пистолет. Все было закончено очень быстро, и когда он расписывался в какой-то ведомости, в комнату, отведенную под каптерку, зашла Ниночка, положила на стол перед старшиной листок бумаги.

— Подготовьте все по этому списку. Через час я пришлю санитаров. Вас выписали? — спросила она, когда Мазников следом за ней вышел из каптерки.

— С большим трудом. Хотели оставить еще на два дня. А полк вечером уходит...

— Странно, — медленно проговорила Ниночка. — Странно. У нас тихо, чисто, не стреляют, а все спешат туда. Раз так, счастливо!

Он пожал ее теплую маленькую руку и проводил взглядом до двери перевязочной. Потом пошел к себе в палату одеваться.

Около штаба полка первым Виктора увидел Казачков. Сбежав со ступенек, он, как на сцене, раскрыл для объятия руки.

— Ура! Блудный сын возвращается домой! Здоров, комбриг!

— Привет!

Казачков взял у Виктора вещмешок.

— Позволь за тобой поухаживать. Небось, от медсанбатовского внимания отвыкать трудно, а? — Он взглянул Мазникову в глаза. — Как, неохота было уходить?

— Наоборот! С радостью вырвался. Надоело!

— Значит, дело, комбриг, худо. Характерами не сошлись? С Ниночкой-то.

— Костя! Будь другом, не мели чепухи!

— Точка. Все. Вот сюда, — сказал Казачков, сворачивая в переулок. — Твоя рота здесь. Заходи, отдыхай. Начальству потом доложишь, его сейчас все равно нет.

— Роту пополнили?

— Подбросили людей из танкового резерва. Экипаж, по-моему, неплохой.

Дверь домика, к которому они подходили, распахнулась, и, загородив ее почти сверху донизу, на пороге появился старшина Свиридов. Механик-водитель улыбался во все лицо.

— Здравствуйте, товарищ гвардии капитан!

— Привет, старшина!

— С выздоровлением и благополучным возвращением!

— Спасибо!

Казачков подал Виктору вещмешок.

— Заходи ко мне, комбриг! Я тут с машиной рядом. А вот и твой экипаж в полном составе, — кивнул он на дверь.

Из-за широкой спины «бога вождения» показалось чье-то смуглое лицо с быстрыми черными глазами. Следом выглянул еще один танкист, рыжеватый, веснушчатый паренек в новеньком танковом шлеме.

— Что ж ты, Свиридов, дорогу своим товарищам загородил?

Старшина оглянулся:

— А! Гвардейское пополнение! Это наше пополнение, товарищ гвардии капитан. Радист-пулеметчик Каневский и командир орудия Арзуманян.

— Полный боекомплект?

— Точно.

— Ну, хорошо, сейчас будем знакомиться...


6

Весь день и всю ночь первого января к переднему краю немецкой обороны шли из района Комарно танковые, пехотные, артиллерийские и кавалерийские части. Опять падал снег, мела поземка, посвистывал ветер...

В ту же ночь противник предпринял несколько попыток прощупать позиции советских войск на флангах армии — около местечка Эшкю (севернее Балатона) и на участке Дунаальмаш — Товарош. Но эти попытки не дали ожидаемого результата и никого не ввели в заблуждение. Советское командование расценило их как сковывающие, отвлекающие удары перед чем-то значительно большим и серьезным.

Вечером второго января в окопах и траншеях, в местах сосредоточения танков и на огневых позициях артиллерии немецкие офицеры зачитывали солдатам приказ Гитлера:

«В Будапеште окружены четыре немецкие дивизии. Вас будут поддерживать мощная артиллерия и авиация. Нужно сделать все, чтобы освободить товарищей. Я сам буду руководить операцией... »

В два часа тридцать минут противник бросил в бой свои главные силы — 4-й танковый корпус СС. На советские войска, стоявшие западнее Эстергома и Бичке, обрушился ураган огня. Стреляли сорок артиллерийских и двенадцать минометных батарей. Потом пошли танки — почти триста пятьдесят «тигров» и «пантер». Они смяли боевые охранения и прорвались к первой линии траншей. Но, встреченные здесь сильным огнем противотанковых и полевых орудий, резко сбавили скорость движения.

На рассвете зашевелился противник в северо-западной части Буды. Три дивизии — танковая, моторизованная и кавалерийская — попытались прорваться навстречу своим войскам, шедшим из района Комарно, но, понеся большие потери, были вынуждены от этой попытки отказаться.

И западнее Бичке, и на окраине Буды бои шли весь день. Снегопад прекратился, очистилось от тяжелых туч небо. Над позициями советских войск беспрерывно висели «юнкерсы», «хейнкели» и «мессершмитты» 4-го германского воздушного флота. Опять волна за волной бросались вперед «тигры» «Тотенкопфа» и «Викинга», Но добиться существенного успеха они так и не смогли.

Наступило третье января. С рассветом по исполосованной гусеницами, изрытой воронками равнине на оборонительные позиции советских войск снова двинулись триста танков и штурмовых орудий. Черный дым повис над передним краем. Земля содрогалась от грохота и огня. Натиск врага был настолько ожесточенным, что наши части получили приказ ночью отойти на новые, более выгодные в данной обстановке рубежи обороны вдоль линии Эстергом — Бичке — Секешфехервар. Они отошли, организованно и спокойно, и встали здесь непреодолимым противотанковым барьером на всех путях, ведущих с запада к окруженным в Будапеште дивизиям противника.

Но командующий 6-й немецкой армией генерал Бальк уже доложил Гитлеру о первом успехе своих войск. У немцев, запертых в Будапеште, поднялось настроение. Однако ни четвертого, ни пятого января танковый клин «Тотенкопфа» и «Викинга» не продвинулся дальше ни на метр.

В четыре тридцать утра пятого января мехбригада гвардии полковника Мазникова прибыла на место — в Бичке. Батальоны выгрузились и пошли сменять в обороне понесшую большие потери стрелковую часть.

Командир бригады, задержавшийся в штабе корпуса, приехал сюда только на рассвете. В сопровождении Кравчука и двух офицеров из оперативного отдела поднялся на свой наблюдательный пункт в башне старинного костела, подошел к барьеру, огляделся.

Летел редкий косой снег. Площадку башни насквозь продувал морозный ветер, и когда Мазников посмотрел вниз, ему показалось, что костел шатается.

— Очень удобный НП и очень неудобный,— сказал Кравчук.— Верная мишень.

— Прямое попадание маловероятно,— сухо отозвался Мазников.

— Но возможно.

— Возможно, конечно.

Командир бригады расстегнул планшетку, достал карту — надо было сверить ее с местностью. Плотный лист бумаги в его руках затрепетал на ветру.

Отсюда, сверху, хорошо просматривался весь Бичке, его окраины, застроенные одноэтажными домиками, крыши которых были засыпаны снегом, прямая темная стрела шоссе, уходящего на запад к кирпичному заводу и дальше на Обарок и Тату. У выхода из города эта дорога раздваивалась, и левая ее ветвь резко поворачивала на юго-запад, к городу Мор.

Внутри развилки по глубокой выемке, тоже разветвляясь, в направлении на Тату и Секешфехервар шла железная дорога. Там был участок обороны батальона Талащенко.

Командир бригады поднял бинокль и почти сразу же, не оборачиваясь, сказал Кравчуку:

— Прикажите артдиву лучше замаскировать позиции второй батареи. Стоят как в артпарке!..

Он оглядел горизонт слева направо. Между Обароком и деревней Мань, оседлав еле видимую, обсаженную деревьями проселочную дорогу на Чабди, занял оборону второй батальон. А в придорожных посадках притаились роты танкового полка Гоциридзе.

«Где же машина Виктора? Видимо, его рота вон там, неподалеку от водяной мельницы».

— Николай Артемыч!

— Слушаю, — отозвался Кравчук.

— Организуйте круглосуточное наблюдение за противником. Самоходчикам и танкистам все время быть в готовности. Всем батареям ПТО[4] в случае атаки танков выходить на прямую наводку!

Сухова разбудил ленивый, тягучий голос. За перегородкой в соседней комнате, где разместились писарь и кладовщики бригадных тылов, кто-то нехотя и фальшивя пел:

На позицию девушка Провожала бойца.

Темной ночкой простилися На ступеньках крыльца...

Поеживаясь, Сухов вышел в коридор. В разбитое окно тянуло холодом, с улицы доносились голоса, топот ног.

— Хлопцы, санрота тут стоит? — спросил кто-то у входа.

— Кажись, тут.

— А Сухов, капитан?

— В том конце ищи.

Услышав свою фамилию, командир санроты бросил и затоптал окурок.

— Кто Сухова спрашивает?

— Я! Из штаба бригады. Пакет вам. — Солдат-связной вынул из-за борта шинели конверт. — Вот... А на конвертике распишитесь. И время, значит, поставьте.

— Знаю, — хмуро сказал Сухов.

На тоненькой папиросной бумаге темнели фиолетовые, отпечатанные на машинке строчки. Сухов взглянул на подпись — начсанбриг. Короткий приказ: к девяти ноль-ноль за счет роты развернуть передовой медицинский пункт в районе первого батальона, за его стыком с соседом. Остро, с болью подумалось: «Катя попросится — это же у Талащенко».

Он вернулся к себе, разбудил Кулешова.

— Поднимайте девчат! А лейтенанта Марченко пришлите ко мне. Рузаеву скажите, чтоб готовил машину. И старшину тоже пришлите ко мне!

Подпоясывая на ходу шинель, Кулешов вышел. Сухов остановился около окна, постоял минуту, прислушиваясь. Расплывчатые тени метались по грязным, давно не мытым стеклам, деревья, снег, небо за окном были фиолетово-синие. Шумел ветер, где-то далеко послышались выстрелы.

Пришел Марченко, фельдшер санроты, и с ним старшина. Сухов коротко объяснил им, в чем дело, приказал немедленно начать погрузку имущества.

— Из сестер возьмите Славинскую.

— Ясно! — Марченко потер замерзшие руки.— Двенадцать ниже нуля.

Катя пришла в комнату, где Сухов отбирал медикаменты и инструменты для Марченко, сразу же, как только старшина объявил Славинской, что та назначена на ПМП в первый батальон.

— Сергей Сергеич,— остановилась Катя на пороге.— Пошлите меня.

— Так, как приказал я, будет лучше. Там очень опасно.

— Спасибо! Я не просила вас о такой заботе!

Сухов поднял голову, и то, что он встретил в ее взгляде, было ненавистью. Ему стало жаль и ее и себя.

— Я понимаю,— командир санроты невесело улыбнулся.— Я, Катерина Васильевна, понимаю все... Я понял все давно, еще на той стороне...

— Что вы поняли? О чем вы говорите?

— Вы знаете, о чем я говорю. Но не лишайте меня моего маленького счастья видеть вас. Только видеть.

Что ей оставалось делать? В словах этого человека, усталого и, казалось, очень несчастного, было столько тоски и боли, что она не смогла ни оборвать его, ни засмеяться, ни просто повернуться и уйти.

Сухов отошел к окну, сразу как-то ссутулившись, поблекнув. Он смотрел сквозь грязное стекло на пустынный голый сад, засыпанный синим снегом, и боялся оглянуться. Брезгливая жалость к нему со стороны Кати — вот что виделось командиру санроты впереди. Он был почти уверен, что Катя расскажет обо всем подругам, станет избегать его, при встречах выдерживать строго официальный служебный тон, а за глаза — смеяться над ним...

— Можно ехать?

Это спросил неслышно вошедший Марченко. Сухов ответил, по-прежнему глядя в окно;

— Поезжайте.

Скрипнула дверь. Марченко ушел. А она?

— Сергей Сергеич, что нужно сейчас делать?

Спокойный злой голос Кати обжег его. «Гордая...» Он обернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу,

— Готовьте перевязочную,


7

Одновременно с началом немецкой артподготовки над северо-западной окраиной Бичке появились девять «юнкерсов». С тяжелым прерывистым гулом они шли на небольшой высоте, разбившись по звеньям. Зенитчики, стоявшие в выемке железнодорожного полотна, открыли густой заградительный огонь. В небе, затянутом дымкой, насквозь пронизанной золотым светом встающего солнца, один за другим стали расцветать черные вспышки разрывов. Самолеты поравнялись с передним краем бригады, и в воздухе засвистело. Над окопами повисло неподвижное слоистое облако дыма, за которым наблюдатели еле разглядели двинувшиеся по снежной целине немецкие танки.

Наблюдая за вражеской атакой, командир бригады все время думал о сыне. Сердце его дрогнуло и заныло старческой, давящей грудь болью, когда в молочной белесой дымке на горизонте он заметил медленно ползущие на восток «тигры». Танки сразу же открыли огонь. Они прошли пятьсот, семьсот, тысячу, тысячу триста метров, почти вплотную приблизившись к месту засад танкистов, а полк Гоциридзе молчал, словно не замечая их.

Стоявший рядом с командиром бригады Кравчук увидел, как тот, не отрываясь от стереотрубы, чуть-чуть закусил нижнюю губу. И в это мгновение сюда, на НП, донеслись первые выстрелы «тридцатьчетверок»...

Около десяти Гоциридзе доложил, что атака противника на участке его полка отбита. Враг оставил на поле боя пять машин, полк, поддержанный артиллеристами и пехотой, не потерял ни одной.

С тех пор прошло почти полтора часа. Натиск противника, бросавшего в бой эшелон за эшелоном, не ослабевал, и по всему Бичке продолжали рваться снаряды. Еще дважды отбомбились над передним краем «юнкерсы» и ушли, потеряв один самолет.

В половине двенадцатого Гоциридзе доложил, что его атакует новая группа танков и самоходок.

— Вижу,— ответил командир бригады.

— Разрешите контратаковать?

— Нет! Встречайте огнем из засад, маневрируйте гусеницами. Все!

— Товарищ гвардии полковник, первый батальон,— мальчишеским голоском доложил со своего места телефонист.

Мазников не глядя сунул микрофон радисту, взял трубку.

— Атакуют двадцать танков и пехота! — сквозь треск и свист прокричал на другом конце провода Талащенко.— Поддержите огнем!..

— Сейчас! — Мазников передал трубку начальнику артиллерии бригады.— По твоей части. Надо помочь.

Он снова прильнул к стереотрубе и замерзшими пальцами покрутил холодную головку маховичка. Нужно было посмотреть, что делается в районе «девятки».

— Седьмой! — басил позади начальник артиллерии.-Седьмой! Одной батареей, беглым, по квадрату тридцать шесть — семнадцать!..

Где-то очень близко разорвался снаряд. Вверх взметнулось облако черного дыма. Здание костела словно пошатнулось. Запахло порохом, гарью и кирпичной пылью.

— Угодил ведь, а! — нервно ухмыльнулся Кравчук, протирая глаза.— Метил-метил и все-таки угодил!..

Начальник артиллерии отдал трубку телефонисту.

— Теперь можно жить спокойно,— сказал он.— Два снаряда в одно место никогда не попадают... Закон!

Прислушиваясь к их голосам, командир бригады наблюдал за районом «девятки». Как и тогда, при первой атаке противника, оттуда доносилась частая, приглушенная расстоянием стрельба танков и самоходок. На снежном поле, ярко освещенном солнцем, вспухали бурые вспышки разрывов. Один «тигр» кружился на месте. Видимо, у него была разбита гусеница. Два — горели, и от них тянулся по ветру жирный черный дым.

«Полк потерь не имеет,— повторил Мазников слова командира «девятки».— Не имеет... Но ведь это было почти два часа назад! Лучше бы Виктор служил в другой части, на другом фронте. Было бы легче и мне и ему!»

Крохотный осколочек мины, разорвавшейся прямо перед амбразурой НП, поцарапал Талащенко кожу на лбу, и теперь батальонный фельдшер, сняв первую, не очень умело и торопливо наложенную Сашей Зелениным повязку, перевязывал командира батальона заново.

— Касательное... Можете считать, что вам, товарищ гвардии майор, здорово повезло,— сказал фельдшер, стягивая в узелок концы бинта.— Минимум сантиметр от смерти.— Он улыбнулся и начал застегивать свою объемистую сумку.— Не иначе, вас кто-нибудь крепко любит... Верная примета!

— Может, для кого-нибудь и верная, не знаю,—хмуро ответил Талащенко.

«Верная примета!» — с горечью повторил он про себя.

— Разрешите идти, товарищ гвардии майор? — вытянулся фельдшер.

— Иди, иди.

Фельдшер юркнул в узенькую низкую лазейку, и тотчас опять завибрировал его бойкий, развязный тенорок.

— А-а! С благополучным возвращеньицем! Очень рад за вас!

«С кем это он?» — прислушался командир батальона, осторожно надевая каску.

Зацепив головой за тонкие бревнышки перекрытия, кто-то неловко ввалился в тесный блиндаж НП и встал в проходе, не говоря ни слова. Желтые лучи заходящего солнца косо били в амбразуру, и, когда человек, пошатнувшись, попал в золотисто-дымный столб света, Талащенко узнал и не узнал его.

Это был Никольский. Но от его щеголеватости не осталось и следа. Лицо начальника штаба отекло и заросло, он тяжело мигал опухшими красными веками и наконец сделал правой рукой какой-то странный жест»

— Р-разреш-ш-шите долож-жить?

«В дым!» — понял Талащенко.

— Не разрешаю,— покосившись на дремавшего телефониста, негромко, но твердо сказал он.

Никольский вяло поморщился, пожал плечами.

— П-почему... разреш-шите узнать?

— Поговорим, когда проспитесь.

— А! Понимаю... Я выпил... Да. Ну и что? Ну и выпил! Может, последний раз...

— Пистолет! — сухо потребовал Талащенко.

— Пистолет? Э-э! Не выйдет! Я на пер-редовую пришел! Я должен бить немцев! — Никольский, шатаясь, подошел к нему вплотную. Его налитые кровью мутные глаза глядели холодно и жестоко.— Н-не выйдет, понимаешь? — Он поднял растопыренные пальцы к самому лицу комбата и захохотал.— Пистолет! Х-ха! А дулю в-видел?

Побледнев, Талащенко молча поймал его руку, стиснул ее, вывернул за спину и вытащил из расстегнутой кобуры Никольского новенький «ТТ». Сгорбившись, начальник штаба только охнул.

— А теперь спать! — сказал Талащенко.

— М-может, ты меня... п-побаюкаешь?

— Я тебе сейчас морду набью!

Никольский ухмыльнулся.

— А ты... это... ничего парень! Свойский!

— Спать, говорю! Иначе трибунал и штрафная рота!

— А ш-шуму не надо! Не надо шуму! Есть спать! Буду спать, буду!.. Я, знаешь, выиграл!.. Эти... пенги[5] ихние... Тыщи три. Ну и выпил. Вина достали, закусочки... Спиритус винис! «С-сердце к-красавицы...» — попробовал было запеть Никольский, но на втором слово затих, осоловело осмотрелся, покачнувшись, шагнул в темный угол, сел там на пол и откинулся к земляной стене.

— Спать! И никуда но выходить! — сказал командир батальона, толкнув ногой дверь блиндажа.

— Ладно, ладно! Только эт-то... не надо шуму!

Саша, болтавший о чем-то со связными в окопчике рядом с НП, увидев Талащенко, вскочил, как подброшенный пружиной.

— Пошли, Зеленин,— кивнул ему командир батальона.

Глубокий, с обвалившимися краями ход сообщения привел их на позиции первой роты, оборонявшей центр батальонного участка. Солдат почти не было видно, и до ответвления траншеи к окопам взводов комбату и его ординарцу навстречу попались только двое. Пригибаясь, они несли на носилках убитого или раненого, бережно укрытого шинелью, разорванной и залитой кровью. Буро-зеленый солдатский погон отстегнулся от пуговицы и, свисая, болтался в такт их тяжелым шагам. Талащенко и Зеленин молча посторонились, пропустили их.

На самом переднем крае, в стрелковых окопах, было тоже очень мало людей. Это удивило и испугало Талащенко. «Неужели так потрепаны все роты?»

— Где народ? — спросил он у появившегося в траншее Махоркина.

— Кроме боевого охранения все отдыхают, товарищ гвардии майор!

— Бельский... жив?

— Жив.

— Где он?

— Во втором взводе видел. Проводить?

— Идемте.

— Только тут по-пластунски придется, товарищ гвардии майор. Траншея завалена. «Тигр» малость поутюжил. Двоих засыпало, но быстро откопали.

Все трое перебрались через завал и опять оказались в ходе сообщения. Здесь солдат было уже побольше. Кое-кто курил, молча глядя перед собой усталыми глазами. Сержант в полушубке, сидя на корточках, перевязывал себе левую руку. Чуть подальше трое автоматчиков делили сухари.

Бельский, говоривший о чем-то с командиром второго взвода, заметив Талащенко, поднялся ему навстречу, припадая на левую ногу.

— Товарищ гвардии майор, рота приводит себя в порядок!..

— Добре, добре... Чего хромаешь-то?

— Да так, пустяки! Когда в контратаку пошли, меня обратно в окоп взрывной волной отшвырнуло... Упал неудачно.

— Потери большие?

— Подсчитываем, товарищ гвардии майор.

— А у противника?

— Посмотрите сами.— Прихрамывая, командир роты пошел по траншее вперед.— Вот отсюда хорошо видно. Только особенно не высовывайтесь...

Командир батальона остановился возле узенькой сквозной выемки в бруствере, прорубленной специально для наблюдения, посмотрел в сторону притихшего, невидимого противника.

У самого горизонта, в красно-багровых неподвижных тучах, сверкало заходящее солнце, и отблески зари окрасили снежное поле перед окопами в ало-кровавые с фиолетово-синим отливом тона. Продолговатыми пятнами чернели на снегу трупы убитых немецких солдат. Метрах в ста от окопов стоял «тигр». Из-за его башни тянулся густой столб черного дыма. Неподалеку горел второй немецкий танк. Поле было вдоль и поперек исполосовано широкими рубчатыми следами гусениц.

Талащенко обернулся к Бельскому:

— Сегодня же представляйте людей к наградам!

— Есть!

— Сколько танков уничтожила рота?

— Всего семь, товарищ гвардии майор! И вон еще два бронетранспортерчика, видите? Петеэровцы подбили.

Пригнувшись, в окоп из неглубокой боковой траншеи спрыгнул замполит батальона. Потопал ногами, стряхивая с сапог снег.

— Ты где пропадаешь? — спросил Талащенко.

— С утра был здесь. Сейчас — из тылов.

— Как там?

— Нормально! Никандров обед привез. Две машины боеприпасов.— Краснов помолчал.— Ласточкина со строевой запиской видел. Двадцать девять убито, шестьдесят четыре ранено. Не считая тех, кто не пошел в санчасть.

Гурьянов прислушался к знакомому голосу диктора, читавшего сводку Советского Информбюро, поднялся, повернул рукоятку радиоприемника.

Голос стал громче.

«...Ожесточенное сражение произошло также к западу от города Бичке. Бои неоднократно переходили в рукопашные схватки. Советские части выдержали натиск превосходящих сил противника и отбили его атаки. По неполным данным, в этом районе уничтожено более тысячи немецких солдат и офицеров, подбито и сожжено сорок вражеских танков и самоходных орудий, пять бронемашин и одиннадцать бронетранспортеров...»

Полковник Заславский, стоявший около стола над развернутой картой, тоже прислушался.

— Кажется, и нас не забыли.

— Да,— сухо ответил командир корпуса.—И пока это только цветочки!..

Генерал был не в духе. Он молча дослушал сводку, выключил приемник, вернулся к столу.

— Так. Дальше!

— В соответствии с вашим решением противотанковый резерв сегодня ночью будет переброшен в район высоты 161,0 с таким расчетом, чтобы он мог в любой момент выйти на все танкоопасные направления — и у Бичке, и у Мани, и у Жамбека...

— Приказ отдан?

— Час назад.

— Потери на сегодняшний день?

— Вот данные ПНШ-4[6].

— Свежие?

— На двадцать два ноль-ноль.

Гурьянов взял поданный ему листок, придвинувшись к лампе, просмотрел цифры.

— Землей-матушкой пренебрегать стали! Привыкли наступать. А надо и обороняться уметь. Вырыли окопчики по колено и думают в них танки встречать! А танкисты? Ни одного капонира, все за деревьями да за домами... Пишите боевое распоряжение от моего имени и немедленно передайте всем командирам частей.

Начальник штаба раскрыл полевую книжку, но, видя, что Гурьянов не садится, тоже остался стоять.

— Садитесь и пишите.— Генерал зашагал вдоль стола, перебирая левой рукой потускневшие пуговицы старого кителя.— Отмечаю низкое качество инженерных работ в следующих частях...

Карандаш Заславского забегал по шершавой бумаге полевой книжки. Начальник штаба писал, не поднимая головы, на ходу оформляя мысли командира корпуса в строгую форму приказа.

— Дальше. В ряде артиллерийских и минометных подразделений нет орудийных окопов, земляных ниш для укрытия личного состава и хранения боеприпасов. Все это приводит к излишним потерям и повреждению боевой техники. Приказываю: к шести ноль-ноль седьмого первого сорок пятого полностью дооборудовать стрелковые окопы и огневые позиции артиллерии и минометных подразделений в полном соответствии с требованиями наставления и учитывая характер местности! Инженерное оборудование позиций должно быть рассчитано на длительное огневое воздействие артиллерии противника, на бомбардировку с воздуха и на утю... Есть такое слово — «утюжение»?

Заславский сверкнул стеклами пенсне:

— Может быть, лучше написать так: и на случай прорыва танков противника?

— Ладно! Пишите! Поймут. Материал для указанных работ изыскать на месте! Об исполнении донести к семи ноль-ноль. Все!

Начальник штаба ушел, и генерал снова начал рассматривать карту.

Бичке... Мань... Жамбек... Алые подковки, аккуратно вычерченные кем-то из оперативников, прерывистой цепочкой тянулись чуть западнее этих населенных пунктов, обозначая наш передний край. Почти параллельно им, но еще западнее, синим карандашом были нанесены позиции немецких войск, номера дивизий, бригад, полков, отдельных батальонов. Их правый фланг уперся в Дунай западнее Эстергома, левый — обогнул Секешфехервар, удерживаемый нашими частями. Две синие стрелы — два направления главных ударов врага: одна из них нацелилась на Эстергом, другая — на Бичке. Отсюда к Будапешту тянутся узенькие красные ленточки шоссейных дорог. Лучшего и более близкого пути к цели для танков «Тотенкопфа» и «Викинга» не сыщешь.

Гурьянов распрямился, посмотрел на часы. Было уже начало второго. «Надо поспать. С шести утра на ногах». Он накинул на плечи шинель, прикрутил лампу и вышел.

На улице его сразу обдало снежной свежестью ночи. Под сапогами скрипнуло. Гурьянов сделал несколько шагов и остановился. Дом, где была его квартира, находился рядом с оперативным отделом, но командиру корпуса почему-то не захотелось сразу туда идти. На улице было хорошо и тихо. Падал редкий лохматый снежок, и крыши деревушки с названием Алчут, словно по ступенькам спускавшейся к шоссе, смутно белели в ночной тьме среди голых черных деревьев.

Гурьянов постоял минут пять, с наслаждением вдыхая морозный воздух, послушал тишину, которая, как он чувствовал, не предвещала ничего хорошего, и медленно, тяжелым, усталым шагом пожилого человека побрел к себе.

Седьмого января с утра до поздней ночи командир корпуса опять мотался по частям и всюду видел одну и ту же картину: ожесточеннейший, беспрерывный, порой даже какой-то безрассудный натиск вражеских войск. Эсэсовские дивизии по трупам собственных солдат рвались вперед. Натыкаясь на огонь артиллерии и танковых засад, неся большие потери от круживших над передовой ИЛов, они на время отходили, меняли направления ударов и снова поворачивали на восток, не теряя надежды пробить брешь во встреченном ими противотанковом барьере.

Лишь после одиннадцати, когда Гурьянов вернулся на командный пункт корпуса, бои западнее Бичке, Мани и Жамбека чуть поутихли. Отпустив машину и приказав шоферу, радисту и автоматчикам поесть и немедленно ложиться спать, генерал прошел к себе на квартиру, умылся и, попросив у повара чаю, включил радио.

Диктор уже дочитывал сводку Информбюро.

«... В Венгрии наши войска оставили город Эстергом... »


8

Уже неделю Пфеффер-Вильденбрух не видел дневного света: его штабом, его квартирой, его спальней были полупустые гулкие отсеки старинных подвалов в королевском дворце на Замковой горе. Здесь было тихо. Под крутыми сводчатыми потолками горели яркие электрические лампочки, штабные офицеры двигались бесшумно, как призраки. Но эта холодная, залитая ровным светом тишина очень часто казалась ему тишиной могилы. Генерал не был пессимистом, и когда в первый день нового года Бальк шифрованной радиограммой известил его о том, что готовится прорыв к окруженному Будапешту, что этой операцией будет руководить «лично фюрер» и что срок «освобождения» — третье января, он не удивился. Так, по его убеждению, и должно было быть.

Однако третьего января Бальк отодвинул срок своего вступления в Будапешт на неделю. Вильденбрух поверил и этому. Но сегодня уже девятое января, уже два часа пополудни, а с внешним миром никакой связи. Вот уже третьи сутки, уже третьи сутки не слышно на западе шума боя!

Наверху, на юго-восточных, восточных и северо-восточных окраинах Пешта советские войска занимали по сотне кварталов в день. Сегодня они взяли танкостроительный завод «Гофхер Шранц» — вместе с танками, которые находились там на ремонте. Сегодня же в их руках оказались и нефтеперегонный завод, и городской район Пештсентэржебет, и, что ужаснее всего, главный ипподром, бывший очень удобной по обстановке посадочной площадкой для транспортных самолетов.

В городе голод, бандитизм, мародерство. Среди солдат — тысячи недовольных, готовых при первом удобном случае поднять руки. Правда, есть приказ расстреливать на месте каждого, кто выражает сомнение в скором прорыве кольца извне и распространяет панические слухи. Но не будешь же расстреливать солдат сотнями, когда дороги единицы!..

Венгерское правительство, удравшее в Шопрон, даже не отвечает на радиограммы. Генерал Хинди послал им какой-то ультиматум. Но ведь это смешно! Если ничего не может сделать целая армия, 6-я армия Балька с ее танковыми и пехотными дивизиями, то что сделает этот бывший майоришка Салаши? За неделю 6-я армия продвинулась очень мало, взятие Эстергома — ее единственный успех. Но от Эстергома до Будапешта около сорока километров, и этот путь проходит не через открытое поле, а через позиции русских войск!..

Вечером Вильденбрух вызвал к себе Ульриха фон Дамерау, показал рукой на кресло перед столом, устало сказал:

— Пишите. Я продиктую радиограмму командующему армией.

Адъютант сел, достал из нагрудного кармана мундира ручку.

— Пишите,— повторил Вильденбрух. — В течение трех суток вас не слышу. В отчаянии, так как все время нахожусь под угрозой смерти...

Дамерау поднял голову. Словно не заметив этого его движения, Вильденбрух продолжал:

— Делаем все, чтобы поддерживать связь. Положение отчаянное. В Офен Штолили Пешт русские заняли новые районы. Рейхплац, на котором приземлялись самолеты со снабжением, занят. Венгерское командование направило Салаши ультиматум о том, что не позднее сегодняшнего дня нужно что-либо предпринять, так как больше держаться невозможно... Необходимо кардинальное решение...

Ночь прошла в ожидании. Радиостанции были все время включены на прием. Но Бальк и заменивший Фриснера новый командующий группой армий «Юг» генерал от инфантерии Велер, казалось, забыли о Будапеште и о тех ста восьмидесяти тысячах своих офицеров и солдат, которые все еще надеялись на спасение, заросшие, голодные, оборванные, остервенело огрызались на каждый удар советских войск. Огрызались, но отходили, отходили и отходили к дунайским мостам, к центру Пешта, прятались в лабиринтах городских подземелий, не в состоянии устоять против давившей на них силы.

Утром, когда Пфеффер-Вильденбрух стоял в своем каменном кабинете перед планом Будапешта, рывком отворив тяжелую, обитую железом дверь, вошел фон Дамерау,

— Радиограмма от генерала Балька.

Вильденбрух сдержал себя, чтобы не выказать перед адъютантом ни волнения, ни радости, ни тревоги. Лицо генерала, когда он взял поданный ему небольшой плотный листок бумаги, было бесстрастно-спокойным.

Бальк сообщал, что согласно новому оперативному плану части 4-го танкового корпуса СС под командованием генерала войск СС Гилле нанесут удар на новом направлении — между Секешфехерваром и Замолью и должны соединиться с войсками Пфеффер-Вильденбруха к исходу дня тринадцатого января...

Мехбригада полковника Мазникова вместо с другими частями корпуса получила приказ занять оборону севернее Секешфехервара, на участке господский двор Дьюла — высота 214 — Замоль. Позиции стоявших здесь советских войск с утра одиннадцатого января атаковали три танковые дивизии и кавалерийская бригада противника.

Ночью батальон Талащенко сдал свой участок и погрузился на машины. Колонна вытянулась головой на юг. Подняв воротники полушубков, молча сидели в кузовах грузовиков дремлющие солдаты. В центре и на северной окраине Бичке рвались мины. С передовой доносились редкие выстрелы, клокотанье пулеметов. Озаряя желтым заревом ночное небо, как вчера, как и все эти ночи подряд, одна за другой над развороченными черными снегами взлетали осветительные ракеты.

— Двигай, Федько! — хмуро сказал Талащенко, садясь в свой потрепанный «виллис».

«Здесь, кажется, немцы выдохлись. А там? Видно, опять попадем в самое пекло»,

— Т-так,— пробормотал Авдошин, задрав голову.— Рама появилась. Значит, опять полезут.— Он свернул папироску, протянул кисет Махоркину, который снаряжал запасную обойму для своего ТТ.— Закуривайте, товарищ гвардии лейтенант.

Командир взвода сунул пистолет в кобуру.

— Давай потянем, пока тихо.

Из тылов батальона ударили вдруг орудия, и над траншеей, пролетая в сторону противника, прошелестел первый снаряд.

Махоркин, с ярким авдошинским кисетом в руке, наклонил голову, прислушался. Лицо лейтенанта стало серьезным, и это совсем не шло к его полыхающим от мороза щекам и быстрым мальчишеским глазам с длинными темными ресницами.

Снаряды переброшенных на этот участок артиллерийских дивизионов рвались в стороне двух проселков, подходивших к шоссе Секешфехервар — Замоль, и где-то за горизонтом, скорее всего в местах предполагаемых огневых позиций вражеской артиллерии.

Противник ответил почти сразу. Разрывы тяжко сотрясали землю, опять перед брустверами и между ходами сообщения с лязгом заухали мины.

Пригнувшись, Махоркин достал из кармана полушубка свисток. Над окопами взвода пронеслась пронзительная длинная трель. Это был сигнал: «Внимание! По местам!»

Сгорбившись под тяжестью деревянных ящиков с противотанковыми гранатами, в траншее появились Бухалов, Гелашвили и еще двое солдат. Последним, тоже с ящиком, шел старшина Добродеев.

Гелашвили бережно опустил ящик на землю, повернулся к командиру взвода, доложил:

— Приказание выполнено, товарищ гвардии лейтенант! Доставили. И вот еще товарищ гвардии старшина помог.

— А она ка-ак ахнет! — хохотнул вдруг Бухалов.— Потом опять ка-ак ахнет!..

— Кто? — спросил Авдошин.

— Да мина ж, товарищ гвардии сержант! Совсем р-рядом. Перед г-глазами. Я думал, конец света...

В воздухе, прямо над головой, зазвенел тонкий нарастающий свист. Бухалов охнул и с разинутым ртом плашмя шлепнулся на дно траншеи. Остальные присели.

Резкий короткий взрыв был гулок и оглушителен, как близкий удар грома. Зажужжали осколки. Вдоль траншеи метнулась упругая, плотная волна воздуха. В ушах заныло от тупо давящей боли. Край траншеи обвалился, и над тем местом, где только что разорвалась мина, медленно поднимаясь, таяло серое облако дыма.

Отряхиваясь, как-то виновато улыбнулся Добродеев, Махоркин осматривался по сторонам. Отар Гелашвили, стоя на коленях, тряс за плечо Бухалова.

— Подъем! Кончай ночевать! Э, дорогой, подъем!..

—А?! — осоловелыми глазами посмотрел на него Бухалов.— Мимо, да? — Он сел, ощупал себя, потрогал зачем-то свои уши, глуповато ухмыльнулся.— Ох, черт! Чего это он ко мне привязался?

— Надо было покороче родиться,— сказал Авдошин.— А то вон какой вытянулся! Фриц тебя сразу засек. Думал, что генерал.

Бухалов обиделся:

— Вытянулся! Генерал! Тут пока генералом станешь, сорок раз накроешься...

— Тихо! — оборвал его Махоркин.

Сквозь грохот разрывов из-за бруствера донесся тяжелый, густой гул моторов. На левом фланге кто-то пронзительно закричал:

— Танки!

— Танки с фронта! — повторило несколько голосов в разных местах траншеи.

Детское выражение разом исчезло с лица командира взвода. Его синие глаза потемнели, и в них вспыхнули властные огоньки, Покрытые пушком щеки медленно заливала бледность.

— К бою!..

На роту Бельского противник бросил девять танков с десантом автоматчиков. Их поддерживала пехота. В воздухе снова засвистели крыльями «мессера». Один «тигр» был уже подбит артиллеристами. Накренившись, он остановился, но продолжал стрелять. Сидевшие на его брони автоматчики скатились в снег и, укрываясь за другими танками, пошли вперед по отлогому, заснеженному скату высоты.

От нервного напряжения Авдошина затрясло, как в приступе малярии. Он оглянулся на Добродеева, который вытаскивал из ящика противотанковые гранаты. «Ну что, старшина, дело-то хреновое?»

Длинная пулеметная очередь стриганула по самому гребешку бруствера. Вспыхнули фонтанчики снежной пыли, в окоп посыпалась земля. Вторая очередь пришлась значительно выше. Злые, светящиеся красным шмели пуль глухо шикнули над головой помкомвзвода.

Приложившись к автомату, Авдошин выглянул за бруствер, и у него захолонуло сердце: по склону, упрямо перебирая поблескивающими гусеницами, ползли три немецких танка. Очерченный белым крест и опознавательный знак были ясно видны на башне одного из них, того, что развернул свое орудие влево. За танками, стреляя перед собой из автоматов, карабкалась вверх пехота. И «тигры» и пехотинцы казались неуязвимыми. Как призраки, проходили они через дымы минных разрывов, в переплетении пулеметных трасс, и эта их кажущаяся неуязвимость была страшнее их самих.

Помкомвзвода дал несколько очередей по автоматчикам. По ним же стреляли справа и слева. Кто-то из соседей уже швырнул противотанковую гранату. Упав на снег, она покатилась вниз и взорвалась около машины, шедшей в центре. К небу взметнулся серый столб земли. Несколько немцев свалились замертво, но «тигр», продолжая стрелять из пулеметов, прошел сквозь дым и, качнувшись, миновал минную воронку.

Авдошин стиснул рукоятку противотанковой гранаты, прижался к стене окопа слева от Добродеева, стрелявшего и стрелявшего из автомата, и стал ждать.

Танк шел под небольшим углом. В рыхлом снегу почти не было видно его гусениц. Тяжелая листовая броня прикрывала медленно вращающиеся катки.

Рядом с бруствером, ослепив помкомвзвода оранжево-голубым пламенем, грохнул снаряд. Авдошина отшвырнуло в окоп, тяжело ударило о земляную стену. В глазах потемнело, заложило уши, внутри словно что-то оборвалось.

Когда он очухался, «тигр» был уже метрах в пятнадцати слева. Медленно перебирая одной гусеницей, он деловито утюжил чей-то окоп.

«Бухалова накрыл! Леньку Бухалова!..»

Неожиданно кто-то высокий, в одной гимнастерке, с шинелью в руках вскочил на броню танка. Авдошин узнал Отара Гелашвили. «Что он делает!»

Не обращая внимания на стрельбу, Гелашвили аккуратно прикрыл шинелью лобовую часть башни и, спрыгнув вниз, скатился в полузаваленный землей окоп.

«Смотровые приборы закрыл... Ослепил...»

«Тигр» вздрогнул, дернулся вперед, разворачивая башню то в одну, то в другую сторону, сполз с окопа. И тотчас же в окопе поднялся Бухалов. Без каски, грязный, обсыпанный землей и снегом. По его щеке текла кровь, маскхалат был разодран. Что-то остервенело прокричав, он широко замахнулся, швырнул противотанковую гранату и сразу упал сам. Граната ударилась в железную решетку жалюзи над мотором в кормовой части «тигра», подпрыгнула и взорвалась.

В окопе снова поднялся Бухалов и одну за другой швырнул две гранаты под низко сидящее днище машины...

Встали в рост и снова пошли прямо на роту залегшие было от пулеметного огня немецкие автоматчики. Редкими цепями они облепили весь скат высоты, стягиваясь к ее продолговатому, развороченному снарядами гребню.

Помкомвзвода прижался щекой к холодному прикладу автомата и дал длинную очередь. Рядом размеренно и спокойно бил по немцам Добродеев. Но они ползли и ползли, вставали, падали, бежали вверх, перепрыгивая через убитых, и казалось, что цепям атакующих не будет конца.

Обходя пологую высотку далеко в стороне противника, перед батальоном появилась новая группа вражеских танков.

— Андрюша! Видишь? — крикнул помкомвзвода Добродееву.

— Вижу, Ваня!.. Четырнадцать... Королевские, гады!

«Тигры» шли спокойно, уверенные в своей неуязвимости.

Заволакивая их дымом, на поле взметнулось несколько разрывов. За бруствером послышались нестройные гортанные выкрики, россыпь автоматных очередей. К окопам в полный рост бежали эсэсовцы. Они были уже метрах в пятидесяти, когда с левого фланга батальона по их разрозненным цепям кинжальным огнем ударили станковые пулеметы.

«А справа?»

Справа к стыку двух батальонов ползли теперь только девять «королевских тигров». Остальные развернулись влево. Им навстречу со стороны Замоли, взметая белые тучи пыли и часто стреляя с коротких остановок, выходили по снежной целине «тридцатьчетверки» и самоходные орудия «САУ-100».

Авдошин снова дал очередь. Стреляя, он видел только четко очерченный овал намушника и черный столбик мушки, дрожащей между плечиками прорези. Он ловил на этот столбик расплывчатые шатающиеся фигуры бегущих к окопам немцев и не снимал пальца со спускового крючка. Каска его сбилась на затылок, вспотевшие волосы темными клочьями прилипли ко лбу, по скуле от легкой царапины (задел комок мерзлой земли) текла кровь.

— Нич-чего, гвардия! Нич-чего! Наша все равно возьмет! Натрынкались же, гады! Такой дух, аж закусить хочется! Погодите, мат-ть вашу.., Сейчас потрезвеете! Сейчас!...


9

Опасаясь, что противник может прорваться и смять пехоту, командир бригады приказал полковнику Гоциридзе атаковать танковую группу немцев во фланг всеми наличными силами полка.

Через три минуты рота Мазникова, в составе которой из-за недостатка машин была теперь и новенькая, совсем не потрепанная «тридцатьчетверка» Казачкова, покинула опушку небольшой реденькой рощицы на юго-западной окраине Замоли.

Первым немцев заметил Снегирь.

— «Орел»! «Орел»!—услышал Виктор в наушниках его торопливый, прерывающийся голос.— Вижу противника. Ориентир — четыре, левее — пятьдесят!..

Шестидесятивосьмитонные громадины «королевских тигров» с длинными стволами орудий медленно двигались в редких клочьях слоистого сизого дыма перпендикулярно боевому курсу роты. Виктор приказал увеличить скорость и, подходя к противнику как можно ближе, бить бронебойными по ходовой части.

— Овчаров! Андрюша! — раздался в наушниках озорной, веселый голос Казачкова.— Не спеши, уступи мне первого...

Овчаров угрюмо ответил:

— Бери.

Неожиданный удар с фланга в открытый борт обескуражил противника. «Тигры» не успели развернуть орудий, как второй снаряд Казачкова разворотил левую гусеницу головной машины. В центре группы задымил и закружился на месте еще один «тигр».

— Молодец, Костя! — крикнул Мазников.

— Горжусь вашей высокой оценкой, товарищ комбриг! — немедленно отозвался Казачков.

Оправившись от первого натиска, танки противника разделились на две группы. Первая рванулась к окопам мотострелковых батальонов, вторая, угрожающе разворачивая тяжелые орудийные башни, пошла навстречу роте Мазникова.

И все-таки противник не выдержал. Быстрые поворотливые «тридцатьчетверки», легко маневрируя среди неуклюжих «королевских тигров», поддерживая друг друга огнем, атаковали дружно, и три из пяти немецких танков, еще не потерявшие способности двигаться, стали отходить, выбрасывая дымовые шашки.

— Преследовать! — приказал Мазников и, переключившись на внутреннее переговорное устройство, приказал Свиридову чуть сбросить газ. Надо было немножко отстать, чтобы видеть весь боевой порядок роты.

Отсутствие «шестерки» — машины Казачкова — Виктор обнаружил не сразу и не сразу в это поверил.

— «Шестая»! «Шестая»! — подключился он к рации.— Тебя не вижу! Костя, отвечай! Не вижу тебя!..

Но в наушниках лишь тревожно потрескивала тишина. Потом все-таки, словно откуда-то издалека, донесся пронзительный и чистый голос радиста из экипажа Казачкова:

— «Орел»! «Орел»! Я—«Шестая»... Перебита гусеница. Сменим звено, догоним... Догоним!..

Осколки никого не задели. Снаряд упал с противоположной стороны танка, метрах в двадцати от машины.

Казачков поднял голову:

— Дурак, залетел! Давайте, гренадеры, поторапливаться!

Второй снаряд разорвался уже не справа от танка, а слева. Казачкову это не понравилось. Было слишком похоже на пристрелочную вилку.

Третий немецкий снаряд шлепнулся перед самым танком, когда Казачков, его механик-водитель и заряжающий уже закрепляли последний болт на отремонтированной гусенице. Пламя разрыва плеснуло в глаза, и стена упругого воздуха сшибла с ног всех троих.

Очнувшись, Казачков увидел над собой бурое, медленно тающее облако. Левую ногу жгло. Рядом неподвижно, маленький, как ребенок, съежившись в комок, лежал заряжающий. Прислонившись спиной к каткам, судорожно поводил окровавленным плечом механик-водитель. Потом Казачков заметил радиста. Лежа на боку, в двух шагах от командира танка, он торопливо выбрасывал из своей полевой сумки на снег какие-то тетради, полотенце, красную мыльницу, книжку.

«Зачем он это делает?» вяло подумал Казачков, не сразу догадавшись, что радист ищет перевязочный пакет.

— Вася, друг! — с трудом приподнялся на локте Казачков.— Дымовую шашку... Скорей! И Мазникову передай... Вот черт! — Он снова упал, натужно вытянулся, дернул неожиданно отяжелевшей головой и, увидев под собой почерневший, окровавленный снег, потерял сознание.

Случилось все очень просто. Неподалеку ахнула немецкая мина, помкомвзвода швырнуло вдоль траншеи, шлепнуло об стенку — да так, что посыпалась земля. Авдошин крякнул, хотел в сердцах матюгнуться и не смог: все вокруг как-то сразу стихло и потемнело.

Привела его в себя острая боль в левой руке. Рукав шинели между локтем и кистью разорвало осколком, клочья гимнастерки и нательной рубахи были залиты кровью. Незнакомый лейтенант с узенькими погонами медика разрезал рукав ножом, а толстая девица в чине старшины (лейтенант называл ее «товарищ Славинская») быстро и ловко перевязала руку.

Авдошин понял, что он в санчасти.

«Вот это номер! Если в медсанбат отправят, тогда прощай, батальон! А мне такая штука не подходит!»

Совсем недалеко, за гребнем овражка, били пулеметы и потрескивали автоматные очереди. Авдошин с тоской поглядел в ту сторону, прислушался и решил: пока не поздно, надо удирать. «Вечером же партсобрание намечается! Замполит объявил. Если, конечно, фрицы не помешают. Специально пришел во взвод, предупредил, чтоб я был готов».

Помкомвзвода кое-как свернул самокрутку, прикурил, затянулся несколько раз, глубоко и жадно, и поднялся с соломенной подстилки.

— Спасибочко, сестрица, за вашу заботу и внимание! — как можно мягче улыбнулся он Славинской.— Мне уже пора.

Та даже порозовела от изумления,

— То есть как это пора?!

— Домой, сестрица, домой! В роту!

— А кто это вам разрешит?!

—А какое тут разрешение надо? Дело добровольное. Так что — до свиданьичка!

Козырнув оторопевшей Славинской, Авдошин круто повернулся и пошел вдоль оврага.

— Вы почему здесь? — спросил, увидев его, Махоркин,— Вас отпустили?

Авдошин встретился с его синими ясными глазами, понял, что соврать не может, и опустил голову.

— Сам я, товарищ гвардии лейтенант, себя отпустил. Что мне там, в санчасти, делать-то? Помру я в этих медсанбатах с тоски!..

— Идите обратно! — сухо сказал командир взвода. — Думаете, что без вас мы тут все пропадем?

— Не пропадете, товарищ гвардии лейтенант, это я знаю, — голос Авдошина звучал угрюмо и глухо. — Только никуда я из нашей роты не пойду!

— Вылечат вам руку — и вернетесь.

— Она и здесь вылечится, товарищ гвардии лейтенант! Ерунда же, левая! На мне как на собаке!..

— А я приказываю вам уйти в санчасть! — прикрикнул командир взвода. — И без документа об излечении я вас обратно не приму!

Помкомвзвода снова посмотрел в синие, похолодевшие глаза Махоркина и повторил:

— Никуда я из нашей роты не пойду!

Обиженный и разозленный, командир взвода куда-то ушел, а Авдошин вернулся к своему отделению. Но покоя для него уже не было. Начались, как потом говорил он сам, «терзания совести и души». Все можно было сделать проще, спокойней. Махоркин наверняка понял бы его. «И надо ж мне, дураку! Полез в бутылку! Объяснил бы по-человечески. А теперь вот, как по-научному говорится, конфликт. Очень гвардии лейтенант обиделся! »

В пустом орудийном окопе, где должно было состояться партсобрание, появились Краснов и старшина Добродеев. За ними, пригибаясь, шел Махоркин.

— Все? — спросил у Добродеева замполит.

— Все. Остальные больше никогда не придут, — хмуро ответил старшина.

Он расстегнул полевую сумку, достал из нее тетрадку, перелистал, потом вытащил еще какие-то бумаги.

— У нас на учете состояло семнадцать членов партии и два кандидата. На собрание пришли восемь человек. Командир роты гвардии старший лейтенант Бельский вызван в штаб батальона, шесть коммунистов погибли, четверо — ранены, сейчас в санчасти... Будем собрание открывать?

— Открывать!

Авдошин тайком взглянул на Махоркина, и желая и боясь встретиться с ним глазами. Тот сидел на земле, у стены окопа, обхватив колени руками и глядя прямо перед собой. Помкомвзвода вздохнул.

— На повестке дня,— сказал Добродеев,— один вопрос — прием в партию. У нас было подано пять заявлений. Три — принять в члены партии, два — в кандидаты. Разбирать будем только два. Сержант Ячменев, подавший заявление о приеме в партию, сегодня погиб в бою смертью героя. Кравченко и Максименя — ранены, находятся в санчасти. Будем разбирать Авдошина... гвардии сержанта Авдошина и красноармейца Садыкова. Товарища Авдошина рекомендуют в кандидаты партии гвардии лейтенант Волобуев, гвардии старшина Никандров и гвардии сержант Приходько... Товарищ Авдошин, расскажите свою биографию.

Настороженный официально-деловым тоном старшины, помкомвзвода встал, хотел даже снять ушанку.

— Можно сидеть, сержант,— сказал Краснов, прислушиваясь к возникшей на передовой перестрелке.— А то чем черт не шутит — начнет обстреливать...

Авдошин присел на корточки, рукой стряхнул со лба капли пота.

— Родился я, значит, в четырнадцатом году, отец был батрак, а мать ему помогала...

Махоркин улыбнулся.

— Всего нас было четыре брата и две сестры. Кончил в школе пять групп, потом коллективизация началась, в колхоз пошел, работал с отцом и с братьями. Поначалу коней пас, потом меня в кузню взяли. Действительную службу отслужил, женился, значит... Ну, а потом война. По мобилизации воюю. Призван двадцать пятого июня. Все время в этой части. Под Ельней сюда прибыл. Сперва, до ранения, в разведроте был, ну а теперь — сами знаете. Вот и все.

— Вопросы будут? — оглядел сидящих в окопе Добродеев.

— Какие, старшина, вопросы! Знаем как облупленного!

— Кто хочет выступить?

Поднялся Приходько, сказал, что знает Авдошина почти два года, воюет этот человек отважно, привел много «языков», он, Приходько, смело дал ему рекомендацию и сейчас предлагает принять.

Взял слово командир взвода.

— Знаю я товарища Авдошина еще мало, двух недель нет. Мне лично он по душе и как солдат, и как человек. Только вот насчет дисциплинки должен построже с себя требовать. А в партию Авдошина, по-моему, принять можно. Он достоин. А если какие ошибочки будут, поможем и потребуем.

— Поступило предложение принять,— заключил Добродеев.— Кто — за? Единогласно...

После обеда, вдоволь накурившись у себя в окопе, Авдошин пошел искать Махоркина.

На передовой стояла тишина. Были предвечерние синие сумерки. Начинало морозить. Кое-где изредка постреливали, в тылу батальона глухо рокотали танковые моторы. Над головой, невидимые, прошли на Будапешт немецкие транспортные самолеты.

Командир взвода сидел в окопчике, по-турецки поджав ноги, и ел гречневую кашу с тушенкой.

— Приятного аппетита, товарищ гвардии лейтенант! — сказал Авдошин.

— Спасибо. Вы обедали?

— Обедал, товарищ гвардии лейтенант.

Махоркин что-то промычал полным ртом и стал выскребать котелок.

— Товарищ гвардии лейтенант, разрешите сегодня ночью «языка» привести?

— Какого «языка»?

— Ну... немецкого.

— А-а! — Махоркин оставил пустой котелок и аккуратно вытер платком губы. — Понимаю. Но я никакого приказа на поиск не получал.

— Жалко! А то можно было бы «языка» доставить. У меня что-то, извините за выражение, руки чешутся.

— Да вы же ранены, Авдошин! О каком «языке» речь!

— Это — ранен? — помкомвзвода презрительно глянул на разрез в рукаве шинели, сквозь который белел туго намотанный бинт. — Чепуха, товарищ гвардии лейтенант! Детская царапина! Хоть бы рана как рана! А то так... Стыдно сказать. Только одни неприятности из-за нее. И с вами вот тоже... не поладили малость.

— Последний раз, конечно?

— Точно, товарищ гвардии лейтенант! Первый и последний! Уж вы поверьте моему слову.

— Ладно, поверю.

— Ну... Спасибочко вам!

Когда почти совсем стемнело, на переднем крае появились двое военных. Они вышли из бронетранспортера, остановившегося в лощинке на западной окраине Баклаша, и, спросив у одного из встреченных ими солдат, где штаб первого батальона, дальше пошли пешком.

Впереди шагал невысокий полный человек в бекеше и в папахе, чуть позади — подтянутый и стройный, пружинящим легким шагом шел второй в перехваченном ремнями полушубке.

У входа в землянку, прилепившуюся к длинному сгоревшему сараю, их остановил часовой:

— Стой! Кто идет?..

Оба остановились.

— Здесь Талащенко? — спросил перехваченный ремнями офицер.

В ответ на это часовой скомандовал «Кругом!» и щелкнул предохранителем автомата.

— Я Гурьянов,— сказал тот, что шел впереди.— А это мой адъютант старший лейтенант Ибрагимов.

— Никакой Гурьянов приказано не пускать. Ибрагимов тоже.

— Командира корпуса не пускать? — улыбнулся генерал.

— Кру-гом! Не разговаривай!

Генерал усмехнулся и пожал плечами. Ничего не поделаешь, часовой охранял свой пост. Но Ибрагимов уже закипал.

— Ну будет тебе!.. Ох, парень, влетит тебе! Где разводящий?

— Кругом, сказал!

Талащенко, проснувшийся от громких голосов у входа в землянку, спросонья не сообразил, что происходит. А когда до него дошло, просто ужаснулся. «Перестарался, Садыков! Перестарался, черт отчаянный!..»

— Кругом! Стрелять буду! — прикрикнул наверху Садыков.

Ему ответил окающий волжский говорок генерала:

— Понятно... Понятно...

Командир батальона бросился к двери.

— Отставить, Садыков! Пропустить!

— Есть пропускать, товарищ гвардии майор!

Гурьянов неторопливо прошел в землянку, сел на какой-то ящик возле стола с коптящей свечкой-плошкой, и его светлые глаза остановились на Талащенко.

— Хорошо, гвардии майор! Хвалю! И тебя хвалю, и твоего солдата... Ну-ка позови его!

Вызванный комбатом Садыков, сбежав по ступенькам, щелкнул каблуками, впился взглядом в генеральские погоны, тускло отсвечивающие большими звездами.

— Гвардии красноармеец С-садыков прибыл п-по вашему приказанию!

— Хорошо службу несешь, красноармеец Садыков.

— Служим Советскому Союзу!

— Ибрагимов! — повернулся генерал к своему адъютанту.— Благодарность в приказе и звание младшего сержанта. А ты, младший сержант, иди. Продолжай службу. До свиданья!

Козырнув, Садыков опять щелкнул каблуками, робко подержался за протянутую генералом руку и вылетел наружу.

— Ну, гвардии майор, еще сутки на своей двести четырнадцатой выдержишь? — суховато спросил командир корпуса.

— Выдержу, товарищ генерал.

— Честно? Или другое сказать боишься?

— Честно! Только прошу помочь артиллерией.

— Помогу. А теперь веди к своим, прямо на двести четырнадцатую. Кто у тебя там?

— Рота гвардии старшего лейтенанта Бельского.

— Знаю, знаю. Как раз видеть хотел.

Ибрагимов поднялся первым и широко распахнул дверь землянки. Из тьмы пахнуло морозным холодком. Где-то далеко встрепенулся и тотчас же смолк пулемет.

Солдаты на позиции спали где и как попало. На дне траншей, скрючившись в уголках стрелковых ячеек, на патронных ящиках. Кое-кто потягивал махорочные самокрутки. Не смыкали глаз только боевое охранение и дежурные наблюдатели во взводах.

Бельского нашли в ячейке управления. Талащенко предусмотрительно послал вперед Зеленина, и командир роты встретил генерала бодрым и четким докладом.

— Поздравляю, гвардии капитан, с высоким званием Героя Советского Союза! — протянул ему руку Гурьянов.— Сегодня Указ пришел.

— Спасибо, товарищ генерал! — растерянно, не по-устав-ному ответил Бельский.

— И тебе спасибо! Особо — за сегодняшний день.

— Служу Советскому Союзу!

— Ибрагимов! — позвал командир корпуса.— Вернемся, позвони Мазникову. Скажи, что я приказал представить старшего лейтенанта к очередному воинскому званию. А вы, гвардии майор,— повернулся он к Талащенко,— завтра же представляйте людей к наградам. И не скромничайте — они заслужили. Честно скажу, боялся я сегодня за вас, за эту двести четырнадцатую. Но завтра я буду спокоен...

Он пошел к брустверу, выглянул из окопа. Внизу, в пологой лощине между двумя высотами, до сих пор еще горели немецкие танки, и рыжие отблески огня трепетно метались по черному снегу.

— Как Соломатин? — негромко спросил Талащенко у появившегося в траншее Краснова.

— Умер. По дороге в санчасть.

— Жалко парня...

Гурьянов обернулся.

— Кто умер?

— Парторг третьей роты гвардии старшина Соломатин, товарищ генерал,— хмуро ответил замполит батальона.— Бросился с гранатами на «королевского тигра», подбил, но самого... из пулемета.

— У вас батальон героев, гвардии майор,— после минутного молчания сказал командир корпуса.—Благодарю вас всех!.,

— Радио от командующего обороной Будапешта.

Бальк недовольно обернулся на голос. У порога кабинета стоял майор с узла связи армии.

— Давайте.

На ходу раскрывая папку, майор подошел к столу, положил перед генералом бланк радиограммы.

Читать ее Бальку не хотелось. Он знал, что сообщает Пфеффер-Вильденбрух. Опять — скрытые упреки, жалобы, требования.

Сегодня — четырнадцатое января. А вчера, тринадцатого, Бальк обещал ему быть в Будапеште... И это обещание осталось пустым звуком. Казалось, было учтено все: и силы русских на плацдарме, и растянутость их тылов, ограниченную возможность маневра, и даже ледоход на Дунае, который должен был значительно затруднить подброску резервов, боеприпасов, продовольствия. Меняя направления ударов, танковыми клиньями врубаясь в позиции советских войск то у Эстергома, то у Бичке, то у Замоли и Секешфехервара, Бальк пытался измотать русских, расшатать их оборону. Но везде, грубо говоря, он получал в морду, и единственное, чего он достиг ценою сотен потерянных танков и тысяч убитых солдат за десять дней непрерывных боев — Эстергом...

— Вы свободны, майор.

Бальк взял листок радиограммы. Он все-таки должен был прочитать ее: через час очередной ежедневный доклад фюреру о положении дел в Венгрии.

Радиограмма Вильденбруха была длинной. Командующий обороной Будапешта сообщал, что русские овладели в Пеште казармами Пальфи и Андраши, машиностроительным заводом «Ганц Данубия», оружейным и нефтеочистительным заводами, полностью заняли на Дунае остров Чепель и ведут бои в самом центре Пешта. Все мосты через Дунай подготовлены к взрыву. Продовольственное положение войск и населения тяжелое. Каждый день дезертируют десятки немецких и сотни венгерских солдат. Силы окруженных истощаются. Нужны срочные и решительные меры.

«Срочные и решительные меры!» — поморщился Бальк. Он прекрасно знал это сам. Он уже принимал такие меры. А к чему они привели?

В четыре часа командующий 6-й немецкой армией говорил по прямому проводу с Гитлером. В четыре часа пятнадцать минут, вернувшись в кабинет, он вызвал адъютанта.

— Немедленно свяжитесь с командиром четвертого танкового корпуса СС бригаденфюрером Гилле и пригласите его ко мне,

Вечером пятнадцатого января в разведотдел штаба армии привезли группу венгерских солдат-перебежчиков. Все они в один голос заявили, что не хотят больше воевать на стороне немцев, а хотят защищать от фашистов свою родину и просили помочь им вступить в армию нового венгерского правительства.

Перебежчиков допросили. Они отвечали охотно и искренне, хотя и не сообщили ничего нового. За исключением того, что они сами днем, примерно около тринадцати часов, видели большое количество немецких танков, автомашин с пехотой и бронетранспортеров, передвигавшихся из города Тата в направлении на Комарно. Судя по опознавательным знакам и разговорам немецких солдат, все это обилие боевой техники принадлежало танковой дивизии СС «Викинг».

На другой день радиоразведка запеленговала передвижение частей 4-го танкового корпуса СС на запад и северо-запад.

В разведотделе задумались: что это — действительный отказ противника от дальнейших попыток деблокировать Будапешт или хитрость, какой-то тактический маневр?

Воспользовавшись летной погодой, два дня подряд вели авиаразведку вражеских тылов. Тишина, никакого оживления, никакого заметного передвижения немецких частей к переднему краю.

Напрашивался единственный вывод: противник смирился с потерей Будапештского «котла», понял, что не в силах пробиться к окруженным войскам Пфеффер-Вильденбруха. Обо всем этом было немедленно доложено командующему фронтом.

На железнодорожной станции Комарно танки и мотопехота немцев погрузились в эшелоны, которые один за другим всю ночь шли на Дьер — почти за сто километров от переднего края. Здесь изрядно потрепанные у Эстергома, Бичке и Замоли эсэсовские дивизии получили людей и технику до полного штатного состава и в течение двух ближайших ночей были переброшены обратно на юго-восток, в Веспрем, а оттуда ночью, под прикрытием снегопада двинулись к фронту. Не вспыхнула ни одна фара, не включилась в сеть ни одна радиостанция. Солдатам не говорили, куда и зачем их везут.

Семнадцатого января генерал войск СС Гилле подписал приказ № 37/45, который гласил:

«... 4-й танковый корпус СС 18. 1 прорывает позиции противника между озером Балатон и Чор и наносит удар в северо-восточном направлении до реки Дунай с задачей установить связь с войсками, окруженными в Будапеште. Последующая задача 6-й армии будет состоять в том, чтобы уничтожить противника, находящегося в районе западнее и северо-западнее Будапешта...»

Одновременно с этим приказом в части поступили листовки, тоже подписанные Гилле: «Надо во что бы то ни стало прорваться в Будапешт и спасти окруженных там товарищей!..»

С солдат брали письменную клятву умереть или прорваться к окруженным. Специальная радиошифровка предписывала: чтобы не обременять наступающие немецкие войска, советских солдат и офицеров в плен не брать, а расстреливать тут же, на поле боя.

В распоряжении Гилле кроме танковых дивизий «Викинг» и «Тотенкопф» на участке прорыва находились еще три танковых и одна пехотная дивизии, четыре отдельные бригады, дивизион «королевских тигров», бригада штурмовых орудий, другими словами — тридцать бронеединиц на километр фронта главного удара. На исходных позициях ждали команды шестьсот танков. Тысяча двести орудий, задрав черные жерла, в любую минуту были готовы открыть огонь...

Ночью в этом районе над передним краем висела тяжелая тишина. С черного низкого неба, кружась в безветрии, тихо и мирно падали снежинки. Пристально вглядывались во тьму солдаты боевых охранений, не смыкали глаз наблюдатели, изредка, проверяя связь, прозванивали линии телефонисты.

Бои шли далеко отсюда — в окруженной венгерской столице. Над ней, как и вчера, как и неделю назад, недвижно стояло багрово-дымное зарево пожаров. На улицах и в переулках не умолкала трескотня автоматов, били минометы, орудия, поворотливые и точные пушки «тридцатьчетверок».

Перед самым рассветом восемнадцатого января остатки немецких войск были оттеснены к Дунаю — к зданию парламента и главного полицейского управления, на набережные Сечени и Франца-Иосифа. Враг еще огрызался, еще цеплялся за углы домов и перегородившие улицы баррикады, когда у него за спиной, в тылу, один за другим тяжко громыхнуло несколько взрывов. Надломившись, рухнули в холодную черную воду все дунайские мосты. Немцами в Пеште — а их было около двадцати тысяч — овладел ужас: им даже некуда было теперь отступать. Бросая оружие, вражеские солдаты кидались в Дунай с гранитных парапетов набережной. Но до Буды добирались немногие. Русские пулеметы длинными очередями секли по реке с обоих флангов, прошивая синеву наступающего утра смертными строчками трассирующих пуль.

И Бальк, и Гилле, и Пфеффер-Вильденбрух, не раздумывая, пошли на этот шаг: двадцать тысяч смертников прикрыли отход из Петита двух дивизий, которые должны были заменить в обороне Буды две другие—13-ю танковую и дивизию СС «Фельдхеррнхалле», предназначенные для нанесения удара из Будапешта на восток, навстречу частям 4-го танкового корпуса СС.

В восемь часов тридцать минут восемнадцатого января на внешнем фронте окружения перед боевыми охранениями советских войск, выдержавших получасовой артиллерийско-минометный обстрел, появились «королевские тигры» эсэсовских дивизий прорыва. Они шли тяжело, плотным строем, зарываясь широкими гусеницами в розовый от вспышек выстрелов и разрывов снег. За ними — второй стальной волной — двигались средние танки, «фердинанды» и штурмовые орудия. По проселкам и шоссе, прикрытая их броней, на бронетранспортерах и вездеходах выходила к рубежам развертывания немецкая мотопехота.

Выбираясь из заваленных окопов и блиндажей, оставшиеся в живых после артобстрела офицеры советских частей бросались к неповрежденным рациям и работающим телефонам.

— Вижу двадцать немецких танков!..

— На участке полка — сорок пять вражеских танков!.,

— Бригаду атакуют около восьмидесяти танков!..

Спустя три часа севернее главного удара, на участке Чор — Шаркерестеш, вступил в бой еще один танковый корпус противника.

Вечером, торжествуя, командующий немецкой группой армий «Юг» генерал от инфантерии Велер доложил в ставку, что его войска продвигаются вперед, а русские отступают.

Но он ошибался. Советские роты, батальоны, полки не отступали — они умирали, до последнего дыхания защищая свои позиции, и лишь тогда, когда в окопах и у разбитых орудий оставались только мертвые, эсэсовские танки могли двигаться дальше.

Пфеффер-Вильденбрух воспрянул духом. Газетка для солдат гарнизона, не без доли мрачного юмора названная «Известиями Будапештского котла», поспешила обрадовать своих читателей. «Согласно полученным последним сообщениям,— писала она в номере от 21 января,— продвижение войск, идущих на выручку Будапешта, после перегруппировки, вызванной стратегическими и климатическими причинами, снова протекает успешно. Как видно из всех поступающих донесений, в данном случае речь идет об операции особенно крупного масштаба...»

Прочитав шифрованную радиограмму из Ставки, маршал Толбухин устало сел в кресло, прикрыл ладонью глаза. Ныло сердце, тяжелая, непроходящая боль давила на печень, постреливало во всей правой стороне тела...

Эх, разведчики, разведчики! Обманул вас противник! Ударил там, где его удара почти не ждали и не были готовы его отразить. Обидно! Сколько крови и жизней стоило форсирование Дуная и окружение Будапешта! Сколько солдат полегло в тяжелых оборонительных боях у Эстергома, у Бичке, у Замоли! А теперь? Противник вышел к Дунаю, танковая разведка немцев доходит даже сюда, в Пакш, к штабу фронта. Южный фланг прорыва открыт. Пятьдесят седьмой армии, болгарской армии и одному корпусу Народно-освободительной армии Югославии угрожает окружение. Боеприпасы и горючее доставляются через Дунай под артобстрелом. Очень трудно. И в Ставке поняли это, предложили ему самому, командующему фронтом, решить: целесообразно ли удерживать дальше плацдарм западнее Дуная. Он волен сейчас решать сам — оставаться или уходить.

Оставаться! Да, только оставаться! Это лучше, чем уходить.

А если уходить? Оперативная карта фронта встала перед его закрытыми глазами. Вена стала казаться далекой — далекой. Будапештский гарнизон получит подкрепления. Надо будет снова форсировать Дунай, а это не так-то легко и не так-то быстро можно сделать. И в итоге? В итоге отодвигаются сроки окончания войны, каждый день которой стоит сотен и сотен человеческих жизней..,

Оставаться. Другого решения нет. И не может быть!..

Он поднялся. Боль в печени, казалось, утихла. Подошел к столу, на котором лежала оперативная карта. Что главное?

Не допустить противника к Будапешту. Усилить части на правом фланге вражеского прорыва. Жесткая оборона между Дунаем и озером Веленце с максимальным использованием уцелевших укреплений от бывшей «Линии Маргариты». Перебросить туда из резерва один стрелковый и один танковый корпус и все недавно прибывшие, еще не потрепанные самоходные полки. Можно даже отвести некоторые части из Секешфехервара. Главное — остановить, сначала остановить противника, а потом...

Он присел к столу, набросал ответ Ставке, свое решение и четверть часа спустя окрепшей быстрой походкой пошел на узел связи.


10

Части гурьяновского корпуса, снятые с прежних участков обороны, заняли заранее подготовленные позиции юго-восточнее озера Веленце, как раз на том направлении, которое непосредственно угрожало Будапешту, и вошли в соприкосновение с противником двадцать второго января на рассвете.

Немецкий танковый клин, нацеленный на северо-восток, попытался с ходу прорвать оборону бригады гвардии полковника Мазникова на участке Гардонь—Гроф—господский двор Агг-Сеонтпетер и не смог. Его встретили противотанковыми гранатами и огнем истребительных батарей. Артиллерийские дивизионы точно били по скоплениям вражеских танков и пехоты. Штурмовая авиация все светлое время суток помогала обороняющимся, а ночью ей на смену приходили малоподвижные, незаметные и незаменимые трудяги — У-2.

Гурьянов перенес командный пункт в Мартон-Вашар и впервые изменил своему правилу мотаться на бронетранспортере из части в часть, большее время оставаясь в той, на участке которой противник наносил главный удар. Сейчас каждый участок был главным, и командир корпуса хотел видеть всё и всех. Штабные радиостанции работали с максимальной нагрузкой, принимая и отправляя шифрованные радиограммы. Приезжали и уезжали на своих юрких, изворотливых машинах офицеры связи из бригад и полков.

К середине ночи, получив необходимую информацию от соседей и из штаба армии, Гурьянов уже мог составить полное представление о сложившейся обстановке.

Четвертый танковый корпус немцев, усиленный пехотными, артиллерийскими и авиационными частями, нанес удар в двух направлениях: на восток — к Дунафельдвару и к Дунапентеле и на северо-восток — вдоль шоссе Барачка — Мартон-Вашар—Эрд. Наиболее опасным было первое. Над дунайскими переправами, коммуникациями и тылами советских частей нависала страшная угроза. Справа активизировали свои действия остальные силы шестой немецкой армии, в тылу был Будапешт и незамерзшая ширь Дуная. Войска на плацдарме сильно обескровлены, туго со снарядами и патронами, не хватает даже медикаментов...

Около двух приехал с передовой Дружинин.

— Чаю, голубчик, горячего чаю! — обернувшись на пороге, сказал он кому-то в коридоре. На воротнике его бекеши еще поблескивали искорки нерастаявшего снега, лицо было красным от мороза и ветра.— Худо, Иван Никитич,— продолжал Дружинин, прикрыв дверь.

— Давит?

— Кругом давит.

— Ты где был?

— Почти везде: у Горячева, у Мазникова, у самоходчиков, заскочил к Гоциридзе.— Дружинин снял папаху, швырнул ее на подоконник, разделся и, достав из кармана кителя обломок расчески, пригладил свои реденькие растрепанные волосы.— А в Барачке, уже на обратном пути, видел знакомого офицера связи из штаба армии. Вез в шестьдесят девятую дивизию приказ оставить Секешфехервар...

Пехота уже полчаса вела бой с противником, и полковник Гоциридзе, глядя из открытого башенного люка своей «тридцатьчетверки», стоявшей на окраине господского двора Петтэнд, слышал впереди глухие увесистые выстрелы танковых пушек, орудий ПТО, длинные, перекликающиеся, как эхо, пулеметные очереди. Черное небо у горизонта вспыхивало красными огненными отблесками, справа, то разгораясь, то угасая, колыхалось густое кровавое зарево.

— Тридцать два танка, в основном «тигры», — доложил ему майор Талащенко, командир стоявшего впереди мотострелкового батальона. — Пехоту мы отсечем, а танки... Боюсь, прорвутся...

У Гоциридзе было всего четыре машины: Мазникова, Овчарова, Снегиря и его самого — «тридцатьчетверка» командира полка. Пусть пройдут даже двадцать «тигров» — и то на экипаж придется пять машин врага.

На горизонте возник вдруг жесткий железный грохот и, словно расширяясь и вырастая, дробясь на отдельные очаги, поплыл над землей незримой тяжелой волной лязга и грохота.

«Значит, прорвались. Прорвались и идут на меня».

Ему показалось, что он видит, как медленно, словно высматривая добычу, ползут по снегу немецкие танки, ползут прямо сюда, на пустые притихшие домики господского двора, и попробовал по шуму определить, сколько их.

— Рубцов, — вдруг тихо позвал Гоциридзе своего командира башни. — Бегом к Мазникову. Мое приказание всем: огня не открывать, с места не двигаться, раций не включать, а слушать мою. Противника пропустить. Следить за мной, делать, как я. Понял?

— Понял.

— Бегом!

Когда Рубцов вернулся, «тигры» были уже недалеко, и теперь Гоциридзе мог разглядеть их черные силуэты. Противник не стрелял. Значит, он ничего не видел.

«Очень хорошо! »

Один немецкий танк, повалив низенький заборчик возле соседнего дома, прогрохотал метрах в пятидесяти от машины командира полка. На башне «тигра» был хорошо виден обведенный белым крест и опознавательный знак «Тотенкопфа». По следу первого так же медленно, на малом газу, прошли еще три «тигра». «Это только здесь? А всего? Пятнадцать? Двадцать? Двадцать пять? И все крадутся в тылы бригады!.. »

Гоциридзе закрыл люк и передал по ТПУ своему механику:

— Заводи! И разворачивай на сто восемьдесят.

«Тридцатьчетверка», стряхивая с себя солому и снег, развернулась и двинулась вслед прошедшим мимо «тиграм». Такой же несложный маневр, подчиняясь приказу командира полка, проделали и все остальные экипажи.

Гоциридзе подключился к рации.

— Всем включить свет!

Голубоватые, сильные, как у прожекторов, лучи танковых фар рассекли черноту безлунной январской ночи, обнажив метрах в двухстах впереди немецкие танки. Ничего не подозревая, «тигры» медленно перебирали гусеницами. В свете фар они несколько секунд шли прежним курсом и вдруг заметались, пытаясь развернуться и уйти в темь.

— Огонь!

Выстрел чьей-то пушки опередил выстрел Гоциридзе, уже нащупавшего кнопку электроспуска. Синевато-желтый разрыв бронебойного снаряда брызнул у кормы «тигра», шедшего слева вторым.

Пока противник разобрался в чем дело, пока «тигры» развернулись, а разворачиваясь, они неизбежно подставляли свои борта под снаряды «тридцатьчетверок», четыре машины уже полыхали на снегу, озаряя холмистое поле вокруг себя багровым блуждающим светом.

— Фары гасить! — скомандовал по радио Гоциридзе. — Не увлекаться. Использовать маски. Следить за соседом. Помогать соседу!..

Тяжелый удар тряхнул, словно приподнял и бросил обратно машину Овчарова. Но «тридцатьчетверка», судорожно дернувшись, продолжала идти, и это успокоило его. Только шла она теперь как-то странно, виляя с борта на борт.

— Бурлак! — позвал механика командир машины.

В наушниках потрескивала тишина..

— В чем дело, Бурлак?

— Глаза, — сдавленным голосом ответил механик. — В люк попал, сволочь!.. Н-не вижу...

Овчаров сразу понял все: бронебойный снаряд «тигра» ударил в лоб машины, попал в люк и брызги раскаленного металла ослепили механика-водителя.

— Стой!

— 3-зачем? — хрипло спросил Бурлак.

— Поднимайся сюда. Я сяду.

— «Тигр» слева! — крикнул командир башни, досылая снаряд и запирая пушку.

— Бурлак! Короткая!

Овчаров нажал кнопку. Башня стала разворачиваться влево.

«Тигр» уходил, отстреливаясь. В рыжих отсветах пламени Горящей неподалеку машины Овчаров увидел его тяжелую приземистую громадину, летящий из выхлопных труб дымок и длинный ствол орудия, сверкнувшего в этот миг острым огненным языком.

Командир танка зажмурился, ожидая удара. Машину качнуло. Болванка скользнула но башне и рикошетом ушла в сторону, в черноту ночи.

Еле видимый в дыму отработанных газов, «тигр» еще маячил в треснутой линзе прицела. Овчаров чуть довернул рукоятку горизонтальной паводки и надавил педаль. Пушка выстрелила. Над кормой немецкого танка, у самого основания башни, сверкнули голубые термитные искры.

«Башню наверняка заклинило. Не упускать! Добить!»

В наушниках зашумело, послышался голос Бурлака:

— Товарищ гвардии лейтенант! Вы приказывайте... Куда вести, приказывайте... Я как-нибудь. Только говорите, куда — направо, налево... Или ногой толкните...

Овчаров стиснул зубы, сглотнул подкативший к горлу приторный комок, секунду переждал. Потом тихо сказал:

— Давай вперед, Серега... Вперед.

С полным светом преследуя подбитого «тигра», Овчаров не видел ничего, кроме тускло поблескивающих, мелькающих звеньев его гусениц и безжизненно сникшей пушки. «Значит, действительно заклинило, стрелять по мне он не может...»

— Готово! — доложил командир башни.

Звук выстрела слился со скрежетом и грохотом на левом борту. Овчарова швырнуло к стенке башни, в глазах на мгновение потемнело. «Подкараулил все-таки... Другой какой-то подкараулил...»

Нужно было развернуться, чтобы убрать из-под огня борт.

— Налево, Серега!

Бурлак сбросил газ, машину стало заносить правым бортом, и в ту же секунду ее остановил новый удар. Погасло внутреннее освещение. Зазвенев, покатились куда-то стреляные гильзы. Мотор заглох.

— Амба! — проговорил во тьме командир башни.

— Амба! — зло передразнил его Овчаров.— Бурлак! Серега!

Механик не отвечал.

— Фонарь! — Овчаров на ощупь взял поданный ему башнером фонарик, скользнул со своего сиденья вниз. Посветив, увидел Бурлака. Механик-водитель был неподвижен. Всем телом навалившись на рычаги, он, казалось, и в последние минуты жизни все еще пытался вести подбитую «тридцатьчетверку». Его промасленная ватная куртка дымилась.

Овчаров погасил фонарик, сунул в карман. Потом взял отяжелевшее тело Бурлака под мышки и осторожно подвинул в сторону, чтобы освободить сиденье. Надо было попробовать завести мотор. Если гусеницы целы, тогда удастся убрать машину из-под огня.

Он нажал стартер. Послышался бессильный сдавленный клекот — и только.

«Еще раз! »

Над головой грохнуло. Казалось, что танк зашатался.

Мотор не заводился. Стартер стонал, хрипел, задыхался и был бессилен. «Тридцатьчетверка» больше не могла двигаться.

Подсвечивая фонариком, Овчаров полез обратно в башню — там было орудие, которое, наверно, могло еще стрелять.

Внутри танка едко пахло дымом. Лейтенант вытер со лба пот, закашлялся. Его протянутая вперед рука наткнулась на голенище кирзового сапога. Нога, обутая в этот сапог, не пошевелилась.

«Значит, и командира башни!.. »

Овчаров остался в неподвижной машине один. Один с двумя убитыми товарищами.

Снаряд, угодивший в танк несколько минут назад, когда Овчаров пытался завести двигатель, сорвал крышку люка. Вышли из строя прицел и смотровые приборы. Овчаров подключился к рации. Тишина.

«Теперь, кажется, действительно амба! » Нельзя было даже стрелять, хотя пушка цела и в боеукладке еще не кончились снаряды.

«Вынести ребят — и уходить».

По башне ударил еще один снаряд. Брызнуло холодное синее пламя, и спустя миг на все вокруг обрушились тьма и тишина...

Очнулся Овчаров сам не зная отчего: то ли от душной жары, накалившей броню башни, то ли от боли, которая разламывала все тело. Ноги не слушались, голова отяжелела, а перед закрытыми глазами метались желтые, синие, розовые, зеленые, белые расплывчатые пятна. Они бесшумно гонялись друг за другом, выписывали зигзаги, кружились, мелькая, как тарелки в руках невидимого жонглера.

Овчаров медленно открыл глаза. Над головой в дыре люка трепетно поблескивала одинокая звездочка. Где-то далеко слышалась стрельба. Где-то рокотал мотор танка. Где-то тяжело и раскатисто рвались снаряды.

Стиснув зубы, волоча непослушную, словно не свою ногу, он высунулся из башни и сразу захлебнулся горячим воздухом. Танк горел.

— Н-не пойдет! Эт-то дело н-не пойдет! — прохрипел Овчаров, цепляясь за обрез люка окровавленными руками.

Грязный, мокрый от пота, без шлема, с растрепанными волосами, он вылезал из башни, окруженный со всех сторон огнем. Наконец, застонав от боли, вывалился на узкую горячую ленту надкрылка. Кобура с пистолетом глухо ударилась о металл.

«Вниз... В снег... »

Сжавшись, чувствуя, что вот-вот вспыхнет на нем промасленный комбинезон, Овчаров перевернулся и упал вниз на исполосованный гусеницами, красный от полыхающего огня снег.

Здесь он несколько секунд отдохнул, зачерпнул горсть грязно-холодной кашицы, сунул в рот и пополз прочь от машины, оставляя за собой черный прерывистый след.

Неподалеку горела еще одна «тридцатьчетверка». Пламя спокойно и деловито лизало сталь башни, трепыхалось по решеткам жалюзи над двигателем. Люки машины были закрыты.

«Кто? — уставившись в этот страшный костер, спросил себя Овчаров. — Кто? Мазников? Снегирь? Или... Или полковник? »

Он прополз еще несколько метров, надеясь разглядеть на башне номер. Но пламя уже сожрало краску, и танк был похож на раскаленную глыбу металла.

«Кто? » — хотел закричать Овчаров во весь голос. Но он только пошевелил черными спекшимися губами и уронил голову в снег,

На другой день, двадцать третьего января, «Известия Будапештского котла» оповестили окруженных:

«... Продвижение наших войск развивается планомерно. По военным соображениям нет возможности сообщать все подробности и даже не всегда могут быть названы те или иные освобожденные пункты. Однако немецкие и венгерские войска с каждым днем приближаются к нам. Скоро мы будем освобождены!.. »


11

Маленькими неторопливыми глотками потягивая из фляжки воду, Бельский приказал связным пойти по взводам и передать их командирам, чтобы они немедленно доложили ему о потерях и о наличии боеприпасов.

— Вас к телефону, товарищ гвардии старший лейтенант, — позвал его дежурный телефонист.

— Кто?

— Комбат.

Не вставая, Бельский взял трубку.

— Боря, жив? — спросил Талащенко.

— Помирать нам рановато!..

— Дело вот какое...

— Слушаю.

— Там перед твоей ротой домишко есть на винограднике. Посмотри, может, туда можно пулеметчиков выдвинуть. Добре?

— Добре, погляжу.

Поеживаясь от предрассветного холода, Бельский пошел в окоп боевого охранения. На ничьей земле саперы устанавливали противотанковые мины. С правого фланга изредка постреливал пулемет.

— Слушай, сержант,— позвал командир роты начальника боевого охранения,— есть в той халупе немцы, не заметил?

— Где, товарищ гвардии капитан? — поднялся на цыпочки сержант.

— А вон, в домишке.— Бельский показал на одинокое, полуразвалившееся строеньице метрах в трехстах от окопа, ближе к левому флангу. Это была, по-видимому, сторожка. Вокруг расстилались молчавшие под снегом виноградники.

— Как будто нет, товарищ гвардии капитан. Мы тут наблюдаем. Пока ничего не обнаружено.

Бельский поплотнее надвинул ушанку и, не говоря больше ни слова, скрылся в узкой черной траншее хода сообщения.

Минут через двадцать в окопе боевого охранения прерывисто и настойчиво зажужжал зуммер полевого телефона. Командир роты предупреждал, что скоро через передний край на ничью землю пройдут три человека со станковым пулеметом. Старший группы — сержант Приходько.

Домик был пуст. Одну из его стен и покатую черепичную крышу разворотило снарядом. Возле потрескавшейся, с вывалившимися кирпичами печурки, скрючившись, лежал убитый немец — босой, без каски. Как он сюда попал, трудно было понять.

— Выбросьте эту падаль, хлопцы,— гася фонарик, поморщился Приходько.

Пулемет поставили у пролома стены стволом на запад: противник может атаковать роту только с юга, значит, можно будет бить ему во фланг губительным кинжальным огнем.

— Ну так,—сказал Гелашвили, присаживаясь рядом с пулеметом на кучу досок и штукатурки.— Окопались. Что будем делать дальше, дорогой?

— Ждать будем,— угрюмо ответил Приходько.

Откинувшись к стене, он поджал колени, обхватил их руками, устало закрыл глаза и словно заснул. Потом, не поднимая век, позвал Садыкова:

— Усман! Наблюдай.

— Есть наблюдай!

Небо из фиолетово-черного медленно становилось синим. Снаружи, возле пролома в стене, легким облачком снега зашуршал предрассветный ветерок.

Так, молча прислушиваясь к настороженной тишине переднего края, они просидели почти час. Наконец возле двери что-то хрустнуло, и в синеве просвета возникла фигура Садыкова.

— Товарищ гвардии сержант! Немцы!..

— Откуда? — недоверчиво спросил Приходько.— Артподготовки не было, танков не слыхать.

— Честное слово говорю, товарищ гвардии сержант! — загорячился Садыков.— Иди сам смотри — увидишь. Тихо-тихо идут...

Приходько кивнул Отару Гелашвили, и они втроем, сразу же у двери упав в снег, поползли за угол домика.

Почти совсем рассвело. По серому небу летели обрывки низких облаков. На востоке, у самого горизонта, стыла неширокая тускло-желтая полоска зари.

— Ну где? — негромко спросил Приходько,

Садыков показал рукой направо:

— Туда смотри. Видишь?

— Ни, не бачу.

— Во-он, где дорога.

— Я вижу,— сказал Гелашвили. Он подполз ближе к Приходько.— Посадка прямо? Прямо. Смотри чуть правей, в лощине...

— Ага! Понятно. Теперь вижу. Глазастый ты у нас, Усман!..

Еле заметные в своих ватниках, вывороченных белой подкладкой наружу, немцы редкими цепями крались вдоль посадки к лощине, тянувшейся почти до самых окопов роты.

Приходько скомандовал:

— Назад, хлопцы! Пулемет — на чердак!

Первым на чердак поднялся юркий и цепкий Садыков. Скрывшись в проломе потолка, он через минуту высунулся обратно, пыльный и грязный, с длинным клоком паутины на левом плече маскхалата.

— Давай,— сказал он, присаживаясь и держась одной рукой за трубу.— Пулемет давай!

— Держи!

Приходько и Гелашвили подали ему сначала станковый пулемет, потом ручной, диски и коробки с лентами и, помогая друг другу, взобрались на чердак сами.

Разрыв немецкой мины расколол висевшую над передним краем рассветную зимнюю тишину и, как сигнал, поднял в рост атакующих. Не открывая огня, они рысцой побежали вперед, редкими цепями расползаясь по голому полю.

Приходько лег за пулемет, Садыков подал в приемник ленту. Отар Гелашвили пристроился со своим «дегтяревым» рядом. Приходько поправил каску, сбросил рукавицы и, поплевав на руки, усмехнулся глухим, недобрым смешком:

— Ну, господи благослови! Нехай теперь в Берлине заупокойную читают!..

Ни Талащенко, ни Бельский, конечно, не надеялись, что пулеметный огонь во фланг сорвет очередную атаку противника. Батальон отбил ее при поддержке артиллеристов и минометных батарей. Но два пулемета, ручной и станковый, ударившие по наступающим справа, все-таки дезорганизовали и расстроили боевой порядок противника и нанесли ему чувствительный урон.

— Теперь, хлопцы, нам дадут,— мрачно сказал Приходько, вытирая рукавицей вспотевшее лицо.— Засекли, как пить дать. Скоро начнут выковыривать. Треба вниз.

Возле сторожки, взметнув снежную пыль, шлепнулась мина, за ней вторая, третья...

— Вниз, говорю!

Спустившись, все трое распластались на холодном глиняном полу. Вокруг грохотало все чаще и чаще. С потолка и от стен летели щепки, комья глины и штукатурки. Один раз грохнуло очень близко, рядом с проломом в стене. Сверкнуло, и в печку, жужжа, впились осколки.

Разрыв мины, угодившей в крышу, был последним. Теперь гремело, рвалось и ухало только в той стороне, где находились окопы роты.

«Опять атакуют»,— понял Приходько.

Поднявшись, он отряхнулся, сплюнул скрипевшую на зубах кирпичную пыль, протер глаза. Садыков сдержанно стонал, и около него с индивидуальным перевязочным пакетом суетился Гелашвили.

— Зацепило? — спросил Приходько.

— Плечо,— Садыков закрыл глаза и стиснул зубы.

Приходько взялся за пулемет.

— Подсоби, Отар. А как перевяжешь, сразу ко мне!

Перевязав Садыкова, Гелашвили поднялся на чердак и через плечо стрелявшего длинными очередями Приходько увидел немцев. Как и во время первой атаки, они двигались по полю редкими цепями. Но теперь в их боевых порядках, далеко на фланге, шли танки.

— Давай на ту сторону! — крикнул Приходько.— Окружают! Нас окружают!..

Схватив пулемет, Гелашвили бросился к противоположному краю чердака. Под ногами путались обвалившиеся балки, куски разбитой черепицы, обрывки проволоки.

К домику действительно с трех сторон полукольцом стягивались немцы. Их было много, человек тридцать.

Подпустив противника метров на сто, Гелашвили наклонил вниз ствол пулемета и потянул на себя спусковой крючок. Огонь прижал немцев к земле. Несколько солдат, взмахнув руками, медленно повалились в снег. По чердаку, пытаясь нащупать место, где скрывался пулеметчик, со стороны противника стриганула длинная автоматная очередь.

Потный, с грязным от пыли лицом, Гелашвили водил стволом из стороны в сторону, пока не кончился диск — уже четвертый за это утро и последний. А к домику еще ползли немцы, и еще бил и бил пулемет Приходько. Внизу, возле угла сторожки, ухнула брошенная немцами граната. Автомат Садыкова сразу смолк.

«Убили Усмана... Ну, я сейчас!..»

Дрожа от ярости, Гелашвили искал глазами солдат противника и наконец увидел их. Они ползли теперь значительно левее. Он дал очередь из автомата. Трое замерли на снегу, остальные по-прежнему ползли, изредка стреляя по чердаку наугад. Гелашвили оглянулся. Как Приходько? Тот, ползая около своего пулемета, расшвыривал пустые патронные коробки. «Неужели и он расстрелял все?»

Оставшиеся в живых немцы вскочили и, увязая в снегу, тяжело побежали к дому. Один из них широко размахнулся и швырнул гранату на длинной деревянной рукоятке.

Весь сжавшись, Гелашвили полоснул из автомата. Немцы свалились, и в то же мгновение на чердаке взорвалась запутавшаяся в обломках и рухляди граната. Левую руку, чуть ниже локтя, обожгло. Гелашвили застонал и коротко выругался по-грузински.

Стрельба на переднем крае поредела. Слышались только приглушенные удары танковых орудий и разрывы гранат.

— Отогнали наши,— обернувшись, устало сказал Приходько.— Половину переколотили, половину отогнали... А танки, видать, прорвались.

— Садыков... Убит, кажется,— тихо сказал Гелашвили.

Приходько метнулся к щели, сквозь которую они пробирались сюда на чердак. Внизу, среди обломков и битых кирпичей, закрыв глаза, неподвижно лежал Садыков.

Ухватившись за поперечную балку, Приходько спрыгнул к нему, наклонился. Садыков дышал тяжело и хрипло. Левая щека его была в крови, ноги как-то неестественно подвернуты.

— Ранен,— негромко сказал Приходько спускавшемуся вниз Гелашвили.— Придется вам в тыл, хлопцы!..

— Товарищ гвардии сержант!..

— Придется, браток. Диски автоматные мне оставьте и двигайте, пока утихло. Садыкова в санчасть надо! Раз. Сам ты тоже ранен — два. У меня патронов к пулемету нема — три. Доложишь командиру роты. А там — как будет приказано. Уйти прикажет — уйду. Подмогу пришлет — спасибо скажу. Одному прикажет держаться продержусь до последнего. Так что давай, Отар, бери Усмана и двигай.

Группа Авдошина (Бухалов, красноармеец Коробкин и он сам), посланная Бельским на помощь Приходько, не проползла и половины пути, как по батальону, в третий раз за сегодняшний день, опять начали бить немецкие орудия и минометы. Пришлось остановиться и переждать. Рисковать Авдошин не мог: лучше немного позже добраться всем, чем вообще не добраться никому.

Помкомвзвода не спускал глаз с чердака сторожки, которую уже снова окружали немцы, и пока оттуда доносились длинные очереди автомата, он был спокоен: «Жив, Федька! Жив, черт полосатый!»

Оставалось проползти метров сто, когда Авдошин вдруг понял, что Приходько не стреляет. Немцы поднялись, и примерно третья часть их, заметив, что к сторожке ползет подкрепление, пошла навстречу группе помкомвзвода. С обеих сторон, бороздя очередями снег, затрещали автоматы.

Коробкин, прикусив губу, бросил гранату, потом вторую. Их разрывы взметнули вверх серые облачка земли и снега, и, когда они медленно осели, помкомвзвода увидел Приходько. Он стоял на крыше сторожки с ручным пулеметом, без шапки, в разодранном вдоль и поперек маскхалате. Немцы внизу что-то залопотали, раздалась автоматная очередь. Приходько качнулся, держа пулемет за ствол, поднял его над головой, как палицу, и шагнул вперед.

— Федя-а-а! — не своим голосом заорал Авдошин.

Приходько прыгнул вниз, упал, быстро вскочил и, сбив прикладом двух или трех вражеских солдат, вдруг тяжело опустился в снег, выронил пулемет и повалился на бок.

Авдошин поднялся и, ничего не видя перед собой от ярости и боли, бросился вперед. Позади, справа и слева, стреляли. Бухалов визгливым голосом не переставая орал «ура!». Потом Авдошин упал, но, падая, успел выстрелить в возникшую перед ним фигуру в черной квадратной каске. Послышался протяжный вопль. Но его сразу же заглушила близкая автоматная очередь...

И вот теперь — вокруг тишина. Рядом, трудно, надрывно дыша, лежит Федя Приходько. Его маскхалат, ватник и пропотевшая гимнастерка залиты кровью. Немецкая автоматная очередь угодила ему в живот, наискось.

Приходько зашевелился, тихо застонал. Авдошин склонился над ним, прислушался. Может, что хочет сказать? Загорелое лицо сержанта стало серо-желтым. На подбородке застыла выбежавшая из угла рта розовая струйка крови.

«Эх, Федя, Федя! Даже попить тебе сейчас нельзя...»

Веки Приходько вздрогнули, чуть-чуть приподнялись. Он равнодушно посмотрел в лицо Авдошину и, кажется, не узнал его.

— Хлопцы!..

— Ты что, Федя?

— Ты, Ванюша?

— Я, Федя, я!..

— Это хорошо... Пришли, значит.— Приходько вздохнул.— А я вот... Помру, видать.

Авдошин скрипнул зубами.

— ...Не забывайте,— продолжал Приходько.— И, может, кого моих встретите... В Германию угнали... Ты расскажи тогда.

Приходько несколько мгновений неподвижно глядел вверх, потом закрыл глаза и отвернулся.

— Все,— тихо сказал Бухалов.

Помкомвзвода всхлипнул. Но сразу же взял себя в руки и, размазывая по грязным щекам слезы, накинулся на Бухалова:

— Ну чего уставился? Не видел, как я реву?..

Бухалов горько покачал головой.

— Товарищ гвардии сержант!..

— Зови Коробкина! Быстро!

Когда наблюдавший за противником Коробкин слез с чердака, Авдошин жестко, ни на кого не глядя, сказал:

— Слушайте мой приказ, гвардия. Трое нас тут. А фрицы опять сунутся — это точно. Ты, Бухалов, и ты, Коробкин, со станковым пулеметом на южную сторону чердака... Я с ручным — на западную. Помирать, а драться, поняли? Как Федя наш, драться! До последнего! А ночью, если раньше не прикажут, пойдем обратно, Выполняйте!

Бухалов и Коробкин полезли наверх. Помкомвзвода на минуту задержался внизу и, когда они скрылись, подошел к недвижно лежавшему Приходько. Встал перёд ним на колени, снял каску, вздохнул и прижался губами к его чуть теплому лбу...


12

Около четырех в батальоне появился офицер связи из штаба бригады, старший лейтенант. Его машину разворотило снарядом на окраине Киш — Веленце, и километра два он шел пешком, еще раз попал под обстрел, был ранен в руку и в бедро и последние пятьсот метров добирался ползком.

Еще не зная, кто он и как здесь очутился, Талащенко вдвоем с Сашей уложил его на плащ-палатку около стены сарайчика, в котором размещался КП.

— Что ж у вас рация-то? — морщась от боли, спросил старший лейтенант.

— Разбита.

— А Талащенко — ты?

— Я.

— Я из бригады. Вот тут, — он глазами показал на внутренний карман шинели, — пакет. Возьми. Ночью отходить будешь. Приказано. Немцы-то Секеш... Секешфехервар взяли. И дальше прорвались. А слева... слева — к Дунаю, гады, вышли. Дела того — неважнецкие... Прижимают, черт бы их взял! Ох ты черт! — старший лейтенант вытянул раненую ногу. — Хоть бинты-то у вас найдутся?

Саша отошел в угол, где около рации возились радист и Улыбочка, стал рыться в своем вещмешке, разыскивая индивидуальный перевязочный пакет.

Талащенко разорвал конверт, быстро прочитал приказание, написанное полковником Мазниковым на листке полевой книжки. С наступлением темноты батальону предлагалось отойти и занять оборону на юго-западной окраине Каполнаш-Ниека.

— В артдив надо сообщить, — снова заговорил офицер связи. — Им тоже приказано... Связь с ними есть?

Талащенко усмехнулся:

— У нас сейчас с ротами устойчивой связи нет.

— Плохо!.. Мотоцикл дашь? Спасать надо артдив. Погибнет. Прижмут его там. А без приказа не отойдет...

— Не дам я тебе мотоцикла!

Старший лейтенант привстал, потянулся раненой рукой к кобуре пистолета, глаза его вспыхнули злыми зеленоватыми огоньками:

— Д-дашь! Ты понимаешь? Погибнет артдив, майор! Ах ты, с-сукин...

— Тихо! — прикрикнул Талащенко.

— Он же вам помогал! — офицер связи бессильно скреб пальцами жесткий брезент кобуры и вдруг всхлипнул. — Он же тебе помогал, а ты...

— Я пошлю туда человека, понял? А ты скорей за пушку!

— Извини, майор...

— Добре, добре... Ласточкин! — позвал командир батальона.

— Я!

— Где твой мотоцикл?

— В укрытии, товарищ гвардии майор. Метров сто.

— Добре. Сейчас поедешь с капитаном Никольским...

Начальник штаба батальона, сидевший у пролома в стене сарая, быстро обернулся.

— Со мной? Почему со мной?

— Мне больше некого послать.

— П-понятно! Значит...— Никольский поднялся, подошел к Талащенко вплотную.— Значит, решил от меня отделаться?

— Не скули! Сейчас ты поедешь в артдив, передашь приказание командира бригады отходить. В Каполнаш-Ниек. Разговаривать будем потом.

— Майор! Слушай, майор! — офицер связи, стиснув зубы, попытался подняться.— Я сам поеду... Только сначала достань мой пистолет... Я эту твою с-суку... Я эту с-суку пристрелю и поеду.

— Поедет он,— сказал Талащенко.— Успокойся.— Командир батальона повернулся к Никольскому.— Пакета не возьмешь, Передашь на словах. И ты, Ласточкин, запомни!

— Ясно, товарищ гвардии майор: как стемнеет, отходить на это... на Каполнаш-Ниек. Командир бригады приказал.

Мотоцикл летел по изъезженному, изрытому воронками проселку. Но сбавляя скорости, Улыбочка объезжал разбитые машины, повозки, окоченевшие трупы лошадей и гнал так, что позади неистово клубилась снежная пыль да оглушительно постреливала выхлопная труба. Где-то, совсем близко от дороги, били не видимые в изморосном тумане орудия. На их огонь отвечал противник, и казалось, что мотоцикл, виляя, катится под незримой аркой из пролетающих над ним снарядов. Коляску, в которой, ссутулившись, сидел Никольский,-подбрасывало на выбоинах, встречный ветер бил в лицо облаками сухого колючего снега.

Показалось Киш-Веленце. Его обстреливали немцы. На окраине села горело несколько домиков, и в воздухе, медленно тая, слоился густой черный дым.

Никольский схватил Улыбочку за колено, крикнул:

— Проскочим?

— Проскочим, товарищ гвардии капитан!

— Думаешь, проскочим?

— А чего ж? Он кладет редко.

Самолюбие и страх боролись в душе Никольского: он не хотел показать этому молоденькому солдатику, что он, капитан, боится, и в то же время ему уже мерещился их изуродованный снарядом мотоцикл и они сами, неподвижно лежащие рядом на окровавленном снегу, по которому, пожирая вылившийся из бака бензин, мечется удушливое багровое пламя.

Возле крайнего домика Киш-Веленце, накренившись в кювет, криво стоял «студебеккер». Кабина его была открыта, мотор горел. Неподалеку, в канаве, лежали два раненых солдата, а четверо других суетливо выгружали из кузова ящики со снарядами.

— Быстрей! — закричал Никольский.— Как начнут рваться...

За поворотом улицы горел еще один дом. Рядом, на дороге, с тихим ржанием билась в постромках гнедая лошадь. Под ней чернела лужа крови. Повозка была опрокинута, из-под нее выкарабкивался ездовой с широко открытыми испуганными глазами.

В воздухе зашелестело, и позади мотоцикла, как близкий удар грома, разорвался снаряд. Весь сжавшись, Никольский опять закричал:

— Быстрей, говорю!

По сторонам мелькали здания, машины, повозки, бегущие, кричащие, падающие и снова поднимающиеся люди. Из густых черных клубов дыма рвалось вверх гудящее на ветру пламя. Гремело впереди, сзади, справа, слева. Один раз Никольскому показалось, что он заметил знакомых, бригадную санроту — грузовик около домика и толкущихся возле него людей. Офицер был в очках, в распахнутой шинели. Он что-то кричал девушке в залепленном снегом полушубке, потом подскочил к ней, схватил за руку и толкнул в канаву, отделявшую узенький тротуарчик от проезжей части улицы.

Наконец выехали на шоссе. Тут было спокойней. Справа на невысокой насыпи виднелась железная дорога, слева, теряясь во мглистом снежном тумане, лежала белая пустынная равнина.

Никольский посмотрел на часы — начало пятого. В воздухе, сгущаясь, стыла гнетущая серовато-сиреневая мгла. Казалось, даже стало труднее дышать. «А ведь еще ехать назад!» — ужаснулся начальник штаба. Он беспокойно вертел головой, оглядываясь по сторонам. Пустое шоссе, голое поле, ни одной живой души... «Заскочим прямо к немцам... Ох, заскочим к немцам. Наших-то — никого. Почему нет никого наших? И артдив, наверно, давно отошел. А мы будем искать...»

И вдруг он сдавленно вскрикнул, чуть привстав, вцепился в погнутые края коляски. Впереди, слева, из неподвижного сумеречного тумана, неподалеку от шоссе в поле выползли танки. Один, два, три, четыре... семь танков. Мотор мотоцикла ревел и стрелял, заглушая все посторонние звуки, и казалось, что эти танки движутся бесшумно, как неуязвимые, бесплотные призраки.

— Стой! — обеими руками затряс Улыбочку Никольский.— Стой! Назад! Разворачивай назад, говорю!

Улыбочка круто притормозил и соскочил с седла. Мотоцикл встал поперек дороги.

— Ты что? — закричал начальник штаба.— Ты что, с ума сошел? Назад! Я приказываю: назад!

— Накроют! — всегда улыбающиеся синие глаза Ласточкина глядели на него холодно и тревожно.—Надо в кювет.., Может, не заметят.

— Верно, верно — может, но заметят,— белыми губами прошептал Никольский, вываливаясь из коляски.

Улыбочка уже полз к придорожному кювету, и начальник штаба пополз следом за ним по льдистому, хорошо накатанному асфальту.

Из кювета танков не было видно. Но зато теперь очень хорошо слышалось монотонно-спокойное рокотанье их моторов. И этот тяжелый, заунывный гул приближался с каждой минутой.

Улыбочка снял со спины автомат.

— Нельзя! — схватил его за руку Никольский.— Нельзя сейчас стрелять. Бесполезно...

— Пока нельзя, товарищ гвардии капитан. А потом видно будет.— Ласточкин вдруг улыбнулся. Впервые за весь этот нелегкий день.— Не руки ж подымать!..

Он чуть-чуть высунулся из кювета, как из окопа.

— Идут? — спросил начальник штаба.

— Идут. Мотоцикл заметили, гады.

— Заметили?

Пересиливая страх, Никольский тоже посмотрел через дорогу. Он не замечал, что где-то потерял одну перчатку, что в рукава ему набился снег, он видел только немецкие танки. И когда один из них отделился от группы и пошел прямо к одиноко стоящему на шоссе мотоциклу, Никольского замутило. «Все... Боже мой! Все, смерть,— судорожно глотая слюну, думал он.— Дурак, дурак, дурак! Пошел в военное училище, прельстился красивой формой... Ремнями. Петлицами!.. Девчонки! Они интересуются не только военными... Ах, дурак! Отец говорил: «Продолжай мое дело, Аркаша, иди в медицинский». Работал бы сейчас в тылу, в госпитале, я бы устроился. Нет, пошел в пехотное... Ах, дурак! Теперь что? Один снаряд... Одна очередь... Или проще — прямо гусеницами, как козявку... Боже мой!»

Немецкий танк остановился около дороги. Крышка башенного люка поднялась, и в нем показался танкист. Он осмотрел дорогу, остановил взгляд на мотоцикле и вдруг крикнул:

— Рус, сдавайс! Шнапс угостю.

Услышав рядом с собой резкое движение и хруст снега, Никольский понял, что Улыбочка может не выдержать и дать по немцу очередь. Тогда они погибли наверняка.

— Отставить! — прошипел начальник штаба, обернувшись.— Он не видит нас, не видит...

Немец в люке танка чему-то рассмеялся и, наклонившись внутрь машины, сказал несколько слов. Почти тотчас же длинной очередью громыхнул лобовой пулемет «тигра», и над канавой, как раз в том месте, где лежали Никольский и Улыбочка, кроваво-красным сверкнули трассирующие пули.

— Рус, сдавайс! — снова крикнул немец.

Никольский на четвереньках вылез из кювета и, спотыкаясь, деревянной походкой вышел на середину шоссе. Немец захохотал.

Улыбочка растерялся. Что делать? Что задумал капитан, которого ему приказали отвезти в артдив? Но когда Никольский стал медленно поднимать руки, он понял все и, задрожав от гнева и от обиды, приложился к автомату.

Немецкий танкист, все еще торчавший в башне, наклонившись, отдал какую-то команду. Спустя секунду две очереди, одна из немецкого танка, другая, не трассирующая,— из автомата Ласточкина, скрестились на одинокой шатающейся фигуре с поднятыми руками. Прошитый ими с обеих сторон, Никольский вскрикнул, повернулся, упал на колени и ткнулся белым лицом в твердый, укатанный наст дороги.

Люк немецкого танка с грохотом захлопнулся, и «тигр» двинулся вдогонку ушедшей вперед колонне.

Улыбочка остался один.

Начало темнеть. Сверху медленно падали редкие снежинки. Было до странности тихо, и это сейчас пугало его больше всего.

Вчера утром ему тоже пришлось ездить в артдив. Теперь, внимательно осмотревшись, он понял, что ему нужно проехать еще километра три и взять вправо. Там, между полотном железной дороги и берегом озера Веленце, находились огневые позиции батарей. Но куда же будут артиллеристы отходить, если единственная дорога в тыл уже перерезана немцами? Ведь танки, которые были здесь, сейчас уже наверняка прошли в тылы бригады и держат это шоссе. Значит, обстановка такова: с трех сторон немцы, а с четвертой — озеро, покрытое тонким льдом. Настоящая западня!..

Улыбочка выбрался из кювета, попробовал завести мотоцикл и тихо засмеялся от радости, когда его мотор, несколько раз стрельнув, завелся, как новенький.

Он проехал километра два, осторожно, на малом газу, все время посматривая направо, чтобы не пропустить поворота. В густой синеве надвигающейся ночи впереди на шоссе возникло вдруг что-то темное, похожее и на грузовик и на бронетранспортер. Немцы? Или свои? На всякий случай Улыбочка свернул с дороги и, как тогда там, при встрече с вражескими танками, лег в кювет.

Машины приближались. Гусеничный бронетранспортер натужно тянул на буксире крытую полуторку с развороченным мотором — похоже, штабную или рацию. За ними, как конвой, шли броневичок «БД-04» и «виллис».

«Свои,—вздохнул Улыбочка.—Отходят... Может, это артдив? Только ведь на немцев идут... Прямо на немцев».

Он выскочил на середину шоссе и замахал обеими руками.

Бронетранспортер остановился, дверца открылась, и чужой недовольный голос спросил:

— В чем дело?

Улыбочка подошел ближе:

— Это артдив?

— Какой к черту артдив? В чем дело?

— Немцы там... Танки немецкие в тыл прошли, на Киш-Веленце. Семь «тигров».

— Это точно?

— Честное слово, точно!

— А ты сам что тут делаешь?

— Артдив ищу.— Улыбочке наконец удалось разглядеть погоны говорившего с ним человека.— Артдив нашей мехбригады, товарищ майор. Отходить ему приказано...

— Нам вот тоже отходить приказано.— Майор минуту подумал, потом обернулся внутрь бронетранспортера.— Что будем делать, старшина?

— Боюсь, не выдержит полковник, в медсанбат бы надо,— ответили ему.— Ехать нужно. Не здесь же стоять. Проскочим!

— Ехать надо, правильно! — Майор протянул Улыбочке руку.— Спасибо, солдат, что предупредил. Счастливо тебе найти свой артдив!..

— И вам счастливо!

Позади, около «виллиса», сверкнуло пламя и, тяжко тряхнув землю, грохнул снаряд.

— Засек все-таки, мат-ть его! — выругался майор.— Гони!

Бронетранспортер дернулся, медленно пополз вверх по шоссе. За ним потянулась на буксире дребезжащая полуторка, следом — броневичок и уцелевший «виллис».

Улыбочка кинулся к своему мотоциклу. Но успел пробежать только шагов пять. Новым разрывом его швырнуло в сторону от дороги. Даже сквозь зажмуренные веки он увидел яркую вспышку и, словно сразу ослепнув, полетел в какую-то ревущую, страшную черноту...

Командир бригадного артдива майор Подольский, прислушиваясь к доносившемуся со всех сторон орудийному гулу, пытался по карте разобраться в обстановке.

Начинались ранние январские сумерки. Снегопад почти прекратился, и в мягкой предвечерней синеве стали проясняться смутно очерченные дали. С севера, со стороны озера Веленце, безмолвно лежавшего подо льдом, подул ветер.

Почти двое суток дивизион поддерживал в обороне мотострелковые батальоны. Батареи вели огонь посменно: пока остывали одни орудия, стреляли другие. Но теперь артиллеристы молчали. Были выведены из строя семь пушек, погибло или ранено больше половины расчетов. Да и никто не знал, куда стрелять, где сейчас свои, где немцы. Наблюдательный пункт на вызовы не отвечал, два связиста, посланные один за другим на линию, обратно не вернулись, и последнее, что было известно Подольскому: пехота ведет уличный бой против немецкого танкового десанта в Гардони, в трех километрах от огневых позиций дивизиона. Об этом рассказал шофер бронетранспортера, вывозивший оттуда тяжело раненного полковника из штаба армии.

Разметавшись на узкой прибрежной полоске между озером и пустынной, развороченной снарядами насыпью железнодорожного полотна, дивизион ослеп и оглох. Автотягачи, забросанные для маскировки снегом, стояли на самом берегу, среди рыжих обледенелых тростников. Сюда же были свезены разбитые орудия и раненые солдаты. Лежа на насыпи между шпал, за шоссейной дорогой следили выделенные от батареи наблюдатели...

Огонь противника усилился. Несколько снарядов разорвались по эту сторону железнодорожной линии, там, где стояли тягачи.

— А ведь и нащупать может! — Подольский натянул перчатку, посмотрел вверх вдоль насыпи и вдруг замер. На рельсах, беспомощно скребя руками снег, лежал человек в полушубке, без ушанки, с автоматом на шее.

Вместе с телефонистом Подольский перенес его в укрытие. Под расстегнутым полушубком на гимнастерке раненого зеленели измятые погоны рядового с малиновой пехотной окантовкой.

— Видать, посыльный, — сказал телефонист.

Солдат был ранен в грудь и в левую ногу. Когда Подольский полез было к нему в нагрудный карман гимнастерки за документами, он открыл глаза, осмотрелся пустым помутневшим взглядом:

— Артдив надо...

— Какой артдив?

— Наш... Семнадцатой бригады...

Подольский стал около него на колени»

— Я командир артдива! Ты слышишь?

Казалось, солдат кивнул.

— Ты слышишь! Я командир артдива! — повторил Подольский.

— Ласточкин я, — вдруг заговорил солдат. — От Та... Талащенко, майора... Отходить вам приказано... Каполнаш-Ниек...

Гул артиллерийской стрельбы переместился левее. Стали явственнее слышны отдельные, очень близкие разрывы. Во тьме сверкнула вдруг желтая мгновенная вспышка света, и тотчас же послышался близкий выстрел пушки.

— Танк, — вздрогнув, сказал телефонист.

Там, где железнодорожное полотно надвое рассекало невысокий пологий холмик и насыпь была почти незаметной, они увидели неподвижный черный силуэт «тигра».

— Иди! — крикнул Подольский. — Передай: пусть отходят по льду, через озеро!.. Я солдата вынесу,

Телефонист поднялся.

— Ну, товарищ гвардии майор, не поминайте лихом...

Он скатился куда-то вниз и бросился налево, к стоящим на берегу батареям.

Опять громыхнула длинная пушка «тигра». Буравя воздух, с шелестом пролетел снаряд и разорвался около стоявших в камышах автомашин. Из башни танка взвилась вверх осветительная ракета, и ее холодный трепетный отблеск сверкнул во влажных, широко открытых глазах Улыбочки...

Окончательно обстановка прояснилась только в первом часу ночи, когда в господский двор Анна, где в винном подвале размещался штаб бригады, из всех батальонов поступили боевые донесения. По приказу корпуса бригада вышла из боя. Вышла с большими потерями. Но оборону в Каполнаш-Ниеке заняла организованно и быстро. Артиллерийский дивизион все-таки сумел перебраться через озеро, потеряв при этом только два тягача и три уже негодных орудия — все это ушло под лед.

Последним в штаб приехал офицер из танкового полка, с которым не было связи больше суток. Грязный, злой, с воспаленными красными глазами, продрогший и голодный, он рассказал, что все уцелевшие машины полка сведены в одну роту и заняли круговую оборону в господском дворе Петтэнд.

— Мы будем перебрасывать туда штаб, — хмуро заметил командир бригады. — Кто командует ротой?

— Ваш сын, товарищ гвардии полковник! А командир полка... Сгорел командир полка,

— Как сгорел?

— В своей машине. Механик его в штаб на руках принес. Еле живой был. Отвезли в медсанбат. На танковом тягаче. Обгорел сильно.

— Значит, он жив?

— Был жив.

— Вы можете провести нас в Петтэнд?

— Мне все равно ж надо возвращаться, товарищ гвардии подполковник.

— Поедете с нами. А пока идите вон туда. — Мазников показал в угол подвала. — Поешьте и отдохните.

— Это не к спеху. Лучше бы ехать. Немцы близко.

— То есть, как близко? — вскинул голову молча слушавший их Кравчук.

Офицер-танкист наклонился над лежавшей на столике картой.

— Вот здесь, возле этой высотки я их бронетранспортеры видел. С пехотой.

— Не ошибаетесь?

— Я ж не слепой!

Мазников тронул начальника штаба за плечо.

— Николай Артемыч, прикажите коменданту усилить охрану.. Собрать писарей, шоферов, кто без машин, связистов...

— Ясно!

— И доложите в штакор, что я перехожу на новое место. По маршруту вышлите разведку...

Кравчук, застегивая на ходу полушубок, побежал по темной крутой лестнице вверх.

— Свертывайтесь! — приказал Мазников всем, кто находился в подвале. — Лишние бумаги сжечь. Знамя — в мой бронетранспортер.

Когда Кравчук вернулся, в подвал уже явственно доносилась трескотня автоматно-пулеметных очередей. Начальник штаба был бледен и как-то странно улыбался, словно удивлялся чему-то совершенно невероятному.

— Ну, товарищи, — прикуривая от пламени лампы-гильзы, нервно сказал он, — чуть было я не того... Пришлось бы вам, Иван Трофимыч, похоронное извещение подписывать. На трех немцев сейчас налетел.

— Где?

— Рядом. Метров сто. Разведка их, что ли, черт их поймет! Иду с радиостанции и вдруг вижу, какой-то солдат сидит на корточках и телефонный провод разглядывает. Спрашиваю: «Ну что — наладил? » Он ка-ак подскочит! Крикнул что-то и — в снег. Я в другую сторону, в воронку, и за пистолет... Одного, кажись, угробил. А второй, откуда он, скотина, появился, из автомата по мне. Метров пятьдесят пришлось на пузе...

— Все готовы? — спросил командир бригады.

— Готовы.

— Выходить по одному! К штабной машине!

Он погасил свет и первым стал подниматься по не видимым в темноте каменным ступеням к мутно серевшему вверху проему двери.

У крытой штабной машины уже ждал комендант. Узнав Мазникова, он шагнул ему навстречу, негромко доложил:

— Товарищ гвардии полковник, дорога занята противником. Танки.

Подошел Кравчук.

— Впереди немецкие танки,— взглянул на него командир бригады.— Рацию снять! Документы, знамя с часовым, всех раненых — в бронетранспортер. Пойдем в Петтэнд по азимуту. Остальные — пешком! Здесь не больше четырех километров...

Они пошли к бронетранспортеру. В стороне Веленце по черному небу металось зарево.

— Каполнаш-Ниек горит,— сказал Кравчук.

Они оба сели рядом с водителем. Бронетранспортер тронулся, тяжело пробивая себе дорогу в глубоком снегу. Позади, едва видимые во тьме безлунной ночи, ползли два крытых штабных грузовика. Со всех сторон слышались выстрелы, короткие автоматные очереди. Но командир бригады, казалось, не замечал ничего..,


13

 В ночь на двадцать пятое января командующий 6-й немецкой армией генерал Бальк вызвал к прямому проводу бригаденфюрера Гилле. Бальк был раздражен медлительностью командира 4-го танкового корпуса СС и его самовольным решением направить 3-ю танковую дивизию не на Дунафельдвар, а на Дунапентеле. В принципе Бальк не возражал против такого решения. Оно способствовало концентрации сил на главном направлении и увеличивало шансы на успех прорыва к Будапешту. Но он не терпел всегда возмущавшей его самоуверенной дерзости Гилле, особенно непростительной сейчас, в операции, план которой утвердил лично фюрер и о которой он, фюрер, требовал ежедневной подробной информации. А Гилле, словно не понимая ничего этого, действует недостаточно энергично, и его танковый корпус, этот стальной всесокрушающий кулак, вторые сутки беспомощно топчется на месте.

В ожидании разговора Бальк нервно прохаживался по гулкой полупустой комнате в подвальном этаже своей штаб-квартиры. У аппарата возился сухой желтолицый обер-лейтенант в тяжелых выпуклых очках. Его редкие волосы растрепались и свисли на лоб. Наконец, сверкнув стеклами очков, обер-лейтенант поднял голову:

— Бригаденфюрер Гилле у аппарата.

Бальк быстрыми шагами подошел к столу.

— Запросите обстановку в полосе наступления корпуса.

Длинные пальцы обер-лейтенанта быстро забегали по клавиатуре. Послышалось монотонное щелканье и гуденье. Передав приказанное, телеграфист командующего переключился на прием, и почти тотчас же, изгибаясь, как бесконечная змея, из аппарата медленно поползла бумажная лента.

Бальк не садясь прочитал текст ответной телеграммы.

«Четвертый танковый корпус,— сообщал Гилле,— продолжает наступательные операции на прежнем направлении, имея в резерве одну танковую дивизию для развития успеха при решении главной задачи. Противник оказывает упорное сопротивление, местами контратакует. В данное время корпус ощущает серьезную нехватку людей и танков...»

Бальк бросил ленту и, секунду подумав, сказал:

— Передайте: ясна ли вам задача?

Телеграфист передал.

«Мне все ясно»,— ответил Гилле.

— Вы должны справиться с этой задачей,— снова начал диктовать командующий армией.— Теперь это имеет решающее значение. Мы должны пробиться здесь! Это решает все, иначе... Иначе мы погибнем.

На это Гилле ответил:

«Тотенкопф» накануне вступления в бой. Положение в Будапеште требует ускорения действий».

«Еще бы! — зло усмехнулся про себя Бальк.— Это прекрасно понимают все, от фюрера до последнего солдата».

— Передавайте,— сказал он вслух.— Над этим фюрер уже ломал себе голову...

Телеграфист удивленно посмотрел на него: такие слова о самом фюрере!

— Передавайте же! — прикрикнул Бальк.— ...ломал себе голову и затем так приказал. Вы знаете наше решение. Поэтому необходимо действовать именно так! Как далеко еще осталось? Фюрер может принимать новые решения в зависимости от того, как ему докладывают.

«По нашим подсчетам, четырнадцать километров»,— ответил Гилле.

Командующий армией что-то прикинул в уме. Это уже неплохо! Вышли к Дунаю, держим под огнем все переправы. До Будапешта с юга — четырнадцать километров. Это, действительно, не так уж плохо!

— Отвечайте: решающее значение имеет то, чтобы мы теперь здесь пробились. Я делаю все, что требует фюрер, все, чтобы мы вначале покончили с этим делом здесь.

«Если у нас будут танки и солдаты, то мы все сделаем»,— прочитал он минуту спустя на ответной ленте.

— Так мы и должны поступать!

Обер-лейтенант едва успевал передавать продиктованное, ловя каждое слово, сказанное Бальком, и тут же отстукивая его на клавишах аппарата. Командующий армией теперь уже не стоял у него за спиной. Он ходил по комнате и говорил быстро и жестко:

— Мы эту драму доведем до счастливого конца! Главное — разбить сначала эти силы. Тогда мы достигнем всего остального.

Бальку уже виделось беспорядочное бегство советских войск за Дунай. Его фантазия уже строила по правому берегу этой реки мощную оборонительную линию «Дунайский вал», который надежно прикроет и Австрию, и южную Германию. Генерал уже снимал отсюда одну за другой пехотные и танковые дивизии и перебрасывал их в Чехословакию, в Польшу, в Восточную Пруссию...

Ответ Гилле остудил его.

«Но мы становимся все слабее»,— телеграфировал командир 4-го танкового корпуса СС.

Командующий армией не сразу нашел основательный довод для возражения против этой истины, вернувшей его к сегодняшней обстановке за Дунаем. Уже уходя, на пороге узла связи он остановился, резко обернулся к следившему за ним обер-лейтенанту, язвительно сказал:

— Передайте бригаденфюреру Гилле, что от потасовки никто не становится красивее,


14

Костя Казачков лежал в медсанбате третью неделю. Сначала, казалось, все шло хорошо. Но потом возникло какое-то осложнение. Казачков во время каждого обхода с тревогой прислушивался к разговору Стрижанского с главным хирургом медсанбата Саркисовым. Они перебрасывались отдельными латинскими фразами, в которых Казачков был ни бум-бум, но по выражению лиц и того и другого он чувствовал, что что-то идет не так.

«Неужели отрежут? Ведь обе ноги! Обе! Одна — черт с ней, согласен. Но две?! Кому я тогда буду нужен?!.»

Казачков стал хмурым и неразговорчивым, и если в палату просто так или по делу заходила Никитина, отворачивался к стене. О ребятах из «девятки» он не знал ничего. Воюют. Контратакуют, иногда отходят, вот и все, что удавалось ему понять из нервных рассказов поступавших в медсанбат раненых. И лишь когда он услышал, что с передовой привезли обгоревшего Гоциридзе, он понял, как тяжело было все эти дни его товарищам.

Вместе с веселостью у Казачкова пропал аппетит. Когда Аллочка, иногда приносившая в палату завтрак, обед или ужин, возвращалась за посудой и видела, что он почти ничего не съел, ему было трудно выдерживать ее жалостливый, туманно-скорбный взгляд.

— Ну чего ты так смотришь? — пытаясь улыбнуться, спрашивал Казачков.

Аллочка присаживалась на край его койки, курносенькая и неизменно краснощекая, только со следами усталости в потускневших глазах.

— Поели бы, товарищ старший лейтенант,,, Ведь так и не поправитесь.

— А-а! — он опускал веки или, не мигая, смотрел в потолок.— Все равно без ног останусь.

...В этот день Казачков проснулся рано, только еще начинало светать. За окном палаты, наполовину заколоченном фанерой, серело снежное небо, и было слышно, как в стекла, словно сухой песок, бьется гонимая ветром крупка. Сосед Казачкова, высокий смуглый солдат с черными усами, к чему-то прислушивался. А около двери, бледный, но спокойный, стоял командир медсанбата Стрижанский.

— Товарищи,— тихо сказал он,— положение на нашем участке осложнилось. В двух километрах отсюда немецкие танки с десантом автоматчиков. Мы начали эвакуацию тяжелораненых... Но машин у нас мало. Половину пришлось выделить для подвоза боеприпасов. И я прошу, я не могу приказывать, я прошу тех из вас, кто может держать оружие...

— Где получать? — поднялся солдат с черными усами.

— Не торопитесь, Гелашвили,— взглянул на него командир медсанбата,— я все объясню. Итак, прошу: кто может держать оружие, тот должен прикрыть эвакуацию своих товарищей. Все свободные от погрузки врачи уже заняли оборону. Нам помогают полевой хлебозавод, клуб, почта, редакция — весь второй эшелон штаба. Оружие и гранаты...

— Товарищ гвардии подполковник! — крикнул Казачков.— Прикажите отнести меня... туда, в оборону! Пулемет дайте!

— У вас ранены обе ноги.

— Тем лучше! Страшно станет, убежать не смогу!

Стрижанский грустно улыбнулся.

— Ух ты! — качнул головой Гелашвили, топтавшийся на месте от нетерпения.— Как хорошо сказал, товарищ старший лейтенант! Очень хорошо сказал!

— Оружие и гранаты,— закончил командир медсанбата,— получать внизу, у помпохоза и старшины.

Первым выскочил из палаты Гелашвили, за ним еще несколько человек.

— Товарищ подполковник! — опять крикнул Казачков, видя, что Стрижанский уходит.— Прошу вас... Пулемет!

— Мы вас вывезем, Казачков,— обернулся у двери Стрижанский.

— А Гоциридзе?

— Полковника Гоциридзе мы уже эвакуировали.

По коридору бегали люди, внизу, под окнами, гудели машины, хлопали дверцы кабин. Но все это, постепенно нарастая, перекрывал тяжёлый, беспрерывный гул орудийной стрельбы, в котором уже отчетливо слышались близкие разрывы. Потом снаряды стали рваться ближе, донеслись автоматные и пулемётные очереди.

Закусив губу, Казачков ухватился обеими руками за спинку кровати, подтянулся повыше, чтобы сесть и глядеть в окно. И в тот же миг его оглушил внезапный, громыхнувший где-то вверху, над самой головой, удар. Что-то заскрежетало, зазвенели и посыпались на пол стекла. Закрыв глаза и весь сжавшись, он почувствовал, как в палату хлынула волна морозного воздуха. Запахло кирпичной пылью, гарью и снегом. На улице кто-то кричал, зашумела и, отчаянно сигналя, ушла машина.

Второй снаряд попал в крышу здания и, наискось пробив потолок и стену, разорвался в коридоре. Над койкой Казачкова повисли потолочные балки. В палате заклубился черный сладковатый дым.

«Ну, еще один — и крышка тебе, дорогой Костенька! Только б поскорей и сразу!.. Поскорей и сразу! Э-э, нет! Нет, так по пойдет!..»

Взвыв от боли в распухших, туго перебинтованных ногах, Казачков перевернулся на бок, потом лег на живот и стал осторожно сползать с кровати головой вперед, опираясь на руки. Он закричал, когда с края койки сорвалась и ударилась о выщербленный паркет левая нога. В глазах потемнело. Но он сумел перебороть себя и начал потихоньку подтягивать к краю кровати правую ногу.

Врываясь в разбитое окно, морозный ветер кружил по комнате, полной дыма, крупные серые хлопья снега. На чердаке что-то горело, снаружи рвались снаряды, и теперь Казачков мог уже точно сказать, что бьют «тигры».

— Костя! Костя!

В палату влетела Аллочка. В расстегнутой шинели, без ушанки. Её пушистые рыженькие волосы были растрепаны, лицо испачкано пылью и копотью, губы нервно дрожали: Кости, миленький!.. Скорей, Костя!

— Лапочка -эскулапочка!..

Не слушая, что он говорит, Аллочка подхватила его под мышки, поволокла по полу. Ноги резанула невыносимая боль, и Казачков не сдержался, застонал.

— Ну, потерпи, миленький, потерпи... Скоро... Сейчас... Вынесу я тебя! — задыхаясь, прошептала она над самым его ухом.— Господи! Хоть бы кто-нибудь... Хоть бы кто-нибудь!..

В коридоре, густо дымя, горела стена. От боли и дыма Казачков на минуту потерял сознание и очнулся уже на краю лестницы. Где-то совсем близко длинными очередями бил станковый пулемет. Потом ударила пушка «тигра».

— Костя! — Аллочка беспомощно оглянулась.— Костя, я тебя под коленки возьму... А ты руками... По ступенькам-то, руками... Чтоб больно не было. Понимаешь?

Он понял ее, выгнул спину, уперся обеими ладонями в ступеньку. Обхватив его ноги выше колен, Аллочка сделала шаг вниз. Он переставил руки на следующую ступеньку..« Так они спустились на первый этаж, к выходу, и когда здесь, на свету, Аллочка взглянула в лицо Казачкова, оно было белым-белым, а из прокушенной нижней губы сочилась на подбородок кровь.

Один из пробегавших мимо санитаров помог ей оттащить Казачкова от горящего здания под деревья, в неглубокий окоп, в котором обычно стояли медсанбатовские машины.

— Посиди тут... Тут тихо, холодно только.— Аллочка сбросила с себя обгоревшую шинельку и укрыла ею плечи Казачкова, на котором были только белье и синий байковый халат.— А себе я сейчас что-нибудь достану.— Она присела около него, погладила по голове.— Найду какую-нибудь шинельку. Или полушубок...

— Аллочка! — прошептал Казачков, ловя ее руку. — Век не забуду! Какая ты...

Сразу как-то сникнув, Аллочка не выдернула руки и, казалось, даже не пошевелилась.

— Полюбила ведь я тебя, глупая!.. На горе на свое!..

Казачкову стало жарко. Он рванулся к ней, сжал ладонями ее голову и, ничего не видя, кроме ее грустных синих глаз, стал смотреть ей в лицо, кругленькое, курносое, все в саже и бурой пыли, с тоненькими светлыми дорожками на щеках, по которым одна за другой быстро-быстро катились слезы.

— Пусти, Костя...

— Дай я поцелую тебя... Лапочка!

— Эскулапочка! — улыбнулась Аллочка и, прижавшись на миг губами к пересохшим горячим губам Казачкова, вскочила.

— Куда ты? — крикнул он ей вдогонку.

— Никулин там, лейтенант... Я сейчас... Он легонький.

Казачков закрыл глаза и, дрожа всем телом, привалился к земляной стене окопа. «Ушла... Зачем? Там же все горит...»

Опять очень близко громыхнул снаряд. В том место стены, где было окно палаты, заволакивая черную, жутко зияющую дыру, клубился дым, подсвеченный изнутри красным.

Казачков заметался по окопу, застонал, попробовал ползти, кричал, загребая руками смешанный с землей снег, сумел доползти к самому краю и тут потерял сознание.

Он очнулся, когда его укладывали на носилки два пожилых солдата. Кругом было тихо. Здание медсанбата догорало.

Отвернувшись, чтобы не видеть огня и дыма, и уже ни на что не надеясь, Казачков чужим, равнодушным голосом спросил:

— Аллочка... где?

— Какая такая Аллочка? Решетова, что ль?

— Не знаю... Фамилии я не знаю. Маленькая такая, рыженькая.

— Ну да, Решетова, — сказал солдат, шедший позади. — Нету ее больше, браток. Четверых вынесла, за пятым пошла, а тут снаряд... Ничего не нашли.


15

Атаки противника продолжались весь день, и наиболее тяжело опять было мех бригаде гвардии полковника Мазникова, оборонявшей Каполнаш-Ниек — ключ к магистральному шоссе от озера Веленце на Будапешт. Гурьянов перебросил сюда весь свой противотанковый резерв, получил поддержку полка штурмовой авиации и, чтобы как-то отвлечь противника, даже бросил в контратаку на левом фланге полк самоходчиков.

Часа в три дня, когда генерал вместе с командиром бригады стоял на его наблюдательном пункте, создалось впечатление, что противник выдохся. Его танки и пехота оттянулись на исходные рубежи, но артиллерийский и минометный обстрел переднего края усилился. По всему Каполнаш-Ниек затянутому дымом пожаров, бушевал огонь. Снаряды рвались на ведущих в тыл дорогах, стали нащупывать расположение батарей, долетали сюда, в район наблюдательного пункта.

— Вы были в батальонах, Иван Трофимыч? — медленно поворачивая стереотрубу, спросил командир корпуса.

— На рассвете прошел всю оборону, товарищ генерал.

— Она интересует меня в инженерном отношении. Такой огонь...

— Ночью батальоны окапывались. Потери могут быть только от прямых попаданий...

«Еще семь, восемь, наконец, десять часов, не больше. Но им нужно продержаться. Обязательно продержаться! »

Из соседнего излома траншеи, где стояла радиостанция и телефоны, слышались монотонные голоса связистов, и генерал, вновь наклонившийся к стереотрубе, не заметил, как появился в окопе Кравчук. В упор глядя на командира бригады, начальник штаба негромко сказал:

— На участке Талащенко появились танки.

— Где танки? — обернулся Гурьянов,

— На участке первого батальона, товарищ генерал. Юго-западная окраина Каполнаш-Ниека...

— И сколько?

— Командир батальона докладывает — четырнадцать!

— А пехота?

— На бронетранспортерах.

— Направление движения?

— Со стороны Киш-Веленце.

— Артдивизиону поставить НЗО[7]!—быстро сказал Мазников.

Гурьянов выпрямился:

— Немедленно свяжите меня со штакором. Вызывайте представителя ВВС.

— Есть! Прошу, товарищ генерал! — Кравчук чуть посторонился перед узким выходом в траншею.— Рация рядом.

Грохот, доносившийся с переднего края, стал реже. Пулеметы били только на левом фланге. А еще левее, где между полотном железной дороги, ответвлявшейся к господскому двору Гроф, и проселком стояли в посадке последние машины девятого танкового полка, было совсем тихо.

Пройдя к стереотрубе, командир бригады развернул ее влево, пытаясь отыскать то место, где находилась сейчас «тридцатьчетверка» его сына. Но разглядеть ему так ничего и не удалось. Над полем, над еле заметной темной полосочкой придорожной посадки дрожал серебристо-серый морозный туман...

В семнадцать часов тридцать минут майор Талащенко доложил по радио, что на участке его батальона противник атаку прекратил. Некоторое время спустя об этом же доложили и командиры других мотострелковых батальонов, хотя исход боя был уже ясен и без того. На переднем крае как-то сразу и внезапно все стихло. Лишь изредка у самой земли рассекала медленно синеющие сумерки розовая трасса запоздалой пулеметной очереди да справа продолжали бить по отходящим немцам «катюши».

Дым и туман заволокли горизонт. В центре Каполнаш-Ниека что-то горело, и даже отсюда были хорошо видны багрово-черные колыхающиеся космы огня.

Гурьянов долго смотрел вперед, туда, где еще совсем недавно шел бой, потом обернулся к Мазникову и негромко, как-то странно звучащим голосом, торжественным и, казалось, сдавленным, сказал:

— Когда нас отведут я прикажут вам гвардии полковник, построить вашу бригаду и поклонюсь ей в ноги...

Минут через десять он уехал. Пока его бронетранспортер по развороченному глубокому снегу пробирался к шоссе, совсем стемнело. Навстречу машине косо летел редкий снежок, по полю гулял ветер, и генерал, подняв воротник бекеши, никак не мог согреться.

Дорога на Мартон-Вашар круто поднималась в гору. На подъем бронетранспортер пошел медленней, и Гурьянов, равнодушно глядевший перед собой, вдруг далеко впереди, на гребне высотки, через которую переваливало шоссе, увидел темный силуэт танка.

За первой машиной появилась вторая, потом третья, четвертая... Бронетранспортер, пропуская встречные «тридцатьчетверки», прижался к правой бровке шоссе и сбавил скорость. Теперь можно было хорошо разглядеть номера на башнях танков. Эти номера Гурьянову были не знакомы.

Танки шли навстречу до самого Мартон-Вашара. Новенькие, в белой маскировочной окраске. В ушах у Гурьянова все время стоял железный лязг их гусениц и рев моторов. Но сейчас это не раздражало, а, наоборот, радовало его.

Двадцать девятого января, трое суток спустя, в «Известиях Будапештского котла» появились весьма примечательные строки:

«Зачастую распространяемые вражескими агентами или радиостанциями на первый взгляд благоприятные, но все же неверные сообщения вызвали чрезмерно оптимистическую оценку положения.

Естественно, что, когда через некоторое время узнаешь истинное положение вещей, настроение впадает в противоположную крайность. Именно на этом и спекулирует враг. В нынешних обстоятельствах каждый должен удовлетворяться пока тем, что крупные силы, которые должны нас освободить, ведут ожесточенные бои как между озером Веленце и Будапештом, так и между Эстергомом и Будапештом. Прорыв этих сил извне задержан по тактическим соображениям...»


16

За маленьким столиком в тесной комнатке штаба батальона кое-как устроились полковник Дружинин, Талащенко и капитан Краснов. Замполит, прищурив глаза, весело поглядывал на вызванных в штаб солдат, сержантов и офицеров. Молчаливые и торжественные, аккуратно побритые, при всех орденах и медалях, они приходили сюда, как приходят на праздник, и теперь почтительно ждали его начала.

Наконец Дружинин медленно поднялся, обвел всех усталым спокойным взглядом.

— Дорогие мои друзья,— негромко начал он.— Я приехал к вам в батальон, чтобы вручить партийные документы вновь принятым в члены и кандидаты партии. Хорошее боевое пополнение получает сегодня наша партия, и мы, старые коммунисты, которым выпала честь вступить в ее ряды еще при жизни Владимира Ильича Ленина, рады такому пополнению, гордимся теми, кто становится сегодня с нами в один строй, на правый фланг великого советского народа, в авангард нашей армии.— Начальник политотдела неторопливо надел очки, взглянул на лежавший перед ним список.— Я должен был вручить партийные документы четырнадцати товарищам из вашего батальона. Но вручать приходится только шести. Остальные товарищи — пять человек пали в боях за Родину, трое выбыли в госпиталь. Но об этих людях, о ваших боевых друзьях, и я и вы со мной вместе можем твердо и уверенно сказать, что они делом, каждым своим поступком, пролитой кровью и отданными Родине жизнями заслужили гордое право называть себя коммунистами!..

Авдошин слушал и чувствовал, как глухо и часто бьется у него сердце. Все было сейчас как-то необъяснимо торжественно, полно величия и простоты.

— Вас шесть человек,— продолжал Дружинин.— Это не очень много. Формально не очень много. Но фактически, фактически вы, друзья мои, большая сила, вы — крепкая опора своих командиров и высокий пример для солдат. Вы — передовые воины, и любой ваш шаг должен быть образцом для всех.— Мгновение помолчав, начальник политотдела взял со стола маленькую красную книжечку и, раскрыв ее, прочитал фамилию.— Файзуллаев.

Лейтенант, сидевший впереди Авдошина, вскочил и щелкнул каблуками.

— Я гвардии лейтенант Файзуллаев!..

— Прошу, товарищ гвардии лейтенант.— Дружинин протянул ему книжечку.— Вот ваш партийный билет. Поздравляю вас!

— Спасибо, товарищ гвардии полковник! Доверие оправдаю!

— Вы командир огневого взвода?

— Командир первого огневого взвода истребительное-противотанковой артиллерийской батареи!

— И сколько на вашем личном счету вражеских танков?

— С шестого января батарея подбила семь танков, две самоходки и два бронетранспортера, товарищ гвардии полковник!

— Спасибо, лейтенант! Поздравляю вас с вступлением в партию! — повторил Дружинин.— И если в будущих боях ваш огневой взвод будет воевать так же, как в прошедших, значит, мы в вас не ошиблись. Счастья вам и боевых успехов!

Он крепко пожал руку покрасневшему от смущения и гордости лейтенанту и взял со стола другую красную книжечку...

Наконец очередь дошла до Авдошина, который изнывал от волнения и нетерпения.

— Авдошин, Иван Ермолаевич...

Помкомвзвода поднялся.

— Я гвардии сержант Авдошин!

— Вручаю вам кандидатскую карточку,— сказал начальник политотдела и улыбнулся.— Ну, вас-то я хорошо знаю, Вы наш ветеран! Разведчик! Человек отважный и опытный. Партия смело оказывает вам свое доверие, Иван Ермолаевич! И я надеюсь, что вы оправдаете его. Точно?

— Точно, товарищ гвардии полковник!

— Отлично! — продолжал Дружинин.— И я думаю, что пройдет срок, и вы заслужите право называться членом партии. Тогда я с радостью вручу вам партийный билет.

Чувствуя на лбу капли пота и почему-то виновато улыбаясь, Авдошин взял у начальника политотдела тоненькую книжечку кандидатской карточки, почтительно пожал его крепкую теплую руку и пошел на место.

Вручив последнюю кандидатскую карточку старшине минометной роты Шерстюку, полковник, взглянув на Талащенко и Краснова, сказал:

— Мы тут посоветовались с вашим командованием и приняли одно решение, против которого, я думаю, молодые коммунисты возражать не будут. Мы решили от имени командования написать письма вашим родителям, женам, детям, рассказать о ваших боевых делах, поздравить ваших родных и близких с большим, я сказал бы — с великим событием в вашей фронтовой жизни, со вступлением в партию. Не возражаете?

— Спасибо, товарищ гвардии полковник!

— Значит, решено. А теперь, товарищи, обедать. Говорят, у вас в батальоне повар первоклассный и даже орденом за свою работу награжден. Проверим его поварской талант?

— Проверим!

В роту Авдошин возвращался вместе с Добродеевым. Старшина, мурлыча что-то под нос, весело посматривал по сторонам, деловито отвечал на приветствия встречных солдат. А Авдошин молчал и все старался разобраться в томивших его чувствах. Изменилось ли что-нибудь в нем теперь? Кажется, нет. Единственное, что он осознавал ясно и определенно, — это желание все, что ни прикажут, делать так, чтобы никто — ни начальник политотдела, ни лейтенант Махоркин, ни старшина, шагавший сейчас рядом с ним, чтобы никто и никогда не сказал: «Авдошин-то, а! Подвел! Оскандалился! А мы ему доверяли, в партию приняли!.. »

День был солнечный и теплый. С крыш капало. Накатанный машинами снег на дороге посередине улицы потемнел. Возле длинного сарая, где стояли обозные лошади какой-то части, порхали и дрались воробьи...

— Весна, Ванюша, — сказал вдруг Добродеев. — Только февраль начался, а весной уже здорово пахнет!

— Точно! — согласился помкомвзвода. — Весна!

«Дома», во взводе, Авдошин тщательно вымыл руки, достал из вещмешка лист тетрадочной бумаги, припасенной для писем, и, прикусив нижнюю губу, аккуратненько обвернул свою кандидатскую карточку. Потом положил ее в левый нагрудный карман гимнастерки, вместе с красноармейской книжкой, и для верности под пуговкой заколол карман булавкой.


17

Гоциридзе выжил.

Главный хирург медсанбата Саркисов, Стрижанский да и все, кто видел полковника, когда его привезли с передовой, очень мало надеялись на это. Но теперь они убедились, сколько силы и воли к жизни было в этом невысоком, худощавом, тщедушном на вид человеке. Перевязки он переносил покорно и молча, только иногда бледнел и закрывал глаза; с аппетитом ел, а на седьмые сутки попросил, чтобы ему почитали газету.

Третьего февраля Стрижанский объявил бывшему командиру «девятки», что его решено эвакуировать в тыловой госпиталь, на стационарное лечение.

— Значит, в тираж? — грустно улыбнулся Гоциридзе.

Он лежал на койке неподвижно, весь перебинтованный.

Свободной от тугих белых повязок оставалась только его голова с короткими обгоревшими седыми волосами.

— Зачем же так категорично, Шалва Михайлович!

— Не надо меня успокаивать, дорогой доктор, Я не юноша, мне не двадцать лет, и я ко всему приготовился... Скажите честно: меня еще поставят на ноги?

— Но, к сожалению, не для армии, — честно ответил Стрижанский.

— Плохо. Она без меня обойдется. Но как же я? — словно боясь, что не сдержится и заплачет, Гоциридзе с болью закрыл глаза.— А как же я без нее? Ведь пятнадцать лет!.. Когда отправляете?

— Завтра. Самолетом. Придет санитарный самолет.

Гурьянов появился в медсанбате вместе с Дружининым часа через полтора, когда уже совсем стемнело. Их встретил Стрижанский, по-уставному доложил.

— Проводите в палату,— сухо сказал генерал, снимая папаху и нетерпеливо оглядываясь.

— Прошу раздеться и надеть халаты. Нина Сергеевна! Два свежих халата!..

Открыв дверь в палату, Гурьянов, начальник политотдела и Стрижанский увидели, что у койки Гоциридзе, спиной к двери, сидит какой-то человек в синем медсанбатовском халате.

Гоциридзе открыл глаза и, заметив генерала, сделал движение, которое было похоже на попытку подняться. Встал и обернулся к вошедшим человек в синем халате. Он вытянул руки по швам и, казалось, совершенно растерялся.

— Здравствуйте, Шалва Михайлович,— глуховато сказал Гурьянов, подходя к койке.

— Здравствуйте, товарищ генерал! — Гоциридзе благодарно улыбнулся и, уловив во взгляде командира корпуса вопрос, пояснил: — Земляка вот встретил, товарищ генерал. Поговорили...

— Гвардии красноармеец Гелашвили! — доложил человек в синем халате.

Бывший командир «девятки» продолжал:

— Он завтра возвращается в часть, а меня... Вы знаете?

— Да.

Гурьянов сел на стул, с которого минуту назад поднялся Гелашвили, пощупал зачем-то одеяло, осмотрелся. Гоциридзе незаметно кивнул своему земляку, словно говоря: «Иди, дорогой, мы еще увидимся. Мне нужно поговорить». Тот мгновенно понял его и снова вытянулся.

— Разрешите быть свободным, товарищ генерал?

— Да, да, отдыхайте.

Проводив его взглядом до двери, Гурьянов повернулся к бывшему командиру «девятки»:

— Плохо получилось, Шалва.

— Плохо, Иван Никитич,—согласился Гоциридзе.—Совсем плохо.

Дружинин пододвинул свою табуретку ближе к койке:

— Вы оба сгущаете краски. Сейчас наша медицина на высоте. Заклеют тебя, Шалва Михайлович, заштопают так, что от новенького не отличишь.

Гоциридзе невесело усмехнулся, прикрыл глаза:

— У нас в Грузии есть пословица: если посуда треснула, ее лучше разбить и выбросить. Все равно сама разобьется, да еще в самый неподходящий момент. Что теперь из меня? Мандарины и лимоны разводить? Только на это и гожусь.

— И то дело, — подхватил Дружинин. — А мы с Иваном Никитичем войну закончим, сдадим корпус тем, кто помоложе и покрепче и курортничать к тебе приедем. Цинандали пить.

— В моих краях, Николай Филиппович, не цинандали, — поднял веки Гоциридзе. — У нас вино давят из сорта «изабелла».

— Тоже не возражаем!

— Обязательно приезжайте! Я хорошо вас встречу. Как братьев.

— Спасибо!

В палате стало тихо. Каждый чувствовал, что говорит что-то не то, совсем не то, что нужно, чем переполнено сердце. За окном чуть слышно трещал в отдалении движок, и неяркая электрическая лампочка, висевшая под самым потолком, изредка мигала.

— Как наши? — спросил Гоциридзе. — Наступают?

— Там, где нас били, другие сейчас наступают. Как раз по тем местам. А корпус уже перебрасывают в Будапешт, в Буду.

— «Девятку» тоже?

— Твой полк...

«Мой! » — с горечью подумал Гоциридзе.

— ... твой полк пока в резерве, Шалва Михайлович. Ждет людей и технику.

Гоциридзе снова опустил веки, вытянул вдоль тела обмотанные бинтами руки.

— Полковник устал, товарищ генерал, — склонился к Гурьянову Стрижанский.

Командир корпуса поднялся. Встал со своей табуретки и Дружинин. Услышав шорох и движение, Гоциридзе открыл глаза:

— Уходите?

— Пора, Шалва Михайлович. Тебе надо отдохнуть перед дорогой. Ну!.. — Гурьянов бережно взял его небольшую седую голову, с минуту смотрел в глаза, потом поцеловал.

Молча попрощался с Гоциридзе Дружинин.

— Поправляйся, это самое главное, — доставая из кармана платок, сказал наконец начальник политотдела. — И нас не забывай. Пиши.

— Не забуду, дорогие мои. Никогда не забуду. И вас, и все, что было. Никогда!


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Юго-запад

1

В Будапеште продолжались уличные бои. Во второй половине января противник был согнан в правобережную часть города и к началу февраля подчиненные Пфеффер-Вильденбруху немецкие и венгерские части контролировали уже не более двух третей Буды, удерживая в своих руках лишь районы Розовой горы, Вермезе, Южного вокзала, королевского дворца, политехникума и развалин древней цитадели на горе Геллерт.

Советские войска сжимали кольцо с трех сторон. С четвертой, с востока, из-за Дуная, круглые сутки била по врагу артиллерия, стоявшая на улицах и в парках Пешта. Над холмами Буды, не рассеиваясь, висело черное густое облако дыма. Улицы были завалены обгоревшими машинами, сорванным с крыш железом, битым стеклом. Зимний ветер кружил по выщербленным мостовым клочья бумаг и какое-то тряпье, свистел в пустых дырах окоп, белесые космы поземки путались в обрывках проволочных заграждений.

Оборванный, голодный, озверевший враг уходил в бесконечные подземелья Буды, поднимался на верхние этажи и чердаки домов, огрызался из пулеметов и автоматов, отбивался гранатами, минами, фаустпатронами, оставлял в тылу советских частей снайперов-диверсантов и фанатиков из «Скрещенных стрел».

Пфеффер-Вильденбрух не видел ни пожаров в Буде, не слышал ни выстрелов, ни грохота орудий. Он по-прежнему укрывался в своей штаб-норе под тяжелой каменной громадой королевского дворца. Командиры частей наперебой докладывали ему о потерях, о дезертирстве, о нехватке боеприпасов. Танки и автомашины по существу уже нечем было заправлять. Транспортные самолеты больше не приземлялись, и многое из того, что они по ночам сбрасывали на парашютах — продовольствие, патроны, а один раз даже мешок с железными крестами, попадало в Дунай или в расположение советских войск.

С наступлением сумерек солдаты уходили с передовой, шарили по бункерам в поисках пищи. На окровавленном асфальте улиц возле разорванных снарядами лошадей эсэсовцы из-за куска конины убивали друг друга. Военный комендант Будапешта генерал Эрне Ченкеш отменил всякое снабжение населения продовольствием. Он же официальным рапортом доложил Вильденбруху, что в Буде по самым ориентировочным подсчетам скрывается семьдесят тысяч дезертиров. Семьдесят тысяч! Пять укомплектованных пехотных дивизий! Убитых перестали хоронить. Отмечены случаи заболевания тифом...

По нескольку раз в сутки командующий обороной Будапешта радировал в штаб армии и даже пытался связаться со ставкой. Но эфир отвечал холодным молчанием. Только дважды, четырнадцатого и двадцать третьего января, Гитлер в специальных радиограммах напомнил Вильденбруху, что он обязан «держаться до тех пор, пока не пробьет час освобождения».

Бледный и внешне спокойный, Вильденбрух читал эти радиограммы со злобной горечью в душе. «Вероятно, и я поступал бы точно так же. Ставка не хочет, чтобы я и мои солдаты достались русским в качество пленных. А чтобы нас переколотить, нужны силы и нужно время. Много сил и много времени. И, конечно, ставке выгодней, чтобы десятки советских дивизий были прикованы к Будапешту, а не наступали там, у Кенингсберга, у Бреслау, у Франкфурта-на-Одере... Нечеловеческая логика войны! »

Четвертого февраля, перед самым рассветом, когда Пфеффер-Вильденбрух наконец заснул, в дверь его подземного кабинета торопливо и громко постучали. Вильденбрух очнулся, прищурился от яркого света настольной лампы, повернул на стук голову:

— Да! Войдите!

Вошел Ульрих фон Дамерау.

— Ну что там такое? — недовольно зевнул Вильденбрух,

— Радиограмма из ставки.

— Что?

— Радио из ставки.

Отпустив адъютанта, Вильденбрух достал из сейфа свой личный шифр, с затаенной надеждой сел к столу: вдруг это санкция на капитуляцию? Он прочитал расшифрованную радиограмму дважды и только потом откинулся на спинку стула.

«Два года назад так же было с Паулюсом».

То, что сообщала ставка, несколько часов спустя опубликовали все берлинские утренние газеты. «В связи с успехами немецких войск под Будапештом» фюрер присвоил Пфеффер Вильденбруху звание генерал-полковника войск СС. Кроме того, он был награжден дубовой листвой к рыцарскому кресту. Такие же награды получили командир 8-й кавалерийской дивизии СС бригаденфюрер Румор и командир 22-й кавалерийской дивизии СС бригаденфюрер Цехентер.


2

Узенький переулок, наискось выходящий к улице, пустые дома, в окнах почти ни одного стекла, какие-то солдаты на двух «студебеккерах» с прицепленными гаубицами, черные голые деревья и грязный снег под ногами — это все, что увидел Саша, первым вывалившись из кузова машины. Командир взвода управления лейтенант Чибисов уже стоял около артиллеристов и о чем-то говорил с их командиром.

— Значит, этот домик свободен? — спросил Чибисов.

— Да мы его и не занимали, товарищ лейтенант, — ответил артиллерист. — Мы что? Одну ночку постояли, постреляли и теперь вот сматываемся.

Командир взвода управления повел своих солдат через сорванную с петель калитку в глубину пустынного небольшого садика. Здесь стоял уютный одноэтажный особнячок. Правда, во многих его окнах тоже не хватало стекол, но он был целее других домов.

В особняке было пусто и холодно. На кухне белела газовая плита, в ванной комнате все было в порядке, только треснуло зеркало над умывальником, в кабинете — маленькой комнатке с двумя окнами в сад, на письменном столе — телефон, рядом, на тумбочке, — большой радиоприемник, «телефункен».

Позади, у двери, послышался кашель. Саша и Чибисов обернулись. На пороге комнаты стоял высокий сухощавый старик, очень хорошо одетый, в пальто с бобровым воротником, в мягкой темной шляпе. Он снял шляпу, вежливо поклонился и, помогая себе руками, стал мучительно что-то вспоминать.

— Драсту-те! — наконец сказал он.

Чибисов понял, что это означает «здравствуйте», и весело ответил:

— Привет, папаша! В чем дело?

Мадьяр заговорил, с трудом вспоминая русские слова. Из них кое-как можно было понять только «хозяин», «дом», «магазин галантерея-парфюмерия», «наци», «салашиста» и «забрала».

— Sprechen Sie deutsch? — спросил вдруг старик, внимательно глядя на Чибисов а из-под лохматых бровей.

— Ja, ja, etwas, — ответил тот весьма спокойно, с независимым видом. Он действительно говорил немного по-немецки. Помнил то, что дала школа, и то, чему научился на фронте.

Старик представился теперь более основательно. Его зовут Йожеф Хайду, он владелец небольшого галантерейно-парфюмерного магазина, который «забрали проклятые немцы», живет сейчас здесь же, но только в бункере. Он видит, что русские солдаты хотят стать на постой в его доме, и абсолютно не возражает против этого. Наоборот, он весьма и весьма рад и немедленно прикажет своей прислуге привести комнаты в порядок.

— Данке! — кивнул Чибисов. — Спасибо!

Хозяин ушел, и очень скоро в комнате появилась миловидная черноволосая девушка лет девятнадцати, в старой потертой шубке. Саша даже крякнул от удивления и восхищения, многозначительно глянул на Чибисова: «Вот это, товарищ гвардии лейтенант, я понимаю! Вот это краля! »

Он развернулся вовсю. Переставляя по своему вкусу мебель, перестилал дорожки, закрывал ставнями выбитые окна. Потом, взобравшись на стол, стал снимать со стены изображения Иисуса Христа и девы Марии. Они, по его мнению, были в штабе батальона совершенно липшими.

И вот тут-то он услышал наконец ее негромкий сердитый голос:

— Нем сабад[8].

— Чего? — оторопело спросил Саша, обернувшись.

Девушка смотрела на него рассерженными глазами, но улыбка уже таилась на ее смуглом, как у цыганки, лице: трудно было не улыбнуться, видя растерянную и глупую физиономию Зеленина.

— Нельзя, что ль? — он подкрепил свой вопрос выразительным жестом.

Девушка кивнула.

— Ну, нельзя так нельзя. Мы ваши обычаи уважаем. — Саша спрыгнул со стула. — Только бог теперь никому не поможет, ни твоим хозяевам, ни фрицам.

Он подошел к девушке, положил ей руку на плечо и сквозь вылезший мех шубки почувствовал, как она вздрогнула. Черные глаза ее вопросительно и настороженно остановились на лице Зеленина. Тот несколько раз ткнул себя пальцем в грудь:

— Я Саша! Саша! Иртем[9]?

— О! Иртем, иртем!

— А ты? Ты кто?

Девушка смутилась.

— Маришка... Ма-риш-ка! — Потом, словно найдя выход, повернулась к иконе. — Мария.

— Ага! — повеселел Саша. — Теперь понятно. Значит, ты — Маша, а я — Саша. — Он протянул ей руку. — Давай знакомиться: Саша — Маша.

— Маша? — переспросила девушка.

— Точно, Маша! По-русски так. — Зеленин ласково потрепал ее по остренькому плечику. — Эх, хороша ты, Маша! Да жаль, что не наша!

Когда Талащенко и Краснов появились в особнячке штаба, они увидели трогательную картину: Саша, весело переглядываясь с Маришкой, подметал щеткой пол, а девушка вытирала мокрой тряпкой подоконник. Боясь спугнуть трудолюбивого ординарца и его помощницу, командир батальона и замполит остановились на пороге. Ни Зеленин, ни Маришка не видели их. Улыбаясь друг другу, они были очень увлечены делом. Лишь случайно обернувшись, Саша наконец заметил командира батальона и со щеткой, как с винтовкой, замер по стойке «смирно».

— Вольно, вольно! — весело сказал Талащенко, проходя в комнату и осматриваясь.

Маришка залилась краской, спрятала грязные руки с тряпкой за спину и, сделав что-то наподобие книксена, исчезла.

Талащенко бросил на стол планшетку, сел в кресло:

— Значит, уже познакомились?

— Сама помогала, товарищ гвардии майор, добровольно. — Саша переступил с ноги на ногу. — Машей ее зовут. А по ихнему — Маришка. Прислуга она хозяйская, пролетариат, как говорится. А пролетарии всех стран...

— Добре, добре, — понимающе кивнув, перебил его Талащенко. — Но все хозяйственные дела пока отставить. Разыщи капитана Уварова... Ну, который вместо Никольского.

— Понял, товарищ гвардии майор!

— Пусть к двадцати ноль-ноль вызовет всех командиров рот и отдельных взводов.

— Есть! — Зеленин шагнул к двери, но у самого порога вдруг остановился. — Разрешите узнать, товарищ гвардии майор? Выходит, уезжать отсюда скоро будем? — спросил он потускневшим голосом.

— Уезжать, Саша, не будем. Пешком пойдем,


3

Круто обогнув старую бомбовую воронку, «виллис» командира бригады свернул налево и вылетел на прямую узкую улицу. Шофер прибавил газу и пригнулся к рулю, глядя вперед сквозь пробитое пулей с желтыми разводьями стекло,

— К немцам не завезешь? — нахмурился Мазников.

— Будьте спокойны, товарищ гвардии полковник! Уж если мы куда с вами один раз съездили, не ошибусь.

Впереди и по сторонам, за разбитыми домами, слышалась частая автоматная и пулеметная стрельба. Далеко слева, выстрел за выстрелом, били орудия. Надрывно ревя моторами, над улицей сверкнула крыльями пара истребителей. Командир бригады даже не успел разглядеть их.

Каменные плиты тротуара были завалены сбитой со стен штукатуркой, сорванными, покосившимися при падении вывесками. Грязно-белый, смешанный с земляной пылью и копотью снег припорошил сгоревшие изуродованные машины, опрокинутые повозки, окоченевшие трупы лошадей.

Повернули направо, и сразу же за углом дома водитель притормозил. Метрах в ста догорало трехэтажное каменное здание. В его окнах, густо дымясь, шевелилось косматое рыжее пламя. Рядом на круглой афишной тумбе трепыхались на ветру желтые клочья какого-то объявления на двух языках, немецком и венгерском. Верх тумбы был выщерблен снарядом.

Придерживая планшетку, Мазников вылез из машины, быстро зашел в подъезд напротив. Еще вчера вечером, в ярком свете зарева, он приметил это место по размашистой надписи чем-то черным: «Проверено, мин нет. Щегольков». Чуть ниже этой надписи теперь была выведена другая: «Проверено, бору тоже нет. Авдошин». Этот «ориентир» обозначал командный пункт первого мотострелкового батальона. Оставалось только пройти во двор и свернуть во входной тамбур полуподвального этажа,

Талащенко, согнувшись, сидел на корточках под широкой лестницей и хрипло кричал в телефонную трубку:

— Слушай, Братов! Что там у тебя? Громче! Громче, говорю! Эге! Батарею! С батареей, извини за выражение, и дурак возьмет. Нет у меня сейчас батареи. Поддерживает Бельского!.. Ты куда вышел? К перекрестку? Ну добре!..

Увидев командира бригады, он сунул трубку телефонисту, распрямился.

— Как дела? — не дав ему доложить, спросил Мазников.

В его голосе Талащенко почувствовал усталость и раздражение. Командир бригады наверняка был недоволен тем, что батальон, упершись в один из ключевых кварталов, всю ночь протоптался на месте, в то время как его соседи, хоть и медленно, стараясь не оголять флангов, но все-таки продвигались в общем направлении к горе Святого Геллерта.

— Пытаемся выйти к площади, товарищ гвардии полковник, — невесело сказал командир батальона.

Мазников достал из внутреннего кармана шинели очки:

— Давай-ка по карте разберемся.

Во дворе около самого тамбура со звонким металлическим треском разорвалась мина, потом другая. Голубовато-розовое пламя ярко осветило грязные, в затоптанном снегу, ступеньки и стену дома напротив. В проем двери, громко ругаясь, влетел Бельский и стал разглядывать только что пробитую осколком полу полушубка.

— Ты чего явился? — недовольно спросил Талащенко. — Телефона нет?

— Да тут недалеко, решил сам. — Бельский наконец разглядел в полутьме подъезда командира бригады. — Разрешите доложить, товарищ гвардии полковник?

— Слушаю.

— Делегация со мной. От местного населения. Еле живы... Разрешите?

— Кто такие?

— Одну минутку, извините, — командир роты выглянул из двери и махнул кому-то рукой.

В тамбур, пригибаясь, быстро вошли пожилой темнобородый человек в темном пальто, без шляпы и мальчишка лет четырнадцати, в драном лыжном костюме неопределенного цвета.

— В чем дело, капитан? — с раздражением спросил Мазников.

— Доложите все полковнику, — приказал чернобородому командир роты.

— Вы позволите, господин полковник? — по-русски, почти без акцента, спросил тот.

— Слушаю.

Где-то очень близко опять увесисто ухнула мина. Чернобородый оглянулся на дверь, потянул мальчика за рукав в глубь тамбура.

— Насколько я понимаю, войска господина капитана, — он галантно поклонился в сторону Бельского, — намерены выбить противника из дома на углу этой улицы и приготовили пушки...

Командир бригады перебил его:

— Откуда вы знаете русский язык?

— О! — мадьяр горестно качнул головой. — Я знаю еще шесть языков: польский, сербский, чешский, английский, немецкий и испанский... Было время, когда я читал в университете славянскую филологию. Но потом, после победы Гитлера в Германии... Сами понимаете... Меня выгнали с благословения его высокопревосходительства регента... Потомки княжеского рода Эстергази приютили меня, взяли к себе библиотекарем;..

Он покосился на Талащенко, который доставал из пачки сигарету. Комбат понял этот взгляд, протянул чернобородому пачку..........

— Благодарю, господин майор... Этот дом, о котором я только что говорил, — продолжал он, закурив, — принадлежит одной из ветвей семейства Эстергази по женской линии, людям по-своему высокой культуры, потомкам тех, у кого когда-то жил и работал великий Иосиф Гайдн... Правда, их давно нет в Венгрии. Как только началась война, они эмигрировали в Америку... Но осталась ценнейшая библиотека, собрание фарфора... Наци не успели все взять, только картины, по личному приказанию Геринга. — Он стал говорить сбивчивей, взволнованней, но по-прежнему на слишком правильном русском языке. — О, я понимаю, есть военная необходимость... Когда говорят пушки — молчат музы. Но... Этот дом — исторический и архитектурный памятник. Он построен полтора века назад, может быть, даже больше... В нем бывали Михай Верешмарти, Арань, Ференц Лист... И там — ценнейшая библиотека, около пятидесяти тысяч книг...

Командир бригады движением руки остановил его:

— Прошу покороче. Ваша просьба?

— Нельзя губить этот дом, господин полковник! — мадьяр вдруг повалился на колени. — Нельзя губить! Нельзя! Нельзя! Разве книги?.. Разве вещи?..

Бельский подскочил к нему, поднял, с упреком сказал:

— Додумался тоже!

В тамбуре подъезда стало тихо. Мадьяр достал из кармана пальто клетчатый носовой платок, вытер глаза.

— Мы не можем ждать, пока немцы сами уйдут из этого дома, — сухо сказал Мазников. — Бельский, что у них там?

— Крупнокалиберные пулеметы на очень выгодных позициях. На втором этаже. Всю роту положат.

— Мой Лайош проведет вас, проведет! — горячо заговорил мадьяр. — Через двор надо пройти, сзади. Лайош знает все, знает тут каждую щель...

Он повернулся к мальчишке и спросил у него что-то по-венгерски. Тот кивнул.

Командир бригады взглянул на Талащенко:

— Как решим?

— Можно попробовать.

— О! Благодарю вас! — метнулся к нему чернобородый. — Венгерский народ скажет вам спасибо!.. Благодарю вас!

— Ладно, ладно... Бельский, бери хлопца, и давай! Только посмотри все, По телефону доложишь.

— Ясно!

— А ты, папаша, пока останешься тут.

— Я понимаю, — горько улыбнулся мадьяр. — Вы опасаетесь ловушки, провокации... Совершенно напрасно. Я честный человек. Я... Я жертвую своим единственным внуком...

Он подошел к мальчику, обнял его, поцеловал в голову и сказал только одно короткое слово. Можно было без перевода понять, что это слово «иди». Потом повернулся к Мазникову, начал нерешительно, словно стыдясь:

— Я понимаю, это неприлично. Ни к месту. Но мой Лайош... Он двое суток ничего не ел. Угостите его. Хлебом. Совсем немного хлеба, и больше ничего. Я старик, а ему надо расти. Молодой неокрепший организм.., Мальчик изучает языки. Теперь мы начнем русский..,

— Саша! — позвал Талащенко.

Зеленин возник откуда-то из темноты под лестницей, вытянулся, как на строевом смотру. Одна штанина его пестрого маскхалата была заправлена в сапог, другая свисала до самого пола.

— Накорми чем-нибудь этих... товарищей. Найдется?

— Найдется, товарищ гвардии майор! Факт, перед заданием надо заправиться, как положено. — Зеленин подмигнул Лайошу: — Пошли! И ты, папаша! Сейчас мы быстренько организуем,

Авдошин появился из-за горы битых кирпичей, покрытый бурой пылью и от бездействия злой.

— По вашему приказанию, товарищ гвардии капитан!

— Вот что, сержант, — раскуривая отсыревшую папиросу, взглянул на него Бельский. — Домик этот приказано из орудий не трогать. Сверху приказано. Исторический памятник, говорят... А заткнуть глотку немцам надо,

— Ясно!

— Возьми тройку хороших ребят, и с богом! Проводит вот этот парнишка. — Бельский кивнул на притулившегося в уголке комнаты Лайоша. — Надо с тыла зайти. Минометчики пока постреляют, прикроют, когда вам улицу придется переходить. Понял?

— Проще пареной репы, товарищ гвардий капитан.

— Кого возьмешь?

Помкомвзвода прикинул что-то в уме.

— Бухалова, — наконец сказал он и, заметив, что командир роты поморщился, пояснил: — Он здорово гранаты бросает, Как по заказу. Коробкина еще возьму и Отара Гелашвили.

— Зачем Гелашвили? Он только вчера из медсанбата.

— Обидится, если не возьму, товарищ гвардии капитан.

— Ладно, действуй!

— Есть действовать! — Авдошин взглянул на парнишку. — Тебя как зовут-то? Ференц? Иштван? Штефан?

— Лайош.

— А! Лайош! Лайош Кошут, в общем...

— Нынч, Мартон Лайош.

— И так добре. Пошли, Мартон Лайош, спасать вашу историческую ценность!

Группа Авдошина прошла через здание, в котором закрепилась рота, и очутилась у пролома стены, выходящей на соседнюю улицу. Здесь лежали солдаты третьего взвода.

— Немец далеко, ребята? — спросил Авдошин.

— В угловом.

— А напротив?

— Напротив вроде нету.

— Проскочить можно?

— Постреливает. Побыстрей надо.

— Спасибо, браток, за разъяснение. — Авдошин обернулся к своим товарищам, махнул рукой. — Пошли, гвардия! По одному!

Сам он метнулся через улицу первым. Но не успел добежать и до середины, как автоматная очередь чиркнула по асфальту возле его ног. «Вот черт! Откуда он, гад, видит? »

Вторым на ту сторону стремительным рывком переметнулся Лайош, за ним — Гелашвили, Бухалов и последним — Коробкин. Никого не зацепило. Только у Бухалова пуля вскользь царапнула по прикладу автомата, оставив на нем неглубокий прямой желобок.

— Спасибо, по гранатам не вдарило, — пробормотал он, качая головой, — А то был бы салют в память Леньки Бухалова.

Авдошин юркнул в какой-то узенькой коридорчик и негромко позвал остальных.

— Вот что, гвардия, раз фрицы стреляли, значит, они нас заметили. По этому случаю — не чухаться, а действовать! Осталось нам недалеко, метров двести. Будем пробираться дворами. Провожатый есть.

Впереди, в конце улицы, стали рваться мины. Помкомвзвода прислушался.

— Наши бьют, прикрывают. — Он легким кошачьим шагом подошел к выбитому окну, выглянул наружу. — Точно. Пора двигаться.

Прижимаясь к стене дома, они быстро миновали двор и оказались в соседнем двухэтажном особнячке. Теперь осталось самое сложное — пересечь переулок и зайти в тыл того здания, в котором находились крупнокалиберные пулеметы немцев.

Переулочек был тих и пустыней. «А попробуй сунься! — усмехнулся помкомвзвода. — И постригут и побреют».

Посмотрев направо, он заметил обломки сгоревшего грузовика, около которого валялись два убитых немца. «Придется воспользоваться».

— Начинай, Отар! — обернулся Авдошин к Гелашвили. — До машины — и камнем. Мы в случае чего прикроем.

Выскочив из подъезда, Гелашвили в несколько прыжков очутился около грузовика, и сразу же послышался размеренный стук немецких пулеметов. Но противник стрелял совсем в другую сторону, туда, где была рота.

Переждав минуту за грузовиком, Гелашвили бросился на противоположную сторону переулка и там залег за каменным парапетом ограды.

— Коробкин! — скомандовал помкомвзвода.

Пошел Коробкин, за ним — Бухалов. В подъезде остались Авдошин и Лайош.

— Ты чего дрожишь-то? — спросил помкомвзвода. — Боязно? Эх ты, парень! Тебе бы сейчас за партой штаны протирать! На-ка вот тебе мою каску на всякий случай. И треба двигаться. Давай! А я прикрою.

Через переулок пробрались благополучно.

— Показывай, куда теперь?

Лайош, видно, понял, о чем его спросили, и показал рукой налево, в садик с низенькими декоративными кустиками.

— Ишь ты, стратег! — засмеялся Авдошин.

Парнишка водил их по захламленным задворкам, через пустые сараи, опять мимо какого-то садика. Здесь, подсекая кустики, одна за другой шлепнулись две мины. Наконец пробрались во двор особняка. Сюда выходили две двери.

Залегли. По ту сторону дома слышались длинные пулеметные очереди. Это рота Бельского отвлекала противника огнем.

— Гелашвили и Бухалов — направо, мы с Коробкиным — прямо, в эту дверь! — скомандовал Авдошин. — А ты, паря, — он тронул Лайоша за плечо, — а ты лежи тут и не рыпайся! Тут, понял? Иртем?

— Иртем, — заикнувшись, ответил тот.

Подъезд встретил Авдошина и Коробкина пустотой и безмолвием. Все двери были распахнуты настежь, по безлюдным комнатам гулял ветер. На ступеньках лестницы валялись рваные женские платья, мятые газеты, ящики, вынутые из письменного стола, пустые коробки из-под сигарет, разбитый абажур настольной лампы, растрепанные книги.

Авдошин прислушался. Пулеметы молчали, и сюда очень явственно доносилась лишь трескотня автоматов.

— Двинулись, — кивнул помкомвзвода и первым стал подниматься по ступенькам, стараясь не шуметь и ни за что не задевать ногами. Коробкин с автоматом наизготовку шел сзади.

Первый пролет лестницы, до бельэтажа, миновали спокойно и остановились около двери. Она была сорвана с петель, висела перекосившись, и в дверной проем был виден хаос разграбленных комнат. Сквозило. Под ногами мягко шелестели припорошенные снежком клочья каких-то бумаг.

— Как поднимемся на второй, ты — направо, я — налево.

— Ясно!

Последний пролет лестницы они прошли, останавливаясь почти на каждой ступеньке и прислушиваясь. Неожиданно, Авдошин даже вздрогнул, пулемет заработал совсем близко, в комнате налево. Коробкин метнулся направо и мгновенно исчез за дверью.

Оглядевшись, Авдошин переступил порог и сразу нос к носу столкнулся с немцем. Тот, на ходу застегивая штаны, вышел из большой комнаты, в которой во всю стену были видны длинные полки с книгами. Встреча была настолько неожиданной, что оба они, и помкомвзвода и немец, несколько мгновений обалдело глядели друг на друга. Но Авдошин оценил создавшуюся обстановку несколько раньше, чем это сделал его враг, вскинул автомат и ударил прикладом в белое, с выпученными глазами лицо эсэсовца. Что-то хряснуло, и немец, привалившись к стене, медленно сполз на пол.

Авдошин влетел в комнату.

У окна с выбитыми стеклами возились возле пулемета три немецких солдата. Другой пулемет стрелял, и около него тоже было трое. Седьмой немец, сидевший на полу в углу с котелком в руках, увидев Авдошина, вскочил, тихонько взвизгнул и схватил прислоненный к стене автомат. Котелок вывалился из его рук и с грохотом покатился по полу.

Авдошин дал длинную очередь, вторую, третью и скорее почувствовал, чем увидел, как заметались, падая на пол, вражеские солдаты. Он слышал их крики и все стрелял и стрелял, не двигаясь с места...

Очнулся он от звонкой тишины, внезапно заполнившей комнату. Диск кончился. По стенам медленно вилась затхлая кирпичная пыль.

Авдошин сменил диск и выскочил посмотреть, что с Коробкиным. Там, куда тот ушел, тоже стояла тишина.

Помкомвзвода заглянул в одну дверь, в другую и, только пройдя две смежные комнаты, в третьей, на захламленном, истоптанном паркетном полу, среди пяти или шести мертвых эсэсовцев увидел Коробкина. Тот лежал неподвижно, поджав ноги и раскинув руки. Низенький тщедушный немецкий солдат, сидя на корточках, деловито выворачивал его карманы.

— Хенде хох! — заорал Авдошин, вскидывая автомат.

Немец от неожиданности подскочил на месте, упал и выстрелил из пистолета.

— Не хочешь, с-сука?

Прижавшись к косяку двери, помкомвзвода дал длинную, яростную очередь. Солдат чуть приподнялся, словно хотел встать на четвереньки, и вдруг повалился на бок, щекой в разодранную, выпотрошенную подушку.

«А Митя-то... Погиб Митя Коробкин. Ах, Митя, Митя! Шестерых уложил и погиб... »

Авдошин склонился над ним, поднял на руки и, шатаясь, тяжело понес вниз по лестнице.


4

Виктор и Снегирь молча посмотрели друг на друга, и каждому стало ясно, о чем думает сейчас их товарищ и однополчанин гвардии старший лейтенант Костя Казачков.

Похудевшей рукой Казачков медленно разглаживал вытертую байку серого медсанбатовского одеяла и, не мигая, глядел в окно напротив. Там за стеклом виднелись голые ветки высокого дерева, трепещущие на ветру, и летящие по небу низкие, угрюмые тучи.

— А меня послезавтра в тыл отправляют, — вдруг сказал он.

— Точно?

— Точно. До сих пор думали, что спасут ногу. Я упросил оставить здесь, чтоб потом полк не потерять... А вчера сам Саркисов опять приходил. И Стрижанский тоже. Не выдержала моя ножка, гниет. Отхватят...

Снегирь наклонился к койке:

— А може, они той... не разобрались?

— Разобрались, Снегирек! — вяло улыбнулся Казачков. — Три недели разбирались. Теперь точка! Тыл, и по чистой на гражданочку! В сапожники!

— В сапожники! — сердито передразнил его Мазников. — Сейчас такие протезы делают — в балете выступать будешь! В сапожники!..

— Костыль, комбриг, по тросточка — хочешь берешь с собой, хочешь нет. И потом, ты только не обижайся, имея две свои, одной чужой ноги не жалко. Это уж как водится.

Казачков замолчал и опять начал разглаживать на груди одеяло. Нет, уже не было в нем той веселости, жизнерадостности и легкомыслия, которые с первой же встречи и удивили и привлекли к нему Виктора Мазникова. На высоком лбу Казачкова появились морщины, скулы обтянуло, а в глазах все чаще светилось какое-то новое выражение — смесь озлобленности, равнодушия ко всему и тоски, тоски...

— Значит, пропал Андрюша? — вспомнил вдруг Казачков об Овчарове. — Хороший был парень... А кто ж теперь на моем месте?

— Рудаков своего привез, — сказал Виктор,

Снегирь поморщился:

— Хлопец, кажись, ничего, только, по-моему, малость нос задирает,

— Немножко есть, — согласился Мазников.

— А сам хозяин?

— Хозяин — мужик неплохой. Три ордена Красного Знамени! Один еще за Халхин-Гол. Мне пока нравится.

— Нашему брату понравиться трудно, — усмехнулся Казачков. — Я помню, когда вместе с Гоциридзе приехал, весь полк.,, это... с любопытством приглядывался. До первого боя.

В палату вошла дежурная сестра в белом халате и в белой косыночке, чем-то напомнившая Виктору Никитину.

— Заканчивайте, товарищи, — официальным тоном сказала она. — Подполковник разрешил полчаса, а вы разговариваете без двух минут уже час.

— Неужели час? — удивился Снегирь.

— Без двух минут час.

Казачков повернулся к сестре и улыбнулся так, как улыбался всегда:

— Мариночка! Золотко! Мы ж три недели не виделись. Да еще эвакуировать меня хотят. Хоть по часу за неделю отпусти.

— И немножко авансом на будущее, — добавил Мазников.

Сестра устало отмахнулась.

— Не уговаривайте, пожалуйста! Порядок есть порядок. А кроме того, товарищ старший лейтенант, — строго взглянула она на Казачкова, — вы, вероятно, забыли, что у вас сейчас перевязка?

— Перевязки, перевязки! А какой толк?!

Глаза Казачкова опять потускнели. Друзья должны уходить, и кто знает, когда он теперь с ними увидится и увидится ли вообще. Разговаривая с Мазниковым и со Снегирем, он как-то забыл и о своей ноге, и о своем одиночестве, и о безрадостном будущем калеки, которое он каждую ночь рисовал себе все мрачней и мрачней. Они сейчас уйдут, и он останется один, наедине со своими невеселыми раздумьями о том, что ждет его впереди. Длинная дорога, сначала в кузове грузовика, потом — в пропахшем карболкой санитарном поезде, потом... Потом опять госпитальная белая палата, койка, перевязки, операция, глаза врачей, не умеющие, хоть и пытающиеся скрыть правду...

— Ну держи, Костя! — Мазников протянул ему руку.

Казачков схватил ее обеими руками, болезненно улыбнулся:

— Всего, комбриг!

— Адрес наш не забыл?

— Помню.

— Пиши! Нас не будет, ребята ответят.

Снегирь тоже пожал Казачкову руку, но, взволнованный и растроганный, ничего не сказал. Уже подходя к двери, он вдруг что-то вспомнил, вернулся, достал из кармана гимнастерки белую, цвета слоновой кости, автоматическую ручку с тонкой золотистой планочкой зажима.

— Вот, бери... Это я в немецком штабе под Рацкерестуром тогда нашел.., Видно, генеральская. Писать нам будешь.

— Спасибо, Снегирек!

В коридоре было пусто и пахло лекарствами. Виктор и Снегирь прошли в маленькую комнатку у выхода на улицу, сдали дежурной санитарке халаты. На крыльце остановились закурить. Вдоль длинного медсанбатовского здания дул сырой ветер. Начал падать редкий липкий снежок.

Скучными глазами Виктор посмотрел сначала на небо, потом на Снегиря.

— Двинемся?

— Двинемся, — вздохнул тот.

Недалеко от шлагбаума, где стоял их мотоцикл, в конце неширокой яблоневой аллейки, по которой, темнея на снегу, тянулась извилистая тропка, им навстречу попалась Никитина. Она была в шинели, накинутой поверх белого халата, чистая косыночка туго стягивала ее золотые волосы.

Увидев Мазникова и Снегиря, Ниночка удивленно взмахнула ресницами:

— Это... вы?!

— Мы, — улыбнулся Виктор.

Перед ним вдруг мгновенно высветилось недавнее прошлое: перевязки в медсанбате, новогодний вечер, танцы, последняя встреча в каптерке старшины. Он только сейчас понял, что все это время, весь этот месяц — и на окраине Бичке, и под Замолыо, и в черной ночной степи возле господского двора Петтэнд, и в тишине тыловой деревушки Шошкут — оно жило в нем, недалекое счастливое прошлое...

Он протянул Никитиной руку:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, товарищ гвардии капитан.

— А мы были у вас в гостях, — сказал Виктор, не выпуская ее маленькой холодной руки.

— Вы хотите сказать — у Кости Казачкова?

— Собственно, у Кости... Не повезло ему.

— Товарищ гвардии капитан, — улыбаясь одними глазами, официально подтянулся Снегирь. — Разрешите, я пока мотоцикл опробую. У него что-то... той... магнето...

«Ах, Снегирек! Добрый ты малый! Мотоцикл в идеальном порядке... А ты, ты — честнейший и милейший хлопец, покраснел даже от такой маленькой и такой простительной лжи», — растроганно подумал Мазников, догадавшись, что Снегирь хочет оставить их вдвоем.

— Идите, — кивнул он. — Если это нужно...

Виктору стало вдруг стыдно за наивную уловку Снегиря. Ниночка могла подумать, что он и Снегирь предварительно обо всем договорились, «разработали план операции».

— Странно, — усмехнулась Никитина. — Ваш товарищ великодушно оставил нас одних, а мы, наверно, так и будем молчать?

— Не сердитесь на него, он очень хороший парень, — тихо сказал Мазников. — И подождите, пока кончится война...

— То есть?

— Тогда я приеду в медсанбат, разыщу вас и увезу с собой.

— А вы решительный молодой человек! Не думала.

За деревьями раздался длинный хриплый гудок мотоцикла. Он прозвучал несколько раз, напоминающе и призывно. Виктор недовольно поглядел в ту сторону.

— Это уже вас? — спросила Никитина,

Он вздохнул:

— Надо ехать. Время кончается.

— Счастливо!

— Спасибо.

— И постарайтесь дожить до конца войны, чтобы сдержать свое обещание.

— Вы смеетесь надо мной?

— О, вы еще и обидчивый. Но, по-моему, напрасно. Всего наилучшего!

Виктор проводил ее взглядом до самого подъезда. Вспорхнув на ступеньки крылечка, Никитина обернулась, помахала рукой и скрылась за дверью...

После обеда около столовой Виктора и Снегиря догнал солдат, связной из штаба полка.

— Товарищ гвардии капитан, разрешите обратиться?

— Ну?

— Командир полка вас вызывает.

Виктор вопросительно взглянул на Снегиря, потом вновь повернулся к связному:

— Всех командиров рот вызывают?

— Не знаю, товарищ гвардии капитан. Мне вас приказано.

— Ладно, сейчас иду.

Новый командир «девятки» полковник Рудаков стоял у окна комнатушки, в которой был его «кабинет», лицом к двери и, когда Мазников доложил, молча показал ему рукой на стул. Виктора удивил и чем-то встревожил его внимательный, изучающий взгляд. «Почему он так смотрит на меня? »

Сев за стол напротив, командир полка потер левой рукой свою блестящую бритую голову, потом посмотрел на Мазников а в упор.

— Вы давно из медсанбата? — спросил он, пододвигая Виктору раскрытую пачку папирос. — Курите.

— Около часу, товарищ гвардии полковник.

— Около часу, — повторил Рудаков. — Плюс на дорогу?

— Примерно полчаса. Дорога неважная.

Рудаков помолчал, закуривая, потом снова с каким-то странным вниманием посмотрел на Мазникова:

— Мне очень... неприятно первым сообщать вам об этом;. »

«Отец! » — сразу понял Виктор.

— Ваш отец ранен, капитан. Четверть часа назад мне звонил командир медсанбата.

Виктор взял папиросу и, не глядя на Рудакова, стал медленно мять ее пальцами.

— В Буде он попал под артиллерийский обстрел. И ранен, кажется, тяжело. Его привез в медсанбат шофер, тоже раненный... Но все-таки привез...

— Мне можно туда поехать? — спросил Виктор.

— Я как раз и вызвал вас за этим.

Командир полка поднялся. Виктор тоже встал, все еще разминая папиросу, но так и не закурив.

— Не падайте духом, капитан. Это никогда и никому не помогало. Никогда и никому!

Рудаков взял Виктора под руку и молча проводил до выхода из штаба. «Виллис» командира полка уже стоял около крыльца.

Дорогой Виктор старался отвлечь себя от невеселых и тревожных раздумий. Он вспомнил, как после декабрьских боев отец предлагал ему место своего адъютанта, и сейчас впервые пожалел о том, что не согласился. Может быть, тогда бы и не пришлось ехать сейчас в медсанбат. Может быть, он сумел бы помочь отцу выскочить из-под обстрела, где-то укрыться, переждать этот роковой артиллерийский налет... Но теперь поздно об этом думать. Теперь уже ничто не в силах изменить случившегося, и с ним надо было смириться, положившись на врачей.

Соскочив у шлагбаума с машины, он побежал по скользкой тропке, на которой недавно разговаривал с Ниночкой, через две ступеньки поднялся на площадку подъезда, распахнул наполовину застекленную, наполовину заколоченную досками дверь.

— Вы к кому, товарищ капитан? — услышал он за спиной знакомый голос. — Сначала надо узнать...

Медсестра, та самая Марина, что выпроводила его со Снегирем из палаты, где лежал Казачков.

— Мне Стрижанского, — сказал он, проходя.

— Подполковник занят... Он в операционной. Привезли раненого... Товарищ капитан!

Не слушая ее, Виктор быстро пошел в глубь коридора. Там, еще тогда, выходя от Казачкова, он заметил на одной из дверей маленькую табличку «Операционная».

Марина догнала его у самой двери, схватила за рукав мокрой от снега шинели.

— Сюда нельзя! Товарищ капитан, сюда нельзя!...

— Да вы поймите!..

— Нельзя! — медсестра загородила собой дверь. — Вы с ума сошли?! Идет операция!..

«Действительно, я сошел с ума! Что я могу там сделать? — спросил себя Виктор, почувствовав во всем теле какую-то чугунную слабость. — Помешаю, и больше ничего... »

— Извините, — сказал он.

Белая дверь операционной бесшумно отворилась, и в коридоре появилась Никитина. Не видя Виктора, она устало сбросила с лица марлевую маску:

— Саркисов был прав, Марина!.. Операция ничего не дала.

Полковник Мазников, прикрытый белой простыней, лежал на операционном столе, и первое, что увидел Виктор, было его очень белое и очень худое лицо.

Из угла справа слышался плеск воды. Там подполковник Саркисов мыл руки. Кто-то в белом халате стоял около окна спиной к двери, складывая в металлическую коробку уже не нужный хирургический инструмент. Стрижанский сидел на краешке табуретки и задумчиво пощипывал свои седые профессорские усики.

— Стенокардия, возраст плюс значительная, очень значительная потеря крови, — сказал главный хирург, выпрямляясь и вытягивая перед собой мокрые руки. — Гм... — Он заметил Мазникова, — В чем дело? Кто вам разрешил?.,

Виктор криво усмехнулся и даже не взглянул в темные, вспыхнувшие глаза Саркисова. Лицо отца не отпускало его от себя. Теперь, повернувшись на табуретке, сына командира бригады увидел и Стрижанский.

— Вы... уже приехали? — растерянно спросил он, поднявшись. — Да... А мы, увы... Мы сделали все возможное...

Стрижанский по-стариковски засуетился, осмотрелся и, встретив спрашивающий взгляд Саркисова, пояснил:

— Это сын полковника... Танкист... Да. И такое несчастье!..

Стиснув дрожащими пальцами ушанку и словно чего-то опасаясь, Виктор подошел совсем близко к операционному столу. Запавшие щеки отца, его лоб, иссеченный морщинами, казались сейчас, в свете кончающегося дня, бледно-серыми, глаза были плотно прикрыты...

— Осколочное ранение в живот, — послышался сбоку тихий голос Стрижанского. — Разорвана печень... Ничего нельзя было сделать. Совершенно...

— Он что-нибудь говорил? — помолчав, внешне очень спокойно спросил Виктор.

— Он не приходил в сознание.

Тишина в операционной стала невыносимой. Белая простыня, которой был накрыт командир бригады, казалось, слепила глаза.

Опустив голову, Виктор медленно повернулся и, шагнув к выходу, толкнул рукой дверь...

Ветер глухо шумел в голых деревьях знакомого сада, и уже через минуту он высушил слезы на его щеках. Голове стало холодно. Виктор надел ушанку, пусто посмотрел вокруг.

В то, что случилось, невозможно было поверить. Отец, живой и невредимый, казалось, глядел на него сейчас своими слегка выцветшими близорукими глазами. Неужели его совсем нет? Воевал в гражданскую, потом — против банд Унгерна, был в Испании, на Халхин-Голе, в Сталинграде. И вот... перед самым концом войны!.. Неужели он, Виктор Мазников, остался теперь один?

Сквозной, весь продутый ветром, засыпанный снегом сад тихо стыл в предвечернем синеющем безмолвии. Косо летел вниз мокрый снег. Где-то далеко на севере, наверное в Буде, чуть слышно перекатывался гул артиллерийской канонады...

Почувствовав, что кто-то стоит у него за спиной, Виктор обернулся. Со знакомой тропки на него глядела Ниночка.

— Витя, — сказала она, шагнув ему навстречу. — Что же поделаешь!.. Саркисов отличный хирург!..

— Я знаю...

Она подошла к нему, погладила мятые мокрые отвороты шинели:

— Мне так тебя жалко!

Шинель сползла у нее с одного плеча, и золотой завиток волос на виске около правого уха чуть шевелился от ветра...


5

Над холмами Буды, медленно тая, стоял редкий предутренний туман, и горбатая вершина горы Геллерт с огромным крестом и развалинами древних крепостных стен смутно рисовалась на фоне посветлевшего неба. У подножия горы, справа, что-то горело, далекие зарева розовели выше по Дунаю, за королевским дворцом и в районе Южного вокзала.

Здание, в котором Талащенко устроил свой наблюдательный пункт, глядело окнами в сторону Геллерта. Массивное, тяжелой каменной кладки, оно почти не было разрушено. В нем только повылетали стекла, сорвало часть крыши и в одном месте, между вторым и третьим этажами, снарядом крупного калибра насквозь разворотило стену. До окопавшихся рот — четыреста метров, гора видна вся сверху донизу. Серые пятна снега на ее скатах, бурый кустарник, что-то похожее на виноградники, и на самой вершине — отвесные крепостные стены. А если перейти к окнам, выходящим на правую сторону, можно даже разглядеть туманные кварталы Пешта, отрезанные от Буды свинцовой гладью Дуная.

Талащенко отвернул рукав полушубка, взглянул на часы. Было начало восьмого.

— Что-то уж очень тихо, — повернулся он к Кравчуку, который теперь командовал бригадой.

Тот, поеживаясь, сидел на стуле около соседнего окна и молча покуривал сигарету.

— Может, отошел?

Кравчук усмехнулся:

— Отходить-то ему некуда — вот в чем весь фокус!

Расшвыривая путающееся под ногами тряпье и обломки мебели, из соседней комнаты вышел Краснов. Глаза его припухли, светлые волосы были взлохмачены. Замполит вернулся из рот в начале пятого и успел поспать не больше двух часов.

— Я думал, вы уже там, — позевывая, кивнул он в окно. — В гостях у господина Святого Геллерта... Саша!

— Я, товарищ гвардии капитан! — вскочил дремавший у стены Зеленин.

— Как насчет позавтракать?

— Все в порядке! Только чаек, видно, остыл.

— Был бы сахар!..

Саша подошел к тумбочке, стоявшей возле кровати, достал оттуда два котелка.

— Пожалуйста, товарищ гвардии капитан!

В эту секунду на вершине Геллерта разорвался первый снаряд. Сизое облачко дыма взметнулось над каменными развалинами, заволокло основание черного креста, и он словно повис в воздухе.

Кравчук поднялся:

— Кажись, наши начали!

Артиллерийский огонь усилился. Вдоль неровного гребня высоты то там, то здесь просверкивали в дыму багрово-оранжевые вспышки.

Кравчук посмотрел на карманные часы:

Сейчас пойдет штурмовая авиация. А дунайцы уже работают. Слышите?

— Справа, что ль? — спросил Талащенко.

— Угу! — Кравчук приложился к стереотрубе. — Их бронекатера стоят ниже моста Франца-Иосифа. Отчаянные хлопцы! Я у них вчера был. Кое-что согласовывали...

Две шестерки ИЛов с тяжелым ревом прошли над самой крышей здания. По ним трассирующими очередями ударили немецкие зенитные пулеметы. На вершине Геллерта что-то загорелось, послышался тяжелый глухой взрыв.

— Бельский пошел, — негромко сказал появившийся возле окна Уваров.

Талащенко и сам уже хорошо видел роту Бельского. Автоматчики появились из-за домиков на правом фланге и, кто перебежками, кто ползком, под прикрытием артиллерийского огня начали карабкаться вверх. Минуту спустя стала выходить на рубеж атаки вторая рота, еще через минуту — третья.

С холмов Верхней Буды начала бить немецкая артиллерия. Ее снаряды падали у подножья Геллерта, среди деревянных домиков, круша и сжигая почти все именно там, где каких-нибудь четверть часа лежали на исходном роты.

Краснов спокойно доедал кашу. Он оторвался от котелка лишь тогда, когда над домом пролетели отработавшие ИЛы, потом основательно выскреб котелок ложкой, выпил чаю и поднялся, отряхивая с шинели налипший мусор:

— Теперь можно воевать!

— Правый фланг отстает, — наклоняясь к стереотрубе, сказал Кравчук.

Бельский действительно двигался медленнее своих соседей. Талащенко видел это сам. Он отошел от окна, присел рядом с дежурным радистом:

— Роты в сети?

— В сети, товарищ гвардии майор. Перешли на радиосвязь.

— Первую.

На вопрос Талащенко, в чем дело, Бельский отрывисто и зло ответил:

— Дзот! Головы поднять по дает!..

Но рота Бельского все-таки поднялась и прошла метров пятьдесят. Из груды навороченных снарядами камней по ней опять ударили две розовые пулеметные струи. Ударили и веером заметались над головами прижавшихся к земле солдат.

— Скверно! — с досадой сказал Кравчук. — Теперь и артогонь не вызовешь, своих же накроет.

Краснов затянул ремень, поправил каску:

— Пойду наводить порядок. — Он улыбнулся и, встретившись взглядом с Талащенко, пояснил: — Если ты помнишь, я не только бывший учитель истории, но и бывший сапер.., Взрывчатка у Бельского есть?

— Должна быть.

Найти Бельского было не так-то легко. Краснов облазил штук шесть воронок, заглядывал во все ямки, а увидел его среди камней на ровной, как столик, площадке метрах в ста пятидесяти от дзота. Неподалеку, тоже укрывшись за камнями, лежали связные от взводов и два радиста с рацией.

Цепляясь за голые колючие кустики, Краснов выбрался на площадку, лег рядом с командиром роты:

— Подрывать надо! Подрывать! Понял?

— Ясно, подрывать!...

— Взрывчатка есть?

— Да уже пошли, — голос Бельского звучал раздраженно. — Вон, глядите! — командир роты глазами показал вперед, и замполит, чуть высунувшись из-за камня, увидел трех солдат, ползших по скату высоты в сторону дзота. Они двигались очень медленно и часто отклонялись то вправо, то влево. Под огнем, когда невозможно поднять голову, им было трудно выдерживать точное направление..

Немецкие пулеметы снова начали бить длинными паническими очередями. Солдаты замерли, распластавшись под сверкающими хлыстами трасс. Прошла минута, другая, и когда грохот стих, дальше поползли только двое. Третий еле различимым серым пятном остался лежать на мокрой подтаявшей земле.

— Не дойдут, — устало сказал командир роты. — Полягут, не дойдут. Все открыто.

Краснов пододвинулся к нему ближе, поглядел на тех двоих, нахлобучил каску на самый лоб:

— Погоди. Может...

Опять в невидимых амбразурах дзота затрепетало оранжево-розовое пламя. Сник и затих второй из ползших по скату солдат. Его товарищ тоже остановился, вернулся, взял у него что-то («взрывчатку или шнур», —подумал Краснов), переждал немного и снова двинулся вперед. Теперь уже один,

До вражеской огневой точки, прижавшей к земле почти две роты, оставалось не больше тридцати метров черно-рыжего с белыми пятнами снега каменистого ската высоты.

Солдат полз медленно и тяжело. Стрельба на этом участке стихла совсем. Казалось, роты затаили дыхание, ожидая, чем кончится единоборство человека со смертью, затаившейся в серых камнях.

— Правей бери, правей, — чуть слышно прошептал, глядя вверх, Краснов. — Эх, не так, не так надо было!..

Уткнувшись головой в попавшийся на пути камень, солдат свернул налево и чуть приподнялся, чтобы осмотреться. В ту же секунду блеснула вспышка огня, и, прежде чем сюда донесся грохот тяжелого пулемета, Бельский и Краснов поняли, что все кончено.

Со стороны батальона по развалинам крепости бесполезным и ненужным огнем ударили станковые пулеметы. Их короткие, яростные очереди полосовали воздух, вгрызались в неуязвимый камень старинных укреплений, а дзот, державший наступающих на одном месте, продолжал жить.

— Взрывчатка осталась? — в самое ухо командиру роты крикнул Краснов.

— До черта! У Махоркина.

— Как к нему пройти?

Бельский не сразу понял, что задумал замполит. Он оторопело посмотрел на него красными от ветра глазами:

— Зачем?

— Попробую подорвать этот дзот.

— Не выйдет.

— Попробую.

Командир роты пожал плечами, позвал связного:

— Вахрамеев!

Из-за камней ползком появился солдат в измазанной глиной шинели и сдвинутой набок каске. На его забрызганном грязью лице, ниже левого глаза, почти во всю щеку темнел фиолетовый кровоподтек.

— Слушаю, товарищ гвардии капитан!

— Это что? — показал на его щеку командир роты.

Солдат ухмыльнулся:

— Камнем... Я думал, голову оторвало. А потом ничего, отошло...

— Ну, значит, до ста лет будешь жить! — похлопал его по плечу Краснов.

— Проводишь капитана к Махоркину, — сказал Бельский.

— Есть!

Сияя своим кровоподтеком, неунывающий Вахрамеев ползком попятился к узенькой лазейке в куче камней, из-за которой он появился. Краснов на минуту задержался.

— Одна просьба, — сказал он командиру роты. — Отвлекай как-нибудь немцев. Огнем, что ль... Или пусть вон там, слева, ребята касками над камнями помахают. Договорились?

Авдошин лежал за большим длинным валуном, чуть замшелым с северной стороны. Земля вокруг была покрыта мокрым посеревшим снегом. На маленьких пятнышках проталин темнела прошлогодняя буро-зеленая травка. От нее пахло речной водой и застоявшейся прелью.

На вершине, в развалинах крепости, гулко и часто рвались снаряды. Тройка ИЛов прошла над залегшим батальоном и, чуть развернувшись влево, начала пикировать на немецкие укрепления. Дым над горой стал чернее и гуще. Усилился огонь вражеской артиллерии. Из северной части Буды противник бил по всем подступам к старой крепости.

Сквозь беспрерывный, содрогающий землю грохот Авдошин, как ему показалось, услышал откуда-то слева нестройное протяжное «ура». «Вроде начали! — встрепенулся он. — А дзот? Он же, гад, еще дышит... » Помкомвзвода посмотрел через плечо назад, ища глазами воронку, в которой, помнится, залег от огня лейтенант Махоркин. Но там не было никаких признаков движения. «Значит, рано... »

Прильнув к земле, он осторожно высунулся из-за валуна. Капитан Краснов и два солдата (их выделил в распоряжение замполита Махоркин) с короткими остановками медленно поднимались ползком по скату высоты. Авдошин не сразу разглядел их среди камней на грязно-сером фоне изрытого воронками склона. Они ползли не там, где ползли первые трое. Замполит повел солдат намного правее. Это было дальше, но безопасней: с той стороны ближние подступы к огневой точке находились в мертвом пространстве, и дымно-розовые трассы пулеметных очередей не могли задеть ни Краснова, ни солдат.

Метрах в пятнадцати от дзота, который по-прежнему хлестал по батальону почти беспрерывным огнем, замполит и солдаты исчезли, скрывшись за камнями.

Авдошин давно был готов вскочить и заорать «ура», как только на месте этого проклятого дзота вспыхнет черный столб взорванной земли. Он верил, что будет именно так, и когда далеко справа, казалось — из безмолвной и пустой бойницы в развалившейся крепостной стене по той ложбинке, где скрылся с двумя солдатами Краснов, ударил немецкий пулемет, ему стало холодно. «Ах, черт! Заметили! Заметили и послали пулеметный расчет... Сейчас бы пушечку, и прямой наводкой... » Он рывком вдавил в плечо приклад автомата и, понимая, что это бесполезно, все-таки дал длинную очередь по невидимому вражескому пулемету. В крохотном черном проломе бойницы снова затрепетали оранжевые огоньки, и такие же огоньки сверкнули в амбразуре дзота. Пули защелкали о камни, редкой торопливой строчкой прошили землю в каких-нибудь двух метрах от головы помкомвзвода.

В сыром воздухе коротко и оглушительно громыхнуло. Шквальный удар взрывной волны тряхнул Авдошина, словно пытаясь оторвать от земли, по валуну чиркнули крупные осколки.

Но ни удара, ни боли Авдошин не почувствовал. «Вроде и на этот раз пронесло». Темное облако минного разрыва, закрывшее и дзот, и ту ложбинку, в которой скрылся с солдатами Краснов, и бойницу в крепостной стене справа, медленно таяло, оседая и расползаясь по склону. А когда оно растворилось, помкомвзвода снова увидел замполита. Тот уже полз обратно, останавливаясь и замирая при каждой пулеметной очереди. Метрах в десяти позади по-пластунски перебирал руками и ногами солдат. Один. Второго не было.

Немцы стали бить по Краснову и солдату трассирующими очередями. Замполит остановился, словно поджидая своего помощника, и зоркие глаза Авдошина заметили, что он что-то расправляет руками. «Шнур... Сейчас подпалит, и точка». Розовая, прерывистая струя пулеметной очереди из бойницы впилась в землю возле самой головы Краснова и перескочила к солдату. Авдошин перестал дышать и не сразу поверил в то, что увидел. Замполит батальона не шевелился. Он лежал, распластав руки, как могут лежать только убитые.

Прошла минута, другая — и вдруг Авдошин увидел, как, вздымая тучу дыма и пыли, бесшумно, словно в немом кино, приподнялся и разломился в воздухе вражеский дзот. Тот, что задерживал наступление батальона. Тяжкий грохот донесся до помкомвзвода мгновение спустя и, казалось, слился со вздохом сотен солдат, до сих пор лежавших под огнем. Пронзительная трель свистка, брызнувшая позади залегших цепей, обогнала угасающие отзвуки взрыва. Густо дымя, взвилась в серое небо алая ракета. Она еще висела над каменистым заснеженным скатом горы, когда поднялись и короткими перебежками рванулись вверх стрелковые роты...

Авдошин охрип, не переставая кричать «ура! ». Он обо что-то спотыкался, падал и поднимался, изредка стреляя короткими очередями туда, где, по его предположению, мог находиться противник, и все повторял про себя: «А замполит-то... Замполит! Эх, капитан!.. » Брошенный на землю взрывной волной от упавшей неподалеку мины, помкомвзвода сквозь реденькое сизое облако дыма заметил пробежавшего вперед Отара Гелашвили. Вслед за ним, пригнувшись, длинными прыжками несся долговязый Бухалов в грязной шинели с подоткнутыми за пояс полами.

Автоматная стрельба волнами перекатывалась теперь на самой вершине Геллерта. Очереди потрескивали между редким и гулким уханьем снарядов. С Дуная часто били пушки бронекатеров. Какой-то невысокий юркий человек с куском красной материи, привязанным к стволу автомата, упрямо карабкался по развалинам крепостной стены вверх. Авдошин узнал в нем лейтенанта Махоркина и, рванувшись вперед, снова заорал «ура! ».

Стало ясно, что части противника, оборонявшие развалины. крепости, сломлены и уже не в силах оказывать организованное сопротивление. Талащенко приказал Уварову и Чибисову потихоньку свертывать штаб.

Впереди, где, загораживая половину неба, возвышался длинный горб горы, ни на секунду не умолкала автоматно-пулеметная стрельба. Снаряды рвались редко и больше всего на левом фланге, куда сейчас, по-видимому, сдвинулся центр боя.

— Товарищ гвардии майор, — негромко позвал командира батальона Саша. — Поешьте. И так уж все остыло. А то КП менять будем, вылить придется.

— Ладно, давай! Только быстро.

Появился Уваров:

— Все готово, товарищ гвардии майор! Донесение отправил. Чибисов ждет внизу.

Талащенко поднялся, отставил котелок:

— Добре, пошли!

На улице у подъезда, возле опрокинутого немецкого бронетранспортера, комбата ждал лейтенант Чибисов. Несколько автоматчиков и двое радистов, покуривая, топтались поблизости на тротуаре.

— Дорогу знаешь? — взглянул Талащенко на командира взвода управления.

— Капитан Бельский связного прислал, товарищ гвардии майор, — сказал тот, кивнув на солдата с кровоподтеком под левым глазом.

— Добре, пошли! На всякий случай рассредоточиться по двое.

До низеньких домиков, столпившихся у подножия горы Геллерт, было не более полукилометра. Сейчас, озаренные пробившимися сквозь облака лучами заходящего солнца, их стены — белые, красные, розовые, с темными квадратами окон, полыхали багрово-золотистым огнем, а нависшая над ними громада горы казалась тяжелой грозовой тучей.

Бой шел на крайнем левом фланге бригады, уже за северными скатами Геллерта. Оттуда изредка доносились далекие отзвуки пулеметных очередей и разноголосый грохот орудий.

Пустынная узкая улочка, кривая, заваленная изуродованными немецкими повозками, битым кирпичом, обломками стен, петляя, поднималась вверх. Сапоги скользили по снежной слякоти. Кто-то из шедших сзади солдат упал, загремев котелком. Послышался сдержанный смех и негромкая увесистая ругань.

Чибисов остановился, поджидая Талащенко, и, когда тот вместе с Сашей подошел, сказал:

— Связной говорит, ближе дорога есть, напрямик.

— Где?

— Вахрамеев!

— Я! — солдат с кровоподтеком под левым глазом подбежал, остановился, вытянувшись в струйку перед командиром батальона.

— Где дорога ближе? — спросил тот.

— Во-он церквушку видите, товарищ гвардии майор? — Вахрамеев показал рукой на освещенную солнцем башенку костела, стоявшего на углу улицы, метрах в пятидесяти от них.

— Ну?

— От него левее возьмем. Так и выйдем к гвардии капитану Бельскому... Намного короче. Придется только по бугорку...

Одинокий, ошеломивший всех своей неожиданностью выстрел оборвал Вахрамеева на полуслове. Солдат охнул, схватился обеими руками за живот и, сгибаясь все ниже и ниже, закружился на одном месте.

— В подъезд! — крикнул Талащенко. — Ложись! Чибисов!

— Я!

— Найти эту кукушку! А то перебьют нас по одному...

— Есть! Канавин, Ревенко, за мной!

Двое солдат метнулись за командиром взвода управления на другую сторону улицы. Капитан Уваров подхватил опустившегося на колени Вахрамеева, поволок его к подъезду.

Какое-то мгновение Саша обескураженно глядел перед собой, подсознательно ощущая, что по ним стреляют, и в то же время ничего не понимая толком. Кто стреляет? Откуда? И почему здесь, в тылу батальона? Второй выстрел и резкий голос Талащенко словно подсказали ему, что надо делать. «Ведь его же... гвардии майора... Его же могут... » Зеленин кинулся к командиру батальона, что-то кричавшему через улицу Чибисову, обхватил его руками и попытался затолкнуть в темный провал ближайшего подъезда.

— Товарищ майор!

— Погоди, Саша...

— Товарищ гвардии майор!

Со стороны костела снова раздался выстрел. Тяжелый удар в спину, чуть ниже левой лопатки, мгновенная, одурманивающая и от этого словно не ощутимая боль слились в сознании Зеленина с далеким, еле слышным звуком выстрела, и все исчезло. Он даже не понял, что случилось.

Талащенко удержал его отяжелевшее, расслабленное тело и, чувствуя на руках густую, теплую кровь, стиснул зубы. Он занес Сашу в подъезд, молча посмотрел на Уварова. Начальник штаба догадался, чего он хочет, сбросил с себя плащ-палатку, расстелил ее на захламленном полу, и они вдвоем осторожно положили на нее мертвого ординарца.

Чибисов появился в подъезде запыхавшийся, какой-то нервно-веселый, но сразу оторопел, увидев на полу распростертое, недвижное тело Зеленина.

— Что там, докладывай, — хмуро взглянул на него Талащенко.

— На самой верхушке сукин сын сидел, — сказал командир взвода управления, продолжая глядеть на Зеленина.

— В костеле?

— В костеле. Живым не дался. Ревенко его третьим выстрелом снял. Обыскали и вот документики с собой захватили. — Чибисов полез в полевую сумку. — Опять эти «Скрещенные стрелы»...


6

Пытаясь наглухо прикрыть все подступы к королевскому дворцу, темневшему на крутом холме почти в самом центре Буды, противник отошел вверх по Дунаю, в район водолечебницы Рац и примыкавших к ней улиц. Левый сосед мехбригады Кравчука, преследуя отступающих, ворвался в седловину между двумя придунайскими высотами, круто развернул свой правый фланг и к вечеру закрепился на северных скатах горы Геллерт. Батальон Талащенко, к концу дня занявший развалины древней крепости, оказался во втором эшелоне, получил приказ выставить охранение, привести себя в порядок и до утра отдыхать.

Отделению Авдошина отвели каменный склеп, похожий на разбитый старый бастион, без крыши, с тремя высокими и узкими щелями амбразур и развалившимся входом, глядевшим внутрь крепостного двора. Здесь было холодно и неуютно, и помкомвзвода с удивлением и завистью прислушивался к смачному «художественному» храпу презревшего все Бухалова. «Вот дает жизни! И мороз нипочем!.. »

Он поднялся и, закурив, вышел наружу. Порыв ветра затрепал полы его полушубка, подхватил и унес вдаль крохотную красную искорку, слетевшую со спрятанной в кулаке махорочной самокрутки.

Бескрайний и страшный в своем безмолвии, со всех сторон подступая к горе Геллерт, лежал в ночной тьме Будапешт.

Ни одного огонька внизу, ни одной звездочки над головой. Угадывалась тускло поблескивающая внизу вода Дуная, да на севере, где-то около королевского дворца, дрожали сполохи зарева и осветительных ракет. Их белесые отблески скользили по округлым, чуть светлеющим башням Рыбацкого бастиона и острому готическому шпилю коронационного собора Пречистой Девы. Изредка ветер доносил далекую, приглушенную скороговорку пулеметов и раскатистый гул орудийных выстрелов. «Наши бьют, — понял Авдошин. — С того краю прижимают». Неожиданно справа, в Пеште, один за другим вспыхнули несколько прожекторов. Их прямые синие щупальца, отражаясь в неподвижной воде Дуная, суетливо заметались по черному небу. С набережной, по-видимому, от Цепного моста, ударили тяжелые зенитки, и тотчас же высоко над Будой стали вспыхивать и мгновенно гаснуть рыжие огоньки разрывов. Три прожекторных луча, упершись в густой слой облаков, скрестились в одной точке. Уходя от обстрела, наклонился и вильнул в сторону белый крестик пойманного ими самолета. «Транспортный, — помкомвзвода сплюнул и затоптал ногой окурок. — Небось опять железные кресты для морального духа привез... »

Зенитный огонь усилился. Медлительный неповоротливый «юнкерс» попытался, но так и не сумел уйти в непроглядную темень ночного февральского неба. Скрещенные лучи прожекторов были неотступны. И вот он качнулся, свалил на левое крыло и, охваченный дымным пламенем, скользнул вниз, к Дунаю.

«Точка! — усмехнулся помкомвзвода. — Наши зенитчики теперь не упустят. Научились! Не то что в сорок первом! »

Прожектористы поймали еще один немецкий транспортный самолет. Опять зачастили с набережной зенитные орудия, и опять в густой черноте неба, обложив «юнкерса» со всех сторон, запрыгали искорки разрывов...

Незадолго до рассвета в отделение пришел Махоркин.

— Авдошин! — позвал он, остановившись у входа.

— Я, товарищ гвардии лейтенант!

— Через полчасика поднимай отделение,

— Снимаемся? Или как?

— Точно пока не знаю. По-моему, уходим на другой участок. В общем так: построишь и приведешь на КП роты.

— Есть!

Махоркин исчез. В отдалении по скованной предутренним морозцем земле гулко прозвучали его быстрые шаги.

Вернувшись на свое место, Авдошин сел, неторопливо переобулся и только потом нащупал рядом с собой плечи скрючившегося от холода Бухалова.

— Подъем, гвардия!

Бухалов засопел и хриплым сонным голосом недовольно пробурчал:

— Подъем! Поспать по-человечески не дадут!

— Выходи строиться! — скомандовал помкомвзвода. — Да не чухаться!..

— Успеем... Не на кухню...

Люди зашевелились, кашляя, негромко переговариваясь, приспосабливая к вещмешкам котелки и каски. В углу кто-то чиркнул зажигалкой. Потянуло крепким запахом махорочного дыма.

— А завтрак будет, товарищ гвардии сержант? — спросил Бухалов. — Или прямо на передовую?

— Все будет, гвардия! И завтрак и передовая!

— П-понятно.

На командный пункт роты, к небольшому, развороченному снарядами каменному домику на самом гребне Геллерта, отделение Авдошина пришло первым. Помкомвзвода подождал, пока подтянутся замыкавшие разрозненный строй Гелашвили и Бухалов, негромко распорядился:

— Садись! Можно перекурить и... все прочее. Только далеко не отходить.

Он снисходительно закурил из бухаловского кисета и, подняв воротник полушубка, присел под стеной дома рядом с Отаром Гелашвили. Отсюда был хорошо виден рассветный, словно выплывающий из серого тумана Будапешт.

Сейчас он выглядел не так, как ночью. На севере и северо-западе, где часа три назад Авдошин видел только рыжие отблески далекого зарева, теперь медленно плыли над холмами длинные темные тучи дыма, сквозь который смутно прорисовывалась каменная громада королевского дворца. Справа от прибрежных холмов, теряясь в тумане у острова Маргит, дымилась неподвижная серо-стальная гладь Дуная. Был хорошо виден рухнувший в воду Ланцхид — Цепной мост, а за ним — мощный купол и остренькие башенки парламента. Подернутый утренней дымкой, Пешт казался сейчас огромным и бескрайним. Безмолвствовали его многочисленные кварталы, у самого горизонта, там, где вставало невидимое солнце, чуть заметно темнел массив Керпештского кладбища, южнее поднимались в небо трубы машиностроительного завода и главных железнодорожных мастерских. А рядом с горой Геллерта, внизу, скорбно стыли в холодной дунайской воде взорванные фермы моста Елизаветы и моста Франца-Иосифа.

Авдошин затянулся, медленно выпустил густую струю дыма.

— Памятник бы на этой горе, вот здесь, где мы сидим, поставить! — сказал он. — Всем, кто погиб. Ване Ласточкину, Приходько Феде, Садыкову, лейтенанту Волобуеву, замполиту нашему, капитану Краснову...

— А замполиту памятник пока не требуется! — раздался вдруг у него за спиной веселый хрипловатый голос.

Помкомвзвода оглянулся и остолбенел с дымящейся самокруткой в руке — прислонившись к выступу каменной стены, перед ним стоял капитан Краснов, живой и невредимый. Авдошин открыл рот и замигал от изумления. Он же сам, собственными своими глазами видел его неподвижно распластанное тело там, в двух десятках метров от дзота, прижавшего к земле почти полбатальона!

Улыбнувшись, замполит очень внимательно, словно ничего не понимая, глядел на него.

— Н-ну, чего ж ты з-замолчал? — слегка заикаясь, спросил он.

— Так вы ж... Товарищ гвардии капитан!.. Живы! — еще не веря собственным глазам, сказал помкомвзвода. — Вы ж там лежали...

— Перехитрил я немцев, ребята! — Краснов присел, потянулся к авдошинскому кисету. — Решил убитым притвориться, чтоб они со своим пулеметом от меня отвязались. Шнур поджег, руки в стороны, голову набок... Поверили, перестали стрелять...

— Ловко, товарищ гвардии капитан! Честное слово! Прямо это как в сказке!..

— А насчет памятника ты, сержант, правильно сказал, — продолжал замполит, глядя прямо перед собой. — Тут ему просторно будет. У всего города на виду. Как у всего мира!

Батальон получил приказ передислоцироваться в северо-западную часть Буды. К вечеру, чуть потеснив соседей, он занял отведенный ему участок. Не знакомый с общим ходом боев, замыслами и планами командования, Талащенко никак не мог вникнуть в суть этого маневра. Тем более что приказ, полученный им ночью, звучал при сложившейся обстановке несколько странно: активных наступательных действий пока не предпринимать, закрепиться поосновательней, с расчетом на жесткую оборону.

Все разъяснил приехавший в штаб подполковник Кравчук, как всегда чисто выбритый и распространяющий вокруг себя запах крепкого одеколона.

— Дело тут очень простое, — сказал он, расстелив на коленях вынутый из планшетки план Будапешта и посвечивая себе карманным фонариком. — Отсюда, из района северо-западнее Розовой горы, наступать нам нет смысла. У немцев здесь господствующие высоты и сильные укрепления внутреннего оборонительного кольца. Идти здесь в лоб — только людей гробить. Паши давят на противника вдоль Дуная. Как тиски. Как два пресса!

Талащенко начал понимать.

— Значит, если он решит прорываться..,

— Вот именно! — кивнул Кравчук. — Если он решит прорываться, то у него только одна дорога — на северо-запад. Это самый близкий путь к своим. Во-первых, тут леса. А во-вторых, до Бичке километров сорок, до переднего края — максимум сорок пять.

— Теперь все ясно.

— Тебе будет придана танковая рота. — Кравчук начал свертывать карту. — Организуй взаимодействие. И не очень-то смирно себя веди, при возможности улучшай позиции. Тут тебе полная свобода. Но главное, конечно, не допустить прорыва. Есть вопросы?

— Вопросов нет.

— Тогда держи! — Кравчук протянул ему руку. — Поеду встречать второй. Он где-то на подходе.

Открытый «виллис» командира бригады круто развернулся и, мигая красными задними огоньками, скрылся во мгле ран них февральских сумерек.

Штаб батальона опять разместился в бункере. Но этот бункер но был похож на тот, в котором штаб находился перед штурмом Геллерта. Разделенный толстыми каменными простенками на бесчисленное множество отсеков, он был набит перепуганными молчаливыми людьми. Старики, женщины, ребятишки, надевшие на себя все теплое, принесшие с собой перины, матрацы, подушки, одеяла, боязливо жались к мокрым холодным стенам. Когда Талащенко увидел этих людей впервые, он приказал Чибисову перенести штаб куда-нибудь по соседству. Но командир взвода управления только пожал плечами.

Везде так, товарищ гвардии майор! Еще хуже есть!..

Возвращаясь в штаб после разговора с Кравчуком, командир батальона чувствовал на себе настороженные взгляды десятков пар глаз. Он старался не глядеть на теснившихся вдоль стен людей, прибавил шагу и у тяжелой, обитой железом двери в штабной отсек невольно остановился. Не замечая его, шофер батальонной рации, пожилой и добродушный солдат, посвечивая фонариком, показывал какие-то замусоленные картинки и бумажки двум черноглазым мальчуганам лет по пяти.

И углу отсека, занятого штабом, забрав себе единственную лампу-гильзy, сидел над картой капитан Уваров. «Одна лампа, подумал комбат. —Эх, Саша, Саша!.. Ты никогда не допустил бы такого!.. »

Он подошел к Уварову, молча поглядел через его плечо на схему батальонного участка, которую тот уже заканчивал, потом спросил:

А где Краснов?

— В первой роте.

— Добре. Начнем и мы с Бельского.

Когда они вышли, над Будой уже висела черная безлунная ночь. Падал тихий, редкий снежок. Перестрелки почти не было слышно, только иногда нет-нет да и раздавалась где-то впереди короткая пулеметная очередь. В стороне переднего края, невидимые за зданиями, взлетали осветительные ракеты, и тогда на темном фоне неба отчетливей вырисовывались безмолвные громады домов и тускло серебрились косо летящие к земле снежинки.

Уваров, шедший впереди, остановился, подождал командира батальона:

— По проводу пойдем, товарищ гвардии майор?

— Добре! Пойдем по проводу.

Начальник штаба опять пошел первым. Его невысокая плотная фигура смутно мелькала впереди, шагах в десяти от Талащенко.

Справа, на параллельной улице, один за другим раздались несколько звонких минометных выстрелов. «Минрота соседа, — догадался Талащенко. — Пристреливает цели. Сейчас немец начнет отвечать».

Он прибавил шагу, решив догнать Уварова. И в эту секунду яркая вспышка взрыва с железным грохотом полыхнула там, где, держась за провод, шел начальник штаба. Падая на заснеженный скользкий тротуар, командир батальона увидел впереди метнувшуюся куда-то темную фигуру Уварова. Запахло гарью. Талащенко хотел подняться, но успел только встать на одно колено. Где-то рядом опять ухнул снаряд, и упругая взрывная волна отшвырнула комбата к черной каменной стене дома...

Последнюю партию раненых отправили в медсанбат, и капитан Сухов, холодно посмотрев на Катю сквозь стекла очков, сказал:

— Идите пока отдыхайте. Если понадобитесь, вас разбудят.

Сухов держался теперь с ней строго и официально. После того разговора в Бичке, когда он отказался отпустить ее в батальон вместо Славинской, командир санроты больше ни разу не показывал ей, что творится у него в душе. Правда, иногда ей казалось, что в нем ещё теплится прежняя безответная нежность к ней, но стоило им только встретиться взглядами, глаза командира роты глядели на нее непроницаемо холодно, ничего не говоря и ни о чем но спрашивая...

Проснулась Катя от холода. Шинелька, которой она укрывалась, сползла на грязный цементный пол бункера. Железная дверь в длинный гулкий коридор была открыта, и там, в коридоре, кто-то негромко разговаривал. Прислушавшись, Катя узнала басовитый голос Славинской и другой — тоненький, тревожный— Галочки Лариной,

— Сюда, сюда! Скорей!

— Осторожно, не дрова!

— Ой, он без памяти...

— Быстро! Стол, свет!

Это уже сказал Сухов.

Что там такое? »

Ничего но понимая, только чувствуя в душе какую-то необъяснимую странную тревогу, Катя быстро натянула сапожки, подхватила шинель и вышла. В коридоре уже никого не было. Потом послышался шум шагов. Из отсека слева вышел человек в танковом шлеме и, остановившись, стал натягивать перчатки.

— Вы кого ищете? — спросила Катя.

— Никого. Раненого к вам привез. С донесением ехал и наткнулся. — Танкист козырнул, — Счастливо оставаться, красавица! Спешу!

В перевязочной под сводчатым потолком ярко горела маленькая электрическая лампочка. Катя подошла к высокому столу, возле которого уже возились Сухов и Славинская, и замерла в двух шагах от него: там, на столе, неподвижный и до странности чужой, лежал Талащенко. Желтое заострившееся лицо. Багровый кровоподтек на левой скуле. Закрытые, ввалившиеся глаза.

Кто-то мягко взял Катю за локоть, и она услышала тихий, прежний голос Сухова.

— Вам лучше уйти, — сказал командир санроты.

Но она не двинулась и не оглянулась, словно оцепенев. Она ждала. Ждала, что вот сейчас Талащенко очнется, откроет глаза, чуть склонит голову набок и узнает ее. Но он был неподвижен. Страшно неподвижен. Как мертвый.

Катя отвернулась и медленно вышла в соседнюю с перевязочной комнату. Здесь, расстелив на полу плащ-палатку, Кулешов чинил поломавшиеся носилки, а за низеньким столиком, близко пододвинув к себе свечку, что-то писала Галечка Ларина.

На столике лежали документы Талащенко: удостоверение личности, орденская книжка, партбилет. Катя машинально взяла коричневую книжечку с тисненой надписью «ВКП(б)», раскрыла ее. На стол упала небольшая, в половину почтовой открытки, фотография. Пышноволосая красивая женщина и очень похожая на нее девочка лет двух с белым бантом в темных кудряшках. На обороте карточки написано: «Дорогому мужу, милому папке. Любим и ждем. Олеся большая и Олеся маленькая».


7

Машина старшины приткнулась к уцелевшей от обстрела стене каменного дома на углу улицы. Из котлов валил пар, и раскрасневшийся Карпенко в натянутом на ватник белом халате ловко орудовал медным, начищенным до блеска черпаком с длинной деревянной ручкой. Солдаты стояли в очереди за завтраком, продрогшие, злые и неразговорчивые, с посиневшими от сырого ветра лицами, с красными, сонными глазами.

Перед самым концом завтрака возле кухни появился сосредоточенный и не в меру серьезный Авдошин. Старшина Никандров, тоже решивший наконец позавтракать, продолжая жевать, с минуту внимательно разглядывал его, потом Спросил:

— Чего опоздал-то? Я уж тут забеспокоился. Карпенко мировую кашу сварил, а благодарность от лица службы ему еще пока никто не вынес.

Помкомвзвода, подав Карпенко свой котелок, сел рядом со старшиной.

— У командира роты сейчас был, — сказал он. — Беседовали.

— Видать, по важным вопросам? — съязвил Никандров,

— Уходит от нас гвардии капитан.

Старшина перестал жевать:

— Как так уходит?

— Комбатом назначили. А лейтенант Махоркин на роту идет. На нашу.

— А ты — на взвод?

— Да я отказывался. А гвардии капитан говорит — приказ! А раз приказ, тут уж не рыпайся!..

— Это точно, не рыпайся.

Подошел Карпенко, поставил Авдошину на колени котелок.

— Куда ты мне столько? — взглянул на него помкомвзвода.

— Должность-то у вас теперь большая. Ответственность — тоже. Так шо пидкрипляйтесь, товарищ гвардии сержант.

— У него от этой ответственности, похоже, аппетит пропал, — вытирая усы, усмехнулся Никандров и вдруг хлопнул Авдошина по плечу. — Ничего, Ванюша, справишься! Дадут тебе одну звездочку на погоны для начала, а война кончится, в академию поедешь! Глядишь, будет у нас в Ивановке свой генерал, а?

— До генерала всю землю на белом свете перекопаешь, — ответил Авдошин, принимаясь за кашу. — А насчёт ответственности — это факт. Взвод не отделение...

— До Махоркина командовал? Командовал! Ну и теперь покомандуешь.

— Тут уж хочешь не хочешь, а придется.


***


Поздно вечером Виктор Мазников вывел свою роту в Будапешт в боевые порядки первого мотострелкового батальона, командир которого, капитан, назвавший себя Бельским, помог ему разобраться в обстановке и указал наиболее удобные, по его мнению, позиции для машин — на перекрестках и развилках улиц, под прикрытием каменных зданий.

Центр Буды, ближе к Дунаю, отсвечивал в небо заревами негаснущих пожаров, и с наблюдательного пункта Бельского на третьем этаже дома была хорошо видна безмолвная, застывшая на черном холме громада королевского дворца, таинственная и настороженная, со дня на день ожидающая штурма. Изредка, то ближе, то дальше от НП, слышалась автоматная перестрелка. С той стороны Дуная, из Пешта, по остававшимся у противника районам Буды били тяжелые орудия

— Последние деньки доживает, —глядя на красное, словно колышущееся небо, негромко сказал Бельский. —В бункера уходит, под землю.

Мазников тоже посмотрел на зарево, потом на темный силуэт королевского дворца.

— Контратакует?

— Редко. Но цепляется за каждый дом, за каждый подвал. Тут даже авиазавод под землей был. Вчера наша третья рота наткнулась. Электричество, станки, узкоколейка. По последнему слову техники! Мессершмиттовский.

Вернувшись к себе в роту, Виктор приказал Свиридову и новому радисту Каневскому по очереди дежурить у рации и пристроился в танке, на своем сиденье, подремать.

Разбудил его Снегирь. В приоткрытом люке башни серело хмурое утреннее небо. Слова из-за домов доносилась частая автоматно-пулеметная стрельба, опять, как и ночью на холмах Буды, оглушая рассветную тишь, рвались снаряды.

— Товарищ гвардии капитан!

— Ну? В чем дело?

— Овчаров-то... Вот, бачьте. Газета. Только сейчас принесли.

«Овчаров? — удивился Мазников. — При чем тут Овчаров? »

— Какая газета? — спросил он вслух.

— Читайте. Там все... все написано.

Снегирь подал ему в люк чуть надорванную по сгибу газету.

— Лезь, — сказал ему Виктор, — Поместимся. А то какая-нибудь дурная мина...

Они кое-как пристроились на одном сиденье, стараясь не разбудить Арзуманяна, который сладко посапывал на казеннике пушки.

— На второй странице про Овчарова, — сказал Снегирь.

Виктор перевернул газетный лист, и первое, что он увидел в синем холодном свете занимавшегося дня, — небольшой портрет Овчарова, Андрея Овчарова, его командира взвода ?пропавшего без вести две недели назад, вьюжной январской ночью в районе господского двора Петтэнд. Над портретом в одно слово — заголовок статьи «Верность».

Пододвинувшись ближе к люку (так было посветлей), Мазников начал молча читать. Какой-то старший лейтенант Д. Бочарников писал:

«... Несколько дней назад наши танкисты, стремительно продвигаясь вперед, разгромили штаб немецкой части, оборонявшей подступы к городу С. («Наверно, Секешфехервар», — подумал Виктор. ) Среди штабных бумаг, брошенных при отступлении противником, мы нашли измятый окровавленный партбилет № 7112231 на имя Овчарова Андрея Никифоровича и документы, в которых рассказывается о мужестве и героической гибели этого верного патриота Родины. Вот что нам удалось установить, когда эти документы были переведены на русский язык.

В ночь с 24 на 25 января командир танкового взвода гвардии лейтенант Овчаров, будучи тяжело раненным, в бессознательном состоянии был взят в плен и доставлен в штаб впоследствии разгромленной нами немецко-фашистской части. Здесь, когда он пришел в себя, его стали допрашивать, и, как написано в протоколах, на все вопросы фашистских офицеров у него был только один ответ — молчание. На последнем листке протокола синим карандашом по-немецки написано: «Умер во время девятого допроса. Майор К. Брауштеттер. 28. 01. 45. ».

Тела гвардии лейтенанта Овчарова и его могилы мы не нашли, партбилет и другие документы сдали в свой штаб, а маленькую фотокарточку, найденную в обложке партбилета, вместе с этой заметкой посылаем в редакцию. Пусть все наши воины знают, каким отважным и мужественным бойцом был их фронтовой товарищ, коммунист, гвардии лейтенант Овчаров Андрей Никанорович, как непоколебимо и свято он был верен военной присяге, своему воинскому долгу перед партией, Родиной и советским народом! Танкисты нашей части в суровых боях с врагом будут всегда помнить своего дорогого товарища Андрея Овчарова, учиться у него мужеству, стойкости и верности и жестоко отомстят врагу за муки и гибель советского офицера».

Строчки заметки прыгали, двоились перед глазами Виктора, и за их смутной дрожащей рябью ему виделось упрямое, всегда суровое лицо Овчарова. Казалось, даже послышался его голос, простуженный и глуховатый. Вспомнилась ночь на белой снежной равнине под Петтэндом. Машина Овчарова, так же, как и машина Гоциридзе, тогда не вернулась. Перед самым рассветом их вытащили тягачами эвакуаторы-ремонтники, Андрея в сгоревшем танке не было. «Выскочил, —подумал тогда Мазников. — Придет. А если ранен, кто-нибудь из наших подобрал... Или соседи, Сообщат... » Он каждый день ждал, что вот придет в штаб Рудакову из какого-нибудь госпиталя бумажка: «Офицер вашей части гвардии лейтенант Oвчаров А. Н. находится на излечении... » Но такой бумажки не было. Вместо нее вот эта газета с фотографией Овчарова и короткой заметкой о последних днях его жизни.

Проснулся от близкого грохота снаряда черноглазый смуглый Арзуманян. Снегирь взял у Мазникова газету, протянул ему:

— Читай. В нашей роте этот лейтенант служил. И другим потом передай, пусть тоже прочтут.

Когда совсем рассвело, в башню постучали. Виктор высунулся из люка и увидел внизу молоденького, чем-то напоминавшего Снегиря, лейтенанта. Ночью его познакомил с ним капитан Бельский, сказав, что это командир первой роты Махоркин.

— Привет, товарищ гвардии капитан! — улыбаясь, крикнул Махоркин и закинул за спину автомат, прикладом которого он, наверно, и стучал по броне.

— Привет! — невесело ответил Мазников.

— Хотим мы тут один домик у немцев отбить. Поддержите?

— Как положено!

— Тогда через полчасика выдвигайтесь. — Махоркин показал рукой в конец улицы. — Вон туда, к площади. Мы вам цели укажем трассирующими и ракетами. Вы разочка три долбаните!

— Ладно! Долбанем! — Виктор нахмурился и сказал уже больше себе самому: — Мы их сегодня так долбанем, что чертям тошно станет!

«Тридцатьчетверки», лязгая гусеницами по булыжнику, появились на левом фланге роты, там, где залег наготове взвод Авдошина. Одна из них прошла в метре от вывороченной с корнем каменной афишной тумбы, за которой укрывался помкомвзвода, и, остановившись на углу улицы, стала медленно разворачивать длинный ствол орудия. В сторону противника полетели зеленые ракеты, и одновременно с ними в тe места, где находились немецкие огневые точки, указывая танкистам цели, впились розовые иглы трассирующих пулеметный очередей. Авдошин увидел, как вздрогнула стальная громадина танка, как, выплеснув из дула пушки язык пламени, грохнул выстрел, и стену красною дома напротив заволокло черно-бурое облако разрыва. Он сунул в рот свисток и, подняв солдат его залихватской трелью, побежал вперед. Справа и слева застучали пулеметы, за спиной отрывисто ухали орудия «тридцатьчетверок», слышался тяжелый топот ног и где-то на фланге нестройное протяжное «ура».

Взвод Авдошина ворвался во двор четырехэтажного дома и, группами разделившись по подъездам, рванулся наверх прочесывать этажи и лестничные клетки. Споткнувшись о сорванную с петель дверь, Авдошин забежал в узкий высокий коридор, поднял голову. На всех этажах шла перестрелка. Окна в доме были выбиты, и по лестницам гулял сквозняк. Авдошин поправил каску и, быстро сменив диск автомата, шагнул через несколько ступенек вверх.

Два пистолетных выстрела один за другим щелкнули вдруг справа. Весь сжавшись, Авдошин упал на холодную каменную площадку, огляделся. Внизу, в проломе стены, увидел метнувшуюся мимо темную фигуру. «Немец! » Опять щелкнул выстрел, и пуля впилась за спиной Авдошина в стену, выкрашенную серо-голубой масляной краской. «Т-так, за мной, паразит, охотится! Ну, ладно, мы еще посмотрим, кто кого! » Он дал длинную очередь по краю зиявшей в перегородке дыры и метнулся вниз. Но темная фигура появилась уже в проеме двери, и, прежде чем услышать выстрел, Авдошин почувствовал, как по каске звякнула и рикошетом ушла в сторону пуля.

Немец, мелькнувший в проеме двери, исчез. Помкомвзвода крадучись пробрался вдоль стены коридора к выходу, лег и выглянул наружу. Тот, кто стрелял по нему, пятясь в глубь двора и воровато оглядываясь, менял обойму пистолета. По его шинели с меховым воротником и тонким сапожкам Авдошин догадался, что это не солдат. «Видать, обер... Или гауптман. Попробую живьем». Он вскочил и, вскинув автомат, заорал:

— Хенде хох! Хальт!..

Немец побежал к дому, петляя тонкими длинными ногами. Авдошин взял чуть левее, чтобы пересечь ему дорогу, обогнул какой-то сарайчик и, когда выскочил из-за угла, понял, что его перехитрили, — перед домом и вообще вокруг никого не было. «Ах ты черт! — плюнул помкомвзвода. — Удрал... Но куда же он удрал? Только вон туда, в ту раскрытую дверь... Больше некуда. Видать, только туда».

Подходить к подъезду прямо было рискованно, Авдошин снова обошел сарай, перебежал к углу здания и, пригнувшись, стал пробираться вдоль выщербленной, исковырянной пулями и осколками стены. В коридоре тоже никого не было. «Чудно! Сквозь землю, что ль, провалился? »

Во всем доме стояла тишина, странная среди бушевавшей вокруг стрельбы. Недоумевая, помкомвзвода сдвинул на затылок каску, достал из кармана замызганный платок и начал обстоятельно, не торопясь, вытирать потное лицо. Легкий шорох, похожий на шарканье ног, раздался вдруг у него за спиной. Авдошин винтом обернулся, готовый ко всему, и вместо выстрела, которого он ожидал, услышал негромкий, хриплый голос:

— Товариш...

Перед ним стоял худой оборванный человек в засаленной шляпе. Его ввалившиеся щеки были покрыты густой темной щетиной, на шее висел грязный клетчатый шарф. Черные глаза смотрели умоляюще и печально.

— Товариш... — мадьяр ткнул себя пальцем в грудь и покачал головой. —Ин нем вадьок салашиста[10]! — Он как для молитвы сложил замерзшие красные руки, худые и жилистые, и, не сводя с Авдошина глаз, продолжал: — Герман — бункер, бункер... Эржика — бункер... О! Совьет зольдат — йо!..

Помкомвзвода растерялся:

— Чего? Нем иртем.

— Герман бункер... Эржика — бункер... Пушка пух, пух. — Мадьяр потянул Авдошина за рукав под лестницу. — Бункер! В глазах у него сверкнули слезы. — Товариш!..

«Может, заманить хочет? — подумал Авдошин. — А там какие-нибудь «Скрещенные стрелы»... » Но глаза мадьяра смотрели на него так умоляюще, а в его голосе, трудно произносившем слово товарищ, было столько надежды, что Авдошин махнул рукой. «Ладно, посмотрим. В случае чего — полный диск есть».

Они долго кружили по сумрачным низким коридорам и лестничным клеткам. Под ногами похрустывало битое стекло, опять путались обрывки рваного пестрого тряпья, шуршала бумага. Держа автомат наготове, Авдошин настороженно поглядывал по сторонам. Наконец мадьяр, первым спускавшийся вниз по крутой каменной лестнице, остановился и показал рукой на чуть приоткрытую железную дверь;

— Герман официр — бункер...

Он взялся за толстую ржавую ручку и потянул ее на себя. Дверь тяжело заскрипела, и в ту же секунду внутри подвала гулко хлопнули два пистолетных выстрела, послышались сдавленные женские крики.

«Что за ерунда? »

Вскинув автомат, Авдошин дал наугад короткую очередь в зияющую пустоту двери. Повыше, боясь зацепить прятавшихся в бункере жителей, и, проскочив вперед, упал на цементный пол.

В длинном, как станция метро, подвале стоял душный серый полумрак. Слабый свет еле пробивался в узкие за решетками окна, синевшие высоко под потолком. Авдошин пригляделся и наконец увидел в дальнем от двери углу того самого офицера, который так неожиданно исчез там, наверху, во дворе. Он сидел на корточках и, стреляя, прикрывался чем-то живым, молча и отчаянно бившимся в его левой руке. Авдошин догадался, что это ребенок. «Вот гад, а! »

Он снова дал короткую очередь вверх и переметнулся влево к толстой железобетонной опоре. Немец ответил одним выстрелом. Пуля цокнула в столб прямо над Авдошиным. Он почувствовал гниловатый запах цементной пыли, по сапогам стукнул отвалившийся кусок штукатурки. Опять очередь вверх и опять одинокий выстрел притаившегося в углу немецкого офицера.

«Н-ну, паразит, не на того нарвался! — стиснул зубы Авдошин. — Мы почище тебя видали! »

Патроны у немца кончились на восьмом выстреле, таком же безрезультатном, как и все предыдущие. Отшвырнув пистолет в сторону, он упал на колени и поднял вверх грязные руки. Мадьяр, позвавший Авдошина, бросился к ребенку. Это была девочка, бледная, синеглазая, лет шести. Она не плакала, не кричала, она только тряслась, озираясь по сторонам.

— Не фель, не фель[11]! — прижимая ее к себе, говорил человек в засаленной шляпе и клетчатом шарфе.

Не снимая пальца со спускового крючка, Авдошин поднялся, шагнул к немцу. Мадьяр с девочкой, словно что-то вспомнив, очутился рядом и, бормоча «Кессенем! Кессенем! » («Спасибо! Спасибо! »), все порывался поцеловать Авдошину руку.

— Что я, папа римский, чтоб руку мне целовать! — угрюмо отмахнулся тот.

Мадьяр, понявший этот жест по-своему, вдруг распахнул полы потрепанного легкого пальто, порылся в карманах пиджака и протянул помкомвзвода две засаленные стопенговые бумажки.

Авдошин, поморщившись, отвел его руку:

— Эх, люди! Довели вас тут разные хорти да салаши! Деньги мне суете! Не стыдно? Разве я за вашими деньгами сюда пришел! — Он осторожно погладил встрепенувшуюся девочку по черным густым кудряшкам и бледной щеке. — У меня у самого в России такая...

— О! Россия, Россия! — заговорили сразу несколько человек,

— Россия гут!..

— Совьет Россия йо, йо!..

России — вот кому спасибо скажите. — Помкомвзвода повернулся к сидевшему на полу немецкому офицеру. — А ну,.. Ганс!..

Тот вздрогнул, ошалело посмотрел на него и вдруг, зарыдав, пополз к ногам Авдошина,

— Iсh bin kein SS!...

Тот усмехнулся:

— Знаю, какой ты «кайн СС», Может, еще скажешь, что арбайтер?

— Ja, ja, ich bin Arbeiter!..

— Тьфу! — плюнул Авдошин. — Расслюнявился! Истинно сказано, молодец против овец! — Он не без натуги вспомнил несколько нужных ему немецких слов и, отпихнув офицера от своих ног, резко скомандовал: — Штее ауф! Ком!

Немец встал и с поднятыми над головой руками уныло побрел к раскрытой двери. Помкомвзвода пошел за ним, но на пороге обернулся и, забыв, что его, сказанные по-русски слова вряд ли кто поймёт, бросил в затхлую сырую глубину бункера!

— Вылезайте на свет божий да чистым воздухом подышите! Ведь отмучились!

Бухалов и не заметил, как потерял Авдошина из виду. Он увидел только шинель Гелашвили, мелькнувшую возле углового здания (узнал ее по дырявой, прожженной поле), и остался в переулке один. За поворотом кто-то невидимый заорал «ура». Вверху, в мутном сером небе, засвистела мина.

Бухалов шлепнулся на тротуар, как ящерица, вильнул к фундаменту здания, зажмурился, ожидая взрыва. На крыше дома резко и раскатисто треснуло.

«Вот, дьявол! Чуть не накрыл! Будто видит, где я, и сразу миной... »

Он протер глаза, осмотрелся. Дым и пыль минного разрыва тихо оседали на мокрый блестящий булыжник мостовой. Переулок был по-прежнему пуст. Далеко слева беспрестанно, словно сменяя друг друга, стрекотали автоматы.

«Ладно, на сей раз миновало. — Бухалов поднялся. — Сменю диск, перемотаю портянку и догонять. А то наших только упусти и потом черта с два догонишь! » Магазин автомата он уже расстрелял, а портянка — та беспокоила его с утра. Спешил, когда всех подняли, навернул кое-как, сунул ногу в сапог и бегом.

Он присел на выступ фундамента, поставил автомат рядом и, натужно сопя, начал стягивать сапог. Тот, ушитый для фасона по голенищу знакомым сапожником из бригадной АХЧ[12], снимался туго, соскальзывал с носка подставленной под задник другой ноги. Бухалов плюнул от досады, чертыхнулся, хотел было вытереть лившийся из-под ушанки пот, поднял голову и помертвел. Шагах в десяти от него стояли на тротуаре с автоматами наперевес трое вражеских солдат. Правда, почему-то не в обычной своей серо-зеленой форме, а в другой: в песочного цвета шинелях, в смешных картузиках, в ботинках с обмотками, один — в сапогах.

«Т-так-с, дорогой Леня! Перемотал портяночку! — Не отводя глаз от солдат и глупо улыбаясь им, он потянулся правой рукой за автоматом. — Ну чего вылупились? Все равно ж я вам живьем не дамся! Чего зенки свои выкатили? — И тут же вспомнил: магазин-то пустой! — Точка! Влип! Как суслик! »

— Рус зольдат! — сказал вдруг солдат в сапогах. — Наша никс герман! Наша — мадьяр. Наша — русска плен ходить. Хаза... д-домой ходить. Иртем?

— Иртем! — зло кивнул Бухалов, переводя дух и чувствуя, как отходит захолонувшее сердце. — Сейчас! Отправим вас в плен, чтоб вам! Аж в животе зашлось, думал, помирать срок пришел. — Он все-таки стянул сапог, поглядывая на почтительно ожидавших его венгерских солдат. — Сейчас, потерпите малость.

«Фортуна! — усмехнулся Бухалов про себя. -— Еще, поди, медаль за это выдадут».

Наконец он переобулся, сменил диск автомата, встал, кивнул венграм:

— Давай вперед!

Те шли покорно, настораживаясь при каждом близком разрыве. На углу переулка остановились. Быстро поговорив о чем-то между собой, все трое хотели было свернуть в темневший слева садик.

— Хальт! — крикнул Бухалов, поднимая автомат. — Это вы куда? Хальт! Иртем?

— Иртем, иртем, — поспешно закивал солдат в сапогах. Он знаками, поочередно тыкая в грудь себя и своих товарищей и отчаянно жестикулируя, объяснил, что пойти должен один, а двое останутся. Бухалов не понял, куда и зачем должен пойти этот солдат, но плюнул и махнул рукой:

— Валяй! Но гляди, далеко все равно не уйдешь, если удрать вздумал.

Солдат ушел, и минут через пять в глубине заснеженного садика показалась целая колонна в песочно-глинистых шинелях. Бухалов только захлопал глазами.

Пленный, тот, что был в сапогах, поглядев на него, сказал какое-то длинное слово, потом подошел к стене дома и грязным красным пальцем написал на ней две цифры — «3» и «8».

— Ага! Тридцать восемь человек! — догадался Бухалов. — Порядок! Честно сказать, немного поздновато спохватились. По лучше поздно, чем никогда.

«Вот это трофейчик! — думал он, шагая позади колонны. — Медаль мне теперь наверняка обеспечена».


8

Гарнизон Буды доживал последние дни. Это было совершенно ясно не только самому генерал-полковнику СС Пфеффер Вильденбруху, по и каждому его солдату. Голод, недостаток боеприпасов и полное крушение всех надежд на спасение окончательно расшатали боевой дух немецких частей. А венгерско-салашистские давно уже не шли в счет: каждое утро в них недосчитывали сотни солдат. Побросав оружие, они бесследно исчезали в городских подземельях. А многие переходили на сторону русских, как та группа в пятьсот человек, которая не только сдалась в плен, но уже и дралась на их стороне два дня назад в районе Политехнического института.

Связь с внешним миром практически прекратилась. Радиостанции Гилле, Балька, командующего группой армий «Юг» Велера молчали, и все призывы радистов штаба 9-го горнострелкового корпуса СС, ядра Будапештской группировки, растворялись в безнадежно глухом молчании эфира. Даже надоевших, бессмысленно-однообразных приказов защищать Будапешт до последнего солдата Пфеффер-Вильденбрух больше уже не получал. Кажется, единственное, чего теперь там, в Берлине, хотели от его войск — это сопротивляться в пределах возможного, чтобы хоть еще на полторы недели, на неделю, на пять дней сковать силы русских здесь, на Дунае, помешать их переброске на другие участки Восточного фронта, трещавшего по всем швам.

Одиннадцатого февраля утром Пфеффер-Вильденбрух пришел на радиостанцию. У него было мало надежды, но он все-таки приказал обросшему, изможденному, с красными усталыми глазами радисту вызывать штаб 6-й армии. Монотонно постукивал телеграфный ключ, от тяжелых разрывов наверху вздрагивали каменные своды подвала, яркий электрический свет резал глаза.

Прошло десять минут, двадцать, тридцать...

Бальк молчал. Вильденбрух понял это по виноватому потному лицу радиста и, ничего не спрашивая, ушел.

Спустя полчаса адъютант командующего связывался по телефону с командирами дивизий и отдельных частей, передавая им приказание Пфеффер-Вильденбруха к семнадцати часам явиться к нему в штаб..,

Последнее совещание длилось не больше часа. Командующий обороной Будапешта, не вставая и ни на кого не глядя, сообщил об обстановке в Буде и о принятом им решении.

— Положение наших войск стало критическим, — сказал он. — Продукты питания, включая все резервы, подходят к концу. Солдат получает пятьдесят граммов хлеба в сутки, Боеприпасов нет. Мне доложено, что на каждый автомат осталось по пятьдесят—шестьдесят патронов. Танки и автомашины не могут двигаться, нет горючего. Полтора месяца мы ждали помощи извне и не дождались ее. Теперь она маловероятна» Русские полностью владеют всеми переправами на Дунае и, надо полагать, перебросили на правый берег значительные силы..

Пфеффер-Вильденбрух замолчал, оглядев сидевших перед ним генералов и офицеров. Желтые худые лица, засаленные мундиры, давно не мытые лоснящиеся волосы, руки с грязными ногтями. Сейчас это не удивило и не возмутило его. Таков был и он сам.

Жестом приказав всем сидеть, он все-таки поднялся, подошел к карте, занимавшей половину стены за его креслом.

— Данные, которыми я располагаю, позволяют мне судить, что части 6-й армии, наиболее близко стоящие к Будапешту, расположены вот здесь, в излучине Дуная, юго-восточнее Эстергома и северо-западнее по отношению к нам. До них здесь — двадцать—двадцать два километра. Я принял решение всеми имеющимися в моем распоряжении силами сегодня ночью прорываться в этом направлении.

По кабинету прокатился шорох. Вильденбрух обернулся:

— Это предпочтительнее капитуляции, господа. И предпочтительнее ожидания. Выход основных наших сил рассчитан на два перехода, каждый ночью. Днем — круговая оборона и отдых. Всех раненых оставляем здесь на милосердие бога и... дружественного нам населения венгерской столицы. Личный состав необходимо разбить на небольшие отряды, во главе которых поставить фельдфебелей и опытных унтер-офицеров. Отдайте приказ: если кто отстанет от своей группы, пусть примыкает к другой или спасается, как сумеет. На большее мы надеяться не можем...

К восьми часам вечера о решении прорываться стало известно во всех частях. На улицах и крохотных площадях в районе королевского дворца спешно комплектовались отряды по двадцать пять — тридцать человек. Каждые шестнадцать солдат получали маленькую буханку черствого хлеба и тут же делили её на пятидесятиграммовые куски. Офицерские команды вылавливали тех, кто пытался укрыться и потом сдаться в плен. Под дулами парабеллумов неудачливых дезертиров рассовывали по отрядам. Раненых бросали в темных бункерах и уходили, не оборачиваясь на их крики и проклятья. У автомашин с пустыми бензобаками распарывали штыками скаты, корёжили все, что можно сломать в моторах. Взрывать их или сжигать было категорически запрещено, что бы не привлечь внимания противника...

В двадцать один час тридцать минут первый отряд немецких войск двинулся с Мариенплаца на северо-запад. Над Будой висела глухая беззвездная тишина, и многим, кто в это время крадучись шел в разрозненной колонне, понукаемой негромкими хриплыми командами, она казалась страшнее того свиста, воя и грохота, которые вот уже сорок четыре дня бушевали над гранитными набережными Дуная, метались по склонам древних холмов, по улицам и площадям этого огромного города..,

Обойдя танки роты, разбросанные по трем параллельным улицам, Виктор Мазников вернулся к своей «тридцатьчетверке» в начале десятого. Моросил мелкий мокрый снежок, за темными размытыми силуэтами зданий мутно желтело сияние осветительных ракет. Зарева почти не было, стрельба временами затихала совсем. Чёрный израненный город глядел в небо сквозными проемами выбитых окон, наполовину обрушенными стенами многоэтажных домов. Притихший и словно чего-то ждущий, он, казалось, жадно вслушивался в собственное безмолвие, в каждый случайный выстрел, в каждый редкий и потому неожиданный разрыв снаряда.

Спустившись в башню, Виктор захлопнул крышку люка. Так было теплей. Усталость, томительной ноющей болью растекшаяся по всему телу, мешала даже думать. Хотелось вытянуть ноги и, пригревшись, спать, спать и спать. «Спать! Хоть бы подремать часок-другой удалось, и то спасибо! Отсыпаться придется после войны».

Перед глазами вдруг поплыло и исчезло горестное, растерянное лицо Ниночки Никитиной, белый стол в операционной медсанбата и на нем — мертвый отец. Их сменила газета с маленьким портретом Андрея Овчарова...

— Товарищ гвардии капитан! — сквозь тяжелую дрему услышал Мазников голос «начальника артиллерии» Арзуманяна. — Товарищ гвардии капитан! Немцы!

Виктор вскинулся, подобрал ноги, открыл глаза и, еще ничего не понимая, поглядел перед собой во тьму.

— Немцы! — повторил командир орудия.

Крышка башенного люка была приподнята, и на сером фоне неба Мазников различил неподвижный силуэт Арзуманяна.

— Ползут, товарищ гвардии капитан...

— Где ползут?

— Глядите.

Поднявшись, Виктор выглянул наружу. Редкий мокрый снежок, сыпавший час назад, теперь перестал, и все вокруг, казалось, посветлело.

— Видите? — тихо спросил Арзуманян.

— Где?

— Прямо, вон по той улице...

Мазников пригляделся. Далеко слева, за развалинами домов, взлетела в небо осветительная ракета, и, когда она почти догорела, он наконец заметил, что мостовая кривой улочки, спускавшейся от королевского дворца к площади, словно шевелится.

Немцы ползли тихо, без выстрелов, прижимаясь к мокрому булыжнику и замирая при каждой вспышке ракет.

— Теперь вижу, — кивнул Виктор.

«Неужели решили прорываться? »

Он сел, сказал по ТПУ радисту:

— Каневский, доложи в штаб: противник предпринял попытку прорыва. Всем экипажам — к бою!

Арзуманян закрыл люк и включил внутреннее освещение.

— Осколочным! — скомандовал Мазников.

Неподалеку от «тридцатьчетверки», захлебываясь, заработал станковый пулемет. «Пехота начала», — понял Виктор, прилаживаясь к прицелу.

Улица, по которой ползли немцы, была уже озарена светом ракет, и на ее середине, вспыхивая, скрещивались трассы пулеметных очередей.

— Готов! — доложил Арзуманян.

— Огонь!

.... До самого рассвета в северо-западной части Буды, за Розовой горой, не смолкая, перекатывалась ружейно-автоматная и пулеметная стрельба. Огонь артиллерийских и минометных батарей, стоявших в будайских предместьях Обуда, Пипотмезе и Зуглигет, расшвырял обе немецкие колонны, пытавшиеся вырваться из города в леса дунайской излучины и пробиться к войскам 6-й немецкой армии. Остатки 9-го горнострелкового корпуса СС, немецких и венгерско-салашистских полков и дивизий стали уходить в подземелья Буды, закрепляться в районе королевского дворца, зданий государственного архива и бывшего министерства внутренних дел. Целые роты сдавались в плен и, прибывая под конвоем на сборные пункты, часами толпились около полевых кухонь.

К утру двенадцатого февраля батальон Бельского занял несколько новых кварталов и во второй половине дня получил маленькую передышку. Всех раненых отвезли в санчасть, пополнились боеприпасами, а часам к пяти приехал со своей кухней Никандров.

Взвод Авдошина занял небольшой двухэтажный особнячок. Как раз на стыке со вторым батальоном бригады. В доме не осталось ни одного целого стекла, и по комнатам вдоль и поперек гулял сырой сквозняк.

— А что, товарищ гвардии сержант, может, сегодня за Будапешт приказ будет? — сказал Бухалов, сидевший на полу спиной к стене и по-турецки поджав ноги. — Дело-то вроде к концу подходит. Как вы думаете?

— Похоже, что к концу.

— Дадут нам «Будапештских»?

— Должны.

— Это здорово будет! — Бухалов мечтательно ухмыльнулся, — Приеду я с войны обратно в свой Воронеж, спросят: где служил, Леонид Васильевич? В Н-ском гвардейском Будапештском механизированном корпусе! Это я понимаю!..

— Товарищ гвардии сержант! — позвал вдруг стоявший возле окна солдат. — Противник!..

— Где?

— Вон... перебегают.

Солдат приложился было к автомату.

— Погоди! — остановил его Авдошин, подходя к окну.

Действительно, в самом конце улицы мостовую один за другим перебежало несколько немецких солдат.

— В тыл, что ли, к нам хотят? — раздумывая, сам у себя спросил Авдошин. Потом обернулся к двери. — Гелашвили!

Отар Гелашвили, командовавший теперь бывшим авдошинским отделением, стремительно влетел в комнату:

— Я!

— Трех человек и — со мной!

— Есть!

Минут пять спустя Авдошин, Гелашвили, Бухалов и еще два солдата, пригибаясь и держа наготове автоматы, пробрались по пустынному садику наперерез обнаруженной группе противника.

Немцы по двое шли вдоль низенького садового заборчика, растянувшись в длинную унылую колонну. Их было человек сорок. Авдошин упал на снег и коротким жестом приказал остальным: «Ложись! »

— Покосим, а? Товарищ гвардии сержант! — прошептал подползший к нему Бухалов. — В один момент покосим.

— Отставить! Передай по цепи: как я поднимусь, дать очередь. Только повыше. Надо живьем взять.

— Есть!

Подождав немного, Авдошин оглянулся. Гелашвили рукой показал, что все в порядке, приказ понят.

Немецкие солдаты, ничего не подозревая, продолжали спокойно идти вдоль заборчика.

«Пора! » — сказал себе Авдошин, когда до них осталось метров сто. Он вскочил, и в ту же секунду за его спиной полоснули очередями четыре автомата. Немцы заметались, падая в мокрый снег.

— Хенде хох! — заорал помкомвзвода.

Он стоял между деревьев, как сказочный богатырь, широко расставив ноги и не сводя с немцев автомата. Один из немецких солдат, бросив винтовку, встал с поднятыми руками и отрывисто, задыхаясь, выкрикнул:

— Мы... идем... русска плен!..

На его почерневшем заросшем лице скользнуло что-то наподобие улыбки. Он оскалил желтые зубы и повторил:

— Мы идем русска плен... Кушать... Гитлер капут!

— Что, приспичило? — весело спросил Авдошин. — Поумнели?

Немец не понял его, пожал плечами, оглянулся на своих. Те, тоже побросав оружие, поднимались с земли, отряхивали грязные шинели. Подошли Гелашвили и Бухалов.

— Рады черти, что легко отделались! — кивнув на пленных, сказал помкомвзвода. — Эй, фриц! — крикнул он низенькому толстому солдату с опухшим лицом. — Собирай оружие!

— Was, wollen Sie?

— Волей-неволей, а поработать придется!

— Was?

— Ваффен! Ваффен! Оружие! Ферштеен? — Авдошин дернул немца за пояс. — Снимай и связывай!

Пленный радостно закивал:

— Bitte! Bitte!

Он послушно расстегнул широкий ремень с пряжкой, на которой выпуклыми буквами тускло блестела надпись «Gott mit uns» («С нами бог»! ), и, действительно догадавшись, что от него хотят, связал в охапку штук шесть валявшихся на снегу винтовок. Другой немецкий солдат проделал то же самое под наблюдением Отара Гелашвили. Третьим командовал принявший начальственный вид Бухалов.

— Шнелль! Шнелль! Любишь кататься, люби и саночки возить! — Авдошин шлепнул пленного рукавицей по толстому заду, —Ишь какую казенную часть отрастил! Небось, колбасник?

Немец обернулся, опять ощерился в улыбке желтыми зубами.

— Рус зольдат гут!

— А ты диплома-ат! Ясно «гут», если вам капут!

Наконец винтовки и автоматы были собраны. Толстый немец подскочил к Авдошину, вытянувшись, козырнул.

— Ест!

— Чего?

— Ваффен ест! — немец показал на связанное оружие.

— А! — догадался помкомвзвода. — Не «ест», а «есть! », Ферштеен? Давай строй свою вшивую команду!

— Wаs?

— Строй! — Авдошин знаками и жестами объяснил, что надо делать. — Айн, цвай, драй! Ферштеен?

Немец опять закивал и заулыбался, что-то прикрикнул на своих, и через минуту колонна была построена.

— Дисциплинка! — ухмыльнулся Бухалов, подкидывая в руке автомат. — Знают, с-суки, чье мясо съели!..

Гелашвили засмеялся одними глазами:

— Они думают, что Авдошин генерал.

— Не меньше, — согласился Бухалов. —Вид у него вполне!..

Помкомвзвода нахмурился:

— Бросьте вы, ребята, трепаться! Ком, ком! — крикнул он толстому немцу. Пошли! Ком!

— Ку-шать? - спросил тот.

 —Да, да, кушать! разозлился Авдошин. — Накормят вас, паразитов, не бойтесь!...

К концу дня Никандров со своей полуторкой появился в тылах, на окраине Буды. Здесь на улицах группами, громко о чем-то разговаривая, уже толпились мадьяры.

«Все, — рассуждал сам с собой старшина, сидя на подножке машины. — Раз народ из бункеров повылазил, значит дело идет к концу».

Карпенко, в белоснежном фартуке и в таких же белоснежных нарукавниках, ловко орудуя черпаком, кормил солдат тыловых подразделений. Он уже закрывал свою «контору», когда возле кухни, пробравшись через обвалившуюся стену соседнего дома, появились две маленькие тонконогие фигурки — мальчик и девочка. Они остановились шагах в десяти от машины, шмыгая носами и поглядывая то на Карпенко, то на Никандрова. У старшины как-то тяжко и тягуче заныло сердце. В свете уходящего дня он почти не различал лиц этих двух ребят, но они показались ему бледными, худыми и большеглазыми. Никандров улыбнулся, поманил ребятишек рукой. Те нерешительно подошли. Забыв, что они все равно не поймут по-русски, старшина спросил:

— Ну что, байстрюки? Лопать небось хотите, а? Эх вы, горемычные!..

Мальчик, ему было лет семь, действительно худой и большеглазый, насупился. Девочка оглянулась по сторонам и замерзшей фиолетовой рукой вытерла нос.

— Карпенко! — вскинул голову Никандров. — Налей-ка им поесть. И хлеба отрежь.

— Есть, товарищ гвардии старшина!

Повар налил в котелок борща, достал из какого-то ящика в кузове машины две ложки, полбуханки нарезанного крупными кусками хлеба и спрыгнул на мостовую. Увидев его, мальчишка отступил на два шага и потянул за собой девочку.

— Не хвилюйтесь, хлопчики! — сказал, подходя, Карпенко. — Мы ж люди свои... Чуете?

Старшина усадил обоих ребятишек на подножку, поставил между ними котелок:

— Заправляйтесь!

И, чтобы не смущать их своим присутствием, отошел вместе с Карпенко за машину.

Когда старшина вернулся, ребята уже поели и с остатками хлеба в руках молча переглядывались, не зная, что делать дальше.

— Порядок? — весело поинтересовался Никандров, заглядывая в пустой котелок. — Молодцы! Теперь дуйте домой! Дом-то далеко? — Он горестно махнул рукой. — Все равно не понимаете...

Вдруг словно что-то вспомнив, старшина полез в свою полевую сумку, достал оттуда несколько кусочков пиленого сахара, разделил его между обоими ребятами:

— Это вам вроде как доппаек.

Девочка склонила головку и, сделав движение, похожее на книксен, сказала:

— Кессенем.

Это растрогало Никандрова окончательно:

— Ах, ты! От горшка два вершка, а тоже — балерина!..

Ребятишки ушли, а он еще долго сидел на подножке машины, задумчиво глядя куда-то в пустоту, и очнулся только тогда, когда перед ним возникла мешковатая фигура Карпенко.

— Товарищ гвардии старшина...

— Чего?

— Гражданин тут какой-то... Не пойму никак, чего он хочет.

За его спиной, молча глядя на старшину унылыми глазами, стоял заросший человек в драповом пальто, в мохнатой кепке и в обшитых кожей валенках. Взгляд его говорил коротко и откровенно: «Хочу есть! »

— Может, накормить ого? — нерешительно спросил Карпенко.

— Дай что-нибудь, если осталось.

Человек в драповом пальто вдруг тронул повара за рукав и, что-то промычав, показал на кучу сваленных возле кухни дров. Потом высунул язык, ткнул в него грязным пальцем и замотал головой.

— А, глухонемой значит! — понял Карпенко и жестом спросил: «Есть хочешь? »

Человек кивнул. Карпенко протянул ему увесистую краюшку хлеба, но тот отвернулся, опять показал на дрова и на топор, прислоненный к колесу полуторки.

— Все ясно, —догадался наконец повар. —Хочет свой хлеб честным трудом заработать. Нехай, пусть поколет дровишек. Видно, сознательный. Трудовой пролетариат...

Человек в драном пальто колол дрова до самой темноты, закурил предложенную Карпенко сигарету и все время улыбался. «Ну ясно же, что рабочий человек! — решил повар. — Погибает в капиталистическом мире». Он до того растрогался от своей доброты, что разрешил глухонемому лечь спать в маленькой, жарко натопленной комнатке того единственного не разрушенного дома, где помещалось «хозяйство» старшины.

«Нехай отдохнёт, а завтра опять дровишек наколет».

Часов в одиннадцать, когда Никандров уже храпел, а Карпенко разувался, чтобы лечь спать, в комнатке кто-то резко и отрывисто произнес несколько слов по-немецки. Карпенко поднял голову, прислушался. Но все было тихо. За дверью и заколоченными окнами шумел ветер, изредка доносивший отдаленную нечастую перестрелку.

Карпенко растерянно огляделся, почесал затылок и только было хотел посмеяться над самим собой, как снова явственно и очень отчетливо услышал:

— Ich kann nicht...

— Ах ты, бисова душа! — одними губами прошептал повар. — Змею пригрел... — Он поднялся, взял свой автомат, осторожно ступая по полу-босыми ногами, подошел к спящему Никандрову, тихонько тронул его за плечо.

— Товарищ старшина...

— Да, — пожевал губами Никандров. — Да. Что такое?

— Заговорил...

— Кто заговорил?

— Гражданинчик тот.

— Какой гражданинчик?

— Да дрова колол... Фриц это!

Никандров, понявший наконец, в чем дело, сверкнул глазами:

— У-у! Благодетель!

— Тише, товарищ гвардии старшина... Откуда ж я знал? — голос Карпенко звучал виновато. — Связать его надо.

Они оба крадучись подошли к спящему «глухонемому» и сразу навалились на него. Повар на руки и на грудь, Никандров — на ноги.

— Ах ты сволочь! — связывая дико заоравшему «гражданинчику» руки, хрипло ругался Карпенко. — Купить нас хотел! На солдатской доброте думал отыграться, паразит! Ни хрена! Не вышло!.. Ни хрена!

На человеке, которого они связывали, под пальто и разодранной фуфайкой был падет заселенный серо-зеленый немецкий офицерский мундир.


9

Свою последнюю ночь в Будапеште генерал-полковник войск СС Пфеффер-Вильденбрух провел в гулких и почти пустых подземельях королевского дворца. В подчинении командующего обороной города оставался теперь только его малочисленный штаб. Войск у Вильденбруха больше не было.

Он понял это, как только услышал стремительно развернувшуюся вширь перестрелку на северо-западе Буды, именно там, где должны были прорываться к своим остатки изголодавшихся и оборванных немецких частей. А когда не только там, но и здесь, на Замковой горе, вокруг королевского дворца, начали рваться снаряды русской артиллерии, стало ясно, что все кончено.

Вильденбрух просидел до рассвета в тяжелом каменном оцепенении. Над головой гудело, в соседнем отсеке подземелья кто-то из штабных офицеров пустил себе в лоб пулю. Ульрих фон Дамерау с холодной официальностью доложил, что у выхода из подвала обнаружен труп бригаденфюрера Румора, командира 8-й кавалерийской дивизии СС. Но командующего это уже не удивляло и не тревожило. Он пытался и не смог до конца понять, что произошло: трагическая ошибка Гитлера или историческая закономерность? Сорок пять дней кровопролитных боев, десятки тысяч убитых немецких солдат и офицеров, город, превращенный в развалины... Во имя чего?

Наступило утро тринадцатого февраля.

В начале десятого Пфеффер-Вильденбрух поднялся и приказал идти, сам точно не зная куда. Адъютант, изучивший все извилины подземного лабиринта, повел командующего и его штаб по узкому сводчатому туннелю туда же, куда вчера вечером в последней надежде прорваться уходили разрозненные отряды немецких войск — на северо-запад.

Скользкие мокрые камни под ногами, холодный бетон стен, истощенные лучи карманных фонариков, гул наверху и угрюмое молчание спутников — таким был этот полуторачасовой путь. Наконец далеко впереди ослепительно-синим пятном вспыхнула круглая горловина выхода. Кто-то не выдержал, рванулся к ней, громыхая сапогами по дну туннеля. За ним метнулись еще трое или четверо. Послышались выстрелы парабеллумов, длинная пулемётная очередь, сдавленный крик...

Ульрих фон Дамерау схватил генерала за рукав шинели:

— Там русские... Надо идти назад.

Они выбрались из-под земли неподалеку от военного училища Людовика и спрятались в нижнем этаже здания.

Кругом стреляли, где-то что-то горело, и по всей улице валялись чуть присыпанные сырым серым снегом трупы немецких солдат.

— Выясните обстановку, — поеживаясь, приказал Пфеффер-Вильденбрух адъютанту,

Первое, что, выбравшись из развалин, увидел майор Ульрих фон Дамерау, был русский офицер с маленьким белым флагом, сопровождаемый двумя автоматчиками. Заметив немецкого майора, парламентер остановился и на безупречном немецком языке сказал:

— Господин майор! Советскому командованию известно, что в этом районе в данный момент находится штаб командующего обороной Будапешта...

Ульрих фон Дамерау удивился такой осведомленности, но ничем не выказал своего удивления, только медленно снял зачем-то с правой руки перчатку.

— Советское командование, — продолжал парламентер, — поручило мне довести до сведения немецкого командования, что его войска, пытавшиеся ночью прорваться в северо-западном направлении, частью уничтожены, частью взяты в плен. Вам предлагается немедленно и безоговорочно сложить оружие. Дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Дамерау надменно козырнул:

— Я доложу господину обергруппенфюреру.

Он круто повернулся и, не торопясь, во весь рост пошел к зданию училища.

— У нас нет другого выхода, господа, — выслушав адъютанта, сказал офицерам своего штаба Пфеффер-Вильденбрух. — Ульрих, передайте... Передайте, что я принимаю это.... предложение.

В тот же день, часа в три, роту Виктора Мазникова отвели в тыл. «Тридцатьчетверки» шли по солнечным будапештским улицам с открытыми люками, и Виктор, изредка оборачиваясь, видел в башне идущей следом машины беспокойную фигуру Снегиря. Лейтенант крутил головой во все стороны, и по-детски счастливая улыбка не сходила с его лица. Казалось, он радовался сейчас всему: и до странности непривычной тишине, и ослепительному солнцу, уже возвещавшему скорую весну, и людям, которые наконец-то вылезли из бункеров и подземелий Буды и теперь — кто с нескрываемым восторгом, а кто с затаенной, тревожной настороженностью — провожали сейчас глазами грохочущую мощную колонну советских танков. Золотой чуб Снегиря выбился из-под пропотевшего танкового шлема и пылал в солнечных лучах, как язычок неумирающего оранжевого пламени...

Большая площадь на северо-западной окраине города, где по приказу предстояло сосредоточиться всей «девятке», была забита людьми и машинами — танкоремонтными летучками, тягачами, бронетранспортерами, трофейными автомобилями всех марок и мастей. Виктор вывел роту в боковую улочку и, приказав Снегирю посмотреть за порядком, пошел искать штаб полка.

«Может быть, заодно сумею узнать, где медсанбат, — думал он, разглядывая многочисленные указки, надписи и опознавательные знаки. — А там попробую вырваться... »

Через полчаса, доложив командиру полка, что рота прибыла к месту сосредоточения, Виктор возвращался назад. Из-за угла, оттуда, где стояли танки роты, слышались звуки аккордеона. Мазников сразу узнал знакомую мелодию снегиревской песни — и она отозвалась в его душе тупой щемящей болью.

Окруженный танкистами, пехотинцами, шоферами, Снегирь сидел на башне своей «тридцатьчетверки», чуть склонив голову на поблескивающий перламутром корпус аккордеона, и пел. Издалека слова трудно было разобрать, но они сами мгновенно ожили в памяти:

Я знаю, что ты меня ждешь,

И письмам по-прежнему веришь,

И чувства свои сбережешь,

И встреч никому не доверишь.

Война отгремит и пройдет,

Останется смерть без работы.

Кто честно сражался — придет,

Овеянный нежной заботой.

С мешком вещевым на плечах,

В шинели, осколком пробитой,

Придет он и станет в дверях,

Желанный и не позабытый...

Словно вспышка света озарила все недавнее прошлое: его первую встречу со Снегирем в засыпанной снегом мадьярской деревушке на левом берегу Дуная, переправу, бой под Биа, ночную схватку возле Петтэнда, в которой чуть не сгорел Гоциридзе. Вспомнились Петя Гальченко и Кожегулов, Овчаров и Костя Казачков, Ниночка Никитина среди голых, шатающихся на ветру деревьев... И отец.

Два с небольшим месяца назад он, Виктор, впервые услышал эту песню, и теперь каждый раз она снова и снова заставляет его оглядываться назад, на ушедшее, напоминает о радостях и утратах, о спокойных днях передышек и тяжелых боевых ночах, оглушенных выстрелами танковых пушек и ослепленных вспышками сотрясавших землю разрывов... Будапешт! Вот и стоит над ним мирная тишина, и его жители радуются солнцу, сверкающему в белесом февральском небе. Знают ли они о цене, заплаченной за этот день?..

— Здравствуйте, товарищ гвардии капитан! — услышал вдруг Виктор.

Невысокий солдат в промасленном ватнике поверх комбинезона глядел на него ясными серыми глазами и, встретив удивленный взгляд Мазникова, словно смутился своих усеявших нос и щеки веснушек.

— Не узнаете? Я вас тогда на своей летучке вез, помните? Еще на том берегу...

— Вот теперь узнал.

— С победой, товарищ гвардии капитан!

— Спасибо! Тебя тоже!

Во второй половине дня тринадцатого февраля полковник Дружинин вместе с секретарем политотдела и одним офицером из отдела кадров поехал в бригаду Мазникова вручать награды.

Впервые за многие дни машина шла по тихим, ожившим улицам Буды. Не надо было опасаться обстрела или пулеметной очереди притаившегося в каком-нибудь доме противника. Но теперь еще бессмысленнее и страшней казались развалины города. Черные скелеты сгоревших, развороченных снарядами зданий безжалостно врезались в синеву неба, на булыжнике и асфальте мостовых валялись искореженные машины и повозки, грязный закопченный снег лепился по карнизам домов, серел в желобках водосточных канавок... «Вот он, результат сумасбродства и жестокости немецкого командования, — думал начальник политотдела, оглядываясь по сторонам. — Полтора месяца уличных боев, тысячи жизней, ненужно пролитая кровь, разрушения... И что этим достигнуто? Что этим выиграли немцы? »

На тротуарах, убирая мусор и расчищая завалы, возились люди в штатском. Им помогали советские солдаты. Несколько раз навстречу машине попадались уныло тянувшиеся колонны немецких пленных. На небольшой площади неподалеку от королевского дворца в кругу пехотинцев, танкистов и моряков кто-то играл на гармошке, и двое солдат, сбросив шинели, озоруя, кружились в пляске...

Фриц кричал:

— Подлец я буду!

Не отдам я Пешт и Буду! —

под дружный хохот взметнулась вдруг в кругу частушка,

— Глядите-ка, товарищ гвардии полковник, — сказал шофер, глазами показывая вверх. — Вот влип, а!

Дружинин высунулся из-за стекла и сразу понял, о чем тот говорит. Из стены высокого дома по левой стороне улицы, словно неразорвавшийся снаряд, торчала половина фюзеляжа немецкого самолета со свастикой на хвосте. Подбитый зенитным огнем, он врезался в здание на высоте третьего этажа и остался висеть так над улицей.

— Точно, влип! — Дружинин откинулся на спинку сиденья. — Давай-ка, голубчик, налево. Проедем по набережной,

Здесь ехать стало трудней. Все было забито машинами, танками, повозками. Возле бессильно сникших в серую воду дунайских мостов толпились жители. Опять кто-то играл на аккордеоне, где-то не очень стройно пели хором, в переулочке слева дымила полевая кухня, и к ней тянулась длинная шевелящаяся очередь старух, стариков, ребятишек в оборванной пестрой одежде.

Повернули направо, долго ехали по узким, то поднимающимся, то опускающимся улицам, пока не остановились возле небольшого скверика, заполненного солдатами. Дружинин поманил пальцем сержанта, сидевшего на подножке крытой полуторки:

— Чье хозяйство?

— Мазниковцы, товарищ гвардии полковник! — козырнув, весело ответил солдат.

«Мазниковцы, — повторил про себя начальник политотдела, — Помнят своего командира... Был бы он жив.., — У него перехватило дыхание. — Мазниковцы... Память».

— Штаб бригады далеко?

— Где-то здесь, товарищ гвардии полковник. Сейчас мы по указочкам пошукаєм.

Гурьянов развернул папку, озаглавленную «На подпись», и начал не спеша, лист за листом, читать все, что приготовили для него кадровики. С бумаг вставали перед ним десятки фамилий, скупые описания будничных боевых дел солдат, сержантов и офицеров. И все это воскрешало в памяти командира корпуса каждый день боев и там, западнее Будапешта, и здесь, в лежащей на правом берегу Дуная Буде. На некоторых наградных листах после краткого рассказа о воинском подвиге стояла приписка: «Погиб смертью храбрых в бою у населенного пункта Замоль... », «... у господского двора Петтэнд», «в боях за освобождение Буды». Мелькнула фамилия Мазникова.

«Мазников Иван Трофимович, гвардии полковник, командир гвардейской механизированной бригады.. »

Гурьянов вздохнул и стал читать представление к награде: «... Своей личной отвагой и мужеством гвардии полковник И. Г. Мазников показывал образец выполнения воинского долга. Вверенная ему часть проявила массовый героизм во время боёв у населенных пунктов Гардонь, Киш-Веленце, Каполнаш-Ниек и непосредственно в Буде. Был смертельно ранен, руководя подготовкой штурма горы Геллерт... Достоин посмертного присвоения звания Героя Советского Союза».

Гурьянов подписал бумагу, которая теперь должна была пойти выше, в штаб армии, и на минуту задумался. «Эх, кадровики! Нe так, не такими бы казенными словами рассказать об этом человеке! » Он перевернул другой листок. Опять приписка: «Погиб при штурме вражеских укреплений на горе Геллерт..» Вот она, цена той тишины, которая стоит сейчас над Будапештом!..

В дверь тихо постучали, и Гурьянов, поморщившись, недовольно поднял голову;

— Да, прошу!

Вошел начальник политотдела. Его лицо было торжественно-сияющим.

— Включайте радио, Иван Никитич! Приказ. Я был у связистов, услышал позывные и — к вам. Полагаю, Будапешт!.,

Трофейный, исправленный штабными радистами «телефункен» стоял на тумбочке рядом со столом, и Гурьянов, не поднимаясь, повернул черную круглую рукоятку. Шкала вспыхнула золотисто-алым светом. Послышалось шипение, хрип, свист. Генерал тронул вторую рукоятку, в комнату на мгновение ворвались резкие звуки джазовой музыки, потом обрывок английской фразы и наконец — знакомый, мощный голос московского диктора:

— Говорит Москва!..

Гурьянов встал.

— Приказ Верховного Главнокомандующего. Тринадцатое февраля тысяча девятьсот сорок пятого года...

— Будапешт! — уверенно сказал Дружинин, когда диктор назвал фамилии сразу двух командующих фронтами — маршалов Малиновского и Толбухина.

«... Войска Второго Украинского фронта при содействии войск Третьего Украинского фронта после полуторамесячной осады и упорных боев в трудных условиях большого города сегодня, тринадцатого февраля, завершили разгром окруженной группировки противника в Будапеште и тем самым полностью овладели столицей Венгрии городом Будапешт — стратегически важным узлом обороны немцев на путях к Вене.

В ходе боев в городе Будапеште войска Второго Украинского фронта взяли в плен более ста десяти тысяч солдат и офицеров противника во главе с немецким командующим будапештской группы войск генерал-полковником Пфеффер-Вильденбрухом и его штабом, а также захватили большое количество вооружения и различного военного имущества... »

«Ну вот и конец! » — подумал Гурьянов. Странно, но вместе с огромной, переполнившей его радостью где-то в самой глубине души всколыхнулось на минуту неопределенное чувство, чем-то похожее на грусть. Он уже как-то привык к этому слову — «Будапешт». Теперь наступила пора расставания.

— Поздравляю, Иван Никитич, — чуть дрогнувшим голосом сказал начальник политотдела, взяв в свои большие теплые руки руку генерала. — С победой! А салют-то, салют-то какой! Двадцать четыре из трехсот двадцати четырех! Куда ж теперь дальше? На Вену?

— Куда прикажут. На Вену так на Вену. На Берлин так на Берлин!


КНИГА ВТОРАЯ

 ВЕСНА ЗА ДУНАЕМ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МАРТОВСКИЙ ВЕТЕР

Юго-запад

1

Весна в Задунайщине началась туманами и дождями. Первая неделя марта почти везде согнала зимние снега, оголила черные пологие холмы вокруг Балатона, заболоченные берега озера Веленце, скудные лесные посадки вдоль старых оросительных каналов Шарвиз, Капош и Елуша. Почернели мокрые дубовые рощи, обнажились виноградники, сады, пустые, холодные поля.

Окопы и траншей, дзоты и блиндажи заливала вода. Измокшие и продрогшие солдаты первых эшелонов завидовали тем, кто мог провести ночь под крышей или в кузове автомашины. Дежурные наблюдатели, стуча зубами от холода и сырого ветра, докладывали по телефону о поведении противника, и в этих докладах не было пока ничего примечательного. Передний край жил самой обычной будничной жизнью: короткие перестрелки, осветительные ракеты, озарявшие низкое, набрякшее дождем небо, иногда по ночам — вылазки поисковых групп.

Но в тылах обеих сторон войсковая разведка постоянно отмечала некоторое оживление. Немцы подбрасывали в Венгрию свежие войска, последние свои резервы. Советские части, еще не готовые наступать, возводили глубоко эшелонированную оборону, уже рассматривая ее и как будущий исходный рубеж для стремительного рывка на запад, к Вене.

Передвижение немецких частей производилось скрытно и почти все время ночью. По всем признакам противник готовился наступать. А когда в районе Веспрема были отмечены части 6-й танковой армии СС, два месяца назад основательно потрепавшей англо-американцев в Арденнах, сомнений в этом уже не оставалось. Нефть Надьканижи, промышленность Вены, имперской области Австрии и южной Германии были сейчас для Гитлера дороже скудных польских земель, крепостных стен Кенигсберга и почти потерянных портов на Балтике. А дальше, на восток от Надьканижи, за Дунаем и Тиссой, ему уже мерещились нефтяные вышки Плоешти. Он еще надеялся овладеть этой нефтью, надеялся отбросить советские войска сначала за Дунай, а потом и за Тиссу и, угрожая с фланга армиям Второго Украинского, наступавшим в Чехословакии, решить проблему обороны Австрии и юга Германии. Кое-кто из близкого окружения фюрера принял эту идею с восторгом. Но многие высшие чины генерального штаба отнеслись к ней скептически. В частности, Гудериан, полагавший, что если уж и перебрасывать 6-ю танковую армию СС на восток, то перебрасывать ее следует на центральный участок фронта, где фактически решалась судьба Берлина и Германии и где силы русских почти впятеро превосходили силы немцев.

Но решение было принято, и в первые дни марта 6-я танковая армия СС скрытно выдвигалась на исходные позиции между озерами Балатон и Веленце, готовясь нанести удар на участке шириной в каких-нибудь двадцать — двадцать пять километров. Южнее Балатона ждали сигнала дивизии 2-й немецкой танковой армии, а ее командующий генерал Де Ангелис согласовывал последние детали операции с командующим группы армий «Юг» генералом Велером. Северный берег Дравы, от Барча до Осиека и дальше на юго-восток, обороняли на правом фланге части 1-й Болгарской армии и на левом — 3-й Народно-освободительной армии Югославии. Против них, уже имея приказ наступать через Драву вдоль Дуная на север, развернула свои дивизии группа генерала Вейхса из немецкой армейской группы «Е».

Тучи надвигались сразу с трех сторон.

Советские войска, освободившие Будапешт, уходили к переднему краю. По грязным, в лужах, дорогам на северо-запад, на запад и главным образом на юго-запад тянулись колонны автомашин, танков, бронетранспортеров. Тягачи, надрываясь, волокли крупнокалиберные артиллерийские орудия и тяжелые минометы. Шлепая по воде стоптанными сапогами и подоткнув полы мокрых шинелей, весело шла по обочинам шоссе и проселков неунывающая царица полей — пехота. В городе оставались только подразделения, приданные военной комендатуре, перебравшиеся на правый берег Дуная тылы, и, конечно же, инженерные и саперные части. Днем и ночью здание за зданием, квартал за кварталом обшаривали минеры венгерскую столицу, делая теперь то, что не всегда удавалось сделать сразу после боя под огнем уползавшего в центр будапештского «котла» противника. Пожилые и молодые, но одинаково степенные и серьезные, приученные к этому своей нелегкой профессией, они снимали мины-сюрпризы в жилых домах и общественных зданиях, разминировали заводы металлургического комбината в Чепеле, машиностроительный и вагоностроительный — в Пеште, вокзалы и железнодорожные парки, тайники Цитадели и бывшего королевского дворца в Буде, сооружения речного порта, туннели и станции старейшего в Европе метрополитена, правительственные здания на набережных Дуная. Изредка то в одном, то в другом месте тяжко ухало. Это подрывники взрывали мины, извлечь и обезвредить которые было невозможно. Саперные батальоны наводили временные мосты через Дунай, армейские дорожники ремонтировали проезжую часть главных магистралей в обеих половинах города.

Столица Венгрии, сразу оказавшаяся теперь в глубоком тылу, начинала мирную жизнь. Восстанавливались промышленные предприятия, расширялась торговля — и частная и государственная, развернулся призыв в новую венгерскую армию.

На товарных станциях Пешта уже несколько дней подряд разгружались эшелоны с продовольствием и медикаментами, прибывшие из Советского Союза.

Будапешт оживал и обновлялся, как больной после изнурительной долгой лихорадки. Оборванные старики, подростки, солидные мужчины в черных котелках и драповых пальто расчищали улицы от снега, от обломков машин и зданий, растаскивали остатки завалов и баррикад. На советских военных грузовиках и на трофейных машинах ехали в сторону Чепеля рабочие. Возле наскоро открытых продовольственных ларьков, отворачиваясь от холодного ветра, шевелились длинные усталые очереди, а крикливые мальчишки продавали на перекрестках «Сабадшаг»[13] и другие газеты — небольшие желто-серые листки, печатавшиеся в спешно восстановленных типографиях Пешта...

В ночь на второе марта танковый полк Рудакова, стоявший в северо-западной части Буды, на улице, носившей оригинальное название — Бутон, должен был сняться и пойти в новый район дислокации. После обеда Виктор Мазников попросил Снегиря остаться за него на часок:

— Мне нужно съездить в одно место.

«Понятно, в медсанбат», — решил командир взвода и уже хотел было сказать по этому поводу что-нибудь такое, «соответствующее», по, посмотрев Виктору в лицо, хмурое, совсем не располагавшее к шуткам, подчеркнуто серьезно ответил:

— Ясно, товарищ гвардии капитан! Можете не беспокоиться, все будет в порядке!

Стоял сырой, по-весеннему оттепельный день. С утра над городом колыхался белый густой туман. Ближе к полудню стало нехотя проясняться. Туман словно растворился в низком, тяжко давящем на землю небе, несколько раз там, наверху, блеснул даже желтый неяркий свет солнца. Но погода не разгулялась. Опять, как вчера и позавчера, как неделю назад, как почти всю эту нелегкую военную зиму, вперемешку с дождем косо полетели вниз тяжелые, липкие хлопья снега. В воздухе зарябило, и северный ветер, без устали гнавший и гнавший серые снежные тучи, глухо загудел вдоль улиц, в безмолвных каменных скелетах разрушенных зданий, выл и посвистывал в дырявых крышах.

Виктор поехал на мотоцикле, взятом у командира роты технического обеспечения. Пока выбрался на набережную, долго кружил по узким и кривым улочкам Старой Буды. Неподалеку от Политехникума, возле моста Франца-Иосифа, опять пришлось свернуть в сторону, на бывшую улицу Миклоша Хорти. Маленькая чернявая регулировщица, стоявшая на перекрестке, подняла над головой красный флажок, а желтым указала дорогу вправо от набережной.

— Но мне нужно к Политехникуму, — сказал Виктор, притормаживая.

— Придется в объезд, товарищ капитан, У моста проезд закрыт. Саперы работают.

К Политехникуму Виктор выехал с юга. Впереди, за мятущейся снежной рябью, возвышаясь над городом, смутно виднелась горбатая вершина горы Геллерт, а справа, с набережной, открылась величественная и печальная панорама Дуная: свинцово-серая неподвижная вода, тускло отражающая здания на той стороне, в Пеште, и в ней — безжизненные, оледеневшие фермы взорванных немцами мостов.

Около небольшого скверика перед разбитым двухэтажным особняком Виктор остановился, слез с седла и, не обращая внимания на редких прохожих, медленно подошел к холмику внутри сквера. Над этим холмиком поблескивала пятиконечная звезда, а на черном железном прямоугольнике под ней было написано: «Гвардии полковник Мазников И. Т. Погиб в бою за освобождение Будапешта 7. 11. 45».

На могилу, как белые цветы, падали крупные лохматые снежинки.

«Прощай, отец! Может быть, мы были иногда суровы друг к другу. Я, наверно, больше, чем ты. Такое уж сейчас время. Прощай! Я не знаю, увижу ли я когда-нибудь еще твою могилу. Я не знаю, что меня ждет завтра, через месяц. Для тебя война кончилась, для меня она еще идет. Но уж если придется, я умру так же честно, по-солдатски, как умер ты! И никто никогда и ни в чем не упрекнет ни тебя, ни меня... »

Ночью рота Виктора Мазникова, громыхая по выщербленному асфальту набережной, прошла мимо этого тихого, присыпанного снежком скверика к будайскому пригороду Будафок. Будапешт остался позади. Дорога, забитая войсками и техникой, тянулась вдоль Дуная, через Эрд — Адонь — Дунапентеле в небольшой, похожий на деревню, городок с трудным названием Херцегфальва. Там по приказу командующего фронтом сосредоточивались части гурьяновского механизированного корпуса.


2

Генерал Гурьянов ничем не выразил своего отношения к приказу развернуть части корпуса на второй полосе обороны армии, ближе к ее правому флангу. Приказ этот был получен вечером третьего марта, а уже на рассвете следующего дня командир корпуса вместе с начальником штаба, начальником политотдела, командирами и начальниками штабов бригад и полков выехал на предварительную рекогносцировку местности.

Три машины — гурьяновский бронетранспортер и два крытых «студебеккера», в которых охали офицеры, остановились в придорожной посадке неподалеку от господского двора Фельше-Ханош. Мокрый ветер качал голые черные деревья, трепал полы шинелей, косой мелкий дождь бил прямо в лица. Поеживаясь, офицеры вышли из машины и вслед за упрямо шагавшим Гурьяновым пошли влево от дороги, через узкоколейку к небольшой продолговатой высотке. Сапоги вязли в земле, и полковник Дружинин, тяжело дыша, шел последним за бодро и легко шагавшим Кравчуком, от которого, как всегда, чуть попахивало одеколоном.

На НП уже были начальник разведки Богданов и два офицера из оперативного отдела — подполковник и майор. Гурьянов терпеливо выслушал доклад Богданова, предложил всем достать карты и, не торопясь, спустился по траншее в окоп к стереотрубе.

Унылые, с редкими безлесыми выпуклостями холмиков тянулись перед ним в стеклах прибора поля. На северо-западе, в стороне переднего края прорисовывались на горизонте сквозь туман окраины города Шарашд. На юго-западе, будущем левом фланге обороны первого эшелона корпуса, были хорошо видны железнодорожная станция и господский двор Сильфа. За ними тускло поблескивало какое-то болотце, а чуть правее и дальше, за железной дорогой и шоссе, ясно просматривались города-соседи Шаркерестур и Аба. Кое-где небольшими группами работали солдаты. Рыли в мокрой вязкой земле траншеи. Но их было очень мало, этих солдат, и генералу стало как-то не по себе: ничто так не угнетало и не расстраивало его на фронте, как пустая, без войск, земля...

Говорил он отрывисто, коротко и непривычно сухо:

— Главное внимание — на инженерную подготовку обороны. Зарываться в землю. Всем! Пехоте, артиллеристам, танкистам! Полагаю, нам будет туго. Против нас стоит целая танковая армия. Таковы данные разведки. На наступление в ближайшие дни не рассчитывайте. Пока — жесткая оборона. Прошу запомнить одно весьма существенное обстоятельство — крупных резервов у меня нет. Управляйтесь собственными силами и средствами. Маневрируйте огнем, гусеницами, колесами, но рубежи держать! Приказ получите сегодня.

По заранее разработанным вместе с Заславским наметкам он указал каждой части и приданным средствам ориентировочные участки обороны, снова обратил внимание на инженерную подготовку позиций и закончил рекогносцировку неожиданно и быстро.

По дороге обратно в штаб он почти все время молчал. Молчали Дружинин и Заславский, ехавшие вместе с ним в бронетранспортере. Навстречу часто попадались грузовики с пехотой, танки, тягачи с орудиями, даже кавалеристы. По-прежнему нудный, как осенью, сеял с насупленного серого неба дождь, и мокрое шоссе блестело перед генеральской машиной серой графитовой лентой, извивающейся среди непросохших луж.

Вокруг было очень тихо — до тяжкой давящей боли в сердце. Как перед шквальной грозой, когда тучи уже обложили все небо и вот-вот полыхнет в их клубящейся глуби огненный зигзаг молнии...

В небольшом дворе переминались с ноги на ногу построенные в две шеренги солдаты нового пополнения. Движением руки остановив Махоркина, шагнувшего было навстречу с рапортом, Бельский дал «вольно» и кивнул:

— Продолжайте! — Потом спросил: — Как люди? Воевали?

— Почти все, товарищ гвардии капитан! — ответил Махоркин, — А в наступлении проверим. Сейчас вот взвод сержанта Авдошина комплектуем.

Бельский не удивился слову «наступление», Он сам был уверен, что теперь, после изматывающей обороны западнее Будапешта и уличных боев в городе, уделом гурьяновского механизированного корпуса, предназначенного наступать, и будет именно наступление.

Ротный писарь, сидевший с раскрытой папкой на железном ящике со своим «хозяйством», вскочил, быстро сбегал в дом, принес для командира батальона табуретку. Бельский сел и, взглянув на Махоркина, повторил:

— Продолжайте.

Угрюмым могучим басом отвечал на все вопросы командира роты высокий пермяк Варфоломеев, но в каждом его слове слышался скрытый юмор. Слово за словом, коротко и ясно рубил воронежец Горбачев. С сильным акцентом говорил бывший текстильщик из Ленинакана Вартан Вартанян... И вдруг писарь вызвал:

— Ласточкин!

Из строя вышел пламенно-рыжий, весь в крапинках золотых веснушек солдат с озорными кошачьими глазами.

— Это ты... Ласточкин? — изумился Авдошин.

— Я, товарищ гвардии сержант, Ласточкин, — солдат опустил глаза и закончил несколько смущенно: — Ласточкин, Рафаэль Спиридонович...

Авдошин кашлянул:

— Гм... Рафаэль? Ну пусть будет Рафаэль!

Бельский заглянул в документы солдата. 1926 года рождения, туляк, образование среднее, призван прошлой осенью, четыре месяца служил в запасном полку, прибыл с маршевой ротой. Специальность — автоматчик и телефонист,

— А кто ж это тебя так окрестил? — весело, чтобы не очень смущать солдата, спросил командир батальона.

Ласточкин, уже взявший себя в руки, ответил очень деликатно:

— Насколько я понимаю, товарищ гвардии капитан, свое имя я получил от родителей. И вот теперь вынужден расплачиваться за их любовь к искусству. Мой папа — художник, то есть до армии был художник, В клубе оружейного завода... Сейчас на фронте, полевая почта...

Видно, этот Ласточкин был парень разговорчивый, и Бельский решил, что его лучше остановить вовремя.

— Ясно, ясно... Авдошин! — повернулся он к командиру взвода. — Расскажите как-нибудь товарищу... Рафаэлю про нашего Ласточкина.

— Есть, товарищ гвардии капитан!

Среди других из нового пополнения Бельского заинтересовали еще трое: младший сержант Быков, у которого к вещевому мешку был привязан футляр со скрипкой, да земляки-однофамильцы из-под Иркутска — Кочуевы. Кочуев-большой, застенчивый и смирный детина почти двухметрового роста, все время держался рядом с Кочуевым-маленьким, вертлявым быстроглазым солдатом, на вид уже пожилым, лет за сорок. Большой был вызван первым и, отвечая на немудреные вопросы командира роты, поминутно искоса поглядывал на Кочуева-маленького, словно ища у него поддержки и одобрения,

— Вы что, родственники, что ль? — спросил Махоркин.

— Никак нет! — выйдя из строя, отчеканил Кочуев-маленький. — Из одной деревни мы, значит. У нас, товарищ.... виноват, товарищ гвардии лейтенант, вся деревня одни Кочуевы. Видать, кочевали когда-то, вот и произошли... На правой слободе, значит, маленькие, низенькие, зато бойкие вроде меня, а по левой, это, значит, вот, как этот... как Серега, значит. То есть Кочуев-второй.

— Почему «второй»?

— По справедливости, товарищ гвардии лейтенант! По алфавиту, значит. Я-то Афанасий Кочуев, на «А», а Серега — на «С». И в госпитале так было, и в запасном..,

«Ну, брат, это не взвод, а театр художественной самодеятельности! — ухмылялся про себя Авдошин. — Со скуки не помрешь! » Он был доволен. Он не любил серых, унылых людей. С ними было скучно жить и скучно воевать. А тут — полный комплект: трепач, но добрый товарищ и хороший вояка Ленька Бухалов, природный комик Варфоломеев (Авдошин почувствовал это сразу), занятная личность Рафаэль, пара Кочуевых, Быков со своей скрипкой, никогда не унывающий, веселый Отар Гелашвили...

К обеду взвод был полностью укомплектован. Старички и новички успели за котелками перезнакомиться и, пообедав, вдоволь наугощаться махоркой. Авдошин дал взводу полную свободу, а сам пошел поболтать со Степой Никандровым.

В расположение роты он вернулся, когда уже стемнело. Его взвод, в котором и после пополнения фактически не было и трех полных отделений, занимал половину хилого, с маленькими окошками домика, закопченного, полного мышей и тараканов. Споткнувшись обо что-то в непроглядной тьме заваленного всяким хламом коридорчика, Авдошин распахнул дверь, и в нос ему шибануло крепким духом махорки, запахом шинельного сукна, портянок и сырых, еле тлеющих дров. Почти половина взвода вповалку лежала на полу, храпя, вздыхая, густо дымя самокрутками. Горбачев и Ленька Бухалов топили печурку. Посередине комнаты, у стола, брился опасной бритвой Варфоломеев. Оранжевые блики света от лампы-гильзы скользили по его жидко намыленному лицу. Рядом примостился Рафаэль. Шевеля губами и часто поглядывая в потолок, он что-то писал огрызком карандаша в толстой потрепанной тетради.

Авдошин сиял шинель и ушанку, бросил их на пустую, видимо оставленную для него кровать, присел к столу:

— Письмишко кропаешь?

Веснушчатые щеки Рафаэля порозовели.

— Да вот, товарищ гвардии сержант, так себе...

— Сие есть тайна великая и страшная! — сказал вдруг Варфоломеев, воздев руку с бритвой.

Бухалов хохотнул:

— Стишочки, как я понимаю, пописывает, талант-самородок!

— А чего ты ржешь? — оглянулся Авдошин. — Пусть пишет. Ты вот, может, и рад бы написать, да котелок не соответствует. — Он похлопал Рафаэля по плечу. — Трудись, трудись, гвардия! И Бухалова обязательно опиши, какой он трепло.,.

Нежные и грустные звуки скрипки раздались вдруг в темном, самом дальнем от двери углу. «Быков», — догадался Авдошин.

— Настраиваешь? — спросил кто-то.

— Надо после марша, — ответил Быков,

— Ты сыграл бы чего-нибудь.

— Минуточку!..

Опять, сначала басовито, потом печально-певуче запела струна.

— Давай, Юрочка, сыграй, — разглядывая в осколок зеркала порезанную скулу, сказал Варфоломеев. — А то я сейчас вместо скрипки завою. Ф-фу!.. Ну и бритва у тебя, Бухалов! Пока побреешься, кровью изойдешь!

— Уметь надо! — огрызнулся тот. — Нечего на бритву кивать, если руки кривые. Бритва высший класс, экстра! Еще мой дед в первую мировую войну брился...

Быков начал играть неожиданно и так, словно играл для себя, только для себя. Никому не знакомая мелодия была торжественной и грустной. Неторопливо лилась она из-под смычка, и ею, казалось, был напоен весь воздух избы — тяжелый, прокуренный едкой махрой. Голоса притихли. Положив руки на раскрытую тетрадку, молча и мечтательно глядел на огонь лампы своими желтыми кошачьими глазами Рафаэль. Варфоломеев перестал бриться. Смолк что-то бурчавший себе под нос Бухалов. Гуще и синей стали слоистые, неподвижно застывшие под темным потолком клочья махорочного дыма.

— Н-да! — восхищенно сказал Авдошин, когда Быков перестал играть. — Ну, гвардия, молодец! Честно! Ты самоучка или как?

— Со второго курса консерватории.

— Значит, у Чайковского учился?

— Да. В Московской, имени Чайковского.

— И чего ж, в военкомате тебе не могли бронь дать?

— Я сам в армию ушел. — Быков бережно положил скрипку в футляр. — Сначала в ополчение. В сорок первом. А потом — как все.

— И, значит, каждый день тренируешься.

— Если есть возможность. Для рук необходимо.

— Так, так. — Авдошин достал свой кисет. — Тебе бы, гвардия, в корпусной клуб — там оркестр у них.

— Не от меня зависит. Сам проситься не буду.

— Ладно. Я с полковником Дружининым при случае поговорю, — с небрежной солидностью сказал Авдошин, прикуривая от лампы. — Он мужик правильный! Попрошу, чтоб тебя послушал.

— А это кто такой?

— Начальник политотдела корпуса. Ты ж для ихнего оркестра целый клад. —Авдошин взглянул на часы. —Ого! Отбой, гвардия. Всем спать! Завтра нашему взводу в наряд.

... Никто, кроме часовых и патрулей, не видел, как именно в это время со стороны штаба бригады в штаб батальона на полном газу пролетел без света дежурный мотоциклист с пустой коляской. А через пять минут он проехал обратно, уже с пассажиром. В коляске, сонный, срочно поднятый с постели, покачивался командир первого мотострелкового батальона гвардии капитан Бельский.

Старшего лейтенанта, нового командира танкового взвода, звали Владимиром Ленским. «Не хватает еще Евгения Онегина! » — подумал Виктор, разглядывая его с ног до головы, чистенького и приглаженного. Поняв, что его сейчас оценивают по всем статьям, Ленский кротко улыбнулся и спросил:

— Ну и как, устраиваю?

— Поглядим. — Виктор вдруг вспомнил, как встретил его Гоциридзе, и в упор посмотрел на командира взвода. — Сколько машин угробил?

— Немецких?

— Своих.

— Одну. Американочку, «Шермана», «М-4 — А-2». Слышали о такой системе?

— Слыхал.

— Вспыхнула, как спичка. В январе под Эстергомом. Еле успел выскочить. Отделался легким испугом и месяцем армейского госпиталя. Из танкового резерва — к вам.

Многословие Ленского показалось Мазникову умышленно подчеркнутым и несколько издевательским. Но это, пожалуй, была естественная реакция на взятый им самим тон.

— Хорошо, — сухо сказал он. — Принимайте взвод. Немедленно! Сейчас людям дать отдых. В двадцать четыре ноль-ноль быть готовым к маршу. И по-дружески хочу вам сказать, у нас в полку любят веселых людей, но очень не любят... трепачей.

— Кого-кого? Повторите, пожалуйста.

— Трепачей.

— Благодарю. — Ленский чуть склонил голову и сразу же выпрямился. — Видно, и вежливость в вашем полку тоже считается недостатком?

Мазников неожиданно для себя засмеялся:

— Ладно, ладно! Один-ноль в вашу пользу.

Они вышли и свернули в голый, продутый ветрами реденький сад. Здесь стояли танки роты, и экипажи возились около машин. До обеда оставалось каких-нибудь полчаса, и люди больше болтали и покуривали, чем занимались делом. Виктор представил Ленскому старшину, который временно командовал бывшим овчаровским взводом, предложил им закончить все формальности побыстрей, потому что в восемнадцать ноль-ноль он должен был докладывать Рудакову о готовности роты к маршу. Пожелал обоим успеха и пошел к себе.

Ночью его рота, назначенная в головную походную заставу полка, тяжело прогрохотала по юго-западной окраине Херцегфальвы. Машины шли не включая света. Черное беззвездное небо висело низко над землей, иногда моросило. Луна уже пошла на убыль и сейчас на востоке, над самым горизонтом, багрово просвечивала сквозь разрывы в тучах.

Проехали господский двор Мария и дальше, километрах в трех от него, подчиняясь фонарику заранее выставленного «маяка», резко повернули на северо-запад, по обсаженной буками проселочной дороге, через железнодорожную станцию Сильфа и господский двор с таким же названием к выжидательному рубежу на северной окраине господского двора Генрих.

Всю ночь экипажи рыли окопы для танков, кирками и лопатами долбя вязкую, прихваченную морозцем землю. На рассвете Виктор скомандовал боевую готовность номер два, посадил к рации Каневского, вздремнувшего до этого часа полтора, дал ему свой бинокль, а Свиридову и Арзуманяну приказал спать, кто как сумеет устроиться. Сам решил обойти расположение роты. Около «тридцатьчетверки» Ленского с бортовым номером 219 остановился, спросил у торчавшего в люке башнера:

— Где старший лейтенант?

— Спит, товарищ гвардии капитан. Разбудить?

— Не надо.

Он прошел дальше.

У Снегиря, как и у Ленского, тоже был образцовый порядок. Сам командир взвода сидел вместе со своим экипажем с подветренной стороны машины. Все четверо весело и дружно работали ложками.

— Тихо что-то нынче, товарищ гвардии капитан, — сказал Снегирь. — Даже удивительно,

— Пока тихо, точно.

На востоке, низко у горизонта, над черной, с серыми пятнами последнего снега землей разливался холодный желтый рассвет. Кое-где курился туман. Ветер с Балатона порывами налетал на разбитые обгоревшие постройки господского двора, шумел в вершинах голых деревьев.

Начинался новый день — пятое марта тысяча девятьсот сорок пятого года,


3

Командующий 6-й немецкой танковой армией СС генерал-полковник войск СС Зепп Дитрих прибыл на свой командный пункт после полуночи. Он вернулся из штаба группы армий «Юг», откуда говорил по прямому проводу с Гитлером. Фюрер вновь назвал его «подлинно революционным генералом», намекнул на новые награды и генерал-фельдмаршальское звание в случае удачи предстоящей операции. Генерал Велер, командующий группой «Юг», тоже весьма торжественно напутствовал Дитриха, и тот после успехов своей армии в Арденнах, уверовавший в ее таранную бронированную мощь, был в прекраснейшем расположении духа.

Итак, все начнется шестого марта. Готовые к нанесению удара, на исходных позициях в узком дефиле между озерами Балатон и Веленце стоят четыре танковые дивизии, три пехотные и две кавалерийские. К вводу в прорыв для развития успеха предназначены находящиеся во втором эшелоне три танковые дивизии со всеми средствами усиления и поддержки. Это почти сорок пять танков и штурмовых орудий на километр фронта прорыва! А что здесь у русских? По самым последним, уточненным данным разведки — шесть стрелковых дивизий первого эшелона, четыре или пять — второго. Он сомнет их своими танками в первый же день, сравняет их позиции с землей!..

Дитрих приказал адъютанту разбудить его ровно в пять и к этому же времени приготовить прямую связь с Де Ангелисом и Вейхсом.

Несколько часов спустя, в середине ночи на шестое марта, три немецкие пехотные дивизии из группы Вейхса без артподготовки, без единого выстрела начали переправляться на северный берег Дравы в районе Доний-Михоляц. Удар был сильным и неожиданным. Части 1-й Болгарской армии стойко сопротивлялись натиску, контратаковали врага, но немцы, подбросив резервы, все-таки потеснили их и захватили предмостные укрепления.

Примерно в то же время командование немецкой армейской группы «Е» силами двух дивизий и приданных им частей усиления внезапно нанесло еще один удар, восточнее Доний-Михоляц, в районе Жидо — Нови-Бездан — Болман. Имея временное превосходство в силах, противник начал теснить на север стоявшие здесь части 3-й Народно-освободительной армии Югославии.

В шесть часов утра начала обстрел позиций советских войск немецкая артиллерия южнее озера Балатон, в районе небольшого венгерского городка Надьбайом. Ровно шестьдесят минут грохотала здесь канонада. Немецкие снаряды рвались между окопами и траншеями переднего края, на тыловых дорогах, в местах расположения штабов и вторых эшелонов. А когда грохот стих, в густой предрассветной мгле, на узком участке между южной окраиной Надьбайома и небольшой рощицей северо-восточнее деревни Куташ появились ударные отряды 2-й немецкой танковой армии. Самоходные штурмовые орудия, имевшие мощную поддержку полевой артиллерии, сосредоточившей до ста стволов на каждый километр прорыва, были встречены огнем советских противотанковых пушек и заметались вдоль переднего края, ища танкопроходимые места, чтобы прорваться на восток, к Капошвару и дальше к Дунаю. Советские стрелковые дивизии, оборонявшие этот участок, использовали все средства борьбы с танками противника и, казалось, уже остановили их первый натиск. Но после короткой и незначительной перегруппировки сил немецкие войска снова двинулись на восток.

Зепп Дитрих имел подробнейшую информацию о ходе дел не только в районе Надьбайома, но и далеко на юге, там, где болгарские и югославские войска пытались сдержать натиск немецких дивизий, сумевших переправиться через Драву. Но эта информация была совсем не такой, какую он хотел бы услышать. Никаких достоверных данных о том, что советское командование снимает свои части с линии обороны между озерами Балатон и Веленце и перебрасывает их в район начавшегося немецкого наступления, не поступало. А такая переброска бралась Дитрихом в расчет.

Менять что-либо было уже бессмысленно, и в шесть часов семнадцать минут по берлинскому времени Зепп Дитрих отдал приказ — атаковать!

Началась артиллерийская подготовка на главном участке наступления 6-й танковой армии СС. Почти тысяча орудий в течение получаса перепахивала оборонительные рубежи советских войск, их противотанковые заграждения и минные поля, тыловые позиции и коммуникации, пути подвоза и маневра, рокадные дороги. Потом внезапно все стихло. Густое бурое облако дыма стелилось над передним краем. Казалось, что здесь уже не осталось ничего живого. И тогда юго-западнее Шегерельеша, по обеим сторонам шоссе Секешфехервар — Шарбогард и на берегах канала Шарвиз появились тяжелые немецкие танки и