Book: Блок 11. Выхода нет




 Пьеро Дельи Антони

Блок 11. Выхода нет

Блок 11. Выхода нет


Вторая мировая война, Освенцим. Десять узников концлагеря приговорены к расстрелу из-за того, что несколько их товарищей по несчастью совершили удачный побег. Но команда «Огонь!» так и не прозвучала. Комендант предложил смертникам самим решать, кому жить, а кому погибнуть. К восьми часам следующего дня заключенные должны назвать имя того из них, кто будет казнен…


Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2011

© Newton Compton editori s.r.l., 2010

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2011

ISBN 978-966-14-2475-2 (fb2)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства


Электронная версия создана по изданию:

Друга світова війна, Освенцим. Десятьох в’язнів концтабору засудили до розстрілу через те, що декілька їхніх товаришів у нещасті втекли. Та команда «Вогонь!» так і не пролунала. Комендант запропонував смертникам самим вирішувати, кому жити, а кому загинути. До восьмої години наступного дня бранці повинні назвати ім’я того з них, кого буде страчено…

Дельи Антони П.

Д26 Блок 11. Выхода нет ; пер. с итал. В. Ковалива ; предисл. Е. Новак. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2011. — 304 с.

ISBN 978-966-14-1384-8 (Украина)

ISBN 978-5-9910-1650-6 (Россия)

ISBN 978-88-541-2136-2 (итал.)

Вторая мировая война, Освенцим. Десять узников концлагеря приговорены к расстрелу из-за того, что несколько их товарищей по несчастью совершили удачный побег. Но команда «Огонь!» так и не прозвучала. Комендант предложил смертникам самим решать, кому жить, а кому погибнуть. К восьми часам следующего дня заключенные должны назвать имя того из них, кто будет казнен…

УДК 821.131.1

ББК 84.4ИТА

Предисловие

Тема войны знакома и близка читателю. Однако книга Пьеро Дельи Антони стоит особняком в длинном списке романов о Второй мировой войне. И не потому, что здесь нет описания фронтовых сражений. Все значительно сложнее. Аушвиц — вот декорации, выбранные Антони. Группа заключенных совершает побег. Нацисты отбирают десятерых несчастных, чтобы расстрелять в назидание остальным узникам. Но в последний миг казнь останавливают. Теперь смертники сами превращаются в палачей: к утру следующего дня они должны назвать имя того единственного, кто расстанется с жизнью…

Пьеро Дельи Антони — мастер психологического романа. Он помещает своих героев в перевернутый мир, в котором каждый из десяти несчастных не просто молчаливая жертва, один из тысяч и тысяч, попавших в ад. Узники вынуждены делать выбор. Отказаться невозможно, ибо отказ — это тоже выбор. И в бараке у блока 11 для десяти заключенных пролегла линия фронта, разделив их собственные души, заставляя сражаться с собой.

Но у Антони все без исключения персонажи стоят перед дилеммой — и Феликс (в начале книги ребенок, а в финале шестидесятилетний мужчина), и комендант, и даже обершарфюрер, приставленный следить за происходящим в бараке. Вероятно, поэтому основным событиям у блока 11 предшествует описание построения заключенных концлагеря Аушвиц после побега. Поистине Баховская прелюдия! Жуткая сцена, когда кажется, что это уже предел — предел зверства, которое можно стерпеть и не сойти с ума, пример ситуации, в которой выбор принципиально невозможен. Но нет, то еще не ад… Ад начинается, когда персонажи вынуждены указать на жертву и выжить, чтобы потом вернуться в медленную смерть концлагеря. В барак заходят оглушенные, напуганные одиночки. В какой-то момент кажется, что для них выхода не существует, что нет такого решения этой шахматной задачи, при котором барак покинут люди, не убившие собственную душу.

Уголовник, бывший футболист, финансист, раввин, гей, выступавший в клубах… — для коменданта лагеря это не люди, а всего лишь шахматные фигуры, которые можно «съедать» и «разменивать». И это вовсе не метафора. Пока десять заключенных решают свою судьбу в бараке, в кабинете коменданта концлагеря сам Брайтнер и его маленький сын сидят над шахматной доской, только на фигурах снизу написаны имена: Моше, Яцек, Отто, Иржи… Так зовут тех, кто заперт в бараке.

Словно детали пазла, которые любит собирать Моше, главный герой романа, перед читателем складывается полная картина происходящего. Роман невозможно отложить: динамизм и неожиданные повороты сюжета не позволяют закрыть книгу, не дочитав. Большая и сложная тема решена сквозь призму чувств и переживаний героев. Автор — журналист и грамотно пользуется журналистскими приемами. Быстрая смена картин, емкая краткость повествования, смелая композиция — анализировать достоинства книги начинаешь потом, когда перевернута последняя страница. Но до этого момента читатель абсолютно поглощен романом, становясь одиннадцатым в бараке, четвертым на католическом кладбище, тысячным на плацу Аушвица…

Посвящается моему отцу, партизану без идеологии, сумевшему оказаться на правильной стороне

— Проснись… проснись, дорогой…

Старик, спавший рядом с ней, с трудом открыл глаза и, зевнув, спросил:

— Что случилось, libling?[1]

— Пора вставать. Сегодня — тот день, ты разве не помнишь? Пошли, я приготовлю завтрак.

Женщина слегка откинула одеяла, чтобы можно было спустить ноги с кровати, и оперлась на локоть, чтобы было удобнее встать. Она была старой и немощной, а потому, чтобы подняться утром с постели, ей каждый раз приходилось прилагать немало усилий.

На секунду-другую она замерла, дожидаясь, когда пройдет головокружение и сердце станет биться спокойно. Ее муж лежал неподвижно, с широко раскрытыми глазами. Он ждал, когда в какой-нибудь части его тела родится энергия, необходимая для того, чтобы принять вертикальное положение.

Женщина принялась мысленно считать: «Раз… два… три…» На счет «десять» она встанет на ноги. И вдруг ее охватило ощущение комфорта. Сначала она удивилась, но потом поняла: тратить на подъем столько времени, сколько хочется, — это роскошь, которой она никогда раньше в своей жизни себе позволить не могла.

«Десять…» Она глубоко вздохнула и распрямила колени. У нее началось было легкое головокружение, но в конце концов она смогла сделать шаг. Сделав еще три или четыре шага, она добралась до подоконника и оперлась о него. Теперь женщина могла рассмотреть через стекла простирающуюся за окном улицу Бруклина, освещенную бледными лучами рассвета. Вид открывался не очень-то живописный: низкие двухэтажные здания, табачная лавка на углу, чуть поодаль — школа. Все это очень сильно отличалось от очертаний Манхэттена, но все же она любила этот маленький мирок, где, как она знала, ей ничто не угрожало.

Она повернулась к кровати. Ее муж запутался в простынях и отчаянно пытался выбраться.

— Подожди, я тебе помогу.

Она подошла и стащила простыни, намотавшиеся ему на ноги ниже колен. Затем обхватила ладонями худющие лодыжки и помогла спустить ему ноги с кровати. Он сел на постели, и супруги оказались лицом к лицу. Они посмотрели друг другу в глаза, и на какое-то мгновение ей почудилось, что она снова видит на его лице то самоуверенное выражение, которое очаровало ее много-много лет назад.

Теперь он сидел, сгорбившись под тяжестью прожитых лет. Пижамная куртка в шотландскую клетку вяло свисала с худых плеч. Она попробовала было ухватить его под мышки и помочь встать, но он отстранил ее жестом.

— A brokh![2] Во-первых, я еще не настолько немощный, — пробурчал он. — Во-вторых, в тот день, когда я уже не смогу подняться, вызови караульных, скажи им, что я попытался тебя изнасиловать, и пусть они меня пристрелят. В-третьих, если ты попытаешься помочь мне, мы в конце концов оба повалимся на пол.

Женщина мысленно улыбнулась — улыбнулась самой себе.

С решительным видом ухватившись за спинку кровати, ее муж сумел заставить себя подняться на ноги.

— Я иду в ванную, — провозгласил он таким тоном, будто это было объявление войны.

Женщина направилась в кухню, настолько маленькую, что в ней с трудом могли одновременно разместиться два человека. Она зажгла на плите огонь и водрузила на него приготовленную еще с вечера здоровенную кастрюлю. Затем она распахнула дверцу старого, выкрашенного в белый цвет шкафа (они не меняли мебель еще с пятидесятых годов) и достала кухонную утварь, чтобы накрыть на стол. Она положила все на поднос и отнесла в гостиную — самое красивое помещение их квартиры. Пол здесь был деревянным, а по потолку змеился лепной гипсовый орнамент. Дневной свет вливался через три окна (все три — в одной стене), обращенные на маленький — районного значения — парк. В центре комнаты стоял длинный узкий стол, подходивший скорее для ресторана или для зала проведения свадебных торжеств, чем для обычной квартиры.

Шаркая зелеными тапочками из грубой шерсти, женщина подошла к столу, поставила поднос в центр и принялась расставлять приборы: металлические миски кое-где уже слегка потершиеся и покрытые небольшими вмятинами. Старые-престарые миски… Женщина действовала в строгой последовательности. Первая миска, вторая, третья… Всего десять. Она окинула взглядом стол и убедилась, что все стоит исключительно симметрично. Затем вернулась на кухню и заглянула в стоящую на плите кастрюлю. В ней бурлила коричневатая жидкость. Это был кофе — не настоящий, а так, суррогат. Женщина, зачерпнув немного ложкой, попробовала на вкус и тут же погасила огонь.

Потом из ящика в кухонном шкафу она извлекла большой бумажный пакет. В нем оказалась круглая буханка черного хлеба. Женщина, напрягаясь, принялась орудовать зазубренным ножом. Хлеб был старым и черствым и на вид совсем не аппетитным. Она неторопливо отрезала десять одинаковых кусочков, делая паузы, чтобы оценить взглядом размеры каждого из них. Сложив кусочки в корзинку, вернулась в гостиную и, двигаясь вокруг стола, клала по одному кусочку рядом с каждой миской. После, пошатываясь от тяжести, она принесла в гостиную из кухни кастрюлю с кофе и начала разливать коричневую жижу старым и сильно искривившимся черпачком — почти до краев в каждую миску. Когда она закончила, из ванной появился ее муж — умывшийся и побритый. На нем был белый халат.

— Ты уже все приготовила, — констатировал он, явно разочарованный тем, что не смог помочь супруге.

— Оденься и приходи…

Мужчина вышел в другую комнату, но вскоре снова был в гостиной, облаченный теперь в светло-коричневый костюм из неплотной шерсти. Слишком длинные брюки мели по полу, а манжеты рубашки слишком уж выступали из рукавов пиджака. Когда-то давно это был, в общем-то, неплохой костюм, но теперь он выглядел весьма потрепанным.

Супруги сели рядом: он занял место по центру, а она — слева от него.

Мужчина отломил чуточку от лежащего перед ним ломтика черствого черного хлеба и обмакнул его в кофе-суррогат, чтобы размягчить. Еще остававшиеся у него зубы были уже не такими крепкими, как когда-то, однако он даже и думать не хотел о том, что ему пора бы обзавестись протезами. В глубине души он все еще чувствовал себя молодым мужчиной, которому чудом удалось выжить в аду… Он стал очень осторожно жевать хлеб и с усилием проглатывать его. Женщина последовала его примеру.

Кроме них двоих за столом никого не было. Остальные восемь мисок стояли на столе и из них вверх устремлялись тоненькие струйки пара, рассеивающиеся в воздухе на полпути к потолку. Восемь кусочков хлеба, казалось, напряженно ждали, когда же их съедят. Мужчина положил в рот еще немного хлеба и отхлебнул чуть-чуть кофе, а женщина ограничилась лишь несколькими крошками. Они завтракали подобным образом в сосредоточенном и торжественном молчании, которое ни один из них не осмелился бы нарушить. Их глаза были задумчивы — словно перед их мысленным взором мелькали какие-то давнишние ужасные сцены.

Прошло минут десять, но никто так и не произнес ни слова, а остальные восемь кусков хлеба и восемь мисок с кофе так и остались нетронутыми. От коричневой жидкости уже не поднимался пар: кофе постепенно остывал. Женщина взглянула на миски, наполненные кофе, и на разбросанные по скатерти крошки.

— Ты закончил, hartsenyu?[3] — спросила она у мужа.

Тот кивнул и поднялся из-за стола.

— Будешь одеваться? — поинтересовался он.

Женщина отрицательно покачала головой.

— Сегодня утром я что-то чувствую себя утомленной. Иди один. Если раввин спросит, почему я не пришла, скажи, что мне нездоровится.

Мужчина на мгновение замер, удивившись решению своей супруги.

— Ты уверена?

— Иди. Я тут немного приберу, а потом, пожалуй, приму ванну. Тебя ждать к обеду?

Мужчина, хотя он и не был уверен в том, что в словах его жены и в самом деле содержится вопрос, все же кивнул. Затем надел пальто и широкополую шляпу, которая, очевидно, вышла из моды, но которую он неизменно носил еще с тех времен, когда ему было тридцать.

Возле двери, как и каждый день в последние полсотни лет, супруги легонько поцеловали друг друга в щеку. Затем мужчина покинул прихожую, не произнеся ни слова.

Через иллюминатор сильно накренившегося самолета мужчина, одетый в светло-синий костюм, увидел далеко внизу под собой аэропорт имени Кеннеди во всех деталях. Воздух был чист и прозрачен. Такой воздух над Нью-Йорком отнюдь не частое явление. Приближался момент посадки, и по мере этого мужчину — человека лет шестидесяти, но еще довольно моложавого, высокого, светловолосого, с залысинами, с умными и проницательными голубыми глазами — все больше и больше охватывало беспокойство. Он преодолел более восьми тысяч километров, однако охотно отправился бы назад немедленно, этим же самолетом, если бы такое было возможно, даже не покидая салон и даже не ступив ногами на твердую землю. Но это было невозможно. Он осознавал, что поворачивать нельзя и что он должен завершить то, что начал более года назад.

Должен… Да, это был импульс, которому он не мог противопоставить всю свою силу воли. Должен. Он должен приехать в Нью-Йорк и должен позвонить в ту дверь. Если бы он сейчас спасовал, то потом уже не нашел бы в себе мужества и не смог себе этого простить. Он должен замкнуть этот — все еще не замкнутый — круг, который был начертан более пятидесяти лет назад. А иначе ему не обрести покоя.

В прошлом году его жизнь изменилась коренным образом после того, как он получил посылку из Германии. Раньше ему даже и в голову бы не пришло, что такая — довольно невзрачная на вид — посылка может произвести столь сильный эффект. Она была небольшой — размером примерно с коробку для обуви, — но она изменила все его существование.

Многие сказали бы, что это не его вина. Он не был виноват в том, что тогда произошло. Тем не менее он чувствовал на себе груз ответственности — как человек, который через окно видел, что совершается убийство, но не смог его предотвратить. Ему надлежало каким-то образом это искупить, и он надеялся, что сумеет придумать, как это правильно сделать. Это была не его вина… Ему не раз и не два повторяли это очень многие, а особенно часто — жена. Если рассуждать логически, он и в самом деле ни в чем не виноват. Однако ему казалось, что это не так. Он был тем, кем он был благодаря отцу и матери, сочетая в себе и хорошее, и плохое. Он не мог делать вид, что перенял у них только хорошее, и совсем открещиваться от плохого. Человек либо полностью принимает все наследство — со всеми активами и пассивами, — либо полностью от него отказывается. Он его принял полностью — вместе с тем непосильным грузом, который вот уже год отягощал его совесть. И он прилетел сюда, в Нью-Йорк, чтобы попытаться уплатить долг — долг пятидесятилетней давности. Он не знал, сумеет ли он это сделать, но надеялся, что сумеет.

Самолет выровнялся и, снижаясь, взял курс прямо на бетонную взлетно-посадочную полосу. Еще несколько минут — и он приземлится.

Выйдя из синагоги, старик на несколько мгновений остановился: его ослепил яркий солнечный свет. Мужчина прикрыл ладонью глаза, а потому не заметил стоявшего на противоположной стороне улицы светловолосого господина, одетого в легкий светло-синий костюм, полы пиджака которого колыхались под порывами ветра. Этот мужчина дружески беседовал с иудеем-ортодоксом — с кипой на затылке и с длиннющими пейсами. Когда ортодокс увидел вышедшего из синагоги старика, он жестом указал на него своему собеседнику. Светловолосый улыбнулся и затараторил слова благодарности. Ортодокс в ответ лишь пожал плечами и двинулся куда-то прочь. Господин в светло-синем костюме перевел взгляд на старика.

Тот ничего этого не заметил. Он медленно зашагал по направлению к своему дому, размышляя над тем, что сегодня сказал раввин. Молитва не принесла ему большого утешения. Его губы шептали нужные слова, однако его мысли были заняты чем-то совсем другим. Старику казалось, что его мозг пытается убежать далеко-далеко, но что-то неизменно возвращает его назад — подобно тому, как собака, заливаясь лаем, бросается прочь от своей конуры, но цепь, натянувшись, заставляет ее вернуться… Небо было голубым и безоблачным. Дул холодный ветер. Такой же холодный, как и тогда. Уже наступил апрель, однако весной, похоже, еще и не пахло. Старик остановился и нерешительно оглянулся по сторонам. Вернуться домой? Нет, домой ему не хотелось. Не из-за супруги — его дорогой, его любимой женушки, — а из-за вдруг возникшего у него непреодолимого желания удрать куда-нибудь далеко-далеко — удрать прежде всего от самого себя.



Со стороны бухты до него донесся звук сирены буксирного судна, и ему внезапно пришла в голову идея: он отправится на прогулку на катере — на одну из тех прогулок, которые устраивают для туристов. Сколько лет он уже не совершал подобных прогулок? А может, он их вообще никогда не совершал? Первые годы его жизни в Нью-Йорке были отнюдь не легкими, а потом… Потом он всегда был чем-то очень занят. Прогулка на катере — это, безусловно, именно то, что сейчас нужно. Загоревшись идеей, он поднял руку, чтобы остановить такси. Четверть часа спустя такси подвезло его к причалу № 83. Он с трудом смог вылезти из автомобиля, однако при этом повелительным жестом руки отстранил от себя таксиста, попытавшегося ему помочь. Едва выйдя из машины, он живо осмотрелся. Старику повезло: катер был пришвартован и по его трапу поднимались пассажиры. До отплытия, наверное, оставалось совсем немного времени.

Старик купил билет в окошечке стоявшей на пристани деревянной белой будки и зашагал к катеру так быстро, что чуть не выбился из сил.

— Мы отплываем через десять минут, — сообщил ему матрос, проверявший у трапа билеты.

Старик, устроившись на верхнем мостике, стал невольно поеживаться в своем уж слишком легком пиджаке. Здесь, на открытом воздухе, было прохладно, однако ему не хотелось лишать себя удовольствия лицезреть очаровательный вид. Солнце и прозрачный воздух — именно они были нужны ему для того, чтобы отогнать мрачные мысли. Прикрученные болтами к полу пластиковые сиденья почти все были свободны. Лишь группка подростков — похоже, туристы из-за границы — громко галдела метрах в десяти позади него.

Через несколько минут, как и было сказано матросом, катер, затарахтев дизелями, вздрогнул и пришел в движение. Облачко черного вонючего дыма окутало палубу, но ветер уже через пару секунд полностью разогнал его.

Катер направился в самый центр бухты. Он отплывал все дальше и дальше от берега, предоставляя старику возможность насладиться окружающим пейзажем, живописные картины менялись хотя и очень медленно, но все же менялись. По мере того как расстояние до берега увеличивалось, панорама города демонстрировала все новые детали — подобно огромному пазлу, который собирается кусочек за кусочком. Атмосфера и вид предстающих перед взором старика зданий помогли ему обрести покой. Да, теперь у него на душе и в самом деле стало спокойно.

Катер, изменив курс, направился прямехонько к статуе Свободы. Плечи старика обдувал ветер.

— …zen…

Порывы ветра доносили до старика обрывки разговоров сидевших в нескольких метрах сзади подростков.

— …sch… eutz…

Он старался не обращать на них внимания, однако эти еле различимые звуки почему-то вонзались ему прямо в сердце. Старик пытался сопротивляться, пытался не слышать их и не думать о них, но затем вдруг…

— Mützen ab![4]

Старик мгновенно побледнел. Его сердце на миг остановилось — как двигатель, в котором заклинило поршни.

— Mützen ab!

Раздался взрыв смеха, который отнюдь не сочетался с состоянием старика, потрясенного до глубины души. Он медленно обернулся. Подростки толкали друг друга, кричали, смеялись. Один из них — покрупнее остальных — вытянул руку и, резко стащив шапку с головы одного из своих товарищей, стал показывать второй рукой на статую Свободы.

— Mützen ab! — крикнул он и затем очень громко расхохотался.

Старик опустился на сиденье и закрыл ладонями уши, чтобы не слышать эти крики и смех. Mützen ab, Mützen ab, Mützen ab… Он сжал челюсти и закрыл глаза, однако терзающие его звуки не хотели оставлять свою жертву в покое. Они впивались своими когтями и тащили назад, назад, назад — в глубокую пропасть его прошлого…

— Mützen ab!

Заключенный удрученно смотрел на эсэсовца: по его лицу было видно, что он горит желанием выполнить отдаваемое ему приказание, но попросту не понимает, что ему говорят. Эсэсовец, потеряв терпение, с силой ударил заключенного ладонью по голове — ударил так, что берет у того слетел и шлепнулся чуть поодаль на землю.

— Mützen ab! — еще раз заорал эсэсовец заключенному прямо в лицо. Затем он схватил толстую палку, торчащую за его поясным ремнем, и занес ее над головой бедняги, угрожая нанести сокрушительный удар.

— Herr Oberscharführer, einen Moment, bitte[5], — раздался рядом с эсэсовцем чей-то голос.

Немец с недоверчивым видом повернул голову: никто из заключенных сейчас не посмел бы вмешиваться… Однако едва он увидел, кто к нему обратился, как его лицо расплылось в улыбке.

— А-а, это ты, Моше…

Этот заключенный — не очень высокий и не особенно крепкого телосложения — в ответ беззастенчиво улыбнулся — как улыбаются дети. Он не мог выйти из шеренги заключенных, выстроившихся для поверки — поименной переклички, — а потому стал ждать, когда эсэсовец подойдет к нему сам. Немец бросил взгляд на того заключенного, которого он только что собирался ударить, и опустил палку.

— Lève-toi ton bonnet, imbécile![6] — прошипел Моше, обращаясь к спасенному заключенному.

— Что ты ему сказал? — насторожился эсэсовец.

— Что «Mützen ab!» означает «Головные уборы снять!» и что ему в следующий раз следует об этом помнить.

— Эти французы — Scheiße[7]. Они все больны сифилисом, и он разъедает им мозги.

Моше пожал плечами.

— Они в этом не виноваты. Что тебе самому приходило бы на ум, если бы у тебя перед глазами изо дня в день торчала Эйфелева башня?

Эсэсовец рассмеялся. Моше поспешно вытащил откуда-то из-под своей полосатой куртки какой-то продолговатый предмет.

— Смотри… — сказал он вполголоса, слегка разжимая ладонь, чтобы немец увидел, что он в ней держит.

Эсэсовец аж побледнел от удивления.

— Откуда ты это взял?

— Профессиональная тайна.

— А ты знаешь, что тебя за это могли бы расстрелять? Держу пари, что ты раздобыл это в «Канаде»…[8]

Моше сильнее разжал ладонь — так, чтобы немец смог выхватить тонкий коричневатый предмет цилиндрической формы. Эсэсовец, схватив его и поднеся к своим ноздрям, быстренько его понюхал, а затем засунул в карман брюк.

— Настоящая сигара «Монтекристо»… А почему ты не стал курить ее сам?

— Во-первых, ее аромат для меня уж слишком сильный. Во-вторых, я предпочитаю сигареты. В-третьих, если закурить сигару, то это сразу же бросится в глаза, разве не так? Поэтому я решил отдать ее тебе.

Эсэсовец развернулся на каблуках и снова уставился на заключенного-француза, который уже начал дрожать от страха.

— Когда я говорю «Mützen ab!», ты должен снять свой берет, понятно? — рявкнул эсэсовец.

Француз с растерянным видом кивнул, хотя и не понял ни одного слова. Эсэсовец впился в него подозрительным взглядом, а затем снова замахнулся палкой и хлестнул ею заключенного по спине, но не очень сильно. Лицо француза все же перекосилось от боли.

— Прекрасно. Теперь я уверен, что ты все понял, — заявил эсэсовец. — Если не будешь повиноваться, то в следующий раз я тебе так врежу по башке, что твои мозги вытекут через уши.

Француз, выждав, когда эсэсовец отойдет подальше, обернулся к Моше. На его лице, все еще искаженном от боли, промелькнула улыбка.

— Merci![9] — прошептал он.

— Не за что, — ответил по-французски Моше, глядя прямо перед собой. — Если бы он размозжил тебе башку, то это было бы правильно. Только полный болван может умудриться не знать, что «Mützen ab!» — это самая первая из тех фраз, которые здесь, в лагере, необходимо выучить. Немцам нравится заставлять нас таким образом их приветствовать. Головные уборы надеть, головные уборы снять, головные уборы надеть, головные уборы снять… Они на этом помешались. А нам приходится им угождать. Но как бы там ни было, я вмешался только потому, что Appell[10] началась бы заново, а мы и так торчим здесь уже не первый час.

Проходы между блоками — кирпичными зданиями, в которых содержались заключенные — были заполнены тысячами и тысячами людей. Солнце катилось за горизонт, и часовые на вышках уже включили прожекторы. Яркие лучи искусственного света освещали огромную массу заключенных, выстроенных в геометрически правильном порядке. Заключенные делились на категории, заполняя собой все ступени лестницы, ведущей от жизни к смерти. На нижней ступени этой лестницы выживания находились ходячие скелеты, обтянутые кожей, с глазами, прячущимися в пещерообразных орбитах, с пустым и отрешенным взором (таких заключенных называли «мусульманами»), и всего лишь на одну ступенечку выше находились худющие тела, на которых еще кое-где проглядывали остатки плоти. Все заключенные были облачены либо в одинаковую полосатую лагерную униформу, либо в гражданскую одежду с полосатым лоскутом, пришитым к спине; их волосы были очень-очень коротко подстрижены, а во многих местах даже вырваны с корнем затупившейся машинкой для стрижки. Обуты заключенные были в разнотипные деревянные башмаки — непарные и покрытые грязью. Вот уже три часа, обдуваемые ледяным ветром (ветер был холодным несмотря на то, что наступил апрель), они стояли неподвижно, а капо[11] их считали и пересчитывали, докладывая затем результаты офицерам СС и дрожа при этом от холода и страха. Офицеры же частенько отправляли капо обратно — снова пересчитать заключенных.

Несмотря на усталость, голод, жажду, холод, онемение рук, никто из заключенных не осмеливался даже чуть пошевелиться. Им приходилось стоять и ждать в абсолютной неподвижности. И вдруг в паре шеренг позади Моше очень пожилой заключенный повалился наземь. Моше повернулся было, чтобы взглянуть краем глаза, что там произошло, но тут же снова стал смотреть прямо перед собой. Prominent[12] и его помощники тут же подбежали к упавшему заключенному и, грубо схватив беднягу, подняли его на ноги. Старик же, безуспешно попытавшись устоять на ногах, снова рухнул на землю. И опять капо и его помощники стали поднимать несчастного, схватив его под мышки и понукая ударами по заду. Старик сумел подняться на колени, но встать на ноги уже не смог. Капо начал орать на него и осыпать ударами, однако заключенный на эти удары никак не реагировал.

Тут к ним подбежал эсэсовец. Моше довольно хорошо знал этого унтершарфюрера[13] и всегда старался держаться от него подальше: этот тип был не из тех, кого можно подкупить пачкой сигарет, позолоченными часами или парой шелковых женских трусиков, годных для того, чтобы подарить какой-нибудь лагерной проститутке. Это был фанатичный нацист, никогда не испытывавший чувства сострадания.

Грубо оттолкнув капо, немец выхватил из-за поясного ремня трость — элегантную трость темного дерева с причудливыми узорами, наверняка принадлежавшую раньше какому-нибудь богатому еврею и похищенную из «Канады» — и занес ее над стариком, намереваясь нанести удар. Моше краем глаза наблюдал за этой сценой. Унтершарфюрер в самый последний момент почему-то удержался — ему, видимо, пришла в голову какая-то мысль. Он медленно опустил трость и посмотрел на заключенного, стоявшего в шеренге рядом со стариком.

— Ты, — сказал ему эсэсовец.

Этот заключенный, паренек лет восемнадцати от роду, а то и меньше (в лагере многие юноши умышленно завышали возраст, чтобы не угодить в крематорий), повернулся к немцу, стараясь ничем не выдавать охватившее его волнение.

— Ты ведь его сын, да? — спросил эсэсовец.

От этого вопроса мышцы лица юноши еле заметно напряглись, а в его глазах промелькнуло выражение удивления.

— Да, mein Herr[14].

— Тогда держи!

Эсэсовец протянул трость, едва ли не ткнув ею юноше прямо в лицо. Паренек растерянно захлопал ресницами.

— Держи! — потребовал немец.

Юноша робко поднял руку и слабеющими от страха пальцами прикоснулся к рукояти.

— Держи!

Юноша, повинуясь, ухватил трость, но так неуклюже, будто это был абсолютно незнакомый для него предмет. Затем он вопросительно посмотрел на эсэсовца.

— А теперь ударь его.

И тут юноша понял, что задумал эсэсовец: тот показывал ему рукой на его отца, стоявшего рядом на коленях.

— Ударь его!

Юноша начал оглядываться по сторонам, невольно пытаясь найти поддержку там, где найти ее было невозможно: другие заключенные замерли и смотрели отрешенным взглядом прямо перед собой. Стоящий рядом с эсэсовцем капо цинично ухмыльнулся. Нахлынувшую тишину нарушали лишь завывания ветра.

— Ударь его!

В этот момент затуманившееся сознание обессилевшего старика снова заработало нормально. Поняв, что происходит, он, делая над собой нечеловеческое усилие, сумел подняться на ноги под молчаливыми взглядами тех, кто стоял рядом — эсэсовца, капо, других заключенных. Выпрямившись, он зашатался от порывов ветра и, казалось, вот-вот снова должен был рухнуть, однако ему удалось устоять.

Эсэсовец впивался взглядом то в отца, то в сына, растерявшись от подобного — неожиданного для него — развития событий. Он не знал, как ему теперь следует поступить. Затем он протянул руку к юноше.

— Трость. Дай мне.

Юноша разжал пальцы, в которых тряслась трость. Стоявшие вокруг заключенные все одновременно с облегчением вздохнули — вздохнули так тихо, чтобы этого никто не услышал.

Немец, взяв трость одной рукой, стал легонько постукивать другим ее концом по ладони. Затем он посмотрел на старика.

— Держи, — сказал он этому заключенному, протягивая ему трость.

Старик, еле удерживаясь на ногах, подрагивал всем телом и смотрел прямо перед собой потухшим взглядом.

— Держи!

Старик повернул голову и удивленно взглянул на немца, а затем взял протянутую ему трость.

— Теперь ударь его, — приказал эсэсовец, показывая старику на его сына.

Старик, не веря собственным ушам, изумленно уставился на немца.

— Он не подчинился приказу сотрудника СС. Ударь его!

Старик что-то пробормотал, но Моше не расслышал, что именно.

— Ударь его! — заорал эсэсовец.

Старик с трудом поднял трость и — очень слабо — стукнул ею юношу по спине. Затем его рука опустилась и неподвижно повисла вдоль туловища. В другой части мира и в другое время он бы заплакал. Но здесь все слезы были уже давным-давно выплаканы. Моше ни разу не видел, чтобы тут, в лагере, кто-то плакал.

— Ударь его!

— Ударь меня, папа, — вдруг вырвалось у юноши. — Ну же, ударь меня, не бойся!

Старик беззвучно зарыдал, еле удерживая в руке трость.

Эсэсовец вытащил из кобуры пистолет и направил ствол в голову старика.

— Ударь его! Бей его, или я прикончу вас обоих!

Старик стоял, опустив глаза, и не шевелился.

— Ударь его!

Эсэсовец уже почти потерял контроль над собой: он орал, как одержимый.

Моше отвел взгляд в сторону. Несколько мгновений спустя он услышал выстрел. Затем наступила тишина, а чуть позже раздался еще один выстрел.

Только теперь эсэсовец смог успокоиться. Он повернулся к капо.

— Унесите их отсюда… Позовите солдат, пусть оттащат их в крематорий…

Капо и его помощники схватили трупы за руки и за ноги и унесли их прочь. Никто не посмотрел им вслед. Те заключенные, которые только что находились рядом со стариком, остались стоять неподвижно и даже не повернули головы. Один из заключенных был очень сильно обрызган кровью, которая попала ему и на лицо. Капля крови медленно текла по его лбу, но он не осмеливался ее отереть. Во время вечерней поверки заключенным надлежало стоять абсолютно неподвижно, что бы при этом ни происходило.

— Что-то немцы сегодня свирепствуют, — пробормотал Моше, глядя прямо перед собой и не поворачиваясь, своему соседу — еврею из греческого города Салоники. Его звали Аристарх.

— Я слышал краем уха, что из лагеря сбежали трое, — ответил тот, почти не открывая рта (в концлагере заключенные постепенно приучались говорить примерно так, как говорят чревовещатели).

— А, ну да, что-то такое тут говорили. Не к добру это. Говорят, что эти трое — из нашего блока.

— Безумцы… Негодяи… Ни капли совести у них… — Аристарх разгневанно ругался, по-прежнему почти не размыкая губ. — Они что, не знали, что расплачиваться за них теперь придется нам?

Моше пожал плечами.

— Они пытаются остаться в живых — как и все те, кто угодил сюда, в лагерь. Если бы тебе представилась возможность, разве ты не попробовал бы сбежать отсюда?

Аристарх ничего не ответил. Он, похоже, над чем-то задумался. Но вскоре его размышления были прерваны длинным и душераздирающим завыванием сирены. Звук дошел до самой высокой ноты и, потерзав слух в течение примерно минуты, стих. Моше усмехнулся: он знал, что это означает. Лагерь вдруг резко оживился: сотни эсэсовцев стали отовсюду сбегаться в центр. Многие из них держали на поводке яростно лаявших собак.

— Смотри, — прошептал Моше. — Нас осчастливил своим приходом самый главный-преглавный капо.

Комендант концлагеря — штурмбаннфюрер[15] Карл Брайтнер — вылез из «Опеля» и направился к деревянному помосту, на котором обычно, когда в лагерь приезжало или уезжало начальство, играл небольшой оркестр. Офицер поднялся на помост и окинул взглядом выстроенных перед ним длиннющим прямоугольником неподвижных людей. У него не было громкоговорителя, но благодаря гробовой тишине и ветру его голос был слышен даже в конце самой дальней шеренги.



— Во время поверки было установлено, что исчезли трое заключенных. У нас есть основания полагать, что они попытались совершить побег. Если их удастся поймать, они будут повешены. Если их не удастся поймать, мы возложим ответственность за побег на всех, кто должен был нам о готовящемся побеге сообщить, но не сделал этого. Они будут наказаны вместо беглецов — мы их расстреляем. Это послужит своего рода предостережением тем, кто, возможно, тоже замышляет попробовать бросить вызов нашей системе охраны. Вы должны осознавать, что убежать из лагеря — это значит обречь на смерть своих товарищей.

— Гнусные свиньи, — пробормотал стоявший рядом с Моше Аристарх. Было непонятно, кого он имеет в виду: то ли немцев, то ли тех, кто удрал.

Штурмбаннфюрер быстро спустился с помоста и, усевшись в «Опель», уехал. Ему, коменданту лагеря, теперь предстояли немалые хлопоты: если обнаруживалось, что из лагеря кто-то сбежал, за пределами периметра, обозначенного караульными вышками, надлежало выставить часовых (обычно их там не было). В течение трех дней и трех ночей лагерь, освещенный ночью почти так же ярко, как днем, будет тщательно обыскиваться вплоть до самого дальнего и труднодоступного уголка. Охота за беглецами началась.

— Разойдись!

Поверка закончилась. Заключенные могли расходиться по блокам. Они с трудом волочили ноги, обутые в деревянные башмаки, которые почти при каждом шаге увязали в грязи. Башмаки приходилось с силой выдергивать из липкой жижи, стремившейся засосать их как можно глубже. Стараясь высвободить свою деревянную обувь, заключенные невольно сдирали кожу на ногах, и она покрывалась волдырями и кровоточащими ссадинами. Было бы намного удобнее идти босиком, однако эсэсовцы всегда сурово наказывали тех, кто пытался это делать.

Моше, сумевший раздобыть себе в «Канаде» пару добротных кожаных ботинок, сейчас шел без каких-либо проблем рядом с Аристархом, которому каждый шаг давался с трудом.

— Аристарх, а ты знаешь, кто именно убежал?

Аристарх в ответ лишь разразился ругательствами.

Затем они молча повернули к блоку 24. Войдя внутрь, каждый двинулся к своему месту на нарах и устало рухнул на постель.

Моше растянулся на тоненьком соломенном тюфяке на самом нижнем ярусе. От тюфяка исходил тошнотворный запах, потому что «мусульмане» с верхних ярусов иногда, будучи не в силах подняться, мочились и испражнялись прямо на нарах, и затем все это потихоньку стекало вниз. В этом заключался один из недостатков пребывания на самом нижнем ярусе. Зато с этого яруса можно было без труда вставать ночью, чтобы пойти в уборную и слить из своего организма воду, поглощенную при поедании похлебки. Кроме того, Моше удавалось утром одним из первых заскочить после команды «Подъем!» в умывальную комнату, чтобы совершить ежедневное символическое омовение, и его чаще всего не успевал при этом ударить ни Blockältester[16], ни кто-нибудь из его помощников.

Вскоре весь блок 24 наполнился неприятными запахами: от человеческих тел исходило влажное тепло, расползавшееся по внутреннему пространству.

В течение последних нескольких недель — по мере того как приближались советские войска — суточные рационы становились все более и более скудными. Wassersuppe[17] постепенно превращалась почти в одну только воду, и на дне миски можно было найти лишь крохотные кусочки репы и картошки. Когда же вдруг в котле на поверхность всплывал кусочек мяса, заключенные, стоящие с мисками в очереди за своей порцией еды, начинали дрожать от волнения. Происхождение этого мяса вызывало кое-какие сомнения, но большинство заключенных старалось об этом не думать.

Моше услышал, как зазвонил колокол, возвещающий об окончании очередного рабочего дня в концлагере. Вскоре должны были принести похлебку, и поэтому, когда открылась входная дверь, Моше ничуть не удивился. Однако вместо трех помощников капо, несущих привычные котлы, в барак зашли трое эсэсовцев.

— Aufstehen![18]

Заключенные поспешно послезали со своих лежанок и замерли перед нарами.

Унтерштурмфюрер[19] достал из кармана своего кителя сложенный вчетверо лист бумаги и, расправив его, начал читать бесстрастным голосом:

— А-7713…

Эсэсовец произносил номера в абсолютной тишине. Заключенные прекрасно знали, что означает данный список. Моше прислушивался к произносимым номерам без особого интереса, потому что подпольная торговля, которой он довольно бойко занимался, делала его человеком незаменимым, а потому — неприкосновенным. По мере того как перечислялись номера, Моше пытался определить, кому из заключенных они принадлежат. Некоторых из них он знал лично — вместе с их номерами, — других распознавал по их реакции на слова немца. Среди названных оказались: Элиас — польский раввин, наотрез отказывавшийся от пищи — то есть самого ценного из всех «благ», которые имелись у заключенных концлагеря — во время Йом Киппура[20]; Ян — «мусульманин», который был уже неправдоподобно старым для того, чтобы все еще умудряться выживать в концлагере, но которого наверняка уже скоро бы «отсортировали» (он едва держался на ногах и беспрерывно кашлял); Отто — «красный треугольник»[21], невысокий и крепко сложенный, пользовавшийся уважением у многих заключенных и — в короткие периоды отдыха — не упускавший ни малейшей возможности поразглагольствовать о революции и о пролетариате; Берковиц — высокий худой еврей с проницательным и одновременно отрешенным взглядом, заявлявший, что он очень богат (ему каким-то непонятным образом удалось сохранить здесь, в лагере, свои круглые очки с металлической оправой)… Затем прозвучал номер совсем недавно прибывшего в лагерь заключенного, о котором Моше еще совсем ничего не знал и который представлял собой худосочного юношу. После этого эсэсовец запнулся — он как будто не смог рассмотреть написанный на листке очередной номер. Освещение внутри барака и в самом деле было очень тусклое.

— 116125…

Это был номер Аристарха! Моше повернулся к нему. Лицо у еврея вытянулось от изумления, но это чувство тут же сменилось отчаянием. Аристарх посмотрел на Моше, словно бы прося у него помощи или, возможно, разъяснений. Однако они так и не обменялись даже словом, потому что прозвучавшие затем еще три номера вызвали замешательство и у самого Моше.

Первый из них принадлежал помощнику капо Алексею, обычному украинскому уголовнику, грубому и жестокому, которому нравилось избивать заключенных. Он был высоким и еще довольно крепким благодаря тому, что отнимал у «мусульман» еду и съедал ее сам. Услышав, что в эту «компанию» угодил и Алексей, Моше удивился, но не очень: Blockältesten[22], Stubenältesten[23] и их помощники находились под постоянной угрозой, что попадут в немилость. Им, правда, предоставляли кое-какие поблажки (давали еды побольше и получше, освобождали от работы), однако взамен они должны были обеспечивать эсэсовской администрации лагеря железную дисциплину среди заключенных — дисциплину, основанную на насилии и страхе. За малейший просчет или недостаточное рвение их смещали с постов, наказывали или — в самых худших случаях (например, когда из лагеря убегал какой-нибудь заключенный, за которым они должны были присматривать) — убивали. Поэтому даже те капо, которые изначально были полны благих намерений, волей-неволей становились жестокими и безжалостными.

Восьмым был назван номер Яцека — капо, который недавно стал старостой блока. Это был спокойный и расчетливый поляк, с которым Моше пару раз доводилось проворачивать кое-какие выгодные делишки по части обмена различными ценными предметами. Тому, что сейчас прозвучал номер Яцека, Моше почти не удивился: раз уж карали помощника капо — Алексея, — то вполне естественно, что вместе с ним «зацепили» и самого капо.

А вот когда назвали самый последний номер, Моше едва не разинул рот от изумления.

— 76723…

Этот номер принадлежал ему, Моше Сировичу.

Однако времени на размышления у него уже не было. Эсэсовец приказал тем, чьи номера только что прозвучали, выстроиться в шеренгу. Заключенные повиновались. Попытаться куда-нибудь ускользнуть — это было делом немыслимым.

Они вышли из блока. Офицер встал во главе группки людей, два других эсэсовца и заключенные поспешно выстроились за его спиной. Затем они все направились в сторону той части лагеря, в которой находился печально известный блок 11. Там к процессии присоединились еще два эсэсовца, приведшие с собой заключенного из другого блока. Моше, несмотря на полумрак, удалось его разглядеть и узнать: это был Иржи, «розовый треугольник»[24] с сомнительной репутацией, о котором говорили, что он периодически уединяется в укромном месте то с одним, то с другим из капо и их помощниками. Маленький, смуглый, с абсолютно лишенным волос телом, он обычно ходил, слегка покачивая бедрами — так ходят женщины. Моше со страхом подумал, что его и его спутников сейчас, возможно, рассадят по тем карцерам, которые расположены под лестницами, ведущими в подвальные помещения. Такой карцер был по размерам чуть больше собачьей будки, и ни лечь, вытянув ноги, ни подняться во весь рост в нем было невозможно. Тому, кто сидел в таком карцере, давали в лучшем случае одну миску похлебки в день, а воды давали мало или не давали вообще. Сидеть приходилось в полной темноте. В туалет не пускали: наказанный был вынужден испражняться прямо под себя и потом сидеть на своих экскрементах… Моше вздохнул с облегчением, когда оказалось, что его заперли совсем в другом помещении, размерами побольше, с маленьким отверстием во внешней стене, через которое снаружи проникало немного света. Обычно эсэсовцы загоняли заключенных целой оравой в одну камеру, но на этот раз они заперли их по камерам каждого отдельно. В этом угадывалась выбранная комендантом лагеря тактика: он, по-видимому, не хотел, чтобы предполагаемые пособники совершенного побега имели возможность пообщаться друг с другом и выработать какую-нибудь единую версию произошедшего. Впрочем, эсэсовцы могли поступить так и без какого-либо умысла…

Моше раньше наивно полагал, что он благодаря своему посредничеству в нелегальном приобретении ценностей добился того, что к нему стали относиться с благосклонностью и эсэсовцы, и Blockältesten, и все другие капо. Теперь же стало очевидно, что это всего лишь его иллюзии.

Он прекрасно знал, что покинуть блок 11 можно только в одном случае — если ты уже мертв.

Комендант вылез из «Опеля», открыл дверь особнячка и поднялся в комнату на мансардном этаже, переделанную в рабочий кабинет. Деревянный пол скрипел при каждом шаге. Стены в комнате были оклеены обоями с цветами и завитушками по углам. Меблировка состояла из стола, часов с маятником и нескольких стульев — все в стиле бидермейер. На столе лежала шахматная доска.

Комендант остановился у окна. С этого «пункта наблюдения» он имел возможность лицезреть широкую панораму лагеря, освещенного установленными на караульных вышках прожекторами. Ему требовалось побыть в тишине и в одиночестве, чтобы снять накопившееся напряжение. Небо оставалось свинцово-серым в течение всего дня, хотя весна — во всяком случае по календарю — уже наступила. В такие вот моменты Брайтнера охватывала глубокая тоска по яркому солнцу Баварии, лучи которого заставляют блестеть снег на вершинах далеких гор… Обещанный фюрером блицкриг затягивался… Затягивался на гораздо более долгий срок, чем можно было предположить.

Брайтнер услышал позади какой-то шорох и резко обернулся. У двери стояла Фрида, его жена. Худощавая, но хорошо сложенная, с пепельно-серыми волосами, она была в платье ниже колен из коричневого габардина и в туфлях на невысоком каблуке, с ремешками. Бросался в глаза партийный значок на ее груди. Комендант, улыбнувшись жене, снова повернулся к окну. Фрида подошла к нему и, прильнув сзади, обхватила руками.

— Что-то случилось?

Брайтнер несколько секунд стоял молча. Ему не хотелось рассказывать ей о служебных неприятностях, однако молчать бесконечно он не мог.

— Похоже, сбежали трое заключенных.

Фрида энергично схватила мужа за плечи и заставила его повернуться. Ее глаза вспыхнули.

— Сбежали? Но как они умудрились?..

— Это нам пока неизвестно… Если мы их не поймаем, придется отобрать десять других и расстрелять.

Фрида слегка нахмурилась.

— В этом году их уже убежало довольно много… Рейхсфюрер[25] будет недоволен…

— Сейчас им там, в Берлине, не до нас.

Фрида прикусила губу.

— Ты всегда был рассудительным и мужественным человеком, но ситуация сейчас уж слишком сложная… Сбежавшие — евреи?

— «Красные треугольники».

Фрида облегченно вздохнула.

— У тебя есть еще какие-нибудь новости?

— Восточный фронт постепенно приближается. Вчера вечером я разговаривал с офицером вермахта. Если верить ему, мы не продержимся и до конца года…

— Не говори так! — Лицо Фриды перекосилось от негодования. — И отгони от себя подобные мысли! Фюрер в конечном счете приведет нас к победе. Как ты можешь в этом сомневаться? Наша армия всего лишь совершает организованный отход из стратегических соображений, чтобы затем начать крупномасштабное контрнаступление. Разве ты не читал о том, что сказал Геббельс, в «Völkischer Beobachter»?[26] Наши заводы готовят новое смертоносное оружие. К концу года мы уже войдем в Москву, и затем наконец будет создана Великая Германия от Атлантики до Урала!

— Ну конечно, Фрида. Однако бывают моменты, когда…

— Может, хочешь вернуться в Монако и работать там в конторе того мерзкого Штеймана? Ты разве забыл, что с тобой сделали ростовщики-евреи?

В ее глазах вспыхнули огоньки ненависти.

— Ты забыл, как твой отец влез к ним по уши в долги и как они продолжали давать ему деньги только для того, чтобы затем припереть к стенке?

Брайтнер прекрасно помнил великолепную виллу в Монако, в которой прошло его детство, и шикарные вечеринки, которые едва ли не ежедневно устраивали его родители — с несколькими десятками гостей и с множеством ящиков охлаждаемого шампанского. Он, будучи еще подростком, через просвет слегка приоткрытой двери подсматривал за роскошными приемами и думал, что и ему уготована такая вот замечательная жизнь. Мама и папа были так красиво одеты!..

— Ты помнишь, как они поступили с твоим отцом, эти евреи?..

Ну как он мог об этом забыть? В одно прекрасное утро к ним на виллу явился судебный пристав — явился, чтобы описать все движимое имущество за долги. Вслед за имуществом пришлось расстаться и с домом, и с пивоваренным заводом. Лишь позднее он, Карл, узнал, что его отец, стремясь жить на широкую ногу, безрассудно занимал деньги, в то время как экономика Веймарской республики приходила в упадок. Через два года после того, как было утрачено все — дом, деньги, пивоваренный завод (к тому времени семья Брайтнеров уже жила в вонючей квартире в захолустном районе), отец Карла покончил с собой, засунув ствол пистолета себе в рот и нажав на курок.

— Во всем были виноваты они, евреи! Они принудили тебя работать в той мерзкой конторе. И при этом вели себя так, как будто сделали тебе одолжение! «Господин Брайтнер, мы очень сильно сожалеем по поводу того, что произошло с вашим отцом, очень-очень сильно сожалеем… — Фрида стала говорить фальшиво-сострадательным тоном. — Если хотите, мы дадим вам хорошую работу, на которой вы сможете на практике применить имеющиеся у вас знания… Это, конечно, не ахти какая работа для такого образованного человека, как вы, но поверьте…» Ты сидел за письменным столом и занимался вычислениями по двенадцать часов в сутки, а они тем временем за нашей спиной вовсю наслаждались жизнью! Но теперь этому всему положен конец! Теперь ты тот, кем заслуживаешь быть. И помни, что в Монако нас ждет всего лишь жалкая двухкомнатная квартира…

Сдвинув к запястью браслет с бриллиантами, наполовину прикрытый рукавом платья, она посмотрела на него с такой горечью, как будто ей предстояло расстаться с ним, причем прямо сейчас.

— У нас есть два садовника, три служанки, няня. Каждую субботу мы устраиваем вечеринки для всех офицеров лагеря и поим их шампанским. Разве в Монако наша жизнь будет такой, Карл? Не забывай об этом. Не забывай и о том, что они сделали с твоим отцом. Мы должны победить хотя бы поэтому. Мы должны победить ради будущего нашего сына. Он сможет насладиться спокойной и сытой жизнью только в том случае, если мы сумеем ему ее обеспечить.

Глаза Фриды сверкали. Брайтнер притянул ее к себе и нежно обнял. Затем они поцеловались.

Да, она была права. Ему не следует обращать внимания на пораженческие настроения, охватившие некоторых слюнтяев в вермахте. Нет никаких сомнений в том, что фюрер в конце концов приведет немцев к полной и окончательной победе. Ему, Карлу, нужно всего лишь уметь справляться со своими нервами даже в самые тяжкие моменты. Ничто не может противостоять мощи Третьего рейха. Необходимо всего лишь подчиняться приказам начальства — и все закончится хорошо.

Несколько секунд спустя Брайтнер высвободился из объятий жены.

— Вы меня ждали к ужину? Ну так пойдем, уже почти десять часов.

Лицо Фриды расплылось в лучезарной улыбке. Она взяла супруга под руку, и они вместе направились к лестнице.

— Я распорядилась приготовить котлеты с подливкой — твое любимое блюдо. Ты, милый, от всей этой беготни, наверное, проголодался. Каких-то три сбежавших кретина заставили нас задержаться с ужином…

Три дня Моше, сидя взаперти в камере в блоке 11 и чувствуя себя погребенным заживо, терялся в догадках, что же его ждет. Побег заключенных его радовал, потому что любой такой побег являлся своего рода насмешкой над всемогущими эсэсовцами. Немцы отличались непревзойденной организованностью и дисциплинированностью, и поэтому психологически они были не очень-то готовы противостоять проявлениям нестандартного мышления и изобретательности. С другой стороны, Моше прекрасно знал, что лично он в данной ситуации будет иметь шансы выжить только в том случае, если беглецов поймают: если это произойдет, то десятерых козлов отпущения, в число которых попал и он, скорее всего, оставят в живых. Впрочем, может быть, и не оставят: эсэсовцы зачастую поступали так, как им взбредет в голову, и суда, в котором можно было бы обжаловать их решения, в лагере, конечно, не имелось.

Сейчас Моше мог использовать только один из своих органов чувств — уши. Он пытался услышать через кирпичные стены какие-нибудь звуки, которые подсказали бы ему, как обстоят дела с поимкой. Время от времени ему удавалось различать топот сапог, лай собак, выкрикиваемые во всю глотку приказы… В этой темной камере было не так-то просто уследить за течением времени, и вести счет дням он мог только по приносимой раз в сутки похлебке: первая миска, вторая, третья… Наконец ему показалось, что он услышал, как кто-то заорал:

— Снять внешние караульные посты!

Этот крик стал доноситься до него снова и снова, сначала становясь все более и более громким, а затем, наоборот, затихая. Так передавался приказ часовым на внешних караульных вышках, расположенных ближе всего к территории лагеря, а эти часовые затем, надрывая глотку, передавали его часовым на всех других внешних караульных вышках. Внешнее кольцо наблюдения снималось, что свидетельствовало о том, что попытки поймать сбежавших заключенных окончились ничем — по крайней мере на данный момент. Эсэсовцы концлагеря прекращали усиленные поиски беглецов и возвращались к обычному режиму несения службы. Впрочем, район, в котором находился лагерь, полностью контролировался подразделениями СС и обычными армейскими подразделениями, а потому сбежавшим будет трудно добраться до менее милитаризованной территории, не натолкнувшись при этом на какой-нибудь патруль. Кроме того, многие поляки были антисемитами, и если бы они случайно увидели сбежавших из концлагеря заключенных, то, решив, что это, скорее всего, евреи, сообщили бы об этом немецким властям.

Не успел Моше задуматься над тем, какая же участь теперь ждет его, как дверь отворилась и в камеру зашел обершарфюрер, тут же недовольно скривившийся от смрадного запаха.

— Los![27] Быстро выходи наружу!

Выйдя из камеры, Моше невольно сощурился от яркого света, от которого уже отвык. Когда его глаза к этому свету привыкли и он их открыл, то увидел, что рядом стоят остальные девятеро заключенных, угодившие вместе с ним в блок 11. Они все выглядели испуганными — все, кроме Яцека и Яна, лица которых не выражали абсолютно никаких чувств.

— А ну, построились в шеренгу! — приказал эсэсовец.

Заключенные повиновались. Им всем уже было понятно, что побег увенчался успехом и что их ждет смерть. Эсэсовцы в таких случаях обычно давали волю фантазии. В начальный период существования концлагеря комендант морил подобных заключенных голодом, пока они не умирали (Моше вспомнился один исполин-поляк, который, сидя в камере без еды, продержался целый месяц). Потом стали прибегать и к другим способам умерщвления. Могли, например, организовать грандиозную процедуру казни, прикатив на Appellplatz[28] передвижные виселицы, на которых они затем и казнили обреченных на смерть. Остальных заключенных они заставляли присутствовать при этой жуткой процедуре, а после еще и проходить, выстроившись в колонну по одному, мимо их повешенных товарищей — уже мертвых или все еще корчащихся в агонии. Один раз Моше довелось оказаться в непосредственной близости от виселицы, на которой повесили мальчика. Ребенок, будучи гораздо легче, чем взрослый человек, корчился в петле более получаса. Он болтался на веревке, его тело тряслось, и, Моше, проходя в колонне вместе с другими мимо виселицы, был так сильно шокирован этим зрелищем, что невольно закрыл глаза. Сцена была такой ужасной, что она, похоже, потрясла и многих эсэсовцев.

Иногда случалось, что у эсэсовцев не было времени или желания устраивать спектакль, и они ограничивались тем, что просто стреляли жертвам в затылок. Или же отправляли их в санитарную часть, где санитар вводил им в сердце смертоносную инъекцию фенола. Бывали случаи, когда эсэсовцы ограничивались нанесением предписанных лагерными правилами двадцати пяти ударов палкой по спине. Выбор наказания всегда был непредсказуемым, и поэтому ожидание уже само по себе превращалось в мучение…

Эсэсовцы пригнали заключенных в умывальную комнату.

— Раздевайтесь! Los!

Заключенные поспешно повиновались: стащив с себя сначала куртки и штаны, а затем и свое убогое и вонючее нижнее белье, они сложили все на края умывальников: одежда еще послужит другим заключенным, поэтому эсэсовцы не хотели дырявить ее пулями.

Затем десятерых обреченных вывели абсолютно голыми из здания. Они невольно стали поеживаться от холода. Рядом с блоком 11 находилась специальная стена, у которой проводили расстрелы. Если комендант решил долго с ними не возиться, их сейчас поведут как раз к этой стене. Если же погонят туда, где находится Appellplatz, — значит, их ждет виселица. Моше догадался, что стоящие рядом с ним заключенные сейчас думают о том же. Они несколько секунд растерянно переминались с ноги на ногу. Взвод эсэсовцев, вооруженных винтовками, замер в готовности во внутреннем дворике между блоками 10 и 11. Выйдя из здания в этот дворик, обершарфюрер повернул направо, к стене… Через несколько минут все будет кончено.

— Herr Kommandant![29]

Голос вернул Брайтнера к действительности. Он опустил глаза и внимательно посмотрел на шахматную доску на столе, с одной стороны которого находился он сам, а с другой — рапортфюрер, в обязанности офицера входило прежде всего составление отчетов — рапортов — о состоянии дел в лагере. Этот — подчиненный непосредственно ему, коменданту — офицер нерешительно смотрел на начальника.

— Конем, Herr Kommandant. Я пошел конем.

Произнеся эти слова, рапортфюрер указал рукой на коня — как будто он, Брайтнер, не держал в уме взаимное расположение шахматных фигур и не мог заметить произошедшее в нем изменение.

Комендант, вздохнув от скуки, сделал ход слоном и затем откинулся на спинку стула.

— Шах, — объявил он. — И мат, — добавил секундой позже.

Его противник попался в самую что ни на есть незатейливую ловушку. Даже новичок в шахматах и тот заметил бы ее с первого взгляда.

— Вы — отличный офицер, Herr Rapportführer[30]. А еще великолепный организатор. Кроме того, ваши рапорты всегда составлены очень скрупулезно. Но вот… — комендант сделал паузу. — Но вот игрок в шахматы вы… никудышный. Да, никудышный.

Рапортфюрер поднялся со стула.

— Мне жаль, что я не смог оказать вам достойного сопротивления, Herr Kommandant. В следующий раз я постараюсь быть более внимательным. А теперь позвольте вас покинуть.

Он четко отдал честь и замер в ожидании.

Брайтнер жестом показал, что подчиненный может идти. Чуть позже он стал наблюдать в окно, как рапортфюрер маленькими нервными шажками пересекает внутренний дворик возле блока 11. Бедный самонадеянный дурачок! Он, наверное, думает, что его скоро порекомендуют рейхсфюреру как кандидата на повышение. Идиот… Брайтнер скрестил пальцы и, выворачивая ладони наружу, вытянул руки вперед. Движение помогало ему обрести спокойствие духа.

В этот момент открылась входная дверь блока 11. Подобно тому, как крот вылезает из-под земли на свет божий, из двери появились несколько абсолютно голых заключенных, прикрывавших глаза ладонями и двигавшихся очень неуверенно.

Брайтнер, устало потягиваясь, вспомнил, что это те десятеро заключенных, которых должны расстрелять в отместку за совершенный тремя другими побег. Три дня усиленных поисков закончились безрезультатно: изловить сбежавших так и не удалось, а потому эти десятеро будут казнены. Единственный способ воспрепятствования непрекращающимся побегам состоял в том, чтобы воздействовать на совесть потенциальных беглецов. Убивать родственников и друзей — это было самое эффективное средство подавления желания дать деру из лагеря.

Комендант стал равнодушно рассматривать этих десятерых. Худые, с выступающими костями, еле волочащие ноги. Для него, Брайтнера, они были всего лишь частью массы недочеловеков, в которой в данное время нуждался Третий рейх, но которая рано или поздно издохнет от истощения. Он не испытывал по отношению к ним ни злости, ни ненависти: он просто осознавал, что низшая раса должна уступить место расе высшей.

Эти десятеро сбились перед стеной в кучу — они как будто пытались спрятаться за спинами друг друга. Молчаливые, робкие, они не могли оказать никакого сопротивления и вели себя крайне пассивно. Они ожидали последнего в их жизни приказа.

Брайтнер вздохнул, ожидая, когда же раздастся ружейный залп. Он лениво вытянул из лежащей на столе стопки документов листки, на которых были напечатаны сведения об этих десяти заключенных и которые он приказал принести ему три дня назад. Он стал рассеянно просматривать бумаги. Политзаключенный, еврей-торговец, еще один еврей, но очень богатый, обычный уголовник, который, как это часто бывало, стал старостой блока… Ничем не примечательная разношерстная компания людишек, которым предстояло погибнуть ради процветания Третьего рейха.

Брайтнер поднял взгляд. Солдаты выстраивали этих людишек перед стеной в ровную шеренгу. Расстрел надлежало провести быстро и без лишнего расхода патронов. Комендант наблюдал за происходящим, дожидаясь, когда же наконец прогремят залпы и вся эта возня у стены закончится.

Моше всматривался в лица эсэсовцев, которые вот-вот отправят его на тот свет. Он пытался разглядеть в них хотя бы проблески сострадания. Однако эти лица были равнодушны, суровы, бесчувственны — что, по-видимому, являлось следствием нескольких лет муштры и строгого соблюдения воинской дисциплины.

Эсэсовцы вскинули винтовки и направили их на заключенных. Еще пара мгновений — и все, конец. Моше закрыл глаза. У него не хватало мужества взглянуть смерти в лицо. Подобное проявление героизма всегда казалось ему нелепым и, кроме того, бесполезным. Единственное, чего он сейчас желал, — так это чтобы все закончилось как можно быстрее.

Он услышал, как эсэсовцы передернули затворы.

— Стой!

Моше изумленно открыл глаза. Со стороны здания администрации концлагеря к месту расстрела бежал солдат.

— Стой! — кричал он что есть мочи, махая рукой и при этом стараясь не поскользнуться на жидкой грязи.

Обершарфюрер, руководивший расстрелом, удивленно повернулся в сторону солдата. Его подчиненные, уже целившиеся в стоявших у стены заключенных, после нескольких секунд колебаний поддались охватывающему их любопытству и начали потихоньку оглядываться.

— Стойте! — снова крикнул бегущий к ним солдат, хотя в этом уже не было необходимости.

Обершарфюрер с раздраженным видом, не скрывая нетерпения и слегка притопывая носком сапога, смотрел на бегущего. Руководивший расстрелом желал узнать причину подобного вмешательства.

— Ну, и в чем дело? — спросил он, когда солдат уже почти подбежал к нему.

Солдат со смущенным видом отдал честь.

— Комендант приказал приостановить казнь…

Моше почувствовал прилив горячей крови во всем теле — вплоть до самого маленького капилляра. «Приостановить казнь…»

— Комендант сказал, чтобы вы вместе с заключенными ждали его здесь. Он сейчас придет.

Приговоренные боялись даже пошевелиться — как выслеживаемое животное, которое надеется, что, если оно прильнет к земле и замрет, хищник не заметит его и пробежит мимо. Они стояли нагишом абсолютно неподвижно, сдерживая дыхание и стараясь не встречаться взглядами с эсэсовцами. Им очень-очень хотелось куда-нибудь исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимыми. Они мечтали сейчас только об одном — вернуться в свой вонючий и переполненный людьми блок.

Минут через десять открылась главная входная дверь здания администрации концлагеря, и показался комендант. Моше украдкой глянул на него. Он видел Брайтнера и раньше. Иногда у него возникало подозрение, что те часы и браслеты, которые он доставал по заказу эсэсовцев и капо в «Канаде», в конечном счете предназначались не для кого-нибудь, а для самого коменданта. Каждый раз, когда Моше видел Брайтнера, он неизменно улавливал малозаметную разницу между этим штурмбаннфюрером и прочими эсэсовцами. Брайтнер был одет в униформу, сшитую на заказ, а не полученную на складе (Моше понимал толк в одежде и отметил этот нюанс с первого взгляда), однако на этом различия не заканчивались. Брайтнер обладал безупречной военной походкой, но ему удавалось придавать ей немного элегантной непринужденности. Никоим образом не изменяя манеры держаться, не нарушая ни одного из требований уставов и инструкций, он тем не менее производил впечатление франта, разгуливающего по берлинской Унтер-ден-Линден.

При приближении коменданта эсэсовцы-солдаты вытянулись по стойке «смирно», а обершарфюрер вскинул руку в нацистском приветствии:

— Heil Hitler![31]

Затем обершарфюрер одновременно и с настороженностью, и с любопытством уставился на коменданта.

— Herr Oberscharführer[32], — с показной вежливостью поприветствовал Брайтнер подчиненного.

Потом повернулся к заключенным и начал говорить по-военному четко, но не повышая при этом голоса.

— Вас следовало бы расстрелять…

Моше облегченно вздохнул: он хорошо знал немецкий, а потому без труда смог различить сослагательное наклонение.

— …но я даю вам шанс. Министр Шпеер[33] решил, что концлагеря должны предоставлять в распоряжение рейха как можно больше рабочей силы, а среди вас есть замечательные работники.

Он сделал паузу. Воцарилась гробовая тишина. Небо темнело: приближалась ночь.

— Девятеро из вас останутся в живых. Расстрелян будет только один.

Заключенные, не удержавшись, подняли глаза и стали переглядываться. Моше встретился взглядом с Яном. На кого пал выбор, на этого старика? Или на Аристарха? Или на старосту блока? Или на его помощника? А может, на Моше? Нет, комендант ведь наверняка знал, какую важную «работу» он, Моше, выполняет в лагере. Немало ценностей, которых в «Канаде» накапливались целые горы, перекочевывало оттуда в частные руки — главным образом руки эсэсовцев — во многом благодаря ему, Моше…

Комендант снова начал говорить и говорил, чередуя фразы с длинными паузами, — по-видимому, для того, чтобы насладиться производимым эффектом.

— Но кто из вас будет казнен, я еще не решил…

Моше вдруг засомневался, подумав, что чего-то сейчас не понял. И все же произнесенное комендантом слово nicht[34] определенно означало, что комендант еще не выбрал, кого прикажет расстрелять.

Брайтнер улыбнулся:

— Вы решите это сами.

Моше на мгновение показалось, что обершарфюрер, услышав эти слова, разинул от удивления рот. Впрочем, эсэсовец тут же взял себя в руки. Хотя ему очень хотелось спросить у своего начальника, правильно ли он, обершарфюрер, его понял, он предпочел промолчать. Брайтнер же повернулся к нему и тихо сказал:

— Пусть они оденутся, а затем заприте их в прачечной — вон в той. И не давайте возможности ни с кем общаться. Они должны быть изолированы от внешнего мира. Понятно?

— Jawohl, Herr Kommandant[35].

Брайтнер повернулся к заключенным.

— Вас запрут в прачечной, — сказал он, указывая пальцем на большой деревянный барак, находившийся прямо перед блоком 11. — Вы будете находиться там, внутри… — он посмотрел на часы, — скажем, до восьми часов завтрашнего утра. К этому сроку вы должны будете сообщить ваш вердикт. В вашем распоряжении имеется четырнадцать часов, чтобы решить, кто будет расстрелян. Меня не интересует, по какому критерию вы выберете жертву — самого молодого, самого старого, самого бесполезного или самого противного… Поступайте так, как сочтете нужным. В данном вопросе вы абсолютно свободны.

Брайтнер улыбнулся: он наслаждался иронией своих слов.

— Я всего лишь хочу, чтобы завтра утром вы мне назвали одно имя. Остальные девятеро вернутся к своей обычной жизни в лагере.

Заключенные знали, что они не имеют права обращаться с вопросами к эсэсовцам, а уж тем более к коменданту лагеря… Это считалось проступком, в наказание за который виновного могли тут же убить. Брайтнер поочередно оглядел всех заключенных, упиваясь охватившим их замешательством.

— Ну что ж, надеюсь, я объяснил вам все вполне доходчиво. Спокойной ночи, meine Herren![36]

Он развернулся на каблуках и зашагал было своей особой полувоенной походкой прочь, но, сделав несколько шагов, вдруг остановился и обернулся. Его губы расплылись в улыбке, от которой Моше стало не по себе.

— Да, кстати, чуть не забыл. Если завтра утром вы не скажете мне, кого вы выбрали, вас расстреляют всех десятерых. Так что уж давайте, потрудитесь.

Комендант сидел на стуле в мансардной комнате. Уже стемнело, и караульные вышки стали почти неразличимы. Брайтнер скрестил пальцы и, выворачивая ладони наружу, вытянул руки вперед. Их суставы слегка хрустнули.

В дверь кто-то тихонько постучал.

— Да?

Из-за приоткрывшейся двери — на уровне дверной ручки — показалось детское личико.

— Папа, мне можно войти?

Лицо Брайтнера расплылось в улыбке.

— Ну конечно, Феликс, заходи!

Ребенок подбежал к отцу, и тот, не поднимаясь со стула, заключил его в объятия. От мальчика пахло мылом. Он был одет в шерстяные штанишки до колен, белую рубашку и курточку с тремя пуговицами, а обут в блестящие черные ботинки.

— Ну, и как у тебя сегодня дела?

— Herr Professor[37] Кройц не приходил. Ему нездоровится.

— То есть у тебя не было занятий?

— Нет, были. Мама заставила меня решить несколько задач. Затем я прочел книгу.

— Какую книгу?

— Книгу про пиратов…

— Интересная?

— Очень. В ней так много приключений! Папа, когда я вырасту, я смогу стать пиратом?

— Пираты — это преступники, Феликс.

— Но в книге они такие славные!

— Сомневаюсь, что стать пиратом — это хорошая идея.

— А как по-твоему, это трудно — стать пиратом? Для этого нужно сдавать какой-то экзамен?

— Ну, для начала нужно научиться плавать по морю на корабле… Если хочешь, можешь поступить в военно-морскую академию.

— Не-е-ет, не хочу… — Феликс недовольно поморщился. — Там ведь нужно учиться!

— Ну ладно, Феликс, мы над этим еще подумаем. Ты ведь еще, по-моему, слишком мал. Для начала я следующим летом научу тебя плавать…

Донесшийся с нижнего этажа женский голос прервал их разговор:

— Феликс!.. Феликс, ты где?

Брайтнер и сын услышали, как по лестнице кто-то поднимается, а затем в комнату вошла Фрида.

— А-а, ты здесь… Привет, Карл. Ты уже освободился?

— Я стараюсь разделаться с делами как можно быстрее. Мне хочется поужинать вместе с вами.

Брайтнер поднялся со стула и поцеловал жену в щеку.

— Тогда я начну накрывать на стол, — сказала его супруга. — Пойдем, Феликс, не мешай папе, он занят…

— Нет, мама, он уже не занят. Папа только что сказал мне, что хочет поиграть со мной в шахматы. Правда, папа? — Мальчик повернулся к отцу и украдкой ему подмигнул.

— Да, Фрида. Мы быстренько сыграем одну партию…

Женщина вопросительно посмотрела на мужа: обычно ему не нравилось, что Феликс крутится рядом, когда он работает. Тем не менее она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

— Что это с тобой случилось? — спросил Брайтнер у сына, когда они остались вдвоем. — Тебе ведь раньше не нравилось играть в шахматы…

— Так я ведь знаю, что тебе хотелось в них поиграть, правда, папочка?

Комендант, улыбнувшись, достал шахматную доску и, высыпав из коробки фигуры, расставил на доске лишь несколько из них. Феликс, молча наблюдавший за его действиями, тут же спросил:

— Папа, а почему ты не поставил их все?

— Это особенная партия, Феликс. Видишь?

Брайтнер стал поочередно показывать пальцем на главные фигуры.

— Папа, но ведь у черных, кроме короля, есть только два коня, два слона, ладья и пять пешек. А у белых — все фигуры.

— Это не вся партия, Феликс. Это ее финальная часть. Ты, Феликс, будешь играть белыми, у которых все фигуры. Я же рискну сыграть черными.

— Я так не хочу, папа. Можно играть черными буду я?

— Но у них же не все фигуры, Феликс. Ты не сможешь выиграть.

— Это неважно, папа. Мне нравятся черные. Их ведь так же мало, как и пиратов. Поэтому они мне нравятся больше.

— Ну что ж, хорошо, — вздохнул комендант. — Бери себе черных, если хочешь.

Брайтнер поставил шахматную доску так, чтобы его сын играл черными.

— А теперь мы посмотрим, какой тут может быть расклад, — пробормотал он себе под нос.

6 часов вечера

Барак, в котором располагалась эсэсовская прачечная, представлял собой одноэтажное деревянное строение и занимал большую площадь — почти такую же большую, как и стандартный кирпичный Block[38], где содержались заключенные. Сейчас внутри него было пусто. Häftlinge[39], занимавшиеся днем стиркой, разошлись по своим блокам. В воздухе чувствовался сильный запах щелока и других моющих средств. Десятеро приговоренных зашли в прачечную под конвоем и стали настороженно оглядываться. Большинство из них еще никогда здесь не бывало. В глубине помещения виднелись паровые агрегаты, при помощи которых выполнялась санитарная обработка одежды, промышленные котлы, где осуществлялась стирка, и массивные барабаны для отжима белья. Примерно посередине барака были натянуты веревки, на которых белье сушилось, и сейчас на них висело несколько десятков комплектов эсэсовской униформы. Чуть ближе к выходу были свалены в кучу одеяла, штатские куртки и брюки, белье и головные уборы. Еще ближе к выходу находился длинный стол, а возле стола стояла пара грубо сколоченных стульев, изготовленных в столярной мастерской лагеря. С потолка прямо над столом свисала лампочка, освещавшая под собой площадь лишь в несколько квадратных метров.

Один из эсэсовцев врезал прикладом худосочному юноше по пояснице, чтобы заставить его идти побыстрее. Юноша даже не охнул от боли. Десятеро заключенных плелись очень медленно — словно заблудившееся стадо. Они углубились на насколько шагов в помещение. Обершарфюрер повесил винтовку на плечо и достал из кармана с десяток чистых листков бумаги и несколько карандашей. Подобные предметы заключенным раздобыть в лагере было невозможно — кроме, разве что, тех, которые, как Моше, имели доступ в «Канаду» или в административные помещения «Буны»[40].

— Комендант приказал мне передать вам вот это. Он сказал, что это вам, возможно, понадобится.

Поскольку никто из заключенных не решился подойти к эсэсовцу, чтобы взять листки и карандаши, тот с презрительным видом бросил их на пол. Затем он, однако, передумал и, нагнувшись и подняв листки, зажал их между большими и указательными пальцами и стал неторопливо рвать, пока они не превратились в клочки, которые он потом стряхнул со своих ладоней на пол.

— …но он не говорил мне, чтобы я отдал вам эти листки целыми! — заявил он, разражаясь смехом.

Эсэсовцы вышли из барака и закрыли за собой дверь.

Десятеро заключенных остались одни.

Некоторые принялись бродить по непривычно просторному помещению, глазея по сторонам и постепенно осваиваясь в новой обстановке, а другие так и остались стоять неподалеку от двери. Только лишь Моше присел на корточки и стал собирать один за другим клочки бумаги, аккуратно — так, чтобы не смять — складывая их горкой на ладони.

— Тебе что, нужно чем-то подтереть свою еврейскую задницу? — услышал он, как кто-то обратился к нему по-немецки.

Моше оглянулся. С высоты своего огромного роста на него смотрел Алексей, помощник старосты блока. В силу своего положения в лагерной иерархии он был облачен в добротную и теплую штатскую одежду, а не в хлопчатобумажную униформу, в которой ходили обычные заключенные.

— Бумага мне для этого не нужна. Вполне хватит и твоего языка, разве не так?

Раньше, услышав такой ответ, Алексей пришел бы в ярость и поколотил бы Моше палкой, однако сейчас, в подобной нестандартной ситуации, он растерялся. Здесь, среди этих девятерых, его статус помощника капо уже не только не имел никакого значения, но и, наоборот, становился для него опасным. Алексей отошел на несколько шагов в сторону, бурча себе под нос какие-то ругательства по-украински.

Когда Моше закончил собирать обрывки, он переложил их с ладони на стол под свисающей с потолка лампочкой и начал раскладывать один возле другого. Он двигал их пальцем по поверхности стола то туда, то сюда, пока очередной из них не оказывался на своем месте. Вскоре ему уже удалось восстановить половину одного листка.

Худосочный юноша, одетый в слишком короткие для него — чуть ниже колен — штаны, медленно ходил туда-сюда по бараку, разглядывая кучи хранящегося в нем чистого белья. От лицезрения подобного изобилия у него на глазах выступили слезы.

Ян — престарелый «мусульманин» — лег на парочку сложенных вдвое одеял и то ли уснул, то ли притворился спящим. Яцек, староста блока, стоял с задумчивым видом, прислонившись спиной к стене. Иржи, Элиас и Берковиц осматривались по сторонам: они все никак не могли выбрать, где им расположиться. Отто же сразу подошел к Моше и встал рядом с ним. Моше поднял глаза.

— Что, Отто, ты чем-то недоволен? Девятеро из нас останутся в живых. По-моему, неплохой расклад.

— Да уж. Но кто именно останется в живых?

Моше прервал свою работу. Ему всего за несколько минут удалось воссоздать целый листок.

— Это мы должны решить сами. Ты разве не слышал, что сказал Kommandant?[41] Это — демократия в интерпретации нациста.

— Мне такая демократия не нравится.

— Мне тоже кое-что не нравится, — раздался чей-то голос.

Отто, оглянувшись, увидел, что к нему и Моше подошел Алексей. В выражении лица украинца сквозило беспокойство: он все никак не мог привыкнуть к новой ситуации, в которой оказался. Он — очень высокий, крепко сбитый, с перекошенным носом и сильно почерневшими от кариеса зубами — казался рядом с Моше и Отто великаном.

— Что ты хочешь сказать? — спросил у Алексея Отто, невозмутимо глядя на него снизу вверх.

— Я хочу сказать, что из нашего блока удрали трое, что они своим побегом навлекли на нас беду и что эти трое — твои друзья, Отто.

— Замолчи. Ты и сам не знаешь, что болтаешь…

— Знаю, и очень хорошо. Первого из них зовут Гжегож, ты с ним прекрасно знаком. Или, скажешь, он с тобой не из одной шайки?

— Он — мой товарищ, но не более того. Их у меня в лагере много. Ты, наверное, был бы не прочь узнать имена их всех троих накануне побега, чтобы сообщить о них эсэсовцам и благодаря этому получить дополнительную миску похлебки…

— Господи, что за люди! — воскликнул Иржи. Этот «розовый треугольник» лежал в полумраке, свернувшись клубочком, на стопке сложенных вдвое посреди барака одеял. Его голос, казалось, доносился из ниоткуда. — Ты посмел бы предать своих товарищей за миску такого дерьма, как Wassersuppe? Я, по крайней мере, потребовал бы кусок хлеба!

Алексей сердито повел плечами и ткнул пальцем в сторону Отто.

— Ты не мог не знать о готовящемся побеге. Мы сейчас находимся здесь из-за тебя.

Отто подошел к Алексею вплотную. Он был сантиметров на двадцать ниже, но при этом крепостью телосложения он украинцу не уступал. В какие бы Kommandos[42] его ни назначали, он всегда работал, как вол, и никогда ни на что не жаловался. Его за это уважали во всем концлагере.

— Хватит нести эту чушь. Действующее в лагере Сопротивление тут ни при чем. Это все наверняка произошло спонтанно. Может, им просто представилась хорошая возможность…

— …а может, немцы их уже схватили и прикончили, а затем использовали случай для того, чтобы ради забавы поиздеваться над нами… — Моше, не поднимая глаз, продолжал двигать клочки бумаги туда-сюда пальцем по столу. Он восстановил уже второй листок.

— Вполне могло произойти и такое, — кивнул, посмотрев на Моше, Отто. Снова повернувшись затем к Алексею, он добавил: — А ты поберегись… Имей в виду, что здесь никто не забыл тех ударов палкой, которыми ты осыпал нас каждый день. Ты и твой капо… — Отто кивнул в сторону Яцека, предусмотрительно прислонившегося спиной к стене. — Здесь вы уже больше не Prominenten[43], у вас нет палок, эсэсовцы вас не защищают. Если бы выбирать, кого отправить на расстрел, доверили мне, я бы ни секунды не сомневался…

В бараке воцарилось тягостное молчание. Фраза, произнесенная Отто, напомнила всем, что им к восьми часам утра нужно выбрать, кого из них расстреляют. Время текло очень быстро.

— Да не поднимет Каин руку на Авеля! — воскликнул Элиас. Он лежал, развалившись во весь рост, на одеяле, и произносил эти слова с закрытыми глазами. — Я не стану ни на кого указывать. Не стану! И Богу не потребуется меня прощать. Только он может вершить наши судьбы.

— Тогда скажи ему, чтобы он делал это уж как-нибудь побыстрее! — раздался из глубины барака голос Иржи.

Юноша, имени которого никто не знал, подошел к столу.

— Как вы думаете, когда они дадут нам поесть? — спросил он.

— А что, они еще и дадут нам поесть? — усмехнулся в ответ Моше. Он восстановил уже третий листок. — Ты что скажешь, Аристарх?

Аристарх сердито пробормотал какие-то ругательства себе под нос, а затем ответил:

— Знаете, что они сделали как-то раз с одним из таких, как мы? У него случился приступ аппендицита. Его отнесли в лагерную больницу, ввели обезболивающее, аккуратненько прооперировали, наложили швы, дали две недели на выздоровление, и когда он полностью восстановился, отправили в крематорий. Так что я не удивлюсь, если они принесут сейчас семгу и красную икру, а завтра утром потащат нас всех на расстрел.

— Они хотят расстрелять только одного из нас, а не всех десятерых, — сказал Отто. — Что ты думаешь по этому поводу?

— Этот Kommandant… — Аристарх изрыгнул еще одно ругательство. — Вы ведь его видели… Он изнывает от скуки, поэтому и решил поразвлечься. Что касается меня, то… — Он закончил фразу уже на греческом, а потому ее не понял никто, кроме заулыбавшегося Моше.

— Нам не нужно дергаться. Возможно, беглецов поймают этой ночью… — вмешался в разговор Берковиц.

— Ты что, на это очень надеешься? — грубо спросил его Отто.

— Нет, я хотел сказать, что… что конец для нас еще не наступил.

— Для девятерых из нас — еще точно не наступил, — сказал Моше. Он тут же поправил сам себя: — Хотя еще неизвестно, чем это все закончится…

— Знаете, я все задаюсь вопросом, почему они отобрали именно нас, — сказал Берковиц. — Я лично мало знаком с Гжегожем, а с остальными двумя я даже ни разу не разговаривал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да и ты, Моше, — ты Гжегожа хотя и знал, но, по-моему, не имел с ним никаких дел.

— Я ему когда-то что-то продавал. Но он, скажем так, не приглашал меня к себе домой на чашку чая.

— То же самое в большей или меньшей степени можно сказать и про всех остальных из нас. Мне кажется, что сделанный немцами выбор был абсолютно случайным. Они как бы попередвигали множество наперстков с написанными внутри них именами, а затем выбрали десять наугад.

— Мне что-то в это не верится, — сказал Яцек, все еще стоявший у стены. Он впервые заговорил с того момента, как их привели в барак. — Это на них не похоже.

— Ты имел в виду, что это на вас не похоже, — с угрожающим видом сказал ему Отто.

— Он прав, — вмешался Моше. — Немцы всегда во всем очень педантичны и всегда действуют осознанно. Они не станут ничего делать лишь бы как.

— Им были нужны десять козлов отпущения — только и всего. Вот они и схватили первых, кто попался под руку.

— У них был листок с написанными на нем номерами. Так что их выбор был осознанным.

— А мне вот кажется, что кто-то из присутствующих здесь знал о готовящемся побеге, но предпочитает в этом не признаваться, — сказал Яцек.

Он произнес эти слова тихим и спокойным голосом, однако такое его заявление заставило всех замолчать.

— А почему он не хочет в этом признаваться? — наконец прервал тишину худосочный юноша, присаживаясь на корточки.

— Да потому что иначе мы сочли бы его виновным в том, что с нами произошло, и без колебаний отправили бы его на расстрел, — ответил ему Яцек.

— И не забывай, что он, наверное, надеется не только выпутаться из этой переделки, но и последовать примеру тех, кто удрал из лагеря, — добавил Моше. — Возможно, немцы так и не выяснили, каким образом тем троим удалось сбежать, и он думает, что использует тот же самый способ…

Моше говорил не поднимая взгляда. Häftlinge стали переглядываться, задаваясь вопросом, кто же из них знает, как можно удрать из лагеря, и захочет ли он взять и их с собой.

Воцарившееся в бараке напряженное молчание вдруг прервал голос Иржи. Все с удивлением посмотрели в ту сторону, где он находился. «Розовый треугольник» неожиданно для всех резко раздвинул в стороны два висевших на веревке эсэсовских кителя и появился из-за них с таким видом, как будто бы он вышел на сцену, раздвинув две половины занавеса.

— In dem Schatten dunkler Laube…[44]

Он пел женским голосом, причем делал это абсолютно естественно. Остальные девятеро заключенных были ошеломлены контрастом между песней и той обстановкой, в которой они находились. Каждый день, когда Kommandos отправлялись на работу и возвращались с нее, лагерный оркестр играл различные мелодии, однако это, как правило, были военные марши или, в крайнем случае, «Розамунда» [45]. Иржи же сейчас исполнял песню, которую никому и в голову не пришло бы петь в таком месте, как концлагерь.

«Розовый треугольник» неторопливо приближался к участку барака, освещенному тусклым светом лампы. Он двигался со странной элегантностью: наполовину танцевал, а наполовину шел обычным шагом — как делают балерины, когда они выходят на театральную сцену, — и чуть покачивая бедрами — так, словно шел на высоких каблуках. Он выставлял вперед ступню при каждом шаге таким манером, как будто слегка скользил по льду, его плечи были выпрямленными, голова — поставлена ровно, подбородок — высоко поднят. Со стороны даже казалось, что его полосатая лагерная униформа трансформировалась в длинное вечернее платье.

— Saßen beide Hand in Hand…[46]

Он прошел между другими заключенными с улыбкой на губах и с похотливым взглядом. Моше мысленно отметил, что Иржи вряд ли можно назвать «мусульманином». Его тело было хотя и худым, но не изможденным. Он, по-видимому, получал определенное материальное вознаграждение за сексуальные услуги, которые требовали от него те или иные Prominenten.

— Saß ein Jäger mit seiner Lola…[47]

Отто с отвращением поморщился.

Иржи, покачивая бедрами, подошел к столу и, повернувшись, сел на его край в вызывающей позе. Поднеся к губам два пальца — так, словно сжимал между ними сигарету, — он затем убрал руку в сторону и сложил губы трубочкой так, как будто выпускает изо рта облачко сигаретного дыма.

— Привет, красотка, — сказал он со вздохом, придвигаясь к Алексею.

Однако когда он попытался погладить помощника капо по лицу, тот отстранил его руку таким резким и сильным движением, что Иржи полетел кубарем на пол. В припадке внезапной ярости, которой знавшие этого помощника капо заключенные уже научились остерегаться, Алексей схватил стул и зашвырнул его в угол барака. Иржи корчился на полу, хныча от боли. Алексей, теряя контроль над собой, двумя шагами преодолел расстояние, отделявшее его от «розового треугольника», и приготовился нанести ему удар ногой.

— Прекрати! — прикрикнул на своего помощника, даже не меняя положения тела, Яцек. — Прекрати, — уже более спокойным голосом повторил он.

Алексей посмотрел на него таким мутным взглядом, что Моше на мгновение показалось, что сейчас объектом нападения верзилы станет сам Blockältester. Однако гнев Алексея исчез с такой же быстротой, с какой он охватил его. Украинец так и не ударил лежащего на полу Иржи. Помощник капо стоял, тяжело дыша. Было заметно, что ему удалось сдержать себя с большим трудом. Тем не менее достаточно было лишь одного окрика и одного взгляда старосты блока, чтобы Алексей утихомирился.

Отто принялся помогать подняться Иржи, который все еще тихонько хныкал.

— Ну ладно, хватит. Ничего он тебе такого не сделал…

Схватив Иржи за руку, Отто попытался поставить его на ноги. «Розовый треугольник» еле заметно сопротивлялся.

— Не трогай меня! И ты тоже… тоже такой же, как они…

— Что-что?

— Ну да, такой же! Вы все прекрасно осознаете, что после всех этих разговоров и споров вы все дружно назовете коменданту всего лишь одно имя, и это имя — мое…

— Ты и сам не знаешь, что мелешь. У тебя от голодухи свихнулись мозги…

— Не делай вид, что ты возмущаешься. — Симулируемая удрученность «розового треугольника» сменилась холодной яростью. — Даже ты, непоколебимый борец за полное равенство всех людей, относишься ко мне с презрением, разве не так? Вы уже две тысячи лет преследуете таких, как я… Kommandant получит для растерзания меня, это ж очевидно. Я стану вашим жертвенным агнцем… — Он снова начал говорить хныкающим тоном. — Но не переживайте, я вас понимаю. И прощаю вас.

Моше с ироническим видом захлопал в ладоши:

— Браво, Иржи. Но имей в виду, что театральная касса закрыта. Не было продано ни одного билета, и твое Kabarett[48] будет простаивать еще довольно долго. Так что лучше побереги себя для следующего театрального сезона.

Его язвительный тон разозлил Иржи, и тот, позабыв, что только что хныкал от боли, резко выпрямился и отошел мелкими нервными шажками в темноту, раздвинув по дороге висевшие на веревке комплекты эсэсовской униформы.

Яцек тем временем, отойдя в глубину барака, принялся осматривать прачечную, заглядывая в каждый ее уголок. Он приподнимал то одну, то другую кипу одеял или одежды, засовывал под нее руку, переходил к следующей кипе… Это было похоже на тщательный обыск. Моше, подняв глаза и понаблюдав за Яцеком, покачал головой.

Староста блока, дойдя в своих поисках уже до середины помещения, вдруг воскликнул: «А-а, вот!»

Через несколько секунд он вернулся к столу. Другие Häftlinge увидели в тусклом свете лампочки, что он держит в руке большой ломоть черного хлеба — хлеба заплесневелого и рыхлого.

— Я знал, что кто-нибудь здесь какой-нибудь кусочек да и припрятал… Так обычно поступают новички, которые пытаются хитрить и создавать себе запас… Однако такие хитрецы зачастую попадают в крематорий еще до того, как успевают своим запасом воспользоваться…

Одного лишь взгляда на заключенных вполне хватило бы для того, чтобы понять, как сильно им сейчас хочется есть. Но никто из них не осмелился к этому капо даже подойти.

Яцек достал ложку, один край ручки которой был отточен до такой остроты, чтобы служить в качестве ножа, и положил хлеб на стол. Девять пар глаз следили голодным взглядом за его движениями. Он уже начал было резать хлеб, когда раздавшийся решительный голос Отто — «Стой!» — заставил его замереть.

Яцек поднял глаза и увидел, что Отто смотрит на него угрожающе. Алексей тут же машинально напрягся, чтобы в случае необходимости вмешаться.

— Оставь этот хлеб. — Голос Отто был твердым и решительным. В нем не чувствовалось ни малейшего страха, ни малейших колебаний. Только непреклонная воля. — Оставь его.

Яцек криво ухмыльнулся.

— А с какой стати я должен это сделать? — спросил он.

— Мы здесь не в блоке, и ты больше не Blockältester. И эсэсовцы тебе на помощь не придут. Ты тут один-одинешенек — точно так же, как и все мы. Хлеб будет разделен поровну.

У них у всех тут же заурчало в желудках. Конечно, если разделить этот хлеб на десять частей, каждый получит лишь маленький кусочек, но это ведь лучше, чем вообще ничего, тем более что ужин достался им совершенно неожиданно.

— Но его нашел я, а потому он принадлежит мне. Разве нет?

— Конечно, нет. В эту ночь мы здесь все равны. Нацистские законы здесь, в этом бараке, не действуют. Нам уже больше не нужно ни перед кем пресмыкаться ради того, чтобы нас не избили и не отправили на тот свет. Здесь, в этом бараке, этой ночью, у нас есть возможность снова стать людьми. Мы все равны. И этот хлеб будет разделен на всех.

Алексей оскалил зубы, уже вот-вот намереваясь затеять драку. Яцек же молча размышлял над тем, как ему в данной ситуации следует поступить.

После нескольких — бесконечно долгих — секунд молчания Blockältester приподнял руку и жестом попытался успокоить Алексея — таким же самым жестом, каким успокаивают насторожившуюся свирепую собаку.

— Ну что ж, ладно, — сказал он. — Этот кусок, разделенный на десятерых, не насытит ни одного. Но если уж ты так хочешь…

Отто, подойдя к столу вплотную, достал свою собственную ложку и отточенным краем ручки поделил хлеб с хирургической точностью на десять почти абсолютно одинаковых частей. Эти десять кусочков лежали в один ряд на столе — полузасохшие, зеленоватые, но тем не менее ужасно соблазнительные.

— Отвернитесь, — потребовал Отто.

Другие заключенные повиновались. Моше поднялся из-за стола и отошел в глубину барака. Даже Алексей, бросив на Отто испепеляющий взгляд, повернулся к нему спиной.

«Красный треугольник» разложил кусочки хлеба в один ряд уже совсем в другом порядке.

— Элиас! — позвал он.

— Третий, — ответил раввин не оборачиваясь. Затем он подошел к столу, и Отто отдал ему кусочек, лежавший в ряду третьим.

— Иржи!

— Десятый.

Теперь и «розовый треугольник» получил свою порцию.

— Берковиц!.. Аристарх!.. Яцек!.. Алексей!.. Эй, ты, как тебя зовут?

Худосочный парень ограничился лишь тем, что сказал: «Пятый».

— Моше!

— Никакой.

На несколько секунд в бараке установилась напряженная тишина. Затем Отто снова позвал:

— Моше!

— Никакой, я тебе сказал. Я этот хлеб есть не хочу. Он, вполне возможно, заражен черт знает какой гадостью.

— Моше! Мы ведь даже не знаем, принесут ли нам сюда чего-нибудь поесть. Я…

Моше подошел к столу.

— Ну ладно, давай любой.

Он схватил один из кусочков наугад. Затем подошел к Яну, лежавшему неподвижно на полу, и протянул ему этот кусочек.

— Этот хлеб заплесневелый, и поэтому я его есть не хочу. Я привык к более качественной пище…

Старик посмотрел на кусочек хлеба, не понимая толком, о чем идет речь. Его взгляд был отрешенным… И вдруг его сознание прояснилось.

— Спасибо тебе, но мне это уже не нужно…

— Не говори глупостей, Ян. Я…

— Нет, послушай меня. Я скоро умру. Я уже больше не могу все это терпеть. У меня нет сил на то, чтобы сопротивляться. Понимаешь? Этот кусочек хлеба пропадет даром.

Старик начал кашлять, трясясь всем телом.

— Послушай, меня не интересует, можешь ты все это терпеть или не можешь. Ты должен съесть этот хлеб. Или ты хочешь, чтобы я отдал его Яцеку?

Старик отрицательно покачал головой в знак того, что не хочет. Моше даже показалось, что он усмехнулся.

— Ну ладно, уговорил… — кивнул затем Ян.

Однако не успел он поднести хлеб ко рту, как вмешался Отто.

— Если ты хочешь отказаться от своей порции, Моше, — что ж, отказывайся. Однако она будет поделена между всеми остальными. Она принадлежит коллективу.

— Не смеши меня, Отто. Если разделить этот кусочек на девять частей, то такой части будет мало даже мышонку. Ты хотя бы раз попытайся подумать собственной головой, не спрашивая у своей партии, что тебе следует думать.

Моше снова принялся раскладывать клочки бумаги.

Дележ хлеба закончился, и началось его поедание. Одни ели медленно, с наслаждением, другие слопали свою порцию почти не жуя. Не прошло и минуты, как все было проглочено.

— На столе осталось несколько крошек, — вдруг сказал Моше. — Их ты тоже намереваешься делить, Отто?

«Красный треугольник», ничего не отвечая Моше на этот его провокационный вопрос, повернулся к Яцеку и сказал:

— Раз уж этот хлеб нашел ты, то, так и быть, крошки принадлежат тебе.

Яцек, поначалу слегка опешив от подобного заявления, затем с невозмутимым видом подошел к столу. Распрямив ладонь и проведя ее ребром по шершавой деревянной поверхности стола, он смел все крошки в подставленную другую ладонь. Потом запрокинул голову назад и — под завистливыми взглядами некоторых из заключенных — высыпал крошки себе в рот.

— Вот такой была бы премия за хорошую работу в твоем колхозе? — спросил у «красного треугольника» Моше.

Отто сердито отвернулся.

Берковиц стал медленно ходить, слегка волоча ноги, вокруг стола. Он то и дело останавливался, сдвигал очки на лоб и массировал себе переносицу. Он представлял собой человека, привыкшего быть хозяином своей собственной судьбы. Даже в лагере ему при помощи кое-каких влиятельных знакомых удавалось в определенной степени держать под контролем все то, что с ним происходило. А вот здесь, в этом бараке, его дальнейшая судьба почти полностью зависела от окружающих его людей… Берковиц подошел к Моше и, показав пальцем на клочки бумаги, спросил:

— Что это ты делаешь?

— Восстанавливаю листки бумаги.

— А зачем?

Моше пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он. — Возможно, я делаю это потому, что больше мне заняться нечем. А может, чтобы не чувствовать себя сломленным эсэсовцами. А может…

Он замолчал на пару секунд — время, достаточное для того, чтобы положить на свое место два последних клочка. Теперь уже все листки были восстановлены. Они покрывали собой почти всю поверхность стола.

— Мне нравятся пазлы. Я всегда очень сильно ими увлекался. Herr Kommandant любит играть в шахматы, а я их терпеть не могу. От этих идеально ровных линий белых и черных квадратов мне становится аж тошно. А вот что они нравятся немцам — это меня не удивляет. Я же предпочитаю пазлы. Один раз я купил красивейший русский пазл из пятидесяти тысяч кусочков.

— Я никогда даже и не пытался возиться с пазлами.

— Ты был слишком занят накопительством денег, Берковиц. Скажи честно, тебе когда-нибудь доводилось наслаждаться приятным бездельем? Тебе доводилось потратить два или три часа своего времени на занятие, от которого нет абсолютно никакого толку?

Берковиц прикоснулся ладонью к разложенным на столе обрывкам.

— Видишь? — продолжал Моше. — Чтобы правильно разложить части пазла, нужно уметь замечать мелкие детали. Вначале главной подсказкой тебе служат цвета. Затем старайся научиться различать контуры, изгибы… Чтобы добиться успеха, ты должен выработать у себя способность выявлять даже самые незначительные различия, однако при этом не следует упускать из виду общую картину. У тебя ничего не получится, если ты всецело сконцентрируешься на одних лишь мелких деталях. Ты должен постоянно представлять себе изображение в целом. Общее и частное, большое и маленькое — заставляй себя думать одновременно об обеих этих противоположностях.

— Не обращай на него внимания, — вмешался Элиас. Его лицо было мертвенно-бледным. — Он всегда говорит так, чтобы запудрить людям мозги. Он скажет что-нибудь одно, а через десять минут — уже абсолютно другое.

— Ну все, хватит! — Алексей, стоявший чуть поодаль, подскочил к столу и одним размашистым движением смахнул со стола тщательно разложенные фрагменты. — У меня уже башка разболелась от этой твоей дурацкой болтовни!

Моше едва успел отпрянуть, чтобы его не задела могучая рука Алексея. Затем он, дождавшись, когда даже самые маленькие и легкие из сброшенных со стола клочков, немного попорхав в воздухе, упадут на пол, с невозмутимым видом снова принялся их собирать.

Алексей, разозлившись от того, что его проигнорировали, разразился грязными ругательствами.

Лежащий на сложенных вдвое одеялах Ян начал исступленно кашлять. Его тело представляло собой кучу костей, обтянутых хрупкой сухой кожей, оно содрогалось так сильно, как будто внутри него происходили один за другим маленькие взрывы. Остальным девяти заключенным не хотелось на старика даже смотреть: его приближающаяся смерть наводила их на мрачные мысли.

Ян все еще кашлял, когда дверь вдруг резко распахнулась и в барак зашел тот же обершарфюрер, который привел их сюда и который разорвал листки бумаги на мелкие клочки. На этот раз, однако, вид у него был не таким нахальным, как раньше. Он, похоже, спешил.

— Aufstehen![49]

Все заключенные повернулись лицом к эсэсовцу, а те из них, кто сидел или лежал, тут же вскочили на ноги — все, кроме старого Яна, все еще раздираемого кашлем. Они испуганно уставились на эсэсовца. «Что случилось? — лихорадочно размышлял каждый из них. — Комендант передумал и решил расстрелять всех десятерых? А может, все-таки удалось поймать беглецов?»

Эсэсовец, догадываясь о том, что сейчас творится на душе у этих десятерых, со злорадством выдержал долгую паузу. Затем он достал из кармана своей униформы лист бумаги и развернул его в тусклом свете лампочки.

— 190826… 116125… Сделать шаг вперед!

На лице худосочного юноши появилось выражение ужаса. Аристарх же спокойно сделал шаг вперед.

Обершарфюрер нетерпеливо посмотрел на них.

— Выходите наружу! Los!

Пара заключенных поплелась к двери. Времени на прощание не было. Аристарх всего лишь украдкой бросил взгляд в сторону Моше. Вскоре дверь затворилась, и восемь оставшихся в бараке человек молча задавали себе вопрос, какой же будет их судьба.

— Что случилось, папа? Что это ты делаешь?

Феликс удивленно смотрел на своего отца: тот взял с шахматной доски две черные пешки и взвешивал их на своей руке, о чем-то размышляя.

— О чем ты думаешь, папа?

— Я не совсем правильно задумал эту партию. Слишком много пешек. Мне хотелось бы, чтобы она была более… сложной. Да, более сложной.

Брайтнер положил две пешки, которые он держал в руке, на письменный стол и, открыв коробку, где лежали другие фигуры, выбрал две и, внимательно проанализировав ситуацию на доске, неторопливо поставил их на клетки.

— Ты дал мне ладью и королеву… Ты уверен, что правильно поступил, папа?

Брайтнер отступил на шаг и, оценив, словно полководец, общее распределение сил на поле боя, удовлетворенно улыбнулся.

— Да. Думаю, что да. Это будет весьма занимательная партия.

7 часов вечера

— Куда их увели? — Иржи ходил взад-вперед перед дверью, будучи не в силах подавить охватившее его волнение. — Обратно в барак? Или в бункер? Или…

— …или их повели на расстрел? — договорил вместо него Моше. — Во-первых, мы этого не знаем. Во-вторых, мы не слышали звуков выстрелов. В-третьих, мы сами все еще здесь. Наше положение, как мне кажется, ничуть не изменилось. Поэтому нет смысла выдвигать какие-либо предположения.

— Вы слышите, друзья? Среди нас появился новый пророк! — провозгласил насмешливым тоном Элиас.

Берковиц тоже начал волноваться.

— Почему они выбрали именно их? Кто-нибудь из вас знаком с тем юношей?

Все остальные отрицательно покачали головой.

— Он появился у нас всего несколько дней назад, — сказал Яцек. — Мне кажется, он словак или что-то вроде того. Он не из тех, кто много болтает. Еще совсем молодой, ему лет восемнадцать или девятнадцать.

— А Аристарх? — спросил Иржи. — Он уже старик. Его здесь, в лагере, все уважали, даже эсэсовцы. Он большой трудяга.

— Наверное, поэтому они захотели его спасти, — сказал, пожимая плечами, Яцек.

— И этого юношу тоже? — спросил Берковиц. — Его-то за что?

— Возможно, их выгородил какой-нибудь Prominent… — предположил Иржи.

— А может, они были доносчиками, — сердито пробурчал Отто. — Этот парень ни с кем не разговаривал. Мы даже не знаем, как его зовут. Вам это не кажется странным?

— В последние несколько дней из Словакии никого не привозили. Разве не так, Яцек?

Яцек кивнул.

Отто недовольно поморщился:

— Иржи, ты, можно сказать, спрашиваешь у хромоногого, если ли тут хромые. Что, не понял? Яцек очень сильно заинтересован в том, чтобы мы думали, что тот парень — доносчик. Тогда наши подозрения уже не падут на него, Яцека.

— Заткнись! — рявкнул на «красного треугольника» Алексей.

— А если я не заткнусь, то что ты сделаешь? Походатайствуешь, чтобы Lagerältester[50] приказал отдубасить меня палками?

Алексей лишь сердито буравил Отто взглядом, не зная, что сказать. Обычно его ответом были бешеные удары. Сейчас же ситуация кардинально изменилась. Если бы он набросился на Отто (который и в одиночку оказал бы ему вполне достойный отпор), другие заключенные могли решить вступить в схватку на стороне «красного треугольника». Правда, этого не сделал бы ни Иржи, ни Ян, ни тем более Элиас. А вот Берковиц и Моше вполне могли вмешаться.

— А вы подумайте своей головой, — сказал Яцек. — Если бы мы с Алексеем были доносчиками, разве мы оказались бы здесь, в этом бараке?

— Так, может, эсэсовцы решили, что если они подержат вас вместе с нами, то смогут выведать что-нибудь еще…

Элиас, слушавший эти споры, стоя в стороне, сделал несколько шагов вперед с привычным ему видом святоши.

— «Умри, душа моя, с филистимлянами», сказал Самсон, когда привели его в дом, в котором владельцы филистимские собрались, чтобы принести великую жертву Дагону, богу своему. Именно этого вы все хотите? Вы хотите, чтобы гибель одного повлекла за собой гибель остальных? Мы должны быть братьями. Лишь общими усилиями сумеем мы одолеть врага нашего…

— Элиас, здесь тебе не синагога, и никто твоих проповедей слушать не станет, — презрительным тоном прервал еврея Алексей. Он посмотрел на всех с высоты своего огромного роста. — Все, хватит. Комендант сказал, что мы должны выбрать того, кто будет расстрелян. Так что давайте решать прямо сейчас. Чем раньше мы это сделаем, тем раньше все это для всех нас закончится.

— К чему такая спешка? — усмехнулся Моше. — Ты что, опаздываешь на свидание?

— И в самом деле, куда ты спешишь? — Иржи обошел вокруг Алексея, покачивая бедрами. — Может, тебя ждет в бараке какой-нибудь дружочек? Я тебе, значит, уже больше не нравлюсь?

Алексей его грубо отпихнул — но так, чтобы не причинить боли.

— Бедный я, несчастный! — громко вздохнул Иржи. — Ну почему меня так привлекают крепкие и грубые мужчины?

— Давайте решать прямо сейчас! — снова потребовал Алексей.

— Моше прав, — сказал Берковиц. — К чему такая спешка? Давайте подождем. Может, что-нибудь произойдет, может, комендант передумает, может, прилетят английские бомбардировщики и все тут разбомбят…

— Нет! — вдруг воскликнул Отто.

Все невольно повернулись в сторону «красного треугольника». Тот заявил:

— Я не согласен. Мы должны принять решение прямо сейчас.

Все продолжали ошеломленно таращиться на Отто, а он начал ходить взад-вперед перед окном, выходящим на погрузившуюся во тьму и опустевшую территорию концлагеря. Никто из заключенных не осмеливался выходить из блока после того, как прозвенел колокол: наказанием за такое нарушение был немедленный расстрел… Отто остановился.

— Алексей прав, — сказал он. — Мы должны принять решение прямо сейчас. Если мы будем чего-то ждать, комендант может передумать. Пока что у нас есть возможность спасти семерых из нас. Этой возможностью нужно воспользоваться.

Он снова принялся мерить барак шагами: сделав два или три шага, он останавливался, затем делал еще два или три шага и снова останавливался… Со стороны казалось, что он не может совладать с охватившей его нервозностью, а потому ему приходится бороться с ней при помощи таких вот дерганых хождений взад-вперед. Моше с удивлением наблюдал за ним.

— Ну что ж, Отто, давайте что-то решать. Ты, к примеру, кого бы выбрал?

«Красный треугольник» продолжал ходить взад-вперед в своей странной манере.

— Для меня не существует ни иудеев, ни католиков, ни православных, ни буддистов… Для меня существуют только эксплуатируемые и эксплуататоры. Среди евреев тоже есть эксплуатируемые и эксплуататоры. Например, ты, Элиас, — эксплуатируемый.

Элиас ничего не сказал в ответ.

— Ты, если я не ошибаюсь, работал в сфере страхования.

— В Варшаве. Я был заведующим юридическим отделом.

— А что произошло, когда пришли нацисты?

— Меня постепенно вытурили из этого отдела. Сначала меня перевели на должность рядового работника. Я стал ходить от одного дома к другому и собирать страховые взносы. Однако этого им показалось мало. Мне сказали, что если к клиентам приходит еврей, то это их раздражает. Единственной работой, которую мне разрешили делать, была уборка помещений.

— И ты стал убирать помещения?

— Я выполнил волю Господа. Бог очень часто подвергает нас испытаниям, причем самым суровым испытаниям он подвергает своих избранников.

— Ну, значит я спасен, — с усмешкой пробормотал Иржи. — Уж меня-то Бог вряд ли причисляет к своим возлюбленным сынам…

— Итак, заведующему юридическим отделом пришлось стать уборщиком. А как отреагировали на это твои коллеги? — продолжал задавать вопросы Отто.

— Некоторые из них втихаря шептали мне утешительные слова, другие — и таких было много — забавлялись тем, что гадили в туалете не туда, куда надо, и затем вызывали меня, чтобы я это убрал. Да-да, они испражнялись прямо на пол и заставляли меня убирать нечистоты… Однажды, когда я наклонился, чтобы убрать в туалете с пола грязь, один из моих бывших коллег помочился мне на спину. А потом…

Раввин замолчал.

— Что было потом? — спросил Отто.

— …потом он позвал остальных. Они раздели меня догола… Они называли меня мерзким евреем… Они заявляли, что я нечистоплотный, что я тону в грязи. Они перевернули меня вверх ногами и ткнули головой в… в…

Голос Элиаса задрожал. Раввин так разволновался, что уже не мог больше говорить.

Отто обвел взглядом всех остальных.

— Ну, что скажете? Можем мы выбрать Элиаса?

— Ты сказал, что среди евреев тоже есть эксплуататоры. Кого ты имел при этом в виду? — спросил Иржи.

— Его, — Отто показал на Берковица. — Он не был всего лишь служащим, работавшим, как ты, Элиас, в сфере страхования. Он занимал более высокое положение в обществе — гораздо более высокое. Он ворочал огромными деньгами. Он создавал и уничтожал. Ему было вполне достаточно всего лишь пошевелить мизинцем для того, чтобы сотни семей оказались на улице, без работы и без жилья.

— Это неправда! — возразил Берковиц суровым, но спокойным голосом. Он привык отбивать враждебные нападки на административных советах. — Как раз наоборот, моими усилиями были созданы тысячи рабочих мест. Я обеспечил пропитание тысячам семей.

— Однако, судя по всему, немцы не были тебе за это очень благодарны, да? — спросил Моше.

Берковиц сдвинул очки на лоб и потер себе веки.

— Ко мне пришел Роберт Флик, один из руководителей акционерного общества «Индустри-Машинен». Несмотря на военные заказы, дела у этого предприятия шли плоховато. Он и его ближайшие родственники растранжирили значительную часть своих денег на женщин, автомобили, игру в рулетку. Он попросил меня об очень крупном займе — два миллиарда марок. И это просил он — человек, который дружил с теми, кто входил в узкий круг верхушки нацистской партии, человек, который мог позвонить рейхсфюреру и придти к нему на прием в любое время! Он пришел ко мне, еврею, просить денег.

— Ты в тот момент, наверное, почувствовал себя чуть ли не рядом с Богом…

— Может, и почувствовал. Моя оценка ситуации была, пожалуй, не совсем адекватной — я этого не отрицаю. Флик заявил, что сможет сделать для меня и моей семьи очень и очень многое. Он сказал, что Третий рейх намеревается очистить территорию Германии от евреев, но не все евреи являются вредоносными. Среди них, сказал он, есть и такие, которые еще могут быть полезными в деле создания Великой Германии, и Национал-социалистическая партия о них не забудет.

— И ты ему поверил.

— Да, я ему поверил. Я устроил все так, что банк согласился предоставить ему этот заем. Когда я позвонил ему, чтобы об этом сообщить, он стал разговаривать со мной не лично, а через своего секретаря. На следующее утро за мной приехали. Приехали на рассвете. К счастью, к тому моменту я уже успел отправить в безопасное место свою жену и детей. Меня забрали из дому в таком виде, в каком меня там застали: в пижаме, в наброшенном на плечи домашнем халате, в шлепанцах. Меня запихнули в автомобиль и отвезли в штаб СС. Когда меня вели к машине, я успел заметить стоявший на улице чуть поодаль легковой автомобиль. Это был «Мерседес» темного цвета. Я его узнал. На заднем сиденье этого «Мерседеса» сидел он, Роберт Флик. Когда меня провозили мимо, он отодвинул шторку и посмотрел на меня. Я в этом уверен. Он приехал туда, чтобы насладиться сценой. Он бросил на меня презрительный взгляд, а затем «Мерседес» тронулся с места и поехал прочь.

— Мне вспомнился анекдот на идише. Рассказать? — спросил Иржи.

— Не надо, — ответил Моше.

— Ну, как хотите, — сказал Иржи, но через пару секунд все же начал рассказывать: — Два раввина приехали в Рим. Перед церковью они видят объявление: «Две тысячи лир тому, кто обратится в католичество. Оба, конечно же, начали возмущаться. Затем один из них говорит другому: «Я пойду посмотрю, правда ли это». Спустя какое-то время этот раввин выходит из церкви. Второй раввин у него спрашивает: «Ну так что? Это правда, что они дают две тысячи лир тому, кто становится католиком?». Первый раввин, искоса взглянув на второго, фыркает и говорит: «Две тысячи лир? Вы, иудеи, только о деньгах и думаете!»

Никто, кроме Моше, не засмеялся. Берковиц остался невозмутим. Отто вообще не был сейчас расположен к тому, чтобы шутить.

— Ты всего-навсего получил то, чего заслуживал, — сказал «красный треугольник», обращаясь к Берковицу. — Те деньги, которые ты дал немцам, были деньгами, украденными у трудящихся. Они ютились в грязных лачугах без света и свежего воздуха, в то время как ты — держу пари — жил в шикарном особняке с бассейном и с мажордомом…

— Это что — занятие по политическому просвещению? — спросил Моше.

— Это всего лишь правда. Эксплуатируемые и эксплуататоры. Кто-то покорно склонил голову — как, например, Элиас. Кто-то поднялся на борьбу — как, например, я. Кто-то предпочел встать на сторону эксплуататоров… Ведь верно, Алексей?

— Scheiße!

— Давай, ругайся, но твои побои — мы их помним. Мы помним, как ты орудовал кулаками, когда кто-нибудь из нас, устав до изнеможения, начинал работать медленнее. Мы помним, как ты бил нас ногами, чтобы выслужиться перед эсэсовцами. Ты также охотно помогал им, когда они выстроили евреев в колонну по одному вдоль по лестнице, заставив каждого взвалить себе на плечи огромный валун, и затем выстрелили по тому из них, который стоял выше всех, чтобы он рухнул вниз и чтобы из-за его падения все остальные евреи тоже один за другим повалились на ступеньки. Глядя на все это, ты смеялся, Алексей, ты смеялся!

В бараке воцарилась тишина. Находившиеся в нем заключенные помнили этот эпизод, хотя большинству из них очень хотелось бы выкинуть его из своей памяти.

Алексей машинально отошел на несколько шагов в сторону и прислонился спиной к стене. Его — почти звериный — инстинкт подсказал ему, что ситуация складывается отнюдь не в его пользу.

— Не злите меня… Не злите меня, а иначе вам несдобровать.

— Подождите, братья… — вмешался Элиас. — Да не дадим волю гневу своему! Кто-нибудь из вас помнит, что сделал Гедеон в Офре?

— Нет, но я уверен, что ты нам сейчас об этом расскажешь.

— Гедеону удалось положить конец розни между племенами Израилевыми и объединить их в борьбе с их общим врагом — мадианитянами. Он отправил послов по всему колену Манассиину, и оно вызвалось идти за ним. Он также отправил послов к Асиру, Завулону и Неффалиму, и сии пришли навстречу им. Затем все они вместе выступили против мадианитян, врагов своих…

— …и, если я не ошибаюсь, устроили им хорошую трепку, — пробормотал Моше.

— Тихо! — Элиас вспылил намного сильнее, чем следовало бы в подобной ситуации. — То же самое надлежит сделать и нам: мы должны объединиться против общего врага. Даже если мы и питали друг к другу недоверие, для нас настал момент слиться в единое целое.

Отто сердито фыркнул: религиозные разглагольствования его раздражали.

— А ты, Иржи, что думаешь?

— Знаете, что сказал как-то раз один русский писатель? «За союзником нужно следить не менее тщательно, чем за врагом».

— Хватит! Перестаньте болтать всякую чушь, вы, мерзкие иудеи! Меня вам коменданту сдать не удастся!

Алексей, стоя спиной к стене, вытащил из кармана нож. Нож этот был весьма примитивной конструкции, но длинный и острый. Его, по всей видимости, изготовили в одной из тайных мастерских лагеря.

— Вы не успеете назвать эсэсовцам мое имя. Я прикончу вас всех — одного за другим.

Остальные заключенные замерли. Моше посмотрел на грубо сработанный нож. В руках Алексея он вполне мог стать смертоносным оружием. Тем не менее, если бы они дружно набросились на помощника капо всей толпой, им удалось бы его одолеть, хотя при этом кому-то из них, возможно, пришлось бы расстаться с жизнью. Впрочем, а кто из них семерых стал бы участвовать в драке? Элиас не стал бы, и старый Ян тоже. Не стал бы в ней участвовать Иржи и, уж конечно, не стал бы в ней участвовать Яцек. Более того, капо, по-видимому, выступил бы на стороне своего помощника.

— А еще вы не станете называть коменданту его имя, — Алексей показал кончиком ножа на Яцека. — Он тоже должен выбраться отсюда живым.

— Вы только посмотрите! — воскликнул Моше. — Какая трогательная преданность хозяину. — Моше сделал паузу. — Или ты боишься, что, если Яцек погибнет, новый капо подберет себе нового помощника? В этом случае ты снова стал бы одним из таких, как мы, бедные Häftlinge, а мы, конечно же, не приняли бы тебя к себе с распростертыми объятиями…

Ситуация зашла в тупик. Никто не отваживался ничего предпринять. Алексей выставил вперед нож, однако на него никто не нападал, и поэтому его оборонительная поза казалась нелепой.

Воцарившуюся гробовую тишину нарушил голос Яцека:

— Убери нож, Алексей.

— Но…

— Ты и сам видишь, что он тебе не нужен. С кем ты собрался драться? С Яном? С Иржи? А может, с Элиасом?.. И ради чего?.. Убери нож.

Иржи, стоявший чуть поодаль по другую сторону стола, подошел к столу маленькими шажками.

— Подождите-ка…

Он схватил свисавший с потолка провод с лампочкой и направил ее свет на Яцека.

— Не трогай лампочку! — вдруг сказал Отто таким громким голосом, что все остальные вздрогнули и ошеломленно посмотрели на него. Заметив это, он стал говорить тише. — Поосторожнее, на таких проводах никудышная изоляция. Тебя может ударить током, — оправдывающимся тоном произнес он.

Иржи, проигнорировав слова Отто, подошел к Яцеку и встал прямо перед ним.

— А я ведь тебя знаю…

Яцек даже и не попытался заставить Иржи не смотреть на него в упор: он остался таким же холодным и невозмутимым, как всегда.

— Я тоже его знаю, — усмехнулся Моше.

— Нет, я имею в виду… я знал его еще до того, как угодил сюда, в концлагерь, — покачал головой Иржи.

Взоры остальных семерых заключенных устремились на него. Даже Элиас впился взглядом в его губы.

— Я видел, как ты играл.

Яцек и бровью не повел.

— Ты был великолепен — в потной майке, прилипающей к телу…

— Ты эти сентиментальные подробности опусти и расскажи нам все остальное, — вмешался Моше.

Иржи с радостным видом повернулся к слушающим его и смотрящим на него заключенным: наконец-то у него опять появилась публика.

— Яцек был футболистом. Мне кажется, очень даже неплохим футболистом. Я вообще-то в футболе ничего не понимал, но мне нравилось ходить на стадион, чтобы поглазеть на этих симпатичных парней…

— Что, в самом деле? — спросил Моше у Яцека.

Тот кивнул.

— Я играл в дивизионе «А» за футбольный клуб «Рух» из города Хожува. Я был центральным защитником. Мне довелось принимать участие во многих замечательных матчах. А потом… началась война.

— Защитник… Вот почему ты такой наблюдательный! — сказал Моше.

— Но теперь это все уже в прошлом, — продолжал Яцек. — Даже если мне и удастся выбраться отсюда, для футбола я уже слишком старый.

— Ой, пожалуйста, не доводи меня до слез. Я ведь такой сердобольный.

— Ты прав, Моше. Если мы хотим пережить все это, нам не следует думать о прошлом. Сейчас нужно думать только о настоящем.

— Правильно. Что ты скажешь, если мы выберем тебя или Алексея? Мне, честно говоря, кажется, что это было бы справедливо.

— Возможно, — ответил Яцек. — Почему бы и нет? — Он сделал паузу. — Но почему бы нам не выбрать Отто?

— Отто? А почему мы должны выбрать именно его? — спросил Берковиц. — Он ведь не сделал ничего плохого.

— Вы в этом уверены? Последний побег наверняка организовали его друзья, а ведь как раз из-за этого побега мы и находимся сейчас здесь. Неужто вы не понимаете? Для него мы всего лишь расходный материал, не более того. Для него существует только Сопротивление. Во имя своих идей он может принести в жертву кого угодно.

Все повернулись к «красному треугольнику».

— Что скажешь, Отто? Яцек не врет?

— Люди из Сопротивления занимают в лагере многие важные посты, вы разве этого не заметили? — продолжал Яцек свойственным ему невозмутимым тоном. — Вас, евреев, они дурачат. Единственное, что для них важно, — это подготовить тут все к приходу русских, которые все ближе, и ближе, и ближе. Им наплевать, если при этом пострадает кто-нибудь из заключенных.

— Это неправда, — возразил Отто. — Сопротивление думает обо всех. Оно пытается помочь каждому и каждого защитить, хотя, конечно, оно не должно упускать из виду общее благо.

— А ты, держу пари, являешься частью этого «общего блага», да? — усмехнулся Моше.

— Кроме того, есть еще один нюанс… — сказал Яцек.

Все насторожились.

— Отто — немец.

Яцек произнес эти слова таким презрительным и гневным тоном, которым произнесли бы их и другие заключенные. Хотя Отто вполне мог заявить, что он такой же Häftling[51], как и все они, что он живет, спит и ест вместе с ними, не было никаких сомнений в том, что его отделяла от остальных заключенных невидимая линия. Немец. Забыть об этом было трудно.

— Я хочу сказать, что… — продолжил было Яцек, однако закончить свою фразу он не успел.

Его прервал раздавшийся скрип.

Дверь барака отворилась. Они все — кроме Яна — повернулись и вытянулись так, как будто бы прозвучала команда «Смирно!»

— Ну что, вы что-нибудь решили?

В барак зашел обершарфюрер. Он обвел их всех глазами, а затем его взгляд на пару секунд остановился на разложенных на столе белых клочках бумаги.

— Еще нет? Ну так давайте побыстрее решайте. Schnell![52] Вы ведь слышали, что сказал Herr Kommandant. Если к утру вы так ничего и не решите, вас всех поставят к стенке. Как только примете какое-нибудь решение, стучите в дверь. Я буду здесь неподалеку.

Обершарфюрер повернулся и, обращаясь к кому-то, кто стоял снаружи, крикнул:

— Herein![53]

В темном прямоугольнике открытой двери появились очертания долговязого человека. Он остановился на мгновение на пороге, а затем сделал следующий шаг и зашел в барак.

Это был еще один заключенный. Волосы у него были длиннее, чем у остальных. Их длина, правда, все равно не превышала и сантиметра, но и такой длины вполне хватало для того, чтобы увидеть, что этот заключенный — блондин. Бросались в глаза его выступающие скулы и тонкий нос. На нем была добротная, без заметных заплат, гражданская одежда — штаны, рубашка и теплая кожаная куртка с меховым воротником. Обут он был в блестящие кожаные ботинки. Кожа на его ладонях не огрубела от холода и тяжелой работы, и в его теле не проявлялось никаких признаков истощения от недоедания.

Обершарфюрер вышел и закрыл за собой дверь.

Вновь прибывший осмотрелся по сторонам. Остальные восемь заключенных настороженно уставились на него.

— Как тебя зовут? — грубо спросил Алексей.

— Пауль.

— Пауль или Паули?

Новичок, ничего не ответив, пересек под взглядами других заключенных помещение и прислонился спиной к стене.

Алексей подошел к нему.

— Ты должен рассказать, кто ты. Нам необходимо знать, что ты делаешь в этом бараке.

— А вы мне не должны ничего рассказать?

— Мы тут все уже друг друга знаем.

— Тогда вам придется немножко потерпеть.

— Подожди-ка, Алексей, ты что, не видишь, что ты совсем засмущал нашего гостя? — сказал Моше. Он подошел к новичку и показал ему рукой на Алексея. — Ты должен его простить. Его испортила атмосфера лагеря… Знаешь, почему мы находимся здесь?

— Он опять возомнил себя пророком! — пробурчал Элиас, но никто не обратил на него ни малейшего внимания.

— Расскажи мне об этом, — сказал, пропуская слова раввина мимо ушей, новенький.

— Из лагеря сбежали Häftlinge — трое человек. Поэтому комендант принял решение расстрелять десятерых. Однако в самый последний момент он передумал и решил, что расстреляет только одного. Но, видишь ли… — Моше сделал паузу. — Мы сами должны выбрать, кого расстреляют. Поэтому тебе лучше рассказать нам, кто ты такой.

Отто снова начал ходить взад-вперед, взад-вперед, не обращая на вновь прибывшего никакого внимания, а Иржи подошел к блондинчику, виляя при ходьбе бедрами, и стал его внимательно разглядывать. Затем он протянул руку, словно бы намереваясь дотронуться до его груди, однако когда между пальцами и грудью оставалось сантиметров десять, он отдернул руку назад.

— Какое тело!.. — пробормотал Иржи. — Такого тела здесь, в концлагере, не найдешь…

— Да уж, — кивнул с подозрительным видом Моше. — У тебя, похоже, еды было более чем достаточно. Ты, может, прибыл в лагерь только что?

— В последние несколько дней в лагерь никого не привозили, — бесстрастным тоном сообщил Яцек. — Вообще никого.

Пауль молчал. В выражении его лица не чувствовалось ни малейшего проявления страха. Да и вообще любых других эмоций в нем не чувствовалось.

К нему подошел Берковиц.

— Давай, расскажи нам все. Так будет лучше для самого тебя, понимаешь? Здесь, в этом бараке, мы должны знать друг о друге все. Нам ведь необходимо взвесить все за и против.

— Чтобы выбрать одного? — спросил Пауль.

— Да, чтобы выбрать одного, — ответил Моше. — Видишь ли, мы… — Моше, не договорив, замолчал: он краем глаза заметил нечто такое, что его заинтересовало. Он повернулся в сторону Отто. «Красный треугольник», почувствовав на себе пристальный взгляд Моше, прекратил свои метания.

— Что такое? — резко спросил он.

Моше, продолжая смотреть на него пристальным взглядом, ничего не ответил.

— Нам необходимо принять решение, — попытался сменить тему Отто. — Итак, что будем делать?

— К спешке нас зачастую подталкивает сам дьявол, — сказал Элиас. — Вы помните, что говорится в Талмуде про то, как поступил Езекия во время войны с Сеннахиримом?

Иржи поднял взгляд к потолку и прошептал Берковицу:

— Господу помолимся…

— Езекия оказался в очень трудной ситуации и не знал, что ему делать, — продолжал Элиас. — Поэтому он обратился к Всевышнему и сказал: «Я не могу напасть на врага и даже не могу от него защититься. Будь милосердным, разгроми его, пока я сплю…»

— Ты хочешь сказать, что мы должны лечь на эти одеяла и уснуть? — спросил Яцек.

— Я хочу сказать, что мы должны попросить Бога о том, чтобы он показал путь, по которому нам следует пойти. Если люди торопятся с принятием решения, их решение зачастую оказывается неправильным. Узлы иногда развязываются сами по себе.

Моше повернулся к остальным:

— Что скажете? Возможно, Элиас не так уж и не прав…

— Мне не нужно, чтобы ты меня поддерживал своими рассуждениями, — грубо перебил его раввин. — Я в твоих рассуждениях не нуждаюсь.

Моше, не обратив на слова Элиаса ни малейшего внимания, продолжал:

— Комендант дал нам срок до завтрашнего утра. Давайте воспользуемся отведенным нам временем полностью. Возможно, Бог или кто-нибудь еще нас и в самом деле просветит…

— «Самый лучший костер не тот, который горит быстро…» — продекламировал Иржи.

— Иржи, что-то я не вижу поблизости никаких костров, — хмыкнул Моше. — Так что твои слова неуместны.

— Какой ты невежественный… Эти слова принадлежат не мне, а Джордж Элиот — одной из моих любимых писательниц. Знаешь, почему эта писательница попала в число моих любимых? Потому что, чтобы добиться успеха, она была вынуждена писать под мужским именем…

— Берковиц?

— Я тоже за то, чтобы подождать. Думаю, что комендант хочет заставить нас торопиться. Вам не кажется, что он с нами играет? Возможно, нам следует избрать для себя как раз такую линию поведения, какой он от нас не ждет. Кроме того, прежде чем что-то решать, мы должны узнать, кто такой он… — Берковиц показал на блондинчика.

— Алексей?

Украинец посмотрел на Яцека, и тот стал говорить от лица их обоих.

— Хорошо, давайте подождем. Я не вижу оснований для спешки.

Отто стремительно подошел к Моше.

— Вы не понимаете! Мы…

Стон, донесшийся из глубины прачечной, заставил его запнуться.

— Моше…

Голос звучал очень слабо. Ян звал Моше. Моше и Берковиц раздвинули висевшую на веревках одежду и подошли к сидящему на полу старику. Ян говорил хриплым голосом. Его глаза помутнели, а ладони стали похожи на ладони скелета. Всем заключенным было известно, что это означало.

— Больше не спорьте. В этом нет необходимости, — сказал Ян.

— Но…

Старик жестом руки — неожиданно энергичным — заставил Моше замолчать.

— Выберите меня.

Моше отрицательно покачал головой.

— Я такого не допущу, Ян. Ты…

— Я скоро умру. Ты и сам это знаешь, Моше. И ты тоже, Берковиц… Вы это знаете все… Я все это терпеть больше не могу. Я устал. У меня уже нет сил. Если бы они у меня были, я бы поднялся и бросился на ограждение из колючей проволоки, чтобы меня убило током. Я хочу, чтобы мои мучения побыстрее закончились.

— Мы раздобудем тебе немного похлебки. Тебе полегчает, Ян. Когда ты поешь, ты почувствуешь себя лучше.

Старик с решительным видом отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — У меня нет желания что-либо есть. Я все это терпеть уже больше не могу, Моше. Выберите меня. Если брошусь на проволоку, никому не будет от этого никакой пользы… А вот если вы назовете коменданту меня, то я своей смертью спасу вас, и, значит, моя смерть не будет напрасной.

— А может, никого из нас и не будут расстреливать. Может…

— Послушай меня…

Ян не смог договорить: сильный приступ кашля заставил все его тело затрястись. Со стороны казалось, что он вот-вот умрет. Моше и Берковиц с удрученным видом смотрели на него. Приступ кашля, однако, вскоре закончился, и Ян снова стал дышать спокойно и ритмично. Из его легких при этом слышалось слабое похрипывание.

— Мне пятьдесят шесть лет, — снова заговорил он. — Возможно, где-нибудь там, за пределами лагеря, я еще мог бы на что-то сгодиться. Я мог бы работать, заботиться о своей семье, думать о будущем. А здесь, в лагере, я в свои пятьдесят шесть уже обречен. Здесь мне как будто уже целых сто… Я уже больше не могу.

Он опять закашлялся.

— Мы все понимаем, что только самые молодые смогут все это выдержать. Послушай меня, Моше, и передай всем остальным. Позовите коменданта и скажите ему, что вы выбрали меня. Думаю, с этим будут согласны все.

Усилия, которые ему приходилось прилагать для того, чтобы произносить слова, окончательно его истощили. Его взгляд потух, и он, растянувшись на одеяле, замер.

Моше посмотрел на Берковица.

— Что скажешь? — шепотом спросил он.

— Это ужасно. Но… но он прав. Восемь к одному — это неплохое соотношение.

Они вдвоем вернулись к столу, освещенному тусклым светом лампочки.

— Как он там? — спросил Яцек.

— Плохо, — ответил Моше. — Он долго не протянет. Он говорит, что… что мы должны выбрать его.

Берковиц не стал ничего добавлять к этим словам. Моше знал, какие чувства сейчас испытывают остальные: с одной стороны, отчаяние оттого, что придется поступить так безжалостно, а с другой стороны — облегчение, граничащее с эйфорией.

— Ну конечно! — Алексей был единственным, кто в данной ситуации стал открыто выражать радость. — Он ведь уже очень старый. Он — «мусульманин», у которого нет никаких шансов выжить… Днем больше, днем меньше — какая разница?

Алексей этими своими словами озвучил то, о чем думали все.

— Ну все, решено! Давайте позовем обершарфюрера!

У остальных не хватало мужества на то, чтобы что-то сказать или, тем более, что-то предпринять. Один лишь Отто продолжал ходить — взад-вперед, взад-вперед — между тусклой лампочкой и окном.

— Чем ты занят? — вдруг спросил Моше, обращаясь к «красному треугольнику».

— Что?

— Отто, чем ты сейчас занят? Ты уже минут десять ходишь туда-сюда по помещению. Что означают эти твои хождения?

— Ничего. Я просто нервничаю. Мне необходимо каким-то образом снимать напряжение.

— Может быть, и так… — Моше стал неторопливо приближаться к Отто. — А может, и нет.

Моше встал рядом с «красным треугольником». Тот, встревожившись, смотрел на Моше пристальным взглядом.

— Казалось бы, ничем не примечательная деталь: человек расхаживает туда-сюда, туда-сюда. Что в этом странного? — Моше обвел взглядом остальных заключенных. — Но если вы постараетесь взглянуть на данную ситуацию в целом, то что вы увидите? Представьте себе концлагерь, полностью погрузившийся в темноту — ну, если не считать прожекторов на караульных вышках. Единственное освещенное окно в этом лагере — вот это. Для всех других колокол уже прозвонил. А здесь, за нашим освещенным окном, мелькает туда-сюда темная тень. Однако мелькает она не так…

Моше несколько раз прошелся туда-сюда перед окном с равномерной скоростью.

— …а вот так.

Моше прошелся перед окном так, как перед ним только что ходил Отто: два шага, остановка, три шага, остановка, шаг, остановка…

— Ну а теперь, если вы соедините эту деталь с ситуацией в целом, что получится?

Моше посмотрел на остальных заключенных, слушавших его молча.

— Кое-кто передает кому-то какие-то сигналы, — ледяным тоном произнес Яцек.

Все настороженно посмотрели на него.

— Именно, — кивнул Моше. — Кое-кто передает сигналы. Я не удивлюсь, если это окажется азбукой Морзе — ну, или чем-то в этом роде.

Отто побледнел.

— Вы рехнулись. Как вы могли вообразить, что…

Моше встал лицом к лицу к Отто. Ростом Моше «красному треугольнику» не уступал, но вот статью еврей не вышел. Тем не менее Моше чувствовал, что в данный момент сила на его стороне.

— Мы ничего не воображаем, Отто. Мы наблюдаем и делаем выводы. Давай-ка скажи нам, кто там, снаружи, ждет твоих сигналов?

Отто попытался было ответить на данное обвинение иронической улыбкой, однако вместо нее на его лице появилась лишь неестественная гримаса.

— Вы рехнулись… С какой стати я должен был бы передавать сигналы наружу? Чушь какая-то!

— Возможно, там, снаружи, твоих сигналов ждет какой-нибудь эсэсовец, который затем побежит сообщить о них коменданту. В лагере полно доносчиков, разве нет? Возможно, вся эта возня по поводу побега — всего лишь грандиозный спектакль. Возможно, комендант собрал нас здесь, в этом бараке, потому что ему захотелось выяснить нечто совсем иное…

— Вы забываете, что я…

— Ты — «красный треугольник», это мы знаем. А может, ты продался коменданту. Может, Брайтнер хочет узнать, не прячет ли Kampfgruppe[54] кого-нибудь из своих товарищей в нашем бараке. А кто лучше других смог бы помочь ему это выяснить, если не ты? Ты ведь тоже товарищ! И это само по себе ничего не значит: когда такие вот товарищи становятся капо, они ведут себя, как и все другие капо, а то и хуже. Они избивают других заключенных! Очень жестоко избивают!

Лицо Отто покраснело от волнения, но он ничего не сказал в ответ.

Иржи, обойдя почти все помещение по периметру своей специфической походкой, подошел к Моше и Отто.

— Знаете, что мне в данной ситуации пришло в голову? Старая еврейская байка… О, вы ее, наверное, знаете и без меня, — произнося эти слова, Иржи посмотрел на Моше, Берковица и Элиаса, — а вот все остальные не знают. Итак, жил да был в Будапеште богатый торговец. Каждый раз, когда он заключал выгодную сделку, он заставлял свою жену использовать для освещения дома всего лишь одну свечу. Если же дела у него шли плохо, он говорил жене зажечь много свечей и расставить их по всем комнатам. Его жена не понимала, зачем так нужно делать, и однажды она у него об этом спросила. «Все очень просто, — ответил муж. — Когда дела идут плохо, это должно раздражать не только меня, но и других: они, видя ярко освещенный дом, будут думать, что я заграбастал много денег, и им будет завидно. Когда же дела у меня идут хорошо, я хочу доставить хотя бы небольшую радость и другим: они будут довольны, если увидят, что я не могу позволить себе зажечь в доме больше одной свечи».

Иржи рассказал эту байку с надлежащей мимикой и соответствующими интонациями — как искусный актер. После его последних слов наступила такая же напряженная, но кратковременная тишина, какая наступает в театре после того, как опустился занавес.

— Я бы сказал, что эта твоя байка подходит для данной ситуации как нельзя кстати, — сказал Моше. — Есть, правда, кое-какие маленькие отличия. Во-первых, у нас тут не торговец из Будапешта, а коммунист из… Откуда ты, Отто?

— Из Рурской области.

— …коммунист из Рура. Во-вторых, персонаж этой байки насмехается над завистливостью соседей, в то время как здесь… Отто, кому ты передавал свои сигналы?

Немец осмотрелся. В направленных на него взглядах сквозило явное недоверие. Если бы сейчас стали выбирать, кого отправить на расстрел, никто из стоявших вокруг Отто людей долго раздумывать бы не стал.

— Ну хорошо, — сказал Отто после бесконечно долгой паузы. — Я вам все расскажу.

Он подошел к окну, а затем, повернувшись, встал к простирающейся за ним безграничной темноте спиной.

— Я никакой не доносчик. Я — руководитель Сопротивления.

Он бросил испепеляющий взгляд на Яцека.

— Послушай меня внимательно. Если ты побежишь сообщать об этом эсэсовцам, ты не проживешь и одного дня. Мои друзья перережут тебе горло, едва только в лагере погаснет свет.

— Ты сейчас не в таком положении, чтобы кому-то угрожать, Отто, — покачал головой Моше. — Лучше рассказывай дальше.

— Тот побег был организован нами. Мы придумали, как его осуществить. Как именно — этого я вам сказать не могу. То, что произошло несколько дней назад, — это был всего лишь пробный побег. Он удался, и теперь настало время перейти к более крупным масштабам. На этот раз убежать из лагеря должны будут видные деятели нашей партии.

— И самым первым из них, видимо, убежать должен ты, — предположил Яцек.

— Да, я. Мы собираемся провернуть нечто грандиозное.

— Собираетесь утащить самый большой котел, в котором варится Wassersuppe? — спросил Моше.

— Мы хотим организовать побег по меньшей мере десяти товарищей из нашей партии. Они входят в Arbeitskommandos[55], которые работают в «Буне». Нам окажут помощь наши друзья из Армии крайовой[56].

— И что потом? Объявите войну Люксембургу?

— Через несколько месяцев война наверняка закончится. Поэтому необходимо, чтобы партия была восстановлена как можно быстрее. На это и направлены наши усилия. То, что произошло в Германии, не должно здесь повториться никогда.

— В общем, ты жертвуешь собой ради блага Европы…

— Это будет самая значительная акция из всех, какие только совершались Сопротивлением здесь, в лагере. Все было организовано еще несколько недель назад. Меня ждут. Поэтому я и пытался с ними общаться. Они должны знать, что я еще жив. Меня схватили и упрятали сюда в тот момент, когда мы начали непосредственную подготовку к побегу. Без меня вся задуманная акция может окончиться провалом. Не позднее пяти утра я должен отсюда выбраться — выбраться любым возможным способом.

Моше молча и недоверчиво смотрел на Отто. Берковиц о чем-то задумался: он сдвинул очки на лоб и тер нос. Иржи снова стал напевать: «Saß ein Jäger mit seiner Lola…» Яцек и Алексей зыркали на Отто с нескрываемой враждебностью.

— Вы, наверное, мне не верите, — сказал Отто.

— А ты попробуй нас убедить, — ответил ему Моше.

— Ну что ж, слушайте. В Германии я учился одно время в университете, изучал медицину. Моя мать умерла, когда я был еще маленьким. Мой отец и мой брат работали на заводе Круппа. Они вкалывали на него по десять и даже двенадцать часов за смену. Я был в семье самым смышленым, и все семейные сбережения уходили на то, чтобы оплачивать мою учебу в университете. Я очень хотел стать врачом. И не просто врачом, а выдающимся врачом. Я лечил бы детей рабочих бесплатно и брал бы деньги только с тех, кто может позволить себе заплатить за лечение… Однако я, как и все другие молодые люди, еще очень плохо разбирался в жизни… — Лицо Отто помрачнело. — Как-то раз на заводе возле доменной печи произошел несчастный случай. Мой брат погиб сразу же, а отец умер пятью днями позднее, не приходя в сознание. Я, можно сказать, остался совсем один. Продолжать учебу я уже не мог. Мне пришлось пойти работать на завод. Однако о том, что произошло с братом и отцом, я не забыл.

В бараке снова воцарилась тишина.

— Это все очень трогательно, — нарушил ее Моше. — Однако откуда нам знать, что то, что ты нам рассказал, — правда? Кому предназначались твои сигналы? Почему нас теперь только девять? Почему Аристарха и того паренька отсюда увели? И кто он такой?

Моше показал на блондинчика, который все это время молча наблюдал за происходящим.

— Лично мне кажется, что ты — предатель, — сказал Моше, пристально глядя на Отто. — Ты…

Не успел он договорить, как вдруг Элиас, уже давно не произносивший ни слова, подскочил к нему в порыве внезапного гнева.

— Предатель! И ты еще осмеливаешься выдвигать подобные обвинения!.. Предатель!

Лицо раввина перекосилось от ярости. Другие заключенные удивленно уставились на него: они знали этого еврея как человека весьма кроткого. Он раньше почти никогда ни на кого не повышал голоса.

Моше ничего ему не ответил — он лишь смущенно опустил глаза. И это тоже удивило остальных заключенных: Моше слыл среди них человеком, которого ничто не могло застать врасплох.

— Предатель… Обманщик… Змей! — кричал Элиас.

Иржи попытался обнять Элиаса, чтобы успокоить, но раввин оттолкнул его.

— Настало время для того, чтобы вы узнали всю правду об этом человеке… Он еще осмеливается обвинять других в предательстве! Он! Да это же смешно!

Никто не решался угомонить разбушевавшегося раввина. Даже Яцек и Алексей с любопытством таращились на Элиаса. Отто и тот на время забыл о неприятной ситуации, в которой только что оказался.

— Этот человек, которого вы видите перед собой… это Моше Сирович, работавший агентом по продаже недвижимости, личность, пользовавшаяся известностью во всем нашем квартале — я бы даже сказал, во всей Варшаве. Не могу сказать, что его там уважали, нет. Скорее побаивались. Никто не умел так ловко проворачивать дела, как он. Волк в овечьей шкуре…

— Элиас… — умоляющим тоном произнес Моше, на мгновение поднимая глаза.

— Замолчи, пес! Ты — обманщик с ангельски невинным личиком. Прямо как у Иисуса Христа! Ты способен своей болтовней заморочить голову кому угодно. Или, может, я сейчас лгу? Нет, ты прекрасно знаешь, что я не лгу. Скольких людей ты надул своими махинациями? И евреев, и неевреев — тебе ведь все равно, кого обманывать. Но как раз таки из-за твоего умения ловко проворачивать дела тобой и восхищались, в том числе и в нашем кругу. Даже я — откровенно в этом признаюсь — в течение какого-то времени был ослеплен этим твоим талантом. Я был ослеплен им так сильно, что даже… даже стал тебе полностью доверять. Доверять тебе! Это было самой большой ошибкой в моей жизни!

— Им это неинтересно, Элиас.

— Раньше, может, было неинтересно. А вот теперь… теперь они должны знать, с кем им приходится иметь дело. Ты обвинил Отто в том, что он якобы предатель. Я не знаю, правда ли это. Однако я знаю, что ты запросто предал своего лучшего друга. И им следует об этом знать. Теперь это уже важно.

Элиас провел тыльной стороной ладони по губам. Жажда уже давала о себе знать. Здесь, в лагере, ее можно было утолить только похлебкой. Однако им ее до сих пор не принесли.

— В Варшаве, когда нас загнали в гетто, Моше стал одним из моих друзей. Можно даже сказать, что он стал моим лучшим другом. За несколько месяцев до этого он провернул для меня одно выгодное дельце, и я счел, что он это сделал потому, что он хороший человек. Я стал настолько слеп, что не заметил, что он с самого начала умышленно все подстроил…

— Timeo Danaos et dona ferentes[57], — продекламировал Иржи на латыни фразу из поэмы Вергилия «Энеида».

— Не перебивай его, — рявкнул Алексей. — Нам твои румынские поговорки совсем не интересны.

— Как я вам уже сказал, он стал моим лучшим другом, — продолжал Элиас. — Мы с женой частенько приглашали его к себе в гости. Два, а то и три раза в неделю он приходил к нам поужинать. Я и мои ближайшие родственники принимали его очень радушно — как самого дорогого гостя. Я был одурманен его вежливостью и обходительностью. Скажу вам честно, я в течение некоторого времени… да, в течение некоторого времени мне хотелось быть таким, как он. Я изучал его жесты, его мимику, его слова, даже его улыбку… Мы были им очарованы — и я, и моя дочь, и… — Элиас на пару секунд замолчал: от нахлынувших на него эмоций у него перехватило дыхание, — и моя жена. Да, особенно она.

Элиас прервал свой рассказ. Стало очень тихо.

— Вы и сами, видимо, догадались, чем это закончилось, — снова заговорил Элиас. — Прямо у меня под носом! Понимаете? Его наглость не знает пределов. Прямо у меня под носом! Надо мной смеялось все гетто… И я узнал об этом самым последним.

В глазах Иржи загорелся огонек ехидства, но он не осмелился ничего сказать. Другие тоже молчали, и лишь один только Алексей прыснул со смеху.

— Этого следовало ожидать… Наш Моше, делец, обладающий способностью договориться с кем угодно и о чем угодно, хитрый и пронырливый…

— …и все время проворачивающий какие-то делишки с нацистами — давайте не забывать и об этом, — добавил Яцек.

— Заткнись, — огрызнулся Моше. — Уж кому-кому, а не тебе сейчас читать нам лекции.

Элиас, похоже, успокоился и взял себя в руки. Теперь, после того как он выговорился о наболевшем, на душе у него полегчало.

— Я рассказал вам обо всем, чтобы вы знали, что представляет собой этот человек и на что он способен. Так что остерегайтесь ему доверять.

— Я не могу осуждать тебя за то, как ты сейчас поступил, — сказал Моше, глядя на своего бывшего друга.

— Я соврал? — спросил у Моше раввин.

— Нет, ты не соврал. Но и всей правды ты тоже не сказал. Ты хочешь, чтобы они прониклись ко мне неприязнью. Сегодня ночью мы должны выбрать из нас одного, и поэтому нужно знать все и обо всех. Я подчеркиваю: все и обо всех.

— Ты не сможешь рассказать ничего такого, что изменило бы наше представление о тебе.

— Может, и не смогу. Но я, по крайней мере, попробую это сделать. Это правда, Элиас, что я злоупотребил твоим доверием. Я виноват, и даже если бы ты меня и простил, я все равно не простил бы сам себя. Однако ты забываешь, что твоя супруга в то время пребывала в глубокой депрессии и что до такого состояния ее довел ты.

Элиас сжал себе ладонями уши и зажмурился, чтобы ничего не слышать и не видеть.

— Замолчи! Хватит! Заставьте его замолчать! Я не могу выносить этого вранья!

Моше, подойдя к Элиасу, схватил его за запястья и силой отвел руки от головы.

— Нет уж, ты должен выслушать. По крайней мере сможешь затем сказать, правда это или нет.

Моше наполовину повернулся к остальным заключенным. Руки раввина бессильно повисли вдоль туловища.

— Да, Элиас, вы приглашали меня к себе домой в гости, и я к вам приходил, это верно. Я приходил к вам как ваш близкий друг. Верно так же и то, что вскоре у меня возникли кое-какие чувства по отношению к твоей супруге — Мириам. Однако я не посмел бы к ней даже прикоснуться, если бы… если бы не произошло то, что произошло… У Мириам и Элиаса имелась восьмилетняя дочь — Ида. Очень симпатичная, милая, с белокурыми — как у ее матери — волосами… Она называла меня «дядей»… Когда я приходил к ним в дом, она кричала: «Дядя Моше!» — и бросалась мне на шею. Я всегда приносил ей то сладости, то какие-нибудь другие подарки… Даже в гетто у меня не было проблем с тем, чтобы достать вещицы, которые могли ей понравиться…

— Что я вам говорил? — перебил Моше Элиас. — Он использовал самые коварные способы для того, чтобы проникнуть в наш дом и втереться к нам в доверие.

Моше, проигнорировав эти слова, продолжал:

— Мы чувствовали, что нам угрожает опасность. Однако многие из нас наивно полагали, что в этом гетто мы обосновались уже навсегда. Некоторые этому даже радовались. Наша община, запертая в гетто, стала еще более сплоченной. Было приятно видеть вокруг себя лишь знакомые и дружеские лица, тогда как за пределами гетто… за пределами гетто орудовали нацисты, пытающиеся устроить всемирный пожар. Многие из нас тешили себя иллюзиями, что нам позволят спокойненько жить в нашем квартале, пока не закончится война.

— Именно поэтому мы угодили сюда. Мы просчитались, — добавил Берковиц.

— Абсолютное большинство из нас не понимало — или не хотело понимать, — какая нам угрожает опасность, — по крайней мере до того момента, пока уже не стало слишком поздно. У меня, правда, имелись кое-какие связи, и я догадывался о том, что замышляют нацисты. И я предупреждал об этом Элиаса и Мириам. Я уговаривал их перебраться в какое-нибудь безопасное место. У нас тогда еще имелось время на то, чтобы что-то предпринять. Однако Элиас был непреклонен: он, как и всегда, предпочитал подчиняться воле Господа. Я вполне мог выбраться из гетто и уехать. Однако я не смог заставить себя покинуть Мириам. В первый раз в своей жизни я подчинился тому, чего требовало от меня мое сердце.

— У тебя нет сердца, — злобно пробурчал Элиас.

— Хотя Элиас не хотел уезжать, я придумал, каким образом можно было бы спасти хотя бы Иду. С такими правильными чертами лица и белокурыми волосами, как у нее, она вполне могла сойти за арийку. Ее готова была принять к себе одна католическая семья. Я сказал этим людям, что она моя племянница, приехавшая из Силезии. Возможно, они смогли бы обеспечить ей и надлежащее лечение…

В глазах Элиаса вдруг заблестели слезы.

— Какое еще лечение? — спросил Берковиц.

— У нее в костном мозге обнаружили что-то вроде малюсеньких белых пузырьков. Врачи сказали, что она безнадежно больна. Ведь так, Элиас?

Раввин ничего не ответил. Его плечи подрагивали от охватившего его волнения.

— Однако до нас дошли слухи, что то ли в Берлине, то ли где-то в Америке было сделано грандиозное открытие: там открыли что-то такое, что вроде бы назвали рентгеновскими лучами. Возможно, после окончания войны мы смогли бы отвезти ее туда…

— Ида была обречена, — прошептал Элиас скорее самому себе, чем другим заключенным. — Такова была воля Господа.

— Ее состояние не было критическим! По крайней мере, еще не было критическим. Она, правда, выглядела немного бледноватой, но никто тогда даже и не заподозрил бы, что она больна. Как бы там ни было, мне удалось раздобыть необходимые документы. При помощи золотых часиков и парочки бриллиантов я подкупил один из патрулей, которые не позволяли никому покидать гетто. Иду можно было вывезти, спрятав в автокатафалке, а затем она прибыла бы в свою новую семью. Мириам была согласна. У нее от тоски разрывалось сердце — нелегко расстаться с собственной дочерью, да еще и неизвестно на какое время, — но она была согласна. Наступила ночь, в которую Ида должна была покинуть гетто. Однако в самый последний момент он, — Моше показал на Элиаса, — неожиданно отказался ее отпускать. Он лепетал что-то про Бога, про Авраама и про кого-то там еще и наотрез отказывался позволить Иде уехать. Мы — я и Мириам — его всячески уговаривали, мы его умоляли, однако он упорно стоял на своем. Он не мог смириться с мыслью, что его дочь будет выдавать себя за католичку. Он говорил, что Бог ему этого не простит, что он, Элиас, не может предавать своего Бога… Того самого Бога, по воле которого ты угодил сюда, да, Элиас? На рассвете подкупленный мною патруль сменился, и уже нельзя было больше ничего сделать. Две недели спустя нацисты устроили облаву в гетто. Нас всех оттуда увезли. Когда мы вышли из вагона на железнодорожную платформу, эсэсовцы забрали Иду у Элиаса и Мириам и куда-то ее увели. С тех пор мы не знаем, где она находится. Ида, можно сказать, исчезла.

Элиас согнулся вдвое и тяжело задышал. Если бы он смог, если бы здесь, в концлагере, его слезы не были уже давным-давно все выплаканы, он бы сейчас горько зарыдал.

— Это то, что произошло на самом деле. Именно так была разрушена семья Элиаса. Ида исчезла, а Мириам… С того момента, как Элиас не дал мне вывезти Иду из гетто, Мириам стала его ненавидеть. Она не позволяла ему к ней даже прикасаться. Элиас для нее больше не существовал. Мириам замкнулась в себе. Она испытывала очень сильные душевные страдания. Она испытывала такие страдания, каких вынести не могла.

— А ты решил ее утешить, да? — Элиас бросил на Моше гневный взгляд, а затем отвернулся. — Смотрите! — вдруг сказал он, вытаскивая откуда-то из-под своей куртки потертую фотографию и показывая ее другим заключенным. — Это Ида. Моя маленькая Ида.

Окружавшие Элиаса заключенные стали в нее всматриваться. С фотографии на них смотрела Ида — маленькая, милая, с длинными белокурыми косами и с грустной улыбкой обреченного человека.

— Ты безумец, — сказал Берковиц. — Ты спрятал у себя фотографию! Если об этом станет известно, тебя до смерти забьют палками. Ты подвергаешь себя бессмысленному риску!

Элиас, ничего не отвечая, лишь пожал плечами. Он держал фотографию в руке так, как будто это было нечто очень-очень хрупкое. Несколько секунд спустя он засунул ее обратно под куртку.

— Она — единственный человек в мире, который меня никогда-никогда не обманывал.

— Хватит! — сказал Отто. — Хватит уже этих мелких буржуазных драм. Мы в концлагере. Предаваться сентиментальным переживаниям по поводу нашей прежней жизни нет никакого смысла. Этой жизни больше не будет. Нам нужно думать только о том, что происходит с нами сейчас.

Яцек сделал шаг вперед.

— Хорошо, очень хорошо… А теперь давайте-ка посмотрим, кто оказался здесь, в этом бараке… «Красный треугольник», подозреваемый в том, что он предатель, еврей-торгаш, предавший лучшего друга, набожный еврей, не позволивший своей дочери спастись и тем самым толкнувший жену в объятия своего приятеля, гомосексуалист, с которым имели интимную близость многие Prominenten и который получал от них за это различные поблажки, богатый еврей-финансист, до недавнего времени имевший деловые отношения с нацистами, старый еврей, который уже вот-вот умрет…

— Не забудь про уголовника-поляка, который выслуживается перед эсэсовцами, и его помощника, который даже здесь, в этом бараке, и то уже пытался избивать других заключенных, — сказал Моше. — Получается, что подходящих кандидатов на расстрел у нас тут более чем предостаточно.

— Подождите-ка, — вмешался Берковиц. — Вы упомянули восемь человек, а нас здесь — девять. Вы забыли про него, — Берковиц кивнул в сторону блондинчика.

— И то верно, — сказал Яцек. — Думаю, уже пришло время разобраться, кто он вообще такой. Сейчас, возможно, выяснится, что в нашей компании есть и вполне приличные люди.

Они подошли к блондинчику, по-прежнему хранившему молчание, но так и не успели задать ему ни одного вопроса: дверь барака снова отворилась.

8 часов вечера

Обершарфюрер застыл, широко расставив ноги, посреди входа в прачечную.

— Комендант хочет знать, выбрали ли вы кого-нибудь, — сказал он.

— Он дал нам время до завтрашнего утра, — ответил Берковиц. — А сейчас… который сейчас час?

— Восемь.

— Почему же нам не принесли похлебку? Мы не ели ничего с сегодняшнего утра…

— Направьте по этому поводу официальную жалобу по форме WH-114. Заполните соответствующий формуляр. Его должен взять у вас соответствующий Blockältester, а у него — Lagerältester.

Обершарфюрер, довольный своей шуткой, рассмеялся.

— Похлебку вы рано или поздно получите, — сказал затем он. — А сейчас нам нужно заняться кое-чем иным.

Он обернулся и подал какой-то знак солдатам, стоявшим снаружи барака.

Häftlinge — все девять — затаили дыхание.

В просвете двери появилась ладонь — ладонь с тонкими, хрупкими, почти прозрачными пальцами. Мгновением позже стала видна вся рука — рука в полосатом рукаве. Затем…

В барак зашла женщина.

Сделав несколько шагов, она нерешительно остановилась: ее ослепил свет лампочки. Моше и Элиас побледнели.

— Мириам, — позвал Моше.

Элиас ничего сказать не решился. Нижняя челюсть у него дрожала.

Женщина стояла молча. Она была одета в слишком большую для нее полосатую униформу, более чем наполовину скрывавшую худющие ладони и ступни. Волосы ее были коротко подстрижены и топорщились неровными клочьями. Машинка парикмахера, как обычно, поработала кое-как. Под глазами у женщины виднелись темные круги, щеки запали, а глаза во ввалившихся глазных впадинах сильно выдавались вперед. Лишь легкое подрагивание век выдавало ее волнение.

— Прекрасно, прекрасно, — усмехнулся обершарфюрер. — Вы, я вижу, друг с другом знакомы. Значит, вам будет весело. Инструкции запрещают держать мужчин и женщин вместе, но на этот раз мы сделаем исключение. Если вам это не понравилось, напишите жалобу по форме КК-206.

Не проронив больше ни звука, он повернулся, покинул барак и закрыл за собой дверь. Häftlinge остались одни. Их опять стало десять.

— Мириам, — снова позвал женщину Моше, делая шаг по направлению к ней.

Мгновением позже шаг к ней сделал и Элиас, однако, осознав, что Моше его уже опередил, он резко повернулся, отошел в сторону и уставился на стену, пытаясь казаться равнодушным.

— Мириам… — повторил Моше, подходя к женщине. Та ему ничего не ответила.

Лицо Алексея расплылось в ухмылке.

— Ух ты! — сказал он. — Похоже, к нам сюда прибыла лагерная потаскушка.

Пауль, все это время хранивший молчание, вдруг с рассвирепевшим видом рявкнул:

— Ruhe, Schwein![58]

Подскочив к Алексею, он ткнул ему пальцем в грудь и сказал:

— Я займаю посаду в германському управлінні. Якщо доторкнешся до цієї жінки ще раз, я зроблю так, що ти згориш у крематорії. Зрозумів?[59]

Алексей, побледнев, испуганно закрыл рот. Присущая ему наглость тут же куда-то улетучилась. Так ничего и не ответив, он опустил взгляд и уставился в пол. Остальные заключенные ошеломленно смотрели на эту сцену, не понимая, что происходит.

— Что он тебе сказал? — спросил у Алексея Яцек.

Его помощник ничего не ответил хозяину.

Моше тем временем подошел почти вплотную к Мириам и протянул было руку, чтобы легонько погладить ее по голове, однако не успел ее коснуться, как она резко отбила ладонью его руку в сторону.

— Не трогай меня!

— Мириам, ты не знаешь… Мы…

— Все я знаю. Herr Oberscharführer мне все разъяснил. Мы должны выбрать одного из нас до завтрашнего утра.

— Об этом и идет речь. Мы…

— Делайте, что хотите, — перебила его Мириам. — Мне на это наплевать. Мне уже вообще на все наплевать, разве ты не понимаешь?

Обойдя быстрыми шагами Моше, она раздвинула развешенную на веревках одежду и ушла в темную часть барака. Моше направился было вслед, но ему вдруг преградил путь Элиас.

— Нет, — сказал раввин. — Оставь ее в покое. Ты и так уже причинил ей много вреда.

Моше попытался было обойти Элиаса, но тот схватил его за запястье и впился в него пылающим взглядом:

— Нет!

Моше покачал головой и повернул назад.

Тем временем Яцек поднял несколько одеял и каким-то непонятным образом умудрился завесить ими освещенное лампочкой окно, чтобы через него ничего не было видно.

— По крайней мере мы будем знать, что здесь, в этом бараке, нас никто не видит и что принимать решение и в самом деле будем только мы, — сказал он.

— Вы подвергаете риску готовящийся побег! — возмутился Отто. — Вы не можете так поступать! Вы…

— Яцек прав, — перебил его Берковиц. — Пока мы не узнаем, есть ли среди нас доносчик или нет, нам лучше быть осмотрительными.

Отто собрался было возмущаться и дальше, но передумал.

— Ну, — сказал Яцек, — и какое мы теперь примем решение?

— Видишь ли, Феликс, большинство людей думают, что шахматы — это метафора идеального сражения.

Мальчик взирал на расставленные фигуры, не проявляя большого интереса к заумным словам отца.

— И это, конечно, правда. Это идеальное сражение, потому что силы на поле боя равны, и единственное имеющееся преимущество заключается в том, что белые ходят первыми.

Комендант прикоснулся к коню.

— Все зависит только от ума и способностей полководца. — Он вздохнул. — К сожалению, в реальной жизни так бывает не всегда. Наполеон, например, говорил, что опытным генералам он предпочитает генералов удачливых. Удача очень часто оказывается главным фактором. Проявляя упорство и усердие, ты можешь оказаться уже совсем близко от цели, но… но тут вдруг из-за какой-нибудь мелочи все идет прахом…

Брайтнер уставился куда-то в пустоту: он перебирал в уме последние новости, поступившие с фронта.

— Однако шахматы не только своеобразное сражение, — снова заговорил он. — При помощи шахматных фигур можно давать характеристику людям. Возьмем, например, коня. — Он взял с шахматной доски фигуру и показал ее сыну. — Конь уникален тем, что он может при одном и том же ходе двигаться в разных направлениях. Конь — это фигура, которая может обойти вокруг тебя, может резко нарушить баланс, к которому ты уже вроде бы привык, может напасть на тебя с тыла. Он — участник сражения, который способен на непредвиденные действия, который может застать тебя врасплох, который не идет к цели по прямой, а предпочитает использовать извилистые пути.

Брайтнер поставил коня на доску и взял с нее другую фигуру.

— Прямая противоположность коню — ладья. Ладья — отважный участник битвы, полный силы и мужества, однако при этом, увы, весьма предсказуемый… Она движется напролом по прямой. К сожалению, она не умеет приспосабливаться, не может находить альтернативные решения. Короче говоря, гибкости в действиях ей явно не хватает.

Феликса, похоже, заинтересовали подобные рассуждения. Он взял с шахматной доски слона.

— А слон, папа? Слон ведь тоже движется по прямой.

Брайтнер улыбнулся.

— Не совсем так, Феликс. Движение слона и в самом деле похоже на движение ладьи. Однако слон движется отнюдь не по прямой, нет, — он движется наискось, то есть под углом. Он не может резко сворачивать в сторону, как это делает конь, но в то же время его движения полны коварства. Если ты зазеваешься, слон тут же внезапно нагрянет и покарает тебя за это. Благодаря своим движениям наискось он способен прорваться сквозь самую глухую защиту… чего никогда не сможет сделать ладья.

Феликс взвесил на руке черного слона, которого он взял с шахматной доски, и подозрительно на него посмотрел. Слон ему почему-то не нравился.

— А пешки, папа?

— Пешки — это пушечное мясо. Рядовые солдаты. Но и за ними следует присматривать. Они единственные фигуры, которые уничтожают противника не в том направлении, в котором движутся по шахматной доске: они движутся прямо вперед, а съедают фигуры противника по диагонали. Они немного похожи на солдата-пехотинца, который, если дать ему пулемет, может стать очень опасен.

Брайтнер выбрал еще одну фигуру.

— А еще есть королева.

— Она самая сильная, папа. Самая сильная из всех.

— Ты прав. Самая сильная и, стало быть, самая ценная. Именно поэтому ты не можешь позволить себе ее потерять. Ты ее должен беречь. Тебе не следует вовлекать ее в открытый бой. Королева вступает в схватку только тогда, когда это для нее безопасно. Или же когда нет другого выхода.

Мальчик с уважением посмотрел на последнюю шахматную фигуру.

— Остался только король, папа.

— Да, остался только король.

Брайтнер подхватил с доски короля и, поднеся его чуть ли не к самым глазам, стал внимательно рассматривать — как будто видел фигуру в первый раз.

— Король. Главная цель игры.

— Но сам он ни на что не способен, папа. Это странно, не так ли?

— Ты прав. Он перемещается за один ход только на одну клетку. Он такой немощный и беззащитный, что для его защиты пришлось придумать специальный ход — рокировку.

— А разве королю не следовало бы быть самым сильным из всех?

— А он и так самый сильный, Феликс. Король ведь это не только тот, кто участвует в сражении, чтобы командовать солдатами. Король играет гораздо бóльшую роль. Он — идеал, за который все сражаются. Он — святой Грааль, высшая цель, истинный смысл любой войны. Он не человек и не обычная шахматная фигура, он нечто гораздо более важное. Он то, ради чего мы вступаем в сражение.

Брайтнер бросил взгляд через окно наружу — на погрузившийся в темноту лагерь, — словно бы ища там подтверждения только что произнесенным им словам. Однако единственное, что он увидел, — это прожекторы на караульных вышках. Переведя затем взгляд обратно на шахматную доску, он поставил короля на место.

— Ну ладно, — вздохнул он. — Думаю, мы можем начинать.

— Итак, что скажете? — не унимался Яцек.

— Делайте, что хотите. Меня это не касается, — сказал Отто.

— То есть как это? Почему тебя это не касается? — удивился капо.

«Красный треугольник», ничего ему не ответив, повернулся к остальным.

— Я имею слишком важное значение для того плана, который мы разработали. Я должен выжить. Не ради самого себя, а ради будущего, ради всех нас.

Стало очень тихо.

— Об этом мы, возможно, подумаем потом, — несколько секунд спустя сказал Берковиц. — Относительно тебя у нас имеется много сомнений, нам еще предстоит многое обсудить. Однако если принять в расчет все и вся, то у меня прямо сейчас возникает вопрос: а почему бы нам не выбрать Алексея? Мы все знаем, кто он. Нам всем приходилось терпеть от него побои.

— Ничего у вас не выйдет, — громко заявил Алексей. Достав из-под своей куртки нож, он выставил его вперед и оскалил зубы. — Первому, кто попытается ко мне подойти, я перережу глотку. Ко мне или к нему, — Алексей показал на Яцека, и на этот раз капо его урезонивать не стал.

Тут в разговор вмешался Элиас.

— А вот у меня нет никаких сомнений, — сказал он дрожащим голосом. — Я рассказал вам, что произошло с нами — со мной и с Мириам. Возможно, мой рассказ вам был неинтересен. Теперь давайте поговорим о лагере. Про то, что происходит в лагере, вы все прекрасно знаете. И вам прекрасно известно, что Моше ежедневно якшается с нацистами. Он не испытывает к ним ненависти — он проворачивает с ними какие-то делишки, заключает сделки. Вполне возможно, что объектом этих сделок являемся и мы. Я не знаю, каким образом он умудряется уносить из «Канады» всякую всячину — часы, драгоценности, граппу[60], сигары… Он покупает себе столько хлеба и похлебки, сколько захочет. Он покупает даже маргарин! Я не удивлюсь, если эсэсовцы иногда позволяли ему заходить и в блок 29. Тебе нравятся польки, да, Моше?.. Такой человек, как он, способен на все, и вы об этом знаете. Я ему не доверяю.

Моше покачал головой.

— Да, я проворачиваю кое-какие дела с немцами, это верно, — сказал он, глядя поочередно прямо в глаза каждому из смотрящих на него заключенных. — В Варшаве я был агентом по продаже недвижимости и поэтому привык общаться с самыми разными людьми. В моем ремесле мне пришлось научиться разбираться в людях: быстро улавливать, какого типа эти люди, чего они хотят, что им нравится и что не нравится. Иногда они и сами этого не знали, и мне надлежало уметь им подсказывать. Я обладал способностью представить все так, как будто я предлагаю им как раз то, чего они и сами хотели. Поэтому мне удавалось заключать очень выгодные сделки. И в этом нет ничего странного.

Моше медленно обошел вокруг стола.

— Немцы хорошо умеют воевать, а вот с коммерцией они справляются похуже, — продолжал он. — Коммерческими сделками умеют успешно заниматься такие, как я, и такие, как он, — Моше показал на Берковица. — Даже здесь, в концлагере, я ежедневно заключаю различные сделки. Однако этими своими действиями я пытаюсь достичь того же самого, чего пытаетесь достичь и все вы, — я пытаюсь остаться в живых.

Он дошел до того места, с которого начал обходить стол, и остановился.

— Что в этом плохого? Может, я должен не вступать с врагом вообще ни в какие контакты? Я должен предпочесть смерть, чтобы сохранить — как это называется? — свое достоинство?..

Никто ему ничего не ответил.

— Может, вы думаете, что если бы я не проворачивал никаких дел с нацистами — чтобы раздобыть хлеба, хорошей похлебки или сигарет, — то русские уже нагрянули бы сюда и нас бы освободили? Вы думаете, что если бы я не таскал различные ценные предметы из «Канады», то Берлин бы уже пал? И, по-вашему, я не был бы уже мертв?.. Меня уже давно запихнули бы в газовую камеру, а затем сожгли бы труп в крематории. Ну и что с того, что местные эсэсовцы присвоили благодаря мне несколько золотых часов?..

Элиас, слушавший этот монолог с негодующим выражением лица, не выдержал и перебил Моше:

— …взятых у того, кого убили — не забывай об этом! Взятых у тех, кто ушел в мир иной! Взятых у женщин, которые выходили из вагонов на железнодорожной платформе концлагеря, не зная, что их здесь ждет!

— Да, и у них тоже, — кивнул Моше. — Тебя хоть раз отправляли на железнодорожную платформу концлагеря встречать новоприбывших, Элиас?.. Нет. Ну что ж, я тебе сейчас расскажу, что там происходит. Такие, как мы, Häftlinge утешают там вновь прибывших, говорят, что с ними ничего плохого не произойдет. Женщин и детей отводят в одну сторону, мужчин — в другую… «Не переживайте, друзья, скоро вы будете вместе. После душа…»

— Ты… ты… — Элиас не мог подобрать подходящих слов.

— Я — чудовище? Может быть. Так поступал я и так поступали другие. И ты, Берковиц, тоже так поступал. Ты тоже бывал на той платформе и тоже говорил вновь прибывшим, что ничего плохого с ними не произойдет. Или я говорю неправду, Берковиц?

Берковиц ничего не ответил.

Моше снова повернулся к Элиасу.

— Знаешь, почему мы так поступали? Потому что предотвратить это невозможно. Все равно все происходило бы именно так, как хотят эсэсовцы, а нас, если бы мы отказались успокаивать новоприбывших…

— …вас избили бы палками.

— Или убили бы — убили бы одним сильным ударом по голове. А теперь скажи мне, раввин: я неправ? Что говорится по этому поводу в Талмуде? Или в него забыли включить соответствующий раздел?

Иржи, сидя в углу барака, начал медленно хлопать в ладоши.

— Браво! Брависсимо! Когда снова откроется Kabarett, я тебя туда заангажирую.

«Розовый треугольник» развернулся и убрался за висевшую на веревках одежду. Моше через узенький просвет между предметами этой одежды увидел, что он, подойдя к сидевшей на одеяле Мириам, сел рядом. Затем он робко погладил Мириам по ее коротким волосам. Его руку она отталкивать не стала.

— Бедняжка… — сказал Иржи. — Ты, наверное, изрядно намучилась…

Алексей наблюдал за этой сценой с насмешливой улыбкой. Затем его взгляд переместился на тех, кто собрался вокруг стола. Пауля среди них не было: он стоял поодаль. Покосившись на блондинчика, Алексей заметил, что он о чем-то задумался.

— А если мы выберем ее? — сказал Алексей тихим голосом — таким тихим, чтобы его не услышал Пауль.

— Ты рехнулся! — покачал головой Моше.

— Вовсе нет… Мы все знаем, что шансы женщины выжить здесь, в лагере, — минимальные. Посмотрите на нее: она уже почти «мусульманка». Она продержится не больше пары недель. Поэтому…

— Замолчи, Алексей. Я не позволю тебе перевести стрелки на Мириам. Элиас, скажи ему и ты…

Элиас промолчал. Он начал нервно кусать себе губу, но ничего не сказал.

— Нам не следует вдаваться в сентиментальности, — с презрительным видом произнес Алексей. — Мы должны выбрать самого слабого. А она среди нас самая слабая.

— Да замолчи ты! — начал злиться Моше. — Если ты еще…

Он запнулся, увидев, что к ним приближается Мириам. Все замолчали. Женщина подошла к столу и оперлась о него ладонями. В свете лампочки стало еще более отчетливо видно, какими глубокими стали ее глазницы. Вслед за ней из темной части барака появился Иржи. Он остановился в нескольких шагах позади женщины.

— Вы разговаривали обо мне, — сказала Мириам.

— Мы… — смущенно пробормотал Элиас.

— Не нужно. Я поняла сама.

— Нет, не поняла! — Лицо Элиаса напряглось. — Это все Алексей. Он… В нем нет ничего человеческого.

— Почему ты так решил? — спросила Мириам. — Он ведь прав. Я здесь самая слабая. И будет справедливо, если к стенке поставят именно меня.

— Вы слышите? — оживился Алексей. — Она сама это говорит. Прекрасно. Нам уже больше не о чем спорить. Мы уже все вроде бы согласны…

Произнося эти слова, он демонстративно поглаживал рукоятку своего ножа.

— Scheiße!

Блондинчик бросился к Алексею из угла, в котором он стоял, с быстротой распрямляющейся пружины. Выбив из рук помощника капо нож, он точным и сильным ударом ноги повалил его на пол и навалился сверху.

— Schwein! — крикнул Пауль, схватив Алексея за горло и душа его. — Ты хочешь обречь на смерть женщину! Подлец!

Здоровяк украинец был застигнут этим шквальным выпадом врасплох и поэтому оказался в весьма тяжелом положении. Он извивался на полу, судорожно пытаясь ослабить Паулевы пальцы, сжимающие сонную артерию. Вскоре его лицо слегка посинело, а движения замедлились. Остальные заключенные пассивно наблюдали за схваткой в полной тишине, которую нарушало лишь приглушенное сопение Пауля и Алексея.

Мириам подошла к сцепившимся мужчинам.

— Хватит! — крикнула она. — Хватит!

Поскольку эти двое на ее требование никак не отреагировали, она начала наугад бить ногой в беспорядочное сплетение рук и ног.

— Хватит! — еще громче крикнула она.

Пауль, наконец услышав Мириам, выпустил жертву. Алексей, вырвавшись, проворно отполз в сторону и, схватив валявшийся на полу нож, спрятал его под курткой. Затем он, очень тяжело дыша, стал одной рукой потирать покрасневшую шею.

Блондинчик поднялся на ноги. Во время схватки с Алексеем рукав его теплой куртки завернулся почти по самый локоть.

Моше с ужасом уставился на оголившееся предплечье Пауля.

— Ты…

Он подошел к блондинчику и, прежде чем тот успел как-то отреагировать, схватил его за запястье и показал внутреннюю сторону его руки остальным заключенным:

— Смотрите!

На коже Пауля было наколото: «А+».

Берковиц и другие заключенные побледнели. Иржи, сам того не замечая, сделал шаг назад.

Пауль поправил рукав, закрывая руку по самое запястье.

— Да, именно так, — сказал он. — Пауль Хаузер, Hauptsturmführer[61] СС.

Произнеся эти слова, он щелкнул каблуками.

— А что ты делаешь здесь?

Блондинчик улыбнулся. Его, похоже, не очень встревожило то, что другие заключенные выяснили, кто он на самом деле такой.

— Я находился на Восточном фронте. Воевал на территории Украины…

— Девчонки, — театрально-пафосным голосом воскликнул Иржи, — среди нас есть настоящий герой войны!

Пауль пропустил возглас мимо ушей.

— Но как получилось так, что ты оказался здесь?

— Я угодил сюда за невыполнение приказа.

Берковиц, удивившись подобному заявлению немецкого офицера, спросил:

— А что произошло?

— Мы находились на Украине и в соответствии с планами рейхсфюрера начинали высвобождать жизненное пространство для Великой Германии. Население германского происхождения мы не трогали, а вот евреев… Ну, вы знаете. Мы допускали тогда много ошибок, потому что были к подобной работе не совсем готовы. Постоянные расстрелы, облавы, захоронения — все это делалось абы как, наобум. Слишком много крови, слишком много шума, слишком много умудрившихся убежать от нас евреев… В общем, слишком много хаоса. Ад Данте и тот показался бы в сравнении со всем этим не таким ужасным. Как-то раз моему подразделению приказали уничтожить около тысячи евреев в небольшом селе. Мы заставляли их спускаться в ямы, которые они сами же и выкапывали, и затем наши автоматчики их сверху расстреливали. Мы занимались этим в течение нескольких часов в невообразимой неразберихе. Беспорядочные выстрелы, кричащие и извивающиеся раненые, плачущие дети, прильнувшие к своим умирающим матерям… Чтобы все это выдерживать, мои солдаты не просыхали ни на час. — Голос Пауля неожиданно задрожал. — А я этого выдержать не смог. Я бросил своих подчиненных и пошел прочь. Standartenführer[62] приказал вернуться, но я ему не подчинился. «Евреи — это низшая раса, — сказал я ему. — Об этом свидетельствуют и естественные науки, и история. Поэтому они вымрут сами по себе. Они слабые, беззащитные… Нужно просто подождать. Нет никакой необходимости в том, чтобы устраивать для них подобную резню. Они не достойны нашего внимания. Германская армия сражается ради того, чтобы облагодетельствовать другие народы и чтобы они зажили счастливо под руководством немецкого народа… А что теперь о нас подумают в мире?»

— Standartenführer твои заявления вряд ли оценил…

— Он меня выслушал до конца, а затем напомнил о приказах рейхсфюрера. Его тоже шокировали те жестокие методы, к которым нас вынуждали прибегать, однако выбора у нас не было. Он сказал, что Советский Союз намеревается воспрепятствовать созданию Великой Германии, а Советским Союзом управляют евреи, и что необходимо положить конец саботажу, который устраивают евреи на занятой германскими войсками советской территории. Никакой альтернативы у нас, по его словам, не было. Нам ведь приказали: уничтожить этих людей. Тогда я попросил разрешения уехать. Я взял служебную машину и попытался вернуться в Берлин. Я намеревался добиться встречи с Гиммлером и убедить его, что подобные действия в отношении евреев неправильны. Меня остановили после того, как я проехал двести километров. И обвинили в дезертирстве. Меня хотели расстрелять на месте, но я сумел спастись, потому что мой отец — генерал-майор. Расстрелять меня не расстреляли, но зато отправили в концлагерь. Воспрепятствовать этому не смог и мой папа.

Берковиц с недоверчивым видом потер себе подбородок.

— События, о которых ты нам рассказал, могли послужить причиной того, что тебя отправили сюда, в концлагерь, однако из-за них ты вряд ли бы угодил в этот барак, в компанию к приговоренным к смерти.

Пауль одернул свою куртку и усмехнулся.

— Я и в лагере не угомонился. Скорее наоборот. Мне не понравилось то, как комендант управляет лагерем. Он ворует и позволяет воровать — ради своих собственных интересов и ради интересов своих приближенных. Вы об этом знаете лучше меня. Его поведение недостойно немецкого офицера. Он заслуживает презрения. Он присваивает ценности, которые должны передаваться немецкому народу. При помощи кое-каких моих друзей мне удалось уведомить об этом Берлин. Брайтнеру об этом стало известно, и он мне этого не простил. Он не смог взять да и ни с того ни с сего отправить меня на тот свет, потому что побоялся отца, но зато, видимо, решил воспользоваться первой же подходящей возможностью, когда таковая представится…

— Ну что ж, тогда, мне кажется, наша проблема решена, — перебил его Отто. — Среди нас — офицер СС. Больше нам уже спорить нет никакой необходимости. Мы можем звать обершарфюрера.

— Ты так сильно торопишься отсюда выбраться, да? — с насмешливым видом спросил у Отто Пауль. — Ты отправил бы на расстрел и женщину ради того, чтобы самому остаться в живых. Презренные коммунисты…

— Тише, тише… — вмешался Моше. — Выбрать Мириам предлагал не он, а Алексей. Я тебя уверяю, что никто из нас остальных его в этой затее не поддержал бы. Мы не животные, хотя вам, немцы, хочется считать нас таковыми. Вы пытаетесь превратить нас в животных, но пока что у вас ничего не получается.

— Ну так что, вы согласны? — спросил Отто. — Давайте выберем Пауля — думаю, всем понятно почему.

Не дожидаясь ни от кого ответа, Отто направился к двери.

— Ну-ну, давайте, позовите коменданта и скажите ему, что вы решили отправить на расстрел меня… — усмехнулся Хаузер.

— Именно так мы и сделаем, — ответил ему Отто, уже почти подойдя к двери.

— Один момент! — вмешался Берковиц. — Один момент!

— Что такое? — сердито спросил у него Отто.

— Давайте порассуждаем, — сказал финансист. — Давайте учтем все нюансы. Посмотрите на него, — Берковиц показал на Пауля.

— Посмотрели — ну и что?

— Посмотрите на него внимательно. На нем кожаная куртка — мягкая и теплая. Кто-нибудь из вас видел что-нибудь подобное здесь, в лагере? Моше, к тебе этот вопрос не относится. У тебя такая куртка, возможно, даже и была, да?

Моше отрицательно покачал головой.

— Во-первых, мне никогда не удалось бы достать лично для себя нечто подобное. Во-вторых, даже если бы и удалось, я не смог бы расхаживать по лагерю в такой одежде. Эсэсовцы меня за это тут же пришибли бы.

— Это верно. Вернемся к Паулю. Ест он, насколько я вижу, более чем досыта. Посмотрите, какой он упитанный. И какой румяный. А обут он ни во что-нибудь, а в добротные ботинки.

Даже в тусклом свете лампочки по внешнему виду бывшего офицера СС можно было заметить, что в лагере он находится на привилегированном положении.

— Молодцы! — радостно хмыкнул Пауль. — Вы начали кое-что понимать.

— Ну и что из этого, Берковиц? — нетерпеливо спросил Отто. — Мы попусту теряем время.

Моше подошел к двери и положил ладонь на руку «красного треугольника», чтобы не позволить ему постучать в дверь.

— Берковиц прав, Отто. Почему, по-твоему, у Пауля такая куртка и почему он, по-видимому, каждый день ест маргарин?

— Не знаю. Я… — Отто растерянно запнулся.

На устах Пауля появилась вызывающая улыбка:

— Ну-ну, смелее. Зовите коменданта. Я жду.

— Не думаю, что это была хорошая идея. Ведь очевидно, что здесь, в лагере, Пауля есть кому защитить…

— Браво, еврей, ты попал прямо в точку. Ваша раса хотя и, конечно же, слабая, но сообразительная. Вы и в самом деле думаете, что Брайтнер расстрелял бы меня, арийца, офицера СС, у которого отец генерал-майор и близкий друг Вильгельма Кейтеля, и оставил бы в живых вас, евреев? Как, по-вашему, он смог бы оправдаться за такой поступок перед Берлином? Он и так уже под колпаком за свое воровство, а потому не может позволить себе совершать другие рискованные шаги.

— Но он же засадил тебя в этот барак, к нам… — попытался возражать Отто.

Пауль фыркнул с таким видом, как будто речь зашла о каком-то пустяке.

— Он просто пытается меня немного припугнуть. Возможно, он хочет со мной договориться. Однако заходить слишком уж далеко он не посмеет. Это было бы для него чересчур опасно.

Отто с задумчивым видом отошел от двери и вернулся к столу.

Пауль проводил его взглядом.

— Если бы вы позвали обершарфюрера, что, по-вашему, затем бы произошло? Комендант приказал бы расстрелять меня и оставить в живых вас девятерых, или же…

Воцарилась тишина. Заключенные задумались над тем, как могли бы развиваться события. В лагере ничто никогда не происходило так, как вроде бы должно было происходить. Эсэсовцам нравилось вводить заключенных в замешательство. При отборе заключенных, которых надлежало отправить в крематорий, составлялись перечни номеров таких заключенных, но иногда к этим перечням ни с того ни с сего добавлялись номера и некоторых из тех, кого изначально планировалось оставить в живых. Häftlinge никогда толком не знали, что у эсэсовцев на уме, и подобное отсутствие какой-либо определенности еще больше подрывало их моральный дух.

— Ну и ладно! — сердито воскликнул Отто. — Как бы там ни было, нам нужно принять какое-то решение. Время идет очень быстро.

— Нет, давайте не будем торопиться, — сказал Моше. — На твой побег нам наплевать. Ты и твоя партия не сделали для нас ровным счетом ничего. Вы думаете только о приближающихся русских и о том, что произойдет после окончания войны. А крематории тем временем вовсю дымят.

— Еще, наверное, нет и девяти вечера, — сказал Берковиц. — В нашем распоряжении еще довольно много времени. Давайте подождем.

Из темной части барака донеслись какие-то звуки. Мириам поспешно пошла проверить, как себя чувствует Ян. Старик дышал с большим трудом. Мириам попыталась уложить его поудобнее. Пощупав ладонью его лоб, она затем подошла к имеющимся в прачечной кранам и смочила край одежды каплями воды, которые в этих кранах еще оставались. Вернувшись к старику, она приложила влажную ткань к его лбу. Ян ей улыбнулся.

— Спасибо…

Другие заключенные молча наблюдали за этой сценой. Потом первым заговорил Яцек:

— Таким образом, мы вернулись к тому, с чего начали.

Остальные смущенно отвели взгляд в сторону.

— Думаю, у нас нет другого выхода, — стал настаивать Яцек.

Отто вздохнул:

— Яцек прав. Это ужасно, но… такова ситуация.

— Высшие политические соображения говорят нам, что мы должны обречь на смерть беззащитного старика? — спросил Моше.

— Это, конечно, несправедливо, но это единственное, что мы можем сделать, — сказал Берковиц. — Ян болен. Он долго не протянет. Даже если ему и удастся выздороветь, он все равно обречен: он уже слишком старый. Выбрать именно его — это единственное разумное решение, которое мы можем принять.

— То есть вы говорите, что мы должны обречь на смерть ни в чем не виновного старика и спасти офицера СС, который убил тысячу женщин и детей? — спросил Иржи. — Извините, а вы не могли бы повторить то, что вы сейчас сказали? Боюсь, я вас неправильно понял.

Ян начал кашлять. Его кашель был судорожным, исступленным, неистовым. Звуки разносились на весь барак.

— Что я вам говорил? Ему осталось уже недолго, — сказал Алексей.

— Алексей прав, — кивнул Яцек. — Нам не остается ничего другого, кроме как выбрать Яна.

Берковиц вздохнул:

— Да, мы не можем сделать ничего другого.

— Отто? — спросил Яцек.

«Красный треугольник» отвел взгляд в сторону. Затем он кивнул.

— Элиас?

— От меня вы не услышите никакого имени — я не укажу ни на Яна, ни даже на Пауля.

— Иржи?

— Не спрашивайте меня об этом… Прошу вас, не спрашивайте меня…

— Иржи?!

— Я не хочу. Понимаете? Не хочу! — Голос Иржи стал пронзительным.

— Иржи?!!

— Да, черт побери, да, я выбираю Яна! Ну вот, я это сказал…

— Моше?

— Ян.

— Пауль?

Немец пожал плечами.

Яцек покосился на темную зону барака.

— Сходите кто-нибудь позовите Мириам. Голосовать должна и она…

Не успел он это договорить, как Мириам раздвинула висевшую на веревках одежду и посмотрела на разговаривавших мужчин. Выражение ее лица было растерянным.

— Ян умер, — возвестила она.

— Алло! Что вы говорите, Herr Oberscharführer? Старик, ага, я понял. Пусть остается там. Heil Hitler!

Брайтнер, положив трубку телефонного аппарата на место, уставился куда-то в пустоту.

— Папа…

— Что, Феликс?

— Наша партия в шахматы… Твой ход…

— Ах да, партия в шахматы…

Комендант подошел к доске и, не садясь за стол, посмотрел на расстановку фигур.

— Ага, вот так.

Быстрым движением руки Брайтнер поменял одну фигуру на другую: слон занял место одной из черных пешек. Эту пешку Брайтнер положил в коробку.

— Ты съел мою пешку! — с горечью воскликнул Феликс.

— Именно так. Я не мог поступить иначе.

— Скажи, папа, а пешка не могла убежать?

— Пешки, они слабые, Феликс. Перемещаются только на одну клеточку за один ход, а если путь им прегражден, то они вообще не могут двигаться. И расправляться с ними совсем не трудно. Они — легкая добыча.

Мальчик испуганно заморгал:

— Я не хотел бы быть пешкой.

Брайтнер вздохнул.

— Да уж, ничего хорошего в том, чтобы быть пешкой, нет. Однако жизнь устроена так, что любой человек может стать пешкой. Но ты, Феликс, должен помнить, что даже жалкая пешка может превратиться в королеву.

— А как такое может произойти?

— Такое может произойти, если пешка дойдет до противоположной части шахматной доски. Как только она окажется на самой дальней линии вражеских позиций, она может превратиться в любую другую фигуру — в какую захочет.

Мальчик всмотрелся во вражеские фигуры, стоящие между той клеткой, на которой раньше находилась съеденная пешка, и дальним краем доски.

— Эта пешка не смогла бы туда добраться.

— Эта — нет. Ее к тому же уже съели. Но пешек ведь много. Какая-нибудь из них возьмет да и ускользнет от внимания противника, спрячется в тени, просочится во вражеский лагерь так, что ее не заметят. Ладьи, слоны, кони, королева… Обычно почти все внимание уделяется именно этим фигурам. А пешки — это простые солдаты. Они не имеют большого значения. Однако даже простой солдат может обеспечить победу в сражении.

Феликс недоверчиво посмотрел на шахматную доску:

— Они такие невзрачные, папа! Все абсолютно одинаковые…

Комендант улыбнулся:

— Эти шахматные фигуры и должны быть одинаковыми. Они солдаты, а солдаты должны выглядеть одинаково. Для этого они и носят униформу.

— Тогда давай дадим им сейчас имена!

— Но шахматные фигуры… — Брайтнер запнулся на середине фразы. — Ладно. Но только давать им имена буду я.

— И как же ты их назовешь?

— Начнем с той фигуры, которую только что съели.

Комендант взял из коробки пешку. Ее основание было покрыто светлой материей. Брайтнер достал из письменного стола авторучку и написал на этой материи: «Ян».

— А почему именно «Ян», папа?

— Это самое обычное имя. Оно, как мне кажется, вполне подходящее, ведь правда?

Феликс кивнул.

— Теперь вот этот конь… Его мы назовем Моше.

— Хорошее имя! Немного странное, но мне нравится. Оно похоже на имя «Моисей», да? Ну, тот самый Моисей, который перешел через Красное море. Мне всегда нравился этот эпизод из Библии.

— Да, именно так.

Комендант написал на основании коня: «Моше».

Затем он стал давать имена и другим фигурам, а Феликс при этом либо сразу соглашался с очередным именем, либо пытался его оспорить. Пешка — «Элиас». Еще одна пешка — «Алексей». Слон — «Иржи». Ладья — «Отто». Еще одна ладья — «Пауль». Конь — «Берковиц». Слон — «Яцек».

Брайтнер взял в руку королеву.

— Давай назовем ее «Фрида», папа. Как маму!

Отец Феликса улыбнулся:

— Вот уж нет, Феликс! Королеву тоже могут съесть, а мы ведь не хотим, чтобы нашу маму съели, да?

— Ты прав! Мне не хотелось бы, чтобы маму съели… Уж если что-то и есть, то курятину!

— Значит, мы назовем королеву «Мириам». Мне это имя кажется вполне подходящим.

— А кем была Мириам, папа?

— В Библии она была сестрой Моисея.

— Я тоже хотел бы иметь такую сестру, папа!

— Феликс, ты хочешь поиграть еще или уже устал?

Мальчик пожал плечами.

— Если я уйду прямо сейчас, мама заставит меня помогать ей накрывать на стол.

Брайтнер рассмеялся.

— Тебе известно, что в казарме происходит то же самое? Солдаты тоже увиливают от работы. Они называют это «отсидеться в лесу». Давай спустимся вместе, я помогу тебе и маме накрыть на стол. Уже, по-моему, пора ужинать.

9 часов вечера

Они ввосьмером выстроились полукругом у трупа Яна, а Моше присел на корточки и пощупал пульс на шее старика. Затем он поднял голову и посмотрел на остальных:

— Все, уже ничего не сделаешь.

— Ну тогда помогите мне кто-нибудь, — сказал раввин.

Элиас и Берковиц перенесли тело вглубь барака — к самой дальней стене. Там раввин уложил труп ногами к двери. Выбрав несколько из обрывков бумаги, которые раскладывал на столе Моше, он положил их на лицо Яна. Затем подхваитл одеяло и прикрыл им тело.

— Бедный Ян, какой убогий талит[63] тебя покрывает… — прошептал он.

Потом Элиас оторвал зубами кусочек материи своего одеяния. Вслед за ним, посомневавшись пару секунд, то же самое сделали Моше, Берковиц, Иржи и Мириам. Остальные заключенные отошли чуть поодаль.

— Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать? — спросил раввин.

Стоящие у тела Яна переглянулись.

— Я знал его не очень хорошо, — сказал Моше. — Он, по-моему, был портным или кем-то в этом роде. Что я могу сказать совершенно точно, так это что я никогда не видел, чтобы он кого-то обижал. Он не лез вперед и не толкался локтями, чтобы пробраться раньше других в умывальную комнату, и когда выстраивалась очередь на получение похлебки, он всегда вставал в эту очередь одним из первых, хотя всем известно, что самые лучшие куски находятся на дне котла. И если у него имелась возможность кому-нибудь помочь, он обязательно помогал…

— Здесь, в лагере, это самый верный способ побыстрее отправиться на тот свет, — прошептал Яцек Паулю.

Они, стоя вдвоем поодаль, наблюдали за этим ритуалом через просвет между развешенной на веревках одеждой. Элиас посмотрел на Мириам и жестом предложил ей прочитать кадиш[64], но она отрицательно покачала головой. Тогда Элиас набрал полные легкие воздуха и сам начал читать поминальную молитву. Евреи подошли к кранам и еще остававшимися в них каплями воды «омыли» себе ладони.

Затем заключенные снова собрались вокруг стола — все, кроме Иржи. «Розовый треугольник» уселся на полу на корточках. У него был взволнованный вид, в глазах поблескивали слезы: хотя он пробыл в лагере уже семь месяцев, ему до сих пор так и не удалось привыкнуть к тому, что рядом постоянно ощущается дыхание смерти…

И вдруг Иржи резко поднялся и выпрямился во весь рост. Закрыв глаза, он опустил голову на грудь и начал петь. Это была ритмичная песня, чем-то похожая на старинные цыганские напевы.

— Что это? — шепотом спросил Берковиц у Моше.

— Эндеча, — сказал ему в ответ Моше тоже шепотом. — Похоронная песнь сефардов[65]. Иржи то и дело подкидывает какие-нибудь сюрпризы.

«Розовый треугольник» пел с такой тоской в голосе, что слушавшие его заключенные едва не плакали. Наконец прозвучала последняя нота. Она на несколько мгновений зависла в воздухе, а затем снова стало очень тихо.

Иржи открыл глаза, словно бы придя в себя после транса, и спросил:

— Ну, и что нам теперь делать?

— У нас еще есть время. Целых одиннадцать часов.

— Но мы очень устали и проголодались, — сказал Берковиц. — Еще немного — и мы уже не сможем шевелить своими мозгами. Я чувствую себя сильно ослабевшим. Единственное, чего я сейчас хочу, — так это лечь спать.

— Он прав, — сказал Моше. — Еще немного — и мы уже не сможем даже разговаривать. У меня пересохло в горле, и я все больше и больше устаю. Нужно принять решение прямо сейчас.

— Да, нужно принять решение прямо сейчас, — Яцек, произнеся эти слова, уставился на Мириам, однако Пауль, бросив на него испепеляющий взгляд, заставил его отвернуться.

— Послушайте, у нас есть клочки бумаги и карандаши, — сказал Берковиц. — Продолжать этот спор и дальше нет никакого смысла. Я предлагаю нам всем проголосовать и затем посчитать голоса.

— Единственное свободное голосование в Третьем рейхе… — прокомментировал данное предложение Моше.

Выбрав обрывки — те, что побольше — и карандаши, он раздал их всем заключенным: по одному клочку и по одному карандашу каждому. Затем все разошлись. Некоторые ушли в темную часть барака — не подходя, однако, слишком близко к трупу Яна.

Не прошло и пары минут, как они один за другим положили на стол сложенные вчетверо клочки бумаги.

— Берковиц, давай подсчитывать голоса будешь ты, хорошо? — сказал Моше. — Остальные согласны?

Все заключенные закивали.

Финансист подошел к столу. Поправив очки, он взял первый клочок и расправил его.

— Алексей, — прочел он.

Лицо украинца посерело.

Берковиц положил первый обрывок обратно на стол и развернул второй.

— Алексей, — прочел он.

Помощник капо в гневе бросился к Берковицу и вырвал у него из рук клочок бумаги, чтобы убедиться, что финансист не врет. Увидев, что действительно написано его имя (в чем он, в общем-то, не очень сомневался), он разразился потоком каких-то никому не понятных ругательств и, разъяренно скомкав бумагу, швырнул ее на пол.

Берковиц же сохранил свойственное ему хладнокровие. Не обратив особого внимания на демарш Алексея, он расправил третий клочок:

— Алексей.

— Свиньи! — завопил украинец. — Мерзкие свиньи! Вы — еврейские свиньи!..

Никто ему ничего не ответил. Алексей отошел в сторону, тяжело дыша от охватившего его гнева.

— А здесь ничего не написано, — сказал Берковиц, расправив следующую записку. — Пусто.

— Ты попытался попросить совета у своего Бога, но его не оказалось дома — да, Элиас? — усмехнулся Моше.

— Я вам уже сказал, что указывать на кого-то и тем самым обрекать его на смерть я не стану.

— Давайте продолжать.

Берковиц расправил очередной клочок. Прочитав то, что было на нем написано, он побледнел:

— Мириам.

Алексей аж затрепетал от радости. Пауль стал сердито кусать губу. Моше вздрогнул.

— Хочешь себя отправить в могилу сама, Мириам? — спросил он.

— Мне больше нет смысла жить, и ты это знаешь лучше остальных, Моше.

Берковиц продолжал расправлять одну за другой записки с таким невозмутимым видом, будто принимал участие в каком-то административном совете, решающем самые что ни на есть заурядные вопросы.

— Алексей… Алексей… Яцек… — зачитывал он.

Все посмотрели на старосту блока, но тот даже глазом не моргнул.

— Алексей.

Это был последний клочок.

Берковиц поднял клочок, скомканный и брошенный на пол Алексеем, и положил его в общую кучу. Затем стал разглаживать записки ладонью, чтобы было лучше видно то, что на них написано.

— Кто-нибудь хочет проверить? — спросил он.

Ответа не последовало. Алексей, стоя в стороне, подрагивал от еле сдерживаемого гнева.

— Итак, подведем итог… За Алексея — шесть голосов, за Мириам и Яцека — по одному, на одной бумажке ничего не написано… Всего получается девять.

В бараке стало тихо. Все смотрели на злобно сопящего Алексея.

— Мерзкие свиньи. У вас тут есть эсэсовец. А вы выбрали… меня! Подлецы вы все до одного! Schweine Juden![66]

Никто не решался ничего предпринять.

— Эх, Алексей, Алексей… Ты не очень силен в математике, да? — вдруг сказал Моше.

— Ну и что?

— Ты не делал никаких подсчетов? За тебя проголосовали шестеро. Однако евреев здесь только пять. Из них один вообще не стал голосовать, а вторая проголосовала за себя. Какой ты делаешь вывод, Алексей?

Украинский уголовник все никак не мог понять, к чему клонит Моше.

— На что ты намекаешь? Говори понятнее!

— Три еврея — это три голоса за тебя. А чьими были остальные три голоса? Ты таким вопросом не задавался?

Помощник капо поспешно огляделся — он как будто осознал, что ему угрожает новая опасность, которой он раньше не замечал.

— Итак, еще три голоса, Алексей. Напряги мозги.

Сердито поблескивающие глаза украинца уставились на Отто.

— Браво! — сказал Моше. — Хотя это было нетрудно. Остаются еще два голоса.

Алексей с сомневающимся видом стал таращиться на остальных заключенных. Когда его взгляд встретился с взглядом Пауля, его сомнения, судя по выражению лица, тут же улетучились.

— Поздравляю, ты нашел пятого. Этот офицер СС неплохо долбанул тебя ногой. Ты что, об этом забыл?

— Ты принадлежишь к отбросам общества, — сказал Алексею Хаузер. — Ты даже хуже евреев.

— Еще одно небольшое усилие, Алексей, — не унимался Моше.

Взгляд помощника капо снова заскользил от одного заключенного к другому, пока наконец не остановился на старосте барака. В глазах украинца засветились огоньки одновременно и прозрения, и растерянности.

— Именно так, Алексей, — Яцек, — сказал Моше. — А что для тебя в этом удивительного?

Алексей что-то сердито пробормотал себе под нос. Яцек, стоя на безопасном расстоянии, остался абсолютно спокойным.

— Ты что, думал, что вы будете поддерживать друг друга аж до самой смерти? — усмехнулся Моше. — Ситуация ведь сложилась такая: либо ты, либо он.

Алексей, ошеломленный этим неожиданным для него предательством, злобно оскалил зубы. Остальные мужчины невольно напряглись, чтобы своевременно отреагировать, если Алексей набросится на Яцека. Мириам же осталась невозмутимой: она уставилась куда-то в пустоту с таким отрешенным видом, будто развернувшаяся здесь, в бараке, борьба ее совершенно не интересовала.

Моше — к большому удивлению остальных — подошел поближе к Алексею и, остановившись от него в двух шагах, улыбнулся.

— Впрочем, негодовать по данному поводу уж кому-кому, а только не тебе.

— Что ты имеешь в виду? Говори яснее!

— Не прикидывайся дурачком, Алексей! Кто, по-твоему, мог написать в своей записке «Яцек»?

Лишь еле заметное подрагивание губ выдало эмоции, охватившие при этих словах старосту блока.

— Ситуация, я еще раз говорю, сложилась такая: либо ты, либо он. Либо он, либо ты. Вы понимали это оба. И, так сказать, обменялись любезностями. Ты не такой глупый, каким кажешься со стороны, Алексей.

Помощник капо отвернулся, чтобы не встречаться взглядом со своим недавним начальником. Теперь эти два волка были уже каждый сам за себя.

— Какая у нас здесь прекрасная компания! — защебетал сидящий на корточках Иржи. Он резко поднялся и сделал элегантный пируэт. — Ваша дружба кажется мне такой трогательной! — воскликнул он, обращаясь к Яцеку и Алексею. — А еще мне припомнился старый еврейский анекдот. Рассказать вам?

— Надеюсь, это будет не анекдот про портного, — покачал головой Моше.

— Жили-были два больших друга. Один из них был торговцем, а другой — портным. Как-то раз торговец пришел к портному и попросил сшить ему костюм. Во время примерки торговец замечает, что на его друге потертая и дырявая одежда. «Подобное одеяние недостойно портного!» — восклицает он. Портной же ему отвечает: «Ты прав, друг. Однако ты богат и можешь позволить себе носить новую одежду, а я беден и, стало быть, позволить себе такого не могу». «Понимаю, — говорит торговец. — Я дарю тебе два злотых, чтобы ты смог на эти деньги хотя бы наложить заплаты». Портной берет деньги и горячо благодарит. Через две недели торговец встречает портного и видит, что тот по-прежнему одет в потертую и дырявую одежду. Его это, конечно же, удивляет, и он требует у своего друга объяснений. Портной качает головой. «Знаешь, а ведь ты и в самом деле был прав, — говорит он. — Мое одеяние — полное дерьмо. И если бы я потратил на его починку два жалких злотых, которые ты мне дал, то получилось бы, что на то, что само по себе не стоит даже и гроша, я растранжирил целую кучу денег!»

Иржи окинул взглядом свою «публику»:

— Ну что, вам понравился этот анекдот? Мне кажется, он для данной ситуации вполне подходит. Единственное, чего я никак не могу решить, — так это кто из вас торговец, а кто — портной. Кто Яцек и кто Алексей? Что скажете?

— Ладно, хватит болтать, — сказал Отто грубоватым тоном. — Пришло время все это заканчивать. Мы свое решение приняли. Давайте действовать.

Отто бросил выразительный взгляд на Пауля и направился к украинцу. После секундного колебания к Отто и Паулю присоединился и Яцек.

Алексей, прижавшись спиной к стене, вытащил из-под куртки нож.

— Стойте! Первому, кто ко мне подойдет, я вспорю брюхо! Прежде чем вы утащите меня на расстрел, я пришью как минимум одного из вас!

Отто, Пауль и Яцек остановились на безопасном расстоянии, выжидая подходящий для нападения момент.

— Подождите, — сказал Моше. — Нам нет необходимости марать руки. Пусть все сделают немцы. Позовите обершарфюрера…

Моше не успел договорить: Алексей, подчиняясь инстинкту самосохранения, бросился к Паулю и попытался пырнуть его ножом. Однако немецкий офицер — упитанный и полный сил — без труда уклонился от удара и, повернувшись вокруг собственной оси, стукнул украинца кулаком по запястью. Нож вылетел из ладони Алексея и шлепнулся на пол. Яцек тут же быстро пнул нож ногой, и тот отскочил далеко в сторону.

Алексей, выставив руки перед собой и сжав кулаки, приготовился защищаться. Он дышал очень тяжело — как загнанный зверь. Трое противников окружили его, отрезая пути к отступлению. Они замерли на несколько секунд. Этих секунд Алексею вполне хватило для того, чтобы оценить свои шансы и выработать план действий. Он с быстротой молнии бросился на Яцека, сбил его с ног ударом кулака в голову и кинулся к входной двери.

— Держите его! — заорал Пауль, однако Моше, Берковиц и Иржи даже не пошевелились.

Алексей, пробежав пару метров к двери, смекнул, что Отто и Пауль догонят его раньше, чем он откроет дверь, и решил поступить иначе: он попытался выскочить наружу через окно. Отдернув висящие на окне одеяла, он резко надавил на него массой своего крупного тела и вывалился наружу под громкий звон рассыпающегося на мелкие кусочки стекла.

Оставшиеся внутри барака заключенные услышали, как стоявший на караульной вышке часовой что-то раздраженно крикнул. К разбитому окну скользнул луч прожектора. Затем послышался громкий голос Алексея:

— Подождите! Подождите! Я — Алексей, помощник старосты блока номер…

Его крики заглушил грохот пулеметной очереди, за которой последовала еще одна очередь, и еще одна…

Потом стало тихо.

Пауль, прильнув к стене, осторожно выглянул наружу.

— Его убили, — сообщил он.

Послышались громкие крики эсэсовцев, а затем дверь барака распахнулась, и появился разъяренный обершарфюрер.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Ему никто ничего не ответил: заключенные испуганно потупили взгляд.

— Комендант будет мною недоволен! Немедленно рассказать, что здесь произошло!

— Herr Oberscharführer, Алексей попытался уклониться от выполнения распоряжения коменданта, — сказал Моше. — Мы хотели ему помешать, но это оказалось невозможным.

На лице эсэсовца появилось недоумевающее выражение:

— Что за ерунду ты мелешь, Моше?

— Комендант приказал нам выбрать одного из нас. Мы так и сделали. Мы выбрали Алексея. Он попытался сбежать. Мы всего лишь выполняли то распоряжение, которое нам дал Herr Kommandant.

Обершарфюрер, растерявшись, задумался над тем, что ему только что сказал Моше.

— Никто не нарушал никаких правил, Herr Oberscharführer. Никто, кроме Алексея. Мы просто выполняли распоряжение господина коменданта.

Эсэсовец стал в нерешительности переминаться с ноги на ногу.

— Я доложу об этом коменданту, — наконец сказал он. — И чтоб мне больше без подобных фокусов, а иначе вам же будет хуже.

Брайтнер, его супруга и маленький Феликс сидели за столом. На белоснежной скатерти из фламандского полотна с кружевами блестел сервиз из дорогого чешского фарфора. Посреди стола стояла только что откупоренная бутылка бордо. Подавала на стол служанка в белоснежной униформе и с наколкой на волосах. Эту девушку, входившую в секту «Свидетели Иеговы», Брайтнер выбрал для своей семьи в качестве кухарки и няни: считалось, что девушки и женщины из этой секты превосходно справляются с обязанностями няни.

Служанка приблизилась к столу, чтобы подать первое блюдо. Руки у нее дрожали: присутствие коменданта ее пугало. Начав разливать суп, она нечаянно брызнула — всего одну капельку — на брюки Брайтнера. Фрида тут же резко поднялась со стула и хлестнула служанку по лицу салфеткой:

— Бестолочь!

Комендант смерил девушку холодным взглядом:

— Уйди. Мы справимся и без тебя.

Не успела супруга Брайтнера разлить суп, как у входной двери зазвенел колокольчик. Фрида собралась было открыть дверь, но супруг тут же остановил ее жестом.

— Не надо, я сам. Опять какие-нибудь неприятные новости. Начинайте без меня.

Комендант покинул столовую и направился в прихожую. Там его ждал его личный денщик. Увидев штурмбаннфюрера, он вскинул руку в нацистском приветствии, а затем сказал:

— У входа стоит обершарфюрер Шмидт. Он хочет с вами поговорить. Позволить ему войти?

— Нет, я сам выйду к нему. А заодно и выкурю сигаретку.

У входа в особняк замер в ожидании обершарфюрер. При появлении коменданта он вытянулся по стойке «смирно». Покрытая гравием площадка перед особняком была тускло освещена из окон дома.

— Вольно, Шмидт, вольно, — сказал комендант.

Он достал из кармана пачку французских сигарет и сжал губами кончик одной из них. Потом протянул открытую пачку обершарфюреру:

— Сигаретку, Herr[67] Шмидт?

Обершарфюрер смущенно взял сигарету из пачки.

— Благодарю вас, Herr Kommandant.

Брайтнер прикурил от шикарной золотой зажигалки и затем поднес огонек Шмидту, чтобы тот тоже смог прикурить.

— А теперь, Herr Шмидт, расскажите мне, что там произошло у заключенных из блока 11.

— Один из них попытался сбежать из барака, Herr Kommandant.

Брайтнер, не сдержавшись, улыбнулся.

— Ах вот как? И кто же именно? Хотя нет, не говорите, я попытаюсь догадаться сам…

Он начал расхаживать перед подчиненным, а тот продолжал стоять неподвижно.

Комендант делал три шага в одном направлении, затем поворачивался и делал три шага в противоположном. Гравий под подошвами его сапог тихонько скрипел. При каждом повороте Брайтнер на секунду замирал и выпускал изо рта густое облачко дыма. Огонек его сигареты ярко поблескивал в полумраке.

— Давайте прикинем, кто же это мог быть… Конечно же, не женщина, и, безусловно, не коммунист. И никто из евреев, это уж точно, у них не хватило бы смелости… — Брайтнер прервал свои рассуждения вслух и, резко повернувшись к обершарфюреру и выставив в его сторону указательный и средний пальцы, которыми он держал сигарету, сказал:

— Алексей, украинец. Это был именно он, да?

Лицо обершарфюрера вытянулось от удивления.

— Так точно, Herr Kommandant, это был он, Алексей.

Брайтнер самодовольно улыбнулся и снова выставил указательный и средний пальцы с зажатой между ними сигаретой в сторону своего подчиненного:

— Рассказывайте.

— Алексей неожиданно для нас выскочил из барака через окно. Он что-то кричал, но у нас ведь у всех есть на все возможные случаи соответствующие инструкции, и часовой на караульной вышке…

— …открыл по нему огонь, — перебил своего подчиненного Брайтнер. — Ведь так?

— Именно так, Herr Sturmbannführer[68]. Остальные заключенные утверждают, что он попытался спастись бегством после того, как они решили, что на расстрел пойдет именно он.

— Прекрасно, прекрасно, — пробормотал комендант, сильно затягиваясь сигаретой.

Обершарфюрер растерянно ждал, что еще ему скажет его начальник, и, чтобы скрыть свою растерянность, то и дело затягивался сигаретой. И вдруг комендант резко к нему повернулся.

— Мой дорогой Шмидт, мы потеряли еще одну пешку. Этого и следовало ожидать. В шахматах жертвуют в первую очередь именно пешками. Но это делает данную игру еще более интересной, разве не так?

— Э-э… да, несомненно, Herr Kommandant.

Брайтнер принялся молча курить.

— Простите, Herr Sturmbannführer… какими будут ваши дальнейшие указания?

— Мои указания?.. А, ну да, конечно. — Комендант бросил окурок на землю и раздавил его носком сапога. Шмидт поступил со своим окурком так же. — Мои указания таковы: все должно происходить так, как и раньше.

— Но… может, нам усилить охрану? Мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из этих заключенных снова попытался…

— Нет, — перебил подчиненного комендант, — больше они ничего подобного делать не станут — в этом можете быть уверены. Только глупая и ничтожная пешка может совершить такой бессмысленный поступок. Держите меня в курсе всех событий — даже самых незначительных. Не упускайте ничего из внимания. И сообщайте абсолютно обо всем, что могло бы меня хоть чуть-чуть заинтересовать.

— Я могу идти, Herr Sturmbannführer?

— Да… Или нет, задержитесь на секунду. Как по-вашему, Herr Шмидт, кого они выберут?

Обершарфюрер растерянно посмотрел на своего начальника:

— Я… я не знаю, Herr Kommandant…

— Послушайте, Herr Шмидт, я же не требую от вас, чтобы вы написали мне по этому поводу подробный рапорт. Просто скажите мне — так, по-дружески, — кого, по вашему мнению, они решат отправить на расстрел?

— По моему мнению, Herr Sturmbannführer, раз уж помощник капо уже мертв, они выберут самого капо, то есть Яцека.

— Вы в этом уверены, Herr Шмидт?

Обершарфюрер, сам того не замечая, горделиво расправил грудь: ему польстило то, что начальник столь живо интересуется его мнением.

— Да, уверен.

— А Пауля Хаузера они не выберут? Вы о нем, случайно, не забыли?

— Если он человек умный, он будет помалкивать. Никто ведь не заставляет его рассказывать, кто он на самом деле.

— Вы в этом уверены?

Брайтнер как-то криво усмехнулся, от чего его подчиненному стало не по себе. Шмидту подумалось, что ему и самому уж лучше стараться помалкивать.

— Видите ли, Herr Шмидт, ситуация на шахматной доске зачастую оказывается гораздо более запутанной, чем может показаться с первого взгляда. Фигура, которая вроде бы уже обречена, иногда оказывается именно той фигурой, которой делают шах королю… Можете идти, Herr Oberscharführer.

Шмидт вытянулся по стойке «смирно» и тут же вскинул руку в нацистском приветствии. Затем повернулся и пошел прочь, однако не успел он сделать и двух шагов, как комендант его окликнул:

— Herr Oberscharführer!

Шмидт обернулся.

— Я передумал, — сказал Брайтнер. — Все остается как и прежде — все, кроме одного. Скажите заключенным, что я по-прежнему жду, когда они назовут мне одно имя. Однако времени на это у них теперь будет меньше. Они должны назвать мне это имя не позднее не восьми, а шести часов утра. В конце концов, число кандидатов на расстрел сократилось, и поэтому выбирать им будет легче.

Обершарфюрер снова вытянулся по стойке «смирно» и удалился.

Брайтнер, вернувшись в дом и оказавшись в столовой, сел на свое место, положил на колени салфетку и взялся за ложку.

— Какие-то проблемы, дорогой?

Брайтнер улыбнулся.

— Нет-нет, никаких, — ответил он, поднося ложку ко рту. — Так, обычные хлопоты.

10 часов вечера

Обершарфюрер снова появился в прачечной примерно через полчаса после того, как сообщил, что доложит о произошедшем инциденте коменданту лагеря.

Услышав, как заскрипела дверь, заключенные вздрогнули. Один лишь Пауль даже и бровью не повел.

Яцек тер щеку, на которой от удара кулака Алексея образовалась огромная гематома. Увидев обершарфюрера, он, как и все остальные, вытянул руки по швам и замер.

Эсэсовец обвел всех взглядом. Его губы искривились в издевательской усмешке, от которой заключенным стало не по себе.

— Комендант приказал вам и дальше оставаться здесь. Он ждет, когда вы назовете ему имя.

Никто не осмелился даже вздохнуть.

— Комендант хочет, чтобы вы решили, кто из вас будет отправлен на расстрел, не позднее…

Обершарфюрер сделал паузу и посмотрел поочередно на каждого из заключенных.

— …шести часов утра.

Häftlinge напряглись еще больше. Никто не решился произнести ни слова — никто, кроме Моше.

— Но… — начал было он.

Обершарфюрер с угрожающим видом приблизился к нему.

— Ты плохо расслышал, Моше? Я сказал: «Не позднее шести часов утра».

— Алексей уже мертв, и именно его мы и выбрали…

— Комендант приказал, чтобы одного из вас поставили к стенке и расстреляли. Расстреляли, понятно? Расстреливать будет линейный взвод. Как предусмотрено инструкцией. Алексей же погиб во время попытки бегства. Это совсем другое дело.

Он повернулся на каблуках и пошел прочь. Моше закрыл за ним дверь.

— Теперь нам придется начинать все сначала, — сказал он.

— Пойдем доиграем, папа?

— Нет, Феликс. Сейчас уже слишком поздно. Тебе пора ложиться спать.

— Папа, мы не закончили партию! Мне не хотелось бы заставлять все эти фигуры стоять на доске и ждать аж до утра… Они устанут!

— Не устанут. Это всего лишь деревянные шахматные фигуры, Феликс.

— Неправда! У них ведь уже даже есть имена!

Мальчик посмотрел умоляющим взглядом на мать. Та ласково погладила его по голове и затем повернулась к мужу:

— Не будет большого вреда, если Феликс ляжет спать чуть-чуть попозже. Идите наверх. Я тем временем наведу здесь порядок… Когда я закончу, Феликс, я приду за тобой и уложу спать.

Мальчик поспешно встал со стула. Шахматы интересовали его не так уж сильно, однако они были хорошим поводом для того, чтобы лечь спать чуть-чуть попозже.

— Хорошо, — кивнул Брайтнер. — Пойдем, Феликс.

Отец и сын поднялись вверх по лестнице, направляясь в комнату на мансардном этаже. Феликс перескакивал с одной ступеньки на другую с фальшиво-показной бодростью уже уставшего, но не желающего ложиться спать ребенка.

— Ты уверен, что еще хочешь поиграть, Феликс?

— Ну конечно, папа!

Они расположились у шахматной доски — каждый со своей стороны.

— Чей ход, папа?

— Твой, Феликс.

Мальчик ухватился пальцами за пешку и передвинул ее сразу на три клетки вперед.

— Так нельзя, Феликс. Пешка может перемещаться только на одну клетку за один ход.

— Но эта моя пешка — особая, папа. Я ее натренировал. Ее в казарме заставляли делать много всяких физических упражнений — с утра и до вечера. Сначала она научилась перемещаться на две клетки за один ход, а затем даже и на три… Понимаешь, я создал специальный отряд — отряд пешек-прыгунов. Они такие прыткие, что могут напасть даже на коня.

Брайтнер улыбнулся.

— Это — пешка, Феликс. Она перемещается за один ход только на одну клетку, причем только вперед. Кроме того, не нужна тебе никакая пешка-прыгун.

Феликс окинул взглядом шахматную доску. Его уже клонило в сон, а потому мысли у него путались. Он, не долго раздумывая, сделал ход какой-то фигурой. И вдруг отец съел его пешку слоном. Мальчик едва не заплакал.

— Минус еще одна пешка, — сказал Брайтнер сыну. — Теперь у тебя, если не считать короля, осталось только восемь фигур.

— Я все равно выиграю, папа.

Брайтнер улыбнулся:

— Посмотрим.

— Кто-то хочет что-нибудь сказать?

Моше глянул на Отто. Даже этот несгибаемый политзаключенный и тот, похоже, выдохся. Усталость, голод, жажда — все это уже начало сказываться.

— Берковиц?

— Мы можем проголосовать еще раз…

— Вот только толку от этого все равно не будет, разве не так?

Моше посмотрел на остальных заключенных. Иржи отвел глаза. Мириам молча сидела в углу, сосредоточенно о чем-то думая.

— А если мы откажемся выбирать? — спросил Элиас.

— То есть как это откажемся?

— Когда завтра утром время выйдет, мы скажем коменданту, что мы никого не выбрали. Давайте отдадим себя в руки Господа.

Берковиц, обдумав слова Элиаса, сказал:

— Ну и чего мы тем самым добьемся? Нас просто расстреляют всех восьмерых.

— Неужели вы не понимаете? Мы и так уже обречены. Все обречены. Даже ты, — Элиас повернулся к Паулю. — Да, даже ты обречен, хотя твой отец — генерал-майор. Русские находятся всего лишь в нескольких сотнях километров отсюда. Очень скоро этот ваш могучий рейх рухнет, причем с позором. Думаешь, в Берлине о тебе сейчас кто-то переживает? Ты тешишь себя надеждой, что твой отец тебя защитит, а ведь ты даже не знаешь, жив ли он.

Бывший эсэсовец, вздохнув, промолчал: реплика Элиаса угодила прямо в цель.

— Брайтнер вполне может сказать, что ты погиб в результате несчастного случая — например, несчастного случая, подстроенного каким-нибудь мерзким евреем. Он, Брайтнер, пытался тебя защитить, но судьба распорядилась так, что… Здесь, в лагере, есть тысяча вариантов того, как можно умереть. А результат все равно один.

— Нам неизвестно, действительно ли Брайтнер хочет убить нас всех восьмерых, — сказал Берковиц. — У нас нет никаких оснований так полагать.

— Мы в любом случае все умрем — то ли здесь, то ли в крематории. Однако если мы не станем называть Брайтнеру ничьего имени, мы победим, а он проиграет. Это будет означать, что ему не удалось нас сломить. Мы окажемся более сильными, чем он, — несмотря на всех его часовых и все его пулеметы. Он может отправить нас на тот свет, но он, по крайней мере, не может заставить нас обрекать кого-то одного на смерть.

Моше подошел к мужу женщины, которую любил. На его губах играла свойственная ему ироническая улыбка.

— У нас есть возможность пожертвовать одним из нас ради спасения остальных семерых. Этого, по-твоему, мало, Элиас? Вспомни, что Авраам был готов пожертвовать своим сыном Исааком. А у нас, к счастью, есть возможность пожертвовать не сыном, а всего лишь тем, кто нас мучил.

Моше посмотрел на Яцека. Тот выдержал его взгляд.

Берковиц кивнул. Отто тоже дал понять, что согласен.

— Смерть Алексея не принесла никакого результата, — сказал Моше. — А потому теперь…

— …у вас не остается никого, кроме меня, — усмехнулся Яцек, не выказывая абсолютно никакого страха.

— Думаю, что все остальные со мной согласны.

— Да, — без малейших колебаний сказал Отто.

— Да, я тоже согласен, — кивнул Берковиц.

— Иржи?

— Какой смысл об этом спрашивать? Посмотрите сюда, — Иржи закатал одну из своих штанин аж до паха. Его ляжка была покрыта синяками. — Ты это помнишь, Яцек? Когда Алексей был занят чем-то другим и не мог никого бить, ты лично дубасил меня, чтобы угодить немцам.

— Элиас?.. Хотя нет, ты не будешь голосовать, это нам уже известно. Пауль?

Немец пожал плечами:

— Я не возражаю.

— Остается Мириам, — заметил Берковиц.

Мириам подняла голову и посмотрела на мужчин.

— Я не знаю, кто такой Яцек, я с ним не знакома. Поэтому не могу ничего сказать. Я знаю только одно: он хочет жить, а я — нет.

— Мириам… — обратился к ней Моше, однако она не дала ему возможности договорить.

— Моше, — сказала она, — ты всегда пытался выступать в роли посредника, разве не так? Это твое ремесло. Посмотри на них, — она стала показывать ему поочередно на всех остальных заключенных, начав с Берковица. — Он хочет жить ради своих денег. Отто — ради своей революции. Пауль — ради своего фюрера. Элиас — ради своего Бога. Иржи — ради своей сцены. А ты, Моше…

Она подошла к нему и, вытянув руку, погладила его по щеке. Ее голос смягчился.

— Ты хочешь жить, потому что ты любишь жизнь. Она кажется тебе удивительной. Даже здесь, в этом лагере, ты не перестаешь ею наслаждаться. Ведь правда?

Моше опустил глаза.

— У всех имеются убедительнейшие основания для того, чтобы стремиться выжить. У вас есть нечто большее, чем вы сами, и оно вас поддерживает, дает вам силы. А я не… — К глазам Мириам подступили слезы. — Я жила только ради Иды. Я не верю в Бога. (Элиас вздрогнул.) Уже больше не верю. Я не верю в деньги и тем более в революцию, а про фюрера я думаю, что он всего лишь психопат… Позовите коменданта и скажите ему, что вы выбрали меня. Мне не хватает мужества броситься на проволочные заграждения, чтобы меня убило током… Поэтому…

Мириам замолчала.

Элиас, Моше, Иржи и Берковиц растерянно переглянулись.

— Нет, Мириам, — сказал Моше. — Мы этого не сделаем.

Яцек больше не стоял на одном месте (он подпирал спиной стену), а начал ходить взад-вперед по бараку. Он ходил, обхватив себя руками: он, казалось, пытался таким способом защититься.

— Получается, остался только я, — наконец сказал он.

— А чего ты ожидал? Что мы будем благодарны тебе за то, когда ты бил нас сам или заставлял бить нас своих прихлебателей? — Отто с трудом сдерживал гнев.

— Я вас бил, это правда.

— Ты пускал в ход палку каждый раз, когда у тебя появлялась такая возможность.

Яцек встал прямо напротив «красного треугольника»:

— А вот это неправда, Отто, и ты это знаешь.

— Ты…

— Я бил вас только тогда, когда это было действительно необходимо, когда я попросту не мог этого не делать…

— …что случалось довольно часто, — перебил его Моше. — Ладно, хватит, Яцек. Тебе не удастся выставить себя в роли жертвы. Не говори, что поступать так ты был вынужден. Никто не заставлял тебя становиться капо. Многие от этого отказывались.

— Это правда. Никто меня не заставлял.

— Немцы давали тебе дополнительную порцию еды, жир для смазывания деревянных башмаков, ломоть хлеба, маргарин и, возможно, сигареты. Тебе не приходилось работать, лежанка у тебя была мягкой, ты не попадал ни под какие селекции…[69] Ты поступал так, потому что пытался выжить…

— Как и все вы. Вы все тоже пытаетесь выжить.

— Но не такой ценой. Не такой. Если кто-то из находящихся здесь и заслуживает смерти, то это ты.

— Я поступал так ради хлеба и ради дополнительной порции похлебки, это правда. Однако все совсем не так просто, как ты пытаешься представить.

Берковиц вопросительно уставился на Яцека:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Иржи рассказал вам, что когда-то я был футболистом. Играл в защите, старался не позволять противнику забивать голы. Когда играешь, нужно соблюдать правила, а иначе судья дунет в свой свисток и удалит тебя с поля.

— Здесь судьи не удаляют с поля, а отправляют на расстрел, — сказал Моше.

— Здесь, в лагере, тоже есть свои правила. Я их соблюдал — точно так же, как соблюдал правила на футбольном поле. Однако соблюдал я их не всегда. Когда я играл в футбол, мне доводилось — хотя и редко, но все же доводилось — нарушать правила. На поле иногда замечаешь, что судье тебя не очень хорошо видно, потому что между ним и тобой находятся другие игроки, и тогда можно как бы невзначай помочь себе в работе с мячом рукой. Или же можно сделать вид, что слегка выскочивший за линию мяч остался в пределах поля, и продолжать играть дальше как ни в чем не бывало. А еще я умышленно падал, как будто меня сильно толкнули, хотя в действительности меня никто даже и не касался. В общем, бывают ситуации, когда можно обдурить судей, и если мне представлялась такая возможность, я это делал.

— Не переживай, — сказал Моше, — мы не разоблачим тебя перед федерацией футбола.

— Ты все шутишь, Моше, а я говорю о вещах серьезных. Да, я — Blockältester, и я бил вас, чтобы спасти самого себя…

— Не забудь также упомянуть о порциях похлебки, отнятых тобою у «мусульман», о хлебе, которым ты с нами не делился, и о том, как ты помогал эсэсовцам во время селекций…

— Да, Моше, было и такое. Я помогал эсэсовцам во время селекций, это правда. А ты помнишь Карла, сапожника?

Лицо Моше омрачилось.

— Вижу, что помнишь. А ты помнишь, кто устроил его работать в мастерских, в результате чего он целыми днями находился в более-менее теплом помещении, а не разгружал шпалы по сто килограмм весом при десяти градусах ниже нуля? Знаешь, почему я это сделал, Моше? Потому что я видел, что на морозе он долго не протянет. Я имел возможность выбирать, и я предпочел послать разгружать шпалы кое-кого покрепче. Получается, что я попытался этому немощному человеку помочь.

— Может, приведешь еще один подобный пример, Яцек?

— Хорошо, я приведу тебе еще один пример. Ты помнишь селекции, которые проводились в марте, а, Моше? Ты их помнишь?

Никто не смог бы их забыть.

— Скажи, Моше, что я попросил тебя раздобыть для меня в «Канаде»?

— По-моему, жидкую пудру.

— Такую, какую используют женщины, да?

— Насколько я помню, да, именно такую.

— И что я с ней сделал? Это ты помнишь? Я приобрел ее у тебя, чтобы ею подкрашивали себе щеки слишком бледные Häftlinge и чтобы они тем самым могли пережить селекцию. «А ну-ка, побегай туда-сюда! — говорил я каждому из них как раз перед тем, как он должен был отправиться на осмотр к врачу. — Побегай туда-сюда так, как будто за тобой гонится сам дьявол». Благодаря такому бегу и моей жидкой пудре некоторым из них удалось благополучно пройти осмотр и тем самым спастись.

— Однако очень многим этого сделать не удалось.

Яцек встал прямо напротив Моше. Он был выше его ростом.

— Хочешь, я назову тебе еще одного человека, которому удалось спастись благодаря мне? Это ты, Моше. Когда два месяца назад ты заболел дизентерией, кто устроил тебя в лагерную больницу? Скажи мне, кто?

Моше отвел взгляд.

— Я, в общем-то, смог бы устроиться туда и сам, — сказал он.

— А кто предупредил тебя, что в то утро в больнице будет проводиться селекция? Кто посоветовал тебе срочно вернуться в барак? Кто, Моше?

Моше ничего не ответил. Остальные заключенные тоже молчали.

— Я вас бил, это правда, — сказал после небольшой паузы Яцек. — Но я не мог этого не делать. Кроме того, если бы я этого не делал, вам, возможно, назначили бы другого старосту блока — гораздо более сурового, чем я. Например, Алексея. Я старался истязать вас только тогда, когда обойтись без этого было невозможно, и бил я вас хотя и не очень слабо, чтобы не вызвать недовольства немцев, но и не очень сильно, чтобы не нанести вам каких-нибудь телесных повреждений. Вот, к примеру, ты, Иржи!

«Розовый треугольник» вздрогнул.

— Ты только что показывал свои синяки. Однако если бы тебя не избил я, что с тобой сделал бы эсэсовец, который тебя остановил?

Иржи, испуганно заморгав, промолчал.

— Ты вызываешь у него неприязнь, Иржи, и ты это знаешь. Он тебя ненавидит. Как он тебя называет? «Мерзкий извращенец»… Когда три недели назад он пришел на Appellplatz, он натолкнулся там на тебя. Ты шел один. Он остановил тебя и забрал головной убор. А что он сделал потом?

— Он его швырнул… — промямлил Иржи.

— Именно так. Он зашвырнул его за линию, через которую переступать запрещено. Переступишь — и по тебе начнут стрелять часовые. И что он тебе сказал? Он сказал, чтобы ты пошел и забрал свой головной убор. Это был приказ эсэсовца, и не подчиниться ему ты не мог. Ты или пошел бы за своим головным убором — и тогда часовые пристрелили бы тебя как заключенного, пытающегося совершить побег, — или не подчинился бы приказу этого эсэсовца — и тогда он за это пристрелил бы тебя сам. Разве не так, Иржи?

— Так.

— Я в этот момент проходил мимо. И как же я, Иржи, поступил? Я сделал вид, что ищу тебя, чтобы наказать за какую-то оплошность. Я подскочил к тебе сзади и начал бить по ляжкам ногами. Эсэсовец стал смеяться и сказал, чтобы я врезал тебе сильнее. Затем он, повеселев, зашагал прочь. Его гнев прошел. Если бы я тогда не вмешался, Иржи, где бы ты сейчас находился?

Иржи молча опустил глаза.

— Правда заключается в том, что здесь, в лагере, можно вести себя так, как ведет себя Элиас, покорно переносящий все испытания, которым подвергает его Господь — кем бы этот господь ни был… Можно же, наоборот, самому пытаться принимать решения. Принимать решения — это всегда трудно, а здесь, в лагере, — еще труднее. Здесь мало места для маневра. У тебя за спиной всегда пять или шесть игроков противника. Но немножко места все-таки есть. Я использовал его, когда мог и как мог, рискуя при этом своей жизнью. Если бы немцы что-нибудь заподозрили, что, по-вашему, со мной бы произошло? Вы смогли бы регулярно проявлять подобное мужество?

У слушавших Яцека заключенных не нашлось слов. Отто, нервно пройдясь туда-сюда пару раз, открыл было рот, но тут же закрыл его, так ничего и не сказав. Стало очень-очень тихо.

— Я считаюсь здесь уголовником, потому что меня отправили сюда за уголовное преступление — незаконную торговлю, — снова заговорил Яцек. — Чтобы заниматься ею, тоже требовалось мужество. Я был вынужден ею заниматься. Ради моего брата Тадеуша.

— Ты никогда не говорил о том, что у тебя есть брат, — заметил Элиас.

— Мы остались с ним вдвоем на всем белом свете. Мой отец погиб в Первую мировую, а через несколько лет после окончания войны умерла и мать — умерла от туберкулеза. Мы с Тадеушем тогда были еще детьми, и нам пришлось очень туго. Когда я подрос, я стал футболистом и начал зарабатывать достаточно денег для того, чтобы мы оба могли жить безбедно. Несколько лет назад ему удалось устроиться работать на железную дорогу, хотя он был еще очень молод. Как-то ночью кто-то неправильно перевел стрелку, и на Тадеуша сзади наехал поезд. В результате этого инцидента Тадеуш потерял руку и ногу — и, конечно же, работу. Он уже не может больше ходить. Наша квартира в Варшаве находится на шестом этаже, и поэтому ему с тех самых пор приходится целыми днями сидеть дома…

При этих словах Яцека Иржи вдруг весь напрягся. Он поднял взгляд и посмотрел на Яцека с таким изумленным выражением лица, с каким смотрят на обнаруженный на дне ящика предмет, уже давным-давно считавшийся навсегда потерянным. Иржи открыл было рот, чтобы что-то сказать, но затем сдержался. Яцек же, не заметив охватившее Иржи смятение, продолжал рассказывать:

— Теперь вам понятно, почему я пытаюсь выжить любой ценой и почему я согласился стать старостой блока? Ради него, Тадеуша. Если я умру, он окажется в безвыходном положении. Кроме меня, ему надеяться не на кого. Когда меня забрали сюда, в лагерь, я поклялся, что выберусь отсюда живым, чего бы мне это ни стоило.

Моше переглянулся с Берковицем, а затем с Элиасом и Иржи.

— Здесь, среди нас, не так-то просто найти козла отпущения, — сказал он.

— Ты видел, папа?

Заспанные глаза Феликса округлились.

— Ты замышлял слопать слона! — воскликнул мальчик. — Но я отвел его в сторону.

Брайтнер ласково погладил мальчика по голове.

— Прекрасно, Феликс. Ты играешь все лучше и лучше.

11 часов вечера

— Хватит уже дискуссий. Нам нужно наконец-таки принять какое-то решение, — сказал Отто. К нему, похоже, вернулась его прежняя напористость. — Я больше ждать не могу. Во мне нуждаются мои товарищи.

Берковиц сдвинул очки на лоб и потер свои покрасневшие глаза.

— Лично мне уже не приходит в голову никаких идей, — сказал затем он. — Впрочем, у меня складывается впечатление, что…

— Говори, какое впечатление? — нетерпеливо спросил его Отто.

— Мне кажется, что комендант выбрал именно нас не случайно. Ему захотелось провести эксперимент. Большинству эсэсовцев нравится истязать наши тела, а ему — нашу психику. Политзаключенный, актер, агент по продаже недвижимости, раввин, его жена, уголовник, спортсмен, старик, финансист, даже бывший офицер СС… Не понимаете? Мы являемся отражением социального состава заключенных всего лагеря. По-моему, Брайтнер просто решил хорошенько поразвлечься. Нас посадили в клетку для подопытных зверушек, и мы, словно мыши, пытаемся найти выход из этой клетки, но не находим его…

— Я сумею выбраться из этой клетки, — сказал Отто.

— Ты в этом уверен? — спросил у него Берковиц. — А может, этот твой побег — составная часть плана Брайтнера. Может, он обо всем знает и ждет тебя там, снаружи. Кусочек сыра зачастую кладут не куда-нибудь, а в мышеловку.

Отто принялся кусать себе губу. В его глазах засветились огоньки сомнения.

— Твоя догадка, Берковиц, все равно не помогает решить проблему, — сказал Моше. — Кого мы выберем?

— А может, его? — спросил Яцек своим бесстрастным голосом.

Все с удивлением посмотрели на заключенного, на которого показывал Blockältester.

— Иржи? Но почему именно его?..

Иржи, сидевший на корточках, резко вскочил.

— Выберите меня, я готов. Положите меня на алтарь. Я буду вашим агнцем — белым, как молоко, и чистым, как ангел.

— Помолчи, Иржи. Почему именно его, Яцек?

— Вы и сами понимаете почему. Здесь, в лагере, нет людей абсолютно невинных. Ты, Моше, проворачиваешь дела с немцами, я выполняю их приказы, а Иржи… Иржи отдается тем, кто угнетает заключенных, — и капо, и даже эсэсовцам…

Иржи приблизился к Яцеку неторопливыми шагами:

— Да ладно тебе, дорогуша, не ревнуй меня…

— Попытайся хотя бы раз быть серьезным, — сказал Яцек. — Нам прекрасно известно, что ты делал, чтобы увильнуть от работы, и откуда брался маргарин, который ты лопал.

— Я красиво пою. Пою! Ты разве этого не знал, Яцек? Эсэсовцам очень нравится, как я пою. Ich bin die fesche Lola…[70]

Он запел фальцетом, и звуки его красивого голоса поплыли по бараку. Нервное напряжение, царившее в прачечной, мгновенно спало. Заключенные стали вслушиваться в мелодию, позволявшую им хотя бы ненадолго забыть об окружающей их жуткой действительности. Здесь, в лагере, было достаточно лишь нескольких нот хорошей музыки или пары хороших четверостиший, чтобы человек смог снова почувствовать себя частью обычного, нормального мира…

— А потом? — не унимался Яцек. — Что ты делал потом — ну, после того, как заканчивал петь?

Иржи резко прервал песню — будто какой-то сидящий в партере зритель выкрикнул в его адрес невыносимое оскорбление.

— Потом… — Он говорил голосом, дрожащим от волнения. — Потом… — Тон его внезапно изменился, будто перестал работать микрофон, и все услышали его естественный грудной голос, который он обычно умышленно очень сильно искажал. — Я — лагерная шлюха. Вы правы. Здесь, в лагере, я отдаюсь всем, кто может дать за это хотя бы миску похлебки. Ты, Моше, умеешь проворачивать различные, выгодные для тебя дела. А я не умею. Руки у меня дырявые, и деньги из них выскальзывают. Посмотрите на меня.

Иржи театральным жестом развел руки в стороны.

— Я — маленький, худенький, мускулатуры у меня нет. Долго ли я, по-вашему, продержался бы здесь, в лагере, прежде чем превратился бы в «мусульманина»? Вы пытаетесь выжить. Я — тоже. Каждый использует для этого те средства, которые у него имеются. Мириам сказала, что ты, Моше, любишь жизнь. Я ее тоже люблю. Люблю очень сильно. Однако я слабый. Я нуждаюсь в чужой помощи. Я всегда в ней нуждался — даже в те времена, когда я еще не попал в лагерь и работал в Kabarett. Я был знаком со многими людьми, в том числе и с офицерами СС. Офицерами в накрахмаленной униформе, с военной выправкой и свойственной им непреклонной суровостью… О, наш славный рейх!.. Блондины с голубыми глазами и мускулистым торсом… Они были очень красивыми. Очень красивыми и очень опасными. Не думайте, что мне приходилось легко. — Его взгляд стал печальным. — Однажды я был с оберштурмфюрером[71]. Мы лежали голые в постели. И ели. Ему принесли туда шампанского — черт его знает, как он умудрился его раздобыть — и pâté de foie[72]. Ах, какое это было чудо! А потом он в один прекрасный момент…

Иржи, не договорив, мелко задрожал. Мириам его обняла, и «розовый треугольник» нашел в себе силы продолжить свой рассказ:

— …в один прекрасный момент он достал из кобуры пистолет, засунул его ствол в паштет — как будто это был не ствол, а хлебная палочка — и энергично покрутил его туда-сюда два или три раза. Я смотрел на него, ничего не понимая. Он улыбался какой-то странной улыбкой. Потом он, тыкая в меня измазанным в паштете стволом, потребовал, чтобы я перевернулся на живот. Я пытался ему возражать, но это было бесполезно. Он как будто бы рехнулся. Он начал орать: «Мерзкий еврей-извращенец! Еврейский педераст!» Тогда я подчинился и лег животом вниз. Он привязал меня к кровати и затем стволом пистолета… — Иржи на пару секунд замолчал, — стал тыкать мне в задний проход. Он засунул ствол мне в задницу, а сам лег на меня сверху. Я не мог перевернуться. Я чувствовал на своей шее его дыхание, чувствовал на себе вес его тела. «Знаешь, еврейская свинья, что я сейчас сделаю?» — злобно прошептал он мне в ухо. Я очень сильно испугался и не осмеливался даже пошевелиться. Я был чуть жив от страха. Мне стало так страшно, что я не выдержал и обделался. Когда он это увидел, он рассвирепел и стал на меня орать. Я плакал, я его умолял, а по комнате тем временем распространялась вонь. Он кричал: «Мерзкая еврейская свинья! Ты должен умереть! Сейчас я тебя пристрелю! Вот прямо сейчас и пристрелю!» Я чувствовал, как ствол пистолета движется внутри меня. Затем он взвел курок. Я услышал, как щелкнул боек, и у меня мелькнула мысль, что все, мне крышка. Однако пистолет не был заряжен. Не знаю, специально ли он заранее разрядил пистолет или же мне просто повезло. И тут вдруг он тоже обделался. Он растянулся затем на кровати животом вверх, ничего больше не говоря. Чувствовалось, что он был очень сильно взволнован. Я на какое-то время впал от психического перенапряжения в полузабытье. Когда пришел в себя, его рядом со мной уже не было. Мне пришлось прождать аж до следующего дня, пока меня не обнаружили привязанным к кровати и лежащим посреди лужи крови и кучи дерьма.

Никто не решился прокомментировать рассказ Иржи. Сцена, которую он только что описал, все еще стояла у всех перед глазами.

— К счастью, такими были не все. — Иржи улыбнулся. — У меня завелось много вроде бы хороших знакомых — побольше, чем у иного генерала! Я думал, что они помогут мне спастись. «Еврея, который вызывает смех, не сочтут опасным», — говорил я себе. «Еврей, с которым ты ложишься в постель, уже больше не еврей, разве не так? Он — любовник, друг, товарищ», — думал я. Какая глупость!..

Моше смущенно опустил глаза. Пауль смотрел на Иржи и ухмылялся.

Тон Иржи неожиданно изменился: он стал агрессивным.

— Я использовал свое тело, это правда. И это не было неприятно — что тоже правда. Однако я, по крайней мере, не использовал в своих целях других людей — я использовал только самого себя… Не все из находящихся здесь поступали таким же образом.

«Розовый треугольник» демонстративно уставился на Берковица.

— Моше проворачивает дела с немцами здесь, в лагере, однако он поступает так, чтобы выжить. Он к тому же помогает нам: благодаря ему нам удается приобретать предметы, которые без него мы достать никогда бы не смогли. А вот ты, Берковиц, не ограничивался торговлей какими-нибудь сигаретами или парой новых рубашек. Ты заключал с нацистами гораздо более крупные сделки. Ты одалживал деньги Круппу, Тиссену, Флику, Шефферу и черт знает кому еще… Ты закрывал глаза и на то, как будут использованы эти деньги, и на идеи Гитлера, и на действия нацистов, и на оружие, которое они создавали, и на евреев, которых они замышляли истребить… Тебя интересовали только деньги. Ты думал, что деньги тебя спасут, потому что они не бывают ни арийскими, ни еврейскими. Ты осознал, кто такие в действительности твои друзья лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Они морочили тебе голову, чтобы заграбастать побольше денег…

Берковиц нервно поиграл желваками. Металлическая оправа его очков блеснула в тусклом свете лампочки. Все его тело напряглось.

— Я был не единственным, кто заключал сделки с нацистами. Вся Европа…

— Да, но ты ведь еврей, Берковиц! — перебил его Иржи. — Не забывай об этом. Ты — еврей. Тебе что, не говорили, что нацисты замышляли с нами сделать?

— Говорилось много чего, однако в чем заключается правда — этого никто не знал. Мое ремесло — заключать сделки. И я в этом не виноват.

— А мне кажется, что ты самый виноватый из всех нас, — сказал Иржи своим непривычным грудным голосом. — Ты предал своих братьев.

— Я…

Берковиц не успел договорить: его перебил Элиас.

— Иржи прав. Ты знал, что происходит во всей Европе, но делал вид, что тебе это неизвестно. Ты продолжал заключать сделки с нацистами даже тогда, когда первые опломбированные вагоны с евреями уже поехали в направлении концлагерей. Ты променял Бога на деньги.

Берковиц задрожал. Вся его самоуверенность влиятельного финансиста мгновенно улетучилась.

— Впрочем, ты был такой не один, — продолжал Элиас. — Говорят, что в Будапеште самые богатые евреи откупаются от нацистов, спасая тем самым свои шкуры и плюя на всех остальных соплеменников. Говорят, что они подготавливают целый поезд с золотом, которое будет перевезено в Швейцарию и станет собственностью нацистских главарей. Бог восхотел подвергнуть нас испытаниям, и достойно выдержат их далеко не все.

Пауль молча стоял в сторонке. Его губы лишь слегка искривились в усмешке. Остальным заключенным, однако, было нетрудно догадаться, что о них сейчас может думать нацист.

— Вы правы, — согласился Берковиц. — Я полагал, что деньги могут спасти меня, моих близких родственников и многих других из нас, евреев… Деньги имеют огромную силу, ими можно купить кого угодно… У меня отняли далеко не все. Мне удалось перевести немало денег в безопасное место, в Швейцарию. В Цюрихе у меня много миллионов золотом. Достаточно выбраться каким-либо образом из этого лагеря живыми — и тогда нам уже не придется ни о чем переживать. Мы могли бы использовать это золото для того, чтобы повлиять на коменданта. По сравнению с этим золотом те драгоценности, которые попадают к нему в руки из «Канады», — всего лишь мелочевка. Мои друзья в Польше уже предпринимают усилия для того, чтобы каким-нибудь способом вытащить меня отсюда. Я могу попросить их попытаться помочь и вам. Нас переведут в другой лагерь, выбраться из которого будет легче. Вот увидите, мы найдем способ, как спастись. Держитесь за меня, и мы выживем вместе…

— Ты пытаешься нас купить, Берковиц? — спросил Моше ледяным тоном.

— Нет, я…

— Ты явно пытаешься нас купить. Мы находимся в этом чертовом бараке — узники нацистов и узники своей собственной совести, — и нам нужно выбрать, кто из нас будет принесен в жертву. И вдруг ты начинаешь морочить нам голову россказнями про свои деньги… Ну что ж, Берковиц, доставай чековую книжку. Сегодня наступает срок платежа.

Моше, Иржи, Элиас и Отто с враждебным видом уставились на финансиста. Пауль все еще стоял в сторонке. Неподалеку от него находился Яцек. Капо, судя по выражению лица, производил в уме какие-то сложные вычисления.

Мириам подошла к Берковицу и положила ладонь на его впалую грудь. Этот ее жест был похож и на проявление доброжелательности, и на намерение пренебрежительно отпихнуть его назад.

— Он в этом не виноват, — сказала она, оборачиваясь ко всем остальным. — В этом виновато то время, в которое мы живем. Все мы, абсолютно все, и даже он, — она показала на Пауля, — все мы придавлены чем-то таким, что намного сильнее нас. Никто в этом не виноват… — Она повернулась к своему мужу. — Не ты ли, Элиас, не раз и не два повторял: «Уж лучше будь тем, кого проклинают, чем тем, кто проклинает»?

На несколько секунд воцарилось молчание.

— Нет, Мириам, — сказал затем Моше. — Виноваты все, но виноваты по-разному. Кто-то пытался оказывать сопротивление, кто-то нет. Кто-то нападал, а кто-то всего лишь защищался…

Все заключенные уже так устали, что, не сговариваясь, решили прилечь отдохнуть. Иржи лег прямо на деревянный пол, а другие, выбрав несколько одеял, расстелили их на полу и улеглись.

— Я думаю, что… — начал было снова говорить Моше, однако закончить фразу он не успел.

Неожиданно взревевшие сирены наполнили все вокруг своими пронзительными звуками, от которых, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.

— Сейчас начнется бомбежка! — воскликнул Моше.

Феликс уснул, положив голову на сплетенные руки. Брайтнер задумчиво смотрел на шахматную доску и одновременно ласково гладил мальчика по светлым волосам.

— Видишь, Феликс, что происходит, когда отсутствует дисциплина, — сказал он, хотя сын его не слышал. — Когда кажется, что противник одерживает верх, начинается паника. Кто-то пытается спасти самого себя и тем самым только помогает противнику выиграть. А следовало бы сопротивляться всем сообща, — Брайтнер показал на белых восемь пешек, — чтобы дать достойный отпор или по крайней мере свести собственные потери к минимуму.

Открылась дверь, и в комнату зашла Фрида. Увидев, что ребенок уже уснул, она улыбнулась.

— Я уложу его в кровать… — тихо сказала она мужу.

— А я тебе помогу, — ответил тот.

В этот момент вдруг взвыли сирены. Комендант прижал к себе сына, инстинктивно пытаясь его защитить. Фрида уставилась на мужа округлившимися от испуга глазами.

— Вряд ли они прилетят именно сюда, — сказал ей Брайтнер. — Так что не переживай.

Вой сирен разбудил Феликса: он раскрыл слипающиеся от сна глаза.

— Папа…

Тут он, видимо, вспомнил о шахматах, а потому взглянул на доску с расставленными на ней фигурами и пробормотал:

— Наша партия…

— Мы доиграем ее завтра, не переживай. А сейчас я уложу тебя в постель.

Завывания сирен становились все более и более пронзительными. Брайтнер зажал ладонями уши сына.

— Не бойся, — прошептал он ему. — Это все ерунда. Скоро закончится. Спи.

Полночь

Барак, в котором томились восемь заключенных, наполнился радостными криками.

— Они прилетели, прилетели! Что, проклятые немцы, теперь и вам тоже страшно, да?

Иржи, снова запев фальцетом «Ich bin die fesche Lola», стал расхаживать, виляя задом, по всему бараку, как будто он находился на огромной театральной сцене. Моше протянул к нему руки, и они начали, кривляясь, танцевать на деревянном полу, скрипевшем при каждом их шаге.

— Давайте! — завопил Отто. — Давайте, разбомбите тут все! Да здравствует товарищ Сталин, да здравствует товарищ Ленин, да здравствует коммунистическая партия!

— Да здравствует товарищ Черчилль! — крикнул в тон «красному треугольнику» Моше.

Элиас наполовину отдернул одеяла, закрывавшие окно, и, осторожно выглянув наружу и посмотрев вверх, попытался разглядеть в темном ночном небе самолеты. Даже Мириам и та поддалась этому странному всплеску радостного возбуждения.

— Сбрасывайте бомбы! Сбрасывайте бомбы, чтобы от крематориев не осталось и следа! — крикнул Моше.

Несколько минут спустя эйфория начала ослабевать. Гул самолетов стал отдаляться, а лагерные сирены завывали уже не так оглушительно.

— Куда же они летят? — громко возмутился Отто, намереваясь высунуться в окно.

— Будь поосторожнее, — предостерег его Моше. — Немцы сейчас, наверное, нервничают, и они могут открыть огонь из-за малейшего пустяка.

— Самолеты улетают… — констатировал Элиас.

— Эй, вы, вернитесь! — крикнул Отто.

— Видать, сегодня они летели не к нам, — сказал Моше, не скрывая разочарования.

— Они полетели бомбить Силезию, — пояснил Пауль, подходя чуть ближе. — К нашему счастью, — добавил он. — Вы и сами не понимаете, что орете. Если бы они стали бомбить крематории, то много бомб упало бы и на остальной лагерь. Вы что, этого не осознаете?

На губах Моше появилась бесшабашная улыбка.

— Ну и что? Главное — это что они разрушили бы крематории. А на все остальное наплевать!

— На все остальное наплевать! — повторил Иржи. — К черту всех немцев и все их железные кресты!

— Как бы там ни было, они уже улетели совсем в другое место, — произнес Пауль. — Уж если кому-то на что-то наплевать, так это им на вас. Я — военнослужащий, и я знаю, как рассуждают военные. Любые военные — и на этой стороне, и на той, и коммунисты, и национал-социалисты, и капиталисты — рассуждают одинаково. Главная задача заключается в том, чтобы разрушить промышленные объекты, на которых изготавливается оружие. Без оружия войну вести невозможно. Без оружия враги тебя не убьют. Чтобы добраться аж сюда, этим бомбардировщикам пришлось пролететь две тысячи миль над вражеской территорией. Вы считаете, что их командование стало бы рисковать своими летчиками ради того, чтобы спасти каких-то там гражданских лиц?

— Десятки тысяч гражданских лиц… — заметил Моше.

— Для военных гражданские это всего лишь одна из помех, мешающих проведению боевых операций. Вот здесь ты, а там — вражеский солдат. Все остальное — Scheiße.

Эти высказывания Пауля возымели свой эффект: эйфория среди заключенных закончилась так же быстро, как и началась.

— Неужели вы не понимаете? — продолжал немец. — Англичане и американцы не очень-то переживают по поводу того, что столько-то евреев будет истреблено. Возможно, их в конечном счете это даже вполне устраивает…

Сирены замолчали.

Стало очень-очень тихо. Снаружи послышалось несколько команд, отдаваемых часовым, и раздался лай встревоженных собак. Затем прекратились и эти звуки.

— Ну все, самолеты не вернутся, — сказал Берковиц. — Они не прилетят сюда ничего бомбить.

— Ну неужели они не знают? — спросил Элиас. — Неужели они не знают о том, что сейчас готовится в Венгрии?

— Немцы мне говорили, что оттуда в течение нескольких месяцев вывезут миллион человек. Их вывезут сюда, в этот концлагерь.

— Значит, здесь опять начнутся селекции…

— И никто не пытается им помешать? — с ужасом спросил Иржи. — Их нужно остановить! Папа Римский…

— Папа Римский молится… — начал говорить Элиас.

— …и молится он, возможно, за то, чтобы нас всех истребили, — перебил его Моше.

Заключенных опять начала одолевать усталость. Моше и Элиас снова завесили одеялами окно, чтобы через его поломанные створки с разбитыми стеклами внутрь барака проникало поменьше холодного воздуха. Затем они уселись на пол рядом друг с другом, прислонившись спиной к стене. Иржи подошел к Мириам, улегшейся на одеяло в дальней части прачечной. Она немного подвинулась, как будто бы высвобождая для него место, и «розовый треугольник» лег на одеяло рядом с ней. Отто и Пауль сели за освещенный лампочкой стол один напротив другого. Берковиц отошел в глубину помещения, его примеру последовал Яцек. Вздохнув, они улеглись оба рядом на одеялах — подальше и от Мириам с Иржи, и от трупа Яна. Все заключенные погрузились в состояние, представляющее собой нечто среднее между сном и явью: уснуть они не решались, а на то, чтобы бодрствовать, у них уже не хватало сил.

Воцарилась гробовая тишина.

Брайтнер уложил в кровать заснувшего Феликса. Комендант с завистью смотрел на то, каким глубоким и по-детски безмятежным сном спит его сын. Ему на мгновение показалось, что он снова находится в конторе в Монако, в которой его очень часто просили помочь передвинуть ящики и столы. Возле цеха механообработки с грузовиков сгружали железные пруты длиною восемнадцать сантиметров, а затем на те же грузовики грузили винты, болты, фигурные ключи, шайбы и гвозди. Иначе говоря, привозился материал, а увозились готовые изделия. В лагере тоже кипела похожая работа, но вот только направление производственного процесса было обратным: сюда привозились люди, а увозился — после сжигания заключенных в крематории — пепел.

Брайтнер вернулся в свой кабинет на мансардном этаже и взглянул в окно на погрузившийся в темноту огромный концлагерь. Здесь уничтожались тысячи людей, которые могли причинить вред рейху. И поступать с ними иначе было нельзя. Однако, прежде чем они уничтожались, их заставляли работать — работать до тех пор, пока они еще могут это делать. Едой их здесь не баловали, но и голодной смертью умирать не заставляли.

И вдруг Брайтнер о чем-то вспомнил. Подняв телефонную трубку, он набрал какой-то номер.

— Это вы, Herr Oberscharführer?

— Jawohl, Herr Kommandant! — Голос подчиненного доносился с каким-то приглушенным металлическим эхом, и это навевало на Брайтнера тоску.

— Что нового у заключенных, которых мы посадили в барак возле блока 11?

— После той попытки бегства — ничего, Herr Kommandant.

— Им приносили похлебку?

С другого конца линии до Брайтнера донеслось дыхание, в котором чувствовалась нерешительность.

— Нет, Herr Kommandant. В ваших приказаниях… — обершарфюрер не договорил.

— Разве я вам приказывал уморить их голодом, Herr Oberscharführer?

— Нет, Herr Kommandant. Но…

— В инструкции указано, что в случае отсутствия особых приказов следует руководствоваться общими правилами. Или вы об этом забыли?

— Я…

— Похлебка должна раздаваться два раза в день всем заключенным — кроме, конечно же, тех, кто уже умер! Вам что, показалось, что те заключенные уже все мертвы, Herr Oberscharführer?

— Никак нет, Herr Kommandant.

— Ну так значит немедленно выполняйте требование инструкции!

Комендант повесил трубку, не дав подчиненному возможности что-либо сказать. Чтобы поднять себе настроение, он сплел пальцы и, выворачивая ладони наружу, вытянул руки вперед. Однако настроение от этого ни капельки не улучшилось, и Брайтнеру осталось лишь гадать, что же его так сильно испортило.

Час ночи

— Вам осталось уже недолго. Война скоро закончится, — сказал Отто Паулю, сидевшему за столом напротив него.

Он говорил тихим голосом. Его одолевала усталость, но он не хотел поддаваться сну: утро приближалось слишком быстро.

— В Берлине сейчас прорабатывают возможность использования новых видов оружия, — возразил ему бывший офицер СС. — Мы будем обстреливать Лондон ракетами «Фау-2». Мы сровняем его с землей. А еще у нас ведутся работы над тяжелой водой. Вам, коммунистам, нас не победить. В следующем году мы начнем контрнаступление на Восточном фронте. К Рождеству мы войдем в Москву.

— Наполеон тоже так говорил.

— У Наполеона не было ракет «Фау-2».

— Да ладно тебе, Пауль, ты и сам прекрасно понимаешь, что русские рано или поздно дойдут до Берлина. Гитлер просчитался.

— Но ведь ты, Отто, немец. Ты такой же немец, как и я. Не могу поверить, что грядущее поражение нашей страны вызывает у тебя радость.

«Красный треугольник» поморщился.

— Не знаю… — сказал он. — Делать выбор всегда трудно. Я люблю Германию, но ненавижу Гитлера. Гитлер — безумец. — Отто посмотрел Хаузеру прямо в глаза. — Я уверен, что ты думаешь то же самое.

— Мы себе вождей не выбираем.

— Тем не менее это правда: он — безумец. Тебе пора перестать в него верить.

— Военный человек должен выполнять приказы.

— Ты один раз уже отказывался выполнить приказ. Потому что даже ты сражаешься во имя идеалов. Ложных идеалов. Абсолютно ложных. Тем не менее ты воюешь не ради самого себя. Ты борешься, потому что, как и я, думаешь, что завтра может быть лучше, хотя твои представления об этом лучшем завтра и не совпадают с моими.

— А что ты скажешь про себя?

— Мои идеалы совсем не такие, как твои. Они — правильные.

— Какие идеалы? Коммунизм? Ты и в самом деле веришь в коммунистические идеи? Наши генералы воруют, и тем же самым занимаются ваши главари. Мне иногда даже кажется, что между нами и вами нет никакой разницы. Сталин такой же безумец, как и Гитлер. Скажи мне, что это не так…

Отто хотел было возразить, но передумал и не стал этого делать.

— Объясни мне, Отто, какая разница между твоим понятием «рабочий класс» и моим понятием «Volk»?[73] Я большой разницы не вижу…

Они оба несколько минут посидели молча, разглядывая друг друга.

— Что ты делал до того, как пошел служить в СС? — вдруг спросил Отто.

Пауль фыркнул.

— Я покинул родительский дом в возрасте восемнадцати лет. Я терпеть не мог своего отца.

— Который у тебя сейчас генерал-майор?

— Он с моего раннего детства вдалбливал мне в голову, что я должен подчиняться дисциплине, исполнять приказы, соблюдать правила. Когда мне исполнилось шесть, он стал заставлять меня вставать в полшестого утра и обливаться ледяной водой. Затем я должен был ходить по лесу в течение двух или трех часов. Однажды я очень сильно простудился и едва не умер от воспаления легких…

— А твоя мать?

— Она была в ужасе. Отец меня то и дело бил. Порол ремнем. А мать… Она никогда не вмешивалась. Она не пыталась его урезонить. Я ее за это ненавидел.

Дерзкие глаза Пауля вдруг стали очень грустными: ему вспомнились давнишние, еще детские, обиды.

— Но почему… почему ты стал военным?

— Скажи мне, Отто, ты что, сам не догадываешься? Мы зачастую с неприязнью относимся к своим родителям, критикуем их и клянемся самим себе, что никогда не будем такими, как они… А затем совершаем точно такие же ошибки, какие совершали они.

— Но почему ты пошел служить именно в СС?

— Мой отец служил в вермахте. Офицеры и солдаты вермахта нас ненавидят. Они считают, что мы недисциплинированные и ненадежные вояки, что у нас нет воинских традиций, что политика, которую мы проводим, — неправильная. По правде говоря, Отто, мне кажется, что я пошел служить в СС только ради того, чтобы тем самым нанести тяжкую обиду своему отцу.

— Тебе, похоже, это не очень удалось, раз он пытается тебя спасти.

— Он желает мне добра — хотя, конечно, по-своему. А может, он хочет спасти меня только ради того, чтобы прочитать мне очередную лекцию. Между ним и мной никогда не было взаимопонимания.

— У тебя, по крайней мере, есть отец…

— Скажи мне, Отто, ты всегда думал только об этой своей партии?

— А ты — только об этом своем фюрере?

— Конечно, нет. У меня есть и другие интересы.

— Женщины?

— Мотоцикл.

Глаза Отто заблестели.

— Мотоцикл? А какой именно мотоцикл?

— «Цюндапп К750». Ты такой знаешь?

— У него четырехтактный двигатель с двумя оппозитными цилиндрами, — бойко ответил Отто. — Степень сжатия — 6,2 к 1, максимальная мощность — двадцать четыре лошадиные силы при шести тысячах оборотов в минуту, верхнеклапанное распределение, карбюратор «Солекс». Бак на двадцать три литра, максимальная скорость — девяносто пять километров в час. Это не мотоцикл, а чудо.

— Ты на нем ездил?

— Один раз. Такой мотоцикл был у одного моего приятеля из моего района. Но «БМВ П75» лучше.

— Ты шутишь! Он не стоит и половины «Цюндаппа».

— У «БМВ П75» карбюратор «Грецин». Это тебе не какой-нибудь там «Солекс»!

— Сразу видно, что у тебя никогда не было мотоцикла с таким карбюратором. А рама? У «БМВ П75» рама всего лишь из прессованной стали. Смотреть не на что!..

— Ты погляди-ка, — тихо сказал Моше, сидя рядом с Элиасом на полу, шершавая поверхность которого была покрыта большими влажными пятнами. Моше показал Элиасу на оживленно беседующих друг с другом Пауля и Отто. — Раньше казалось, что они вот-вот друг с другом подерутся, а теперь…

— Как Моисей и Аарон. Они были очень разными, но при этом умудрялись друг с другом ладить.

— Ох уж мне эти немцы… Впрочем, если начать сравнивать Гитлера и Сталина, то я даже не знаю, кто из них хуже. Русские еще не закончили войну с нацистами, а уже нарываются на конфликт… А как хорошо жилось раньше! Ты помнишь, какой была Варшава до войны? Эх, красавица Варшава… Боюсь, что она очень сильно изменится.

— Будущего боится только тот, у кого совесть нечиста.

— Ты прав, Элиас. Моя совесть нечиста. Да она никогда и не была чистой… Знаешь, а я ведь тебя ненавидел.

Элиас, очень удивившись, уставился на Моше.

— Ты… ненавидел меня?

— Да. За то, как ты поступил с Идой. Я считал, что ты не имел права так поступать. Жертвовать ребенком не имеет права даже его родитель. Не имел такого права и ты.

Элиас ошеломленно смотрел на Моше.

— И Мириам я тоже ненавидел, — продолжал Моше. — Не любовь подтолкнула нас с ней друг к другу, а ненависть. Мы хотели тебя наказать и сделали это самым болезненным способом.

Элиас прилег на пол, положив голову на расстеленное одеяло, и закрыл глаза.

— Мне жаль, что так получилось, — сказал Моше. — Однако тогда, в гетто, я был уверен, что поступаю правильно.

Они оба минуту-другую помолчали.

— А сейчас? — спросил затем Элиас.

— Сейчас я еще больше убежден в том, что никто не имеет права жертвовать жизнью другого человека. Ни при каких обстоятельствах.

Элиас вздохнул.

— Да, жизнью другого человека жертвовать нельзя, — сказал он, не глядя на Моше. — Теперь это понял и я. Поэтому я не собираюсь участвовать в этом абсурдном выборе того, кого отправят на расстрел. Ты согрешил передо мной, и я не могу тебя простить. Но ты открыл мне глаза. Я заслуживал суровой кары. Возможно, Бог выбрал ее для меня именно такой.

— Бог не имеет к этому никакого отношения, Элиас.

— Бог всегда имеет отношение ко всему. Даже сейчас, когда он, казалось бы, совсем о нас забыл. Ты предал друга. А я… — Элиас вздохнул, а затем резко открыл глаза и впился взглядом в Моше. — Я предал дочь. Твоя вина не такая тяжкая, как моя.

Моше задумчиво посмотрел на Элиаса.

— Возможно, у нас не получилось бы устроить ей побег, — сказал он. — А может, Иде все равно удалось спастись…

Элиас отрицательно покачал головой.

— Это не смягчает горечи ни той ошибки, которую совершил я, ни той ошибки, которую совершил ты. Только Бог может быть нам судьей… и, возможно, он нас простит.

Элиас с трудом поднялся с пола, потер себе ладонями ноги и встал на колени. Из-под своей лагерной униформы он достал клочок потертой материи и положил его себе на голову. Затем он наклонился вперед так, чтобы его лоб слегка коснулся пола.

— Отойди-ка в сторону. Мне нужно помолиться.

— Взгляни-ка на них, — сказал Яцек, показывая на Моше и Элиаса Берковицу, лежавшему рядом с ним на одеяле. — Они, похоже, уже не испытывают друг к другу такой неприязни, как раньше.

Берковиц приподнялся на локте, надел очки и бросил взгляд в сторону Моше и Элиаса.

— Да уж, — сказал затем он. — Похоже, что так.

— Когда их привели сюда, в этот барак, они друг друга ненавидели, а теперь…

— Близость смерти может оказывать на человека странное воздействие. Кто-то становится трусом и подлецом, кто-то, наоборот, героем.

— Мне раньше не верилось, что я и в самом деле могу умереть.

— Никому в это не верится. Не верится до тех пор, пока тебя не потащат в газовую камеру.

— Ты тоже думал, что никогда не умрешь.

— Большие деньги порождают такое ощущение.

— А то, что ты говорил раньше, это правда?

— Относительно золота? Мне удалось его много вывезти в Швейцарию, мне помог один мой друг. А еще мне удалось припрятать кое-какие деньги в другом месте, причем очень надежном… Не знаю, смогу ли я их использовать, находясь здесь, в лагере. Это как пистолет, который лежит в запертом ящике, а ключа от ящика у тебя нет.

Яцек, приподнявшись на локте и повернувшись к Берковицу, сказал тихим голосом:

— К деньгам обязательно сумеет добраться тот, кто очень-очень захочет это сделать. Я дружу со многими местными офицерами. Я могу достучаться даже до самого Брайтнера.

— К чему это ты клонишь?

— Скажи мне, где ты спрятал деньги. Комендант — человек алчный. Он присвоил себе имущества, утащенного из «Канады», больше, чем все остальные местные эсэсовцы вместе взятые.

— А стоит ли мне тебе доверять?

— Это наш последний шанс. Мы можем подкупить Брайтнера.

— Он не позволит нам выбраться из этого лагеря.

— Ну конечно, не позволит. Но он может перевести нас в больницу, сделать нас писарями у врача. А еще может перевести нас в регистратуру. Или в любое другое подразделение, где тепло, безопасно и лучше кормят. Там нам останется всего лишь дождаться конца войны.

— Конца войны… Ты и в самом деле веришь, что мы сможем его дождаться? Ты думаешь, что, когда русские будут уже совсем близко, немцы просто возьмут и уйдут, а нас оставят здесь в качестве подарка русским по поводу их благополучного прибытия? Ну и наивный же ты!.. Никто из нас не выйдет отсюда живым, потому что мы знаем, что здесь происходило. Гиммлер истребит нас всех до одного и затем станет заявлять перед всем миром, что мы умерли от сыпного тифа. Эсэсовцы разрушат газовые камеры и крематории и скажут, что здесь ничего ужасного не происходило. Скажут, что здесь был обычный лагерь для военнопленных — не более того. И наверняка найдутся те, кто им поверит. «Миллионы уничтоженных евреев? А какие вы можете предъявить доказательства?»

— Подумай, Берковиц. Даже если нам удастся благополучно пережить эту ночь и выбраться из этого барака, мы не доживем не только до прихода русских, но даже и до следующей зимы. Сюда прибудут целые толпы из Венгрии, опять начнутся селекции… И тогда ты с твоими очками уж точно не сможешь отвертеться.

Берковиц помрачнел.

— Да, не смогу.

— Тогда почему бы не попробовать? По крайней мере твоим деньгам найдется хоть какое-то применение.

Берковиц покачал головой.

— Для меня уже все кончено. Деньги мне отсюда выбраться не помогут. Однако я могу посодействовать тому, чтобы сюда не попали другие.

— Не понимаю…

— Ты слышал, что недавно говорил Элиас? В Венгрии готовятся крупномасштабные депортации — точно такие же, какие были у нас, в Польше.

— Ты не сможешь заплатить за спасение целого миллиона евреев.

— Зато я смогу при помощи денег убедить кое-кого вмешаться.

Яцек фыркнул.

— Не тешь себя иллюзиями, как вот он… — Яцек показал на Отто. — Или как они… — Он показал на Пауля и Элиаса. — Мы с тобой во многом похожи. Среди этих людей только мы с тобой на самих себе испытали, что такое нищета…

— Откуда тебе известно, что я прошел через нищету?

— У человека не может быть такой хватки и такой хитрости, какая есть у тебя или какая есть у меня, если он не прошел через настоящую нищету… Наша сила заключается в том, что мы научились думать лишь о самих себе. Только таким способом можно выжить здесь, в концлагере.

— Я тоже так рассуждал… до этой ночи. А теперь взгляни на меня: как я ни хитрил, а все равно угодил в эту ловушку. Моя жена и моя дочь находятся в безопасности в Лозанне — я, к счастью, все же принял кое-какие меры предосторожности. Сегодня ночью я понял, что если пытаться спасти только одного себя, то пойдешь на дно вместе со всеми остальными.

Яцек вытянулся на одеяле. Он уже так ослабел, что у него даже кружилась голова. Внутреннее пространство барака вокруг него, как ему показалось, начало покачиваться, и он закрыл глаза. Берковиц тоже сомкнул веки, сняв очки и аккуратно положив их рядом с собой на пол.

— Смотри, — сказал Иржи Мириам, лежавшей рядом с ним и обхватившей его рукой за плечи, как будто он был ее ребенком. — Яцек и Берковиц, наверное, что-то замышляют. Эти двое внушают мне страх.

Мириам, даже не открыв глаз, пожала плечами.

— Не переживай, они не могут причинить тебе никакого вреда, — сказала она. — Они еще больше напуганы, чем мы.

Они полежали некоторое время молча, слушая дыхание друг друга.

— Мириам…

— Что?

— А что чувствуешь, когда рожаешь ребенка?

Мириам приоткрыла глаза и посмотрела на Иржи.

— Меня интересует, какие ощущения при этом испытываешь, — продолжал говорить Иржи. — Понимаешь, мне всегда хотелось родить ребенка. Ребенок… Маленький человечек, которого ты произвел на белый свет и которого без тебя никогда бы не существовало… Это почти то же самое, что быть Богом, сотворившим человека, разве не так?

Мириам улыбнулась. Это была ее первая улыбка с того момента, как исчезла Ида.

— Мне такая мысль никогда и в голову не приходила.

— Понимаешь, мне всегда нравились мужчины. Еще с детства. В бане я украдкой разглядывал своих приятелей. Не знаю почему… Мои ближайшие родственники были вполне нормальными. Когда мой отец узнал, что я запираюсь на чердаке с мальчиком, жившим этажом ниже, он меня хорошенько выпорол. Но я на него за это не злился. Я понимал, почему он это сделал: он желал мне добра. Думаю, он подобным способом пытался мне это продемонстрировать.

Мириам обняла Иржи еще крепче.

— Когда рожаешь ребенка, испытываешь… очень странные ощущения, — сказала она. — Когда родилась Ида и я в первый раз взяла ее на руки, это показалось мне каким-то… странным. Мне казалось, что что-то тут не так, что вот это маленькое существо не могло появиться изнутри меня… Я сейчас признаюсь тебе в том, о чем никогда не говорила никому — даже Элиасу. Я приучала себя любить Иду. Есть очень много женщин — а может, также и мужчин, — которые обладают врожденным родительским инстинктом. Вот им кажется вполне естественным то, что рядом с ним кто-то находится и что об этом ком-то им надлежит заботиться… У меня же такого инстинкта не было, и для меня стало большой неожиданностью то, что я вдруг обнаружила, что в мире существует кто-то такой, кто имеет для меня большее значение, чем я сама… Чем я сама, понимаешь? Мир перевернулся вверх дном. Вдруг для меня самым важным из всего, что есть у меня на свете, стала она. Мне приходилось к этому привыкать — привыкать постепенно, мало-помалу. А потом… потом она стала всей моей жизнью. Я приучила себя любить ее, и теперь я даже уже не могу без нее жить.

Мириам закрыла глаза. Ее тело слегка содрогнулось от нахлынувших на нее эмоций.

— Возможно, она еще жива, — сказал Иржи. — Она белокурая, да? Я слышал, что эсэсовцы частенько забирают у евреев детей с арийской внешностью и передают их в немецкие семьи.

Мириам, недоверчиво улыбнувшись, ласково провела ладонью по голове Иржи, по его волосам длиной лишь в пару миллиметров.

— У меня есть среди эсэсовцев кое-какие приятели, — продолжал Иржи, — и это мне сказали именно они. Я уверен, что Ида сейчас живет на какой-нибудь ферме где-нибудь в Баварии. Пожалуй, для нее даже лучше, что так получилось. После войны ты ее разыщешь…

Он не договорил: Мириам положила ладонь ему на губы.

— Не надо, не утруждай себя, — сказала она. — Я знаю, что Иды больше нет. И неважно, кто в этом виноват — я, Элиас или Гитлер… Элиас прав: так захотел Бог, и мы не можем ничего изменить.

— Нет, ты вполне можешь выжить! — воскликнул Иржи. — Когда закончится война…

Мириам его снова перебила:

— Что-что? Ты хочешь сказать, что, когда закончится война, я смогу завести себе другого ребенка, да? Трудно себе даже представить что-то более ужасное. Это все равно что сказать, что Иду можно заменить… Ида была не просто дочерью — она была моей единственной дочерью. Ее невозможно никем заменить. Никем и никогда. Я не хочу иметь других детей. И никогда не захочу.

— А еще у тебя есть Моше…

Мириам улыбнулась.

— Он хороший, — закивала она. — Он меня понял. Он меня утешил. Элиас в то время целыми днями молился и изучал Тору, чтобы найти в ней объяснение тому, что с нами произошло. И хотя он все время повторял, что такова воля Господа, я знаю, что в глубине души он и сам в это не верил. Он не мог простить самого себя за то, что он натворил. А я… я его ненавидела! Мне хотелось его убить! Возможно, я это даже и сделала бы, если бы рядом со мной не оказалось Моше.

— Но ведь ты…

— Я не должна была так поступать, я знаю. Элиас ведь был моим мужем. Но то, что сделал он, было намного хуже любой измены. Я уже больше не чувствовала себя его женой.

Иржи молча положил голову на одеяло, но затем снова ее приподнял:

— Как ты думаешь, я смогу когда-нибудь завести себе ребенка?

— Конечно. Ты должен всего лишь найти себе подходящую женщину.

— Да, но… Мне это позволят?

— Мир уже больше не будет таким, каким мы его знаем. Там, за пределами этого лагеря, происходит очень много событий. Война все кардинально изменит. Мир станет намного лучше, чем он есть сейчас. Больше уже не будет ни черных, ни розовых, ни красных треугольников. Больше уже не будет ни евреев, ни арийцев, ни негров. Мы, люди, смешаемся все в один огромный Вавилон, однако пытаться строить башню аж до неба мы на этот раз не станем. Мы ограничимся тем, что будем жить тихо и спокойно… И я уверена, Иржи, что ты сможешь завести себе ребенка и сможешь его вырастить.

Они нежно обнялись — так, как обнимаются мать и сын.

Затем Иржи начал напевать вполголоса колыбельную, которую помнил еще с детства.

— Z popielnika na Wojtusia iskiereczka mruga…[74]

Он почувствовал, что тело Мириам слегка обмякло.

— Chodź opowiem ci bajeczkę. Bajka będzie długa…[75]

Мышцы женщины потихоньку расслабились. Иржи продолжал напевать — все тише, и тише, и тише. Дыхание Мириам стало ровным: она уснула.

В этот момент дверь барака распахнулась, и в него зашел обершарфюрер.

— Похлебку подано, — объявил он громовым голосом.

2 часа ночи

Брайтнер сидел один в своем кабинете и все никак не мог решиться лечь спать. Ему казалось, что он чего-то не доделал, но он никак не мог понять что.

Его взгляд упал на шахматную доску. Черные фигуры были расставлены даже без намека на какой-либо стратегический замысел. «Из Феликса, наверное, хорошего игрока не получится», — с досадой подумал Брайтнер. Однако затем его страсть к шахматам взяла свое и заставила на время позабыть о сыне. Комендант обошел стол и оценил ситуацию с противоположной стороны. Доска показалась ему схемой поля боя, на котором силы противников глубоко проникли в боевые порядки друг друга, образовав сложное сплетение взаимной защиты фигур, путей отхода и путей наступления.

И вдруг он облегченно вздохнул: его осенило. Он стал проверять свою догадку, чуть наклоняясь то направо, то налево, чтобы можно было получше рассмотреть расстановку фигур. «А почему бы и нет?» — мелькнула у него мысль.

Брайтнер пошел белым конем. Затем он, не раздумывая, сразу же сделал ход черным слоном. Последовало еще несколько ходов… Фигуры изменяли свое взаимное расположение, подчиняясь строгим правилам их перемещения по доске.

Все внимание Брайтнера было теперь сконцентрировано на игре. Пожертвовав пешкой и ладьей, он задумчиво уставился на доску, анализируя, к чему привели сделанные им ходы. Он пытался поддерживать в игре некоторый баланс. Играя с одной стороны, он вырабатывал определенную стратегию, а играя с другой — старался вести себя так, как вел бы себя на его месте любой посредственный игрок. «Да уж, — подумал он, оценивая ситуацию на шахматной доске, — уж слишком большая ставка на везение, но она может привести к успеху». Он аккуратно зажал коня между указательным и средним пальцами и приподнял его… Все, что находилось за окном: концлагерь, караульные вышки, часовые, прожекторы, крематории, газовые камеры — все это куда-то исчезло. Осталась одна лишь эта шахматная партия.

— Проклятие! — пробурчал обершарфюрер, входя в прачечную. — Черт бы его побрал, нашего коменданта! Wassersuppe в такое время суток — это уж слишком, скажу я вам! У нас тут что, пятизвездочный отель?

Он широко распахнул дверь, чтобы в нее могли зайти окоченевшие от холода и с трудом подавляющие зевоту Häftlinge: они занесли подвешенный к палке, которую удерживали на своих плечах, огромный дымящийся столитровый Kübel[76]. В лагере не было котлов меньшего размера.

— Нам пришлось открыть кухню ради наших уважаемых постояльцев… — пробурчал обершарфюрер.

Принесшие котел Häftlinge — их было двое — с шумом поставили свою тяжелую ношу на пол и затем стали лихорадочно тереть ладони об одежду, чтобы хоть немного их согреть.

— Los! — рявкнул обершарфюрер. — Берите свои миски и идите сюда!

Яцек с трудом приподнялся. Упершись ладонями о пол, он недовольно поморщился: у него сильно затекли и руки, и ноги. Он схватил Берковица за плечо и слегка потряс: финансист спал.

— Берковиц… Берковиц, проснись. Принесли похлебку.

Финансист открыл глаза и изумленно осмотрелся по сторонам, не узнавая ничего вокруг. Ему понадобилось несколько секунд для того, чтобы вспомнить, где он сейчас находится. Затем он пошарил руками на полу возле себя, нашел свои очки и надел их.

— Ага… Все, иду.

Иржи разбудил Мириам.

— Мириам… Мириам… Принесли похлебку…

— Я не хочу похлебку, — еле слышно произнесла Мириам, лишь чуть-чуть приоткрыв глаза. — Иди сам.

— Ты должна есть, Мириам. Ты не можешь позволить себе сдаться. Пойдем, я тебе помогу.

Иржи с трудом просунул руки ей под спину, а затем одним резким усилием заставил сесть. Голова Мириам запрокинулась назад.

— Ну давай же, Мириам, поднимайся!

Обершарфюрера тем временем уже начала раздражать медлительность, с которой поднимались с пола Häftlinge.

— Мешки с дерьмом! Los!

Моше, уже сидя на полу, с усилием поднялся на ноги и протянул руку Элиасу. Раввин довольно цепко ухватился за нее, однако встать — даже при помощи Моше — ему не удалось.

— Я не смогу, Моше. Я слишком сильно устал.

— Ты должен подняться, Элиас. Ну же!

Отто и Пауль встали из-за стола.

— Ну что, кто будет первым? — спросил обершарфюрер.

Заключенные покосились друг на друга. Никому из них не хотелось быть первым. Все знали, что в верхней части котла похлебка самая жидкая, тогда как кусочки репы и картошки — если они вообще в похлебке имеются — находятся на самом дне.

— Ладно, первым буду я, — сказал Моше.

Он достал свою миску (такую миску каждый заключенный постоянно носил с собой привязанной к талии — из опасения, что ее могут украсть) и протянул одному из заключенных, которые принесли похлебку. Тот посмотрел на Моше с неприязнью (он, видимо, почему-то решил, что ему приходится бодрствовать и таскать котел с похлебкой именно из-за него, Моше) и, погрузив черпак в дымящуюся жижу, налил в протянутую миску чуть больше полулитра похлебки.

— Следующий!

— Давай, наливай сюда! — Отто протянул свою миску.

Разливальщик небрежно плеснул в нее три раза черпаком, слегка брызнув при этом на одежду Отто.

— Осторожнее! — возмутился «красный треугольник».

— Следующий!

Следующей к котлу подошла Мириам. Заключенного, разливавшего похлебку, смутило присутствие здесь женщины. Он попытался налить ей похлебки немного больше, чем наливают обычно.

— Ты что, Самуил, хочешь понравиться этой мадам? — спросил у него эсэсовец. — Ей вполне хватит и того, что ты уже налил. Давайте поживей! Или вам не хочется спать?

Он жестом приказал Иржи, чтобы тот подходил к котлу, и Иржи в ответ сделал театральный поклон. «Розовый треугольник», видимо, решил, что в течение этой ночи их вряд ли кто тронет и что он может позволить себе немножко подурачиться.

Затем к котлу подошли один за другим Пауль, Берковиц и Яцек. В миску старосты блока вместе с похлебкой плюхнулся кусочек картошки.

— Что, повезло поймать рыбку, да, Яцек?

Оставался только Элиас. Он все еще сидел на полу.

Моше поставил свою миску на стол и попытался поднять Элиаса. Однако и он, Моше, уже сильно ослабел. На помощь пришел Пауль: немцу не составило большого труда поднять с пола и поставить на ноги исхудавшего раввина.

— Пошевеливайся, чертов еврей! — заорал обершарфюрер, у которого к тому моменту уже иссякло терпение. — Комендант приказал мне дать вам возможность поесть, и мне приходится ему подчиняться! Но если ты будешь еле-еле шевелиться…

Элиас, уже стоя на ногах, пошатывался от слабости. Моше сунул ему в руку миску и почти силой заставил доплестись до котла. Разливавший похлебку уже набрал полный черпак, горя желанием побыстрее закончить ночную работу и вернуться в свой барак.

— Schnell! — рявкнул эсэсовец.

Заключенный поспешно плеснул три раза черпаком в миску Элиаса. Он знал, что если обершарфюрер разгневается, то от него можно ожидать чего угодно, и боялся рассердить эсэсовца.

Элиас с наполненной похлебкой миской начал пятиться назад.

— Подожди, — вдруг сказал ему обершарфюрер. — Это еще не все.

Он схватил черпак, погрузил его в котел, вынул и, убедившись, что черпак до краев наполнен похлебкой, потянулся им к Элиасу. Его губы скривились в злорадной улыбке:

— Вот тебе еще, еврей.

Он вытянул руку и вылил из черпака горячую похлебку прямо на Элиаса.

Раввин, взвыв от боли, инстинктивно отпрянул.

— Ой, как неловко получилось, — запричитал обершарфюрер фальшивым жалобным голосом. — Не умею я, видать, пользоваться черпаком.

Элиас, рухнув на пол, стал корчиться от боли. Его униформа была залита похлебкой от груди и до самых колен. Миска, которую он только что держал в руках, шлепнулась на пол, и суп, еще сильнее забрызгав одежду раввина, растекся большой лужей по полу. Моше попытался помочь Элиасу.

— Эй, ты, назад! — тут же крикнул ему обершарфюрер. — Стой на месте!

Эсэсовец подошел к корчащемуся на полу заключенному и посмотрел на него сверху вниз.

— Раввин! Твоя одежда не соответствует предписаниям. Тебе не стыдно? Смотри, какая она грязная!

Элиас испуганно хлопал ресницами, не понимая, к чему клонит эсэсовец.

— Ты должен переодеться! Немедленно!

Элиас поднял взгляд на обершарфюрера. На его лице появилось выражение отчаяния, но эсэсовец его проигнорировал.

— Поднимайся, еврейская свинья. Вставай!

Сделав над собой неимоверное усилие, Элиас сумел приподняться и встать на четвереньки. Чуть-чуть передохнув, он подпер себе поясницу ладонью и — тратя уже последние силы — выпрямился. Его влажная одежда прилипала к телу. От нее исходил запах горячей похлебки.

Его глаза сейчас находились прямо напротив глаз обершарфюрера — всего лишь в паре десятков сантиметров.

— Ты что, не слышал? Я сказал тебе снять с себя одежду! Ты не можешь ходить в таком виде!

Элиас отупело пялился на эсэсовца.

— Тебе что, уши залило похлебкой? А ну, немедленно раздевайся!

Обершарфюрер схватил палку и с угрожающим видом занес ее над головой Элиаса.

Раввин вздрогнул и начал расстегивать первую пуговицу куртки.

— Schnell! — заорал эсэсовец ему прямо в лицо.

Куртка прилипала к тощему торсу Элиаса. С трудом стащив ее, он кинул ее на пол. Майка тоже была мокрой.

— Теперь штаны! Schnell! — потребовал обершарфюрер.

Элиас приспустил штаны. Под ними находилась повязка, обернутая вокруг его впалого живота и худющих бедер.

— Раздевайся! — рявкнул эсэсовец.

Элиас бросил штаны на лежащую на полу куртку. Обершарфюрер, удовлетворенно хмыкнув, стал легонько ударять по ладони своей руки палкой, которую он держал в другой руке.

— Прекрасно! А теперь иди и найди себе чистую одежду. Здесь, в прачечной, это будет нетру…

Эсэсовец запнулся: что-то привлекло его внимание. Он протянул руку к Элиасу. Раввин испуганно замер.

— А это еще что такое?

Эсэсовец показал рукой на краешек чего-то бумажного, торчащий из-за грязной повязки в районе живота. Элиас опустил глаза. Его лицо как будто окаменело.

Обершарфюрер ухватился пальцами за краешек и, вытащив небольшой прямоугольник из плотной бумаги, с торжествующим видом поднял его над головой.

— Фотография! — воскликнул он.

Элиас ошеломленно смотрел на самое дорогое из всего, что у него еще оставалось — реликвию, которая вплоть до сего момента давала ему силы бороться за жизнь.

— И кто это такая? — спросил эсэсовец. — Твоя маленькая потаскушка?

Элиаса охватила дрожь. Он сжал кулаки. Моше уставился на раввина, пытаясь перехватить его взгляд и мимикой заставить его сдержаться, однако в этом не было необходимости. Раввин не издал даже звука. Лишь его глаза сверкали негодованием.

— Ты разве не знаешь, что существующими правилами категорически запрещено иметь при себе какие-либо личные вещи? Мне придется тебя наказать.

Эсэсовец радостно улыбнулся: у него появился повод отыграться на заключенных за необычное ночное дежурство, которое ему приходится из-за них нести. Сжимая в одной руке фотографию — на таком расстоянии от Элиаса, чтобы тот не мог до нее дотянуться, — он второй рукой начал ритмично бить раввина палкой по бедру.

— Фотография конфискована, — объявил он, размахивая снимком все ближе и ближе к лицу Элиаса.

— Умоляю вас, Herr Oberscharführer, отдайте мне фотографию… — промямлил Элиас.

— Что-что? Ты осмелился первым заговорить с обершарфюрером?

— Herr Oberscharführer, умоляю вас… Это единственная фотография моей дочери… Больше у меня от нее ничего не осталось…

Эсэсовец слушал Элиаса, надменно ухмыляясь. Его палка поднималась и опускалась, поднималась и опускалась… Каждый раз, когда она ударяла по бедру раввина, в бараке раздавался тихий, но угрожающий гул: заключенные, похоже, были на грани того, чтобы взбунтоваться.

— Умоляю вас, отдайте фотографию…

По ввалившейся щеке раввина потекла слеза.

— Умоляю вас, отдайте фотографию…

— Herr Oberscharführer, — неожиданно раздавшийся голос Берковица заставил эсэсовца вздрогнуть и с удивленным видом обернуться.

— Herr Oberscharführer, — сказал Берковиц, делая шаг вперед, — Элиас себя очень плохо чувствует, он ничего не ел с самого утра и очень сильно ослабел. Сжальтесь над ним, он…

— Да вы тут все вообще обнаглели! — Злорадная ухмылка на лице сменилась гримасой ярости. — То, что комендант вас сейчас опекает, еще не дает вам права заговаривать со мной первыми! Понятно?

Берковиц, несколько секунд поколебавшись, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но затем передумал и отступил на шаг.

— Послушай, Иоганн, — попытался урезонить обершарфюрера своим обычным непринужденным тоном Моше, — нет никакой необходимости в том, чтобы строить из себя буку… Ты ведь прекрасно знаешь, почему мы находимся здесь.

Эсэсовец повернул голову к Моше.

— Ничего я не знаю. Я всего лишь выполняю приказ.

— Да ладно тебе… Для одного из нас это будет последняя в его жизни ночь. Не будь сейчас уж слишком бдительным… — Моше ловким движением, словно фокусник, вытащил из-под своей куртки две сигареты и протянул их обершарфюреру. Тот засунул палку, которую держал в руке, себе под мышку и, взяв сигареты, стал их с восторженным видом разглядывать.

— «Ибар»… замечательные сигареты. Как ты умудрился их раздобыть?

— Мне принесли их по моему заказу из магазина на углу, он открыт всю ночь, — ответил, засмеявшись, Моше.

Из того же тайника под своей курткой он достал металлическую зажигалку, нижняя половина которой была покрыта шагреневой кожей.

— Прошу!..

Эсэсовец, запихнув свою палку обратно за поясной ремень, положил одну сигарету в карман, а кончик второй засунул в рот. Взяв зажигалку, он щелкнул ее механизмом.

— Красивая… — восхищенно сказал он. — И функционирует хорошо. Черт тебя побери, Моше… А ты умеешь устраиваться в жизни, да?

Обершарфюрер задумчиво посмотрел на огонек зажигалки, а затем поднес его к кончику торчавшей изо рта сигареты. В другой руке он продолжал держать фотографию. Элиас все никак не мог оторвать взгляд от своей реликвии. Эсэсовец с наслаждением несколько раз затянулся сигаретой. Обершарфюрер, похоже, не собирался возвращать зажигалку: он держал ее на ладони и внимательно разглядывал.

— Великолепная… — вздохнул он. Затем сделал по-военному строгое лицо и сказал: — А теперь можете возобновить ваши обсуждения. Когда примете решение, позовите меня. Но не позднее шести утра.

Он повернулся, собираясь уйти.

— Иоганн… — позвал его Моше.

Эсэсовец неохотно оглянулся:

— Чего тебе, Моше? Ты хотел мне что-то сказать?

— Фотография… — Моше взглядом показал на фотографию.

— Комендант приказал мне докладывать ему обо всем, что происходит в этом бараке. Фотография конфискована.

При этих его словах лицо Элиаса перекосилось от отчаяния.

— Ида! — С этим криком раввин бросился к уже повернувшемуся к нему спиной эсэсовцу, намереваясь выхватить у него из руки снимок. Однако обершарфюрер, даже находясь к Элиасу спиной, догадался — а может, он это предвидел — и резко отскочил в сторону. Протянутая рука Элиаса поймала лишь воздух. Обершарфюрер, бросив зажигалку на пол и схватив палку, замахнулся и ударил ею по плечу раввина, не успевшего ни отпрянуть, ни хотя бы защититься рукой.

Элиас, вскрикнув от боли, повалился на пол. Обершарфюрер, подскочив к нему поближе, начал яростно бить его ногами сначала по спине, а затем в бок. Жуткие стоны, которые издавал Элиас, еще больше разозлили эсэсовца, и он начал бить раввина и по голове.

— Arschloch![77] Как ты смеешь… нападать на немца? Я тебя сейчас хорошенько проучу…

Превращенная от ударов в кровавое месиво плоть издавала еле слышные хлюпающие звуки. Из уха Элиаса, расползаясь лужицей по полу, потекла струйка крови. Раввин уже больше не двигался. Его тело превратилось в бесформенную массу. Ни у кого из семи других заключенных не хватило мужества вмешаться. Они лишь молча наблюдали за зверским избиением, происходившим прямо у них на глазах.

— Хватит, Иоганн, хватит… — наконец сказал тихим голосом, набравшись храбрости, Моше.

Häftlinge, притащившие сюда, в этот барак, котел с похлебкой, стояли, едва не окаменев от ужаса.

Гнев обершарфюрера потух так же внезапно, как и вспыхнул. Эсэсовец перестал бить раввина. Он от напряжения вспотел и дышал очень тяжело. Поправив свое обмундирование, он направился было к выходу, но, заметив, что его палка забрызгана кровью, наклонился и вытер ее краем валяющейся на полу одежды Элиаса.

Затем он посмотрел на неподвижное тело раввина.

— Мне придется доложить обо всем коменданту, — сказал он не столько находившимся в бараке заключенным, сколько самому себе. — Он будет недоволен.

Обершарфюрер вышел из барака, а вслед на ним, подняв подвешенный на палке котел, засеменили и двое приносивших похлебку заключенных. Дверь барака захлопнулась.

— Пойдемте, поможете мне, — сказал Моше. — Давайте положим его на одеяло.

С всевозможными предосторожностями Моше, Берковиц, Иржи и Пауль подняли Элиаса с пола. Голова раввина была залита кровью, его лицо опухло, он уже еле дышал.

— Осторожно! — сказал Моше, когда они вчетвером стали укладывать Элиаса на кипу одеял в самой темной части прачечной.

Мириам наклонилась над своим мужем и ласково погладила его по груди. Потом она посмотрела на стоявших рядом мужчин угрюмым взглядом.

— Уйдите! — потребовала она.

— Мириам… — начал было возражать Моше.

— Уйдите! — крикнула Мириам.

Склонившись затем над мужем, она обняла его, невольно вымазывая свою одежду в его крови.

— Элиас… — прошептала она.

Раввин ничего не ответил.

Комендант, сидя в своем кабинете на мансардном этаже, полностью погрузился в атмосферу шахматной партии. Вдруг послышался стук в дверь. Брайтнер поднял глаза и посмотрел на часы с маятником и с золотой отделкой, принесенные сюда, как и остальные предметы обстановки комнаты, из «Канады». Какой-то еврей был настолько глуп, что прихватил их с собой, когда его повезли на поезде сюда, в Аушвиц… В дверь снова постучали, и Брайтнер недовольно поморщился. «Какого черта?..» — мысленно возмутился он. Его внезапно охватила сильная тревога — как будто от результата этой шахматной партии зависело что-то очень-очень важное.

Он сердито встал из-за стола и, открыв дверь, увидел, что за ней стоит обершарфюрер.

— Herr Шмидт! Хм, вы явились прямо ко мне в кабинет… Они, видимо, наконец-то приняли решение.

— Никак нет, Herr Kommandant!

— Что же тогда произошло?

— Один из заключенных попытался на меня напасть. Мне пришлось обороняться.

— И он, наверное, уже мертв, да?

— Нет, жив. Думаю, что жив. Но он сильно изранен. Мне распорядиться, чтобы его отнесли в больницу?

— Не надо. Пусть остается там, в бараке. О нем позаботятся его товарищи. А о ком вообще идет речь? Случайно, не о раввине ли?

Обершарфюрер, не сумев скрыть своего изумления, удивленно поднял брови.

— Совершенно верно, Herr Kommandant. Именно о нем.

— Еще одна пешка… — пренебрежительно фыркнул Брайтнер.

— Что вы говорите, Herr Kommandant?

— Ничего… А что конкретно произошло?

— Данный заключенный прятал у себя под одеждой фотографию.

В глазах коменданта неожиданно вспыхнули огоньки любопытства.

— Фотографию? И что это за фотография?

— Фотография девочки. Вот она.

Обершарфюрер достал из кармана фотоснимок и протянул коменданту. Брайтнер взял его небрежным жестом, однако едва он на него взглянул, как вдруг побледнел.

— Это и есть та фотография? Вы уверены?

— Он прятал ее у себя под одеждой, — повторил обершарфюрер.

Он даже не заметил, что его начальника охватило волнение.

Брайтнер, не отрываясь, продолжал смотреть на фотографию с таким видом, как будто все то, что его сейчас окружало, вдруг перестало существовать. Обершарфюрер в течение более чем минуты стоял неподвижно, а затем стал покашливать, чтобы привлечь к себе внимание коменданта.

— А?.. — Брайтнер неохотно отвел взгляд от фотографии.

— Herr Kommandant, у вас будут для меня какие-нибудь распоряжения?

— Нет, Herr Oberscharführer. Можете идти. Если произойдет что-нибудь еще, немедленно поставьте меня в известность.

Обершарфюрер, браво щелкнув каблуками, вышел. Брайтнер подошел к письменному столу. Усевшись за этот стол, он выдвинул один из ящиков и вытащил из стопки лежавших в нем папок и отдельных бумаг папку коричневого цвета.

Он стал перебирать хранящиеся в ней отчеты, напечатанные на машинке под копирку в двух экземплярах. Везде, где должна была быть буква «о», плохо настроенный механизм машинки пробил бумагу насквозь. Брайтнер медленно перелистывал страницы, пока не нашел то, что искал.

Фотографию.

Фотографию девочки.

Брайтнер взял фотографию, которую ему дал обершарфюрер, и положил ее рядом с фотографией, которую он только что отыскал. Он долго и скрупулезно рассматривал их обе, сравнивая одну с другой.

Белокурые волосы, заплетенные в косы, голубые глаза, улыбка.

Тут не могло быть никаких сомнений: на обеих фотографиях одна и та же девочка.

Комендант удивленно хмыкнул.

Затем он положил в папку рядом с лежащей там фотографией и ту фотографию, которую ему дал обершарфюрер, и запихнул папку обратно в ящик. Его позабавило данное совпадение: судьба неизменно время от времени подбрасывала ему сюрпризы.

Размышляя об этом — весьма необычном — стечении обстоятельств, он повернулся к шахматной доске.

3 часа ночи

— Ну и что мы теперь будем делать? — Яцек, подкрепившись горячей похлебкой, стал нервно бродить взад-вперед по освещенной части барака. — У нас остается не так уж много времени. Нам нужно принять решение.

Остальные заключенные — Иржи, Моше, Берковиц, Пауль, Отто — старались не встречаться с Яцеком взглядом. Мириам, находясь по другую сторону развешенной на веревках одежды, ухаживала за умирающим мужем.

— Ну, что скажете? Ты, Отто?

«Красный треугольник» отвернулся. Яцек решительно подошел к нему.

— Отто! — Капо схватил «красного треугольника» за руку и заставил повернуться к себе. — Не ты ли несколько часов назад хотел закончить все это как можно быстрее? Не ты ли торопился осуществить свой план побега?

Отто покачал головой:

— Оставь меня в покое.

Он резко дернул рукой, пытаясь ее высвободить, но Яцек не выпустил.

— Ты что, не понимаешь? Если мы не примем никакого решения, комендант прикажет убить нас всех. Твой побег станет невозможным, а побег твоих товарищей — бесполезным…

— Оставь меня в покое, я тебе сказал!

Яцек начал очень сильно нервничать.

— У нас теперь появилась возможность кого-то выбрать. Элиас лежит вон там, он уже почти мертв. Ему уже точно не выжить. Нам нужно торопиться, пока он не…

Он не успел договорить: Отто вдруг с размаху дал ему такую сильную пощечину, что он повалился наземь.

— Заткнись! — рявкнул «красный треугольник».

Яцек, лежа на полу на спине, отполз немного назад и затем потер ладонью щеку, по которой его ударил Отто.

— Вы идиоты! — проворчал он, поднимаясь на ноги и отходя в сторону. — Нас ведь могут убить всех…

Мириам ухаживала за своим агонизирующим мужем как могла. Элиас лежал на одеялах, уже успевших пропитаться его кровью. Его лицо было несимметричным: от полученных ударов правая часть превратилась в бесформенную кровавую массу. Глаз вывалился из орбиты и удерживался теперь только глазным нервом. Раввин издавал жуткие хриплые звуки. Его легкие не хотели останавливать свою работу и продолжали всасывать кислород и гнать его в уже умирающее тело. Мириам время от времени проводила по лбу Элиаса куском материи, смоченным каплями воды, еще остававшимися в одном из кранов, которыми была оборудована Wäscherei[78].

Отто прошмыгнул между развешанной на веревках одеждой и подошел к Элиасу и Мириам.

— Что тебе нужно? — спросила у него Мириам, не поднимая на него взгляда.

— Я изучал медицину, — сказал Отто. — Я могу оказать ему помощь.

Он сел рядом с Мириам и пощупал шею Элиаса.

— Пульс у него слабый.

Глаза раввина были потускневшими. Периодически все его тело охватывала дрожь, и тогда он издавал слабый стон.

— Он мучается… — с горечью прошептала Мириам.

— Подожди-ка. У меня кое-что есть.

Из какого-то тайничка под своей одеждой Отто достал простенький тряпичный мешочек и затем вытащил из него шприц с маленькой иглой для подкожных вливаний. Пока он это делал, из-за висевшей на веревках одежды появились Яцек и Моше. Они подошли поближе.

— Что это? — спросила Мириам.

— Морфий. Нам удалось раздобыть его в санитарной части, когда мы готовились к побегу. Мы взяли его на всякий случай — если дело вдруг примет плохой оборот.

— А как тебе удалось это достать? — глаза Яцека вспыхнули. — Такого нет даже у солдат на фронте!

— Мы взяли это в санчасти, я же уже сказал.

— Смотрите! — заорал Яцек, обращаясь к остальным заключенным. — У него есть морфий! Значит, он не кто иной, как доносчик! И вот тому доказательство! Эсэсовцы дали ему морфий на тот случай, если с ним здесь, в бараке, что-то случится!

— Угомонись, Яцек! — сказал Моше.

Капо замолчал. На его лице читались одновременно и гнев, и страх.

Заключенные, еще остававшиеся по другую сторону развешенной на веревках одежды, тоже подошли к тому месту, где лежал Элиас.

Отто взял шприц поудобнее и воткнул кончик иглы в руку раввина. Через несколько минут тот перестал дрожать, дыхание выровнялось.

«Красный треугольник» снова пощупал пульс Элиаса.

— Больше он уже не испытывает мучений. Во всяком случае, мне кажется, что не испытывает.

— А как же теперь ты?.. Твой побег…

Мириам, не договорив, с благодарностью посмотрела на Отто. Тот пожал плечами.

— Можно как-нибудь обойтись и без морфия. Я не смог помочь своему отцу и своему брату, но зато мне, по крайней мере, удалось что-то сделать для Элиаса. А что касается побега… Он, пожалуй, уже не состоится.

— Как сказать, — вмешался Моше. — У нас еще есть время.

Отто фыркнул.

— Ну и что? — сердито сказал он. — Мы сидим здесь, в этом бараке, со вчерашнего вечера. Через три часа, когда Arbeitskommandos отправятся на работу, мои товарищи дадут деру — со мной или без меня. Скоро уже рассветет, а я все еще сижу в этом бараке. Так что ничего у меня не получится.

Яцек, повернувшись к остальным, тут же затараторил:

— Вы слышали? Он — доносчик! И теперь этому есть подтверждения. Сначала он рассказывает нам о плане побега, а затем говорит, что убежать у него уже не получится! Он пытается водить нас за нос!

— Хватит, Яцек! — сказал Иржи. — Эту реплику ты уже произносил. Какие у тебя следующие слова в тексте нашей пьесы?

— Мой побег не был никаким вымыслом, — сказал Отто суровым тоном. — И я вам сейчас это докажу. — Отто повернулся к Яцеку. — Ты потом будешь держать язык за зубами, да? В противном случае мои товарищи вспорют тебе живот и подвесят за кишки. А вот Пауль…

Немец иронически улыбнулся:

— Вы мне не доверяете? Мне что, отойти в сторону и не подслушивать?

— Считай, что у нас тут внутрисемейное собрание, — сказал Моше. — Я уверен, что, когда ты был маленьким и жил в родительском особнячке где-нибудь в Баварии, тебя укладывали в кроватку, если взрослым было нужно о чем-то между собой поговорить.

— Ну хорошо, как хотите. Я отойду в сторонку, вон туда. Позовите, когда закончите секретничать.

Он бросил взгляд на Мириам и все еще не пришедшего в сознание Элиаса и затем удалился в глубину темной части барака.

Отто молча подождал, когда Пауль отойдет подальше. Затем все заключенные — кроме Пауля, Мириам и Элиаса — собрались вокруг стола. На них сверху тускло светила лампочка, отчего на их лицах легли тени.

— Вы знаете, что пару недель назад немцы начали строительство нового участка — за пределами нынешнего внешнего ограждения, — очень тихим голосом начал говорить Отто. — Они называют его «Мексика». Arbeitskommandos разгрузили уже очень много лесоматериалов, привезенных на поездах.

— Да, это верно, — кивнул Иржи, — лесоматериалов там уже огромные штабеля.

— Именно в них мы и собирались спрятаться.

— В штабелях лесоматериалов?

— Нам удалось внедриться в те Arbeitskommandos, которые там работают. Днем нетрудно затеряться среди нескольких сотен заключенных, занятых на строительных работах. Например, когда они находятся в умывальной комнате или стоят в очереди за похлебкой. Я и еще двое человек должны были затем спрятаться в штабелях лесоматериалов.

— Вас искали бы целых три дня, ты об этом знаешь.

— Вот мы и сидели бы там три дня.

— Вас бы нашли. У них есть собаки.

— Мы учли и это. Табак и керосин — вот наше магическое средство. Даже самая хорошая ищейка не сможет взять след, если пропитать одежду табаком и керосином.

— Ну, а что после того, как пройдут эти три дня?

— Это вы знаете и сами. Караульные посты за внешним ограждением будут сняты, и жизнь в лагере вернется к обычному ритму. Поиски нас — очередных беглецов — выйдут из компетенции администрации лагеря. Мы же будем находиться уже снаружи и сможем связаться с нашими товарищами-поляками из Армии крайовой.

В бараке воцарилась тишина. Все заключенные — кроме Мириам с Элиасом и Пауля, находившихся вдалеке от стола — размышляли над словами Отто.

— Неужели вы не понимаете, что это ловушка? — спросил Яцек. — Он хочет заставить вас…

— Хватит! — перебил его Моше. Затем он посмотрел поочередно в лицо каждому из собравшихся вокруг стола заключенных. Хотя он был всего лишь среднего роста, сейчас почему-то казалось, что он смотрит на них сверху вниз. — Я ему верю.

— И это говоришь ты, Моше! — усмехнулся Берковиц. — Ты, который сомневался в нем больше всех нас! Ты ведь еще совсем недавно был убежден, что Отто — предатель, что он — доносчик.

Моше кивнул.

— Да, ты прав, — сказал он. — Еще совсем недавно я и в самом деле думал, что Отто доносчик, находящийся здесь по заданию коменданта. Но теперь я изменил свое мнение. Я не знаю почему. Может, из-за его рассказа, а может, из-за того, что он пожертвовал имевшимся у него морфием… Как бы там ни было, я считаю, что то, что он говорит, — правда.

— Ну и что, даже если это правда? — покачал головой Берковиц. — Какое тебе дело до его партии? Уж к чему-чему, а к ней ты не имеешь вообще никакого отношения.

— На его партию мне наплевать. Однако нам представляется возможность показать немцам, что мы в состоянии обвести их вокруг пальца при всей их идеальной организации. Если это нам удастся, я смогу умереть спокойно. Мы должны помочь Отто.

— Помочь ему! — воскликнул Иржи. — Каким же это, черт возьми, образом мы можем ему помочь?

— Я и сам не знаю. Но мы должны, по крайней мере, попробовать. Комендант…

— …комендант убьет нас всех, если мы к шести утра не назовем ему имя, — перебил Моше Яцек.

— …комендант в любом случае убьет нас всех, — договорил Моше начатую им фразу, игнорируя слова Яцека. — Вы разве не помните, что говорят тому, кто попадает сюда? «Сначала вы примите дезинфекционный душ, а затем вам дадут молоко, сливочное масло, хлеб…» Душ… Эсэсовцы всегда врут. Брайтнер попросту забавляется с нами, как с игрушками, а когда ему это надоест, он отправит нас всех в Krematorium[79] — в этом можете быть уверены. Поэтому мы должны помочь Отто сбежать.

— Да, но если… — начал было возражать Яцек.

— «Люди, избегая смерти, устремляются к ней», — процитировал Иржи высказывание Демокрита. — Самое прекрасное — это то, что мы уже мертвы.

— Это верно, — неожиданно поддакнул Берковиц. — Иржи прав. Мы уже мертвы. Убьют ли нас сегодня утром или завтра или через месяц — нам все равно не избежать своей судьбы. И это делает нас сильными. Нам уже ничего не страшно.

— Послушайте, — сказал Моше, — я сейчас понял, почему комендант решил загнать нас в этот барак.

— Для того, чтобы нас убить, разве не так? — спросил Яцек.

— И для этого тоже, но не только для этого. Мы — цветные стекляшки в мозаике. Каждый из нас — маленькое и мало что значащее стеклышко, входящее в состав мозаичного рисунка, который намного больше нас по размерам. Поэтому я в самом начале считал, что мы не сможем ничего сделать. А затем… — Выражение лица Моше стало очень серьезным. — Затем, когда обершарфюрер стал бить Элиаса, меня осенило. Мы все — мало что значащие фрагменты мозаичного рисунка, который намного больше нас по размерам, однако если мы соберемся вместе, если мы гармонично соединимся друг с другом и образуем единое целое, то каждая из частичек этого целого приобретет смысл. В отдельности же каждый из нас не значит ничего. Знаете, почему мы оказались здесь, в лагере? Потому что каждый из нас всегда думал только о себе самом и о том, что волновало лишь его самого. Ты, Берковиц, думал о деньгах. Бедняга Элиас думал о религии. Иржи — о театре… ну, и о мужчинах. Я думал только лишь о своих сделках. Даже Мириам, хотя она и лучше всех нас остальных, думала только о своей семье. Мы оказались неспособными увидеть то, что происходит вокруг нас. Мы полагали, что политика — дело грязное и что нам не следует в нее вляпываться. Однако наступает момент, когда это приходится делать.

Берковиц собрал в ладонь клочки бумаги, которые он и другие заключенные использовали для голосования, поднял руку до уровня лица и затем стряхнул эти клочки с руки. Они, слегка порхая, упали на пол. Глаза Берковица за поцарапанными стеклами очков сверкнули.

— Стекляшки в мозаике… — задумчиво сказал он.

— Если мы объединим свои усилия, — продолжал Моше, — результат будет больше, чем простая их сумма, и мы сможем что-то сделать. Возможно, это «что-то» будет незначительным. А может, нам удастся сделать нечто весьма существенное.

Wäscherei погрузилась в напряженную тишину. Даже Мириам после этих слов Моше замерла и стала внимательно прислушиваться к разговору.

— Он прав, — после долгой паузы сказал Берковиц. — Моше прав.

— И это говоришь ты, Берковиц! — воскликнул, почти закричал Яцек. — Ты, который всегда думал только о своих деньгах!

— Я был приучен принимать окружающую действительность такой, какая она есть, даже если она и гнусная. Я способен почувствовать, что та или иная компания катится к банкротству и что спасти ее уже нельзя. Так вот, я сейчас чувствую, что я слишком стар для того, чтобы выжить в концлагере. Но, прежде чем меня не станет, я могу еще что-то сделать. Я тебя поддерживаю, Моше. Я сделаю все, что смогу, чтобы тебе помочь.

Финансист широко открыл рот и засунул в него указательный палец.

— Вот здесь, внутри коренного зуба, я спрятал бриллиант. Эсэсовцы и лагерный врач об этом даже и не догадываются, потому что он замаскирован под идеально похожей на поверхность зуба фарфоровой оболочкой. Ее изготовил лучший стоматолог Лондона. Я ведь, в общем-то, не испытывал большого доверия к Гитлеру… Здесь, в лагере, мне от этого бриллианта все равно не может быть никакого толку. Если бы о нем кто-то узнал, меня убили бы, чтобы его забрать. А вот за пределами лагеря этот бриллиант можно продать. Тебе, Отто, после побега понадобятся деньги. Так что будет разумно, если я отдам его тебе.

«Красный треугольник» с сомневающимся видом покачал головой.

— Я…

— Возьми его. Он, по крайней мере, принесет какую-то пользу. Вместо того чтобы оказаться на каком-нибудь кольце, которое купит какая-нибудь дама и которым она будет хвастать, когда будет проводиться какая-нибудь soirée[80], он лучше спасет кому-то жизнь. Сейчас нужно просто вытащить его наружу.

— А как это сделать? Что тебе сказал по этому поводу стоматолог?

— Вытащить его будет нетрудно. Нужно подцепить его чем-то вроде рычажка и сильно надавить.

— Тебе будет больно.

— Не очень. По крайней мере мне так говорил стоматолог. Кроме того, это не так уж и важно. Давайте сделаем это побыстрее.

Отто огляделся по сторонам, подыскивая что-нибудь подходящее.

— Нож, — предложил Моше.

— Верно, нож Алексея. А где он?

Они нашли его возле кипы одеял, к которой он отлетел во время драки. Отто взял его за рукоятку.

— Хорошо бы его дезинфицировать.

— А как? — спросил Моше.

— Огнем. Возьми свою зажигалку.

Моше поднял зажигалку, брошенную на пол обершарфюрером.

Они медленно провели лезвие ножа над пламенем — сначала одной стороной, а затем другой. Металл приобрел коричневатый оттенок.

Берковиц уселся на стул и вытянул ноги. Руки он завел за спинку стула.

— Пусть меня кто-нибудь держит.

Моше подошел к нему со спины и крепко ухватился одной рукой за голову, а второй — за его нижнюю челюсть. Иржи схватил его за руки. Теперь Берковиц уже не смог бы вырваться.

— Я готов, — заявил он.

«Красный треугольник» подошел к нему и, наклонившись, заглянул ему в рот.

— А какой именно зуб?

— Второй по счету коренной. Слева. Давай быстрее.

Отто засунул в рот Берковицу кончик лезвия и, приставив его к нужному зубу, спросил:

— Этот?

— Угу-у-у-у… — ответил финансист. Моше заставлял его держать рот все время открытым.

— Потерпи одну секунду, — сказал Отто.

Он повернул кисть руки, в которой держал нож, так, чтобы опереться о кость нижней челюсти, и затем осторожно, но очень сильно надавил. На лбу у него тут же выступили капельки пота. Берковиц застонал от боли.

— Секунду… Всего лишь секунду…

Отто снова надавил на нож. Зуб подался, и лезвие соскользнуло с него, едва-едва не вонзившись в небо Берковица. Финансист, которого Моше и Иржи тут же отпустили, резко наклонился вперед и сплюнул кровь. Все посмотрели на пол. Посреди лужицы крови лежал и поблескивал бриллиант, часть поверхности которого была скрыта фарфоровой оболочкой.

— Вот это он и есть, — сказал Берковиц.

Взяв драгоценный камень двумя пальцами, он вытер его о свою куртку и показал остальным заключенным.

— Красотища! — восторженно воскликнул Иржи. Он очень осторожно взял у Берковица камешек большим и указательным пальцами и поднес его к мочке своего уха, как будто это была серьга с бриллиантом. — Ну как я выгляжу, девочки?

— Он обошелся мне в кругленькую сумму. Мне тогда даже и в голову не приходило, что ему будет суждено оказаться здесь, — сказал Берковиц и снова плюнул кровью на пол.

— Ну и что теперь? Как мы отсюда выберемся? — спросил Отто.

— У меня есть идея, — сказал Моше. — Мы…

Он не успел договорить: из-за висевшей на веревках одежды появился Пауль.

— Вы уже закончили свое внутрисемейное собрание? — спросил он.

— Да, можешь идти.

Немец подошел к другим заключенным и подозрительно посмотрел на них.

— Что-то у вас уж больно озабоченные лица… У меня такое впечатление, что вы не ограничились тем, что обменялись сплетнями по поводу своего гетто… — сказал Пауль, обходя вокруг стола и заглядывая каждому из находившихся возле стола людей в глаза. — А что за возню вы устроили с Берковицем?

— Мы удалили ему зубной камень, — ответил Моше. — Он в этом очень сильно нуждался.

— Вы, евреи, способны на какие угодно ухищрения. Мы можете умудриться спрятать в зубах очень маленькие, но при этом очень ценные предметы…

Никто ничего не ответил.

— Значит, так оно и было? Я прав?

— Какая тебе разница? Здесь, в этом бараке, ты нам ровня.

Пауль, проигнорировав эту реплику, продолжал:

— Наверное, вам пришла в голову какая-то идея. Эта ночь сделала вас уже совсем другими. Вы уже не те жалкие еврейчики, которые трясутся от страха при малейшей опасности…

— Именно так, — кивнул Моше. — Мы уже совсем не такие евреи.

— Знаете, что я думаю? Вы готовите побег. Составляете маленький — и наверняка нелепый — план побега. Это ваш beau geste[81], да? Вам ведь прекрасно известно, что живыми вас из лагеря никто не выпустит…

— Да, мы об этом слышали… — сказал Моше, приближаясь к Паулю.

— И как же это вы собираетесь отсюда удрать? — спросил Пауль. — Для вас что, не являются непреодолимой преградой ни колючая проволока, по которой идет электрический ток, ни караульные вышки, ни часовые, ни собаки?.. Сбежать отсюда невозможно, неужели вы этого не понимаете?

Произнося эти слова, Пауль медленно перемещался в сторону двери. Моше шел за ним, держась от него на расстоянии в пару метров. Они настороженно смотрели друг на друга, передвигаясь очень мелким шагом — как танцоры, ожидающие друг от друга какого-нибудь жеста, который послужит сигналом к началу танца.

— Именно так, ты прав, сбежать отсюда невозможно, — сказал в ответ Моше. — Поэтому вряд ли стоит ожидать чего-нибудь экстраординарного от маленькой группы презренных евреев.

Пауль вдруг стремительно бросился к двери и схватился за ручку, но прежде чем он успел ее открыть, на него со спины набросился Моше.

— Я его держу! — крикнул он.

Немец очень сильно ударил его локтем в живот. Моше, охнув, выпустил немца и повалился на пол, однако прежде чем Пауль успел распахнуть дверь, в него вцепились с двух сторон Отто и Берковиц. Началась борьба: нападавшие яростно пытались покрепче ухватиться за руки и ноги Пауля, а тот отчаянно вырывался. Иржи стоял в стороне, прислонившись спиной к стене и оцепенев от ужаса. У него не хватало мужества вмешаться в эту схватку, и он лишь смотрел на происходящее вытаращенными глазами. Яцек тоже не вмешивался и наблюдал за потасовкой со стороны.

— Oberscharführer![82] — заорал Пауль, отбиваясь от наседающих на него противников. — Oberscharführer! Заключенные собираются сбе…

— Заткнись, нацист! — прошипел Берковиц, зажимая рот немца ладонью.

Пауль яростно впился в нее зубами. Берковиц, с трудом вырвав ладонь изо рта немца и схватившись затем за раненое место другой рукой, начал кататься по полу, завывая от боли. Отто попытался вцепиться обеими руками в ноги Пауля, но немцу удалось вырваться, и он тут же, изловчившись, сильно ударил «красного треугольника» кулаком по лицу, отчего тот повалился на пол.

Затем Пауль взял лежавший на полу нож, при помощи которого изо рта Берковица доставали бриллиант, и, бросившись сверху на Отто, попытался ударить его ножом в шею. «Красный треугольник», однако, смог блокировать удар и схватил нациста за запястье, но физическая сила была на стороне Пауля. Острие ножа миллиметр за миллиметром приближалось к шее Отто.

— Иржи! — позвал Отто.

«Розовый треугольник» стоял, парализованный страхом, не в состоянии пошевелить даже пальцем. Моше все еще лежал на полу: он все никак не мог придти в себя после полученного удара локтем в живот.

Берковиц поднялся на ноги и вознамерился было напасть на Пауля сзади, но тот, своевременно заметив финансиста краем глаза, изогнулся и, даже не поворачивая головы, наугад ударил ногой. Его удар пришелся Берковицу в нижнюю часть живота, и финансист, ойкнув, рухнул. Затем нацист снова сконцентрировался на том, чтобы попытаться вонзить нож в шею Отто. Кончик лезвия уже почти касался кожи: еще чуть-чуть — и лезвие вопьется в горло.

— Иржи! — снова хрипло позвал Отто, уже из последних сил сдерживая натиск нациста.

«Розовый треугольник» — с физиономией, перекосившейся от охватившего его волнения — бросился к двум сцепившимся немцам. Ему еще никогда в жизни не приходилось ни с кем драться: даже в детстве он всячески избегал каких-либо стычек со сверстниками. Толком не зная, как в подобной ситуации следует действовать, он схватил Пауля за запястье руки, державшей нож, и потянул ее на себя. Усилие, которое Пауль прилагал к ножу, от этого вмешательства изменило свое направление, нож неожиданно скользнул в сторону, и его лезвие как-то само по себе вонзилось в бок Иржи. Пауль, не ослабляя хватки, выдернул лезвие из раны и вскочил на ноги. Отто, воспользовавшись этим, поспешно отполз в сторону.

Иржи отупело уставился на свой бок: ему как будто не верилось, что Пауль пырнул ножом именно его. Из раны тут же начала сочиться кровь. Увидев ее, Иржи вскрикнул — вскрикнул скорее от страха, чем от боли. Затем он, зажав ладонью рану в боку, опустился на колени и начал хныкать, как маленький ребенок:

— Ой, мамочка… Мне бо-о-ольно… Помогите мне, пожалуйста… Помогите мне…

— Глупые евреи! — хмыкнул Пауль, выставив нож перед собой и водя им из стороны в сторону. — Вы и в самом деле думали, что я позволю вам сбежать? Хотя меня и засадили в этот лагерь, я все равно остался солдатом Третьего рейха…

Последнее слово застряло у него в горле: послышался глухой звук удара, и Пауль, потеряв сознание, повалился наземь.

Позади него стояла, тяжело дыша, Мириам. В руках она держала стул: она ударила им Пауля по голове. Удар был таким сильным, что древесина треснула.

— Мириам… — позвал Моше.

Мириам его не услышала: она, вытаращив глаза на лежащего на полу Пауля и с трудом переводя дыхание, стояла с таким видом, как будто собиралась ударить нациста и во второй раз, и в третий…

Моше наклонился над Хаузером. Тот лежал лицом вниз, слегка постанывая и совершая еле заметные движения конечностями в инстинктивном стремлении подняться на ноги. Его глаза были закрыты.

— Он сейчас в полубессознательном состоянии, но скоро придет в себя, — констатировал Моше. — Что будем делать?

Берковиц испуганно посмотрел на Моше. Иржи, сидя на полу и держась руками за залитый кровью бок, непрерывно издавал стоны. Яцек в течение всего этого времени даже не изменил позы.

Отто огляделся по сторонам. Когда он увидел то, что искал, он наклонился и поднял предмет. Потом повернулся к остальным заключенным, и они увидели, что он держит в руках нож, все еще вымазанный в крови Иржи. Его пальцы сжимали скользкую от крови рукоятку.

— А ну-ка, отойди, — сказал Отто, обращаясь к Моше.

Тот отошел в сторону.

Отто, взяв нож поудобнее, присел на корточки возле еще не пришедшего в себя нациста и, пыхтя от натуги, перевернул его на спину. Яцек, все это время сидевший неподвижно, встал и подошел к «красному треугольнику».

Отто, подняв глаза, посмотрел на старосту блока свирепым взглядом.

— В чем дело, Яцек? Хочешь спасти своего хозяина?

Они в течение нескольких секунд буравили друг друга глазами, а затем капо повернулся и отошел в сторону.

Отто, сжав покрепче рукоять, без каких-либо колебаний перерезал Хаузеру горло. На его лагерную униформу брызнула кровь. Хаузер неожиданно — в последнем всплеске жизни — открыл глаза и посмотрел на «красного треугольника» изумленным и, как показалось со стороны, печальным взглядом. Затем глаза его затуманились, веки сомкнулись. Кровь из разреза на шее уже не брызгала, а стекала тоненькой струйкой на меховой воротник кожаной куртки эсэсовца. Его тело, конвульсивно дернувшись, замерло — замерло навсегда.

Моше — с перепуганным лицом — подошел поближе:

— Отто…

«Красный треугольник», все еще держа в руке окровавленный нож, повернулся к нему.

— А как, по-твоему, я должен был поступить? Я должен был оставить его в живых, чтобы он поднял тревогу? Не ваш ли Бог говорил: «Око за око, зуб за зуб»?

Моше с трудом оторвал взгляд от трупа нациста, вокруг которого постепенно расползалась лужа крови, и подошел к сидящему на полу Иржи. «Розовый треугольник», держась ладонями за свой бок, хныкал, как маленький ребенок. Он схватился обеими перепачканными в крови руками за край куртки Моше и стал тянуть его к себе.

— Я умру, да? Я вот-вот умру, я это знаю… О-о-ой, как мне больно… Помогите мне, умоляю вас, помогите мне…

Он начал громко плакать.

— Мы перенесем тебя отсюда вон туда, на одеяла.

Иржи в знак согласия кивнул, однако едва Моше с Отто и Берковицем приподняли его с пола, как он взвыл от боли.

— Стойте! — взмолился он. — Оставьте меня здесь.

Его аккуратно опустили на пол. Мириам взяла одеяло и, свернув его, положила под голову Иржи.

Отто присел на пол рядом с Иржи.

— Дай-ка я взгляну на рану.

Иржи, однако, продолжал держаться за бок обеими руками.

— Дай взгляну, я сказал, — грубовато повторил Отто.

— Поклянись, что не причинишь мне боли… Мне и так уже очень больно… А-а-а… Помогите мне…

— Как я смогу тебе помочь, если ты даже не даешь мне взглянуть на твою рану?

Иржи, сдавшись, убрал руки и закрыл глаза. Его лицо перекосилось от боли.

Отто разорвал куртку Иржи, оголяя его рану.

— Снимите что-нибудь с Пауля — рубашку или штаны.

Моше с Мириам подошли к трупу Хаузера. Моше приподнял ноги нациста, и Мириам стащила с него штаны. Отто разорвал материю на длинные полоски и начал тампонировать ими рану. Иржи корчился от боли, издавая стоны.

— Вот теперь я тут уже кое-что вижу… — деловито сказал «красный треугольник», всматриваясь в рану. — Печень, к счастью, не задета. Почка тоже цела. Тут, я думаю, ничего серьезного…

Иржи открыл глаза.

— Ты говоришь так только для того, чтобы меня успокоить. Я знаю, что уже скоро умру… Друзья, не бросайте меня одного… — сказал он театральным тоном.

— Прекрати! Ты не умрешь. А если и умрешь, то, по крайней мере, не от этой раны. Рана у тебя неглубокая, повреждение коснулось только кожи и — в незначительной степени — мышц. Тебе, конечно, больно, но рана неопасная.

Иржи снова заплакал — то ли от боли, то ли от облегчения. Затем он начал бормотать какие-то неразборчивые слова, похожие и на отрывок из театральной пьесы, и на молитву на идише.

Моше в отчаянии огляделся по сторонам. Их, заключенных, стало еще меньше — только Отто, Берковиц, Мириам, Яцек и он, Моше. Иржи был ранен. Элиас находился при смерти.

— Я устал, — сказал Моше, медленно опускаясь на пол. — Ужасно устал.

Энтузиазм, охвативший его еще совсем недавно, куда-то улетучился. Моше попытался вспомнить, как это все началось и действительно ли они замышляли отчаянное дело. Идея побега теперь казалась ему жалкой иллюзией. Правда же заключалась в том, что никому из них никогда не удастся выбраться отсюда живым.

— Скоро наступит рассвет, — провозгласил он. — Нас расстреляют всех, и тогда нам, по крайней мере, не придется ломать голову над тем, кого же отправить на расстрел.

4 часа утра

Обершарфюрер Иоганн Шмидт улегся прямо в одежде на раскладушку в маленьком помещении, обстановка которого состояла из письменного стола с телефоном, стула и металлического шкафчика с отделениями для бумаг. Шмидт вздохнул. Он не мог позволить себе даже снять сапоги. Приказ штурмбаннфюрера был однозначен: ему, Иоганну, не разрешалось прилечь отдохнуть, пока заключенные, сидящие в бараке у блока 11, не сообщат о том, какое решение они приняли. Зная, что его здесь, в полумраке маленького помещения, никто не видит, Шмидт недовольно фыркнул. Он вырос в сельской местности и с детства привык вставать утром очень рано, чтобы подоить коров и затем отправляться в поле на работу. Ему нравилось, когда все было просто и понятно. Рейхсфюрер приказал уничтожать евреев. Он, Иоганн, этот приказ исполняет. Это ведь такая же работа, как и любая другая. Конечно, выполнять ее иногда очень тяжело. Когда открывают двери газовых камер, перед глазами предстает ужаснейшая картина. Прежде чем умереть, заключенные в течение нескольких минут вопят, колотят кулаками в стены и двери, блюют, обделываются, пытаются залезть друг другу на плечи, чтобы добраться до кислорода, который еще остается под потолком помещения… Один раз ему, Иоганну, довелось увидеть труп заключенного, который перед смертью полностью запихнул два пальца в глазницу другого человека. От такого зрелища его, обершарфюрера СС, стошнило. Однако рейхсфюрер заявляет, что эта работа хотя и тяжкая, но выполнять ее нужно, и ему, Иоганну, приходится подчиняться.

Но вот чего он не мог понять, так это странных действий коменданта. Этих десятерых заключенных следовало расстрелять сразу же, без каких-либо проволочек. Кара за побег обычно наступала незамедлительно. Лагерь занимал чересчур большую территорию для того, чтобы держать его под полным и всесторонним контролем при помощи всего лишь нескольких сотен сотрудников СС. Поэтому заключенных следовало запугивать жестокими наказаниями. А Брайтнер, вместо того чтобы всецело сконцентрироваться на поддержании порядка, затевал какие-то свои дурацкие игры… Иногда на железнодорожной платформе лагеря ему, Иоганну, доводилось видеть, как Брайтнер с радостной улыбкой встречал евреев, выходящих из вагонов, и даже извинялся перед ними за грубость своих подчиненных. Позднее он с точно такой же улыбкой отправлял этих же евреев в крематории. Он то и дело всматривался в лица вновь прибывших евреев, как будто что-то искал. Иногда на железнодорожной платформе у родителей он забирал какого-нибудь ребенка — когда мальчика, когда девочку — под предлогом, что этому ребенку нужно сделать прививку или же отправить его на некоторое время в Kinderheim[83]. Родители обычно не пытались возражать: этот элегантный и вежливый офицер вызывал у них доверие, и они не сомневались, что им очень скоро вернут их чадо. Однако все такие дети куда-то пропадали — он, Иоганн, мог лишь догадываться о том, что с ними происходило.

— Во всем виноват комендант, — пробурчал он самому себе. — Виноват и в том, что я, обершарфюрер Шмидт, вынужден бодрствовать в течение целой ночи. А еще в этом виноваты те евреи…

Шмидт достал из-под раскладушки бутылку и поднес ее поближе к глазам, чтобы можно было рассмотреть этикетку. Коньяк. Настоящий французский коньяк. Одному лишь черту известно, как этот прохиндей Моше умудрился достать здесь, в концлагере, бутылку французского коньяка. В «Канаде», конечно, хранилось множество всевозможных ценных предметов, однако вынести что-нибудь оттуда было довольно трудно. Проклятые ищейки из внутренней службы безопасности СС были готовы начать расследование даже из-за какой-то похищенной бутылки коньяка… Как будто работа, которую выполняли те, кто служит в концлагере, была совсем не тяжкой и как будто им для снятия накапливающегося напряжения не требовался алкоголь!

Шмидт сжал бутылку одной рукой, а второй ее откупорил — откупорил с приятным для слуха характерным звуком. Те, кто находился в соседней комнате, бывшей общей спальней, уже давно дрыхли. Почти все они, прежде чем лечь отдыхать, слегка подвыпили. Так что его сейчас никто не потревожит.

Обершарфюрер чуть запрокинул голову и сделал большой глоток. Алкоголь обдал горло приятным теплом, это тепло стало распространяться по всему телу. Шмидт вдруг почувствовал себя намного лучше. Именно в таком тепле он и нуждался. Пока те евреи разродятся на какое-нибудь решение, ему, возможно, придется прождать час или даже два, и без алкоголя сидеть в ожидании будет трудно. Нижним чинам СС шнапс выдавали практически в неограниченном количестве, однако французский коньяк это нечто совсем иное.

Обершарфюрер сделал еще пару больших глотков. Настроение заметно поднялось. Окружающая его мрачная концлагерная действительность начала рассеиваться… Но тут вдруг ему в голову пришла мысль, от которой охватившее его приятное чувство моментально улетучилось. Нет, он не был здесь наедине с самим собой и бутылкой коньяка: комендант в любой момент мог поднять телефонную трубку и позвонить ему, Иоганну, чтобы отдать какое-нибудь очередное странное распоряжение.

«Нет уж, хватит», — неожиданно для самого себя решил Шмидт.

С трудом поднявшись с раскладушки, он достал из ящичка письменного стола лист плотной бумаги, оторвал от него тоненькую полоску и засунул ее в одну из щелочек телефонного аппарата, корпус которого был сделан из черного бакелита. Этой хитрости Шмидта научил его предшественник. Полоска плотной бумаги блокировала молоточек телефонного звонка, лишая телефон возможности громко звенеть.

Шмидт с самодовольным видом улегся на раскладушку. Он испытывал необходимость закрыть глаза — закрыть их хотя бы на несколько секунд. Он нуждался в отдыхе. Эта ночь была долгой, и она еще не закончилась. Ему было неприятно, что он так сильно избил раввина, однако поступить иначе он не мог. Он просто придерживался существующих правил.

Отпив еще один глоток, Шмидт закупорил бутылку и спрятал ее под кровать. Затем он, не снимая сапог, улегся на одеяло и закрыл глаза, чувствуя приятное опьяняющее воздействие алкоголя.

«Всего лишь десять минут, — мысленно пообещал он самому себе, погружаясь в дремоту. — Всего лишь десять минут…»

Мириам усталым шагом пересекла барак, зашла в его темную зону по другую сторону развешенной на веревках одежды. Там она села возле Элиаса, так до сих пор и не пришедшего в сознание, взяла его руку в свою и стала ее ласково гладить. Яцек расположился в стороне от остальных, у окна. Иржи лежал на расстеленном на полу одеяле. Кровь из раны уже не текла, но на его лбу обильно выступил пот. У него, похоже, начался жар. Однако выражение его лица было бодрым.

— На чем мы остановились? — спросил Берковиц, массируя себе нижнюю часть живота, в которую его ударил ногой Пауль. В ходе недавней драки у него треснуло одно из стекол очков.

Моше показал на Отто:

— Он должен был сбежать. По-моему, на этом.

— Теперь уже слишком поздно, и у меня ничего не получится, — покачал головой Отто. — Я не смогу пробраться в Arbeitskommandos, которые отправятся на работу сегодня утром, и затеряться в них. Мои товарищи сбегут без меня. И если мы даже и позовем сейчас обершарфюрера, на кого мы ему укажем?

Они стали переглядываться.

— Возможно, у нас есть один вариант, — сказал затем, устало вздохнув, Моше. — Я уже некоторое время над ним размышляю.

— Что ты предлагаешь?

— Давайте подожжем барак. Соберем одеяла и одежду в одну большую кучу посреди прачечной и подожжем их — так, чтобы пламя заметили снаружи как можно позже. В это время суток мало кто из эсэсовцев находится на службе. Wäscherei загорится полностью вся еще до того, как они смогут вмешаться. Начнется большой переполох, и ты, Отто, им воспользуешься — первым выскочишь, как будто спасаясь от пожара, через дверь и попытаешься под шумок улизнуть. Чтобы у тебя это получилось, мы отвлечем внимание эсэсовцев на себя.

«Красный треугольник» с удрученным видом посмотрел на остальных.

— Я не могу на такое согласиться. Даже если мне и удастся подобным образом смыться, что будет с вами? Вас посадят в бункер, чтобы вы там умерли от голода…

— За нас не переживай. Мы скажем, что это все подстроил ты один и что ты угрожал нам ножом. Кроме того, немцы в последние месяцы уже не так нервно реагируют на побеги, как раньше. Два года назад они немедленно расстреляли бы как минимум человек десять — ну, или уморили бы их голодом, — а вот после последнего побега они пока еще не покарали никого. Фронт постепенно приближается сюда, и Брайтнер это знает.

— Моше прав, — сказал Берковиц. — Комендант — человек расчетливый.

Отто фыркнул.

— Не рассказывайте мне сказки. Вам прекрасно известно, что с вами сделает Брайтнер. Нет, я…

— Послушай! — сердито перебил его Моше. — Лично я предпочитаю умереть именно так. Нам ведь надеяться все равно уже не на что. Если мы сделаем, как я предлагаю, нам не придется называть Брайтнеру ничьего имени. Элиас был прав: если мы откажемся выбирать того, кого отправят на расстрел, получится, что победили мы.

— Я согласен, — вздыхая, сказал Иржи. Он хотел добавить что-то еще, но затем передумал.

— На меня не рассчитывайте, — сказал, стоя у окна, Яцек. — Я не могу быть соучастником в подобной затее.

Отто, Моше и Берковиц, оглянувшись и посмотрев на него, увидели, что он держит в руке нож. Он, видимо, тайком поднял его с пола, пока они втроем возились с Иржи.

— Не говори глупостей, — укоризненно покачал головой Моше, показывая на труп Пауля. — Ты уже стал соучастником. Ты не предпринял ничего, когда Отто… обезвредил Пауля.

— Они не станут карать меня за это, если я помешаю вам устроить побег. Я позову обершарфюрера.

— Ты этого не сделаешь, — сказал Моше.

— А кто не позволит мне? Вас не так уж и много, а у меня есть нож.

— Ты сам себе не позволишь. Ты не настолько глуп. Более того, я уверен, что в глубине души ты, Яцек, не такой уж и плохой человек. Скажи правду: тебе ведь тоже хотелось бы, чтобы немцы остались с носом? Ты ведь с удовольствием над ними посмеялся бы, да? Тебе, можно сказать, предоставляется возможность забить им гол. Неужели ты ее упустишь?

— Может, ты и прав, — ответил Яцек. — Но я все равно не могу быть с вами заодно. Я вам уже рассказывал про своего брата. Мне необходимо выжить — выжить ради него.

— Даже если ради этого придется пожертвовать всеми нами?

Староста блока ничего не ответил. Стало очень тихо.

Затем вдруг заговорил Иржи. На этот раз он говорил своим нормальным голосом — низким и грудным. При этом он часто делал паузы, чтобы перевести дух.

— У тебя уже больше нет брата, Яцек.

Капо резко повернулся к Иржи и посмотрел на него одновременно и недоверчивым, и гневным взглядом.

— Что ты сказал?

— У тебя больше нет брата, Яцек. Мне жаль, что приходится тебе об этом сообщать.

Иржи настолько ослаб, что ему было трудно даже говорить.

Капо подошел к нему, присел рядом на корточки и приставил к его спине нож.

— Что-что ты сказал? Ты не можешь об этом ничего знать…

— Я знаю кое-что такое, чего не знаешь ты. Мне жаль, что приходится тебе об этом говорить. Мне не хотелось тебе ничего рассказывать, но…

Яцек смотрел на Иржи с недоверчивым и испуганным видом.

— Я вам уже рассказывал, что мне иногда доводилось ложиться в постель с офицерами вермахта, СС, РСХА…[84]

Иржи сделал паузу, чтобы восстановить дыхание, а затем продолжил свой рассказ:

— Их много приходило в то заведение, в котором я работал… Они пили больше, чем следовало бы, и потом у них развязывался язык. Они, лежа в кровати, все время о чем-то рассказывали, рассказывали, рассказывали… Им хотелось излить душу. А я их слушал. Они становились абсолютно беззащитными. Они на время забывали и о своем мундире, и о своем Гитлере…

— Мне это не интересно. Это все пустая болтовня.

— Послушай меня, Яцек. Незадолго до того, как меня арестовали, я провел время в компании с оберштурмфюрером — светловолосым, белокожим, очень симпатичным… Красивый такой блондинчик! — Иржи прошиб пот. Он придавил ладонями бок, чтобы как-то ослабить мучающую его боль. — Он тогда только вернулся с облавы и стал мне подробно о ней рассказывать. Он рассказывал, как они хватали людей, где они их хватали, как они их… Я тогда сдуру считал, что это может произойти с кем угодно, но только не со мной, думал, что я — в безопасности… Было видно, что он испытывает душевные страдания. Он ненавидел себя за то, что ему приходится все это делать, однако у него не хватало мужества не подчиниться приказу. Это у немцев общенациональный недостаток — у них у всех никогда не хватает мужества не подчиниться приказу…

— Давай рассказывай быстрее, педик. Посмотрим, что ты сейчас приврешь.

— Блондинчик рассказал, что в тот вечер они ворвались в жилище знаменитого футболиста, арестованного за незаконную торговлю…

Яцек с размаху дал Иржи пощечину:

— Заткнись, мерзкий еврей!

Иржи тыльной стороной ладони отер кровь, потекшую тоненькой струйкой на подбородок из разбитой губы.

— Если хочешь, я замолчу, но мне кажется, что ты все-таки предпочтешь меня выслушать… Итак, блондинчик рассказал, что они вошли в квартиру футболиста. Один из соседей сообщил в полицию, что оттуда доносятся какие-то подозрительные звуки… Эсэсовцы взломали дверь и обнаружили в ней парня, который неподвижно сидел на стуле. У него не было одной руки и одной ноги…

Яцек побледнел.

— В шкафу прятался поляк из Армии крайовой. Он попытался выскочить в окно, и эсэсовцы, долго не раздумывая, открыли по нему огонь. Они пристрелили сначала его, а затем и искалеченного парня… Когда блондинчик мне об этом рассказывал, он едва не заплакал… Хладнокровно стрелять в юношу без руки и ноги, прикованного своими увечьями к стулу — это, наверное, было нелегко. Немец сказал мне, что этот парень до самой последней секунды с вызывающим видом смотрел ему прямо в лицо. Он не испытывал ни малейшего страха, и это очень сильно удивило эсэсовцев. Он не мог себя защитить, но тем не менее не испытывал ни малейшего страха…

— Замолчи, мерзкий еврей…

Яцек замахнулся на Иржи ножом. У Моше уже мелькнула мысль, что «розовый треугольник» станет четвертой жертвой за ночь, однако Яцек, так и не нанеся удар, выронил нож и горько заплакал.

— Если бы Брайтнер увидел нас сейчас, он, наверное, после этого уже не был бы таким самоуверенным… — сказал Моше.

Капо встал на ноги и, вытерев слезы рукавом куртки, отошел к стене. Там он сел на пол, обхватил голову руками и уставился взглядом в пол. Несколько секунд спустя он снова встал и принялся нервно ходить взад-вперед.

— Ну что, — обратился к остальным заключенным Моше, — пора начинать готовить наше барбекю.

Отто повернулся к Мириам.

— А ты что об этом думаешь?

Мириам подошла к Отто и обняла его:

— Надеюсь, что тебе удастся остаться в живых, Отто.

— Надеюсь, что остаться в живых удастся и вам.

— Итак, все согласны, да? — спросил Моше. — Нам нужно торопиться. Складывайте одеяла.

Они собрали все одеяла и свалили их в одну большую кучу в центре барака.

— А теперь бросайте сюда и вот это, — сказал Моше, стаскивая с веревки эсэсовскую униформу и швыряя ее поверх одеял. — Наконец-то она послужит благой цели… А ты будь готов, Отто. Как только огонь охватит стены и крышу, ты должен выскользнуть из барака и как-то умудриться под шумок исчезнуть. И помни: после того, как война закончится, сделай все возможное для того, чтобы Германия стала другой… Желаю удачи!

«Красный треугольник» направился к двери, но, сделав несколько шагов, остановился и медленно повернулся к Моше. Ему, видимо, захотелось что-то сказать, и он уже открыл было рот, но… но так и не нашел подходящих слов. Смутившись, он снова пошел к выходу.

Моше достал зажигалку, которой он недавно дезинфицировал лезвие ножа, и, проверив работу ее механизма, подошел к сваленным в кучу одеялам и эсэсовской униформе. Однако не успел он начать все это поджигать, как послышался голос Отто:

— Подожди, Моше!

Коменданту не сиделось на стуле, и он ходил взад-вперед по погрузившейся в полумрак комнате, то и дело бросая взгляд на шахматную доску. Его снова вдруг охватила сильная тревога — как будто от результата этой партии зависело что-то очень-очень важное.

Игра приняла неожиданный оборот: черным оставался лишь один ход до того, как они пробьют брешь в боевом порядке противника. Они теперь двигались не как остатки потерявшей управление армии, а как хорошо организованная группа диверсантов. Им пришлось пожертвовать пешкой и ладьей, однако это в конечном счете позволило им достичь невозможного. Брайтнер поднял черную пешку, чтобы сделать этот судьбоносный ход, в результате которого пешка оказывалась на дальнем краю шахматной доски и становилась могущественной и внушающей страх королевой.

Брайтнер, удрученно вздохнув, уселся в кресло и откинулся на спинку. Он был одновременно и удивлен, и напуган. Получалось, что и в самом деле может произойти так, что жалкая, казалось бы, пешка преодолеет многочисленные трудности и, пробравшись через боевые порядки более сильного противника, сумеет в одиночку, без чьей-либо помощи, изменить — путь даже и ненадолго — ход всего сражения. И при этом не сыграет роли ни распределение, ни соотношение сил на поле боя — как не сыграет роли ни превосходство расы, ни ее могущество, ни ее величие. Даже при наличии явного превосходства с одной стороны всегда есть вероятность, что один-единственный индивид со стороны противника может существенно повлиять на ход событий.

Брайтнер взглянул через окно на окутанный ночной темнотой концлагерь. А может, прямо сейчас здесь, в лагере, прямо у него, Брайтнера, под носом, какая-нибудь пешка превращается в королеву?

Не далее как сегодня утром ему официально сообщили из Берлина, что через несколько недель из Венгрии сюда, во вверенный ему лагерь, начнут прибывать евреи. Много евреев. Их привезут сюда… Несколько сот тысяч. Как и их предшественники, они будут выходить из железнодорожных вагонов, не зная, что их здесь, в концлагере, ждет… Брайтнеру становилось не по себе от осознания масштаба той задачи, которую ему предстояло выполнить. Vernichtung durch Arbeit…[85] Еще несколько сотен тысяч человек должны быть уничтожены посредством изнурительного труда и крематориев… Он вдруг подумал, что эта задача может оказаться не по силам не только лично ему, но даже всему рейху. Многие из отправляемых в концлагеря евреев — наиболее изворотливые и выносливые — наверняка сумеют выжить, и, стало быть, их раса так и не будет полностью истреблена.

Для него вдруг стало совершенно очевидно, что немцев ждет горестное поражение. Мечта о тысячелетнем Третьем рейхе так и останется мечтой. Великая Германия от Атлантики до Урала никогда не будет создана. Немцы, конечно, будут сражаться изо всех сил до самого последнего момента, но их судьба уже предрешена. Брайтнер это не просто предвидел и предчувствовал — он это уже знал. Возможно, это понял уже и кое-кто в Берлине. Впрочем, руководители страны, сидя в своем бункере, еще, видимо, тешили себя надеждами на то, что война может быть выиграна. Геббельс неистовствовал в немецкой прессе, предсказывая коренное изменение ситуации на фронте уже в ближайшем будущем. Брайтнер невольно задавался вопросом, в самом ли деле верит Геббельс в эти свои утверждения или же он делает их исключительно в пропагандистских целях. Хотя у Германии имелись такие козыри, как тяжелая вода и ракеты «Фау-2», над которыми работали в Пенемюнде[86], любому военному было ясно, что война проиграна.

Зазвенел телефон. Комендант машинально посмотрел на часы. Почти пять утра. Раз звонят в такое время — значит, что-то очень срочное. Он уставился на телефонный аппарат, надеясь, что тот прекратит звенеть. Однако телефон не стихал.

— Я вас слушаю, — небрежно сказал Брайтнер, подняв трубку. Затем он резко изменил тон на подобострастный, невольно расправив плечи и слегка выпятив грудь. — Да, это я… Да, я понял, но…

Затем он в течение некоторого времени молча слушал.

— Jawohl![87] Я понял. Я немедленно выполню данный приказ. Как можно быстрее. Heil Hitler!

Положив телефонную трубку, Брайтнер на несколько секунд уставился куда-то в пустоту. Выйдя из задумчивости, он снова взял трубку, набрал номер помещения, в котором должен был находиться обершарфюрер Шмидт, и стал нетерпеливо ждать, когда на другом конце линии ответят. Однако прошло более минуты, но ему так никто и не ответил.

— Шмидт, куда ты, черт тебя побери, запропастился? — заорал комендант, в сердцах бросая трубку.

— Ты что, забыл свой багаж? — спросил Моше.

Отто подошел к нему.

— Подожди, пока не поджигай.

Моше неохотно погасил зажигалку.

— Послушай, Моше, я передумал. — Отто посмотрел на Моше пристальным взглядом. — Я считаю, что попытаться сбежать из лагеря должен ты.

— Я?.. Да нет уж, на билете написано твое имя. Это ты должен попытаться спасти себя, а затем и весь мир.

— Я над этим уже размышлял. По крайней мере пару последних минут. После того, что ты мне сказал, я всерьез задумался.

— А что я тебе сказал? «Желаю удачи»?

— Ты сказал: «После того, как война закончится, сделай все возможное для того, чтобы Германия стала другой». И ты был прав. Я и мои соратники, мы хотим освободить наших товарищей по партии, чтобы затем организовать внутреннее движение Сопротивления в Германии, чтобы бороться с нацистами. Когда война закончится, мы сделаем все возможное для того, чтобы ужасные события, которые произошли в Германии, никогда не повторились.

— И что, такая программа тебе вдруг показалась недостаточной?

— Это правильная программа, но… Мы говорим о будущем. Благодаря нам и многим другим людям Германия станет другой, но вот только вас уже не будет в живых. Я борюсь за лучшее будущее, однако в данный момент более важным является настоящее.

Моше окинул взглядом остальных — все еще живых — заключенных.

— Настоящее у нас незавидное, — сказал он.

Глаза Отто округлились от нахлынувших на него эмоций.

— Но вы ведь еще живы! И в Венгрии есть еще несколько сот тысяч живых евреев, которых в скором времени могут убить. Мы должны этому помешать. Нужно, чтобы их кто-то предупредил. А американцы должны разбомбить крематории. Как можно быстрее. Понимаешь? Я не могу жертвовать настоящим ради будущего. Это несправедливо.

— Ты мог бы и сам…

— Каким же это образом? Мне отправиться к американцам и попытаться объяснить им ситуацию? Но я ведь коммунист, и они наверняка про это пронюхают. Поэтому они меня даже и слушать не станут. Я в данном случае человек неподходящий. Подходящий человек — ты.

— Ты ошибаешься. Здесь, в лагере, герой — это ты.

— Послушай, Моше. Я понял в лагере одну вещь: если ты не можешь спасти всех, ты должен спасти тех, кто, в свою очередь, затем спасет остальных. Здесь, в лагере, такая возможность имеется только у тебя. Нам всем известно, что очень скоро немцы начнут проводить облавы на евреев в Венгрии. Сколько там евреев? Миллион? Полтора миллиона? Нацисты действуют очень эффективно. Им сейчас удается сжигать в печах крематориев до десяти тысяч человек в день. Мы не можем терять время.

— И именно поэтому ты обратил свое внимание на меня.

— Убежать из лагеря должен ты. Мои товарищи тебе помогут. Когда они увидят тебя у штабелей лесоматериалов, они поймут, что тебя прислал я. Никто другой о готовящемся побеге знать не мог.

— Ну что ж, хорошо. Но тогда и ты иди со мной.

— Это невозможно. В том тайнике, в котором мы собирались спрятаться, есть место только для троих. Более того, даже и для троих там едва хватает места: вам все время придется сидеть один на другом, и вам будет трудно даже пошевелиться. В общем, придется помучиться. Мочиться вы будете прямо друг другу на спину.

— А я и не рассчитывал на то, что там нас ждет пятизвездочный отель.

— Те двое — поляки. Когда выберетесь за пределы лагеря, они позаботятся о том, как тебя спасти. Расскажи им обо всем, что произошло, и добавь, что я дал тебе важное поручение. Они не станут возражать, я в этом уверен. Скажи им «Домбровский», и они все поймут.

— Домбровский? А из какого он блока?

Отто улыбнулся.

— Домбровский был генералом Парижской коммуны. Мы выбрали его фамилию в качестве пароля… Польские товарищи станут затем всем говорить, что ты белорус — ну, или кто-то в этом роде. Главное — это чтобы никто не заподозрил, что ты еврей, потому что в Польше это может закончиться для тебя плачевно. Армия крайова переправит тебя в Словакию, а из Словакии ты переберешься в Венгрию. Там ты сможешь попытаться спасти своих сородичей.

— Я не знаю, получится ли у меня…

— У тебя должно получиться. Судьба венгерских евреев теперь зависит от тебя. Мне они вряд ли бы поверили. А вот тебе, варшавскому еврею, наверняка поверят. По крайней мере они тебя выслушают. Обойди руководителей общин и раввинов и расскажи им о том, что вскорости начнется. Они должны попытаться это предотвратить. Вы, евреи, обладаете большим влиянием во многих странах, в том числе и в Америке… Так что выбраться сейчас из лагеря должен именно ты.

— Ну что ж, ты меня убедил, — с ироническим видом сказал Моше. — Вот только найду волшебный ковер-самолет — и сразу же улечу отсюда.

— Ты должен по крайней мере попытаться отсюда выбраться! Моше, перестань хотя бы сейчас разыгрывать из себя циника. Ты должен выбраться из этого лагеря. Именно ты.

Моше посмотрел поочередно на всех остальных заключенных: на коммуниста Отто, на «уголовника» Яцека, на ублажавшего эсэсовцев гомосексуалиста Иржи, на расчетливого финансиста Берковица, на единственную здесь женщину Мириам…

— Ты та стекляшка в мозаике, которая заставляет все остальные стекляшки складываться в единый узор, — сказал Отто.

Моше тяжело вздохнул. Он чувствовал себя очень уставшим…

— Я не такой сильный и выносливый, как ты, Отто.

— Теперь ты уже поневоле станешь и сильным, и выносливым, потому что у тебя появилась цель.

Не давая Моше больше возможности возражать, «красный треугольник» стал подталкивать его к двери.

— Дай мне зажигалку, — потребовал Отто.

Моше, пару секунд поколебавшись, протянул ее немцу.

— Подождите! — вдруг раздался голос Яцека.

Моше и Отто обернулись и посмотрели на него. Бывший футболист, сидя на полу, уставился на них пристальным взглядом. Его глаза горели.

— Я могу вам помочь, — заявил он.

— В этом нет необходимости, Яцек. Хватит и того, что ты не будешь нам мешать…

— Нет, не хватит. Мне хочется вам помочь. Я сделаю все для того, чтобы помочь тебе убежать из лагеря, Моше. — Взгляд капо стал ошалелым. Из-за полученного от Алексея удара кулаком его скула сильно распухла, но тем не менее в лице читался энтузиазм. — Поклянись, что, когда выберешься на свободу, ты не попадешься опять нацистам в руки. Ты должен преодолеть на своем пути все преграды — должен преодолеть их ради всех нас и ради… ради моего брата.

Моше кивнул.

— Поджечь барак — хорошая идея, — сказал Яцек. — Однако этого мало. Придется ведь еще и преодолеть заграждение из колючей проволоки под напряжением. Пожар отвлечет на себя внимание эсэсовцев. Я проберусь в барак, в котором лежат инструменты, — я знаю, как в него можно зайти. Если я встречу кого-нибудь из эсэсовцев, я скажу ему, что сейчас срочно должна убыть на работу одна Arbeitskommando[88] — тем более что до утреннего подъема осталось уже совсем немного времени. Я прекрасно знаю устройство этих ограждений из проволоки, потому что я несколько раз помогал лагерному электрику, и мне известно, как можно спровоцировать короткое замыкание. Мы возьмем кусачки и резиновые перчатки, проберемся в безлюдное и темное место, перережем колючую проволоку, и ты сможешь добраться до того тайника, в котором собираешься спрятаться.

— У тебя нет необходимости это делать… — стал возражать Моше.

— Но я хочу это сделать, — перебил его Яцек. — После того, как я перережу проволоку, я постараюсь отвлечь внимание эсэсовцев, которые будут находиться поблизости. Например, при помощи твоих сигарет, Моше.

Моше вытащил из-под куртки пачку сигарет и протянул ее Яцеку.

— Это будет опасно.

Яцек фыркнул:

— Я, если ты помнишь, был на футбольном поле защитником. Моя задача заключалась в том, чтобы блокировать игроков противника, пока нападающие пытаются забить гол.

— Приготовься, — сказал Отто, поворачиваясь к Моше. — Я думаю, пытаться выскользнуть из барака через дверь не стоит. Лучше через окно. Когда загорится крыша, быстренько выбей стекло в задней стене и выберись наружу. Яцек пойдет с тобой. Он поможет пробраться через ограждение из колючей проволоки. Затем беги в сторону «Мексики», к штабелям лесоматериалов. — Отто взял карандаш и нарисовал на клочке бумаги схему. — Это вот здесь. — Он пометил на схеме место, о котором говорил, крестиком. — Смотри ничего не перепутай. Тебе все понятно?

Моше кивнул. Отто улыбнулся и, засунув клочок бумаги в рот, стал его жевать и затем проглотил.

— Через пару часов к тебе присоединятся мои товарищи.

Моше кивнул. Мир вокруг него зашатался, и мозги работали уже еле-еле.

Отто направился к сваленным в кучу одеялам. Как раз в этот момент ночная темнота начала потихоньку рассеиваться.

— Уже рассветает… — пробормотал Моше.

Другие заключенные тоже это заметили и повернулись к окну.

Отто посмотрел на Моше и улыбнулся.

— Ну что ж, пришло время действовать.

— Минутку, — сказал Моше. Он подошел к Мириам и прижал ее к себе. Она молча позволила ему это сделать.

— Борись, — сказал он ей. — Борись всеми своими силами. Ради Иды. Помни о том, что она, возможно, еще жива.

Затем Моше повернулся к остальным и, грустно улыбнувшись, сказал:

— Не ждите меня сегодня к ужину. Я задержусь на работе допоздна.

Отто наклонился с зажигалкой над сваленной в кучу эсэсовской униформой и принялся ее поджигать.

5 часов утра

— Jawohl, Herr Kommandant![89] — наконец-то донесся с другого конца линии сонный голос.

— Herr Oberscharführer! — рявкнул в телефонную трубку Брайтнер. — Чем вы там занимаетесь? Я уже более получаса не могу до вас дозвониться! Я требую объяснений.

— Я ходил… — Обершарфюрер лихорадочно попытался придумать какую-нибудь отговорку. — Я ходил проверить, как там ситуация в том бараке. Все спокойно, Herr Sturmbannführer!

— Сегодня утром вам придется написать мне по этому поводу подробный рапорт, — приказал Брайтнер. От него не ускользнуло, что язык его подчиненного сейчас слегка заплетается.

— У вас есть какие-либо распоряжения для меня, Herr Sturmbannführer?

— Поставьте тех заключенных к стенке, Herr Oberscharführer. Поставьте их к стенке и расстреляйте. Всех. Немедленно.

— Но, Herr Kommandant, вы говорили…

— Свой предыдущий приказ я отменяю, — перебил его Брайтнер, — и теперь приказываю вам всех тех заключенных расстрелять. Всех. Вы слышали? Los![90] Я хочу услышать выстрелы не позднее чем через десять минут! И затем сразу же отправьте их трупы в крематорий.

Брайтнер положил трубку.

Он знал, что ему следует делать. За эти последние полчаса, в течение которых он пытался дозвониться до Шмидта, он продумал все свои ходы.

Брайтнер покинул кабинет и заглянул в спальню. Фрида тихонько посапывала во сне. На ее лице было безмятежное выражение. Рядом с ней на кровати спал Феликс — спал в уже маловатой для него пижаме. Мальчик, как обычно, воспользовался отсутствием отца и перебрался из своей кровати в кровать родителей.

Брайтнер стал разглядывать супругу и сына. Какие же они оба красивые! Красивые и невинные. Если еще можно спасти их от надвигающегося кошмара, то попытаться сделать это необходимо как можно скорее.

Брайтнер приблизил свое лицо к лицу жены и прошептал:

— Фрида… Фрида, проснись…

Женщина открыла глаза. Узнав мужа, она улыбнулась. Она ничуть не возмутилась из-за того, что муж разбудил ее в такую рань: она уже давно привыкла ему всегда и во всем доверять.

— Карл, что случилось? — тихо, чтобы не разбудить сына, спросила она.

— Еще рано, но вам обоим придется подняться с постели.

Во взгляде супруги коменданта мелькнула тревога.

— Так что все-таки произошло? — спросила Фрида, садясь на кровати и спуская на пол босые ноги, до колен прикрытые чистейшей ночной рубашкой.

— Мне позвонили из Берлина… — Брайтнер запнулся — у него не хватало мужества сообщать жене подобные новости.

— И что?.. — Фрида испуганно уставилась на мужа. Вся ее сонливость моментально улетучилась. Брайтнер отвел взгляд в сторону.

— Меня переводят. — Он сделал паузу. — Переводят на Восточный фронт. Я должен убыть туда немедленно. Через два или три дня сюда приедет новый комендант.

— Да как они могли так с тобой поступить! Ты же всегда…

— Этот приказ я получил по телефону от самого рейхсфюрера. Ему я возражать не могу.

— Но ты ведь работал хорошо. Здесь, в лагере, ты…

— Уже ничего нельзя изменить, неужели ты этого не понимаешь, Фрида? Отныне мы должны думать только о самих себе и, самое главное, о Феликсе.

Женщина инстинктивно повернулась к своему сыну, продолжавшему безмятежно спать.

— С вами ничего плохого не случится — это я тебе гарантирую. Но вам необходимо как можно быстрее отсюда уехать.

— Нет! Я должна находиться рядом с тобой. Как ты…

— Вам необходимо уехать, я тебе говорю. Не спорь со мной. Я распоряжусь, чтобы подготовили автомобиль и разбудили шофера. Вы сможете уехать сегодня же утром. Успеешь подготовиться?

Фрида растерянно огляделась по сторонам. От ее самоуверенности не осталось и следа.

— Но… но как же мы сможем обойтись без тебя? Я…

— Выслушай меня, Фрида.

Брайтнер присел рядом с женой на кровать и взял ее за руку. Матрас под тяжестью его тела слегка просел, и это потревожило Феликса: мальчик, пробормотав что-то во сне, перевернулся на другой бок. Комендант начал говорить тихим, но решительным голосом:

— Я позвоню в Берлин одной большой шишке. Договорюсь, чтобы тебе сделали поддельные документы, по которым ты сможешь въехать в Швейцарию. В Цюрихе в одном из банков есть счет на мое имя, на нем лежит довольно большая сумма денег…

Фрида облегченно вздохнула.

— Но в каком именно банке? И как я смогу эти деньги получить?

— Я тебе все расскажу. Послушай меня внимательно, это очень важно. Мы должны это сделать ради Феликса, понимаешь? В Германии у него будущего нет.

Прежде чем Фрида смогла сказать что-то в ответ, Брайтнер слегка прижал к ее губам палец.

— Американцы и русские отнимут у таких, как мы, все, что только можно отнять. Помнишь, что происходило после подписания Версальского договора? Нас снова заставят встать на колени. Поэтому ты должна увезти Феликса. Да, его нужно увезти отсюда, увезти подальше от того кошмара, который на нас надвигается. Надо дать ему возможность жить нормальной жизнью.

Фрида с потрясенным видом смотрела на мужа. Ей казалось, что мир вокруг нее начал рушиться.

— Но куда мы поедем? Как мы сможем…

— Уезжайте в Южную Америку. Уезжайте туда как можно быстрее. Там у меня есть знакомые, которые тебе помогут. Я дам тебе список людей, к которым ты сможешь обратиться за помощью в Аргентине. Я напишу им письма.

— А как же ты?

— Я приеду к вам, как только у меня появится такая возможность…

Губы у Фриды задрожали. Она не смогла сдержать слез.

— Карл… О-о-о, Карл…

Она крепко обняла мужа.

— Я знаю, это нелегко. Но Феликс заслуживает того, чтобы мы ради него пострадали. Он ведь невинный, понимаешь? И должен остаться таким. Не рассказывай ему ни о чем. Он не должен ни о чем узнать.

— Но как я смогу… Что же я буду ему говорить?..

— Придумай что-нибудь сама. Не рассказывай ему ничего ни про то, кем был я, ни про то, кем была ты, ни про этот лагерь… Чем меньше он про все это будет знать, тем больше у него шансов хорошо устроиться в жизни. Так для него будет безопаснее, понимаешь? Впереди у него — будущее, а за плечами у него — абсолютно никакого прошлого.

Они долго сидели обнявшись и говорили друг другу ободряющие слова. И вдруг их внимание привлек какой-то яркий свет, казавшийся еще более ярким на фоне предрассветных сумерек. Комендант бросился к окну и отдернул штору.

Прачечная была охвачена пламенем.

— Давай, libling, заходи. Я уже почти закончила. Что сказал раввин?

Мужчина заглянул в прихожую. Его супруга вытирала пыль с рамки на старой потрескавшейся черно-белой фотографии, на которой была запечатлена худенькая девочка с длинными белокурыми косами.

— Он передавал тебе привет, — сказал мужчина, снимая пальто. — А еще он сказал, что нужно думать не о прошлом, а о будущем… О будущем, понимаешь? Но для нас с тобой будущее — это, возможно, лишь следующая неделя…

Он надел очки и присел за стол в гостиной, на котором лежал огромный — собранный лишь наполовину — пазл. Сотни деталей лежали по периметру стола, разложенные по кучкам в соответствии с цветом. Старик выбрал одну из них, окинул взглядом уже готовую часть пазла и затем попытался пристроить этот кусочек сначала в одно, а потом в другое место, но в обоих случаях деталь не подошла. Разочарованно вздохнув, старик отложил ее в сторону и посмотрел на жену.

— Но как же я могу не думать о прошлом? Прошло уже более пятидесяти лет, а я все равно думаю о тогдашних событиях — думаю о них каждый день. По его словам, я должен забыть о том, что, хотя мне удалось выбраться из лагеря живым, пользы я своим побегом никому не принес… Мне так и не удалось спасти ни одного из венгерских евреев, а все из-за… все из-за…

— Успокойся. Не думай об этом.

— Все мои усилия, документы, которые я привез, копии списков, письменные свидетельства… Все это не принесло никакой пользы! Ты и сама знаешь, что раввины и руководители общин целыми неделями читали и перенаправляли друг другу мое письменное обращение к ним… Они даже собирались отправить его Папе Римскому — вот уж где смех-то! Могу себе представить, как бы он с ним поступил…

— Не проявляй неуважения к…

— А немцы тем временем начали проводить облавы на евреев по всей Венгрии. Те из евреев, у кого хватило денег, сумели откупиться и удрать в Швейцарию. Убежали, как крысы, бросив остальных! Да и мы тоже…

— Не заводись опять, libling, прошу тебя…

— Да-да, и мы тоже!.. Мы — уцелели, и я себя за это никогда не прощу.

Он замолчал, сердито сверкая глазами от ненависти к самому себе. Женщина начала нежно его гладить. Она гладила его медленно и долго, потому что знала, что это единственный способ его успокоить.

— Уже скоро время обеда.

Мужчина фыркнул и повернулся к пазлу.

— Мне, наверное, следовало купить пазл для детей — знаешь, такой из двадцати пяти большущих деталей. А то я уж почти ничего не вижу. Как, по-твоему, бывают пазлы для слепых — с выпуклым узором?

Женщина, тихонько хихикнув, отправилась на кухню.

Ее муж, сдвинув очки на кончик носа, снова занялся разложенными по периметру стола фрагментами. Взял один из них и начал изучать с вниманием камнереза, затем попытался его куда-нибудь пристроить, но так и не найдя подходящего места, отложил в сторону, тяжело вздохнув. Провозившись минут десять, он увеличил готовую часть пазла всего лишь на пять фрагментов.

Вдруг раздался звонок в дверь.

— Кто это? — громко спросил мужчина у жены, продолжая сидеть на стуле.

— Не знаю, — ответила женщина слегка встревоженным голосом, заходя в гостиную. — Сегодня мы никого не ждем.

— Мы теперь уже никогда никого не ждем.

— Я пойду посмотрю, кто пришел.

— Будь поосторожнее. Говорят, что здесь скоро начнет шататься всякое отребье.

— Ты и в самом деле думаешь, что наше с тобой жилище представляет какой-то интерес для грабителей?

— Я говорю не о грабителях, а о политиках. Надвигаются выборы, и мне сказали, что всякие политиканы и их приспешники станут ходить по домам. Так что будь поосторожнее, не ввязывайся с ними в политические дискуссии.

Женщина украдкой усмехнулась — так, чтобы этого не заметил супруг — и направилась к двери.

— Если они станут просить тебя за них проголосовать, — продолжал говорить муж, — скажи им, что мы с удовольствием бы это сделали, но наши внуки нам запретили.

— Не переживай, я посмотрю, кто за дверью, не снимая цепочки.

Женщина закрыла дверь на цепочку и, повернув ключ в замке, слегка приоткрыла ее. Через просвет она увидела мужчину лет шестидесяти, высокого, крепко сложенного, с умными и проницательными голубыми глазами, светловолосого, с залысинами. Он был одет в легкий светло-синий костюм.

Женщина бросила на него удивленный взгляд:

— Что вам угодно?

Незнакомец отреагировал на ее слова совершенно неожиданным образом: его лицо покраснело, и он — высокий и крепкий мужчина — стал вдруг похож на перепуганного мальчика.

— Я… прошу прощения… — Он, похоже, не мог подобрать нужных слов. В его голосе чувствовался легкий южноамериканский акцент.

Женщина посмотрела на него с полным равнодушием: она была уверена, что этот мужчина ошибся адресом.

— Я могу войти? — наконец спросил незнакомец.

Женщина, пару секунд посомневавшись, ответила:

— Извините, но я вас не знаю. А что вам нужно?

— Я ищу… — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Я ищу Моше Сировича и его супругу Мириам. Это вы?

Женщина удивленно подняла брови:

— Да, но…

Они в течение нескольких секунд выжидающе смотрели друг на друга.

— Я могу войти? — снова спросил затем светловолосый. — Я по важному делу.

— Libling, что там такое? — послышался из гостиной голос Моше. — Кто пришел?

Мириам, обернувшись, ответила:

— Тут один незнакомый господин… Он хочет с нами поговорить…

— Ну тогда, если он не налоговый инспектор, пусть заходит.

Мириам сняла цепочку и широко открыла дверь.

— Пожалуйста, проходите…

Светловолосый чувствовал себя очень неловко: он то и дело нервно потирал руки.

— Проходите вот сюда, в гостиную… А это мой муж…

Моше повернулся к вошедшему незнакомцу.

— Извините меня за то, что встречаю вас сидя, но в моем возрасте приходится экономить силы…

Незнакомец, сделав пару шагов, в нерешительности остановился.

— Вы что, ждете, когда вам вручат пригласительный билет? Садитесь. Каких-либо угощений мы вам предложить не можем — ну, разве что чашечку чая…

Незнакомец отрицательно покачал головой, отказываясь от чая, и сел напротив Моше в кресло с потрескавшейся кожаной обивкой. Мириам — по знаку своего мужа — тоже села за стол. Выражение ее лица стало встревоженным.

— Ну что ж, — сказал Моше, — кем бы вы ни были, добро пожаловать в наше жилище. По крайней мере развеете немного скуку. Что вам от нас нужно?

Светловолосый взволнованно смотрел на старика, все никак не решаясь заговорить.

— Да не волнуйтесь вы так, — попытался подбодрить его Моше. — Давайте начнем с чего-нибудь простого. Ну, например, скажите нам, как вас зовут.

Светловолосый, сделав над собой усилие, заставил себя заговорить:

— Я — Брайтнер. Феликс Брайтнер.

Выражение лица Моше тут же сменилось с добродушного на настороженное. Улыбка с его лица исчезла.

— Мы не знакомы ни с одним человеком по фамилии Брайтнер.

— Мой отец — Карл Брайтнер.

Моше помрачнел. Мириам еле удержалась от того, чтобы не ахнуть.

— Какой Брайтнер? Тот самый Брайтнер?

Моше аж затрясся от негодования. С трудом поднявшись на ноги, он посмотрел сверху вниз на светловолосого, который, казалось, весь сжался и стал каким-то маленьким. Сухожилия шеи и лица старика натянулись.

— Уходите… — сказал Моше. — Уходите из этого дома немедленно.

Светловолосый, сильно смутившись, открыл было рот, чтобы что-то ответить, но так ничего и не сказал. Он поднялся с кресла и в воцарившейся гробовой тишине направился к выходу. Моше продолжал абсолютно неподвижно стоять на ногах. Мириам нашла в себе мужество проводить светловолосого — все-таки гость! — до входной двери.

Феликс Брайтнер сам открыл дверь и, выходя на лестничную площадку, обернулся и посмотрел на Мириам. Затем он поспешным движением вытащил из внутреннего кармана пиджака какой-то конверт и протянул ей.

— Я всего лишь хотел передать вам вот это, — пробормотал он.

Мириам взяла конверт, но открывать его не стала. Она отвела взгляд в сторону, не желая смотреть на этого человека.

— Уходите, — еле слышно сказала она. — Уходите отсюда немедленно.

Закрыв входную дверь, она прислонилась к ней спиной и тяжело вздохнула. По ее щекам потекли слезы. Затем она заперла дверь, повернув ключ на все три оборота, тыльной стороной ладони вытерла глаза и пошла обратно в гостиную.

Моше стоял там все в той же позе, как будто волею какого-то колдуна он вдруг превратился в каменную статую. Мириам обняла его, и это разрушило колдовские чары. Моше зашевелился, однако говорить ничего не стал.

Только лишь когда он заметил в правой руке супруги конверт (о котором Мириам уже забыла), он показал на него пальцем и спросил:

— Что это?

— Мне это дал он, — ответила Мириам.

Моше взял конверт и стал вертеть его в руках, не решаясь открыть. Он боялся того, что он мог внутри этого конверта обнаружить. Прошлое и так уже давило на него непосильным грузом.

В конце концов он набрался мужества и, засунув палец внутрь (тот не был запечатан), заглянул в него.

В конверте лежала фотография.

Моше выдвинул фотографию из конверта на один сантиметр. Мириам наблюдала, не отрываясь, за движениями его пальцев. Он ухватился за край фотографии большим и указательным пальцами и полностью вытащил ее.

От одного только взгляда на нее у них обоих перехватило дыхание.

Это был сделанный с близкого расстояния фотоснимок могилы.

Могила была простенькой, с незатейливой надгробной плитой из светлого камня, и располагалась на каком-то кладбище, которого на фотографии почти не было видно. В глубине можно было различить дорожку из белого гравия и черную ограду. Перед надгробной плитой стояла большая банка с красными цветами. На самой плите виднелась фотография.

Всмотревшись в нее, Мириам, едва не вскрикнув, поспешно зажала себе рот ладонью.

Моше же, в изумлении вытаращив глаза, разинул рот, но не издал ни единого звука. Затем он, немного придя в себя, прошептал:

— Ида…

Мириам бросилась к окну и, открыв его, высунулась из него так далеко, как только смогла.

Светловолосый уже переходил улицу в трех десятках метров от дома. Он шел поспешно, как человек, который пытается, не привлекая к себе особого внимания, удрать.

— Подождите! — крикнула Мириам, выжимая из своих легких больше, чем из них можно было выжать. — Подождите!

Легкий ветерок колыхал веточки берез. Все поля и лужайки здесь, в сельской местности на востоке Германии, были усыпаны ранними цветами — ромашками и маками. Солнце на светло-голубом и чистом небе светило хотя и довольно ярко, но не слепя при этом глаза. В общем, денек был замечательным.

Подойдя к входу на кладбище, Мириам и Моше остановились. Они постояли в течение нескольких минут почти неподвижно, глядя на калитку из кованого железа и не решаясь через нее пройти. Они оба были одеты в темное: Моше — в слишком широкий для него в плечах костюм со слишком длинными рукавами (Моше купил этот костюм много-много лет назад, когда готовился пойти на похороны одного из своих друзей, и потом костюм долгие годы висел у него в шкафу); Мириам — в платье с длинными рукавами, украшенными у запястий кружевами, позволявшими ей выглядеть чуточку моложе. На голове у Моше была кипа. Позади супругов на расстоянии в несколько шагов стоял Феликс, облаченный во все тот же светло-синий костюм. Он робко поглядывал на них.

Перед кладбищем была асфальтированная дорога, по которой почти не ездили автомобили. На автостоянке, разделенной на участки белыми линиями, нарисованными на асфальте, стояла только одна — синего цвета — машина. Восточнее в паре километров виднелись очертания небольшого городка. Там, в этом городке, Мириам и Моше снова встретились с Феликсом Брайтнером через несколько дней после их первого свидания в Нью-Йорке. По прошествии более чем пятидесяти лет они опять оказались в Германии.

— Ну вот мы сюда и приехали… — сказал Моше.

— Это все, что я смог сделать. Я знаю, что это немного, но…

— Нет, для нас это очень даже много, — перебила Феликса Мириам, грустно улыбаясь. — Для нас это очень-очень важно. Вы не могли преподнести нам более ценный подарок…

Феликс не знал, что ему делать дальше. Он нервно потирал одну ладонь другой.

— Ну что ж, я…

— А что сказал бы сейчас ваш отец? — спросил Моше. — Что он сказал бы, если бы находился сейчас здесь, с нами?

Феликс опустил взгляд.

— Этого я не знаю. Я, по правде говоря, последний раз видел своего отца еще в раннем детстве. Я не помнил о нем почти ничего, пока… — он засунул руку в карман пиджака, — пока ко мне в руки не попало вот это.

И он достал из кармана какие-то предметы и показал их Моше и Мириам. Это были шахматные фигуры. Моше и Мириам уставились на них, ничего не понимая.

— Посмотрите вот сюда. Видите?

Феликс показал основание пешки. На нем было написано: «Ян». Затем он показал основание коня. Моше прочел на нем свое собственное имя. Следующей фигурой была королева, на основании которой было написано: «Мириам».

— Не понимаю…

— Когда я увидел эти шахматные фигуры, мне вдруг вспомнились события, которые произошли в ту ночь. Моя мать не хотела о них говорить. Она никогда толком не рассказывала мне, почему мы с ней вдвоем навсегда уехали из Германии и что произошло с моим отцом. Она предпочитала отвечать на мои вопросы по этому поводу очень расплывчато. Однако вот эти шахматные фигуры оживили мою память, и я обо всем вспомнил.

Моше и Мириам ошеломленно смотрели на Феликса.

— В ту ночь — ночь, в которую вы убежали из лагеря, мы с моим отцом играли в шахматы. Мне тогда было восемь лет…

— Столько же, сколько и Иде… — взволнованно прошептала Мириам.

— Шахматы казались мне тогда скучными, и поэтому я предложил отцу дать фигурам имена.

— Наши имена…

— Я этого не знал. Точнее говоря, тогда не знал. На следующее утро мы с мамой вдвоем уехали. Я обо всем об этом давным-давно забыл, но год назад ко мне попали личные вещи отца. За несколько месяцев до окончания войны его отправили на фронт, и там он угодил в плен к русским. Что с ним произошло дальше, я не знаю… Его личные вещи были конфискованы и переданы на какой-то склад на востоке Германии. После падения Берлинской стены немцы начали составлять каталоги хранящихся на складах старых вещей и отправлять эти вещи тому, кому они должны принадлежать по закону.

— Просто невероятная история…

— Таким образом ко мне попали эти шахматы. Увидев их, я тут же обо всем вспомнил. Я начал поиски. В музее Аушвица мне удалось узнать, что, судя по документам, в эту же самую ночь произошел мятеж заключенных, сидевших под стражей в бараке возле блока 11. Эти заключенные подожгли прачечную. Мне подумалось, что, возможно, была некая связь между данным мятежом и тем, что мы с мамой на следующее утро срочно уехали. К счастью, в музее Аушвица я обнаружил регистрационный журнал с именами заключенных, содержавшихся в бункере. Листая его, я заметил, что у заключенных, устроивших мятеж, были такие же имена, какие были написаны на шахматных фигурах. Тогда я начал искать по всему миру, не осталось ли в живых кого-нибудь из тех заключенных. Найти вас мне было очень даже нелегко.

— Ваш отец… — начал было говорить Моше, но его голос дрогнул, и он замолчал.

— Я знаю, — сказал Феликс. — Теперь я все про него знаю. Это ужасно. Но…

— …но он для вас все равно ваш отец. Я это понимаю, — сочувственно покачала головой Мириам.

— Вместе с этими шахматными фигурами к вам попали и какие-то документы, да? — спросил Моше. — Среди них, наверное, и была фотография Иды?

Феликс кивнул.

— Мой отец отбирал на железнодорожной платформе концлагеря детей, которые могли сойти за арийцев, — светловолосых и с голубыми глазами. Затем он отправлял их в немецкие семьи. Он тем самым участвовал в нацистском эксперименте по превращению неарийских детей в арийцев. Он, как многие другие нацисты, верил, что при наличии соответствующей обстановки можно подавить еврейскую наследственность и выработать у ребенка арийские черты. Это было, безусловно, нелепостью…

— Да, конечно, — сказала Мириам, — но благодаря этой нелепости Иде удалось не угодить в крематорий.

— Но, к сожалению, она…

— Ида уже тогда была серьезно больна, и мы об этом знали. Надеюсь, что последние несколько месяцев ее жизни были спокойными…

Они молча смотрели друг на друга: Мириам и Моше — на стоящего перед ними Феликса, а Феликс — на стариков. Он не знал, что еще сказать. Он опустил было взгляд, но затем вдруг резко поднял его и посмотрел Мириам прямо в глаза.

— Это единственный способ попросить у вас прощения, до которого я только смог додуматься…

Моше и Мириам молча прошли через калитку и неторопливо зашагали по кладбищу.

— Я подожду вас здесь, — крикнул вслед Феликс.

Они довольно быстро отыскали могилу, запечатленную на привезенной им в Нью-Йорк фотографии, хотя могила эта почти ничем не отличалась от расположенных вокруг нее сотен других могил. От входа в их сторону направилась какая-то женщина в коричневом платке. Мириам и Моше стали невольно украдкой наблюдать за ней. Она, пройдя по дорожке из гравия, повернула налево. Остановившись перед одной из могил, женщина поставила цветы в вазу из окислившейся латуни. Затем она, закрыв глаза и слегка опустив голову, начала молиться, еле заметно шевеля губами.

Моше и Мириам стали рассматривать могилу, перед которой они стояли. Их не волновало то, что они находятся на католическом кладбище. Главное, что сейчас имело значение, — это что они наконец-то нашли Иду.

На мраморной плите было высечено: «Ида Шнайдер 1936—1946». И ничего больше. Фамилия была другая, но с фотографии на них глядела именно их Ида — в этом не могло быть никаких сомнений. Да, их Ида.

Достав из кармана ножницы, Моше отрезал от своей одежды небольшой кусочек материи и положил его на могилу. То же самое сделала и Мириам.

Затем они стали молиться и молились очень долго, бормоча слова на идише. Только когда солнце поднялось выше и начало припекать, они подняли головы, решив, что им пора идти.

Когда Моше направился к выходу, он вдруг почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо. Он обернулся.

Позади него, расположившись полукругом, молча стояли те, кто когда-то вместе с ним сидел под стражей в деревянном бараке возле блока 11: Отто — крепко сложенный и сильный, одетый в полосатую лагерную униформу, с глазами, светящимися непреклонностью и энтузиазмом; Иржи — со свойственным ему ироничным выражением лица и с телом, слегка изогнувшимся в двусмысленной позе; Берковиц — серьезный, задумчивый, в очках, металлическая оправа которых поблескивала на солнце; Элиас — со сложенными вместе ладонями и взглядом, направленным прямо в глаза Моше; Ян — такой же старый и изможденный, как и в ту ночь, но при этом все-таки способный стоять на ногах; Яцек — высокий и сухопарый, с бледным лицом; Алексей — с диким и циничным взглядом… Позади всех их — и чуть правее — стоял Пауль, одетый в свою кожаную куртку, с надменным выражением лица… Да, это были те, кто сидел вместе с ним, Моше, в бараке возле блока 11. Они молча смотрели на него, а ветер ворошил его волосы и шевелил края одежды. Затем они стали — один за другим — ему улыбаться. Первым улыбнулся Иржи, и в его глазах при этом засветились иронические огоньки. За ним улыбнулся Отто, обнажив свои крепкие белые зубы. Затем — Ян, Яцек, Пауль, Элиас и даже Берковиц с Алексеем, хотя эти двое, пожалуй, никогда ему в лагере не улыбались… Сейчас они все улыбались ему, Моше, с такой радостью, с какой улыбаются другу после долгой разлуки.

— Что случилось? — спросила у Моше Мириам, уже сделавшая несколько шагов к выходу. — Ты почему остановился? Ты что-то увидел?

Моше повернулся к жене и отрицательно покачал головой.

— Нет, ничего. Так, всего лишь видение из прошлого.

Иржи удалось выжить. Prominenten, бывшие его приятелями, пристроили его в лагерную больницу. Он так и пробыл в ней до самого своего освобождения из концлагеря, избежав «марша смерти», в ходе которого узников перегоняли в другие концлагеря. Двадцать седьмого января его освободили русские солдаты, отнесшиеся к нему очень доброжелательно. Несколько месяцев спустя он обосновался в Москве, и ему удалось устроиться на работу в Большой театр, где ему стали давать второстепенные роли. В 1951 году он женился на оперной певице с мутным прошлым, и она вскоре забеременела. Иржи погиб под колесами автобуса, сбившего его в тот момент, когда он перебегал улицу, направляясь в роддом, в котором только что появился на свет его сын.

Отто держали взаперти в Stehzelle[91] бункера в течение восьми дней. Мириам продержали там же в течение лишь трех дней, а потом отправили на работу в административные помещения «Буны». Подвергнутый не один раз пытке «качели», Отто так и не выдал имен своих единомышленников и не рассказал, какой способ побега из концлагеря был ими придуман. Несмотря на это, новый комендант концлагеря его расстреливать не стал: Восточный фронт неуклонно перемещался на запад, все ближе и ближе к лагерю, русские надвигались, и коменданту было бы глупо настраивать против себя действовавшее в лагере Сопротивление. Отто удалось убежать из концлагеря месяцем позднее, когда Arbeitskommando, в состав которой он входил, была направлена на работу за пределы лагеря. Он вступил в Армию крайову и сражался с нацистами, совершая партизанские налеты в местности, прилегающей к концлагерю. После окончания войны он вернулся в Германию (а точнее, в ее восточную часть) и занял большую должность в местной коммунистической партии. Его два раза избирали в местный парламент, однако его все более и более критические высказывания в адрес политики властей привели к тому, что его постепенно выпихнули из партийной номенклатуры. Двадцать второго мая 1975 года его забрали из собственной квартиры какие-то люди в штатском — возможно, агенты «штази»[92]. После этого его никто никогда не видел.

Несмотря на причастность Берковица к совершенному побегу, ему удалось выжить. После того, как он просидел три дня в камере в бункере, коменданту концлагеря позвонили из вышестоящих инстанций и настоятельно порекомендовали сохранить финансисту жизнь: влиятельные знакомые Берковица в конце концов решили о нем позаботиться. Берковица перевели на лагерную кухню (самое лучшее из всех мест, какие только были в лагере), где ему уже не пришлось больше мерзнуть и где еда у него имелась практически в неограниченном количестве. В январе 1945 года, когда началась эвакуация концлагеря, Берковицу удалось сбежать и укрыться в одной из деревень: его спрятала у себя польская крестьянская семья. Несколько месяцев спустя благодаря содействию Международного комитета Красного Креста Берковиц перебрался к родным и своему золоту в Швейцарию. Там он, используя уже имеющееся у него богатство — а также денежные поступления от проводимых им прибыльных финансовых операций, — стал оказывать финансовую поддержку тем, кто разыскивал нацистских преступников по всему миру. Судя по некоторым рассекреченным докладам, он даже приложил руку к похищению Адольфа Эйхмана[93]. Берковиц присутствовал на всех заседаниях трибунала, судившего главных нацистских военных преступников, вплоть до вынесения большинству из них смертных приговоров. Имеются свидетельства, что он даже лично участвовал в приведении приговора в исполнение. Берковиц умер в своей постели в 1973 году. За ним до самого последнего момента заботливо ухаживала жена.

Яцек сбежал из барака вместе с Моше. Он устроил короткое замыкание и перерезал колючую проволоку. Когда Моше побежал по полю, заметивший его эсэсовец-офицер достал пистолет и стал целиться в спину бегущему. Яцек набросился на эсэсовца сзади. Однако тут появился еще один эсэсовец — солдат, — и, ударив Яцека прикладом винтовки по затылку, размозжил ему голову. Моше к тому моменту уже успел раствориться в серой дымке рассвета. Яцек умер несколько часов спустя, так и не придя в сознание, и его труп был сожжен в крематории. Помощь, оказанная им Моше, стала его самым последним — и самым успешным — «выходом на поле» в качестве защитника.

Слова признательности

Хочу поблагодарить прежде всего Недо Фьяно, бывшего узника Аушвиц. Он терпеливо поведал мне, какой была в действительности жизнь в этом концлагере, и позднее с благосклонностью прочел мою книгу. Благодарю также Паолу Каччьянигу — дававшую, как всегда, бесценные советы на этапе структурирования сюжета и обрисовки персонажей. Спасибо Викки, которая поддерживала меня всеми силами в этом проекте, начало которого, как мне казалось, было малообещающим. А еще спасибо Росселле, безжалостному — а потому и весьма ценному — критику.

При написании данного романа я старался базировать свое повествование на документальных сведениях, однако есть вероятность — и даже очень большая, — что я допустил некоторые ошибки, неточности и слишком поверхностную трактовку. Надеюсь, что это никого не оскорбит — а если оскорбит, то я заранее прошу прощения. В качестве своего единственного оправдания могу только сказать, что я затронул тему холокоста с тем благоговейным почтением, какого заслуживает самая большая за всю историю человечества трагедия.


1

Любимая (идиш, в латинской транскрипции). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Черт побери! (Идиш, в латинской транскрипции.)

3

Милый (идиш, в латинской транскрипции).

4

Головные уборы снять! (нем.)

5

Господин обершарфюрер, один момент, пожалуйста (нем.). Обершарфюрер — фельдфебель войск СС в фашистской Германии.

6

Снимай свой головной убор, болван! (фр.)

7

Дерьмо (нем.).

8

«Канада» — существовавший в концлагере Аушвиц склад с вещами убитых узников. Название «Канада» было выбрано как издевка над польскими заключенными, поскольку в Польше слово «Канада» часто употреблялось как восклицание при виде ценного подарка (польские эмигранты, живущие в Канаде, часто отправляли на родину дорогие подарки).

9

Спасибо! (фр.)

10

Поверка (нем.).

11

Капо — надзиратель из числа заключенных (в концлагерях фашистской Германии).

12

Зд.: «авторитет» (нем.). Так иногда называли капо.

13

Унтершарфюрер — сержант войск СС в фашистской Германии.

14

Зд.: господин (нем.).

15

Штурмбаннфюрер — майор войск СС в фашистской Германии.

16

Староста блока (нем.).

17

Бурда, водянистая похлебка (нем.).

18

Встать! (нем.)

19

Унтерштурмфюрер — лейтенант войск СС в фашистской Германии.

20

Йом Киппур — самый важный из праздников в иудаизме, день поста, покаяния и отпущения грехов.

21

«Красными треугольниками» в концлагерях фашистской Германии называли политзаключенных. Такие заключенные должны были носить на одежде треугольник красного цвета.

22

Старосты блоков (нем.).


23

Старосты комнат (нем.).

24

«Розовыми треугольниками» в концлагерях фашистской Германии называли заключенных гомосексуальной ориентации. Такие заключенные должны были носить на одежде треугольник розового цвета.

25

Рейхсфюрер — звание руководителя СС в фашистской Германии.

26

«Völkischer Beobachter» («Народный обозреватель») — немецкая газета, с 1920 года являвшаяся печатным органом Национал-социалистической немецкой рабочей партии, которую с 1921 года возглавлял Адольф Гитлер.

27

Зд.: Ну-ка, живо! (нем.)

28

Место построения (нем.).

29

Господин комендант! (нем.)

30

Господин рапортфюрер (нем.).

31

Хайль Гитлер! («Да здравствует Гитлер!» (нем.))

32

Господин обершарфюрер (нем.).

33

Имеется в виду Альберт Шпеер, рейхсминистр вооружений и военной промышленности.

34

Не (нем.).

35

Так точно, господин комендант (нем.).

36

Зд.: господа (нем.).

37

Господин профессор (нем.).

38

Блок (нем.).

39

Заключенные (нем.).

40

«Буна» (точнее, «Буна Верке») — название производственных мощностей по выпуску синтетической резины (она называлась «Буна»), первоначально находившихся возле концлагеря Аушвиц, а затем — в результате расширения лагеря — ставших сначала одной из его составных частей, а впоследствии и самостоятельным концлагерем.

41

Комендант (нем.).

42

Зд.: рабочие команды (нем.).

43

Зд.: «авторитеты» (нем.).

44

В полумраке темной беседки… (нем.)

45

«Розамунда» — немецкий вариант польки.

46

Сидели двое рука об руку… (нем.)

47

Сидел егерь со своей Лолой… (нем.)

48

Кабаре (нем.).

49

Встать! (нем.)

50

Староста лагеря (нем.).

51

Заключенный (нем.).

52

Живо! (нем.)

53

Заходи! (нем.)

54

Боевая группа (нем.).

55

Рабочие команды (нем.).

56

Армия крайова — вооруженные формирования польского подполья во время Второй мировой войны, действовавшие в пределах довоенной территории польского государства.

57

Боюсь данайцев и дары приносящих (лат.).

58

Тихо, свинья! (нем.)

59

Я занимаю должность в германском управлении. Если дотронешься до этой женщины еще раз, я сделаю так, что ты сгоришь в крематории. Понял? (укр.)

60

Граппа — виноградная водка.

61

Гауптштурмфюрер (капитан войск СС в фашистской Германии).

62

Штандартенфюрер (полковник войск СС в фашистской Германии).

63

Иудейское молитвенное покрывало. Используется также при похоронах.

64

Кадиш — поминальная молитва в иудаизме.

65

Сефарды — субэтническая группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове вследствие миграции иудеев внутри Римской империи, а затем внутри Халифата, и в дальнейшем изгнанная с территории Португалии и Испании. В настоящее время сефарды живут в странах Северной Африки, Малой Азии, Балканского полуострова и в Израиле.

66

Свиньи евреи! (нем.)

67

Господин (нем.).

68

Господин штурмбаннфюрер (нем.).

69

Селекция — отбор из числа заключенных тех, кого следует отправить в газовые камеры (или умертвить каким-либо иным способом).

70

Я — та элегантная Лола… (нем.)

71

Оберштурмфюрер — обер-лейтенант войск СС в фашистской Германии.

72

Печеночный паштет (фр.).

73

Народ (нем.).

74

Из поддувала Войтусю подмигивает искорка… (польск.)

75

Иди, расскажу тебе сказку. Сказка будет длинной… (польск.)

76

Котел (нем.).

77

Дырка от задницы! (нем.)

78

Прачечная (нем.).

79

Крематорий (нем.).

80

Вечеринка (фр.).

81

Красивый поступок (фр.).

82

Обершарфюрер! (нем.)

83

Детский дом (нем.).

84

РСХА — Главное управление имперской безопасности (по-немецки — Reichssicherheitshauptamt, сокращенно — RSHA).

85

Уничтожение трудом (нем.).

86

Под городком Пенемюнде на северо-востоке Германии находился ракетный исследовательский центр Третьего рейха.

87

Так точно! (нем.)

88

Рабочая команда (нем.).

89

Зд.: Слушаю вас, господин комендант (нем.).

90

Зд.: Действуйте! (нем.)

91

Stehzelle — «стоячая камера» (нем.). Данная камера представляла собой очень маленькое по размерам помещение, где обычно содержали по четыре заключенных и где они могли находиться только стоя.

92

«Штази» (аббревиатура от немецкого слова «Staatssicherheit» — «государственная безопасность») — неофициальное название службы государственной безопасности Германской Демократической Республики.

93

Адольф Эйхман — нацистский преступник, имевший прямое отношение к уничтожению нескольких миллионов евреев. Был похищен израильскими спецслужбами в 1960 г. в Аргентине, перевезен в Израиль, предан там суду и приговорен к смертной казни.

eNp7-viZ2M-_PLdurb77ZOWdO1wwWNMLSA,,административные помещения «Буны». Подвергнутый не один раз пытке «качели», Отто так и не выдал имен своих единомышленников и не рассказал, какой способ побега из концлагеря был ими придуман. Несмотря на это, новый комендант концлагеря его расстреливать не стал: Восточный фронт неуклонно перемещался на запад, все ближе и ближе к лагерю, русские надвигались, и коменданту было бы глупо настраивать против себя действовавшее в лагере Сопротивление. Отто удалось убежать из концлагеря месяцем позднее, когда Arbeitskommando, в состав которой он входил, была направлена на работу за пределы лагеря. Он вступил в Армию крайову и сражался с нацистами, совершая партизанские налеты в местности, прилегающей к концлагерю. После окончания войны он вернулся в Германию (а точнее, в ее восточную часть) и занял большую должность в местной коммунистической партии. Его два раза избирали в местный парламент, однако его все более и более критические высказывания в адрес политики властей привели к тому, что его постепенно выпихнули из партийной номенклатуры. Двадцать второго мая 1975 года его забрали из собственной квартиры какие-то люди в штатском — возможно, агенты «штази»[92]. После этого его никто никогда не видел.

Несмотря на причастность Берковица к совершенному побегу, ему удалось выжить. После того, как он просидел три дня в камере в бункере, коменданту концлагеря позвонили из вышестоящих инстанций и настоятельно порекомендовали сохранить финансисту жизнь: влиятельные знакомые Берковица в конце концов решили о нем позаботиться. Берковица перевели на лагерную кухню (самое лучшее из всех мест, какие только были в лагере), где ему уже не пришлось больше мерзнуть и где еда у него имелась практически в неограниченном количестве. В январе 1945 года, когда началась эвакуация концлагеря, Берковицу удалось сбежать и укрыться в одной из деревень: его спрятала у себя польская крестьянская семья. Несколько месяцев спустя благодаря содействию Международного комитета Красного Креста Берковиц перебрался к родным и своему золоту в Швейцарию. Там он, используя уже имеющееся у него богатство — а также денежные поступления от проводимых им прибыльных финансовых операций, — стал оказывать финансовую поддержку тем, кто разыскивал нацистских преступников по всему миру. Судя по некоторым рассекреченным докладам, он даже приложил руку к похищению Адольфа.

Блок 11. Выхода нет



home | my bookshelf | | Блок 11. Выхода нет |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу