Book: Маленькая торговка спичками из Кабула



Маленькая торговка спичками из Кабула

Диана Мохаммади

В соавторстве с Мари Бурро

Маленькая торговка спичками из Кабула

Меня зовут Диана, мне 13 лет Яне люблю говорить о себе. Не хочу все выставлять напоказ. А потом, тут еще… гордость. Писать о своей жизни — по-моему, довольно тщеславно, тем более если знаешь, что это прочтут. Мне страшно: вдруг я спрячусь под маской? Поймут ли другие, кто я на самом деле? Не хочу ломать комедию. Да, у меня имя как у принцессы, потому что моей маме безумно понравилась свадьба принца Чарльза и леди Ди. Она видела ее по телевизору. Вот и все. Я не в ответе за фантастические мечты моей матери. Англичане из Красного Креста в Кабуле считали, что между моим именем и моей работой — маленькая торговка спичками — есть какая-то символическая связь. Какое несоответствие: нищенская жизнь и имя, за которым — золото британской короны! Не хочу я в своей жизни искать какие-то символы! Я достаточно сообразительна и понимаю, что могла бы на весь мир заговорить голосом всех этих маленьких афганских Козетт. А еще лучше просто запереться в собственном доме. Но каждый день я борюсь за то, чтобы стать женщиной, такой, какой хотела бы быть. Не для того, чтобы оправдать свое имя. Моя история — это моя душа и моя память. Я согласилась написать ее, чтобы бросить вызов будущему.

Я просто хочу проверить свою смелость. Взглянуть на свою жизнь, такую, какая она есть. Это ведь самая настоящая боль — говорить правду, быть искренним. Может быть, однажды мои дети или внуки прочтут это. Кем буду я, когда стану перечитывать эти строки? Останусь ли я верной своим убеждениям, своим мечтам? Моя жизнь в Кабуле — это ежедневная борьба. Впрочем, судите сами…

1

Под призывы муэдзина

Я иду как механическая. Солнце только встает. Муэдзин[1] заканчивает петь в хрипящий рупор. Мне нравится его успокаивающее присутствие в самом сердце ночи. Его голос уже стал родным. Такой низкий и теплый, он выводит меня из оцепенения. Я сразу же узнаю по тембру голоса, в хорошем настроении муэдзин или нет. Иногда по утрам его голос бывает охрипшим. А иногда слегка игривым. Или монотонным. Обычно я придумываю этому какое-нибудь объяснение. Муэдзин поругался с женой. Или его дочки получили в школе плохие оценки. Да, наверняка, именно поэтому сегодня утром в его голосе, таком нежном, звучат гневные нотки.

Я родилась в Кабуле почти тринадцать лет назад. Не спрашивайте, в каком месяце: моя мать уже не может вспомнить. Все равно мы никогда не празднуем дни рождения, это пустое развлечение. Наш дом стоит на «телевизионном холме», рядом с огромной антенной, которая позволяет РТА («Радио и телевидение Афганистана») вещать на весь Кабул. Потом на нем установили еще много других антенн, в основном — для сотовых телефонов. Теперь холм похож на металлический лес.

Мой холм ничем не привлекателен, разве что он возвышается над Кабулом и над окутавшим его облаком пыли. Город почти все время покрыт тонким слоем пыли. Как старая пожелтевшая фотография. «Телевизионный холм» состоит из камней и пыли. На нем всегда либо очень жарко, либо очень холодно. У нас нет ни воды, ни электричества. Зато у нас есть история. Здесь у командира Масуда, главы моджахедов, был пост наблюдения, отсюда он обстреливал врагов во время гражданской войны. С тех пор здесь остались закопанные мины, на которых каждый год кто-нибудь подрывается. Я хожу только по тем тропинкам, где есть вешки. Но тех, кто живет на самом верху и каждый день спускается за водой к большим цистернам, установленным здесь несколько лет назад, всегда привлекает возможность сократить дорогу. Я так люблю смотреть на этот балет. Хрупкие силуэты несут на головах и плечах наполненные водой кувшины, покачиваясь от тяжести, поднимаются на крутые склоны, к своим домам земляного цвета, сливающимся с самой горой. А мне повезло. Мой дом приютился между кладбищем и базаром, у подножия холма.

Граница здесь очень четкая. Базар разделяет низину, где живут богатые, и сам холм, где живут самые бедные. Зимой, когда много снега, они совершенно отрезаны от всего. Они растапливают снег, чтобы у них была вода. И смотрят сверху на движущийся город, к которому больше не принадлежат.

Мы снимаем дом за 100 долларов в месяц, потому что у нас никогда не было денег, чтобы купить свой собственный. Мне он нравится. Он маленький. Будто кукольный. Конечно, в нем нет никаких удобств, зато, признаюсь, мы в нем более-менее счастливы. Это главное.

Я сплю со своими сестрами — Халедой, Рохиной и Бассирой — в комнате с голыми бетонными, немного влажными стенами. Отопления у нас нет. В начале весны, как сейчас, это не страшно. Но зима — другое дело. Сегодня утром сестры спят без задних ног, все три. Я без труда выскальзываю из комнаты. Надеваю свои пластиковые сандалии внизу у лестницы. И убегаю… Какое счастье — заполучить несколько минут свободы! По дороге я встречаю набожных мужчин, возвращающихся из мечети с первой утренней молитвы. Они тоже чем-то похожи на механизмы. Кажется, что в 4.30 утра город полон зомби. Я улыбаюсь при этой мысли. Да, Кабул, такой неугомонный днем, кажется, потерял сознание. Я люблю это ощущение, будто ты в мире один. Словно я укротила свою судьбу. Это неправда, я знаю. Но это могущество, я его чувствую почти физически. Я сломя голову бегу вниз по пустым улицам. И уже задыхаюсь от бега. Воздух обжигает горло. Я немного замедляю ход, поправляю на голове платок. И снова бегу, перепрыгивая через лужи, сточные канавы и выбоины на дороге. Когда я прибегаю на главную улицу, которая ведет в квартал Афгенон, передо мной — увлекательное зрелище. Мужчины в зеленых комбинезонах метут улицу, поднимая пыль и мелкий песок, принесенный сильным летним ветром, который дул вчера. Мне нравятся их жесты, такие легкие. Я сажусь на край тротуара. Иногда закрываю глаза и слушаю шорох трущейся об асфальт метлы. Он меня успокаивает. Я никогда не видела моря, но мне кажется, что шум волн, он именно такой. Он обрушивается с силой и резко останавливается. Человек в зеленом комбинезоне придает ему ритм. Раскачивает метлу вперед-назад. Я закрываю глаза и понимаю нелепость всего этого. Мести несколько асфальтированных улиц в центре Кабула… тогда как все остальные улицы — и есть сама пыль! За это я тоже люблю мою страну, Афганистан. Мы никогда не признаем себя побежденными. Даже в неравной борьбе против пыли.

2

Моя семья

В нашей семье четырнадцать детей. Для Афганистана в этом нет ничего особенного. У каждой женщины в среднем двенадцать детей. У нас говорят, что дети узнают смерть, едва сделав первый вдох. Один ребенок из пяти умирает в возрасте до пяти лет. Так вот, моя мать Латифа и мой отец Мухаммед сделали много детей. Слишком много. Я не должна так говорить. Мне стыдно. Но иногда я горячо молилась, чтобы кто-нибудь из моих братьев и сестер умер при рождении. Я была слишком маленькой, чтобы сказать об этом маме, но я хорошо понимала, что каждый новорожденный опускает наш уровень жизни все ниже и ниже. Мы были бедными и становились еще беднее. Фарзана, Фархад, Фатана, Фавад, Халеда, Рохина, я, Бассира, Жамшед, Раиса, Джамал, Билал, Шукрия и Самира. Девять девочек и пять мальчиков. Все родились друг за другом с перерывом в один год. Моя мать едва ли могла сделать лучше. Из нас получилось сплоченное племя с сильным и отважным характером. Атмосфера в доме чаще всего напряженная: ссоры малышей, беспокойство и суета старших, крики матери, которую мы явно превосходим числом. Мама чаще всего — в центре нашего улья. Настоящая королева-мать. Сидя на полу в гостиной, она раздает указания, а мы выполняем. Она следит за движениями своего выводка с любовью, беспокойством и смирением. Ей пятьдесят лет, у нее грубые, резкие черты лица. Крепкое тело, немного дряблое от всех выношенных детей. В ней есть что-то очень мужское. Даже в ее голосе, высоком и громком, звучат низкие нотки, когда она начинает с нами спорить. Когда она смотрит на нас, я изучаю ее взгляд. Мне бы хотелось знать, о чем она думает. В глубине души я спрашиваю себя: какое же счастье моя мать могла найти в рождении детей? Какие надежды она возлагала на нас? Какому миру она бросила нас на растерзание? Боюсь, она обо всем этом не думает. Она выполняет свой супружеский долг: рожает моему отцу сыновей.

Чтобы понять психологию семьи Мохаммади, то есть моей семьи, нужно рассказать вам все по порядку. Сначала о моих родителях. Оба они таджики[2] из деревни в долине Шамали, в 30 километрах от Кабула. Шамали — регион довольно плодородный, там возделываются большие участки земли. Моя мать — дочь коменданта местной полиции. Из уважаемой зажиточной семьи. А отец — из бедной семьи крестьян. Все это я знаю от матери. Потому что с бабушкой говорить невозможно. Она потеряла слух во время одной из бомбардировок. Нужно кричать во все горло, чтобы она услышала. Не очень-то приятно говорить вот так о семейных тайнах! Особенно в моей стране, где рассказывать о себе считается неприличным. Жизнь мамы сильно изменилась, когда ее отец, мой дед, забрал маму из школы. Ей было тогда девять лет. Она даже не успела научиться читать и писать. Я думаю, поэтому она все время такая грустная и подавленная. Она живет в мире, в котором понимает лишь обрывки. Наверно, это ужасно угнетает. Мой дед — хороший человек. Не думаю, что он хотел пожертвовать одной из своих дочерей. Если только не нарочно. Он много работал, ему нужно было, чтобы мама каждый день помогала по дому. Ее вина была в том, что она оказалась старшей дочерью. Ее младшие сестры ходили в школу. Они стали учительницами и работают теперь за границей.

Когда мама начинает сетовать на свое невезение, я стараюсь куда-нибудь уходить. Не люблю, когда она жалуется на судьбу. Мы все теперь здесь и у нас нет выбора. Мы должны жить. И учиться находить в жизни счастье. А моя мать со своими плачами и жалобами ничего не хочет искать.

3

Латифа

У моей матери есть странная привычка. Дома она все время молча следит за нами, так, что мне постоянно кажется, будто за мной кто-то подсматривает. В такие минуты я еле держу себя в руках. Мою мать зовут Латифа. Это арабское имя, которое мой дед наверняка вычитал в Ко-Ране. Кажется, Латифа означает «чувствительная и нежная». Признаюсь, я никогда не встречала столь неподходящего имени.

Моя мать совсем не такая. Но она — моя мать, и, так или иначе, я ее люблю. Но это очень странное чувство. Как будто она все еще ребенок. Иногда ее лицо становится свежим и румяным, например, когда она просит нас прочитать ей письмо. Я не люблю ее улыбку в такие моменты. В ней есть что-то слабое, грустное, умоляющее, от этого мне становится не по себе. Наша мать полностью зависит от нас, от детей. Мы поменялись с ней ролями. Это мы ее воспитываем. Думаю, поэтому она такая ворчливая. С тех пор как отец уехал, стало еще хуже.

Отца я помню очень плохо. Но когда я углубляюсь в эти далекие размытые воспоминания, мне кажется, что это был самый счастливый период моей короткой жизни. В нашей семье у отца был естественный, неоспоримый авторитет. По утрам, перед тем как уйти, он целовал каждого из своих четырнадцати детей. Он брал свою учительскую кожаную сумку, поправлял куртку перед зеркалом у двери и отправлялся на бой с ротой непутевых мальчишек, которые были такими оболтусами, что об учебе у них не возникало даже мысли. Наверняка у моей матери из-за собственной необразованности был комплекс, тем более что по сравнению с семьей отца ее семья была намного богаче. Конечно, это всего лишь предположение, но я думаю, что родители нашли компромисс. У моей матери было имущество. У отца — знания. Вместе они были хорошо вооружены, чтобы лицом к лицу встретиться с жизнью.



4

Мои первые годы

Я не буду писать подробно о событиях, происходивших в Кабуле в 1996. Когда я только родилась. Все, что я знаю, — это то, что мне рассказывали родители, братья и сестры. Чтобы представить себе Кабул того времени, достаточно вспомнить, как в нем работали, как ели и как любили. Этих трех самых обыкновенных жизненных действий в нем просто не было: в Кабуле не работали, не ели, а о любви даже и подумать не могли. Мой отец говорил, что «это бич судьбы». Мне тяжело об этом думать: надо же было родиться в такое время. Наверно, мать меня еще грудью кормила, когда талибы вошли в Кабул. Они пришли из города Кандагар, что на юге, во главе был Мулла Омар[3], который решил сделать из Афганистана Исламский Эмират. Мои родители — верующие. Они не были против исламского государства, но не на таких условиях. Моя мать, как и всякая другая женщина, не имела права выходить на улицу без мужчины — мархама[4]. Мой отец и братья должны были отрастить бороды, длиннее некуда. Телевидение, фотографии, журналы, музыка были запрещены во имя почитания иконоборческого ислама. Все развлечения наказывались. «Девочки, мы в клетке», — часто повторяла мать. Вот так я и росла, так я сказала первое слово, сделала первый шаг. Это длилось пять лет. Несколько полуфантастических указов — и нормы шариата[5] в новом его прочтении заперли нас с нашими детскими играми в гостиной. Наши взгляды все время пересекались — это было невыносимо. А поле зрения было стиснуто четырьмя стенами. Иногда накатывала такая нестерпимая злоба. В такие моменты моим единственным спасением была фантазия. Одна из моих любимых игр состояла в том, чтобы смотреть на потолок, считая и пересчитывая в нем щели. Так я и начала учить математику… А иногда, закрыв глаза, я улетала в придуманный мир, где мне было позволено все. В моих мечтах жизнь была богаче и забавнее, чем в реальности, и, конечно же, она не была такой дикой. Я очень внимательно отношусь к своим мечтам. Иногда я заставляю себя мечтать о чем-нибудь приятном. Время от времени у меня получается.

По ночам я спала плохо, потому что знала, что местные талибы ходят по домам и ищут запрещенные для хранения вещи. Однажды моя сестра Халеда спрятала флакончик лака для ногтей. Не знаю, где она его выкопала, но лак был одной из вещей, запрещенных десятью заповедями Талибана. Когда мой отец нашел его, он так разозлился. Я и не подозревала, что он на такое способен. Удары градом посыпались на Халеду, отец кричал: «Ты что, хочешь беду на нас накликать, Халеда?! Хочешь, чтобы твоего отца убили, да?» В тот день я поняла, какая ужасная опасность грозила всем нам. Теперь я часто спрашиваю себя, как же мы могли тогда быть такими непослушными? Может быть, так проявлялся инстинкт выживания во время войны? Знак того, что жизнь не кончается, а даже напротив…

Я должна была пойти в школу в пять лет. Я с нетерпением ждала, когда смогу, как старшие сестры, надеть свой школьный костюм: длинную черную тунику и белый платок. Но судьба распорядилась иначе, и я смогла пойти в школу лишь в шесть лет, когда талибы наконец покинули Кабул. Я не люблю политику. Жизнь рано показала мне, как далеко все это может зайти. Но я помню, с какой гордостью мои родители рассказывали о том, что тот, кто участвовал в разгроме талибов, был таджиком, как они.

Отец вместе со старшим братом ходил смотреть, как танки Северного альянса командира Масуда въезжали в город со стороны долины Шамали. Все, что я помню, — это атмосфера радости, смешанной с беспокойством. Отец все время говорил: «Что там нам еще судьба готовит?» А я ничего не понимала. Я только знала, что мы скоро снова сможем жить нормально. У меня было только одно желание — пойти в школу. Да еще, пожалуй, наесться досыта. Во время режима талибов дипломатические отношения с другими странами были разорваны. В Афганистане не было заводов, импортировать продукты мы не могли, а сельское хозяйство было еще слишком примитивным, поэтому есть было нечего. Иногда мама пекла хлеб, смешивая муку с грязью. Конечно, сейчас мало кто знает, каково это, чувствовать в своем животе настоящий голод. Отец не догадывался, что у мамы были сбережения, доставшиеся ей от моего деда. Миллионы афгани[6], о которых мы даже не подозревали, были спрятаны в платяном шкафу. Эта кубышка могла бы помочь нам пережить те тяжелые месяцы. Но, не будучи образованной, мама не поняла, что афгани вот-вот обвалится. Дедушкино наследство испарилось, как лужа. В этом оцепенении мы жили целых пять лет: усыпленные голодом, лишениями, страхом и глубоким разочарованием в будущем Афганистана, разочарованием моих родителей по крайней мере.

Кабул был освобожден 13 ноября 2001 года. Мне было пять лет, я до сих пор отчетливо помню радостные «Ю-ю!» соседок. Для меня они навсегда станут символом счастья и радости. В марте 2002 года я пошла в школу. Мама с папой отвели меня на рынок, мне выбрали белую нейлоновую вуаль, которая закрывала все мои волосы и шею. Это напоминало обряд посвящения, перед тем как стать настоящей школьницей. Для моего отца, учителя, это была гордость. Для моей матери — бесценная роскошь. Я научилась причесывать волосы гладко-гладко, чтобы ни одна прядь не выбивалась из-под платка. Я сама себе нравлюсь в платке. Щеки кажутся круглыми, глаза выделяются, вишневого цвета губы становятся яркими на фоне белой чадры. А с белым шейным платком мое лицо сохраняет детский овал, и мне это нравится. Никогда больше не хочу снимать эту чадру.

5

Мухаммед Мохаммади

Мой отец Мухаммед Мохаммади вырос в бедной семье. Но он был хорошо воспитан. С моего отца я с удовольствием написала бы портрет жизнерадостного человека. Он обожает своих детей, и они отвечают ему взаимностью. У него особенно острое чувство счастья, несмотря на то что политическая история Афганистана так и не дала ему насладиться этим счастьем в полной мере. Мне кажется, из четырнадцати детей я на него похожа больше всех. Мы оба такие непосредственные. Можем радоваться чистому голубому небу или легкому полету птицы. Жизнь, люди, город не кажутся нам враждебными. У меня, как у отца, высокие выступающие скулы. И миндалевидные глаза. Когда я была маленькой, он, конечно же, был «падар»[7] — глава семейства. Но еще он был фантазией нашей семьи, той фантазией, которой так не хватало маме, именно поэтому у нее всегда был беспокойный взгляд и жалобный тон. Мой отец — поэт. С ним все, что происходит, скользит по поверхности реальных вещей. За плохими новостями, которых во время войны было очень много, всегда следовала забавная история. С моим отцом никогда ничего необыкновенного не приключалось. У него просто был дар — рассказывать необыкновенные истории.

Однажды он вернулся домой и рассказал один из тех случаев, которые потрясли меня. В тот день он ехал в такси с незнакомцем. Тот тихонько плакал. Отец спросил его:

— Коко[8], почему ты плачешь?

Незнакомец ответил:

— Моя мать умерла, а мне нечем даже за похороны заплатить.

Отец отдал ему все, что у него с собой было. С тех пор они стали лучшими друзьями.

Мне кажется, отец искренне сочувствует всем людям. Здесь это такая редкость. Когда люди бьются насмерть, они становятся такими эгоистами. Папа борется против этого. Его еще трогают самые простые вещи. Когда он возвращался домой, его могло восхитить все, что угодно: запах из кухни, украдкой пойманная улыбка. С ним нам казалось, что мы живем. Без него дома с мамой мы каждый день все глубже и глубже погружались в черные дыры.

6

Мои родители

Однажды папа уехал. Это было два года назад. Он поехал в Пакистан на заработки, как большинство афганцев в то время. Мы не одни такие. У моих подружек, у наших соседей — во всех семьях — отец, брат или дядя уехал работать в Пакистан, в Пешавар — город на границе северо-западных областей — или в столицу — Исламабад. Во время войны с талибами около двух миллионов афганцев бежали в Пакистан.

Учительница истории рассказывала нам, что в начале 2000-х годов Афганистан был первым в мире государством по количеству проживающих в нем беженцев из других стран. Папа сделал наоборот. Он никогда не хотел покидать свою страну, Даже в самый трудный момент, когда во время гражданской войны Кабул обстреливали ракетами, когда в городе, находившемся под контролем талибов, не осталось никого, кроме нищих и призраков. Был ли это вопрос морали? Была ли у него возможность бежать вместе с семьей? Что бы мы делали, будь у нас выбор? Думаю, в глубине души папа хотел бороться, и он был полон самоотверженности. Если человеку плохо, если он страдает и сопротивляется, значит, он живет. Для него это был не героизм, но его личная битва против трусости, битва, в которую он вовлекал и нас. Хотя зачастую это совсем не шло нам на пользу.

Больше всего пострадали мои старшие сестры: им пришлось бросить школу. Мне повезло. Я была еще маленькой и не могла в полной мере ощутить всю тяжесть обрушившихся на нас запретов. Сейчас я понимаю, почему мои сестры так просили папу увезти всех нас в Иран или Пакистан. Но он всегда твердо стоял на своем, даже если его осуждали все вокруг: мои бабушка и дедушка по матери, мои дяди, наши соседи… «По-настоящему смело было бы увезти детей в безопасное место, а самому вернуться», — говорил ему мамин отец. По этому поводу они все время были на ножах. На самом деле тут все намного сложнее и дело не только в различном понимании героизма. Семья моей матери никогда не принимала отца. Они считали его деревенщиной. Слишком бедным, недостойным их дочери, несмотря на то что она была гораздо менее образованна. Но ведь она в те времена была так красива! Мама вышла замуж за моего отца, хотя ее родители этот брак не одобряли. По традиции на свадьбе мама с папой посмотрели друг на друга в зеркало и увидели свое будущее. Мулла объявил их мужем и женой, тут-то все проблемы и начались. Долгие годы родители моей матери не принимали ее замужество. Их отношения навсегда остались сложными. Отец с ними больше никогда не виделся. Отношения с мамой были менее натянутыми. Я обожаю бабушку и дедушку. Но я так горжусь отцом! Так горжусь тем, что он противостоял этому давлению! Что мы все вместе противостояли. Мы ощущали эту невероятную общность людей, которые не боятся посмотреть в лицо истории, какой бы она ни была. Это очень сильное чувство — когда знаешь, что ты на стороне хороших. Здесь не важно, кто ты — суннит или шиит, бедный или богатый. Важно вместе бороться против зла, вместе преодолевать страдания.

Два года назад, когда папа решил ехать в Пакистан, нам было очень тяжело. Все сильно изменилось. С уходом талибов из Кабула жить стало легче. Самые оскорбительные запреты были сняты: девочки вновь могли ходить по улицам и учиться в школе. Мы снова начали играть: запускали в небо воздушных змеев. Мужчины сбрили свои Длинные бороды. А женщины больше не обязаны были все время носить паранджу.

Зато в экономическом плане перемен почти не было. Конечно, наступило мирное время, но оно не спасало нас от смертельного голода. Поэтому папа и пожертвовал собой. Он уехал в пятницу днем, когда вовсю палило солнце. По раскаленной почве видно было, какая на улице жара. Отец завернул свои вещи в толстое китайское одеяло, а Фархад перевязал его крепкой веревкой. Никаких слезных прощаний, мы вели себя сдержанно. Папа сел в такси, от выхлопов у меня закружилась голова, затошнило. Он поехал на автобусную остановку на дороге, ведущей в Джалалабад. Устав от жары, солнца и запаха бензина, я замертво упала на пол и уснула. Я проспала почти три часа. А когда проснулась, вдруг поняла, что теперь, после отъезда отца, все изменится.

Я никогда не решалась спросить ни где отец, ни чем он занимается. Иногда он звонил домой. С ним говорил старший брат Фархад. А мы, младшие, довольствовались обрывками разговора. Я уже забыла папин голос. Мне нужно очень хорошо сконцентрироваться, чтобы вспомнить, как он смеялся, как в уголках его глаз появлялись мелкие морщинки, которые мне так нравились. Каждый день я думаю о том, где он сейчас, что делает, с кем общается. Это самый жуткий страх — незнание. Тем не менее я никогда ничего не спрашиваю у Фархада. Жду, когда он сам сочтет, что я уже достаточно взрослая, чтобы все понять. Жду того дня, когда он, наконец, решит, что я достойна его доверия. Но этот день все не приходит.

7

Пой Кота

В Кабуле у меня есть своя «волшебная территория». В нее входит Чикен-стрит — торговая улица, где продают всякие безделушки, за которые иностранцы платят бешеные деньги. Например, шкатулки из нуристанского дерева. Самая настоящая подделка! Некоторые просто полосуют ножом, чтобы придать им вид старого потрескавшегося дерева. Я знаю это, но не вмешиваюсь. Пусть иностранцы за баснословные деньги покупают эти шкатулки, которые на самом деле гроша ломаного не стоят. Я, как все вокруг, делаю вид, что тоже в это верю. А с Аллахом мы потом сочтемся. Система «В» — «выкручивайся, как можешь»: маленькое жульничество или большая ложь — с моей совестью всегда можно договориться.

Так вот, моя «волшебная территория» состоит из Чикен-стрит, Шараи-Ансари — большой улицы, которая ведет к Сити-Центру, новому торговому центру, и тянется до самого лицея Амани, что напротив посольства Франции, рядом с президентским дворцом. Здесь-то я и продаю свои спички и жвачки, а с некоторых пор еще и платки. Я одна из тех, кого пошло прозвали «уличными детьми». Я говорю «пошло», потому что знаю, что значение у этого выражения негативное. Я прекрасно понимаю, что живу не так уж плохо. У меня есть дом, есть мать. Я хожу в школу. На улице я работаю только с четырех до восьми вечера, чтобы помочь своей семье.

Я уже не новичок. Я начала, когда мне было семь лет, чтобы мы могли хоть как-то выжить, после ухода талибов. Меня привела моя старшая сестра. Но я очень быстро научилась работать сама. У меня хорошо подвешен язык, и еще во мне есть коммерческая жилка, по крайней мере так говорят мои покупатели. Улица — это тоже школа. Здесь нужно уметь защищаться, давать отпор. В Кабуле улица — это враждебное место, особенно для девочки без сопровождения. Мне приходится лавировать, чтобы улица меня приняла. Я не уличная девчонка, как другие. Ну, во всяком случае, мне так кажется. Я имею наглость ходить в школу и уже почти бегло говорить по-английски и немного по-французски. С годами я выучила некоторые методы торговли. Я никогда не надоедаю покупателю. Я ему угождаю. Я стараюсь быть нужной: я ношу их сумки с сувенирами, которые дома, дрожа от нетерпения, так ждут их семьи. Иностранцы чувствуют себя виноватыми. Им плохо. Их мучит совесть, ведь доллар сейчас стоит так дешево! В этот момент я аккуратненько кладу им в карман коробочек спичек, и они чувствуют себя обязанными. При помощи такой вот игры я зарабатываю себе на ужин. У меня выходит около 2 долларов в день. Это такая же работа, как в какой-нибудь конторе. Только я целый день на ногах — в дождь, в снег, когда палит солнце. У меня свое маленькое предприятие, у меня есть сотрудники (мои же сестры!), прибыльный рынок (иностранцы курят много, поэтому им постоянно нужны спички, а еще они все время жуют жвачки) и распорядок дня, при котором у меня ни минутки нет свободной. Мне тринадцать лет, а на мне висит столько ответственности.

Нас всего пятнадцать, и все мы боремся между собой за прохожих на Чикен-стрит. Меня прозвали здесь Пой Кота. Буквально это переводится как «большие ноги». А в повседневной жизни это означает, что на моей территории — только мои следы. Меня уважают лишь потому, что я уважаю других. Правила предельно просты. Однажды мы разделили между собой территорию, нарисовав на земле границы. Нарушать правила и пересекать границы — запрещено. А еще мы решили, что постоянные покупатели — те, кого ты привлек улыбками и, признаюсь, постоянными приставаниями, — это твоя собственность. Пусть другие к ним даже не приближаются…

В то утро Пой Кота проснулась в отвратительном настроении. Ночью мама постоянно будила нас по самым ничтожным поводам. Приготовить тесто для хлеба, убрать во дворе, где нагадили козы, вскипятить воды для чая. Она нас вымотала. Я легла в одиннадцать вечера, чтобы воспользоваться электричеством, которое вдруг появилось, и повторить математику к экзамену. Но мама все испортила. Она пришла за мной в час ночи, потом в два и еще раз в три. Я часто делаю вид, что не слышу. Но она начинает меня трясти и шлепать, а потом идет будить кого-нибудь из моих сестер. Этой ночью у меня не было сил сопротивляться. Хотелось только одного: чтобы она оставила меня в покое. Поэтому я поднялась, как послушная девочка. Приготовила чай. В два часа ночи… Я прекрасно знала, что этот чай никому не нужен.

В семье мы стыдливо говорим, что мама «не в себе». Но я думаю, настало время признать: мама сошла с ума. Мне кажется, она с каждым днем все глубже и глубже погружается в так называемые черные дыры. Они принимают различные формы. Это могут быть какие-нибудь нелепые привычки: например, заваривать чай посреди ночи, — или внезапные вспышки гнева по самым незначительным поводам, или совершенно бессвязные речи. Она становится все более и более вспыльчивой. Она может схватить тебя за запястье и запросто сломать тебе руку. Вот вчера она разозлилась на меня, потому что я вовремя не почистила картошку к ужину. Зря я сказала ей, что делаю уроки. Она подобрала с земли камень и бросила мне в лицо. Я еле успела увернуться. Я закрыла тетрадь: опять получу плохую оценку. Подобрала камень, поднялась и начала чистить эту проклятую картошку. Когда ее пожаришь, есть вообще невозможно, потому что масло прогорклое. Я еще подыгрываю маме, когда она дает указания. Но надолго ли меня хватит? Она кричит все чаще и чаще и становится неуправляемой.



8

Мой Бог

Я плохо сдала экзамен по математике. Обычно я сдаю лучше. Я люблю математику, потому что в ней есть правила. Их учат. Потом применяют. Это либо правильно, либо неправильно. Никаких споров. Математика — наука картезианская. В ней есть четкий порядок. В моей жизни все наоборот! В то утро учитель дал нам примеры на деление. А мне так хотелось спать, что строчки у меня в глазах двоились. В такие моменты я очень злюсь на свою мать. Я как лошадь работаю по дому, а уроки делаю тогда, когда должна отдыхать. Этот экзамен я могла бы сдать хорошо, но все провалила. Для меня это было еще одним испытанием. Я повторяла весь вечер и была уверена, что мне не случайно так повезло с электричеством, что это знак того, что я хорошо сдам экзамен. Ну почему мама все мои усилия свела на нет? Почему она нам устроила такую жизнь?

Чтобы уж закончить с откровениями: у меня есть очень плохая привычка, из-за которой меня часто мучит совесть. Я постоянно заключаю с Богом пари. Самые невероятные. Вот, например, с этим экзаменом по математике: я обещала Богу, что сдам его хорошо, иначе я бы сделала по хозяйству в два раза больше… И теперь мучаюсь, чтобы искупить свою вину, свой провал на экзамене. И еще я мучаюсь, потому что знаю, что не сдержала обещания. Я очень боюсь Страшного суда. И живу вот так с несдержанными обещаниями. Иногда я вдруг вспоминаю о них, и все внутри меня наполняется каким-то глухим страхом. Но сон все успокаивает.

Религия — это почти как математика. Она дает мне план. Это просто, в Коране говорится, что ты имеешь право делать, а что не имеешь. Мне преподают его в школе, и признаюсь, это один из моих любимых предметов. Когда учительница читает аяты, мне хочется закрыть глаза и качаться на волнах ее голоса с размеренными успокаивающими ударениями. В конце каждого предложения голос как будто падает и разбивается, как капля воды о горячий камень. Признаюсь, от этого дрожащего звука я словно в полусне. Мне нравится быть верующей: кажется, что ты существуешь не напрасно, что у тебя есть какая-то миссия. Религия направляет меня каждый день, и когда мне хочется сделать какую-нибудь глупость, я часто говорю себе, что Аллах сверху все видит и что он в этот момент не очень-то мной гордится. Это не совсем выгодный принцип. Мне очень стыдно, когда я думаю о том, что Аллах может видеть все, что я делаю. Но, с другой стороны, у этого принципа есть одно преимущество: желаний согрешить становится гораздо меньше!

В моей любимой суре говорится: «Искренне верующие — это те, чьи сердца трепещут от благоговения при упоминании имени Аллаха, которые стремятся к повиновению Ему. Когда им читаются аяты Корана, их вера в Аллаха и повиновение Ему усиливаются. Они во всем полагаются только на Аллаха, их Творца, Защитника, Покровителя и Наставника» (сура 8, аят 2).

Когда моя учительница читает Коран, мое тело пронизывает дрожь. Меня обволакивает и уносит куда-то приятная волна. И мне кажется, что я искренне верующая, потому что сердце мое открыто.

9

Гуль-Дара

Это, конечно же, самый ценный в доме предмет. Накрытый красивой кружевной салфеткой, он стоит на этажерке, с которой тщательно стирают пыль утром и вечером. Маленькие садятся иногда перед ним, просто так, чтобы на него полюбоваться. Это редкое удовольствие, зависящее от пока еще редко появляющегося электричества. Раз в три дня в четыре часа или около того. Когда лампочка в гостиной начинает мигать, предвещая появление тока, весь дом собирается перед ним — перед телевизором. Для меня это все еще чудо — видеть живые картинки.

Новости по телевизору все хуже и хуже. В девять вечера дикторша «Толо-ТВ» объявила, что две женщины, вероятно, занимавшиеся проституцией, были убиты талибами в Газни. Это город в 100 километрах южнее Кабула. Рукой подать. В такие минуты мне жутко ощущать это несоответствие между моим полудетским счастьем, моей иллюзией мирной жизни (когда я со своими подружками, например) и мрачностью новостей, которые мы узнаем каждый день. Мне кажется, что история повторяется. Слепые мы, что ли? Эта услышанная по телевизору новость не давала мне покоя почти два дня. Мы с подружками возвращались из школы, из французского лицея Малалэ. Некоторые из них прятались под зонтом, чтобы укрыться в тени, когда солнце припекало слишком сильно. Мы этого не замечаем, но Кабул находится на высоте 1800 метров, и солнце здесь обманчиво. На земле от зонта вырисовывалась изящная тень. Как оригами. Я смотрела, как мои подружки смеются и обмениваются фотографиями актеров. Я шла позади, нарочно шаркая ногами, чтобы показать, что у меня плохое настроение.

Они обернулись и хором сказали мне: «Диана, ты видела, какая красивая индийская актриса?» — и показали мне фотографию Айшварии Рай, бывшей Мисс мира, которая стала звездой индийского кино. По телевизору постоянно показывают болливудские фильмы, в которых она играет. Все обожают эти слащавые комедии, в которых любовь всегда невозможна. Это, мол, ради нашего целомудрия!

У меня было непреодолимое желание поспорить. Меня тошнило от их легкомыслия. Хотя в глубине души мне хотелось быть, как они, веселой и беззаботной. Но не сегодня. Я ответила загадкой: «Не вижу я ничего красивого в этом уродливом мире». Признаюсь, это звучало немного смешно. Но это было то, что на самом деле в тот момент я думала.

Они сделали вид, будто ничего не произошло, и снова заговорили о последнем модном сериале или о ведущем Хопа — музыкальной программы на «Толо-ТВ» — и о его коротко остриженной челке. Я оставила свои переживания при себе. Дома я не стала есть. Мне кусок в горло не лез, хотелось плакать. Электричества в тот вечер не было. Нам не на что купить генератор, который может сохранять электричество еще несколько часов. Генератор и бензин — это роскошь для богатых. Я зажгла газовую лампу и принялась читать свой учебник французского. Это был урок, посвященный цветам. А мой день, он, должно быть, бесцветный: в нем нет ни красок, ни надежды. Начались погожие дни. После такой суровой зимы я очень ценю это ободряющее тепло. С апреля по июнь жара еще выносима. Но в июле, августе и сентябре она становится удушающей.

Официально весна начинается 21 марта. Это праздник Навруз, персидский Новый год. Жизнь в стране замирает на три дня. Правительство обеспечивает нас электричеством. По традиции дома и улицы должны украшаться светящимися гирляндами. В эти радостные дни семьи собираются, чтобы вместе поужинать и подарить друг другу подарки. В тот год папы с нами не было. Праздник потерял весь свой вкус. Мама пошла к своим двоюродным братьям и сестрам и к богатым родственникам, а мы остались дома. Она всегда найдет предлог. На самом деле она нас не показывает, потому что не хочет, чтобы нас знали в лицо. Никто не должен догадываться о том, что мы работаем на улице. Кабул — деревня, по которой быстро разлетаются слухи, здесь «А что об этом скажут люди?» — национальный вид спорта. Я очень обижаюсь, особенно на эту ветвь нашей семьи, — они настолько богаты, что предпочитают прикидываться, будто не замечают, что мама всегда приходит одна и с пустыми руками. Снова ложь. А еще начало весны — это поездки в Гуль-Дара, родную деревню моих родителей в долине Шамали. Светит солнце. Легкий ветер освежает уже горячий воздух. Так радостно мне бывает только тогда, когда я знаю, что мы скоро поедем в Гуль-Дара. Мы увидим дедушку. Мы не виделись уже полгода. Мама велела нам надеть чистую одежду. День начался волшебно. Я причесала Шукрию, а то у нее волосы уже почти свалялись в колтуны.

Она немного сопротивлялась, но теперь вместо бесформенного пука волос у нее на голове длинная черная коса. Билал, мой добрый Билал, он всегда рад чем-нибудь помочь. Он пошел за термосами с чаем, слишком тяжелыми для маленьких ручек восьмилетнего мальчика. В глазах его была радость, наша общая радость — наконец мы на несколько часов уедем из Кабула.

Фархад и Фавад, мои старшие братья, пошли за микроавтобусом, который им одалживали в школе, где они оба преподавали английский. Они всегда найдут, на чем сэкономить. Остается только за бензин заплатить. Фархад немного нервничает, потому что бензин опять подорожал. Он говорит, что это из-за войны между Ираком и США. Мой брат всегда рад покритиковать американцев. Но я-то знаю, что втайне он мечтает эмигрировать в Штаты. Он мне однажды рассказал, что пытается получить «зеленую карту». Но я тогда не поняла, о чем речь. А на следующий день я спросила, что это такое, у одного из своих покупателей. И очень расстроилась, когда поняла, что Фархад хочет уехать. Это наш с ним секрет. Он мне об этом больше никогда не говорил, а я не решалась спросить, как обстоят дела с этой самой картой. Но если однажды Фархад уедет, мой мир рухнет. Это единственный мужчина, который остался в нашей семье. С нами он бывает очень строгим, но он всегда справедлив. Если сейчас мы все ходим в школу, то это только благодаря ему.

Мой брат за рулем мини-автобуса: он играет в автородео. У нас почти нет правил дорожного движения. Правила за тем, кто лучше водит. Кроме «Тойоты Короллы», других марок у нас практически нет. «Тойоты Короллы» надежные и не очень дорогие, да и запчасти к ним найти нетрудно. Их привозят к нам по частям, поэтому на базаре за какой-нибудь шторкой всегда прячется несколько магазинчиков, где можно купить фары или оси. Машины, как правило, собраны кое-как, поэтому рассчитывать лучше не на механику, а на скорость реакции водителя. На избитых дорогах машины играют в какую-то сумасшедшую гонку. Они ездят очень быстро, как будто в погоне за временем. Задевают друг друга, чуть не опрокидываются, пытаясь уйти от столкновения, резко тормозят и подпрыгивают на колесах. Они мнут облицовку, переворачиваются, иногда падают в овраги. Это и есть афганская вера в судьбу, Ишаллах — на все воля Божья. Автомобильные аварии — причина большинства смертей в Афганистане.

Фархад водит уверенно, но ездит он слишком быстро. Нас на задних сиденьях болтает в разные стороны и плотно прижимает друг к другу. Мама подняла свою синтетическую паранджу: в ней невыносимо жарко, как в парилке. И все же Фархад нашел, чем испортить семейную идиллию. Он начал ругать одну из моих сестер за то, что она забыла купить карамельки к чаю. Он никогда не ценит счастливые моменты. Ему вечно нужно что-нибудь покритиковать, чтобы показать всю свою важность. Это очень мужская черта. А вот я рада, что мы просто куда-то едем. Мне хочется запомнить каждое из этих мгновений, чтобы наслаждаться ими до следующей нашей поездки. Цвет неба, форма облаков, песни, которые передают по радио, запахи, наряды моих сестер. Я запечатлеваю в памяти каждую деталь. Вряд ли я смогу объяснить, откуда у меня эта привычка. Это возможность подчинить себе мгновение. Меня это злит, потому что это ужасно пессимистичный образ мыслей. Понимать, что ничего лучше уже не будет. Это же значит не признавать, что время идет, не принимать правила игры. Мне нужно работать над собой, чтобы избавиться от этого скверного недостатка.

Мы выехали на дорогу в Чарикар. Дальше она идет либо в Панджшер, мифическую долину командира Масуда, либо раздваивается и ведет к северным провинциям или к городу Мазари-Шариф, где есть голубая мечеть и много голубей, которые будто бы прилетают молиться вместе с верующими. Чтобы туда добраться, нужно проехать по тоннелю Саланг. Фавад мне рассказывал, что это самый высокий и длинный тоннель в мире. Его построил Советский Союз, который хотел, чтобы его империя простиралась до самых степей Афганистана. Я мечтаю пересечь этот тоннель.

В Гуль-Дара ведет ухабистая грунтовая дорога. Фургон постоянно икает, дергается и подскакивает.

Я все думаю, как же моим сестрам и маме удается усидеть на местах. Кажется, их совсем не выбивает из равновесия. Это, наверно, от веса зависит и от центра тяжести. Мы, маленькие, обо все стукаемся и соревнуемся — кто больше синяков набьет. Мама всегда выбирает момент, когда меня начинает подташнивать, подсаживается к нам и начинает рассказывать каждый раз одну и ту же историю: «Когда я была маленькой, я одна ходила по этой дороге на колодец за водой. По ночам никакого освещения не было. Вы себе даже представить не можете, что такое кромешная ночная тьма. Чтобы было не так страшно, я смотрела на Млечный Путь. По легенде каждая звезда на небе светит в память об одном из наших ушедших близких. И я говорила себе, что я здесь не одна, что за мной вон оттуда, с вышины, присматривают миллиарды звезд». Гуль-Дара — это больше, чем деревня, поэтому приезд туда всегда сопровождается радостными криками и возгласами.

— Смотри-ка, сколько персиков в этом году уродилось! — восклицает Халеда.

— Мама, а можно я еще один съем? — спрашивает Шукрия, неожиданно запрыгнув на руки к Фаваду, который сажает ее себе на плечи. Гуль-Дара — это рай. Сад пересекает маленький ручеек. Вода в нем прозрачная, чистая и очень холодная. Не могу удержаться и, прежде чем поцеловать дедушку, бегу окунуть руки в ручей. Здесь меня как будто что-то наполняет. У нас в жизни мало удовольствий. Считается, что хорошо проводить время — это стыдно. В Гуль-Дара я понимаю, что такое счастье. Мама говорит с дедушкой. Они пьют чай, который приготовил Билал. Мы с сестрами собираем фрукты: персики, шелковицу — что-то вроде ежевики, — кисловатые вишни и еще розовые лепестки, которые мама добавляет в рис, чтобы придать ему приятный аромат. Младшие, Джамал, Билал, Шукрия и Самира, играют у ручья. Они научились делать кораблики из бумаги, и у них теперь — морская битва, в которой хрупкие лодочки тонут, не успев еще вступить в сражение. Я слышу их смех и смотрю на них с нежностью, это меня удивляет. Хотела бы я иметь такое детство, как у этих четверых. Я хочу защитить их, я молюсь, чтобы дела в нашей семье пошли лучше и чтобы им не нужно было работать на улице, как мне. Я все сделаю, чтобы этого не случилось.

Баба[9] совсем не изменился. Только борода у него стала немного длиннее и белее. Я не знаю, сколько ему лет. Но у него еще достаточно сил, чтобы самому перекапывать землю лопатой. Должно быть, он уже старый. Он явно пережил среднестатистическую продолжительность жизни мужчин — это где-то около сорока двух лет. Для женщин — это сорок один год, потому что в среднем каждая женщина вынашивает двенадцать детей, кроме того, беременность не всегда проходит в наилучших условиях. К тому же жизнь у нас тяжелая, питаемся мы кое-как.

Я не должна об этом думать. Но если подсчитать, то я уже прожила треть своей жизни. Надо избавиться от этого ужасного недостатка. Почему я всему хочу дать логическое объяснение? Все хочу сосчитать? Это наводит меня на мысль о смерти мамы, она ведь уже пережила эту ужасную среднестатистическую отметку. Что с нами будет? От этой мысли у меня на глазах выступают слезы. Я не хочу плакать. Этим я еще больше встревожу маму. Она спросит меня, почему я плачу, и мне не очень-то приятно будет сказать ей правду, описав весь этот драматический ход мыслей.

Я стараюсь сконцентрировать внимание на Шукрие, которая ест арбуз. Она ни на кого из нас не похожа. У нее более матовая кожа, а глаза всегда горят, как у кошки. Настоящий персидский взгляд! Мы смеемся над ней, говоря, что она «черная». Шукрие семь лет, для своего возраста она очень послушная, у нее хорошее чувство юмора. Она смотрит на тебя своими хитренькими глазками, улыбается так, что ты растаять готов от умиления, и без единого слова вызывает у тебя чувство вины за то, что ты над ней посмеялся.

В стороне Фархад и Фавад, моются, как коты. Они умывают лица и ноги холодной водой из ручья. Они собрали неспелые ярко-зеленые ягоды. Мы ими чистим зубы, без щеток и зубной пасты, естественно! На вкус они кислые. Нужно с силой натирать ими зубы. Кажется, от этого зубы становятся белее. Фархад и Фавад много внимания уделяют своей внешности. Намного больше, чем мы, девочки! Но не смейтесь над этим кокетством, которое никак не сочетается с тем мужественным видом, который им так хочется иметь. Смеяться над этим у нас не принято. Афганские мальчики почти все такие.

Мы живем сегодняшним днем, и сегодня — это день в Гуль-Дара, когда мы можем на несколько часов забыть обо всех наших проблемах. Каждая неделя тянет за собой какую-то неопределенность. Например, в этом месяце мы не можем заплатить за дом. Мама каждый раз плачет при одной только мысли о том, что ей придется просить хозяина отсрочить оплату. Как же нам может не хватать денег, если все мы зарабатываем? Во время прогулки в Гуль-Дара мы забываем об этом. На обратном пути меня охватывает какая-то детская грусть. Жизнь — это лоскутное одеяло из радостей и мучений. Сегодня мне было так хорошо, что уезжать от всего этого очень больно. Я пытаюсь сама себя успокоить. Мы вернемся в Гуль-Дара через несколько недель. Ничего не поделаешь. Я засыпаю, но при мысли о том, что нужно снова возвращаться к обычной жизни, слезы вновь начинают капать на мой воротник. Халеда видит это и спрашивает меня, все ли в порядке. Я отвечаю: «Да», — чтобы ничего ей об этом не говорить.

10

Депрессия

Когда я говорю, что мы «погружались в черные дыры», я имею в виду мамины страхи, которые передавались и нам. Кажется, я никогда не видела, как мама улыбается. Она постоянно борется с собой и с мрачными мыслями, которые охватывают ее каждый день. В такие моменты мама может даже забыть о нашем существовании. Она не готовит нам еду. Она сидит в комнате на полу. Между собой мы называем это место проклятой зоной. Мама уходит в себя. Она не бредит. Она погружается в молчание. Мы никогда не знаем, сколько времени это может продлиться. Иногда несколько часов, иногда несколько дней. Мы научились уже не обращать на это внимания. Это как путешествие, которое ей время от времени необходимо совершать в одиночестве, чтобы вновь найти свой путь… и наш тоже.

Болезнь мамы — это загадка. Несколько лет назад она ходила к врачам, чтобы установить причину. Убедить маму в том, что она больна, было очень трудно, как и убедить ее во всем, что касалось ее измученного рассудка. Сначала она совсем не хотела идти в больницу. Ведь это означало выйти из дома, она не верила, что может это сделать.

Даже через два года после ухода талибов она ужасно боялась выходить в город. Кроме того, она ни за что не допустила бы, чтобы ее обследовал мужчина. А значит, найти специалиста, способного установить причину ее болезни, становилось в несколько раз сложнее. Большинство женщин-врачей бежали из Афганистана при талибском режиме — с 1996 по 2000 год — и не торопились возвращаться. А студентки медицинских факультетов так и не смогли доучиться.

Однажды зимой я подобрала с земли еженедельник «Kabul weekly» и случайно наткнулась на статью под названием «Женский сад лечит душу и сердце». Прочитав ее, я поняла, что этот сад был только для женщин. В нем можно было научиться грамоте или шитью и проконсультироваться у женщины-врача.

Я очень хорошо помню тот день, когда мы вошли в решетчатые ворота этого не совсем обычного парка. С нами была моя старшая сестра Халеда. Мы надели свои самые красивые панджаби[10] из бордового вельвета и платки такого же цвета, поблескивающие на солнце. Мы поехали туда втроем на такси.

— Баг-э-Занана[11], пожалуйста.

Таксист не понял. Я вынула из кармана вырезку из газеты, но он не умел читать. Он сказал нам:

— Все равно садитесь.

Я всегда скептически отношусь к таксистам, мне кажется, они никогда не привозят в нужное место. Но и никогда не отказывают, как будто сказать «я не знаю» — это профессиональная ошибка. Опять я попалась. Я всегда склонна им верить. Его очки с толстыми стеклами, беззубая улыбка и седая борода заставили меня ему поверить. Но, увидев у него на руке часы без циферблата, я поняла, что, видимо, все же ошиблась. Еще один живущий вне времени и пространства… Они с мамой просто нашли друг друга! Естественно, такси высадило нас на другом конце города. Таксист повернулся к нам с самодовольным видом и попросил 100 афгани[12]! Целое состояние! Тогда как мы находились в совершенно другой части города. И чтобы вернуться, нужно было снова заплатить за такси. Я перепугалась, у меня на глазах выступили слезы. Я совсем не знала, где мы: ничего знакомого вокруг не было, на маму рассчитывать было бесполезно. Она, откинувшись, сидела на заднем сиденье и не двигалась под своей паранджой. Ни одного слова, ни одного вздоха, ни одного движения, чтобы мне помочь. Тогда я сказала:

— Послушай, коко. Я тебя попросила отвезти нас в одно место, а ты высаживаешь нас на другом конце города, да еще и просишь за это такие деньги. Если я заплачу тебе, то не смогу доехать обратно на другом такси. Мне придется идти пешком, и я опоздаю на встречу. Отвези нас, пожалуйста, в Баг-э-Занана за 100 афгани.

Немного поспорив, он все-таки согласился. Думаю, он нарочно ехал слишком медленно. Останавливался по двадцать раз, чтобы спросить дорогу, и, наконец, окончательно испортив нам настроение, высадил нас перед тяжелыми деревянными воротами.

По персидской традиции у женщин всегда есть сад для отдыха и эстетического удовольствия. Во время гражданской войны и при талибском режиме на месте этого сада была мусорная свалка. По крайней мере, так нам рассказывала одна из хранительниц этого женского храма. Войдя в ворота, попадаешь на базар, где продается только женская одежда. Мы не стали там задерживаться, чтобы не тратить силы. Сад только недавно открылся. Качели были совсем новые. Господи! Ведь нет ничего более смешного, чем еще не выросший сад! В этих хрупких деревцах, еще пустых цветниках и голых газонах есть что-то забавное. Центр напоминает бетонный куб посреди сада. Мама откинула паранджу назад, если бы не ее замкнутое лицо, она была бы похожа на Мадонну. Она шла, еле волоча ноги, будто стесняясь того, что ее сюда привели собственные дочери. Мы нашли кабинет врача. Другие женщины ждали своей очереди. Мама даже не посмотрела на них. Мы поздоровались с ними за себя и за нее. Слегка наклонив головы, мы смущенными взглядами извинились за ее поведение. На улице было холодно, а в коридоре сквозило изо всех щелей. От бурали — чугунной печки, которую обычно топят дровами, — исходило тепло, но его тут же выдувало сквозняком. Через час маму вызвала полная женщина в белом халате. У нее была добрая дружелюбная улыбка.

— Латифа Мохаммади, — чистым голосом сказала она, — пожалуйста, пройдите со мной.

Мы с Халедой остались ждать. Я вышла на улицу посмотреть, как дети качаются на качелях. Странно, но снаружи было не так холодно. Но я уже не чувствовала ни рук, ни ног. Ко мне подошла какая-то женщина и сказала:

— Удивительно холодная зима. Я думаю, скоро пойдет снег.

Это было в начале декабря 2004-го. Снег выпадает обычно в середине декабря. Это всегда такой радостный момент. Мы играем в снежки, а на следующий день, продрогшие до костей, с сожалением вспоминаем теплые деньки. Забывшись от холода, я даже не услышала, что меня зовут:

— Мадемуазель Диана Мохаммади, пожалуйста, пройдите со мной.

Кабинет был довольно маленький, но очень светлый. В глубине комнаты я заметила ребенка, он был плотно затянут в пеленки. Только голова торчала. Новорожденный, казалось, спал. «Дома за ним некому присматривать», — подумала я. Перед столом стояли два стула, на столе не было ничего, кроме листа бумаги и карандаша. Мы с Халедой сели перед врачом, она дружелюбно смотрела на нас. Я, вся окоченев, сидела на стуле и нервно перебирала подол своей туники. Наконец врач сказала:

— У вашей матери вполне обыкновенная для наших условий болезнь: депрессия. Поэтому иногда она замыкается в себе и уходит в прострацию. Ваша мать тут ни при чем, это не ее вина и тем более не ваша.

Потом врач попыталась рассказать нам о химическом составе мозга и о перебоях в его работе. Я это не очень хорошо поняла. Все, что я запомнила, это то, что у мамы депрессия, что это лечится, но лекарства стоят очень дорого.

— Знаете, ваша мать — это не единичный случай. Женщины слишком сильно пострадали во время войны. Их лишили самых последних прав, они долгое время оставались взаперти. Некоторые так и не восстановились и до сих пор страдают депрессиями.

«Депрессия» — я никогда раньше не слышала этого слова. И Халеда тоже. А мама — и подавно. Врач пожала нам руки и пожелала не отчаиваться. Меня тронул этот дружеский, внушающий доверие жест.

11

Фариба

Сейчас я остро осознаю, что время проходит. Я встретила маму Фарибы. Эта девочка — та, кем я всегда хотела быть. Она живая и веселая. И в то же время удивительно серьезная для своего возраста. И еще, на мой взгляд, ответственная. Я ей доверяла и любила ходить с ней в школу. Мы шли, прижавшись друг к другу, и встречавшие нас люди говорили: «Как будто две сестрички». Я упивалась этими словами, Фариба была для меня эталоном. Это был самый лучший комплимент: когда нас принимали за сестер, когда говорили, что мы похожи. Мы всегда ходили нога в ногу. Если одна из нас отставала, другая останавливалась, чтобы вновь войти в ритм. А если мы ссорились (бывало это крайне редко) — то сразу же переставали ходить таким синхронным шагом. Это был явный знак того, что что-то неладно. Но большую часть времени мы жили дружно в нашем собственном мире. Мы с полуслова понимали друг друга. Мы ходили, низко опустив головы, чтобы не встретить ни одного мужского взгляда, и старались делать как можно меньше шагов, чтобы не испачкать школьную форму пылью, которая поднималась при малейшем движении. Фариба по секрету рассказала мне, что продает на улице всякие безделушки. Мы ходили по улице парой, и нашим матерям было спокойнее, ведь они знали, что мы все время вместе. Фариба была сама доброта, тогда как я была стреляный воробей, неспособный попасться в чьи-либо сети. Нет, я не была драчуньей, но ссориться со мной все же не стоило. Благодаря таким противоположным характерам мы прекрасно ладили. Мы обе начали работать в семь лет.

Моя территория начиналась у магазина меха «The Leopard Snow Shop» и заканчивалась у Бамиан-Гэллери. Однажды я увидела знакомый силуэт и бросилась к нему, оставив Фарибу одну спускаться по улице к продавцу килимов[13].

Я, как обычно, разыгрывала перед покупателем очаровательную сцену, искрящимися глазами и дрожащим голосом предлагая услуги «телохранителя», когда раздался взрыв. Это было так неожиданно, что я ничего не успела понять. А потом я увидела бегущих людей, они кричали. Я не бежала. А, наоборот, шла спокойнее, чем когда бы то ни было. Я видела все будто в замедленном действии. Разорванное на куски тело смертника. Лежащий на земле труп молодой американки. И только через несколько секунд я увидела тело Фарибы. В этот день я сильно повзрослела. Я поняла, что жизнь может внезапно остановиться. Я узнала, что такое неудача и несправедливость: оказаться в ненужном месте в ненужный час. Вечером по радио говорили об ужасной судьбе молодой американки: она служила в армии, их база была в Узбекистане, а в Кабул она приехала, чтобы вылечить большой палец. Для журналистов этот теракт на улице, куда иностранцы приезжают за покупками, был весьма символичен. Ничего о Фарибе, как будто на шкале мировых ценностей смерть смерти рознь. Фариба прошла по жизни скромно, незаметно, и так же из нее ушла.

В то утро, встретив ее маму, я вспомнила этот день. Я хотела было сказать ей, что все, что я сейчас делаю, — это в память о Фарибе. Что я бережно храню нашу с ней фотографию как реликвию. Я хотела сказать ей, что любила Фарибу как сестру, но я не решилась. Боль изменила черты ее лица, раньше они были такими нежными. Мы, как это обычно делается, обменялись «салам аллейкум», спросили друг у друга, как поживают семьи. Но над каждым ее словом висел тяжкий груз потери Фарибы.

Эта трагедия коснулась всей моей семьи. Во время президентских выборов 2004-го мама запретила нам ходить работать на улицу. А потом, когда был избран президент Хамид Карзай, жизнь вновь вернулась на круги своя. Я каждый раз удивляюсь нашей способности забывать. Мы вновь начали работать. На той же улице. Перед теми же витринами. А мама, она никогда не выходит из дома. Она не может себе представить, сколько боли причиняет нам это место. Но она убеждена, что однажды это, как и все остальное, забудется.

12

Мой дядя

Мой дядя, папин брат, приходил к нам ужинать вчера вечером. С тех пор как папа уехал, он регулярно справляется о том, как у нас дела. Когда было совсем сложно, он даже приносил нам что-нибудь поесть. Иногда он бывает грубым и даже жестоким. Он может отшлепать нас, если недоволен нашим поведением, и мама ему слова не скажет.

Вчера он приехал к восьми вечера, когда мама еще готовила ужин во дворе. У нас нет кухни, но зато есть тандур[14] — печка, в которой мы печем хлеб и тушим овощи. Наша пища не очень-то разнообразна, но мама всегда хорошо готовит. Так хорошо, что когда смотришь на ее блюда, сразу хочется есть. Вчера вечером мама готовила мои любимые пакавра — это что-то вроде оладий из картофеля — они такие вкусные и жирные. Мы макаем их в чатни — кисло-сладкий соус с кориандром — просто пальчики оближешь. Я гурман, но не эстет. Изысканная кухня — это для богатых. Мы любим сытную еду. Я перестаю есть только тогда, когда у меня в животе появляется тяжесть.

Так вот, вчера вечером неожиданно приехал мой дядя. Первое, что он сказал: «Поздно же вы ужинаете». Мама поняла, что он таким образом хочет извиниться, а мне это извинение показалось смешным. По одному только взгляду и нескольким междометиям малыши поняли, что нужно немедленно убрать из гостиной свои портфели и подобрать луковую шелуху, которой был усыпан весь пол. На ковер постелили бордовую клеенку. Халеда быстренько подала чай. Ро-хина принесла миндаль, а Бассира — впитавший влагу сахар. В прихожей дядя Ахмед несколько раз споткнулся о четырнадцать пар обуви, которая постоянно там разбросана. Бассира едва сдерживалась от смеха. Я отвернулась, чтобы не смотреть на нее. Нам с ней в этом деле нет равных, мы можем смеяться без конца. Моему дяде это точно не понравилось бы. Он дорожный полицейский. Я его встречаю иногда на улицах Кабула. На нем надета кепка, во рту — свисток, в правой руке табличка «Стоп!». Он похож на куклу на шарнирах, которая пытается взять это беспорядочное дорожное движение под свой контроль. Мне жаль его каждый раз, когда мы пересекаемся на улице: над ним все время смеются, а он с яростью продолжает делать свое дело, даже вечером, возвращаясь домой. Мне как-то не по себе, когда я вижу людей — как хороших, так и плохих, — слабыми.

Дядя сидит у края скатерти, скрестив ноги, согнув большой и указательный пальцы, чтобы катать шарики из риса, под его шальвран-камизом[15] уже виднеется живот. Дядя начинает говорить о политике — скользкая тема. Не скажу, что я в ней разбираюсь. Я только новости время от времени слушаю. Но, тем не менее, когда я смотрю на дядю, на его грубые руки, на то, как он глядит на моих старших сестер, мне не очень-то верится в то, что у него какой-то особенный взгляд на происходящее в Афганистане.

Сегодня на пресс-конференции президент Карзай угрожал атаковать Пакистан. Люди на улицах только и говорят об этой неизбежной войне. А я научилась жить сегодняшним днем. Я никогда не забегаю вперед, все равно тяжелые времена обрушиваются неожиданно, как ураганы.

— Пакистан со своими секретными службами хочет нас дестабилизировать вот уже несколько лет! — бушует дядя. — Несколько лет он помогает талибам восстанавливать армию и тренировочные лагеря в их племенных зонах. Мы никогда не будем в безопасности, пока не атакуем это убежище талибов.

Я всегда вижу, когда мама переживает. В такие моменты она просто опускает глаза и не вмешивается в разговор. Ее мнение здесь не очень-то важно. Мой дядя не оставляет ей выбора. Он пускается в долгий монолог об Афганистане, который навсегда останется жертвой своих соседей — иранцев и пакистанцев. И мы, афганцы, в этом не виноваты.

Мои мысли уже далеко. И мамины тоже. Но я знаю, что мы с ней отправляемся в одно и то же место. Мы идем по дороге, которая ведет из Сило в Карте-Сех. Мимо дороги, ведущей к озеру Карга. Проходим последний контрольный пункт на выходе из Кабула. И выходим на дорогу в Кандагар. Стремительно пересекаем город Газни с его минаретами XVI века. И сворачиваем налево. Мы обе в гостиной моей сестры Фарзаны. Вот так мы страдаем вдвоем с мамой. Дядю я больше не слышу. Я жду, когда он уйдет. И мама, я знаю, сядет рядом со мной. Снимет платок, взъерошит мои волосы.

И если ей захочется утешения, положит мою голову к себе на колени, спокойно погладит меня по щеке. Это знак того, что мы можем поговорить о Фарзане.

13

Фарзана

Я помню, что моя старшая сестра была веселой девочкой. Фарзана уехала из дома, когда ей было тринадцать лет. Сейчас ей двадцать три. У нее нежные черты лица и миндалевидные глаза шоколадного цвета. Мне кажется, мама была немного расстроена, когда родилась Фарзана. Лучше, когда первым в семье рождается мальчик, так, мол, продолжение рода гарантировано. К счастью, сразу после нее родились Фархад и Фавад. Мама гордилась ею. В школе Фарзана училась лучше всех, братья всегда уважали ее. Как говорит мама, она отличалась от всех нас. Она была серьезна не по годам. Я этого почти не помню. В моих воспоминаниях Фарзане всегда тринадцать, а мне три. Она больше всех пострадала от талибов, ей пришлось бросить школу в седьмом классе (а всего их двенадцать). Потому что нужно было помогать по дому. Чтобы мы не скучали, она научила нас читать и писать. Она собирала нас внизу в гостиной и со всей серьезностью играла с нами в учительницу. Благодаря ей я в три года умела считать, а мои сестры смогли научиться читать. С ней мы были сплоченной командой. Она много рассказывала о своем детстве. Все эти истории она придумывала на ходу, а мы так любили смотреть, как при этом оживлялось ее лицо: иногда она хмурила брови, и глаза ее блестели от гнева, а иногда, например, при воспоминании о поездке всем классом в Кабульский музей, она вся сияла от радости. А когда она говорила о судьбе Афганистана, ее лицо становилось серьезным.

Для нас политика — это история семьи. Сначала мой отец. Бывший противник коммунистического режима Наджибуллы. Он тайно боролся против коммунизма. Потом моя мать. Феминистка, сама не знающая о том, что она феминистка, и даже не понимающая, что это такое. Она на своем уровне борется за более достойную жизнь для своих дочерей. И наконец, моя старшая сестра Фарзана, детство которой — это сражения на улицах Кабула и ракетные бомбардировки во время гражданской войны. Ей становилось легче, когда она рассказывала нам о звуках выстрелов и орудийных залпах, которые в памяти до сих пор преследуют ее.

Фарзана была нашим перископом. Через нее мы видели жизнь снаружи. При помощи ее слов мы поднимались в воздух и парили над Кабулом. Нет, не перископ, а калейдоскоп — вот, что напоминала наша жизнь с Фарзаной. Она часто украшала свои рассказы разноцветными пейзажами, и от этого они становились еще более увлекательными. Когда она уехала из дома, для всей семьи это была трагедия.

14

Вазир

Мне кажется, кабульцы слишком любят поэзию и абсурд. У нас говорят, например, что козы, перед тем как перейти дорогу, смотрят направо и налево. Это упорядоченная анархия… или анархичный порядок, я уже сама не знаю. Кабул — это веселый базар. А, еще приятный эвфемизм! Он похож на антикварную лавку под открытым небом, в которую без всякого предупреждения вошла современность. У каждого с пяти лет уже есть мобильный телефон. Один раз я даже видела мужчину без рук с протезами, сделанными так, чтобы в левой руке он мог держать свой мобильный, а в правой — сигарету, эти два величайших порока афганских мужчин!

Еще у нас говорят, что Бог перестал гневаться на Афганистан в тот день, когда талибы покинули Кабул, тогда после десяти лет невыносимой засухи вновь пошли долгожданные дожди и принесли хорошие урожаи. С тех пор каждый раз, когда мы с мамой идем по мосту, я не могу удержаться от того, чтобы посмотреть на реку Кабул. Многие продавцы до сих пор предлагают черно-белые почтовые открытки с базаров 1970-х годов. Со времен, когда туристы еще приезжали в Кабул…

На этих открытках разлившаяся от талых вод река. Течение кажется быстрым, даже стремительным. От реки Кабул сегодня остался скромный ручеек, будто стесняющийся своего собственного существования. Эта горьковатая вода, в которой собраны все отбросы города, имеет тошнотворный запах, но для всех кабульцев, как и для меня, — это символ возвращения к миру, хотя и весьма относительный.

Я люблю свой город. Кажется, он постоянно ищет себя. Впрочем, как и все мы. Лицо Кабула — это его жители, его взрывы, его жилые комплексы и его добровольцы. Часто говорят, что «Кабул — это прокаженная деревня». Опять штамп! Сегодня город меняется с сумасшедшей скоростью. Например, на прошлой неделе по приказу мэрии на улицах установили светофоры. Теперь светящаяся табличка показывает, когда можно переходить дорогу. В течение одной минуты, не больше. Но я не видела пока ни одной машины, которая остановилась бы по этому сигналу.

У меня почти нет времени на свои дела. Но когда мне удается выкроить несколько часов, иногда даже ценой школьных уроков, я люблю ходить в Вазир-Акбар-Хан — богатый квартал на севере Кабула. Это один из моих любимых кварталов. Он находится у подножия холма, там, где русские во времена советской оккупации построили бассейн с десятиметровым трамплином. Сегодня бассейн безнадежно пуст и его используют в качестве футбольного поля. В Вазире снимают жилье в основном иностранцы, которым это по карману. Говорят, цены здесь выше, чем в Париже или Лондоне. Если сравнивать, то нам сдают дом почти даром. А для нас это много, мы едва находим сто долларов, чтобы оплачивать его каждый месяц. Дома Вазира были построены в 1970-х годах. Патина на домах почти не состарилась. Кажется, время здесь остановилось сорок лет назад, когда Кабул еще знал себе цену, когда он любил устраивать праздники. У улиц вместо названий — номера, все они друг на друга похожи и располагаются перпендикулярно, словно сетка. Я часто теряюсь в этом квартале. Но в конце концов всегда выхожу к подножию холма Тапа-э-Биби Махро. В прошлом году здесь посадили розы. Они наполняют воздух чудесным ароматом. Афганцы не падки на наслаждения, но цветы для них — подлинная страсть. К именам женщин часто прибавляют уменьшительно-ласкательное «Гуль», то есть «цветок». Я стояла возле этой клумбы, когда меня вежливо окликнул какой-то мальчик. Я отвернулась, чтобы не пересечься с ним взглядом. Мимо ходили люди, и мне не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что я прихожу сюда встречаться с этим парнем. А еще мне было стыдно, что я прогуливаю уроки. Вряд ли мне удалось бы отвертеться: на мне была черная школьная форма и белый платок. Я глубоко вдохнула запах роз. Садовник поливает их каждое утро, тогда как половина жителей Кабула ходят за водой на колодец. Ради обыкновенной розы самый мужественный мужчина готов забыть о своем мужестве. Это значит, что мы все еще умеем жить. Находить такие вот радости на самом дне жизни!

В этом богатом квартале совсем недавно открылся супермаркет, в нем продают даже замороженные овощи. Я увидела это, когда проходила мимо него. Забавно, что я замечаю такие детали. У нас дома нет холодильника, поэтому мы покупаем продукты каждый день. Но все-таки это вызывает гордость: в нашем городе есть супермаркет, ну и пусть он только для богатых. Я слышала, как иностранцы говорят: «В нем можно найти все, что хочешь». И, не скрывая удовольствия, добавляют: «…даже сыр».

15

Похороны

Вчера умер наш сосед Фарид Хуссейн. Я, как обычно, стирала белье, когда услышала в соседнем доме плач. Я не очень хорошо знала остада[16] Хуссейна. Я встречала его иногда, возвращаясь из школы. Он ходил сгорбившись и, казалось, нес на своих плечах груз всей своей жизни, о которой я почти ничего не знала. Настроение у него было всегда одинаковое, он приветствовал меня добродушно, однако такое приветствие плохо сочеталось с выражением его гладко выбритого лица. Он был такой худой, что выступавшие на лице кости можно было без труда пересчитать. Орлиный нос будто пересекал его лицо и делал его черты еще более острыми. Когда мы встречались на улице, он пристально смотрел на меня болотного цвета глазами и серьезно говорил:

— Здравствуй! Как поживаешь? Как твое здоровье? Как семья? Есть ли новости от отца?

Я все время отвечала ему одинаково:

— Здравствуйте, я-остад[17]! Спасибо, у меня все хорошо. А как вы? Как ваша семья? Отец пока не звонил, но последний раз у него все было в порядке.

Мы всегда обменивались такими вот банальными фразами, искренними и бескорыстными.

Он умер в пятнадцать минут двенадцатого: услышав плач, я сорвалась с места и побежала домой, чтобы посмотреть на часы. Я подумала: «Если никто не сможет вспомнить, во сколько случилась эта беда, то я скажу, что это произошло в 11.15». И опять мой недостаток: люблю все подсчитывать…

Новость быстро разлетелась по всему кварталу. На двери его дома повесили черное покрывало, к дому подтягивались родственники и соседи, чтобы отдать последнюю дань памяти Фариду Хуссейну. Женщины — в отдельной комнате, они плачут громко, как только могут. Это один из тех редких моментов, когда женщины могут показать себя, поэтому, я думаю, они этим немного злоупотребляют. Мужчины — в другой комнате, рядом с телом, помытым и завернутым в белую простыню, которая служит саваном. По законам нашей религии тело должно быть погребено в землю до наступления ночи, и только мужчины могут участвовать в обряде погребения. Последний путь несчастного Фарида Хуссейна был недолог: мы ведь живем возле кладбища. Могилу вырыли еще днем. Я видела, как сыновья Фарида Хуссейна ее копали, я шла в школу, было пятнадцать минут первого. Уже через час! — они времени зря не теряли! Я встретила соседок, они выходили из дома коко Хуссейна. Лица у них были чересчур заплаканные. Я хорошо их знаю. Это местные сплетницы. Они наверняка обрадовались такому случаю встретиться, поговорить, скрасить свои хмурые дни. Моя мать туда не пошла, чтобы не встречаться с соседками. Когда они пытаются найти повод, чтобы вытащить ее из дома, она любыми способами старается этого избежать. На следующей неделе я пойду с ней на поминки. Еще сорок дней его семья будет носить траур и каждую пятницу принимать друзей и родственников, чтобы помянуть усопшего.

Когда я вчера ложилась спать, у меня все-таки было чувство, что мне будет не хватать Фарида Хуссейна. Он был сама доброта. Теперь я жалею, что не зашла к его жене. Но мне надо было закончить стирку и сделать уроки. Если бы во мне было хоть немного сострадания, я могла бы найти время: сделала бы все быстрее, легла бы спать попозже. А теперь я себе нахожу такие жалкие оправдания. Нужно признаться себе. У меня не хватило сил или желания. Конечно, тут еще и лень. Я думаю об этом и ковыряю заусеницу. В конце концов, я просто прикусываю ее и отрываю, течет кровь. Кажется, в этой физической боли сконцентрировался весь мой стыд, вся моя злость. Я не всегда такая, какой хочу быть. Я позволяю Диане-лентяйке, которая все время извиняется за то, что чего-то не сделала, обвести меня вокруг пальца. Я так и не сказала своего последнего «прощай» Фариду Хуссейну. И уже никогда не скажу. Было 11.15. Я была плохой соседкой.

16

Три дня в одном

Я пишу здесь все, что не решаюсь рассказать. Да мне и рассказывать-то некому. Меня часто переполняют чувства, я теряю мысль, забываю, о чем хотела сказать. А еще я стесняюсь, потому что мой словарь очень беден. Поэтому я стараюсь говорить как можно медленнее, чтобы выбирать нужные слова. В такие моменты у меня очень умный вид, совершенно не соответствующий тем банальным вещам, о которых я рассказываю. Я часто понимаю это в тот момент, когда говорю. Это внезапная вспышка сознания: я вдруг физически начинаю чувствовать себя неустойчивой и слишком многословной. И тут меня на каком-нибудь слове сковывает неловкость. Иногда в такие моменты я начинаю что-то мямлить. Это удивительно, когда ты вдруг ощущаешь собственную телесную оболочку. Чаще всего со мной такое случается на людях. И я все время задаю себе вопрос: а видят ли это люди? Думаю, нет. Иначе мне бы уже сделали замечание. В Афганистане нехорошо быть слишком впечатлительным. Я это знаю, поэтому и стараюсь держать себя в руках. Насколько могу.

Вчера я работала весь день без перерыва. У мамы сейчас один из тех периодов, когда дома лучше не появляться. Вчера она без всякой причины побила Бассиру. Она скрутила ей руку так, что та завыла от боли. Это была правая рука. Я наложила тугую повязку. Не думаю, что это перелом, но растяжение точно неслабое. Но в любом случае в больницу мы не пойдем. У нас нет денег. Сегодня ночью Бассира прижалась ко мне, как будто искала защиты. И я почувствовала, что ей нужно, чтобы ее пожалели. Мы с Раисой, как всегда, встали в четыре утра. Мы почти каждое утро ходим за покупками на другой конец города, в Тамескан. Это что-то вроде оптового рынка. В это время обычно встает солнце. Его свет, еще подернутый синеватой дымкой, наполняет город. Чтобы выйти на центральную улицу, нам нужно всего лишь спуститься по отлогим улочкам нашего квартала. А там до автобусной остановки — 300 метров. Иногда нам везет: автобус уже стоит на остановке и ждать его не приходится. Мы садимся впереди, как все женщины (мужчины сидят сзади). Мы чаще всего засыпаем под грохот дизельного двигателя и шум чьих-то разговоров. Тамескан — последняя остановка. До рынка еще час идти пешком. В плохую погоду эта дорога невыносима. В такие моменты я чувствую себя изнуренным бродягой. Мы выезжаем за покупками очень рано, потому что вместе с дорогой это занимает много времени и мы возвращаемся домой не раньше семи, а нам нужно еще постирать, помыть посуду, приготовить завтрак и сделать домашние задания. В Тамескане ранним утром царит суета. Огородники орут. Перевозчики выгружают овощи в облаке выхлопных газов, от запаха которых меня тут же начинает тошнить. Караши[18], запряженные лошадьми, рассекают толпу покупателей, возчики не обращают никакого внимания на наши ноги, а придавив кого-то, смеются. Однажды я была невнимательна, шла по рынку, как в тумане, и мне придавила ногу повозка с арбузами. Мне было так больно, что я упала в обморок. Нога у меня была сломана, я и сейчас не могу на нее наступать со всей силой. С тех пор я стала более осмотрительной, я все время настороже. Мы всегда покупаем одно и то же: помидоры, картошку, баклажаны — это основное наше питание — и траву козам. У нас их три, живут они во дворе, возле дома. Нам очень выгодно держать коз: у нас почти каждый день свежее молоко. Но их нужно кормить, а пастбищ вокруг Кабула совсем нет. Когда у нас нет денег, мы кормим их отбросами с улицы. Я много торгуюсь, потому что цены на продукты в последнее время сильно выросли и мы едва справляемся со всей этой инфляцией. Я знаю несколько добрых продавцов: они часто отдают мне непроданные остатки. Но для этого нужно слоняться по рынку до окончания торговли. А для девочки это неприлично. Но разве у меня есть выбор? Впрочем, девочке вообще неприлично ходить на рынок. Это место для мужчин. Я каждый раз чувствую их неодобрительные взгляды. Им не очень-то нравится, что мы с Бассирой и Раисой ходим здесь одни. Мама отправляет нас на рынок каждые два дня. Она говорит, что скоро мы не сможем ходить на рынок: мне тринадцать, Бассире двенадцать, а Раисе одиннадцать, мы совсем скоро станем женщинами. И эстафету примут наши младшие сестры. А нам нужно будет прятаться от мужских взглядов. Это меня возмущает. Шукрия и Самира еще дети, им не справиться с этой работой. Каждый раз мы втроем приносим около 14 килограммов овощей. Из-за поврежденной руки Бассиры в этот раз пришлось нести все продукты вдвоем. Мне было так тяжело, что я решила нарушить мамин запрет: мы взяли самое дешевое такси, чтобы доехать до автобусной остановки. Если мама узнает и будет недовольна, я ей напомню, что она сама виновата в том, что побила Бассиру. А если нет, то я займу денег у подруги и скрою эти непредвиденные расходы.

Когда мы вернулись домой, мама была на удивление спокойна. Она уже расстелила на полу клеенку. Посередине лежал немного раскрошенный хлеб. И стоял горячий чай. Мы сели, Рохина, Жамшед, Билал, Шукрия и Самира собирались в школу. Я молча пила чай. Каждый глоток обжигал горло, но мне было приятно от этой легкой боли. Я даже перестала сердиться. Хлеб уже наверняка двухдневной, а то и трехдневной давности. У него вкус, как у прелого картона. Мама наконец открыла рот:

— Диана, надо постирать братьям белье.

Ее рот скривился в какой-то жалкой гримасе. Мама нервно перебирала пальцами подол своего ярко-синего вельветового платья. Оно все в дырках из-за углей, которые вылетают из тандура, когда она готовит в нем еду. Я могла бы ей покорно ответить. И нарушить нависшую над нами тишину. Но я решила еще ненадолго сохранить этот холод. Бассира с перевязанной рукой напряженно смотрела на мое символическое сражение с мамой. Я по глазам видела, как она восхищалась моим противостоянием. Я медленно встала. Взяла большой таз из нержавейки. Достала воды из колодца. И начала тереть джинсы братьев. Я терла со всей мочи. Больше, чем надо было. День только начинался, а я уже падала от усталости. У меня больше не было сил. Я быстро достирала. Умылась, пригладила волосы так, чтобы ни одна прядь не выбивалась из-под платка, и надела школьную форму. На улице было жарко, как в духовке. Конец лета. Я дорого заплатила за свою дерзость. С меня градом катил пот, и хотелось пить. Всю дорогу до самой школы Малалэ я думала о нашем положении и о нашей жизни. Я так задумалась, что даже не заметила свою подружку Хому, которая помахала мне рукой: она шла по другой стороне улицы. Она крикнула: «Диана!». Но я не ответила. Я подошла к воротам школы, старый охранник Дадуллах палкой прогонял бессовестных мальчишек, которые крутились около женской школы специально, чтобы поглазеть на девочек. Дадуллах нас все время смешит своими чудачествами. Он как грустный клоун, только и делает, что гоняет мальчишек. Конечно, в этой неравной борьбе между наглой молодостью и не сдающейся старостью он всегда проигрывает. Он возвращается с палкой в руке, а девочки смотрят на него, добродушно посмеиваясь. После долгих размышлений мне в голову приходит решение: нет, мы не можем больше так жить. Нужно поговорить с Фархадом о маме. Ее все чаще и чаще охватывают приступы злобы. И, к сожалению, они становятся все более жестокими. Нужно найти какой-то выход. В другое время, в другом месте меня бы это потрясло до глубины души. А сейчас мне от этого просто плохо и грустно. Мне кажется, все это дурной сон. Урок биологии с мадам Муджахед. Не стоит о нем подробно рассказывать. Скука смертная. Я абсолютно ничего не поняла. И не я одна. Учительница кричала на нас, чтобы мы замолчали. Бесполезно. Мне даже показалось, что она сейчас выйдет из класса. Нет никакого интереса описывать эти три часа, которые не принесли мне никакой пользы.

Сразу после школы я не пошла домой переодеваться. А прямо в школьной форме отправилась к половине четвертого на Чикен-стрит, начинать свой третий рабочий день. Я с головой погрузилась в работу. Продала пять платков, десяток коробков спичек и столько же жвачек. Удачный день! Я заработала около 30 долларов! Чтобы это отпраздновать, я потратила 5 из них и за компанию со своим приятелем Энайатулахом, купила себе гамбургер и содовую. Скажу маме, что заработала немного меньше. Я не воровка, я просто устраиваю свою жизнь. Я беру себе карманные деньги, которых мама мне не дает. С их помощью я могу немножко себя побаловать. Купить что-нибудь модное: например, ручку, у которой с обратной стороны — пульверизатор для духов, или красивые тетрадки. Кстати, по поводу духов, я слышала как-то одну удивительную историю.

Мне рассказывали, будто во Франции, стране духов, специальные вертолеты или самолеты, я точно не помню, распыляют над головами жителей изысканные ароматы. Не помню уже, кто мне это рассказывал. И мои подружки тоже об этом слышали.

Я жду подходящего момента, а он все не наступает. Нужно, наконец, самой с ним заговорить. Фархад не живет с нами вот уже три года. С тех пор как он начал работать учителем английского в соседнем колледже. Чтобы получать немного больше, он подрабатывает там охранником, поэтому в его распоряжении есть маленькая комнатка, в которой он живет с другими двумя братьями. Благодаря этому для нас в доме остается немного больше места, ведь у нас всего две комнаты на четырнадцать человек. Когда нас одиннадцать, жить гораздо легче. Фархад уже взрослый. Он устраивает свою жизнь и не обязан ни с кем считаться. Он приходит каждую неделю, составляет для нас план того, что мы обязательно должны делать. Мой брат очень строгий и глубоко верующий. Если он узнает, что кто-нибудь из нас украл что-то или кого-то обманул, он нас убьет. Каждый вечер мама носит своим сыновьям ужин. Она всегда готовит одно и то же. Их любимое блюдо — жирную картошку фри с кориандром. Совсем не диетическое блюдо, да еще и никакого разнообразия, но для мальчиков в таком возрасте это особого значения не имеет. Когда Фархад приходит к нам, он разговаривает с мамой. У нас нет никаких личных секретов, мы живем друг у друга на голове. Мы перебиваем друг друга, мы следим друг за другом, мы ругаемся и, в конце концов, все вместе ожесточаемся. Мне надоела эта теснота, которая не дает мне поговорить с собственным братом. Поэтому я придумала одну хитрость. Я вырвала страничку из своей школьной тетради. Взяла свою любимую ручку с фиолетовыми чернилами. Я старалась не сделать ни одной помарки: «Фархад-жаан[19], мне нужно с тобой поговорить. Найди меня как-нибудь на Чикен-стрит». Я сложила записку пополам и еще раз пополам и аккуратно сунула ему в карман. Буду молиться, чтобы он нашел ее. Я засыпаю, уже почти спокойная.

После уроков я быстро попрощалась с подружками. Они не поняли, почему. Я хотела посмотреть, не ждал ли меня у выхода из школы Фархад. Но его там не было. Чтобы выйти на Чикен-стрит, мне нужно было всего лишь перейти улицу и пройти мимо министерства внутренних дел. Но я решила не торопиться и купила себе пачку чипсов: от голода у меня уже начинала кружиться голова. Я с жадностью съела их по дороге. На Чикен-стрит я встретила Энайатулаха и крикнула ему:

— Эй, ты случайно не видел Фархада?

— Нет, не видел. Но я только что пришел. Спроси лучше у Мухаммеда.

Мухаммед мне очень нравится. У него всегда улыбка до ушей, она занимает две трети его лица. Кажется, он все время улыбается. Он некрасивый, у него большие уши и впалые глаза. А еще он очень худой. Он как будто растет слишком быстро, спортивные штаны ему всегда коротки, а из матерчатых теннисных тапочек, которые он носит на босую ногу, вылезает не поместившийся большой палец. Он будто бы не понимает, что выглядит смешно, и этим он мне нравится. Я думаю, у него в жизни были такие трудные моменты, после которых понимаешь, что внешнее не так уж и важно. Мухаммед — самый настоящий мальчик из всех мальчиков, которых я знаю. Однако его это не спасает. Однажды какой-то торговец ради шутки выплеснул ему в лицо ведро воды. Мухаммед был весь мокрый с головы до ног. Он удивленно посмотрел на меня. Почему он, а не кто-нибудь другой? Потому, что у него вид простака. Это правда, но в этом-то его достоинство. Мухаммед никогда не лжет, и если он тебя любит, он сто тысяч раз тебе это докажет.

Когда я увидела его, он шел, волоча свои длинные ноги, мимо магазина кожгалантереи. Он пытался продать карту Афганистана какой-то американке, которая никак не хотела уступать ему несколько афгани. Увидев меня, он оставил эту несчастную жертву его угасшего коммерческого интереса.

— Эй, Диана-жаан, как твои дела?

— Ты не видел моего брата Фархада? — спросила я. Он нахмурился:

— Нет, я его не видел. А что случилось? Тебе нужна помощь?

— Нет, Мухаммед, ничего страшного. Если ты его увидишь, скажи ему, что я работаю на другом конце улицы, ладно?

Я быстро пошла вверх по улице. Спорим, он не придет? Чувствую себя такой уставшей и одинокой. Как я хочу проснуться однажды утром и понять, что это был просто страшный сон и что и у меня есть право на счастье! А вместо этого с каждым днем становится все тяжелее и тяжелее, будущее кажется все более и более мрачным, и я ничего не могу с этим поделать. Сегодня я чувствую себя беспомощной и почти смирившейся.

17

Разговор

Я сама на себя злюсь за то, что сомневалась в Фархаде. Как я могла поверить, что он меня тоже бросил? Фархад работает больше, чем может. У него просто не было времени прийти ко мне. Я уже больше ничего не ждала, когда вдруг встретила его по дороге из школы. На нем была чересчур, на мой взгляд, обтягивающая рубашка и ботинки с острыми носами, от которых его ноги казались огромными. Волосы у него были напомажены и зачесаны назад. Он сказал мне:

— Диана, кажется, ты хотела со мной поговорить? У него было мало времени. Он был тогда очень занят. Он хотел открыть школу для обучения афганских женщин грамоте. И пытался получить деньги от международных инвесторов, которые финансировали такого типа проекты при условии, что они были выгодны и имели определенные гарантии. Многие афганцы, под предлогом создания фиктивных негосударственных организаций, получали деньги и клали их себе в карман. А Фархад, сама честность, расплачивается теперь за чужую неразборчивость.

Мы вместе дошли до Шар-э-Нау, центральной автобусной остановки Кабула. Это заняло полчаса, но, мне кажется, нам обоим нужно было вот так пройти и подумать. Мы говорили мало. Мне не хотелось говорить все сразу, с Фархадом важно каждое слово. С ним нельзя говорить ни о чем. Я гордилась тем, что иду рядом с ним. Фархад не очень красив, но обаятелен. Я видела это по глазам прохожих девушек, которые тайком погладывали на него. Они слишком стыдливы, чтобы в открытую строить ему глазки. Но я прекрасно видела эти их взгляды. Можно сказать, что мой брат к этому располагает. Не только потому, что он очень серьезный, но и потому, что он тщательно следит за собой. Он никогда не выходит из дома плохо одетым, а вот меня это мало заботит. Вот сегодня, к примеру, на мне не очень подходящая к брюкам туника и плотный грязный хлопковый платок.

Мы пошли в ресторан «Пицца Милано», где продают гамбургеры, он находится рядом с большим парком. Официант посадил нас в маленьком зале для женщин и семей. Мужчины сидят в главном зале, они смотрят телевизор при свете бледных неоновых ламп. Меня развеселило это зрелище: мужчины в тюрбанах, одетые в традиционные афганские шальвран-камизы, и мужчины, одетые по-европейски, все вместе смотрят телевизор. Официант пришел принять заказ в наш маленький закуток. Кока-кола для Фархада и фанта для меня. Разговор начал он. Я для этого слишком робкая. К тому же в тот момент меня уже мучил вопрос: какая сила могла заставить меня позвать на помощь Фархада? У меня задрожали ноги под столом. Фархад наверняка заметил мое странное выражение лица, он сказал:

— Диана, ты хотела со мной поговорить. Так давай лее. Я специально для этого пришел. У меня мало времени.

Я все ходила вокруг да около.

— Послушай, Фархад, мне тяжело было решиться на этот разговор. Я долго сомневалась, стоит ли. Возможно, ты не знаешь, но дело в том, что мама опять побила Бассиру на прошлой неделе. Она вывернула ей руку, Бассира до сих пор носит повязку, ей очень больно. Она не пошла в школу, потому что не может писать. И теперь она не может помогать нам по дому.

Я ждала его реакции и немного волновалась. Но ведь Фархад всегда всех понимает!

— Я буду говорить с тобой как со взрослой. Мама больна, ты это знаешь, но ты не понимаешь, насколько это серьезно. Ее жестокость, которая изливается на вас, — это жестокость, копившаяся в ней годами. Конечно, это не извиняет мать, но это поможет тебе все понять. Потерпи недельку, я постараюсь чаще бывать дома с вами. Если Бассире очень больно, то пусть она больше не ездит с вами за покупками. Будем поддерживать друг друга, я попрошу братьев, чтобы приходили вам помогать.

Он сразу же встал, оплатил счет в 40 афгани, потом повернулся и добавил:

— А теперь беги на Чикен-стрит, пора работать. Жамшед младше меня на два года, но ему всегда уделяли больше внимания. Меня оскорбило, что мне на помощь может прийти мой младший брат. Мне хотелось, чтобы Фархад больше сочувствовал нам и нашим условиям жизни. Чтобы он сказал мне, что я правильно сделала, что позвала его на помощь. А вместо этого у меня осталось неприятное ощущение, как будто я поговорила с ветром. Как будто я заставила его терять время. Я в здравом уме? Может, я раздула из мухи слона специально, чтобы провести немного времени с Фархадом? В глубине души я так не считаю.

Я прошла через парк Шар-э-Нау, чтобы выиграть время. В парке какой-то мальчик учился кататься на велосипеде, это была одна из тех моделей, которые привозят из Китая. Другие ребята занимались на брусьях возле Синема-Парка, одного из восьми кинотеатров Кабула. Я остановилась посмотреть, как они делали штопор и сальто. Один из них мог подняться на руках и удерживать равновесие, вытянув прямые ноги параллельно брусьям. Старик предлагает за один афгани мелкой дробью пострелять из карабина по спичкам. Молодые чистильщики обуви с деревянными ящиками за плечами и черными от гуталина пальцами поджидают клиентов. Если не хотите, чтобы вам навязали эту услугу, никогда не садитесь на скамейку. Когда сядете, сказать «нет» будет уже невозможно. Мальчик быстренько снимет с вас обувь, хвастаясь тем, что он «лучший чистильщик во всем Кабуле». Обует вас в пластиковые сандалии весьма сомнительной чистоты: кажется, их надевала половина земного населения, и ноги у этой половины были гораздо грязнее, чем ваши! Пройдя через парк, я выхожу на Шараи-Ансари, рядом с Сити-Центром. Это огромная стеклянная башня, принадлежащая инвесторам — семье Сафи. Однажды я зашла туда из любопытства. Там везде зеркала, лифты и эскалаторы. Я очень горжусь этим центром. Мне бы хотелось, чтобы моя жизнь менялась так же быстро, как облик Кабула. А у меня такое впечатление, что моя жизнь — это сплошной застой.

18

Признание

Если у мамы действительно есть причины быть такой нервной, так это потому, что несколько лет назад она совершила преступление, которого никогда не сможет себе простить. Я говорю «преступление», потому что она его воспринимает именно так. Тогда как по афганским меркам в ее поступке нет ничего предосудительного. Наоборот, такое довольно часто случается. По совету бабушки мама продала Фарзану одному талибу, который уже давненько поглядывал на мою сестру. У нас тогда совсем не было денег, есть было нечего. Поэтому когда Рашид пришел к нам сватать Фарзану, у мамы не было другого выбора, и она сказала «да». Фарзане было тринадцать. Как мне сейчас. Я часто об этом думаю.

Я хорошо помню их свадьбу. Она была не совсем обычной. Хотя у нас свадьбы никогда не бывают веселыми. Невеста в день свадьбы ходит мрачная и даже плачет иногда, чтобы показать родителям, как ей не хочется от них уезжать. Моей сестре не пришлось делать усилия, чтобы заплакать. В традиционном свадебном платье зеленого цвета ее лицо казалось еще более бледным. Она сильно не красилась, как обычно делают невесты, потому что у талибов это запрещено. Она казалась такой маленькой, когда сидела на полу, поджав ноги и накрыв их подушкой. Она так низко наклоняла голову, что мы почти не видели ее губ, она поджимала их изо всех сил, чтобы не заплакать. Музыки не было. Танцев тоже. Мама сделала нам, девочкам, красивые прически. На обед по случаю торжества подавали мясо. Папа улыбался. Мама тоже. Она говорила Фарзане:

— Ты будешь с ним счастлива. Это уважаемый человек. Он сохранит твою честь и будет заботиться о тебе.

Фарзана покорно смотрела на маму, как будто тоже хотела верить в этот маскарад, изображающий сцену семейного счастья. Но все это была ложь.

Сейчас я понимаю, почему мама в глубине души так страдает, оттого что продала свою дочь. Фарзане пришлось сразу же распрощаться с детством и погрузиться в грубую взрослую жизнь, в жизнь молодой жены. И все это за две тысячи долларов. Мне сейчас столько же лет, сколько тогда было Фарзане, и я понимаю, какой жестокостью было для нее это принудительное замужество, срочный отъезд из дома. Она была всего лишь маленькой девочкой, а взрослые не смогли ее защитить. Мы немного украсили такси пластиковыми цветами и гирляндами. Свадьбу никто не фотографировал и не снимал. Потому что жених моей сестры — яростный сторонник иконоборческого ислама — был против какого бы то ни было воспроизведения образа человека или животного. Моя сестра села в такси вместе со своим мужем, мужчиной на двадцать лет старше ее. Она все говорила мне:

— Я не могу, Диана, я не умею… я не умею быть женой.

А я была еще такой маленькой. Что я могла ей сказать? Проданной за две тысячи долларов, похоронившей свое детство Фарзане, чтобы забеременеть, понадобилось два года. Ее муж сказал, что мы ему продали плохую невесту. А на самом деле она просто еще не достигла половой зрелости! Мама, конечно же, хотела быть хорошей матерью, как другие. Матерью, которая может защитить своих детей от жестокости этого мира. Но у нее не было выбора. Пожертвовав одной дочерью, она спасла тринадцать оставшихся детей. Наверно, так она говорила себе, чтобы оправдать этот немыслимый поступок. Большинство девушек в Афганистане выходят замуж раньше положенных по закону шестнадцати лет. У пуштунов, народа, живущего на юге и востоке страны, часто бывает так, что девочка пяти лет уже обещана мужчине гораздо старше ее. Если говорить без обиняков, то мы, афганские девушки, — не что иное, как товар. Мне это так противно, что лучше не выходить замуж вообще. Не знаю, удастся ли мне противостоять этой традиции, ведь обычаи существуют для всех! Но, так или иначе, я буду бороться изо всех сил, замужество — это слишком тяжелое страдание.

По этому поводу я совершенно не согласна с Халедой. Мне хотелось бы, чтобы моя старшая сестра нарушила традицию. Но у Халеды нет другой мечты, кроме как поскорее выйти замуж и бросить школу, она не очень хорошая ученица. В этом году ей будет шестнадцать, и она все время просит мать найти ей мужа. Даю руку на отсечение, она выйдет замуж за первого, кто придет ее сватать. У Халеды грубые черты лица, круглые щеки и нос картошкой. Она не очень красива. Зато она хорошо готовит, она каждый день совершенствуется в приготовлении пищи, чтобы возместить свои физические недостатки. Жестоко так говорить, я знаю, но я из тех, кто называет вещи своими именами. В нашей культуре много всяких предрассудков, связанных с языком, устав от них, мы перестаем друг другу что-либо говорить. Это мой маленький ежедневный протест — говорить то, что думаю, и отвечать за это.

Кроме не очень приятной внешности, у моей сестры есть еще одна особенность, которая появилась после того, как она однажды упала. В детстве вместе со старшими братьями она запускала с крыши воздушного змея, поскользнулась, упала на землю и ударилась головой. Поэтому теперь ее каждый день мучат мигрени. В школе она пропустила четыре года, поэтому сейчас отстает от меня на один класс. После уроков мы присматриваем друг за другом.

Халеда — моя полная противоположность, она настолько проста, насколько я сложна. Например, когда мальчики приходят к воротам школы, чтобы на нас посмотреть, она запросто позволяет им подходить к ней. Мама считает, что она стала такой после падения. А я думаю, что Халеда простушка, вот и все. Она хочет побыстрее выйти замуж, и она выйдет. Не думаю, что мама будет против. Потому что Халеда вряд ли сможет доучиться в школе. Кроме приготовления пищи и уборки в доме от нее нет никакой финансовой помощи. У нее слишком быстро выросла пышная грудь. Она такая заметная и соблазнительная, что Халеда не может больше работать на улице, как раньше. Я молюсь, чтобы со мной такого не случилось. Меня бы это жутко смущало.

Два месяца назад Халеда сделала большую глупость, которая, мне кажется, заставила маму изменить свое мнение насчет ее поведения. Мама нашла в ее вещах мобильный телефон, который какой-то мальчик дал ей, чтобы она могла тайно общаться с ним. Конечно, мы никому об этом не сказали, вся эта история осталась в семье, чтобы не испортить Халеде репутацию. Моя мама сразу же позвала Фархада, он пришел. Он задал Халеде ужасную трепку, она, завывая, кричала, что все поняла и что больше так не будет. Мне было плохо от всех этих ударов и криков. Думаю, мама скоро начнет искать этого мальчика среди наших двоюродных братьев.

19

Праздник

Сегодня День учителя. Это важный день в жизни школьников, они поздравляют своих учителей. Приносят разные сладости и подарки, чтобы отблагодарить их. Я целую неделю уговаривала маму отпустить меня на праздник. Я кое-как вымылась, вода была ледяная, одно утешение: от холодной воды волосы становятся блестящими и шелковистыми. Я постирала свою школьную форму, чтобы быть опрятной. Я не лучшая ученица, в этом году я четырнадцатая в классе из тридцати трех человек. Это неплохо, но мне хотелось бы быть в первой тройке. А еще нужно, чтобы я находила больше времени, чтобы заниматься. Я могу делать домашние задания, только когда мне везет и в конце дня в доме бывает электричество. Если нет, то я делаю уроки, возвращаясь с рынка на рассвете. Я учусь прежде всего для себя, потому что хочу стать врачом или учительницей. Учитель должен быть открытым, общительным, самоотверженным и любопытным. Мне кажется, у меня есть все эти качества. Конечно, этого недостаточно. Учеба в университете стоит дорого. Только лучшие ученики становятся врачами, ну или богатые, которые могут купить себе дипломы… Мне повезло, я учусь в лучшей школе Кабула. Малалэ — очень известный лицей, его наполовину финансирует Франция. Благодаря учителям, приехавшим к нам по обмену, с этого года я учу французский. У меня появился шанс, и мне хочется доказать им, что они не ошиблись, взяв меня в ученицы. Я бы хотела, чтобы День учителя стал лучшим днем. Но начался этот день плохо.

Мама сказала, что не хочет, чтобы я шла в школу. Я пыталась с ней спорить. Я клялась, что это никак не отразится на моей работе по дому. Несправедливость — это ужасно. Не хватает слов. Мне очень хотелось плакать. Но зачем? В жизни еще столько причин, чтобы плакать. Я проглотила слезы и чувство собственного достоинства. Маме бесполезно говорить о здравом смысле, когда она находится в состоянии совершенного отупения. Я снимаю школьную форму и натягиваю грязный потертый рабочий халат. И все-таки беру с собой вельветовую сумку с блестками, положив в нее пригласительные билеты. Это всего лишь уловка. Я никогда бы не пошла в школу в таком наряде. Мне было бы стыдно, стыдно за свою мать. Стыдно за свое положение. Я бродила по улицам, осторожно обходя квартал, где находилась моя школа. Я молилась: только бы не наткнуться на кого-нибудь из подружек, и пыталась преодолеть досаду. Завтра все меня спросят, почему я не была на празднике. Я, как всегда, придумаю какое-нибудь объяснение, и мои подружки из вежливости поверят ему.

20

История в действии

Я иду по опасной дорожке. Я лгу все больше и больше. Маленькая ложь стала для меня привычной. К примеру, я все время прячу в рукаве своего рабочего халата часть заработанных денег и не отдаю их маме. На эти деньги я могу купить себе поесть, когда мама наказывает меня и лишает завтрака. В последнее время это случается все чаще и чаще: она считает, что я работаю слишком медленно или что я плохо с ней разговариваю. Я знаю торговца, который ходит в окрестностях школы и продает картошку фри и содовую. Он всегда продает мне еду в долг, а я отдаю ему деньги, когда могу. Я не люблю приходить в школу голодная. У меня кружится голова, и я весь день не могу сконцентрироваться.

Еще я немного балую себя на деньги, оторванные от семейного бюджета. Покупаю себе всякие пустяки: ручки, тетрадки. Мне кажется, это заслуженное поощрение, чтобы был стимул работать дальше. Я сплю все меньше и меньше, а работаю все больше и больше. Поэтому и делаю все механически. Ни о чем не думая и не получая никакого удовольствия. В гостиной у меня есть свой собственный шкафчик, а в нем — зеркало. Я смотрю на свое лицо. Оно становится все более и более выразительным. Постепенно теряет свой детский овал. У меня черные круги под глазами и впалые щеки. У меня выпадают волосы, а ногти я почти все сгрызла. Думаю, все это — результат моих разочарований и страхов.

Сейчас мне кажется, что мы переживаем важный момент в истории Афганистана. С юга страны приходят печальные вести. А я думала, что все это в прошлом. Режим террора. Я думала, что мы выросли, что мы уже готовы к другой жизни. Но нет. На юге почти никто из афганцев больше не ходит в школу. Школы для девочек закрылись, некоторые из них сожгли талибы. В тех школах, которые не хотят закрываться, учителей грозят убить. Вчера в новостях рассказывали, что около десяти школьников были покалечены: их признали «восставшими» и облили кислотой. Чтобы стать одним из талибов, нужно подвергнуть кого-нибудь насилию. Эта мысль доводит меня до безумия. Я ничего не чувствую, кроме пустоты. Говорят, что история создается медленно. А в Афганистане она разрушается быстрее, чем создается. Как обидно!

Мой брат Фархад вернулся из Кандагара, города в пятистах километрах к югу от Кабула. Ему нужно было передать иностранцам какой-то сверток. Я точно не знаю, что там и как. Я никогда ничего не спрашиваю о том, что касается Фархада, стараюсь не быть слишком любопытной. Кандагар — это бывшая столица империи, основанная Александром Македонским. В 1990-е годы Кандагар стал вотчиной талибов и их верховного командира муллы Омара. С 2005 года повстанцы постепенно возвращают себе власть. От того, что Фархад рассказывает нам, вернувшись из Кандагара, меня охватывает ужас. Водители такси стали еще осторожнее и теперь отказываются ездить по дороге, ведущей из Кабула в Кандагар, после трех часов дня. В это время талибы обычно начинают свои операции. Вдоль дорог стоят обгоревшие грузовики международной помощи. Водители, обвиненные в сотрудничестве с иностранцами, были убиты. Даже Фархаду было страшно. Он не взял с собой ни одного доллара, ни одной вещи, которая могла бы послужить доказательством его контактов с иностранцами. Талибы ищут именно это. В автобусе он сел на заднее сиденье, одет он был как один из местных жителей: широкая туника, на голове — тюрбан. Он говорил нам, что всю дорогу молился, чтобы автобус не наткнулся на засаду повстанцев. Один из его попутчиков сказал, что в последнее время это случается все чаще и чаще:

— Они останавливают автобус, заходят в него и всех обыскивают. Иногда выводят из автобуса двух-трех человек. Те назад уже не возвращаются. В Кандагаре Фархаду нужно было попасть на улицу, переименованную в «дорогу террористов-смертников». Там почти каждые два дня случаются теракты. Мама очень боялась за Фархада.

Она все время молилась за него. Будучи суеверной, она даже гадала на чае. Если чайный лист падал в кипящую воду вертикально, то удача будет на нашей стороне. Не знаю, действительно ли существует такое поверье. Я думаю, что это скорее причуда моей матери. К счастью, лист упал вертикально. Это успокоило маму, пока Фархад не вернулся.

21

Открытие

У меня редко бывает так, чтобы день удавался. То есть чтобы он прошел хорошо с утра до вечера. У меня всегда куча хлопот. Меня это уже не волнует, я привыкла. Плюс в том, что я умею наслаждаться удачными днями.

Дома с самого утра на редкость приятная атмосфера. Мама спала на первом этаже, рядом, прижавшись к ней, спали Билал, Шукрия и Самира. Электричество работало на удивление хорошо, особенно для этого времени суток. Вентилятор ни разу не останавливался: он ритмично вращался, производя легкий освежающий ветерок. Было прохладно и хорошо. Спокойно и мирно. Мы с Бассирой и Раисой бесшумно вышли из дома. Воздух на улице сладкий, в пять утра его уже пронизывает солнечный свет. Летом в Кабуле нормально себя чувствуешь всего несколько часов в день. Все остальное время на улице — как в духовке. Мы решили срезать и пройти через заросшую деревьями аллейку. Я люблю эту рощицу. В ней есть что-то изящное, непохожее на наш глиняный дом, рядом с которым она растет. Лабиринт улиц выводит нас прямо к автобусной остановке. На рынке мы купили продукты меньше чем за час. А налоговый инспектор даже пригласил нас попить чаю в его деревянной будке. Мы беседовали под звон падающих на пол монет. Это налог, который крестьяне платят за торговлю на рынке. Они просто просовывают руки в окно и кидают монеты. К полудню пол инспекторской будки весь усыпан монетами.

В этот же день я сделала удивительное открытие: земля круглая, как мячик. А я-то думала, что она плоская, как карта полушарий на стене в глубине нашего класса. После полудня я встретила француза, которого знаю уже шесть лет. Он вместе со своей женой работает в гуманитарной организации на Чикен-стрит. Кажется, они меня очень полюбили. Они не только давали мне деньги, но и покупали для меня продукты: сухое молоко и печенье — которые мы ели потом всей семьей. А еще дарили мне теплую одежду зимой. Я всегда буду помнить Жюли и Себастьяна. Они прожили здесь три года. И вдруг однажды наши случайные встречи прекратились. С иностранцами всегда так. Не нужно к ним привязываться, все равно они уедут из этой страны и оставят вас с вашими воспоминаниями. Себастьян вернулся на несколько недель. Я его сразу же узнала. Теперь он работает в Бразилии. Он показал мне на карте, где это, дал посмотреть несколько фотографий. Я не знала, что сказать. Мне даже спросить его было не о чем. Все было другим. Слишком другим. Это он мне объяснил, что земля круглая. Мне хочется в это верить. В какой-то мере меня это успокаивает. Если она круглая, значит, на ней нет никаких неровностей. Если она круглая, значит, на ней нет ни одного закутка, где можно потеряться. Если земля действительно круглая, значит, Афганистан, как любое другое место, может быть ее центром. Это открытие ставит все на свои места.

Я только что шла по улице мясников. Там был какой-то беспорядок. Такси везло в багажнике мертвого пассажира: быка весом, наверное, с тонну, который только что рухнул посреди тротуара. Сделав надрезы длинными ножами, мясники начали стягивать кожу с еще испускающей пар туши. Потом на деревянной колоде прямо на улице разрезали мясо и разделили его. Бык превратился в куски мяса, подвешенные на металлических крюках в десятке мясных лавок на одной маленькой улочке. Я не очень хорошо понимаю, что такое конкуренция. Когда я продаю, я стараюсь выделиться. Это совсем другое, ведь я делаю услугу, почти личную. Я говорю комплименты, я ношу сумки, когда нужно, я ловлю такси. Эта улица мясников — образ Афганистана. Здесь царит веселый беспорядок, дополненный бездействием, которое меня огорчает. Ничто не разрушается, ничто не создается, все трансформируется. У меня такое чувство, что мы живем в пустоте. Ни изменений. Ни перемен. Мы ждем. Мы и есть этот бык, тяжелый и пассивный, который позволил разрезать себя на части прямо посреди улицы. Это как в рыбных лавках. Их у нас немного, потому что в них продают только речную рыбу. Верите вы мне или нет, но все рыбные лавки выставляют одну и ту же рыбу на одних и тех же подставках из полистирола. Будто натюрморты. Все рыбы лежат головой вверх, немного наискось, с наклоном вправо, на одинаковом расстоянии друг от друга. Это система. Никто даже и не задумывается о том, что их можно положить головой вниз или с наклоном влево. Так положено, поэтому так делают и не задают себе лишних вопросов. Я улыбаюсь, когда вижу эти прилавки, здесь царит гармония. Кажется, только рыбные лавки решаются противостоять царящему кругом беспорядку.

Мои сны сейчас это не что иное, как продолжение моей повседневной жизни. Между днями и ночами больше нет разницы. Внутри себя я постоянно начеку, и это меня выматывает. Сегодня утром я ездила за покупками, а когда вернулась, почувствовала такую слабость, что не рискнула идти в школу. Я спрятала свою обувь, чтобы мама подумала, что я ушла. И поднялась в маленькую комнатку, в которую никто никогда не заходит. Тайком взяла одеяло и повесила на дверь замок. Я заснула мгновенно. Мне ничего не снилось. Никаких мыслей ни о впустую потраченном дне, ни о том, как мама будет допрашивать меня сегодня вечером, почему я не принесла денег. Это было как маленькая смерть. Я чувствовала, что мое тело погружается в сон, что его уже не удержать. Мне стало жарко под одеялом. Наверно, у меня была температура. Глаза открывать не хотелось. И я вновь погрузилась в забытье, в котором до меня еще доносились успокаивающие крики ссорящихся внизу братьев и сестер. Я знала, что меня здесь никто не найдет. Мне нравилось быть дома и в то же время не заниматься никакими делами.

Когда я открыла глаза, было уже темно. У нас темнеет рано, в шесть часов. Меня разбудила молитва Иша. Услышав пение муэдзина, полусонная, я поднялась, встала на колени на свое одеяло, чтобы помолиться. Особенно я молилась за то, чтобы мама ничего не узнала. И мои молитвы были услышаны. Мама понесла ужин братьям в школу. Я спустилась вниз помогать Рохине и Халеде готовить ужин: даль — суп из чечевицы. Чтобы было вкуснее, мы добавляем в него листья кориандра и сметану для густоты. Еще мы пожарили баклажаны. Вкус у них сахарный. Я его обожаю. У меня был равнодушный вид, я вела себя как обычно. Хорошо, что нас много: моего отсутствия никто не заметил, и мне не пришлось снова врать.

У меня есть дурная привычка: когда мне плохо или когда я что-нибудь скрываю от других, я кусаю кожицу на пальцах, вокруг ногтей. Сначала больно, потом идет кровь. Но мне нравится это чувство власти над своим телом: я делаю со своими руками, что хочу. Это не очень-то изящно, но изящество — противоположность нервозности. Изящество — это когда ты делаешь вид, что все скользит мимо тебя и ничто тебя не касается. Не могу сказать, что все происходящее скользит мимо и меня не трогает. Я выражаю свои чувства «физически». Мои ногти — это мой стыд, моя ложь, мои эмоции. Это могло быть сердце, слишком закрытое, недостаточно проницательное. Я могла бы скрести ногтями голову или скручивать пряди волос, но голова ведь под платком. Я выбрала руки, потому что их видно. А потом это просто стало привычкой. Я делаю это, когда никто не видит. Начинаю с большого пальца. Зубами подцепляю заусеницу у самого края ногтя. И резко тяну. Потом делаю то же самое с указательным пальцем. И так — до самого мизинца. Дома все думают, что у меня такие руки от стирки. И оттого, что я их не мою. Я грызу кожу вокруг ногтей из чувства вины и от досады, потому что я не такая, какой хочу быть. В тринадцать лет еще трудно понять, кем ты хочешь стать. Моя трагедия в том, что у меня нет выбора. Я знаю, кем я должна стать. Даже если я совсем не хочу этого. Никому не пожелаю жить с таким вот гнетущим чувством.

У меня есть еще одна привычка: изо всех сил тянуть волосы назад и заплетать такую тугую косу, что мне кажется, что у меня на затылке синяки. Я люблю, когда у меня идеальная коса. Ровная и тугая до такой степени, что оттопыривается сзади, как крысиный хвостик. Иногда я щекочу сестер кончиком своей косы. Они так боятся щекотки, что сворачиваются на полу калачиком и еле дышат от смеха. Я останавливаюсь только тогда, когда они уже совсем не могут дышать. Я проверяю, сколько каждая из них выдержит…

22

Пятница

Это единственный выходной день на неделе. Улицы пусты. Кажется, город усыпили. Лихорадочный ритм будних дней уступил место неторопливому течению времени. Кажется, что даже велосипеды едут медленнее, чем обычно.

Я люблю пятницу, потому что только в этот день в городе можно услышать звуки природы. Пение малиновки вместо автомобильных сигналов. Шум ветра вместо криков уличных продавцов, предлагающих мороженое летом и газировку зимой. Это один из тех редких дней, когда можно себе позволить легкую рассеянность. Переходя дорогу, например. В пятницу шанс выжить увеличивается в сотни раз. А в остальном это обычный день. Мама отправляет нас на улицу, что бы мы дома не маялись от безделья. Она разделила Кабул на кварталы: у каждого из нас своя территория. Несколько месяцев назад моим участком была Чикен-стрит. Но там много мужчин, учитывая мой возраст, мама решила отправить меня в другой квартал. Я передала эстафету своему младшему брату Билалу. Теперь моя территория — это лицей Амани. В этом квартале иностранцев больше всего по пятницам. Я продаю разноцветные шали с блестками. Иностранцы любят, когда у них целый набор платков, подходящих по цвету к разной одежде. Это единственное, чем они могут пощеголять здесь. Я покупаю платки на базаре по 100 афгани, а продаю — по 250. Иногда дороже, когда чувствую, что можно воспользоваться ситуацией. Я не люблю попрошайничать. Но когда меня начинают жалеть, когда на меня смотрят искренне и доброжелательно, меня уже не мучит совесть, и я смело говорю цену. Это святое правило: я никогда не пользуюсь своим положением маленькой нищенки. Билал продает календари. Он ласково окликает прохожих на улице. Билал из таких людей, у которых все на лице написано. Он не умеет лгать, он добряк. У него ни во взгляде, ни в жестах нет грубости, которой отличаются уличные дети. Билал никогда не жалуется. Он действует. Уже в восемь лет ему стало понятно, что он основное звено нашей семейной цепи. Два доллара, которые он зарабатывает, — это наш ужин. Он каждый день идет работать на улицу с особым задором. Мне нравится это слово «задор». В нем есть какая-то ритмичность. Именно поэтому задор никому не даст сидеть на месте. Но задор моего братца для меня — как удар в живот. В восемь лет у него могли бы быть другие радости, другие цели, он мог бы думать не только о том, что нужно кормить семью. Каждый день я отвожу его к Бамиан-Гэллери, где продают деревянную мебель, которая пахнет еще свежей патиной. Этот запах смешивается с запахом бензина, на котором работают маленькие генераторы возле каждого магазина. Когда заходит покупатель, продавец включает генератор, который с шумом производит несколько ватт электроэнергии. Мне нравится владелец Бамиан-Гэллери. Он говорит по-английски и знает несколько слов по-французски. Мы говорим друг другу: «Бонжур!» с удовольствием и чувством собственного превосходства оттого, что нас никто вокруг не понимает. Возле Бамиан-Гэллери Билал встречается с Ахмедом, ему тоже восемь лет. Мне нравится Ахмед. У него огромные сияющие глаза во все лицо — голубые или зеленые — это зависит от света. Густые черные ресницы делают его взгляд еще более выразительным. Они такие длинные, что отбрасывают тени на щеки. Ахмед продает «Kabul Weekly», одну из трех независимых газет на английском, дари и пушту. Он работает, чтобы помочь отцу оплатить лечение матери, которой необходим диализ. Конечно, в Афганистане диализ не делают. Для этого нужно ехать в Пакистан. Живущие в Кабуле французы называют Билала и Ахмеда «парижскими мальчишками», потому что они со своими реваншистскими лицами, неожиданными насмешками и колкими остротами похожи на двух Гаврошей. Когда Билал с Ахмедом, я за него спокойна. Я знаю, что мои друзья Энайатуллах и Мухаммед краем глаза присматривают за ними.

Атмосфера на Чикен-стрит всегда напряженная. Банды уличных мальчишек сражаются за нескольких прохожих-иностранцев, которые уже сто тысяч раз пожалели, что решили пойти по этой улице! Продавцы прогоняют нас с улицы, обвиняя в том, что мы своими приставаниями отпугиваем покупателей. Мальчишки пользуются этой толкотней, чтобы что-нибудь стащить. Продавцы об этом знают, но, мне кажется, они предпочитают, чтобы их время от времени обворовывали понемножку, чем один раз, но по-крупному. Здесь все друг друга знают, все друг с другом уже тысячу раз ругались, но каждый день в один и тот же час они вновь встречаются всё на том же месте. Потому что ни у кого нет другого выбора. Но Билал и Ахмед не из таких. Они работают сплоченно, в паре, несмотря на неудачные дни и ссоры с другими мальчишками.

Самоотверженность этих мальчишек меня воодушевляет, и я продолжаю путь. Я выхожу на центральную улицу Шараи-Ансари. Иду по правой стороне, оставляя позади многоэтажные дома, которые стали покрывать стеклом, чтобы скрыть их ветхость под этим дешевым прозрачным лаком. Я не люблю Шараи-Ансари. На этой улице всегда полно попрошаек. Дети постоянно пристают и просят дать хоть один афгани. Женщины в паранджах с больными детьми протягивают больничные рецепты, прося денег на лечение. Инвалид без рук и без ног каждый день сидит на одном и том же месте. На нем черный тюрбан и белая майка, из-под которой виднеются мускулы. Для него выражения «с распростертыми объятиями» просто не существует. Он передвигается, раскачивая грудь вперед-назад и упираясь в землю обрубками рук. И летом, и зимой. Еще здесь есть слепой старик: его сынишка лавирует между машинами, машинально стучит в окна и просит денег. Еще несколько мальчишек суют прохожим под нос зерна чапанди[20], тлеющие в консервной банке, подвешенной к обрубку железного лома. По поверью, их едкий запах отгоняет злую судьбу. От него меня сразу же начинает тошнить. Я всегда довольно грубо отгоняю поджигателей чапанди.

Дойдя до конца улицы, я поворачиваю налево и выхожу на площадь Шерпур. Передо мной вход в министерство внутренних дел, возле которого стоят старинные пушки. В центре перекрестка — полицейский, которого я очень хорошо знаю. Он похож на клоуна или на марионетку. Увидев меня, он со всей силы дует в свисток, этот пронзительный свист как нельзя лучше вписывается в дуэль двух машин, которые затеяли сражаться друг с другом в святую пятницу. Я иду дальше, в знак благодарности небрежно помахав полицейскому правой рукой. Прямо передо мной — дипломатический квартал. Десять часов утра, я уже прохожу через первые заграждения. Это место называется «квартал стен». Тяжелые бетонные тумбы против терактов смертников, колючая проволока, чтобы никто не мог войти, квартал все время находится под наблюдением военных. Автомобили въезжают сюда по пропускам. Это первый показатель того, что в Кабуле становится небезопасно. Это такой механизм: чем больше в городе терактов, тем больше бетонных тумб появляется на улицах, тем больше дорог перегораживается. Рядом с лицеем Амани я встречаю свою сестру Бассиру. Она торговала здесь ранним утром, теперь я сменю ее. Бассира младше меня на год. Мы похожи, как близнецы, только движения у нее более резкие, нервные и агрессивные. Бассира очень веселая. Она ничего не принимает близко к сердцу. Работа на улице для нее всего лишь роль, которую она играет. У нее даже есть сценический псевдоним. Ее называют Ариана. На улицах Ариана отшлифовывает свою роль. Квартал, по которому она ходит взад-вперед, — замечательные декорации. Прохожие — безучастные зрители. Но Ариана не хочет признаться себе в том, что не справляется с этой ролью из-за своей наивности.

23

«Мой дорогой»

Жаан. Это одно из моих любимых слов. Я хорошо чувствую красоту языка, особенно ритм слов. Я люблю слова однородные, круглые. Люблю, когда они щелкают и разбиваются вдребезги. Жаан — это нежное и открытое слово. Чтобы его произнести, нужно широко открыть рот.

Губы должны быть немного выставлены вперед, как будто в ожидании поцелуя. А язык должен сильно удариться о нижние зубы. Жаан…

Это слово ставится после имени, в знак любви и уважения. Его хочется растягивать. Жаан. И повторять. Жаан. Оно делает фразу ритмичной. Наверно, это слово, которое в Афганистане в течение дня повторяют чаще всего. Четыре буквы, чтобы выразить нежность. Четыре буквы — неважно для какого рода — женского или мужского. Жаан — это самое общее слово для всех афганцев. В каждом предложении оно напоминает нам о взаимном уважении, об уважении, которое мы должны испытывать к своим близким.

Наверно, я так чувствительна к музыке языка потому, что мы в школе часто слушаем монотонное чтение Корана. Я обожаю мою учительницу религии. Она нежная, как мед, и красивая, как жасмин. Это единственное арабское выражение, которое я помню. Мадмуазель Фарида носит зеленый костюм: длинную юбку и слегка обтягивающий пиджак. На голове у нее черный платок с вышивкой, подчеркивающей линию лба там, где уже растут волосы. Это один из тех редких уроков, на которых работает весь класс. Когда она входит, мы, все тридцать три девочки, поднимаемся как одна и хором приветствуем ее традиционным «салам аллейкум». С религией не шутят. Когда мадмуазель Фарида начинает говорить, мне хочется закрыть глаза и отдаться во власть ее слов, которые, словно в невесомости, плавают в моем ватном сознании. У нее такой чистый голос, немного хриплый, но не грубый. У нее есть легкий акцент. Я думаю, она из Эрата — крупного города на западе, граничащего с Ираном. Когда она начинает читать Коран, меня обволакивает какое-то блаженство. Я не все понимаю и часто коверкаю арабские слова, которые трудно произносить. Но это делает язык еще более привлекательным. Уроки религии заставили меня начать писать стихи. Я пишу их тайком, дома по вечерам или рано утром, когда все спят. Маме не нравится, когда она видит, что я что-то пишу. Она не умеет читать и поэтому все время думает, что я пишу что-то плохое. Иногда я читаю свои стихи сестрам, они хвалят меня. Вот последнее из моих стихотворений: «Я ничего плохого не сделала в этом мире. Я только попросила у Бога прощения. Я посмотрела на Него, вот и все, что я сделала плохого». Я пишу много стихов. Это маленькие истории из трех строк. Меня часто вдохновляют какие-нибудь события. А иногда я просто подбираю слова по созвучию. Я пишу одним разом, без зачеркиваний. Иногда я просыпаюсь посреди ночи оттого, что меня мучит какое-нибудь слово. И я приберегаю его в каком-нибудь укромном уголке своей головы для нового стихотворения. Я всегда пишу в одной и той же тетради. Перечитывая свои стихи, я понимаю, что это дневник моих чувств. Я пишу о любви, об уходящем времени, о политике. Мне хочется, чтобы слова звучали. Чтобы они пронзали чистую страницу. Чтобы они нарушали все правила приличия. Мой любимый поэт — Руми[21]. Это самый известный персидский мистик. Его стихи учат в школе. Он написал книгу из пятидесяти тысяч стихотворений, «Маснави». Вот одно из них: «Чтобы говорить, слушай, ибо это необходимо, слушай сначала и, слушая, учись говорить». Или вот еще: «Если вы думаете о розе — вы розовый сад, но если вы думаете о шипах, то вы растопка для печки». Что мне нравится в поэзии, так это то, что она все время притворяется бесстыдной. Каждый прочитывает в ней то, что хочет прочесть. Мне нравится, что в моих стихах есть скрытый смысл.

— Что ты там еще наделал? — кричит мама. Билал упал и ударился головой. Он споткнулся о таз, который валялся во дворе. В тот вечер электричества почти не было, я включила газовую лампу, чтобы сделать уроки. Мама чистила картошку при свете тандура. Мы с сестрами впятером делали задания по английскому, собравшись в кучку вокруг лампы. Задания по языкам мы всегда делаем все вместе. Так маленькие быстрее запоминают, а большие повторяют уже пройденное. В тот раз мы повторяли формы вежливости — «Shall I go?» Я люблю, когда мы вот так сидим с сестрами. Мы не спорим, не ссоримся: у нас только одно желание — выучить, сделать как можно лучше. А еще мне нравится это чувство солидарности, когда мы друг другу помогаем. Этим мы обязаны Фархаду, нашему старшему брату. Английскому нас учил он. Он приходил из школы и устраивал для нас уроки. Поэтому сейчас мы почти все говорим на языке Шекспира. Жамшед и Билал ходят в немецкую школу. Мы научились у них нескольким словам. Я только начала учить французский. Но я уже делаю, как Фархад: повторяю уроки вслух, чтобы мои братья и сестры учили язык вместе со мной.

Мы остановились на «May I ask you a question?», когда Билал навернулся. Он нечаянно опрокинул блюдо с почищенной картошкой. Уже начало темнеть, он вернулся так поздно, потому что не продал ни одного календаря. Никто из нас не обернулся. Привычка. Билал быстро вытер слезы и лег рядом с нами, чтобы присоединиться к семейному уроку. С нашей мамой формы вежливости излишни.

24

Матадор

Я до смерти боюсь собак. А их на улицах Кабула много. Они бродят голодные, все время ищут что-нибудь поесть. Они худые как скелеты. Кажется, шкуры на их выступающих хребтах вот-вот лопнут, словно тонкая пленка с клоками шерсти. Они воют к смерти. Ночью я часто просыпаюсь от этого воя. Это душераздирающий, почти человеческий крик. Как заходит солнце, улицы переходят во власть собак. Теперь их очередь попрошайничать вместо людей. Летом, когда солнце печет затылок и осушает малейшую лужицу, умирающие от жажды собаки становятся еще более агрессивными. Если я возвращаюсь домой поздно, когда уже начинает темнеть, я всегда ношу в сумке несколько камней для защиты. Собаки ходят по темным улицам сворами. Я инстинктивно чувствую их приближение. Когда меня охватывает страх, я бросаю камни и со всех ног бегу на соседнюю улицу. Я еле дышу, кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я приседаю на корточки под деревом и застываю. Я прирастаю к его стволу. Я становлюсь неподвижным пнем, который просит только об одном — чтобы его не заметили. И я жду. Жду, когда собаки найдут себе другую добычу и я смогу продолжить свой путь с громко бьющимся от страха сердцем. Чаще всего я стараюсь возвращаться домой вместе с Билалом. С ним мне спокойнее. Билал не хвастун. Но он не боится ни темноты, ни бродячих собак. Для меня он самый настоящий матадор, который, несмотря на свои метр тридцать и двадцать пять килограммов, может запросто разогнать свору собак.

В мае маленьких мальчиков, таких как Билал и Жамшед, стригут наголо. Эта профилактика от вшей — унизительное испытание. Когда они лысые, у них жестокий вид, и, если честно, они похожи на военных. У Жамшеда все зиму были вши. Он расчесал себе голову в кровь, и теперь, когда он лысый, всем видно, что у него на голове черные язвочки с запекшейся кровью. Эта коллективная стрижка овец — знак того, что пришла весна. Младшие школьники похожи на маленьких солдат, по которым прошлись машинкой для стрижки волос. К счастью, это бывает только раз в год. Лысый череп — это некрасиво. У худых мальчиков на затылке проступают кости. Вид у них, как у больных. А толстым нечем больше прикрывать эти противные жирные складки на шее. Голые затылки, выставленные на общее обозрение, кажутся такими неприличными. Тоненькие волоски, которые забыли состричь, вьются возле мочек ушей.

Билал и Жамшед постриглись на одной из улиц, где мы работаем. Теперь они похожи на еще несовершеннолетних солдат, которые патрулируют улицы Кабула. Мне кажется, эта коллективная стрижка — не только норма гигиены, но и еще не стершееся воспоминание о военных годах. Когда бреют наголо — это значит, «прощай, детство». Вспоминаются подготовки к сражениям. Стрижка налысо — это траур по веселому, беззаботному детству.

25

Автобус

Сегодня я вернулась домой в семь вечера. Мама, Халеда и Рохина пили горячий чай. Глаза у них были красные. Мне не хотелось спрашивать, почему. Я ждала, что они сами со мной об этом заговорят. Шукрия и Самира тихонько играли в ладошки, как будто тоже почувствовали, что сегодня вечером лучше не шуметь. Плача, мама по привычке сморкалась в концы темно-синего платка, повязанного на голове, как будто никто ничего не замечает. Глядя на маму, раскрасневшаяся Халеда тоже ревела. И только Рохина смогла объяснить мне, в чем дело. Короче говоря, сегодня утром приходил владелец дома. Его зовут мсье Нессар. Но все называют его «доктор», не потому что он врач, а потому что он преподавал когда-то в университете. Он учился в Политехническом институте в Москве, во времена, когда Афганистан был оккупирован советскими войсками и многие учились в Советском Союзе по обмену. «Доктор» Нессар очень любит хвастаться своим русским прошлым. Приходя за оплатой в начале месяца, вместо «безиар ташакор» он говорит «бальшое спасиба». А уходя, уже в дверях оборачивается, прижав руку к сердцу и слегка улыбаясь, бросает в нашу сторону: «до звиданья», — должно быть, это означает, что он прощается. Мне не нравится его высокомерие. «Доктор» Нессар не злой, но он каждый раз пользуется случаем, чтобы показать вам, что вы не из его мира.

Когда он пришел сегодня, рассказывала мне Рохина, у него, как обычно, было хорошее настроение. Он поприветствовал девочек, сказав что-то приятное каждой из них и потрепав по голове свою любимицу Шукрию. Он спросил, как дела у Фархада, съел вместе с мамой немного винограда и, наконец, перешел к главному. «Доктор» Нессар хочет увеличить плату за дом. Я давно этого ждала, я даже удивилась, что он не сделал этого раньше. Цены растут. Мука стала в два раза дороже, рис тоже. Среднему классу ведь тоже нужно брать где-то деньги. Конечно, для нас это очень плохая новость. Мы еле платим эти сто долларов и едва ли сможем платить больше. «Доктор» Нессар извинился и сказал, что по-другому он не может. Я ему верю. До звиданья…

Угрюмое вечернее собрание. Мама предлагает уйти. Но куда? Мы всю жизнь живем в этом доме. У нас здесь свои привычки, свои воспоминания. Нет, переезжать — это последнее дело. Я мысленно составляю список возможных решений. Он не очень-то длинный: взять в долг деньги, которые мы, возможно, не сможем вернуть, или больше работать в ущерб учебе. Мне едва ли удастся с этим смириться, но придется.

К восьми часам пришел Фархад. Вся семья была убита печальной новостью. Мама, как всегда, сидела съежившись в своем любимом углу, справа в глубине гостиной. Она весь день не переставая плакала о своей несчастной жизни. Это ее конек. У нее был изможденный вид, от которого всем вокруг могло бы стать так же плохо, как и ей. Всем, кроме нас. Платок перекошен, волосы спутаны, руки на круглом выступающем животе, она не издает ничего, кроме жалоб. Вся грязная. Руки черные, оттого что она печет хлеб в печке. Ногти слишком длинные. Нам бывает стыдно за нашу мать, когда к нам в дом приходит кто-нибудь чужой, как «доктор» Нессар, например.

У Фархада напомаженные, зализанные назад волосы и печальные глаза. Когда он приходит домой, у нас как всегда боевая тревога. Нужно везде убрать. Фархад любит порядок. А еще в доме необыкновенно спокойно. Мы не тратим попусту ни слова, ни движения, ни вздохи. Тишина знает свое дело. Напряжение почти невыносимое. Каждый сидит в своей выжидательной позе. Я смотрю в пол. Рохина в пустоту. Халеда не отрывает глаз от Фархада, поглаживая рукой ступню. Малыши держатся за руки.

Фархад долго думал, прежде чем высказать нам свою мысль. Чтобы экономить деньги на арендной плате, нужно купить дом. Для этого надо зарабатывать больше и быстрее. Наша работа на улице не очень-то выгодна, учитывая время, которое мы тратим, и количество денег, которые мы зарабатываем. Поэтому у Фархада возникла идея. Каждый день он наблюдает за микроавтобусами, которые используют в Кабуле в качестве общественного такси. Он узнал у водителей, что проезд в один конец стоит в среднем 2 афгани с человека, а в микроавтобус может набиться до 20 человек. Фархад подсчитал: если он будет работать шофером три часа в день, то сможет зарабатывать еще 150 долларов в месяц. Так мы смогли бы платить 100 долларов за дом, 50 откладывать.

Он уже приметил подержанную «Тойоту Super Custom», которую можно купить. Он подсчитал: «Super Custom» стоит около 400000 афгани, то есть 6000 евро. Для нас это целое состояние. У Фархада есть 2000 евро, которые он отложил себе на свадьбу. Еще 2000 евро можно взять в долг под залог на базаре. Оставшиеся 2000 нам нужно заработать на улице. То есть работать придется еще больше. У меня внутри — пустота. Голова кружится. Я думаю о мсье Нессаре, который не по своей воле поставил нас в затруднительное положение. О папе, который даже не догадывается, что с нами случилось. Я смотрю на всех по кругу. На Фархада, у которого такой решительный вид. На маму, которая опять впала в прострацию. На малышей, которые сидят не двигаясь, боясь даже кашлянуть. Потом опять на Фархада, который с силой приглаживает на себе рубашку без единой складочки. И на маму, которая больше не двигается весь оставшийся вечер.

На следующее утро я просыпаюсь с единственной светлой мыслью. Утро всегда пролетает как ветер — рынок и работа по дому. Теперь на улице придется работать не только днем, но и вечером. Но есть другое решение, о котором я не решаюсь говорить: чтобы Халеда поскорее вышла замуж. Для нее это не будет трагедией, она сама этого хочет всей душой. А приданое, которое маме заплатят за нее, очень поможет нам. Я не хочу быть расчетливой. Я просто вижу наперед, что такое решение помогло бы нам и совсем не навредило бы Халеде. Но все всегда думают, что у меня плохие намерения, поэтому я оставляю этот план при себе.

— Машааллах[22], мы все-таки найдем эти деньги. На небе сегодня так же беспокойно, как у меня на душе. После обеда резко стемнело, небо заволокло грозными черными тучами. В три часа было темно, как ночью, поднялся ветер. Жара спала. Я была недовольна, приятный освежающий ветер разогнал всех прохожих, улицы опустели. Такой ветер дует несколько недель в год, весной. Он приносит пыль и песок из пустыни. В течение нескольких минут Кабул покрывается тонким слоем пыли, которая оседает даже в самых укромных уголках города. В том числе и у тебя во рту. Когда после такого ветра сжимаешь зубы, чувствуешь, как на них скрипит песок.

Я спряталась в будке охранников лицея Амани вместе с другими детьми и дорожным полицейским. Обычно буря длится не больше часа. Вдалеке загремел гром. Горы, окружающие Кабул, создают эхо, от него гром становится еще страшнее. Дождь стеной обрушился на город. Для нас, горожан, у такого дождя есть свои преимущества и свои недостатки. Я не говорю о крестьянах, которые постоянно ждут дождя, чтобы улучшить урожай. Для нас дождь — это возможность осадить пыль. В городе, где 80 % дорог не заасфальтированы, это немаловажно. Но говоря «пыль», говоришь «грязь». Улицы быстро превращаются в каток с грязью, липкой, как гончарная глина. Я думаю, поэтому афганцы такие фаталисты. Чтобы не сталкиваться с недостатками, они не думают о преимуществах. Поэтому они никогда не расстраиваются.

Как только дождь закончился, небо сразу же просветлело: ни единого облачка до самого горизонта. За весь день я ничего еще не продала, мне вспомнились слова Фархада и захотелось скорее исправить положение. Поэтому, издали увидев переходящую улицу иностранку, я сразу же окликнула ее и, не задумываясь, побежала к ней, чтобы заработать пару долларов. Мысленно я была уже рядом с ней и показывала ей свои платки. Но мое тело не двигалось. На меня наехал проезжавший мимо велосипедист, ему было никак не объехать меня. Он, наверно, подумал, что я хотела броситься ему под колеса. Мой целлофановый пакет застрял между спицами колеса, и велосипед несколько сантиметров протащил меня по земле. Мне вывернуло руку, и я сильно ударилась о щебень. Я ничего не чувствовала, кроме горящей раны на коже и мелких камушков, которые застряли в ней. Мне стало плохо. Велосипедист наклонился надо мной, я почувствовала его дыхание над своим лбом. Он сказал, что это моя вина: надо было смотреть по сторонам, прежде чем переходить улицу. У меня не было сил даже открыть глаза и сказать ему, что я сама виновата. Мне хотелось умереть там, посреди этой улицы на мокрой, еще теплой от полуденного солнца щебенке. Я чувствовала дыхание человека, который стал меня трясти и бить по щекам. Мне не хотелось пугать его еще больше, я вдруг открыла глаза и поднялась. Я чувствовала себя полностью разбитой. Иностранка исчезла. Наверно, она нырнула в автомобиль с синими буквами — ООН и даже не заметила этой сцены. Велосипедист, мальчик лет восемнадцати, весь бледный от страха, вытаскивал из колеса мой пакет. Я подобрала рассыпавшиеся по земле спички и платки. Он спросил, не хочу ли я, чтобы он меня проводил. Я вежливо ответила: «Нет». Мне было так больно, что совсем не хотелось говорить. Я посмотрела на разорванный рукав своей туники. Теперь придется все объяснять маме. Я пошла за Билалом, Раисой и Жамшедом, чтобы вместе идти домой. Они тоже ничего не продали. Я сказала им, что завтра будет лучше. Когда мы вернулись домой, моя рука распухла и стала в три раза больше. Я отдала свой пакет Жамшеду, мне было так больно, что я не могла ничего нести. Когда мама увидела меня в таком состоянии, она взбесилась. Она сказала, что было бы лучше, если бы я умерла. У нее стало бы меньше проблем.

— С тобой всегда так! Ты ни на что не годишься! Я очень устала и сказала ей, что я тоже хотела бы умереть. Умерев, я обрела бы наконец мир и покой. То, чего у меня здесь нет. Я поднялась в комнату, не поужинав. Нашла старый платок и повязала его через плечо и вокруг шеи, чтобы поддерживать правую руку.

Когда я ложилась спать, мне казалось, что рука у меня зажата в каких-то невидимых клещах.

Я не могла заснуть. Я думала, как же я завтра поеду на рынок, как буду стирать. Бассире и Раисе придется нести в два раза больше, чем обычно. Когда они поднялись наверх спать, Бассира положила рядом со мной кусок хлеба, который спрятала под туникой. Мы часто спорим с сестрами, но они всегда помогают мне в беде. Мы изо всех сил молились, чтобы моя рука быстрее зажила. Потом Бассира и Раиса заснули. А я не спала всю ночь, боль все не проходила.

26

Двоюродный брат

В следующую пятницу мой двоюродный брат Уасс женится. Это мамин племянник. Он очень богат. Ему тридцать пять лет, и он женится уже второй раз. Он признался моему брату, что его первая жена уже слишком старая. Ей двадцать восемь, и у них с Уассом двое детей: мальчик и девочка. Той, на которой он женится в следующую пятницу, будет семнадцать. Она с родителями живет в Кабуле, но родилась она в той же деревне, что и Уасс, — в долине Панджшер, в четырех часах езды от Кабула. Эта деревня называется Бахарак. Я однажды была там, мне кажется, это рай. От базара нужно идти налево, по каменистой Дороге вдоль реки. В доме нет ничего особенного, кроме террасы, увитой виноградником: только руку протяни, и ешь сколько хочешь сладкий черный виноград. За домом — фруктовый сад: абрикосовые деревья с сочными плодами и вишни, на которых в начале весны появляются маленькие розовые цветы. Но больше всего в Бахараке я люблю монотонный плеск воды, убаюкивающий по ночам. Хорошо жить в Бахараке летом.

Хома, невеста Уасса, его двоюродная сестра. Ее отец работает в министерстве внутренних дел. Он один из тех государственных служащих, которые ходят в темных костюмах и носят усы. Я их не очень люблю. Они всегда быстро ходят по улицам с пустыми кожаными мешочками в руках и смотрят на вас с пренебрежением. И никогда не отвечают, если к ним обращаешься. Я однажды видела Хому, когда мы ездили в Бахарак. Насколько я помню, она ходит во второй класс. То есть до окончания школы ей оставался один год, если, конечно, Уасс позволит ей доучиться. Хома очень красивая девушка. Удивительно высокая для афганки. У нее зеленые миндалевидные излучающие доброту глаза и тонкие красные губы. Они похожи на леденцы. Обычно она носит платок жемчужно-серого или зеленого цвета. Когда я ее видела, она была едва накрашена. Только глаза подведены, хотя ее пленительный взгляд и без того трудно было спрятать. Мне было сложно представить, что такая нежная девушка может выйти замуж за такого мужлана, как Уасс.

У нее, конечно же, нет выбора. Уасс — удачная партия. Она заставит себя полюбить его. А если не получится, то будет довольствоваться доставшимся ей богатством.

В семье все восхищаются Уассом. А я его ненавижу. Он толстый. Летом он всегда носит с собой платок, чтобы вытирать лоб, на котором постоянно проступают крупные капли пота. Конечно, костюмы у него всегда из хорошей ткани и пошиты они у самого лучшего портного в городе. Но к чему это, если он их носить не умеет? Что меня больше всего раздражает в Уассе, так это его наигранно-снисходительный тон. Он приходит к нам чаще всего, потому что семейный долг обязывает, и лицемерно заявляет, что у нас «очаровательная» гостиная. Может быть, он хочет, чтобы мы ему рассказали, как холодно спать зимой на полу, как мы постилаем на пол целлофановые пакеты, чтобы не так мерзнуть? Чтобы мы сказали ему, что в этой гостиной с облезшими стенами электричество бывает всего несколько часов в неделю и что она служит нам и спальней, и кухней и кабинетом, что вместо разбитых стекол в окна вставлен картон не ради эстетического удовольствия, а для того, чтобы мухи не залетали? Или, может быть, он хочет знать, что все его четырнадцать братьев и сестер работают, работали или будут работать на улице, чтобы помочь своей семье выжить?

Нет, конечно, он и слышать об этом не хочет. Тогда он будет чувствовать, что обязан помочь нам. Ему больше нравится говорить, что это «очаровательно», и не удивляться тому, что он ни разу не видел ни одного из четырнадцати детей своей тети. Когда Уасс приходит к нам, мама прячет всех, кроме Фархада и Фавада, которые в нашей семье выглядят лучше всех. А нас, девочек, закрывает наверху. Мы смотрим на Уасса из окна. Он никогда долго не остается. Он приносит печенье или шоколад к чаю, хотя заранее знает, что чай у нас слишком гадкий для его изысканных сладостей. Он хлебает чай так громко, что нам на втором этаже слышно. Я единственная, кто считает его грубым и отвратительным. На свадьбе я сделаю усилие над собой. Не ради него, а ради Хомы. А еще для того чтобы увидеть Уэдинг-Холл. Это зал бракосочетаний на 11-й улице Таймани. Я однажды проходила мимо этого здания. У него с крыши до самой земли свисают гирлянды. Наверно, ночью, когда зажигаются гирлянды, Уэдинг-Холл выглядит очень красиво. Свадьба через неделю. Мне не терпится туда пойти.

У мамы только одна мысль: она не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, что мы работаем на улице. А Кабул — это деревня, где слухи разлетаются быстро, поэтому она старается все просчитать наперед. Она говорит, что в школе мы должны вести себя скромно. Прежде чем выйти работать на улицу после уроков, мы идем домой. Снимаем школьную форму и ждем, пока наши одноклассники тоже вернутся домой. Однажды одна из моих одноклассниц, Массуда, сказала нашему классному руководителю, что видела, как я продаю спички на Чикен-стрит. Мне стало стыдно, но учительница никому ничего не сказала. Учителя все время говорят нам, что девочке неприлично слоняться по улице. Мне так и хочется поднять руку и спросить, а что делать, если у тебя нет выбора. С семьей то же самое. Мама не хочет, чтобы Уасс и его близкие нас узнали. Поэтому она нас прячет. Смешно, что мы иногда встречаем своих двоюродных братьев на улице, а они даже и не подозревают, что мы их родственники. Уасс однажды купил у меня спички. Когда он дал мне 10 афгани, я сказала: «Спасибо, мсье». В глубине души я смеялась. Мне было больше стыдно за него, чем за себя.

27

Демократия

Сегодня 7 июля. День начался, как и все остальные. Но сегодня кое-что изменилось. И мне хочется об этом написать, мне хочется помнить об этой дате. Утро подходило к концу. Я постирала белье и повесила его сушить, под палящим солнцем оно высыхает почти сразу. Я посмотрела на часы: 11.56. За четыре минуты я быстро окатила волосы водой из кувшина и зачесала их назад. Поднялась наверх, надела школьную форму. Взяла свой розовый рюкзак, проверила, все ли в нем тетради. Помню, что я надела розовые пластиковые сандалии. Пластик немного расплавился от жары, и левая нога полностью не входила в сандалию. Бассира и Халеда, уже готовые, ждали меня у двери. Мы прошли через кладбище под сенью деревьев. Мы шли быстро. В какой-то момент мы заметили, что от наших шагов пыли поднимается меньше, чем обычно. Мы шли, глядя себе под ноги, чтобы не встретить ни одного мужского взгляда. Девушки всегда так ходят. Даже если поднимаешь голову, то смотришь в пустоту. В нашем квартале, одном из самых бедных в Кабуле, все друг друга знают. И любят распускать язык. Маме не хотелось бы случайно услышать от соседки, что «дочери Латифы разговаривают с мужчинами на улице». Здесь все всегда преувеличивают. Поэтому я стараюсь, чтобы обо мне не было ни малейшего слуха.

Проходя мимо базара у подножия холма, мы купили хлеб и овощи. Я поздоровалась с бакалейщиком Джаном Мухамедом, таким старым, что его за мужчину можно не считать. И мы продолжили наш путь в Малалэ. Не знаю, сколько было времени. Мы вышли из дома в полдень. Уроки начинались в полпервого. Было где-то 12.20.

Мы вышли на улицу, ведущую к нашей школе. Я хорошо помню, как Бассира рассказывала мне о том, что ее учитель французского мсье Паскаль просил ее к сегодняшнему дню переделать прошлое домашнее задание. И вдруг раздался сильный взрыв, повалил дым. Это какое-то сверхъестественное ощущение. Я почувствовала что-то похожее на волну, захватившую меня и распавшуюся на множество волн. Я посмотрела на сестер: они все так же стояли рядом со мной, в их глазах были удивление, шок и непонимание. Мне заложило уши. У меня было странное ощущение, будто я в качестве зрителя присутствую при какой-то катастрофе. Мозг работал словно в замедленном действии, а тело неподвижно стояло посреди тротуара. Через несколько долгих секунд люди побежали прочь. Машины остановились. Из них выпрыгивали водители. На проезжей части людей стало столько же, сколько на тротуарах. Мы с Бассирой подумали, что дорогу наверняка перекрыли и мы не сможем добраться до школы, которая находится в нескольких сотнях метров от места взрыва. Год назад на этой же самой дороге к школе взорвался автобус и погибло тридцать человек. В тот раз мы больше не выходили на улицу. Мама несколько дней не выпускала нас из дома. Но потом все равно пришлось вернуться к обычной жизни.

Мы спокойно пошли дальше. И не побежали, как другие дети, смотреть, что там произошло.

Фархад всегда говорил нам, что нужно уходить подальше от места взрыва, потому что там может быть заложена еще одна бомба. Мы вернулись домой. В нашем квартале все услышали взрыв, и уже поползли первые слухи.

— Это в индийском посольстве, — говорил старый баба, сын которого должен был быть в магазине напротив.

— А я думаю, что это на другой стороне — в министерстве внутренних дел. Они всегда в полицейских метят, — говорил другой.

А у нас даже не было никакого предположения. Только по пыли на одежде и на рюкзаках можно было понять, что мы проходили рядом. Мама удивилась, когда увидела нас. По нашим лицам она сразу же догадалась, что случилось что-то неладное. «Еще несколько минут, — подумала я тогда, — и нас могло бы здесь не быть». Мама налила нам горячий чай. Она призналась нам, что с прошлого года живет в постоянном страхе.

— Но все же каждый день я вижу один и тот же сон, как вы возвращаетесь домой все вместе. И мне становится легче.

Я хочу запомнить этот день — 7 июля, потому что у меня есть чувство, наверно, немного преждевременное, что история движется. Бывают дни, когда война с талибами на юге кажется далекой и нереальной. А в Кабуле мы продолжаем жить, есть, ходить по городу. Война — это по телевизору. Но есть дни, как сегодня, когда реальность вдруг хватает вас и перечеркивает всю вашу повседневную жизнь. Я хочу помнить о 7 июля, когда сорок человек, которые хотели сделать визу в Индию или просто оказались в ненужное время в ненужном месте, погибли. Я не хочу, чтобы 7 июля стало днем переворота.

Наши братья Фархад и Фавад, обычно такие независимые, пришли сегодня ужинать домой. В нашей семье редко бывает, чтобы тринадцать детей собирались вместе. Шукрия и Самира свернули коврик в гостиной и расстелили клеенку, в которую мы заворачиваем хлеб, чтобы он дольше хранился. Мы были очень удивлены, когда мама сделала нам маленький подарок: разрешила ничего не делать в тот вечер. Рохина и Бассира даже немного обиделись. Фархад купил люля-кебаб из баранины. Кусочки жирного мяса, как жемчужины, нанизаны на палочку и обжарены на раскаленных углях. Подцепляешь хлебным мякишем кусочек мяса, снимаешь его с палочки и проглатываешь все разом, не пережевывая. Я пытаюсь подсчитать, сколько лет я уже не ела мяса. Давно…

Фархад был очень рассержен.

— У нас такие правители, каких мы заслуживаем, — сказал он, обращаясь к маме и к нам, жующим первый кебаб, обвалянный в красном перце и раскрошенный на маленькие кусочки. Наш президент Хамид Карзай, пуштун, ничего не делает для того, чтобы сплотить народ. Моя мать тоже не любит его. Она говорит, что он ничего не делает и что он марионетка в руках американцев. А я ничего о нем не знаю, да и в разговор вступать не решаюсь. Все, что я знаю, это то, что в нашей стране становится все более и более опасно. И даже если в Кабуле мы в относительной безопасности, то учащение таких терактов, как сегодняшний, — плохой знак. А еще точка зрения Фархада мне кажется очень интересной. Вместо того чтобы сваливать вину на соседей, Иран и Пакистан, или на вмешательство других стран, или на президента Хамида Карзая с его пуштунским происхождением, Фархад предлагает смотреть реальности в лицо, даже если она совсем не приятная. Если, как он говорит у нас «такие правители, каких мы заслуживаем», то мы не стоим большего, чем эта сотня продажных парламентариев и эти министры, торгующие опиумом. И нам нужно еще многое сделать, чтобы заслужить право на демократию.

28

Чаокидоры

Следующие несколько дней после теракта всегда очень странные. Жизнь вновь становится почти такой же, как была. Но все же в каждом из нас остается какой-то непривычный осадок. Как будто город и его жители еще пережевывают свое состояние, свои надежды и страхи. Такие периоды никогда не бывают долгими. Все думают о том, что напряжение дошло до предела и страна стремительно катится в пропасть. Никто не рискует предсказывать даты, но все уверяют, что это случится гораздо раньше, чем все мы думаем. Обычно через двое суток напряжение сдувается, как воздушный шарик: теракт уже далеко. Я сама удивляюсь нашей способности забывать.

Сегодня я много ходила. Мне это было нужно. Некоторые ходят, чтобы им лучше думалось, а я, наоборот: хожу, чтобы ни о чем не думать. Я никогда не считала, сколько километров прохожу в день, наверно, где-то около двадцати. Все это время мой разум спит. Я отдаюсь городу. Меня несет куда-то поток прохожих. Мои ноги сами ведут меня. Я заключаю сама с собой какие-то идиотские пари: не дышать, пока не дойду до конца улицы, например. Или на Шараи-Ансари с мощеными плиткой тротуарами не наступать на прямые или горизонтальные линии. Мне приходится несколько метров идти на мысочках, как танцовщице. За проигранное пари я придумываю какой-нибудь тяжелое наказание, поэтому я всегда их выигрываю…

Я случайно встретила маленького Ахмеда, приятеля Билала, у меня было время, поэтому я немного проводила его до Таймани. В этом квартале много чаокидоров — буквально это переводится как «человек, сидящий на стуле». Чаще всего это старые баба с седыми бородами, сторожащие дома иностранцев или богатых афганцев. У некоторых есть небольшие деревянные лачужки, где они могут спать. Среди них есть один, который мне нравится больше всех, он сидит перед светло-серым домом на 1-й улице Таймани. Ростом он меньше меня, у него очень хитрая улыбка. Я никогда не спрашивала, как его зовут, но при встрече мы всегда приветствуем друг друга. Он ставит перед дверью дома стул, обитый искусственной кожей, летом сидеть на нем, наверно, невыносимо. Иногда он сидит на земле рядом с сапожником, который чинит обувь при помощи кусков пластика меньше чем за 5 афгани. Чаокидор живет в ритме открывающихся и закрывающихся дверей, приветствий и обескураживающих шуток. Баба знают много всяких анекдотов. На прошлой неделе тот, что с 1-й улицы, рассказал мне вот что:

— Слышала последнюю шутку? Если осел сходит в Мекку, то, когда он вернется, все равно останется ослом.

Так мы и живем в Кабуле. С грехом пополам. Смеемся над собой, над миром — над всем. Нам нравятся истории без начала и без конца. Время застыло в настоящем мгновении. Прошлое слишком мучительно, будущее — слишком неясно. Поэтому мы решили жить настоящим. Чаокидоры — самый лучший источник информации в городе. Они знают обо всем, что происходит.

Продавец манго рассказал новость бакалейщику, который поделился ею с уличным продавцом мороженого и его тележкой, играющей «К Элизе», тот в свою очередь за милую душу выложил все полицейскому, а полицейский рассказал это чаокидору, который с удовольствием поделится с вами этой новостью, настолько достоверной, насколько достоверны все те источники, через которые она прошла. Это чтобы вы понимали, о чем речь. Так мы и живем в Кабуле. С грехом пополам.

29

Свадьба

— Салам аллейкум, — у входа в Уэдинг-Холл поприветствовал нас Энайа, брат Уасса.

— Аллейкум салам, — хором ответили мы. Мы все еще не могли поверить, что мы здесь на таком пышном аврусси, то есть на свадебном торжестве. Было шесть часов вечера. Энайа показал нам зал для женщин, а братьям — для мужчин. По лестницам бегали дети. Я надела свой самый красивый наряд: юбку яблочно-зеленого цвета с нашитыми на подол зеркальцами и такого же цвета жакет с длинными рукавами, чтобы прикрыть рану на руке, которая все не заживала. Я собрала волосы на макушке. Мама, в виде исключения, только по случаю праздника разрешила нам посыпать волосы блестками. А еще мне разрешили обуть туфли на платформе, и я стала выше на семь сантиметров. Мои сестры тоже надели свои самые лучшие наряды. Фатане, Халеде, Рохине, Бассире, Раисе и мне разрешили накраситься. Аврусси — особый праздник. Мы купили белила для лица и губную помаду. Это традиционный макияж. Конечно, с ним все женщины становятся одинаковыми. Сначала мы набелились, потом подрисовали себе глаза и губы. В зале для женщин было минимум человек пятьсот. Может быть, даже больше. На столах уже стоял зам-зам (кока-кола и оранжина) — единственные разрешенные напитки. Мы увидели своих теток, обнялись и поцеловали их три раза, как того требует афганский обычай.

Новобрачные вместе со своими близкими — в отдельной комнате. Мне разрешили пойти поздороваться с двоюродным братом и сестрой. Хома и Уасс одеты в традиционные свадебные наряды зеленого цвета, зеленый — символ ислама, весны и зарождающейся любви. Акт только что подписали, теперь молодожены смогут надеть более европейскую одежду.

Музыканты начали играть на рубабах[23] и петь традиционные афганские песни. Мужской и женский залы разделяла обыкновенная ширма, но входы для мужчин и для женщин были разные, чтобы они друг с другом не встречались. Около девяти вечера, после ужина, на котором ели кабали па-лав, вареный рис с кусочками жирной баранины и изюмом, музыканты запели традиционную песню, предвещающую появление новобрачных. Эта песня называется «Ахеста боро, ман э ахеста боро», что в переводе означает: «Плыви ко мне тихонечко, мой свет во тьме, плыви ко мне тихонечко». Мы все встали. Молодая жена одета теперь в белое платье, а Уасс в черный смокинг-тройку. Они медленно проходят через всю комнату и садятся на стулья лицом к гостям. Отец Хомы покрывает ее голову красиво вышитой шалью. Под шалью новобрачные должны посмотреть друг на друга в зеркало и увидеть свое совместное будущее. Это волшебный момент, несмотря на то что Хома и Уасс друг друга уже видели. Уасс читает короткую молитву, и музыканты вновь начинают играть.

Хома особенно красива, ей очень идет белое платье. Взгляд у нее немного отсутствующий. Я очень счастлива, потому что она выбрала меня для церемонии с хной. В ней могут участвовать всего семь незамужних девушек. По традиции мать невесты кладет ей на ладонь немного хны, невеста крепко сжимает ее. Я должна была обмотать руку Хомы куском красивой белой ткани, так, чтобы кулак оставался плотно сжатым, это как повязка на компресс. Через несколько часов муж должен развязать ее и посмотреть на ладонь жены. Чем темнее цвет, тем сильнее они любят друг друга и тем счастливее будет их брак.

После церемонии я опять присоединилась к сестрам, и мы долго танцевали. Мы танцуем традиционные танцы, в которых очень важны движения рук и постановка головы. Я очень люблю танцевать. Иногда мы с сестрами тренируемся все вместе ради удовольствия. Мальчики на своей половине танцуют аттан — традиционный танец на юге Афганистана. Они ритмично двигаются по кругу, выбрасывая руки то вперед, то назад. Это очень тяжелый танец, его могут танцевать несколько часов подряд. К концу танца мальчики еле дышат и словно впадают в транс. После аттана свадьба заканчивается. Она никогда не затягивается допоздна. Пощеголяв своими нарядами и макияжем и втайне надеясь, что все их заметили, женщины надевают свои паранджи и быстро уходят. Мужья или братья долго ждать не будут.

Мы встретились с братьями возле фургона, который Фархаду одолжил друг. По дороге домой мы говорили о свадьбе, каждый рассказал, что ему запомнилось. Я была единственной, кто видел Хому так близко. Я в подробностях рассказала о церемонии с хной. Жамшеду очень хотелось знать, каков же был результат. Я сказала, что рука у Хомы была черная, как эбеновое дерево.

Жамшед успокоился. В такой час улицы Кабула обычно пусты, мы ехали быстро. В квартале Калле-Фатуллах нас остановило заграждение. Полицейский посветил на нас фонарем. Фархад показал ему свое учительское удостоверение и сказал, что мы едем со свадьбы. Полицейский, немного раздраженный оттого, что его побеспокоили, махнул рукой и прохрипел что-то похожее на «проезжайте».

Засыпая, я думала об обряде с зеркалом. Мне от одной мысли о прикосновении к мужчине неприятно. Но, тем не менее, эта церемония была намного более волнующей, чем я ее себе представляла.

30

Мальчики

В тот день мне больше не хотелось притворяться, будто я еще не разочаровалась в жизни. Иногда мое подсознание заставляет меня забывать то, что я знаю о людях. Я больше не верю в братство. Эта мысль преследовала меня сегодня весь день. Утром я шла в школу. Я немного опаздывала. Халеда и Бассира ушли раньше меня. Я шла быстрым уверенным шагом, смотря в землю, чтобы не привлечь ни одного взгляда. Я вышла на узенькую улочку перед домом, я хожу по ней, когда нет времени и нужно сократить дорогу.

Обычно мы идем по ней с сестрами. Эта улица узкая, как коридор. Стены домов очень высокие и между ними — ни малейшего просвета. Дома из самана очень хрупкие. Они быстро осыпаются. Кажется, они построены на время, саман быстро разрушается от ветра и землетрясений. Наши дома словно извиняются за свое собственное существование. У домов на этой узкой улочке стены, наоборот, крепкие и тяжелые. Они не всегда стоят прямо и порой вступают в опасные противоречия с законами тяготения. Я не люблю эту улицу, я чувствую, как дома давят на меня физически, и мне кажется, что стены смыкаются и не пропускают меня. Зря я пошла по этой короткой дорожке. Вся улица была погружена в прохладную тень, лучи солнца не проникали сюда. Я сощурилась от резкого перехода в тень. И увидела силуэт. Потом еще один. Мальчики лет пятнадцати подошли ко мне и перегородили дорогу. Они как ни в чем не бывало начали толкать меня, а я стукалась о них, как о стену. Один из них, с пушком над верхней губой, сорвал с меня платок. Другой, в кепке с надписью «Pepsi», воспользовался моментом, повалил меня на землю и быстро, даже сам того застеснявшись, просунул руку мне под тунику. Движения у них были грубые и резкие. Как у нахальных подростков, у которых нет никакого опыта. Я заплакала. Я не кричала. Я не люблю поднимать шум. Они расхохотались, а потом сказали мне что-то вроде: «Ты ничего другого не заслуживаешь», — и, смеясь, убежали. Все это длилось не больше трех минут. Мне казалось, что я раздвоилась: одной частью была моя бездействующая физическая оболочка, другой — мой мозг, с бешеной скоростью соображающий, как вытащить меня из всего этого. Ко мне уже не первый раз пристают мальчишки. Они всегда ходят тут, поблизости. Наверно, так они хотят заставить девочек бояться их и показать им, что те всегда будут слабее. От этой мысли мне хуже всего. Эти типы недостойны ничего, кроме презрения. Вспоминая этот случай, я жалею, что струсила и ничего не сказала. Я не пыталась убежать, я готова была смириться со своей участью. Последние дни я сама себя не узнаю. Ведь я же не фаталистка! Поэтому я дала себе слово: больше никогда такого не позволю. Я буду бороться против самого простого выхода — смирения с волей мальчиков. Я не имею права разочаровываться в жизни в свои тринадцать лет.

31

Побег

Сегодня утром я почувствовала, как мне все надоело. Мне хочется другой жизни. Когда я возвращалась с рынка, солнце светило так ярко, что все щурились и, казалось, смотрели в пустоту. Солнце было уже высоко, и тени на лицах ложились только под глазами и под носом. Мне было так жарко! У меня под платком вспотел затылок. Я подошла к колодцу, чтобы немного смочить лицо. Несколько мальчишек набирали воду в бидоны для стирки, или для заваривания чая, или для теста, из которого пекут хлеб. Или, может быть, для омовения перед молитвой. Я ждала своей очереди. Мальчик лет семи дрался с другим немного постарше, тот обвинял его, что он прошел без очереди. Никто не пытался их разнять, все уже привыкли к этим уличным дракам, которые кончаются так же быстро, как и начинаются. А я только подумала, что новое поколение такое же драчливое, как и поколение наших родителей. К чему нас все это приведет? Маленькая девочка в фиолетовом платье принцессы наполняла бутылку передо мной. Она похожа на куклу: в этой шумной толпе она как чужая. Наполнив бутылку, она ушла, шурша своим фиолетовым платьем. Ее туфельки при каждом шаге попискивали, а на подошве у них загорался красненький огонек. Все дети мечтают теперь о такой обуви.

Я сделала несколько глотков. Невероятно, как вода наполняет тебя энергией, когда ты испытываешь невыносимую жажду. Я не знаю, когда мысль о том, чтобы убежать, пришла мне в голову. Мне так надоела эта потная, удушливая жара. В толпе на рынке я почувствовала себя такой одинокой. Я вдруг вспомнила о мсье Марке. Это американский наемный солдат, который работал в Кабуле. Кажется, он отвечал за безопасность какого-то американского предприятия, но я никогда особо не понимала, в чем состояла его работа. Я предпочитаю этого не знать. Сейчас он в Ираке. Однажды мы с ним разговаривали, и он рассказал мне о Банд-э-Каргах. Это озеро в двенадцати километрах от Кабула. По пятницам, когда у всех выходной, многие семьи устраивают у этого прохладного озера пикники. Мне ужасно захотелось туда поехать. Я по секрету сказала об этом Бассире. Из моих сестер она самая смелая. Она не боится маму и всегда готова участвовать в маленьких авантюрах. Мы с ней все время устраиваем какие-нибудь тайные сговоры. Мы позволяем себе хитрить.

Мы договорились встретиться у школы в 12.20. Но вместо того чтобы идти на уроки, направились к автобусной станции, которая находится напротив министерства внутренних дел. У меня в кармане туники было 5 долларов. Я купила у местного бакалейщика пачку чипсов — моя маленькая слабость — и две холодные содовые, только что из бака со льдом. Мы прошли мимо гостиницы «Мустафа» и продавца кебабов, повернули направо и подошли к небольшой площади, где останавливаются автобусы. На ней толкался народ. Крики смешивались с рычанием выхлопных труб и голосом водителя, объявляющего конечную остановку. Один из автобусов под завязку заполнили новобранцы Национальной афганской армии. На них была полевая форма. Одни спали, опершись головой на стекло. Другие смеялись. Я не слышала их голосов. Но я видела их взгляды. И по ним догадалась, какие грубые шутки раздавались из автобуса. Кругом все было загромождено. Посреди площади стояли автобусы и всякие разные продавцы. На земле, скрючившись, прямо напротив выхлопных труб на чемоданах сидели женщины. У них, должно быть, кружились головы от всех этих газов. Некоторые держали на руках детей. Мне стало жаль их, как же им должно быть жарко под этими синтетическими паранджами. Они ждали мужей или братьев, которые пошли покупать билеты. В этой же сутолоке мальчишки-попрошайки просили подать монетку, торговцы платили бакшиш, чтобы отвезти товар в провинцию, писцы под диктовку писали письма, которые отправлялись далеко живущей родне с ближайшим автобусом. Мне нравится эта автобусная станция. Больше всего я люблю угадывать, откуда тот или иной автобус. Афганистан — это как кладбище слонов. Весь хлам с Запада обретает здесь вторую жизнь. Так же и с автобусами. На некоторых так и осталась надпись «Schiilertransportes», представляю, как удивились бы немецкие школьники, увидев свой старый автобус, до отказа набитый мужиками в тюрбанах! У русских «камазов» вид более важный, в них под тентами перевозят только товары. Итальянский автобус, судя по надписи, видимо, из Рима: поверх слова «Roma» на нем написали «KBL» — то есть Кабул.

— Ну что, Диана, идем? Зендагуй мегзага, жизнь не ждет…

Бассира всегда спешит. Она не такая задумчивая, как я. Я оставила свои размышления и принялась искать нужный нам автобус. Бассира уже говорила с одним из водителей:

— Озеро Банд-э-Каргах? Сегодня туда нет автобуса. Он только по пятницам. Спроси вон у того водителя, по-моему, он останавливается там недалеко. Но там еще пешком придется идти. Автобус действительно проезжал мимо гостиницы «Интерконтиненталь» на северо-западе Кабула, но потом сворачивал на дорогу к Газни. Водитель согласился за 30 афгани довезти нас до развязки с дорогой, которая ведет в Каргах. Было жарко и душно, в автобусе нестерпимо воняло потом. Окна с нашей стороны непонятно почему были заколочены. Но это еще ничего, ко всему прочему у автобуса не было амортизаторов, и судя по всему, уже давно. Его трясло от малейшей выбоины на дороге, и мне от этого стало плохо. Меня жутко затошнило. Бассира дала мне глоток своей содовой. Я закрыла глаза.

Мне казалось, уезжая из города, мы оставляем позади хаос и стресс. Но у водителя, очевидно, не было желания любоваться деревенским пейзажем. Он ехал все быстрее и быстрее, обгонял других, резко поворачивая руль и долго сигналя, — это доставляло ему удовольствие. Теперь к тошноте прибавилась еще и головная боль, и я уже начала жалеть, что ввязалась в эту авантюру. Через час автобус замедлил ход. Водитель сделал знак, что нам пора выходить. Мы выпрыгнули на ходу. Автобус, не останавливаясь, продолжил свою бешеную гонку в Газни.

До озера идти было еще полчаса. Мы шли по земле, раскаленной от полуденного солнца, я сквозь подошвы чувствовала, что температура поднимается до предела. У меня горело все тело. Мы с Бассирой молча шли рядом, вкладывая все моральные и физические силы в эту мучительную ходьбу. На одном из полей мы увидели класс, у которого шел урок математики. Парты стояли прямо на улице. Обычно эти классы для беженцев располагаются в палатках ВК ООН — Верховного комиссариата ООН. Но, наверно, в них было слишком жарко, и учитель решил провести урок на открытом воздухе. Мы издалека услышали, как они повторяют таблицу умножения. Впрочем, мне не стало стыдно за то, что я прогуливаю школу. Иногда полезно изменять самой себе.

Теперь я улыбаюсь, когда вспоминаю этот долгий мучительный путь к счастью — первый раз в жизни увидеть озеро, — но тогда мне казалось, он никогда не кончится. И вдруг я услышала смех детей и плеск воды. Мы были уже близко.

Для вторника народу было многовато. Жара многих из столицы заманила сюда, под тень сосен. Я расстроилась. Для водного рая вода здесь была слишком грязная. Купаться могли только мальчики, но несколько девочек катались на розовом водном велосипеде с лебединой головой, такие привозят из Пакистана.

Мы с Бассирой сели на лужайку, рядом продавали кебабы и газированные напитки. Денег у нас больше не было. Единственное удовольствие, которое мы могли себе позволить, — это снять обувь и дать раскаленным ступням отдохнуть. Но мы все-таки не стали снимать носки, вокруг было слишком много мужчин. Из хрипящих колонок, которые подпитывал генератор, доносилась индийская музыка. Нарушая тишину и покой, которые я так надеялась найти здесь… Когда мы подошли к озеру, было уже два часа. Я подсчитала: если мы хотим вернуться в Кабул к тому времени, когда закончатся уроки, мы не можем оставаться здесь больше часа. Не говоря ни слова, мы с Бассирой покорно смотрели на резвящихся в воде мальчиков, до пояса голых или одетых в белые майки, под которым легко угадывались их тела, они смеялись, заходили в воду и выходили из нее. Плавали они как щенки, громко хлопая руками по воде, на которой еще толком не научились держаться. В те минуты я думала о том, что мы горный народ. Вне своей среды мы чувствуем себя потерянными. Один из пловцов, скрестив руки, задумчиво лежал на спине посреди озера. Как бревно. Он как будто сливался с природой, вдали от берега с его шумом и криками. Удивительно, но ему я позавидовала. Я никогда не решусь даже ногу в воду окунуть. Богатые могут брать напрокат коврики и, растянувшись, отдыхать под холщовым навесом. Это стоит 500 афгани или 10 долларов в день. Не знаю, кто теперь, после того как все подорожало, может себе такое позволить. Даже водный велосипед напрокат — 50 афгани за 30 минут — это неимоверная роскошь. На сей раз мы с Бассирой вели себя благоразумно и решили долго не задерживаться. Мы нашли таксиста, который вез какую-то семью, он удивился, что мы, девочки, одни на озере, и добродушно согласился подвезти нас бесплатно. Мы забились в багажник его «Пежо-Брейка». Нас высадили в Карте-Сех, в пригороде Кабула, там мы сели на автобус. Стоило только отъехать от города, и уже начинаешь по нему скучать. Это как вновь увидеть знакомое лицо.

32

Четырнадцать лет

Этой ночью на Кабул сбросили три ракеты. Вообще-то я редко их слышу. Обычно ракеты пускают в американское посольство, которое находится на другом конце города, у перекрестка Массуда. Чаще всего от них больше разрухи, чем пострадавших, потому что они падают куда попало, а иногда даже не взрываются. Фархад говорит, что эти ракеты лежат на складах со времен советской оккупации и что пусковые установки для них уже заржавели. Один из наших соседей летом спит на крыше, он рассказывал Фархаду, что несколько недель назад, когда была ясная погода, он издалека видел, как обстреливают Вардак и Капизу. Это провинции рядом с Кабулом, в которых, по-видимому, располагаются талибы. Сосед даже пошутил, что он, мол, привык засыпать по шум боевых самолетов, кружащих над городом. Я еще раз подумала о том, какое странное это лето. Мы снова начали говорить о войне.

Я никак не могу избавиться от своего ужасного недостатка: я все считаю. Я забегаю вперед. Даже не знаю, откуда эта страсть. Может, это такой способ не бояться будущего, которое я пытаюсь представить заранее. Например, я часто думаю о том, сколько лет мне осталось до замужества.

Я дала зарок, что никогда не выйду замуж, но я знаю, что избежать этого будет сложно. Когда живешь вопреки чему-то, препятствия, встречающиеся на твоем пути, всегда оказываются более трудными и непреодолимыми. Я это хорошо знаю. Хватит ли мне сил бороться с неизбежной судьбой? И смелости отстаивать свои убеждения?

Я думаю, в тринадцать лет легко говорить: «Я? Да никогда в жизни!». С возрастом учишься идти на уступки, поэтому-то я и не хочу взрослеть. Странный день: я думаю об условностях. Могу ли я сейчас понять, что за ними скрывается? Я предпочитаю о них не думать.

Я устала постоянно чувствовать себя в опасности. Жизнь, будущее, повседневность — надо всем печать неопределенности. Единственное, что меня утешает, так это то, что три старшие сестры еще не замужем. Сначала их очередь. Иншаллах! У меня еще есть несколько лет.

Есть еще одна дата, которая не дает мне покоя. Мама говорила мне о ней чуть больше месяца назад. Она сказала мне, что в четырнадцать лет я буду болеть. Чтобы меня успокоить, она сказала, что все девочки в этом возрасте начинают болеть. Через некоторое время я спросила у своих сестер, что это за болезнь, но они не захотели мне рассказывать. Они сказали: «Сама увидишь». Остался год. Я ненавижу эту черту нашей культуры. Открыто и ясно никто ничего не говорит. Особенно когда речь идет о теле или о болезнях. В нашем школьном учебнике по биологии нет ни картинок, ни схем. На последнем уроке мы проходили клетку. Учительница целых два часа объясняла нам, что наше тело состоит из клеток. А мы даже не знаем, на что похожа эта самая клетка! Я терпеть не могу это смиренное незнание. По телевизору идет передача, которая называется «Да-Буслан-абу-Али». В ней рассказывается о больнице. Конечно, сценарий у нее очень целомудренный. Единственное, что в ней ценно, так это информация о болезнях и принципах работы человеческого организма. Все объясняется туманно, при помощи каких-то метафор. Смысл до такой степени затуманен, что его невозможно уловить. Я все время думаю: кто же на самом деле хоть что-то понимает в этой передаче? Мама часто смотрит ее с моими сестрами. Мне пока еще не разрешают. Может, в четырнадцать разрешат, когда я тоже начну болеть…

Сегодня утром пришла хорошая новость, а за ней сразу — плохая. Я начну с хорошей: завтра утром приедет папа, на несколько дней. Плохая: он приезжает на похороны своей матери, которая умерла вчера вечером от старости. Судя по тому, что поняла мама, папина мать шла по тропинке, возвращаясь домой с базара. Там ее и нашли дети, она мертвая лежала на земле. У нее остановилось сердце, может быть, от жары. Фархад и Фавад уехали в Гуль-Дара на похороны. Ее похоронят до темноты. Папа уже не успеет.

Мне грустно, что бабушка умерла, я ее любила. Мне немного стыдно, потому что я так никогда ее и не целовала. У нее на подбородке были длинные завивающиеся волоски. Они кололись, когда она кого-нибудь целовала.

Мне хочется вспомнить ее лицо. У него была необычная форма. Круглые пухлые щеки, несмотря на старость и жизнь, полную трагедий. Подбородок, казалось, выступал немного вперед. Над носом была глубокая морщина, как будто она всю жизнь хмурила брови. Все вместе это было похоже на сердечко и делало бабушку очень милой. Когда ее спрашивали, сколько ей лет, она каждый год отвечала: пятьдесят два. Может быть, она просто-напросто понимала, что годы для нее уже не имеют значения, что ее серая жизнь теперь измеряется сменой времен года, сменой дня и ночи?

Мама сказала нам, что бабушка умерла, возвращаясь с рынка. Мне от этого не грустно. Я думаю, Аллах о ней позаботится. Бабушка ничего плохого в своей жизни не сделала.

Папа позвонил и сказал, что в 8.20 сядет в автобус в Пешаваре. Если ему повезет и он быстро проедет границу, то к вечеру он будет уже дома. Мне не терпится его увидеть! Мама велела нам помыться, сегодня в виде исключения мы не идем в школу, мы будем убирать дом к папиному приезду. Я пыталась сосредоточиться на мысли о том, что он приедет, чтобы воспоминания о смерти бабушки не портили радость. У мамы восторженный вид. Давно я не видела ее такой активной. Она отправила Шукрию и Самиру за мукой на базар рядом с домом. Она хочет приготовить папино любимое блюдо. Манты. Это что-то вроде пельменей с мясом, которые подают с красной фасолью и сметаной. Я счастлива. Я люблю такие вот особые дни, когда наш привычный распорядок резко меняется. Конечно, хотелось бы, чтобы повод был более радостным.

Папа приехал ровно в семь вечера. Мы все сидели в гостиной. Только Фархад и Фавад еще не вернулись из Гуль-Дара. При его появлении мы подскочили от радости. Шукрия и Самира закрыли лица коленками. Мы, старшие, вели себя более сдержанно. Мы окружили папу, начали засыпать его вопросами. Мне показалось, что он сильно похудел. Его лицо вытянулось и пожелтело. Сколько же лет прошло с тех пор, как он уехал? Он так постарел…

После восторженных объятий и поцелуев все как-то застеснялись. Столько времени прошло, и мы не знали, о чем говорить. Скорее, не знали, с чего начать. Папа решил прервать тишину и сказал, что привез нам подарки. Он пошел на улицу за своими вещами, которые оставил у входа. Я глазам своим не поверила. Они были завернуты в то же китайское одеяло, которое он взял с собой, когда уходил. Боже! Неужели его жизнь совсем не изменилась, если у него все то же одеяло, что и два года назад? В каких условиях он живет? Меня беспокоит его вид. Шукрие и Самире достались пластмассовые куклы с длинными волосами, которым можно делать какие хочешь прически. Нам, старшим, — панджаби с подходящими по цвету туниками. Мне — оранжевая с тонкими зелеными полосками. Маме — новый заварочный чайник. Кажется, она довольна, несмотря на застывшее выражение лица.

Мы сидели с папой допоздна. Он попросил Рохину принести таз с водой, чтобы сделать узус, вечернее омовение. Рохина не торопилась, отцу пришлось повторить еще раз, он уже начал раздражаться. Он никогда больше трех раз не повторяет. Мы это знаем. Потом он раздражается и наказывает. Мне не хотелось, чтобы этот вечер омрачила хоть малейшая ссора, поэтому я пошла за тазом вместо Рохины. Мне хотелось уснуть с воспоминаниями о почти удавшемся дне.

На этой неделе я пытаюсь восстановить ход событий. Я поняла, что отец, которого никогда нет с нами, все-таки живет ради нас. В морщинах, избороздивших его лицо, я прочла, что ему небезразлична наша судьба, и напрасно я упрекаю его в минуты тоски. На этой неделе у меня было ощущение, что мы настоящая семья. С отцом, который с нами, и матерью, которая мужественно справляется с хозяйством. Это памятная неделя в истории семьи Мохаммади! В пятницу мы все вместе поехали в Гуль-Дара, в дом, где жила бабушка. Мама испекла пироги, мы купили чай. Это традиция. В течение сорока дней после смерти семья покойного принимает гостей, ест с ними, поминая усопшего. Это была радостная встреча, потому что бабушка была уже старой и все знали, что она скоро умрет. А для моего отца это была радостная возможность встретиться со своей семьей, которую он давно уже не видел.

Мне бы хотелось, чтобы все проблемы остались позади. Собравшись всей семьей, мы вновь заговорили о покупке микроавтобуса. Папа считает, что это хорошая идея. Он отдаст Фархаду деньги, которые ему удалось отложить за два года в Пакистане. Если добавить к ним сбережения Фархада и деньги, которые мы возьмем под залог на базаре, то нам вполне хватит на микроавтобус. Эта новость так перевозбудила меня, что отец посоветовал мне выйти на улицу с одним из братьев и подышать воздухом. Мне бы так хотелось, чтобы нам больше не нужно было работать на улице. Я знаю, что родители сами страдают от того, что им приходится заставлять нас этим заниматься. И все же я немного сержусь на них за это.

Сегодня папа впервые за последние два года прошелся по улицам Кабула. Он ходил поздороваться с семьей брата, которая живет на Карте-Парван — другом холме на западе Кабула. Когда он вернулся, я увидела, что у него печальный взгляд. Отец, так восхищавшийся своим городом, больше не узнавал его. Он чувствовал себя чужим в этих водоворотах Кабула. Он не мог найти тех знакомых дружеских черт, которые, казалось, были здесь еще вчера: запах свежего хлеба, виднеющаяся вдали гора Хинду-Куш. Ему кажется, что город сошел с ума.

Папа часто говорит: «Чтобы понять Кабул, нужно посмотреть на него с высоты». Поэтому в пятницу мы всей семьей пошли на Холм королевских могил. Здесь похоронены все наши правители, отсюда они присматривают за городом. Наш последний король, Захир-Шах, был похоронен здесь в июле 2007 года. Вся наша семья любила этого старого полиглота. Каждое утро он читал газету на французском — дань памяти тем временам, когда он учился во Франции. Для моего отца он был одним из последних интеллектуалов, который путешествовал и делился своей любовью к чтению и письму с литературным миром Франции и Соединенных Штатов. Удивительно, что этот человек восьмидесяти лет стал воплощением открытости. Больше того, папа говорит, что Хамид Карзай слишком закрыт, слишком привязан к пуштунским кланам. А Захир-Шах, как утверждает папа, был вне национальностей. Дома мы часто говорим о политике. Король — тот редкий персонаж, которого никто никогда не критикует.

С Холма королевских могил мы увидели город критичным взглядом отца: улица Джади-Майванд выпускала поток трясущихся желтых такси сверху вниз, туда, где раньше был Шор-Базар — крытый рынок, где работали калифа — потомственные ремесленники. Кустарным промыслам или цехам пришлось уступить место многоэтажным жилым домам с оконными стеклами золотого или фисташкового цвета, которые выделяются из общего пейзажа. Чтобы услышать сердцебиение Кабула прежних времен, нужно пройти по узким улочкам в глубине города. Лавочники, писцы, продавцы птиц, тканей и ковров, торговцы скобяным товаром. Воспоминания детства моего отца рассеялись по городу, уступив место тому, что афганцы в честь фильма назвали Титаник-Сити, символу современности и открытости западному миру. Это название уже вошло в повседневную речь, и папу раздражает, когда он слышит от нас «стрижка а-ля Титаник» или «куртка а-ля Титаник». Он не хочет, чтобы его дети были похожи на всех остальных. Мне кажется, он сходит с ума, когда видит, с какой скоростью все изменяется. Далее Фархад уступил моде и стал носить джинсы с заниженной талией и стрижку а-ля Терр Наам, названную так в честь одной из звезд Боливуда. Отец смутился, когда мы с хохотом рассказали ему, что Шор-Базар переименовали теперь в Буш-Базар, потому что теперь на нем продают продукты, привезенные прямо из Америки. Папа захотел отвести нас в Карте-Нау, на рынок, где продавали дерево. Контраст между средневековым трудом поденщиков и богатством «новых афганцев» здесь ярче всего. Поденщики с лопатами в руках стоят на одном из перекрестков и ждут, когда их за несколько афгани в день наймет какое-нибудь строительное предприятие.

Некоторые возят тележки с поленьями. Это уже не люди. Их спины сгорблены под тяжестью собственных страданий. На телах от чрезмерной худобы кругом проступают кости. Головы все время опущены вниз, как будто они хотят подобрать свою упавшую на землю молодость. Мне плохо, когда я вижу этих людей, скрюченных под грузом собственных лет. Потому что они ужасно похожи на ослов и волов, работающих в поле. Чего можно ждать от страны, где люди отнимают работу у животных?

В этом же квартале Карте-Нау, как гриб, вырос Голден-Сити, его построили частные инвесторы. Двадцать шикарных домов в стиле, лишенном всякого вкуса, были распроданы за два месяца по 500000 долларов каждый. Отец был потрясен. Теперь он понял, среди чего мы живем вот уже несколько лет. Культ денег восторжествовал над традиционным афганским гостеприимством, и первыми его жертвами должны были стать такие бедняки, как мы.

За последние шесть лет город сильно изменился, в основном потому, что тысячи иностранцев приехали помогать нашей стране восстанавливаться. Кабул — столица, по традиции самый либеральный город, — стал забавляться парадоксами. Пока верховный суд решал вопрос, могут ли молодые певицы в платках сниматься для телевидения, иностранцы пользовались всем, что было, сколько могли. Я не понимаю, почему отец удивляется.

Как можно упрекать иностранцев, если вот уже несколько лет они помогают нам выжить? Это уравнение, которое Фархад с отцом хотят решить, купив микроавтобус.

33

«Give me five»

На этой неделе у меня странные чувства. Смешанные. Не хочу впадать в пафос. Я не люблю жаловаться. Я хочу всегда оставаться сильной и стойкой Дианой. Но иногда жизнь загоняет меня, и я чувствую страх перед неопределенностью моего будущего. Отец уехал сегодня утром, и мне сразу же стало грустно. Как будто что-то разорвалось. Мне так нравилось все эти дни ощущать папин авторитет в доме. Все были дисциплинированны. Все подчинялись его приказаниям. Никто ни разу не пытался уклониться, как мы часто делаем с мамой. От этой мысли мне становится грустно. Отъезд отца — это возвращение к отсутствию дисциплины, крикам и беспорядку. Для Джамала и Билала это настоящий удар. В восемь-девять лет им нужны покровительство и авторитет, которых мама никогда не сможет дать.

Жизнь вновь вернулась на круги своя. Город утопает в голубом небе. Скоро начнется Рамадан. Наши заботы вновь стали такими прозаичными: отложить деньги на праздник Эд[24], надеяться, что этот месяц будет легче, чем другие. Однако без дождей он обещает быть трудным.

Мы стали бегать по улицам со всех ног, чтобы приносить домой побольше денег. Втайне от мамы я все меньше и меньше ходила в школу. Я все время придумывала себе оправдания: опять учительница заболела и не пришла. Так я могла больше времени проводить на улице. По школе я ни капельки не скучала.

Однажды ко мне подошла староста класса, Сад-жида. Ей шестнадцать лет. Ее выбрали старостой в начале года, потому что она красивая и умная. Все девочки в классе ею восхищаются и боятся ее. Саджида выше нас всех на голову. В ее обязанности входит присматривать за нами и ругать нас, если мы делаем что-нибудь плохое или неприличное. В прошлом году она обнаружила, что одна из девочек покрасила волосы в белый цвет. Хотя никого это не смущало, ведь она все время носила платок. Конечно, я отношусь к этому проще, чем большинство моих одноклассниц. Сама я никогда не буду красить волосы, я считаю, что цвет волос — дар Божий, но меня не очень-то шокирует, когда другие девочки это делают. Саджида меня раздражает. Я из принципа не люблю зависеть от других. Особенно от девочек, которые старше меня всего на пару-тройку лет.

Саджида подошла ко мне на перемене. Мы играли в талабе-хана: две команды девочек стоят друг напротив друга и по очереди выбивают мячом членов противоположной команды. Мне не понравилось, с каким видом Саджида попросила меня оставить игру. Потом она сделала знак моей однокласснице Баби Хаве и отвела нас в сторону.

— Я попросила Баби Хаву выслушать то, что я сейчас скажу тебе, Диана-жаан, потому что Баби Хава — умная и ответственная девочка. Не то что ты. На этой неделе ты два раза прогуляла школу. Это никуда не годится. Чтобы больше это не повторялось, иначе я попрошу, чтобы тебя выгнали из школы. Баби Хава свидетель, еще один прогул, и я все расскажу директору.

От этого выговора и угроз я растерялась. Я поддалась и пообещала, что больше не буду прогуливать. Что ни говори, а я считаю это несправедливым. Да что эта Саджида со своим выгодным положением старосты знает о моей жизни? Может ли она себе представить, когда идет ябедничать директрисе, ради чего я пропускаю уроки? Сегодня вечером я посмотрела новости, мне это не нравится. Совсем не нравится. Я думала, что наше поколение, выросшее взаперти при талибском режиме, будет более требовательным. Что в Кабуле — столице, где начали появляться зачатки свободы, — наше положение будет привилегированным и женщины наконец смогут гордиться своим статусом. И вот сегодня вечером по телевизору объявили, что парламент принял закон о запрете смешанных собраний мужчин и женщин, громкой музыки и ношения футболок для мальчиков. Женщины-парламентарии — символ афганской эмансипации — проголосовали за этот закон. Какое разочарование!

У меня смутное предчувствие, что этот новый закон для современного Афганистана — призыв к реальности. Мы, покачиваясь, идем по натянутому канату переустройства. Подобный закон доставит удовольствие консервативному меньшинству парламента. Меня выводят из себя все эти уступки. Изо всех сил хочется верить, что это неоправданное беспокойство. Этот закон совершенно невозможно применить на практике. Это порождение какого-то кривого ума, который даже не задумался о том, что у полицейских, которых и так-то мало, полно другой работы, кроме выслеживания мальчиков, носящих футболки. Если целомудрие теперь касается еще и мужчин, а правительство не придумало ничего другого, кроме как поддержать это парой-тройкой законов, то будущее начинает казаться весьма тревожным. Нам все время нужно лавировать между строгостью ислама и желанием впустить западную культуру. Для этого нужна мудрость, а у нас ее до сих пор нет.

Время от времени меня терзает желание бежать. Я не хочу составлять здесь полный список больших и маленьких трагедий, которые наполнили все тринадцать лет моей жизни. Не хочу искажать правду, хочу всегда оставаться верной действительности.

Фархад в конце концов нашел подходящий микроавтобус «Super Custom». Мы собрали все сбережения и взяли под залог еще около 2000 евро у ростовщика на базаре недалеко от Пуштунистанской площади. Микроавтобус продавал афроамериканец. Он даже сделал нам скидку. Я испытывала такую гордость, когда Фархад припарковал наш автомобиль неподалеку от дома, на площади за кладбищем! Мы все вышли на него посмотреть. Даже мама. Микроавтобус коричневого цвета, двигаясь назад, издает звук, похожий на музыку. Если Фахрад все правильно рассчитал, то он будет приносить нам достаточно денег, чтобы мы могли больше не работать на улице и копить деньги на покупку дома. У этого микроавтобуса цвет моей свободы. Я не хотела садиться в него, мне приятнее было любоваться им издалека, как священной реликвией, к которой боишься прикоснуться, чтобы не испортить. Фархад рассказал нам, что продавцу микроавтобуса было лет тридцать. Он учился в США, в штате Мичиган, а потом вернулся в Кабул и стал заниматься импортом автомобилей. Взяв деньги, он сказал Фархаду: «Give me five». Сделка была заключена. Фархад сжал руку продавца, сам не зная, какое будущее ждет нас после этой покупки.

Сегодня утром мы были в больнице Али-Абад. Билал попал под машину по дороге в школу. Он шел по улице со своими младшими сестрами. Я им все время говорю: когда переходите дорогу, нужно смотреть по сторонам, а не отчаянно устремляться к тротуару напротив. Я не могу все время быть рядом. А они еще плохо умеют направлять свою энергию в нужное русло.

Билал очутился на капоте белой «Тойоты Короллы». К счастью, он упал на руку. Водитель остановился и вышел из машины, ругаясь из-за того, что его тут задерживают. Прежде чем продолжить путь, он посмотрел, жив ли Билал и не повредил ли он машину. Сзади ему раздраженно сигналили. Шукрия и Самира догадались посадить Билала в подсобке за бакалейной лавкой. Старшая из них, Шукрия, побежала домой за мной. Когда что-нибудь случается, из всех сестер всегда зовут меня. Потому что я самая шустрая. Билал сидел на красном пластмассовом стуле, белый как простыня. Молодой бакалейщик, хромой от полиомиелита, еле переваливающийся с ноги на ногу, будто маятник настенных часов, посоветовал мне отвести Билала в больницу, чтобы проверить, нет ли у него чего-нибудь серьезного. Мне не хватило смелости везти его на автобусе до Али-Абад, ближайшей больницы. Я решила поймать такси. Как всегда, пришлось долго торговаться с таксистом, который хотел вытянуть из нас еще несколько афгани: мол, цена на бензин высокая, да еще и местное движение… в общем, все доводы были хороши. И как всегда, пришлось действовать вопреки предрассудкам и неодобрительным взглядам. Девочка в такси, даже если она едет куда-то со своим больным братиком, никак не может быть порядочной.

Водитель довез нас до Али-Абад и попросил 70 афгани, целое состояние. Он сказал, что поднял цену, потому что ему пришлось ехать через базар и теперь по дороге обратно он обязательно попадет в пробку и не сможет подвезти ни одного клиента.

В больнице Билала принял доктор Мутавакил. Имя было вышито на его халате. У него на шее висел стетоскоп. Он осмотрел руку Билала. Нужно было делать снимок. Но у нас не было денег. Доктор Мутавакил отнесся к этому с пониманием. Он сказал, что рука вряд ли сломана. Но лучше все-таки наложить тугую повязку и неделю ничего не делать. Неудачно получилось: Фархад как раз хотел отправить Билала и Жамшеда продавать автобусные билеты и зазывать прохожих на улицах. Теперь Жамшеду придется самому справляться. У меня плохое предчувствие. Мне не хочется этого говорить, но мне кажется, что покупка микроавтобуса — это ошибка. Сначала этот несчастный случай с Билалом, который должен был исполнять обязанности кондуктора. Потом, вернувшись домой, мы увидели, как Фархад копается в моторе, микроавтобус больше не хотел заводиться. И тут я почувствовала, что беды уже не избежать. Конечно, я не такая эмоциональная, как мои братья и сестры. Я смотрю на мир критично, как зритель. Иногда от этой трезвости взгляда моя жизнь становится невыносимой. Я всегда знаю, когда что-то должно плохо кончиться. Но все время стараюсь бороться с плохими предчувствиями. Я часто спрашиваю себя: а не провоцирую ли я сама все эти беды, предвосхищая их? Или все они неизбежны, но предчувствую их только я?

У меня есть несколько принципов. Я никогда не ставлю проигравшего в безвыходное положение, не осаживаю надоедливых, не обвиняю без оснований. Конечно, это все теория. На практике сегодня мне хочется дать выход своим чувствам, выплеснуть злость. Но я сдерживаюсь, ведь это мой брат. Когда имеешь дело с братом, в Афганистане лучше сдерживаться, то есть просто-напросто молчать. Да, у меня есть принципы, но когда речь идет о глупости, доходящей до абсурда, мне хочется взять и разбить их вдребезги.

Фархаду ничего не осталось, кроме как продать микроавтобус, так как у него оказался слишком капризный мотор. Он нашел покупателя, который готов был купить его дороже. Мой брат добродушно поверил, что ему удастся провернуть это выгодное дельце. Только вот покупатель, отдав нам треть положенной суммы, испарился в воздухе вместе с микроавтобусом.

Я не понимаю, как мой брат, казалось бы такой умный и предусмотрительный, смог позволить так себя одурачить. Как он мог хоть на минуту поверить в то, что этот таинственный покупатель отдаст ему оставшиеся деньги после того, как заберет микроавтобус? Вся эта история сводит меня с ума. Слезы на глаза наворачиваются. Слезы гнева против собственного брата. Детские слезы против такой несправедливости.

Наша семья вновь с головой ушла в бедность. Мы снова вышли работать на улицу. А я так мечтала, что у моих младших сестричек будет другая жизнь. К сожалению, я в это больше не верю. Скоро они примут у нас эстафету. Мое тело уже стало слишком громоздким. Руки у меня похожи на две доски, они растут слишком быстро. А нос, который раньше был орлиным, теперь расплылся, и у меня такое ощущение, что он занимает пол-лица. У меня потихоньку начинает расти грудь. Мне кажется, у меня нормальная внешность. Я не красивая, но и не уродина. У меня лицо с характером. Мне кажется, это определение больше всего подходит. Мне нравится, когда меня замечают, в буквальном смысле слова. Афганские женщины стремятся быть незаметными, смешиваются с вещами и людьми до такой степени, что становятся безликими, это значит, их жизнь удалась.

Я думаю, человек не может стать безликим, если он прожил такую жизнь, как я.

Я дитя улицы. Я ничему другому, кроме этой улицы, не принадлежу. Я выросла на ней, как случайно упавшее зерно. Я не люблю возвращаться к своему прошлому и понимать, что у меня не было детства. У меня никогда не было возможности побыть маленькой девочкой. Я оказалась на улице уже в пять лет под присмотром своей старшей сестры Фатаны. Уже тогда я по-английски кричала прохожим: «Do you need matches?» Я говорила по-английски еще лучше, чем сейчас. Я даже исправляла ошибки англофонов. У меня никогда не было возможности быть скромной и сдержанной.

Я решаюсь думать об этом сегодня только потому, что мне кажется, будто мы снова вернулись к жизни, которая была у нас шесть лет назад. Меня раздирают противоречивые чувства. Благодарность за то, что в течение всех этих лет я могла ходить в школу. Отчаяние от того, что все это время мы столько работали, чтобы вновь вернуться к тому, с чего начали. Прилив нежности к шумной драчливой ватаге моих братьев и сестер, которые поддерживали друг друга в самые трудные дни. Этот прилив смывает все остальное. Даже полную растерянность от того, что нам нечего больше есть и, чтобы хоть как-то выжить, приходится просить фрукты и овощи у бабушки с дедушкой из Гуль-Дара.

Сегодня на улицах Таймани мне показалось, что жизнь перекликается с телепередачами. Полчища мужчин в оранжевых комбинезонах чистили сточные канавы, стояла страшная вонь. В Кабуле нет канализационных систем, и мусор из города не вывозится. На улицах стоят урны, они же служат источником пропитания для собак и баранов. Раз в неделю их содержимое сжигают. От едкого белого дыма режет глаза и першит в горле. Летом вода в канавах застаивается и привлекает крыс. Мужчины в оранжевых комбинезонах лопатами выгребают черный компост и скидывают его в кузов стоящего рядом грузовика.

Меня поразило одно удивительное сходство. Эта сцена напомнила мне кадры из передач о тюрьме Гуантанамо. Там заключенные ходят в таких же комбинезонах. От этой нелепой мысли я улыбнулась: побег заключенных из тюрьмы Гуантамано в канавы Кабула. Вот уж правда, только я могла такое придумать.

34

Нерв войны

Мне все надоело. Если честно, не знаю, что и делать… Бью мух мухобойкой. Не очень приятное занятие, скучное. Но раз уж начала, надо доделать до конца. Я убила несколько десятков мух. И все-таки муха — самое дурацкое из всех насекомых. Оно постоянно портит тебе жизнь, зудит над ухом и выбирает самое чувствительное место на теле, чтобы сесть на него и тебя пощекотать. А еще мухи откладывают яйца везде, где только можно, из них вылупляются новые мухи, и так без конца. Я предпочитаю небольшую резню сегодня, чем беспощадный геноцид через несколько дней. Сегодня я стала палачом для пяти десятков мух, залетевших в гостиную через разбитые окна, чтобы полакомиться картофельными очистками и луковой шелухой, которые валяются на полу. Стены у нас такие грязные, что раздавленных черных мух и следов крови на них почти не видно.

Я убивала добросовестно. Одним резким ударом, чтобы им было не больно. Я механически повторяла это движение весь вечер, это позволяет мне ни о чем не думать. Я сосредотачивала все свое внимание на левой руке. Мне хотелось видеть, как мускул на моем предплечье напрягается и становится выпуклым.

В ожидании того, что с нами будет дальше, я решила экономить. Слова, движения, поступки. Я рассчитываю, сколько сил мне понадобится для малейшего движения и сколько пользы оно мне принесет. Если пользы от него никакой, я его не делаю, кроме тех случаев, когда мама заставляет. Даже когда дышу, я стараюсь не делать бесполезных глубоких вдохов. Эта идиотская игра вводит меня в такое состояние транса, что я не могу остановиться. Все мое тело настроено на ожидание.

Но на ожидание чего именно?

В прошлом месяце мы очень много работали. Фархаду удалось уговорить «доктора» Нессара немного подождать с увеличением платы за дом. Это не спасет нас от предстоящей катастрофы — нас все равно выгонят из дома, — но эта отсрочка даст нам время, чтобы все осознать.

Мои страхи оправдались. Мама всерьез хочет отправить на улицу двух самых младших, Шукрию и Самиру, чтобы увеличить семейный доход. Я спорила с ней, как только могла. Все даже удивились моей настойчивости.

— Ни за что! Как-нибудь проживем на то, что мы зарабатываем, я не хочу, чтобы девочки шли на улицу!

У меня перед глазами проплыли детские воспоминания. Школа с одной стороны, улица — с другой. Рынок, усталость. Их невозможно было соединить вместе. Слишком больно.

Я не хочу, чтобы у моих сестер было такое же детство, как и у меня.

Я не могу смириться с этой мыслью. Она меня преследует.

Я не знаю, как относиться к этой новости. Эта новость, как говорят американцы, — «sweet and sour», то есть «кисло-сладкая». Моя сестра Фарзана, та, которую продали, когда ей было тринадцать, переезжает в Кабул. Это хорошая новость, но без беды не обошлось, чтобы мы сильно не радовались. В Гардезе, где живет Фарзана, ситуация ухудшилась. Сам город и все подъезды к нему находятся под контролем талибских террористов. Моя сестра боится. Ее муж — бывший талиб. Но я не думаю, что он творил такие мерзости. Он только патрулировал улицы и делал внушения тем, кто должным образом не почитал законы шариата. Чтобы вы поняли, что он раскаялся, скажу, что теперь он работает на предприятии, которое занимается разминированием. В итоге он откапывает мины, которые заложили его же сотоварищи. История подшучивает над нами, только нам не всегда бывает смешно…

Фарзане сейчас двадцать три, у нее уже четверо детей. Старшему почти столько же лет, сколько Билалу, который приходится ему дядей. Это сбивает меня с толку. Ранние замужества немного путают семейные отношения. Непривычная разница в возрасте сводит иерархию на нет. Фарзана боится за мужа и детей. Говорят, в деревнях на юге даже в горы подниматься не нужно, чтобы встретить талибов: они там «как рыбы в воде». Им помогают местные жители, они поддерживают талибов в этом «пуштунском поясе», в котором, согласно древнему кодексу Пуштунвали[25], живут «дети страны». Сестра рассказывала, что в окрестностях Гардеза она видела боевиков на мотоциклах с автоматами Калашникова и гранатометами за спинами. Почти все микрорайоны находятся под контролем талибов, дефилирующих прямо перед носом у правительственных сил.

В этих южных регионах у талибов хорошо развита пропаганда: они отправляют письма с угрозами учителям и женщинам, работающим на неправительственные организации. Даже мулл они вежливо просят каждую пятницу говорить в рупор проповеди об идеях Талибана. На базарах торгуют DVD-дисками с фильмами об их подвигах. В самом известном из них демонстрируется, как новобранцы получают свой «билет в рай» перед тем, как взорвать себя в борьбе против союзнических войск, Национальной афганской армии или правительственных сил. Всего, что тем или иным образом представляет собой вмешательство.

Еще они раздают листовки со своим кодексом, призывающие к джихаду. От 25-й статьи этого кодекса у меня мурашки по коже:

«Anyone who works as a teacher for the current puppet regime must receive a warning. If he never the less refuses to give up his job, he must be beaten. If the teacher still continues to instruct contrary to the principles of Islam, the district commander or a group leader must kill him[26]».

Талибы всегда предупреждают три раза. Это немного напоминает папу. Только последний их выговор — это уже навечно.

Фарзана решила бежать не из-за возвращения талибов. А потому, что в Кабуле жить безопаснее. Она говорит, что на юге жить хуже, чем где бы то ни было: афганцы, словно в тисках, зажаты между бомбардировками коалиции и возрастающим давлением повстанцев, которые требуют помощи, денег или укрытия.

— Они заставляют вас хлебать ваш собственный суп с лезвия их ножей, — говорит Фарзана. Это еще мягко сказано. Если выражаться менее сдержанно, они просто прижимают вас к стенке. Деревенские жители больше не могут иметь свое мнение. Они побочные жертвы воздушных бомбардировок коалиции. Понимают ли они, что те, кого они защищают, используют их в качестве живого щита? Во время войны главное оружие бедняка — стратегия. Она имеет право на любые пороки. Она оправдывает насилие и террор. Во время войны человек не берется в расчет. Однако нерв этой войны — именно человек.

У афганцев на юге нет выбора. Когда вашу семью или семью соседа убивает бомбой, вы неизбежно будете против иностранцев, которые хотят превратить вашу страну в военную колонию.

У афганцев на юге нет выбора. Когда талибы обещают вам порядок и справедливость, вы верите им на слово. Афганцы на юге просто хотят мира, откуда бы он ни пришел.

Так вот, Фарзана решила бежать не из-за талибов. Она им сочувствует. Конечно, речь не идет о том, чтобы вновь возвращаться к самым мрачным моментам в истории Афганистана. Но если бы талибы были более прогрессивными (только вот могут ли эти два слова стоять рядом?), по мнению Фарзаны, сегодня они стали бы единственными, кто может вернуть нашей стране безопасность.

Фарзана решила бежать от смертоносной атмосферы. На обочинах асфальтированной дороги, ведущей в Кабул, она, как и Фархад, видела обожженные грузовики. Полицейские посты, в спешке расставленные вдоль дороги, чтобы ее обезопасить, — не что иное как жалкие будки, обложенные мешками с песком, которые каждую ночь подвергаются нападениям. Символ упадка афганского государства. Полицейские по вечерам, когда их не атакуют талибы, делают свое дело. Как все. Останавливают автомобили и воруют из них все, что еще можно украсть. Иногда они выдают себя за талибов. Небезопасность всегда на пользу самым хитрым. Моя сестра не захотела рисковать во всей этой игре.

Теперь они с мужем и детьми будут жить на вершине «телевизионного холма». В одном их тех домов, у которых крыши прячутся в облаках. Теперь нас будут разделять всего 700 метров высоты. Ради сестры я сто раз поднимусь туда, даже не запыхавшись.

35

Навязчивый мотив

В начале этого года мне кажется, что моя наивность меня покинула, ничего мне об этом не сказав. Я вдруг смутно поняла это, но мне не хочется останавливаться на этой мысли, и я отпускаю ее. Сегодня я говорю об этом потому, что все происходящее вдруг перестало скользить по мне, как по ровной поверхности вещей, гладкой и крепкой. Меня все время что-то беспокоит, что-то мучит. Навязчивый мотив. Я вдруг снова вошла в мир ясного сознания, где обнажилась вся безнадежность нашего семейного положения. В этом году я начала понимать: что бы мы ни делали, у нас нет будущего. У таких людей, как мы, выхода нет. Мы своим небольшим числом пополним ряды лишних людей. В такие моменты, когда опускаются руки, мама ругает нас и мямлит что-то о своих высоких принципах. Например, стоять прямо, когда всё вокруг заставляет тебя согнуться, съежиться, чтобы защитить свой хребет от ударов. На этот раз мне не кажется, что мы живем рядом с историей. Я твердо убеждена, что мы в ее вихре. Я не хотела давать здесь урок морали. У меня нет для этого ни возможности, ни желания. А потом, история дала уже много таких уроков и даст еще. История станет еще более ужасной. Еще более жестокой. Нужно просто свыкнуться с этой мыслью. Я, так бесконечно верящая в человека, утратила свои иллюзии. В общем-то, в этом нет ничего страшного. Иллюзии для того и существуют, чтобы их терять. Я надеюсь, что это всего лишь переходный период. Ты теряешь иллюзии в тринадцать лет, когда даже твое собственное тело начинает тебя мучить. Это необходимая линька. В двадцать лет у меня будут другие иллюзии, которые я потеряю, потому что жизнь, в конечном счете, — это постоянная борьба между тем, кто я есть, тем, кем я хочу быть, и тем, кем я никогда не буду. Нужно просто научиться жить с этим разочарованием. Я научилась этому раньше, чем нужно. Чтобы избежать заблуждений, в Афганистане жизнь женщинам облегчили. Им ничего не остается, кроме как быть тем, кем они являются. Или на худой конец сожалеть о том, кем они никогда не станут. У них не было переходного этапа, когда вам дается возможность жить в соответствии со своими мечтами. А я отказываюсь предавать свои идеалы. Во мне говорит дух сопротивления, который мне достался от отца. Я знаю, через что мне еще нужно пройти, чтобы сделать свой окончательный выбор. Надеюсь, я не струшу и не брошу все это, чтобы пойти по пути наименьшего сопротивления.

Я написала здесь правду, такую, какой я вижу ее в свои тринадцать лет. Проблема в том, что дневниковый жанр всегда претендует на достоверность. В глубине души ты знаешь, что вещи никогда не бывают такими простыми и ясными. Ты предчувствуешь, что не сможешь остаться до конца верным тому, о чем говоришь, но сама мысль об этом предательстве невыносима. Через несколько лет, когда я перечитаю эти строки, что я найду в них: мертвую или все еще живую правду?

Благодарности

Эта книга посвящается Диане.

Спасибо семье Дианы, всем ее братьям и сестрам: Фарзане, Фархаду, Фатане, Фаваду, Халеде, Рохине, Бассире, Жамшеду, Раисе, Джамалу, Билалу, Шукрие и Самире. Особенно ее матери Латифе, которая позволила нам встречаться после школы и открыла нам двери своего дома.

Спасибо Фархат Валли, переводчице, которая работала вместе с нами и с удовольствием рассказывала нам о жизни афганской девочки, с которой ей пришлось столкнуться. Фархат благодарит свою семью, особенно брата Омара Валли, который позволял ей на несколько часов задерживаться после работы, чтобы встречаться с Дианой.

Спасибо нашему водителю Амануллаху, который по-особому заботился об этих трех незнакомках. Спасибо Алтай и Эрику, Родольфу и Эмманюэлю за их материальную и моральную поддержку. Спасибо Мартину, Люси, Ги и Катрин за внимательное чтение.

Спасибо Аймерику де Гантуза за его поддержку и терпение.

Примечания

1

Религиозный служитель, призывающий к молитве.

2

Таджики — народ Центральной Азии, проживающий в Таджикистане и Иране, на северо-востоке Афганистана, на юго-востоке Китая и на востоке Узбекистана. Самый знаменитый таджик в Афганистане — полевой командир Масуд из долины Панджшера.

3

Мохаммед Омар родился в 1959 г. Известен также под именем Молла Омар, глава афганских талибов. Правил талибским Афганистаном с 1996 по 2001 гг. Носил титул повелителя верующих.

4

Мархам — в мусульманской религиозной традиции мужчина, за которого женщина никогда не сможет выйти замуж (брат, сын и т. д.), перед которым она может снимать с головы платок. В более широком смысле мархам — это тот, кто сопровождает женщин на улице, согласно десяти заповедям Талибана.

5

Канонический исламский закон.

6

Афгани — национальная валюта Афганистана, 1 рубль равен приблизительно 1,6 афгани.

7

«Падар» — букв. отец.

8

«Коко» — букв, дядюшка, употребляется в качестве ласкового обращения.

9

«Баба» — буквально «дедушка».

10

Панджаби — национальная одежда, состоящая из широких брюк и длинной туники из одинаковой ткани.

11

«Женский сад».

12

100 афгани = 60 рублей.

13

Килимы — тканые шерстяные ковры с гладкой вышивкой, которые делают на Ближнем Востоке, на Кавказе и в Центральной Азии вот уже почти десять тысяч лет.

14

Тандур — вкопанная в землю глиняная печка в форме кувшина, которую обычно топят дровами.

15

Шальвран-камиз — традиционная одежда афганских мужчин: брюки с напуском на шерстяном поясе и длинная туника.

16

Остад — вежливое обращение, «господин».

17

Я-остад — вежливое обращение, «господин».

18

Караши — тележка.

19

Жаан — «дорогой», ласковое обращение, которое прибавляется к имени.

20

Чапанди — зерна, которые, по преданию, отводят злую судьбу и «дурной глаз».

21

Руми — родился в г. Балх в 1207 г., умер в Конье (Турция) в 1273 г. — персидский мусульманский мистик, оказавший большое влияние на суфизм. Был тайно связан с орденом «Танцующие дервиши».

22

Машааллах — буквально «на все воля Божья».

23

Рубаба — афганский национальный музыкальный инструмент. Это щипковый струнный инструмент с кожаной декой. Музыкант, играющий на рубабе, обычно сидит на земле и держит его горизонтально на правой ноге, грифом влево.

24

Эд (арабск.), или Эйд (персидск.) — мусульманский праздник.

25

У пуштунов есть только один письменный закон — Пуштунвали. Этот кодекс базируется на пяти основных правилах: «Мехнастиа» обязывает оказывать радушный прием всякому гостю. «Бадал» предписывает вождям и другим членам племени не оставлять безнаказанным ни одного преступления и всегда требовать мести. «Нынавати» разрешает побежденному пасть к ногам победителя и просить его о пощаде. И, наконец, «Тор» содержит правила, касающиеся женского благочестия.

26

«Тот, кто работает учителем на это правительство марионеток, должен получить предупреждение. Если, несмотря ни на что, он отказывается бросить свою работу, он должен быть избит. Если учитель продолжает преподавать по принципам, противоречащим исламу, местный командир или глава группировки имеет право убить его».


home | my bookshelf | | Маленькая торговка спичками из Кабула |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 15
Средний рейтинг 4.2 из 5



Оцените эту книгу