Book: Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948



Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948

Генрих фон Айнзидель

Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942—1948

Купить книгу "Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948" Айнзидель Генрих

Предисловие

В 1947 году, когда меня освободили из лагеря для военнопленных в России, мне пришлось встретиться со многими людьми из всех земель Германии, которые хотели бы, чтобы я поделился своими воспоминаниями о тех событиях. Немцы, французы, американцы, русские, коммунисты и антикоммунисты, преподаватели и рабочие, друзья и враги – все задавали так много вопросов, что я никогда не имел возможности полностью на них ответить. Я рассказываю здесь свою историю, объясняю и комментирую произошедшее так, как понимал в то время.

Я хотел бы изложить факты таким образом, будто веду беседу с людьми, на чье дружеское внимание и справедливый суд я мог бы рассчитывать, даже несмотря на то, что кое-что здесь совсем не льстит мне или моему читателю. Это оказалось гораздо сложнее, чем я сначала рассчитывал. Так, я был уверен, что рассказал о некоторых вещах максимально откровенно, однако, перечитав конкретный отрывок через несколько дней, понимал, что все здесь нужно менять. Кроме того, я все больше и больше отходил от восприятия окружающего мира с той позиции, которую я выбрал с самого начала: глазами редактора коммунистической газеты Taglische Rundschau, издаваемой в Восточном Берлине, и члена СЕПГ. Я немедленно прекратил писать, как только наконец полностью осознал, что никогда уже не смогу изложить события с этой точки зрения, проживая здесь, в данном психологическом климате.

И все же попытка что-то написать помогла мне лучше увидеть перспективу и восстановить свои навыки рассуждать, которые за последние годы постепенно размывались. С тех пор, как я посещал антифашистскую школу в Москве летом 1944 года, я пытался достичь невозможного: быть коммунистом, в то же время сохраняя внутреннюю свободу. В те дни в школе в качестве побочного фактора, вызванного чрезвычайными обстоятельствами, в которых мы оказались, или, по крайней мере, испытания, через которое мы должны были пройти, если хотели войти в ряды передовых бойцов революции на равных правах и с соблюдением независимости в оценках, я предпринял попытку преодолеть в себе и в моих товарищах собственную психологическую, моральную и интеллектуальную основу. Я бы ни за что не стал пытаться разрушать то внутреннее сопротивление, если бы уже тогда понимал, что ломка жизненных основ является одним из основополагающих принципов той международной террористической группы, что называет себя коммунистической партией. Я не стал предпринимать бесполезную попытку бунта, но в то же время никогда и не сдавался. Но тогда у меня совсем не было желания заниматься прорицанием, так как понимание вовсе не обязательно несет с собой мгновенный отказ от всего того, с чем связывались надежды. Коммунистическая партия призвана быть одновременно школой, церковью, казармой и семьей для человека, волею случая ставшего мимолетной жертвой бессмысленных, беспощадных и страшных внешних событий. Как недавно заявил один из наиболее известных бывших коммунистов, Игнацио Силоне: «Это тоталитарный институт в полном и чистом смысле этого слова… и он стремится полностью подчинить себе всех, кто встанет под его знамена. В результате настоящий коммунист, который, как по мановению чуда, сохраняет в себе всю естественную силу своей натуры, которую он использует в интересах партии (с самыми добрыми намерениями, поскольку он искренне желает помочь партии), готовит себе жестокую и полную противоречий судьбу неверующего. И еще до того, как он окончательно подчиняет себя этому делу и произносит торжественную клятву, он уже находится в духовных тисках. Та медленная неотвратимость, с которой правоверный коммунист осознает всю глубину своего заблуждения, является очень важным понятием, которое пока еще не было достаточно изучено».

Когда в 1949 году, после разрыва с коммунистами, вернулся к работе над рукописью, я намеревался на собственном примере проиллюстрировать ту эволюции психики, о которой говорил Силоне.

Я не пытался написать историю возникновения и работы Национального комитета «Свободная Германия». Мое отношение к этому по-своему феноменальному институту чрезвычайно субъективно, но надеюсь, что именно по этой причине мой труд мог бы оказать неоценимую помощь беспристрастному историку.

Я никогда не думал о том, чтобы написать книгу, где оправдываю свое поведение в плену. Я отдаю дань искреннего уважения любому из тех, кто убежден, что при сходных обстоятельствах вел бы себя более честно, достойно и правильно, чем я. Голос, который в 1943 году крикнул Ульбрихту на собрании в лагере военнопленных: «Даже если нас останется всего двенадцать миллионов, мы будем продолжать биться до победы!» – можно было бы привести в качестве одного из многих примеров демонстрации (но не доказательства) смелости, но также и того безответственного отношения, которое позволило разрушить Европу и открыть путь в Германию «красному фашизму». Такое поведение меньше всего помогало облегчить участь военнопленных в Советском Союзе.

Для тех, кто пытается найти виновных в той ужасной судьбе, что постигла немецких военнопленных в Советском Союзе, в моей книге также найдется немало интересной информации. И если она поможет людям, готовым с готовностью бросаться обвинениями «предатель» или «приспособленец», хотя бы попытаться честно признать свои собственные прошлые ошибки, то она уже достигла своей цели.

Глава 1 Военнопленный

24 августа 1942 г.

Воды Дона и Волги отражают небо необычно знойного дня. Над степью лежит невесомый туман, и я кружу над всем этим на своем «Мессершмитте-109». Глаза внимательно обшаривают горизонт, который постепенно исчезает в легкой дымке. Небо, степь, реки и море, которое должно быть где-то там, дальше, – все это существует здесь уже веками. На несколько секунд я полностью отдался победному чувству полета, ощутив отравляющий дух свободы, скорости и мощи машины. Но сегодня у меня не было времени на мечты. Внизу подо мной раскинулся Сталинград, и день 24 августа, когда началась та битва (Сталинградская битва началась 17 июля 1942 г. – Ред.), был кульминацией нашего летнего наступления.

Далеко внизу, где люди были похожи на построившихся в линии муравьев, я различал батальоны, полки, дивизии, колонны машин и танков: немецкие войска продвигались к Волге, русские танки контратаковали на обоих флангах (14-й танковый корпус немцев прорвался к Волге севернее Сталинграда 23 августа. – Ред.). Неожиданно раздавшийся в наушниках голос вернул меня в реальность: «Айнзидель! Над Питомником!» Русские вышли в хвост нашим «Штукам» (пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87», за неубирающиеся шасси с характерными обтекателями получил прозвище (у советских солдат) «лаптежник». – Ред.). Два «Мессершмитта», как метеоры, сверкнули в небе и обрушились на землю. Пространство, которое всего мгновение назад казалось бесконечным, вдруг съежилось.

Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948

Лагеря военнопленных


С земли повалил густой маслянистый дым. Наши самолеты, как подводные лодки, погрузились на пятачок пространства площадью всего несколько квадратных километров, где кипел яростный бой между русскими и немцами.

Вчера (23 августа), когда немецкие воздушные эскадры обрушили свой первый дневной массированный удар на Сталинград, над городом не было ни одного русского самолета. В районе Сталинграда русские могли выставить до двадцати своих истребителей на каждую немецкую машину, и все-таки город оставался беззащитным перед разрушением с воздуха. (Автор неточен. 23 августа во второй половине дня несколько сот немецких самолетов произвели до наступления темноты 2 тысячи самолето-вылетов, разрушая город и устрашая население. Погибло около 40 тыс. чел. гражданского населения. Налеты отражали 105 советских истребителей. В воздушных боях и огнем зениток было сбито, по советским данным, 120 вражеских самолетов. Общее же число самолетов Красной армии в районе Сталинграда было вдвое меньшим, чем у немцев. – Ред.) Но теперь русское командование поняло, что происходит. Немецкое наступление началось в ранние утренние часы. И ни удары масс советских танков (немцы в разы превосходили советские войска. – Ред.) с севера, ни отчаянные танковые же вылазки неподготовленных, плохо управляемых рабочих полков из самого Сталинграда не могли его остановить. В этот момент Советы бросили в бой все имеющиеся у них боевые самолеты, и разгорелось воздушное сражение, по накалу с которым могли бы сравниться разве что бои на Западе, над Ла-Маншем. Каждая немецкая «Штука», каждый боевой самолет были окружены целым роем русских истребителей, которые сгрудились в тесном строю за собственными советскими штурмовиками.


Мы попали в ту суматошную схватку как нельзя вовремя. На пути мне попался русский истребитель «Рата» («Крыса» – так немцы назвали еще в ходе боев в Испании истребитель И-16, в 1941–1942 гг. устаревший и тихоходный (470 км/ч) против 560 км/ч у Ме-109Е и 630 км/ч у Me-109F. – Ред.) с двумя звездами на крыльях. Русский летчик увидел меня, ушел в переднее пике и попытался выйти из боя, пройдя на низкой высоте. Похоже, что им овладел страх. Он летел на высоте двух метров над поверхностью земли по прямой линии и даже не думал защищаться. Моя машина дрогнула от отдачи после пулеметной очереди. Из бензобака русского истребителя взвился столб дыма; через несколько мгновений машина взорвалась и перевернулась на земле. За ней потянулся длинный след выжженной огнем степи.

Я развернулся и полетел обратно к Сталинграду. Вдруг я увидел, как в нескольких сотнях метрах левее русские штурмовики атакуют с низкой высоты немецкие танки. В 400 или 500 метрах за ними следовали истребители сопровождения. То, что я сделал, увидев все это, было чистым безумием: я спикировал под самым носом у вражеских истребителей, произведя тем самым обмен высоты на скорость. Меня подстегивал азарт, я совершенно не боялся. По крутой траектории я пристроился в хвост Ил-2. Передо мной мелькнул силуэт русского самолета. Первые разрывы моих же попаданий ослепили меня: из двигателя моего противника брызнуло горячее масло, которое тонкой струйкой потекло от одного края моей машины к другому. Теперь мне ничего не было видно из кабины. Я попытался промыть стекло омывателем. То слабое мерцание, которого я смог в результате добиться, позволило мне пролететь над немецким танком и отвернуть от горящего Ил-2. Но мне пришлось отвлечь внимание на две-три секунды, и, когда я снова посмотрел в сторону русских истребителей, я увидел, как в каких-то 100 метрах позади меня их пушки выплевывают в мою сторону языки пламени. Что-то громко взорвалось, а потом я почувствовал тупой удар в ногу. Я вцепился в ручку управления своего «Мессершмитта» и заставил его резко взмыть вверх. Русский был потрясен таким маневром. Я снова ринулся в атаку, до русского снова было 90, 80, 60, 40 метров, но мои пушки молчали. Русский вывел из строя электрооборудование на моем самолете. Я повернул на запад и стал тянуть к Дону, к линии наступающих немецких войск. Линия фронта? Я увидел перед собой лишь широкую песчаную полосу над вытоптанной степной травой. Впереди не было никаких признаков присутствия человека. Но ведь здесь обязательно должны были пройти колонны снабжения наших войск. Вдруг по моему самолету заработал пулемет.

Рядом, на пулеметной позиции, суетились фигурки в коричневом. Все теперь было понятно: немецкие танки еще не успели выйти к Волге или их просто отбросили оттуда. (Уже упоминалось выше: немцы (14-й танковый корпус) вышли к Волге 23 августа севернее Сталинграда. – Ред.)


В моей палатке на краю летного поля доктор вынул из моего тела добрый десяток осколков разрывных пуль. Продолжая неторопливо работать, он одновременно выслушивал мой рассказ.

– Да, – кивнул он, – наши танки оттеснили от Волги; это были просто тыловые колонны, которые сопровождали несколько танков. Я покажу тебе схему того боя, там же есть последние данные о положении на фронте. На юге практически ничего не изменилось. Мы пока не взяли высоты Сарепта. До Волги по-прежнему остается примерно сорок километров.

– А как идут дела на Кавказе?

– Там тоже мы практически не смогли продвинуться. Русские стали сопротивляться гораздо отчаяннее, чем раньше. Части люфтваффе также получили усиление.

– Похоже, на этот раз зима для русских начнется в августе!

– Не торопись! – улыбнулся доктор. – Одна из наших ударных армий уже отправилась на Ленинград (имеется в виду 11-я армия фельдмаршала Манштейна, которая после взятия Севастополя, отдыха и пополнения (потери были тяжелыми) была отправлена под Ленинград. – Ред.). После взятия Сталинграда и Баку придет очередь Ленинграда. Мы отправляем туда весь 8-й воздушный корпус.

– И что, передовые части уже ушли?

– Что ты хочешь сказать этим «уже»?

– Ну, я думаю, что до весны еще много времени, а до этого, скорее всего, у нас не будет шансов.

Доктор разозлился:

– Не начинай все это снова! Ради бога, ну почему ты такой пессимист?

Он отложил в сторону ножницы и пинцет и постучал пальцем мне в грудь.

– Парень, счет в этой войне один – ноль в нашу пользу. Мы не можем проиграть, в самом худшем случае это будет ничья.

– Ты имеешь в виду ничью с точки зрения постороннего арбитра? Как это тебе удалось рассчитать? Или тебе прислали весточку из Владивостока с танковой колонной?

– Остановись. Ты устал. Прежде всего, я запрещаю тебе летать в течение недели. После того как с тобой и твоей машиной все будет в порядке, мы поговорим. А сейчас тебе нужен хороший сон!

28 августа 1942 г.

Сегодня я снова летал. Моя нога все еще в повязке, но она уже не болит. Дело шло к вечеру, и, когда мы на высоте примерно пять с половиной километров летели над Доном в районе Калача по направлению к Сталинграду, солнце светило нам в спину. В 60 метрах от меня вел свою машину молоденький унтер-офицер. Он только сегодня утром прибыл из Германии, и его глаза ярко горели энтузиазмом, когда ему в тот же день позволили совершить свой первый полет над территорией противника. Примерно на полпути к цели навстречу нам устремился русский истребитель, который летел на несколько сот метров выше нас. Он снизился позади нас и бросился в атаку. Мне редко приходилось видеть, чтобы русские истребители сами первыми атаковали нас. Тем более необычным было то, что это сделал один-единственный самолет. Пока мы круто поднимались вверх, чтобы занять позицию для атаки между противником и солнцем, я оглядывался вокруг в поисках его товарищей, но никого так и не увидел. Судя по тому, как бедняга неуклюже на медленной скорости стал карабкаться за нами, набирая высоту, у него совсем не было боевого опыта.

– Подожди-подожди, – пробормотал я про себя, – через несколько секунд ты уже зависнешь на своем парашюте, да и то только в том случае, если тебе повезет.

На таких высотах мы намного превосходили русских как в скорости, так и в маневре на вертикалях.

Но, как оказалось, я совсем недооценил того пилота. Этот парень, которому удалось ускользнуть после всех моих атак с помощью ни с чем не сравнимых акробатических приемов, который дважды или даже трижды умудрялся заходить мне прямо в лоб, так что нам приходилось молнией проскакивать друг мимо друга на расстоянии вытянутой руки и на скорости тысячи километров в час, явно был не новичком, а тертым калачом, который использовал свои знания и опыт с чувством спокойного превосходства.

В течение нескольких минут мы кружили друг около друга безрезультатно. Перехватив ручку управления обеими руками, я старался заставить свой «Мессершмитт» делать все более узкие круги, повторяя фигуры русского, который тот выписывал без всякого труда. Вновь и вновь под влиянием перегрузки кровь отливала у меня от головы, и я на мгновение терял сознание. И вот наконец я поймал его. Русский сделал отрыв слишком поздно и на мгновение оказался на линии моего прицела, всего в 20 метрах впереди меня. Зажигательные пули прошили его машину, и его самолет, перевернувшись вокруг своей оси, стал падать. Но русский снова обманывал меня. Снизившись на три километра, он попытался уйти на низкой высоте в сторону Сталинграда. Мы настигли его на скорости 600 километров в час и открыли по нему плотный огонь из наших пушек. Я предоставил возможность атаковать своему подчиненному унтер-офицеру. Он бросился на русского, как гончая на добычу, но промахнулся мимо самолета противника, который пытался уйти по широкой дуге, и вдруг оказался прямо перед носом кабины вражеской машины. Русский мгновенно увидел свой шанс. Он бросился за моим напарником, выстрелил и тут же сам стал жертвой моей последней внезапно оборвавшейся очереди. Его самолет будто притормозил в воздухе, упал, ударился о землю и взорвался.

Это был мой четвертый бой в тот день, который продолжался примерно десять минут. Я чувствовал резь в глазах, голова болела, ворот рубашки врезался в шею. С меня было довольно, я хотел домой. Но только теперь я вдруг заметил, почему русский решил пожертвовать собой. Примерно тридцать вражеских бомбардировщиков и шестьдесят истребителей уже находились в небе над Калачом; они собирались атаковать нашу базу. До нее им оставалось не более десяти минут полета. Когда мы вылетали с аэродрома базирования, на нем ровными рядами в тесном порядке выстроились примерно сорок самолетов Ju-52 («Юнкерс-52»), львиная доля нашей транспортной авиации, снабжавшей армию в районе Сталинграда. Достаточно было одной бомбе попасть между ними, и несколько наших дивизий лишатся средств тыловой поддержки. Где-то в течение четырех-пяти минут я выжимал из своей машины все, что мог, чтобы вклиниться в русский строй. Я немедленно отправлял по радио сигналы тревоги: «Внимание! Массированная атака на Тусов, массированная атака на Тусов! Всем самолетам покинуть аэродром!» Мне было уже видно, как, поднимая над Доном клубы пыли, взмывают в воздух «Мессершмитты». Мы бросились в самую гущу строя русских истребителей.



Бой тридцати немцев против девяноста русских продолжался примерно двадцать минут. Без боеприпасов я мало чем мог помочь своим товарищам, поэтому взял на себя задачу присматривать за новичком. Наконец русских оттеснили назад. Их бомбы упали где-то вдалеке, на полях. Потери русских были ужасны. Повсюду внизу полыхали обломки сбитых машин, а в небе висели парашюты с пытавшимися спастись пилотами. Наши «Мессершмитты» беспорядочно кружили в небе, ожидая своей очереди на посадку на базе.

Летчики собрались на КП эскадры и принялись обсуждать только что закончившийся бой. Тридцать пилотов с худыми загорелыми, напряженными лицами и развевающимися на ветру волосами стояли перед командиром, Принцем, как мы его звали между собой. Черты его лица на самом деле чем-то напоминали лица статуй средневековых принцев, которые часто можно видеть в соборах на Западе Европы. Сама группа представляла собой живописную картину на фоне кровавых отблесков заходящего солнца. Один был одет в кожу с ног до головы, как траппер на Диком Западе, другой – в меховых брюках и унтах, третий – с цветным шарфом и в вышитой украинской шапке. На первый взгляд все эти люди смотрелись несколько распущенными. Но это только если не замечать упоения недавним боем на их мальчишеских лицах и не знать, что этой пестрой компании только что удалось совершить.

Нам точно удалось сбить сорок вражеских машин, и ни одному Ил-2 не довелось возвратиться на свой аэродром. Я попытался представить себе ту же картину среди русских. Часто ли у них случается так, что из боя не возвращается целая эскадра? И все же их с каждым днем становится все больше, и летают они все лучше. Как им это удается с таким уровнем потерь – для меня до сих пор остается загадкой. Еще большей тайной это кажется после того, как ты увидишь пленных русских пилотов, у которых, как правило, бывают тупые примитивные лица. Как писал в своей книге Геббельс, «русские слишком тупы, чтобы бежать с поля боя». Все мы, фронтовики, воспринимали эту фразу как оскорбление. Но откуда эта страна берет силу, которая растет с каждым днем войны, я так и не мог понять. Все это похоже на сказку о суровом гиганте-герое, который черпает свою непобедимую мощь у самой земли.


Вечером наш старый командир эскадры Лютцов нас покинул. Его назначили командующим силами истребительной авиации на Восточном фронте. Всего несколько недель назад я летел вслед за ним на истребителе-бомбардировщике во время атаки с малой высоты аэродрома города Липецка, севернее Воронежа. После приземления я спросил у него:

– Не кажется ли вам странной манера таким образом отплатить за гостеприимство?

Он был здесь, в Липецке, в те времена, когда летчики рейхсвера тренировались в Советском Союзе. Именно там многие наши старейшие прославленные летчики-истребители учились летать. Лютцов тогда лишь пожал плечами и ничего не ответил.

К тому времени наше наступление на Воронеж неожиданно было свернуто (остановлено контрударами Красной армии. – Ред.), и все силы были перенацелены на Кавказ. Лютцов называл это еще одной блестящей идеей нашего фюрера. Но когда нам вдруг поступил приказ вновь развернуться, на этот раз на Сталинград, и нашу сухопутную группировку поспешно разделили на три части (видимо, все же на две части: 9 июля группа армий «Юг» была преобразована в группу армий «А», наступавшую на Кавказ, и группу армий «Б», наступавшую на Сталинград. – Ред.), он перестал отзываться о тех решениях как о продиктованных озарением гения. И вот теперь четверть из нас должны отправиться к Ленинграду. В прощальной речи Лютцова зазвучали уже совсем другие нотки:

– Господа, полеты для развлечения, состязания в том, кто собьет больше вражеских самолетов, необходимо прекратить. Положение Германии со всех точек зрения сейчас можно назвать критическим, а состояние наших военно-воздушных сил просто катастрофическое. На будущий год можно ожидать мощнейших воздушных ударов с Запада. А там у нас всего две истребительные эскадры. Каждая машина, каждая капля горючего, каждый летный час представляют собой огромную ценность. То, как неосмотрительно мы ведем себя на земле, является безответственным, а в воздухе – безответственным вдвойне. Каждый выстрел при отсутствии достойных целей в небе следует направить на то, чтобы помочь нашей пехоте. Каждый имеющийся у нас бомбардировщик следует использовать постоянно и с максимальной эффективностью.

Впервые наш командир не повторял нам с готовностью то, о чем заранее трубила официальная пропаганда. Он был прав, говоря о наших полетах для развлечения, рассказывая об общем положении. Но никто не был готов понять его. Офицеры ворчали:

– Атаки на позиции русских на малых высотах? Да он сумасшедший! Одно попадание в двигатель – и можно считать, что русские изжарили тебя живьем. Легко ему говорить все это теперь, когда сам он больше не летает! Он разглагольствует о незаменимости наших машин, об ударах по территории Германии и в то же время готов с легкостью пожертвовать нами, лишь бы поднять моральный дух пехотинцев. Нужно прекратить гоняться сразу за пятью зайцами, если у нас недостаточно войск.

Конечно, и в этих аргументах была своя правда. Удары по целям с малых высот, если они не носят массированного характера, несут в себе несоизмеримый с результатами риск. Но является ли это оправданием для того, чтобы возвращаться на базу с нетронутым боекомплектом, если ты не сумел найти цели в воздухе. Я давно уже взял за практику в таких случаях атаковать транспортные средства в тылу у русских. Помимо прочего, это дает неоценимый опыт стрельбы по цели для новичков. Но в целом проблема оказалась неразрешимой. Мы действительно гонялись сразу за пятью зайцами: Сталинград, Ленинград, Баку, Эль-Аламейн и задачи ПВО на Западе. (Первые три «зайца» надо считать одним, но «очень большим» – на советско-германском фронте в 1942 г. сражалась подавляющая часть боевой авиации Германии, например, на 1 мая 1942 г. 2815 боевых самолетов (с союзниками Германии 3395). В то же время в Северной Африке в мае 1942 г. было 260 немецких и 340 итальянских самолетов (а также 210 немецких самолетов в Греции, в том числе на о. Крит, и на Сицилии 115 немецких самолетов. – Ред.) Но Лютцов, по крайней мере, попытался рассеять туман иллюзий, застилавший в то время головы большинства из нас.

30 августа 1942 г.

Майор Эвальд, командир моей эскадрильи и старший в нашей группе, подал сигнал к старту. Две машины, похожие на газелей, побежали по взлетной полосе. Сделав по длинному пружинистому прыжку, они оторвались от земли и понеслись в небо. Под крыльями моего «Мессершмитта» далеко торчат стволы двух новейших пушек. Интересно, на что они способны.

Мы летели в сторону Дона. Севернее, на левом фланге 6-й армии, русские предпринимали отчаянные атаки. Однако при этом им очень не хватало тактической мобильности. Перед тонкими линиями обороны немецких войск, подобно скошенной траве, падали один за другим полки противника. Войска русских, похоже, были полностью деморализованы. Допросы бесчисленных дезертиров рисовали жуткую картину того, в каком состоянии пребывала Красная армия. (В июле – августе Красная армия, ведя тяжелые бои, сковала и блокировала наступательные действия врага. К северу от Сталинграда в конце августа были захвачены плацдармы на южном (правом) берегу Дона, позже сыгравшие решающую роль в операции на окружение немцев под Сталинградом в конце ноября. Про «бесчисленных дезертиров» нашему летчику, видимо, рассказали нацистские политработники. В плен попадало сравнительно немного, защитники города сражались действительно насмерть – есть масса свидетельств не летчиков, а германских танкистов и пехотинцев, которые несли в наземных боях огромные потери. – Ред.) Были созданы целые штрафные дивизии (этого не было. Были штрафные батальоны. – Ред.), которые, как говорилось в захваченном нами приказе, копировали немецкие штрафные батальоны, и это было сделано по прямому приказу Сталина. Тот приказ, объяснявший необходимость принятия таких мер, звучал примерно так:

«Многие миллионы наших братьев и сестер уже испытывают страдания под германским игом. Жизненно важные для нас территории нашего Отечества попали в руки немецко-фашистских захватчиков. Дальнейшее отступление может опасно истощить силы нашей любимой матери-Родины. Поэтому нам необходимо отказаться от преступной мысли, что самый надежный путь к истреблению врага состоит в том, чтобы заманивать его дальше и дальше в глубь нашей страны и отступать до Урала. Такая позиция является малодушной и преступной, она характерна для трусов и паникеров. Враг не так силен! Товарищи, время отступлений прошло! Не отдадим ни пяди родной земли врагу! Тот, кто думает об отступлении, – предатель. Смерть немецким захватчикам!» (Приказ № 227 Главного политического управления РККА 29 июля 1942 г. (под лозунгом «Ни шагу назад!») звучал по-другому: «Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа…

После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, намного меньше и людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить нашу Родину.

Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

Из этого следует, что пора кончать отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови, защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев, – это значит обеспечить за нами победу…

…Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования…». – Ред.)

Вместе с захваченным документом, который предполагалось зачитывать перед войсками как свидетельство неминуемой катастрофы Советского Союза (?! – Ред.), мы получили приказ перерезать коммуникации между Сталинградом и Калачом, на территории, простиравшейся между северным и южным флангами клещей, которые нацелились и уже успели охватить Сталинград. С этой целью, как сказал наш командир, в район Сталинграда отовсюду должны были подтянуть все имевшиеся в нашем распоряжении танки и бронетранспортеры, примерно семьдесят машин.

– Наверное, сто семьдесят или семьсот? – попытался я поправить его, решив, что он ошибся в цифре.

– Не перебивайте! – оборвал он меня. – Я умею читать!

– Я прошу великодушно простить меня, командир, – ответил я, – но я не могу представить, что сейчас, в самый напряженный момент всей кампании этого года, на пике операции под Сталинградом и на Волге, в нашем распоряжении имеется всего семьдесят танков и бронетранспортеров. Вероятно, что-то перепутали связисты, когда передавали этот документ. (Автор действительно что-то напутал. 23 августа с плацдарма на восточном (левом) берегу Дона нанесли удар 250–300 немецких танков. Основная их часть прорвалась к Волге севернее Сталинграда, меньшая часть поддерживала 51-й армейский корпус, действительно перерезавший пути от Калача-на-Дону к Сталинграду. Видимо, это и есть «70 танков» автора. А были еще танки 4-й танковой армии, наносившей в конце августа удар по Сталинграду с юга. – Ред.)

Но после наведения дополнительных справок подтвердилось, что цифра была правильной. В конце июня 1942 года немецкие танковые дивизии получили приказ идти в наступление при значительном некомплекте боеготовых танков. К тому же те огромные переходы, которые пришлось совершать немецким войскам, преследовавшим поспешно отступавшего противника, и, что еще более усугубило положение, поспешно принимаемые Гитлером решения о переброске соединений сначала из-под Воронежа в нижнее течение Дона, а затем снова к большой излучине Дона, сильно ослабили наши танковые войска. Помимо всего прочего, нам не хватало воздушных фильтров для танков и самолетов. Эти детали очень быстро выходили из строя в условиях песчаной местности в степях и пустыне. Все выпускаемые нашей промышленностью фильтры отправлялись в район Эль-Аламейна. Как результат количество выхода двигателей из строя достигло катастрофических величин.

Для истребительной авиации это означало, что из сорока двух машин нашей авиагруппы в состоянии боеготовности редко было больше десяти самолетов. Истребительная авиация Германии вступила в войну, имея в своем составе всего семь авиаэскадр неполного состава. И даже сейчас она насчитывала чуть больше чем одиннадцать полностью укомплектованных эскадр. Штатная численность эскадры составляла 132 самолета, а это означало, что территорию Германии на Европейском театре с его протяженностью несколько тысяч километров прикрывали в лучшем случае пять сотен истребителей. В то же время, по данным авиационной разведки, весной 1942 года только на южном побережье Англии противник сосредоточил более 2 тысяч истребителей.

Итак, мы летели над Сталинградом. Громкие крики в моих наушниках говорили о том, что где-то неподалеку снова идет воздушный бой. Я внимательно изучал обстановку вокруг. Флаги со свастикой, оставшиеся позади внизу, свидетельствовали о том, что мы успели перелететь через фронт. Русские аэродромы были совсем рядом, всего в 15–20 километрах, за другим берегом Волги. И вот русские пилоты мчатся сквозь облака прямо на нас. Один из них, казалось, потерял своих товарищей, и его самолет оказался прямо перед нами. Майору Эвальду оставалось лишь слегка довернуть машину, чтобы выбрать более удобную для стрельбы позицию. Он выстрелил, и белый след, потянувшийся за самолетом русского, ясно показал, что машина получила попадание в двигатель. Но Эвальд уже был далеко от ЛаГГа, поэтому мне пришлось, в свою очередь, тоже доворачивать машину, чтобы завершить его работу выстрелами трех своих пушек. Майор вопил по радио: «Оставь его, я сам займусь им!» – «Прошу вас, майор!» – ответил я, и это прозвучало иронично, так как обычно в бою мы не называли друг друга по званию. Но майор уже не в первый раз пытался так шутить со мной и не впервые опаздывал. Прежде чем его самолет снова вышел на позицию для открытия огня, русский успел приземлиться на брюхо, а облачка разрывов зенитных снарядов вокруг нас говорили о том, что он выбрал неплохое место для посадки. Но у майора Эвальда, видно, было другое мнение на этот счет: «Айнзидель, у тебя три пушки, постарайся зажечь его!» Аварийная посадка вражеского ЛаГГа на брюхо на собственной территории не позволяла майору увеличить свой личный счет, если только машину не удастся уничтожить на земле. Даже без его приказа я уже собирался атаковать приземлившийся русский самолет. Но, раздосадованный тем, что меня вынуждают совершить столь нежелательный эксперимент за 70 километров от фронта, я не удержался и спросил: «А почему бы вам не попробовать сделать это самому, командир?»

Потом я выстрелил. Под огнем моих пушек ЛаГГ на земле загорелся и развалился на части. Я снова потянул на себя ручку набора высоты. К югу от Сталинграда, там, где Волга делает резкую петлю на юго-восток, с воем летели похожие на рой раздраженных пчел двадцать или тридцать советских истребителей «Рата» и даже самолеты еще более устаревших моделей. Мы так и не смогли обнаружить, что же они защищают там, внизу, на земле, поскольку русские были признанными мастерами камуфляжа. Поэтому для нас не было никакого смысла атаковать этих беспокойных насекомых. Они летели слишком низко под прикрытием огня легких зенитных орудий, к тому же были слишком юркими для наших скоростных машин. Степень риска намного превышала возможную выгоду. Но поскольку мы не нашли других противников в небе, то все же нам пришлось несколько раз атаковать тот рой внизу.



Русские летели даже ниже, чем я думал, на уровне скалистого берега Волги, пикировали и делали петли вокруг нас. Потом они развернулись и направили свои самолеты нам прямо в лоб. Перед нами тут же засверкали огоньки пулеметных очередей, и мы чуть не столкнулись с моим противником. После очередной такой дуэли я направил свой «Мессершмитт» вслед за одной из «Рат», из покрытых тканью крыльев которой мои выстрелы уже выбили довольно крупные куски. И тут я вдруг почувствовал запах какой-то гари, исходивший со стороны винта. С правой стороны радиатора охлаждения потянулась струйка жидкости. Видно, его повредил попавший туда снаряд. Я потянулся туда, где должен был находиться выключатель, но на моей машине старой модификации его не было предусмотрено. В полете на высоте примерно 600 метров я едва сумел преодолеть высоту Сарепта. Из двигателя хлестали горячее масло и дым, поршни стучали все сильнее, и вот, наконец, громко лязгнув, винт машины застопорился.

Я попытался дотянуть до линии фронта. Мимо одна за другой пролетали миниатюрные машинки русских. Их выстрелы, как горох по крыше, застучали по стальному хвосту моего самолета. Я наклонил голову и терзал рукоятку управления, пытаясь уйти с линии огня. Каждое такое движение означало очередную потерю высоты. Вот по крыльям ударили зенитные снаряды. Отвалилась левая пушка. Машина падала. Ценой неимоверных усилий мне в последний раз удалось выправить самолет и даже набрать немного высоты, но потом он вдруг ударился о землю, подпрыгнул на мгновение, а затем окончательно рухнул вниз, покатился по земле и, наконец, замер в ужасающей тишине.


Я дважды ударился головой о приборную панель. Полуоглушенный, я все же сумел сдвинуть назад фонарь кабины, который плотно заклинило, и спрыгнул на землю. Примерно в 40 метрах от меня лежали разбросанные в форме подковы останки русского самолета. С запада, в сторону заходившего солнца, через степь перемещалась какая-то часть в плотном строю, очевидно пехотная. Со стороны русского запасного аэродрома, на краю которого я умудрился совершить посадку, в меня начали стрелять. Потом показались солдаты, которые быстро бежали в мою сторону. Я поднял руки.

Это был тот самый решающий момент, который мы часто и очень ясно рисуем себе в воображении и которого так боимся.

С поднятыми руками я дожидался русских. Мой взгляд был прикован к западу, туда, где солнце приближалось к горизонту. Там всего в пятнадцати минутах полета на родном аэродроме меня ждали товарищи. Но теперь все это осталось позади. Я остался один, и неизвестно, что ожидало меня впереди. Я посмотрел вниз на свою кожаную летную куртку, испачканную маслом, стоптанные сапоги и пилотские перчатки. Наконец мне удалось расстегнуть ремень с кобурой пистолета, и я вручил его первому же подошедшему русскому. Потом я снова поднял руки. Не говоря ни слова, русский опустошил мои карманы: носовой платок, сигареты, бумажник, перчатки, – похоже, ему пригодится все это. В это время к нам подъехала машина, из которой выбрался офицер в летных меховых унтах. Он протянул в мою сторону рукой.

– Товарищ, – произнес офицер с раскатистым «р» и добавил еще несколько слов.

Мне наконец позволили опустить руки. Испытывая чувство глубокого облегчения, я пожал протянутую руку.

Взглядом специалиста он посмотрел на мой самолет, который одиноко стоял на песке, с погнутыми крыльями, помятым фюзеляжем и переплетенными лопастями пропеллера. Когда он увидел маленькие белые полосы на фюзеляже, советские кокарды и красные звезды, то издал возглас удивления. Летчик быстро пересчитал все эти символы: десять, двадцать, тридцать, тридцать пять, потом медленно кивнул и, показав на пальцах число «двадцать два», ткнул себя в золотую звезду на груди и что-то сказал по-русски. Я сначала не понял его слов, но он повторил:

– Я – Герой Советского Союза!

Я тогда не понял, что это название государственной награды, которую выдавали за особые заслуги, и лишь с трудом сумел удержаться от улыбки. Но он, похоже, принял это как знак признания и гордо и с удовольствием засмеялся.

В это время сюда же подкатил грузовик, кузов которого был полон русскими летчиками. Со сжатыми кулаками они посыпались оттуда и бросились в мою сторону. Один из них, великан, спрыгнув на землю, попытался отправить меня в нокаут ударом, который, наверное, мог стоить мне нескольких зубов. Но я сумел уклониться, и парень под воздействием ускорения, которое сам же себе и придал, перелетел через меня и упал прямо на руки Героя, который ухватил его за лацканы мундира, подтолкнул в сторону и сделал внушение в выражениях, что, должно быть, часто использовались в прусских казармах.

Мне пришлось выдержать еще несколько ударов и тычков, прежде чем возбуждение вновь прибывших несколько улеглось и их интересы сместились в сторону «профессиональных» материй. Почему я совершил вынужденную посадку? Сколько самолетов я сбил? Какими наградами я был отмечен? Женат ли я и где мой дом? Все эти вопросы задавали на ломаном немецком языке с удивленными смешками и детским любопытством. Наконец, командир группы отдал приказ всем расходиться, и меня отвели на командный пункт, расположенный на краю аэродрома. Здесь в землянке, в которую вели двадцать три ступени, начался первый допрос.

– Имя и звание? – Командир с Золотой Звездой Героя СССР сам задал первый вопрос.

Я заколебался. Мой китель остался в штабе, а на кожаной куртке не было знаков различия, ничего такого, что помогло бы установить мою личность. Я подумал, не будет ли лучше, если я попытаюсь утаить свое звание и титул. Но должно быть, из чувства упрямства и гордости я сказал ему правду. Я сказал, что девичьей фамилией моей матери была Бисмарк – графиня Бисмарк.

Офицер подпрыгнул и вскричал:

– Бисмарк! Бисмарк! Рейхсканцлер! Вы что, сын того Бисмарка?

Я терпеливо объяснил, что являюсь всего лишь правнуком. Офицер вышел в соседнее помещение, и я слышал, как он разговаривает с кем-то по телефону, повторяя слово «Бисмарк». Затем наступила пауза, и я стал ждать развития событий. На скамейке напротив меня развалился летчик, который смотрел на меня, не отрывая взгляда. Потом он вдруг вскочил, схватил мою левую руку и поднес ее к своему лицу, будто собирался поцеловать. Его внимание привлекло кольцо-печатка. Он быстро стянул кольцо с моей руки и положил себе в карман брюк, где уже лежали мои наручные часы. Сделав угрожающий жест, он приказал мне не упоминать об этом небольшом инциденте и вышел вон.

После допроса меня сразу же увезли с аэродрома. С крепко связанными руками меня посадили в машину. Всю дорогу рядом со мной сидел офицер с пистолетом в руке. Мне удалось осторожно сдвинуть повязку, которой мне завязали глаза. Машина двигалась по степи вдоль берега Волги, потом мы въехали на пыльные улицы Сталинграда. Улицы города были пустынны, дымились черным дымом разрушенные здания. Через пустые провалы домов, где когда-то были окна, издалека были видны багровые отблески пламени. На зеленом островке земли между развалинами огромных бетонных зданий лежал казавшийся невредимым немецкий «Хейнкель-111». Я увидел на фюзеляже фигурку льва, эмблему моей эскадры, и подумал

о судьбе своих товарищей.

* * *

В углу мрачного кабинета меня поставили лицом к стене, где мне пришлось простоять несколько часов. Один из русских подвинул мне стул и предложил присесть, но его коллега тут же сбил меня с сиденья ударом кулака. Той же ночью меня допрашивали снова. Дом содрогался от рвущихся неподалеку авиабомб. Потом меня вывели на улицу, где стоял грузовик, около которого ждали несколько солдат.

– Ты офицер, и я офицер! Значит, мы товарищи! – проговорил один из них и похлопал меня по плечу. Явственный запах водки от него выдавал его состояние.

Та ночная поездка по улицам Сталинграда казалась мне бесконечной, в особенности после того, как русские стали совать мне под ребра свои автоматы, и на каждом ухабе со страхом ожидал случайной очереди. Так с охраной по бокам я ехал по темным переулкам. Следующее, что мне запомнилось, была железная койка с ячеистым матрасом в подвале большого жилого дома. Передо мной сидел все тот же офицер, от которого пахло водкой. По краям кровати рядом со мной расселись солдаты с узкими глазами монголов и казахов. Русские вели себя довольно дружелюбно. Двое из них могли объясняться на ломаном немецком. И вновь мне пришлось отвечать на бесчисленные вопросы о своей личной жизни и о Германии. Наши противники думали о нас примерно так же, как и мы о них. Постепенно разговор начал смещаться в сторону политических вопросов.

– Почему вы напали на нас? Что мы вам сделали? Что вам нужно в Сталинграде?

«Если бы я сам это знал», – подумал я про себя и ничего не ответил. Русские выдержали паузу, а затем снова стали задавать те же вопросы. Я понял, что уклониться от ответа не удастся.

– Мы, немцы, ничего не имеем против русских, – начал я осторожно. – В Германии никогда не испытывали вражды по отношению к России. Против Франции – да, наверное, и, возможно, против Англии, за прошлую войну, но никогда не против России.

– Но почему же тогда вы напали на нас и уничтожаете все вокруг?

От этого вопроса уйти не удалось.

– Я считаю, что то, что мы воюем друг с другом, – это катастрофа как для Германии, так и для России. Такая война может быть выгодна только англичанам и американцам. Это они своими маневрами подтолкнули Германию к этой авантюре.

Я высказался так только для того, чтобы разрядить обстановку. В конце концов, я не хотел говорить этим людям в лицо, что мы пришли, чтобы отнять у них землю и превратить в свою колонию. А им вряд ли понравилось бы, услышь они выражение «крестовый поход против большевизма».

Мои слова произвели поразительное впечатление. Я и не думал, что мне удастся попасть в тон тому, что вот уже несколько лет внушала людям официальная советская пропаганда.

Все эти русские были невысокого мнения об англичанах, в основном из-за задержки теми открытия второго фронта. Они кивали в знак согласия. На какое-то время я позабыл о положении, в котором находился.

Русский офицер первым нарушил сложившуюся атмосферу мира и согласия. Он явно хотел разрушить то благоприятное впечатление, которое сложилось у его подчиненных от моих слов, и не позволить им попасть во власть симпатий к «фашисту».

– Гитлер – капиталист, – пробубнил он монотонным голосом.

Его слова упали, как камень в спокойную воду. Все снова стали смотреть в мою сторону с выражением враждебного ожидания на лицах. Офицер наклонился ко мне, обдавая меня запахом водки:

– Ты должен сам сказать нам, каков ваш Гитлер! – Он держал меня за одежду и медленно раскачивал взад-вперед.

Я попытался улыбнуться и притвориться невозмутимым. Пусть уж они считают Гитлера капиталистом, если им так уж это нужно. Я злился, что мне предъявляют счет еще и за это.

– О! Гитлер! – заметил я миролюбивым тоном. – Может, он и капиталист, я не знаю, но, по-моему, это не так.

В комнате поднялся шум. Я получил удар кулаком, от которого опрокинулся на кровать. Офицер поднял пистолет (я отстраненно отметил, что от него пахнет немецкой смазкой) и с искаженным от ярости лицом направил его на меня.

Я закрыл глаза. Это конец, подумал я. Я не успел даже толком испугаться. Но комната вдруг опустела. Только в дверях остался солдат маленького роста монгольской внешности, с винтовкой с примкнутым штыком, которая была раза в два длиннее его роста. (Длина винтовки Мосина образца 1891/1930 г. без штыка 123 см, со штыком 166 см. – Ред.) Вид часового заставил меня улыбнуться. Я зашелся в приступе истерического, со слезами, хохота.

Я был не в силах остановиться до тех пор, пока часовой не направил мне в грудь штык и не приказал замолчать. На меня, подобно свинцовой плите, обрушилось чувство отчаянного одиночества и безнадежности. Мне представилось, как мои товарищи стоят на аэродроме и разговаривают обо мне. Видел ли майор, как я совершил вынужденную посадку? Знает ли он, что я остался жив? Что он расскажет моим родителям? Меня вновь охватил страх. Что будет с моей матерью, когда она узнает, что ее сын пропал без вести? Разумеется, все мои домашние будут думать, что русские замучили меня до смерти. Если бы я только мог послать им весточку надежды! Можно ли отправить письмо в Германию через какую-нибудь из нейтральных стран? Например, через фон Папена (посла Германии в Турции. – Ред.) в Анкаре? Я попытался сосредоточиться. Возможно, мне придется провести в плену годы, и все это время я буду сознавать, что моя мать до смерти беспокоится обо мне. Как долго может продлиться мое заключение? Я вспомнил, как в споре с нашим доктором заметил: «Если мы не возьмем к началу зимы Сталинград и Баку, то мы обязательно проиграем эту войну».

Но, независимо от того, будет это победа или поражение, как долго все это продлится? Над этим вопросом я не слишком задумывался раньше. «Если вдруг наступит мир», – иногда шутили мы. Для некоторых особенно рьяных пилотов-истребителей эта перспектива была не слишком приятной. Проклятье! Сейчас для меня все стало совсем другим. Что готовит мне плен? Сколько уже наших пленных у русских? И есть ли они вообще? Где находятся лагеря военнопленных? В Сибири? Не постигнет ли нас судьба «армии за колючей проволокой» и на этот раз? Или теперь все будет по-другому? Я задавал себе вопрос за вопросом, но не находил ответов.

31 августа 1942 г.

Меня снова вызвали на допрос. Все происходило в помещении в грязном бараке с замусоренным полом. Посередине сидели две фигуры свирепого вида, как изображают коммунистов в карикатурах в «Фёлькишер беобахтер» (немецкая газета. Перевод названия «Народный обозреватель». В 1920–1945 гг. печатный орган НСДАП. Тираж достигал 1,7 млн экз. (в 1944 г.). С февраля 1923 г. до конца (последний номер 30 апреля 1945 г.) выходила ежедневно. – Ред.). Фуражки были сдвинуты далеко на затылки, растрепанные волосы падали на лбы. Оба перекатывали сигареты из одного края рта в другой. Эти двое сплевывали прямо на пол шелуху семечек подсолнуха, пили водку, потрясали кулаками, потрясали пистолетами и дубинками, создавая при всем этом ужасный шум. Перекрикивая этот шум, они задавали мне вопросы. Когда я отказался назвать номер своей авиагруппы, они обрушились на меня с кулаками и били дубинками.

– Мы заставим тебя говорить, проклятая немецкая свинья!

Ту же фразу, только без определения «немецкая», мне довелось слышать от офицера гестапо в 1938 году, когда мне пришлось отвечать за то, что я руководил нелегальной молодежной группой. Правда, гестаповец добавлял еще: «Мы не станем больше нянчиться с тобой!»

Но похоже, этим двоим совсем не было нужды со мной нянчиться. С пленными здесь обращались как с закоренелыми преступниками. Отвечая на следующий вопрос, я постарался быть более осмотрительным и не отказываться напрямую давать показания. Я лгал, изворачивался, притворялся, что не понимаю вопросов. Таким образом, мне удалось выйти оттуда практически невредимым.

1 сентября 1942 г.

В сопровождении двух конвоиров меня вывезли из Сталинграда на пароме на другой берег Волги. В небольшой долине, под кустами и деревьями, хорошо замаскированные, скрывались советские тыловые колонны. Вокруг меня собралась толпа солдат и офицеров, и снова посыпались вопросы, к которым я уже успел привыкнуть, где переплелись желание поболтать, ненависть, любопытство и добродушная общительность. Один из офицеров вдруг бросился на меня и схватил меня за ворот. Я не понял, что он сказал своим товарищам, но ответом стал взрыв смеха. Мои конвоиры пытались протестовать, но они ничего не могли поделать. Под пронзительные крики и громкий смех меня поволокли в лес и поставили перед деревом. Напротив построился десяток человек с пистолетами. Боже мой, они собираются расстрелять меня! Первой моей мыслью было, что никто никогда не узнает о моей смерти. Я не знал, с чем бороться в первую очередь: со слезами или с ужасающим приступом тошноты. От обморока меня удерживала лишь надежда на то, что они могут промахнуться. Послышались крики, команда, треск нажимаемых курков, а потом мир вокруг меня взорвался.

Когда я пришел в себя, я все еще стоял, прислонившись к дереву. Я ничего не слышал, но видел грубые широкие лица громко смеявшихся людей. Наконец после нескольких грубых шлепков и тычков я пришел в себя. Я упал на землю, меня вырвало, я зарыдал и никак не мог остановиться. Русские стояли вокруг, совсем растерянные. Каждый хотел чем-то помочь мне. Один из них принес мне воды, другой протянул кусочек дыни, третий предложил мне сигарету, но мне ничего этого было не нужно. На меня навалилось чувство полного равнодушия. Я не мог даже ненавидеть этих людей.

Ближе к вечеру наш грузовик по понтонному мосту переправился через северный (левый. – Ред.) рукав Волги (Ахтубу) в поселок Средняя Ахтуба, над которым я много раз пролетал во время налетов с малых высот на близлежащий аэродром. Мы остановились на улице поселка, и один из моих сопровождающих исчез в здании, похожем на ферму. Он вернулся в сопровождении офицера, который принадлежал к ранее не известному мне в России типу: изящный молодой человек с тонкими чертами лица, чьи манеры и обмундирование делали честь и выпускнику военного колледжа где-нибудь на Западе, в отличие от большинства неряшливых русских (фронтовиков. – Ред.), с которыми мне пришлось иметь дело прежде. Этот человек говорил на немецком языке без акцента. Вежливо и корректно, почти дружелюбно он пригласил меня в дом. Комната, в которую он привел меня, была чистой. На столе стояла ваза с цветами. В комнате была аккуратно застеленная койка, еще один стол с бумагами на нем, два стула и портрет Ленина в рамке на стене.

Офицер раскрыл портсигар:

– Пожалуйста, угощайтесь. Вы ведь граф Айнзидель из 3-й авиагруппы истребительной эскадры «Удет», не так ли?

– Откуда вы знаете? – удивился я. – Я никому не упоминал о своей части.

– Ну, вы не первый офицер этой эскадры, с кем мне приходится беседовать. Ваши потери в небе над Сталинградом довольно высоки.

– Все зависит от того, как их рассматривать, – парировал я, – на каждый свой потерянный самолет мы сбиваем шестьдесят ваших.

Это было преувеличением. Такое соотношение в нашу пользу было только в 1941 году. К зиме оно упало до одного к тридцати, а в последние четыре месяца, после того как мы снова появились на фронте, оно вновь поднялось до одного к сорока. (Даже в катастрофическом 1941 г. боевые потери советской авиации составили 10 300 самолетов (общие 17 900). Немцы за первые полгода войны потеряли 5100 самолетов. – Ред.)

Русский отрицательно покачал головой:

– Вы и сами себе не верите. Если это действительно так, тогда почему у вас так мало истребителей над Сталинградом? Ваши цифры некорректны. Вы не можете сравнивать потери своих истребителей с нашими потерями всех типов самолетов. Тогда вам тоже следует считать немецкие потери в бомбардировщиках, штурмовиках и транспортных самолетах.

Конечно, его доводы были справедливыми. Но почему я должен был соглашаться с этим?

– Итак, почему у вас, немцев, так мало истребителей в районе Сталинграда? – настаивал мой собеседник.

– Мало или много, – не думаете ли вы, что я стану снабжать вас этой информацией?

– О, мне совсем не нужна от вас информация военного характера.

Он порылся в своих бумагах и зачитал мне номера частей и подразделений авиации в районе Сталинграда и назвал их примерный боевой состав. Всего чуть больше ста машин.

Он засмеялся:

– Сначала я не мог поверить этим цифрам. Но ваши пленные подтверждали эти данные снова и снова.

– Да, в отношении допроса пленных вы не щепетильны: ни перед чем не останавливаетесь, а ведь есть черта, которую переступать нельзя.

– Вас, должно быть, били? Да, такое случается. Но большинство ваших коллег настолько напуганы тем, что их просто расстреляют в спину, как это описывает Геббельс, что они рассказывают обо всем, даже не дожидаясь вопросов. И вообще вряд ли немцам стоит ссылаться на международные нормы.

Какое-то время офицер молчал.

– Мы обсудим это позже. Давайте вновь вернемся к цифре в сто истребителей. Это ведь мало, вы согласны со мной?

– Очевидно, этого достаточно, – ответил я, глядя в раскрытое окно, через которое доносился шум моторов, треск пулеметных очередей, раскаты выстрелов легких зенитных орудий – свидетельство того, что в сумеречном небе над Средней Ахтубой происходило очередное воздушное сражение. – Над нашими авиабазами в восьмидесяти – девяноста километрах от линии фронта такое не случается. Недавно примерно девяносто ваших самолетов направились на наш аэродром, им удалось пролететь за линией фронта всего около двадцати километров, и ни одна бомба не поразила цель. А вы потеряли сорок бомбардировщиков и истребителей.

Русский жестами приказал мне замолчать.

– Ваши донесения лгут, – заявил он.

– А в какой армии не лгут? – парировал я. – Но мне пришлось самому принять участие в том бою, и он был не единственным.

– Давайте не будем ссориться по этому поводу, просто ответьте мне на один вопрос: как вы считаете, Германия выигрывает эту войну? Подумайте над этим, и мы поговорим об этом завтра.

После этих слов я в сопровождении конвоиров был выведен из помещения.


В ту ночь моим пристанищем была разрушенная овчарня без крыши и дверей, всего четыре полуразрушенных закопченных стены на небольшом пятачке земли при полном отсутствии пола.

В степи сентябрьские ночи довольно холодны, но мне не позволяли даже двигаться, чтобы хоть как-то согреться. Как только я начинал шевелиться, охранники замахивались на меня прикладами винтовок. Я почувствовал, что меня лихорадит. Кожа горела и чесалась, последствия укола от столбняка, который мне сделали после осколочного ранения. Прежде мне довелось провести на открытом воздухе сотни ночей, в том числе одну на северном фланге фронта в Писпале (в Южной Финляндии. – Ред.), при температуре 14 градусов по Фаренгейту (минус 10 по Цельсию) и пару недель в гористой Лапландии (на севере Финляндии), в мокрой одежде и одолеваемому полчищами комаров. Когда мне было одиннадцать лет, меня послали в поход на ночь за 20 километров через горный лес, без карты и фонаря, почти умиравшего от страха при звуке собственных шагов. Но все те ночи были просто раем в сравнении с этой.

Казалось, в меня проникал холод со всей Вселенной, поступавший прямо из неведомых далей черного небосвода, а звезды смотрели на меня строго и отчужденно. «Звездные небеса надо мной, а моральные нормы находятся внутри меня», – мои губы непроизвольно прошептали известную фразу Канта. Потом я уткнулся взглядом в звезды. Мои зубы стучали от холода, я с ума сходил от голода, тело горело, и болела каждая косточка. В голове лихорадочно проносились мысли. Что это был за молодой офицер? Он из тех людей, кого хотелось бы иметь в числе друзей. Много ли таких у Советов? Я на самом деле надеялся на продолжение нашей беседы. Но что я ему скажу? Разумеется, каждый солдат верит в свое дело и свою победу, это естественно. Или, по крайней мере, показывает это в беседе с противником. Большинство моих товарищей верили искренне. А я? И если я в чем-то сомневался, стоило ли признаваться в этом? Может, русские подумают, что я просто пытаюсь переметнуться на сторону тех, за кем правда? Мне хотелось услышать, какие ответы на все эти вопросы даст мой новый знакомый, который, несомненно, принадлежал к советской элите. Сам я не знал, как на них ответить. К черту все уставы. Я попал в положение, которое невозможно было заранее предвидеть. Буду разговаривать так, как того потребует ситуация.

Я вдруг представил перед собой ряд пистолетных стволов, грубые пустые лица, на которых читалась радость от того, что в их власти находится беззащитная жертва, искаженные гримасой рты за нацеленным в меня оружием, кулаки и дубинки допрашивавших меня комиссаров.

Когда все это кончится? И чем все это кончится? Если бы только у меня была возможность отправить письмо! Если бы эти чертовы звезды надо мной могли мне помочь в этом! Неожиданно я представил, как весь этот огромный земной шар, на поверхности которого я лежал, дрожа от холода, бесчувственной глыбой мчится вперед сквозь ночную тьму. Я подпрыгнул. Пусть часовые избивают меня. Мне нужно двигаться, чтобы согреться, чтобы начать думать о чем-то другом, иначе я просто больше не выдержу.

Часовые тут же оказались рядом. Они что-то выкрикивали и угрожали мне прикладами винтовок и штыками. Я тоже начал кричать, поднял руки, вскочил на ноги и заскакал на месте, как сумасшедший. После этого меня оставили в покое. Часовые молча стояли в проеме двери и с подозрением наблюдали за моими ночными танцами.

2 сентября 1942 г.

Вместе с рассветным солнцем пришло тепло, желание жить дальше и освежающий сон. Моя беседа с молодым лейтенантом была продолжена только во второй половине дня.

– Итак, – начал он, – что вы думаете об этой войне? Победит ли Германия? Является ли эта война справедливой?

Я задумался, стараясь поточнее сформулировать ответ.

– Скорее всего, вы уже много раз думали об этой войне. Человек, подобный вам, не может провести на фронте годы и ни разу так и не задуматься о смысле и целях борьбы.

– Цель этой войны – дать Германии место среди других народов в соответствии с ее размерами, количеством населения и достижениями, – наконец ответил я.

– Является ли война единственным средством достижения всего этого?

– Конечно.

– Вы считаете, что у Германии не было другого выбора, кроме как развязать войну, напасть на другие страны, оккупировать их и поработить всю Европу, – все это для того, чтобы занять подобающее место в мире? Вы на самом деле полагаете, что миссия Германии состоит в развязывании войн?

– Нет, конечно, я так не думаю…

Я перечислил факторы, которые, по моему мнению, привели Германию к созданию Третьего рейха и к войне: отказ в ее претензиях на равные с другими народами права, продемонстрированный Версальским договором, безработицу, долги, избыточное население, а также неспособность веймарского режима справиться с этими проблемами.

После того как я закончил, он спросил:

– Не думали ли вы когда-нибудь о том, что, например, в Америке, которой никто не навязывал условий Версальского договора, где плотность населения намного ниже, где с ее неисчерпаемыми ресурсами и зарубежными рынками, все же пережили периоды такого же жестокого кризиса, как и в Германии? Там почти настолько же сократилось производство и выросла безработица, как и у вас. Но разве американцы после этого привели к власти Гитлера и развязали войну?

– Нет, – признал я. – Но перечисленные вами факторы дали им более значительные возможности для преодоления кризиса в своей стране.

– То есть вы полагаете, что война была неизбежна и даже необходима?

– Я не могу сказать, была ли она неизбежна и необходима. В конце концов, я не экономист и не политик. Но факты, которые я перечислил, объясняют, почему она началась.

– То есть вы ведете справедливую войну? Вы справедливо захватили советскую территорию? Вы имели право бомбить Сталинград, Воронеж, Роттердам, Белград и Лондон? Вы справедливо убивали евреев, поляков, украинцев, французов, югославов? Или?..

– Нет. Война – это одно, а убийства – совсем другое.

– Вы офицер?

– Да.

– Летчик-истребитель?

– Да.

– Вы участвовали в боях?

– Участвовал.

– Сколько самолетов противника вы сбили лично?

– Тридцать пять.

– Ради чего?

Наверное, я мог бы сказать тогда: «Ради Германии». Но я не смог выдавить из себя этих слов. Я слишком устал. Даже не устал, я почувствовал, что для меня просто невозможно выговорить эту фразу. Но про себя я тогда продолжил начатый с русским разговор. Ради Гиммлера или Лея? Или, может быть, ради Геринга в его синем шелковом наряде и десятками красных сапог с золотыми шпорами, чтобы их делали из русской кожи? Ради пожара в Рейхстаге? Ради дня 30 июня (1934 г. – Ред.), концентрационных лагерей, гестапо и вождей партии? А может быть, ради депортации евреев и уничтожения заложников? Для чего? Я не мог ответить, и мне вдруг стало понятно, что я никогда не знал ответа на этот вопрос. В 1933 году мне было двенадцать лет. В детстве я много раз слышал у нас дома разговоры о «тысячелетнем рейхе», отчего, впрочем, я не почувствовал большего уважения к его «великим вождям». Конфликт между движением «свободной молодежи» и «молодежью Гитлера», мой врожденный критицизм заставили меня принять сторону противника, они породили во мне первое неприятие нацистского режима.

И все же война как приключение и война как политическое событие означали для меня разные вещи. Но я никогда не задумывался над этими двумя понятиями одновременно. Но как я мог объяснить все это тому офицеру, что находился сейчас передо мной?

Русский молча смотрел на меня, но я избегал смотреть ему в глаза. И тогда он сам нарушил молчание:

– Итак, вам нечего мне ответить. Но как вы думаете, вы выиграете эту войну?

– Боюсь, что нет.

– Под этим «боюсь» следует понимать, что вам все-таки хотелось бы победить?

– Проигранная война не несет ничего хорошего любой стране.

– А как вы думаете, что хорошего принесет другим странам то, что Гитлер победит в войне?

Я пожал плечами. Меня вдруг стал тяготить весь этот разговор. Что этому человеку было нужно от меня на самом деле? Война есть война; войны всегда были и всегда будут; справедливые или несправедливые, они могли закончиться хорошо или плохо. Немцы сражаются за Германию, русские – за Россию, англичане – за свою империю. Мне никогда не приходило в голову спрашивать пленных летчиков-англичан, за что и почему они воюют. Мы пили с ними виски, а по вечерам устраивали с другими английскими летчиками гонки вокруг их аэродромов. И они, и мы были солдатами, злейшими врагами в небе, но товарищами на земле. Мы уважали друг друга и принимали это как должное. Почему там все было не так? Русский задал мне еще несколько вопросов. Но я перестал отвечать на них. Тогда он приказал увести меня. Он сделал это очень вежливо, никак не меняя выражения лица, никак не показав своего триумфа. Но я чувствовал, что он был удовлетворен разговором. Я вернулся в свои четыре стены, униженный и расстроенный, злясь на самого себя, на нацистов, на войну и на русских.


Ночь снова казалась жестокой и бесконечной. Меня лихорадило. На теле появилась приносящая болезненное раздражение сыпь. Утром я попытался объяснить конвоиру, что болен. Прибыл фельдшер с термометром, таблетками и, что меня больше всего удивило, машинкой для стрижки волос. Я тогда от души посмеялся над собой. Уж если у них были самолеты, танки, пистолеты и сенокосилки, то конечно же у них должны были быть термометры и машинки для стрижки.

Но когда русский приставил свою машинку у моей шеи сзади и, не останавливаясь, стал продвигаться вперед, пока не дошел до моего лба, я подпрыгнул и попытался защищаться, одновременно осыпая его проклятиями и бранью. Но все было напрасно. Мне пришлось полностью лишиться волос. В полном отчаянии я провел рукой по остриженной наголо голове. Было такое чувство, будто меня сделали калекой. Прошло несколько часов, прежде чем мне удалось вернуть себе хладнокровие. Я вспомнил о Самсоне и Далиле. Теперь я понял, почему на протяжении веков пленникам стригли волосы и почему унтер-офицер, сержант или капрал в любой армии рассматривает чуть ли не как бунт попытку рекрута защитить свою шевелюру. Оставить человека без волос равносильно лишению его части своей личности, потере самоуважения.

4 сентября 1942 г.

Очередной перекрестный допрос. Лысый толстяк, очевидно старший офицер, предложил мне сесть.

– Как вы находите свое положение здесь? – спросил он с иронией.

– Ну, я бы предпочел оказаться по другую сторону, – парировал я.

С этим человеком я не мог позволить себе расслабиться. Из него, наверное, получился бы хороший прокурор, один из тех, которым преступления приносят радость, так как это дает им возможность почувствовать свою власть. В то же время внешне этот человек напоминал одного из монахов, которых любят изображать в рекламе баварских пивоварен. Он держал руки скрещенными на животе, а крохотные насмешливые глазки смотрели на мир с его круглой физиономии самодовольно и одновременно благочестиво. По тому, как к нему обращались подчиненные, я узнал, что моего инквизитора зовут полковник Тюльпанов.

– Но ведь не мы пригласили вас сюда, – продолжал он с сарказмом, – а потому, как непрошеному гостю, вам придется довольствоваться тем обращением, которое вы имеете.

Эти насмешки заставляли меня злиться все больше и больше: я был небрит, грязен, с наголо остриженной головой и ноющим от голода желудком.

– На свинцовых рудниках в Сибири у вас будет масса времени подумать обо всем этом, – не желал униматься мой мучитель.

Меня так и подмывало заявить, что я и не ожидал ничего другого, но я старался контролировать себя. Что-то говорило мне, что в общении с такими типами осторожность предпочтительнее смелости и открытости. Наконец, он начал задавать мне конкретные вопросы обо мне и моих родных; его интересовало, какое отношение я имею к Бисмарку. Далее последовали вопросы о моем образовании, военной подготовке и тому подобном. Неожиданно он спросил меня, что я знаю о Карле Марксе. Я неопределенно ответил, что еще до 1933 года, когда я учился в младших классах, Карл Маркс упоминался в курсе истории. Но я не смог вспомнить почти ничего, кроме того, что он жил в прошлом веке, был евреем и являлся отцом коммунизма. Ироническая улыбка, появившаяся после этого на лице толстяка, сводила меня с ума. Ведь я находился здесь как участник крестового похода против большевизма, не имея даже представления о том, что это такое. В это время лысый толстяк продолжил допрос:

– Вы много читали? Что именно?

Я привел в качестве примеров первое, что взбрело в голову: Вихерт, Биндинг, Рильке, Герман Гессе, Юнгер, Бемельбург, Двингер. Потом я на минуту задумался: русская литература? И я вспомнил: «Тарас Бульба», несколько коротких произведений Лермонтова и Пушкина, но предпочел не вспоминать произведение Краснова «От Двуглавого Орла к красному знамени».

– Я удивлен тем, как мало вы знаете о современной литературе, – заметил мой оппонент.

Тогда у меня не было времени поразмышлять о том, что из всех людей именно большевику выпало принимать у меня экзамен на знание литературы. Но меня выводила из себя настырность этого человека. Чего он ожидал? Мне было двадцать один год, из них три года я находился на военной службе. Что, по его мнению, я должен был знать о мировой литературе? Хотел бы я знать, действительно ли лейтенанты в русских ВВС были более начитанными? Те несколько летчиков, с которыми мне пришлось встретиться, а также тупые советские офицеры, стоявшие во главе колонн военнопленных, определенно не производили такого впечатления.

– Вам известно, что думал Бисмарк по поводу войны с Россией?

– Да, немного. Он всегда считал, что такая война была бы чересчур рискованной.

– Как вы думаете, он был прав?

– Для своего времени, разумеется.

– А в наше время?

– Вероятно, эта мысль верна и для нашего времени.

– Итак, вы полагаете, что Гитлер проиграет эту войну?

– Это будет зависеть от вас.

– В чем именно?

– Если война на Востоке не закончится до конца этого года, Гитлер проиграет ее!

– Как вы думаете, она успеет закончиться?

– Я не знаю, как скажется на вашей способности драться потеря Сталинграда и Баку, но я считаю, что вряд ли можно надеяться, что война кончится до конца года.

– Тогда почему вы продолжаете сражаться?

– Разве одно связано с другим? Немецкий народ воюет и верит в победу. Я знаю всего пять или десять человек во всей Германии, которые не верят в победу Гитлера, а мои товарищи просто смеялись надо мной, когда я высказывал сомнения по этому поводу.

– Хотели бы вы написать письмо домой?

– Конечно, хотел бы, но как это сделать?

– Вы могли бы написать его в виде листовки, в которой выражаете свои сомнения в победе Гитлера.

– Я не стану этого делать.

– Почему?

– Вряд ли это нужно объяснять.

– А разве дома вы никогда не говорили о своих сомнениях?

– В кругу своих товарищей – да.

– Почему же не хотите сделать это снова?

Я не ответил. Действительно, почему бы нет? Это было бы против всех правил военного человека. Но новость о том, что я пропал без вести, вскоре дойдет до моего дома, и что будет тогда? Последний из оставшихся в живых сыновей пропал без вести в Советском Союзе! Это было бы хуже чем просто весть о моей гибели в бою.

Человек напротив меня прервал мои размышления:

– Ну, если вы не хотите делать этого, никто не станет принуждать вас.

Я попросил дать мне время подумать.

Конвоир отвел меня обратно в мою грязную нору в разрушенной лачуге, где я снова остался наедине со своими мыслями. Листовка? Это было бы настоящим предательством. После этого для меня станет невозможным возвращение в Германию, пока у власти там остается Гитлер. Это решение должно было повлиять на всю мою дальнейшую жизнь. В прошлую войну ни о чем подобном даже не слышали. Офицер кайзера даже не стал бы дожидаться, чтобы ему сделали подобное предложение повторно. Но разве можно сравнивать эти две войны? В те дни существовал рейхстаг, мирные инициативы, забастовки и антивоенные демонстрации.

«Что бы ты сделал, – продолжал я спрашивать у самого себя, – если бы десять дней назад кто-то рассказал тебе о заговоре против Гитлера и его армии? Донес бы ты на этого человека?» Ну и вопрос! Чтобы я согласился стать пособником этих сумасшедших, этих наркоманов и пьяниц, авантюристов и мегаманьяков с лицами дегенератов? Я вспомнил, как мой отчим, к стыду собравшейся семьи, вешая на стену огромный дешевый портрет Гитлера, окинул его долгим, задумчивым взглядом и, наконец, бросил: «Разве все вы не видите, каким кретином, грязным и низким типом выглядит этот человек?»

И все же всего пять дней назад я сражался под знаменем Гитлера и носил свастику на своем мундире. Что должны были подумать русские, если я откажусь от всего этого сейчас, когда нахожусь у них в плену?

У меня не оставалось времени на размышления. За мной пришел охранник, который отвел меня в комнату, где ждали те, кто меня допрашивал.

– Итак, что вы решили?

Я все еще пребывал в неуверенности. Как я должен был поступить? То ли от стыда, то ли от волнения или лихорадки я почувствовал, как у меня подскочила температура. Может быть, я сам виноват в том, что мне приходится стоять перед подобным выбором?

Почему для военнопленных не предусмотрено почтового сообщения? Почему мы оказываемся полностью отрезанными? Имею ли я полное право делать или не делать то, что нахожу нужным сейчас, когда я стал полностью сам себе хозяином, не подвластным законам и не имеющим прав, лишенным всякой защиты родины? Почему я не могу сказать или написать то, что считаю нужным, чтобы дать своей матери хоть немного утешения и надежды?

Русский повторил вопрос, и я принял решение:

– Да, я напишу это.

Я передавал привет своим родителям и своим друзьям. Я сообщил, что со мной обращаются корректно. Я заявил, что считаю, что Германия проиграет эту войну и что предупреждение Бисмарка относительно войны с Россией снова подтвердилось.

Когда я выходил из комнаты, русский подал мне руку и попрощался со мной на немецком языке.

Я ничего не ответил.

Глава 2 Антифашисты

1 октября 1942 г.

Я пытался удержать равновесие, шагая по извилистой тропинке в болотистом лесу, сгибаясь пополам под весом неимоверно тяжелого рюкзака. Впереди шагали двенадцать офицеров-итальянцев, так же тяжело нагруженных, уставших и несчастных. Позади шагал конвоир с винтовкой на плече прикладом вверх, злобно бормотавший: «Сукины дети! Вперед, быстрее!»

Перед глазами у меня заплясали красные круги. Кровь стучала в висках, а загноившаяся рана, полученная 24 августа, причиняла сильную боль. Я подумал, что через сотню шагов выброшу свой рюкзак в болото и сам шагну туда же. Но потом я начинал отсчитывать следующую сотню, потом еще одну. Наконец мы вышли к опушке леса и растянулись на небольшом пригорке. Конвоир впереди отдал команду: «Стой! Halt!»

Все тринадцать человек со стоном облегчения бросились на землю. Мы закрыли глаза и жадно глотали воздух задохнувшейся грудью. Прошло какое-то время, прежде чем первый из нас скрутил цигарку из табачных листьев в тонкой полоске газетной бумаги. И снова мы почувствовали муки голода – жестокие позывы, которые заставляют некоторых жевать и глотать любую зелень, попавшую им в руки.

Я познакомился с итальянцами 7 сентября в пересыльном лагере для военнопленных на берегу Волги, куда попал после трех дней пути длиной 150 километров. Меня заперли на ночь в мерзлом подвале вместе с еще двумя летчиками-военнопленными, которых подозревали в намерениях бежать из плена. На следующий день из лагеря отправили первую группу: двести человек, которые ушли колоннами по четыре. В голове колонн поставили двенадцать итальянских офицеров, майоров, капитанов, лейтенантов, а впереди всех шел я – единственный пленный немецкий офицер. Так мы маршировали напрямик через степь в сопровождении 30–40 вооруженных до зубов солдат-красноармейцев. За сутки они заставили нас преодолеть примерно 70 километров. Потом нам дали отдохнуть несколько часов прямо на дороге, после чего мы прошли еще 40 километров примерно за двенадцать часов. Затем нам пришлось трое суток дожидаться на станции прибытия эшелона. Потом нас распихали по пятьдесят человек в каждый вагон. Большинство из нас уже успело заразиться дизентерией, и смерть начала пожинать свой урожай. В течение целого месяца путешествия нам выдавали ежедневно лишь ломтик хлеба размером с кулак и нечто на кончике ножа, что называлось сахаром. Если везло, то в поезде удавалось получить кружку воды, отдававшей машинным маслом. В этом направлении движение советских поездов было чрезвычайно плотным. Нашему эшелону часто часами приходилось простаивать на запасных путях. Эшелоны с войсками, боеприпасами, танками и другой техникой постоянно были видны через отверстия в скользящих горизонтально дверях вагона, через которые мы проталкивали наружу ведро с отходами.

Мне пришлось пожалеть, что во время обучения в военном училище я не проявлял особого интереса к тактике сухопутных войск. Но даже без этих знаний я мог представить себе, какую гигантскую армию перебрасывали теперь русские в район Сталинграда.

Наконец в то самое утро офицеров выгрузили из вагонов. У нас было всего несколько секунд на то, чтобы попрощаться с товарищами, попытаться сообщить им свои имена, оставить свой адрес. Потом дверь в вагон с лязгом снова захлопнулась, и наших товарищей повезли дальше. Поезд продолжил путь дальше на север, в направлении, в котором мы ехали предыдущие три недели. Мы не имели представления, где оказались. По моим подсчетам, это место располагалось где-то западнее Волги, но другие возражали, что в таком случае мы успели бы заметить, как переезжаем реку.

После товарного эшелона мы проехали несколько часов в пассажирском поезде, но вскоре всем нам приказали снова выходить. Охранники заставили нас нести свой багаж, состоявший из неподъемных мешков с продуктами – хлебом, колбасой, сахаром, рыбой, салом, крупой – нашими пайками, которых мы так и не получили. Пройдя несколько километров, мы остановились на пригорке, о котором я уже упоминал. Я жадно пожирал глазами огромную равнину, растянувшуюся перед нами, пытаясь определить, куда мы попали. Повсюду взгляд упирался в обширные картофельные поля, протянувшиеся между островками осеннего леса. Тут и там среди цветной листвы берез или темной тени хвойных деревьев тянулись вверх белые купола церквей. Подобно свечам вверх, в яркое осеннее небо, тянулся дым многочисленных костров, на которых люди жарили картошку. Это было похоже на Силезию или Померанию. Но я старался не думать об этом: тоска по дому может замучить до смерти.

Ко мне направился старший конвоя. Он носил синюю фуражку, указывавшую на его принадлежность к бригаде НКВД, которой поручалось охранять и конвоировать военнопленных.

– Вот, – проговорил он, указывая на одну из церквей, – лагерь находится в шести километрах. Там вы сможете поесть, помыться, побриться и выспаться.

Каждое слово он сопровождал соответствующим жестом, так что мы понимали все, что он говорил. Потом он что-то сказал своим подчиненным, и нам дали еду, да такую, о которой мы не могли думать даже в наших самых смелых мечтах. Но сначала нам пришлось заверить главного конвоира, что мы ничего не имеем против него, что с нами обращались достойно и что сам он хороший человек.

Вскоре наши мешки исчезли в близлежащей деревне. Конвоиры, которые отнесли их, вернулись с несколькими бутылками водки. Теперь нам стало понятно, почему нам пришлось голодать. Мысленно я уже приготовил в уме жалобу, с которой намеревался обратиться к коменданту лагеря.

По дороге в лагерь мы не встретили ни одной души. То место, как сказал нам мальчик-крестьянин, называлось монастырь Оранки, и находилось оно где-то близ города Горького (так в 1932–1990 гг. назывался Нижний Новгород. – Ред.) к западу от Волги. Вскоре мы подошли к воротам. По одному нас провели через караульное помещение на территорию лагеря. Охранники были очень злы, так как им не удалось найти у нас ничего такого, что стоило бы присвоить. Церковь монастыря, белый цвет которой казался таким манящим издалека, на самом деле оказалась мрачным полуразрушенным зданием, которое использовалось как сарай.

Пленные из этого лагеря принесли деревянные миски, деревянные ложки и два котла с супом и кашей. Они не сказали нам ни слова. Эти люди двигались как автоматы, усталой походкой теней, были одеты в оборванные мундиры. Они смотрели вокруг настороженными взглядами. В их присутствии даже залитая солнцем улица казалась мрачной и серой. Мы, вновь прибывшие, молчали, чувствуя себя неуютно. После того как с едой было покончено, к нам подошел человек в гражданском. На нем была поношенная фуражка с козырьком, а на крючковатом носе красовались очки с дужками, скрепленными проволокой. В кривых желтых зубах он держал карикатурно выглядевшую изжеванную трубку, потерявшую свой цвет. На мужчине было испачканное черное пальто с побитым молью меховым воротником.

– Все итальянцы? – спросил он на немецком языке.

Итальянцы указали на меня:

– Один немец.

– Пойдемте со мной, – приказал незнакомец. – Ваше звание?

– Лейтенант.

– О, офицер, – проговорил он, и в его голосе послышалось злобное торжество. – Вы выглядите не слишком элегантно. Где ваш мундир? Почему вы такой грязный?

После этих слов я потерял терпение.

– А как, по-вашему, я должен выглядеть, если все мои вещи, вплоть до носового платка, были украдены? Если мы не мылись целый месяц? Если меня обрили наголо, мы голодали три недели, потому что охране были нужны наши пайки, чтобы купить себе водку? Правда, прошлой ночью нам попытались заткнуть рот колбасой. Я протестую против такого обращения.

– Итак, вы протестуете. Ваше имя?

– Граф Айнзидель.

– А, вы тот самый парень, который написал листовку там, под Сталинградом, не так ли?

– Откуда вы знаете? – удивленно спросил я.

– Скоро вы узнаете откуда. А пока идите в баню и смойте вшей, а после этого спросите меня. Меня зовут комиссар Вагнер.

Но мне тогда так и не пришлось даже увидеть баню. За мной пришел конвоир, который повел меня в одно из зданий с толстыми стенами, где размещался монастырь. Он провел меня в подвал, поочередно открывая и закрывая мощные железные двери, а потом втолкнул меня в темную камеру. Слава богу, я оказался там не один. Десять дней заключения за то, что обменял деревянный ящик овсяной крупы на табак, получил унтер-офицер, работавший в лагерной кухне. Он благодарил ангела-хранителя за то, что получил это наказание. В камере было тепло, друзья с кухни не забывали о нем, ему не приходилось работать, а тут еще появился свежий человек, которому можно задавать вопросы.

– Когда кончится эта война? Попадем ли мы домой до Рождества? Правда ли, что русские вот-вот сдадутся?

Сначала я решил, что этот парень сумасшедший.

– Домой до Рождества? С чего вы это взяли? Война будет продолжаться еще несколько лет, и можно только гадать, кто в ней победит. Единственное, что понятно, – это то, что Германия потерпит поражение.

– Вы, наверное, антифашист, – заявил мой сокамерник. – Откуда вы взялись?

– Что такое антифашист? Я – летчик-истребитель, сбитый под Сталинградом месяц назад.

– Ну, если немецкие летчики уже летают над Сталинградом, то русским очень скоро придет конец.

– Там не только летают наши летчики. Может быть, сам город успел уже пасть. Когда меня взяли в плен, наши танки находились на самых подступах к нему.

– Ну вот, видите. Значит, скорее всего, к Рождеству все мы будем дома.

– Хорошо, – сдался я, – если вы так верите в это, то продолжайте так думать, но, полагаю, вам следует поздравить себя, если вы попадете домой к Рождеству 1944 года. И все же объясните мне, что вы понимаете под словом «антифашист». И кто тот человек в фуражке и разбитых очках, он еще хорошо говорит на немецком. Что происходит в этом лагере и почему остальные пленные не захотели говорить с нами, когда нас привели сюда?

– Мой дорогой друг, антифашисты – это люди, которые говорят примерно то, что говорите вы. Они считают, что Гитлер проиграет войну, занимаются с русскими всякими пропагандистскими штучками и всячески задирают нос. Того человека зовут Вагнер, они зовут его политическим наставником, комиссаром над пленными. Он освобожден от работ на кухне. И если кто-то скажет ему, что он против Адольфа, то его тоже начинают считать антифашистом. Поэтому здесь все предпочитают не разговаривать. Тут повсюду шпионы. Если кто-то распространяет слухи об успешном немецком наступлении, то он фашист. Эти люди издают здесь газету, которая называется «Свободный мир», но на самом деле в ней нет ничего от свободы. Там говорится о поражениях немецкой армии, о том, что в результате неудачного наступления она потеряла еще десяток дивизий. Ничего себе «неудачное наступление», если мы дошли уже до Волги! Надеюсь, что русские загнутся раньше, чем все мы здесь вымрем от голода.

– Умереть от голода? Здесь что, кормят так же плохо, как нас кормили по дороге сюда?

– Вы увидите сами: 400 граммов хлеба в день, две миски водянистого супа, 200 граммов каши и 20 граммов сахара. Это все, чем вы должны здесь довольствоваться.

(Этот паек полезно было бы сравнить с тем, что получали в 1941 и 1942 гг. советские военнопленные. Занятые на тяжелых работах получали 321 г хлеба, 29 г мяса, 9 г жиров и 32 г сахара. Итого около 900 ккал (при необходимых 3400 ккал; основной же обмен мужчины в покое 1700 ккал). Остальные (не занятые на тяжелых работах) получали 214 г хлеба, 16 г жиров и 22 г сахара. Итого 660 килокалорий (согласно приказу по вермахту от 8 октября 1941 г.). Однако автор в пайке для немецких военнопленных опустил 20 г муки второго сорта, 100 г рыбы, 20 г растительного масла, около 1 г суррогатного чая, 500 г картофеля и овощей, 10 г томатного пюре, 10 г хозяйственного мыла. Все это в дополнение к указанным автором 400 г хлеба и 100 г крупы (200 г каши?) – из директивы наркома внутренних дел от 25 августа 1942 г., до этого нормы были более объемные. – Ред.)

– А что такое каша?

– Это варево из овса или зерен пшеницы. Из-за этого кушанья антифашистов здесь называют «кашистами».

Конечно, я не мог представить себе визуально, сколько это будет – 400 граммов хлеба. Прежде мне никогда не приходилось питаться хлебом, выданным на вес. Но то, что говорил этот человек, рисовало не очень радостную картину. Итак, поскольку я верил в то, что немцы могут потерпеть поражение, я относился к антифашистам. В то же время я был и фашистом, так как рассказал, что немецкие войска стоят на подступах к Сталинграду. Какой из этого сделать вывод? Я не мог ничего понять без Вагнера.

– Вагнер русский? – спросил я.

– Нет, он немецкий коммунист. Его посадили в Моабит за убийство, но он совершил оттуда побег.

– Откуда вы все это знаете?

– Здесь все говорят об этом.

– Но почему коммунисты обязательно должны быть убийцами?

– А почему вы пытаетесь защищать их? Очень скоро вы узнаете, какие они на самом деле. Вагнер – свинья, можете передать это ему от моего имени. Когда мы выиграем эту войну, мы повесим его вниз головой.

– Надеюсь, что у вас не будет с этим особых хлопот, – засмеялся я.

– Кто вы на самом деле? В каком вы звании?

Я представился.

– Ну вот, видите, вы и есть антифашист.

– Почему?

– А разве это не вы написали ту листовку, где говорится, что мы проиграем эту войну, что русские обращаются с вами хорошо? А еще вы говорили, что Бисмарк всегда был против войны с Россией.

– Откуда вы все это знаете?

– Обо всем этом писали в «Свободном мире».

27 октября 1942 г.

Я провел в камере шесть или семь дней. По ночам меня вызывали на бесконечные допросы. Мне сказали, что для того, чтобы доказать, что я не настроен «недружественно» к Советскому Союзу, я должен раскрыть все известные мне военные секреты, иначе, поскольку я вел «подстрекательские речи» в лагере, мне придется остаться в камере навсегда. Оказывается, Вагнер доложил о моем протесте по поводу обращения с нами во время перевозки.

Во время допросов я продолжал протестовать против обращения со мной как на пути в лагерь, так и по поводу моего заключения в камеру. И это несмотря на то, что я давно понял, что нахождение в камере было гораздо приятнее, чем жизнь в огромном холодном, населенном многочисленными насекомыми карантинном помещении, куда попали итальянцы.

Наконец мне предоставили комнату с печкой и назначили 200 граммов хлеба сверх нормы. Здесь я должен был «отдохнуть» и написать «обо всем, что знал». Охранять и обслуживать меня назначили немецкого военнопленного, подчиненного Вагнера. Как он заверил меня, он тоже был антифашистом. Его лишили звания в вермахте за пьянство и грубость по отношению к вышестоящим офицерам, а потом направили в батальон штрафников. Батальон был разгромлен в результате русского наступления. После этого он стал дезертиром. По профессии этот человек был дорожным инженером. Однажды, когда он забыл запереть меня, я обнаружил в соседней с моей комнате планы, на которых он изобразил немецкие военные объекты на территории России. Все это он приготовил для русских. Чертежи базировались на информации, полученной от других пленных.

Наступил день, когда закончился и этот этап в моей жизни. Поскольку даже с помощью «дружеского отношения» из меня не удалось вытащить военные секреты, меня вышвырнули из комнаты и поместили в карантин вместе с итальянцами. А еще через три недели нас перевели оттуда в общий лагерь. В лагере было примерно четыреста офицеров: немцы, финны, венгры, румыны, итальянцы. Все жили в огромных неотапливаемых помещениях, при опасной скученности народа. Каждые несколько дней кто-то умирал от слабости. Продовольственный паек был близок к тому, чтобы просто не дать умереть с голоду. Мы постоянно хотели есть. Каждый шаг в условиях холодной и влажной русской зимы был настоящей пыткой для военнопленных в их тонких ветхих мундирах. У многих при пленении отобрали сапоги, и теперь беднягам приходилось довольствоваться деревянной обувью. Не было иголок и ниток, чтобы чинить одежду, которая рвалась при сборе картофеля на полях или заготовке дров в лесу. Для того чтобы высушить одежду, промокшую после пребывания вне помещения, требовались недели. Простудиться в таком состоянии означало верную гибель. По ночам людей, спавших так скученно, что им приходилось лежать на одном боку, атаковали полчища насекомых.

В данных обстоятельствах в выигрыше оказывался Вагнер[1].

По вечерам он всех приглашал на беседы, и те, кто приходил, получали назначение на работы на кухню или какое-нибудь другое поощрение. После того как человек был обласкан такими «подарками», Вагнер спрашивал у него, не желает ли он вступить в лагерную группу антифашистов. Если тот отказывался, то его тут же лишали всех подаренных привилегий. Поэтому, как только человек получал приглашение на вечернюю беседу, можно было считать, что он уже готов капитулировать. Около лагеря располагалась школа антифашизма, в которой беженцы из Германии читали лекции по коммунизму. Время от времени нас, обитателей лагеря, заставляли посещать эти занятия.

Мне пришлось присутствовать на одном из них. Именно так я представлял себе заседания солдатских комитетов в 1918 году. Офицерский корпус принято было рассматривать как большое сборище преступников. Предлогом для такой неприязни и откровенной травли офицеров были искажения, грубые обобщения и упрощения выводов (в целом правильных) о моральном разложении, возникшем после оккупации почти всей Европы, сумасшедшей расовой теории (реверанс автора перед американскими издателями (хозяевами). – Ред.) и прочих бедствий, вызванных войной.

Единственным результатом таких занятий стало лишь то, что никто из тех, кто не желал ассоциироваться как союзник антифашистов-вагнеровцев, никогда не сказал ни слова критики в адрес режима Третьего рейха.

4 ноября 1942 г.

Мне пришлось провести десять дней в атмосфере, отравленной шпионажем и доносительством, завистью, предательством товарищей и открытой борьбой за выживание.

– Вставай, мы уезжаем! В машину! – кричали мне.

Мне не пришлось долго собираться: я лежал на своей койке в тонкой кожаной куртке. Зимним холодным утром меня отвели к воротам лагеря.

Мне не с кем было прощаться. Конечно, я встретил несколько знакомых по школе, военному училищу, по своей эскадре. Они с энтузиазмом выслушали мой рассказ о летнем наступлении, что вызывал у них сладкие мечты о падении Сталинграда, Баку, скорой победе и освобождении. Но стоило мне выразить свой скептицизм по этому поводу и признать, что я написал ту листовку без всякого давления на меня, как меня сразу же стали подвергать остракизму как пораженца. Поэтому я покидал своих товарищей без сожаления.

3 ноября мы прибыли на Курский вокзал в Москве, усталые, измотанные, голодные, но все же полные желания посмотреть на столицу Советского Союза. К сожалению, нам не удалось увидеть ничего, кроме фасада вокзала, в здании которого нам пришлось провести несколько часов. Вокруг нас собралась толпа мальчишек с улицы, которых не могли заставить разбежаться даже гневные угрозы со стороны охранников из НКВД. Дети таращились на нас широко раскрытыми глазами, продолжая при этом жевать большие корки черствого хлеба. Наконец прибыл автобус зеленого цвета, в который нас погрузили.

Один из наших товарищей, которому уже доводилось бывать здесь раньше, уверенно заявлял, что сейчас нас отвезут в одну из московских тюрем, Лубянку или Бутырку, или, возможно, в лагерь, расположенный в 20 километрах к юго-западу (северо-западу. – Ред.) от Москвы, в промышленном городе Красногорске. После того как мы пробыли в дороге некоторое время и догадки насчет тюрьмы отпали, мы занялись едой, которую охранники неосмотрительно побросали к нам в темный отсек автобуса. Мне досталась коробка, очевидно предназначенная для конвоиров, и я запомнил, как кто-то заметил: «В тюрьме приходится есть колбасу без хлеба».

Когда нас выгрузили у ворот лагеря, наступил момент расплаты за этот разгул. На моем носу было большое масляное пятно, остальные продолжали что-то пережевывать набитыми ртами. Но мы только смеялись, глядя на рассерженные лица русских охранников, потому что даже у заключенного невозможно отнять то, что уже попало ему в желудок.

25 ноября 1942 г.

Лагерь № 27 являлся транзитным лагерем Центрального фронта (автор ошибается. Центрального фронта в указанное время не существовало (упразднен 25 августа 1941 г.). Очевидно, наш летчик имел в виду Западный фронт. – Ред.) и одновременно центром, где вели допросы в интересах московских разведывательных служб. Все военнопленные, которые, по мнению русских, представляли какой-то интерес, проходили через этот лагерь по пути в знаменитую Лубянскую тюрьму, где их подвергали тщательным допросам представители НКВД. Условия здесь были значительно лучше, чем в Оранках. Здесь коменданту удалось обуздать коррупцию. Не было бандитизма, восстаний солдат против офицеров и других проявлений злобы и насилия, характерных для офицерских лагерей. Близость к Москве, периодические визиты представителей немецкой компартии, ежедневные переводы из газеты «Правда», большая библиотека, частые прибытия новых заключенных – все это отвлекало наши умы от ежедневных забот.

В лагере было примерно сорок офицеров и сто солдат. Здесь были карантинные бараки, жилые бараки, госпитальный барак и церковь. И это все.

Среди офицеров был капитан Хадерман, организатор немецкой офицерской группы антифашистов. Он служил офицером еще во время Первой мировой войны и попал в плен после ранения в июле 1941 г. при патрулировании командного пункта артиллерийского дивизиона. В мирное время он преподавал классику и немецкий язык в средней школе в Касселе.

Офицерская группа начала работу весной, когда она направила обращение к военнослужащим вермахта с призывом свергнуть Гитлера и покончить с войной. Но туда вступила всего пара десятков офицеров, даже притом, что самые злейшие недруги Хадермана не могли не признать, что это человек абсолютно честный, с цельным характером, очень прямой. Мне довелось провести многие часы в разговорах с ним при тусклом свете освещения нашего барака.

– Пугающими являются иллюзии, которые питает большинство наших товарищей относительно итогов этой войны, – говорил он. – В 1941 году, когда я попал в плен, мы шли все дальше на восток, к Москве. Тогда меня чуть не забили до смерти, когда я позволил себе усомниться в том, что русские, захватившие нас в плен, справятся с немецкой армией, даже если она окружит Москву. Сегодня обстановка ненамного лучше. Когда придет день и наше поражение станет очевидной вещью для каждого, всех ждет неприятное прозрение. Нацисты сумели убедить народ в том, что именно они являются Германией и что Германия падет вместе с ними. Именно с таким подходом мы должны бороться, даже находясь в плену. Мы должны попытаться дать нашим товарищам новые цели и новые надежды. Сейчас над нами смеются и называют предателями. Наши слова, выступления, листовки – все это пока не дает никакого эффекта. Но к следующему или, возможно, к 1944 году положение будет совершенно другим, и тогда даже здесь нам понадобятся люди, чтобы помочь преодолеть этот шок. И почему бы нам не сотрудничать здесь с Советским Союзом, самой большой страной цивилизованного мира? Пока никто еще не может сказать, что из этого получится. Но тот факт, что нам приходится рассчитывать только на себя, а в нашем отечестве правит преступный режим, способный на что угодно, заставляет нас принимать нестандартные решения.

Я тут же поспешил высказать свои сомнения:

– А как насчет Вагнера с его «кашистами», соглядатаями и дезертирами?

– Мы постараемся оградить себя от них, насколько это возможно. У нас нет другого выхода. Не можем же мы из-за этих людей вдруг превратиться в наци и начать горланить «Хорст Вессель». Вагнеры все равно будут делать свою работу, однако в наших силах попытаться мобилизовать обманутых людей и помочь им найти правильный путь.

– Очень многие говорили те же слова, когда оправдывали свою капитуляцию перед наци, – ответил я.

– Да, но сегодня это единственно возможный путь, именно сейчас, когда миром правит беззаконие. Как нам следует поступить? Мы больше не можем апеллировать к международному праву после того, как Гитлер сам нарушил его, перед лицом зверств, творящихся в Советском Союзе. Его преступные законы об обращении с советскими военнопленными, гражданскими лицами, евреями и комиссарами, а также тот факт, что он не признает нашего существования здесь как военнопленных, – все это создает ситуацию, когда мы должны чувствовать себя ответственными только перед лицом собственной совести.

Я не мог игнорировать его аргументы. У меня не было ничего общего с оголтелыми нацистами, которые видели будущее Германии только в связке с Гитлером. Но я не был согласен и со старыми и новыми коммунистами, которые, потеряв всякое чувство меры, признавали лишь один стандарт: в Советском Союзе все прекрасно, а повсюду за его пределами – плохо и неправильно. И все же нам предстояло выработать какую-то позицию, создать организацию, в которой легче было бы вынести тяготы плена. Власть, которая сегодня представляет Германию, и я уверен, что не на долгий срок, уже вычеркнула нас из списков своих граждан. И уже только это дает нам право самим помочь себе. Более того, мы находимся во власти государства, которое, нравится нам это или нет, представляет некоторые силы и идеи, что в будущем не смогут быть вычеркнуты одним мановением руки, о чем высокомерно твердили нацисты. С этими фактами нам следует считаться и заставить их работать в своих интересах.

Если бы меня застрелили, вместо того чтобы взять в плен, то это было бы ценой, которую судьба потребовала бы с меня за то, что я летал и воевал. И я никогда не боялся заплатить эту цену. Но случилось так, что я остался жив, и жизнь продолжается, несмотря даже на то, что Третий рейх теперь стал для меня лишь неприятным воспоминанием. Даже убежденные нацисты не желают стать самоубийцами. Тогда почему бы кому-то не сформировать группу, которая попытается работать, будучи лояльной к Советам, постарается развеять в умах людей туман нацизма и организовать на более широкой основе пропаганду против Гитлера, что будет в интересах немецких военнопленных в России? У меня не было никаких колебаний относительно того, чтобы присоединиться к тем, кто сделает эту попытку. В этом я не видел «предательства». Если кто-то и предал Германию, то это Гитлер и его банда, и для нас не существует другой альтернативы, кроме того, как смотреть на вещи трезво, без иллюзий. Так я принял решение вступить в группу Хадермана.

5 декабря 1942 г.

Собрание в лагере. Тема: чтение специального выпуска Советского информационного бюро. Докладчиком был комендант лагеря полковник Воронов, широкоплечий здоровяк родом из Сибири, человек из тех, о которых русские говорят: «У него большое сердце». Он также обладал громоподобным голосом и внешностью медведя. Воронов никогда не игнорировал жалоб военнопленных и боролся с коррупцией, что позволяло сдерживать ее масштабы. Примерно двести человек в ожидании толпились в зале, поскольку это был первый раз, когда русское военное коммюнике должно было зачитываться перед военнопленными. На стенах все еще висели лозунги, призывавшие к встрече 25-й годовщины Октябрьской революции: «Красная армия – самая прогрессивная сила в мире!», «Смерть немецко-фашистским захватчикам!».

Наконец Воронов вошел в зал. Его заявления и в самом деле стали настоящей сенсацией. Вдоль реки Дон и южнее Сталинграда русские перешли в наступление и, как сообщалось, окружили в районе Сталинграда двадцать две немецкие дивизии.

«Будет и на нашей улице праздник!» – заявил Сталин в своей речи 6 ноября. Если то, что говорилось в коммюнике, было правдой, то его обещание сбылось очень скоро.

Но я был настроен скептически. Когда Воронов спросил нас, что мы думаем по поводу этой новости, я заметил:

– Пока меня перевозили из лагеря в лагерь, мне удалось кое-что узнать о диспозиции ваших армий. Обстановка под Сталинградом обусловливала необходимость проведения подобной операции. Но мне кажется, что слухи об окружении двадцати двух дивизий явно преувеличены. Вероятно, здесь приведены данные о взятии пленных из всех этих немецких дивизий, а мы здесь думаем, что они попали в окружение. В советских сводках всегда любили искажать факты, когда речь шла о силе немецких соединений и своих собственных потерях.

Полковник улыбнулся:

– Все же вы еще наполовину фашист.

– А какое это имеет отношение к фашизму? – парировал я. – Просто я считаю, что маловероятно, чтобы немецкое командование не смогло предусмотреть и избежать этой угрозы. Любой человек, обладающий чувством здравого смысла, должен был заметить, что там происходит, и внести соответствующие изменения в военные планы. Я уверен, что при умело организованном наступлении атакующий никогда не оставит фланги неприкрытыми. Это чисто военный, а не политический вопрос.

– Хорошо, – ответил полковник, – через пару недель мы вернемся к этому разговору.

Глава 3 Национальный комитет

3 марта 1943 г.

Несколько недель мне пришлось провести в лазарете лагеря № 27. Меня доставили туда в полубессознательном состоянии с сумасшедшей головной болью. Я беспомощно лежал на койке среди других пациентов из Великих Лук, каждый из которых после тифа или малярии стал похож на скелет, как и я. (В ходе кровопролитной Великолукской наступательной операции 24 ноября 1942 – 20 января 1943 г. Красная армия взяла Великие Луки, перерезав важную железную дорогу, связывавшую группы армий «Север» и «Центр», а также сковала здесь силы немцев, не дав перебросить ни дивизии на Сталинградское направление. Немцы потеряли здесь более 59 тыс. убитыми и ранеными, 4 тыс. пленными, 250 танков, 770 орудий и минометов и др. Потери советских войск: 31 674 чел. безвозвратные и 72 348 санитарные, всего 104 022 чел. – Ред.) Палаты не отапливались. Жидкий суп из капусты и заплесневелый хлеб замерзли до состояния камня. Почти все пациенты лежали на койках по двое, каждый грел своим телом товарища, чтобы оба не замерзли насмерть, и все равно случалось так, что утром один из больных лежал рядом с трупом.

В моменты просветления, открыв глаза, я замечал склонившуюся надо мной доктора-блондинку, которая спрашивала:

– Как вы, Айнзидель? Я хочу, чтобы вы боролись за свое выздоровление.

Как же бережно ухаживала за нами эта женщина-еврейка, чей единственный сын погиб в первый год войны.

Без лекарств, тепла, средств для проведения медицинских осмотров и диагностики, своей добротой и самоотверженностью она сумела спасти множество жизней.

В нашей палате главной темой разговоров все еще была Сталинградская битва. В начале февраля полковник Воронов зачитал нам новость о капитуляции под Сталинградом 6-й армии. Он назвал имена примерно двадцати генералов и нескольких десятков полковников, которые, как сообщалось, были взяты в плен. В декабре в лагерь прибыло около семидесяти румынских штабных офицеров, которые сообщили нам свежие новости. После этого весть об успехах русских уже не звучала для нас как нечто невероятное. Еще раньше на Сталинградский фронт отправился Хадерман, а с ним – еще несколько немцев-эмигрантов и два наших товарища из числа военнопленных, которые должны были обеспечивать пропагандистскую поддержку Советской армии, предлагая остаткам немецкой 6-й армии капитулировать. Но мы, оставшиеся в лагере, продолжали спорить по поводу настоящих масштабов той битвы. Ведь 300 тысяч солдат, двадцать две дивизии должны были вырваться из любого окружения. И если теперь русское превосходство стало таким, что это сделалось невозможным, то не каждый генерал решится пережить катастрофу, постигшую его дивизию. Во всяком случае, в прусско-немецкой армии в прошлом ничего подобного не происходило.

– Я должен сам увидеть тех генералов, прежде чем смогу поверить в это, – заявил я Воронову в разговоре с ним после митинга.

Он просто рассмеялся в ответ:

– Скоро все они будут здесь, об их прибытии уже всем известно.

Так и произошло.

В нашу комнату зашел ординарец, который доложил, что в лагерь прибыли генералы, взятые в плен под Сталинградом, а также триста офицеров из 6-й армии. Я был слишком слаб, чтобы в очередной раз изумляться тому, что еще несколько недель назад считал невозможным.

Один из моих соседей по палате с помощью ножа соскоблил с оконного стекла два сантиметра ледяной корки. С помощью товарищей мне удалось сесть, и я получил возможность наблюдать через окно за дорогой в лагерь. То, что я увидел, было одновременно зловещим и невероятным зрелищем. Широко размахивая руками, с улыбками на лице генералы заселялись в отведенные им квартиры. Они сверкали наградами и моноклями, опирались на трости, отсвечивали алыми подкладками шинелей. Все они были обуты в валенки или в сапоги из лучшей кожи. И только изредка в эту величественную живописную картину попадали серые пятна и сгорбленные фигуры «старых» обитателей лагеря, в поношенных русских или изорванных немецких мундирах и стянутыми проволокой кусками тряпок вместо обуви на ногах, с истощенными лицами и выражением безнадежности во взгляде.

Нам сказали, что этих генералов привезли в Красногорск из Сталинграда в особом поезде, в спальных вагонах и белых простынях на кроватях. Все мы, старые заключенные, с выражением недоверия на лицах выслушивали истории об изобилии сгущенного молока, масла, икры и белого хлеба на всем их пути в лагерь. И все же некоторые из вновь прибывших, как оказалось, уже были заражены тифом.

Я бросил взгляд на груды багажа, среди которого были особые чемоданы, которые фирма «Мерседес» специально изготавливала для старших офицеров, разъезжавших на ее автомобилях. Истощенные пленные почти падали под тяжестью этих чемоданов, когда переносили их в комнаты, где поселились генералы. Я снова упал на свою койку. Новый приступ лихорадки избавил меня от тяжелых мыслей по поводу того, что я только что видел.

6 мая 1943 г.

В последние недели, когда я медленно приходил в себя после болезни, произошли две вещи, которые привели к новому этапу в развитии деятельности антифашистских групп в лагере. В газете военнопленных «Свободное слово» появился отчет о нелегальной мирной конференции в Западной Германии, в работе которой, как говорилось, принимали участие представители всех социальных классов и организаций оппозиции. Там была принята программа совместных действий против режима Гитлера. Судя по тону, статья была написана немецким коммунистом, эмигрировавшим в Москву. После нее в лагерях для военнопленных прошел целый ряд митингов, на которых впервые в конкретной форме была выдвинута для обсуждения идея создания Народного фронта против Гитлера.

Вскоре после этого меня навестил в лазарете комиссар лагеря советский майор Штерн. Он просил меня подготовить заявление, в котором я торжественно обещаю искренне сотрудничать с Советским Союзом в борьбе против Гитлера. Кроме того, майор Штерн посоветовал мне сделать все, что в моих силах, чтобы добиться откровенного разговора с офицерами, попавшими в плен под Сталинградом. Как он заявил, было важно использовать шоковое состояние, в котором они пребывали после разгрома под Сталинградом, для того, чтобы втянуть их в политическую борьбу с фашизмом.

Но для меня не могло идти и речи ни о чем подобном. Я был единственным офицером в лагере, о котором все знали как о члене антифашистской группы, поэтому офицеры, прибывшие из Сталинградского котла, единодушно подвергали меня остракизму. Если кто-то из них отвечал на мое приветствие или заговаривал со мной, остальными это воспринималось как вызов их корпоративной этике. Даже те из них, кто резко критиковал манеру Гитлера вести эту войну, и в особенности его предательское поведение по отношению к армии под Сталинградом, никогда даже не обсуждали идею открыто выступить против фюрера. Слишком грубые попытки повлиять на них со стороны некоторых членов антифашистской организации лишь укрепили их в этом мнении. Инструкторы школы антифашизма, переместившейся поближе к лагерю № 27, считали самым большим успехом своей «воспитательной деятельности» нашумевший марш их питомцев мимо Паулюса и его генералов в лагерь, который сопровождался пением Интернационала и шумными оскорбительными выкриками.

В то же время было видно, что Москва явно уже давно пыталась привлечь Паулюса и его подчиненных к политической борьбе с режимом Гитлера.

2 июня 1943 г.

В середине мая генералы и почти все офицеры были переведены из лагеря № 27 в знаменитый монастырь в Суздале (Спасо-Евфимиев. – Ред.), расположенный примерно в 230 километрах от Москвы. Теперь в лагере оставались только румыны, итальянцы и венгры. При этом здесь почти не осталось офицеров, число которых, впрочем, постоянно росло за счет тех, кто прибывал сюда после окончания допросов на Лубянке.

Зима, голод, холод, болезнь, страх перед эпидемиями, а также морально угнетенное состояние, вызванное всеобщим молчаливым игнорированием со стороны офицеров, прибывших из-под Сталинграда, – все это прошло, как кошмарный сон. В лагере снова стало спокойно и тихо. На улице светило солнце. По другую сторону забора здесь располагалось небольшое озеро, на берегу которого резвилась красногорская молодежь, так же как когда-то мы в Германии. Я почти восстановился после болезни и снова мог делать по десять наклонов до пола без появлявшейся перед глазами черноты.

Но остался страх за будущее и за судьбу моей страны. Было ясно, что теперь Германия все скорее двигалась к своему поражению. Но каким будет ее конец? Сталинград показал, до чего может довести упрямство Гитлера. Действительно ли он готов сражаться с остатками последнего немецкого батальона на развалинах последнего немецкого города?

С обеих сторон с каждым новым днем войны росли взаимная ненависть, озлобление и жажда разрушения, а с ними и жертвы. Неужели в Германии и в самом деле нет никого, кто мог бы остановить все это сейчас, когда безумие становится все более очевидным? Есть только одна группа, которая была бы в состоянии сделать это, – офицерский корпус и представители Верховного командования. Им подчиняются вооруженные силы, они точно видят развитие ситуации. У них есть организация и знания, которые помогли бы им выполнить свой долг. Или Сталинград, пример бездумного следования приказам Гитлера, независимо от их последствий, был лишь очередным актом драмы, начавшейся после убийства Шлейхера (1882–1934, генерал, предшественник Гитлера на посту рейхсканцлера (конец 1932 – январь 1933 г.), убит по приказу Гитлера во время «ночи длинных ножей», когда ликвидировали Рема и др. – Ред.), драмы постепенной капитуляции вермахта перед противником?

Даже здесь, в лагере, немногие высказывали свое недовольство диктатором, даже перед лицом того, что испытали на собственном опыте. Многие из них считали, что жертва 6-й армией была оправдана как с моральной, так и с военной точки зрения. Они даже все еще верили в «звездную судьбу» Гитлера, в то, что он вот-вот снова поведет Германию к очередным победам. Как-то, наверчивая круги при испытательном полете, русский бомбардировщик, взлетевший с аэродрома, расположенного по соседству с авиазаводом, неожиданно вдруг оставил за собой клуб дыма. Некоторые из офицеров-зенитчиков после этого уверяли, что причиной послужил немецкий самолет-разведчик, выполнявший засечку целей в промышленных районах Красногорска для немецкой дальнобойной артиллерии. Никто даже не возразил в ответ на это абсурдное заявление. А армейский майор-кадровик под аплодисменты окружающих заявил мне, что до этого Германия лишь прикасалась к России одним пальцем, но теперь, после тотальной мобилизации, она обязательно ударит всем кулаком. И я буду поражен тем, как скоро окажусь на виселице.

Если примерно такие же разговоры велись и в самой Германии, то, скорее всего, нечего было надеяться на то, что среди генералов и офицерского корпуса появится оппозиция режиму.

* * *

Убежище от всех этих черных мыслей я искал в книгах по марксизму и ленинизму лагерной библиотеки. Еще прошлой зимой Хадерман подготовил что-то вроде графика моих занятий, чтобы помочь мне поскорее сориентироваться в этом учении. Больше всего меня поразило во всем прочитанном то, насколько вся мировая история, особенно за последние сто лет, привязана к техническому и экономическому развитию. На самом деле я не считал себя великим знатоком истории и не думал, что мог судить, действительно ли фактический материал всех этих теорий являлся достоверным. Но для именно этого исторического периода моих знаний оказалось достаточно. Я был буквально поражен тем анализом, который в свое время смогли проделать Энгельс и Ленин, и сделанными на его основе выводами, зачастую почти пророческими, а также всеми прогнозами, что содержатся в их учении.

Наконец я нашел ответ на вопрос, который задавался в сотнях разговоров, споров и дискуссий о природе нацизма, о том, была ли эта война неизбежной. Не могла ли Германия найти какой-либо другой путь для преодоления кризиса 1929–1932 годов, вместо того чтобы пытаться получить политическое могущество силой оружия?

Никто не мог ответить на него. А невозможность дать ясный недвусмысленный ответ была главной причиной, почему мы, вместо того чтобы решительно покончить с нацизмом, единодушно и самоотверженно бросились воевать на его стороне.

Независимо от того, увенчается ли успехом социальный эксперимент в Советском Союзе, нам, немцам, не хватало марксистской теории для того, чтобы эффективно бороться с нацизмом. Кроме того, нам не хватало той ясной светлой цели, которую имели коммунисты, а также практических рекомендаций, пояснявших, как решить внешние и внутренние политические проблемы, как бороться с кризисами и массовой безработицей. Одной только моральной решимости недостаточно для борьбы с нацизмом, в особенности если ты не можешь предложить взамен более привлекательной альтернативы.

Именно поэтому идеи коммунизма показались мне очень убедительными. Честно говоря, я обнаружил, что совершенно беззащитен против них. Я не видел ни другой силы, ни другой идеи, которая давала бы более позитивную и реалистичную картину будущего. Церковь? Демократия? Но были ли они способны предотвратить или остановить катастрофы, сотрясавшие наш мир? И есть ли хоть малейший признак того, что им удастся это в будущем? Я в это не верил.

Единственный факт, настороживший меня, заключался в том, что и в Советском Союзе, и в Третьем рейхе существовало слишком много похожих вещей: повсюду всепроникающая пропаганда, которая с такой безвкусной банальностью и нарочитым национализмом была характерна для нацистского восприятия действительности; фанатизм, с которым те и другие защищали свои идеи, которые считали единственно верными; царящее повсюду доктринерство, сведение всех и вся к единой примитивной массе; незаслуженное влияние, которое получали партийные фавориты, а также всепроникающая коррупция.

Конечно, сложно было оценивать что-либо, находясь в лагере для военнопленных. Я заранее прошу прощения за возможно необоснованные выводы. Еще до плена меня часто раздражали откровенная ненависть и неприязнь, сквозившие в высказываниях многих офицеров, которые видели в Советском Союзе только плохое. Сейчас кое-кто подталкивал меня к тому, чтобы я занял прямо противоположную позицию.

Вряд ли стоит отрицать факт, что многое из того, что нам здесь не по вкусу, можно связывать с более ранней историей и общественным строем России, к вековому застою на этих обширных землях. Наверное, стоило организовать здесь революцию, чтобы создать новую элиту, настоящий класс вождей. Сейчас, во время войны, русские сильно менялись. Они признали культурные ценности прошлого, отказавшись от «революционного» процесса всеобщего нивелирования. Возвращение в армию погон, возрождение исторической памяти о Кутузове, Суворове, Петре I Великом и Иване Грозном являются лишь некоторыми признаками этих перемен в сознании.

Я верил в то, что после войны в Советском Союзе подует свежий ветер, который позволит этой стране идти по пути экономического, технического и культурного прогресса, как это делается на Западе, чтобы исчез тот постоянный страх погибнуть под ударами мощной коалиции капиталистических государств. Эта страна станет более свободной в интеллектуальном и идеологическом смысле. Главной целью коммунизма, как это ясно объявлялось, является, в конце концов, покончить с самим государством, с его тайной полицией, партией, армией и министерством пропаганды (в трудах основоположников, то есть Маркса, Энгельса и Ленина. Первые были далеки от практики, последний «учился на ходу», меняя свои кабинетные воззрения. Новое государство со всеми его атрибутами все равно было построено, но процесс взросления «революционных недорослей» обошелся России в десятки миллионов жертв, разграблением и разорением. – Ред.).

Если бы в конце 1933 года к власти в Германии пришел не Гитлер, а коммунисты в союзе с социал-демократами, им пришлось бы столкнуться в стране с гораздо меньшими проблемами, чем те, что стояли перед русскими в 1917 году. Многое здесь зависит скорее от того, насколько готова поддержать революцию интеллигенция, нежели от того, какие реки крови вы готовы пролить в борьбе за нее. Возможно, здесь необходимо просто преодолеть неприязнь, которую каждый мыслящий человек испытывает к примитивной, грубой и необразованной массе, чтобы поднять ее на более высокий уровень.

17 июня 1943 г.

Несколько дней назад в лагерь прибыли два коммуниста-эмигранта – Вальтер Ульбрихт и Эрих Вайнерт. Они пригласили нескольких офицеров на митинг, в том числе бывшего члена «Стального шлема» (военизированная организация, созданная в 1918 г. В 1928 г. насчитывал 1 млн чел. В 1933 г. слился с гитлеровскими штурмовыми отрядами. – Ред.) и функционера пангерманского общества подполковника Бредта, майора Шульца, который когда-то работал в Америке журналистом, международного коммерсанта майора Бюхлера, археолога доктора Грейфенхагена, офицера штаба люфтваффе Тренкмана, бывшего летчика-испытателя на полигоне в Рехлине (в 100 км к северо-западу от Берлина. – Ред.), офицера кавалерии капитана Домашка, награжденного многими высшими наградами, и еще нескольких человек. В основном эти люди трезво оценивают обстановку в Германии и, несмотря на то что не объявляют себя прилюдно антифашистами, принимают участие в политических диспутах и собраниях, которые организуют инструкторы и учащиеся школы антифашизма в лагере.

Коммунисты выдвинули план создания Национального комитета, который должен будет объединить людей с различными политическими убеждениями, профессией, принадлежащих к разным классам, в общей борьбе против Гитлера. Комитет должен был организовать движение Сопротивления режиму Гитлера на территории Германии, для чего будут использованы радиопередачи, печатные издания, листовки, отправлены представители за линию фронта.

Вскоре между участниками совещания начались бесконечные споры. Большинство офицеров считали предложения коммунистов слишком долгосрочными. Их идея состояла скорее в том, чтобы вести в общих целях воспитательную работу среди военнопленных. Они предлагали возродить отдание в лагере воинского приветствия, составить списки погибших офицеров (о людях других званий ничего подобного сказано не было), организовать отправку и получение писем из Германии. Вот и все основные пункты их программы. Политическая цель формулировалась так: «Против Адольфа Гитлера и за демократическую республику!» Слово «борьба» предлагалось тщательно избегать как выражение анархии и призыв к гражданской войне. Ульбрихт, которому не хватало гибкости и умения вести переговоры, несколько раз чуть не добился прекращения дискуссии, монотонно повторяя коммунистические лозунги. Наконец Вайнерту благодаря его умению примирять стороны удалось убедить офицеров подготовить проект манифеста, который должен был служить теоретическим символом комитета, а также организовать общий митинг для военнопленных. На митинге мы торжественно утвердили текст манифеста, который планировалось опубликовать в газете «Свободное слово». Но многие офицеры отказались ставить подписи под манифестом. Они вдруг испугались заходить так далеко в своем предательстве.

2 июля 1943 г.

Опубликовано предложение о создании комитета. На нем стоят подписи Хадермана и нескольких других антифашистов, которые, впрочем, не знали о том, что их подписи стоят на документе, представляющем собой «историческую инициативу», поскольку в момент его принятия находились в других лагерях, где пытались вербовать в комитет новых сторонников.

Когда я спросил одного из преподавателей школы антифашизма о причине такой поспешности, тот ответил, что в Москве опасались, как бы на Западе не опередили в этом Советский Союз.

Через несколько дней из других лагерей прибыли первые группы антифашистов для участия в создании комитета. Все называли их «делегациями». Но кого представляли эти делегаты? В офицерских лагерях выступили против создания комитета, а о том, что думают в лагерях для солдат, никто не знал. За готовностью «делегатов» поставить подписи под любой политической резолюцией и их антигитлеровскими лозунгами легко угадывалось глубокое безразличие, а иногда – просто отчаяние, вызванные трудностями жизни в лагере для военнопленных.

Хадерман вернулся из Суздаля. Он приехал ко мне в лагерь № 17 и спросил, готов ли я принять предложение стать членом президиума комитета. Он сказал, что назвал мою кандидатуру, и коммунисты не были против, но я решил подумать, готов ли идти этим путем. Конечно, я не сказал «нет». Наконец что-то должно произойти. Многого ли нам удастся добиться через этот комитет, известно одному Богу, но в любом случае это попытка спасти то немногое, что еще можно спасти.

6 июля 1943 г.

Вчера меня отвезли в школу антифашизма, где уже находились другие будущие члены комитета. Среди них было два лейтенанта, уже окончившие школу и теперь считавшие себя настоящими коммунистами, несколько делегатов из солдатских лагерей, в основном когда-то состоявших в рабочих партиях, а также совсем немного майоров и капитанов из трех офицерских лагерей: артиллерийский офицер Генрих Хоман, сын главы судоходной компании и активный участник студенческих кружков, два майора-инженера – Карл Гетц и Герберт Штосслейн, аудитор из Брауншвайга капитан Флейшер, школьный учитель из Берлина Фриц Рюкер, бывший банковский служащий и член «Стального шлема» майор Крауснек и, наконец, активный молодой человек капитан Штольц.

Они рассказали, что после тяжелых лишений и голода две с половиной тысячи офицеров сталинградской армии наконец прибыли в лагеря для военнопленных в Оранках и Елабуге. В течение нескольких месяцев в этих лагерях свирепствовал тиф, и поэтому голод, эпидемии и дорогу сумело выдержать примерно около половины их обитателей. Смерть отступила только после окончания зимы, в апреле и мае, когда неожиданно увеличили нормы питания. Хлебный паек увеличили до 600 граммов. Офицеры стали получать ежедневно по 70 граммов масла и 60 граммов сахара, при этом рядовому составу выдавали не менее 20 граммов. Больные получали сгущенное молоко и яичный порошок. Количество других продуктов питания тоже было увеличено. Ходили слухи, что эти меры были приняты по прямому указанию Сталина, который после падения Сталинграда затребовал доклад о состоянии дел в лагерях для военнопленных. Говорили, что нескольких высокопоставленных сотрудников НКВД постигла участь козлов отпущения: их ликвидировали за высокую смертность в лагерях военнопленных. Ходили также слухи о том, что судьбу всей администрации фроловского лагеря решал трибунал и наказание было жестоким. В том лагере за несколько недель умерло 4 тысячи пленных из общего количества 5 тысяч. Чем больше было расстояние, на котором лагеря находились от Москвы, тем меньше там заботились о создании для военнопленных приемлемых условий для жизни. После улучшения условий смертность среди военнопленных из Сталинграда вдруг снова увеличилась: истощенные люди не смогли выдержать резкого увеличения пайка.

По свидетельствам выживших, которые говорили примерно одно и то же, из примерно 90 тысяч солдат и офицеров, захваченных в плен под Сталинградом, 60 тысяч остались лежать там же в братских могилах. Даже по самым оптимистичным оценкам, в живых осталось не более 15 тысяч человек. За исключением небольшого количества высших штабных офицеров, пленники были настолько ослаблены и заражены таким количеством болезней, что, попав в плен, они были не в состоянии выдержать даже первые несколько недель неволи. Кроме того, вся территория вокруг Сталинграда была разрушена, там не осталось практически ни одного убежища. Ближайшая неразрушенная железнодорожная станция находилась на расстоянии примерно 90 километров. Очевидно, помня

об отказе немцев капитулировать и приказе открывать огонь по любым советским военнослужащим с белым флагом в руке, советское Верховное командование чувствовало обоснованные опасения, что вряд ли в плен попадет большое количество солдат и офицеров противника. После того как эпидемия тифа пошла на убыль, в мае и в июне, условия содержания пленных несколько улучшились. А увеличение продуктового пайка позволило людям хоть немного восстановить свои силы.

По рассказам офицеров из лагеря в Оранках, предложение о создании Национального комитета там было встречено жестким отказом. Вагнер стяжал всеобщую ненависть тех, кто попал в плен в 1941 и 1942 годах, за запугивание и моральную развращенность. Это отношение конечно же нашло отклик в душах пленных из-под Сталинграда гораздо быстрее, чем пропаганда антифашизма и уговоры русских.

В лагере № 97 в Елабуге, где содержались только пленные из-под Сталинграда, антифашистская группа была только что создана. И из примерно восьмисот офицеров присоединиться к ней согласилось всего несколько десятков.

Капитан Хадерман решил лично направиться в Суздаль. И все же, несмотря на то что тамошний контингент состоял в основном из штабных офицеров, которые в русском плену жили лучше всех остальных и вряд ли имели основания жаловаться на условия содержания, мало кто откликнулся на его призывы. Взрыв ярости против Гитлера, родившийся в первые недели и месяцы плена, давно сошел на нет. К тому же лето и теплые солнечные лучи породили надежды на новые победы вермахта, что нашло отражение в самых безумных слухах Некоторые якобы даже слышали ночами звуки огня артиллерии, что свидетельствовало о приближении фронта.

Еще меньший успех сопутствовал спутнику Хадермана профессору Арнольду, тайному функционеру Коминтерна, о происхождении и прошлой жизни которого никто ничего не знал. Это был низкорослый горбун с жалобным голосом и скособоченной головой причудливой формы. Его внешнего вида и факта принадлежности к евреям было достаточно для того, чтобы с самого начала сделать его смешным в глазах офицеров. Арнольду не помогли даже блестящее знание немецкой истории с древних времен до наших дней и не менее блестящий анализ политики и стратегии Адольфа Гитлера. Подавляющее большинство офицеров было слишком убеждено в собственных славных подвигах, чтобы дать вовлечь себя в серьезные интеллектуально-политические дискуссии. А те из них, кто смотрел на события более трезво, все же позволили себе подчиниться мнению большинства.

Резкому отказу от сотрудничества в немалой степени способствовало присутствие в Суздале пленных генералов, хотя они и не были так едины во мнениях, как пытались это показать. Бывший председатель Верховного военного суда генерал-полковник Гейтц стал негласным лидером мощной группы прогитлеровского толка. А молодой командир дивизии Латман, который еще во время учебы в артиллерийском училище в Йютербоге (к югу от Берлина. – Ред.) был известен своими откровенно нацистскими взглядами, стал его правой рукой. Во время жестокого спора с кем-то из коллег-генералов, назвавшего в частном разговоре Гитлера «преступным дилетантом», Латман заявил: «Поскольку мы не восставали против него раньше, то у нас нет права на обвинения теперь, когда события стали идти не так, как нам бы хотелось». Все эти люди единодушно отвергали даже саму идею создания комитета. Помимо общего принципиального возражения, основанного на том мнении, что нарушить присягу Гитлеру означает поступиться принципами офицерской чести, эти люди присоединились к мнению фельдмаршала Паулюса, который твердил, что, сидя в лагере для военнопленных, невозможно составить для себя ясной картины действительности. Он допускал вероятность того, что люди Гитлера сумеют раскрыть заговор против него или внести раскол в ряды его противников. Но даже если ничего подобного не произойдет, все действия против Гитлера должны предпринимать военные, оставшиеся на территории Германии.

Наши контраргументы о том, что Гитлер сотни раз предавал интересы немецкого народа, что автоматически освобождает нас от присяги ему, были бесполезны. Пленные отказывались прислушиваться и к словам о том, что только не нацистская Германия могла бы использовать в своих целях противоречия между союзниками. А пока было бы полным нонсенсом надеяться свести эту войну вничью при подавляющем превосходстве в мощи союзников – Англии, Америки и Советского Союза. Тщетно мы пытались доказать, что офицерам, находящимся внутри Германии, следует поспешить с организацией сопротивления Гитлеру. Кроме того, им придется срочно преодолевать сложившиеся политические мифы и психологическую поддержку, которой Гитлер до сих пор пользуется, рассказав народу Германии правду о сложившейся военной обстановке. Было бы крайне важно, настаивали мы, на собственном примере воодушевить всех противников режима, независимо от их политических убеждений, объединить свои усилия в борьбе за его свержение. Только этим можно было добиться успеха в борьбе. Но все наши аргументы разбивались о стену иллюзий, которую возвели вокруг себя офицеры и генералы, об их страхе взять на себя ответственность.


Кто были эти люди, что вдруг оказались в школе антифашизма и участвовали в создании комитета? Прежде мне не доводилось встречаться в школе с теми лейтенантами-коммунистами. Харисий, летчик-истребитель, и Рейхер, старый фельдфебель еще времен рейхсвера, позже командовавший саперной ротой, помогали создавать антифашистскую группу среди офицеров. Берндт фон Кюгельген был журналистом, Келер – почтовым служащим, лейтенант люфтваффе Вилме – все они прошли через руки Вагнера.

Майор Хоман оказался интересным и остроумным собеседником. Представители гамбургских деловых кругов, откуда он вышел, никогда особенно не разбирались в основанной на автаркии нацистской экономике, а также в военной политике Гитлера. Они знали, что в любом случае им придется платить по счетам. Как оказалось, Хоман служил в полку, среди офицеров которого были особенно сильны оппозиционные настроения по отношению к режиму.

Капитан Флейшер, как казалось, по своей природе был скептиком и пессимистом. К тому же этот человек был ходячей энциклопедией по вопросам экономической статистики. Прежде он был членом демократической партии. Он давно считал, что Гитлер своим дилетантским подходом приведет страну к катастрофе.

С Рюкером и Крауснеком я был уже знаком. Это были командир и адъютант батальона ландштурма, попавшие в плен под Великими Луками в январе.

– Моя жена всегда говорила мне, что однажды мне придется расплачиваться за Гитлера собственной кровью! – заявил нам Рюкер с характерным берлинским акцентом, когда они с Крауснеком прибыли в лагерь № 27. В большой, не по размеру, обуви, очками с дымчатыми стеклами, торчавшими на носу, кепке с солнцезащитным козырьком и зимней куртке он походил на маленького гнома. Вид этого человека одновременно пугал и изумлял меня. – Они избили меня, когда я отказался поднять над зданием школы знамя со свастикой, – продолжал он, – к тому же для них я был «ноябрьским преступником»[2] и бывшим социал-демократом. Поэтому меня избили и вышибли вон.

Несмотря на то что во Франции их батальон не успели в достаточной мере обучить и экипировать для выполнения задач по обороне железнодорожных путей, их послали в бой против батальонов танков. Не успев понять, что происходит, и оправиться от первого шока, эти два ветерана Первой мировой войны увидели, что батальон смят, а сами они находятся среди русских. Поэтому этих двоих оказалось довольно легко убедить присоединиться к антифашистской группе лагеря № 27.


Митинг, посвященный созданию комитета, был назначен на 12 или 13 июля. Несмотря на это, никто из нас до конца не знал, какой именно будет политическая платформа комитета, которую озвучат на публике. Коммунисты привезли с собой из Москвы предложение-проект, но его слова и лозунги больше подошли бы для митинга солдатского комитета компартии, нежели для Национального комитета свободной Германии. Те из офицеров, кто не считал себя коммунистом, в резкой форме отвергли этот проект. После ожесточенных споров между коммунистами и офицерами-некоммунистами наконец был согласован окончательный текст. В результате споров было решено сделать акцент на стремлении сохранить национальную целостность, которой угрожает гибельная политика и стратегия Гитлера. В качестве авторитетов ссылались на имена Штейна, Клаузевица и Йорка. Был озвучен страстный призыв сохранить армию, избежать нового Веймара и оставить все лозунги классовой войны, которые не касались изобличения и наказания военных преступников.

Довольно любопытным был тот факт, что русские продемонстрировали лучшее понимание этих требований, чем немецкие коммунисты из числа эмигрантов. В своем большинстве последние демонстрировали удивительное отсутствие понимания общего положения в Германии. В частности, в том, что касалось подлинной силы немецких подпольных рабочих партий, они находились во власти самых розовых иллюзий. Я лично читал заявление Димитрова, где говорилось, что гражданская война в Испании продемонстрировала неспособность армий фашистских государств вести широкомасштабные боевые действия. Якобы тогда солдаты этих армий выступили бы с оружием в руках против угнетателей и эксплуататоров в собственных странах. Такое предвзятое мнение основывалось на ложной концепции, популярной среди русских, о якобы сложившихся в немецкой армии отношениях между солдатами и офицерами. Эмигранты сильно недооценивали те значительные изменения, что произошли в общественной жизни Германии после 1918 и 1933 годов. Они не сознавали, что Третий рейх довольно много перенял от социализма, что молодые офицеры проходили обучение не в закрытых учебных заведениях, а в школах немецкой молодежи и гитлерюгенде, а то, о чем так много говорили и что называлось классовой солидарностью трудящихся, в значительной мере было утрачено. Таким образом, в своих суждениях эти люди сами стали жертвами своей же пропаганды. Вместо того чтобы заниматься анализом фактов, как это делали их выдающиеся предшественники, они погрязли в прожектерстве и догматизме, искренне полагая, что подходят к фактам с марксистской точки зрения.

Именно поэтому участникам собраний пленных немецких офицеров в Оранках было забавно наблюдать за Ульбрихтом, который в манере старых ораторов-парламентаристов со своим саксонским акцентом начинал жонглировать общими фразами о Тиссене, Понзгене и Цангене, а также обо всех остальных «цепных псах монополистического капитализма». Он не мог себе представить, что даже при самом лояльном к нему отношении офицеры не смогли бы осознать, что он имел в виду под этой зажигательной фразой: для этого нужно было обладать знаниями в области марксизма, чем могли похвастать очень немногие. К тому же «беженцы» не могли понять, что у большинства немцев любое упоминание о Веймарской республике вызывает лишь негативную реакцию. Для большинства из них Веймар был символом слабости, общества без целей и смысла, без сил и краеугольных камней. И поэтому оно справедливо пришло к своему позорному, бесславному концу.

13 июля 1943 г.

Национальный комитет был наконец создан. Вчера и сегодня от трехсот до четырехсот человек собирались в здании Красногорского Совета, украшенного черными, белыми и красными флагами. Коммунисты-эмигранты из Москвы, члены антифашистского комитета, выбранные из военнопленных-слушателей школы антифашизма (точнее, антифашистской школы. – Ред.), «делегации» из лагерей для военнопленных, русские «повивальные бабки» комитета – профессор Арнольд, подполковник Янсон (руководитель антифашистской школы), майор Штерн и некоторые другие офицеры, избранные в политбюро, – здесь были все. Кроме того, там присутствовало некоторое количество симпатизирующих лиц из лагеря № 27, остатки той первой группы офицеров, которая столь позорно предпочла дать задний ход. Теперь их «усилили» за счет полковника фон Хоовена, офицера связи при штабе 6-й армии, полковника

Штейдле, члена организации католического действия, и майора фон Франкенберга, одного из самых опытных пилотов Германии, специалистов по полетам «по приборам».

После длинных приветственных речей нам наконец зачитали текст манифеста Национального комитета:

«МАНИФЕСТ

НАЦИОНАЛЬНОГО КОМИТЕТА «СВОБОДНАЯ ГЕРМАНИЯ»

К СОЛДАТАМ ВЕРМАХТА И НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ


Обстоятельства требуют, чтобы мы, немцы, немедленно принимали решение. Национальный комитет «Свободная Германия» создается в час, когда смертельная опасность нависла над самой Германией и над ее будущим. Рабочие и писатели, солдаты и офицеры, деятели профсоюза и политики, представители всех политических и идеологических взглядов, те, кто всего год назад не мог даже представить себе возможность такого союза, сегодня объединились в Национальный комитет. Национальный комитет выражает мысли и волю миллионов немцев на фронте и в тылу, всех тех, кто озабочен судьбой отечества.

Национальный комитет считает своим правом и долгом в этот судьбоносный час заявить ясно и недвусмысленно, как того требует ситуация, от имени немецкого народа:


На фронте

Поражения прошедших семи месяцев войны не знают равных в истории Германии: Сталинград на Дону, Кавказ, Ливия, Тунис. За эти неудачи несет ответственность только Гитлер, который тем не менее продолжает оставаться во главе вермахта и немецкого рейха. Разбросанные на тысячи километров фронта, немецкие армии находятся очень далеко от дома, их поддерживают союзники, боеспособность и надежность которых с самого начала вызывала сомнения, им приходится противостоять коалиции, которая с каждым днем набирает силу. Английские и американские войска стучатся в ворота Европы. Вскоре Германии придется сражаться одновременно на всех фронтах. В окружении превосходящих ее силой противников уже ослабленный вермахт не сможет долго оказывать сопротивление. День катастрофы все ближе!


Дома

Сегодня сама Германия превратилась в поле боя. Все больше и больше городов, промышленных центров, морских портов разрушаются. Наши матери, жены и дети лишаются дома и имущества. У свободных крестьян отнимают их законные права. Тотальная мобилизация разрушает жизнь ремесленников и торговцев, вытягивает жизнь и здоровье рабочих.

Не посоветовавшись с народом, Гитлер годами готовил эту завоевательную войну. Гитлер привел Германию к политической изоляции. Без малейших колебаний он спровоцировал три величайшие державы, заставил их объединить свои усилия, втянув в бескомпромиссную войну против своего режима. Он сделал противником Германии всю Европу, запятнав тем самым честь своего народа. Только он несет ответственность за то, что сегодня Германия повсюду вызывает ненависть.

До сих пор никакому внешнему врагу не удавалось наносить Германии такой вред, как это сделал Гитлер.

Факты говорят сами за себя. Война проиграна. Германия может продолжать ее лишь ценой неисчислимых жертв и лишений. Продолжение бессмысленной борьбы будет означать лишь гибель всего народа.

Но Германия не должна погибнуть! И сейчас решается, быть или не быть нашему отечеству.

Если немецкий народ будет и впредь безропотно позволять вести себя навстречу гибели, он не только будет с каждым днем становиться слабее. Вместе с тем с каждым днем будет расти его вина. Позже Гитлера можно будет сбросить лишь с иностранной вооруженной помощью. А это будет означать конец нашей независимости как нации, гибель нашего государства. Это приведет к распаду нашего отечества. И виноваты в этом будем только мы сами.

Если же немецкий народ, напротив, сумеет вовремя сплотить свои силы и на деле доказать свое стремление к свободе, решится освободить страну от Гитлера, он тем самым на деле докажет право самому решать свою судьбу, право на то, чтобы его услышали в мире. Только так можно сохранить свободу и честь немецкой нации.

Немецкому народу нужен немедленный мир, и он стремится к нему. Но никто не станет заключать мир с Гитлером. Никто даже не пойдет на переговоры с ним. Таким образом, ближайшей задачей нашего народа является создание настоящего правительства Германии. Только такое правительство будет пользоваться доверием народа и своих бывших противников, только оно способно принести в страну мир.

Такое правительство должно быть прочным и иметь достаточно сил, чтобы суметь покарать врагов своего народа, Гитлера и его приспешников, покончить с террором и коррупцией. Созданное правительство должно уметь достойно представлять интересы Германии за рубежом. Этого можно добиться, лишь объединив в борьбе за свободу все классы общества, создать вооруженные группы, объединенные общей задачей свержения Гитлера. Патриотические силы в армии должны сыграть в этой борьбе основную роль.

Новое правительство должно немедленно прекратить войну, отвести немецкие войска к границам рейха и вступить в мирные переговоры, объявив об отказе от всех завоеванных территорий. Только этим путем можно прийти к миру и вернуть Германию в общество равноправных народов. Только так у немецкого народа появится шанс на деле доказать свое стремление к миру и построить новое суверенное государство.


Нашей целью является освобождение Германии

Это означает:

Сильное демократическое государство, не имеющее ничего общего с беспомощным веймарским режимом. Наша демократия безжалостно сметет любые попытки нового плетения заговоров против права народов на свободу, против мира в Европе.

Полное уничтожение любых законов, основанных на национальной или расовой ненависти, всех государственных учреждений режима Гитлера, позорящих наш народ, а также отмена навязанных кликой Гитлера законов против человеческой свободы и достоинства.

Восстановление и расширение политических прав и социальных завоеваний для всех трудящихся: свободы слова, прессы, организаций, совести и религии.

Свобода предпринимательства в торговле и промышленности; гарантированное право на труд и на владение приобретенной законным путем собственностью; возвращение законным владельцам собственности, незаконно украденной у них верхушкой НСДАП; конфискация богатств у тех, кто несет ответственность за развязывание войны, и тех, кто обогатился за ее счет; восстановление торговли с другими государствами на здоровой основе с обеспечением защиты национальных интересов; немедленное освобождение и выплата компенсаций всем жертвам гитлеровского режима; честное и подробное судебное разбирательство для всех военных преступников, главных виновников войны, включая тайных пособников, тех, кто привел Германию к разрушениям, сделал ее виновной в преступлениях, послужил причиной ее бедствий. В то же время амнистия для тех сторонников режима Гитлера, кто на деле продемонстрировал, что сумел своевременно порвать с ним, и присоединился к движению за освобождение Германии.

Немцы, вперед, на битву за свободную Германию!

Мы понимаем, что жертвы неизбежны. Но чем решительнее будет бой против Гитлера, тем меньшими они будут. Жертвы в битве за освобождение Германии будут в тысячу раз меньшими, чем те, которые потребует продолжение бессмысленной войны.

Немецкие солдаты и офицеры на всех фронтах!

Вы вооружены! Храните свое оружие! Под руководством новых вождей, сознающих свою ответственность, связанных с вами общей борьбой против Гитлера, смело прокладывайте себе путь к миру и дому.

Трудящиеся и женщины Германии! Вас много! Пользуйтесь своим большинством для организованных акций. От боевых групп на заводе или в деревне, в трудовом лагере, в университете, – объединяйтесь, где это возможно! Не идите больше за Гитлером! Не позволяйте эксплуатировать себя тем, кто пытается продлить войну. Делайте все, что в ваших силах, каждый по-своему, на своем месте, в гражданской и экономической жизни!

В нашей истории есть великий пример. Сто тридцать лет назад, когда немецкие войска тоже сражались на территории России, лучшие из немцев, фон Штейн, Арндт, Клаузевиц, Йорк и другие, обратились к совести немецкого народа, призвали его бороться за свою свободу. Они обратились к немцам из России через головы своих правителей-предателей. (Интересная трактовка Тауроггенской конвенции 18(30) декабря 1812 г. Командир прусского корпуса Йорк (в составе французского корпуса Макдональда) подписал с представителем русского командования генералом Дибичем (силезским немцем по происхождению) соглашение, по которому пруссаки (20 тыс.) оставались нейтральными до решения прусским правительством вопроса о союзе с Россией. Если бы не подписали, кончили бы плохо – русская армия, преследуя жалкие остатки армии Наполеона, была на подходе. – Ред.) Как и они, мы должны приложить все силы и даже жизни в деле борьбы народа за свободу, сделать падение Гитлера как можно более скорым. Борьба за свободную Германию потребует смелости, активности и решительности. Прежде всего смелости. Времени

осталось мало. Требуется действовать быстро. Те, кто продолжает идти за Гитлером из страха, наивности или слепого повиновения, являются трусами, они помогают вести Германию к национальной катастрофе. Те, кто ставит интересы своего народа выше приказов фюрера, кто решил вручить свои жизни и честь народу, будут действовать смело и решительно, они помогут спасти отечество от еще большего позора.

За наш народ и за наше отечество! Долой Гитлера и войну! За немедленный мир! За спасение немецкого народа! За свободную и независимую Германию!

Национальный комитет «Свободная Германия»

Эрих Вайнерт, кого коммунисты прочили на роль главы Национального комитета, исполнял обязанности председателя на том собрании. Этот человек был известен как автор политических стихов, комиссар бригады Тельмана в Испании, комментатор радио Москвы, переводчик русской поэзии Лермонтова и Маяковского, сочинитель грубых агитационных пацифистских поэм. Он сочетал в себе добродушие, свойственное представителям нижней прослойки среднего класса, с фанатичной преданностью Советскому Союзу. С самого первого разговора с этим человеком каждый мог понять, что Вайнерт лучше чувствует себя в мире «поэтических» фантазий, нежели в реальной действительности.

Два дня конференции прошли в бесконечных речах. Когда речи произносили не слушатели антифашистской школы, которые оттарабанивали заранее заученные наизусть фразы, а опытные ораторы, как, например, Хадерман, Вайнерт, Вилли Бредель, Хоман, Флейшер и Гетц, все участники конференции заражались идеей свести счеты с Гитлером, покончить с его безумными идеями и преступлениями, той ужасной катастрофой, к которой он привел Германию.

Какими бы противоречиями, путаницей и сомнениями ни было наполнено для меня начало той конференции, какими бы неясными и завуалированными ни представлялись мне истинные цели ее участников, как бы ни пытались коммунисты свести все к ловкому пропагандистскому трюку, ненависть к режиму, в руки которого попала Германия, чаяния и надежды нанести ему реальный удар – все это превратило конференцию в тот толчок, который заставил меня забыть о своем скептицизме и сомнениях.

Сенсацией на той конференции стало появление первого офицера, дезертировавшего с Восточного фронта всего несколько дней назад. Он живо поведал нам всем о провале нового немецкого летнего наступления в районе Курска и о советском контрнаступлении. Обер-лейтенант Франкфельс был членом партии и одним из функционеров СА. Этот пехотный офицер находился на Восточном фронте с 1941 года. Дезертировать его заставила не трусость, а что-то вроде короткого замыкания, случившегося с ним от шока после полного уничтожения его батальона. В своем выступлении он коротко, но ясно, с точки зрения фронтового офицера проанализировал грубейшие ошибки германского Верховного командования. Он нарисовал картину несоответствия того, как вооружена и оснащена немецкая армия, явному превосходству русских, прежде всего в их огромном количестве танков и артиллерии. Это ясно продемонстрировало всю призрачность надежд наших генералов на то, что войну удастся свести к «ничейному результату». Можно только размышлять о том, как могут военные эксперты иметь настолько искаженное представление о действительности.

Я тоже выступал на конференции. Моей темой, которая, как всем казалось, подходила для меня больше всего, было продолжение политики Бисмарка по отношению к России. Мое выступление свелось к следующим идеям.

Бисмарк всегда выступал за политическое сотрудничество между Германией и Россией при том условии, что России не следует давать шансов выступить по отношению к Германии в роли агрессора. Именно это ясно выраженное условие политики Бисмарка Гитлер проигнорировал в 1939 году, когда начал войну, нанесшую непоправимый ущерб советско-германскому пакту о ненападении. Даже если было правдой то, что Советский

Союз обошелся с ним нечестно в 1941 году (что было абсолютной ложью. – Ред.), только Гитлер должен нести всю политическую ответственность за нынешнее состояние дел.

Но сегодня, когда Германия находится в столь безнадежном положении, у нас осталось очень мало времени для того, чтобы сделать выбор. Коммунистическая Германия, которая стоит рядом с коммунистической Россией, всегда будет занимать важное место и станет решающим фактором в Европе. Навсегда исчезнут проблемы поиска рынков и безработицы, не станет опасности войны на два фронта. Кто в мире осмелится развязать войну против такого союза? С другой стороны, ориентация на Запад не решит ни одну из этих проблем; она просто превратит Германию в буфер во всех конфликтах между капиталистическим и социалистическим миром. Отдельно от этого следует задуматься над тем, есть ли какая-либо другая возможность выйти из общего кризиса последних тридцати лет, за исключением социалистических преобразований в обществе? И есть ли другая возможность для социалистических преобразований, не предусматривающая революционного пути, диктатуры пролетариата? Было ли когда-либо достигнуто что-то подобное без применения средств революционной борьбы, без использования силы? Разве наци просто не узурпировали место, которое у нас в 1918 году не сумели занять социалисты, но которое в России сумели завоевать для себя большевики, – место революционной элиты? Разумеется, приятнее и комфортнее жить более цивилизованно в демократическом государстве, а не в стране, подобной Советскому Союзу, где больше не признается роль отдельного человека, при условии, что у вас есть деньги и работа, а демократическое государство способно поддерживать нормальный уровень экономической жизни. Но очевидно и то, что за последние тридцать лет у нас в Германии такого не было. Принцип невмешательства может показаться довольно привлекательным, поскольку он позволяет не ввергать человечество во власть хаотических деструктивных экономических рычагов, а отсутствие идеалов и моральных ценностей не обеспечивает свободы деятельности для «пестрых флейтистов» типа того человека из Браунау (то есть Гитлера. – Ред.). Бесполезно негодовать по поводу отсутствия свободы в Советском Союзе в то время, когда этой свободы не имеют огромные массы людей во всем мире. Все они привязаны к своему рабочему месту, над всеми довлеет забота о хлебе насущном, а отсутствие знаний и образования не позволяет им самим решать свою судьбу. Коммунистическая революция в Германии принесла бы очень мало жертв в сравнении с теми жертвами, которые мы несем в этой войне.

В заключение я отметил, что сотрудничество с революционной социалистической Россией должно стать для Германии еще более продуктивным, чем завещанная Бисмарком дружба с «жандармом Европы».

Когда к полудню второго дня список выступающих на конференции был исчерпан, Вайнерт встал и зачитал имена кандидатов на членство в комитете. Было названо тридцать две фамилии, одна треть из которых были эмигрантами-коммунистами, одна треть – офицерами и одна треть – рядовыми. Вайнерт предложил проголосовать за этих людей: «Тех, кто согласен со списком, просят поднять руки». Голосование было единогласным. Вновь назначенные члены комитета «Свободная Германия» подписали манифест. Потом комитет выбрал руководство, куда вошли Вайнерт, майор Гетц и я.

После конференции был обед, где мы получили по нескольку глотков водки, и выступление театральной группы из Москвы. Начиная с этого дня нам предстояло начать радиовещание на Германию на определенных радиоволнах. В качестве музыкального позывного к своим передачам мы выбрали несколько аккордов песни Арндта о свободе. Вместо газеты «Свободное слово» было решено выпускать газету «Свободная Германия», шапка которой была выполнена в черном, белом и красном цветах. Газету распространяли в лагерях для военнопленных, а также в виде листовок сбрасывали на линии фронта. В состав каждой советской дивизии на фронте для организации пропаганды с помощью листовок, через громкоговорители и агентов, направляемых за линию фронта, входил представитель комитета. Этот человек, помимо прочего, должен был собирать материал в интересах комитета. Там, где это было возможно, в помощь представителю комитета в дивизиях прикреплялось по одному слушателю антифашистской школы.

Какое-то время местом собраний Национального комитета служил лекционный зал антифашистской школы, расположенный в обширном подвале с низкими потолками. Затем через несколько недель он переехал в здание профсоюзов на Ленинградском шоссе, в 50 километрах от Москвы. Эмигранты остались в столице и приезжали сюда только на совещания или для выполнения повседневной работы на радио или в газете. Им было поручено вести дела комитета в Москве, общаться с советскими представителями и решать организационные вопросы, такие как выпуск печатных материалов, ведение радиопередач, поездки на фронт и в лагеря для военнопленных и тому подобное.

Глава 4 Офицеры и генералы

28 июля 1943 г.

Я сижу на палубе речного парохода «Роза Люксембург» и полностью отдаюсь давно забытому чувству свободы, которое дало мне это путешествие по обширным русским рекам. Я чувствую себя заново родившимся. Мои волосы успели снова отрасти. Взамен тонким летным туфлям, в которых я попал в плен и из которых ко времени основания Национального комитета торчали пальцы, мне выдали сапоги. Нам выдали новое обмундирование из захваченных немецких складов, а для того, чтобы не вызывать подозрений у людей при виде свободно расхаживающих по улицам и вокзалам солдат противника, мы получили русские шинели.

Позади осталась Волга, и наш пароход свернул восточнее и вошел в Каму. Теперь предстоит два дня пути до офицерского лагеря для военнопленных № 97 в Елабуге.

До Казани мы ехали в спальных вагонах, а потом до отплытия парохода мы провели несколько дней в правительственном здании Татарской Народной Республики (ТАССР – Татарской Автономной Советской Социалистической Республики. – Ред.), где нас очень гостеприимно принимал сам народный комиссар.

«Мы» – это делегация Национального комитета в составе Фридриха Вольфа, доктора и немецкого писателя, известного своими пьесами Zyankali и «Профессор Мамлок», а также борьбой против параграфа 218 немецкого уголовного кодекса, предусматривающего уголовное преследование за аборты. Сюда же входили майор Хоман, капитан Штольц, подполковник Баратов из политуправления Красной армии и я. Кроме того, с нами были еще два немецких офицера, которые готовили почву для создания Союза немецких офицеров. С этой идеей выступил профессор Арнольд, что означало, что она исходила как от русских, так и от членов руководства комитета. Все понимали, что наша пропаганда имеет шанс на успех среди военнослужащих вермахта лишь в том случае, если ее поддержат Паулюс и большинство старших офицеров из-под Сталинграда. Но помимо прочих колебаний, эти господа не желали садиться за один стол с представителями политических партий, в особенности с коммунистами, признавать полномочия поэта-агитатора и пацифиста и подписывать что-то похожее на призывы к созданию нелегальных боевых групп, готовящих государственный переворот против Гитлера. А участие в союзе офицеров дало бы им возможность на первых порах выразить свои мысли в более «скромной» манере, «на военном языке». У них должно создаться впечатление, что они играют свою отдельную роль, а потом постепенно их можно будет склонить к манере мыслить по-нашему. Как мы полагали, так будет легче заставить их принять решение участвовать в нашей деятельности.

Все эти уловки вряд ли были бы необходимы, если бы не коммунисты с их ужасающей бестактностью и полным незнанием немецкого менталитета. Есть коммунисты, такие как Бредель, Вольф или Вильгельм Цайссер, которым удается поддерживать довольно хорошие отношения с офицерами. Но партийные «голоса» типа Ульбрихта с его деревянными монологами на жутком диалекте просто невыносимы. А Ульбрихт, похоже, пользуется самым большим влиянием среди коммунистов. Один из слушателей школы антифашизма сравнил его с большой шишкой в профсоюзах, которая всегда добьется своего, действуя за сценой, а потом преподнесет рабочим уже готовое решение.

* * *

Нам очень понравились летом Москва и даже Казань, по улицам которой нам удалось проехать на машине. Но я понимал, что для того, чтобы составить себе верное представление о городе, нужно знать, как живут люди в его домах. Люди на улицах выглядели веселыми и довольными. На въезде в Казань Фридрих Вольф рассказал нам интересную историю. Зимой 1941 года, когда немцы стояли у ворот Москвы, его вместе с Союзом писателей эвакуировали в Казань. В Москве царили паника и пораженческие настроения. На два или три дня там установился полный хаос, ходили слухи о смерти Сталина (16 октября в Москве началась паника. 17 октября правительство было эвакуировано в Куйбышев (Самару). Однако Сталин остался в Москве. 19 октября в столице было введено осадное положение, и панические настроения удалось пресечь. – Ред.). Немецкие эмигранты были на грани отчаяния. Казань расположена довольно далеко от Москвы, но они уже с беспокойством обсуждали лучшие способы покончить с собой в случае прихода немецких войск. В то же время руководство ТАССР планировало отправить этих выдающихся посланцев из Москвы к северным рубежам СССР, чтобы развязать себе руки в случае падения Советского государства. С большим трудом их удалось отговорить от реализации этого плана, равнозначного смертному приговору. Ведь при сходных обстоятельствах в Ташкенте (то есть у южных рубежей) несколько немецких эмигрантов просто погибли от голода.

Нет, советская система вовсе не такая незыблемая, как это пыталась рисовать официальная пропаганда. Всего несколько дней назад машинист паровоза, беседуя со мной, уверял, что советское правительство, должно быть, состоит из одних преступников, иначе немцы не смогли бы дойти до Москвы, Ленинграда и Ростова.

– Все мы отказывали себе во всем ради армии, тратили на нее миллионы и миллионы, – кричал он, – но все эти деньги оседали в карманах жадных чиновников.

Я, конечно, понимал, что такое понимание мира является слишком примитивным, чтобы быть правдой. Действительно, в 1941 году у Советов в руках были колоссальные запасы военной техники и имущества. (Далеко не всего, что было нужно для современной войны. Советское руководство сумело за два года, с 1939 по 1941 г., увеличить количество дивизий с 98 до более 300, но многого не успело, хотя напряжение сил было предельным. Желающие могут сравнить оснащение дивизий вермахта и Красной армии, не говоря уже о боевом опыте и подготовке командного состава. – Ред.) Но немецкое техническое превосходство, гораздо более высокая степень боеготовности и боевой опыт немецких солдат и младших офицеров позволяли в первые два года войны пренебрегать этим фактором.

Я стал марксистом в достаточной степени для того, чтобы понять, к какому классу принадлежал этот человек и насколько он был образован. Он рассказал мне, что еще в 1928 году его отец владел 120 гектарами земли на Украине. И сразу же после этого он разразился злобной тирадой в адрес колхозов. В его высказываниях чувствовалась и злоба украинского националиста. Но сам я считаю, что идея современного промышленного сельского хозяйства на основе коллективного труда себя оправдала. Геринг был прав, когда говорил, что Украина – это земля, которая сочится молоком и медом. Где бы был сегодня СССР, если бы не высокомеханизированное сельское хозяйство, которое ему удалось построить, правда применяя метод насильственной коллективизации! Без этого Советы были бы легко побеждены одним только голодом, вызванным войной. Истинная правда, что принудительная коллективизация уничтожила революционные свободы 1920-х годов (это была свобода для «ленинской гвардии» и ее приспешников, свобода террора и бессудного истребления неугодных, элиты русского народа, в том числе офицерства, которого так не хватало в начале войны. – Ред.), привела к созданию нового абсолютизма, а затем и к великим чисткам («ленинской гвардии», хотя погибло и много порядочных людей. – Ред.) и усилению сталинизма. И все же остается вопрос: удалось бы достичь тех же целей другими, либеральными методами?

Ответить на него точно невозможно. Но другие методы, несомненно, потребовали бы больше времени, а время – это было то, что Советам, как никогда, не хватало.

5 августа 1943 г.

Я выступаю с обращением к офицерам в лагере в Елабуге. Это происходит на одном из обязательных митингов, которые устраивает руководство в советских лагерях. Поскольку совсем недавно группа штабных офицеров заявила, что присутствие на митингах Национального комитета по собственной воле само по себе является предательством, за что после победы обязательно последует наказание, мы попросили советскую лагерную администрацию использовать свою власть, чтобы обеспечить явку всех обитателей лагеря. Тогда нацисты не смогут препятствовать тому, чтобы другие офицеры присутствовали на митинге. И вот передо мной примерно восемьсот офицеров сталинградской армии. Примерно четверть из них демонстративно развернулись ко мне спиной. На лицах остальных я читаю в лучшем случае крайнюю степень отстраненности, если не открытую враждебность.

Я начал свою речь:

– Господа, товарищи!

Наверное, вы будете удивлены и даже посчитаете предательством то, что Национальный комитет «Свободная Германия» организует здесь эту встречу под черно-бело-красным флагом. Могу заверить вас, что все эти цвета были очень тщательно подобраны. Под этим флагом однажды осуществилась старая мечта всех немцев о едином рейхе, объединении всего немецкого народа в союз. И сегодня мы боремся за этот рейх, которому гитлеровский режим несет гибель. Лицемерным использованием понятия «рейх» Гитлеру удалось увлечь за собой немецкий народ. Но он пользовался силой немецкого народа и государства слепо и неразумно. А теперь он, похоже, решился подвергнуть угрозе само существование этого рейха, привести его к неминуемой гибели, куда он идет сам. Именно поэтому мы ведем борьбу с Гитлером. Именно поэтому мы выбрали знамя, под которым родилось наше государство, в качестве своего символа. Наша решимость не ослабла, несмотря даже на то, что в нашем комитете важную роль играют коммунисты. Ведь для воплощения своих идей коммунистам тоже необходимо существование немецкого государства.

На меня лично очень подействовал тот факт, что, когда я впервые присутствовал в зале, где создавался Национальный комитет, он был украшен цветами, под которыми семьдесят лет назад мой дед решал задачу создания Германского рейха. Я сохранил глубокое убеждение в том, что, если великая работа, проделанная Бисмарком, не погибнет, мы должны продолжить его инициативу, которую так неосторожно его последователи чуть не оборвали.

«Я усадил немцев в седло, а как ехать дальше, они должны решить сами», – как-то сказал Бисмарк, и эти слова сегодня, как никогда, к месту. Немцы не смогли сами сесть в седло и взять в руки поводья. А после Бисмарка они не раз доверяли эти поводья его далеко не столь мудрым последователям. И сегодня мы все должны понять, что сейчас поводья находятся в руках откровенного преступника. Если мы хотим избежать ужасных страданий, то обязаны вырвать их у него и показать всем, что мы решительно настроены научиться ездить самостоятельно. Даже в плену нам не следует закрывать глаза на то, что необходимо предпринять уже сегодня. Где бы мы ни были, мы тоже отвечаем за судьбу отечества. И хотя нам не удалось противостоять гитлеровской клике в прошлом, и в самой Германии сейчас невозможно услышать голос разума, теперь нам предстоит стать рупором этого голоса. И это несмотря на то, что наша газета и листовки печатаются в Москве, наша радиостанция тоже находится в Москве, а глупые и вздорные люди обвиняют нас в предательстве. А почему бы всему этому не находиться в Москве? Бисмарк всегда рассматривал отношения между Германией и Россией как ключевой пункт нашей внешней политики. Развитие событий тысячу раз подтвердило его правоту. Оно вновь и вновь доказывало, что Германия в связи с ее географическим расположением в центре Европы не сможет выжить в борьбе за влияние, если ее отношения с Россией не основаны на честном и равноправном сотрудничестве, которое выгодно во всех областях, где наши стороны взаимно дополняют друг друга. Я не понимаю, почему те радикальные изменения, которые государственная и общественная система России претерпели после Бисмарка, должны означать коренные изменения в германо-российских отношениях.

Вы спросите, почему этот молодой человек обращается к нам по данному вопросу и при данных обстоятельствах? Мне также известно, что многие из вас, те, кто являются убежденными национал-социалистами, презирают меня как предателя. Другие, те, кто выше меня по званию, могут назвать все то, что я говорю, простой болтовней. Тем не менее я считаю себя вправе обратиться к вам. Я родился в семье офицеров и горжусь тем, что два моих деда сражались в кавалерии в битве при Марс-ла-Туре, во времена, когда кровью и железом ковалась Германская империя (сражение 16 августа 1870 г. при Вион-виле – Марс-ла-Туре близ Меца. Сражение началось нападением немецкой кавалерийской дивизии на французов. В дальнейшем немцам удалось остановить отход французской армии Базена на соединение с армией Мак-Магона. В дальнейшем армия Базена была осаждена в Меце и позже капитулировала. – Ред.). Обещания Гитлера в области национальной и общественной политики произвели глубокое впечатление и на моих родителей даже в годы кризиса до 1933 года. И люди моего круга после 1933 года смотрели с все большим беспокойством за тем, как наци все более откровенно вели наш народ к войне. Они видели, как Гитлер без предварительной консультации военных и опытных дипломатов продолжает свою все более авантюрную политику грабежей и нарушений договоров, политику гораздо худшую, нежели эскапады Вильгельма II, которая не могла не настроить против Германии весь остальной мир. Убийства 30 июня 1934 года, когда в числе жертв было несколько хороших друзей моих родителей, вызвали мощную волну возмущения. Все более наглые нападки функционеров партии и СС на армию и заслуженных патриотов страны, таких как барон фон Фрич (главком сухопутных войск в 1933–1938 гг., подал в отставку из-за лживого обвинения в гомосексуализме. – Ред.), которого я привожу лишь в качестве примера, все больше и больше настраивали их против сложившейся системы. Лично мне пришлось впервые вступить в открытую схватку с системой в качестве активного сторонника молодежного движения, выступавшего за свободное развитие души и тела личности, проповедовало чувство любви и товарищества. Это движение противостояло гитлеровскому союзу молодежи (гитлер-югенду. – Ред.) в униформе, его смешной игре в солдатики и превратному толкованию слова «товарищество». Я начал ненавидеть систему, когда мои друзья и учителя предстали перед судом гестапо и были отправлены в концлагеря, а меня самого освободили только благодаря моей фамилии, а также «особым соображениям» в отношении меня со стороны гестапо в 1938 году. Мне казалась идеальной государственная система, сложившаяся в Англии. Я считал, что к ней следовало стремиться, и очень сожалел, когда в 1939 году мы вступили в войну против Англии, имея в союзниках Советский Союз, что все не произошло с точностью до наоборот. И все же для Германии тот союз казался единственным выходом из абсолютно неуправляемой ситуации. Но как-то осенью 1940 года я узнал от одного из адъютантов Гиммлера, что нападения на Англию не будет, что вместо этого мы намереваемся в будущем году выступить против Советского Союза. А воздушные рейды на Британские острова являются лишь способом «подготовить почву» в Англии для того, чтобы она вступила в союз с нами.

Заставить вступить в союз с помощью бомб! Самым безответственным образом упустить единственный шанс на то, чтобы избежать войны на два фронта! Играть на надежде, что Англия и весь мир будут спокойно сидеть и наблюдать, как Германия станет захватывать Украину, чтобы чуть позднее получить возможность вцепиться в глотки всем остальным! Это казалось и до сих пор кажется мне верхом политического безумства. И несмотря на все это, я активно воевал на фронте в качестве летчика-истреби-теля и ни в коей мере не был пацифистом. И только сейчас, вступив в ряды Национального комитета, я сумел оценить все последствия своего страха перед нацистской системой. И все же я предпочитаю принять эти последствия сейчас, лучше позже, чем никогда. Вы видите в этом предательство. Я же считаю это исправлением своих прошлых серьезных промахов, ошибок, которые все же можно понять. Гитлер предал все, что имело хоть какую-то ценность, все свои обещания и клятвы. Мы не должны демонстрировать ему преданность нибелунгов. Но если вы настаиваете на понятии офицерской чести, если вы продолжаете нас презирать и поносить как предателей, мне придется очень определенно напомнить вам, что ваша честь офицера уже растоптана пятой гитлеровского вермахта. Если вы будете честными сами с собой, то признаете, насколько сильно мы все подверглись разрушительному влиянию морали национал-социализма.

Кто из нас остался равнодушным ко всем соблазнам и плодам кампаний в Европе, которые вначале были такими успешными? Кто из нас не участвовал в льготных покупках европейских товаров, скажем, во Франции, о которых Шперль и Геринг говорили: «Покупайте все, что пожелаете, даже если по другую сторону границы вы рухнете от изнеможения»? Кто из нас искренне не считал, что защищает отечество? Разве всем нам не было ясно, что идет война за подчинение Европы, пока только Европы?

Насколько отличается сегодняшняя армия, армия со свастикой на груди, даже от той, что мы имели в 1914–1918 годах, даже с учетом того, что мы привыкли приукрашивать события Первой мировой войны. «Лучше быть, чем казаться» – таким был лозунг старой армии. В армии Гитлера все подвержены дикой гонке за наградами, начиная от рейхсмаршала и до солдата. Это убило заботу о реальных достижениях, о простых солдатах, уничтожило чувство настоящего товарищества. Кто из вас станет отрицать, что все зашло настолько далеко, что, когда на позиции прибывает новый командир, не имеющий Рыцарского креста, солдаты начинают горько перешептываться, предчувствуя, что наступает период новой беспощадной мясорубки? Мне как-то говорил мой командир, один из самых бесстрашных бойцов на побережье Пролива (Ла-Манша. – Ред.), способный бросить вызов самому дьяволу, что после того, как закончится эта война, ему бы хотелось стать начальником аэродрома и получить во владение кусок земли на Черном море, где он будет править «этими рабами» с помощью кнута. Уже здесь, в тюрьме, я узнал, что, когда Сталинградская бойня была в самом разгаре, командир моей истребительной эскадры оставил свою часть, взяв отпуск, положенный ему по случаю получения награды. Я слышал, что через несколько часов после получения Рыцарского креста один из летчиков попросил перевести его для службы на родину, а другой после получения той же награды стал избегать участия в любом бою. И это не единичные случаи, а примеры, которые наглядно демонстрируют, что случается, если ведется не война с целью защиты своей законной земли, а война с целью новых завоеваний.

Наверное, вы думаете, что не следует копаться в чужом грязном белье, особенно находясь в плену державы, которая воюет с вашей страной. Но если вы обвиняете сторонников комитета «Свободная Германия» в нарушении общепринятых понятий чести, то вы должны быть готовы и к тому, чтобы вам напомнили о существовании неоспоримых причин для того, чтобы бороться с гитлеровской системой с целью защиты чести всего немецкого народа. Я не стану уверять, что понимал все это до того, как попал в плен. Но, уже находясь в плену и видя неспособность любого из нас убедительно доказать справедливость дела, за которое мы все воевали, и (что является не последним доводом) будучи свидетелем трагедии под Сталинградом, жертвой которой вы все стали, я пришел ко всем этим взглядам. Я никогда не оставлял надежды, что рано или поздно высшие армейские командиры положат конец деятельности коричневых рубашек. Для меня было величайшим шоком узнать, что двадцать четыре генерала предпочли выполнить приказ Гитлера о продолжении сражения, абсолютно бессмысленного с военной точки зрения, что привело лишь к гибели 6-й армии. Они позволили захватить себя в плен вместе со своими меховыми шинелями, автомобилями, тростями для прогулок, в то время как две трети их армии в 300 тысяч солдат погибли, а остальные находились на грани смерти от голода и болезней.

Я часто проклинал свой плен и его последствия. Как и вы, я помню бесконечные колонны голодных солдат, долгие недели лихорадки и других болезней без надлежащего медицинского ухода. Как и вам, мне пришлось спать на голых досках в неотапливаемых бараках. Но, несмотря на это, сегодня я сознаю, что все это было лишь платой за мои прошлые заблуждения, за то, что, не принимая Гитлера, я все же воевал на его стороне в этой войне. И это относится не только ко мне, но и ко всем нам. И если сегодня вы рассказываете мне о смертности среди сталинградских пленных и требуете от русских, чтобы те обращались с вами как подобает офицерам, прежде чем мы сможем обсудить наше с ними сотрудничество, я должен ответить, что, по моему мнению, мы не можем просить у чужого правительства того, чего никогда не осмелились требовать от своего собственного.

В какой-то мере я благодарен судьбе за то, что она привела меня в плен. Для молодого человека, как я, это было лучшим способом решить для себя дилемму, возникшую оттого, что, не веря в Гитлера, я продолжал за него сражаться, наслаждаясь чувством полета и азартом атаки. Я благодарен судьбе за то, что она привела меня к интеллектуальной зрелости, чего я никогда не сумел бы достичь при иных обстоятельствах, заставила меня задуматься об идеях, под знамена которых нас призвали в Германии и заставили нести разрушение, даже не понимая, за что мы воюем. Я научился понимать, что ничто не вызывает таких пагубных последствий, как недопонимание, недооценка и презрение по отношению к противнику или, в общем говоря, ко всем другим народам. Я знаю, что многие из вас с подозрением относятся к тем, кто берется за книги Маркса и изучает идеи, на которых основано Советское государство, хотя здесь речь идет не более чем о желании постичь нечто, чего мое поколение было лишено. Я не разделяю этого отношения и вынужден признать, что нахожу некоторые социалистические и коммунистические идеи правильными. И Германия многое бы выиграла, если бы приняла эти идеи. Я признаю и то, что работаю в комитете вместе с коммунистами-эмигрантами в Москве, чьи ясно выраженные политические оценки произвели на меня огромное впечатление. Эти люди ни в коей мере не соответствуют тем краскам, в каких их рисуют наци. Они сумели дать ответы на некоторые вопросы, ответы, которые я сознательно или несознательно искал еще до того, как попал в плен. И поскольку никто пока не сумел привести мне убедительных аргументов против, ничто не может убедить меня в том, что о сотрудничестве с русскими вообще не может быть речи, что попытка с их помощью вырвать Германию из лап Гитлера невозможна.

Надеюсь, что мне удалось достичь среди вас понимания того, почему я вхожу в состав комитета и почему я сейчас выступаю здесь, перед вами. Надеюсь, вы поймете, что мной движет не поиск личной выгоды для себя, а искренняя забота о родине и о нашем народе. Надеюсь, что вы не отвергнете наш призыв подняться и вместе с Национальным комитетом вступить в борьбу против Гитлера и его прихвостней, которые намерены привести Германию к той судьбе, что уже постигла немецкую армию под Сталинградом.


Когда я закончил, с некоторых мест послышались слабые аплодисменты. Но большинство офицеров продолжали хранить молчание. Однако теперь спиной ко мне сидело не так уж много из них. После меня говорили Фридрих Вольф и майор Хоман. После окончания собрания лагерь напоминал разворошенный улей. Прежде никто не воспринимал всерьез антифашистскую группу, теперь же гудели оживленные споры, в которых горячо приводились аргументы как за, так и против. Сразу же после собрания более пятидесяти офицеров приняли решение вступить в группу, остальные, по крайней мере, прекратили игнорировать нас молчанием. Казалось, открывается путь для серьезного дружеского обсуждения дальнейшего плана действий.

10 августа 1943 г.

Наши надежды на спокойную дружескую дискуссию оказались иллюзорными. Уже на следующий день среди офицеров появились контрпропагандисты из числа самых фанатичных нацистов. Во главе этого движения стояли офицеры Генерального штаба, а также молодые командиры-фронтовики, которым удалось быстро продвинуться по карьерной лестнице за выдающиеся заслуги на переднем крае. Их лозунгом было «война до окончательной победы», а в своих методах они не чурались откровенного запугивания собственных товарищей. С самого начала они пытались свести на нет любую дискуссию с нами, прибегая к оскорблениям и провокациям. С одной стороны, они провозглашали нас приспособленцами, а с другой – требовали от русских новых уступок, чтобы те обращались с ними «как подобает обращаться с офицерами», если они согласятся на сотрудничество. В то же время еще задолго до создания Национального комитета они подписали декларацию об обращении с ними в лагере. В ней 840 немецких офицеров подтверждали, что с ними обращаются гуманно, с соблюдением международных норм. Русские сбрасывали листовки с этим заявлением над немецкими окопами, чтобы рассеять страх немецких солдат перед пленом. И вот теперь те офицеры, что по собственной воле подписали заявление, обвиняли нас в предательстве тех десятков тысяч военнослужащих, что погибли в первые недели и месяцы плена после Сталинграда. Эти люди хорошо себе представляли, что при схожих обстоятельствах то же самое (гораздо худшее – откровенный геноцид. – Ред.) происходило и в Германии. Они сами рассказывали, как в первый год войны в немецком плену умерли от голода примерно 500 тысяч советских военнопленных. К тому же 90 тысяч немецких солдат, прежде чем попасть в плен, на грани голодной смерти, были поражены всеми мыслимыми формами заболеваний. При температуре минус 30 градусов воротнички пленных в несколько слоев покрывали вши. Вот к чему привело сопротивление до последнего патрона: «Держитесь, фюрер выручит нас!»

Но никто не считал Гитлера ответственным за эти смерти. Напротив. Однажды, когда мы устроили вечер поэзии Гейне и один из офицеров запел «Три гренадера» на музыку Шуберта, при словах «а потом мимо моей могилы проедет император» раздались аплодисменты, которые переросли в демонстрацию верности человеку родом из Браунау. Конечно, следует признать, что мы совершили ряд вещей, которые как бы «лили воду на мельницу нацистов», что заставило некоторых офицеров еще более укрепиться в своих убеждениях. И русские, и немецкие политработники часто шли на поводу у разных крикливых приспособленцев, людей, которых наци не подпускали к себе на расстояние мили, которым давали особую льготную работу на территории лагеря. А комендант нашего лагеря был пьяницей, а также героем Гражданской войны, все образование которого состояло в изучении истории партии чуть ли не назубок. Это был абсолютно разложившийся тип.

Кроме того, сама Елабуга представляла собой наводящую тоску дыру. Когда-то это было знаменитое место активного паломничества с двумя монастырями и множеством церквей и важным речным портом на берегу Камы. Но сейчас большая часть грузов доставлялась по железной дороге, а зимой, когда река покрывается льдом, город становился совершенно оторванным от внешнего мира. Самым настоящим кошмаром этих мест является тюрьма. Это самое большое здание в городе после полуразрушенных монастырей и церквей; оно напоминает самый настоящий дом смерти, как это описано у Достоевского. Когда наш лагерь еще не был достроен, офицеров несколько раз отправляли туда для удаления вшей, но все, что им удалось увидеть, – это несколько пользующихся льготами русских арестантов с туповатыми физиономиями. Однако недавно русские освободили оттуда одного офицера, которого забрали из лагеря еще в 1941 году по надуманному обвинению в попытках поднять восстание и организовать массовые забастовки военнопленных. С тех пор он просидел там в одиночной тюремной камере, не имея никаких новостей о том, что происходит на фронте. Власти либо совершенно забыли об этом человеке, либо им было просто лень переправлять его в Оранки, куда лагерь переехал в 1942 году. Когда мы спросили у русских, как такое вообще могло произойти, те только пожимали плечами: «Nichevo». Для них в этом не было ничего особенного. И подобные вещи вовсе не вызывали у них удивления.

Один из вопросов, который нам постоянно задавали в лагере, был о том, что заставило нас присоединиться к Национальному комитету.

«Разумеется, мы ничего не сможем изменить, находясь здесь», – говорили нам офицеры. Правдой было и то, что наша пропаганда могла хоть что-то изменить в Германии и в немецкой армии только при условии, что все военнопленные, особенно офицеры, присоединятся к нам. А пока у нас не было свободы перемещения внутри лагеря, русские не особо давали комитету возможность работать. Тираж газет и листовок был ничтожно мал, его нельзя было сравнивать даже с тем количеством листовок, которые немецкие летчики сбрасывали в районе Харькова в мае 1942 года (в Харьковском сражении 12–29 мая 1942 г. Красная армия потерпела тяжелое поражение. Безвозвратные потери составили 170 958 чел. – Ред.) К тому же фронтовые пропагандисты из антифашистской школы в целом были не способны грамотно составить текст листовки. Они пользовались лишь затертыми клише и языком оскорблений. Целью Национального комитета было сделать так, чтобы пропагандой занимались не только одни коммунисты и их сторонники. Но большинство пленных воспринимали эту цель без всякого восторга. Многие боялись, что их родственники подвергнутся репрессиям, мысль о чем мне лично никогда не приходила в голову. И в то же время офицеры не удосуживались сделать умозаключения о том, что же должна представлять собой система, которая, как они думали, способна на подобные вещи.

5 сентября 1943 г.

Национальный комитет размещается в относительно целом современном здании с центральным отоплением, водопроводом и прекрасно обставленными комнатами. Этот дом стоит в небольшом лесу, больше похожем на парк, на крутом берегу реки Клязьмы, небольшом притоке Москвы-реки (Клязьма – приток Оки. – Ред.). Это самая дальняя точка, куда сумели продвинуться немецкие войска во время наступления на Москву с северо-запада в декабре 1941 года. Здесь все еще сохранились окопы, а на зданиях видны следы от взрывов ручных гранат.

Сюда из разных лагерей прибыло около сотни офицеров, в том числе много штабных, желающих вступить в наш союз офицеров. Самыми известными из них являются полковник Штейдле, полковник фон Ховен, майор Бехлер, майор фон Франкенберг, полковник Кзиматис, полковник Пикель, майор Бюхлер и другие. Прибыло несколько военных юристов и врачей, лейтенанты из резерва, такие как преподаватели вузов Герлах, доктор Грей-фенхаген, доктор Аррас, доктор Вилимциг, школьные учителя, юристы.

Кроме этого, вчера здесь неожиданно появилась колонна автомобилей, на которой прибыла группа из шести генералов. Впереди маячила массивная прямая фигура седоволосого Вальтера фон Зейдлица (Зейдлиц-Курцбах. – Ред.), командира 51-го корпуса. За ним шли командиры дивизий Эдлер фон Даниэльс, Мартин Латман, Корфес, Хельмут Шлемер и фон Дреббер. Русские перевезли их сюда из «генеральского» лагеря под Ивановом, несмотря на то что те не желали иметь с нами ничего общего. Они не отвечали на наши приветствия при встрече, предпочитали общаться только с теми офицерами, которых знали лично и по рекомендации которых русские отделили их от остальных генералов. Несмотря на то что вновь прибывшие рассматривали нашу деятельность как предательство, те из офицеров, что знакомы с ними, думают, что со временем мы сумеем их переубедить.

Зейдлица считали явным любимчиком Гитлера. Под его командованием был развязан мешок под Демянском, за что он получил дубовые листья к своему кресту (25 февраля 1942 г. в районе Демянска попали в окружение 6 немецких дивизий (около 100 тыс. чел.). Однако в ходе тяжелых боев 20 марта – 23 апреля немцам (корпусная группа «Зейдлиц» под командованием генерал-лейтенанта Зейдлица-Курцбаха в составе 5 дивизий) удалось пробить коридор к окруженным. – Ред.). Позднее, когда стало понятно, что армия под Сталинградом попала в окружение, он вручил Паулюсу меморандум, составленный начальником своего штаба, в котором призывал к немедленному прорыву, «при необходимости, даже вопреки приказу Гитлера».

У Зейдлица уже был опыт боев в окружении, который, возможно, подтолкнул его на тот импульсивный шаг. Теперь между Зейдлицем и Паулюсом наблюдалось что-то вроде соперничества, поскольку Зейдлиц пытался убедить своего командующего предпринять решительные шаги. Паулюс считал, что после своего меморандума Зейдлиц как командующий войсками на северном участке перешел в прямое подчинение к Гитлеру и что он беспрекословно повиновался приказам фюрера. После этого руки самого Паулюса оказались связаны. Поступившее из 51-го корпуса в январе предложение об одновременном прорыве на всех участках Сталинградского котла означало самоубийство всей армии.

Правду обо всем этом, наверное, уже не удастся выяснить никогда. О Зейдлице в 6-й армии было принято говорить без всякого почтения. Это означало, что его демарш не нашел поддержки среди офицеров.

Генерал Латман любил подчеркивать свою принадлежность к национал-социалистической партии. Будучи преподавателем артиллерийской школы в Йютербоге, он был известен своими придирками к офицерам, не читавшим «Майн кампф». Об этом его пунктике знал каждый. Подчиненные дали генералу кличку Павлин за его напыщенный вид.

Шлемер был одним из самых известных и популярных в 6-й армии командиров дивизии (3-й моторизованной. Уже в котле в декабре был назначен командиром XIV танкового корпуса вместо покинувшего Сталинградский котел по приказу Гитлера Хубе. – Ред.). О Дреббере мы не знали почти ничего, за исключением того, что он когда-то служил в полиции города Ольденбурга.

Самой противоречивой фигурой среди генералов был Элдер фон Даниэльс. Ходили самые нелицеприятные слухи о том, что творилось в его штабе из-за слабости, которую генерал питал к вину и женщинам.

7 сентября 1943 г.

В это утро я чуть не упал с кровати, когда в комнату вдруг с криками ворвался Зейдлиц, который стукнул по столу кулаком так, что задрожали стекла окон, и проревел:

– Поскольку там будут Циппель и Гольд, о моем участии не может быть и речи.

Циппель был немецким коммунистом, дезертировавшим из армии в июне 1941 года. Сейчас он занимал пост секретаря в Национальном комитете. Гольд, еще один коммунист и дезертир, как-то помог русским диверсантам в немецкой форме взорвать один из штабов в Великих Луках. За это он получил советскую награду. Позже о его заслугах в напыщенном стиле писали в газете для военнопленных. Наверное, русские полагали, что это должно было убедить пленных в том, что Красная армия действительно является интернациональной. Действовать в одной команде с дезертирами, даже если они являются дезертирами по политическим соображениям, для генералов было неприемлемым. Но ко всеобщему огромному удивлению, к обеду распространилась новость, что генералы фон Зейдлиц, Латман, Шлемер, Корфес и Э. фон Даниэльс приняли решение участвовать в собрании, посвященном созданию Союза немецких офицеров. Подробности о том, что заставило Зейдлица и других генералов настолько резко изменить свое мнение, так и остались неизвестным. Самым сложным пунктом в переговорах с этой группой был вопрос о необходимости разложения в немецких вооруженных силах. Генералы не желали принимать участие в пропагандистских мероприятиях, направленных на разложение армии. А под это определение у них подпадал любой призыв к невыполнению приказов командования, изложенный в нашем манифесте, лозунги о создании подпольных групп (что вызывало у них неприятные воспоминания о солдатских комитетах 1917–1918 годов), стремление с боями пробить себе путь назад на родину под новыми знаменами, которое генералы расценивали как попытку развязать гражданскую войну и бросить страну в пучину анархии. Самое большее, на что соглашались эти люди, было обращение к представителям командования вермахта с призывом, чтобы те «потребовали от Гитлера ухода в отставку», а затем начали переговоры о перемирии. Им нужна была не народная революция, а дворцовый переворот в верхах. Наверное, в конце концов, их убедил тот аргумент, что ничто так быстро не ведет к разложению в немецкой армии, как сам Гитлер, что они рискуют потерять любое влияние в процессе создания нового мира, если откажутся участвовать в свержении его режима. Произнесенная Сталиным незадолго перед Сталинградской битвой речь тоже должна была оказать свой эффект. В ней он заявил, что никто не стремится к уничтожению или разоружению немецкой армии. Эти слова немецкие коммунисты трактовали как приглашение немецким генералам к сотрудничеству с Красной армией, свержению Гитлера и смене ориентации на Восток.

В любом случае теперь путь к созданию Союза немецких офицеров был открыт. Зейдлиц в сопровождении нескольких офицеров вместе с Вильгельмом Пиком собрались отправиться в генеральский лагерь, где они попытаются убедить Паулюса и остальных генералов последовать своему примеру.

11 сентября 1943 г.

Майор фон Франкенберг рассказал нам о результатах поездки в генеральский лагерь. Зейдлиц и сопровождающие прибыли в лагерь поздно вечером, когда все генералы уже отошли ко сну. Они выбежали в коридор прямо в пижамах и ночных рубашках и, полные любопытства, окружили приехавших. Зейдлиц был настолько взволнован, что смог только выкрикнуть: «Таурогген, Таурогген!» Но призрак Йорка оказался не в состоянии убедить в чем-то собравшихся генералов[3].

Ничего не удалось сделать и на следующий день, когда сторонники Зейдлица вновь предприняли более серьезную попытку убедить Паулюса и его подчиненных в необходимости действовать. Паулюс продолжал жестко придерживаться позиции, что в данных условиях невозможно правильно оценивать обстановку, что ничто не ставит военные действия под угрозу поражения так, как преждевременное выступление. Они совсем не обращали внимания на Пика, который пытался предъявить генералам свой мандат депутата последнего законно избранного состава рейхстага. Итак, завтра церемония основания Союза немецких офицеров состоится без Паулюса и его сторонников.

12 сентября 1943 г.

Мы стояли в большом зале здания Национального комитета. На стенах мерцали цвета имперской Германии. За столами, поставленными в длинные ряды и покрытыми скатертями с цветами, собрались сотни офицеров-военнопленных. В зале было тесно, пробиться куда-то между столами было практически невозможно.

Наконец зазвучали первые речи. Штабные генералы и офицеры откровенно и критически обсуждали сложившуюся обстановку, говорили о целях создания союза. Во всех речах безжалостно обличали Гитлера. Каждый невольно думал о том, что радио передаст его обращение на фронт и в немецкие города, все надеялись, что немцы прислушаются к нашим призывам и присоединятся к нам. Союз немецких офицеров приступал к работе!

Все одобрили краткое информационное сообщение и сделанный в нем горький анализ, прозвучавший из уст полковника ван Хоовена, служившего в отделе связи штаба 6-й армии. В нем говорилось:

– То, что офицеры, являющиеся военнопленными, получили возможность прибыть сюда из разных лагерей, свободно высказать свои взгляды и объединиться в союз, является уникальным историческим событием. Казалось, это событие идет вразрез с интересами противника, который медленно, но неуклонно начинает брать верх в этой долгой кровопролитной войне, шаг за шагом двигаясь к своей победе.

Тем не менее обстановка в мире и особенно условия жизни в самом Советском Союзе, которые мы можем изучать и о которых можем судить лишь с позиции военнопленных, говорят об общих интересах наших стран по многим важнейшим вопросам. Множество офицеров, сначала независимо друг от друга, внимательно проанализировали общую обстановку для себя и признали наличие этих положительных факторов для жизни обоих народов. Они пришли к выводам, что наступило время и созрели условия, когда необходимо начать действовать, чтобы как можно скорее покончить с войной. Они также понимают, что, помимо соображений эмоций и совести, политическая и экономическая независимость всех народов в этом случае получит новые мощные гарантии, что станет возможно лишь при условии заключения почетного мира, гарантирующего Германии право на существование и исключающего возможность развязывания новых войн…

Тотальная война стала абсолютно бессмысленной. Продолжение ее является одновременно безумным и аморальным. Она может привести лишь к полному разрушению, массовому кровопролитию, войне всех против каждого, кровавой мясорубке, расчленению Германии, уничтожению ее промышленности и торговли, голоду, нищете и порабощению. Соображения разума и гуманизма настоятельно требуют, чтобы война была закончена и заключен мир, пока еще не поздно. Сравнение с 1918 годом говорит само за себя, и оно не в нашу пользу. Но историю переписать невозможно. На этот раз, если вермахт потерпит решающее поражение, конец будет намного хуже, так как борьба велась не только для достижения политических и экономических целей верхушки государства, но, согласно нацистской доктрине, за идеологию, подобно религиозным войнам Средневековья, из-за чего Германия снискала ненависть всего мира.

Сейчас в Германии больше нет рейхстага, нет политических партий и организаций, как это было в 1918 году. Отсутствуют факторы, которые могли бы предотвратить развитие событий по худшему сценарию, обеспечить порядок и безопасность после того, как вермахт будет разгромлен. В этом случае Германия потеряет последнюю опору.

Только скорейший мир мог бы предотвратить этот очевидный итог, так как только он поможет сохранить единственный инструмент, который не позволит стране скатиться в хаос, – немецкие вооруженные силы. И снова на язык просится сравнение с Первой мировой войной. В 1916 году Германия могла бы заключить справедливый мир. Но пришел Вильсон с его 14 пунктами и бросил на чашу весов против нас весь авторитет Америки. В то время Германия была все еще очень сильна, а Соединенные Штаты еще не вступили в войну, и все страны склонялись к заключению мира. Еще один шанс появился у нас в 1917 году: Россия перестала числиться в рядах наших противников, Франция воевала из последних сил, в Англии разразился кризис, а Соединенные Штаты еще не успели втянуться в войну. В то же время Германия оставалась на всех фронтах практически непобедимой. И в тот момент глупость и слепота рейхстага перечеркнули путь к мирному решению. И 8 августа 1918 года Людендорфу пришлось объявить, что Германия больше не в состоянии победить в войне, пришло время действовать дипломатам. Но было уже слишком поздно. Немецкие войска потерпели поражение на всех фронтах, страна была охвачена революцией. Поскольку на тот момент не было сильной демократической системы, с которой мы могли бы тогда иметь дело, все завершилось Версальским миром, ввергнувшим Германию в полное рабство как внутри страны, так и извне…

Сегодня ситуация напоминает ту, что сложилась в 1917 году. Немецкий вермахт все еще силен. Но вместе с тем настал самый последний момент, когда мы должны заключить мир, пока не начали дрожать стропила самого здания нашей страны, не затрещал его фундамент… Окончить войну сейчас означает гарантировать Германии почетный мир, обеспечить выживание и само существование нашей нации. Я убежден, что интересам СССР, или Англии, или любой другой страны не отвечает стать свидетелем гибели Германии, сердца Европы. Ее разрушение приведет к политическому вакууму, на длительное время ввергнет европейскую экономику в состояние хаоса. Кроме того, в этом будут зреть семена будущих конфликтов.

Еще одну гарантию мы получили из слов маршала Сталина, которые он 6 ноября 1942 года произнес перед всем миром. В его заявлении, которое должно стать основанием для деятельности Союза немецких офицеров, говорилось:

«Англо-советско-американская коалиция имеет своей программой покончить с теорией расовой исключительности, обеспечить равенство всех наций и неприкосновенность их территорий, освобождение угнетенных народов, восстановление их прав и суверенитета; соблюдение права каждого народа самому решать свою судьбу; экономическая помощь всем пострадавшим народам, поддержка их стремления достичь материального процветания; восстановление демократических свобод и уничтожение режима Гитлера».

Несмотря на всю горечь последних лет, русский народ не забыл о веках мирного сотрудничества. Культурные достижения Германии, ее язык, музыка, традиции, вклад во все области науки остались и сегодня жить в Советском Союзе. Они пользуются всеобщим уважением и восхищением. Продолжение войны, несомненно, еще больше усугубит ненависть между народами, спровоцирует желание продолжать разрушать и убивать. Именно поэтому немедленное заключение мира и дружба с Советским Союзом и другими народами так важны для выживания Германии. Генерал фон Сект (командующий рейхсвером в 1920–1926 гг. – Ред.), который имел огромный дар политического предвидения, всегда подчеркивал этот факт.

Если войне своевременно будет положен конец с выполнением всех высказанных выше условий, очертания послевоенной эпохи сулят огромные преимущества и для Германии. Тесным образом сотрудничая со всеми другими народами мира, организовав торговые отношения, в первую очередь с Советским Союзом, она обеспечит своей промышленности неограниченные рынки. В то же время сама Германия может стать надежным партнером, который будет потреблять излишки производства в России. Только такие мирные процессы способны решить вопрос «жизненного пространства», который был так искажен пропагандой, что заставило страну взять неверный курс и привело к безумному и бессмысленному кровопролитию. Дружба с Советским Союзом и с другими народами должна обеспечить Германии длительный мирный период, который ей так отчаянно необходим.

Дружеские отношения с Советским Союзом означают работу и средства существования для каждого, вместо безработицы, голода и нищеты. И снова здесь напрашивается параллель с 1918 годом и последующим периодом. Несомненно, немедленное заключение мира принесет нам одновременно и суровые санкции. У нас достаточно смелости, чтобы признать это. В любом случае нам придется расплачиваться за все неверные поступки, совершенные в прошлом, и мы должны быть готовы ко многим годам бедствий и лишений, которые должны будут последовать. Но тогда, по крайней мере, у нас останется надежда на дальнейшее процветание, на уважение со стороны огромной семьи народов мира. В противном случае единственным результатом будут руины и вечная неволя.

Мы не должны надеяться на то, что Гитлер добровольно отречется от власти, так как все руководство правящего режима боится за свою жизнь. Их руки в крови, а совесть нечиста. Они предпочтут безнадежную битву против всех остальных народов и неминуемый горький конец ожиданию той неизбежной кары, которую принесет им мир и немецкий народ, когда их будут судить все те, кто по их вине лишился жизни и имущества. У них нет другого выхода. Назначение Гиммлера министром внутренних дел Пруссии и всего рейха, в результате чего он стал опираться на силы полиции всей страны, а также командующим всеми войсками СС ясно демонстрирует, что Гитлер не намерен отдавать исполнительную власть в руки вермахта. Правители созданной ими системы собираются защищать себя от народа с помощью полиции и СС.

Перед Германией стоит чрезвычайно сложный выбор: либо война под командованием Гитлера, которая приведет к гибели, либо свержение режима и формирование нового сильного национального правительства, опирающегося на народ. В этом случае она получит следующие гарантии:

1. Удастся обеспечить доверие всего немецкого народа.

2. Новое правительство будет опираться на народ и на вооруженные силы, которые способны поддерживать порядок и представлять интересы Германии.

3. Правительство захочет и сможет начать переговоры о немедленном прекращении войны и создании условий для заключения почетного длительного мира.

Поэтому, товарищи, мы, немецкие офицеры, считаем своим священным долгом присоединиться к голосу народа и потребовать отречения Гитлера и его режима. Войну нужно немедленно остановить, заключить мир и отвести немецкие войска к границам Германии. Правительство, которое будет пользоваться поддержкой всей нации, имеющее достаточную власть, должно будет вернуть мир нашему многострадальному народу и всему миру. Оно должно предотвратить любое раздробление

Германии, восстановить свободу религии, совести, право свободно высказывать свое мнение, обеспечить защиту законной собственности, хранить дружеские отношения с Советским Союзом и другими народами мира.

Сталинград стал признаком кровавой катастрофы, которая грозит нашему народу. Объявили, что 6-я армия погибла. Сегодня те, кого считают погибшими, воскресли, чтобы обратиться к народу с призывом откликнуться и, пока не поздно, вместе спасти свою родину. Никто не имеет на это больше права, чем они. Да здравствует свободная, независимая и мирная Германия!»


После полковника ван Хоовена пришла очередь говорить полковнику Штайдле. Как убежденный католик, он проанализировал нападки нацистского режима на церковь, семью, закон и право. В заключение он призвал офицеров-военнопленных отдать свои голоса за спасение Германии, даже если дома их уже вычеркнули из списка живых, объявив погибшими.

Наконец, на трибуну взошел генерал-майор Латман. Он говорил о том, какое значение в нашем теперешнем положении имела данная Гитлеру военная присяга:

– Мы давали присягу лично Адольфу Гитлеру, о чем не следует забывать, и мы торжественно призывали в свидетели Бога. Поэтому вопрос серьезный, очень серьезный: можем ли мы нарушить эту присягу? Есть ли причины, которые оправдают этот шаг перед нашей совестью, перед Богом и, что менее важно, перед миром? Давайте сейчас оставим вопрос о том, что многие из нас давали эту клятву не по доброй воле. Но даже в этом случае мировая история знает немало примеров того, когда нарушение присяги, как оказывалось позже, было великим и благородным делом.

Мудрая христианская концепция разделяет право командира нарушать присягу перед лицом необходимости повиноваться Богу, а не человеку. С точки зрения морали здесь все зависит от взаимоотношений между командиром и подчиненным, преданность которого он обеспечил себе, потребовав от него принесения присяги. По-настоящему честные генералы и офицеры в Сталинграде ясно и открыто говорили своим солдатам о своих убеждениях. Я хотел бы напомнить вам о том приказе, который отдал один из командиров задолго до завершения битвы. Он звучит так: «Фюрер приказал нам сражаться до конца. И этот приказ для вас, солдат, священен». Такие генералы и офицеры требовали от самих себя и от своих подчиненных до конца быть верными военной присяге, что в обстановке тех страшных с моральной и физической точки зрения дней означало требование пренебречь угрозой собственной гибели. Откуда тем людям было знать о необходимости немедленного мира, если они строго руководствовались соображениями военной присяги. Если довести эту мысль до логического конца, можно прийти к выводу: пусть даже Германия погибнет, зато военная присяга не будет нарушена. А такая крайность доказывает то, что продолжать слепо следовать военной присяге становится неэтичным. Поскольку мы считаем, что продолжение войны приведет к гибели немецкого народа, то в данных, очень трудных условиях наша присяга Адольфу Гитлеру становится недействительной. Зная, что все мы связаны с ним присягой, он мог спокойно вынашивать планы, осуществление которых должно было сделать его «величайшим из немцев». Именно за это, а не за Германию проливалась бесценная кровь наших товарищей. Разве это не злоупотребление нашим доверием? Я не выступаю против его права, вытекающего из самой этической концепции воинской присяги. Но мы никогда не давали клятву сделать Гитлера и самих себя «хозяевами Европы»! Мы клялись перед Богом в своей беззаветной верности, а это означает, что мы были готовы сражаться за Германию. Но он, тот, кому мы клялись, воспользовался нашей присягой для достижения своих ложных целей. Сегодня мы все чувствуем долг перед нашим народом, и, руководствуясь соображениями этого внутреннего долга, мы получили право действовать. Да, мы чувствуем этот порыв к действиям. В связи с теми обстоятельствами, в которых мы в настоящее время находимся, все, что мы сейчас имеем в нашем распоряжении, ограничено одними словами. Но, используя эти слова, мы призываем генералов, офицеров и солдат немецкого вермахта вместе с нами выступить против войны! Помогите сохранить жизни немецких солдат и немецкого народа! Они нужны нашему отечеству. Подчинитесь настоятельному требованию, вызванному текущими событиями! Необходимо создать основу для заключения перемирия, а затем и мира! Вернуть вермахт к границам! Помогите предотвратить развал вооруженных сил и всего рейха! Сохраним вермахт для новой Германии как инструмент мира!..

Его слова были встречены громкими аплодисментами. Свыше ста делегатов из разных офицерских лагерей торжественно ставили свои подписи под декларацией Союза немецких офицеров. Вице-председатель Национального комитета майор Гетц заявил, что офицеры Национального комитета «Свободная Германия» также хотели бы подписать декларацию и стать членами Союза немецких офицеров. К этому он добавил, что хотел бы, чтобы Союз немецких офицеров назначил несколько своих делегатов в качестве представителей при Национальном комитете. Зейдлиц был настолько увлечен своей новой ролью и так растрогался, что, забыв свои предубеждения против тех, кто основал Национальный комитет, принял предложение со слезами на глазах. Через несколько минут он демонстративно пожал руку дезертиру Циппелю, обратившись к нему по званию «господин унтер-офицер». Зейдлиц и его товарищи даже не подозревали, что после того, как они вошли в состав Национального комитета, Союз немецких офицеров выполнил свою задачу, и в его дальнейшем существовании практически не было смысла.

21 сентября 1943 г.

Сегодня на пленарной сессии состоялись официальные выборы девяти представителей Союза немецких офицеров при Национальном комитете. В это время впервые произошло решительное столкновение внутри самого Национального комитета. В последний момент генералы, похоже, поняли, что после того, как все они вступили в ряды Национального комитета, они тем самым похоронили мечты об офицерском союзе. Может быть, они тешили себя мыслями, что с самого начала Национальный комитет обладал большим политическим весом, так как Союз немецких офицеров объединял военнослужащих лишь определенных званий. Тем не менее они, очевидно, желали обеспечить себе большее влияние, и поэтому во время сессии комитета неожиданно был поднят вопрос об обязательном включении в состав руководства комитета еще одного генерала, помимо Зейдлица. На эту роль был выбран фон Даниэльс. Получив разрешение от русских, Вайнерт, который не хотел, чтобы из-за одного незначительного пункта под угрозой оказался весь замысел, согласился с этим предложением. Но 14 членов комитета, в том числе и я, были настолько шокированы этими генеральскими интригами, что все мы проголосовали против этого пункта под тем предлогом, что фон Даниэльс был нерешительным человеком.

Глава 5 На фронте

15 октября 1943 г.

Через несколько дней после того, как был создан Союз немецких офицеров, Национальный комитет направил Фридриха Вольфа, подполковника Баратова и меня на южный участок фронта на Украине. Вместе с нами отправились пятеро курсантов антифашистской школы. Мы направились в Ростов-на-Дону через Воронеж, Миллерово, Каменск-Шахтинский и другие населенные пункты – все те места, над которыми еще год и два месяца назад я участвовал в ожесточенных воздушных боях с русскими. Я испытывал очень сложные чувства, глядя в окно русского спального вагона на местечко в районе Миллерова, где когда-то дислоцировалась моя эскадра истребителей «Мессершмиттов».

Из Ростова-на-Дону на грузовике нас доставили в штаб командующего 4-м Украинским фронтом (до 20 октября 1943 г. назывался Южным фронтом. – Ред.) маршала Толбухина (маршалом Толбухин стал только в 1944 г. – Ред.). Здесь мне вновь довелось встретиться с тем самым полковником Тюльпановым, который допрашивал меня под Сталинградом и по рекомендации которого я писал текст листовки. Он занимал должность начальника 7-го отдела политуправления Красной армии, приданного 4-му Украинскому (в данный момент Южному. – Ред.) фронту. Этот отдел занимался пропагандой среди солдат противника. В мирное время Тюльпанов был преподавателем в военном училище в Ленинграде. Он показал мне ту самую листовку, которую напечатали на основе моего текста.

На ней был человек с остриженными волосами и изъеденным экземой, образовавшейся после многочисленных уколов, лицом – я не смог узнать себя на фотографии. Кроме того, Тюльпанов посчитал невозможным упоминать в листовке, предназначенной для немецких солдат, слова о том, что этот немецкий летчик сбил 35 вражеских самолетов. Поэтому он просто убрал из текста цифру 5, оставив только 3. Тем не менее во вступительном слове он не забыл упомянуть, что я являюсь знаменитым пилотом, награжденным Рыцарским крестом. Сделав это, он, несомненно, добился того, что любой немецкий солдат, прочитавший листовку, сочтет ее фальшивкой.

Через день после нашего прибытия на позиции на реке Миус нас приняли сам Толбухин и начальник его штаба. Мы с Фридрихом Вольфом подробно рассказали маршалу (тогда генерал-полковнику. – Ред.) о Национальном комитете. Тот обещал нам полную поддержку в работе. Нашей задачей было сосредоточить усилия на улучшении пропаганды на фронте, создать в немецких частях подпольные ячейки комитета. Кроме того, мы должны были заниматься сбором информации об обстановке в Германии и в немецкой армии. Пропаганда на фронте велась с помощью отпечатанных листовок, автомобилей, оснащенных громкоговорителями, и скрытно расположенных радиопередатчиков. При этом из Москвы прислали всего несколько листовок, где разъяснялись основные задачи Национального комитета и важность их выполнения для всего Восточного фронта. Авторами всех прочих текстов были представители комитета при советских фронтах и их помощники армейского и дивизионного звена. Листовки печатались в типографиях фронтовых газет. Нашей основной задачей было готовить тексты листовок и радиопередачи, которые будут вестись через громкоговорители. Кроме того, мы вели занятия для курсантов антифашистской школы и вновь захваченных в плен немецких солдат, которые добровольно согласились на них присутствовать. Часть русских совершенно не желала понимать нашу работу, из-за чего мы столкнулись со значительными сложностями организационного характера. Огромный вред делу пропаганды наносили те листовки, которые составлялись внутри Красной армии, где было полно откровенной лжи и преувеличений. К тому же если в Красной армии не испытывали трудностей с бумагой, то нам было сложно получить разрешение на печать даже одной листовки Национального комитета тиражом хотя бы 10 тысяч экземпляров. А 10 тысяч листочков бумаги, сброшенных с самолетов в ночное время над редкими позициями (оборона немцев на р. Миус (так называемый «Миусфронт») была насыщенной, глубокой и эшелонированной. В 15–30 км за главной линией обороны имелся еще один оборонительный рубеж. – Ред.) немецких солдат, исчезали, как иголка в стоге сена. Было бы наивным ожидать, что немецкие солдаты сумеют ясно различить листовки, отпечатанные органами Красной армии, направленные на то, чтобы деморализовать их и побудить к дезертирству, и обращения Национального комитета, где мы пытались убедить их создавать нелегальные группы и переходить к прямым политическим акциям против режима Гитлера. Наоборот, немецкие солдаты переносили ту непопулярность, которую успели завоевать советские листовки за два года войны, на листовки с обращениями Национального комитета. Единственной вещью, которую следовало признать за правду в листовках, распространяемых органами Красной армии, был вывод о том, что Гитлер проигрывает войну, а также то, что наци ведут Германию к катастрофе.

Но еще хуже, чем вся эта русская неуклюжесть, была русская бюрократия. Прежде чем идея дойдет до исполнения, можно потонуть в ворохе бумаг. Сюда же добавлялось откровенное невежество и отсутствие всякой самостоятельности в нижних эшелонах советских войск среди тех, кто отвечал за вопросы пропаганды, вплоть до дивизионного звена. Без их поддержки мы не могли сделать ничего, но они боялись любого самостоятельного решения и постоянно были озабочены вопросом о том, что о них может подумать их начальство. Кроме того, им казалась кощунственной сама мысль несколько уменьшить количество марксистских лозунгов и славословий в адрес непобедимой Красной армии и прекрасной Великой Октябрьской социалистической революции.

Все эти трудности еще более возросли, как только мы занялись вопросом создания подпольных групп внутри вермахта. Для этой цели мы и везли из Москвы пятерых курсантов антифашистской школы. Одетые в немецкую форму и с немецкими документами, они должны были перейти линию фронта и осесть в некоторых крупных городах в немецком тылу, откуда, как планировалось, они будут вести нелегальную работу. Но только на то, чтобы обеспечить тех пятерых немецким обмундированием, солдатскими и расчетными книжками, пропусками, воинскими проездными документами и тому подобным, ушло два месяца. Сложнее всего было добыть детали для заполнения всех этих документов, для чего было необходимо точно знать дислокацию расположенных по другую сторону фронта немецких частей.

Русские были склонны недооценивать эту работу и связанный с ней риск, поскольку могли полностью полагаться на поддержку населения в немецком тылу. Для нас же каждый по ту сторону фронта, русский или немец, был поначалу врагом. Русские были заинтересованы лишь в том, чтобы докладывать наверх по команде, что для нелегальной работы за линией фронта отправлено большое количество немецких антифашистов. Им была абсолютно безразлична судьба всех этих людей, которые шли на эту чрезвычайно опасную работу единственно из любви к Германии и ненависти к Гитлеру. Из-за такого отношения некоторые из наших лучших людей, которых экипировали не мы, а русские, попали в руки немецкой полевой жандармерии.

Наконец, наша деятельность на фронте встречала все большие сложности в связи с тем, что многим русским не нравилась критика с нашей стороны и предложения улучшить работу. Эти люди полагали, что раз Красная армия выигрывает войну, то они понимают все лучше нас. Если мы пытались вмешиваться в работу от имени немецких военнопленных и антифашистов, выступивших на стороне русских, то работать становилось даже еще сложнее. Русские в ответ подчеркивали, какие огромные человеческие жертвы понес в войне их народ, говорили

о разрушениях и опустошении, которые оставляли за собой отступавшие немецкие войска, где после провозглашения немецким Верховным командованием политики «выжженной земли» были созданы специальные команды по разрушению. Нам оставалось только молчать, когда на пути к фронту нам попадались полностью стертые с лица земли деревни, где воздух был отравлен разлагающимися трупами людей и домашнего скота. Такие города, как Мариуполь и Сталино (с 1961 г. Донецк. – Ред.), были методично сожжены до последнего здания немецкими командами, которым было поручено уничтожить все, что можно, прежде чем оставить свои позиции без боя. Часто среди развалин можно было разглядеть сильно обгоревшие трупы людей.

Как-то я стоял вместе с группой русских офицеров у колодца, до самого верха заполненного трупами гражданских лиц, которых расстреляли немцы. После этого я никогда больше не осмеливался критиковать русское упрямство и отсутствие у них чувства жалости, если, например, нам попадалась на пути колонна немецких военнопленных и наш сержант-водитель отказывался брать в машину раненых, которые не могли больше идти. Мне было слишком стыдно.

20 октября 1943 г.

Среди захваченных документов мне попался дневник молодого кандидата на офицерский чин Вольфганга Гейнца из Нюрнберга. Он попал на фронт в августе и впоследствии, вероятно, был убит или попал в плен. Я ничего не смог узнать о происхождении того дневника, записи из которого привожу ниже:

«20 августа 1943 г.

Я нахожусь на самом переднем крае и слишком хорошо познакомился с фронтовой жизнью не под победные фанфары и крики «ура!», а в отступлении. Мне пришлось стать свидетелем множества случаев проявления настоящего товарищества и столько же прямо противоположных примеров. Не могу писать об этом. И того и другого было слишком много, и это ужасно.

1 сентября.

Сегодня четвертая годовщина со дня начала войны. Все надеются на то, что мы нападем на Англию, и если это нападение пройдет успешно, то все еще можно будет поправить. Только бы прекратить эти воздушные рейды. Мы все здесь думаем о них больше, чем о собственных проблемах на фронте.

3 сентября.

Фронт на Миусе – это пьеса-трагедия о событиях 1943 года Действующие лица: немецкие солдаты – усталые, голодные и промокшие до нитки. Место действия: перепаханные поля. Наш противник: перед нами, в 400 метрах. Время действия: день.

I. Рассвет. Немцы готовятся отходить. Идет дождь, все мокрые, грязные и уставшие. Моральное состояние удовлетворительное. Неожиданно отдан приказ: «Стоп! Окопаться!» Остаемся здесь. Вытянувшиеся лица.

II. Неожиданный звук моторов. На этот раз это не русские, а немецкие танки. А потом началось: 2-й батальон поднимается и устремляется в атаку, огонь нашей артиллерии, огонь танков, нас несет вперед вместе с ним, русские отступают. Всеобщее ликование. Но потом и противник начинает действовать. Огонь противотанковой и зенитной артиллерии, ручные гранаты, мины, танки лезут, как сумасшедшие! Потери! Атака захлебнулась. Окапываемся. Кончено!

III. Солнце, которое выглянуло как раз на время атаки, снова исчезло. Солдаты лихорадочно окапываются под огнем противника. С небес обрушивается настоящий ливень. Все промокли до нитки. Русские ведут огонь. Наши лежат в своих лисьих норах, как в могилах. Немецкие танки исчезли. Артиллерия перестала стрелять. Это конец. Это был один из самых наполненных событиями и трудных дней в моей жизни, эта первая атака.

Никто не боится, хотя рядом падают товарищи. Все знают только одно слово: вперед! На этот раз удалось выжить. Невозможно описать величественность момента.

8 сентября.

Я на фронте уже четырнадцать дней, а кажется, что прошло уже четырнадцать месяцев. Мне столько пришлось пережить, я так устал морально и физически! Если бы знать, для чего все это. Однажды нам сказали: «Держите позицию до последнего солдата», а на следующее утро штаб батальона исчез, и вечером мы тоже снялись с позиций. Я уверен, что фронт здесь все равно не удастся удержать. Как бы я хотел, чтобы война поскорее кончилась! И я хотел бы быть там, где все снова станет мирным, где каждый может работать, думать и жить, как ему нравится. Никто не отнимет у тебя личной свободы. Если все пройдет, то я еще достаточно молод, и у меня хватит смелости, чтобы начать новую жизнь. Но тогда я уже буду жить для себя, а не ради «возвышенных целей» и идеалов, таких как «фюрер», «нация» и т. д.

Если мир внезапно застигнет нас здесь, в России, нам будет трудно вернуться в Германию, потому что все вокруг потонет в хаосе и никому не будет дела до солдат на фронте.

9 сентября.

Мы сталкиваемся здесь с таким количеством людей, что постепенно начинаешь видеть жизнь с разных сторон, учишься смотреть на вещи с различных точек зрения. Пока я еще не могу писать обо всем этом свободно. Конец войны все прояснит. Но уже сейчас для меня ясно одно: одной из причин тех больших поражений, что терпит наша армия, является ложь официальных заявлений. Обо всем лгут, все приукрашивают, пытаются завуалировать, спрятать. Вдруг обнаруживается, что в танковой дивизии, в которой осталось 20 танков, откуда-то снова появилось 200 машин. Я пытаюсь понять, знают ли вообще в штабах, какие именно силы сейчас отступают на Миусе. Что у них нет одеял, чтобы укрыться ночами, когда температура уже падает до нуля градусов, нет палаток, лопат, чтобы окапываться, нет чистого белья, теплой одежды и носков, поскольку все это пропало во время отступления!

10 сентября.

Некоторые приказы просто ужасно сложно выполнить. Сегодня нам пришлось сжечь деревню. Бедные жители, которые потратили столько сил, чтобы построить ее, были просто в отчаянии. «Вы же цивилизованные люди», – сказала мне какая-то женщина, и в ответ мне осталось лишь пожать плечами. Они падали на колени, умоляя нас, предлагали нам деньги, держали перед нами иконы. Но что мы могли сделать? Есть приказ! И пока женщины заливались слезами, мы жгли их деревню. «Такова война!»

11 сентября. 16.00.

Снова потихоньку начинается дождь. «Lasciate ogni speranza» («Оставь надежду»), – продекламировал капитан, когда мы снова двинулись назад. Какие преступления мы совершили для того, чтобы XX столетие так нас наказало? И кому все это было нужно? Разве война – это не просто афера? И она ведется не за идеалы, а ради каких-то материальных вещей? Я уже почти уверен в этом.

12 сентября.

Почему мы должны все это терпеть? Это нужно фюреру, родине и нашему народу? Нет, нет и еще тысячу раз нет. Все это только потому, что все мы находимся в одной лодке и никто не может выбраться из нее в одиночку. Причина именно в этом и больше ни в чем! Все мы здесь хотим лишь поскорее выбраться из этой грязи, где погибли наши товарищи, тогда как на родине высокие и важные персоны становятся все толще и важнее. А мы хотим домой! Зачем класть свои кости за режим, который того не заслуживает? Эта война доказала, что она несовместима с жизнью. Мы должны положить конец убийствам молодых людей уже сейчас, пока еще есть время. Но у господ наверху нет совести. Они боятся быть призванными к ответу за свои действия. Русские пошли в атаку. Прощайте. Уверен, что скоро все это кончится».


Совсем другим был тон в пяти письмах, которые также были обнаружены на фронте.

«От профессора Вильгельма В…

Берлин-Лихтерфельде-Вест, 18 июля 1943 г.

Мой дорогой Вольфганг!

…если кто-то, кто тебя любит, мысленно находится с тобой, то у тебя все получится. Я благодарю Бога за то, что он помогает твоим солдатам сохранить чувство товарищества, которое они готовы пронести через жизнь и смерть, что вы хорошо понимаете, что этот принцип является единственным и самым важным в жизни солдата со старых времен. Я особенно горжусь этим.

Ко времени, когда это письмо дойдет до тебя, атаки русских будут все более слабеть, и, возможно, безумно огромное количество их кровавых жертв найдет должный отклик в русских массах. Подумай о 1917 годе, когда внезапно, так, что никто из нас не ожидал, в России наступила катастрофа, которая освободила нас из капкана на Востоке. Было бы безумством думать, что этот чертов Черчилль и дальше будет делать все, что ему заблагорассудится, лелея надежду, что сокрушит нас, как в 1918 году Нужно очень сильно подумать, чтобы понять смысл всего этого… Но давай не будем об этом! Когда обстановка немного успокоится, я напишу обо всем этом более подробно и, наверное, отправлю тебе текст лекции, которую собираюсь читать в первой половине августа в штабе 18-й армии (генерал-полковник Линдеман) на северо-востоке. 3 или 4 августа я лечу в Ревель (Таллин. – Ред.), а оттуда – в штаб армии. По дороге я собираюсь останавливаться в различных штабах и читать там лекции, таким образом я смогу лучше ознакомиться с городами и природой этих территорий, о которых все еще ничего не знаю. Представляешь мое искушение увидеть великий город Петра в бинокль!!!

В конце августа я собираюсь выступить перед молодыми офицерами Германского легиона и курсантами школы СС в Бад-Тельце. Посмотрим, что там происходит! На 1 сентября у меня запланированы курсы усовершенствования для раненых военнослужащих, и я понятия не имею о том, что из этого получится. И так все будет катиться без остановок до зимы и всю зиму. Так забавно! А пока до свидания, мой дорогой старший сын, мы все счастливы и гордимся тобой. Самые теплый привет от всех нас.

Твой отец».

«2 августа 1943 г.

Мой дорогой Вольфганг!

Можешь себе представить, как жадно мы вслушиваемся в каждое слово официальных коммюнике. Все идет хорошо. И только это имеет значение. Сегодня в первый раз не прозвучало название (Орел). А это означает, что вчера день для вас выдался спокойным. Как замечательно, вы заслужили это! Возможно, назревают какие-то скорые события. Если наш «умный Ганс» (фельдмаршал фон Клюге) сумеет нанести удар на правом фланге, то это будет такой рывок, которого нам не приходилось наблюдать никогда прежде. И тогда с русскими вскоре будет покончено. Но не забудь сделать для себя заметку: в этом году у них в резерве 5 миллионов солдат! Наступление во второй половине зимы обошлось им очень дорого. На севере, на одном только Ладожском озере, была почти истреблена армия численностью миллион человек. (Сказки геббельсовской пропаганды, которой надо было оправдаться после прорыва советскими войсками блокады Ленинграда (12–30 января 1943 г., операция «Искра»). В ходе этой операции безвозвратные потери Красной армии составили 33 940 чел. – Ред.) Говоря же о вашем фронте (а на других участках потери у них не меньше), то здесь можно смело добавить еще 2 миллиона к тем врагам, что были убиты по всему фронту начиная с 5 июля. (На самом деле безвозвратные потери Красной армии в этом районе составили: в Курской оборонительной операции 5—23 июля – 70 330 чел.; в Орловской наступательной операции 12 июля – 18 августа – 112 529 чел.; в Белгородско-Харьковской наступательной операции 3– 23 августа – 71 611 чел. – Ред.) А удар, который, как я предполагаю, планируется, приведет к тому, что они потеряют еще миллион. И потом им придется затыкать дыры 55– и 60-летними стариками. Как здесь все говорят, основываясь на данных англичан, к периоду перед летним наступлением Россия уже потеряла убитыми 30 миллионов человек, включая умерших от голода. (С 22 июня 1941 г. по 30 июня 1943 г. безвозвратные потери советских войск (убитые и пропавшие без вести, в том числе пленные) составили 7 314 600 чел., в том числе более 4 млн пленных. – Ред.) Сегодня этой цифре суждено еще вырасти и существенно. И сюда же следует прибавить те 50 миллионов, что остаются на оккупированных нами территориях. Следовательно, у Сталина в распоряжении остается 80, максимум 100 миллионов человек, но и эта цифра стала уже значительно меньше. Но Сталину приходится еще охранять все свои южные рубежи, куда входят Иран и Туркестан. И даже если у него осталось немного войск в Сибири, так мало, что однажды японцы смогут выйти к озеру Байкал без единого выстрела, для обеспечения работы созданной им гигантской системы потребуется больший процент людей, чем это принято у нас. Таким образом, его вооруженные силы тают так быстро, что вряд ли он сумеет пережить еще одну зиму. А может быть, все кончится еще раньше… (Вот таким пропагандистским выдумкам министерства пропаганды Геббельса верили немцы, продолжая сражаться. Действительность оказалась несколько иной. – Ред.)

…Воздушные рейды против городов на Западе просто убийственны. Кельн и другие города, а теперь еще и Гамбург «перестали существовать». Так говорят люди, которые видели все это собственными глазами. К тому же много потерянных жизней. Многие возбуждены, озлоблены, охвачены паникой.

Это все замыслы Черчилля. Человека, которого немецкая пропаганда рисует в смешных красках, вместо того чтобы воспринимать настолько серьезно, насколько серьезно следует воспринимать дьявола в человеческом обличье. Он разрушает Европу, чтобы самому стать правителем мира. А Рузвельт у него практически в кармане.

В этой связи вчера произошло нечто сбивающее с толку. Какое-то время люди шептались, что планируется уничтожить Берлин! Вчера вечером от дома к дому распространялись листовки за подписью Геббельса: «Было бы крайне желательно, чтобы каждый, от кого выполнение профессиональных обязанностей или другой долг не требует оставаться в Берлине, как можно скорее покинул город и переехал в район, который менее подвержен атакам вражеской авиации!»

Я был шокирован и пришел в ужас. Каким будет эффект от этого заявления? Паника, переполненные кабинеты различных национал-социалистических организаций, железнодорожные кассы и вокзалы и тому подобное. Лично я не верю этим угрозам. По крайней мере, не меньшей угрозой звучали слова одного из представителей министерства моему коллеге о том, что «Берлин будет превращен в груду камней»!!! Для того чтобы добиться этого, понадобилось бы несколько миллионов тонн взрывчатых веществ, а это, в свою очередь, означает несколько рейдов силами десятков тысяч самолетов. Разве такое возможно? Разве они вообще способны совершить авианалет на Берлин с другими целями, помимо чисто пропагандистских? Для того чтобы добиться примерно того же эффекта, как было в Гамбурге, им понадобится не меньше пяти тысяч самолетов. (Союзники совершили на Берлин много налетов, в каждом из которых участвовали сотни самолетов, и в конце концов сильно его разрушили. – Ред.) И при этом они рискуют потерять от двух до трех тысяч машин. (Потери в каждом из налетов составляли десятки бомбардировщиков из нескольких сотен участвовавших. – Ред.) Это же полное безумие!!!»

«14 августа 1943 г.

Мой дорогой Вольфганг!

…Ты спрашиваешь меня, почему я все еще здесь, хотя я писал, что собираюсь в 18-ю армию? Причина проста.

Официальная пропаганда рисовала Черчилля в таких разных красках, что я рискнул подвергнуться критике тех людей, которым должен был изложить свою точку зрения. После выхода декрета о «летучих судах»[4] у меня не было другого выхода, кроме как предостеречь людей от совершения глупостей.

Поэтому мы отложили нашу поездку с лекциями на месяц, «в связи со сложившейся обстановкой, особенно в Италии».

Остается ждать, состоится ли эта поездка вообще. Но в течение нескольких дней я намерен закончить готовить свои лекции и отправить их на рассмотрение управления цензуры. Если они их примут, то возьмут всю ответственность на себя. В этом случае и я, и мои будущие слушатели получим прикрытие.

Будь уверен, что я выживу или паду в зависимости от того, что произойдет на фронте. Как всегда, я уверен в нашей победе и желаю этой победы тебе, ведь ты заслужил ее тысячу раз. Не обращай внимания на тех жалких негодяев, что жалуются и бегут. Оставайся стойким и будь мужчиной. Я счастлив и горд читать каждое слово в твоих письмах и могу только сказать тебе: я верю в тебя и в то, что ты делаешь.

С любовью,

твой отец».

Этот отец, как и отцы других офицеров, склонял Вольфганга Гейнца к проявлению «чувства товарищества», которое нужно было нести через жизнь и смерть. Профессор является типичным примером немецкой мании величия, для которого война остается возможностью совершать приятные поездки и ознакомительные туры: «Я увижу великий город Петра через оптику!» Вот что двигает такими людьми! Человек, сотрясающий воздух в порыве бороться с неверным карикатурным образом смертельного врага, и в то же время пытающийся приведением фантастических калькуляций доказать, что Черчилль не сможет разбомбить Берлин, и приводящий еще более гротескные цифры о потенциале русских в августе 1943 года, которые якобы находятся «на последнем издыхании». Пока он думает над тем, как бы сделать войну более приятной для молодых офицеров из Германского легиона, он, конечно, никогда не скажет: «Оставь надежду…» Он всегда одним глазом оглядывается на власти, чтобы быть уверенным, что говорит только то, что нужно. Он хочет быть уверенным в том, что кто-то другой возьмет на себя ответственность за его попытки представить Черчилля в глазах немцев скорее дьяволом, чем безобидным толстяком с пивным брюхом, как это делает его Верховный главнокомандующий. Этот человек даже не задумывается над значением собственных слов, когда пишет в другое место о том, что надеется, что шквал недовольства в связи с инструкцией Геббельса об эвакуации Берлина вскоре сойдет на нет. У него не хватает смелости признаться самому себе в том, что он живет в одурманенном состоянии, потому что этот «дурман» является последней надеждой для «ста процентов немцев».

Нужны ли другие доказательства необходимости нашей работы, несмотря на то что она носит двойственный характер? Разве не должны мы пытаться сделать все, чтобы показать верную дорогу этим мальчикам в мундирах, которые лишь на уровне инстинктов чувствуют, что творится что-то неладное, дать им путь, на который они могли бы сознательно свернуть? Разве не должны мы дать им вечные ценности взамен тех пустых, неопределенных, бессмысленных и беспорядочных концепций, которые разбрасывает вокруг себя этот профессор? Когда будет уже слишком поздно, этот пожилой господин и ему подобные первыми заведут мудрые речи о цинизме и нигилизме молодежи, станут задирать нос, глядя на нас, тех, что работает в России, говоря: «Никто не должен допустить подобного! И если кто-то к тому же стал коммунистом, то пусть им от этого будет безгранично стыдно!»

28 октября 1943 г.

Положение немецких войск катастрофическое. Подавляющее преимущество русских в артиллерии, танках и авиации. В то же время линия фронта становится все длиннее, вместо того чтобы сокращаться, так как Гитлер запретил как стратегическое, так и тактическое отступление. Русские стоят у Киева, продолжается битва в районе Мелитополя.

Я только что вернулся с фронта. Часами мы ездили на машине вдоль переднего края при постоянном артиллерийском и минометном огне. Немецкая артиллерия почти не отвечала. Немецкие самолеты я видел всего один раз: восемь Ju.88 («Юнкерс-88», пожалуй, лучший германский бомбардировщик. Бомбовая нагрузка до 3000 кг, максимальная скорость 480 км/ч. – Ред.) бомбили позиции противника с высоты примерно 6 километров, что, разумеется, почти не причиняло русским вреда.

В темное время суток, когда нам приходилось совершать маневры на нашей тяжелой машине с громкоговорителем в попытках как можно ближе подобраться к линии фронта, все пребывали в постоянном напряжении. Сигнал громкоговорителя громыхал над степью и доходил до бойцов обеих армий, укрывшихся в траншеях и окопах: «Внимание! Внимание! Говорит Национальный комитет «Свободная Германия»!»

Обычно комментатор пересказывал военные и политические новости, а затем передавал слово Фридриху Вольфу или мне. Мы старались максимально правдиво довести до немецких солдат обстановку на фронте, пробудить их от апатии и летаргии, в которой они пребывали.

«Немецкие солдаты и офицеры! Судьба нации находится в ваших руках. Вы должны признать тот факт, что каждый новый день войны за Гитлера все глубже ввергает Германию в пучину катастрофы. Не позволяйте безответственным авантюристам обманывать себя пустыми обещаниями. Судьбу режима Гитлера нельзя решить, продолжая войну. Продолжение войны означает разрушение нашей родины. Товарищи! Вы знаете обстановку, но задаете себе вопрос, может ли отдельный человек изменить ее. Товарищи, таких, как вы, в армии миллионы. Вы не в состоянии разгромить три самые мощные державы мира. Но вы станете грозной силой, если войдете в организацию, деятельность которой будет направлена против настоящего врага Германии, Гитлера. Организуйте солдат на фронте! Поднимайте против Гитлера военнослужащих всех званий, во всех подразделениях вермахта. Все против Гитлера! Смелые и смотрящие вперед товарищи в большинстве дивизий уже сформировали подпольные группы движения за свободную Германию и установили контакт с нами. Берите с них пример! Сами создавайте небольшие группы и боритесь за наши общие цели: оторвать Гитлера от армии, постепенно и сохраняя порядок, отойти к границам рейха, добиться немедленного прекращения огня. Иногда достаточно всего одного слова. Грамотная критика поможет открыть глаза вашим товарищам. Работайте нелегально, пока не убедите всех товарищей в своем подразделении. Переходите от индивидуальной работы к работе в группе. А затем и к работе на дивизионном уровне. Тем самым вы подготовите восстание против Гитлера. Можете быть уверены в том, что среди генералов достаточно решительных людей, которые перейдут к действиям, когда будут знать, что войска на фронте на их стороне. Каждый в отдельности может и должен начинать действовать уже сегодня!

Товарищи! Вперед к свободной и мирной Германии!»

Реакция на такие речи бывала весьма разнообразной. На многих участках линия фронта погружалась в тишину, вслушиваясь в наши слова. Мы предлагали солдатам три раза выстрелить в воздух, если они были согласны с нами, и они делали это. В то же время на других участках ответом на наши слова был плотный пулеметный огонь и взрывы ручных гранат, а иногда к попыткам заставить нас замолчать присоединялась даже артиллерия.

Иногда для того, чтобы выловить нас, направлялись специальные штурмовые группы.


Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948

Линия фронта с 5 июля по 8 октября 1943 г.


В этом смысле была интересной реакция советских командиров на фронте. Некоторые старались поддержать нас во всем, подчеркивали свое дружеское отношение и симпатии к немецким антифашистам. Другие держались скорее недоброжелательно, так как наше прибытие было для них и их солдат дополнительным бременем: «Гранаты, минометы, танки и самолеты – вот что выиграет войну. Каждый должен убивать немецких фашистов. Только такую пропаганду они понимают». Спорить было бесполезно. Наши аргументы не действовали, даже если мы цитировали слова Ленина, который как-то сказал, что война для простого солдата – это состояние постоянной борьбы за собственную жизнь, из которого он не может выйти. И такое высказывание очень точно отражает состояние на Восточном фронте. Подпольная деятельность внутри вермахта влечет за собой гораздо больший риск, чем война на фронте. У немецких солдат нет абсолютно никаких стимулов сдаваться, так как после контратак они часто видят, что их товарищей, попавших в плен, убили. Недавно один из наших офицеров-пропагандистов лично видел, как пьяный русский застрелил трех немецких солдат, которые перешли линию фронта после того, как услышали наши речи через громкоговоритель. Конечно, организованные убийства, которые практиковали нацисты, не имеют себе равных, но жестокость русских и примеры жестокого обращения с пленными, которые они практикуют, тоже ужасны. И если эта война не кончится до того, как русские придут на нашу землю, то при их ненависти к Германии только Бог с Его милосердием сможет нас спасти!

8 ноября 1943 г.

Вместе с полковником Тюльпановым, Фридрихом Вольфом, подполковником Баратовым и неким полковником Мальтополем, организовавшим так называемый Легион румынских военнопленных, мы сидели и слушали радио. В этот момент Гитлер выступал с обращением к ветеранам партии по случаю 20-й годовщины путча в пивной «Бюргерброй» в Мюнхене и марша на Фелдхерн-халле.

Вчера мы были приглашены на празднование 26-й годовщины Октябрьской революции. Только что пал Киев, и русских переполняла радость от этой победы. В таких мероприятиях меня выводило из себя то, как советские коммунисты пытаются доказать мне превосходство советской государственной системы, ссылаясь на успехи Красной армии, которые якобы ясно доказывают это.

Нас сокрушило их подавляющее превосходство в людях и технике. И при всем этом они пользуются этим очень медленно и неуклюже, что невольно наводит на разные мысли. Если бы немецкая армия имела такое же преимущество в материальной части, она бы очень быстро загнала русских за Урал и не позволила бы им высунуть оттуда нос. (Во время, например, битвы под Москвой немцы превосходили наши войска и в живой силе, и в технике (кроме самолетов). Однако проиграли. – Ред.) Но при этом у них численность тыловых войск в два раза превышает боевые части. (Соотношение боевых и тыловых частей в Красной армии было гораздо лучшим, нежели в вермахте, где тылы и службы обеспечения были действительно раздуты. – Ред.) Приказы передаются посыльными или по радио. Даже у Толбухина нет телефонной связи с Москвой (позвольте не поверить. – Ред.) и с другими армиями. Когда я рассказал ему, что, будучи лейтенантом и находясь в Калаче, я мог столько, сколько было нужно, разговаривать с любым берлинским телефонным номером (хотя официально это было строжайше запрещено), он просто не поверил мне.

Если бы заявления советской пропаганды о том, что моральный дух в армии зависит от социальной справедливости в государстве, которую оно защищает, то здесь Третий рейх можно было бы считать образцом по сравнению с Советским Союзом. (Действительно, положение крестьянства (и прежде всего русского), а на селе перед войной жило 70 процентов населения СССР, было очень тяжелым. Нелегко жилось и рабочим. Однако и всевозможной номенклатуре приходилось несладко – за упущения можно было лишиться головы. И «социальный лифт» работал. – Ред.) Под Сталинградом гораздо больше советских солдат переходили на сторону немцев, чем немцев на сторону русских. Они очень удивлялись, когда немцы рассказывали им о том же, о чем говорила советская пропаганда: что немецкая армия окружена. Они совсем не доверяли своим командирам (автор преувеличивает. – Ред.). Недавно Тюльпанов рассказал мне, что советские солдаты и сейчас переходят на сторону противника.

Фридрих Вольф называет мои рассуждения «фашистским бредом», «расовым высокомерием» и «национализмом». Он считает своим долгом стоять на защите государственной догмы о превосходстве советского человека, и, если кто-то считает его идеи абсурдными, он настолько выходит из себя от гнева, что продолжать спор становится просто невозможно. И такова реакция всех коммунистов. В этом они очень похожи на нацистов.

Я не вижу в этом никакого смысла. Конечно, не следует винить большевиков за то, что Россия далеко отстала от западной цивилизации в своем общественном развитии и технологиях. Было бы невозможно объективно заметить нынешние достижения русских, если отказаться признать это. Неужели русский народ действительно мыслит настолько медленно, что ему так не хватает самоуважения, что он постоянно нуждается в том, чтобы ему в голову вколачивали эти пропагандистские лозунги? Лично мне кажется, что это приведет лишь к дальнейшему развитию явного комплекса неполноценности, не даст понять свои слабости и преодолеть их, будет заставлять крайне неверно оценивать обстановку. Там, где нет этих грубых прямолинейных пропагандистских догм и лозунгов, русские – прекрасные люди, по-житейски мудрые и искренние, обладающие сильным и спокойным характером, гостеприимные. Они всегда находят выход из любого сложного положения. И даже это их «ничего» иногда бывает как нельзя к месту.

Вчера во время празднования я сидел в довольно мрачном настроении за столиком, предназначенным для «почетных гостей». В голове теснились самые грустные мысли, когда ко мне вдруг обратился один из русских. Я не был особенно удивлен, поскольку уже не первый раз пьяный оскорблял меня или любого другого немца, оказавшегося на моем месте. Полковник, который обратился ко мне, занимался в Красной армии вопросами пропаганды среди войск противника. Прежде он никогда не скрывал враждебного отношения ко мне. Но к моему удивлению, этот человек извинился передо мной. Он признался, что когда я прибыл на фронт, то он отнесся ко мне с очень большим подозрением. Немцы убили его семью. Он еще мог понять, что они могли расстрелять его сына как партизана, но никак не мог смириться с фактом, что его жена и одиннадцатилетняя дочь были расстреляны как заложники. Поэтому он ненавидел всех немцев. Он всегда считал, что я притворяюсь. Но теперь, после того как он понаблюдал за мной шесть недель, расспросил, как я работаю и что говорю о своей стране, он изменил свое мнение:

– Я хочу извиниться за то, что был о вас невысокого мнения. Когда я узнал, что вы самоотверженно защищаете свое отечество от несправедливых обвинений, что, несмотря на все, вы гордитесь тем, что являетесь немцем, вы заслужили мое самое искреннее уважение.

Та беседа стала как бы сигналом. Все русские сразу же наперебой стали приглашать меня в свой круг. У каждого находились какие-то хорошие слова о Германии. Меня приглашали на танцы, шутили со мной, и каждый уверял меня, какое прекрасное возрождение ждет Германию после свержения Гитлера.

Полковник похлопал меня по спине:

– Зачем так много думать? Ничего! Все проходит! Сегодня праздник. Веселитесь. Танцуйте и пейте вместе с нами.

Это было вчера. А сегодня выступал Гитлер.


В эфире раздались звуки Баденвейлерского марша, возвестившие о прибытии Гитлера в «Бюргерброй». Послышался его хриплый резкий голос. Он говорил при ледяном молчании аудитории. Когда он сделал паузу, явно в ожидании аплодисментов признания и восхищения, послышались лишь редкие негромкие хлопки из передних рядов, которые никто не подхватил. Оратор все больше распалялся. Он кричал все громче и взволнованнее, но ему так и не удалось увлечь за собой толпу слушателей. «Ну и что из того, что мы отошли на Востоке на несколько километров? – визгливо кричал он и добавил с конфузливым заиканием: – Или даже на несколько сот километров? Если этого испытания окажется достаточно для того, чтобы разрушить волю немецкого народа, я не пролью за такой народ ни слезинки».

«Это конец», – проблеском надежды промелькнула в моей голове мысль. Ведь он никогда не сказал бы ничего подобного, если бы не понимал, что его собственный конец уже близок. На это заявление не отреагировали даже ветераны партии. Но моим надеждам вновь не суждено было сбыться. Когда фюрер объявил о планах возмездия Англии, о том, что в течение двух недель уничтожит этот остров, его слова были встречены восторженным ревом. Неужели такие настроения царят во всей Германии? Неужели весь внешний мир переполнен лишь мыслями о мести? Или так отреагировала только часть членов партии, присутствовавшая на том митинге?

Закончив слушать, я выключил радио и посмотрел на лица русских, сидевших рядом. Они впервые слышали речь Гитлера. Какая глубокая пропасть лежит между его истерическими выкриками и торжественными речами местных государственных деятелей, которые тщательно выверяют каждый шаг, каждую ложь и преувеличение в своей пропаганде.

Тюльпанов улыбался.

– Война будет идти еще долго, – наконец проговорил он.

Мы заспорили с ним: после подобного заявления Германия просто обязана собственными глазами увидеть свое банкротство, а вермахт вскоре начнет действовать.

Но Тюльпанов оставался настроенным скептически.

– Вы убедитесь в этом сами. Едва ли пятая часть генералов, что были под Сталинградом, порвала с Гитлером, а командиры его воюющих на фронте дивизий всегда смотрят на мир более оптимистично, чем офицеры из лагеря военнопленных.

Надеюсь, что он ошибается.

22 ноября 1943 г.

Небольшая деревушка сразу же за линией фронта, у Перекопа, на подступах к Крыму. Русский командир привел нас в дом, где мы познакомились с обер-лейтенантом, занимавшим должность батальонного адъютанта до тех пор, пока всего несколько часов назад он не попал в плен.

Высокий худой юноша, бывший студент из Дрездена, он растерянно смотрел на нас из-за стекол своих очков. Срывающимся голосом он рассказал нам, как был захвачен в плен:

– В батальоне оставалось всего тридцать солдат, когда два дня назад мы заняли позицию на окраине деревни…Мы не имели возможности отдохнуть и не получали подкреплений неделями, мы постоянно отступали с боями, несли тяжелые потери. Десять, двадцать и тридцать раз нам приказывали любой ценой держаться на занимаемых позициях. Каждый раз нам обещали подкрепления, поддержку артиллерии и бог знает что еще. Но в этот вечер русские вклинились силами до батальона у нас на левом фланге, а огонь Т-34 велся почти в упор. Наш командир обратился к командованию полка и дивизии за разрешением на отход в сторону холмов за заболоченной долиной. Тогда мы бы снова сумели сомкнуть фланги и получили бы хоть какую-то защиту от танков. Но нам ответили категорическим отказом, запретив отступать даже на сотню метров. Наш командир настаивал на своем решении. «Но это будет самоубийством!» – кричал он в трубку.

В тот вечер к нам прибыл командир дивизии, который вел себя на удивление дружелюбно. «Вы абсолютно правы, – поощрительно проговорил он, – но вы знаете о приказе фюрера. Это вопрос всего пары часов: два батальона уже выдвигаются вам на помощь. В полдень к вам прибудет четыре танка, а вечером здесь будет авиаполевой полк люфтваффе. Этими силами вы сможете отбросить русских».

Разве у нас был выбор? Рано утром прибыл лейтенант из артиллерийского полка. Когда он попытался связаться со штабом, ему сообщили, что батарея, предназначенная для нас, еще даже не тронулась с места, потому что занимавший позиции по соседству полк отказался ее отпустить. К тому же на каждое орудие осталось всего по пять снарядов. А еще через пару часов начался этот чертов прорыв. В течение получаса – артподготовка из орудий всех калибров, а затем атака силами трех батальонов при поддержке двадцати танков. Наше единственное противотанковое орудие было разбито. Через десять минут нас опрокинули. Чуть дольше нам удалось удерживать командный пункт, потом русские танки разнесли его в щепки. Четыре последних оставшихся в живых солдата батальона и три офицера, наш командир, артиллерист и я, сидели в глубоком блиндаже. Русские подорвали вход туда и приказали нам выходить. Потом внутрь бросили ручную гранату. Мы растянулись у стен. В минуту затишья, когда я жег документы и карты, фельдфебель предложил сдаваться в плен. Два оставшихся офицера были против. Русский снаружи прокричал: «Еще две минуты – и можете считать себя мертвецами!» Один из рядовых бросился к входу и попытался выбраться наружу. Послышался выстрел. Я обернулся и увидел, как лейтенант стоит над телом рядового, который корчился в предсмертных судорогах и стонал. Прежде чем я успел пошевелиться, он приставил пистолет к своей голове и выстрелил. Остальные солдаты стали выбираться из блиндажа. Я посмотрел на командира. Тот кивнул. Тогда я тоже пошел к входу. Один из рядовых солдат подал мне руку и помог подняться наверх. Прогремел еще один выстрел. Наш командир батальона застрелился.

Я оказался в окружении русских. Один из них указал на блиндаж: «Там еще кто-нибудь остался?» – «Трое мертвых», – ответил я и приставил руку к виску, изобразив выстрел себе в голову. «Мертвых? Почему мертвых? – удивился русский. – Нехорошо. Ты живой, и пойдешь домой. Немецкие солдаты будут жить в России. Гитлер мертвый – хорошо. Немцы живые – хорошо».

Пленник закончил рассказ. Через некоторое время я спросил его, не слышал ли он о нашем комитете в Москве.

– Да, – ответил он, – что-то говорили о комитете офицеров в специальной сводке новостей для офицерского корпуса, но, конечно, все это неправда.

Он считал существование нашего комитета невозможным. Тогда мы дали ему газету, ту, где рассказывалось об учредительном собрании Союза немецких офицеров, и дали время почитать ее. Примерно через час мы вернулись к лейтенанту.

– Ну и что вы можете сказать об этом?

Он пожал плечами:

– Судя по речам, это оказалось возможно, но я хотел бы сам поговорить с кем-то из тех людей, чтобы быть уверенным в том, что все это не фальшивка.

После этого я снял с себя русский тулуп и предстал перед лейтенантом в немецком мундире. Я представился. От удивления мой собеседник, казалось, онемел. Когда я рассказал ему о Национальном комитете «Свободная Германия» и о Союзе немецких офицеров, его глаза наполнились слезами.

– Если бы мы только могли знать об этом раньше, – сказал он.

– И что, тогда вы и ваш командир действовали бы по-другому?

– Не знаю. Мы всегда надеялись на поворот в войне и на то, что останемся живы.

– Хорошо, – сказал я, – мы об этом еще поговорим. Если вы не против, я организую вашу доставку в штаб-квартиру Национального комитета в штабе фронта. Там у нас уже есть небольшая группа военнопленных, переживших примерно то же, что и вы. Вы сказали, что хотели бы узнать о существовании комитета раньше. Что ж, может быть, вы поможете нам тем, что ваши товарищи узнают о его существовании от вас, и узнают своевременно. Конечно, это не означает, что лично для вас война закончилась. Вам придется ползать по окопам, траншеям, минным полям, под артиллерийским огнем. Если вы не уверены в правоте нашего дела, вы должны сразу же сказать мне об этом, и тогда мы просто отправим вас в офицерский лагерь. И никто не станет вас наказывать.

После нескольких минут раздумья лейтенант принял мое предложение.

Глава 6 «Политики»

15 января 1944 г.

В середине декабря на пути обратно в Москву Фридрих Вольф и я подготовили для комитета подробный отчет о своей деятельности на фронте. Прежде всего мы указывали на то, что наша пропагандистская деятельность имела слишком малый масштаб для того, чтобы все в вермахте узнали о нашем существовании, что существующей деятельности было недостаточно для того, чтобы убедить наших товарищей по другую сторону линии фронта в нашей честности и правдивости. Таким образом, лишь небольшой части немецких войск было хоть что-то известно о нас. Если мы намерены чего-то добиться, то тиражи наших печатных изданий, количество машин с громкоговорителями и радиостанций нужно было значительно увеличить. Кроме того, нам понадобится все больше людей для ведения пропаганды в прифронтовой полосе. Вместе с этим если нам удастся добиться существенных успехов, то пропагандистская деятельность силами подразделений Красной армии должна будет значительно сократиться. Было особенно важным удвоить нашу деятельность по налаживанию тайной отправки по военным каналам писем немецких военнопленных. С помощью Тюльпанова мы сумели заполучить несколько сот таких писем. И по нашему радио велись передачи, где ежедневно военнопленные передавали вести о себе домой. Если нам удастся организовать тайную доставку писем в больших объемах и передать тысячам семей военнослужащих в Германии весточки от их пропавших родственников, это будет эффективным контрударом против практикуемого в Германии изъятия официальной почты военнопленных почтовым ведомством Германии[5].

Помимо различных практических предложений по организации мероприятий пропаганды, мы подготовили для комитета и наши соображения относительно ее содержания.

Наш призыв свергнуть Гитлера и отвести войска рейха к старым границам, по существу, касался лишь генералов. Как мы предполагали, они и без нас владели достаточно достоверной информацией, которую получали от офицеров разведки. Для солдата на фронте такой призыв значит очень мало. Что могли сделать войска в окружении, которыми решили пожертвовать, как это произошло с тем батальоном на подступах к Крыму? Они попадали между двух огней. Единственное, что мы могли им посоветовать, – это просто сдаваться в плен, и не только для того, чтобы избежать бессмысленных жертв, но и как важный политический жест, направленный против существующего режима. Если массовая сдача в плен произойдет хотя бы в одной из армий, то генералы скорее решатся начать действовать. Нашим призывом к солдатам должно было стать создание организаций, чтобы в решающий момент они смогли бы либо силой увлечь за собой генералов, либо выступить против генералов, если в этом будет необходимость.

Так называемое правое крыло комитета, в которое входили сплотившиеся вокруг Зейдлица члены Союза немецких офицеров, пришло почти в ужас от наших предложений перейти к «подрывной» пропаганде. Зейдлиц ставил огромные восклицательные знаки и сердитые комментарии красным цветом на полях нашего отчета. Он явно пытался копировать Фридриха II Великого, который имел обыкновение столь же лаконично выражать свое недовольство. Противодействие генералов нашим предложениям было настолько сильным, что даже московские эмигранты воздерживались от вынесения их на общее обсуждение. Наверное, они опасались, что это приведет к расколу в рядах Национального комитета. И лишь вчера после нескончаемой дискуссии и яростных споров удалось созвать пленарную сессию для рассмотрения вопросов по дальнейшему ведению пропаганды на фронте. После резкого обмена мнениями с некоторыми из генералов было принято решение внести туда изменения. На таких дискуссиях генералам всегда доставалось, поскольку в их рядах не было единства. В данном случае на сторону «радикалов» неожиданно встал Латман.

Одним из главных возражений против призывов сдаваться в плен (за что выступали практически все члены комитета) было беспокойство за судьбу военнопленных при их следовании в лагерь. Могли ли мы взять на себя ответственность и уверять наших товарищей на фронте, что им сохранят жизнь и что когда-нибудь они благополучно вернутся домой, если решатся сдаться? Я ответил на это утвердительно. Нет никаких сомнений в том, что плен несет с собой многие лишения и требует значительных жертв. Но есть ли этому альтернатива? Несомненно, потери будут еще больше, если солдаты решатся на бессмысленное упорное сопротивление, к которому так настойчиво продолжает призывать Гитлер. Разве в случае, если бы армия под Сталинградом приняла предложение русских о капитуляции, пока еще солдаты сохраняли силы и здоровье, смертность среди военнопленных не была бы на порядок ниже, чем произошло на самом деле?

Наш единственный шанс заключался в том, чтобы выбрать меньшее из зол. И несмотря на то что Латман неожиданно торжественно объявил, что убежден в том, что в Красной армии готовы сократить собственные пайки для того, чтобы накормить военнопленных, он прекрасно сознавал, что это противоречило всему тому, что все мы считали возможным. Реальные вещи совсем не совпадают с идеалами. «Прекратите бессмысленное сопротивление! Переходите на сторону Национального комитета!» Таким был лейтмотив нашей пропаганды на переднем крае. Но поскольку ее масштабы не удалось увеличить в десятки раз, то наши лозунги и аргументы, которые мы приводили в их защиту, так и остались на чисто академическом уровне.

Во время тех дебатов я почему-то навлек на себя долгую неприязнь со стороны генералов, входивших в состав комитета. В статье в газете «Свободная Германия», обращаясь к молодым офицерам, я обвинил тогдашнее руководство Германии в отсутствии гражданской смелости и слепом повиновении партии. В другой статье я заявлял, что все генералы, которые осуществляют на практике политику «выжженной земли», действуют фактически в соответствии с призывом Геббельса сжечь за собой все мосты. Если бы генерал Дитмар в своем еженедельном аналитическом сборнике предложил подобную тактику как военное решение, это встретило бы бурю возмущения и послужило бы еще одним поводом для того, чтобы осудить Германию.

Генералы, особенно Зейдлиц, обвиняли меня в том, что я оскорбляю вермахт, то есть пытаюсь мешать с грязью собственное гнездо[6].

Те же обвинения выдвинули против майора Бехлера, считавшегося до того времени одним из самых ярых поклонников Зейдлица. Занимая в свое время должность адъютанта генерала Ойгена Мюллера, он имел доступ к ряду приказов Гитлера, в том числе об уничтожении комиссаров, клеймении советских военнопленных, расстреле женщин в военной форме и т. д. Но когда он осмелился заявить в своей статье, что даже враги Германии не смогут поверить, сколько людей пало жертвой политики уничтожения, провозглашенной Гитлером, когда однажды об этом станет известно, установившиеся между ним и Зейдлицем доверительные отношения сразу же были утрачены. Как оказалось, генералы все еще верили в то, что можно скрыть правду об автомобилях с газовыми камерами (так называемые «газвагены», в которых выхлопные газы по ходу движения отводились в закрытый кузов-фургон. – Ред.), о лагерях смерти, массовых расстрелах и депортациях. С невинным выражением лица они торжественно заявляли, что никогда ни о чем подобном не слышали. Латман с гордостью бросил мне, что он немедленно попросил бы любого, от которого он получил подобную информацию, раскрыть ее точный источник и написать об этом подробный официальный рапорт, чтобы в дальнейшем «прекратить распространение этих отвратительных небылиц». Он даже не понимал, что тем самым не только сам признается в том, что все, что он слышал, является правдой, но и угрожает доносами тем, у кого эти случаи действительно вызывали тревогу.

В целом генералы в комитете всегда занимали такую же неискреннюю позицию, как и в данном конкретном случае. У них не хватало смелости для того, чтобы отвечать за свои же действия. Они хотели, чтобы к ним всегда относились как к тайным заговорщикам-джентльменам. Их идеалом было сидеть в Москве и сочинять документы, наполненные патриотическим пылом, даже теперь, когда их якобы против их воли за волосы приволокли в комитет.

Казалось, до их понимания не доходило то, что для того, чтобы готовить листовки, предназначенные для солдат по другую сторону фронта, было необходимо знать как можно больше о расположенных там войсках. И добиваться этих знаний методами, мало отличающимися от шпионажа; что при ведении нелегальной работы невозможно избежать жертв невинных людей, которые гибли, прежде чем удавалось захватить одного-единственного пленного; что для того, чтобы свергнуть Гитлера, как они требовали, нужно было практически развязать гражданскую войну, в частности против СС, и убить некоторых из людей, настроенных прогитлеровски. В то же время они все же соглашались одобрить резолюцию, которую еще за один день до этого считали в высшей степени позорной, предательской и бесчестной. Примерами этого служат случаи с Циппелем и Гольдом, обсуждение вопроса о пропаганде на фронте и о судьбе военнопленных.

Генералы были готовы идти на поводу у любого точно так же, как во времена убийства Шлейхера, дела Фрича и Бека, массовых убийств эсэсовцами в Польше. Они боялись любой ответственности, всегда больше всего заботясь о сохранении собственного лица и совсем не склонны были считаться с реальными фактами. В качестве типичного примера здесь можно привести случай с Даниэльсом. Генералы в ультимативной форме потребовали избрания его в руководство комитета и, не считаясь с соображениями корпоративной этики и чести мундира, предпочли просто игнорировать все возражения, прозвучавшие против его кандидатуры. Они полагали, что Даниэльс так же самоотверженно станет отстаивать в комитете их точку зрения. Но они полностью просчитались. Даниэльс согласился со всеми предложениями «левого крыла» комитета. Он ставил свою подпись под статьями в газете там, где Зейдлиц или Латман никогда бы себе этого не позволили. Впрочем, он даже не читал текстов. Его интересовали лишь привилегии, которыми он пользовался как генерал и член комитета. Это подтверждало все слухи, что циркулировали вокруг его имени.

15 марта 1944 г.

Мне снова пришлось провести несколько недель в офицерском лагере в Елабуге, куда мы приехали вместе с Латманом и Шлемером. Теперь здесь находились и офицеры из Оранков. Мне совсем не понравилась дорога, хотя поездка в условиях русской зимы в переполненных беженцами поездах, а затем более 150 километров на санях по заснеженным лесам под завывание волков поблизости могла кому-то показаться интересной.

Условия в елабужском лагере снова ухудшились и стали почти такими же скверными, как это было в ноябре 1942 года. Политические разногласия между сторонниками нашего комитета, которых было не больше одной трети офицерского состава, и их оппонентами переросли в откровенную, почти фанатичную ненависть. Нацисты пользовались всеми методами для устройства провокаций. Злоупотребления лагерной администрации, где работали многие из сторонников комитета, внедренная НКВД система всеобщего шпионажа, возвращение Вагнера в качестве инструктора – все это давало им в руки необходимые козыри. Но даже тогда их политические аргументы никто не воспринимал всерьез. Ганс Хан по прозвищу Асси, бывший командир моей эскадры и один из самых храбрых летчиков в битве над Ла-Маншем, несмотря на наши политические разногласия, при нашей новой встрече тепло обнял меня и проговорил:

– Может быть, все твои политические доводы и верны, но я все равно хотел бы снова оказаться рядом с тобой там, в небе, и драться против томми!

Именно он однажды в Шербуре обрисовал нам то, какой будет жизнь после окончания войны:

– А почему бы нам не поселиться в России? Я хотел бы принять в мирное время командование аэродромом, скажем, где-нибудь на берегу Черного моря и одновременно иметь крупное поместье где-то поблизости. И тогда эти русские рабы у меня попляшут… – И тут он делал движение, будто щелкал кнутом.

В другой раз в тюрьме в Оранках прямо во время речи Вальтера Ульбрихта он резко шагнул вперед и под оглушительные аплодисменты офицеров прокричал:

– Даже если нас останется всего двенадцать миллионов, мы и тогда будем драться за окончательную победу!

Мой собственный командир, на глазах которого я был сбит и с которым я вылетал на задания, наверное, сотни раз, где мы не раз спасали друг другу жизнь, тогда отказался даже разговаривать со мной. Он отказался даже передать мне через третьих лиц, что же он сообщил моим родственникам, когда я не вернулся с того рокового вылета.

Племянник фельдмаршала Рундштедта, в чине капитана служивший в одной из танковых дивизий под Сталинградом, во время одной из дискуссий со мной и Латманом заявил мне:

– Мы, немцы, хотели бы однажды, чтобы жизнь повернулась к нам своей солнечной стороной. Мы бы жили как голландские колонизаторы, виллы которых в Гааге выглядят такими роскошными, что по сравнению с ними наши особняки в Берлине в Далеме (район на юго-западе Берлина. – Ред.) похожи на собачьи конуры. Если мы не сможем добиться этого, то Германия должна погибнуть.

Когда Латман спросил, стоит ли эта цель того, чтобы ради нее жертвовать миллионами жизней, подвергать миллионы женщин и детей ударам с воздуха, он сухо ответил:

– Моя жена – это жена солдата, и ее долг, если будет нужно, принять ту же смерть, что и ее муж.

Однако он не смог ответить на вопрос, почему же в таком случае он сдался в плен там, под Сталинградом.

И все же среди наших оппонентов было несколько прекрасных парней, которые с полным пренебрежением к возможным последствиям называли себя национал-социалистами, чем можно было только восхищаться. Если бы эти ребята действовали на нашей стороне, мы смогли бы наладить прекрасную пропагандистскую работу на фронте и заручиться реальной помощью военнопленным со стороны советских властей. Это означало, что нам придется бросить все силы в «битву с немцами».

В данных обстоятельствах вряд ли кто-то осмелился бы думать о том, что происходило в солдатских лагерях. В любом случае в Елабуге ежедневная гибель нескольких пленных уже не была обыденным явлением. Но этого нельзя было сказать о солдатских лагерях. Тысячи подписей под соответствующими резолюциями и цветастые отчеты делегаций коммунистов не могли никого ввести в заблуждение.

И все же русские были не слишком виноваты в этом. Их собственное население живет и работает, имея пайки, которые для любого из нас означали просто смерть. (Действительно, пайки немецких военнопленных были существенно выше пайков советских граждан (горожан, на селе выживали как могли, после выполнения плана по сдаче государству продовольствия и др.). Мало того, пайки пленных немцев существенно превышали нормы прожиточного минимума, установленного в РФ в начале XXI в. – Ред.) Оккупация Украины привела к тому, что они лишились своей житницы. И если бы не консервированное мясо из Чикаго, миллионы людей в СССР, скорее всего, просто умерли бы от голода. Именно такая нищета населения привела к появлению и повальному росту злоупотреблений, когда некоторые наживались на лишениях пленных. Когда мы заводили разговор на эту тему с представителями советской администрации в лагерях для военнопленных, они всегда в ответ заявляли, что в первую очередь нужно выиграть войну, а уже потом думать о том, как исправить положение. А пока немецкая армия продолжает фанатично сражаться за Гитлера, пленные тоже должны нести на себе бремя той борьбы, что легла на плечи русского народа.

– Вы сами видите, – говорил мне советский полковник, когда разговор зашел об условиях жизни в лагере в Елабуге, – что немецкие офицеры являются фанатичными сторонниками Гитлера, и все эти разговоры об оппозиции режиму являются всего лишь иллюзией. Ваш комитет до сих пор не представил нам доказательств данного тезиса. Мы просто не осмеливаемся назвать нашим людям объемы продовольствия, которое в прошлом году было отправлено в лагеря. Они были выше, чем получают наши люди. А офицеры получают почти в три раза больше. И что в результате? Они продолжают сохранять упорную заносчивость. Они продолжают горланить нацистские песни и заявлять, что все еще недостаточно уничтожили представителей «низших рас». У нас есть доказательства того, что в первую военную зиму погибло не менее 400 тысяч военнопленных, попавших в руки к немцам. (Из более 2,5 млн советских солдат и офицеров, попавших в немецкий плен в 1941 г., погибла большая часть, и не только зимой, но и (в основном) летом и осенью 1941 г. – Ред.) А эти господа здесь жалуются на то, что им досаждают насекомые.

Чем я мог ему возразить? И что здесь можно было сделать?


Окружение под Черкассами (Корсунь-Шевченковская операция. – Ред.) снова доказало, что для попавшей в окружение армии не существует другого выхода, кроме как своевременно капитулировать. 3 февраля войска Красной армии осуществили успешное окружение девяти пехотных дивизий, одной танковой дивизии и одной бригады СС в районе между Черкассами и Белой Церковью. И снова, как это уже было под Сталинградом, Гитлер на блюдечке преподнес Советам своих окруженных солдат, отказавшись отодвинуть, но, напротив, заставив защищать любой ценой этот участок фронта, что насчитывал едва ли 100 километров в ширину и от 20 до 30 километров в глубину.

Маневры русских были в основном неуклюжими и осторожными (см. примеч. далее. – Ред.). Они все еще боялись повторения ужасных окружений своих войск, как это было в 1941 году. Наверное, также в связи с нехваткой грамотных командиров среднего и нижнего звена они не хотели брать на себя риск, с которым связано стремительное развитие стратегического успеха после применения глубоких вклинений танковыми войсками. (Автор дезинформирует читателя. Наступательные действия Красной армии под Сталинградом, на Дону, в Донбассе, в ходе битвы за Днепр отличались размахом и даже лихостью, особенно для танковых частей и соединений, которые вырывались вперед на многие десятки километров. Так 24-й танковый корпус под Сталинградом прошел по тылам врага 240 км за 5 дней и уничтожил аэродром в Тацинской. А 25-й танковый корпус прошел столько же к Морозовску. Позже в ходе лихого дальнего прорыва на подступах к Запорожью его передовые части были окружены и погибли. Так что в данном случае наш граф-летчик некомпетентен. – Ред.) Наверное, сюда прибавлялась еще крайняя беспечность в использовании радио, что давало возможность заранее предотвращать или парировать удары русских, поскольку немецкое командование было достаточно грамотным для этого и обладало необходимыми ресурсами, несмотря на безумие Гитлера и безнадежное отставание немецких войск в численности и материальной оснащенности.

Но в данном случае Гитлер достиг вершины своего руководства. На Востоке Украинский фронт (автор имеет в виду фронт группы армий «Юг» и «А». – Ред.), граничивший с Северным фронтом (фронтом группы армий «Центр» и, далее на север, группы армий «Север», фронта финской армии, а на Крайнем Севере – немецкой 20-й горной армии. – Ред.), имел протяженность свыше 750 километров. Ослабленные до предела немецкие войска были еще более растянутыми; их построение представляло собой, по существу, тонкую нить (снова определенное преувеличение. Оборона во многих секторах фронта, особенно Центральном и Северном, была насыщенной и эшелонированной в глубину. – Ред.).


Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948

Линия фронта на Украине перед окружением десяти немецких дивизий

Дневник пленного немецкого летчика. Сражаясь на стороне врага. 1942-1948

Советская версия окружения десяти немецких дивизий под Черкассами


У Советской армии было несколько недель для перегруппировки (после тяжелейших боев под Киевом и Житомиром. – Ред.), чтобы подготовиться и перерезать узкий участок, на котором немцы смогли бы отойти с выступа на Днепре. Это давало нам уникальный шанс для того, чтобы открыть свой счет, добившись решительной победы. Если бы старшие офицеры окруженной группировки приняли решение капитулировать и присоединиться к Национальному комитету в его деятельности против Гитлера, то далее скрывать в Германии наше существование стало бы невозможно. Был бы сделан последний шаг к восстанию в вермахте против режима. Одновременно сильно окрепли бы наши позиции у русских: мы приобрели бы гораздо больший вес, что можно было использовать в интересах военнопленных.

Визит к Зейдлицу генерал-полковника Щербакова, сменившего Мануильского на посту начальника Главного политического управления Красной армии (еще в июне 1942 г. – Ред.), говорил о том, насколько большое значение этому придает и советское правительство. Щербаков является членом «совета пяти», практически военного правительства России, где даже Сталин пользовался лишь правами «первого среди равных». Зейдлиц, Корфес, Хадерман и майор Леверенц отправились к фронту в салон-вагоне специального поезда Щербакова. Они прибыли на фронт, которым командовал Ватутин, где полковник Штайдле и майор Бюхлер уже активно готовили широкую пропагандистскую акцию, рассчитанную на окруженные войска. Все генералы и старшие офицеры Национального комитета написали письма командирам немецких войск, с которыми были знакомы лично, где призывали товарищей не делать результатом окружения еще один Сталинград, отречься от Гитлера, своевременной капитуляцией спасти жизни доверившихся им 75 тысяч немецких солдат и одновременно нанести серьезный удар политическому престижу Гитлера. Зейдлиц и Корфес по радио обратились к офицерам штаба окруженной группировки и получили от тех подтверждение, что были услышаны. И немцы, и русские с надеждой ждали, решится ли командование окруженных войск вступить в переговоры с комитетом. Но ответ от находившихся в котле солдат не пришел.

Действия обеих армий значительно затруднялись неожиданно наступившей распутицей, когда земля мгновенно оттаяла и превратилась в болото. На узкой полосе, отделявшей окруженных от основных сил немецкой армии, продолжались упорные бои. Гитлер отдал приказ окруженным войскам совершить самоубийство в том случае, если им не удастся вырваться из котла. Наконец, когда они сосредоточили на узком участке прорыва все боеспособные подразделения, которые в ночное время сумели вырваться из окружения. Правда, немцам пришлось оставить раненых и тяжелую технику. В советский плен попало примерно 18 тысяч солдат и офицеров. Еще десятки тысяч немцев остались лежать на поле битвы. Среди погибших был и командир XI корпуса генерал Штеммерман, на которого было возложено командование окруженной группировкой.

Эта битва стала еще одним крупным военным успехом советских войск, но для нашего комитета она явилась явным поражением. Правда, впервые несколько сот попавших в плен солдат и офицеров попытались обратиться в Национальный комитет, однако при этом им фактически ничего не было известно ни о наших целях, ни о нашей пропаганде. Генералы же игнорировали нас. Либо они продолжали верить в Гитлера и в возможность заключения выгодного для Германии мира, либо просто не желали сотрудничать с нами и с русскими. Тот факт, что Паулюс и большинство генералов из-под Сталинграда продолжали хранить молчание, делало всю нашу пропаганду неубедительной в их глазах.

28 марта 1944 г.

27 марта прибыл генерал Мельников, офицер связи при Национальном комитете, который вызвал для беседы Зейдлица, Латмана и некоторых других членов комитета, в том числе и меня. За этой беседой стояла давняя история.

В начале января ТАСС опубликовало официальное заявление об отношениях между СССР и Польшей. Несмотря на то что советское правительство не поддерживало дипломатических отношений с польским правительством в эмиграции в Лондоне за их позицию по убийствам, совершенным в Катыни, оно пригласило поляков присоединиться к советско-чешскому пакту о дружбе, одновременно ясно подтверждая, что восточная граница Польши должна будет пройти по линии Керзона. Эта линия, принятая решением Верховного совета Антанты в 1919 году, согласно которой Западная Украина и Западная Белоруссия должны были войти в состав Советской России (если точнее, разговор шел о восточной границе Польши, соответствовавшей этнографическим польским границам. – Ред.), совпадала с демаркационной линией, утвержденной Германией и СССР в 1939 году. Поляки, естественно, настаивали на границах, которые они сумели навязать русским Рижским договором 1921 года. Теперь Советский Союз обещал Польше предоставить нечто вроде компенсации на Западе, аннексировав и вернув ей бывшие польские земли, захваченные немцами, без которых польский народ невозможно было считать единым государством. Более того, возврат этих земель давал польскому государству выход к морю. Советская пресса не оставила никаких сомнений в том, что в этой гибкой формулировке речь шла о значительных территориях в Силезии, Померании и Восточной Пруссии. Помимо этого в своем заявлении Черчилль потребовал выделить для Польши примерно 400 километров на побережье Балтийского моря западнее Кенигсберга.

Все это, естественно, глубоко шокировало членов Национального комитета. Даже московские эмигранты потеряли дар речи. Померания, Силезия и Восточная Пруссия были использованы Гитлером в качестве плацдармов для броска на Польшу. Таким образом, заявляли они, Польша имеет право на эти земли из соображений национальной безопасности. С такой невероятной тупостью они взялись комментировать этот план мирного урегулирования. На самом деле им конечно же было известно, что вопрос о немецких территориях к этому времени уже потерял свою первостепенную важность: речь шла теперь о борьбе за власть во всей Европе, которую Советская Россия вела с капиталистическими державами, а кроме того, состязалась за благосклонность поляков, которым будет скармливаться тело Германии. Польша в состоянии удержать все эти территории только при поддержке Советского Союза, то есть только если она займет просоветскую позицию.

Коммунистам в составе комитета было проще смириться с этим решением. Сила и безопасность Советского Союза всегда в коммунистическом мире стояла на первом месте. Национальные интересы должны были подчиняться интересам революции. Этого лозунга коммунисты строго придерживались. А если кто-то убежден в этом, то положение для него не выглядит настолько безнадежным. Единственным решением проблемы границы между Польшей и Германией является стремление к созданию настоящей федерации, как это принято в социалистических странах. Вопрос о границах между социалистическими Германией и Польшей не сулит никаких сложностей. Еще осенью 1939 года Молотов провозгласил, что Польша и Пилсудский, которые жили за счет угнетения других народов и которые сами являлись продуктом созданного в рамках Версальской системы санитарного кордона вокруг Советского Союза, одновременно являются пистолетом, направленным в спину Германии. И в будущем следует не допустить нового возникновения такой угрозы. Если сегодня Советский Союз меняет свой прежний курс, то это делается из тактических соображений, продиктованных текущим моментом, и не обязательно является окончательным решением. Пока еще есть время, и все будет зависеть от того, когда и при каких условиях испустит дух Третий рейх.

Представители «правого крыла» комитета отказались даже обсуждать эти «диалектические» конструкции. Они заявили, что подобное отношение является возвратом к империалистическим методам и вопиющим нарушением всех принципов марксизма и норм международного права. В свою очередь, те, кто симпатизировал коммунистам, не упустили случая, чтобы указать своим товарищам, что предложение Черчилля также является нарушением Атлантической хартии.

Для генералов все это было слишком: сначала дискуссия по вопросам пропаганды на фронте, потом – катастрофа под Черкассами и, наконец, такое! На своей даче, куда русские обычно отвозили их на выходные, они приняли решение направить меморандум советским представителям с предложением о реорганизации комитета. В его руководстве отныне должны быть представлены только генералы и члены рейхстага, и теперь данный орган должен получить статус правительства в изгнании, которому русские обязаны дать гарантии относительно будущих границ Германии. Похоже, что водка, которую они привыкли употреблять на своей даче по выходным в компании с немцами-эмигрантами, крепко ударила им в голову.

Но они и в самом деле подготовили этот документ, автором проекта которого стал обер-лейтенант Хубер из армии резерва, офицер СС и начальник отдела в немецком министерстве образования. За спиной остальных членов комитета они вручили его личному помощнику Мельникова полковнику Швецу. Через неделю он вернул его с ироническим замечанием, что в интересах десяти членов исполнительного комитета Союза немецких офицеров, подписавших документ, он решил не передавать его своему руководству. Подумайте сами: кучка генералов-военнопленных, о которых в лагерях никто слова доброго не скажет, не имеющих должного авторитета даже на ниве пропаганды, требует политических гарантий относительно послевоенного устройства от одной из самых могущественных держав, ведущих войну! Только их слабоумие могло заставить их поверить, что, поглощая водку и крымские вина на даче под Москвой, они способны играть какую-то роль в политике. Ведь они не способны даже перехитрить эмигрантов-москвичей и убрать из состава комитета неугодных им солдат и офицеров. Получив такой отпор от Швеца, «честная десятка» немедленно распалась[7].

Зейдлицу пришлось извиняться перед членами Национального комитета за «нарушение демократических принципов», а Мельников задал ему настоящую трепку.

Когда мы все собрались, Мельников попросил Зейдлица взять манифест и прочитать его вслух. Я попытался хотя бы разделить с генералом это унижение и сделать это сам. Но Мельников настоял, чтобы это сделал сам генерал, как непослушный мальчишка, который должен понести наказание. Он даже специально заставил Зейдлица повторить следующий отрывок:

«Если немецкий народ будет и впредь покорно позволять вести себя к гибели, даже не пытаясь сопротивляться, то с каждым днем он будет не только слабее. Каждый день его вина будет все тяжелее. Тогда Гитлера придется свергать лишь силами коалиции союзников. А это означает конец национальной независимости. Это будет означать раскол в нашем отечестве. И винить в этом следует только самих себя. Если же, напротив, немецкий народ своевременно сумеет подняться и своими силами докажет, что немцы тоже желают освобождения других народов и полны решимости освободить самих себя от власти Гитлера, они получат право сами решать свою будущую судьбу и быть услышанными в мире. Это единственный путь к сохранению самого существования, свободы и чести немецкой нации».

Когда Зейдлиц закончил этот урок чтения, Мельников начал задавать ему вопросы:

– Вы подписали этот манифест? Вы верите в ту оценку политической обстановки, которая в нем дается?

Зейдлиц ответил утвердительно. Тогда Мельников заявил примерно следующее:

– Тогда вы должны понимать и то, что судьба Германии, а следовательно, и ее границ находится исключительно в руках немецкого народа, а значит, и в ваших руках тоже. Делайте все, что сможете, чтобы помочь немецкому народу свергнуть Гитлера. Чем раньше это произойдет, тем выгоднее будут условия мира для Германии. Укрепляйте ряды Национального комитета и воздерживайтесь от шагов, которые могли бы повредить его политическому авторитету.

С этими словами генерал Мельников вышел из комнаты.

7 мая 1944 г.

Этой ночью агенты НКВД арестовали и увезли лейтенанта Хубера. Утром здание бурлило, как потревоженный пчелиный улей. Постепенно выяснилось, что произошло. Хубер был не только офицером СС, но и убежденным нацистом, сотрудничал с гестапо и вступил в комитет только для того, чтобы вести внутри его подрывную работу. Он мудро подсказал идею меморандума Зейдлицу в надежде, что если генералы зайдут так далеко, то позже их гордость уже не позволит им отступать, а это должно было привести к расколу внутри комитета. Когда его план провалился, Хубер попытался убедить некоторых офицеров, которых направляли на фронт, перебежать назад в немецкую армию и рассказать там о комитете, раскрыть место его нахождения и предложить похитить членов комитета силами парашютного десанта. Но ему пришлось довериться слишком многим людям. Его план был выдан сотрудникам НКВД, а его сообщники позже также были арестованы прямо на московском железнодорожном вокзале.

Глава 7 Антифашистская школа

5 июля 1944 г.

Через несколько недель после случая с Хубером эмигранты-коммунисты спросили меня и майора Бехлера, не хотели ли бы мы пройти курс обучения в антифашистской школе. Я с удовольствием принял это предложение, поскольку жизнь в здании комитета стала казаться мне затхлой и совсем перестала мне нравиться. Пусть никто и не желал признаться себе в этом, мы все более ясно сознавали, что наша работа с газетой, на радио и все наши дискуссии по поводу текстов листовок и манифестов происходили в вакууме, что мы все были фактически отделены от Германии и немецкой армии непреодолимой преградой.

Я уже чувствовал себя почти коммунистом. Я с удовольствием продолжал чтение книг по марксизму и могу сказать, что только эта отлаженная и ясно изложенная религия, которая очень тесно связана с материальной действительностью, притягивала меня, как нечто магическое. Здесь изложен план, основанный на безжалостной критике существующего общества, точнее, общества, которое предстоит разбить на куски, план создания нового порядка, который обещает решить и преодолеть все конфликты и противоречия общественной жизни, которые находят свое воплощение в мировых войнах, экономических катастрофах, нужде, нищете и отчаянии. Здесь нет пустой болтовни – неизбежной спутницы государственной политики и политической деятельности, красивых заявлений о правах человека, любви к миру и правде.

Террор, сила, обман и ложь здесь приобретают новый смысл: цель оправдывает средства. Эта готовность довести вещи до их логического завершения как в мыслях, так и в действиях завораживала меня.

Я не просто сравнивал либеральные и гуманитарные цели этой теории с туманными мифами о крови и расе, предложенными нацистами, которые поначалу тоже являлись очень притягательными. Я сравнивал марксистскую теорию с тем порядком, который принято называть демократическим, тем самым, который во время политического хаоса пришел к безнадежному банкротству и позволил Гитлеру и его приспешникам разбудить огромные силы, дремавшие в немецком народе, и применить их для достижения своих неверных целей.

Кажется, нет смысла сомневаться в том, что каждый может, обратив свой взор назад, проследить за серией противоречий и конфликтов современного общества, особенно конфликтов между личностью и группой индивидуумов, и свести все это в гротескной форме к противоречиям между собственностью на средства производства и нынешним развитием производительных сил, к глубокому конфликту между трудом и капиталом, частной собственностью и постоянно растущей коллективной формой производства. Если это так, ничто не может быть более естественным и очевидным, чем попытка отрегулировать эти отношения, условия, когда форма собственности противоречит коллективному характеру современного производства. И сделать это даже силой, если в этом будет необходимость.

Марксизм продемонстрировал мне все происходящие события в новом свете. То же самое происходит со множеством молодых офицеров и солдат, которых забрали из лагерей и привезли сюда, в антифашистскую школу. Все ужасные, бессмысленные и необъяснимые вещи мы теперь можем воспринимать и понимать, видеть их в новом свете: агонию мира, который потерял право на существование, рождение новой эпохи. Там, где раньше мы не могли провести разницу между добром и злом, правдой и ложью, правыми и виноватыми, все эти слова о храбрости, чести, отечестве, справедливости, свободе и долге потеряли свой смысл и опустились до уровня пустых фраз, – теперь мы нашли новые критерии суждения, новые цели. Эти цели – социализм, свободное братство свободных людей, всех народов.


Правда состоит в том, что моя жизнь в Советском Союзе не соответствует идеалам марксизма. Прежде всего речь идет о том, что каждый из нас вынужден нести свое личное бремя военнопленного. Нам так и не довелось ознакомиться с тем лучшим, что есть в Советском Союзе. Даже самые убежденные коммунисты не спорят о тех нечеловеческих страданиях и лишениях, через которые нам пришлось пройти и которые привели к гибели многих наших товарищей. Но мы готовы провести черту между прошлым и будущим. Полковник Тюльпанов был прав, когда в тот день 4 сентября 1942 года заявил мне, что мы явились на эту землю не как гости. Нет, мы пришли как армия и принесли с собой на эту землю смерть и разрушения, как солдаты режима, несомненно повинного в ужасных преступлениях против народа этой земли, против военнопленных, что теперь отражается на нас, тех, кто, в свою очередь, оказался здесь в плену. Ясно, что все это самым болезненным образом отразилось на нас. Но те страдания, что мы перенесли в неволе, были гораздо менее вызваны чьей-то злой волей, чем некомпетентностью, отсутствием воображения и коррупцией, которая достигла здесь почти восточного размаха. И мы не хотим здесь быть нечестными с представителями Советского Союза.

Более того, материальные стандарты жизни советского народа гораздо ниже стандартов капиталистических стран, и это невозможно объяснить даже тем опустошением, которое вызвала здесь война. Это ощущается в бездне вещей – снабжении продовольствием, жилищных условиях, одежде, предметах ежедневного спроса, таких как нитки, лампочки, кастрюли, радиоприемники, автомобили и мотоциклы. Я готов признать, что молодой советский режим получил ущербное наследство, что эта страна в своем техническом развитии отставала от Европы на 50, а то и на 100 лет. Все это было вызвано войной, а потом революцией, Гражданской войной, в результате чего все было практически потеряно, все пришлось начинать заново. 75 процентов населения было неграмотным и ничего не знало о современном мире. Никто не сможет отрицать, что в этой области за двадцать лет удалось достичь очень многого.

Но стали ли лучше сами люди новой системы? Отказалось ли новое сознание от принципов войны каждого человека против каждого, от права сильного? Стали ли люди более отзывчивыми, более справедливыми, более честными, менее завистливыми, стали ли отношения друг с другом отношениями братьев? Стали ли реальностью гармония в отношениях между человеком и обществом? Почувствовал ли человек свою ответственность перед обществом? А общество, в свою очередь, стало ли обеспечивать права и свободы личности?

Нет, на все эти вопросы, бесспорно, приходится отвечать отрицательно. Напротив, вместо чувства долга, которое следовало бы воспринимать как дар, вместо регулярного напоминания о нормах закона и правилах приличия, о традициях, в революционной России, очевидно, был создан вакуум, который невозможно заполнить, несмотря на ежедневную безостановочную трескотню инструкций, манифестов и лозунгов. В Западной Европе еще со времен раннего Средневековья сложилась традиция усердия горожан и гордости земледельцев, когда каждый управленец или интеллектуал, а также мастеровой или рабочий привык гордиться хорошо выполненной работой. В Западной Европе за прошедшие века сложилось все большее стремление к определенным стандартам аккуратности и чистоты изнутри и снаружи даже там, где скапливаются значительные массы людей. И несмотря на все еще существующую в обществе несправедливость, те, кого постигли неудачи и страдания, всегда могут рассчитывать на сочувствие. В Советском Союзе, напротив, все еще сохранилось это равнодушное отношение и лень, которые всегда несут за собой беспорядок. Здесь существует какое-то равнодушие к страданиям как к своим собственным, так и к чужим, что пугает, так как это очень часто является причиной бесчеловечности. И военнопленные могут подтвердить это на 100 процентов.

Революция могла устранить бесчисленные оковы и барьеры, которые при царе замедляли развитие человека. Но в то же время она разрушила многие существующие традиции европейской культуры, вместо которых так ничего и не смогла предложить взамен. Короткое опьянение свободой и революционным напором 1920-х годов, когда было проведено бесчисленное количество экспериментов с целью очень быстро, буквально за пару дней, реформировать общественную жизнь, привести ее в соответствие с самыми современными либеральными теориями, предоставить человеку максимум свободы и ответственности, в наши дни сменилось чрезмерным вмешательством власти в жизнь всего общества и отдельного человека. (В результате идиотских экспериментов 1920-х гг. страна оказалась на грани утраты самой возможности дальнейшего существования перед лицом мощных государств-хищников на Западе и Востоке. И закономерный итог: превращение страны в военный лагерь, чтобы просто уцелеть. – Ред.) Но несмотря на то что прошедшие тридцать лет продемонстрировали огромные достижения в технике и экономике, они же подвергли человека деморализующему эффекту нищеты, лишений, голода и борьбы за власть. Разве можно с учетом всего этого ожидать уже сейчас появления нового, лучшего поколения людей? Разве зависть, ненависть и жажда власти успели исчезнуть из людских сердец? Нет, этого нельзя ни ожидать, ни требовать. Этого, скорее, можно было ожидать от огромного неграмотного крестьянского населения, которое пришлось железной рукой гнать по пути, избранному большевиками, возможно, верному пути, если они хотели избежать тех опасностей, которые предвидел Горький. Горький как-то заявил, что крестьянские массы со своим животным индивидуализмом, анархизмом и полным отсутствием общественной активности грозят утащить в болота всю русскую революционную интеллигенцию. Да! Невозможно игнорировать тот факт, что в Советском Союзе железной рукой правит «диктатура пролетариата» через властный аппарат, который до последней степени сконцентрировал в своих руках буквально все. Ни «достижения советской системы», ни Конституция, ни заявления о всеобщем, равном и тайном голосовании не могут скрыть факта того, что диктатура пролетариата, по сути, представляет собой диктатуру верхушки партии, построенной на принципах строжайшей дисциплины и подчинения, если не диктатуру небольшой группы руководителей внутри этой партии. И если диктатура пролетариата представляет собой «власть, основанную на насилии», если верхушка государства находится под контролем партийного руководства, если «ни одно важное решение не принимается массовыми организациями пролетариата без указаний партии», то на самом деле нет никакой разницы между диктатурой масс и диктатурой вождей[8].

Для того чтобы доказать, что такое различие все же существует, Сталин написал статью «Партия и рабочий класс в системе диктатуры пролетариата». В ней он привел следующие аргументы (в трактовке автора. – Ред.):

1. Диктатура состоит не только в контроле партии, но и в контроле над тем, чтобы ее указания выполнялись массами.

2. Партия никогда не должна забывать о политической зрелости масс, их сознательности, правоспособности или их отсутствии.

3. Партия не может подменять государственные органы. Авторитет партии может основываться только на доверии рабочего класса; доверие силой завоевать нельзя.

4. Члены партии – это едва ли не капля в океане масс; они могут управлять только тогда, когда точно знают, в чем выражается воля народа.

Все эти доказательства теряют смысл в случае, если партийные вожди обладают достаточной властью для того, чтобы решать, в каком направлении может думать народ и члены партии. Но если любая оппозиция или попытка скорректировать партийную линию означает самоубийство, поскольку партия может и должна «заставлять меньшинство подчиняться воле большинства», если демократия перестала существовать даже внутри самой партии и партийных руководителей, однажды пришедших к власти, уже невозможно заставить уйти от нее, то, значит, должно случиться то, что предсказывал сам Сталин[9].

Партия теперь будет не пытаться убеждать, а просто командовать, заявляя людям: «Даже не пробуй отказаться, ведь партия всесильна».

Высказать эти взгляды в антифашистской школе, конечно, означало бы склониться к ереси в самой опасной ее форме, что привело бы к немедленному изгнанию. И все же каждый из нас в основном знает, что означает, когда говорят о «настоящей советской демократии», сравнивая ее с «буржуазной лицемерной демократией». Но несмотря на то что, возможно, все это является настоящим злом и может привести к печальным результатам, то есть приведет к практике, принятой в гестапо, это зло следует считать неизбежным. В армии, которая ведет битву не на жизнь, а на смерть, нет места демократическим дискуссиям. И что такое коммунисты, если не боевой отряд, представляющий интересы самых бедных, презираемых и неграмотных людей, который борется с противником, обладающим всеми преимуществами, которые только можно вообразить: деньги, власть, образование, опыт управления, руководства и ведения войны, традиции и долгое время всеми признаваемый авторитет? Ясно, что коммунисты должны завоевать доверие этих бедняков для того, чтобы в первую очередь прийти к власти. Но могут ли они сразу же предоставить им право все решать самим? Поймут ли массы, что захват власти является всего-навсего лишь первым шагом к построению нового, лучшего порядка в обществе, что придется пройти через нескончаемые жертвы и лишения, прежде чем будет на деле доказано, что новый порядок является лучшим не только в теории, но и на практике? Разве не было трагической судьбой многих революций то, что люди слишком рано начинали торжествовать победу, слишком поверили в себя и недооценили неразборчивость в средствах и жестокость своих противников? И тогда первоначальный успех сменялся разочарованием поражения в конце. Наверное, и об этом конфликте никто не написал лучше, чем Горький, когда он рассказывал о тех комментариях, которые сделал Ленин, слушая «Аппассионату»:

«Я не знаю ничего более великого, чем «Аппассионата»; я хотел бы слушать ее каждый день. Это прекрасная, сверхчеловеческая музыка. Я всегда с гордостью думаю, пусть это и наивно с моей стороны, какие прекрасные вещи способен создавать человек! Но я не могу слушать музыку слишком часто. Это воздействует на нервы, заставляет говорить глупые, прекрасные вещи, размышлять о людях, способных создавать такую красоту и при этом жить в этом ужасном аду. А сейчас вы не должны восхищаться чьей-то головой, иначе можете получить по рукам. Вам придется бить их по голове, бить безжалостно, несмотря на то что ваши идеалы не допускают применение силы против кого бы то ни было. Гм, наш долг дьявольски тяжел!»

Сам Горький по этому поводу написал:

«Бремя долга по-настоящему добросердечного вождя людей неимоверно тяжело. Невозможен вождь, который в какой-то степени не является тираном. При Ленине, возможно, было убито больше людей, чем при Томасе Мюнцере. Но без этого сопротивление революции, вождем которой был Ленин, было бы более массовым и более организованным. Кроме того, мы должны учитывать тот факт, что с развитием цивилизации ценность человеческой жизни значительно упала, факт, доказанный ростом в современной Европе технологии уничтожения людей и вкус к этому.

Я призываю любого честно признаться, насколько он поддерживает это и как сильно ему противостоят лживость и лицемерие моралистов, которые говорят о кровожадности русской революции в то время, когда сами не только не выказывают сожаления о людях, которые были истреблены за четыре года позорной Всеевропейской войны, но и всеми возможными средствами разжигали пламя той гнусной войны «до победного конца»[10].

Да, об этом лицемерии и теперь предпочитают умалчивать, несмотря на то что сегодня мир вновь ввергнут в несоизмеримо более ужасную разрушительную войну, и нет никаких признаков того, что удастся избежать третьей, возможно, последней катастрофы человечества, помимо социалистической революции. Эта революция с полным размахом идет во всем мире, и она еще не завершена в России. Во всех в истории политических войнах идет процесс использования власти и применения силы, лжи, шантажа, использования самых низменных человеческих инстинктов, и деморализующие результаты этого не могут не действовать даже и на самих революционеров. Однако как бы ни заставляла эта битва деградировать людей, взращивая в них темноту, стремление неграмотных масс отомстить, разрушить и изуродовать то, что является более высоко организованным и честным, идеалы, за которые началась эта война, в конце концов, должны восторжествовать. В людях должно проснуться достоинство, темные инстинкты должны быть обузданы, а их поборники станут внутренне более совершенными.


Моим преподавателем в антифашистской школе был Цайсер, бывший офицер немецкой кайзеровской армии, который во время вооруженной борьбы в районе Рура (в 1923 г. – Ред.) боролся на стороне повстанцев против «фрайкорпа». Позже он возглавлял военную ячейку коммунистической партии на западе Германии, был агентом Коминтерна в Германии и в Китае, командиром интернациональной бригады в Испании, узником советского концентрационного лагеря. Он из тех коммунистов, которые производят впечатление, которые все еще имеют представление о том, как живут и мыслят люди в других частях мира, который не погряз в догматизме и с которым можно разговаривать открыто и критиковать без того опасения, что при малейшем отступлении тебя объявят «врагом» и донесут об этом в НКВД.

За немецкую секцию отвечал Линдау, социал-демократ, вступивший в партию еще до 1914 года, а позже – спартаковец, которому больше всего подошла бы роль агитатора на баррикадах. И хотя внешне он производил отталкивающее впечатление злобного революционера-фанатика, на самом деле этот человек был полон доброты, сочувствия и понимания. Остальные преподаватели, в отличие от этих двоих, смотрелись как-то незначительно.

В школе было около четырехсот человек, в том числе немцы, австрийцы, венгры, румыны и итальянцы. Примерно двести немцев были разбиты на группы по тридцать слушателей, как это принято в военных учебных заведениях. В первое время половину аудитории составляли офицеры. У нас было по десять часов занятий ежедневно, в том числе четыре – шесть часов лекций и семинаров. Оставшееся время мы посвящали чтению: каждый выбирал себе литературу по своему вкусу. Лекции посвящались вопросам диалектического и исторического материализма, истории Германии и России, экономики, истории рабочего движения, а также империализма.

Я до сих пор поражаюсь, сколько же слушателей на самом деле интересовались всем этим. Среди рядового состава были такие, кто плыл по течению, затем уже в лагере присоединился к движению, а оттуда попал в школу. Часть из них даже писала доносы в НКВД. Многим недоставало сообразительности и образования, необходимых для того, чтобы охватить и «переварить» преподаваемый материал.

Но в офицерской среде все обстояло совсем по-другому. Офицерам приходилось плыть против течения. В этой среде было меньше «сознательных оппортунистов», зато было много таких, кто, не имея гражданской специальности, искали шанс обеспечить свое будущее занятием политикой и членством в партии.

22 июля 1944 г.

Только что объявили о покушении на жизнь Гитлера (20 июля. – Ред.) и неудавшемся мятеже генералов. Когда мы впервые услышали о покушении, нашему ликованию не было конца. Мне едва удавалось сдерживать рвущиеся наружу волнение и радость. Но со временем стало понятно, что Гитлер остался жив, что часть заговорщиков уже убита, а страной продолжает править гестапо. Не могу описать свои чувства. Все наши надежды на то, что Родине удастся освободиться своими силами, оказались похоронены!

Коммунисты тоже очень упали духом. Все они скучают по дому, куда им путь запрещен. И только один из сотни находит родину социализма настолько прекрасной, что даже не желает вернуться в Германию, но даже здесь ясно, что эти люди просто обманывают себя.

26 июля 1944 г.

Из Москвы прибыл с визитом Хернштадт. Это один из все тех же холодных теоретиков, хотя его ум делает его более терпимым, чем люди типа Ульбрихта. Но его цинизм просто ставит в тупик. По его оценкам событий 20 июля, путч представлял собой лишь попытку правящего класса Германии избавиться от своей преторианской гвардии. Для того чтобы избежать революции, которая все равно неизбежна, они однажды сами призвали этих людей, чтобы затем стать их пленниками. Теперь по приказу королей тяжелой промышленности генералы собирались свергнуть Гитлера, чтобы расчистить себе путь к капиталистической демократии. Доказательства: устойчивые позиции, которые занимали в промышленности родственники Вицлебена, а также попытки заговорщиков установить контакты с западными союзниками.

Хернштадт пошел в своих заключениях дальше и пришел к тому, что неудача путча дала Гитлеру возможность продолжить войну, в которой он растратит все силы, которые можно использовать на то, чтобы сдержать наступление коммунизма в Европе. Западные державы думают, что Германия и Россия уничтожат друг друга, после чего они останутся победителями в этой войне. Например, Черчилль раз за разом саботировал открытие второго фронта в Европе. В 1943 году западные союзники начали наступление в Африке и Италии, а не во Франции, в надежде закрепиться на Балканах и не пустить туда Советский Союз. Но это привело к обратному результату. Это облегчило Гитлеру оборону Европы и продлило войну, одновременно дав Красной армии время на выход в Центральную Европу. И лишь когда стало ясно, что уже в этом году Советский Союз выйдет к границам Германии, Запад решился нанести решительный удар в Европе, несмотря на то что Германия по сравнению с прошлым годом стала сильнее. Если бы путч 20 июля удался, то все эти просчеты и их последствия оказались бы сглажены, а западные союзники получили бы неожиданный щедрый подарок. В то же время его провал ускорит приход коммунизма в Европу.

Возможно, этот анализ Хернштадта и верен. Я никогда не понимал, почему второй фронт не был открыт давным-давно. Еще весной 1942 года все штабы во Франции ежедневно с беспокойством ожидали высадки, настолько слабой была там наша оборона. К 1944 году позиции наших войск, конечно, успели укрепить, и, как было ясно из рассказов пленных, в 1944 году мы имели здесь гораздо более сильную группировку, чем в 1943 году. И все же злорадствовать по поводу неудачи путча только потому, что это облегчит путь коммунистам, на мой взгляд, было уж слишком.

Я спросил Хернштадта, как он может быть уверен в том, что заговорщики не привлекли в свои ряды представителей старого рейхсвера, которые всегда призывали к сотрудничеству с Россией. Он напустил на себя таинственный вид, но ничего не сказал. Потом я спросил его об отношении к Национальному комитету, который призывал как раз к акции, подобной путчу 20 июля.

– Это другое дело, – возразил он, – комитет контролируем мы, и в случае успеха оппозиции в Германии наше влияние там было бы обеспечено. Нам нужно было быть готовыми к подобным событиям и не пытаться изолировать себя от них.

Хернштадт уже не первый раз так откровенно раскрывал намерения центрального комитета партии. Несколько месяцев назад он заявил фон Франкенбергу, что рассматривает подобных ему людей лишь как временных союзников. Когда Франкенберг пожаловался на это коммунистам и русским, те ответили, что мнение Хернштадта отражает настроения лишь левого крыла партии и является уклоном от генеральной линии. Ведь коммунисты были «демократами», и каждый имел право на собственное мнение. Наверное, явное отсутствие у части коммунистов интереса к активизации нашей пропаганды на фронте можно было объяснить словами самого Хернштадта. Возможно, некоторые из них не заинтересованы в успешной деятельности комитета, который рассматривают лишь в качестве троянского коня, который можно будет использовать в случае, если верх станет одерживать некоммунистическое оппозиционное движение.

Конечно, это может быть лишь смелым предположением. Но, решительно двигаясь вперед, коммунисты вряд ли оглядываются на моральные принципы, чем становятся очень похожими на самых фанатичных наци. «Цель оправдывает средства» – вот их главный принцип. Они руководствуются лишь одним-единственным понятием чести – преданностью партии. Все этические нормы соизмеряются с целями партии, то есть являются весьма относительными. Или именно поэтому они становятся абсолютными?

В любом случае если их цели будут достигнуты, то придется в значительной мере пожертвовать такими понятиями, как самоуважение, честность, и тем, что у них называют «предрассудками». Человек как личность ничего не будет значить; он только инструмент, средство достижения цели. Но этой целью, окончательным результатом должно стать освобождение личности. Партия до сих пор старается набирать слушателей для антифашистской школы среди тех, кто стал коммунистом по убеждению, а не под давлением НКВД. Но это значит лишь то, что и в партии до сих пор сохраняются свои «предрассудки». Ведь, по их логике, здесь не должно быть никакой разницы, все должно подчиняться закону целесообразности.

«Мы – партийцы…» – заявил Хернштадт. Таким образом, и я включен в эту систему, некий инструмент с некоторыми недостатками. «Слишком слаб, слишком сентиментален, слишком эмоционален, слишком недисциплинирован» – вердикт наверняка будет таким. И все же Цайсер как-то заметил, что, высказывая свое мнение обо мне перед членами центрального комитета, он заявил, что когда-нибудь я смогу стать полезным членом партии. Из-за моих еретических взглядов на некоторые вопросы слушатели-антифашисты окрестили меня «феодалом-буржуа».

Если, несмотря ни на что, они не считают меня врагом, то только потому, что чувствуют, что я откровенен с ними. Для меня с самого начала было ясно, что нет никакого смысла притворяться и пытаться скрывать свои взгляды, если я с чем-то не согласен.

Майор Хоман является прямо противоположным примером. Он считает, что будет более умным тщательно взвешивать любое сказанное слово и во всем соглашаться с коммунистами. Поэтому он всегда ждет, какой будет официальная позиция коммунистов по любому спорному вопросу, а затем уже сам вступает в дискуссию. Нельзя не восхищаться тем, с каким самообладанием он играет свою роль. Но пару раз он сыграл свою партию плохо, и это настроило людей против него. Коммунисты прекрасно знают о его честолюбии, но майор слишком умен и дипломатичен; благодаря этим качествам он не завел среди них друзей, несмотря на то что они ему нравятся.

Если бы и мне пришлось вести азартную игру за будущее, я сделал бы ставку на свою откровенность, честность и порядочность, а не на политическую прозорливость. Несколько дней назад во время дискуссии в группе Цайсера Красная армия сравнивалась с вермахтом. Спорили о боевом духе, благородстве, гуманности, нарушениях законов об обращении с пленными. Я предполагал, что такой человек, как Цайсер, сразу почувствует фальшь, поэтому не стал скрывать свои выводы, которые сделал еще на

Украине. Цайсер повернулся ко мне и резко бросил: «Это расизм и клевета на советского человека!» Разумеется, он не мог отреагировать никак по-другому.

14 августа 1944 г.

«Я, сын немецкого народа, пылко любящий свой народ, свое отечество и свою семью, клянусь бороться до тех пор, пока мой народ не станет жить свободно и счастливо, пока не будет покончено с бесчестьем и несчастьями фашистского варварства, не будет уничтожен гитлеровский фашизм.

Я клянусь безжалостно бороться с теми, кто нарушит эту клятву.

Если же я сам нарушу эту клятву и стану предателем своего народа, своей семьи и отечества, то пусть расплатой за это станет моя жизнь. Пусть на меня падут ненависть и презрение всех честных людей, а мои боевые товарищи заслуженно назовут меня предателем и врагом народа».


Двести новоиспеченных антифашистов собрались на нижнем этаже антифашистской школы, украшенной красными флагами, чтобы, подняв правую руку, торжественно повторить за одним из преподавателей этот напыщенный текст присяги.

Я мог бы вслух посмеяться над этим представлением, больше похожим на сцену из жизни заговорщиков в третьесортной мелодраме, чем на торжественное обещание. Но я молчал, сгорая от стыда.

Цайсер уверял меня, что такая форма клятвы является необходимой, так как многие из слушателей направляются на нелегальную работу за линией фронта, в Германию. Память о клятве, возможно, поможет кому-то из них сохранить стойкость в критический момент, когда его будут терзать моральные сомнения. Но всего одно предложение, из которого, собственно, и состоит присяга, и целых три с угрозами наказания и возмездия! Кроме того, присяга приносилась в обстановке, далекой от свободного волеизъявления! Я физически испытывал недовольство и отвращения к себе за то, что принимал в этом участие. Если бы у меня хватило смелости, я бы отказался повторить этот текст. И это не потому, что я боялся торжественно поклясться бороться против Гитлера. И если не считать того, что я не слишком высокого мнения о своей способности сопротивляться и устоять перед физической пыткой, у меня нет оснований бояться, что я когда-нибудь нарушу ее. Но никогда прежде за весь период плена я не был так растерян, как во время принесения этой присяги. Мы все находимся в таком положении, когда нужно быть очень смелым человеком, чтобы от чего-то отказаться. За отказ принять присягу последовало бы немедленное отчисление из школы, что влечет за собой самые непредсказуемые последствия.

Насколько унизительным является всеобъемлющее недоверие, выраженное в тексте присяги. И все же оно понятно. Ведь в самом деле нет никакой уверенности в том, что хоть кто-то здесь говорит искренне, начиная с русского руководителя школы, ее преподавателей и вплоть до самого забитого слушателя. Недостаточно просто признать принципы коммунизма и действовать как коммунист. Нет, любое слово, слетевшее с уст Сталина, вся пропагандистская линия «Правды», любая партийная директива по любому вопросу должны рассматриваться как истина в последней инстанции, почти как божественное откровение. Критика, собственное мнение – все это является кощунством, преступлением, предательством. Беспрецедентная система контроля призвана наблюдать за тем, чтобы любой грех против этого монолитного духа был бы зафиксирован, как будто добрый Бог следит за тайными детским шалостями.

В Национальном комитете все еще можно отказаться следовать бесстыдному требованию НКВД доносить на своих товарищей. (По мнению сотрудников НКВД, это является одной из обязательных норм для лояльных граждан в Советском Союзе, и майор Штерн в лагере № 27 заставил меня согласиться с этим. И только после того, как я несколько раз снабдил его информацией о его тайных соглядатаях в Национальном комитете, он предпочел оставить меня в покое.) Антифашист, который не готов доносить на своих товарищей по школе, возможно, сможет убедить преподавателей, что, несмотря ни на что, он все же является настоящим коммунистом, но в НКВД в любом случае станут относиться к нему как к потенциальному врагу. Я убежден, что не меньше чем 90 процентов слушателей снабжают это ведомство информацией в той или иной форме и что еще более высокий процент рассказывает во время бесед с сотрудниками НКВД хоть что-то о своих друзьях, чтобы самим не вызвать подозрений.

Совсем недавно, например, я поссорился со своим товарищем из-за фотографии в «Правде», где были изображены двое советских военнопленных, которых Красная армия освободила из немецкого лагеря уничтожения. «Ну и что? – спрашивал меня тот лейтенант. – В лагере в Елабуге мы выглядели точно так же». Конечно, он был прав. Почти любой, попавший в плен в 1942 или в 1943 году, выглядел когда-то так же. Но я не сошелся с ним во мнениях по двум пунктам, которые нельзя было даже сравнивать: систематическое истребление пленных в концентрационных лагерях, организованное СС, не имело ничего общего с голодом и лишениями, через которые пришлось пройти нам. Это было, скорее, результатом плохой организации и злоупотреблений, а те лишения, через которые нам пришлось пройти, не были организованы по заказу правительства, как те убийства, которые совершали нацисты.

В шумный спор вмешалась вся группа, и после многочисленных аргументов, приведенных той и другой стороной, мы, наконец, обратились с вопросом к Цайсеру. С этим человеком можно было говорить и об этом; кроме того, он пользовался среди нас большим авторитетом. В результате лейтенант был немедленно удален из школы. Нам сказали, что за ним было замечено много подобных «недружественных замечаний» в адрес Советского Союза, о которых сотрудникам НКВД и руководству школы сообщали его же собственные товарищи. Поскольку я чувствовал себя виноватым за то, что затеял ту дискуссию, то попросил Цайсера вступиться за этого молодого человека, который был одним из самых честных и откровенных из всех нас. Цайсер заверил меня, что уже сделал это, но оказался бессилен, поскольку из НКВД уже поступило распоряжение отчислить этого слушателя из школы.

Вот при таких обстоятельствах нам придется развивать критику и самокритику. Каждому придется рассказать историю своей жизни, обрисовать общественные и политические взгляды перед лицом своих товарищей. Присутствующие при этом должны будут критиковать высказанное для того, чтобы «выявить в этом слабые стороны». В некоторых случаях получалось настоящее разоблачение мошенников. Выявлялись якобы бывшие члены организации «Рот фронт», не сумевшие ответить на ряд вопросов своих товарищей. Те, кто называл себя высокопоставленными офицерами СА или вермахта, оказывались лицами унтер-офицерского состава, пониженными в звании за совершенные проступки или преступления. Фальшивые интеллектуалы, подвергавшиеся гонениям со стороны нацистов, после проверки оказывались тайными агентами службы безопасности. В одном из таких случаев выявленный нарушитель не был отчислен из школы. Доктор Крюгер, высокий, худощавый, вялый адвокат, которого вынудили признаться, что он работал на службу безопасности, получил разрешение продолжить обучение, а в дальнейшем сумел даже стать помощником преподавателя. Представители НКВД пожелали видеть этого человека в рядах сотрудников школы, и преподаватели были вынуждены подчиниться этому желанию.

Но разве все эти разоблачения могут служить оправданием для вынужденных признаний на глазах публики, когда приходилось рассказывать обо всей своей жизни, вплоть до самых интимных подробностей, и где большую роль играло умение при необходимости самому посыпать голову пеплом и обвинять себя, если ты не хочешь, чтобы некоторые «товарищи» подвергли тебя уничижительным обвинениям? В лучшем случае в конце концов приходилось признать, что поскольку человек не интересовался политикой, то он не помог улучшить общую политическую обстановку в стране и тем самым превратился в косвенного пособника нацистов.

Тот, кто не сумел утаить факт, что не только не принадлежал к безразличному ко всему среднему классу, а, напротив, имел и отстаивал собственные убеждения, должен был быть готов пройти через суровый перекрестный допрос. И таких людей не оставляли в покое до тех пор, пока они не признавали, что вся их прежняя жизнь была неправильной, полной тяжелых грехов. Этого суда инквизиции избежать было практически невозможно. «Ели ли вы тайком сласти, когда были ребенком? Занимались ли вы мастурбацией? Соблазняли ли вы девушек, представительниц рабочего класса? Был ли ваш отец активным в общественной жизни? Читала ли ваша мать «Грюне пост»? Играете ли вы в карты?» Подобные вопросы продолжают сыпаться градом, пока обессиленная жертва не запутывается в противоречивых ответах, не начинает нервничать, не чувствует себя виноватой и не просит прощения за «аморальное поведение», за то, в чем так простодушно призналась в кругу своих товарищей. Человек все больше запутывается до степени полного отупения и, наконец, чтобы избежать дальнейших вопросов, делает признание, заявляет, что виноват во всех возможных преступлениях против партийного морального кодекса. А этот кодекс является единственным путем к спасению, поэтому допрашиваемый обещает раскаяться и полностью изменить свою жизнь.

Во время одного из таких публичных признаний произошла любопытная сцена. Одному из самых активных и умных слушателей, убежденному, проверенному антифашисту, вдруг пришло в голову признаться в том, что он был гомосексуалистом. Он признался в этом, вспомнив, что социалисты всегда требовали отмены статьи 175[11].

Это вызвало в школе полное замешательство. Ведь, как говорили наши преподаватели, важно воздев пальцы вверх, гомосексуальность является типичным признаком деградации паразитирующих правящих классов. После этого сразу же началось преследование незадачливого бедняги, признавшегося в этом грехе, несмотря даже на то, что он был выходцем не из пресловутого правящего класса, а родился в семье ремесленника. Давление на парня росло по мере того, как некоторые из его товарищей начали проявлять явную или скрытую ревность, неодобрительно отметив дружбу провинившегося с неким приятным молодым человеком родом с Рейна.

Наконец пришлось вмешаться руководителю немецкой секции Линдау. Поначалу это показалось хорошим знаком, так как Линдау заявил, что не позволит применять нацистские методы клеветы на убежденного антифашиста. Ему самому приятно побыть в кругу молодых товарищей, и только дегенерат буржуа может заподозрить в привязанности представителя старшего поколения к молодежи лишь сексуальный контекст.

После этого публичное преследование уличенного в гомосексуализме слушателя закончилось. Сексуальные отклонения считались менее серьезным проступком, чем политическая незрелость. И вскоре в школе под многозначительные смешки стали циркулировать слухи о том, что НКВД обнаружил для себя новое поле деятельности. Комиссары удивленно пожимали плечами и спрашивали, что означает слово «гомосексуализм». Очевидно, они никогда раньше не слышали о подобном явлении. В Советском Союзе строго следовали лозунгу: «То, чего не должно быть, не существует!» Поэтому эти люди искренне полагали, что можно избавиться от данного феномена, который так пятнает их догмы, попросту умалчивая о нем, несмотря на то что данное явление играло значительную роль в истории и культуре в течение последних трех тысячелетий. (В Западной Европе. В России было распространено мало и презиралось (типы вроде Басманова в XVI в.), а в нижних сословиях общества было практически неизвестно, так как ликвидировалось на корню (физически, вместе с носителями), чему способствовала четкая и недвусмысленная позиция на этот счет православной церкви: «Сие от дьявола!». – Ред.)

Под прикрытием десятков пар недремлющих глаз и ушей сидел настоящий инквизитор, комиссар НКВД, который автоматически фиксировал все происходящее, делал короткие заметки, регистрируя детали и зачастую даже не понимая, что же записывает, так как его сознание навсегда заслонили советские звезды. Ведь он ничего не знал о мире по ту сторону границы Советского Союза. Этот мир для него – просто абстрактная конструкция, сотканная из партийных догм и пропагандистских лозунгов, которые он заучил наизусть, так же как мы когда-то выучили, как катехизис, баллады Уланда (Людвиг Уланд (1787–1862), немецкий поэт, представитель романтизма. – Ред.). Для того чтобы с минимальными потерями выйти после перекрестного допроса, делая какое-то признание, важно найти баланс между самоунижением и искусством лицемерия. В любом случае самооценка собственной личности после этого у всех подорвана, а прошлое оплевано, по крайней мере частично. Чем более значительны достигнутые результаты, тем лучшей является оценка, которую человек получает за «критику и самокритику». Одна из партийных догм гласит, что тот, кто совершенно теряет волю, в дальнейшем оказывается более крепко привязан к своим «спасителям». Те, кто чувствует себя настолько пристыженным, что уже не способны отличить вину от ошибки, будут еще более благодарны за то, что партия сама принимает за них решения, помогая отличить добро и зло. Угнетенное сознание и недоверие подталкивают каждого к точке, где речь уже не идет о независимом марксистском сознании и объективной оценке реальности. Надежда на то, что когда-нибудь Советский Союз догонит в экономическом и техническом развитии остальной мир, а после того, как в других странах произойдут революции, избавится от этой «незаслуженной изоляции», после чего нечего уже будет опасаться, – все эти условия останутся лишь слабым утешением для тех, кто живет в этой тревожной атмосфере, отравленной подозрениями, лицемерием и византийскими интригами.

Когда я поставил в качестве условия моего пребывания в школе то, что мне будет позволено пропускать занятия во время всех собраний комитета, что у нас будет собственная комната, что мы сможем не присутствовать на всех работах и не выполнять заданий, не имеющих прямого отношения к задачам школы, прозелиты коммунизма пришли в ужас. Не имея ничего против социализма, я в то же время совсем не желал снова оказаться в казармах новобранцев, что сплошь и рядом практиковалось здесь же, в школе. А еще я не хотел давать Латману и Зейдлицу предлогов для их вечных замечаний типа: «Айнзидель отрастил волосы, чтобы доказать, что является коммунистом» или «Айнзидель соглашается со всем, что говорят эмигранты».

Но наше особое положение возбудило против нас злобу и зависть со стороны приверженцев равных условий для всех слушателей школы. К тому же мы отказались от обязательного обращения с каждым на ты: «С какой стати мы должны быть на ты с теми, кого совершенно не знаем?» Через несколько дней нашего пребывания в школе, после того как кто-то пожаловался на нас Цайсеру, я парировал это, заявив: «Мы так обращались друг к другу во время сборищ СА в пивных и в казармах, но из этого все равно не получилось ничего похожего на настоящее товарищество». В качестве меры предосторожности я также указал, что члены компартий Германии и Советского Союза вовсе не практикуют у себя подобную фамильярность. Цайсер согласился с нашей точкой зрения, и можно было бы сказать, что мы оградили себя от дальнейших нападок, если бы не Бехлер. Бехлер капитулировал перед обстановкой общей враждебности, притворившись, будто добровольно согласен в один из выходных выйти на «добровольные работы» (надо сказать, что сделал он это за моей спиной).

Мои жизненные убеждения требовали, чтобы я тут же вступил в бой не на жизнь, а на смерть, однако Цайсер сумел уберечь от разбирательств и меня, и Бехлера. Он прекрасно представлял себе, с какой яростью сейчас начнут рвать на части нас, членов комитета, пользующихся привилегиями. Особенно это относилось ко мне, который благодаря своей фамилии, молодости и еретическим взглядам действовал на всех как постоянный раздражитель.

Почему он делает это? Из личной симпатии? Или в партии считают, что сейчас неподходящий момент, чтобы подвергнуть всех членов комитета, проходящих обучение в школе, публичному унижению, так как подобная акция негативно сказалась бы на авторитете Национального комитета? А может быть, его личная позиция протестует против того всеобщего панибратства, что господствует сейчас в Советском Союзе?

Большинство преподавателей, разумеется, разделяли враждебное отношение большинства слушателей к тем, что демонстрировал признаки сопротивления «духу коллективизма» (слово «коллектив» здесь совсем не соответствовало своему прямому переводу – «сообщество». Если то, что мы создавали в школе, и есть сообщество, то так же можно назвать и кирпичную стену). Привилегии и поблажки здесь воспринимались как подарки и знаки поощрения руководства, как признание того, что взамен следует отказаться от единственного настоящего права – сохранения собственной личности и убеждений.

Но что все это означало? Разве большевики не провозгласили, что взяли на себя высшее из всех вообразимых прав – право на свержение порядка, который держался тысячу лет, на уничтожение всех традиций и законов, наперед елку мира под собственные взгляды, на навязывание анархичным аморфным массам собственного мышления и политических принципов? Здесь, в школе, готовили дисциплинированных подчиненных, группу вымуштрованных исполнителей приказов, узко мыслящих доктринеров, охотников на еретиков, но не революционеров. После всех упорных трудов и тяжелых препятствий, которые пришлось преодолеть партии в России при построении нового общества, родилась организация с железной дисциплиной, насаждаемой за счет личности, инициативы и творческого мышления; здесь полностью подавляется сознание и все шпионят друг за другом. И все это теперь нужно подать как достоинства и навязать другим коммунистическим партиям за пределами Советского Союза.

Слава богу, такие попытки обречены на провал, иначе все это будет означать смерть для коммунистического движения. Как только эмигранты снова окажутся за границей, они будут вынуждены вновь начать мыслить самостоятельно и проявлять терпимость к мнению других людей. Только тем из слушателей школы, кто сохранил свою личность, удастся справиться с этим; остальные будут сметены, как солома под порывом ветра, с арены революционной борьбы. И произойдет это самое позднее тогда, когда они впервые не получат очередных регулярно передаваемых инструкций.

22 августа 1944 г.

Пленарная сессия комитета и день рождения Зейдлица. Нас с Бехлером отвезли в Лунево на машине. Показалось, что мы попали в сумасшедший дом.

Я все еще пребывал в шоке от 20 июля, но генералы жили в состоянии эйфории. Увидев меня, Зейдлиц, забыв про свою неприязнь ко мне, бросился в мою сторону и протянул мне руку.

– Через четыре недели мы будем в Германии! – воскликнул он. – И это только начало. Только сейчас начнутся настоящие события! Увидите сами!

Он показал мне проект обращения к солдатам группы армий «Север», которая вот уже несколько дней как оказалась отрезанной в Прибалтике. В обращении, которое русские уже распорядились отдать в печать, давались гарантии на случай, если группа армий капитулирует. Части, перешедшие на сторону Национального комитета, останутся в строю, их солдатам будет разрешено оставить стрелковое оружие.

– Вот видите, Советам тоже не нужен распад Германии, – продолжал Зейдлиц, не сумев удержаться от того, чтобы не бросить это мне в лицо. – Они хотят сохранить боеспособные войска для поддержания мира точно так же, как и мы.

Отвечать было бесполезно. Но обращение так и не было отправлено адресатам, поскольку немецкое командование сумело восстановить связь с группой армий «Север». В любом случае у меня не было никаких шансов возразить, так как мой рот был занят тортом с марципаном, который русские приготовили ко дню рождения генерала. Четыре красные розы из марципана символизировали его четырех дочерей.

– Разве не прелестно? – раз за разом продолжал спрашивать генерал. – Настоящее произведение искусства!

«Отец народа», как стали называть Зейдлица после попытки создать правительство, явно успел потерять здравость ума. Я что-то вежливо пробормотал в ответ и поспешно ретировался. Наши доктора постоянно заявляли, что Зейдлиц пребывал в маниакально-депрессивном состоянии. Теперь я и сам видел, что это было так. Причиной очередной мании стало присутствие фон Паулюса, Штрекера, а также еще двадцати генералов, которых недавно взяли в плен на центральном участке фронта. (В ходе разгрома группы армий «Центр» 23 июня – 29 августа 1944 г. – Ред.) 8 августа Паулюс выступил по радио с речью против Гитлера. Все пленные генералы с Центрального фронта подписали воззвание русских, в которых призывали немецкий народ прекратить войну. После этой «победы» над фельдмаршалом и примкнувшими к нему генералами Зейдлиц мог теперь больше не беспокоиться о том, что когда-нибудь каста военных изгонит его из своих рядов как отступника, предателя и ренегата. Это беспокойство постоянно выводило его из равновесия. Это был тот же страх, что заставил генерал-полковника Штрекера не уподобиться Паулюсу, который отказался от дальнейшей борьбы, продолжать оборонять северный фланг окруженной армии под Сталинградом в течение еще целых двух ужасных кровавых дней. И это несмотря на то, что командиры двух полков буквально на коленях просили его капитулировать. Это был страх перед мнением других людей, перед необходимостью принимать решение, стремление спасти лицо. Но теперь и Зейдлиц чувствовал, что он больше не находится в изоляции. Он чувствовал за собой оправдание. Теперь все его проблемы были забыты, а с ними пропало и ощущение реальности.

Пленарная сессия представляла собой что-то вроде спектакля, во время которого Паулюсу и генералам с Центрального фронта (фронта группы армий «Центр». – Ред.) демонстрировали «массовый народный фронт», который представлял собой комитет. Зейдлиц произнес речь о военной и политической обстановке. После слезливой вступительной части, где он выступал сразу в трех качествах, офицера, его лошади и конюха, генерал перешел к вызвавшему общий смех рассказу о том, как ему пришло в голову создать Союз немецких офицеров.

– Я на сто процентов был против этого, – уверял он присутствующих. – Но после пяти минут разговора с Вайнертом и Пиком я изменил точку зрения. Мои выступления всегда готовил Корфес, но выбирал цитаты лично я.

После этого последовала декларация о его философской позиции, представлявшая собой первую речь, составленную генералом лично:

– Эти полтора года я прожил, пусть и пребывая в нынешних стесненных обстоятельствах, в Советском Союзе, земле построенного и строящегося социализма. За эти восемнадцать месяцев я честно пытался узнать эту страну, ее народ и сам социализм, но более всего дух, ум и сердце людей и их культуру. Для этого мне пришлось тщательно изучить диалектический материализм, теоретические основы социализма, великую доктрину Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. В результате я понял, какими могучими умами было создано это учение, которое прежде, и я честно это признаю, было мне неизвестно, но без которого я бы не смог приблизиться к полному пониманию происходящего. Сегодня я низко склоняю голову перед этими великими людьми, которые вымостили нам путь к лучшей жизни. Созданный и развитый ими диалектический материализм – как я начал понимать в результате моих занятий – несомненно, сегодня является одной из самых прогрессивных идей в мире. Так и Германия будущего, и в особенности ее общественные демократические основы, будет испытывать все большее влияние диалектического материализма, на котором основан социализм. Таким образом, социализм станет одной из двух главных опор новой Германии.

Однако великие, имеющие всемирное значение будущие идеи, которые поведут объединенные народы к новой жизни и совместному труду, не будут односторонне базироваться лишь на диалектическом материализме. Я свято убежден, что человечеству, бесспорно, понадобится и философия идеализма, без которой невозможно достичь истинной гармонии в жизни, во всей духовной и материальной культуре. Только признав все это, можно будет создать прочное, долговременное и по-настоящему мирное сообщество народов. Наша задача состоит в том, чтобы вновь достичь гармоничного союза идеализма и материализма. Если я правильно это понимаю, развитие этой страны движется как раз в этом направлении.

Моя способность глубоко приникать в суть вещей обусловлена большим опытом, приобретенным за время долгой и необычно активной жизни. Я начал жить во времена кайзеров, в 1888 году, ставшем таким значительным для нас, немцев. (В 1888 г. кайзером стал Вильгельм II. – Ред.) Но главный период моей жизни пришелся на последние тридцать лет с 1914 по 1944 год. Страшный шок двух мировых войн ознаменовал его начало и конец. Первая мировая война началась для меня с ужасов битвы при Гумбиннене 20 августа 1914 года, во время которой я был трижды ранен (Гумбиннен-Гольдапское сражение – встречное сражение 1-й русской и 8-й германской армий 7 (20) августа 1914 г. Закончилось неудачно для немцев. – Ред.). И только после того, как я получил ранения в голову и обе руки, меня признали вышедшим из строя. Я выглядел так, будто кто-то вылил на меня ведро с кровью. И когда тогда, в день моего рождения тридцать лет назад, я оказался первым раненым солдатом, попавшим в госпиталь моего будущего тестя, мой собственный отец, за которым послали, не узнал меня. Веселый молодой лейтенант, который на тот момент не интересовался серьезной стороной жизни, стал другим человеком. Для меня Вторая мировая война закончилась ужасающим опытом сталинградского ада. Потом был плен с его ценнейшими уроками, которые дополнили мой прежний опыт. Все это было важно.

Весь этот по-настоящему ценнейший опыт вызвал во мне глубокое потрясение и дал мне почувствовать дар предвидения, который, возможно, дается немногим людям и который можно получить лишь в результате великих потрясений.

Теперь я ясно вижу те великие сверхчеловеческие силы, которые в очередной раз сыграли решающую роль в определении моей судьбы и моей жизни. Возможно, мое кровное родство с величайшим философом-идеалистом Иммануилом Кантом сыграло ту роль, которую невозможно измерить, но которая явно была значительной в формировании идеалистической составляющей моей жизненной философии. Что касается моей крови, я разделяю расовые идеалы, прямо противоположные воззрениям Гитлера. Помимо небольшой доли прусской крови, во мне смешалась кровь Англии, Франции и австрийского Зальцбурга, которую принесли с собой мои предки, по религиозным мотивам нашедшие убежище в Пруссии, которая прежде была прогрессивной и свободолюбивой страной. Кроме того, с отцовской стороны во мне есть небольшая примесь славянской (полабских славян. – Ред.), западнорусской, польской и литовской крови. Одна из ветвей моего рода когда-то отправилась с попутным ветром в Америку. Они носят фамилию Митчелл и являются, скорее всего, выходцами из Ирландии. Таким образом, как и все мы, я связан кровными узами со всеми великими народами, что сейчас ведут войну с Германией. Даже мой отдельный случай доказывает это. Картина станет еще более полной, если я скажу, что несколько лет я прожил в местах, что веками были яблоком раздора между Пруссией-Германией, с одной стороны, и Польшей и Францией – с другой. Речь идет о Данциге и Страсбурге.

Величественная драма, свидетелями которой мы сегодня являемся, на мой взгляд, не найдет понимания, если на нее смотреть лишь в свете материалистической исторической теории. Напротив, я твердо убежден, и фактически я в это свято верю, что здесь не обошлось без высших сил.

Для этой гигантской последовательности событий характерна полная беспорядочность, множество парадоксов и море абсурда. Поэтому прошу не сердиться на меня за то, что сейчас намереваюсь процитировать высказывание человека, которого я считаю абсолютным воплощением лжи и фальши, а именно Йозефа Геббельса. То, что он заявил, конечно же неправда, но поскольку для него характерно все переворачивать с ног на голову, ему удалось в виде исключения сделать это правдивое замечание: «Придет день, когда начнут падать покровы, все еще скрывающие некоторые события. И тогда во всей Европе настанет великое пробуждение».

Сегодня мы можем приподнять лишь край одной из таких завес. Делая это, я повторю слова Фридриха Гомбургского (Фридрих II, ландграф Гессен-Гомбурга (1633–1708). – Ред.), которые я уже цитировал прежде, 12 сентября 1943 года на церемонии основания Союза немецких офицеров. Очевидно, в нашей газете «Свободная Германия» не поняли этих слов так, как должны были понять, но тем не менее они были напечатаны в ней: «Приходят вестники победы, мы победили! Живи, о Отечество! И не рыдай о том, что за тебя, возлюбленное, пали слишком многие!»

Говори словами Фауста, «все проходит, остаются лишь символы». А сейчас давайте вспомним о павших, в том числе о тех, кто пал за те земли, о тех, кто сейчас воюет с нами, но завтра станет нашими друзьями. И пусть пианист сыграет «Был у меня товарищ».

Затем Зейдлиц перешел к анализу обстановки. Он коснулся таких событий, как изменение общего положения на фронте, покушение на Гитлера и казни, которые затем последовали. Он не сделал по этому поводу никаких комментариев. Или вот это можно считать комментарием:

– А сейчас позвольте мне завершить свою речь, процитировав слова нескольких интеллектуальных и культурных вождей нашего народа, которые всегда говорили только истинную правду. В отличие от любого высказывания Гитлера. Итак, Фридрих II Великий, свидетельство 1781 года: «Те, кто считает, что они могут управлять событиями, почти всегда ошибаются, и они увидят сами, как все их планы будут разрушены». Гете, «Поэзия и правда»: «Дитя! Дитя! Ни слова больше! События времен скрывают невидимые духи, вперед, с легким сердцем навстречу судьбе, и все, что мы сможем сделать, – это со спокойной отвагой крепко держать поводья, направлять колеса, то налево, то направо, и стараться объезжать камни и не упасть в пропасть. Кто может сказать, куда его несет? Ведь он едва помнит, откуда держит путь». Будучи еще принцем, за одиннадцать лет до победы над Наполеоном, кайзер Вильгельм Великий (Вильгельм I, 1797–1888, король Пруссии в 1861–1871 гг. и император Германии в 1871–1888 гг. В 1856–1861 гг. был регентом при слабоумном Фридрихе-Вильгельме IV. – Ред.) говорил, что от освободительных войн не остается ничего, кроме воспоминаний. «И если бы народ понимал это еще в 1813 году, то кто во имя такого результата был бы готов пожертвовать всем?» И Адольф Гитлер в «Майн кампф»: «Немцы даже не знают, до какой степени можно обманывать народ ради завоевания масс». А мы повторяем слова Гете из «Западновосточного дивана»: «Бог для всех. Не только для востока или запада, севера или юга». И Шиллера из «Орлеанской девы»: «Боль коротка, а радость вечна».

Я почти закончил. Заключения, к которым я пришел, сделаны в ясном трезвом уме. Но если мы посмотрим на прошлое с пониманием и чувством, то мы должны провозгласить, что пакт с Адольфом Гитлером, который Иосиф Сталин заключил 21 августа (23 августа. – Ред.) 1939 года, олицетворяет собой обман, бесчестье, рабство, тиранию, вероломство, попрание мира и свободы. По сути, это было соглашение с дьяволом. (У советской стороны не было другого выхода из-за саботажа Англией и Францией заключения англо-франко-советской конвенции на переговорах в Москве 11–17 августа, а затем срыва этих переговоров 21 августа. В это время на Востоке, на р. Халхин-Гол, шли бои с японцами, грозившие перерасти в полномасштабную войну. В этих условиях Сталин пошел на давно предлагавшееся немцами соглашение с Германией, чтобы на время обезопасить СССР с Запада для подготовки к неизбежной войне. Иначе уже в 1939 г. для СССР, имевшего армию втрое меньшую, чем в 1941 г., была возможна война на два фронта. – Ред.) В то время как соглашения, подписанные маршалом Сталиным 12 и 13 июля 1943 года и 11 и 12 сентября 1943 года с Национальным комитетом «Свободная Германия» и с Союзом немецких офицеров, были договорами правды, чести, духа согласия, верности, свободы и мира! Он подписал их с Богом!

Боже, я не знаю, как мне удалось пережить ту речь, сидя за столом президиума! Мне хотелось выползти из-за этого стола. Другие, когда они не могли больше сдерживать смех, просто выходили из зала. На самом деле всем нам следовало плакать.

Русские сидели во время той речи с каменными лицами. Паулюс потом саркастически заявил, что даже наш «Болтливый парламент» во Франкфурте-на-Майне по сравнению с тем зрелищем был лишь игрой школьников[12].

Глядя на вновь прибывших с Восточного фронта генералов, никто уже не удивлялся, почему 20 июля путчисты проиграли свою партию. Сразу же после того, как они попали в плен, еще на фронте или уже в Лубянской тюрьме, они подписали советские листовки-обращения к немецким солдатам. Но когда их попросили подписать воззвание от имени Национального комитета, они неожиданно уперлись, посчитав это предательством. Здесь, в здании Национального комитета, они забыли свои страхи быть расстрелянными в спину, о неопределенном будущем, что сделало их такими сговорчивыми на фронте и на Лубянке. Один из генералов заявил: «Моя подпись ничего не значит. Ее выбили из меня в тюрьме под дулом пистолета». Хоман закричал: «Вы лжете! Но даже если бы вы говорили правду, вам все равно было бы достойнее промолчать. Вы даже не сознаете, что фактически уже являетесь предателем». В ответ на такое обвинение генерал даже не моргнул глазом. Бывший командир дивизии, по его словам, никогда не слышал о комитете.

И это несмотря на то, что в наших руках находился пространный приказ по дивизии, в котором генерал яростно нападал на комитет, осыпая его еще большей бранью, чем официальная пропаганда. Из того приказа было понятно, что он был хорошо информирован о наших целях, что он прекрасно знал о нашем существовании. Когда мы все это предъявили ему, он отказался от собственной подписи.

Только два штабных генерала родом из Баварии выделялись из ряда этих невзрачных фигур: Эдмунд Хоффмейстер и Винценц Мюллер. Хоффмейстер провел в Советском Союзе шесть лет в качестве офицера связи рейхсвера. В Лубянской тюрьме он сразу же объявил голодовку, в результате чего уже на следующий день был переведен в комфортабельный загородный дом. Винценц Мюллер когда-то был адъютантом Шлейхера. Он считался одним из самых грамотных штабных генералов. Когда его взяли в плен на центральном участке Восточного фронта, он попросил у русских разрешения обратиться к своим разбросанным в дремучих лесах Белоруссии, кишевших партизанами, частям с призывом прекратить дальнейшее бессмысленное сопротивление. Таким образом, он оказался первым среди генералов, внятно предоставившим своим солдатам то же право, которым они не раздумывая воспользовались сами.

Проведя великолепный анализ обстановки еще до начала и во время советского наступления, оба генерала опровергли чудовищное обвинение Гитлера в том, что причиной катастрофы на центральном участке фронта является «предательство» армейского командования.

Благодаря именно Мюллеру и Хоффмейстеру удалось убедить генералов подписать совместное с Национальным комитетом воззвание. Оба имели большой опыт политической деятельности, Хоффмейстер со времен «фрай корпа» и путча Каппа; позже он был один из организаторов тайного вооружения Германии с помощью Советского Союза. Мюллер – во время службы в качестве адъютанта Шлейхера. Оба вели себя очень активно, и было понятно, что скоро подомнут под себя всех остальных генералов. Хоффмейстер уже успел заявить русским на фронте: «Отдаю себя в распоряжение Национального комитета и советского Генерального штаба. Готов к маршу к Бискайскому заливу. Германия и Россия вместе – это доминирование в мире!» Однако 1 мая 1944 года, еще до того, как попасть в плен, он заявлял в своей речи: «Красные флаги сегодня реют от Бискайского залива до Тихого океана. Но с одной существенной разницей: наш флаг со свастикой является символом национального возрождения, а флаг с советской звездой олицетворяет еврейский интернационализм».

Тот факт, что он сам со смехом признается в этом, завораживает. Он любит ошарашивать собеседников своим цинизмом и тягой к парадоксам. И даже в рейхсвере он был широко известен своими неуважительными, но остроумными и уместными ответами вышестоящим командирам.


После обеда пришел грузовик с оркестром военнопленных из 27-го лагеря. Они играли на причале реки Клязьмы, в которой купались младшие офицеры и рядовые. Генералы и эмигранты гуляли по саду и собирались в группы для фотографирования. Пик в темном костюме – обычно он носит китель с высоким воротничком, как у Сталина, – стоял, прижав руки к животу, рассылая во все стороны довольные улыбки. Это было похоже на летний пикник в провинциальном церковном клубе. В этой летней идиллии ничто не напоминало о классовой борьбе. Представители правого и левого крыла объединились в счастливом союзе: Пик и командир дивизии «Фельдхерн-халле» Штейнкеллер, штурмфюрер СС Майер и школьный учитель Рюкер, сын крупного землевладельца Хельмшротт и левый радикал Циппель, сторонник Неймана[13].

День закончился праздничным вечером. Такое уже несколько раз было и прежде. По просьбе политического руководства на специальной площадке для немцев поставили закуски, вина и ликеры. Столы в обеденном зале были заставлены закусками, сладостями и сигаретами, и все это было украшено цветами. Распорядитель вечера товарищ Хирш бегал взад-вперед, время от времени спрашивая старших офицеров: «Как вы думаете, этого достаточно? Этого хватит?» Он явно был более прижимист, чем московские руководители. Причина состоит в том, что он мог продать оставшееся угощение по самым высоким ценам черного рынка в поселке или в комнате охраны. Прибыль пойдет ему в карман. Но особое внимание он сосредоточил на столах, накрытых для особо важных гостей и офицеров комитета. Здесь угощений было гораздо больше, особенно водки. На своих собственных торжественных вечерах, во время многочисленных политических праздников, русские тоже соизмеряют щедрость угощений с рангом приглашенных. Начальник получает больше подчиненного, а тот, в свою очередь, больше, чем стоящего ниже по иерархии. И далее также, вплоть до рядовых сотрудников. Но и те рады такому порядку, потому что в любом случае платить за все это приходится гораздо меньше, чем они получают.

Нам, конечно, не приходится платить совсем. Мы находимся у русских в гостях. На этот раз товарищу Хиршу пришлось залезть в свой карман глубже, чем обычно, так как ожидалось прибытие высшей власти в лице начальника управления по делам военнопленных генерала Петрова и его подчиненных.

Когда он приехал и влетел в зал, похожий на маленький круглый мяч, мы все уже успели собраться: члены Национального комитета в черных мундирах танкистов с захваченных складов, которым наш портной попытался придать как можно более «гражданский» вид; недавно захваченные в плен генералы в «фельдграу», где все еще красовались знаки различия, медали и свастика размером с яйцо, от чего мы уже давно успели избавиться. Картина мало отличалась от обычного вечера в офицерском клубе, куда наведались гости из СС. Не гармонирующие с нашими нарядами русские мундиры с недавно введенными большими широкими погонами были едва заметны в толпе. Только адъютант Петрова майор-кавказец Гададзе вел живую непринужденную беседу с генералами. Кавказский князь, некогда учившийся в Санкт-Петербурге, до сих пор помнил, как он ехал в элегантной тройке, скачущей галопом вдоль Невского проспекта, на очередной устраиваемый знатью бал или как торопился на большой гвардейский парад на Марсовом поле. За столом этот бывший князь с легким презрением наблюдал, как его начальник, бывший пастух, пасший коров, натыкает картошку на нож и отправляет ее в рот или, положив на столовую ложку большой кусок мяса, причмокивая губами, обгрызает его со всех сторон.

Но прежде всего Петров выпил, по русскому обычаю, на пустой желудок стакан водки, провозгласив тост за здоровье Сталина. Он искусно упомянул в нем о надежде на скорейшее окончание войны, на то, что Европа и все воюющие народы вскоре возродятся для мирной жизни. Теперь и новые пленные могли без всяких сомнений выпить этот тост. Подобный банкет обычно длится несколько часов. Он прерывается многочисленными речами и тостами, а также длительными перерывами между новыми блюдами, во время которых можно покурить и выпить. Звучали тосты за Зейдлица, Латмана, за Советский Союз, за новое сообщество генералов и офицеров, за борцов с фашизмом, за вождя немецкого рабочего класса Вильгельма Пика, за долгую память о товарище Флорине, за тех, кто сопротивлялся, и, наконец, из уст Бределя прозвучал тост за нового товарища по оружию – Паулюса. Вайнерт узнал, что во время Первой мировой войны он служил в роте, которой командовал Корфес. Дезертир и антимилитарист Макс Эммендорфер обменялся тостами с Зейдлицем под одобрительные выкрики артиллеристов.

В этот момент Зейдлиц начал произносить речь. Он с трудом удерживал в равновесии свое крупное прямое тело. Он рассказал, что, будучи страстным любителем лошадей, всегда предпочитал, закусив удила, мчаться к очередному сложному препятствию. Но сегодня его стал подводить и создавать такие преграды собственный язык. Поэтому, когда он совсем потерял чувство такта и перешел к грубым шуткам по отношению к присутствующим, в частности потревожив прах апостолов Петра и Павла, чтобы сравнить их с Петровым и Паулюсом, Петров просто перебил его троекратным «ура!». Несколько смешавшись, Зейдлиц упал обратно на стул, оглушенный эмоциями и алкоголем. По команде дирижера оркестр заиграл «Марш Зейдлица». Официальная часть закончилась. Вайнерт, который из-за болезни мог пить даже меньше, чем военнопленные, потерявшие привычку к алкоголю, облокотившись на шкаф, что-то бормотал и пытался собрать своих людей в автобус на Москву. Петров с несколькими особо приближенными генералами удалился, чтобы продолжить банкет в узком кругу. Простые смертные присоединились к советским младшим офицерам, которые теперь, в отсутствие начальства, оживились, начали петь и танцевать с искусством и темпераментом настоящих артистов. Мы тоже постарались смыть добрым стаканом крымского вина дурной привкус от поведения Зейдлица, осевший в наших глотках, и принять участие в продолжавшемся праздновании.

Вечер закончился только после того, как в разгаре мазурки в исполнении русских и немецкого солдат двое из них ударились головой о печь настолько сильно, что тут же с тяжелыми ранами рухнули на пол.

Через несколько дней после этого в газете «Свободная Германия» появилось заявление: «22 августа 1944 года состоялась важная пленарная сессия Национального комитета, на которой после тщательных консультаций были приняты важные решения, направленные на усиление борьбы против фашистской тирании». Между собой мы давно уже стали называть такие мероприятия показухой.

Глава 8 Катастрофа

15 февраля 1945 г.

«Да смилуется над нами Бог», – написал я полтора года назад, когда только подумал о возможности того, что Красная армия пересечет границу с Германией. И вот это случилось. Первой жертвой стала Восточная Пруссия. Но то, что происходит там, превзошло все мои самые худшие опасения. Это невозможно себе представить и описать. Вчера мы встретились с шестьюдесятью нашими членами на передовой, в частях, которые в составе фронта Рокоссовского наступали в Восточной Пруссии. Шестьдесят терзающихся болью, плачущих, озлобленных, полных ненависти людей. Все они в основном старые коммунисты, которые вплоть до последних дней были готовы сваливать все плохое на немецкие войска и превозносить до небес Красную армию, что бы ни говорили те, кто знал об этом лучше. Это антифашисты, некоторые из которых старательно работали на Национальный комитет в течение двух лет, невзирая на никакие трудности, не жалуясь на унижения и несправедливость, которые им пришлось пережить от офицеров Красной армии, не ожидая ни от кого признания и награды за свою опасную работу. Но то, что теперь им пришлось испытать, было выше их сил. Это было слишком даже для некоторых советских офицеров, которые, находясь в состоянии глубокого шока, забыли о партийных догмах и излили мне то, что накопилось в их сердцах, поведав о приступе разрушительной злобы, которая овладела их солдатами и которую, казалось, ничем не остановить. Но я должен рассказать всю эту историю с самого начала.

В Москве все еще везде горели новогодние елки, когда наш спальный вагон выехал из Минска. Поезд был полон советских солдат, радующихся празднику и пьющих водку в отблесках фейерверков и новогодних салютов. Мы с Бехлером ехали в Польшу в качестве уполномоченных представителей при 2-м Белорусском фронте, и не было секретом, что вместе с Красной армией мы отправимся в Германию. И конечно, нам остро завидовали все наши товарищи по комитету. Наши карманы были забиты адресами родственников, с которыми нас просили связаться, оставшихся в разбомбленных городах, концентрационных лагерях и тюрьмах. От новых партий военнопленных мы узнали, что после 20 июля нас всех официально приговорили к смерти с формулировкой in contumacia (заочно), а наши семьи подлежали аресту. Наша радость от приближавшегося свидания с родной землей омрачалась мыслями о том, что после всех страданий Германию постигнет судьба Сталинграда, о чем мы безнадежно предупреждали вот уже два года. В нашем багаже хранились десятки тысяч экземпляров обращений Паулюса, Зейдлица и еще пятидесяти генералов к своим товарищам по другую сторону фронта с призывом капитулировать и тем самым спасти отечество от еще более худшей доли. Но многие ли из нас верили тогда в эффективность этих призывов? Все, на что мы могли надеяться, было спасение как можно большего количества жизней из хаоса военной катастрофы.

Наша поездка, как и все поездки по России в зимнее время, превратилась в экспедицию: сотни километров в открытом грузовике при температуре минус 20 градусов, ночи в лесах Восточной Польши, в покинутых деревнях, нападения польских партизан (Армии крайовой. – Ред.), вечера под песни и пляски с русскими солдатами за стаканом самодельной водки (разбавленного спирта. – Ред.). Рядом со мной постоянно находилась прямая фигура Бехлера, который все еще мысленно носил белые перчатки и малиновый мундир, который был на нем во время адъютантства при командире 19-й Дрезденской дивизии фон Кнобельсдорфе. Ему не удавалось установить контакт с нашими попутчиками, русскими солдатами и сержантами, которые, несмотря на свою примитивность, часто были добрыми и дружелюбными людьми. Но он неплохой человек и, что еще более важно, не является информатором НКВД, как те, кто стал теперь преобладать в Национальном комитете – офицеры из антифашистской школы или откровенные нацисты, как полковник Левес-Лицман, внук «льва из Бжезин» (генерала Левес-Лицмана, который в ходе Лодзинской операции в 1914 г. возглавил прорыв из окружения немецкого корпуса, в районе городка Бжезины к востоку от Лодзи. Правда, вырвалось всего 6 тыс., а 10 тыс. из числа окруженной группы Шеффера были в боях 10–11 (23–24) ноября убиты и пленены советскими войсками. – Ред.) и бывший офицер штаба фельдмаршала Штумпфа.

– Я всегда буду поступать так, как велит Москва, – как-то заявил мне Бехлер в споре после занятий по поводу того, возможно ли будет после войны критиковать политический курс Коммунистической партии Германии.

– А у тебя и не будет возможности сделать по-другому, – поддел я его, – но ты сумасшедший, если думаешь, что можно построить новый мир, имея в своем распоряжении только исполнителей приказов. Как может Коминтерн в Москве (Коминтерн был в 1943 г. распущен. – Ред.) или любая другая партия вести разумную политику, если внутри будет под запретом любая оппозиция и любая критика? Фактом является то, что в школе в нас все время вбивают эту борьбу противоположностей. Партия становится безжизненной машиной, если в ней пропадают внутренние разногласия.

Бехлер командовал батальоном. Его уважали товарищи и подчиненные, и он безоговорочно разделял официальный оптимизм, который распространяли среди солдат в Сталинграде, до самых последних дней. Он был педантом, который по собственной инициативе взвешивал маленькие посылки своих солдат, чтобы обнаружить в них перевес хотя бы в два грамма. Говорили, что он был так же суров и к самому себе. Мир состоит из разных людей, напоминал я сам себе, и, если не считать подначек друг над другом при случае, мы всегда с ним довольно хорошо уживались.

В середине января мы прибыли на фронт в район реки Нарев. Нашим начальником, «Тюльпановым» на этом участке фронта, должен был стать подполковник Запозданский, которого Бехлер знал по прежней поездке на фронт. Бехлер с удовольствием рассказывал нам о «дипломатических» завтраках, которые тот для него устраивал. Однако я был неприятно удивлен, встретив толстого, похожего на медузу человека с непроницаемым лицом, в новеньком мундире нараспашку.

Нашей первой задачей было организовать конференцию с дивизионными инструкторами политотдела, на которой мы должны были отчитаться о политической работе, проведенной Национальным комитетом, обращаясь к восьмидесяти офицерам-коммунистам.

С надеждой и живым интересом мы начали собирать эту конференцию. Ведь нам открывалась возможность сделать что-то для улучшения понимания между немцами и русскими и узнать что-то по-настоящему новое о средних советских гражданах. Но вскоре нам пришлось разочароваться. Нас встретили ледяным молчанием, как врагов, и в такой холодной обстановке мы говорили о Национальном комитете и его задачах. Потом в наш адрес посыпались вопросы. С неприкрытой враждебностью нам задавали их один за другим: «Почему вы называете себя товарищами? У нас нет товарищей в Германии. Разве вы не читали статьи Эренбурга в газете «Правда»? Только еще не родившиеся дети и собаки в Германии являются невиновными… Итак, вы ждете от нас поддержки в работе? В работе реакционных генералов, которые еще вчера пороли своих рабов? Сколько евреев вы застрелили лично? Скольких женщин вы изнасиловали?»

Но мы оказались для них достойными соперниками и сумели преподать этим господам урок марксизма и интернационализма, в результате чего провокационные вопросы стали застревать у них в горле. Но это выбило из нас все силы. Если это не был запланированный маневр, чтобы заставить нас выговориться, то лучше бы мы готовились к взаимно приятному сотрудничеству с Советами в Германии. По сравнению с политической зрелостью тех восьмидесяти представителей «авангарда рабочего класса», Пуанкаре был прогрессивным, полным понимания деятелем. Но был ли какой-то толк в этих жалобах? События далеко опережали нас.

14 января началось новое русское зимнее наступление. (Восточно-Прусская наступательная операция Красной армии началась 13 января, а Висло-Одерская (южнее) 12 января. – Ред.) С точки зрения пропаганды мы никак не помогли этому наступлению: наши листовки, воззвания генералов и газеты русские штабные офицеры использовали совсем в других целях. С целью застичь противника врасплох Рокоссовский запретил на своем фронте любую пропагандистскую деятельность. Но эта предосторожность была излишней. Немцы и так знали, что наступление неизбежно и что у них нет никаких шансов противостоять ему. Отсутствие горючего и приказы фюрера держали их на месте, а отсутствие снарядов заставило замолчать артиллерию. (Автор сильно преуменьшает возможности вермахта. Бои за Восточную Пруссию были долгими (до 25 апреля) и кровавыми. Безвозвратные потери советских войск составили в Восточно-Прусской операции 126 464 чел. Немцы потеряли не менее 150 тыс. чел. убитыми и 220 тыс. пленными. – Ред.)

Но не было никакой разницы в том, попали ли наши листовки в русские отхожие места или остались в наревских болотах между позициями противостоящих сторон, от судьбы в любом случае нельзя было уйти.

Я двигался сразу же за наступающими боевыми порядками русских войск на грузовике, который вскоре наполнился пленными. В нескольких случаях мне приходилось спасать их буквально в последнюю минуту от автоматов скорых на расправу советских солдат.

Двигаясь по болоту, я видел целые группы скошенных огнем солдат в немецкой форме, очевидно власовцев. Однако не на всех были значки восточных батальонов.

Иногда у небольших ферм или поселков были разбросаны пять, десять, а иногда и двадцать подбитых танков «Шерман» и Т-34. В таком поселке должно было находиться либо разбитое зенитное орудие, либо оставленный на улице танк, противотанковая пушка, несколько противотанковых гранатометов и несколько десятков (скорее сотен, и техники побольше. – Ред.) мертвых немцев, которые постарались продать свою жизнь как можно дороже.

Нам встретилась колонна пленных, двести или триста русских в немецких мундирах, окруженных красноармейцами с кнутами. Пленные были уже полностью раздеты, их рубашки и другая одежда лежали в куче позади колонны. Когда я стал разыскивать среди пленных немцев, один из солдат обратился ко мне по-немецки:

– Когда же нас расстреляют?

– Надеюсь, что никогда, – ответил я смущенно.

Солдат дернул плечами и указал на свои босые ноги в снегу и на свое нижнее белье.

– А я надеюсь, что скоро, – проговорил он, – было бы ужасно медленно замерзать до смерти.

Бехлер, я и еще пять антифашистов продолжили путь к окруженным войскам в районе Торна (Торунь). Однако, когда мы прибыли туда, немцев уже опрокинули. Фронт Рокоссовского (2-й Белорусский), опираясь левым флангом на Вислу, повернул на север и вошел в Восточную Пруссию. Уже пали Алленштейн (совр. Олыптын) и Эльбинг (Эльблонг). К юго-западу от Вислы Жуков (1-й Белорусский фронт), почти не встречая сопротивления (прорвав оборону на всю глубину и уничтожая подходившие сильные резервы немцев. – Ред.), наступал на Одер. Несколько дивизий его фронта также развернулись на север и по другой стороне реки Вислы двигались на Данциг (Гданьск). В результате между двумя советскими фронтами образовалась брешь, которую прикрывали всего несколько соединений. И все же положение беспорядочно перемещавшихся окруженных немецких войск казалось безнадежным. Между ними и главными силами немцев находилась Висла и широкая полоса земли, уже занятая русскими. Грауденц (Грудзёндз) был отрезан.

В большом автомобиле с громкоговорителем, где к тому же имелось несколько десятков тысяч листовок и писем генералов, написанных ими собственноручно, я двигался вслед за окруженными немецкими частями по пути их отступления. Дорогу, по которой они пытались уйти, на несколько десятков километров устилали мертвые тела и разрушенная техника. Прорыв был выполнен в той же манере, как это делалось в Черкассах: генералы и старшие командиры с танками и тяжелой техникой, способной двигаться, шли впереди, а тыловое имущество и части, которым приходилось следовать пешим ходом, были предоставлены собственной судьбе.

Но в один из вечеров на Висле что-то подсказало мне, что немцы не смогут идти дальше. С трудом мне удалось убедить русских, которые пришли со мной, и их командира, майора, награжденного орденом Ленина, воспользоваться громкоговорителем: их интересовали только трофеи и водка. Три или четыре раза мы пытались вступить в контакт с немецкими частями и добиться разрешения пройти в их расположение и поговорить с командирами. Но все, что мы нашли, было два заслона, оставленные на территории, где, по нашим предположениям, были немецкие войска, на прочесывание которой мы потратили несколько часов.

На следующее утро тайна раскрылась. Накануне вечером немцы захватили понтонный мост, построенный русскими через Вислу, и ушли на противоположный берег. (Далеко не ушли – были блокированы у Данцига. – Ред.) Но какой ценой? Обширная территория перед мостом площадью примерно полтора на два с половиной квадратных километра была покрыта разбитыми танками, автомобилями и другой техникой, усеяна рядами скорчившихся между ними мертвых тел. С высоких берегов Вислы артиллерия русских вела огонь прямой наводкой по колоннам, в которые немцы строились для переправы через реку.

Я забрался на дамбу и посмотрел вдоль реки на запад. Там не было видно никакого движения. Темные клубы дыма поднимались над руинами домов, после разрывов снарядов что-то горело, как казалось между низкими облаками и грязным снегом внизу. Мост жалобно скрипел и гнулся под тяжестью льда. Позади меня русские солдаты под командой майора собирали трофеи на мертвом поле. И только после того, как русская же артиллерия вдруг открыла огонь с высот неподалеку и снаряды с пронзительным стоном вонзились в землю и подняли в воздух несколько перевернутых машин, они бросили свое страшное занятие и поспешили обратно в Торн (Торунь), наверное, чтобы не упустить свою долю добычи и там.


В это время Бехлер оставался в штабе армии, занимаясь лагерями сбора военнопленных. У нас с ним не было времени на то, чтобы обменяться впечатлениями, потому что, как только мы вернулись, майор, не сочтя нужным никого предупреждать, отправил моих пятерых помощников в пункт, где сортировали пленных. В качестве извинения он заметил, что все они были трусами и очень небрежно относились к своим обязанностям. Они трижды делали попытки пересечь то, что считалось немецкими позициями. И трижды Красная армия снова брала их в плен. Их избивали и угрожали расстрелом, но все же они попробовали бы сделать это в четвертый раз, если бы я попросил об этом. Но я не хотел зря рисковать их жизнью.

На самом деле майор просто не хотел иметь при себе этих людей как возможных свидетелей. После того как его столько раз обвиняли в недисциплинированности, пьянстве и склочном характере, что очень мешало работе, я, наконец, пригрозил подать на него жалобу.

Когда наша попытка опротестовать решение майора об откомандировании наших товарищей провалилась, я попросил Бехлера без всякой команды немедленно вместе со мной вернуться в штаб фронта и пожаловаться Запозданскому на то, что мы лишились сотрудников. Бехлер считал, что такой самовольный поступок был бы чересчур сильной формой протеста, поэтому мы наконец решили, что я отправлюсь туда один, а он останется с армейским штабом в Торне (Торуни), куда нас прикомандировали, чтобы никто не мог нас обвинить.

Но Запозданский принял меня лишь на третий день после моего прибытия, а к тому времени Бехлер тоже успел вернуться в штаб фронта. В ответ на мои жалобы, очень в слабой форме поддержанные Бехлером, что невозможно работать с грабителями и мародерами, Запозданский отчитал меня за несдержанность и посоветовал мне брать пример с Бехлера. Поскольку Бехлер никак не поддержал меня, я оставил их двоих завтракать без меня.

Но даже тот эпизод теперь не имел никакого значения. В течение нескольких дней после моего возвращения в штаб фронта туда постепенно стали собираться все наши помощники из дивизий, вошедших на территорию Восточной Пруссии. Они видели конец Пруссии, настоящее вторжение гуннов. Они видели, как русские солдаты сжигали города и деревни, расстреливали военнопленных и гражданских, насиловали женщин, артиллерийским огнем превращали больницы в кладбища. Они видели, как те осушали целые бочки картофельной водки, бутыли с одеколоном, грабили, разрушали и жгли. Они видели и приказы новых оккупационных властей: все мужчины в возрасте от шестнадцати до пятидесяти пяти лет, члены гитлерюгенда и союза немецких девушек старше четырнадцати лет, все члены национал-социалистической партии и подчиненных ей организаций должны были явиться с двухдневным запасом продуктов в комендатуру. Не выполнившим это требование грозил расстрел. Они видели лагеря, в которые бросили этих людей и из которых их потом депортировали в Россию. Им пришлось наблюдать колонны беженцев, по которым вели огонь одновременно немецкая и советская артиллерия и трупы которых потом сбрасывали в рвы советские танки.

Им пришлось стать свидетелями картины массового уничтожения, какую никогда прежде не видели ни в одном месте в цивилизованном мире. (А в «нецивилизованном мире», то есть на части теории СССР, где немцы и их союзники хозяйничали в 1941–1944 гг., картины массового уничтожения многократно превышали те, что были на занятой Красной армией территории Германии. И с самого начала советское командование (начиная со Сталина) жестко и даже жестоко (вплоть до расстрела) пресекало бесчинства солдат, мстивших за разоренную и поруганную родину, замученных детей, женщин и стариков. В отличие от советского руководства, Гитлер в 1941 г. освободил военнослужащих вермахта от ответственности за преступления, совершенные на оккупированной территории СССР. – Ред.) Немногие смогли сдержать слезы, рассказывая обо всем этом.

Я всегда боялся того дня, когда Красная армия начнет воевать на немецкой территории. Но то, что происходит здесь сейчас, превосходило даже то, что я мог только вообразить в своих самых черных ожиданиях.

Даже русские офицеры подтверждали рассказы моих товарищей. Они больше не могли контролировать своих солдат. Командиров, которые пытались остановить собственных подчиненных, просто расстреливали. Варварство достигло таких масштабов, что они боялись за боевой дух своих солдат.

Сегодня я слышал от Бехлера, что нас попросили собрать наших шестьдесят товарищей, вернувшихся с фронта, чтобы обсудить события в Восточной Пруссии.

В полном молчании мы отправились в соседнюю деревню, где разместили наших товарищей, и так же молча те собрались вокруг нас.

На нашей встрече присутствовали два советских офицера, несмотря на мою просьбу дать нам поговорить одним, чтобы эти люди могли высказаться свободно. Но возможно, это было даже к лучшему. В любом случае русские обо всем узнали бы от своих информаторов, которые здесь наверняка присутствовали, олицетворяя собой «большевистскую бдительность» на практике. Так же было и в Национальном комитете, и в антифашистской школе, и во всем Советском Союзе.

И вновь перед нами открылась картина безжалостного террора, развязанного в Восточной Пруссии. Я вдруг вспомнил, что прежде уже слышал о чем-то похожем. Четыре недели назад, когда только началось советское наступление, в лагере для военнопленных я познакомился с сыном фермера из района Голдапа. Он был командиром ячейки немецкого союза молодежи. Мы искали добровольцев, которых намеревались готовить в нашей школе прямо в прифронтовой полосе, поэтому только что прочитали лекцию о наших целях и намерениях перед группой из двадцати отобранных молодых людей. После лекции мы спросили каждого из них, готов ли он присоединиться к нашей работе. Согласились все, кроме того парня. Я запомнил его ответ:

– Еще несколько месяцев назад я состоял в союзе молодежи. Возможно, все то, что вы рассказываете о Третьем рейхе и его вождях, и является правдой. Время покажет это. Но я не могу за один вечер переметнуться с одной стороны на другую. А вы думаете, что советская сторона чем-то лучше? То, что они творят в захваченных осенью городах и поселках, мы воспринимаем гораздо хуже смерти. Мы, жители Восточной Пруссии, скорее умрем в бою, чем будем терпеть это без сопротивления.

Ничто не могло быть более смелым и недвусмысленным, чем то заявление, сделанное этим совсем мальчишкой в присутствии советского офицера. Но тогда я попытался преодолеть шок, вызванный его рассказом о поведении солдат Красной армии, убедив себя, что слова юноши были лишь отголоском обычной нацистской пропаганды.

Теперь у меня не было спасительной лазейки, куда я мог нырнуть, укрывшись от правды. Теперь нам предстоит предстать перед фактом, что то, о чем рассказывал парень, было правдой, пусть его рассказ и касался лишь небольшого участка на фронте.

После того как наши товарищи закончили рассказывать о своих впечатлениях, Бехлер поднялся со своего места и, не посоветовавшись со мной, начал, очевидно, заранее заготовленную речь. Скорее всего, он получил соответствующие инструкции от Запозданского:

– Товарищи, война с фашистскими захватчиками приближается к концу. Красная армия, армия самой прогрессивной страны в мире, армия социализма и интернационализма, пришла на немецкую землю, чтобы освободить народ Германии и весь мир из фашистского рабства.

Он продолжал в том же духе еще примерно двадцать минут, пока наконец не приступил к заключительной части выступления:

– Товарищи, тон, в котором вы говорите о поведении солдат Красной армии на немецкой территории, показывает, что вы все еще отравлены фашистским ядом, что вы начинаете сожалеть, когда преступления нацистов, которые привели Германию к катастрофе, наконец стали получать заслуженное возмездие. Это говорит о том, что вы готовы осудить Красную армию и начать антисоветскую кампанию в тот момент, когда война приблизилась к своему неизбежному концу. Это демонстрирует, что вы все еще поддаетесь фашистским провокациям, если готовы обвинить Красную армию в поджогах и убийствах, совершенных фашистскими «вервольфами». («Вервольф» (нем. «волк-оборотень») – название немецкого ополчения в основном из подростков и стариков, созданного для ведения партизанской войны в тылу советских войск. Особых успехов не добилось. – Ред.) От имени Национального комитета и представителей Красной армии мой долг сделать вам суровый выговор и искренне предупредить. Я закрываю собрание.

Я почувствовал, как будто меня ударили по голове. Бехлер сошел с ума? Я резко шагнул вперед и начал говорить:

– Я не знаю, какие указания товарищ Бехлер получил от представителей Красной армии, но я знаю, что он говорит не от имени Национального комитета. Я хотел бы заявить вам нечто прямо противоположное тому, что вы только что услышали. Прежде всего, от имени Национального комитета я хотел бы поблагодарить вас за выполненную трудную работу и тяжелый конфликт в собственных умах, за все то, что вам довелось вынести, веря в будущее нашей родины, как вы все сейчас видите, без всякой надежды на признание и понимание ни одной из сторон. Должен сказать вам и то, что и сам глубоко шокирован тем, что в эти дни происходит в нашей стране. Должен напомнить вам о том, как многие из вас яростно нападали на меня в антифашистской школе, когда я пытался высказать свое мнение: Красную армию не следует считать воплощением всех человеческих и солдатских добродетелей. Ее солдаты в своем большинстве являются малоцивилизованными людьми, жестокими и примитивными крестьянами. (Русские крестьяне в массе добры и отзывчивы – но до той поры, пока не превышен порог их долготерпения. С этим столкнулись Наполеон в 1812 г., оголтелые троцкисты-ленинцы в 1921 г. (после чего срочно ввели НЭП) и, наконец, обнаглевшие немцы и другие представители «цивилизованной Европы», вломившиеся к нам 1941 г. В 1945 г. они, наконец, поняли суть русской пословицы: «Как аукнется, так и откликнется». – Ред.) Они часто ведут войну в той же манере, как это было принято в других странах во времена Тридцатилетней войны (1618–1648 гг., тогда погибло две трети (или больше) населения Германии. – Ред.). Если мы отказываемся признавать эти факты, если станем забывать, что еще тридцать лет назад 80 процентов населения Советского Союза все еще было неграмотным, что после Первой мировой войны советское население практически не знало нормальной мирной жизни, а знало только Гражданскую войну, голод, политический хаос и полную ломку всех жизненных укладов, а это не способствует формированию устойчивого мировоззрения справедливости и гуманизма, то у нас навсегда останется ложное впечатление о Советском Союзе. Неуклюжие попытки показать, что все несчастья, которым подверглась Восточная Пруссия, являются порождением антисоветизма, только демонстрируют еще раз, к какому полному политическому идиотизму может привести подобное отношение.

Сказав это, я попытался найти объяснение поведению солдат Красной армии: ожесточение в результате войны, взрыв ненависти после долгого наступления через собственную опустошенную землю, отчаянное и упорное сопротивление немецких войск, которые все еще наносили Красной армии тяжелые потери, необходимость активизировать пропаганду ненависти в момент, когда уставшие от войны советские солдаты подошли к границам своей страны и теперь должны были быть готовы к продолжению трудной борьбы. И наконец, тот гнев, которые эти солдаты должны были испытывать, увидев, что захватчики в свое время вторглись на их землю из страны, уровень жизни в которой должен был показаться им верхом роскоши. В заключение я сказал:

– Гитлер сам посеял плоды своей ненависти. Неудивительно, что, пока на немецкой земле продолжается бессмысленное с военной точки зрения сопротивление, мы также пожинаем урожай ненависти народа, по натуре доброго и мало подверженного агрессии, но не приученного контролировать внезапный всплеск эмоций. Нам часто приходилось видеть, как быстро русские переходят в своем настроении от доброты и симпатии к жестокости и безжалостности и наоборот. Если Бехлер хотел в своей речи напомнить, что это мы начали войну и поэтому должны подавить в себе обиду и злость за творящееся на наших глазах, что мы считаем несправедливым, прервать несчастную цепь взаимной ненависти и жажды мести, вычеркнуть из памяти прошлое, то в этом я с ним согласен. Но только в этом.

Обсуждения моей речи не последовало. Но один за другим мои товарищи после этого подходили ко мне, чтобы поблагодарить за ответ Бехлеру. Даже один из советских офицеров пожал мне руку и сказал:

– Вы повторили слова, что лежат в моем сердце. В то, что говорил Бехлер, поверить просто невозможно.

– Но он, несомненно, передавал указания вашего руководства, – ответил я.

Русский согласно пожал плечами:

– Да, конечно, я знаю.

В тот же вечер мне сказали, что меня отзывают обратно в Москву, вероятно, вызов пришел телеграфом. Подозреваю, что господам из штаба фронта не нравится мое присутствие здесь.

25 февраля 1945 г.

Я все еще нахожусь в штабе фронта. Русские все еще не нашли способа отправить меня и ставших здесь неудобными антифашистов обратно в Москву. В это время Бехлер с Запозданским начали пропагандистскую кампанию, направленную на окруженную в Грауденце группировку немецких войск. Бехлер в сопровождении двадцати выпускников нашей фронтовой школы отправился в Грауденц. Как обычно, эта поездка не была должным образом подготовлена. Не хватало обмундирования, оружия и документов. Никто ничего не знал об окруженной группировке, ее командирах, расположении частей в прифронтовой полосе, даже о минных полях. У наших людей не было шансов благополучно перейти фронт. Они обязательно попадут в руки полевой жандармерии окруженной армии. Но Бехлер проигнорировал все предупреждения с моей стороны. Нашими людьми решили рискнуть в совершенно безумной манере только для того, чтобы Запозданский смог доложить в Москву о своей «активной деятельности».

Сегодня из Грауденца вернулись четыре наблюдателя. Они пять раз пытались попасть в окруженные части. Но поскольку им не было даже позволено заглянуть в карту, они ничего не знали о положении на фронте, системе паролей в немецких частях, местонахождении минных полей. Большинство наших людей еще при совершении первых попыток были убиты или тяжело ранены и остались лежать между позициями. Только одна группа из четырех человек под командованием лейтенанта из Брегенца (город на западе Австрии, на берегу Боденского озера. – Ред.) вошла в расположение окруженной группировки. У лейтенанта были с собой письма Зейдлица, адресованные командирам немецких частей. Но на следующий день мы узнали от захваченных в плен солдат, что лейтенанта с его товарищами передали для казни эсэсовцам. Он не успел встретиться ни с одним из командиров полков. Русские отправили четырех выживших в лагерь военнопленных как трусов и предателей.

Мне пришлось иметь еще одну резкую беседу с русскими. Когда я предстал перед начальником нашей фронтовой школы, тот обвинил меня в подрыве морального духа солдат за мои советы не принимать участия в этом безумном рейде, путь откуда вел прямиком на небеса.

– Мы могли бы приказать антифашистам организовать захват командира группировки в Грауденце, – настаивал он.

– В таком случае вам будет проще просто расстрелять их всех на месте, – ответил я. – То, что вы делаете, это просто прямое убийство, бессмысленное убийство, и я доложу об этом в Москве.

И я вышел из комнаты, не отдавая чести.

Тот же молодой советский лейтенант, который выразил мне симпатию при других обстоятельствах, пошел за мной и попытался меня успокоить.

– Если бы вся Красная армия воевала так же плохо, как ее политотделы, мы давно уже проиграли бы эту войну, – проговорил он, – но здесь они работают особенно скверно.

Я обещал ему сделать все, что было в моих силах, для того, чтобы свернуть шею Запозданскому, особенно после того, как Бехлер пообещал в письменной форме поддержать мой рапорт. Но лейтенант смотрел на это скептически.

– Советую вам быть осторожным. Генерал Бурцев, начальник Запозданского в Москве, недавно побывал здесь. Его постоянно возили то на охоту на зайцев, то на банкет. Они близкие друзья. Вам не удастся справиться с ними.

3 марта 1945 г.

Обратный путь в Москву занял пять дней. Сопровождавшие нас на фронте шестнадцать человек почти падали под весом трофеев, которые два русских офицера, отправлявшиеся вместе с нами, везли себе и своим друзьям в Москве: мясные консервы, масло, рулоны ткани, скатерти, платья, чулки, инструменты, часы и украшения.

В Москве мы должны были доставить подношения тем, кто оказывал им покровительство. Поэтому нам пришлось побывать в квартирах у этих людей. Один из офицеров до войны был преподавателем школы-десятилетки. Он жил со своей матерью, женой, сестрой и дочерью в мрачной комнате площадью примерно шестнадцать квадратных метров с разбитой мебелью и пыльными растениями. Как эти пять человек могли поместиться в комнате с двумя кроватями и обитым потертым плюшевым диваном, так и осталось для меня загадкой. Из коридора в комнаты вело примерно десять дверей. И за каждой дверью жила целая семья, часто сразу три поколения родственников.

Мы с лейтенантом пообедали с одним из соседей. Комната была размером примерно в половину обычной берлинской ванной комнаты и была оборудована под мастерскую. Здесь стоял токарный станок, и весь пол был усыпан металлической стружкой. В комнате проживали два рабочих-токаря по металлу. Я спросил нашего хозяина о том, чем он обычно питается, поскольку меня поразил тот восторг, который он выразил по поводу появления на столе мясных консервов, которые принес лейтенант в качестве нашего взноса в общую трапезу. Это были те же консервы, что обычно выдавали в лагере офицерам-военнопленным. Я не мог понять этого. Мужчина не выглядел истощенным. Но даже с учетом умеренности русских, он не мог бы существовать на таком рационе, работая по двенадцать часов на заводе. Тогда наш хозяин указал на токарный станок и груду мусора в углу:

– Мы работаем и на себя. Мы продаем все, без чего можем обойтись, даже белье, чтобы что-то купить на черном рынке.

– А это не опасно? – спросил я, вспомнив о борьбе против спекулянтов и перекупщиков, о которой бесконечно упоминала газета «Правда».

Он пренебрежительно махнул рукой:

– Ничего. Каждый должен жить. И пока те, что наверху, тоже покупают что-то на черном рынке, иначе им самим придется голодать, нам ничего не грозит.

Пока продолжался тот разговор, лейтенант выглядел очень растерянным. Как офицер и член партии, он никогда не говорил со мной об этих вещах. Но сейчас он попытался вмешаться.

– Лучше об этом не говорить, – распорядился лейтенант, – он немец.

– Какая разница? – возразил сосед. – Он немец, а я – москвич. Нужда везде одинакова.

Жилище второго офицера было не лучше: чуть более светлая комната, здание не в таком запущенном состоянии, но все та же древняя мебель и скопление людей. Прежде я не замечал, что дела обстояли настолько плохо. А в газете «Правда» писали, что повсюду в Восточной Пруссии в квартирах рабочих стояла мебель, украденная из Советского Союза.


Наконец мы достигли нашей цели в Москве, здания Национального комитета. Но мы были удивлены оказанным нам там приемом. Нас заперли в камере. Сначала я подумал, что это было лишь бюрократической процедурой. Я знал, как сложно было получить разрешение даже на то, чтобы проехать через Москву и провести в городе всего несколько часов. Но о каждом нашем прибытии заблаговременно извещали комендатуру, и мы всегда имели на руках соответствующие документы. Не могло быть и речи о каких-то дополнительных препятствиях для того, чтобы мы могли попасть к Вайнерту. Но проходил час за часом. Никто не занимался нами. Наконец, не обращая внимания на команды и предостерегающие окрики охраны, я вышел из камеры, чтобы направиться туда, где располагались кабинеты руководства Национального комитета. На крики охранника сбежались часовые, которые попытались силой водворить меня обратно в камеру. Туда же сбежались члены Национального комитета, которые взволнованно пытались убедить меня сохранять спокойствие. Но я продолжал кричать и бороться с охранниками, пока наконец не предстал перед глазами Вайнерта. Полный негодования и злости, я коротко рассказал о наших впечатлениях от поездки на фронт и выразил протест по поводу происходившего там.

– Вы должны немедленно поговорить с нашими сотрудниками на фронте. Все они в крайней степени разочарованы той злобной несправедливостью, которой им отплатили за годы работы. Комитет взял на себя ответственность за этих людей, и он не может просто отбросить ее только потому, что продажный подполковник желает от них избавиться.

Вайнерт пообещал мне все организовать. Сначала мне пришлось переговорить с генералом Бурцевым. На столе стояла водка, икра, консервированные крабы, белый хлеб, холодные мясные закуски – одним словом, все, что в России обычно употребляют на закуску. Появился генерал с адъютантом, сыном известного художника-графи-ка Хейнриха Фоглера, умершего от голода во время ссылки в Среднюю Азию.

– Вы столкнулись со сложностями? – спросил меня генерал.

Это был неуклюжий грубый толстяк, щеки которого свисали на воротничок мундира. Перед встречей Вайнерт быстро рассказал мне о том, что генерал был когда-то стеклодувом. Он говорил об этом с гордостью, по-видимому, чтобы доказать, как быстро можно было подняться по карьерной лестнице в Советском Союзе.

– Я уверен, генерал, что вы согласитесь со мной, – ответил я, – наша работа на 2-м Белорусском фронте закончилась провалом.

– Я не имел в виду поездку на фронт. Я говорю о ваших трудностях здесь, в этом здании, – перебил меня генерал.

– Да, нас на несколько часов заперли в камере, и это было лишь последнее из долгой череды унижений, несправедливости и незаслуженных упреков, которым подвергли меня и моих товарищей. Думаю, что смогу представить вам по этому поводу подробный рапорт. И еще я хотел бы указать, что все это касается не только нас, но и той работы, которую мы должны были сделать и которую Бехлер до сих пор пытается выполнить.

Генерал снова перебил меня:

– Выпейте и поешьте, у вас была трудная поездка.

– Я так долго ждал, генерал, что могу еще подождать с едой. Я хотел бы заявить вам…

– Позже, позже, после того, как вы поедите. Отдохните сначала.

Во время еды, когда разговор вновь зашел об условиях на фронте, генерал неожиданно засобирался уходить.

– Мне нужно идти, мы договорим позже.

И прежде чем мне перевели эту фразу, он вышел.

– Зачем была нужна вся эта комедия? – спросил я Вайнерта. – Почему вы даже не попробовали поддержать меня при генерале? Вам ведь прекрасно известно все то,

о чем я только что пытался говорить. Или вам не нравится слушать правду о том, что происходит на фронте и в Германии? Разве не противно то, что вы заставляете меня докладывать генералу о том, что вы знали еще полтора года назад, когда начали руководить нами, только теперь, за несколько недель до окончания войны? Почему вы не поговорили с сотрудниками с фронта? Если вы не верите мне, они расскажут вам такие вещи, что ваш доклад раскалится добела.

Вайнерт выслушал все это с невозмутимым выражением лица.

– Наших сотрудников пришлось отослать с фронта, – сказал он наконец. – Их доклад говорит о том, что они не только деморализованы, но, без сомнения, являются вражескими элементами. Что касается вашего рапорта, то Бехлер пишет прямо противоположное.

И он показал мне последний выпуск «Свободной Германии», где был большой фотоснимок Бехлера, статья на целую полосу о его «успехах» у Грауденца и пересказ беседы с комендантом крепости генералом Фрике, после того как тот был взят в плен. Я отложил газету:

– Ну, это всего лишь газета. Все мы знаем, как ведут себя немецкие генералы. Но где отчет Бехлера? Я говорю и от его имени. Мои жалобы – это и его жалобы. Так мы решили, и он явно дал мне понять, что нуждается в поддержке против Запозданского.

– У нас нет такого рапорта, – ответил Вайнерт.

– Это значит, что Запозданский просто изъял его, как, очевидно, и наши более ранние отчеты, – настаивал я.

– Ничего подобного, – возразил Вайнерт. – Есть рапорт о вашем отношении к тому, как ведет себя Красная армия, и из него ясно следует, что вы не годитесь для подобной работы.

– Слово одного человека ничего не значит, должны быть выслушаны обе стороны, товарищ Вайнерт. Если не соблюдать этот элементарный принцип, то я вообще был бы избавлен от многих проблем.

– Что ж, мы уже выслушали вас, – объявил Вайнерт, завершая наш разговор. – В рапорте на вас ничего не было преувеличено.

26 марта 1945 г.

Меня продержали под арестом в здании Национального комитета примерно в течение недели. Наверное, решали, что со мной делать. Наконец я вернулся в Лунево.

Конечно, после этого я стал гораздо более осторожным при составлении отчетов. Ведь один факт того, что я упомянул, будто творившееся в Германии должно на долгие годы вбить тяжелый клин в отношения между Германией и Советским Союзом, явился достаточной причиной для того, чтобы обвинить меня в антисоветской клевете на Красную армию.

Глава 9 Роспуск Национального комитета

9 мая 1946 г.

Прошел год, как кончилась война. С каким нетерпением мы ждали ее окончания и насколько полным было наше разочарование, когда это наконец произошло! Ничего из того, ради чего мы работали, так и не было исполнено. Третий рейх встретил свой конец при обстоятельствах, которых мы всеми силами старались избежать, а конец войны вовсе не стал для нас днем возвращения домой. Национальный комитет продолжал свое прозябание все лето 1945 года. В июне двум первым его членам, Рейхеру и Вилмсу, разрешили уехать в Германию. Спустя некоторое время за ними последовало большое число эмигрантов-коммунистов и тех, кто, подобно Бехлеру, был готов безоговорочно выполнять то, чего, как казалось, хочет Москва. Потому что на практике оказалось гораздо сложнее определять официальный курс партии на практическое построение послевоенного общества из загадочных намеков и подсказок, как это преподавали в теории в антифашистской школе. То, что вчера считалось официальной партийной линией, сегодня могло стать уклоном и наоборот. В связи с этим официальная точка зрения на федеральную Германию, квоты по стали, восточные границы, разоружение и репарации менялась трижды или даже четырежды. Только те, кто мог, не колеблясь, выражать свое шумное одобрение этим броскам из стороны в сторону, как будто в них и заключалась истина в последней инстанции, которую невозможно оспорить, считались настоящими большевиками.

Такое положение достигло своего пика при обсуждении вопроса о границе по Одеру и Нейсе. И хотя мне по десять раз на дню внушали мысль о том, что именно такой порядок вещей будет олицетворять собой верность принципам интернационализма, национального самоопределения и взаимопонимания между народами, мои эмоции никак не могли примириться с этим, хотя разум успел покориться. Но оставим чувства. Диалектическое мышление – превыше всего. Ведь традиционным для коммунистов принципом является тот, что национальный вопрос должен быть подчинен интересам социальной революции. Для убежденного революционера даже ущемление собственной нации должно быть на втором плане, если того потребуют международная стратегия и тактика.

Если начать с допущения, что Советский Союз как первое и единственное в мире социалистическое государство фактически является ядром революционного движения, что его существование и успехи зависят от этого движения, то, подобно немецким коммунистам, советские должны пожертвовать интересами своего народа в вопросе о немецко-польской границе.

Аннексия Польшей трех немецких провинций, точнее, передача их Польше так называемыми великими государствами, естественно, решила вопрос о борьбе между Востоком и Западом за влияние в Польше в пользу Советского Союза. Поляки в Лондоне думали, что они могут блокировать стремление польских коммунистов стать единственными выразителями вековых стремлений к увеличению польских территорий до реки Одер, превратив эти требования в свои собственные. В этом они сумели заручиться поддержкой англичан, которые тем самым надеялись предотвратить превращение Польши в ориентированную на Москву народную демократию. Но Лондон явно упустил тот пункт, что если Польша примет эти территории, то ей придется следовать политике Москвы. Как сможет Польша отстоять эти территории от претензий реваншистов без поддержки Советского Союза? Сентябрь 1939 года продемонстрировал, чего стоили гарантии Запада даже антисоветской Польше, враждовавшей тогда с Германией.

Для Советского Союза этот подарок Польше имел особенную ценность, поскольку это было средством ослабить глубоко укоренившуюся враждебность Польши к России, которая вспыхнула с новой силой и превратилась в ненависть к Советскому Союзу после объявления о новых границах Польши на востоке. Перетянуть на свою сторону Польшу для Советского Союза означало не только безопасность западных границ, но и гарантировало влияние на всех оккупированных территориях даже после вывода оккупационных войск.

Немецкие коммунисты сегодня оказались в том же положении, что и польские коммунисты в 1939 году, когда Советский Союз участвовал в уничтожении Польши Пилсудского. (Советские войска в сентябре 1919 г. начали продвижение на территорию Польши (точнее, на земли Западной Белоруссии и Западной Украины, оккупированные Польшей Пилсудского в 1919–1920 гг.) только тогда, когда польское правительство бежало в Румынию – 17 сентября, то есть страна была брошена на произвол судьбы. – Ред.) Как в те времена Польше, Германии сегодня приходится сидеть на двух стульях. А Советский Союз снова остается в выигрыше. Коммунисты двух стран могут с определенной долей оправдания умыть руки, свалив с себя ответственность, потому что они всегда боролись против экспансионистских устремлений под предлогом антисоветизма, которые и в том и в другом случае закончились одинаково.

Вся эта коммунистическая конструкция получила ощутимый удар, когда выяснилось, что необходимо переселить из Польши и других стран Восточной Европы более 12 миллионов немцев. Никто из нас даже в самых диких снах не мог и подумать, что Советский Союз окажется виновником такого нарушения прав национальных меньшинств, живших на этих землях веками. И это тогда, когда у него была возможность продемонстрировать миру пример решения проблемы по-новому, как это принято в социалистических странах, и дать урок практического применения принципов интернационализма! Эта не имеющая аналогов высылка миллионов людей должна была подтолкнуть Германию и всю Европу к моральной враждебности против коммунизма и Советского Союза. Но и здесь у московских коммунистов снова было наготове объяснение, которое пусть и не выставляло в выгодном свете Советский Союз, но зато имело под собой реальные основания. Одной из основных причин, почему Советский Союз столь долгое время не был сокрушен в результате борьбе с соседями-капиталистами, было наличие внутри этих стран противоречий и национальных, а также социальных конфликтов, которые невозможно было решить в условиях капитализма. Вся концепция Ленина о возможности победы социализма в одной стране основана на умелом использовании этих противоречий капиталистического мира. После завершения войны и поражения стран оси, в том числе Японии, один из таких конфликтов был устранен. Более того, появилась неоспоримая и мощная тенденция, объединяющая весь капиталистический мир, а именно господство на мировом рынке доллара и доминирующая роль Соединенных Штатов. В то же время на то, чтобы восстановиться после огромных потерь и разрушений, которые причинила Советскому Союзу война, должны были уйти годы. И еще больше времени должно уйти на преодоление все еще значительного преимущества Запада в науке и технике. Поэтому у Советского Союза есть все причины для того, чтобы быть осторожным, строго следить, чтобы Польша и Балканские страны следовали в его политике без вмешательства из-за границы. И это соображение важнее той слабой надежды, что когда-нибудь, после длительной и трудной политической борьбы, к власти в Германии могут прийти коммунисты. Следует учитывать, что все эти аннексии и изгнание немцев сделают коммунизм в Германии очень непопулярным, по крайней мере в первое время. А в долговременной перспективе все эти меры породят на оставшейся немецкой территории конфликт между необходимостью импорта и возможностью экспорта, рост безработицы, дефицит внешней торговли. И все эти противоречия, наверное, невозможно будет разрешить методами буржуазных демократий. Неизбежное обнищание людей подготовит почву для коммунистической агитации, и даже средний класс и крупные капиталисты тогда будут вынуждены искать спасения на восточных рынках и в плановой экономике, что означает ориентацию на Москву.

Конечно, эта стратегия является настолько жестокой и циничной, что не может не вызывать дрожь, но невозможно отрицать ее логичность и дальновидность. Сентиментальные революционеры не должны даже пытаться воплотить свои идеи на практике. Если кто-то верит в советский эксперимент, в коммунизм, он должен иметь достаточно смелости, чтобы признать все эти обстоятельства. Такова суть вещей. Мы должны забыть о собственных мыслях. Единственное, о чем стоит думать, – это формулировка Молотова о том, что три восточные немецкие провинции – это «колыбель Польского государства» (если точнее, «исконные польские земли», а колыбель Польского государства – Малая Польша и ее центр город Краков. – Ред.), которую некогда украли германские агрессоры. А сегодня эти земли всемогущий Советский Союз вернул ее настоящему хозяину. Во всей советской прессе и, естественно, в газете «Свободная Германия» история подается «в нужном свете», для чего там появляются обширные «научные» статьи на целые страницы.

В то время как Ульбрихт, который, несмотря на свою неотесанность, является умным человеком, с самого начала ответил на все вопросы заявлением, сделанным в советской зоне оккупации, о том, что «Гитлер проиграл в азартные игры восточные территории», нам в Национальном комитете приходится принимать шитые самыми черными нитками исторические конструкции, придуманные польскими шовинистами и фанатами панславизма. (К сожалению для немцев, это исторические факты. Вплоть до Эльбы и даже дальше (например, Вендланд) топонимика большей частью славянского происхождения; славяне на этой территории были частью истреблены, частью онемечены в ходе «Дранг нах Остен» начиная с X в. Так что возвращение исконных славянских земель после 1945 г. – всего лишь частичный реванш славянских стран после столетий немецкой экспансии на Восток. – Ред.)

Мы должны верить в то, что политика, грубейшим образом нарушающая принципы национального самоопределения, при ближайшем рассмотрении является примером верности принципам интересов народов. В то же время мы должны защищать эту политику под прикрытием самых оголтелых националистических и расистских лозунгов и аргументов, полностью фальсифицирующих историю. После того как мы с болью приняли первый аргумент, нам сразу же было предписано безоговорочно и фанатично придерживаться и следующих, если мы не желаем, чтобы нас заподозрили в националистских отклонениях и фашизме. Даже некоторые коммунисты, такие как Циппель, Эммендорфер, Шранди и Клемент, принялись с жаром подстрекать других членов комитета протестовать против этих идиотских статей, с тем чтобы самим немедленно доложить об этих протестных настроениях в НКВД. Бывший унтер-офицер люфтваффе Гранди, который теперь, после репатриации в августе

1945 года, стал редактором центрального органа Коммунистической партии Германии, то ли по забывчивости, то ли из соображений циничной мести оставил после своего отъезда блокнот. В нем были аккуратно записаны фамилии товарищей и процитированы их еретические высказывания. В подобной атмосфере исчезли последние остатки солидарности в рядах Национального комитета. Заявление Ульбрихта о том, что репатриированы будут только антифашисты, поскольку фашистов в стране и так достаточно, в середине лета породило то, что мы назвали «борьбой за обратный билет». Теперь все мы слишком хорошо понимали, что тот, кто позволит себе иметь собственное мнение, будет считаться фашистом.

В первые месяцы после моего возвращения из района Нарева я был слишком раздавлен, чтобы проанализировать ту обстановку критиканства, которая воцарилась против меня. Но постепенно я сумел понять, что все нападки были направлены не только на то, чтобы я держал свой язык за зубами и не распространялся о том, что мне пришлось увидеть на фронте собственными глазами. Это были признаки того, что я попал в настоящую немилость. Члены партии говорили, что я являюсь политически ненадежным, что я морально разложился. Я жил в вакууме. За малым исключением мои товарищи по левому крылу комитета, то есть коммунисты, с которыми меня всегда связывали тесные узы, быстро разорвали со мной личные отношения.

Внутренний круг коммунистической прослойки в комитете был представлен триумвиратом в составе Хомана, Винценца Мюллера и Арно фон Ленски. Два генерала посещали зимой 1944 года антифашистскую школу и вернулись в Лунево убежденными коммунистами. Хоффмейстер уже не мог двигаться этим курсом из-за резко пошатнувшегося здоровья. А зимой сердечный приступ навсегда вывел его из борьбы.

Мюллер (генерал-лейтенант вермахта. – Ред.) так быстро нашел себе место среди коммунистов, что удивились даже те, кто на своем примере успел прочувствовать привлекательность этой теории даже для того, кто находится по другую сторону баррикад. В Генеральном штабе сухопутных сил вермахта он считался одним из самых способных военачальников. Внешностью он чем-то напоминал генерала Власова. Он мог быть вежливым, дружелюбным и любезным и в то же время энергичным и решительным. Когда-то этот человек был католиком и ярым монархистом. Будучи адъютантом Шлейхера, он был свидетелем произошедшего 20 июля 1932 года свержения прусского социал-демократического правительства в зоне ответственности третьего военного округа. Помимо Хоффмейстера, он был единственным из генералов-военнопленных, обладавшим опытом политической деятельности. Но это был опыт действия в «партии рейхсвера», который в своих статьях резко осуждал Хоффмейстер, вобравший в себя идеи Макиавелли вместе с чистого вида Realpolitik (реальной политики), столь характерной для сторонников фон Секта. Мюллер и Хоффмейстер прекрасно сознавали, что все успехи «партии рейхсвера» в тени Веймарской республики были неразрывно связаны с военной и политической деятельностью, которая собрала в один лагерь смертельных врагов революции, бывших имперских офицеров и командиров Красной армии в советских школах подготовки военных кадров, на советских военных аэродромах и на заводах по производству оружия в Харькове и Туле. Он признавал, что слабостью той политики было отсутствие идеологической базы и опоры в массах. После последней попытки Шлейхера с помощью созданных в 1919 году, но вскоре распущенных профсоюзов обеспечить «брак по расчету» между военными и социал-демократами этот недостаток в конце концов привел к капитуляции перед демагогией Гитлера.

Поэтому неудивительно, что в свете случившейся катастрофы Мюллер рассматривал возврат к прорусской политике рейхсвера, которую вскоре поможет укрепить массовое коммунистическое движение, как последнюю политическую надежду Германии.

Самым простым и откровенным в этой тройке был Арно фон Ленски. Своим происхождением и карьерой он олицетворяет традиционную прусскую кавалерию. Этот элегантный спортивный мужчина с осанкой рыцаря, на чьей седеющей голове хорошо смотрелась бы треуголка времен Фридриха Великого, перед тем как попасть в плен под Сталинградом, командовал 24-й танковой дивизией. Среди нацистов это соединение пользовалась репутацией «реакционного», так как почти все его офицеры были представителями старинных знатных фамилий (кстати, очень часто – славянского происхождения, из Силезии, Померании (Поморья) и Мекленбург-Померании и других изначально славянских земель Пруссии. – Ред.). Он добровольно вступил в комитет только весной 1944 года. Фон Ленски мог привести множество веских причин своего поступка, искренне и по-мужски объяснив свою позицию. Но среди бывших подчиненных в лагере в Елабуге генерал не нашел понимания.

Возможно, важное влияние на его решение оказали два фактора: мнение бывшего ранее адъютантом от военно-морских сил при Гитлере контр-адмирала Еско фон Путткамера (фамилия также славянского происхождения. – Ред.), а также тонкий психологический расчет русских, которые очень правильно поступили с ним, отделив его от прочих генералов и поселив на несколько недель в роскошном загородном доме вместе с Путткамером. Надежда на национальное возрождение Германии с помощью Советского Союза привела его в наш лагерь. Еще одним мотивом поведения генерала было чувство вины за принадлежность к прослойке, которая считалась военной и общественно-политической элитой, но явно больше не соответствовала этому определению.

Вождем другой группировки в комитете был Мартин Латман, и мы называли их христианскими социалистами. К группе принадлежали Корфес, Штейдле, фон Франкенберг, ван Хоовен и доктор Зиматис. Левес-Лицман тоже считал себя христианским социалистом. Все они при каждом удобном случае любили подчеркивать, что не являются марксистами, и даже называли себя антимарксистами, и тем не менее были верными проводниками линии коммунистов-эмигрантов. Очевидно, Латман полагал, что, провозгласив себя антимарксистом, он будет для русских более ценным кадром. Эта мысль постоянно толкала его на колебания и противоречивые поступки. В общем, для данной группы было характерно отчаянное желание обмануть самих себя. В комитете их обычно называли «старательной резинкой» за то, что в любой политической дискуссии по внутренним или международным вопросам их постоянно уличали в метаниях туда-сюда, которые они совершали под давлением требований коммунистов. К данной группе можно было отнести еще и священников-протестантов, хотя священники были у нас на особом положении, к тому же все четверо были отправлены назад в Германию еще в 1945 году. В то же время священники-католики были единственными в нашем здании, кто даже после многочисленных тактических компромиссов всегда были готовы сказать «нет», если от них требовали чего-то такого, что они считали несовместимым с принципами католического мировоззрения.

Было у нас и несколько человек, которые явно скатывались на позиции социал-демократов. К ним принадлежал капитан Флейшер и его соратники, а также майор Хетц, личность очень противоречивая. Им приходилось быть еще более осторожными, чем коммунистам в подполье, поскольку у нас принадлежность к социал-демократии, то есть к тем, кто выступает «против единства рабочего класса», считалась достойной самого жестокого порицания как ересь, даже если она проявилась только в теоретических изысканиях.

Нам так и не дали знать, почему Национальный комитет не был распущен сразу же после 8 мая 1945 года. Вопрос так и остался без ответа. Но возможно, советская сторона пожелала придержать его в резерве, пока не придет уверенность в том, что западные державы согласятся с формированием немецкого правительства. Неделя за неделей, месяц за месяцем Пик и Вайнерт обещали нам, что нас вот-вот отправят домой, всех, за исключением генералов, немедленная репатриация которых невозможна по внешнеполитическим причинам. Но когда даже Потсдамская конференция, с ожиданием которой все связывали наше положение, закончилась, а с нами все осталось по-прежнему, когда по радио и через газету мы стали общаться с вакуумом (поскольку не имели связи ни с лагерями пленных, ни с Германией), шестеро из нас предприняли последнюю попытку восстановить единство в комитете и выступить единым фронтом перед русскими и эмигрантами, от которых мы намеревались потребовать разъяснений по поводу дальнейшей судьбы. Мы направили Вайнерту письменное требование собрать пленарную сессию, во время которой надеялись выяснить официальные намерения советского правительства по отношению к Национальному комитету. Более того, мы требовали обсуждения предложений и требований, которые планировали направить советским представителям в случае, если комитет продолжит работу.


Предложения по повестке дня были следующими:

А) Получение членами комитета от председателя полной информации о политической обстановке в Германии и намерений советской стороны по отношению к Национальному комитету (при необходимости – пригласить соответствующего эксперта).

Б) Обсуждение политической обстановки в Германии и все еще сохраняющихся возможностей Национального комитета для политической деятельности при сложившихся обстоятельствах.

В) Разработка ясной позиции по программе единого фронта в Германии, а также программам отдельных партий. Разъяснение вопроса о том, могут ли члены комитета вступать в различные партии и открыто заявлять о своей партийной принадлежности.

Г) Разъяснение вопроса о предоставлении свежих рабочих материалов из Германии и лагерей для военнопленных для продолжения политической деятельности. Обсуждение необходимости срочно предоставить членам комитета возможность ознакомиться с жизнью в Советском Союзе (что нам было обещано тысячи раз и что, как планировалось, должно было начаться после окончания войны).

Д) Обсуждение вопроса о составе Национального комитета и принятии новых членов. В этой связи необходимо определить:

1) можно ли вернуть в Лунево тех членов комитета, что были отправлены в лагеря для военнопленных, с тем, чтобы восстановить численность комитета;

2) какие отношения и какие связи все еще существуют между Национальным комитетом и теми его членами, которые отправились в Германию, и как можно укрепить эти связи;

3) возможно ли возобновить работу по подготовке идеологических меморандумов (так, как это делали в комиссии по образованию) с целью подобрать сотрудников в лагерях для военнопленных и гражданском секторе.

По-видимому, сейчас для нас наступило время более активно пересмотреть свои задачи, более вдумчиво подойти к обязанностям по отношению к членам нашего движения, хотя понятно, о чем думает и на что рассчитывает каждый из нас персонально. Предложившие этот пункт считали, что пленарная сессия не будет оспаривать решения советских властей. Прояснения позиции по открытым вопросам, с точки зрения немецкой стороны, несомненно, будут приветствовать и русские, которые с пониманием примут точку зрения Национального комитета или, возможно, законного преемника этой организации.

Подписали: граф Айнзидель, Флейшер, Герлах, Гетц, Кайзер, Штейдле.

Это было последнее средство выслушать ясное недвусмысленное решение: либо распустить комитет с обязательным условием репатриировать всех членов и сотрудничающих с организацией лиц (фамилии которых будут названы в документе, где содержится решение о роспуске комитета), либо точно определить наши права и обязанности как официальных представителей организации или военнопленных в Советском Союзе. Но мы были очень осторожны, формулируя наши намерения. Инициаторам подготовки предложений удалось легко получить подписи Кайзера, как представителя католических священников, и Штейдле, который, несмотря на все свои противоречия, был честным и открытым человеком. Но стоило нам обратиться с просьбой подписать нашу петицию к преподобному господину Шредеру как представителю священников-протестантов, он побледнел буквально как мел. Дрожа и заикаясь, Шредер бросился вон из комнаты и сразу же побежал к Хоману, чтобы спросить у него, что он должен сделать для того, чтобы как можно дальше дистанцироваться от этого документа и от нашей инициативы. Он был напуган уже тем, что мы сочли возможным обратиться к нему за подписью. Через несколько минут после консультации с Хоманом по потревоженному зданию побежал слух о новом «деле Хубера», очередной попытке расколоть ряды комитета, провокационной вылазке шантажистов, которые решили в сложной внешнеполитической ситуации спровоцировать Советский Союз. В результате мы оказались в очень сложном положении. Если русские решат ухватиться за это косвенное обвинение, то нам следует быть готовыми ко всему. Нам повезло в том, что мы обратились к Шредеру всего за один день до очередной сессии Национального комитета, где у нас была возможность, имея на руках подготовленный документ, предъявить его Вайнерту и выразить протест против подобных инсинуаций, прежде чем сам Вайнерт или прикрепленный к нам офицер политуправления получил бы из Москвы инструкции о дальнейших действиях. И Вайнерту не оставалось ничего другого, как одобрить наши предложения как «так долго ожидаемую демократическую инициативу, проявленную членами комитета» и утвердить созыв пленарной сессии. Правда, саму сессию в дальнейшем постоянно откладывали на следующую неделю.

Наконец в начале ноября в здании комитета неожиданно появился Вайнерт, который направился ко мне, протягивая руки:

– Генрих, через три дня вы будете дома. Завтра Национальный комитет будет распущен.

Этого грубого намека было достаточно для того, чтобы задавить в зародыше любые попытки обсудить условия роспуска комитета. Надежда через три дня оказаться дома, если в словах Вайнерта была хоть толика правды, отбивала у большинства из нас всю смелость таким несвоевременным проявлением оппозиционных настроений подвергнуть риску возможное время возвращения на родину. В результате решение о роспуске Национального комитета было принято единогласно, а все его члены и сотрудничавшие лица были направлены в лагеря для военнопленных. Но мы и на самом деле были пленниками, добровольно и безоговорочно отдав себя в руки русских.

Мы шестеро могли лишь криво усмехнуться, увидев, как Вайнерт поставил на голосование вопрос о роспуске комитета, сославшись на подготовленные нами предложения.


Ночь за ночью сотрудников комитета и тех, кто вместе с нами работал, поднимали с постели сотрудники НКВД и, если мы фигурировали в списке избранных, тщательно осматривали, проверяя нашу готовность к репатриации. Даже такие, как Хоман, который летом раздраженно заметил Ульбрихту, что потребует высокой платы за дальнейшее политическое сотрудничество, когда окажется в советской зоне оккупации, становились все более нервными.

Напряжение достигло высшей точки, когда однажды меня вызвали к комиссару Савельеву, которого из-за хромоты прозвали Дубовая Нога. Это был один из специалистов НКВД по работе с офицерами – выходцами из консервативной знати и близких к армии слоев общества. За последние годы он сумел склонить многих из них к тому, что они стали проповедовать ориентацию Германии на Восток. Савельев принял меня в присутствии Левес-Лицмана, майора фон Франкенберга и Еско фон Путткамера.

– Итак, вы очень разочарованы, господин фон Айнзидель? – спросил он, медленно, тщательно взвешивая каждое слово, но не глядя на меня.

Я не стал этого отрицать.

– Некоторые наши поезда идут и на восток, господин фон Айнзидель! – Пристальный взгляд его круглых глаз под густыми ресницами медленно уперся в меня, губы тронула улыбка.

Я посмотрел на Путткамера, который с выражением лица как у игрока в покер смотрел на Савельева. Франкенберг покраснел, а потом стал белым, как стена. Левес-Лицман едва скрывал свое удовольствие от дискомфорта, который я испытывал. Что касается меня, то меня буквально парализовал ужас. Никто из членов комитета не подвергался прежде таким неприкрытым угрозам в присутствии свидетелей, по крайней мере, я не помнил таких случаев. Я с трудом сохранял самообладание.

– Я никогда не сомневался в этом, господин Савельев, – ответил я самым беззаботным тоном, на который был способен.

– Отлично, – ответил Савельев и вышел из комнаты.

– Что ж, все ясно, – взволнованно воскликнул Франкенберг, – я всегда предупреждал вас, Айнзидель, что однажды вы договоритесь до того, что вам оторвут голову. С этими своими предложениями вы будто бросились в кипяток.

После этого и он покинул помещение. Франкенберг у нас отвечал за службу новостей. Самым большим удовольствием для него было носиться из комнаты в комнату, проверяя эффект, который оказывали на окружающих новости из его уст, будь то настоящая сенсация или простая ссора между двумя обитателями здания.

Левес-Лицман неожиданно для меня попытался подбодрить мой дух.

– Все это ничего не значит, он хотел всего лишь напугать вас. На самом деле он ничего такого не имел в виду.

– Вам лучше знать, что он имел в виду, – ответил я, вложив в свои слова двойной смысл.

Сосед Левес-Лицмана по комнате Путткамер, единственный человек в нашем здании, с которым я позволял себе говорить откровенно, как-то еще давно рассказал мне о ночных беседах Левес-Лицмана с сотрудниками НКВД.

Вынесенное мне публичное предупреждение не прошло даром. После этого все в комитете успокоилось. Каждый старался, по возможности, избегать споров о политике, разговоров о судьбе военнопленных. Мы играли в бридж, учили русский язык или просто прогуливались сквозь снежные заносы по берегу замерзшей Клязьмы.

В Германию отправилась последняя партия репатриантов. В ней были священники-протестанты – епископ Круммахер, Шредер и Зонихсен, а еще Левес-Лицман и, ко всеобщему удивлению, двое из подписавших нашу петицию – отец Кайзер и полковник Штейдле.

Нас лишили радио, последнего, помимо газеты «Известия», средства связи с внешним миром. Газеты, которые прежде мы время от времени получали из советской зоны оккупации, тоже перестали поступать. Национальный комитет умер навсегда.

25 мая 1946 г.

Сегодня утром нам неожиданно объявили, что здание Национального комитета закрывается. Правительство Советского Союза отменило законы военного времени, и этот дом, в котором мы живем, должен быть возвращен профсоюзу в качестве санатория, как это было до войны.

Обитателей здания поделили на две группы. Тщетно мы пытались понять, на каких принципах основано это деление, но так и не смогли обнаружить, были ли критериями отбора доверие и доброе отношение или, наоборот, подозрения со стороны НКВД. Меня включили в группу, куда, помимо генералов Зейдлица, Корфеса и Ленски, входят Хоман, Штосслейн, Франкенберг, Флейшер, Путткамер, адъютант Паулюса полковник Адам и еще несколько офицеров. Местом, куда нас отправляют, стал лагерь для генералов № 48, в 240 километрах к северо-востоку от Москвы, близ Иванова. У здания появились два грузовика, куда нас погрузили, как селедку.

– Спасители Германии могут отчаливать, – прокомментировал я это на ухо Путткамеру.

Вечные оптимисты под предводительством Хомана даже при таких обстоятельствах попытались оставить послание благодарности советским властям за то, что «те благородно и совершенно бесплатно предоставили в наше распоряжение здание, чтобы отсюда мы могли бы вести борьбу за освобождение своего народа». Но даже они, в конце концов, замолчали и попытались сделать хорошую мину при плохой игре.

И только один из нас потерял самообладание: несостоявшийся отец нации генерал Вальтер фон Зейдлиц. Когда улыбчивый русский комендант здания, который уж никак не был виновен в том, что с нами происходило, подошел к нам с традиционным русским вопросом «Как дела?», Зейдлиц сначала просипел: «Очень…», а потом кричал все громче и громче, пока, наконец, его голос не сорвался: «Очень, очень, очень хорошо… хорошо».

Глава 10 Призрак Сталинграда

26 мая 1946 г.

Вчерашний взрыв гнева фон Зейдлица был вызван не только унижением генералов и всех нас. За день до нашего отъезда генерала Винценца Мюллера, люто ненавидимого Зейдлицем, на машине генерала Петрова отвезли на виллу в Москве, где в почти роскошных условиях содержались фельдмаршал Паулюс и генерал Бушенхаген, вернувшиеся с Нюрнбергского процесса, где выступали свидетелями. Получилось так, что великий соперник Зейдлица Паулюс, которого он всегда хотел превзойти, живет в особняке и посещает московские театры, кино и музеи, а его, Зейдлица, везут в жалком грузовике обратно на то же место, откуда его когда-то забрал элегантный «бьюик». Здесь было от чего потерять самообладание.

Путь Паулюса, конечно, сложился совсем по-другому. Прошло около двух лет с тех пор, как фельдмаршал впервые приехал в Лунево. В тот день, 22 августа, Зейдлиц полагал, что находится на пороге своего триумфа. Только прошлым летом Паулюса, наконец, забрали из небольшого деревенского домика, где он проживал в компании нескольких генералов и полковников, и перевезли сюда. Сначала его встретили очень неприязненно. Почти все обитатели здания комитета были бывшими «сталинградцами» и питали по отношению к фельдмаршалу чувство острой обиды. Они обвиняли его в первую очередь в том, что он недостаточно энергично боролся против Гитлера, а во-вторых, в том, что он недостаточно умело организовал оборону окруженной группировки. Наконец, фельдмаршала упрекали в том, что он не взял на себя ответственность за капитуляцию и в то же время не стал продолжать бои в окружении.

Паулюс производил впечатление разбитого человека, усталого и отрешенного, лицо постоянно дергалось от нервного тика. Он сторонился любых дискуссий и находил развлечение лишь в своих любимых занятиях – рисовании, резьбе по дереву и игре в карты с земляками из Гессена.

Было просто невозможно не поддаться обаянию этого культурного и образованного человека, который всем своим видом, жестами и поведением больше напоминал школьного учителя, нежели солдата. К его мнению и суждениям прислушивались, их обсуждали на каждом углу. Генералы, которые знали Паулюса раньше, говорили, что из-за осторожности в выражении собственного мнения и при принятии решений он получил прозвище Лорд. От сталинградского окружения Паулюса мы узнали, что он сам попал под сильное влияние своего энергичного, но беспринципного начальника штаба генерала Шмидта – «лжеца Артура», как его прозвали в вермахте, который позже, впрочем, это влияние утратил. Создавалось впечатление, что в любом случае сын мелкого служащего из Гессена не был таким же генералом, как Рейхенау (Рейхенау был фельдмаршалом с 1940 г. – Ред.) или фельдмаршал фон Рихтгофен (фельдмаршал с 1943 г. – Ред.), необузданный темперамент, амбиции и безрассудство которых вселяли такой страх перед ними у подчиненных. Паулюс не был и человеком, пожертвовавшим своей армией из слепого подчинения приказу. Он казался подавленным вихрем событий под Сталинградом, потому что острым умом осознавал полноту ответственности, возложенную на него судьбой. И он оказался просто слишком слаб, чтобы ее вынести. Он не сумел своим умом осознать необходимость прорываться из окружения вопреки приказу Гитлера. Ведь, находясь на должности командующего армией, он не считал себя вправе рассматривать такие варианты развития событий, когда с военной точки зрения единственным средством стабилизации фронта могло оказаться принесение в жертву 6-й армии. Кроме того, он не хотел давать кому бы то ни было шанс обвинить себя в том, что, не выполнив приказа, он стал виновником поражения в русской кампании. Как он сам заявлял, Паулюс не мог судить и о том, могла ли преждевременная капитуляция под Сталинградом расстроить важные политические планы, такие как возможное вступление в войну на стороне Германии против Советского Союза Турции и Японии. Паулюс никогда не рассказывал, как далеко он заходил в доведении своего мнения о непригодности позиций армии для обороны, обсуждая этот вопрос с высшим руководством, командованием группой армий, Генеральным штабом, во время совещаний у Гитлера, как эти люди, напротив, пытались силой своего авторитета убедить Гитлера в обратном, обещали подкрепления и отдавали приказы удерживать позиции.

Армия отвергла предложение советской стороны о капитуляции, что было записано в ежедневном приказе по армии примерно так:

«Все мы знаем, что нам грозит, если армия прекратит сопротивление. Большинство из нас ждет смерть – либо от пули, либо от голода и холода, либо страдание и бесчестье плена. Для нас остался только один путь: бороться до последнего патрона».

Этот приказ по армии стал причиной жесточайшей критики в адрес Паулюса со стороны членов Национального комитета. Они обвиняли его в том, что сам он избежал указанной в последнем пункте участи, предоставив право своим солдатам сложить оружие только после того, как вражеские пули, холод и голод успели выкосить сотни тысяч, а оставшиеся лишились последней воли к сопротивлению перед выпавшими им в плену лишениями. Паулюс защищал свою позицию, заявив, что ничего не знал о том приказе. Многие считали вероятным, что «лживый Артур» подготовил его за спиной командующего. Предпочли ли Паулюс и остальные генералы ускользнуть от смерти на поле боя, из трусости решив, что судьба капитана тонущего корабля не для них? Неоспоримая храбрость, которую каждый из них лично, как и весь офицерский корпус в целом, продемонстрировал на двух войнах, свидетельствует против этого предположения. Возможно, их позицию можно охарактеризовать словами одного из «сталинградских» генералов в последние дни окружения: «Я отказываюсь пустить себе пулю в голову ради этого мерзавца Гитлера». Это заявление противоречит мнениям тех 300 тысяч, которые пожертвовали жизнями именно ради этого мерзавца. А может быть, генералы просто не знали настоящей цены своему фюреру до того, пока он просто предал их и их армию.

В разговоре, который состоялся летом 1945 года, Паулюса критиковали и за то, что он принял решение сдаться, вопреки воле Гитлера и собственному приказу. Это было бы оправданным, если бы он принял решение в дальнейшем бросить весь свой авторитет на чашу борьбы против Гитлера.

– Было не просто совпадением то, что фельдмаршал фон Вицлебен и его товарищи были удавлены на виселицах гитлеровских палачей именно в тот день, когда вы впервые открыто выступили против Гитлера, – заявил ему молодой офицер. – Если бы вы принимали участие в деятельности Национального комитета еще в прошлом году, возможно, вы помогли бы участникам событий 20 июля победить.

Паулюс отказался это признать. Он ответил, что не действовал ни слишком поздно, ни слишком рано. Даже если теперь была причина сомневаться в том, что какое-либо его действие могло бы повлиять на развитие событий, то все это было бы слишком большим преувеличением. Тем самым он нашел себе оправдание за свои колебания в изысканных дипломатических комплиментах, которые высказали в его адрес Пик и Вайнерт во время августовских дней 1944 года, когда они попытались перетянуть его на свою сторону. Сильнейшая нервная судорога выдала то волнение, которое он испытывал, когда ссылался на пустые комплименты от людей, с которыми он так долго отказывался даже сидеть за одним столом.

Через несколько недель после прибытия Паулюса в Лунево коммунисты и русские совершили еще несколько настойчивых попыток привлечь его на свою сторону, прибегнув к посредничеству Хомана и Винценца Мюллера. Эти двое явно не уступали Паулюсу в интеллекте, но превосходили его в волевых качествах. В конце концов им удалось убедить фельдмаршала открыть все то, что ему было известно о подготовке кампании в России, в которой он, будучи генерал-квартирмейстером, принимал самое активное участие. Это был самый болезненный удар по авторитету Гитлера, который сумел нанести Паулюс, так как до этого времени многие в Германии продолжали верить утверждениям о превентивной войне против Советского Союза.

Теперь, когда было слишком поздно, он, правда, под значительным давлением изложил в письменном виде все, что знал. Эта работа, как вскоре всем нам пришлось узнать, была проделана в рамках подготовки обвинения, а также выступления самого Паулюса в качестве свидетеля на Нюрнбергском судебном процессе. В течение зимы главный обвинитель с советской стороны генерал Руденко приезжал в здание комитета, чтобы осведомиться о том, как продвигается работа. Сюда же привезли и генерала Бушенхагена. Именно благодаря его свидетельствам судебный процесс над военными преступниками в Финляндии совершил сенсационный поворот, обрушив обвинения на бывших финских товарищей генерала. Позже Бушенхаген также выступал в качестве свидетеля на суде в Нюрнберге. Участник Олимпийских игр, спортсмен-конник фон Вангенхейм, попавший в плен будучи офицером штаба одной из дивизий группы армий «Центр», тоже выступал на том процессе. Поскольку ему довелось служить помощником военного атташе в Анкаре, русские на сотнях допросов, то с помощью шоколада и сигарет, то угрозами и обещаниями, пытались добиться от него показаний на фон Папена (немецкого посла в Анкаре в 1939–1944 гг., а до этого в 1932 г. (в течение нескольких месяцев) рейхсканцлера Германии, в 1933–1934 гг. вице-канцлера в правительстве Гитлера. – Ред.). Однако, судя по результатам процесса, эти попытки не увенчались успехом.

Однажды, когда Винценц Мюллер «обрабатывал» Паулюса, я случайно оказался рядом со зданием комитета, скрытым в снегу и деревьях. В тот день я пытался отчистить снегом свой мундир. Вдруг из одной из дверей, ведущих в кабинеты русских, вышел Мюллер. Подобно волку, он стал озираться вправо и влево, но меня не заметил. Потом он быстро через другую дверь скользнул обратно в дом. Мне было непонятно поведение генерала. При двадцатиградусном морозе никто не станет без верхней одежды покидать свое жилье только для того, чтобы сразу же вернуться туда через другую дверь. К тому же он мог бы попасть к себе домой прямо от русских, не выходя наружу за дверь. Совершенно случайно я упомянул этот случай в разговоре со своим товарищем, и его разъяснения очень меня позабавили.

– Очевидно, Мюллер сошел с ума, – предположил я, но мой собеседник тут же вразумил меня.

– Ты что, ослеп? – удивленно воскликнул он. – С тех пор как он начал работать с Паулюсом, Мюллер уже несколько дней как перестал с нами есть.

– И что это значит?

– Когда он стал работать с Паулюсом, ему сразу же начали выдавать особый паек. Поэтому Мюллер тут же разлюбил капусту и кашу. Он сам рассказал нам, как попытался отказаться, но русские уговорили его: «Ешьте, генерал, не обижайте нас. Вы решаете большую политическую задачу». Поэтому конечно же он не хочет, чтобы его слишком часто видели выходящим из кабинетов русских.

Пусть Мюллера и наградили бутербродами с икрой, он был не единственным человеком, которого можно обвинить в оказании давления на Паулюса, что часто доводило фельдмаршала до слез. Все это было частью системы. Русские не отказывались от метода совращения людей даже в тех случаях, когда можно было обойтись без этого. Невозможно понять, зачем им это было нужно. Они должны были знать, что если собираются отправить кого-то из нас домой, то эта связь между обвинениями в Нюрнберге и бутербродами с икрой непременно откроется. Но их, очевидно, все это ничуть не волновало. Похоже, все они действительно были убеждены в том, что «идеологической надстройкой» управляет «материальный базис».

Теперь, после того как я рассказал об этом, мне следует поделиться и своим собственным опытом в данной области. Когда я лежал в обледенелых больничных бараках госпиталя в Красногорске, отощавший до состояния скелета, дошедший до крайней степени изнурения приступами лихорадки, однажды в палате появился советский офицер, который принес мне немного хлеба со свиным жиром. Он сказал, что сумел добыть это для меня в Москве по просьбе главного врача-женщины. Он приезжал несколько раз, и его дары, которые в нормальных условиях могли бы показаться до смешного скромными, безусловно, помогли мне справиться с болезнью и вылечиться. Я был бесконечно благодарен женщине-док-тору. И только через несколько недель, когда я узнал, что офицер, привозивший мне еду, был комиссаром по фамилии Штерн, я стал сомневаться в том, что его помощь мне была в самом деле бескорыстной.

Что-то похожее произошло со мной и в антифашистской школе. Нам с Бехлером пообещали, что после окончания курса нас отвезут в Москву, где в течение нескольких дней дадут возможность ознакомиться с городом. Это обещание, как и другие обещания дать возможность посмотреть на жизнь в Советском Союзе вне пределов лагеря, так и не было выполнено. Вместо этого меня несколько дней подвергали допросам о моей службе в качестве пилота-истребителя. Когда я стал протестовать и требовать, чтобы меня немедленно вернули в Лунево, меня сразу же попытались задобрить, предлагая вино и еду. И только после того, как я пожаловался руководителю школы, НКВД наконец оставил меня в покое.

Ни для кого не секрет, что на допросах сотрудники НКВД всегда стараются развязать языки с помощи еды и сигарет, способ, который с учетом голода, царившего в лагерях, часто приносил плоды. Только те, кто месяцами находился на пороге голодной смерти, могут судить о том, насколько при определенных обстоятельствах более эффективное воздействие оказывает на узника тарелка супа, чем все угрозы пыток, когда между этой тарелкой и голодным человеком находится требование предать своих и начать доносить на них.

Деморализующее воздействие голода, а также методы морального разложения, использовавшиеся политработниками и коммунистами-эмигрантами в лагерях военнопленных, привилегированное положение сотрудников Национального комитета, работающих в нашем здании, сделало создание комитета задачей, выполнения которой требовал элементарный инстинкт выживания. Иногда очень сложно судить, повлиял ли этот фактор на те или иные наши действия, а если повлиял, то насколько глубоко, даже если ты примкнул к антифашистам тогда, когда еще не стоял вопрос о том, как извлечь из этого выгоду.

В свете происходившего меня, как и всех тех, кто принадлежал к нашей группе, постоянно одолевали какие-то неясные плохие предчувствия. Поскольку шла война, можно было смотреть на все это как на неизбежное зло, а рассуждения о дальнейшем развитии ситуации можно было отложить на потом, и поэтому было довольно просто оправдать себя. Но случай с Мюллером вновь пробудил во мне ощущение чего-то дурного. Я чувствовал себя так, будто испачкался и мне срочно необходимо принять ванну, чтобы отмыть все то, во что все мы попали, выбраться из сумрака, избавиться от чувства отвращения, которое я стал ощущать по отношению к себе и к окружающим.

Через несколько недель после Рождества Паулюса и Бушенхагена увезли. Вскоре в «Известиях» появилась статья об их выступлении в качестве свидетелей. «Призрак Сталинграда вошел в зал и стал свидетельствовать против нацистских преступников», – писал пылкий русский репортер.

Глава 11 Возвращение домой

23 апреля 1947 г.

Почти невозможно поверить: я еду в Германию. На Белорусском вокзале в Москве я жду поезда на Брест. Может быть, через три дня я уже буду в Берлине. Я с трудом осознаю это.

Прошел год с тех пор, как мы прибыли в генеральский лагерь № 48. Это была сенсация для двухсот немецких, сорока венгерских, четырех румынских и двух итальянских генералов, проживавших там. Они с усмешкой наблюдали за тем, как мы устраивались в лагере. За небольшим исключением, все эти люди тщательно избегали идти с нами на любой контакт. Более того, большинство из тех, кто после 20 июля подписывал различные прокламации, подготовленные комитетом, теперь отрекались от своего поведения, прошли через «суды чести» и слезно просили восстановить свой прежний статус у большой группы генералов, попавших в плен в мае 1945 года. Всех этих людей объединяла почти патологическая ненависть к союзникам, в особенности к Советскому Союзу. Ордена и знаки различия, отобранные у них по решению Контрольного совета союзников (верховная власть в Германии на период выполнения ею основных требований безоговорочной капитуляции осуществлялась четырьмя главнокомандующими вооруженными силами союзников – СССР, США, Англии и Франции. Эти четыре главнокомандующих составляли Контрольный совет. Прекратил работу (из-за ее срыва представителями США, Англии и Франции) 20 марта 1948 г. – Ред.), казалось, были намертво вырезаны на их палках для прогулок, портсигарах и пепельницах. Постоянными темами разговоров были весь прошлый военный опыт, от линии фронта до ресторана «Максим» и варьете «Фоли-Бержер», сплетни, услышанные в офицерских клубах за последние десятилетия. Дела в Третьем рейхе шли бы прекрасно, если бы только Гитлер знал, как вести войну, – таким был общий лейтмотив мыслей генералов.

Они не хотели понимать, что причиной нашего поражения был не Гитлер, а их слепое подчинение приказам. Это они довели до того, что рейхсканцелярия лежит в развалинах, Германия пришла к катастрофе, а враг, которого они так же недооценивали, как ненавидели, стоит на берегах Эльбы.

Ссоры, угрозы, оскорбления в адрес нас, «предателей», сопровождали нас каждый день. Только после того, как мы пожаловались русскому коменданту лагеря, они перестали изводить нас.

Среди генералов было множество шпионов НКВД, в основном из числа тех, кому было чего опасаться от русского военного суда. Таких людей легко было запугать. Еще зимой 1945/46 года группа из тридцати немецких генералов была приговорена к смерти; всех их казнили. В большинстве случаев это были командиры соединений, развернутых в тыловых областях, где проводились операции против партизан, а местное население подвергалось репрессиям и забиралось для отправки на работы. Советская сторона вела расследование таких случаев с неутомимой настойчивостью и тщательностью.

Под давлением генералов нам, членам комитета, пришлось вновь сплотить свои ряды, хотя бы внешне. Мы не могли и не хотели здесь, перед лицом людей, которые нас смертельно ненавидели, демонстрировать наши разногласия между собой или с русскими. Нашими основными занятиями стали изучение языка, работа в саду, игра в волейбол и бридж.

Кроме неуверенности в собственной судьбе, нас больше всего угнетала неизвестность того, что стало с нашими семьями. Мы были чуть ли не единственными в лагере, кто до сих пор не получал писем, и постепенно в каждом из нас крепло убеждение, что наши близкие были уничтожены за то, что состояли с нами в родстве. Первая почта, которая развеяла наши опасения, пришла только осенью 1946 года.

Небольшая группа в наших рядах постоянно пыталась убедить остальных членов Национального комитета направить русским настойчивое требование, наконец, окончательно определить нашу судьбу. Но страх, что русские превратно воспримут такую просьбу, а также постоянные обещания скорой репатриации заставили всех нас отказаться от подобных попыток. В январе 1947 года я наконец набрался смелости и, не обращая внимания на многозначительные предостережения товарищей, написал письмо в адрес русских властей, в котором просил, чтобы меня либо освободили, либо отправили в обычный лагерь. Свою просьбу я подкрепил заявлением, которое Вайнерт сделал в сентябре 1945 года. Тогда он сказал, что наше возвращение домой и участие в политическом возрождении Германии зависит от того, насколько советские власти уверены в демократических убеждениях каждого из нас.

Я потребовал разъяснить, почему через пятнадцать месяцев после этого заявления, несмотря на все обещания, нас до сих пор держат в лагере. Конечно, я не особенно надеялся на то, что мое письмо возымеет действие. Но я верил, что такой письменный протест, по крайней мере, дойдет до руководства Комиссии по делам военнопленных, а мне хотелось, чтобы эти господа знали, что мы не хотим далее злоупотреблять их гостеприимством. Простым ожиданием мы никак не могли ускорить свое возвращение домой.

Советская администрация лагеря отреагировала так, что казалось, подтвердились самые худшие опасения и предупреждения моих друзей. Когда советский офицер-политработник делал свой обычный обход территории лагеря и заговаривал с нами, он буквально сверлил меня взглядом. Но мне было все равно. Этот офицер был всего лишь маленьким человеком, и его обязанностью было всего лишь доложить вышестоящему начальнику, что все спокойно и все обитатели лагеря довольны. Поэтому он воспринял мое письмо как личное оскорбление. Но я был убежден, что из-за инертности советской системы, для того чтобы добиться хоть какого-то результата, нужно было пошире раскрыть рот. Для себя я решил, что если не получу ответа на свое послание, то с 1 июля начну голодовку. В свое время такой шаг не только вызволил генерала Хоффмейстера из Лубянской тюрьмы, но и помог многим младшим офицерам, которых после одного-двух допросов, бывало, забывали в камерах.

Весной в Москве произошла встреча министров иностранных дел. Их речи, полные взаимных упреков, занимали целые полосы советских газет. В пространных радиорепортажах советские дикторы издевались над тщетными попытками представителей Запада пересмотреть соглашения, заключенные в Ялте и Потсдаме. Однажды в лагерном громкоговорителе прозвучало имя Зейдлица: это зачитывалась речь Бевина, где тот упрекал Советский Союз за создание так называемой «армии Зейдлица».

Сам Зейдлиц по-русски не понимал. Взволнованный, он зашел в комнату к тем, кто знал язык, чтобы спросить, о чем идет речь.

– Ваша армия должна быть расформирована, – объяснили мы ему, смеясь.

Лишенный еще одной очередной надежды, генерал отправился спать в специально построенный для него русскими, опасавшимися покушения на жизнь Зейдлица со стороны других генералов, домик[14].

Фельдмаршал Паулюс оставался пленником в Советском Союзе. Иногда ему разрешалось получать и отправлять письма. Один из вернувшихся в 1950 году из России военнопленных заявил, что недавно видел Паулюса в советской военной форме. По его сведениям, Паулюс регулярно проводит занятия по тактике в военной академии в Москве. (Паулюса долго не выпускали из СССР, где он жил на комфортабельной даче, где его лечили. Осенью 1953 г. все же уехал в Берлин. Ему были предоставлены охраняемая вилла в Дрездене, машина, адъютант и т. д. Паулюс читал лекции о военном искусстве военным ГДР, выступал с докладами о Сталинградской битве. Скончался 1 февраля 1957 г., накануне 14-й годовщины гибели его армии под Сталинградом, в возрасте 66 лет. – Ред.)


Вчера в лагере неожиданно появился дежурный советский офицер, который приказал:

– Айнзиделю – быстро, в течение получаса, собраться со всеми вещами для перевозки!

Ждал ли меня поезд на восток? Как знать! Были возможны любые варианты, от Сибири до Германии.

В комендатуре начальник лагеря сообщил мне, что через четыре дня я буду в Германии.

– Кое-кто обещал мне это еще два года назад! – ответил я.

Он дал мне «честное слово офицера». Но я все еще сохранял скептическое отношение к этому. И только когда я действительно оказался на Белорусском вокзале, откуда поезда отправлялись на запад, я начал надеяться, что подземелья Лубянской тюрьмы мне все же не грозят. Могло ли все это быть правдой?

Я попросил кого-то купить мне на вокзале «Правду». Я действительно поверил, что в моей судьбе произошел

преступлениях. Однако в 1955 г. был освобожден после визита в Москву канцлера ФРГ Аденауэра и вернулся в Западную Германию (ФРГ), где воссоединился с семьей. Последние годы жил в уединении, большинство старых друзей игнорировали его, считая предателем. Умер в 1976 г. в Бремене в возрасте 87 лет. – Ред.) неожиданный новый поворот. В одной из статей в «Правде» высмеивались слухи об «армии Зейдлица» и о новом «комитете по военному возрождению Германии», который должен вскоре собраться на учредительный митинг в Москве под председательством фельдмаршала Паулюса. Политическим советником фельдмаршала почему-то называли меня. Я понял, что самым эффективным способом опровержения таких слухов было освободить одно из упоминаемых в них лиц, пусть даже наименее значимое.

Когда я сложил газету, русский офицер, сидевший в зале ожидания рядом, обратился ко мне. Он попросил нитку и иголку. Под моим удивленным взглядом он снял китель и, присев на чемодан и оставшись в цветной рубашке без рукавов, пришил к воротничку мундира свежий белый подворотничок.

Увидев, что я смотрю на него, офицер улыбнулся.

– В Германии живут очень цивилизованные люди. Если ты не носишь свежий подворотничок, они над тобой смеются, – сказал он на ломаном немецком языке.

Все русские вокруг меня были возвращающимися в свои части отпускниками. На их лицах читалась радость от возвращения в Германию. Они испытывали по этому поводу неподдельный энтузиазм. И причиной были не только чистота и порядок, рестораны, театры и магазины, которые конечно же тоже манили их. Больше всего всех поражало немецкое усердие в работе, независимость и инициатива.

– Немцы – хорошие работники! – заявил «портной». Он занимал должность начальника телефонной станции где-то в Тюрингии. – Немцу достаточно сказать один раз, и он хорошо выполнит свою работу. Если скажешь дважды, он рассердится, подумает, что ты ему не доверяешь.

– А где лучше, здесь или там? – спросил я с любопытством.

Все русские возмутились:

– Конечно в Германии.

Такое изменение в отношении было просто удивительным. Во время войны вряд ли можно было найти хотя бы одного русского, который сказал бы что-то хорошее о Германии. И теперь вдруг эта неожиданная перемена. И это несмотря на все антинемецкие тенденции, которые все еще доминируют в советской пропаганде. Неужели сквозь них все же пробивается что-то похожее на понимание, пусть и снизу? Неужели «простой советский человек» наконец понял, что ему все еще предстоит многому научиться от нас в частности и от всех западных стран в целом? Те, кого я здесь встретил, несомненно, полностью излечились от невыносимого самолюбования и хвастовства, что были так характерны сразу после войны. (Автор не понял, что это было ощущение победы. – Ред.) С такими русскими, как эти, можно было бы вместе работать.

1 мая 1947 г.

Транзитный лагерь в Бресте. Над Белоруссией встает серый облачный рассвет. Над городом дует холодный влажный ветер. В лагере он сдувает запахи отходов, бараков, полных мертвых тел, и объедков с кухни; подхватывает пленных, когда они перебегают через лагерную площадь в своих оборванных, изношенных мундирах. Лишь несколько дрожащих фигур ютятся в углу кухонных бараков и голодными глазами гипнотизируют вход и контейнеры для пищи в кухонном помещении.

– Откройте, вы, бездельники! – кричит один из них поварам, растянувшимся на теплой печи, обложенной плиткой, и лениво покуривавшим утренние сигареты.

– Голодное стадо, – недовольно ворчат повара, сплевывая в окно табачные крошки.

– Вы, проклятые… – плаксиво тянут из-за двери другие, те, что выучили специально для этого несколько русских слов. – Посмотрите на этих растянувшихся жирных свиней.

– Успокойтесь, приятели! Сегодня никто не станет есть за вас ваш крапивный суп, даже в честь 1 Мая!

Высокий мужчина со светлыми волосами, тонкими губами и внимательными насмешливыми глазами призывает своих товарищей встать в организованную очередь. Его зубы выбили в концлагере, а шрам на лбу остался на память от часового у здания Vorwarts. Он был спартаковцем, членом коммунистической партии, агентом Коминтерна и офицером Красной армии, приговоренным в лагере Заксенхаузен к смерти. Он дезертировал из штрафного батальона № 999 в Красную армию, прошел Лубянскую тюрьму, антифашистскую школу и был лидером актива в трудовом лагере. Сейчас этот человек вместе с товарищами дожидается поезда, который должен забрать их в Германию по запросу от партии общественного единства. Это привилегированная группа из 250 человек, заслуженные коммунисты, члены независимой социалистической группы, родственники жертв фашизма и дети социал-демократов, участвовавшие в слиянии двух рабочих партий Восточной зоны. На том же поезде должен был отправиться и я.

Пленные прибывали со всех концов Советского Союза: из Мурманска, Грузии, Бессарабии, Донецкого бассейна, Караганды, Северного Урала, Минска, Асбеста на Среднем Урале, Омска, Калининграда.

Один рассказ о том, как их доставляли в Брест, может послужить темой для написания романа. Группе из трех человек приходилось сидеть на буферах вагона поезда и проехать таким образом примерно 3 тысячи километров только потому, что проводникам в поезде вздумалось заработать на их законных местах. Одного из них, бывшего социалиста, которому было уже почти шестьдесят лет и который перенес серьезное заболевание сердца, еще отбывая наказание в концлагере, товарищам пришлось привязать к вагону, чтобы он не упал вниз от слабости. Покачивая головой, старый коммунист рассказывал, как русские в его поезде начали ругаться, застрелили одного из попутчиков и выбросили труп из поезда на ходу. Никто из их соседей, среди которых было несколько офицеров, не обратил на это внимания. Некоторые другие в течение всех трех недель поездки питались одним черствым хлебом и водой, потому что охранники продали их продуктовые пайки. Поскольку они уже успели наголодаться в лагере, сюда эти люди прибыли еще более истощенными, чем даже я во время своей поездки в Оранки в сентябре 1942 года. Воровство в поездах было настолько распространено, что кому-то одному в каждой группе приходилось постоянно бодрствовать, чтобы предотвратить кражи из карманов товарищей.

Но это было ничто по сравнению с тем, что рассказывали о лагерях – бесконечные душераздирающие истории о голоде, злоупотреблениях, терроре, эксплуатации до последнего вздоха. Четыреста граммов непропеченного хлеба, пол-литра водянистого супа и такой же водянистой каши – вот чем в лучшем случае кормили узников. (Уже отмечалось ранее, что помимо перечисленного в ежедневный рацион немецкого военнопленного входили: 20 г муки второго сорта, 100 г рыбы, 20 г растительного масла, 500 г картофеля и овощей, 10 г томатного пюре, 20 г сахара. – Ред.) А за это – 10–12 часов рабского труда в шахтах, на строительстве дорог, взрывных работах, добыче торфа, вырубке и сплавке леса. Иногда здоровяки за несколько недель доходили до состояния скелетов. Более удачливые успевали вовремя попасть в больницы для военнопленных, где их ставили на ноги, чтобы затем снова отправить на медленное умерщвление. Тех, кому не повезло, переводили из лагеря только тогда, когда они уже умирали, для того чтобы не портить статистику: в лагерях не должно было быть случаев смерти заключенных. Но во многих лагерях администрация не утруждала себя даже подобными мерами предосторожности.

Вороватая лагерная администрация набивала свои карманы за счет перепродажи предназначенного для заключенных продовольствия или продукции, изготовленной в лагерных мастерских. Был один бывший немецкий офицер, в далеком прошлом – депутат от коммунистов, который провел в лагере двенадцать лет, а его жена написала в Германии очень трогательную книгу о том, какой путь ей пришлось пройти в нацистских тюрьмах. Этот человек подал жалобу на злоупотребления вороватого генеральского адъютанта, за что его десять дней продержали в камере, а потом его имя вычеркнули из списка лиц, подлежавших репатриации в Германию. Лагерный староста-немец, бывший офицер тайной полиции, активно участвовавший в кампании запугивания, развязанной русскими, вслух издевательским тоном зачитал приговор о наказании, которое понес ненавистный коммунист от своих русских «товарищей» за честность.

Иногда «власти» пытались пресечь злоупотребления. И тогда десять, двадцать, сорок русских отправлялись в деревянной обуви вместе с немецкими узниками, занимавшими мелкие административные посты, которых они склонили, а иногда и насильно вынудили заниматься вымогательством, на десять – двадцать пять лет принудительных работ в Сибирь. Вновь назначенная администрация через месяц ничем не отличалась от старой.

Коммунист, бывший рабочий-докер, которому, перед тем как дезертировать из вермахта на советскую сторону, до этого в течение четверти века пришлось пройти через все испытания, уготованные в Германии для членов этой партии, был направлен в лагерь для заключенных в Белоруссии в 1945 году. Обитатели этого учреждения умирали, как мухи, иногда по тридцать человек в день. Лагерем управляли банды из русских и немецких воров, которые не стеснялись отбирать у заключенных даже последний кусок хлеба. Он почувствовал, что должен доложить о происходившем, как товарищ товарищу, коменданту лагеря, воззвать к его чести большевика и долгу члена коммунистического движения. Его сразу же арестовали и посадили в тюрьму. Там ему давали меньше ста граммов хлеба в день. Приговоренный к смерти от голода должен был умереть через несколько дней. Но тут из Москвы приехала комиссия. Товарищ успел тайком передать эту новость ему в камеру. Когда комиссия проходила мимо здания тюрьмы, этот человек начал кричать. Камеру открыли, и ему дали возможность пожаловаться генералу лично, который выпустил его, а на коменданта наложил взыскание. Это спасло его от последующей мести, он даже был назначен старостой. Но через месяц наш товарищ стал понимать, что, даже являясь старостой, он может противостоять лишь самым вопиющим из злоупотреблений, потому что система коррупции была всеобъемлющей, так как охватывала все сферы жизни лагеря и в ней участвовали все. Она являлась средством существования для лагерной администрации и для населения, проживающего близ лагеря. Хуже всего дела обстояли в районах, опустошенных войной. Лишения, которые терпело население на этих территориях, заставляло забывать обо всех запретах. Весной 1946 года условия несколько улучшились, но катастрофический неурожай вследствие засухи привел к тому, что следующая зима стала еще более гибельной для заключенных военнопленных. (Тогда в СССР умерло от голода от 0,5 до 1 млн чел. Города, армия худо-бедно обеспечивались продовольствием (кроме того, оказывалась помощь «странам народной демократии» в Европе, китайским, корейским и другим «товарищам», не остались без куска и «национальные республики» СССР). Русское же крестьянство, прикрепленное к колхозам и совхозам, после сдачи зерна государству выживало до следующего урожая почти без хлеба. – Ред.)

Всю весну через Брест шли поезда, которые направлялись на мою родину. Наконец началась и отправка заключенных. Но какой «груз» везли эти поезда! Изнуренные голодом люди, настоящие скелеты, лишь отдаленно напоминающие людей, корчащиеся в приступах дизентерии. Призрачные фигуры с замедленными движениями, безучастными серыми лицами и мертвыми глазами, которые загорались лишь при виде куска хлеба или сигареты. Каждый из них был живым укором Советскому Союзу и смертным приговором коммунизму. Трупы из поездов местного назначения с помощью погрузчика сгружались на территории нашего лагеря. (Упоминалось ранее, что из каждых пяти немецких пленных четверо вернулись домой. Из числа же советских военнослужащих, попавших в немецкий плен, вернулось менее половины. – Ред.) В это время мы, репатрианты, находившиеся на особом положении, запирались в бараках. Мы не должны были видеть это. Какие наивные меры предосторожности! Мы видели все: мертвецы, которых их же товарищи раздевали до нижнего белья, а потом за ноги вытаскивали из вагона и складывали в одном из вонючих бараков, зловонный запах откуда проникал в каждый уголок лагеря, а ночью на тележках отвозили на кладбище, где хоронили в общих могилах. Один из бедолаг пришел в себя через несколько часов после того, как выпал из грузовика; другой – только когда его сбросили в могилу. Но оба были уже мертвы, когда их снова вернули в лагерь. Советский доктор, который должен был удостоверить смерть, получил выговор «за потерю бдительности».

Этот же доктор осматривал людей на станции и возвращал назад тех, кто слишком слаб, чтобы отправляться дальше, а также тех, кто достаточно крепок, чтобы его можно было вернуть. Через некоторое время обе категории встречались в лагерях у Бреста. Бресту нужны были рабочие руки.

Для чего? Каждый день из Германии приходили поезда с военной добычей: разобранное оборудование, готовая продукция в счет репараций, добыча мародеров из оккупационной администрации. Все это должно было быть перегружено в вагоны под широкую русскую колею. Стальные заготовки и станки для их обработки, телефонные станции, фортепиано, мебель, предметы туалета, тюки одежды, радиоприемники, мешки сахара, ящики шоколада, рулоны бумаги, пишущие машинки, бочки масла, чулки, галантерейные изделия, иголки для швейных машинок – фактически все, что может произвести промышленно развитая страна, да еще плюс к этому сельскохозяйственная продукция.

О, где вы, счастливые дни Версальского договора! Куда вам до мира «по-социалистически»!

Если бы всем этим разумно воспользоваться, то любой смог бы жить припеваючи. Никто не отрицал, что Советский Союз имеет право на репарации. Но когда нет оборудования для разгрузки, например рамп и подъемных кранов, ценные машины просто выкатывали из вагона по двум уложенным под наклоном доскам. При этом часто они просто падали вниз, на рельсы. Детали оборудования трескались, валы и цилиндры гнулись, контакты и патрубки рвались на куски, дорогостоящие запчасти к машинам доставлялись отдельно и отправлялись по разным адресам. Потребительские товары в большом количестве распродавались еще в Бресте охранниками и пленными, занятыми на разгрузке. Или же их оставляли лежать под открытым небом так долго, что они быстро приходили в негодность. Поэтому значительная часть разобранного оборудования и репараций просто уничтожалась и никак в Советском Союзе не использовалась. Как все это абсурдно, насколько бессмысленны все эти потери!

«Железнодорожники! Помогайте выполнить и перевыполнить послевоенный пятилетний план! Трудитесь для лучшей жизни и дальнейшего процветания нашей социалистической Родины! Выше знамя социалистического соревнования!» Транспаранты с призывами поднять производительность труда развешивались в рабочей зоне на каждом шагу.

«Все идет по плану!» – с горькой улыбкой восклицали наши старые коммунисты, видя, как еще один токарный станок с треском летит в кузов грузовика. А потом начинались рассказы о шахтах и заводах, где им довелось поработать. Везде одна и та же картина. Цифры, цифры и еще цифры, статистические отчеты, списки, наставления, указания и угрозы наказаний. «План выполнен и перевыполнен на 93, 105, 110, 230, 320 процентов. Великие победы на производственном фронте, качество продукции, по сравнению с прошлым годом, выросло на 20 процентов». Бумага все стерпит. Никому не интересно то, что до 80 процентов продукции уходит в отходы, что в процессе производства гибнут сотни людей, а материалы и людской труд расходуется небрежно и расточительно. (Автор, далекий от реального производства, сильно преувеличивает. Советская промышленность, «80 процентов продукции которой уходит в отходы», сумела превзойти немцев и их союзников по выпуску боевой техники в годы войны (притом что стали, электроэнергии, угля было в несколько раз меньше, чем у немцев. Наши люди тогда смогли работать так, как не смогли немцы). И в течение пятилетки 1946–1950 гг. СССР вышел на довоенный уровень производства и превзошел его (хотя эксперты на Западе предсказывали, что после чудовищных разрушений войны для этого понадобится порядка 20 лет). – Ред.) Важно лишь то, чтобы любой ценой достичь цифр, намеченных планом.

В Донецком бассейне возводился цех для размещения привезенных из Германии станков. Инженер-немец отказался взять на себя ответственность за конструкцию крыши. Он предложил ее улучшить. Но на его предложение не обратили внимания. Здание рухнуло при первой же мощной грозе, похоронив под собой рабочих, русских и немцев. Начались поиски козла отпущения, которого нашли очень быстро – все тот же инженер-немец! Вывод – саботаж! Приговор – двадцать пять лет исправительных работ!

Мне рассказали сотни подобных историй, из которых можно было сделать один и тот же вывод. В Советском Союзе предпринимают колоссальные усилия для того, чтобы построить современную промышленность и поднять производительность труда, вооруженные силы страны и в конечном счете уровень жизни населения. Но сама партия и само техническое оснащение страны, которое зачастую отстает, не позволяют должным образом вести планирование, организовать и контролировать производственный процесс. В результате то, что создается одной рукой, зачастую другой рукой уничтожается. Бюрократия, отсутствие доверия и слепое подчинение, стоящие за всей этой огромной, искусственно раздутой организацией, однозначно парализуют инициативу людей, убивают в них чувство ответственности, делают невозможным принятие верного решения, зажимают любую конструктивную критику. Может быть, это типично русский феномен, который и привел к вековому отставанию и застою в стране? Или это результат сверхцентрализации всего Советского государства, являющейся непременным спутником структуры социалистической экономики? А может быть, это политика Кремля, большевистского Политбюро? Или здесь виной русский характер либо сама теория социализма?

Сегодня, 1 мая, в «день праздника мирового пролетариата», никто не работает. Усталые и голодные пленные собрались вместе на изъеденных насекомыми нарах. То здесь, то там кто-то под влиянием супа из крапивы бежит в уборную. Территория лагеря пустынна и заброшенна. На углу барака громкоговоритель, раскачиваясь на ветру, хрипит, передавая речи, прерываемые «бурными и продолжительными аплодисментами», приказы и салюты, рев двигателей танков и самолетов на московском первомайском параде – все это жутко проносится над безлюдной лагерной площадью.

На стенах бани и помещения для прожарки одежды заключенных с целью борьбы с насекомыми висят «первомайские лозунги»: «Спасибо Советскому Союзу за то, что освободил нас от фашизма!», «Да здравствует наш мудрый любимый вождь товарищ Сталин!», «Вместе с Советским Союзом станем бороться за лучшую мирную жизнь!».

В полдень из бараков стали высвистывать «на празднование Первомая». Апатичные, равнодушные ко всему узники стали сползать со своих нар, кутаться в шинели и одеяла и побрели в зал для митингов. С бранью и угрозами «активисты» погнали «уклоняющихся» в здание бани. «Вперед, не пытайтесь отлынивать! Хотите, чтобы вас вычеркнули из списка тех, кто возвращается домой? Вперед, вперед!»

Наконец все были готовы. Староста-«активист» пригладил волосы, прошелся щеткой по самодельному пальто и важным шагом направился к воротам лагеря. Потом он исчез в двери комендатуры.

Пленники застыли в ступоре, некоторые даже улеглись на влажной земле. Над головами пронеслась целая гамма «ароматов»: пота, мочи, грязного белья и раздавленных насекомых. Там и здесь слышались громкие крики охранников: «Убери сигарету, вредитель!» Старые коммунисты собрались вместе. Они курили и болтали, не обращая внимания на охрану. «Активисты» не решались подойти к ним.

– Ты слышал это?! Этот ублюдок решил вычеркнуть нас из списка. И в устах этого вонючки остаться здесь звучит как награда!

– Все, что я могу сказать, – это то, что, приехав в Берлин, сразу же отправлюсь к Вильгельму (очевидно, Вильгельму Пику): мне кое-что нужно ему сказать.

– К черту! Он пробыл здесь двенадцать лет и знает, что к чему.

– Пусть тогда ответит своим старым товарищам.

– Ты с ума сошел? Хочешь исчезнуть, как Хайнц Нейман, или Реммель, или Хуго Эберлейн и остальные?[15]

Седой спартаковец перебил их:

– Спокойно, парни! Спорить будете дома. Сначала нужно еще выбраться отсюда.

– Храни нас Бог от друзей, а от врагов мы сохраним себя сами, – пробормотал один из них и проворчал: – В течение пятнадцати лет – каждую копейку для партии, каждую свободную минуту – партии, а за это – несколько месяцев тюрьмы и годы в концлагере. Собаки! – Последнюю фразу он прокричал во весь голос.

Старик схватил его за руку:

– Карл, перестань, не создавай себе проблем. Соберись. В этом нет никакого смысла. Не делай этого за десять минут до того, как все кончится.

Бесконечные минуты растянулись на час или даже на два. И вот дверь вдруг распахнулась.

– Смирно! – прокричал староста и на русском обратился к коменданту: – Товарищ майор! Лагерь в полном составе собран для празднования дня 1 Мая.

Комендант занял свое место под портретом Сталина. Хор заключенных затянул гимн Советского Союза. Митинг открыл лидер «актива»:

– Предлагаю выбрать почетный президиум. Первым кандидатом я предлагаю выбрать гениального вождя советского народа генералиссимуса Сталина.

Тут он зааплодировал. К нему присоединился комендант и активисты. «Я предлагаю…»

Комендант подался вперед:

– Почему нет аплодисментов? Почему нет криков приветствия? Повтор-р-рить! Ур-ра товарищу Сталину!

Заключенные выдали то, что от них требовали. Вот вам аплодисменты, если нужно. Несколько глоток выкрикнули «ура!», по залу прошли жиденькие хлопки в ладоши. Майор покраснел:

– Я приказал аплодировать! В последний раз повторяю – ап-плодировать! Ура товарищу Сталину!

После этого старый коминтерновец вскочил на ноги:

– Ну, давайте, парни, в последний раз! Очень вас прошу! В последний раз! Товарищу Сталину – ура!

Он кричал изо всех сил, и его товарищи поддержали его:

– Товарищу Сталину – ура! Ура! Ура! Ура!

Две минуты, три минуты, пять минут, пока комендант, наконец, не подал знак остановиться:

– Достаточно. Ну а теперь: товарищу Молотову – ура!

Постепенно людям это даже начало нравиться. По

крайней мере, от криков им становилось теплее. Они выкрикивали председательствующему новые имена:

– Товарищу Буденному, товарищу Ворошилову, товарищу Микояну, товарищу Иванову, товарищу Стаханову, товарищу офицеру, товарищу коменданту, товарищу май-°РУ ура, ура и снова ура!

Комендант лучился радостью:

– Хороший митинг, очень хороший! Большой успех. Немцы тоже хорошие. – И он снова выкрикнул: – Смирно! Вождю немецкого рабочего класса товарищу Вильгельму Пику – ура, ура, ура!

– В последний раз, – выкрикнули старые коммунисты, – товарищу Пику – ура, ура!

15 июля 1947 г.

Позади осталась Польша. С бешено стучавшим сердцем 26 июня я вновь ступил на улицы Берлина, покрытые воронками от разрывов бомб и снарядов. Наконец дома, после более пяти лет отсутствия.

Я раздумывал, не стоит ли плюнуть на всю эту политику и не отправиться ли мне домой к родителям, в Западную Германию. Но я не мог заставить себя поступить так. Не было ничего героического в том, чтобы примкнуть к немецко-советскому сотрудничеству, борьбе за социализм и коммунизм, находясь в плену. Это означало просто встать на сторону сильного. Теперь я не могу так просто отказаться от своей позиции. Теперь, когда я свободен, я не стану обращать внимание на то, что думают люди вокруг, а стану действовать в соответствии с теми принципами, которые выбрал и которые успел усвоить за последние пять лет.

Конечно, было безнадежным занятием пытаться убедить народ Германии разделить мои политические убеждения. Проблема военнопленных, граница по рекам Одер и Нейсе, депортации, концентрационные лагеря, повсеместный шпионаж, разнузданное беззаконие делали любые попытки дискуссий на эту тему бесполезными. Моим первым общим впечатлением было то, что люди будут готовы забыть те ужасы, которые творила здесь Красная армия, войдя в страну, если они не станут частью настоящего. Перед лицом фактов все теоретические дискуссии об острой необходимости революционной борьбы и трудностях построения социалистического общества останутся пустой говорильней. В лучшем случае, если вы действительно верите в это, к вам будут относиться как к наивному человеку, пребывающему во власти иллюзий, а в худшем – станут считать лицемером и приспособленцем.

Я не питал особых иллюзий в отношении тех условий, в которых мне предстояло работать в советской оккупационной зоне. И все же мне пришлось еще больше разочароваться.

Не было и речи о какой бы то ни было самостоятельности немецких коммунистов. Так же как и в Национальном комитете, ключевые позиции здесь занимал Ульбрихт с его аппаратом, что механически фиксировало распоряжения и их выполнение. Русские придумали очень правильное слово для обозначения такого типа деятеля: аппаратчик. Этот человек, подобно коронованному чудовищу, правит партией, отравляя воздух недоверием и страхом, расставляет повсюду своих людей. А позади него стоит НКВД, который держит все ниточки в своих руках. Учреждения по советскому образцу рабски копируются на нашей земле, навязываются силой без учета исторических, культурных и политических условий, часто вопреки воле самих советских представителей, которые, впрочем, не рискуют принимать самостоятельные решения с учетом специфики нашей страны, так как боятся быть обвиненными в кощунстве, уклоне от генеральной линии партии.

Но какая от этого польза? Сказав «А», вы обязаны сказать и «Б». Если вы готовы принять логическую необходимость основных краеугольных камней революции в России, что якобы гарантирует победу, если вы достаточно смелы, чтобы признать отвратительный феномен необходимого зла как логический итог русской революции, как следствие слепой ненависти и отсутствия понимания, которые с самого начала продемонстрировал Запад по отношению к молодому Советскому государству, а потом, как продолжение этого, прямое нападение Гитлера, то вы должны принять и нынешнее положение, в которой оказалась Германия.

Меня все время не покидала мысль о том, насколько более благоприятно, естественно и логично могли сложиться дальнейшие события, если бы в 1918 году немецкий рабочий класс тоже сумел бы совершить революцию. Какой угрозы, избежать которой можно было лишь ответными силовыми мерами, принятыми с советской стороны, удалось бы избежать и какие громадные творческие силы можно было бы в связи с этим освободить в России! Но этот шанс был упущен. Революция стала победоносной лишь в этой отсталой стране. Ее стало возможным совершить лишь ценой огромных усилий, жесточайшей дисциплины и применения силы без ограничений. И сейчас, когда все это пришло в Германию, нам не остается ничего, кроме как стиснуть зубы и ждать прихода лучших дней, когда освободят нас от власти силы, террора и необходимости мириться с бесчеловечностью и жестокостью, к которым всегда приводит невиданная концентрация власти и закона силы. Придет день, когда спадут шоры безнадежно ограничивающих нас партийных догм, дважды два снова станет четыре, а поэзию Рильке перестанут относить к дегенеративному буржуазному искусству.

Но сумел ли Запад найти лучшее решение? Было ли что-то забыто или заново усвоено после 1918 или 1932 года? Разве западные державы не координировали все свои решения с учетом интересов Советской стороны? Разве не применяли они те же самые методы репараций, демонтажа, военных трибуналов, денацификации? (Первоначальные планы Запада по преобразованию Германии напоминали планы Гитлера в отношении СССР. По так называемому «плану Моргентау» Германия расчленялась на несколько образований, промышленность уничтожалась, население, живущее впроголодь, должно было копаться на картофельных полях и быстро сокращаться. И только твердая позиция СССР (лично Сталина) не дала этим изуверским планам осуществиться. СССР раньше времени прекратил взимание репараций, а затем способствовал подъему хозяйства ГДР, образовавшейся в советской зоне оккупации.

В ответ и западные союзники, первоначально морившие голодом население Западной Германии (преждевременно там умерло в 1946–1950 гг. до 9 млн чел.), решили использовать образованную здесь ФРГ (возникшую раньше ГДР, которая была провозглашена в ответ) против СССР и его союзников. И только поэтому начался постепенный подъем экономики ФРГ. – Ред.) Здесь все было так же, за тем исключением, что перед Западом не стояла конечная цель построения социализма и он руководствовался лишь соображениями национальных интересов и экономической конкуренции. Где на Западе соблюдаются принципы свободы, самоопределения наций и справедливости? Есть ли какие-либо признаки того, что капиталистический мир в обозримом будущем, после того, как будет восстановлено все то, что было разрушено войной, не окажется в том же катастрофическом положении, что и прежде, а именно не сползет в экономический хаос и массовую безработицу?

Ужасно просто смаковать недостатки и трудности, перед которыми стоит социалистическая Россия, когда даже самые передовые в промышленном отношении страны со всеми их технологическими, материальными и культурными достижениями оказались не способны избежать катастрофы в 1929, 1933 и 1939 годах. Естественно, заманчивее превозносить западную демократию, в особенности если за это вы получаете значительные займы в долларах. Она более притягательна, чем социализм, который сейчас представлен лишь Советским Союзом и вынужден предстать в виде алчного голодного наемника, который не может подкупать, а может только брать силой. (СССР с самого начала взвалил на себя бремя поддержки стран «народной демократии», хотя, конечно, не имел таких возможностей, как США с их планом Маршалла. – Ред.)

Но является ли мир по-американски тем будущим, к которому стоит стремиться? Разве погоня за долларом, конвейерная лента, небоскребы, криминальные триллеры и мания джаза не сделали для того, чтобы убить в мире мораль и превратить человек в существо из толпы, даже больше, чем коллективная партия и ее диктатура, вдохновленные социалистическими идеалами? Где колоссальные культурные достижения Америки, которые могли бы послужить внутренним оправданием богатств ее правящего класса? Разве русские «жажда культуры», ликвидация неграмотности, массовая подготовка (здесь следует отметить, что пока еще не очень качественная) врачей, инженеров, техников и учителей, огромные издания книг Толстого, Пушкина, Горького и Гете, попытки заставить технику действительно служить людям при плановой организации общества не обещают более богатое будущее, даже если за всем этим сегодня стоит тотальное принуждение, что часто ведет лишь к государству бесправия? (Проблески мысли у автора. – Ред.)

Вот так я объяснял сам себе необходимость дальнейшего сотрудничества с коммунистами в Германии.

* * *

Итак, теперь я работаю в газете советской военной администрации в Восточной Германии Tagliche Rundschau. Когда я зашел представиться в центральный комитет Социалистической единой партии Германии (СЕПГ), меня спросили, чем бы я хотел заняться. Я ответил, что хотел бы поступить в университет и, закончив образование, стать журналистом. Меня хотели отправить в Лейпциг, в новый отдел по общественным наукам, только что созданный там партией. Но я не хотел ехать в тот район даже ценой получения образования. Я бы почувствовал там себя заживо похороненным. После пяти лет тюрьмы, пяти лет самоизоляции мне хотелось дышать полной грудью воздухом, который не всегда дует с одного направления. Даже старый борец за права женщин коммунистка Фрида Рубинер (из немецких евреев, уехавших из страны при Гитлере), которая командовала Мюллером и Ленски, как школьниками, и в антифашистской школе, и в Луневе, поддержала меня. По ее словам, все, что сегодня можно было делать в Лейпциге, – это просто голодать. А отдел все еще находился в состоянии хаоса. Поэтому я решил последовать ее советам и рекомендациям и оказался в Tagliche Rundschau. Впрочем, для этого решения была еще одна, очень убедительная причина.

Меня пригласил к себе в гости в Панков Йоханнес Р. Бехер[16].

Мои «достопочтенные» партийные вожди проживают в роскошных виллах за заборами и под охраной русских часовых. (Прошли времена, когда Куйбышев и другие высшие руководители Советского государства жили в Москве в двухкомнатных квартирах, получая зарплату максимум 250 рублей в месяц.) Бехер считал, что с моей стороны было бы неправильно работать на русских напрямую. Мое имя обеспечило бы мне работу в одной из внепартийных благотворительных организаций при партии социального единства, например в Культурбунде. Но я максимально откровенно выразил свое отношение к этому человеку:

– Мне уже ясно, герр Бехер, что для нас сейчас не существует независимой работы в Германии на политическом поприще. И если мне не суждено избежать опеки русских, то я предпочел бы иметь дело с моими хозяевами напрямую. Нам не очень повезло с нашими дорогими товарищами как с посредниками. Почему же ради призрачной маскировки я должен добровольно отказаться от возможности находиться в центре событий? Это менее опасно, а с точки зрения работы более полезно. Мне сказали, что сейчас русские здесь и там готовы прислушиваться к разумным возражениям и критике.

Бехер задумчиво кивнул:

– В этой точке зрения, несомненно, что-то есть.

В первый же рабочий день мой новый главный редактор полковник Кирсанов взял меня с собой в поездку в Лихтенберг, где располагался информационный отдел советских оккупационных сил. Его начальник полковник Тюльпанов решил доставить себе удовольствие новой встречи со мной. Примерно час мне пришлось просидеть в комнате ожидания, где я с удивлением прислушивался к разговору молодых офицеров о своем начальстве. Они не знали, что я понимаю по-русски, и не стеснялись в выражениях.

– Старик сегодня в хорошем настроении? – спрашивал каждый, кто приходил к Тюльпанову.

Все были больше чем удивлены, когда Тюльпанов буквально выплыл из своего кабинета, широко расставив руки, и сердечно обнял меня, по русскому обычаю.

– Я прошел с ним от Сталинграда до Берлина! – пояснил он ошарашенным офицерам. Затем полковник решил прервать свой обычный рабочий день и отправился со мной на машине на свою виллу в Карлсхорст.

После обеда мы с его семьей пили кофе.

– Ну, как дела? – спросил Тюльпанов.

Этот вопрос для каждого советского руководителя является обязательным. Я не стал скрывать того, о чем думал.

– Полковник, кое-что мне довелось увидеть лично, когда Красная армия вошла на территорию Германии. Не стоит об этом говорить. Но немцы были бы готовы забыть даже это, если бы не было слишком многих других неприятных вещей. Например, вопрос о линии Одер – Нейсе. Пока еще он не стоит остро, но в Германии никогда не примут такой границы. Двенадцать миллионов человек были изгнаны. Советский Союз сам вручил своим врагам на Западе оружие, которое не затупится в течение десятилетий. Но самой худшей является проблема военнопленных. Если не последует немедленного радикального изменения в обращении с ними, если Москва железной рукой не наведет в лагерях порядок и не спасет пленных от голода, туберкулеза и истощения на грани смерти, не оградит их от своеволия местных органов НКВД, не обеспечит устойчивое почтовое сообщение и не опубликует имена умерших, если Москва самокритично не принесет официальных извинений за сложившееся положение и не пообещает изменить его, то вся болтовня о пользе немецкого народа является напрасной.

Я подробно рассказал об условиях в лагерях, нарисовал полковнику душераздирающую картину состояния внутреннего транспорта, поведал ему о неподчинении местных властей всем указаниям центра. Я не стал посвящать его в отвратительные детали жизни заключенных почти в 250 лагерях, о которых мне рассказали в Бресте. Тюльпанов не перебивал, но по его лицу было видно, что он верит моим словам, что он сам шокирован и потрясен тем, как далеко зашли злоупотребления и какими фатальными стали последствия.

– Вы уверены, что в Кремле знают об этом? – спросил я. – Как думаете, Сталин и его окружение знает, какой сокрушительный удар это наносит авторитету Советского Союза и всего коммунистического движения? Не думаю, что это так. Кто может рассказать об этом в Кремле? Те, кто несет за это ответственность, будут последними, кто захочет сделать это. Если кого-то и следует расстрелять за саботаж, так это этих людей.

Я предложил Тюльпанову подготовить письменный отчет обо всем, что успел ему рассказать, особенно о том, как влияет на атмосферу в Германии проблема военнопленных.

– Вы смогли бы проследить за тем, чтобы этот отчет дошел до нужных инстанций.

Тюльпанов сделал безнадежный жест.

– Это бесполезно. Даже Москва не сможет очистить всю эту грязь, – заявил он.

Тут в разговор вмешались его жена и дочь.

– Что говорит Айнзидель? – с любопытством поинтересовались они.

Я говорил примерно в течение часа и только сейчас понял, что Тюльпанов, вопреки своим привычкам, говорил со мной на немецком. Он серьезно посмотрел на меня, а потом коротко бросил жене по-русски:

– Айнзидель говорит, что немцы все еще являются фашистами и поэтому ненавидят нас.

Пораженный, я попытался поправить его, но короткий взгляд, брошенный им в мою сторону, заставил меня умолкнуть.

На обратном пути в город мы не разговаривали. Тюльпанов вышел у здания своего управления и даже предоставил в мое распоряжение машину, чтобы меня отвезли в Западный сектор. Но прежде чем попрощаться, он отвел меня в сторону и положил мне руку на плечо.

– Спасибо за доверие. Если будут трудности, обращайтесь ко мне. Пока вы работаете в Rundschau, я в состоянии что-то для вас сделать, насколько это будет в моей власти.

В эти дни у меня произошла еще одна встреча после долгой разлуки. Я посетил Бехлера. Моя злость на него постепенно растаяла, и я был рад объяснить его поведение на фронте у Нарева, то, как он воткнул мне тогда нож в спину своими бодренькими отчетами, скорее незрелостью и недомыслием, чем злым умыслом.

Вместе с другим моим товарищем по дням плена я отправился в Клайнмахнов (к востоку от Потсдама. – Ред.), где на одной из вилл проживал руководитель службы внутренних дел Бранденбурга Бехлер. Перед дверью на страже стояли двое полицейских. Неподалеку, на другой вилле, проживал министр образования Фриц Рюкер. В тот вечер он со своей супругой находился в гостях у Бехлера. Но это был уже не тот Бехлер, которого я знал прежде. Это не был тот немного ограниченный, но добродушный товарищ, который заливался румянцем и не знал, что сказать, если вы подшучивали над ним, который считал романы Толстого скучными, кто когда-то верил Гитлеру, а потом открыл для себя коммунизм, который наизусть выучил катехизис партии, а затем стойко и верно шел по новому пути. Чиновник, который сидел передо мной на террасе своей виллы, запихивая в себя бутерброды с ветчиной, превратился в холодного карьериста, человека, обладавшего властью, распространявшего вокруг себя страх и ужас, издевающегося над своими жертвами.

У нас не было возможности поговорить подробно о тех событиях у Нарева, на фронте. Мы были слишком заняты настоящим.

– Выборы в будущем году? – недовольно спросил Бехлер, в то время как одна мысль об этом заставляла трусливого Рюкера дрожать от страха за свой министерский портфель. – Мы не настолько сумасшедшие, чтобы наблюдать, как власть ускользает из рук. Сотрудничество с буржуазными партиями – когда я слышу об этом, то теряю самообладание. Типичное приспособленчество среднего класса! Мы отдаем распоряжения, а они обязаны повиноваться. Диктатура пролетариата!

– И что, здесь совсем никто не сопротивляется? – вмешался я.

– О, конечно, они пытаются выступать. Но в НКВД обычно лучше информированы об этом, чем я. Они держат всех этих господ в кулаке. Эти самодовольные маленькие человечки заслуживают того, чтобы самим копать себе могилы. Уверяю вас, что я научился у русских, как следует обращаться с трусливыми свиньями.

Да, он научился этому и еще многому другому. Когда он представил мне супругу, я был потрясен. Из его рассказов в плену в России я нарисовал себе образ этакой маленькой Гретхен. Но эта женщина была настоящей бой-бабой, для которой партийный жаргон успел стать второй натурой. И тогда же он рассказал мне, как произошло это перевоплощение. Во время войны его жена узнала от «черных слушателей», что тайно прослушивали передачи зарубежных радиостанций, о том, что ее муж выступает на московском радио. Она не могла в это поверить. Как мог ее скромный Бернард, который так почитал фюрера, дойти до этого? Нет, такого просто не могло быть никогда. Здесь что-то было не так, решила она, и, чтобы стать на правильной стороне, рассказала обо всем в полиции. В результате был арестован один из служащих, который оказался коммунистом. Когда пришла Красная армия, пришла пора быть арестованной госпоже Бехлер. Она исчезла без следа за несколько дней до возвращения Бехлера. Он пытался вмешаться или, по крайней мере, разобраться, что с ней произошло, в какой лагерь она попала и каким был приговор. Все напрасно. «Дело вашей супруги настолько серьезно, – сказали ему в НКВД, – что мы советуем вам оставить все это».

– И что мне оставалось делать? – спросил меня Бехлер. – Я объявил ее погибшей и женился второй раз. С моей нынешней женой все в порядке. Она бывший член союза молодых коммунистов, хорошо политически подкована. Уверяю вас, она мой лучший соратник.

Бехлер рассказывал и о других вещах.

– Вы знаете, в Потсдаме на улице валялись все вклады бывшего вермахта. Сотни тысяч банкнотов просто валялись на проезжей части. Думаете, я взял себе хоть одну? Нет и нет, я тогда был таким наивным.

– Да… – пробормотал я потерянно.

– Ну конечно, – он скороговоркой проговорил извиняющимся тоном, – я ведь не знал тогда, что мы все еще станем пользоваться рейхсмарками.

– Ну, даже если бы и нет, у вас ведь и так все хорошо. – Я не смог удержаться, чтобы не бросить насмешливый взгляд на широкие окна его террасы и нарочито богато оформленную студию.

– О да, я не могу пожаловаться. Но мне это нужно, вы же знаете. С таким широким кругом обязанностей у человека должен быть настоящий дом, иначе он очень скоро износится.

Госпожа Рюкер восхищенно посмотрела на коллегу своего мужа. Нам только что поведали, как никогда не следует разговаривать с русскими и как легко можно сгореть по вине собственного языка, поддавшись соблазну критики. Но я настаивал, что мы все равно должны быть смелыми и что в конце концов нас все равно услышат. Но женщина перебила меня:

– Вам хорошо так говорить, у вас нет семьи. Вы можете себе это позволить. Но только не ты, Фриц. Никаких глупостей, ты слышишь?

– О, я не думаю, что здесь вам стоит чего-то опасаться, госпожа Рюкер, – успокоил ее я. – Даже в тюрьме Фриц проявлял решительность только тогда, когда Ульбрихта не было рядом. А сейчас с ним всегда рядом вы.

Но моя ирония не достигла цели.

– Конечно, это так, – решительно согласилась фрау.

«Прелестный вечер с министрами», – сказал я сам себе, возвращаясь домой. В ту ночь мне приснился плохой сон. Мне снилось, что я боюсь.

Глава 12 В восточном секторе Берлина

12 января 1948 г.

Даже в плену я находил русские газеты ужасно скучными. Но только теперь я понял, насколько скучно было работать в подобной газете «нового типа». Я всегда считал журналистику интересной профессией. О журналистах я думал как о людях, которые постоянно находятся в поиске чего-то нового, исключительного и важного, а газету полагал полем боя для мнений, форумом критики. Но в газетах, разрешенных к выпуску в Восточной зоне, в том числе и в Tagliche Rundschau, не было ничего подобного. Сначала работа меня захватила, но постепенно, когда я успел привыкнуть к новым людям, грохоту печатных машин и атмосфере постоянных пресс-конференций, меня стало тяготить это однообразие. Работа протекала в привычной обстановке пустого краснобайства, не имеющего отношения к реальной жизни. Мы сосредоточились на том, что бесконечно повторяли разными словами партийные догмы, на безвкусном восхвалении советской системы, на попытках ограничить поток обличений, которыми русские так любят наводнять свои статьи. Наша «профессия» представляет собой грубое искажение правды, не ограниченное даже соображениями достоверности или наличия у читателя чувства здравого смысла.

Недавно из Карлсхорста пришло указание о запрете почтовых отправлений из Восточной в Западную зону Германии.

Немецкие сотрудники Tagliche Rundschau рвали на себе волосы. Что все это значит? Никто не решился хоть как-то прокомментировать это. Ни у кого не было представления, как реагировать на эту меру. Любой думающий человек сразу бы понял, что это представляло собой новый удар по утерянному единству Германии, что должно было привести к еще большей изоляции обеих частей ее населения. Начальник службы майор Вейспапиер, видя наши сомнения, чуть ли не выпрыгивал из кресла во время совещания сотрудников редакции. Громким голосом он поучал нас: «Это удар по врагам нового порядка, которые хотят разорить Восточную зону, отправляя отсюда посылки. Эти меры направлены на объединение Германии, потому что теперь люди увидят, как бедно живут в Западной зоне и как богато – у нас».

Даже русские начальники отделов, покачав головой, в сомнении посмотрели друг на друга. На того несчастного, которому было поручено написать комментарии к данному событию, коллеги смотрели со злорадными улыбками. Лишь немногие, которым хватило смелости или которые чувствовали себя достаточно прочно сидящими на своих местах, решились сказать «нет» в ответ на полученные указания. Верные коммунисты утешали себя фразой «Цель оправдывает средства». Циник, издававший некогда довольно хорошую газету для немецкой народной партии, позже – для нацистов и, наконец, ставший писать так скверно, как от него и ожидали, для Tagliche Rundschau, просто подсчитывал в уме, сколько ему заплатят за работу.

Впервые за долгие годы я стал избегать писать о текущих событиях. Но и это было самообманом. Статьи, посвященные дню рождения Маркса, или 100-й годовщине «Манифеста Коммунистической партии» (вышел в свет в феврале 1848 г. в Лондоне на немецком языке. – Ред.), или истории Сакко и Ванцетти (1920–1927 гг., в США), или дню 1 Мая, конечно, содержат в себе мало оригинального и так же мало имеют общего с реальностью, как и все прочие. Здесь тоже не должны использоваться аргументы, которые каким-то образом советские подпевалы могут объявить отклонением от официальной линии. Если даже русский начальник отдела пропустит такой материал, то все равно после него он попадает начальнику службы, от заместителя главного редактора – главному редактору или самому полковнику Кирсанову. Сами русские здесь, в Берлине, находятся в еще более жестких условиях, чем мы. Похоже, что уже за один факт пребывания здесь их подозревают в подверженности влиянию Запада. Отутюженные стрелки их брюк, тщательно повязанный галстук, дружба с немецкими товарищами, общение с секретарем – все это может стать причиной гибели. Насколько же сильнее они должны бояться возможной ответственности за появление статьи, которая может навлечь на них неодобрение руководителей, а позже, возможно, послужить доказательством так долго скрываемого «предательства».

В то же время никто точно не знает, что же на данный момент точно является официальной линией. Вчера, например, считалось преступлением критиковать позицию французов, скажем, по вопросу Саара. Сегодня же святым долгом является обвинять французских политиканов в бессовестной аннексии этой области и поносить их за это. А еще через день такая статья может быть изъята из газеты по распоряжению из Карлсхорста, даже если она уже находится в наборе. Директивы по поводу содержания газетных статей приходят из какого-то анонимного источника, ход мыслей которого невозможно предугадать, руководствуясь соображениями логики или реальной действительности.

Русские смертельно боятся собственных руководителей. Газета проходит контрольное считывание в четырех различных местах, прежде чем ее наконец увидит главный редактор, за которым остается последнее слово. Иногда дискуссия по вопросу о том, является ли одно-единственное слово отклонением от догмы, занимает пару часов.

Мой шеф капитан Бернштейн, в обычной обстановке спокойный и отзывчивый человек, четыре или пять раз вбегает и выбегает из своего кабинета перед тем, как отправиться к главному редактору. Ему кажется, что он что-то забыл. Если его спросить, что он ищет, он не может ничего внятно ответить, только вбегает и выбегает из комнаты, носится вокруг сотрудников, вызывая пот на их лбах, и, наконец, стучит в дверь редактора так робко, будто ищет взрыватель неразорвавшейся мины.

Наконец, русские редакторы, после того как уляжется всеобщая суматоха, начинают интересоваться, идут ли дела должным образом. Постоянная едкая критика с нашей стороны по поводу грубых односторонних репортажей из «рабочего рая» привлекает их внимание именно к нашему отделу. Сами они не осмеливаются предложить внести изменения в линию, которую диктует Карлсхорст, поэтому вместо этого назначают очередное совещание. На него, для того чтобы высказать свое мнение, приглашают светил из газет социалистической партии. Приехали Бехер, Абуш, Клаус Гизи, Хедда Циннер, Вольфганг Харих, профессор Кузински, Канторович и генеральный секретарь Культурбунда Вильман.

Целый час они что-то невнятно бормотали, не решаясь четко выразить свое мнение по поводу ясно выраженного заявления. Наконец Бехер бросается в бой. Он не боится, что русские обвинят его в национализме. Такой умелый оратор, человек, искусный в ведении переговоров, просто необходим в Культурбунде, который стоит вне партий. Поэтому он берет быка за рога.

– Миллионы немцев побывали в Советском Союзе, – начал он, – и вы не можете закрыть им глаза. Злоупотребления, недостатки, отсталость, которую они там видели, нужно не отрицать, а объяснять их причины. Русский рабочий, который может сравнивать свою жизнь только с царскими временами (доходы русского рабочего в 1913 г. были существенно выше таковых в конце 1930-х гг., конце 1940-х – начале 1950-х гг. Об этом говорил в своих выступлениях даже Сталин, объясняя это жестокой необходимостью выживания и развития страны (и это была чистая правда). – Ред.), на собственном опыте видит, какого прогресса добилось общество. Немецкий рабочий, который видит, как военнопленные, возвращающиеся из России, доведены до состояния скелетов, видит недисциплинированных, пьяных, грязных солдат Красной армии (здесь автор явно привирает. – Ред.) в трамваях, непременно спросит себя, а зачем ему нужен такой социализм. И вот здесь должны начаться репортажи из Советского Союза. О Советском Союзе следует писать правдиво, рассказать о его развитии и борьбе со всеми преградами, с вялостью и ленью населения (а здесь привирает трижды. – Ред.), технической отсталостью, плохими урожаями и нехваткой жилья…

После этого осмелели и другие. Они тоже подвергли русский отдел убийственной критике. Постоянный штат сотрудников нашей газеты слушал все это молча. Они ежедневно участвовали в партизанской войне на этом фронте и давно уже успели растерять всю веру в то, что смогут чего-то добиться. Капитан Зильберман, ответственный редактор, представлял собой тип склочного фанатика, стойко придерживавшегося догм. Он, конечно, действовал очень умело и утонченно, ни на миллиметр не выходя за рамки отведенных ему границ. Но осмелиться последовать советам Бехера или нашим рекомендациям в тот момент, когда большевистская партия вступила на путь неприкрытой шовинистической пропаганды? (В этот период в СССР на волне великой Победы происходил частичный возврат к исконным русским традициям и ценностям, а русский народ возвращал подобающее его роли место в культуре и общественной жизни. Однако вскоре, начиная с времени Хрущева, исподволь стало расти влияние наследников троцкистов-ленинцев с их уклоном в интернационал-глобализм, что в конце концов привело страну к катастрофе 1991 г. – Ред.) Это было бы самоубийственное решение. Сейчас любое проявление уважения к другой стране рассматривается в Советском Союзе как западничество и космополитизм. Нет ни одного изобретения или открытия, которого, как заявляют в Советском Союзе, не было бы создано русскими людьми. И в то время как весь остальной мир советским людям описывают как огромную богадельню, как воплощение бесправия и отсутствия свободы, даже самый незначительный советский успех превозносится как вершина социальных, технических и культурных достижений.

Даже само это совещание могло так и не состояться. Следовало ожидать лишь изменений к худшему.

Но снова сказалось то странное положение, в которое все мы попали. Делать критические замечания на таком совещании было совершенно безопасно, даже если они и заслуживали осуждения. Но нельзя было беседовать о них с русскими в индивидуальном порядке. Здесь все они становились более ортодоксальными, чем сама их газета «Правда». Они боялись, что любой из их немецких коллег может оказаться информатором НКВД. Поэтому на каждое критическое замечание они отвечали контратакой и обвиняли того, кто их критиковал, во всех смертных грехах, которые только можно приписать еретику.

Майор Вейспапиер обрушился на меня с пеной у рта и со сжатыми кулаками, когда я опроверг статью, полную выпадов против Андре Жида (1869–1951, французский писатель. – Ред.), не скрывая своего восхищения перед писателем.

– Жид? Жид – наш смертельный враг. В прогрессивном мире нет места этому предателю! – кричал он на меня.

Когда я отказался написать статью о якобы вернувшихся в Германию из Советского Союза 500 тысяч военнопленных, продолжая придерживаться принципа ответственности советской стороны за обращение с немецкими пленными, у моих русских коллег больше не осталось сомнений относительно меня.

– Вы должны быть очень уверены в себе, герр Айн-зидель, если позволяете себе такие заявления, – раздраженно бросил мне один из них.

– Это угроза? – спросил я.

– Нет, это не угроза. Вы хорошо знаете, что я имею в виду.

Сначала я не мог понять, о чем он говорил. Только после долгих размышлений об этой фразе и ее авторе (который был арестован вместе с восемью другими русскими редакторами вскоре после того, как я оставил газету) я смог уловить всю ее двусмысленность. Многие из моих русских коллег полагали, что за моими смелыми высказываниями по вопросу о военнопленных скрывается подлая роль агента-провокатора из НКВД.

Сложнее всего из всей русской редакции было составить мнение о Кирсанове. Его оригинальность, простота и широкая натура вызывали такое же восхищение, как и та откровенная настороженность, что скрывалась за медвежьей фамильярностью, и страх, который внушали маленькие быстрые глаза.

Есть много причин, по которым русских не любят. В редких беседах с ними в непринужденной обстановке, когда они ненадолго забывают, что являются функционерами, и начинают вести себя как нормальные люди, все подозрения и сомнения, недоверие и опасения, которые обычно чувствуешь по отношению к ним, рассеиваются. Но все это до тех пор, пока они снова с испугом не вспоминают, что являются советскими людьми и не начинают агитировать и любой самый безобидный жест делать делом политической важности.

– Сталин, Муссолини и Гитлер обсуждали вопрос о мировом господстве в 1940 году, – повторил я на другой день эту старую политическую остроту в смеющейся, обменивающейся шутками компании немцев и русских. – Сталин требовал признать его хозяином мира за то, что он и так управляет самой большой в мире страной. Муссолини торжественно клялся, что по воле самого всемогущего владение миром должно иметь римское происхождение. Тогда вперед выступил Гитлер, который вскричал: «Разве я такое говорил?»

Немцы рассмеялись. Некоторые русские тоже смеялись. Но другие, натянув на лица непроницаемое выражение, строго предупредили меня:

– Это не шутка, товарищ Айнзидель. Товарищ Сталин никогда не обсуждал с Гитлером вопрос о мировом господстве. Это все троцкистская клевета.

Когда в ответ я пожал плечами и рассмеялся, русские по-настоящему разозлились.

– Вы политически незрелы, товарищ Айнзидель. Думая, что произносите безобидные шутки, на самом деле вы распространяете вражескую пропаганду.

В тот же момент веселая вечеринка превратилась в сборище волков, каждый из которых подозрительно косился на соседа и тут же отводил взгляд, чтобы не спровоцировать ссору.

Наша редакция являлась копией советской системы в миниатюре. Если вы чувствовали за собой вину за то, что высказали независимое мнение, вам следовало опасаться фанатиков. Если вы строго придерживались линии партии, то скрытые враги партии и диктатуры Сталина, которые при определенных обстоятельствах склонны прикидываться самыми преданными фанатиками (как, например, руководивший идеологией при М. Горбачеве А. Яковлев. – Ред.), использовали любую возможность, чтобы сделать вас неблагонадежным в глазах партии. Становилось невозможно понять, где друг, а где враг. Доктрина о единстве в партийных рядах не привела к созданию действительно дисциплинированной боевой организации. Вместо этого в партии шла тайная война всех против всех.

20 февраля 1948 г.

Меня пригласили на день рождения в Западный Берлин, и я почти боюсь туда идти. Там ведь будут западные журналисты, американцы и французы. Но будут и люди, исповедующие просоветские идеи. И именно в этом весь риск. Всего несколько месяцев назад я все еще был волен поступать как мне хочется, встречаться с людьми независимо от их политических взглядов и национальности. Разве у меня нет на это права? Тогда откуда у меня эти плохие предчувствия?

Несколько недель назад меня пригласили в дом моих друзей в Западном секторе Берлина. Там собралась смешанная компания и из Восточной, и из Западной зон, коммунисты, социал-демократы, троцкисты и последователи Сартра. Тут же развернулась живая политическая дискуссия. Благодаря интересу к моей личности, моему опыту пребывания в плену, моему характеру, а также ходу самой дискуссии мне пришлось выступать в качестве защитника точки зрения коммунистов. Я выполнил эту роль наилучшим, на мой взгляд, образом. Я ничего не восхвалял и не отрицал того, что невозможно отрицать. Я признал, что и сам могу завтра бесследно пропасть за злонамеренные нападки, непонятное критиканство и расхождение личной точки зрения с официальной. Но поскольку у моих собеседников из другого лагеря не было за душой ничего, кроме критических замечаний по адресу того, что является непременными спутниками диктатуры пролетариата, поскольку они не видели выхода из хаоса последних лет и сами не верили, что у западного мира было какое-то будущее, моя откровенность произвела на них сильное впечатление. В конце беседы они больше не издевались над тем, с каким жаром внук Бисмарка борется за коммунизм, а, наоборот, сделались очень серьезными и задумчивыми.

Что касается меня, я пребывал в хорошем настроении и вернулся в Восточный сектор, еще более укрепившись в своих убеждениях, что, несмотря ни на что, нахожусь по правильную сторону баррикад.

Через несколько дней меня вызвал к себе полковник Кирсанов. Ничего не подозревая, я вошел к нему в кабинет. Полковника там не было. Вместо него в кабинете находились двое русских в штатском с лицами типичными для всех сотрудников тайной полиции. В дружеской манере они спросили, как это принято, о том, как обстоят мои дела. Их интересовало, не голодаю ли я, достаточно ли я зарабатываю. Меня спрашивали, живу ли я один, где моя семья, собираюсь ли я жениться, с кем поддерживаю дружеские отношения.

У меня не было причин скрывать свои знакомства и привязанности. Если бы я попытался что-то скрыть, это вызвало бы естественные подозрения со стороны надзирающих органов. Постепенно два комиссара перешли к вопросам о хозяине дома, где я был вчера вечером. Они хотели знать его политические убеждения. Кто его друзья и о чем они говорили в его доме?

– Спросите его сами. Он работает в правительстве, убежденный коммунист и сам сможет рассказать о себе. В конце концов, я не справочное бюро.

– Как член партии вы обязаны ответить на наши вопросы, – напомнили мне.

– Но такого нет в уставе партии, членом которой я являюсь, – резко возразил я.

– Вы прекрасно знаете неписаные законы партии. Отвечайте!

– Даже не подумаю! Я честно и открыто отвечу на все вопросы, что касаются меня лично. А также на те, что касаются интересов партии. Но я отказываюсь шпионить за своими друзьями.

– Но наши вопросы касаются вас, товарищ Айнзидель.

– Что вы имеете в виду? Это допрос?

– Зовите это как вам нравится. Но расскажите нам обо всем, что вы говорили в тот вечер у своих друзей.

– Эти подробности потребуют слишком много времени, – попробовал я уклониться. – Мы долго спорили, и я защищал свои политические взгляды и объяснял, почему думаю именно таким образом. И должен заметить, что небезуспешно.

– И вы не делали антисоветских заявлений?

– Насколько я помню, нет, – с легкостью ответил я.

– Разве вы не сказали, что по вине НКВД (в 1948 г. НКВД давно не было. С 1946 по март 1953 г. существовали МВД и МГБ. – Ред.) пропадают люди? Говорите правду!

– Да, я говорил это. И это не ложь и не антисоветская пропаганда. Об этом знают все! Но я разъяснил причину этого.

– Но вы говорили, что арестовывают и невиновных людей! Это правда?

– Я говорил, что при существующей системе никто не может гарантировать, что могут попасть под арест только действительно виновные перед законом. В любом случае это было лишь мое заявление. И я попытался объяснить и это.

– Говорили ли вы, что в Восточной зоне существуют концентрационные лагеря, как во времена Гитлера? Говорили ли вы, что повсюду шпионы?

– Да. К сожалению, вряд ли я мог бы утверждать противоположное: меня просто подняли бы на смех.

– А разве это не является антисоветской пропагандой?

– Я не считаю, что признать факты – это значит стать пособником врага. Все зависит от того, как их интерпретировать.

Комиссар вскочил на ноги.

– Вы – враг, товарищ Айнзидель! – выкрикнул он. – Вы говорите как подстрекатель. Вы лжец и предатель.

Я тоже вышел из себя.

– Не смейте так разговаривать со мной! – стал я кричать. – Никто не смеет так меня называть. Я не лгу, и я не подстрекатель. Этот разговор, который я намерен прямо сейчас закончить, доказывает, насколько соответствует правде все, что я говорил, и какими идиотскими являются ваши подозрения.

Я вскочил в гневе и быстро направился к двери. Русский бросился за мной и схватил меня рукой. Я сбросил его руку.

– Не прикасайтесь ко мне! – прорычал я. – Вы что, собираетесь арестовать меня за что-то?

Я бы не удивился, если бы меня и вправду арестовали после этого. Но я был полон решимости избежать этого. Если я был в опасности, то спасти меня могла только контратака.

Русские подались назад. Потеряв контроль, я ринулся на них со сжатыми кулаками.

– Я не позволю так с собой обращаться! – Я кричал так, что задрожали окна. Казалось, что вот-вот переполошится весь дом.

Искаженное злобой лицо русского вдруг смягчилось. Он улыбнулся. Он поднял руки в успокаивающем жесте:

– Пожалуйста, успокойтесь! Я не собирался оскорблять вас.

– Но вы сделали это! – резко бросил я. Мои глаза от гнева наполнились слезами. – Вы, наверное, сумасшедший. Если вы настолько глупы, что не понимаете, что не можете использовать одни и те же методы в Казани и в Берлине, то почему бы вам снова не убраться куда-нибудь за Урал? Ваши же шпионы являются вашими злейшими врагами, если они искажают слова ваших друзей. Я стою перед всем миром и защищаю методы, которые не выношу, хвалю вещи, которые ненавижу. И все это только оттого, что я верю в великую цель. И тут приходите вы и истязаете меня только потому, что слишком тупы, чтобы понять, что головой не пробить стену, что Вислу на вашем горизонте заслоняют советские звезды. И кто же вы, по-вашему?

Русский не обратил внимания на мои сердитые слова. Он продолжал повторять по-русски:

– Успокойтесь, не волнуйтесь. Сядьте и закурите. – Он протянул мне сигареты. – Мы знаем, что вы верный товарищ. Никто не желает причинить вам вред. Но вы должны понимать, что нам приходится быть на страже. Враг силен. Повсюду враги и предатели.

– Но я не враг! – снова воскликнул я, грохнув кулаком по столу. – Я не желаю слышать о таких подозрениях.

– Хорошо, успокойтесь же. Никто вас не подозревает. Мы слышали о вас только хорошее. Забудьте, о чем я говорил. Это было ошибкой.

Когда русские прощались со мной, они вели себя вполне дружелюбно. Комиссар заверил меня, что я могу думать и говорить все, что мне заблагорассудится. Он был уверен в моей лояльности. И все же с того самого дня я почувствовал в себе испуг. Я боялся снова направляться в Западный сектор, боялся приглашать кого-либо к себе домой, боялся даже звонить в Западную Германию.

12 марта 1948 г.

В Москве я часто задумывался над тем, почему даже такие умные и хорошо образованные коммунисты, как Фридрих Вольф, Альфред Курелла и Фриц Эрпенбек, были робкими и скованными, когда описывали жизнь, находясь в Советском Союзе. Казалось, эмигранты совсем забыли, какой на самом деле была жизнь в западных странах. Как упорно они старались поддерживать заявления официальной пропаганды, будто забыв все, о чем хорошо знали. Но только здесь, в Берлине, я понял, каким давлением обеспечивалась такая их позиция. Я узнал об этом от людей, которые продолжали оставаться убежденными «советистами», но не происходили из среды эмигрантов-коммунистов и которые не без горечи рассказывали о том, что знали о Советском Союзе. Из всех тех рассказов можно было сделать лишь одно заключение: уничтожение революционеров-коммунистов, начатое Гитлером в Германии, было завершено в Советском Союзе. На самом деле только небольшая группа членов центрального комитета компартии, составлявшая окружение Ульбрихта, а также некоторые видные писатели сумели избежать тех оргий преследования, что сопровождали чистки 1930-х годов.

Годами ночь за ночью люди из ГПУ (автор неточен – ГПУ существовало в 1922–1923 гг., с 1923 по 1934 г. – ОГПУ, с 1934 по 1941 г. – ГУГБ в системе НКВД и т. д. – Ред.) проходили по коридорам отеля «Люкс» в Москве, где проживали эмигранты из Европы. Ночь за ночью эмигрантов, пребывавших в ужасе ожидания, будили шаги, которые вполне могли остановиться у любой двери. А это означало, что еще до наступления утра людям за этой дверью предстояло исчезнуть, и из тюремных застенков, где они окажутся, никаких новостей о них больше не дойдет до товарищей, оставшихся на свободе.

Людям, которые рассказали мне все это, самим пришлось стать жертвами террора. Некоторые провели в концентрационных («исправительно-трудовых». – Ред.) лагерях, в ссылке или «под семейным арестом», когда за одного члена семьи отвечали все его родные, двенадцать лет. Другим довелось потерять отца, мать, братьев или сестер. Их приговорили к смерти или многим годам заключения судом так называемых «троек», трибуналом в составе трех человек, которые выносили приговор без официального судебного разбирательства. Пункты обвинения зачитывались по бумаге, обвиняемым не предоставлялось права защищать себя. Бывший учащийся немецкой школы в Москве рассказал мне, как попросил своего отца, видного члена итальянской секции Коминтерна, заступиться за трех из десяти учителей школы, которых отстранили от преподавания и арестовали. Было невозможно поверить, что все эти старые товарищи были предателями. Отец мальчика ответил, что в Советском Союзе не арестовывают невиновных. Спустя шесть недель и он сам стал жертвой волны арестов. В последний раз сын видел его, когда он под присмотром двух сотрудников тайной полиции с пистолетами наготове в спешке собирал те немногие вещи, которые ему было позволено взять в тюрьму. Отец назвал сыну имена нескольких советских чиновников, которых тот должен был попросить о защите. «И я ответил отцу, – продолжал сын, – что в Советском Союзе невиновных не арестовывают». Разумеется, он сделал все, что мог, пытаясь помочь. Но те высокие чиновники, которых назвал отец, либо сами вскоре были арестованы, либо притворились, что никогда не слышали о своем старом товарище по борьбе. Отец так и пропал без следа. И только после войны сын узнал от одного из тех, кому невероятно повезло оказаться на свободе после того, как машина террора по какой-то неведомой причине случайно застопорила работу, что его отец умер от голода после семи лет заключения в лагере на принудительных работах. Сын до сих пор молится на Москву и является фанатичным партийным функционером. Для него, как и для многих других жертв, все это было лишь «несчастным случаем», как случайное попадание в окоп снаряда, выпущенного своей же артиллерией.

– Существует ли свобода вообще? – спросил меня сын одного из основателей Коммунистической партии Германии Хуго Эберлейна, пропавшего в России.

Этот человек провел десять лет в сибирской ссылке, где совершенно обрусел.

– Нет, абсолютной свободы не может существовать, – отвечал он сам себе. – Существует лишь осознанная необходимость.

Все это было логическим результатом выработки собственной точки зрения, которую разделял и я и которую довел до своих собеседников в памятной дискуссии, которая так не понравилась сотрудникам НКВД. В теории все может быть гладко. Но если собственными глазами посмотреть на людей, ставших жертвой этого постулата, тебя невольно охватывает ужас. Что же общего все это имеет с коммунизмом?

По словам Ленина, диктатура пролетариата не признает законов, за исключением тех, которые устанавливает сама. Но он, несомненно, имел в виду, что все эти законы будут основаны на принципах демократических свобод, по крайней мере для рабочего класса и его союзников, то есть для большинства населения. Еще в далеком 1905 году он писал, что социализм без демократии приведет к самым ужасным результатам. И разве мы сейчас не видим эти результаты? Разве не верно то, что партия, государство и аппарат НКВД (в описываемое время МГБ. – Ред.) сами не соблюдают законы, которые сами же принимают произвольно, ни с кем не советуясь? Все мы оказались в руках почти безымянной группы высших руководителей, навязывающих свою волю миллионам коммунистов во всем мире, отдающих членов партии в Советском Союзе в руки своей же тайной полиции, а там, куда не доходят ее руки, передающих непокорных полиции классового врага.

Мы не должны обсуждать даже цели закона о налогах, производительность труда в фермерских хозяйствах или даже состав лиги футболистов. И как тогда может член партии, который не принадлежит к маленькой по численности кремлевской группе, выразить свои взгляды на любые важные политические события, например на германо-польскую границу, переселение миллионов людей, отношение к социал-демократам или к плану Маршалла? Мы должны выполнять распоряжения правительства, которое даже не знаем. Хотел бы я видеть члена партии, который мог бы внятно ответить на вопрос: где на самом деле принимаются решения партии? В Политбюро партии большевиков? Возможно. Но где это Политбюро? Где, когда и при каких обстоятельствах все эти люди были избраны? Свободны ли они сами в своих решениях или должны, так же как и мы, бояться тайной полиции? И у кого тогда находится власть принятия решений? У Сталина и его клики, или у Берии, или у совершенно незнакомого человека по фамилии Иванов, который попал в Политбюро по воле НКВД (МГБ и т. д. – Ред.)!

«Осознанная необходимость». Очень хорошо. Я могу представить, как кто-то, управляя автомобилем, сознает необходимость повернуть направо или налево. И в этом случае эта осознанная необходимость позволяет ему достичь далеко идущей свободы в транспортном потоке. Преступник, возможно, иногда сознает необходимость признать свою вину и сдается полиции. Но как кто-то может дойти до мысли, что пришла необходимость ему претерпеть от государства и общества огромную несправедливость только потому, что кому-то пришла в голову мысль сосредоточить все в своих собственных руках?

И что случилось с революционной элитой, той самой, что развязала войну против существующего порядка во имя справедливости для всех и установила «диктатуру пролетариата», ту самую, что должна была обеспечивать эту справедливость? Они утомили сами себя во внутренних междоусобицах. В конечном счете они сами стали жертвами той гротескной справедливости созданного ими государства. Их наследство перешло в руки группы деспотов, провозгласивших, что только им известна та спасительная правда, что позволит построить рай на земле. Во имя этой вымышленной правды они потребовали абсолютного повиновения всех остальных людей, которых при самой благоприятной интерпретации фактов они решили силой и против их воли сделать счастливыми. Эти люди могут сохранить власть только с помощью страха и осуществляют ее только с помощью силы. Ведь, по их словам, для того, чтобы построить коммунизм, все должны принять то, что в их руках сосредоточена неограниченная власть, которой они пользуются тоже без ограничений. И один лишь Бог знает, когда общество свободных коммунистов сможет пробиться сквозь эту прочную оболочку этой диктатуры. Может быть, через пять или даже десять поколений, когда, подобно животным в зоопарке, люди забудут, что такое свобода, когда станут настолько непритязательными в своих потребностях, особенно в духовных, что смогут действительно жить, следуя коммунистическому принципу: «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям».

5 апреля 1948 г.

Я попросил разрешения отправиться в Западную Германию, но в моей газете отнеслись к этой поездке очень недоброжелательно. «Они», видите ли, беспокоятся о моей безопасности. Против выступили люди НКВД (МГБ. – Ред.). К восьми утра меня вызвали на Бушаллее в Вайсензе (район Берлина к северо-востоку от центра города. – Ред.). На окраине города на углу темной улицы меня ожидал их сотрудник, который окольным путем привел меня к небольшой вилле. Там во время обеда с большим количеством водки он попросил меня рассказать об иностранцах, с которыми я часто встречался. Мне предстояло также дать подписку работать на советскую службу новостей и никому не рассказывать об этом документе. На следующий день ко мне домой доставили большой пакет с продуктами: изрядный кусок масла, два килограмма соленой селедки, пакетик ячменного кофе и еще один пакет с сахаром, огромный кусок мяса, от которого так отвратительно пахло, что я тут же отправил его в мусорный бак. Через две недели мне предстояло снова отправиться в Вайсензе и написать доклад о том, что мне удалось за это время выведать.

Что ж, я был готов поиграть в эту игру. Дам им немного интересной информации. Совершенно случайно я обнаружил, что люди из НКВД (МГБ. – Ред.) готовы помочь мне отправиться в Западную Германию. Только из страха, что мою просьбу о разрешении на выезд могут неправильно понять, я сказал сотруднику НКВД (МГБ. – Ред.), что по собственной воле пошел на эту сделку.

– Идите и напишите нам рапорт. Попытайтесь поговорить с бывшими офицерами и узнать о том, как идет процесс перевооружения в Западной Германии.

Это было похоже на шутку, но туда, где я снова смогу вздохнуть спокойно, мне поможет попасть именно НКВД (МГБ. – Ред.). И мне это нужно! Я должен снова иметь возможность говорить с людьми, с которыми мне не придется взвешивать каждое слово, которым я смогу верить. Там я сумею избавиться от страха и лицемерия, наших постоянных спутников здесь.

22 мая 1948 г.

Даже у власти НКВД (МТБ. – Ред.) есть пределы. Я все еще не получил паспорт с правом переезда в другую зону. Но по крайней мере, я получил разрешение на поездку в газете. К тому же я вдруг снова стал желанным гостем во всех кабинетах редакции. Я стал одним из трех сотрудников-немцев, получивших приглашение стать почетным гостем на праздновании годовщины советского дня прессы, которая отмечалась в пресс-клубе в Вайсензе. А на третьей годовщине нашей газеты полковник Кирсанов пел мне дифирамбы в Доме советской культуры в присутствии «руководителей партии и армии», особо останавливаясь на моих «активных усилиях в деле борьбы народа». Если кто-то хочет здесь добиться успеха, все, что ему нужно, – это только протянуть руку навстречу НКВД (МТБ. – Ред.).

После того как я открыл юбилейный вечер кадрилью с супругой полковника, ко мне подошел русский офицер, который пригласил меня за столик за кустами в саду. Это был все тот же молодой лейтенант, теперь уже капитан, который когда-то допрашивал меня под Сталинградом. Когда-то в 1943 году на Украине Тюльпанов сказал мне, что он погиб. Я был рад встретиться с этим офицером снова. Давным-давно он открыто просил меня сделаться его шпионом.

– Если осмелитесь, – сказал он, – приходите навестить меня в Потсдаме.

В ответ я отказался, сославшись на предстоящую поездку на Запад.

– Хорошо, увидимся, когда вы вернетесь. – С этими словами он меня оставил.

Когда я вернусь? Иногда меня терзала мысль, что я не могу постоянно не думать о возвращении. С каким энтузиазмом я принял когда-то идею коммунизма! Какую веру и надежду она мне давала! Каким простым и ясным казалось будущее, несмотря на все лишения, разрушения, страдания и несправедливость. Было ли все это просто иллюзией? Еще одним все упрощающим доступным решением? Сегодня я чувствую лишь печаль и досаду, когда думаю обо всей тупости, неуклюжести, подозрительности и жестокости, которые отравляют все вокруг, создают иллюзорных врагов, на которых вечные заговорщики всегда могут обрушить свою манию преследования. Я напрасно выворачиваю свой мозг, чтобы понять, о чем же на самом деле думают люди вокруг меня. Я не говорю

об Ульбрихте или Пике, этих беззастенчивых карьеристах, и прочих приспособленцах. Ведь есть еще и другие: Аккерман, Фридрих Вольф, Эрпенбек, Канторович, Бредель, некоторые мои товарищи по плену. Не все они глупцы или циники. Разве они не видят всех этих информаторов, шпионов, приспособленцев и преступников вокруг? Не видят или не хотят видеть?

Или все так и должно быть? Может быть, это единственный путь к установлению нового лучшего порядка, который будет справедливо регулировать отношения между человеком и тем, что он производит? Возможно, я действительно слишком мягкий и сентиментальный, «мелкий буржуа», как это красиво называется на партийном жаргоне, чтобы быть на стороне революции. Я сотни раз повторял себе, что пистолет в руке полицейского и пистолет в руке бандита – это разные вещи. Сотни раз я перечислял все преступления и мерзкие поступки, совершенные по другую сторону мира, – сожженный кофе в Бразилии, уничтоженный картофель в Америке, бомбежку Дрездена, сутяжничество с патентами, доходы от оружия. И все же я не могу поверить, что этой «диалектики» достаточно для того, чтобы оправдать советские методы. Крыса останется крысой, будь она даже десять раз министром и членом Социалистической единой партии Германии и «объективно» способствует пути прогресса. Диалектика должна быть связана с реальностью, иначе она превращается в софистику, – мысль Ленина, которая была полностью забыта.

3 октября 1948 г.

Четыре месяца мне пришлось провести в одиночной камере, не имея рядом ни одной живой души.

24 мая я прибыл во Франкфурт-на-Майне на обычном поезде, курсирующем между зонами, и, зарегистрировавшись в полиции, отправился в приятное путешествие на повозке, запряженной лошадьми, по шоссе в Бокенхайм, где проживал мой друг, пригласивший меня к себе на виллу. На следующий день я поехал к матери в Висбаден. Мы договорились встретиться в гостинице «Таунус». Когда мы выходили из гостиницы, кто-то положил мне руку на плечо и спросил: «Это вы граф Айнзидель?» Два американца потребовали мои документы. Они выразили сожаление, что не могут проверить их на месте, и попросили меня проследовать за ними в офис. На террасе виллы нам пришлось долго дожидаться специалиста по документам. Нам вежливо предложили сэндвичи и напитки. Один из американцев с гордостью продемонстрировал мне мою фотографию, которую он дальновидно положил себе в карман. Потом оказалось, что теперь мне нужно проехать с ними в другой офис, где расположилось их руководство. Они попросили мою мать назвать место, где она сможет встретиться со мной через полчаса, после чего машина повезла меня прочь из Висбадена.

По сигналу нашего автомобиля ворота американской военной тюрьмы в Оберурзеле распахнулись. Не обращая внимания на мои объяснения и протесты, меня заперли в камере. Потекли дни и недели. Я был полностью отрезан от внешнего мира. Никаких допросов, никакой реакции на мои протесты, устные и письменные.

Напрасно я пытался воззвать к закону об аресте и суде, который с недавних пор стал распространяться и на немецких граждан. Когда из газеты я узнал, что о моем аресте узнали в Берлине, то объявил голодовку. Но разве можно было чего-то добиться индивидуальной голодовкой? Нужно ли было мне доводить моих тюремщиков до того, чтобы они начали кормить меня насильно? Через восемнадцать дней, когда я уже едва мог вставать со своей складной кровати, я сдался.

В большом бараке с сотней камер, кроме меня, было всего лишь несколько других узников, несколько офицеров СС, с которыми мне удалось перемолвиться словом, и еще несколько сомнительных личностей, которых я видел через открытое окно моей камеры, когда они, построившись в ряд, выходили на ежедневную прогулку.

Наконец, через три месяца, меня впервые вызвали на допрос.

– Что вы собираетесь делать после того, как мы выпустим вас на свободу? – спросил меня американский офицер.

– Завершу свой отпуск и вернусь в Берлин, – ответил я.

– Неужели вы думаете, что мы освободим вас для того, чтобы вы описывали ужасы нашей тюрьмы в своей Tagliche Rundschau?

– Все, что мне остается делать, – это писать правду. И этого будет достаточно, чтобы представить вас в черном цвете.

– Мы очень усложним вашу жизнь, если вы так упрямы и действительно намерены так поступить. Напишите нам письменное заявление, что вы бежали из русской зоны оккупации. Тогда мы освободим вас. Если вам нужно время, чтобы все обдумать, мы могли бы перевести вас в более удобное место, где вы встретитесь с людьми и ознакомитесь с материалами, которые помогут просветить вас относительно того, что представляет собой Советский Союз.

Я пожал плечами:

– Мне не нужно времени для того, чтобы обдумывать это. Я настаиваю на немедленном освобождении.

– Это ваше последнее слово?

– Да.

– Хорошенько подумайте, прежде чем отвечать.

Я не стал ничего больше говорить в ответ. Рассерженный офицер вскочил на ноги.

– Это ваше последнее слово? – повторил он еще раз резким тоном.

Неожиданно я рассмеялся. Передо мной вдруг возникли похожие на жабьи глаза Савельева.

«У нас есть и поезда на Восток, герр фон Айнзидель!»

Да, вот тогда это была реальная угроза. А этот американец рискует сильно обжечь себе пальцы, если надумает хотя бы тронуть меня.

Я задумчиво смотрел, как американец выходит из моей камеры. Должен ли я быть с ним таким же «храбрым», как с тем агентом НКВД в Бухенвальде? Нет, даже здесь, в Оберурзеле, сама мысль об этом наполняла меня ужасом.

Через несколько дней под охраной двух надзирателей в штатском меня перевели в тюрьму во Франкфурте-на-Майне. По прошествии так называемого «периода наблюдения под арестом», который по закону составляет двадцать четыре часа после задержания, мне предъявили обвинение: «Использование фальшивых документов и шпионаж».

Суд был назначен на 10 сентября. За три дня до этой даты назначенному для моей защиты адвокату разрешили поговорить со мной. Суд был закрытым. За несколько минут до начала процесса мой адвокат, приписанный к военному суду США, двадцатиоднолетний студент-немец третьего семестра факультета права, попытался предложить мне сделку. Если я признаю себя виновным по первому пункту, второй пункт мне применять не станут. Но судья убрал второй пункт обвинения, не дожидаясь моего согласия на сделку.

Официальный представитель военной администрации США заявил под присягой, что документы принадлежали не мне, а другому лицу. Напрасно я заявлял суду, что документы были официально выписаны в Городском совете Берлина, который признали администрации всех четырех держав-победительниц.

В полдень объявили перерыв. Мне заранее сказали, что приговором будет полгода тюремного заключения.

Через два часа судья, не глядя на меня, зачитал приговор, который полностью соответствовал этой цифре.

Потом я четыре недели ждал ответа на свое требование пересмотреть решение суда. Из Берлина поступило подтверждение подлинности моих документов. Оставалось подождать всего несколько дней до того, как меня освободят.

Почему американцы арестовали меня, остается для меня тайной. Если они действительно подозревали во мне сотрудника НКВД (МГБ. – Ред.), то почему они сначала не проследили за мной, чтобы добыть нужные улики? Зачем была нужна эта неуклюжая попытка шантажа и этот смешной приговор?

Впрочем, этот довольно забавный фарс не вызвал у меня никаких мрачных предчувствий. Даже если они не знают об этом и не смогли ничего доказать, теоретически я ведь и был агентом НКВД (МГБ. – Ред.). Пусть даже я и находился в отпуске, но, боже мой, я ведь должен был шпионить за бывшими офицерами и наблюдать за перевооружением немецкой армии. Интересно, сколько туристов и отпускников из Восточной зоны собирают информацию для советских «органов»? Примерно из сотни человек, получивших загранпаспорт, восемьдесят так или иначе получает какое-нибудь разведывательное задание. Даже в лагерях тот, кто когда-либо посещал другую страну, навлекал на себя подозрение советских органов в шпионаже. Они просто не могут по-другому смотреть на вещи, поскольку каждый человек, покидающий их собственную страну, вовлечен с шпионскую деятельность.

Нет, я не испытывал злобы по отношению к американцам, несмотря на то что каждая минута в одиночной камере тянулась как целая вечность. Но вопрос о том, что делать по возвращении в Берлин, висел на мне тяжким грузом. Последним ударом стало дело Тито. Когда шесть лет назад Тюльпанов спросил меня, что мне известно о Карле Марксе, мне было стыдно за то, что мне нечего было ему ответить. Но это было ничто по сравнению с тем конфузом, который я почувствовал, когда американцы спросили в Оберурзеле мое мнение по поводу конфликта между Тито и Кремлем! До тех пор, пока они не швырнули мне под нос газеты, издающиеся в Восточной зоне, я не мог поверить, что такой конфликт мог действительно иметь место.

Всего несколько месяцев назад два спецкора Tagliche Rundschau как раз вернулись из поездки в Югославию, и установившейся в этой стране демократией было принято шумно восхищаться. Всего несколько недель назад в нашей газете была закончена серия их репортажей

об этой «образцовой социалистической стране», а вскоре планировалось выпустить их отдельной книгой. Все время после окончания войны советская коммунистическая пропаганда без устали нахваливала государство Тито как прототип страны народовластия.

Но волшебники пропаганды из Кремля сумели буквально за ночь превратить страну с советским типом правления в «фашистское государство». Теперь правители Югославии, которых ранее чествовали, как самых популярных героев коммунистического мира, трансформировались в подлецов и предателей. Абсолютно не зная предмета, не изучив фактов, даже не подумав, коммунистические партии всех прочих стран присоединились к кампании.

Теперь газета «Правда», очевидно, уже не видела разницы между фашизмом и советизмом: критерием оценки стала готовность данного правительства плясать под дудку Москвы, отдать страну под контроль советских спецслужб или, наоборот, желание идти собственным путем.

«Нужно смотреть на вещи диалектически». Этот лозунг помог превратить борьбу Англии и Франции против Гитлера в тщательно замаскированную помощь ему. А пакт между Сталиным и Гитлером, который позволил ему получить контроль над Европой и Средиземным морем, привел на Ближний Восток, стал актом антифашистского героизма.

«Цель оправдывает средства». Используя полуправду, они могли превратить в мученика любого коммуниста, пробывшего под арестом всего несколько дней, и в то же время тысячи ни в чем не повинных людей исчезали без следа.

«Освобождение личности от эксплуатации, нужды и невежества». Во имя этого пропагандистского тезиса миллионы людей подчинены небольшой группе изощренных, фанатичных, бессердечных партийных функционеров, изолированы от любых попыток обмена мнениями и встроены в невиданную в истории систему рабского труда без каких-либо социальных прав.

«Развитие творческой энергии людей». Да, был такой великий поэт Маяковский, который в одной из своих поэм шумно требовал создания комиссии, которая будет планировать его обязанности как поэта, и который поклялся душить песню в собственном горле, посвятить свое искусство социалистам-водопроводчикам и парижским женщинам – уборщицам туалетов. Он закончил самоубийством. Меньшие по значимости поэты «советской эпохи» все же смогли достичь того, чего не удалось их великому коллеге: они готовы были ползать на коленях перед различными планирующими комиссиями, выполняя указания партии, с готовностью предоставляли свой талант на службу лживой пропаганде, которая душила и душит все истинные чувства, истинные слова в сетях тактической целесообразности и в идеологических догмах. Кинофильмы, настолько же бездарные, как любой патриотический мусор, объявляются шедеврами «социалистического реализма». (Автор преувеличивает. В это время было создано немало киношедевров. – Ред.) Романы, удостоенные премии Сталина, становятся примерами для многочисленных подражаний. На статуи, олицетворяющие советского человека-победителя, то надевают купальные трусы и футболку, то снова раздевают его, а потом опять одевают. И за это хитроумные «скульпторы» получают по 14 тысяч рублей в месяц, в то время как рабочий – всего 400. Полное собрание сочинений Горького выходит в шикарном издании на немецком языке с барельефом автора на обложке. И менее чем через три недели все издание отправляется в мусор из-за похвалы Ленина в адрес Троцкого, которую Горький процитировал в одной из своих статей, которая по недосмотру тоже попала в тираж. В московских библиотеках работы Травена и других «прогрессивных» писателей, осмелившихся не следовать в точности линии партии, целыми страницами вымарываются цензорами за то, что содержат критические замечания в адрес Советского Союза. А «Сталинград» Пливе вообще не опубликован, так как он разоблачает состряпанный миф советской пропаганды о Сталинграде, потому что советские люди могут увидеть в этой книге противника таким, какой он есть на самом деле, узнают о том, что триста танков, атаковавших тракторный завод и отбитых небольшим отрядом пехоты, не были немецкими танками, что баланс сил в битве указан с точностью до наоборот. (О Сталинградской битве написано много книг, в том числе немецких авторов, таких как Г. Дёрр «Поход на Сталинград» – командиром одной из погибших дивизий, которого отозвали на повышение до окружения. Там суровая правда и «баланс сил» описаны серьезным военачальником. – Ред.) Здесь, как видно, всерьез считают, что по указанию партии можно создать такие произведения, как «Сотворение Адама», Страсбургский собор или Патетическую сонату, управлять интеллектуальными, духовными и религиозными потребностями людей, руководствуясь так называемой «общественной необходимостью».

Меня все больше и больше беспокоит, откуда взялось это фантастическое неуважение к человеческому сознанию, правде и самой жизни. Ведь так вся коммунистическая составляющая социалистического движения обречена на полную деградацию и приведет к результатам прямо противоположным задуманным, таким как освобождение человека от оков денег и власти, овладение техникой и организационными навыками, чтобы он мог стать хозяином своего дела.

Как это возможно, что люди, которые начертали на своих знаменах слова «разум», «логика», «математика» и «целесообразность», приходят к написанию картин, восхваляющих культ Сталина, прислушиваются к банальностям, которые произносят в прессе их партийные оракулы, с большим благоговением, чем примитивные племена слушают магические заклинание ведьмы-целительницы?

Несколько недель назад я все еще пытался найти причины всему этому во внешних факторах – например, в том, что русская революция родилась преждевременно, что она была искажена из-за тех насильственных мер, с помощью которых ее пришлось защищать. Маркс как-то заявил, что один общественный строй может смениться другим лишь тогда, когда развитие его производительных сил исчерпало себя. В России 1917 года такого не было. Я жалею, что Ленин умер так быстро. Я верю, что его знание Европы и международного рабочего движения помогло бы избежать фатальных ошибок Интернационала, совершенных при Сталине. Но разве можно быть уверенным в том, что творца Ленина его собственное создание не пожрало бы точно так же, как его лучших соратников, таких как Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Киров, Тухачевский и другие, кто как революционер и самостоятельная личность никогда не смог бы смириться с противоречившей диалектике доктрине Сталина о монолитном единстве в партии?

Я все больше убежден, что корни зла лежат гораздо глубже. Если бы правдой было то, что человек – это лишь продукт экономических условий и ничего больше, высшая форма развития органической материи, если бы тайну жизни можно было объяснить научно, а душа действительно оказалась бы лишь сентиментальным выражением классового сознания, совесть – всего лишь выдумкой человека, которую можно заменить партийным указанием, то можно было бы смело ставить выгоду выше морали, объяснять соображениями целесообразности умерщвление миллионов людей или их рабский труд. В конце концов, человек массово убивает скот, а на быков надевает ярмо.

Но самым страшным является эта мнимо научная материалистическая трактовка человека и его истории, которая когда-то так меня заворожила своими фактами, которые невозможно отрицать, и которая теперь кажется мне точкой начала деградации системы, поскольку содержащаяся в этих фактах истина возведена в Советском Союзе в абсолют.

Недостаточно просто национализировать средства производства и перейти к плановому распределению продуктов в обществе. Эти меры, возможно, и достигнут цели, но лишь в том случае, если они стали результатом свободного выбора человека, велением совести и демонстрацией этической зрелости. Но если они навязаны человеку силой, то они так же не имеют никакой ценности, как и отказ от убийства из страха наказания.

Часами, днями и месяцами я вышагивал взад-вперед по своей камере, взбудораженный потоком всех этих мыслей. Но когда я сделал это открытие, возможно такое же старое, как Библия, я почувствовал себя потерпевшим кораблекрушение моряком, который вновь увидел землю.

Здесь я нашел понимание того, почему путь, выбранный Советским Союзом, никогда не приведет к свободе и справедливости, к коммунизму.

Советские правители никогда не откажутся от террора и силы, никогда не пойдут на то, чтобы дать свободу разуму и свободу сознанию, несмотря на то что кто-то может подумать, что именно в этом состоят их цели, и представить себе Советский Союз как модель истинно социалистического общества. Сила, с которой этот порядок навязывается людям, не имеет под собой ничего общего с образовательными целями. Она никогда не воспитает в людях моральную зрелость, которая необходима человеку, чтобы жить рядом с другими людьми в коммунистическом обществе. Даже если это будет длиться веками, такой силой навязанный жизненный уклад просто превратит человечество в стадо, где каждый будет выполнять общественные функции, не сознавая, почему и для чего. Государство муравьев, управляемое человеком из Кремля и полностью зависимое от него, обреченное на смерть, как только эта личность прекратит свое существование. Точно так же обречен муравейник, лишившийся «царицы» (яйцекладущей самки).

И это тоже в рамках диалектики: тот, кто решит избавить мир от несчастья, должен лишить его и счастья тоже. Тот, кто уничтожает зло, уничтожает и добро. Тот, кто убивает дьявола, убивает Бога.

Так же была уничтожена совесть революции вместе с десятками тысяч революционеров-болыпевиков, павших жертвами чисток, цели, которые пытался постичь их разум, погибли как моральное последствие применения тех методов, которые они применяли. Человеком во власти, который пытался вести борьбу с эксплуататорами и поджигателями войны, покончить с нуждой, страхом и несправедливостью во всем мире теперь управляют те же страсти, в которых он обвинял своих врагов: жажда власти, недоверие, зависть и страх.

И разве может быть иначе? Как может такой тонкий слой меньшинства, которыми всегда были коммунисты, лишить свободы миллионы людей и в то же время суметь сохранить свою собственную? Такое было бы невозможно, даже если бы меньшинство действительно защищало правое дело. Партия, которая подавляет другие партии, не может быть свободна. Это вариация слов Маркса о национальной свободе. Как могут кремлевские правители, уничтожившие миллионы настоящих и мнимых врагов, последователей, соратников по оружию, друзей и товарищей, сами быть свободными от страха, недоверия, чувства смертельной тревоги? Как может партия, которая внушает своим руководителям и рядовым членам: у тебя нет совести, твоя совесть – это приказ, отданный партией; тебе не нужно думать, за тебя думает Политбюро; тебе не нужно ничего критиковать, лучше будь самокритичен, как того требуют директивы партии, – как может такая партия и ее члены развиваться дальше, самосовершенствоваться интеллектуально и морально, знать правду, всегда действовать по справедливости?

Та великая притягательная сила, ложное сияние которой все еще исходит от коммунизма, лежит, наверное, в критических замечаниях марксизма, на которые коммунисты постоянно ссылаются в своей пропаганде. Но правда критической части учения совсем не обязательно распространяется и на обоснование его творческих целей и задач. Это еще одно из тех заблуждений, во власти которых оказался и я.

Самой большой ложью коммунизма является утверждение, будто он представляет собой абсолютную истину и, следовательно, может силой навязывать свою программу всему миру.

И снова я спрашиваю себя: кто эти люди, которые берут на себя смелость утверждать, что владеют мудростью богов? «Никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и ни герой…» Кто захочет закрыть уши перед этими самоуверенными, торжественными, побуждающими к действию словами? Возможно, именно то полное отсутствие покорности и привело к этой гротескной ситуации, когда люди маршируют мимо могилы Ленина со словами Интернационала, неся, будто иконы, изображения голов диктаторов, требующих поклонения себе.

Мне приходилось выслушивать язвительные негодующие замечания «товарищей», когда я позволял себе высказывать подобные мысли: «Посмотри на ханжеское смирение, кротость и преклонение перед властью эксплуататоров, этот опиум для народа!»

Но я чувствовал, что здесь был близок к пониманию проблемы. Вся их система оказалась нежизнеспособной не из-за того, что они национализировали промышленность, провели коллективизацию сельского хозяйства и ликвидировали частное предпринимательство. И даже не потому, что они навязали все это силой. Их ошибка и вина состоит в том, что все то, что они делали, они считали истиной в последней инстанции. Им показалось, что они сумели разгадать тайну бытия и истории жизни, отрицая все, что было до них, и игнорируя все неразгаданные секреты, заставляя людей действовать вопреки убеждениям, против законов и традиций, с которыми они появились на свет. Они хотят направить мощный жизненный поток в узкий канал своих смешных порядков и пытаются управлять историей, как того требует их режим. Они хотят доминировать в мире и утвердить свое превосходство навечно. Вот в этом и состоит их ужасная самонадеянность.

Ради этого они свергли богов, сделав своими идолами комиссаров НКВД, властных над жизнью и смертью, хотя и те, в свою очередь, в трепете создают себе собственных идолов, каждый из которых, в свою очередь, может быть легко разрушен завтра после очередной перестановки наверху.

Они объявили о торжестве интеллекта и жалко пробираются по тропе в мистических джунглях своей диалектики.

Какими же окольными путями мне пришлось бродить для того, чтобы понять эти простые истины! Только здесь, во Франкфуртской тюрьме, я смог понять, что лучшим сравнением с советской системой может быть только сама тюрьма. Люди в ней делятся на заключенных, тюремную аристократию, охранников, контролеров, надзирателей и начальников тюрьмы. Конечно, здесь не бывает кризисов, но они никогда не выиграют в экономической или интеллектуальной конкурентной борьбе. Начальник тюрьмы назначает на работы, определяет норму похлебки, наказания и поощрения, книги для тюремной библиотеки и молитвы. Но даже то, что имеет смысл в тюрьме, поскольку в свободном обществе тюрьма лишь частично выполняет функции свободного общества, потому что начальник тюрьмы подчиняется писаным и неписаным законам, потому что есть адвокаты и надежда на освобождение, – все это становится бессмысленным при советском режиме, который существует ради себя самого и не дает человеку надежды на спасение. Безработный бродяга может решить свои проблемы, сев в тюрьму за какой-то незначительный проступок, чтобы не отморозить пальцы на холоде. Но когда целый народ, по сути, все человечество вручает себя во власть пенитенциарной системы ради иллюзорной безопасности и свободы от кризисов, это самоотречение граничит с сумасшествием. А это именно тот путь, который выбрала для себя русская революция. Да, я должен принять решение, так или иначе.

7 декабря 1948 г.

В середине октября меня освободили. В середине ноября состоялось повторное рассмотрение моего дела в американском военном суде. Обвинитель отказался от своих прежних обвинений. Тем самым он законным путем сделал ненужным вынесение мне оправдательного приговора.

Потом я отправился обратно в Берлин. Я еще не нашел в себе смелости порвать с миром, в который мне очень не хотелось возвращаться. Но хотя про себя я уже решил, что навряд ли теперь надолго задержусь в коммунистическом лагере, я решил подвергнуть себя еще одному испытанию. Я не хотел бежать от разговоров с теми из моих друзей-коммунистов, которые пошли по тому же пути, что и я, которым я мог доверять, которые не предадут меня, даже если не одобрят моего решения порвать с партией.

Кроме того, я хотел ясно дать понять, что глубоко возмущен тем, как поступили по отношению ко мне американцы. И хотя они не причинили мне вреда, а их методы нельзя даже сравнивать с методами НКВД (МГБ. – Ред.), их поведение было далеко не правильным.

Мои товарищи и коллеги по газете вскоре поняли, что я очень изменился. Каждый вечер со дня моего возвращения меня снова и снова спрашивали:

– Что случилось? Ты совсем не такой, как был прежде.

Рассказ на пресс-конференции о моем аресте и приговоре был «недостаточно жестким», скорее он был объективным по отношению к американцам. Красноречивые советы не быть таким «сдержанным» и, «как жертва американских спецслужб», «сорвать маску» с западного империализма, был воспринят мной с явной неохотой, поскольку я больше не желал, чтобы меня использовали в пропагандистских целях. А это не могло не вызвать подозрений. У меня больше не было возможности откладывать принятие окончательного решения. Мне предстояло либо полностью капитулировать, либо порвать с партией.

Сегодня я собрал чемоданы и покинул Восточный сектор Берлина. В двух письмах, одно из которых было адресовано полковнику Кирсанову, а второе – в секретариат Социалистической единой партии, я сообщал, что покидаю газету и партию.

25 апреля 1949 г.

Газета «Новая Германия» («Нойес Дойчланд»), центральный орган Социалистической единой партии Германии, направила мне письмо, где говорилось, что хотя я и являюсь настоящим антифашистом, но как аристократ, пусть и разоренный, «остался мелким буржуа, который при каждом обострении классовой борьбы готов в отчаянии сложить руки, начать рыдать и, наконец, дезертировать в другой лагерь».

Даже если эти люди из газеты были правы и я был всего лишь чувствительным буржуа, я посчитал, что будет более честным и прямым поступком признать все это, вместо того чтобы мертвым грузом повиснуть на теле партии, сохраняя в душе внутреннее сопротивление, которое угрожает всем, потому что я уже не соответствую тем требованиям, что предъявлялись ко мне как к партийцу.

Агрессивный фанатизм слишком многих из числа моих бывших товарищей вызван только необходимостью постоянно демонстрировать в себе эффективные качества пропагандиста. Совершая предательство и выдавая своего товарища в руки НКВД (МГБ. – Ред.), такие люди изображают из себя мучеников: «Смотрите, я жертвую ради партии своим лучшим другом», будто кто-то требовал от них этих жертв. Гнев и ненависть, с которыми они набрасываются на своих жертв, на самом деле являются голосом их совести, которая не дает им покоя, возмущена их воинствующим эгоизмом, который они маскируют благом коллектива, в котором давно растворились.


Когда я обдумывал внутренние причины, заставившие меня порвать с партией, я не мог не думать и о том, что заставило меня вступить в нее. За те недели, что я стоял перед решением, после которого на меня обрушили похожую на некролог статью в газете «Новая Германия», в Германию прибыла группа бывших членов Национального комитета, которых освободили из лагеря. Прежде чем направиться на родину, они прошли специальный инструктаж в лагере под Красногорском. Представители высшего советского руководства инструктировали их группами по семь человек с целью довести до всех ту политическую миссию, которую им предстояло выполнить в Германии, а именно создание в Восточной зоне национально-демократической партии. Сотрудники особой комиссии НКВД изучали каждого из них на предмет готовности и пригодности для сотрудничества с советской тайной полицией. И снова идеологическое внедрение, применение грубой силы и взяток должны были следовать рука об руку. Те, кто пытался отвергнуть предложение, исходившее из самых высоких сфер, подвергался дополнительному давлению: таких стали обвинять в совершении вымышленных военных преступлений на войне. Тех, кто не поддался и на это, отправили назад в лагерь, где их ждала неизвестность и все неприятности, связанные с советским аппаратом принуждения[17].

Самые фанатичные коммунисты, в том числе Винценц Мюллер, Хейнрих Хоман и Арно фон Ленски, были выбраны в качестве членов будущего политбюро национально-демократической партии. Туда же вошел и эмигрант, имевший советское гражданство, доктор Лотар Больц. Все эти люди должны были одновременно состоять на связи с НКВД в Западной Германии. Другие их товарищи, такие как Эгберт фон Франкенберг, полковник Адам, полковник Людвиг и многие другие, получили незначительные посты в Социалистической единой партии Германии. Кое-кто из офицеров и генералов отправился служить в народную полицию.

Все эти люди, а также мои друзья, с которыми я обсуждал свой разрыв с партией, были уверены, что находятся на стороне тех, за кем стоит будущее. Пражский путч (так называемые февральские события 1948 г. в Чехословакии, когда к власти пришли коммунисты. – Ред.) наполнил их энтузиазмом. Предложенные должности и безопасность для несчастных путников означали смысл жизни, делали их активными работниками. В суматохе постигшей Германию катастрофы, если смотреть на жизнь из советской тюрьмы, победа коммунизма действительно кажется вопросом нескольких лет. Вознесенные в высь мировой политики, эти люди считали: для того, чтобы Германия снова стала мировой державой, она должна тесно сотрудничать с Советским Союзом. Ведь, принимая во внимание техническое превосходство нашей страны, она вскоре смогла бы занять ведущее положение в союзе советских государств.

Надежда на свою толику власти, на привилегированное положение особенно притягивает самых активных и решительных среди них. Они знают, как превратить идею в личный интерес, как стать в процессе всемирной исторической борьбы (которая, если верить большевикам, должна завершиться победой коммунизма) молотом, но не наковальней.

Несомненно, смесь неправильно понимаемого патриотизма, неверно выбранный путь к прогрессу, амбиции и явно или неявно выраженное приспособленчество (здесь автор прав и самокритичен. – Ред.) играло важную роль в принятии всеми нами решения в пользу коммунизма. Но это не полностью объясняет, почему мы так легко стали жертвами большевистской идеологии. Наверное, это был страх «вообще потерять веру во что бы то ни было», страх, который владеет каждым в обстановке хаоса, надежда найти психологическую опору в сильном дисциплинированном коллективе. Это и отдало нас во власть большевистских партийных догм и злобной теории классовой войны, удерживавших нас, подобно якорю. (Автор признает, что «отдался» «из страха», главное, чтобы была стабильность – «якорь». Логика, надо сказать, женская. – Ред.)

В этом мире, куда мы попали так далеко от дома, не зная своей судьбы, мы трансформировали свой страх в культ новой власти, поддавшись общему искушению.

Я считаю мелкобуржуазными колебаниями и слабостью не готовность порвать с советизмом, а, наоборот, бросившую нас в его объятия психологическую уступчивость.

7 августа 1950 г.

Если считать критерием успех государственной политики, то наивные верующие, фанатики и недобросовестные теоретики террора в коммунистическом лагере сейчас могут показаться сильнее, чем защитники свободы совести и духа, которых всегда сдерживают сомнения и моральные терзания. Кто может отрицать, что сегодня большинство в западном мире мечется между двумя крайностями: насмешливой недооценкой врага и паническим ужасом перед ним, между желанием развязать превентивную войну и явно выраженным пораженчеством?

Но является ли советская опасность и наличие во всем мире «пятой колонны» большей угрозой, нежели стремительное распространение коммунизма, во что нам всем пришлось поверить после Сталинграда?

Военная победа над Гитлером, несомненно, означает временный конец непрерывной серии кризисов, которыми сопровождалась жизнь в Советском Союзе с самого начала: Гражданская война и интервенция, мятежи (восстания. – Ред.), голод, экономический хаос, кризис Коминтерна (распущен в 1943 г. – Ред.), внутрипартийные раздоры и, наконец, нападение со стороны национал-социализма. Все эти проблемы были по большей части прямым результатом личных амбиций Сталина и отход по его инициативе от принципов революционного интернационализма и демократии внутри партии. Они характеризуют длительный процесс, в ходе которого диктатура интеллектуальной элиты заменяется диктатурой группы террористов, персонифицировавшейся в лице Сталина, над пролетариатом. И не кто иной, как Гитлер, оказал Сталину решающую помощь в этом процессе. Его нападение на «святую матушку-Россию» дало именно те результаты, которые не смогла достичь большевистская пропаганда, и прямым доказательством этому было полное моральное разложение в Красной армии в начальный период войны. (Автор откровенно лжет. Лучше бы рассказал о французской, английской и других армиях в 1940 г. – Ред.) Теперь же в глазах русского народа Сталин стал героем. Если первый этап войны, когда вермахт вел наступление на превосходящие его по численности силы противника (неверно, вермахт превосходил Красную армию в начале войны. – Ред.) и дошел до Терека и до Сталинграда, обнажило всю пустоту и бессилие (скорее поразительную стойкость. – Ред.) диктатуры Сталина, то какая бездна лежала между ним и народом (?! – Ред.) в политическом и социальном плане, и все-таки, воспользовавшись ситуацией и взяв на вооружение патриотизм нации, сталинисты сумели преодолеть эту пропасть. Это нацистские функционеры на местах, команды уничтожения из СС, призывы Розенберга и Риббентропа к аннексиям привели русских в сталинский лагерь. Робкие попытки, связанные с именем Власова, с помощью которого высшее руководство немецкого МИДа попыталось придать нападению на Советский Союз характер освободительной войны, уже не могли ничего изменить. В своей неискренности их можно сравнить разве что с созданием по другую сторону фронта Национального комитета «Свободная Германия». Воплощению в жизнь как того, так и другого проекта препятствовал тот террор, который нацистская партия практиковала по отношению к пленным и народу, который стремилась «освободить». Так был упущен шанс политическим путем устранить режим Сталина. В военном отношении одна Германия тоже не смогла одержать победу: это было просто выше ее сил.

Это, однако, не значит, что часто повторяемый в начале войны тезис о том, что с наступлением века моторов русские просторы как военный фактор потеряли свое значение, был совсем неверен. Никто не может знать этого лучше, чем сам Сталин, который говорил о нападении вермахта даже значительно уступающими противнику количественно силами (повторимся – это неверно, вермахт имел превосходство. – Ред.) как о почти смертельной угрозе для существования Советского Союза. Если вермахт сумел дойти до Сталинграда, то из этого ясно вытекает, что советские армии были бы разгромлены любыми равными им по количеству войсками при условии, что те не испытывали бы ограничения с поставками артиллерии и другой военной техники, как это было в немецкой армии. Техническое превосходство западного мира заставило бы русских отступить за Урал. И все это потому, что преимущество в территории сейчас отступает на второй план по сравнению с силой и мощью мотора. Та агрессивность советской политики после Потсдама, казалось бы, свидетельствует о том, что хозяева Кремля придерживаются на этот счет другого мнения и считают себя очень сильными. Но любой психиатр знает, что люди, страдающие приступами страха и неуверенности в себе, часто бывают агрессивны. Наверное, этим объясняется и агрессивность СССР. Практически любой анализ официальной и неофициальной государственной пропаганды в этой стране заставляет сделать вывод, что ее руководители считают необходимым раздувать в себе и в своих подданных смелость и имитировать силу.

В этом заключается реальная опасность. Никто не может гарантировать, что в один прекрасный день вожди режима не попадут под влияние соб