Book: Пандемоний



Пандемоний

Дэрил Грегори

Пандемоний

Пандемоний

Название: Пандемоний

Автор: Дэрил Грегори

Год издания: 2011

Издательство: АСТ, Астрель, ВКТ

ISBN: 978-5-17-065600-4, 978-5-271-32709-4, 978-5-226-03344-5

Страниц: 384

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Америку охватила пандемия. В тысячи и тысячи взрослых и детей вселились демоны, принимающие известные каждому американцу с детства образы персонажей из фильмов, книг и комиксов. В душе у кого-то поселился Индиана Джонс, а у кого-то — Росомаха… Кто-то стал Люком Скайуокером, а кто-то — Суперменом… И нет такого экзорциста, который помог бы жертвам этого тотального умопомешательства. Впрочем… а так ли это плохо? Ведь самые прославленные и обаятельные герои американской поп-культуры всегда были «хорошими парнями». По крайней мере… почти все они. Вот с этим «почти» и начинаются проблемы. Потому что есть ведь и «плохие парни»…

Многоуровневая, многослойная фантастика.

Дэрил Грегори умеет задавать вопросы и заставлять читателей думать над ответами.

«Asimov's Science Fiction»

Берегитесь, мистер Летэм! Дэрил Грегори — новая звезда интеллектуальной НФ, писатель, умеющий придавать поп-культурным штампам глубину, какой фантастика не знала со времен Филиппа Дика.

Чарлз Колман Финли

Дэрил Грегори

ПАНДЕМОНИЙ

1

Женщина рядом со мной негромко произнесла:

— Это Камикадзе.

Какой-то человек возразил:

— Нет, Художник. Художник или Толстяк.

Людской поток, выплеснувшийся через турникет, разбился о строй полицейских. По толпе пробежал ропот. В кого-то вселился демон, и охранники аэропорта О’Хара заблокировали проход между выходами в зал прилетов и выдачей багажа. Реакция людей оказалась самой разной — от отчаяния до любопытства. Это была очередная задержка рейса, правда, задержка интересная. Впрочем, лично я из-за толпы ничего не видел, кроме голов и плеч полицейских в синих мундирах и похожего на гигантскую пещеру терминала авиакомпании «Юнайтед». Вернуться назад невозможно: мы только что прошли через кордон охраны, а сзади, напирая на нас, выплеснулась новая толпа пассажиров. Поделать ничего нельзя, оставалось лишь дожидаться, когда демон завершит свой замысел.

Я опустил нейлоновую дорожную сумку на пол между ног и уселся на нее сверху. Со всех сторон меня окружали бесчисленные ноги и багаж других пассажиров. Я чувствовал, как снова возвращается головная боль, которая утром немного улеглась. Посмотрел на свои ботинки и попытался сделать несколько глубоких вдохов. Мой последний врач был великим знатоком дыхательной гимнастики и сильнодействующих медицинских препаратов.

Я безумно устал, поскольку провел в дороге целый день, летел с тремя пересадками, протащил сумку через три аэропорта и подвергся трем досмотрам багажа. Мне здорово повезло, что я не японец. Этих бедолаг тщательно обыскивали и едва ли не раздевали догола у каждых ворот.

Кто-то натолкнулся на меня, чуть не упав, и отодвинулся в сторону. Я поднял голову и увидел, что толпа испуганно, как стадо овец, подалась назад. В массе человеческих тел появилось что-то вроде прохода, и я неожиданно понял, что нахожусь в самом его центре. Прямо на меня мчался одержимый.

Он был голый по пояс. Узкая грудь и тощие руки покрыты серой пылью. В широко открытых глазах застыло безумие. Демон улыбался, с его губ слетали какие-то слова, но я не слышал, какие именно. Оставив сумку на полу, я стремительно отскочил в сторону.

Одержимый неожиданно свернул к тележке торговца попкорном. Родители спешно похватали детей, которые могли оказаться у него на пути. Все бросились врассыпную. Настроение толпы изменилось от болезненного любопытства до откровенного ужаса. Демон в пяти-шести сотнях ярдов от вас совсем не то, что демон, с которым вы столкнулись лицом к лицу.

Полуголый человек схватил тележку за ручки и с характерной для одержимого силой одним движением опрокинул ее. Кто-то вскрикнул. Стеклянный контейнер разбился вдребезги. Желтые хлопья взлетели в воздух, металлическая сковорода грохнулась об пол и откатилась в сторону, словно колпак автомобильного колеса.

Одержимый загоготал и, не обращая внимания на осколки, принялся сгребать руками содержимое тележки. Сидя на корточках и прижимая к груди пригоршни золотистых хлопьев, он заговорщически подмигнул мне. По его рукам текла кровь. Затем, сгорбившись, демон заковылял обратно, туда, откуда появился. Полицейский позволил ему пройти и даже не повернулся в сторону безумца.

А что еще оставалось блюстителю закона? Пристрелить парня он не мог. Впрочем, если бы одержимого попытались задержать, демон все равно вывернулся бы, набросился на кого-нибудь еще (на того же копа с пистолетом) и принялся бы уродовать людей. Так что присутствующим не оставалось ничего другого, как отвести глаза в сторону и ждать, когда он сгорит.

Я подобрал сумку, зашагал вперед — теперь свободного пространства было с избытком — и вскоре добрался до временного заграждения — нейлоновой ленты, натянутой между двумя пластмассовыми столбиками. Теперь между мной и демоном не было ничего, кроме цепочки полицейских.

Терминал авиакомпании «Юнайтед» похож на величественный храм из стекла и стали. Мне он всегда нравился. Демон, оставляя за собой след из золотистых хлопьев, приблизился к центру главного вестибюля и, застыв между «Старбаксом» и храмом, вскинул руки. Попкорн, негромко шурша, полетел на мраморный пол.

Пару секунд одержимый рассматривал учиненный им же самим раздрай, затем принялся танцевать. Попкорн хрустел под подошвами черных начищенных ботинок. Ненадолго застыв на месте, одержимый снова продолжил танец. Видимо, демон остался доволен собой, потому что вскоре опустился на четвереньки и принялся подталкивать желтую пыльцу внутрь границ своей песчаной картины, коллажа, скульптуры или черт знает, что это было такое.

А было это изображением фермы: белый квадратный дом, красная силосная башня, сарай, стена деревьев, необозримые открытые поля. Дом был сделан из чего-то вроде стирального порошка, сахара или соли. Силосная башня состояла из кусочков красной пластмассы и стекол, которые могли быть вытащены из разбитого лайт-бокса с надписью «вход». На изготовление деревьев явно пошли скрученные жгутиками конфетные обертки и полоски пенопласта от кофейных чашек и упаковки гамбургеров. Раздавленный попкорн стал краем пшеничного поля. Картина была одновременно и натуралистичной, и смутно искаженной, как настоящий пейзаж, подрагивающий в мареве летнего зноя.

Демон принялся добавлять детали. Я сел на сумку и стал наблюдать за его действиями. Одержимый работал при помощи осколков красного стекла: поправлял текстуру деревянного сарая. Осторожно дунул на пудру, направив ее на призрачные изображения водосточных желобов и оконные переплеты. Затем поскреб каблуком по мраморному полу, чтобы создать грязное пятно над домом, которое могло символизировать облако или огромную птицу. Чем дольше он работал, тем более знакомой становилась картина. Я никогда раньше не видел это место — по крайней мере, такую ферму я не помнил, — однако картина была на редкость необычна и привлекательна, напоминая живописные творения Нормана Рокуэлла. Скорее, я узнал идею фермы. Юнгианские демоны мысли были архетипами, воскрешаемыми коллективным бессознательным. Возможно, архетипы и являлись сутью архетипических художников.

Внезапно демон поднялся и, даже не удостоив законченную картину последним взглядом, зашагал прочь. Сделав шагов десять, потерял равновесие и упал. Примерно с минуту никто вокруг не сделал ни единого движения.

Наконец, держа руку на дубинке, вперед шагнул какой-то коп и о чем-то спросил демона. Вопроса я не разобрал. Одержимый с испуганным видом поднял голову. Полицейский помог ему встать. Одержимый посмотрел на свои порезанные стеклом руки, затем на окружавших его со всех сторон людей. Полицейский положил ему руку на плечо и повел за собой.

— Дэл!

Я узнал голос Лью, моего Самого Большого Брата. Он стоял в другом конце просторного вестибюля. Его жена, Амра, с притворным смущением покачала головой. Это было частью их обычного прикола: Лью шумный и бесцеремонный, ему наплевать на условности; Амра — образец благовоспитанности.

Лью встретил меня на полпути и тут же заключил в объятия, ударив животом как баскетбольным мячом. Он всегда был крупнее меня, а теперь стал на шесть дюймов выше и на сотню фунтов тяжелее.

— Господи! — воскликнул брат. — Где тебя носило так долго? В справочном бюро сообщили, что твой самолет прибыл час назад.

Борода Лью стала гуще с тех пор, как я видел его в последний раз полтора года назад, однако растительность на лице так и не смогла колонизировать свободные участки между ухом и подбородком.

— Извините, что опоздал. Всего лишь четыре пакетика героина в заднице. Привет, Амра!

— Привет, Дэл!

Я коротко прижал ее к себе. От Амры, как всегда, изумительно пахло. За время моего отсутствия она успела сменить прическу — достаточно коротко подстригла длинные блестящие черные волосы.

Лью снял с моего плеча ремень сумки и попытался забрать ее.

— Я сам, — возразил я.

— Пойдем, у тебя такой вид, будто ты неделю не спал, — ответил он, взяв сумку. — Черт, тяжелая. У тебя еще есть багаж?

— Только сумка.

— Да кто ты такой, вшивый бродяга, что ли? Ну хорошо, придется просить, чтобы автобус подогнали прямо к парковке… Иди за мной.

С этими словами он зашагал вперед, закинув мою сумку за спину.

— Ты слышал, что в аэропорте был демон? — спросила Амра.

— Я был там. Нас не выпускали из терминала до тех пор, пока он не исчез. Так что случилось с волосами Шер?

— Ой!.. — Амра сделала жест, как будто отгоняла муху. — Слишком долго рассказывать. Ты видел его? Кто это был? Надеюсь, не Камикадзе, а кто-то другой?

В выпусках новостей их называли по именам, как ураганы. Впрочем, большинство людей безмятежно проживали жизнь, так никого из них ни разу и не увидев. Я воочию лицезрел пятерых-шестерых, включая сегодняшнего. В этом плане мне повезло.

— Мне кажется, Художник. По крайней мере он рисовал картину.

Лью оглянулся и укоризненно посмотрел на Амру — мол, сколько можно, не пора ли прекратить разговоры на эту тему.

— Скорее всего это был самозванец, — произнес он. — На следующей неделе в городе состоится конференция, посвященная одержимости. Какой только сброд на нее не слетится…

— Не похоже, чтобы этот парень мошенничал, — возразил я. Безумная ухмылка. Двусмысленное подмигивание. — На него потом было страшно смотреть. Он напоминал выжатый лимон.

— Интересно, этот тип знал, как нужно рисовать? — спросила Амра.

Автобус высадил нас на дальней автостоянке. Пару минут, пока Лью открывал машину и укладывал в крошечный багажник мою сумку, нам с Амрой пришлось поежиться под порывами ветра.

Машина была новенькая. Обтекаемая серебристая «ауди», похожая на быстроходный автомобиль будущего. Я подумал о своей собственной тачке, сплющенной, как банка из-под пива, и попытался удержаться от чувства зависти. Во всяком случае, «ауди» явно мала для Лью. Он держал руль, растопырив локти, как будто собирался управлять животом. Его сиденье было максимально отодвинуто назад, так что мне пришлось расположиться за спиной у Амры. Посылая проклятия водителям встречных машин и лавируя между дорожных полос, Лью вылетел на трассу № 294. Мне давно следовало бы привыкнуть к его манере езды, однако скорость и неожиданные повороты не раз заставили меня вцепиться в спинку переднего кресла. Мое детство прошло здесь, на окраине Чикаго, но, возвращаясь домой, я каждый раз испытывал потрясение. Мы находились в сорока минутах езды от центра города, и все четыре полосы по обе стороны дороги были плотно забиты машинами. Все как одна двигались со скоростью семьдесят миль в час. Это было даже хуже, чем в Денвере.

— Так что ты делал все это время? — спросил Лью. — Не звонишь, не пишешь, не посылаешь цветов…

— В Рождество мы так скучали по тебе, — призналась Амра.

— Видишь, Лью? Судя по словам Амры, она действительно скучала по мне на Рождество. Если бы это сказал ты или мама, фраза была бы другой: «Да как ты посмел нас подвести?».

— Она просто неправильно выразилась.

Они женаты всего полтора года, однако знакомы со времен колледжа.

— А когда вы, мои дорогие, возьметесь за ум и осчастливите мамочку внуками с темной кожей, результатом межрасового брака? Готов поспорить, Циклоп вскоре потребует от вас соответствующих действий.

— Как тебе не стыдно ее так называть, — укоризненно произнесла Амра. — И вообще, ты уходишь от темы разговора.

— Верно, — согласился Лью. — Давайте-ка снова поговорим о плохих сыновьях и братьях. Чем ты занимаешься?

— Видишь ли, это долгая история.

Лью посмотрел на меня в зеркало заднего обзора. Амра повернулась на своем сиденье, чтобы взглянуть мне в лицо. Вид у нее был явно озабоченный.

— О господи, ребята! — выдавил я улыбку. — Может, вы дадите мне шанс вставить хотя бы пару слов?

— Это о чем же? — полюбопытствовала Амра.

— Да ничего особенного, так, ерунда. В ноябре я попал в аварию, протаранил дорожное ограждение и угодил в снег, а потом…

— Пьяный, что ли, был? — насмешливо фыркнул Лью.

— Да пошел ты! Дорога была скользкая из-за гололеда. Я заложил слишком крутой вираж и потерял управление. В результате врезался в ограждение. Машина полетела кувырком. — При воспоминании о том жутком кувырке я почувствовал себя не лучшим образом. Когда я врезался в ограждение, то на какое-то мгновение потерял сознание. Почувствовал, как лечу вперед, как будто меня засосало в черный колодец. — Я очутился на дне оврага. Машина лежала вверх колесами. И я никак не мог расстегнуть ремень безопасности. — Я не стал распространяться про смятую в лепешку крышу, про то, как в салон хлынула ледяная вода, как меня охватила паника. — Пришлось оставаться внутри до тех пор, пока меня не вытащили полицейские.

— Ты остался цел? — поинтересовалась Амра.

Я пожал плечами.

— У меня были расцарапаны руки. Спина болела жутко, но, слава богу, я лишь растянул мышцы. Меня целый день продержали в больнице, затем отпустили. А в остальном… ну, в общем, мне повезло.

— Повезло? — переспросил Лью. — Почему люди всегда так говорят? У них появляется опухоль, и когда оказывается, что ее можно оперировать, они говорят, что им повезло. Но ведь «повезло» — это не значит заболеть раком. Повезло — не заболеть раком, а случайно найти в ботинке десять долларов.

— Ты закончил? — спросила Амра.

— Он разбил свою машину. Ему не повезло.

Амра покачала головой.

— Ты собирался что-то добавить, Дэл. Что случилось после аварии?

— Да, конечно. После аварии. — Я неожиданно пожалел, что рассказал о ней. Я надеялся, что смогу попрактиковаться на Лью и Амре, смогу подготовиться к встрече с матерью. Амра выжидающе смотрела на меня. — После аварии у меня возникли, как бы поточнее выразиться, некоторые осложнения, и пришлось лечь в больницу иного рода.

Амра нахмурилась.

— Боже святый, ты имеешь в виду в психушку? — спросил Лью.

Амра шикнула на него.

— С тобой все в порядке?

Крошечный салон автомобиля и высокое сиденье между нами создавали одновременно и ощущение близости, и отгороженности друг от друга.

— Я здоров. Все в порядке.

— Он говорит, что все в порядке. О господи. Мать в курсе? Нет, конечно же, не знает, иначе давно бы рассказала мне. Она ведь сделала бы это, верно? Боже! — Лью со свистом промчался мимо грузовика и впервые за всю поездку, вместо того чтобы сменить полосу движения, предпочел сбросить скорость. — Так что с тобой было? Ты лег туда сам или тебя сдали? Так знает мама или нет?

— Я расскажу ей сегодня вечером. Тоже мне проблема.

— Можешь ничего не говорить ей, если не хочешь, — заметила Амра. — Такие вещи делаются исключительно по доброй воле. В этом нет ничего позорного.

— А по мне это все-таки разновидность позора, — возразил Лью.

Я кивнул.

— Там очень много сумасшедших.

Амра снова обернулась ко мне.

— Я пытаюсь серьезно говорить с тобой. Это крайне важно.

— Да бросьте вы, это чепуха, — ответил я.

Лью рассмеялся.

— С каждым разом твои слова звучат все убедительнее и убедительнее.

Брат дал газу, обогнал автомобиль-универсал и, перескочив через две полосы, вовремя свернул на съезд с трассы. Мы нырнули вниз с пандуса на твердое покрытие дороги, и меня прижало к двери.

— Что же это было? — в очередной раз поинтересовался Лью и посмотрев налево, въехал на какую-то улицу. — Ты кем себя вообразил? Наполеоном? Видел розовых слонов?

— Скорее, слышал голоса вещей.

— Ничего ты себе!

Похоже, я не на шутку его удивил.

Амра сначала посмотрела на Лью, потом на меня.

— То же самое, что было с тобой когда-то в детстве?

Значит, Лью ей все рассказал. Чему удивляться, ведь она его жена.

— Когда я был одержим?

Амра так печально взглянула на меня, что я не удержался от смеха.

— Знаешь, я уже и сам об этом забыл.

— Ты спрашивала меня, не мошенничал ли он, — вступил в разговор Лью и въехал в наш квартал. Мимо окон промелькнули знакомые деревья с голыми ветками, как будто вонзавшимися в низко нависшее серое небо. — Дэл всегда из кожи вон лез, чтобы только удостоиться маминого внимания.



Обед как будто ожидал меня с 1985 года. Еда была точно такая, как в дни моего детства — ветчина, картофельное пюре, моя любимая кукурузная каша и горячие булочки. Мать вынула их из духовки через две минуты после того, как мы вошли в дом. Ели мы с тех же самых бело-зеленых керамических тарелок, которыми всегда пользовались в те годы.

Мы ели и непринужденно болтали о всяких пустяках: о соседях и о событиях тех двух зим, когда меня здесь не было. Лью и Амра и словом не обмолвились о демонах и психиатрических клиниках. Мать так и не спросила меня, почему я не появился на Рождество или почему я вдруг решил прилететь домой, не сообщив об этом заранее. Чуть позже она попыталась выгнать нас в гостиную, чтобы самой привести в порядок стол. Лью и Амра отправились в магазин за мороженым. Я остался и принялся относить на кухню грязные тарелки. Мать лично загрузила их в посудомойку — как и раньше, чертова машина слушалась только ее.

Моя мать рослая, ширококостная женщина и телосложением напоминает муниципальное здание — такая же высокая и основательная. Брат ростом пошел в нее. В ее волосах серебрилась седина, но когда она улыбалась или говорила, то казалась точно такой же, как в тот день, когда я окончил колледж. А стоило матери расслабиться — как, например, во время глубокого вдоха, который она делала, садясь и беря вилку, — как ее лицо обвисало, и она тотчас делалась сразу на двадцать лет старше.

— Что у тебя с рукой? — неожиданно спросила мать.

Взявшись за работу, я закатал рукава. На левом запястье красовался узкий синяк, опоясывавший руку, словно браслет.

— Это? Да так, пустяки.

Мать вопросительно посмотрела на меня. Я рассмеялся.

— Я обмотал вокруг запястья веревку, когда мы с моим другом завязли и попытались вытянуть машину из грязи. Он дал по газам прежде, чем я отпустил веревку. Но сейчас все в порядке. Рука больше не болит, хотя согласен, вид, конечно, ужасный.

Она попыталась пригладить мои вечно торчащие волосы — их как будто когда-то корова языком лизнула назад от лба.

— Вечно ты попадаешь в какие-нибудь неприятности. Кстати, у тебя усталый вид. Ты спал-то в дороге?

— Ты же знаешь, что это такое — сон в дороге. Пришлось рано встать, да я еще потерял два часа. — Я протянул матери очередную тарелку. — Поверить своим глазам не могу, что у тебя сохранились те самые тарелки.

— Я и сама не могу поверить, что их осталось несколько штук.

В свое время мы с Лью когда-то перебили немало этих тарелок. Падая на выложенный плиткой пол, они разбивались на миллионы острых как бритва осколков, которые можно было нащупать лишь босой ногой. Мною владела странная ностальгия по отношению ко всему, что было в нашем доме и на что я раньше, когда рос в нем, не обращал никакого внимания: к дешевой посуде, пластиковой мебели, тонким ковровым покрытиям в коридоре. Любая новая вещь в доме — вроде корзины для журналов возле отцовского кресла — производила на меня подозрительное впечатление, словно женщина-незнакомка, напялившая банный халат моей матери.

Мать закрыла посудомоечную машину, но включать не стала — агрегат все равно не станет работать, пока не нагружен полностью.

— Что случилось, Дэл?

Первый нетрадиционный вопрос, который каждый из нас задал друг другу сразу после того, как я приехал. Что-то вроде стартового пистолета для настоящего разговора.

У меня имелся план. Начать следовало с дорожной аварии. Намекнуть на стресс, в котором я пребывал. Затем завести речь о клинике — придется рассказать, потому что мать рано или поздно узнает о моем лечении, — но это следует сделать так, будто я сам решил лечиться. Конец сюжета.

— У меня была скверная зима. — Мать никак не отреагировала на это, ожидая, что я продолжу. — Первый же снегопад, и меня занесло на дороге, я врезался в дорожное ограждение и… — У нее вырвался удивленный вздох, но я продолжал говорить. Слава богу, что я воздержался от слова «протаранил», а я ведь именно протаранил дорожное ограждение. — Но со мной все было в порядке, к счастью, все обошлось. Я лишь ободрал ладони, когда раскрылась подушка безопасности. Правда, машина здорово пострадала. И у меня возникли неприятности.

— К тебе снова вернулись шумы? — спросила она.

Я открыл было рот, но тотчас плотно сжал губы. Хватит. План выполнен.

Когда я был подростком, со мной в бассейне произошел один неприятный случай, после которого я стал слышать шумы. Именно так я называл их, да и все в семье тоже. Но если быть точным, то это были даже не звуки. Я не слышал ни голосов, ни жужжания, ни музыки, ни криков. Это было нечто иное, физически осязаемое. Я чувствовал движения, вибрацию, что-то вроде скрежета отодвигаемого стула, ударов кулаком по столу. Ощущение было такое, будто в голове у меня кто-то пытается сокрушить прутья клетки.

Но все это было слишком сложно объяснить, даже самому себе.

— Скажи, дорогой, — мать полотенцем вытерла руки и прикоснулась ладонью к моему затылку, — когда ты слышишь их? Ночью, когда ты устал?..

— Трудно сказать точно. Они внезапно появляются и исчезают.

— Сразу же?

— Бывает, что сразу.

Еще одна ложь. Каждые несколько минут я ощущал головокружение, мне казалось, что я вот-вот упаду, затем следовало нечто вроде скрежета когтей, как будто енот грызет картонную коробку.

Мать внимательным взглядом изучила мое лицо, как будто тем самым могла, сосредоточившись, понять, что творится в моей голове. Ее левый глаз, стеклянный, был как будто устремлен на какую-то точку возле моего правого уха.

— Тебе следует поговорить с доктором Аарон, — посоветовала мать. — Она здорово помогла в прошлый раз. Ты мог бы пройти у нее курс лечения.

— Мам, пойми, это всерьез и надолго, тут не выйдет заскочить на пару сеансов и быстренько подлечиться.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду. Поговори с ней. Если тебя смущает денежный вопрос…

— Дело не в деньгах.

— Я могла бы тебе одолжить, сколько нужно.

— Доктор Аарон не возьмет с меня денег, мама, — ответил я и потер висок. — Послушай, я уже звонил ей. Я собираюсь увидеться с ней завтра.

— Тогда почему ты споришь со мной?

— Да я не спорю с тобой! Просто хочу сказать, что не буду «проходить курс лечения». Я хочу зайти к ней и перекинуться парой слов. Нанести визит вежливости.

— Возможно, она посоветует тебе кого-нибудь в Колорадо. Там должен обязательно найтись хороший психиатр, который…

— Я больше не собираюсь ни к кому обращаться!

Мать моргнула и терпеливо стала дожидаться, когда я успокоюсь.

— Извини, мам, — произнес я. — Я не хотел…

Я развел руки, затем снова сомкнул их.

— Так что там все-таки случилось такое? — тихо спросила мать.

Скоро вернулись Лью и Амра. Мне не хотелось ничего объяснять ей при них. Я мысленно взвесил то, в чем мог бы признаться ей. Достаточно, чтобы показаться правдоподобным. Но тут тоже нельзя перебирать, и я понял, что мне придется управлять ее реакцией.

— Все очень сложно.

Она подождала. Я сел за стол и мать села рядом.

— Сначала шумы были не такими уж неприятными, — признался я. — Они приходили ко мне главным образом по ночам, но я с ними справлялся. Затем дело ухудшилось, они заметно участились. Иногда я не мог днями работать из-за них. — Я постарался придать моим словам будничную спокойную интонацию. — Я разбил машину, на работе меня решили уволить. У меня нарушился сон… Я понимал, что попал в критическую ситуацию. Врач, который занимался мной после аварии, отослал меня к психиатру. Я рассказал ему обо всем: о том, что случилось со мной в пятилетнем возрасте и в средней школе. Но так как это имело отношение к одержимости, нам приходилось подолгу обсуждать происходящее. Он учил меня способам медитации, договаривался о томографии, прописывал лекарства. И, конечно же, ничто из этого мне не помогло. Томографическое исследование не выявило никакой патологии мозга. Ни опухоли, ни гематомы, ничего. Упражнения по медитации были точно такими же, что и те, которым меня несколько лет назад научила доктор Аарон, и были взяты из какого-нибудь пособия по искоренению одержимости, которые читали все медики. Я их давно уже опробовал на практике.

Что касается медикаментозного лечения… Что только не впихивали в меня: нейролептики, антидепрессанты и прочую дурь из разряда «анти». Ничего ужасного, но некоторые сочетания лекарств вызывали жуткую сонливость, и я спал по шестнадцать часов в сутки, после чего просыпался с сухостью во рту и резью в желудке. Но шумы все равно никуда не уходили.

После одной особенно неприятной ночи я пошел к врачу, и он предложил поместить меня в более спокойное место. Мол, вам там будет лучше, будет, кому за вами следить. Не успел я толком врубиться, что он имеет в виду, как оказался в дурдоме, в палате психиатрической клиники рядом с шизофрениками. Там был один пациент по имени Бертрам, в общем, неплохой тип, лет пятидесяти, абсолютно измученный жизнью. Одну минуту мы разговариваем с ним вполне нормально, обсуждаем положение в Пакистане или погоду или что-то подобное, а в следующую секунду этот парень вскидывает голову и таращится на лампы и говорит: «Чувствуешь?» — «Ты о чем, Бертрам?» — «Они нас сканируют». Понимаешь, Бертрам верил в то, что там находились супертелепаты-слэны из книги Ван Вогта…

Я говорил довольно бессвязно.

Мать сидела молча и, поджав губы, терпеливо выслушала мою историю, принимая факты как реальные удары. Черты ее лица отвердели. Я не знаю, чего именно ожидал от нее — во всяком случае, не слез, она не из тех, кто льет их попусту, — но не этого. Гнева я точно не ожидал.

— В чем дело? — спросил я.

По окну скользнул свет автомобильных фар. На подъездную дорожку вырулила «ауди» Лью и Амры. Грохотавшая в салоне машины музыка смолкла.

Мать быстро встала и вышла, даже не взглянув на меня.

— Заварю кофе, — бросила она на ходу. — Обязательно без кофеина. На ночь я никогда не пью обычный кофе.

Амра вместе со мной спустилась вниз по тусклой освещенной лестнице, держа руку на моем плече. Они с Лью решили переночевать здесь, у матери, чтобы не возвращаться в Гарни в темноте. Дорога туда занимала что-то около часа. Ужин постепенно перетек в сонную вечеринку, а для сонных вечеринок как воздух нужны настольные игры. Амра изо всех сил старается относиться ко мне так же, как и раньше, когда я еще не сказал ей, что сбежал из психушки.

На последней ступеньке я протянул руку и нащупал выключатель.

— Добро пожаловать в склеп! — объявил я.

Подвал представлял собой настоящий лабиринт полок, уставленных заветными сокровищами нашего детства — моего и Лью. Мать ничего не выбрасывала и сохранила не только наших солдатиков и машинки, но и игрушечную железную дорогу, и все до единого фрагменты разрезных картинок. То, что было невозможно сложить в стопки и перевязать бечевкой, она упаковала в запечатанные прозрачные пластиковые цилиндры. В темных углах были свалены кучей наша детская одежда и старые игрушки, отцовская армейская форма, свадебное платье матери, коробки с письмами и книгами, пачки старых налоговых деклараций, а также всякая всячина странной формы, вроде поделок, изготовленных на уроках рисования в начальной школе, запчасти к велосипеду и целый лес клюшек для гольфа. Мне очень хотелось зайти в подвал дальше и посмотреть, что там, но со мной была Амра, и я не решился это сделать.

— Игры закончились здесь, — сообщил я.

Я провел ее мимо коллекции комиксов — восьми белых длинных картонных коробок и одной коричневой коробки с надписью, сделанной на белой наклейке черным маркером «Комиксы ДеЛью». Она была слишком велика для того, чтобы вместить полный выпуск нашей недолго просуществовавшей компании. В ту зиму, когда я был в шестом классе, а Лью — в восьмом, мы пытались продавать наши самодельные комиксы друзьям по двадцать пять центов штука. Самый выдающий наш опус, «Человек-Радар», принес, если не ошибаюсь, полтора доллара.

— Я никогда не спускалась сюда, — призналась Амра. — Не могу поверить, что ваша мать до сих пор хранит это.

— Циклоп все видит, все сохраняет.

Амра нахмурилась и укоризненно посмотрела на меня. Она терпеть не может, когда Лью или я называем мать так. Затем ее взгляд упал на какую-то коробку на полке с играми.

— «Мышеловка»! У меня тоже когда-то была такая!

Мы сняли игры с полки и стали вспоминать, кто во что играл в детстве. Я не мог поверить, что Амра никогда не сражалась в «Уничтожьте их, роботы!». Мы отложили «Мышеловку» в сторону, чтобы забрать ее с собой. Я знал, что все игры здесь полностью укомплектованы, в них все в целости и сохранности, хоть прямо сейчас садись и играй.

— Вот истинный шедевр! — сообщил я и разложил массивную, перекошенную игральную доску, склеенную в местах разломов клейкой лентой, желтой и пересохшей. «Жизнь и смерть».

— Откуда она? — спросила Амра.

— Эту игру мы с Лью придумали сами. Вырезали кусочки игровых досок из «Монополии», «Риска» и других…

— Мать, наверно, была готова убить вас!

— Угу, — усмехнулся я.

Затем присел на корточки и вытащил пластиковый мешок, набитый игрушками и игральными кубиками. На самом дне обнаружилась кипа рукописных страниц с карандашными картинками, изображениями моих детских увлечений: солдатиков, поездов, супергероев. Официальные правила.

Амра продолжала охать и ахать над новыми находками.

— «Останься в живых», «Не ломай лед» — это просто невероятно!

Я пролистал выцветшие страницы, пытаясь вспомнить, как нужно играть.

— Бах!

Я поднял голову и увидел, что Амра целится в меня из рогатки. Заметив выражение моего лица, она опустила «оружие».

— Что? — тихо спросила Амра.

Я резко встал, чувствуя, как шумит в висках кровь.

— Положи на место! — произнес я, чувствуя, как перехватило горло. — Не надо… я и не знал, что эта штука здесь.

Я забрал у нее рогатку. Самодельное оружие казалось удивительно маленьким в моих руках. Обрезанная раздвоенная ветка, полоска резины с лоскутком кожи, в который закладывались «боеприпасы».

— С тобой все в порядке?

— В порядке.

Я сунул рогатку в какую-то открытую коробку. Затем взял в руки ее гладкие и прохладные ладони.

— Ты должна пообещать мне одну вещь.

— Какую?

— Ты позволишь мне победить в «Уничтожьте их, роботы!». У меня очень хрупкое самолюбие.

Я лежал поверх одеяла в трусах и футболке и разглядывал ночные тени, окружавшие мою кровать, ожидая, когда во всем здании станет тихо. Мать превратила мою спальню в швейную комнату. Вдоль стен высились коробки и отрезы ткани. В углах также стояли рулоны материи. В дни моего детства по стенам были развешаны мои рисунки, изображавшие придуманных мной супергероев и супернегодяев. Лежа в кровати, я разглядывал Человека-Радара, Доктора Тормоза и Мистера Смерча, представляя себе, как они двигаются и действуют, даже когда — особенно когда — их очертания были слишком нечеткими, чтобы их можно было толком рассмотреть. Картинки особенно хороши в сумерки.

В больнице стены моей палаты были идеально простыми, правда, некоторые из старожилов клеили на них липкой лентой плакаты (только никаких фотографий в рамках: стекло, гвозди и проволока были под запретом). Впрочем, я засыпал без особых проблем. Каждый вечер в половине десятого мне давали две желтые таблетки, и в десять я спал без задних ног. На всякий случай сиделки все равно запирали меня — врач поведал им о моей проблеме с лунатизмом.

После того как покинул больницу, я каждую ночь устраивал стратегический совет с самим собой. Сколько таблеток мне нужно перед сном — одна или две? Когда именно их следует принимать? Последние шесть капсул нембутала находились в моей дорожной сумке у изножия кровати, а рецепта на новую порцию у меня не было. Таким образом, я оказался на голодном пайке. Этой ночью я ничего не стал принимать. Спать я пока что не хотел и решил, что если подольше пободрствую, то смогу спокойно уснуть. Шум, заметно усиливавшийся после наступления темноты, впервые за последние недели звучал достаточно тихо. Возможно, на меня благоприятно повлияло возвращение в родительский дом.

В полночь Лью выключил телевизор и отправился спать. Мать и Амра легли несколько часов назад. Я подождал полчаса. То, что обитало в моей голове, вело себя тихо. Я медленно поднялся с кровати, опасаясь разбудить остальных.

Открыл дверь и довольно долго стоял, вглядываясь в ночную темноту. Потом, мелко ступая, прошел по коридору, прикасаясь к стене, миновал ванную комнату и добрался до угла в конце холла. Затем свернул в гостиную. Миновал диван, столики и скамеечки для ног, маневрируя благодаря лунному свету, красиво серебрившему края мебели. В кухне над плитой светился огонек вентилятора, оставленный в качестве ночника. Я открыл дверь подвала, спустился вниз по скрипучей лестнице и закрыл за собой дверь.

Затем вошел в подвал, чувствуя босыми ногами холод цементного пола.

Проследовал мимо комиксов и настольных игр, мимо коробки, в которой Амра нашла рогатку, и двинулся дальше по лабиринту, по узкой тропке между деревянными стереоколонками, обклеенными шпоном, и оранжевыми ящиками с виниловыми пластинками.



С черной трубы свисали два зеленых мешка из химчистки: форма отца. Позади них стоял старый верстак, придвинутый к дальней стене около водяного обогревателя и водоотливного насоса. К шлакоблочной стене привинчена шурупами доска. На ней на крючках висели всевозможные инструменты. На скамье верстака стояли тяжелый красный ящик с инструментами и стопки коробок, в которых хранились гвозди, болты, гайки и прочая металлическая мелочь. Красный молоток фирмы «Крафтсмен» словно положили на скамью пять минут назад.

Сейф стоял на полу под верстаком. Это был небольшой металлический ящик, куб со стороной двенадцать дюймов, покрашенный черной краской. Я присел на корточки и потянул за серебристую ручку дверцы. Как я и ожидал, сейф был заперт.

Я заглянул под столешницу верстака. В темноте было ничего не разобрать. Провел рукой по кромке, пока не нащупал насечки в древесине. Мои губы непроизвольно растянулись в улыбке. Можно было и не глядеть на высеченные буквы — мы с Лью много лет назад наизусть заучили комбинацию цифр. Отец не стал усложнять дело. 2-15-45. День рождения моей матери.

Я отодвинулся, чтобы свет падал на наборный диск. Сейф не открывался, и на мгновение меня посетила мысль о том, что мамочка могла изменить комбинацию. Новая попытка, и дверца распахнулась.

Внутри сейф казался еще меньше, чем снаружи. Полочка разделяла внутреннее пространство на две части. Наверху лежали застегнутая кожаная кобура и коробка с патронами. На дне — завернутый в промасленную тряпку пистолет. Я просунул под него руку, осторожно, как младенца, поднял и свободной рукой развернул. Это был черный блестящий кольт сорок пятого калибра, табельное оружие отца времен его службы в Корее. Я крепко сжал рукоятку и нацелился на белый цилиндр водонагревателя, ощущая в ладони приятную тяжесть оружия. До того как мы с Лью раскололи шифр сейфа, нам приходилось играть лишь пластмассовыми пистолетами. Тяжесть металла стала своего рода потрясением.

На другой стороне подвала со скрипом отворилась входная дверь. Я быстро завернул пистолет и положил на место.

— Дэл! — прозвучал голос матери.

— Я здесь. — Сейф я побоялся закрывать, потому что лязг захлопнувшейся дверцы наверняка выдал бы меня. Я неплотно прикрыл ее, оставив зазор примерно в дюйм. — Не беспокойся, когда буду уходить, я обязательно выключу свет.

Ступеньки жалобно заскрипели, когда она стала спускаться вниз. Я сделал первое, что пришло в голову: громко закашлялся и захлопнул дверцу. Когда мать появилась из-за угла, я шагнул ей навстречу. В руках у меня стопка виниловых пластинок.

— Надеюсь, что не разбудил тебя, — произнес я. — Знаешь, ты могла бы продать это через Интернет.

На матери были домашний халат и носки из толстой синей шерсти. Она посмотрела сначала на пластинки, затем на мое лицо.

— Ты так и не заснул.

Я пожал плечами.

— Мои циркадные ритмы совсем сбились. В последнее время я вообще мало сплю.

— Я слышала, как ты все это время расхаживал по дому, — произнесла мать и взяла у меня из рук один из альбомов. С раскрашенного фото обложки смотрел Бинг Кросби в рождественской шапочке-колпаке. — Ты мог бы раньше сказать мне.

— Знаю.

— Я бы приехала.

— Знаю.

Она обязательно приехала бы. Она уже дважды оттаскивала меня, образно говоря, от самого края и сделала бы это еще раз. Прилетела бы ко мне, убрала квартиру, пересчитала таблетки, вытирала бы ночью пот с моего лба.

Но я не мог сказать ей этого. Я звонил ей почти каждую неделю, но так никогда и не произнес: «Послушай, мам, я лишился машины, работы и разума. Кстати, я звоню тебе из психушки».

— Это не…

Я почти произнес вслух: это не просто шумы. Я почувствовал… головокружение. Как будто я раскачиваюсь на пятках на краю балконных перил. Нужно лишь податься на пару дюймов вперед и позволить себе полететь вниз.

У меня в голове творится что-то непонятное, мам, и оно пытается вырваться наружу.

— Дело не в том, что не хочу тебе ничего рассказывать, — заявил я.

Мать взяла с верстака молоток и повесила его на соответствующее место на доске на стене.

— Ты вернулся домой, — проговорила она и, проходя мимо меня, коснулась моей руки. — Не забудь положить все на место, когда закончишь.

2

Когда мне было четырнадцать, я прославился в средней школе тем, что после меня в бассейне осталось столько крови, что пришлось сливать из него всю воду.

Я получил фантастическую рану на голове в результате дурацкого случая. Я находился у края бассейна, пытаясь вырвать весло от каноэ из рук у одного мальчишки, когда поскользнулся на пенопластовой подкидной доске. Она была мокрой, и я сделал шаг назад. Доска спружинила, и я полетел вниз. Ударился головой о цементный край бассейна и свалился в воду. Дно его показалось мне черной бездной, но, возможно, это было от потери крови или от нехватки кислорода.

Затем я увидел яркий сверкающий свет, когда одноклассники вытащили меня из воды. Учитель физкультуры, сейчас я уже не помню его имя, положил меня на пол и, прижав полотенце к моей голове, держал его до тех пор, пока не приехала «скорая помощь». С одной стороны головы выросла шишка размером с мяч для игры в софтбол. Я практически ничего не видел. Тем не менее я не был ни парализован, ни сильно изувечен. Меня на всякий случай отправили в больницу, но там сказали, что утром отпустят домой.

Ночью в больнице началось то, что я называю «шумами». Первым, что я ощутил, было что-то вроде шлепка, как будто кто ударил в стену у меня за спиной. Я проснулся, и звук повторился снова. Затем позвал медсестру и попросил, чтобы кто-нибудь побыл со мной в комнате. Та подумала, что мне все приснилось.

Затем прерывистые удары сделались громче и существенно участились. Изменился и их характер: они стали напоминать удары бейсбольной биты по стволу дерева. Ощущение от каждого такого тычка было похоже на укус или ожог.

Я чрезвычайно возбудился. Меня скрутили и дали какое-то сильное успокоительное.

Шишка на голове уменьшилась, зрение прояснилось, однако шум вернулся. Иногда это были ритмичные удары, иногда бессловесный шепот, поскрипывавший в моей черепной коробке. У меня взяли анализ крови, заставляли ложиться в какие-то дорогостоящие медицинские аппараты, меняли рацион питания. Но главным образом меня пичкали пилюлями, потому что когда я засыпал, то не мог убежать из клиники.

Родители всегда были рядом — отец в ту пор был жив, — но я помню исключительно мать, которая спала на стуле подле моей койки. Врачи решили, что моя проблема отнюдь не физического свойства — внутреннего кровотечения, повреждений мозга или опухолей обнаружено не было. Кроме того, ничто не напоминало известных науке случаев одержимости. Медики предположили, что пора отвести меня к психиатру. Мать отыскала доктора Аарон.

Ее кабинет располагался в элегантном трехэтажном особняке викторианского стиля в квартале от железнодорожного вокзала. Существенный шаг вперед по сравнению с тем убогим кирпичным зданием, в котором она снимала офис до этого.

— Здесь, что ли? — спросил Лью.

— Такой был адрес, — ответил я и высунулся из окна «ауди».

— Причешись. Сзади волосы у тебя торчат, как иглы у дикобраза.

Сегодня утром я проснулся без особых проблем. На всякий случай для бодрости принял две таблетки, и они подействовали как надо. Лью постучал в мою дверь в полодиннадцатого — он не мог взять в толк, почему она заперта, — и я, наконец, словно зомби выбрался из кровати.

— Я вернусь через час и заберу тебя, — пообещал Лью.

— Через час психотерапии или реальный астрономический час?

— Телевизионный час. Увидимся через сорок две минуты.

Внутри дом казался пустым. В фойе за крошечной конторкой никого. На стене с десяток пластмассовых ячеек, украшенных крошечными табличками с именами других «врачей». Я какое-то время постоял, разглядывая большую лестницу и размышляя над тем, на каком этаже находится кабинет доктора Аарон. Сегодня суббота, так что ее может там и не быть.

Я присел на диванчик в приемной, переоборудованной из гостиной комнаты с давно не топившимся камином и огромными окнами, выходящими на улицу. Затем бросил взгляд на входную дверь и взял со столика номер «Ньюсуик». Морпехи по-прежнему в Кашмире. Сайентологи обвинили Информационалистов Иисуса Христа в нарушении закона об авторском праве. Критики устроили разнос мюзиклу «Экзорцист». Журнал был месячной давности, но я не посчитал его старым. Все новости были мне интересны — я утратил связь с текущими событиями еще до Рождества. Интересно, подумал я, про демона из аэропорта уже написали в сегодняшних газетах?

Где-то наверху открылась и закрылась дверь. Я поднял голову и стал прислушиваться к шагам. Вниз по лестнице спустилась крупная женщина в черном, до колен, свитере. Она секунду помедлила, прежде чем повернуться и посмотреть на меня.

Господи, подумал я, а доктор Аарон сильно поправилась. Следующая мысль: ну и болван же я.

— Дэл? Это вы?

Я встал и неуклюже обошел кофейный столик.

— Здравствуйте, доктор Аарон.

Я не видел ее с тех пор, как учился в средней школе. Тогда она была стройной, вид имела серьезный, и мне, четырнадцатилетнему, казалась достаточно взрослой. По моему тогдашнему разумению, в ту пору ей было за сорок. Сейчас ей самое большее сорок пять, а тогда было лишь тридцать с небольшим. Очевидно, доктор Аарон к тому моменту всего несколько лет назад окончила свой медицинский.

Я пожал ей руку, не совсем представляя себе границ допустимого — мы с ней давние знакомые или всего лишь врач и пациент? Ее открытая улыбка обезоружила меня, рассеяв все сомнения. Я придвинулся ближе и осторожно обнял ее одной рукой. Доктор Аарон дружески похлопала меня по спине.

— Рада видеть вас, Дэл.

Ее лицо как будто попало в фокус моего зрения. Коротко стриженные черные волосы, тонкие темные брови, изящные, как еле различимый французский акцент. Образ стоявшей передо мной женщины вытеснил старый, сохранившийся в памяти с детских лет.

Она повела меня по лестнице вверх.

— Я долгие годы думала о вас, Дэл. Мне хотелось знать, как ваши дела.

— У меня все в порядке.

Доктор Аарон смерила меня оценивающим взглядом.

— Заходите.

Кабинет был выдержан в темных тонах: темно-красные стены, дубовые панели на стенах, огромный письменный стол. Все элементы интерьера явно требовали подсветки. Персидский ковер с крапинками розового оттенка как у таблеток пептобисмола. Кружевные белые драпировки и абажуры, диванчик для двоих в бледный цветочный рисунок. Единственной вещью, оставшейся от прежнего кабинета, было, насколько мне помнится, лишь темно-коричневое кожаное кресло.

Она взяла у меня куртку и повесила на вешалку.

Я сел в кресло для двоих, доктор Аарон — в старое кожаное.

Мы снова улыбнулись друг другу.

— Будете делать записи? — поинтересовался я.

— Вы ведь просто зашли повидаться со мной, не так ли? Кроме того, сейчас я не так часто делаю записи, как раньше. Пришла к выводу, что слушать лучше без блокнота в руках. — Она устроилась удобнее и закинула ногу на ногу. — Значит, теперь вы живете в Колорадо. Как же вас туда занесло? В последний раз мы с вами общались… э-э… я получила от вас письмо, когда вы поступили в колледж. Помнится, вы тогда еще никак не могли решить, какой факультет выбрать.

— Я решил пойти в Голодающие Художники.

Я перешел в режим Забавного Резюме. После десятка вступлений типа «привет, меня зовут Дэл», обращенных к докторам, пациентам и различным малочисленным группам людей, я пришел к выводу, что это наименее болезненный способ охватить скучную часть моей жизни в период между учебой в колледже и текущим моментом. Долгий поиск работы, способный превратить мой иллинойский диплом художника-графика в реальное занятие, постыдное возвращение в родительский дом, несколько мест работы, где я получал сущие гроши. Я выдвинул на передний план самые уничижительные моменты, вроде решения перебраться вместе с подружкой на другой конец страны, где та почти сразу по прибытии бросила меня.

— Она сделала мне ручкой едва ли не через полчаса после того, как мы получили багаж.

Доктор Аарон рассмеялась. Слава богу, она рассмеялась.

— Но ведь подружка не собиралась бросать вас до того, как вы получите чемоданы, верно?

— Нет, конечно, я ведь встречаюсь только с сообразительными девушками. В любом случае я решил, что мне нравится Колорадо. Я прошел через новую серию тупиковых работ, временной работы в офисе. Несколько месяцев трудился в сетевом опытном цеху, который вскоре разорился. Даже какое-то время занимался рекламой сельскохозяйственного оборудования для «ПенниСейвер». Моя последняя работа — полиграфический салон в Колорадо-Спрингс.

— Что же вы там делали?

— Это было что-то вроде заведения, где делают татуировки при помощи особого автомата. Я отлаживал графические файлы на больших принтерах «Агфа». Если я вел себя как прилежный мальчик, то раза четыре в год получал заказ на разработку нового логотипа. Я горжусь моим «Бобром в Шлеме» для корпорации «Ренч».

— Вы употребили слова «моя последняя работа». Вы там больше не работаете?

— Меня официально уволили пару недель назад. Я несколько недель не приходил на работу, так что их винить не стоит.

Она кивнула.

— Когда вы позвонили, мне показалось, что вы чем-то расстроены.

— Неужели? — В тот вечер я специально дождался той минуты, когда успокоюсь, и только после этого набрал ее номер. — Возможно, я был всего лишь немного встревожен.

— Вы упомянули о том, что вам нужно продлить рецепт на снотворное. Кстати, что вы сейчас принимаете?

— Нембутал, так вроде бы эта штука называется?

— Понятно. — Возникла короткая пауза, достаточная, чтобы вызвать у меня беспокойство. — Когда это было? — спросила она. — Какую дозировку вы принимаете? Сколько миллиграммов?

— Сначала пятьдесят, затем он увеличил ее до ста. Это было, по-моему, в середине января. — Выражение ее лица не изменилось, и это почему-то насторожило меня. — Может быть, это был и конец января. Я принимаю таблетки не каждую ночь, только когда в них возникает необходимость.

Доктор Аарон нахмурилась.

— Значит, это было до того, как вы лишились работы. Что заставило вас обратиться к врачу?

Она так и не сказала, выпишет мне рецепт или нет. Я почувствовал себя наркоманом на собеседовании для получения работы.

* * *

Я поведал об автокатастрофе достаточно подробно, выдав среднюю версию моего повествования, озвученную также матери и брату с женой. Да, я врезался в дорожное ограждение; да, угодил на дно оврага и едва не утонул. Вот и все, не более того.

— И тогда шумы возобновились, — произнесла она.

Доктор Аарон немедленно разглядела параллели между аварией и моим падением в бассейн. Я уже успел забыть, насколько проницательна эта дама и как быстро умеет делать выводы. Словно мы продолжили как раз с того места, на котором остановились много лет назад.

— Когда они начались? — спросила доктор Аарон. — Пока вы находились в пункте первой помощи?

— Даже раньше. Еще когда меня везли в «скорой».

Она поджала губы.

— Как же вы с ними справляетесь? Выполняете предписанные упражнения?

— Я устал от них.

Я ходил к доктору Аарон несколько месяцев, прежде чем она научила меня сдерживать то, что происходило в моей голове. Это были ментальные упражнения, которые я мог мысленно выполнять. То из них, которое помогало лучше всех остальных, я называл «Путь в подземелье». Мой разум был крепостью, а шумы — удары, щелчки, скрежет металла о металл — парапетами. Когда они возникали, мне приходилось уединяться в сторожевой башне и закрывать дверь. Если они все-таки проникали через дверь, я прятался в пещерах. Да, это было проявлением трусости, но со мной не было лукавых эльфов, способных помочь. Упражнение неплохо срабатывало — до недавнего времени.

Я потер рукой шею.

— Дверь закрыта, но я по-прежнему чувствую их присутствие.

— Как вы со всем этим справляетесь днем?

— Не знаю, — рассмеялся я. — Я не могу не обращать внимания на шум. Иногда это самое громкое, что я слышу в комнате. — «Самое громкое» — неточное выражение, но она поняла, что я имел в виду. — Я научился никак не реагировать, по крайней мере в присутствии других людей. Сохранял невозмутимое выражение лица, пытался не мигать, когда мне становилось страшно. Я просто… сосредотачивался на том, что говорили люди. И продолжал кивать.

— Это, должно быть, крайне утомительно.

Я рассмеялся и провел рукой по губам.

— Вы даже не представляете, как утомительно.

— Скажите, нембутал… вы использовали его, чтобы избавиться от шума в голове?

— В дневное время? Нет. Он просто помогает мне нормально спать. То есть, я хочу сказать, чаще всего мне удается уснуть, просто иногда сон никак не идет ко мне. Я понимаю, что вы беспокоитесь в отношении таблеток…

— Нембутал — сильнодействующий барбитурат, Дэл. Его дают людям перед операцией. Он быстро вызывает привыкание, и стомиллиграммовая доза близка к передозировке. После одной такой таблетки достаточно выпить несколько бутылок пива и закончить жизнь как Мэрилин Монро.

— Я не собираюсь привыкать к нембуталу. Поверьте, меня не это беспокоит. — Я поднял руки с колен и опять уронил их. — Послушайте доктор, как вы думаете, одержимость реальна?

— Конечно. — Она слегка повернула голову. — Дэл, я знаю, что вы ничего не выдумываете. Так же как и тысячи других людей.

— Я совсем не это имел в виду. Не расстройство в виде одержимости. Старомодную одержимость. Вы верите в то, что вами может овладеть какая-то внешняя сила — божество, демон или что-то другое, — или полагаете, что все это… маниакальные идеи подверженных маниакальным идеям людей?

— Никто этого не знает, Дэл. Главное, чтобы…

— Вы просто скажите мне, доктор, во что верите вы. Да или нет. Люди сошли с ума или дело в чем-то другом?

Доктор Аарон нахмурилась, как будто взвешивая ответ.

— Думаю, да. Существуют люди, которых можно считать ненормальными или которые страдают от расщепленного сознания и уверены в собственной одержимости. Есть даже нормальные люди, отчаянно желающие стать одержимыми или готовые объяснить свою прошлую психическую травму. Они убеждают себя, что попали под власть какой-то высшей силы. Я не говорю о тех, кто мошенничает, фальсифицирует одержимость. Всегда найдутся такие, кто готов воспользоваться защитой О. Джея. Но есть и люди вроде вас, Дэл, которые не хотят стать одержимыми. Они не лжецы и не сумасшедшие. Юнгианцы, например…

— Господи, прошу вас, только не будем о юнгианцах.

— Существует объяснение тому, почему восемьдесят процентов психотерапевтов — юнгианцы. Понятие коллективного бессознательного, постоянно повторяющиеся архетипы, независимость души от телесной оболочки — все это имеет огромный смысл при наличии свидетельств. Имеется немало случаев одержимости, когда жертва демонстрирует знание или навыки, которые она нигде не могла получить. Например, вооруженный захват самолета или вскрытие банковского сейфа. Литература дает на это четкие объяснения, но, по моему убеждению, фрейдистское толкование одержимости просто не соответствует реальности. Все эти случаи одержимости не могут быть выражением внутренних мотивов индивида.

— Но ведь существует Дудочник, который смотрится чистым выражением «Ид».

— В то же время этот архетип — самый настоящий сатир. — Доктор Аарон взмахнула рукой. — Но мы отвлекаемся от главного. Вы хотите знать, во что я верю. — Она откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях. — Я не разделяю взглядов Юнга и не согласна с высказываниями фрейдистов. Не согласна я также и с другими теориями. По моему мнению, присяжные все еще не собрались для вынесения вердикта, говоря языком юристов. Существует вполне реальное научное свидетельство, предполагающее, что психическое расстройство возникает не исключительно на основе внутренних факторов.

— Не исключительно, — рассмеялся я. — Вы хотите сказать, что они не обязательно возникают в моей голове.

Доктор Аарон улыбнулась.

— Очень важно то, Дэл, что я верю в ваш опыт. Я верю, что когда вам было пять лет, вы потеряли контроль над своим телом. Неужели из этого следует, что в вас вселился какой-нибудь демон, или телепат-коммунист, или какой-нибудь архетип коллективного бессознательного? Я так не думаю. Но имеется немало умных людей, которые верят, что именно такое и происходит. Я надеюсь, что когда-нибудь мы совершим открытие и узнаем о существовании некоего биологического детонатора одержимости — вирусного, генетического или бактериологического, чего-то такого, с чем мы сможем бороться. Мы уже знаем, что несколько жертв — это японцы, какая-то их часть — молодые женщины, однако подавляющее большинство — белые мужчины и юноши, во всяком случае, в Штатах. Некоторые были одержимы уже несколько раз. Возможно, существует генетическая предрасположенность, которая провоцируется чем-то в окружающем человека пространстве, какой-то стресс-фактор. Вообще-то есть ученые, которые на этой неделе приедут на МКПО, то есть Международную…

— Я знаю. Международная конференция по одержимости. Я как раз на нее и собираюсь.

— Вы? — Доктор Аарон смущенно нахмурилась, затем до нее дошло. — Потому вы сюда и вернулись.

— Я хочу поговорить с одним неврологом. Его зовут Сунил Рам. Кажется, он из Стэнфорда.

— Слышала о нем.

— Позвольте вам кое-что показать. — Я встал и извлек из внутреннего кармана куртки несколько сложенных пополам листков. — Это всего лишь копии, но я подумал, что они вас все равно заинтересуют.

Доктор Аарон взяла их у меня из рук и медленно просмотрела.

— Это, насколько я понимаю, отображения магнитного резонанса вашего головного мозга.

— Мой доктор из Колорадо-Спрингс сделал несколько таких снимков, пока я находился в больнице.

Она резко посмотрела на меня.

— Я комментирую интересные особенности, — продолжил я. — Вы знакомы с теорией доктора Рама, касающейся одержимости? Посмотрите на правую височную долю.

Доктор Аарон смерила меня встревоженным взглядом, затем снова просмотрела листки и вернула их мне.

— Дэл, я не невролог. Почему бы вам не рассказать мне, что, по-вашему, они значат?

Что, по-вашему, они значат.

Я снова сложил листки пополам.

— Это не имеет особого значения, — ответил я. — Это всего лишь теория. Ведь у каждого может быть своя теория, верно?

Я засунул листки в карман и натянул на себя куртку.

— Скажите, Дэл, вас госпитализировали?

— Я как раз собирался об этом поговорить, — ответил я, приблизившись к двери. — Я провел в больнице две недели, которые по случайности полагаются мне согласно медицинской страховке.

— Прошу вас, сядьте. Расскажите, что с вами случилось? Почему ваш доктор предложил госпитализацию? Вы пытались нанести себе увечье?

— Нет. Да. — Я покачал головой. — Я не пытался превысить дозу, если вы на это намекаете. Именно поэтому он настоял на госпитализации.

Она помедлила со следующим вопросом.

— Если я вам кое-что расскажу, вам придется пообещать мне ничего не предпринимать по этому поводу.

— Дэл, я не могу ничего вам обещать, не зная, что вы мне собираетесь сообщить. Неужели вы боитесь, что я сдам вас в клинику?

Я взялся за дверную ручку.

— Мне нужен ответ по поводу рецепта.

Доктор Аарон медленно моргнула.

— Я не могу выписать рецепт на такой лекарственный препарат, Дэл. Сядьте и поговорите со мной. Если сумеете объяснить мне, что происходит, и убедить в том, что не представляете опасности для самого себя и окружающих, то, возможно, я выпишу рецепт. Вы сильный человек. Если пообещаете контролировать свои действия, я поверю вам на слово.

— Я полностью контролирую свои действия, — заявил я. — Почти постоянно.

Я прошел пешком полпути до Рэндхерст-Молл, прежде чем Лью остановил возле меня машину.

— Эй, красавчик, я вернулся забрать тебя.

За ним уже выстроилась вереница других машин. Однако никто еще не сигналил.

— Мне нужно пиво, говядина по-итальянски и еще пиво.

Он ударил по акселератору, проскрежетал шинами по дорожному покрытию и затормозил ярдов через пятьдесят на семафоре.

— Если такие чудеса творит терапия, запиши и меня на прием, — произнес Лью.

— Где Амра?

— Занимается покупками. Есть такое чудное местечко, которое называется «Контейнер стор», где продают…

— Дамское белье?

— Рыбу, но ход твоих мыслей мне понравился. И кроме того, мамочка попросила заглянуть в бакалею.

— Ты не мог бы завтра отвезти меня в город?

Лью пристально посмотрел на меня.

— Почему бы тебе не съездить туда на поезде?

— Не хочу таскать свое барахло с вокзала на вокзал.

— Всего лишь одну дорожную сумку? Ну ты и рохля!

— Рохля? Ты по-прежнему употребляешь это слово? Смотри, на светофоре зеленый. Можно ехать.

Лью рванул через перекресток, однако поток машин впереди нас еще не пришел в движение.

— Ты что собираешься делать в городе?

— Хочу кое с кем повидаться.

— С кем это? Откуда у тебя там знакомые?

— По институту искусств. Куда ты едешь? Ты пропустил поворот!

— Ерунда. У меня безошибочное чувство ориентации.

— Я поведу машину по дороге домой.

— Эту машину? Даже не мечтай, Дэлакорт.

На подъездной дорожке стояла странная машина — темно-синий «бьюик», чистенький, как будто только что отмытый.

Мы припарковались на улице. Лью открыл багажник своей «ауди» при помощи пульта, и мы внесли пакеты с продуктами в дом.

Человек сидел за кухонным столом напротив матери спиной к двери. Я сразу не узнал его, но он обернулся и расплылся в широкой улыбке.

— Смотрите-ка, кто пришел! — произнес незнакомец.

— Здравствуйте, пастор Пол! — ответил ему Лью.

Человек торопливо поднялся. Он был одет в брюки цвета хаки и полосатую рубашку для игры в гольф. На ногах коричневые кожаные туфли. Дорогая обувь смотрелась излишне щеголевато на фоне безвкусно подобранной одежды.

Мать осталась сидеть. На ее лице застыло любезно-бесстрастное выражение.

Сначала пастор подошел ко мне. Сумки с продуктами, слава богу, не позволяли обняться с ним. Я ограничился рукопожатием. Он сжал мою руку своими двумя.

— Дэл, Дэл, Дэл, — проговорил пастор и похлопал по тыльной стороне моей ладони. — Глазам не верю. Ты так похож на отца!

Я не видел пастора Пола с того дня, как хоронили отца. Мать перестала ходить в церковь уже давно, когда я был мальчишкой. В отличие от нее отец каждое воскресенье надевал лучший костюм и вместе с Лью отправлялся в храм. Я оставался дома у телевизора и ревновал отца к брату, который умолял никуда его не отводить, а оставить со мной. Он делал это так часто, что я уже тогда понимал: мне везет больше, чем ему.

Неожиданно вспомнилась телепередача, которую я любил смотреть в детстве. Ее показывали только воскресным утром, и называлась она, кажется, «Волшебная дверь».

Магия творилась на фоне зеленой ширмы: человек с гитарой и в каком-то дурацком колпаке — желудь, что ли? — каким-то удивительным образом уменьшался до размеров куклы-марионетки, символизировавшей различных животных. Человек входил в дверь, проделанную в дереве, и оказывался в волшебном лесу. Он пел песенки, в которых половина слов была мне непонятна. Лишь учась в средней школе, я узнал, что актер пел на иврите.

Пастор подошел к моему брату и обменялся с ним крепким, сердечным рукопожатием. Мне вспомнилось всегда присущее ему агрессивное, энергичное воодушевление. Я никогда не ходил в воскресную школу, но знал пастора Пола по его частым приходам в наш дом. Он появлялся в самое неурочное время — в воскресенье после полудня или в поздний час после ужина. Родителям приходилось бросать все дела и угощать пастора кофе. Если меня по какой-то причине в этот момент не было дома, пастор спрашивал, где я, и отец приводил меня со двора.

Пастор Пол всегда радовался мне, расспрашивал про мои дела, утверждал, что я подрос, даже если мы виделись в последний раз всего неделю назад. Кроме того, он любил ерошить мне волосы.

— Чем же вы сейчас занимаетесь, парни? — спросил он. — От твоей матери, Дэл, я узнал, что ты перебрался на запад. В Колорадо. Говорят, там очень мило.

— В темноте Колорадо очень похоже на Иллинойс, — отделался я своей коронной шуткой.

Пастор кивнул, видимо, не вполне поняв меня.

— Там очень красивые горы.

Пока мы с ним болтали о всяких пустяках, Лью отнес покупки на кухню. Большую часть пустяков вымолвил пастор. Каждый раз, когда я начинал отвечать на его вопрос или собирался что-то прокомментировать, внимание пастора как будто переключалось на очередную глупость, которую он торопился высказать.

Минут через пять наш гость объявил, что ему пора идти, а еще через пять повторно сообщил об этом. Мы начали медленно перемещаться к входной двери, где пастор натянул свое изысканное зимнее пальто, и немного поговорили, пока пастор Пол застегивал молнии и пуговицы и совершал тому подобные манипуляции. Затем он снова схватил меня за руку.

— Все эти годы я часто думал о тебе, — признался пастор. Примерно то же самое недавно сказала мне доктор Аарон. — Рад, что у тебя все в порядке.

Я едва не расхохотался.

Пастор снова похлопал меня по плечу.

— Честное слово, ты стал очень похож на отца. Ты же знаешь, он был одним из «немногих избранных». После той войны в живых осталось не так уж много ее участников.

— Это верно, — согласился я, не зная, как реагировать на слова пастора.

Не помню, чтобы отец когда-нибудь рассказывал о войне в Корее.

— Я всегда говорил, что он был единственным, кого хотелось бы видеть за рулем автобуса в снежную бурю, — произнес пастор Пол и кивнул. — Мне пора.

Я постоял на крыльце и проводил взглядом нашего гостя, наконец севшего в «бьюик». Было ветрено, и я понял, что замерз. После того как машина отъехала, я вошел в дом и закрыл за собой дверь.

— Не нравится он мне, — признался я.

Лью рассмеялся.

— Пастор Пол? Да ладно тебе, милый старикан.

Я заметил, что мать нахмурилась и покачала головой.

— Он часто приходит? — поинтересовался я.

Мать пожала плечами и поставила чашки из-под кофе в кухонную раковину.

— Раз в месяц. Может, раз в три недели.

Лью улыбнулся.

— Я слышал, пастор приударяет за вдовой Пирс, это верно?

Мать одарила его хорошо знакомым нам с Лью недовольным взглядом.

— Что ему нужно? — не отставал я. — Тебе нравится, что он приходит к тебе?

— Не очень.

— Так почему ты этому не препятствуешь?

— Пастор Пол просто делает свою работу.

— Какую такую работу? Ты ведь даже не относишься к его пастве. Он что, хочет, чтобы ты вернулась в церковь?

— Нет. — Ее голос прозвучал решительно и резко. — Ноги моей больше там не будет.

Я посмотрел на Лью, но тот поспешно отвел взгляд и принялся разглядывать собственные руки.

— Да, кстати, звонил твой друг Бертрам, — сменила тему мать. Ее голос снова принял нормальную тональность. — Он заявил, что ему очень нужно поговорить с тобой.

— Бертрам? — Я не разговаривал с ним с тех самых пор, как попал в психиатрическую клинику. Откуда он, черт побери, раздобыл мой номер? Может, это слэны сбросили его по лучу?

— Бертрам настаивал на том, что ему очень нужно поговорить с тобой. Я записала его телефонный номер. Посмотри на календаре, на холодильнике.

— Мам, послушай, если он снова позвонит, скажи, что меня нет дома, договорились?

Мать снова смерила меня тем же колючим взглядом (Лью пришел в восторг — теперь мы с ним квиты). Она явно не собиралась никому лгать.

— Ты помнишь про сметану? — спросила она.

Лью, отвернувшись, шагнул к двери.

3

Я резко, рывком проснулся и застонал от боли. Я лежал на полу, а правая рука и нога — на кровати. Запястье и лодыжка прикованы к раме. Локоть и предплечье пронзила пульсирующая боль.

— Дэл, открой дверь! — раздался голос матери.

Я понял, что она не в первый раз зовет меня. Ее разбудили либо мои крики, либо падение на пол.

— Все в порядке, — отозвался я, почувствовав, что у меня воспалено горло.

Значит, я снова стал кричать по ночам. Я поднялся с пола и опустился на колено. Тускло освещенная комната закружилась — действовал нембутал, — но боль в локте все-таки уменьшилась.

— Все в порядке! — крикнул я еще громче. — Я просто упал с кровати.

С этими словами я снова вскарабкался на матрац. Правая рука и нога опять заняли неловкое положение. Я не чувствовал их. Кровообращение понемногу возвращалось, и каждый сустав на правой стороне тела заболел в унисон: от плеча до запястья, от бедра до лодыжки.

Выложенные внутри слоем пенопласта наручники закрывались на особую комбинацию кодового замка. К перекладинам кровати от них тянулись голубые велосипедные цепи, покрытые слоем полимера.

— Ты кричал, — сообщила через дверь мать. — Ты уверен, что?..

Я ничего не ответил и занялся замком на запястье. Он оказался перевернут вверх ногами, а мой взгляд плохо фокусировался. Я набрал первую цифру и поднес палец к следующему колесику.

— Это был сущий кошмар, — произнес я и, поставив на место последнее колесико, получил, наконец, искомую комбинацию. Три девятки. Затем потянул за браслет, и он раскрылся. Я высвободил руку из наручника. — Все в порядке, мам. Ложись.

Я лег ничком, чувствуя, как в ушах пульсирует ток крови. Наконец шаги матери стихли — она вернулась к себе в спальню. Я едва не уснул, но все-таки заставил себя сесть на постели. Долго тер лицо, пока не почувствовал, что взбодрился настолько, чтобы высвободить ногу и встать. Будильник показывал полчетвертого ночи. Я испытывал сонливость, однако эта сонливость не предвещала ничего хорошего.

Я включил свет, достал дорожную сумку и бросил ее на кровать, после чего выудил оттуда оранжевую бутылочку с таблетками. Встряхнул ее. Три штуки. Перед тем как лечь спать, я принял всего одну, и в этом была моя ошибка. Нужно было либо «отрубиться», либо совсем не спать.

Я снова посмотрел на будильник. До рассвета остается несколько часов. Так и не открыв бутылочку, я бросил ее обратно в сумку.

Когда я вернулся с прогулки, то застал мать в комнате-прачечной. Она перекладывала мою одежду из стиральной машины в сушилку. Я остановился и увидел, что это одежда, которую я засунул в стиральную машину перед тем, как выйти на улицу. Судя по всему, в мою дорожную сумку мать не заглядывала.

— Не нужно было делать этого, — произнес я.

Я дал ей пройти, отодвинувшись в сторону. В комнате было тесно. Одной рукой я прижимал к боку коробку с тортом, другой — пухлый, весом в пару фунтов воскресный выпуск «Чикаго трибьюн».

Комната-прачечная на самом деле была крытым проходом между гаражом и домом и выполняла роль своего рода отстойника. Ее построил отец под руководством моей матери. Она утверждала, что у него руки-крюки и что он крушит все, что имеет размеры меньше, чем два на четыре дюйма, или более хрупкое, чем листовое железо.

— Ты сходил в булочную?

— Да. В семь утра там было уже полно народу, — ответил я и прошел в кухню, где поставил торт на стол. — Те же самые старенькие польские леди. Это место нисколько не изменилось.

— Ты больше не ложился?

Я отрицательно покачал головой, хотя в эту минуту находился вне поля ее зрения.

— Извини, что разбудил тебя.

Мне было стыдно, будто она увидела, как я разгуливаю голым по дому.

Мать включила сушилку и вышла в кухню, где вытерла руки бумажным полотенцем. Затем выплеснула в раковину гущу из чашки — мне потребовалось много кофеина — и принялась заваривать свежий кофе. Я поставил на стол тарелки и нарезал торт. Мы сели и взяли каждый по разделу газеты. В середине торт был несладким — в польской булочной все не такое сладкое, как в обычных булочных, — но вкус его мне понравился больше, чем, скажем, вкус пончика или пирожного. Или, возможно, все объяснялось обычной ностальгией. Мы долго пили кофе, ели и читали.

Демон, которого я видел в аэропорту два дня назад, упоминался на третьей странице. Это была короткая заметка, продолжавшая тему, освещавшуюся в предыдущих номерах «Трибьюн». Жертву ни в чем не будут обвинять — никто не думал, что этот человек мошенничал. Специалисты сходились во мнении, что данный случай вызван душевным расстройством, спровоцированным Штаммом Художника. (Таковы были официальные определения — «штамм», «расстройство» — как будто привязка средневекового слово «одержимость» к медицинским терминам смягчала это определение.) Скорее всего существовала сотня явно выраженных штаммов — научная «феня» для обозначения сотни демонов.

Центр контроля заболеваний зафиксировал в США за год более двадцати тысяч случаев одержимости. Иные длились неделями, другие — а таких было большинство — всего несколько минут.

Кого-то одержимость поражает повторно, и тут напрашивается аналогия с ударом молнии, зарядившим жертву электричеством на всю жизнь. Большую часть времени одержимые находятся во власти одного демона, но иногда каждый раз появляется новый.

Правительство поспешило добавить, что отчеты содержат неустановленное количество фальшивых позитивов, фальшивых негативов, неправильных диагнозов. Демоны не оставляли ни следов ДНК, ни антител в крови, ни каких-либо клеточных изменений в головном мозге. Одержимость — особенно в ее кратковременных проявлениях — легко скрыть и еще легче сымитировать. Некоторые люди имеют высокую степень мотивации для подобного мошенничества. Демоны способны не только заставить вас совершать жуткие поступки, но и прославить на весь мир. Выживших после случаев одержимости постоянно показывали по телевизору.

Рядом с заметкой о происшествии в аэропорту я прочитал короткое сообщение о Международной конференции по одержимости и ее незаконному аналогу, так называемой конференции «ДемониКон». Вообще-то это была даже не конференция, поскольку не предусматривала никакого манифеста, комиссий или резолюций. Это было импровизированное ежегодное мероприятие, проходившее по всему земному шару параллельно с МКПО. Любители демонологии снимали все гостиничные номера в тех городах, где проходила в тот или иной год официальная МКПО, и пытались являться без приглашения на ее самые интересные заседания и мероприятия, навлекая на себя неприятности.

Людей беспокоили новые случаи одержимости, возникавшие из-за конференций, или, еще хуже, новые случаи ее подражательной разновидности. Никто не желал, чтобы вокруг бродили вооруженные самозванцы, выдающие себя за Короля Пиратов или Правдолюба. Предполагалось, что меры безопасности будут самые жесткие, хотя настоящему демону на это наплевать. Настоящего демона не остановит ничто.

— Лью приедет в десять? — нарушила затянувшееся молчание мать.

— Во всяком случае, обещал.

Амра и Лью вечером отправились обратно в Гарни. В зависимости от плотности транспортного потока им потребуется час туда и час обратно, однако чикагцы преодолевают эту трудность без особых усилий.

— Ты останешься в городе на две ночи?

— Угу, — ответил я и встал, чтобы подлить кофе.

Я не стал говорить ей о МКПО или докторе Раме и даже не упомянул о подробностях визита к доктору Аарон. Сообщил лишь о том, что все прошло хорошо, и доктор сильно поправилась за последние годы.

Короче говоря, я не стал сильно распространяться, а она — что-то выведывать у меня. Отнюдь не в ее духе.

— Я беспокоюсь о тебе, сынок.

Сынок. Это всегда смущало меня.

— Со мной все будет хорошо, — автоматически заверил я. — Я просто… — Я снова сел, касаясь пальцами горячей чашки. — Мам, когда я был маленький… как я с этим справлялся? Если дело обошлось без молитвы, то все-таки как это происходило?

— Пожалуй, ты был слишком мал, чтобы что-то запомнить.

— Не забывай, что я много времени провел в постели. Меня ведь привязывали, верно?

Она не поднимала глаз, устремив взгляд в пол.

— Ты пробыл в больнице почти три недели. Они лишь давали тебе успокоительное и привязывали к кровати. Мы забрали тебя оттуда, но дома за тобой нужно было почти постоянно присматривать. Даже ночью, потому что ты вставал и носился по всему дому. Однажды ночью развел костер в гостиной — захотел поджарить стебли алтея. Ты как будто обезумел. И еще ты был удивительно сильным.

Но ты не был злым и не пытался никому причинить зло, во всяком случае специально. Ты проявил неосторожность. Просто ничего не знал о своей силе. Лью было семь. Он смотрелся выше и крупнее тебя, но даже тогда… мы с отцом решили, что тебя нужно держать в твоей комнате. Отец заколотил досками окна, чтобы ты не мог убежать. Мы установили запор с наружной стороны двери. Из-за твоих приступов ярости тебя приходилось еще долго привязывать к кровати. Мы даже кормили тебя в постели, хотя ты отказывался есть, признавал лишь бутерброды с арахисовым маслом и мороженое.

Мать вздохнула.

— Нам было очень тяжело с тобой.

— Как же произошло изменение к лучшему? Когда я начал поправляться?

— Это случилось не в одночасье. Потребовался не один месяц. Мы, наконец, уяснили, что тебе нравится — это истории. В ожидании их ты успокаивался и лежал смирно. Я читала тебе книжки с картинками и анекдоты из газет. Лью читал вслух комиксы. Я рассказывала истории из моего детства, говорила о том, кем ты будешь, когда вырастешь… Короче, все, что только приходило мне в голову. Мы перебрали все книги, которые только были в доме, потом стали через день ходить в библиотеку и буквально стопками их приносили. Это было после моей операции. Я не слишком хорошо себя чувствовала. Целыми днями только и делала, что читала и принимала тайленол.

— «Майк Муллиган и его паровой экскаватор», — вспомнил я название детской книжки.

— Господи, именно. Мы прочитали «Майка Муллигана», наверно, раз пятьсот.

— Мне очень нравилась эта книга.

— И тогда…

— И тогда ты стал спокойнее вести себя. Постепенно мы стали разрешать тебе подольше играть в комнате, и ты хорошо вел себя. Тебе становилось все лучше и лучше.

Я покачал головой.

— Но как ты… когда ты узнала, что это я? Что позволило тебе понять, что демона больше нет?

Она улыбнулась и пожала плечами.

— Я просто знала это. Хотя все-таки кое-что было. Ты довольно долго не признавал нас. Лью был для тебя «большим мальчиком», отец «мистером», а я — «высокой тетей». Затем я как-то раз кормила тебя, и ты назвал меня «мамой». — Мать снова пожала плечами. — Мне этого было достаточно. Я осознала, что мой мальчик вернулся ко мне.

В душе я пустил горячую воду и попытался утопить себя в шуме: звуках льющейся воды, нечетком рокоте мужского голоса, доносившегося из радиоприемника, что стоял на столике в ванной, зуммере телефона в соседней комнате. Не помогло. Через пелену внешних звуков, направленных прямо в мою нервную систему, грохот в голове не унимался ни на секунду.

Я закрыл кран и толкнул в сторону скользящую стеклянную дверь. Телефон действительно звонил. Я не успел буквально на долю секунды.

Скорее всего это был Бертрам. Он оставил два послания на автоответчике матери прошлым вечером, когда нас не было дома, а я ему так и не ответил. С какой стати он решил, что это нормально — звонить мне? Мы познакомились в больнице, если можно говорить о знакомстве с человеком, которого иначе как придурком и не назовешь. Мы подолгу болтали, разгуливая по коридорам больничного корпуса. Но дальше этого наши отношения не простирались. Мы были просто людьми, которые случайно познакомились в больнице.

Я открыл дверцу шкафчика под раковиной и достал большое пушистое полотенце из стопки таких же больших пушистых полотенец, новеньких, появившихся здесь не более года назад. Мать вступила в своего рода клуб, объединявший компанию женщин, согласившихся покупать друг другу полотенца на день рождения. По какой-то причине мать решила, что это легче, чем приобретать их в магазинах.

Я вытерся и стал искать расческу.

— Дэл, звонит доктор Аарон.

— Неужели? — отозвался я, приоткрывая дверь.

Кожи коснулся прохладный воздух. Мать стояла возле телефона, прикрывая трубку рукой.

— Доктор Аарон, это вы?

Мой голос эхом прозвучал в тесном пространстве комнаты. Я закрыл дверь.

— Дэл, извините, что беспокою. Я недавно просматривала старые блокноты с записями и мне пришла в голову одна интересная мысль. У вас найдется сегодня время встретиться со мной?

Я машинально посмотрел на запястье, забыв, что снял часы. Сейчас, должно быть, полдевятого.

— Не знаю. Скоро приедет брат. Я просил его на пару дней отвезти меня в город.

Я уже сообщил доктору Аарон о конференции, но не хотел сейчас повторять это вслух. Невозможно спокойно говорить в помещении, где гуляет эхо. Я взял в руки часы с полочки над раковиной. Они показывали без двадцати десять.

— Мне кажется, нам все-таки стоит поговорить до вашего отъезда, — произнесла доктор Аарон. В ее голосе я уловил какой-то надрыв. — Это займет всего несколько минут.

Неужели у нее возникло желание побеседовать со мной о применении снотворного? Может, она все-таки передумала. Или решила, что мне действительно нужно провериться на предмет реабилитации.

— Хорошо, позвольте мне одеться… — В одном из ящиков лежала коробочка с сережками. Я взял ее и провел пальцем по бархатной крышечке. — Что вы скажете о кафе «Бордерс» возле Рэндхерст-Молл? Вы ведь живете в городе, верно? — Это совсем близко, я могу доехать туда за две минуты.

Мы договорились встретиться в книжном магазине через двадцать минут. Я делаю поправку во времени, потому что Лью непременно опоздает.

Положив телефонную трубку, я посмотрел на маленькую коробочку, обтянутую бархатом. Я часто доставал ее и показывал друзьям. Притворял дверь и брал с них слово никому не говорить об этом.

Коробочка закрывалась при помощи жесткой пружинной петли. Мне удавалось открыть ее только обеими руками.

Там лежал запасной стеклянный глаз моей матери.

Я вытер руки полотенцем и взял его с подушечки, на которой он лежал. Глаз оказался светлее, чем я себе представлял. Я поднес его ближе, чтобы получше разглядеть. Может, он не вполне подходил матери, или был немного другого оттенка, или она просто хотела иметь запасной. Но когда я учился в шестом классе, мать приобрела новый глаз, а старый хранила здесь, в ванной комнате. Мы с Лью называли его Глазом Агамото, именно такое название было у всевидящего амулета Доктора Стрейнджа.

Друг моей матери Джефф как-то спросил: «Это тот самый, который она прячет в задней части головы?».

Я перегнулся через раковину и вытер запотевшую поверхность зеркала. Затем прижал пластмассовый шарик ко лбу, большой немигающий третий глаз, и посмотрел на свое отражение. Я даже представить себе не мог, чем он, должно быть, являлся для матери. Даже после одержимости я вовсе не был ангелом. Даже сейчас. Однако в те месяцы, пока я безумствовал в доме, устраивал пожары или в те долгие дни, когда меня привязывали к кровати, и мать не отходила от меня ни на шаг… я просто не знаю, что это для нее стоило.

Демон, вселившийся в меня, имел имя Хеллион. Он принимал облик то Денниса-Мучителя, то Спэнки, то одного из Малышей Катценъяммеров[1]. Хеллион завладевал мальчиками, которым исполнилось четыре года, но не было девяти — детьми с взъерошенными светлыми волосами и проказливыми улыбками, — и превращал их в шустрых проказников, смеющихся смешком Вуди Вудпекера.

Хеллион был вечным проказником. Он устанавливал над дверями ведра с краской, кидал в окна бейсбольные мячи, подбрасывал в постель змей. Постоянно мастерил рогатки и разбивал стекла прямо у вас над головой. Я состроил гримасу, положил глаз на место и со щелчком закрыл коробку.

— Мне бы хотелось вернуться к вашей аварии, — произнесла доктор Аарон.

Мы сидели за столиком у окна, рядом с традиционным желтым креслом. Даже в «Бордерс» держали желтое кресло, как будто на случай, если Толстый Мальчишка ворвется в ресторан и потребует кофе с молоком. В зале было человек двадцать посетителей и примерно половина из них — пожилые люди лет семидесяти и даже старше. Мы заказали минеральную воду в бутылке. Это не в моем вкусе, но сегодня я выпил уже слишком много кофе.

— Вы были без сознания во время аварии? — уточнила она. — Ударились головой?

— Опять возвращаетесь к той же теории? — вопросом на вопрос ответил я. — Я ударился головой, начал слышать голоса и в результате начинаю сходить с ума.

— Прошу вас, потерпите меня еще минутку.

Я откинулся на спинку кресла.

— Я не ударялся головой. Ничего подобного тому, что случилось со мной в бассейне. Как только врезался в ограждение, для меня на секунду все вокруг погрузилось во тьму. Но всего лишь на секунду. Я помню, как после этого раскрылась подушка безопасности. Салон машины заполнил какой-то серый дым. Я позднее узнал, что в подушку помещают кукурузный крахмал, чтобы она не плесневела внутри. Я перелетел через ограждение и несколько раз ударился о подушку, но после этого у меня на лбу не обнаружилось ни единой ссадины. Не было даже синяков под глазами.

— Когда вы говорите, что все вокруг погрузилось во тьму, вы хотите сказать, что потеряли сознание?

— Нет, я не терял сознания, я просто ничего не видел. Не думаю, что полностью лишился чувств, все произошло слишком быстро. Просто… я увидел черноту вокруг.

— Как будто открылся «черный колодец»?

Я почувствовал, как в груди стало тепло, а в ушах усилился привычный рокот.

— Дэл, после нашей вчерашней беседы я просмотрела старые записи наших прошлых встреч. Когда вы впервые пришли ко мне, мы подолгу разговаривали о ваших ощущениях при падении в бассейн, когда вы едва не утонули. Вы вспоминали о «черном колодце», бездонной дыре, которую увидели на дне бассейна. Вы чувствовали, что она засасывает вас.

— Неужели?

— Вы разве не помните?

— Вообще-то не очень. — Дрожь прошла. Я прижал ладони к коленям. — Не все. Так, кое-что.

— А на этот раз?

— Кое-что. — Я поднял глаза и улыбнулся. — Было что-то подобное. Что-то вроде колодца. Когда я врезался в ограждение и почувствовал, что могу… как будто меня засасывает в дыру. Но я выдержал. Остался в сознании. А потом меня сильно помотало по салону машины. Через секунду я оказался на дне оврага. — Я покачал головой. — Думаете, это что-то значит?

— Дэл, оба раза, когда вы видели колодец, шумы возвращались. Некоторые люди, побывав на том свете, вспоминают, что видели тоннель, и возможно…

— Тоннель, свет и в конце его моя бабушка и Иисус встречают меня с распростертыми объятиями. Я читал что-то подобное. Это всего лишь серьезная нехватка кислорода.

— Да, есть такая теория — нехватка кислорода и выброс эндорфина. Но если правы юнгианцы и действительно существуют внешние архетипы, к которым мозг крайне восприимчив, то можно прийти к выводу, что черный колодец — это ворота, открывающие путь в те глубины, где вы особенно уязвимы.

— Поэтому я близок к смерти, и демон одним прыжком возвращается ко мне.

— Возможно. — Доктор Аарон обиженно поджимает губы. Ей ужасно не хочется соглашаться с присутствием демона. Она обожает агностический подход, но тем не менее кивает. — Возможно. Это многое объясняет. Каждый раз, когда открывается колодец, демон начинает вас преследовать. Это что-то вроде случайной инфекции. Но есть кое-что хорошее — вы сумели еще раньше победить ее. И если нынешние упражнения не сработают, мы попытаемся воспользоваться чем-то новым и более современным.

— Действительно хорошая теория, — решительно произнес я.

Доктор Аарон моргнула.

— Вы ведь на самом деле так не думаете.

— Мне очень хотелось бы, доктор Аарон, чтобы вы оказались правы. Пару месяцев назад я бы поверил в это.

— Пару месяцев назад… когда вы находились в больнице?

Я сделал глубокий вдох, затем выдохнул. Очистительное дыхание.

— Понимаете, сейчас это не просто шумы. У меня возникла проблема лунатизма.

Доктор Аарон нахмурилась, а я рассмеялся.

— Ну хорошо, «лунатизм» не вполне правильное слово. Было бы точнее другое определение — «буйство во сне» или что-то в этом роде.

Ее голова поворачивается ко мне на самую малость. Именно так, как и раньше, когда мне было четырнадцать. Легкий, едва заметный поворот, и через мгновение она открывала меня, как бутылку с водой.

— Это началось лишь через пару месяцев после аварии, — начал я. — Шумы значительно усилились, но я держался. Однажды ночью, это был четверг, я проснулся. Сосед снизу постучал мне в дверь. — Я улыбнулся, вспомнив, что тогда до меня не сразу дошло: стук доносится откуда-то снаружи, а не звучит в моей голове. — Во всяком случае, я лежал на полу в коридоре, запутавшись в простынях. Я не знал, почему очутился именно там, но был взбешен на соседа за то, что он меня разбудил. Я рывком распахнул дверь, и он сообщил мне, что я целых пятнадцать минут орал как резаный посреди ночи. Значит, это был ночной кошмар, верно?

Через несколько дней, ночью, это повторилось. На сей раз я проснулся на кухне. Меня разбудил телефонный звонок. Я раскрыл холодильник, вытащил из него все, разбил бутылки и в клочья разодрал открытые упаковки с едой. Боже, подумал я. И начал выставлять стулья перед дверью спальни, передвигать с одного места на другое кровать. Это были маленькие препятствия, предназначенные для того, чтобы я не слишком буйствовал. Не помогло. Поэтому в Колорадо-Спрингс я пошел к доктору и все ему рассказал. Он для начала прописал мне амбиен, но амбиен не слишком помог, и мы перешли на нембутал. Приступы продолжались, и я решил лечь в психиатрическую клинику. Там за мной наблюдали, по самые ноздри закармливали лекарствами, и несколько ночей прошло без всяких приключений. И конечно же, получилось так, что у меня закончилась медицинская страховка.

— И вы вернулись домой. Здесь все началось сначала.

— И до сих пор происходит. Каждую ночь я…

Я начал рассказ: каждую ночь я приковываю себя к кровати. Я мог поведать ей обо всем: о велосипедных цепях, наборных замках (ключи можно забросить куда угодно и отыскать где угодно), о драме, достойной героев Лоуренса-Тэлбота из «Полной луны».

Доктор Аарон так и не дождалась моей новой фразы и, наконец, произнесла:

— Дэл, скажите мне, что с вами сейчас происходит.

— Я немного медлителен, — ответил я, — но даже мне удалось, в конце концов, во всем разобраться. В пятилетнем возрасте мной овладел демон по имени Хеллион, верно?

Доктор Аарон кивнула. Она понимала, что я увиливаю от ответа, и не стала меня перебивать.

— С тех пор его не обнаруживали. Правда, в газетах опубликовали парочку заметок о странном поведении детей, но это были всего лишь догадки, а не официально подтвержденные случаи одержимости. Затем даже слухи прекратились. После восьмидесятых годов о Хеллионе больше ничего не было слышно.

— Доктор, Хеллион не возвращался, когда мне исполнилось четырнадцать. — Я издал нечто среднее между стоном и смешком. — Он никуда не исчезал.

Доктор Аарон даже не шелохнулась.

Я огляделся по сторонам и посмотрел на посетителей, спокойно попивавших кофе и лакомившихся фруктовыми салатами.

— Вам это известно, — наконец произнесла она.

— Я чувствую его присутствие в моей голове. Он достал меня. В детстве я… мне удалось загнать его в ловушку. Думаю, в первый раз мать помогла мне сделать это. Во второй раз — вы, доктор Аарон, правда, мы с вами тогда полагали, что упражнения способствовали изгнанию шумов, хотя они на самом деле помогали мне удержать их в голове.

— Извините, Дэл, если вам кажется, что я…

Я покачал головой.

— Вы ни в чем не виноваты. Я не то хотел сказать. — С этими слова я встал и снял куртку, брошенную на спинку кресла. — Вы очень помогли мне и были рядом в самые трудные для меня времена. Вы — молодец. Я вам очень благодарен.

— Дэл, вам не нужно оставаться один на один с этой проблемой. Я могу помочь.

— Вы захватили с собой блокнот?

— Дэл, я имею в виду терапию. Мы можем возобновить наши встречи и поработать над этим.

— Я не хочу работать над этим , доктор. Я больше не хочу запирать проблему в замкнутом пространстве. — Я сунул руки в рукава куртки. К чертям рецепты! — Я устал от упражнений. Мне нужен экзорцизм.

Лью и мать были на кухне. Брат разговаривал с кем-то по сотовому, а свободной рукой наливал себе кофе.

— Я буду готов через секунду, — пообещал я и быстро вышел. Наверное, они по моему лицу заметили, что я расстроен. — Мне нужно собрать вещи.

— Даже не думай, что это будет медленно, — говорил Лью по телефону. — Информацию сбросил? Езжай по трассировщику. — Я заметил крошки у него в бороде. — Мам, у тебя свет мигает.

— Я положила твои вещи на кровать! — сообщила мне мать.

— Спасибо.

— Так почему свет мигает?

Моя дорожная сумка была застегнута. Одежда на кровати уложена аккуратно, как в магазине. Мать также заправила постель. Почему я сам не сделал этого? Я закрыл за собой дверь и опустился на колени.

Затем пошарил под рамой кровати и нащупал дыру в матраце. Мне не удалось обнаружить искомое сразу, и я почувствовал, как участился пульс. О господи, если мать только…

Пальцы, наконец, нащупали пистолетную рукоятку. Я быстро вытащил пистолет и снова завернул его в промасленную тряпицу, удержавшись от желания рассмотреть оружие ближе.

Застегивая молнию сумки, я сидел спиной к двери. Я отодвинул в сторону велосипедную цепь, которая напоминала свернувшуюся кольцами змею, и засунул пистолет в сложенные в несколько раз джинсы. Бутылочка с таблетками лежала на том же месте на дне сумки.

Три таблетки. Три чертовы таблетки.

Я уложил свежевыстиранную одежду поверх таких подозрительных предметов, как бутылочка, наручники и цепи, пистолет. Я чувствовал себя настоящим террористом. Маменькин сынок-террорист — моя мамочка аккуратнейшим образом сложила рубашки, трусы и носки.

Я огляделся по сторонам, снова заглянул под кровать и закинул сумку на плечо. Она получилась подозрительно тяжелой.

Мать стояла в коридоре и шагнула ко мне.

— Ты все взял?

Я бросил взгляд на свою комнату.

— Вроде бы все.

— Ты мог бы оставить вещи здесь. Ты ведь вернешься до отъезда?

— Да. Увидимся дня через два.

Я попытался придать словам как можно более небрежную интонацию.

Мы зашли в кухню. Лью только что закончил говорить по телефону. Я осторожно поставил сумку на пол и обнял мать, которая все еще была выше меня, возраст не согнул ее.

— Она сложила мои трусы, — сообщил я брату. — Моя мамочка сложила мои трусы.

— Подумаешь! Она мне по-прежнему гладит нижнее белье.

С этими словами Лью посмотрел на меня. Вчера вечером я объяснил ему, почему решил съездить в город, но было что-то такое в выражении его лица, что меня насторожило.

— Ты готов? — спросил он.

Понятно. Мать, видимо, сообщила ему, что я встречался с доктором Аарон.

— Я ждал тебя, — ответил я.

Мать притянула меня к себе и обняла.

— Будь осторожнее на дороге. Увидимся через пару дней.

ДЕМОНОЛОГИЯ

Капитан

Сринагар, Джамму и Кашмир, Индия, 2004 год

Первая машина колонны морских пехотинцев почти доехала до западного края моста, когда взорвался самодельный фугас. Четыре машины — три армейских вездехода, ведомые бронетранспортером, пересекали Фатех-Кадал, один из девяти двухполосных мостов, перекинутых через реку Джелум в центре Сринагара. Часы показывали четверть третьего дня. Температура — пятьдесят градусов. Тем не менее было солнечно, и дорожное покрытие оставалось влажным после весеннего ливня со шквалистым ветром, прошедшего пятнадцать минут назад.

Рядовой первого класса Питер Грюн вел третью машину колонны. Он, прищурившись, выглядывал в узкую смотровую щель вездехода, когда шедшая перед ним боевая машина неожиданно взлетела на воздух, подкинутая вверх фонтаном огня и бетонного крошева. Ударная волна была подобна звонкой пощечине. Грюн резко нажал на тормоза и вывернул руль. Машина врезалась в бетонную стену и замерла на месте. Грюн сильно ударился грудью о рулевую колонку. Вездеход, за которым он следовал, завалился на бок слева от него. Круглый люк раскрылся и, отлетев в сторону, колесом покатился на другую сторону дороги. На капот и крышу машины обрушился настоящий дождь цементной крошки. Огромная рваная дыра зияла в поверхности дороги между Грюном и двумя машинами впереди него. Из зазубрин по ее краям торчали прутья арматуры. Внизу струилась черная вода реки Джелум.

Сержант Стивенс, сидевший рядом с Грюном, крикнул в микрофон радиопередатчика:

— Всем наружу! Быстро! Прикрывающий огонь!

Грюн с трудом попытался восстановить дыхание после удара о руль. Прикрывающий огонь. Его пистолет находился в кобуре на поясном ремне, а винтовка «М-16» рядом с ним. Он воткнул ее между ящиком с патронами и закрытым кожухом карданного вала. Два морпеха, сидевших сзади, Козлов и Мэк, положили штурмовые винтовки себе на колени. Мэк среагировал первым, ногой распахнув дверь и выскочив наружу.

Раздался звук, напоминающий крик и свист одновременно. Грюн успел пригнуться и отвернуть в сторону голову, когда рядом с грохотом разорвалась граната. Взрыв откинул вездеход набок на колеса со стороны водительского сиденья. Грюн выскочил через дверь наружу. Машина мгновение постояла на двух колесах и с гулким ударом опустилась на все четыре.

Козлов что-то крикнул, но Грюн не разобрал слов. Он не слышал ничего, кроме непрекращающегося звона в ушах. Заднее сиденье и грудь Козлова были залиты кровью. На переднем сиденье на доску управления навалилось обмякшее тело сержанта Стивенса. Он почти сполз на пол и был либо мертв, либо без сознания. Где же Мэк?

Грюн ударил ногой по двери, и та с противным скрипом распахнулась. Он подхватил сержанта под мышки и слегка откинулся назад. До слуха донеслись звуки пулеметной очереди — заработал тяжелый пулемет, установленный на бронетранспортере.

Вытащив сержанта из машины, Грюн положил его спиной на мостовую. На какое-то время они оказались вне зоны перекрестного огня. Их закрывала бетонная опора моста сзади, перевернутый и горящий вездеход с запада и вездеход Грюна с востока. Его машина была странным образом наклонена и напоминала животное, навалившееся на сломанную ногу. Рукав сержанта был мокрым от крови. Грюн отнял ладонь от груди Стивенса, и раненый застонал. На ощупь его рука была похожей на резину, бескостной. Грюн положил его руку на землю и разорвал рукав.

— Козлов! Быстро аптечку!

Козлов по-прежнему находился в задней части вездехода. Видимо, он не сразу услышал Грюна, но через пару секунд распахнул дверь и выскочил с аптечкой в руках. Пули зацокали о металл у него над головой. Он моментально пригнулся и бросился к Грюну и раненому сержанту.

— Мэк мертв, — сообщил Козлов и открыл аптечку. Грюн вытащил из нее упаковку с бинтами. — Сержанту сильно досталось?

— С ним все будет в порядке, — отозвался Грюн скорее для того, чтобы его услышал Стивенс.

Сам он представления не имел, насколько серьезна рана сержанта. Он, как и все, умел обращаться с перевязочными материалами и мог оказать первую помощь, но сам не был медиком. Грюн перебинтовал руку сержанта, который при этом снова застонал и пробормотал что-то невнятное. Стивенс явно находился в состоянии болевого шока.

— С вами все будет в порядке, сэр, — приободрил его Грюн и тут же повернулся к Козлову: — Где они засели?

— Я думаю, на обеих сторонах моста, — ответил тот. — Возможно, даже под мостом, прямо под нами. Я вроде бы видел водное такси, когда мы пересекали реку.

— Фашисты! — тихо произнес неожиданно пришедший в себя сержант Стивенс.

— Я так не считаю, сэр, — ответил Грюн.

Именно это и требовалось. Сержант встревожился, значит, ему стало легче. На самом деле было трудно сказать, кто устроил ловушку и сейчас ведет по ним огонь: «Аль-Фаттах», «ПЛО», «Лешкаре-Тайба» или любая другая экстремистская организация, поддерживаемая Пакистаном. Это могла быть даже какая-нибудь подкармливаемая индийским правительством радикальная группировка. В Сринагаре, да и во всем штате, морпехов открыто ненавидели. Грюн закрепил ватно-марлевую повязку и трижды перехватил ее липкой лентой.

— Нужно поместить Мэка и сержанта в бронетранспортер, — повернулся он Козлову. — Потом пройдем вперед и посмотрим, жив ли кто-нибудь из наших. Надо поскорее убираться отсюда.

— Грюн, там возводят баррикаду, — ответил Козлов.

Грюн удивленно посмотрел на него. Что за чертовщина?

Он слегка приподнял голову над кузовом вездехода. Задний бронетранспортер все так же стоял торчком. Это была массивная гусеничная машина, вооруженная лучше, чем обычный армейский вездеход. Более важным было то, что, помимо четырех членов экипажа, она могла вместить еще восемь человек.

Один из солдат сидел за установленным на крыше крупнокалиберным пулеметом, поливая противника дождем пуль. Он стрелял в том направлении, откуда они только что отъехали. Два морпеха лежали на земле и тоже вели ответный огонь. Четвертый, скорее всего водитель, оставался внутри.

Примерно в сотне футов от них, у самого края моста по всей его ширине как по мановению волшебной палочки возникла куча автомобильных покрышек высотой в три фута. Баррикада росла буквально на глазах. Новые покрышки подбрасывались постоянно, несмотря на то, что морпехи продолжали поливать баррикаду свинцовым дождем. Из соседних деревянных лачуг, лепившихся к берегу реки, высыпали местные жители. Они бежали по пологим улицам вниз, к мосту, прихватив с собой мебель, покрышки, куски листовой жести. Ощущение было такое, будто весь город специально копил во дворах всякий хлам только для того, чтобы рядовой Грюн нашел на мосту свою гибель.

— Они заходят сзади и, судя по всему, лупят по нам из «Калашниковых», — сообщил Козлов. — Можно считать, что мы в ловушке, если только нам не помогут с воздуха. Если бы прислали вертолет, то мы…

Грюн с неудовольствием посмотрел на него.

— Помогут с воздуха? У нас нет времени, Козлов, чтобы занять круговую оборону. Так что забудь о винтовках и вспомни, что у них есть гранатометы. Нужно сматываться, пока нас не разметало в клочья.

— Фашисты! — повторил Стивенс, не отводя глаз от стены мостового ограждения.

На бетоне баллончиком с краской была нарисована свастика. Но ведь здесь, в Индии, это вроде бы считается священным символом, верно? Что-то индуистское, кажется.

— Иди вперед, — приказал Грюн Козлову. — Посмотри, можно ли объехать дыру, и выясни, что случилось с головной машиной. Будем прорываться обратно на БТРе. — Бронетранспортер «М113» имел технологию времен вьетнамской войны, однако был чертовски хорошо оснащен. — Быстрее возвращайся, договорились?

— Черт бы все это побрал! — отозвался Козлов и, пригибаясь к земле, бросился в западном направлении и тут же скрылся в дыму.

Грюн обернулся и увидел, что сержант Стивенс встал на четвереньки, и, сняв с головы каску, положил ее на землю. Затем оторвал кусок медицинского пластыря от рулончика и стал приклеивать к каске в форме перевернутой буквы «V». Грюн никогда бы не подумал, что сержант способен двигать правой рукой.

— Что вы делаете, сержант? Наденьте каску!

Стивенс никак не отреагировал на его слова. Он приклеил к каске новую полоску пластыря и стал отрывать третью.

— Сержант, прошу вас!..

Стивенс неожиданно вскочил на ноги, явно избавившись от болевого шока. Спина прямая, плечи развернуты, грудь вперед. Он выглядел на фут выше обычного. Над головой тут же засвистели пули, но он не обращал на них внимания. Обернувшись, сержант с самоуверенной улыбкой посмотрел на Грюна.

Грюн никогда раньше не замечал, какие светло-голубые глаза у Стивенса.

— О господи! — вырвалось у него. — Вы должны сесть, сержант!

— Не сержант! — поправил раненый и решительно надел каску. Пластырь, приклеенный к ней, превратился в букву «А». — Капитан.

Стивенс пересек дорогу, остановился возле сорванной с горящего вездехода дверцы и схватил ее за ручку левой рукой на манер щита. Грюн предположил, что в ней не меньше сорока фунтов веса, однако раненый держал ее с такой легкостью, будто это крышка от кастрюли.

— Собирайте людей! — скомандовал Стивенс тоном, не допускающим возражений. — Я снесу баррикаду.

После этого он под градом пуль бросился к другому краю моста. Грюн вскочил и крикнул:

— Сержант! Стойте!

Он никогда еще не видел, чтобы люди бегали так быстро, так грациозно и так красиво. Стивенс держал перед собой импровизированный щит, от которого вскоре стали со звоном отскакивать пули — одна, вторая, третья, затем целый дождь смертоносного свинца. Несколько раз они как будто впивались в ноги и руки сержанта, явно не причинив ему вреда, а наоборот, словно увеличив скорость безумного бега.

Не добежав десяток шагов до баррикады, сержант подпрыгнул и остановился, широко расставив ноги, держа дверцу перед собой, как таран, и вытянув вперед забинтованную, сжатую в кулак руку. Два человека с оружием отлетели в сторону, еще три свалились на землю прямо перед его ногами. В следующее мгновение Стивенс скрылся из виду за стеной дыма и горящих покрышек, ворвавшись в самую гущу врага.

Грюн нервно оглянулся по сторонам. Откуда-то из клубов густого дыма вынырнул Козлов. Он вел, обняв за плечи, какого-то морпеха, видимо, раненого. За ним следовали два других. Один из них тащил убитого товарища.

— Сюда! Быстро! — крикнул Грюн. — Быстро!

Обежав вокруг вездехода, он подхватил окровавленное тело Мэка, у которого почему-то отсутствовала левая рука, которую не было видно нигде поблизости. Перевернутый вездеход продолжал гореть. Из него уже было невозможно вытащить тела тех, кто все еще оставался внутри.

Морпехи бегом бросились к бронетранспортеру, перестав вести ответный огонь. С западного края моста в них по-прежнему стреляли из автоматического оружия, однако стрельба на восточном крае уже прекратилась. Водитель открыл люк, и морпехи один за другим стали забираться внутрь. Казалось, что они двигаются мучительно медленно. Наконец все расселись по местам. Грюн опустился на сиденье, держа на руках Мэка. БТР медленно сдал назад и развернулся.

— Держитесь! — предупредил водитель. Взревел мотор, и гусеницы с лязганьем пришли в движение. БТР рванул вперед, набирая скорость. Через смотровую щель Грюну была видна лишь полоска дорожного покрытия, пролетавшая мимо них. Бронетранспортер дернулся, наехав на что-то — покрышку? чье-то тело? — и со всего маха врезался в баррикаду.

Покрышки разлетелись в стороны. Грюн вцепился в скобу у себя над головой, второй рукой продолжая держать неподвижное тело товарища. Носовая часть БТРа взлетела вверх, и, ударившись о землю, боевая машина снова приняла горизонтальное положение и остановилась. Упавший на пол Грюн поднялся и приник к смотровой щели, пытаясь отыскать взглядом сержанта.

Вот он.

Стивенс стоял посреди неподвижных тел, все еще держа в левой руке «щит», щедро заляпанный кровью. Его форма была разорвана в клочья. Тело выше пояса представляло собой кровавое месиво. Кожа свисала лоскутами, как будто ему в грудь попало не меньше десятка пуль. Правая рука оторвана по локоть.

Грюн не верил глазам. Удивительно, как это Стивенс не истек кровью и остается на ногах.

Сержант усмехнулся на удивление белыми зубами и поднял культю в подобии салюта. Морпехи наблюдали за ним через смотровые щели. Никто не проронил ни слова.

Затем «щит» вывалился из руки Стивенса. Сержант опустился на колени и упал ничком.

4

На расстоянии в полквартала от отеля «Хайатт-Ридженси» машины замерли как вкопанные. Мы были в самом центре города, чуть выше Мичиган-авеню, почти под самой тенью черно-серых стальных и стеклянных башен отеля. Беснующиеся группы протестующих и тех, кто протестовал против них самих, покинули пределы своей очерченной территории, высыпав на тротуар перед отелем. И вот теперь они заполонили проезжую часть, зажав как в тиски полицейских и тех, кто просто пришел поглазеть на необычное сборище. У протестующих имелись с собой транспаранты и мегафоны, чего нельзя было сказать про их противников — у тех по части организованности было гораздо хуже. В отличие от них участники «ДемониКона», в плащах, пижамах, красных, белых, синих спортивных трико, явились сюда скорее развлечения ради.

— Ты, главное, высади меня здесь, — попросил я.

Деваться было некуда, разве что назад, откуда мы только что приехали, либо налево, в реку.

— Погоди, — остановил меня Лью. В ухе у него по-прежнему торчал наушник телефона, и я не сразу понял, к кому он обращается. Брат полдороги без умолку трещал по мобильнику — допрашивал подчиненных, которые не то не могли, не то не хотели что-то там установить, какую-то штуковину под названием «контроллер домена». Я с трудом представлял себе, как Лью, этот растяпа-компьютерщик, может быть у кого-то начальником. И все-таки было видно: то, что он сейчас здесь, а не в офисе, выводило его из себя. — Сейчас сделаю круг, и мы снова выедем отсюда.

Я открыл дверь.

— Просто на минуту открой багажник, и можешь возвращаться на работу.

— Господи, как меня достали эти бездельники. Стоит только зазеваться, как от них можно ждать любую глупость. А тогда выбрасывай к чертовой матери все серверы и начинай все сначала.

Стоит только зазеваться? Я расхохотался.

— Лью, ну ты, я смотрю, начальник. Вот уж никогда бы не подумал.

— Займись делом, бездельник.

Багажник «ауди» мгновенно раскрылся. Я забросил на плечо сумку и едва не рухнул на капот под ее тяжестью. Лью вышел из машины, постаравшись при этом не задеть дверью джип, почти вплотную прижавшийся к нашей тачке.

Он пожал мне руку и похлопал по спине.

— Что касается этого лекаря — позвони мне и скажи, как там обстоят дела. Хорошо или плохо. Договорились? Может, нам с Амрой удастся отменить что-нибудь. Ты приходи к нам, посидим, поужинаем вместе.

— А вот этого не надо. Я серьезно.

Он уже извинился за то, что на сегодняшний вечер у него что-то назначено с приятелями Амры, и даже одно-единственное извинение совершенно не в его духе.

— Закажу себе пиццу, пива, посмотрю в номере порнушку и лягу спать.

Ближайшие к нам машины снова пришли в движение, и теперь сзади раздавался оглушительный вой клаксонов.

— Я позвоню завтра.

С этими словами я вышел на тротуар и проследил взглядом, как какой-то коп жестом велел его «ауди» выехать на противоположную полосу, откуда Лью покатил назад — туда, откуда мы только что с ним приехали.

— Черт! — негромко выругался я себе под нос.

Я снова остался один.

Повернулся и побрел вверх по холму по направлению к отелю. Сумка на плече как будто притягивала к земле. Холодный ветер трепал волосы, проникал под куртку — дешевую нейлоновую ветровку. И хотя мне самому это не было видно, где-то впереди, в нескольких сотнях ярдов от меня, раскинулось озеро.

Как только я дошел до края толпы, навстречу неожиданно выкатил какой-то огромный тип, и я был вынужден выкинуть вперед руку, лишь бы не столкнуться с ним. Он был просто огромен. Его легко можно было принять за Толстяка, если бы не прикид. На нем была широкополая шляпа и черный плащ с погонами, туго перетянутый в поясе. Тип ухмыльнулся мне с высоты своего роста, и его лицо показалось мне размером с луну. Может, в него и не вселилась нечистая сила, но я мог поклясться, что в нем обитает явно не одна личность.

— Извините, — произнес я и шагнул в сторону, пытаясь протиснуться между подростком с рожками (Уж не Дудочник ли?) и каким-то ковбоем в кожаных наколенниках.

Сумку я передвинул на грудь и теперь использовал ее на манер тарана, чтобы прокладывать путь сквозь толпу ряженых. Кого только я не заметил в этой толпе! Был здесь и Король-Пират, и парочка кудрявых Ангелочков в белых ночных рубашках, и Джонни Дымовая Труба в полосатом комбинезоне, с полдюжины Капитанов со щитами, два Правдолюба, Нищий, у которого карманы оттопыривались от фишек для игры в монопольку, и Камикадзе в летчицких очках, и Король Джунглей с голой грудью.

Этих было куда больше, нежели протестующих верующих, зато последние компенсировали свою малочисленность шумом, который производили. Они сбились в тесные ряды позади козел для пилки дров и осыпали проклятиями участников «ДемониКона», распевали религиозные гимны, размахивали транспарантами.

ДА НЕ БУДЕШЬ ТЫ ЗНАТЬ ИНОГО БОГА КРОМЕ МЕНЯ!

ОТКРОЙТЕ СЕРДЦА ИИСУСУ, А НЕ САТАНЕ!

СИМОН СКАЗАЛ: НЕТ АМЕРИКАНЦАМ-ИДОЛОПОКЛОННИКАМ!

НЕ ПОЗВОЛЬТЕ ДЬЯВОЛУ ОДУРАЧИТЬ СЕБЯ!

Протестующие, по всей видимости, представляли самые разные религиозные течения, от католиков до мормонов, однако их лозунги явно несли на себе отпечаток фундаментализма. Для тех, кто воспринимал Писание буквально, ряженые были одержимы нечистой силой. Большая часть анабаптистов включает одержимость в проповедуемую ими доктрину, и было немало тех, кто поспешил использовать это массовое расстройство в своих целях. Дьявол способен завладеть вашим сердцем, но то же самое может сделать и Иисус. «Впусти Иисуса в свое сердце!» — не просто пустые слова. Он действительно проникал к вам в душу. В отличие от анабаптистов пятидесятники отдавали предпочтение не столько Иисусу, сколько духовной составляющей Троицы. По их мнению, время от времени в истинно верующих вселялся Святой Дух, овладевал голосовыми связками, вызывая у них глоссолалию, после чего покидал их тела, и те, лишившись духовной опоры, без чувств падали среди церковных скамей.

Странновато одетая женщина с огромными серьгами-кольцами в ушах — вот уж кого я бы никогда не заподозрил в склонности к фундаментализму — держала в руках транспарант, который гласил: «Ваше тело — это храм божий». Я про себя улыбнулся пунктуации. Женщина восприняла мою улыбку за проявление интереса и перевернула транспарант — «А не игровое поле для дьявола». На ней была брошь в виде двух христианских рыбок, которые, накладываясь друг на друга, образовывали подобие глаза:

Пандемоний

Я кивнул — мол, да-да, очень мило, но мне нужно дальше — и шагнул в сторону. Брошь выдавала в женщине экстатика — возможно, они все здесь экстатики. Что ж, тогда неудивительно, что они собрались здесь. Экстатики видели в одержимости знак приближения Судного дня, столь ярко и образно описанного в Откровении Иоанна. В отличие от других сект фракция довела идею одержимости до ее логического завершения. Армагеддон уже наступил, идет сражение между ангелами и демонами, и полем этой битвы стали человеческие тела. Для экстатика участники «ДемониКона» были не просто заблудшими душами, они являли собой участки вражеской территории, которую следовало всеми правдами и неправдами вернуть себе.

Интересно, кем я смотрюсь в их глазах? Для экстатика я точно был проклятой Иводзимой.

У меня ушла еще примерно минута на то, чтобы протиснуться сквозь толпу фундаменталистов мимо последнего щита ограждения на относительно свободную от человеческих тел площадку перед входом в отель. Толкнув вращающиеся двери, я шагнул внутрь и на мгновение замер на месте, пораженный тем, что здесь не было ни солнца, ни ветра, ни орущих мегафонов.

Вскоре глаза приспособились к полумраку. Атриум представлял собой огромных размеров стеклянную коробку. Обстановка давала понять, что за внешней сдержанностью скрывается роскошь, как у форда «краун-виктори» — сверкающие полы, жесткие диваны и длинная полированная стойка темного дерева.

МКПО уже наверняка начала заседание, потому что в фойе было на редкость пустынно. Нет, здесь и впрямь почти не было ни души — например, у стойки. Лишь человек семь-восемь расположились на диванах и стульях, расставленных в разных концах просторного зала.

Я пересек мраморный пол, и мне бросилась в глаза огромная мраморная колонна в дальнем конце холла. За лифтом располагалось несколько эскалаторов. Один вел вверх, два других — вниз, в залы для танцев цокольного этажа. Площадка перед эскалаторами была отгорожена бордовыми бархатными шнурами, какие обычно можно увидеть в кинотеатрах. Единственный способ пройти внутрь-через металлодетектор, рядом с которым на высоком табурете устроился охранник, черный громила в серой униформе.

Я перебросил сумку на другое плечо и нарочно отвернулся в другую сторону. Все в порядке. Мне ничего не стоит попасть к лифтам и к себе в номер, ради этого не нужно проходить через металлодетектор.

Возле стойки я быстро перебрал кредитки в бумажнике, пытаясь вспомнить, которую из них я использовал для того, чтобы зарезервировать номер. Кстати, интересно, хватит ли мне денег, чтобы за него расплатиться? Мать, бывало, жаловалась, что на нее каждый месяц обрушивается целая «лавина счетов». Вот и я, похоже, тоже начал представлять себе собственные долги — огромный корабль, который медленно, но верно идет ко дну, а я сам при этом заперт в трюме. В том, что корабль шел ко дну, сомневаться не приходилось, хотя в некоторых каютах еще и оставался воздух. Моя работа заключалась в том, чтобы выплыть к тем из них, где я мог набрать полную грудь, как Шелли Винтерс в «Приключениях Посейдона».

— Всего одна ночь? — уточнила дежурная за стойкой, смуглая женщина в синем костюме. Я кивнул. Интересно, что она обо мне подумала? Что я фанат, пытающийся не мытьем, так катаньем пробраться на конференцию? Эх, ну почему я без галстука? — Вы хотите расплатиться «Визой»?

«Какой именно?» — едва не ляпнул я. Карточка «Виза», выданная кредитным союзом, давно испустила дух, а авиаперелет высосал последний кислород из карты, выданной торговой сетью «Лендс-Энд». Черт, хочется надеяться, что на карте, выданной «Сити-банком», завалялись какие-то гроши.

— Нет, лучше «Дискавер-Кард», — ответил я. На ней у меня оставалось около восьмисот долларов.

Я проследил за тем, чтобы улыбка оставалась на надлежащем месте до тех пор, пока сделка не будет завершена.

И вот я уже десять минут нахожусь в своем номере. Черт, чем бы себя занять? Распаковывать вещи не хотелось, поэтому я нанес визит в ванную комнату (сверкающую патологической чистотой), заглянул в стенные шкафы (как ни странно, довольно тесные), после чего провел инспекцию стандартного набора гостиничного оборудования — телевизора, телефона, мини-бара. Каждый предмет был снабжен своей собственной карточкой. Какой-нибудь охламон с таким же дипломом, что и я, возможно, потратил на их разработку не одну неделю. А может даже, еще печальнее — охламону с его бесполезным дипломом дали под зад коленкой, а вместо него поручили дело какому-нибудь головастому школьнику, который умеет пользоваться софтом.

Я отдернул шторы и сел на огромных размеров кровать. В данный момент от земли меня отделяли тридцать этажей. Вид из окна загораживала вторая башня отеля, зато с обеих ее сторон выглядывало озеро Мичиган — широкое пространство стального цвета, кое-где украшенное белыми барашками. Оно простиралось до самого горизонта. Вот это размеры! Даже тесное знакомство с географическими картами было бессильно разрушить мою детскую убежденность в том, что это не озеро, пусть даже «Великое», а третий океан.

Эта мысль беспрестанно вертелась в голове, стуча, словно палка по ребрам радиатора отопления.

Я встал и задернул шторы, после чего сел на стул. Затем снова поднялся, заглянул в выдвижные ящики прикроватной тумбочки. Пусто, нет даже Гидеоновой Библии. Впрочем, ее не было и в последнем отеле, в котором я останавливался. Похоже, ребята из общества распространения Слова Божьего не переработались.

Я открыл сумку и просмотрел распечатки с веб-сайта МКПО.

Имя доктора Рама значилось в списках двух мероприятий. Первое, которое начнется буквально через час, гордо именовалось «постер-сессией» (интересно, что бы это значило?) с несколькими из его бывших студентов. Но событием дня был его доклад, запланированный на три часа в зале «Конкорд» — одном из подземных конференц-залов.

Ага. Надо подстеречь его перед постер-сессией или после доклада, или где-то в перерыве между ними.

Я вытащил две рубашки, которые захватил с собой — одну голубую, другую белую, обе мятые, как из задницы вытащенные. Я пока не знал, какую надену, и потому решил на всякий случай погладить обе. К моему раздражению, имевшийся в номере утюг оказался неподъемным и с кучей ненужных функций. Неудобный по сравнению с тем, которым я привык пользоваться.

Я пока не знал, когда мне лучше всего подойти к доктору Раму и что вообще я скажу ему. Эта часть моего плана была еще довольно туманной, хотя я и написал доктору добрую дюжину писем с тех пор, как впервые узнал о его исследованиях. Я описал ему мою ситуацию, намекнув, что моя болезнь и сфера его профессиональных интересов удивительным образом пересекаются. Некоторые из этих писем блистали красноречием и логикой. Другие были написаны человеком, упрятанным в кокон белого шума нембутала. Ни одно из них я так и не отправил. Объясню почему. Демоны не пишут писем неврологам, значит, никакой я не одержимый. Или, возможно, когда-то был, но это не делало меня чем-то отличным от других жертв. В литературе нет такого понятия, как полуодержимый. Полудемоны не в почете. Так что я либо жертва одержимости, причем жертва уникальной за всю известную историю этого заболевания, либо просто сумасшедший. Честно говоря, лично я склонялся к последнему, ибо все говорило в его пользу.

Однажды я набрался-таки мужества и позвонил ему на работу. Он не принимал пациентов, по крайней мере пациентов с улицы, таких, как я. Я подумал, а не слетать ли мне в Калифорнию и лично преподнести ему свой случай, но потом прочел на веб-сайте, что в этом году доктор Рам намерен посетить конференцию МКПО. Я решил, что это мой единственный шанс, второго такого не будет.

Я надел голубую рубашку, белую повесил на плечики в шкаф, сменил джинсы на бежевые немнущиеся брюки и посмотрел на себя в зеркало. Волосы слегка топорщились на затылке, но в остальном я выглядел совершенно нормальным. Разумный, здравомыслящий человек, который имеет полное право подойти к врачу-неврологу и представиться.

Эта тварь у меня в голове тотчас сдвинулась с места, как ящик с инструментами в кузове грузовика на ухабе.

Выйдя в холл, я кивнул охраннику, заодно одарив его усталой улыбкой, и прошел сквозь металлодетектор. И детектор, и охранник хранили молчание. Следуя указателю, я спустился на эскалаторе вниз и вскоре попал в какое-то помещение без окон. Вдоль стены тянулся ряд столиков, помеченных в алфавитном порядке.

Процедура регистрации участников конференции была задумана таким образом, чтобы удержать как можно дальше любопытных, религиозных фанатиков и участников «ДемониКона», чье сборище проходило параллельно конференции врачей. Регистрационный взнос в размере ста восьмидесяти пяти долларов тотчас отпугивал любопытных и средней руки поклонников. Но даже если в вашем кармане водились деньги, зарегистрироваться в качестве участников могли лишь члены и гости организации-спонсоров МКПО (АПА, АМА, WHO и прочих, обозначенных аббревиатурами).

К счастью, фэн-сайт «ДемониКона» предлагал альтернативное решение этой проблемы.

Зайдите на www.apa.org и попросите принять вас в члены этой организации — как студенту вам это обойдется в сорок пять долларов в год. Впрочем, можете не волноваться, платить не обязательно. Выберите чек или почтовый перевод, но только не кредитку. Введите «левый» адрес электронной почты (он понадобится вам всего на пару минут) и точно такой же «левый» домашний. После того как администратор сайта сообщит вам, что ваше членство будет активизировано лишь по получении денег, идите на страницу «Забыл пароль» и введите ваш временный электронный адрес. Да-да, вы не ошиблись. Сайт автоматически открыл для вас страницу в момент вашего обращения. Спасибо, идиоты! Сайт по «мылу» сообщит вам ваш пароль (разумеется, открытым текстом — эти болваны даже не слышали, что такое шифровка). Теперь отправляйтесь на страничку «Только для членов», после чего переходите на другую — «Внести изменения». Видите идентификационный номер из пятнадцати цифр? Быстренько скопируйте его. После чего прямым ходом дуйте на веб-сайт МКПО. На заявке участника выберите в качестве спонсора АПА, а на следующей картинке вставьте идентификационный номер (судя по всему, это вспомогательная служба сервера АПА, потому что здесь на самом деле проверяют, есть ли в базе данных ваш номер). Наконец, при помощи кредитки заплатите пятнадцать баксов (приношу извинения, но номер с почтовым переводом здесь не пройдет). Вот и все. Ваша единственная проблема: теперь у них есть номер вашей кредитки, и если им когда-либо взбредет в голову проверить, кто вы на самом деле, и выяснится, что никакой вы не студент, вас возьмут за мягкое место как мошенника. Ну а пока добро пожаловать на конференцию.

Я подошел к столику с буквами МНОП и предъявил водительские права и веб-квитанцию. Сидевшая за столиком женщина несколько минут изучала мои документы — то внимательно разглядывала квитанцию, то что-то еще на экране стоявшего перед ней ноутбука. Я понял, что совершил ошибку. Любой представитель МКПО мог при желании проверить сайт. Интересно, сколько участников «ДемониКона» пытались провернуть тот же фокус? Здесь наверняка обратили внимание на неожиданно высокое число заявок со стороны студентов.

Вопреки опасениям, женщина протянула мне значок участника конференции.

— Мой вам совет — ни на минуту его не снимайте, — порекомендовала она, после чего вручила мне программу конференции и сувенирную нейлоновую сумку.

Я отошел от столика и плюхнулся на диван. Первым делом изучил программу конференции. Для большей части докладов и круглых столов были отведены крошечные комнатушки подвального этажа, а вот крупные события, такие как торжественное открытие, круглый стол с участием Ватикана, речь адвоката О. Джея, Роберта Шапиро — все как один должны были состояться в залах. В том числе и постер-сессия. Для нее был отведен один из главных залов.

Ну ладно. Остается только подкараулить доктора.

В конце концов я отыскал нужный мне зал. Народ входил и выходил в огромные двойные двери. При входе их проверял на предмет наличия значков бугай-охранник. Я сделал глубокий вдох, шагнул внутрь и тотчас оказался в гуще этакого школьного дня науки.

В зале стояли двойные ряды столов, каждый из которых при помощи обтянутых тканью досок был превращен в нечто вроде демонстрационной витрины. Я решил, что это и есть та самая загадочная постер-сессия. Впрочем, имелись здесь и настоящие постеры, большая часть которых — наглядные пособия: графики, таблицы, диаграммы. Все как один напечатаны на цветных струйных принтерах на листах бумаги размером восемь с половиной на одиннадцать дюймов и вставлены в ткань. Заголовки почти у всех были даны крупным шрифтом, так что на каждом отдельном листе помещалось лишь несколько букв.

Столы оказались пронумерованы. Я прошелся по проходам, выискивая глазами тот, который в путеводителе по конференции был выделен доктору Раму. Тематика витрин была разнообразна, но предсказуема. Похищение людей летающими тарелками коррелировали со случаями одержимости. Демографические таблицы жертв одержимости. Демоническая космология, основанная на разных аспектах карт Таро. Иллюстрированная история святилищ Камикадзе в аэропортах. Тематическое сходство историй, что рассказывали о себе жертвы. Искажения кирлиановой ауры в результате одержимости. Врожденная предрасположенность к одержимости у близнецов. Обращение к народным средствам, пропагандируемое в статьях «Медицинского журнала Новой Англии». Индийские асуры и американские демоны. Сравнительно-сопоставительный анализ. Теория телепатии посредством квантовой сетки в пенрозовских микротубулах. Жанна Д’Арк как один из ранних примеров заболевания одержимостью. Теория воздушного переноса одержимости в свете розы ветров над сайтами Суперфонда.

Мне бросилось в глаза мое собственное демоническое имя на стенде, озаглавленном «Расширение послевоенной когорты: анализ случаев одержимости за 1944–1950 годы». Бородач перед стендом вел оживленную беседу с другим бородачом, и я воспользовался моментом, чтобы пробежать глазами текст. Понять, к чему клонит автор статьи, я не смог. Потому что объяснять, кто такие Камикадзе, Капитан и Правдолюб, не было необходимости. Все эти три типажа появились примерно в одно и то же время. Согласно автору текста, в список следовало дополнительно включить несколько других: Джонни Дымовая Труба, Художника, Ангелочка, какого-то демона по имени Марвел Бой и моего собственного по имени Хеллион. Ну и что теперь, не жить? Я тотчас представил себе бородатых академиков, которые с пеной у рта спорят по этому поводу.

Спустя несколько минут я обнаружил ряд столов, среди которых должен был находиться и стол доктора Рама. За три стола до нужного мне я замедлил шаг и сделал еще один глубокий вдох, после чего медленный-медленный выдох.

Рядом со столом никого не оказалось.

Я снова проверил номер: 32. Это точно его стол. Должен признаться, мне тотчас стало легче оттого, что доктора Рама здесь нет.

Впрочем, стол отнюдь не пустовал. На белой ткани располагалась тонкая стопка статей. «Морфометрия аномалий серого вещества у пациентов, страдающих одержимостью». Здесь же красовались имена самого доктора и еще какие-то три. Эту работу я уже прочел в Интернете и с великим трудом врубался разве что в каждое третье предложение.

В проходах между столами доктора я тоже не заметил. Я был уверен на все сто, что узнаю его, поскольку не раз видел его на фотографиях. Вскоре моя радость переросла в раздражение. Черт, куда он мог подеваться?

— Мы здесь, — произнесла женщина за соседним столиком.

Она нагнулась над краем стола, зажав в руки листки бумаги.

Я обернулся по сторонам и никого не увидел. Женщина улыбалась мне, словно чего-то ждала. На вид примерно моя ровесница, короткие каштановые волосы, три дырки в правом ухе. Однако одета в строгую темную юбку, на ногах коричневые туфли.

— Извините, вы это мне? — спросил я.

Она кивнула на мой значок.

Я тоже покосился на него.

Женщина рассмеялась.

— Пенсильванский университет. Я там получила бакалавра.

— Ах, ну да!

Как же я мог забыть. Согласно моей легенде я сам там учусь. Вот только откуда мне знать, что она хотела сказать этим своим «мы здесь…».

В ее кабинке я обнаружил серию из семи фотографий — все как одна сильно увеличенные и потому нерезкие. На каждой — девчушка в ночной рубашке. Некоторые снимки, судя по всему, сделаны в больничных палатах. Название исследования, набранное 78 кеглем шрифтом «футура» гласило: «Случаи чуждого разума». За названием следовало пояснение «Перенос информации и сопротивление лечению у пациенток, страдающих одержимостью Ангелочка».

— Вам нужен доктор Рам, — произнесла она. — Насколько я понимаю, вас интересует нейропсихические аспекты заболевания.

— Да-да, что-то вроде того. А вы, как я понял, занимаетесь Ангелочками?

Кстати, последние были так же известны, как Ангелы Милосердия или Девочки в Белом. Демон обычно вселялся в хорошеньких девочек лет десяти-одиннадцати, одетых в кружевные ночные рубашки, после чего отправлялся наносить визиты умирающим — больным раком, жертвам дорожных аварий, несовместимых с жизнью ожогов. Поцелуй Ангелочка убивал их. Согласно городскому фольклору, прикосновение губ такого создания избавляло их от страданий и дарило невыразимое словами умиротворение. Понятное дело, мертвые своего мнения по этому поводу уже высказать не могли.

— Я знаю, — произнесла женщина. — Их отправили на тот свет.

— Нет-нет, я бы так не сказал.

Это почему же? Я взял со стола экземпляр статьи. Страницы — около двух десятков — были скреплены степлером. Я быстро пробежал глазами отрывок, в котором говорилось о том, что некоторые девочки, одержимые Ангелочком, знали вещи, которые были известны только другим Ангелочкам — причем таким, что жили в совершенно других штатах и даже в другое время.

— Значит, вы его не видели? Я имею в виду, доктора Рама? — спросил я.

Моя собеседница отрицательно покачала головой.

— Его материалы уже лежали на столе, когда я принесла сюда свои. Но если я случайно его встречу, то могу передать, что вы его искали.

— Нет-нет! Не надо, — поспешил возразить я. — Я сам найду его. — Взяв в руки ее статью, я добавил: — Благодарю вас вот за это. Похоже, интересная работа.

С этими словами я повернулся и пошел прочь, делая вид, что на ходу читаю ее статью, причем с огромным интересом. Команда исследователей провела опрос очевидцев таких посещений начиная с сороковых годов. Акцент был сделан на то, что говорили при этом Ангелочки и о чем молчали газеты. После этого точно так же команда исследователей опросила родственников тех, кто умер в результате подобных визитов. Таким образом, удалось выяснить пару любопытных вещей. Во-первых, Ангелочкам было известно про пациентов то, что посторонний человек никак не мог знать. А во-вторых, Ангелочки были в курсе подробностей предыдущих визитов, о которых пресса предпочитала молчать.

Дойдя до последних столов, я оглянулся. Женщина не смотрела в мою сторону, но между нами никого не было. Листки бумаги я сунул в сумку. В нескольких футах от себя я заметил урну. Мне меньше всего хотелось оскорблять мою собеседницу в лучших чувствах, и я не стал бросать ее статью в мусорницу прямо у нее на глазах.

А в том, что статья заслуживала такой участи, сомнений не было. Ну и что, что эти представители «чуждого разума» знали вещи, которые им не полагалось знать, и после того, как в них вселялся Ангелочек, сохраняли прежнюю «личность». На любом школьном дне науки в ответ на такие заявления вы бы наверняка услышали скептическое «м-да…»

А эта псевдонаучная фразочка «чуждый разум». Между столами словно шло негласное соревнование, кто выдумает термин позаковыристее: мнемонические образы, архетип, прецедентные личности, вариант синдрома одержимости (ВСО), дискретно-вариабельное сознание (ДВС), социально-сконструированная альтернативная личность (CСАЛЬТ).

Думаю, ни один из этих наукообразных ярлыков не приживется. Чем хуже слово «демон»? Слово «одержимость»? Ведь даже школьник, и тот способен сделать грамматический разбор предложения «Я одержим демоном» — подлежащее, сказуемое, дополнение.

Я обошел зал, стараясь держаться подальше от группок участников, у которых здесь, как я понял, было также что-то вроде встречи выпускников. Для представителей ученого мира конференция — удобное место для общения с друзьями, потому что где им еще встречаться, как не здесь? Читать заголовки стендов было выше моих сил. Больше всего на свете мне хотелось выскользнуть в единственную имевшуюся здесь дверь — ту, через которую я вошел. Лямка сумки больно врезалась в плечо. Лицо раскраснелось и горело.

В десяти футах от двери проход загораживала группа людей, пришедших на презентацию. Экрана не было — этой цели служила белая стена. Я плечом растолкал толпу и поднял взгляд на стену в тот самый момент, когда картинка сменилась. Это было изображение фермы, которую Художник нарисовал в аэропорту — тот самый белый домик самой фермы, красная силосная башня и бурый сарай, золотые поля в окружении деревьев. Правда, в отличие от картинки в аэропорту эта была нарисована на кирпичной стене какого-то дома и имела более внушительные размеры, если судить по гаражной двери на краю изображения — как минимум пятьдесят футов в длину и около двадцати в высоту. Затем картинка сменилась — теперь это был нарисованный мелом мальчик в плавках. Обхватив руками колени, он сидел на валуне посреди реки. Через плечо, словно плащ, переброшено полотенце.

Существо, обитавшее в моей голове, тотчас дернулось и вздрогнуло; к горлу подступила тошнота. Я пулей выскочил из кучи народа, и наплевать, что спину мне обожгли чьи-то недоуменные взгляды. Я выбрался в коридор и зашагал вниз по лестнице, которая вела к выходу — к озеру и свежему ветру.

И пусть ученые дамы и мужи пишут свои опусы о новой тематике творчества Художника. Полагаю, среди них наверняка есть фракции, которые с пеной у рта спорят о значении деталей на этих картинках, а какие-нибудь юные радикалы представляют смелую и необычную интерпретацию мальчика на валуне. Боже, смешно смотреть, как они тщатся увидеть в этом какой-то смысл !

Дело в том, что правда гораздо страшнее: никто из присутствующих даже не догадывался, что происходит на самом деле. Или же они правы, и все так и есть на самом деле: пришельцы, асуры и архетипы, психозы, галлюцинации и геенна огненная.

Пандемоний.

* * *

— Слышал стишок про собаку, у которой во рту кость? — спросила меня уличная побирушка.

Правда, у нее не было ни сумки на колесиках, ни пластикового пакета, зато в руках она держала вместительный виниловый ридикюль — в папках такого размера художники обычно носят картины, — который, несомненно, относил побирушку к категории уличных мешочниц.

Впрочем, это она не мне, поэтому я не стал поднимать головы. Бетонная скамейка, похоже, вот-вот отморозит мне зад, но возвращаться внутрь я не стал.

Женщина произносила слова несколько театрально, громче и четче обычного, что свойственно аутичным личностям, на которых я насмотрелся в больнице. Пропустить ее речи мимо ушей было невозможно. На женщине были красная фуфайка с капюшоном, зимняя куртка в голубую полоску и длинная клетчатая юбка, надетая на серые шаровары с начесом. Верх резиновых сапог был отделан мехом «под леопарда».

Обращалась она к немолодому бородатому мужчине, сидевшему на соседней скамейке. Бородачу можно было дать сколько угодно — от семидесяти до девяноста. Он сидел словно статуя, сложив на коленях руки. И внимательно ее слушал. Рядом с ним устроилась удивительно красивая молодая белая женщина, которую я принял за его дочь, если не внучку. Она изучала буклет конференции, хотя на вид я бы ни за что не принял ее за представительницу ученого мира: длинные темные волосы, почти такие же, какие были у Амры раньше, узкая юбка, загорелые ноги.

— Это очень хороший стих, — продолжала тем временем мешочница.

Старик промолчал. Темноволосая женщина оторвалась от буклета и обменялась взглядами с единственным посторонним человеком в непосредственной близости от нее. Это был моложавый мужчина лет пятидесяти, в джинсах и блейзере, с длинными светлыми волосами. Одну руку он держал в кармане джинсов, другой одновременно сжимал сигарету и банку газировки «Маунтин-Дью». Он расхаживал взад-вперед и каким-то уму непостижим образом умудрялся и курить, и пить из банки. Мужчина сделал затяжку, посмотрел на уличную побирушку и пожал плечами.

— Собака подошла к луже и увидела в ней свое отражение, — продолжала тем временем та. — Увидела отражение и подумала, что в луже другая собака, у которой тоже во рту кость. Себя собака не узнала и подумала, что в луже какая-то другая собака, и кость во рту у нее гораздо больше, чем та, что во рту у нее. И тогда она разжала зубы и выпустила кость, чтобы отнять ту, что была больше. Ее кость упала в воду, и теперь друг на друга смотрели две собаки, обе лишившиеся своих косточек. Мораль этой истории в том, что у соседа трава на газоне всегда зеленее. Ну как, теперь понятно?

— Так уж устроен мир, — вздохнул старик.

Голос его звучал глухо и невыразительно, словно был оцифрован и пропущен через специальное устройство для передачи по спутниковому каналу связи.

— Я прочла все книги Филипа Дика, — пояснила мешочница. Словно это логически вытекало из стишка про собаку и ее кость. — «Пролейтесь, слезы…», «Убик», «Дневная сова». Одну его поэму я прочла двадцать два раза. У меня при себе всегда томик его стихов. Вот он.

Я поднял глаза. Мешочница вытащила из бездонного ридикюля книжку в бумажной обложке.

— Вы мне ее не подпишете?

Она открыла обложку и сунула книгу ему едва ли не в лицо. Старик даже не пошевелился. Неспешным движением он вынул из внутреннего кармана ручку, взял книгу и начертил несколько завитков, украсив их посередине буквой X. Мне было плохо видно, что он там написал, но вряд ли это была обыкновенная подпись.

— Огромное вам спасибо, — поблагодарила женщина и, не глядя, захлопнула книжку. — Надеюсь, вы найдете Феликса. А мне пора.

С этими словами она резко развернулась и едва не ударилась о капот автомобиля, который в этот момент выруливал на проезжую часть. Машина резко затормозила. Женщина на мгновение осталась стоять на месте, глядя на водителя, после чего обошла машину и направилась в сторону отеля «Хайатт».

Я посмотрел на старика. Он поймал мой взгляд. Глаза у него были глубоко посаженные, однако взгляд острый и цепкий. Одно веко опустилось, потом открылось снова. Это он мне подмигнул.

Мне тотчас припомнился Художник — тот, в аэропорту. Точно такое же подмигивание.

— Поклонница, — произнес он и его губы сложились в подобии улыбки. И хотя старик даже не пошевелился, у меня возникло ощущение, будто он пожал плечами. — Приходится выполнять свой долг.

Задняя дверь автомобиля открылась, и оттуда вышел темнокожий мужчина с портфелем, в котором угадывался внушительных размеров ноутбук. Я узнал его по портрету на суперобложке книги, особенно шевелюру волнистых, черных как смоль блестящих волос. Своим чубом он чем-то напоминал Элвиса.

Доктор Рам направился в мою сторону, на ходу энергично кивая чему-то такому, что говорил его спутник, который также вышел вслед за ним из машины. Этот был священник, лысый, в длинной, развевающейся сутане с белым воротничком.

Впрочем, нет, все-таки не священник — по крайней мере не католический. Потому что при ближайшем рассмотрении я понял, что это женщина. Голова у нее была обрита наголо, что только подчеркивало красоту лица — высокие скулы, тонкий подбородок. Женщина шагала, слегка нагнувшись к доктору, с таким же, как у него, целеустремленным видом. Хотя Рам кивал ее словам, мне показалось, что они о чем-то спорят.

Я встал со скамейки. Я был не готов к этой встрече, не ожидал, что увижу его прямо сейчас, но что мне еще оставалось делать, если я хотел с ним поговорить, прежде чем он отправится на презентацию. Тогда к нему будет не подобраться сквозь толпу студентов и коллег.

Бритоголовая женщина посмотрела в мою сторону, после чего заметила старика на скамейке и остановилась.

— Привет, ВАЛИС, — произнесла она ровным тоном.

У женщины был легкий австралийский акцент, а может, ирландский. И красивые уши.

— Добрый день, мать Мариэтта, — ответил тот.

Доктор Рам уже толкнул вращающуюся дверь. Женщина устремилась за ним вслед. Я даже не пошевелился.

К ВАЛИСу подошел его приятель (сын? зять?) — с той же сигаретой и банкой коктейля в руке.

— Какого черта здесь забыла О’Коннел? — спросил он. — Я думал, она отошла от дел, стала отшельницей или типа того.

— Она экзорцист, Том, — произнес ВАЛИС своим оцифрованным голосом. — Это ее призвание, а от призвания не уйдешь.

— Мне пора, — произнес я. — Был рад познакомиться.

ВАЛИС легонько кивнул. Женщина улыбнулась, а второй мужчина — если не ошибаюсь, ВАЛИС назвал его Томом — поднял в салюте банку с коктейлем и сигарету.

5

Доктора Рама взяла в плотное кольцо толпа — еще до того, как он спустился с трибуны. Я держался в задней части зала, выжидая, когда смогу завладеть его вниманием, однако почитатели — не то коллеги-ученые, не то студенты, не то просто поклонники его таланта — забросали его вопросами. Рам кивал головой, отвечал, пока снимал микрофон и закрывал ноутбук, затем направился к выходу. Толпа двинулась вместе с ним, и он был вынужден замедлить шаг, двигаясь медленно, как аквалангист под водой.

Бритоголовой женщины, матери Мариэтты, которую ВАЛИС назвал экзорцистом, с ним не было. Судя по всему, на презентации она не присутствовала.

Не нужно было туда приходить, чтобы убедиться: презентация прошла на ура. В мире нейронауки доктор Рам был общепризнанной величиной. Следует отметить, что эта отрасль знания так и не смогла предложить убедительной гипотезы одержимости, истинность которой можно было бы доказать экспериментально. На протяжении предыдущих нескольких лет исследователи делали ставку на так называемую теорию искусственно вызванного ВТО, «внетелесного опыта». Другие исследователи пытались найти биохимическое объяснение этому расстройству личности, а одна шведская команда ученых пыталась даже вживить в мозг одной пациентке во время операции электроды, чтобы облегчить приступы болезни. Увы, по чистой случайности они задели париетальную долю в структуре, называемой ангулярный гирос. Женщина, которая во время операции находилась в сознании, потом утверждала, что покинула тело и воспарила к потолку операционной. Другая группа исследователей попыталась повторить эксперимент, однако большинство ученых чувствовали себя скованными морально-этическими рамками, считая, что не имеют права копаться в чужих мозгах, если в том нет острой медицинской необходимости.

Доктор Рам предпринял иной подход — он пропустил бывших жертв одержимости через магнитный резонанс, надеясь обнаружить повышенную активность в области ангулярного гироса, или по крайней мере какую-нибудь деформацию этой области, общую для всех пациентов. Не исключено, что у них обнаружится некая мутация, которая вызвала предрасположенность к одержимости, а одержимость вызывала в мозгу какие-то изменения. За два года доктор Рам проанализировал около восьмидесяти случаев одержимости.

И ничего не обнаружил. Ничего — и это за два года исследований!

А потом ему неожиданно «повезло»! Один из пациентов (чье имя, разумеется, не разглашалось) оказался одержим Дудочником как раз в тот момент, когда его пропускали через магнитный резонанс. Стоит ли удивляться, что исследование полетело к чертовой бабушке. В своих работах доктор Рам ни разу не вдавался в подробности этой неудачи. Известно только, что ему пришлось покинуть помещение, а молодая медсестра «пострадала». Поскольку пациент был одержим Дудочником, все понимали, что за словом «пострадала» стоит изнасилование.

Магнитный резонанс зарегистрировал то, что происходило в мозгу пациента за считанные мгновения до того, как он вытащил голову из тоннеля томографа, сбросил с себя наушники и затянул песню. Такое имело место впервые: магнитный резонанс был известен начиная с восьмидесятых годов, однако до сих пор демонов с его помощью еще не изучал.

Доктор Рам выложил на своем веб-сайте несколько стоп-кадров и пару коротких видеоклипов знаменитого эксперимента. Лично мне они напомнили радарные изображения метеорологических карт, какие транслируют по телевидению: цветные, спрессованные системы мыслей, которые катятся по похожему на цветную капусту острову, расцветая алыми, желтыми, пронзительно-зелеными пятнами. Когда доктор Рам вторично воспроизвел запись, он пришел в шок: париетальная доля и ангулярный гирос оставались темными, а вот часть височной доли сверкала как молния во время грозы.

Одержимость вполне можно объяснить как некую функцию (или дисфункцию) мозга, утверждал доктор Рам, а значит, вырвать ее лечение из цепкой хватки разного рода религиозных хилеров, психологов-юнгианцев и уфологов. Как только появится научный метод борьбы с болезнью, станет возможным буквально все: средства обнаружения демона, недвусмысленная диагностика, обоснованные методы лечения… а значит, и полное выздоровление больного.

— Доктор Рам!

Он меня не слышал. Я проследовал за ним по коридору до лифта. Я не отставал ни на шаг, хотя те, кто шел вместе с ним, по одному, по двое, шел постепенно откалывались от него. У доктора на одном ботинке развязался шнурок, но он этого не замечал.

— Доктор Рам, разрешите всего на пару секунд…

Доктор посмотрел на меня, однако в следующее мгновение его вниманием завладел какой-то потасканного вида бородач, поддерживающий его под локоть. Доктор Рам буркнул что-то невнятное в ответ на его слова. Затем двери лифта открылись, и окружавший их народ устремился вперед, увлекая за собой Рама и его бородатого спутника. Доктор Рам помахал мне рукой — мол, давай к нам в лифт. Я выбросил вперед руку, чтобы двери не закрылись окончательно, и кое-как протиснулся внутрь.

— Спасибо! Мне так понравилось ваше выступление!

Увы, бородач говорил одновременно со мной — что-то там про кальций и блокираторы каналов. Мы поплыли вверх.

На восемнадцатом этаже доктор Рам вышел. Бородач продолжал говорить. Двери почти закрылись. В самый последний момент я выпрыгнул из лифта. От неожиданности глаза доктора Рам округлились. Двери закрылись за моей спиной.

Доктор Рам даже не сдвинулся с места. Возможно, он не хотел, чтобы я узнал, в каком он номере. Я открыл было рот, но решил промолчать. Меня так и подмывало сказать, что я вовсе не преследую его, но я решил, что лучше не делать этого.

— Вы студент доктора Слейни? — спросил он.

— Что?

Он кивнул на мой значок.

— Кто ваш наставник? Доктор Слейни или доктор Морган?

Говорил он с явно выраженным калифорнийским акцентом, растягивая гласные гораздо сильнее, нежели уроженцы Среднего Запада.

— Я вам сейчас кое-что покажу, — ответил я и, расстегнув молнию на папке, достал оттуда несколько страниц, которые взял с собой, и, пролистав, вытащил ту, которую искал — с распечаткой томограммы.

— Я хочу, чтобы вы взглянули вот на это, — произнес я, протягивая ему листки.

— Извините, но боюсь, у меня сейчас не найдется для вас времени. У меня назначена встреча…

Я тоже не сдвинулся с места — стоял, протягивая ему листки. В конце концов он их взял.

Посмотрев на первый, переложил его назад, затем посмотрел на второй.

— Откуда это у вас? — спросил он и вновь впился глазами в первое изображение.

— Это я.

Он поднял глаза. В них читалась настороженность.

— Я следил за вашими исследованиями, — пояснил я. — Вы заметили активность в височной доле? Посмотрите внимательнее. Видите?

— Что-то вижу. — Он быстро пробежал глазами страницы. — Но даже если эти изображения не фальшивка — а у меня есть подозрения, что так оно и есть, — они могут означать все, что угодно. В этот момент вы могли предаваться приятным воспоминаниям о дне рождения или даже подумывать о том, не сменить ли вам стрижку.

Доктор Рам вернул мне листки. Правда, голос его звучал уже не так сухо:

— Я знаю, эти снимки способны вселить тревогу в человека далекого от науки, однако повышенная активность в височной доле еще не означает, что в тот момент, когда вам делали снимок, вы были одержимы.

Я залился краской смущения.

— Я не… — прошептал я. — Не знаю, как вам это лучше объяснить. В данный момент я одержим. Я чувствую… чувствую присутствие кого-то внутри меня. Я знаю, что это не более чем ощущение, субъективное ощущение, которое может быть симптомом болезни, но… — Я натянуто улыбнулся. — Но у меня такое чувство, будто я поймал это нечто, что терзает меня, поймал вот здесь.

Следует воздать доктору Раму должное, он не отмахнулся от меня в первый же момент. То, что я говорил ему, было просто невероятно — пока что никто из тех, о ком я слышал, не признавался в своей проблеме во всеуслышание.

Доктор на минуту задумался.

— И чего вы от меня хотите?

— Я просто вот что подумал. Если ваша теория верна, — я так увлекся, что едва не врезался в кадку с каким-то странным растением, но вовремя заметил ее и обошел, — если эта доля мозга отвечает за одержимость, то если мы ее обезвредим…

— Обезвредим? И как вы предлагаете это сделать?

Я посмотрел на него. Он поднял руку.

— Нет-нет.

Он повернулся и зашагал по коридору. Развязавшийся шнурок по-прежнему тянулся по полу. Я устремился за ним следом.

— Доктор, прошу вас, вы хотя бы на минутку задумайтесь. Ведь схожие операции уже делают пациентам с опухолями мозга.

— У вас нет опухоли! Я не могу удалить вам кусок мозга лишь на основании какой-то там теории! Да нет, не теории, а лишь гипотезы, к тому же недоказанной. Возможно, через десяток лет действительно будет разработан хирургический метод лечения…

— Ага, значит, вы его не исключаете!

Доктор Рам остановился рядом с дверью. Похоже, теперь он по-настоящему разозлился.

— Молодой человек, никто не возьмется сделать то, о чем вы просите, ни один уважающий себя врач! Вы цепляетесь за несбыточную надежду, за жалкую соломинку…

Я вновь сунул листки ему в руки.

— Прошу вас, посмотрите внимательнее. Можно обойтись и без хирургического вмешательства, если в нем не будет необходимости. Наверняка найдется более щадящий, медикаментозный метод, не знаю, что именно, который бы приостановил течение болезни.

Доктор Рам покачал головой и, порывшись в кармане, вытащил пластиковую карточку-ключ.

— Даже если бы я вам поверил, я не имею морального права сделать то, о чем вы просите.

— Но ведь я ничего не выдумал. Вы только взгляните на эти снимки! На них мое имя, я даже написал пару номеров моего телефона, по которым со мной можно связаться в любое время.

Доктор посмотрел на дверь номера, затем куда-то вдоль коридора — куда угодно, лишь бы не на меня. Листки, которые я ему дал, он по-прежнему сжимал в руке.

— Прошу вас, — умоляюще произнес я.

— Извините, но я ничем не могу вам помочь, — сухо ответил доктор Рам.

С этими словами он шагнул к себе в номер и, не глядя на меня, захлопнул дверь.

— Лжец! — воскликнул я.

Чуть позже мой новый приятель Том отвел меня в бар.

— Доверься мне, — посоветовал он. — Еще одно пиво тебе не помешает.

— Да нет, со мной все в порядке, — попытался оправдаться я.

— Три кружки светлого «корс», — бросил он бармену, после чего вновь повернулся ко мне. — Честное слово, у тебя такой вид, будто какой-то гад только что раздавил твоего любимого кота.

Я рассмеялся и пожал плечами.

— Твой друг, он что, и впрямь демон?

Том оглянулся. Мы с ним находились в фойе второго этажа. В отеле яблоку было негде упасть, причем добрая половина народу была в костюмах. ВАЛИС, с его аккуратной бородкой и твидовым пиджаком, напоминал оксфордского профессора. Он сидел за столиком рядом с красивой женщиной, женой Тома по имени Селена. Вокруг них за последние полчаса успело собраться с полдесятка человек. Том, заметив, что я сижу у стойки один, затащил меня в свою компанию.

— У Фила была сложная жизнь, — вздохнул Том. — После инсульта, вернее, еще даже до него, он начал слышать голоса. Ты меня понимаешь, голоса воображаемых друзей. А затем, в возрасте восьмидесяти двух лет, первое, что он сказал, как только к нему вернулась речь, что отныне все должны обращаться к нему исключительно по имени ВАЛИС. — Том пожал плечами. — Я попросил одного экзорциста поговорить с ним…

— Мать Мариэтту?

Брови Тома переместились на лоб.

— Ах да, ведь ты ее видел! Как бы то ни было, она заявила, что он притворяется. ВАЛИС даже не дернулся, в официальных отчетах он не значился. Так что куда проще было бы утверждать, будто Фил окончательно… не знаю даже, как бы это поточнее выразиться. За свою жизнь он напринимался всяких разных лекарств, к тому же его и раньше посещали галлюцинации. Честно говоря, этот ВАЛИС даже пошел ему на пользу. Ты только взгляни на него — ну разве скажешь, что когда-то он был парализован? Полное выздоровление. Даже более чем полное! Он лучше ест, чем раньше, делает физические упражнения, прекратил принимать таблетки. Он живет вместе с нами с Селеной, однако это не значит, что лишь мы заботимся о нем — нет, он тоже заботится о нас. То есть, я хочу сказать, он живет полнокровной жизнью! Причем совершенно естественно. Он, правда, старается не выставлять этого напоказ, но стоит кому-то завести разговор на эту тему, как он тотчас срывается.

Бармен поставил на стойку три высоких стакана, наполненных слегка подкрашенной водопроводной водой. Взяв пиво, мы вернулись за столик — правда, для этого пришлось проложить путь среди массы человеческих тел и табачного дыма. Селена почти не раскрывала рта, а вот Том его почти не закрывал. ВАЛИС главным образом слушал, а когда говорил, как, например, сейчас, все вокруг мгновенно умолкали. На низком столике перед ним стоял стакан имбирного эля, но он к нему даже не притронулся.

— Невозможно отделить научную фантастику от жанра фэнтези, — вещал тем временем ВАЛИС, — и я сейчас объясню почему. Возьмем, к примеру, псионику или мутантов типа тех, которые описываются в книжке «Больше чем люди». Если читатель не исключает, что такие мутанты действительно могли бы существовать, значит, роман Старджона он воспримет как научную фантастику. Если же он полагает, что мутанты — существа из той же оперы, что чародеи и драконы, и поэтому их никак не может быть, значит, он читает роман в жанре фэнтези. На мой взгляд, в таких романах описываются невозможные вещи. В отличие он фэнтези научная фантастика чаще имеет дело с тем, что могло бы быть при известных обстоятельствах. А как вы понимаете, это вещь в высшей мере субъективная, потому что объективно утверждать, что возможно при известных обстоятельствах, а что нет, нельзя, и это решает для себя в каждом конкретном случае сам читатель.

Возникла небольшая пауза, после которой заговорил парень-латинос, чуть моложе меня, в черной футболке и безукоризненно отутюженных брюках цвета хаки.

— А какая в принципе разница, что подумает читатель? Не важнее ли то, как ведут себя герои? Разве не их поступки определяют жанр книги? Герой книги в жанре научной фантастики полагает, что мир устроен рационально, что на каждый вопрос есть ответ, истина в последней инстанции, поисками которой он и занят. В книге «Больше чем люди» герои полагают, что они следующая ступень эволюции, то есть сугубо научного понятия…

— Позволю себе не согласиться. Именно отсутствие, как вы только что выразились, истины в последней инстанции и делает научную фантастику фантастикой, — изрек высокий, сухопарый старик примерно тех же лет, что и ВАЛИС. Он сидел на низком стуле, отчего колени его находились почти вровень с плечами. — Всегда можно задать дополнительный вопрос. А вот магию объяснить нельзя.

Позади него я заметил бритый затылок — кто-то, расталкивая толпу, направлялся к выходу. Мать Мариэтта? Я отступил в сторону, пытаясь разглядеть ее в профиль. Эх, если бы ее догнать!..

— Никто в романе жанра фэнтези не пытается понять, каким образом работает магия, — продолжал костлявый старик. — Она просто работает, и все. Иисус превращает воду в вино. Все, конец рассказа. В реальном же мире…

— В реальном мире люди тоже не слишком задумываются о том, как работает та или иная вещь, — возразил парнишка-латинос. — Например, для них электричество функционирует потому, что вы щелкнули выключателем.

Черт, похоже, я ее потерял. А ведь это точно была она. Я вновь обернулся к нашей компании. Селена вопросительно посмотрела на меня. Я лишь пожал плечами.

— Верно, большинство людей — лицемеры, — согласился сухощавый старик. — Если бы им и впрямь хотелось узнать, они бы узнали вместо того, чтобы отмахиваться — мол, этому нет объяснения.

— Погодите, — вмешалась кудрявая особа в пышной крестьянской юбке, — большая часть самых важных вещей в нашей жизни не поддается объяснению. Душа не поддается объяснению, демоны, сознание…

Кто-то рассмеялся — кажется, бледный молодой человек с подведенными глазами и в рубашке, которую обычно надевают под смокинг. Он сидел, облокотившись на подлокотник кресла.

— Это значит, что вы — замороченный чудесами персонаж жанра фэнтези, которого по ошибке занесло в научную фантастику. Большинство ученых — по крайней мере ученых МКПО — полагают, что в конечном итоге и в этой области для нас не останется белых пятен. И лишь потому, что пока нам не все понятно, еще не следует вывод, что…

— Человек в его нынешнем состоянии не способен объять разумом вещи, — изрек ВАЛИС своим замогильным голосом, — а если и бывает способен, то не может удержать это в своем осознании. Глаз Шивы, на мгновение раскрывшись, закрывается вновь.

Его голос, похоже, распространялся гораздо дальше, чем могло показаться при таком приглушенном звучании, словно радиосигнал, отразившийся от ионосферы. А может, все дело в том, что людям хотелось его услышать — ведь он был знаменит, богат, писал книги. По крайней мере когда-то писал, пока в него не вселилась Всеобъемлющая Активная Логическая Интеллектуальная Система, именующая себя ВАЛИС. Я не читал его книг, зато посмотрел пару фильмов.

— Согласен. Если мы на что-то и способны, то лишь на миг озарения. Боже, как это печально! — К сожалению, мне не было видно, кто это произнес. — Но по крайней мере в романе жанра фэнтези все так или иначе познают истину. Моральный порядок восстановлен, настоящий король вновь воцаряется на троне, Иисус восстает из мертвых.

— Вы путаете тему и жанр, — возразил кто-то из присутствующих.

— Нет, он говорит о судьбе, — не согласился Том. — Вспоминая о судьбе, вы тотчас переноситесь в мир фэнтези, даже если пытаетесь замаскировать ее под нечто вроде «Матрицы» или «Звездных войн». Как только вселенная начинает общаться с вами лично, это уже магия — если вы король Артур, то вам достаточно вытащить из камня меч…

— Или же Багси Сигель, — добавил кто-то[2].

— Это точно, — согласился Том, давая понять, чтобы его не перебивали. — А вот в безличном мире научной фантастики королем бриттов становится любой, кому известен фокус — вернее, технология извлечения меча из камня.

— Или же вы с аквалангом ныряете на дно озера, чтобы сразиться с обитающей в нем Девой.

— Странные, однако, девы обитают в прудах, — произнес бледнолицый мужчина с каким-то неуловимым акцентом. — Занимаются раздачей мечей. Как можно строить на этом систему управления государством?

Беседа тотчас превратилась в соревнование, кто больше вспомнит шуток из шоу Монти Пайтона, после чего общий разговор раздробился на несколько частных бесед. Высокий мужчина вышел с кудрявой женщиной, зато к нашей тесной компании присоединились другие. Возникало ощущение, будто Том знает здесь всех до единого, и все узнавали ВАЛИСа. Стало шумнее, да и накурено было сильнее, причем не только из-за нас. Со всех этажей отеля в бар спускались группки участников «ДемониКона». В какой-то момент — если не ошибаюсь, в час ночи, я очутился в туалете. У соседнего писсуара стоял ВАЛИС. Я изливал из себя галлоны выпитого пива и улыбался: то, что было принято внутрь, мало чем отличалось от того, что просилось наружу.

На стене над писсуаром кто-то вывел: «Догма: я — бог».

— Итак, — произнес я, — вы писаете.

В этот момент до меня дошло, что я принял больше, чем мне казалось.

Не оборачиваясь ко мне, ВАЛИС кивнул и философски изрек:

— У тела свои императивы.

Как с этим поспоришь? Было слышно, как в баре кто-то пронзительно расхохотался.

— С вами разговаривают не как с демоном, — произнес я. — А как с человеком.

— Им просто нравится беседовать с Филом, — произнес ВАЛИС. Отступив от писсуара, он застегнул на брюках молнию и направился мыть руки. — Люди предпочитают видеть во мне своего старого друга, которого уже давно нет, но для них он лишь сошел с ума. Это их утешает.

— Погодите! То есть вы даете им повод думать, будто вы притворяетесь? Хотя на самом деле вы… — Я на мгновение задумался. — То есть вы демон, который притворяется, что он человек, который, в свою очередь, выдает себя за демона?

— Именно. Фальшивая фальшивка, — ответил он и повернул кран с горячей водой.

К собственному удивлению, я понял, что верю ему — по крайней мере не отмел его слова с ходу.

— Ну ладно, если вы и впрямь демон, — сказал я, — почему вы не вселяетесь в других людей? Ведь стоит вам переселиться в кого-то еще, как это тотчас расставило бы все по своим местам.

ВАЛИС ответил, глядя на меня в зеркало, пока умывался. Рядом с его бледным лицом поднимался пар. Судя по всему, температура воды его не слишком беспокоила.

— Божественное вмешательство это не всегда божественное вторжение. Я вторгался в жизнь Фила двадцать два раза. Девятнадцать раз это вторжение сводилось к банальной передаче информации, сжатой в шифрованные сигналы, которые повлекли за собой неспособность забывать.

Я непонимающе заморгал.

— Анамнез. Память обо всем и вся.

— А… понятно…

— Пару раз мне пришлось прибегнуть к более радикальным действиям. Первый раз он попытался наложить на себя руки, — продолжал ВАЛИС своим искусственным голосом. — Я был вынужден схватить его тело, написать на ладони номер телефона реанимационной службы и вернуть его к жизни. Но настоящее перевоплощение состоялось в 1982 году. У Фила случился инсульт, за которым последовала остановка сердечной деятельности. Это был его третий и самый сильный сердечный приступ. Чтобы заставить его сердце забиться вновь и восстановить подачу крови в мозг, мне пришлось взять полный контроль над его жизненно важными функциями. Я был вынужден инсталлировать голографический фрагмент моего сознания.

— То есть вы в него окончательно вселились.

ВАЛИС стряхнул с рук воду — два быстрых движения запястьями — и взял из пачки бумажное полотенце. Снаружи кто-то что-то крикнул, но слов я не разобрал.

— Я продолжал массировать его сердце, накачивал ему легкие. Я боялся, что если надолго оставлю его тело, он умрет.

— Хорошо, но… — Я покачал головой. — Зачем?

Я даже усмехнулся.

ВАЛИС смотрел на меня спокойно, отчего я рассмеялся снова.

— Почему вы не дали ему умереть? Ведь он был в преклонном возрасте, верно я говорю? Что хорошего в том, что вы теперь разгуливаете в его теле?

Он наклонил голову и улыбнулся.

— Этот вопрос вынуждены задавать мы все.

ВАЛИС открыл дверь туалета, и внутрь ворвался шум бара — чьи-то возмущенные крики, свист, улюлюканье. Где-то что-то разбилось — наверное, стакан. Наткнувшись на что-то твердое, он явно разлетелся на сотни мелких осколков.

ВАЛИС придержал для меня дверь. На другом конце зала мужчина с голой грудью, поджав под себя ноги, раскачивался на полке для винных стаканов. Точно такая же полка на противоположном конце барной стойки уже была сорвана.

Раскачивающийся мужчина был в одной лишь набедренной повязке, кое-где украшенной листьями. Лицо выкрашено красной краской, из волос торчали небольшие рожки. В свободной руке он сжимал деревянную дудку. Раскачавшись, мужчина отпустил вторую руку, описал в воздухе дугу и приземлился ступнями на круглый стол.

— Эй, друзья, пришло время танцев! — выкрикнул он.

— Господи, прямо как на Олимпийских играх, — заметил кто-то из стоявших поблизости.

Это были те же самые слова, которые Дудочник выкрикнул в 2002 году. Финский конькобежец, Артту Хайкинен, был на последней тысячеметровке своей дистанции в четыре мили, оторвавшись от своего самого ближайшего соперника, и все шло к тому, что вот-вот будет установлен новый рекорд. Неожиданно он сбросил скорость, оглянулся по сторонам и, заметив телекамеры, расплылся в улыбке. Тот, кто шел за ним, начал обгонять его по внешней дорожке. Хайкинен подставил ему ножку, отчего тот отлетел к барьеру, и расхохотался. Затем порвал на груди эластичный костюм и оставил его болтаться, словно вторую кожу. После чего описал круг и скомандовал зрителям, чтобы те танцевали. Хайкинен никогда не оправился от этого позора и больше никогда не принимал участия в соревнованиях.

Теперь большинство посетителей бара спешили выбраться наружу, хотя были и такие, что застыли на месте. Я растолкал напиравшую толпу, пытаясь подойти ближе. Дудочник запрыгнул на высокий желтый табурет, с которого перескочил на спинку дивана, приземлившись рядом с какой-то рыжеволосой бабенкой. Та истошно завопила.

— Я же сказал, всем танцевать! — пояснил Дудочник.

Он рывком поставил ее на ноги и расхохотался как безумный. Женщина, худая и уже не первой молодости, испуганно затрясла головой. По щекам у нее катились слезы.

— Эй, мистер! — обратился я к нему.

Дудочник обернулся и одарил меня омерзительной усмешкой.

— Слушаю!

Я не знал, что в стакане — вода, лимонад, водка, — что-то светлое и прозрачное. Я выплеснул содержимое ему в лицо. Он тотчас начал отплевываться и растерянно заморгал. Женщина тем временем вырвала руку.

— Вон отсюда! Живо! — рявкнул я. — Нечего изображать из себя героя!

Он удивленно уставился на меня. Не знаю, чем он там размалевал себе лицо, но теперь краска стекала по щекам грязными полосами.

— Кому сказано: вон отсюда!

Дудочник слез с дивана.

— Эй ты, полегче! Ты что, шуток не понимаешь?

С этими словами он понуро направился в дальнюю часть зала, которая соединялась с отелем. Какой-то шустрый бармен бросился за ним вдогонку.

Кто-то похлопал меня по спине. Кто-то еще вложил в руку рюмку.

— Как ты догадался? — спросил Том с улыбкой. — Как, черт возьми, ты догадался?

— Он даже не стал меня слушать. Просто взял и ушел. Я же говорю об одном — нужно отключить антенну. В наших головах есть одно устройство, которое принимает сигналы от Демонической Сети. Так что нужно вычислить лишь одно — как его заглушить или хотя бы сменить канал. Я даже не веду речь о настоящей операции. Не надо сверлить дырки в головах людей, это можно сделать при помощи обыкновенной микроволновки. Точно так же, как при помощи пересекающихся микроволн удаляют опухоли. Мощность небольшая, чтобы не повредить здоровые ткани, и только больной участок находится в точке пересечения волн. Ну скажите, неужели я многого прошу?

Селена сочувственно мигнула. А может, ей просто не хотелось меня расстраивать. Лично я предпочел интерпретировать это как сочувствие.

— Это невозможно, — произнес парнишка-латинос, встревая в разговор. Кстати, как выяснилось, никакой он не латинос, а армянин. — Я читал про этого самого доктора Рама. Он говорит о необходимости удалить третий глаз Шивы.

— Что-что? — переспросил я. Кажется, я где-то это уже слышал.

— Третий невидимый глаз, который, согласно верованиям древних, открывал им путь к Богу, — пояснил Том. — Или, согласно терминологии Фила, это та самая штуковина, которая позволяла ему получать информацию от ВАЛИСа. Если ты вспомнишь о…

Том неожиданно подался вперед и задел стакан. Содержимое вылилось на ковер, поскольку сзади в него врезался какой-то верзила в футболке и шортах.

— Кто-то украл мой костюм! Он только что был здесь! Кто украл мой костюм?

Он повернулся, и я узнал в нем того самого толстяка, которого утром встретил перед входом в отель.

— Первый раз слышу о твоем костюме, приятель, — ответил ему Том.

Верзила сердито прищурился, после чего попер в другом направлении.

— Эй, где моя шляпа, черт побери!

Латинос, вернее, армянин, вцепился мне в руку.

— Дэл, послушай меня. Неужели ты и впрямь хочешь, чтобы какой-то там лекаришка перерезал твою связь с Богом?

— Богом? Ты считаешь, что эти существа боги? Джонни Дымовая Труба, Дудочник, Толстяк? — Я потянулся за стаканом, в котором было что-то коричневое. — В таком случае твой бог ненормальный.

Чтобы удержать стакан, мне пришлось напрячь кончики пальцев, потому что они онемели — как и губы. Поднести его ко рту было не менее трудно — это потребовало максимум сосредоточенности и усилий, как при попытке достать из игрального автомата какую-нибудь безделушку. Брось в прорезь монетку и выиграй приз!

Интересно, чей это номер?

— Глаз способен уничтожать, — продолжал тем временем парнишка. — ВАЛИС говорит, что сигнал-носитель — это тоже вредная радиация. Возможно, некоторые просто не справляются с информацией, когда та обрушивается на них. Они не в силах вынести чистоты инфопотока.

— Нам пора, — произнесла Селена.

— А может, к нам пытается пробиться что-то важное, — задумчиво произнес Том. — Ведь у Шивы были две ипостаси. С одной стороны, он защитник слабых, с другой — тот, кто несет гибель нечестивым. И если перекрыть канал, не означает ли это, что мы, человечество, лишаем его общения с божественным началом?

— Божественным началом? — переспросил я. — Эй, послушайте, я Толстяк! Я вселился в этого парня и заставляю его есть по десять фунтов шоколада за раз! Да-да, это и есть божественное начало, философские глубины, черт их возьми. Это как… — начал я, но так и не смог подобрать нужного сравнения. — Ладно, я к тому, что пора завязывать с нашими страхами, иначе как жить дальше? То есть с того самого момента, как убили Эйзенхауэра, с японцами обращались как с собаками, а президент до сих пор не может вживую выступить по телевидению — лишь в записи, черт бы ее побрал! А ребята из секретной службы стоят рядом с транквилизаторами наготове, на случай если он вдруг что-то отмочит, как в свое время Никсон.

— Никсон не страдал одержимостью, — заметил кто-то. — Он просто был сумасшедшим.

— Это я лишь к тому…

— Что так больше жить нельзя, — завершил мою мысль армянский парнишка. — Но выходит, что можно. Так мы и живем. Даже евреи.

— Нам пора, — вновь напомнила Селена. Причем не впервые. Она повторяла эту фразу с того момента, как ВАЛИС свалил отсюда час назад в сопровождении троих молодых людей.

— Дай я пропущу баночку на дорогу, — произнес Том и вытащил из коробки новую банку пива, а потом из кармана что-то еще, какой-то пластиковый лоскут. Он обернул его вокруг пива, и оно тотчас превратилось во вполне респектабельную банку «Маунтин-Дью». С такой не стыдно смотреть людям в глаза.

— Я все понял! — неожиданно меня осенило. — Если бы ты сейчас налил пива, а потом заменил его на газировку, это была бы фальшивая фальшивка.

— Ну, ты сказанул!

— По рецепту ВАЛИСа!

— Надеюсь, Дэл, тебе сегодня не нужно садиться за руль? — поинтересовалась Селена.

Я энергично затряс головой, после чего помахал им на прощание.

Какое-то время спустя я огляделся по сторонам и понял: я не знаю по имени никого в этой комнате. Даже парнишка-армянин, и тот куда-то слинял. В общем, поняв, что больше тут ловить нечего, я направился на свой этаж. По дороге мне попался рекламный стенд с объявлением о том, что в одном из залов будут демонстрироваться фильмы об одержимости — «Знамение», «Быть Джоном Малковичем», «Система безопасности», «Космическая одиссея 2001 года». Я было направился к дверям, но, заметив ряд лифтов, изменил траекторию движения. Двери открылись, и наша компания втиснулась внутрь.

— Восемнадцатый этаж, — сообщил я.

Спустя минуту лифт издал шипение на манер шлюза, и кто-то, стоявший позади меня, постучал мне между лопаток. Сообщенная мне кинетическая энергия содействовала моему перемещению из лифта в коридор.

Мое зрение уподобилось неправильному концу дешевой подзорной трубы: окружающее представлялось слишком маленьким и слишком далеким. Вскоре я доплыл до нужной мне двери.

В конечном итоге в руке у меня — благодаря дешевому фокусу — появился электронный ключ. Я вставил его в прорезь, вынул, затем снова вставил. Этакий дверной секс. По-прежнему мигал красный свет, упорно отказываясь превращаться в зеленый. Я схватился за ручку двери и заглянул в линзу глазка. То, что обитало в моей голове, пришло в ярость. Живо открывай двери модуля! Кому сказано, черт побери!..

Я прислонился к двери и прищурился, чтобы увидеть номер.

Черт, да ведь это не мой этаж! Но я уже был здесь раньше! Я точно проходил мимо этого доисторического растения!

Господи, доктор Рам! Гребаный доктор Рам.

Демон в моей голове разбушевался не на шутку. Я буквально разваливался на куски. Процессоры в мозгу один за другим выходили из строя и отключались, уступая контроль за моими действиями алкоголю и демонам.

Дейзи, Дейзи…

Затем мне вспомнились цепи. Я никак не мог бродить просто так, без них. Непременно нужно разжиться цепями.

Я обернулся, не вполне уверенный в том, в каком направлении находятся лифты. Коридор тянулся в обе стороны рядами одинаковых безликих дверей. У меня возникло ощущение, будто я вижу в зеркале отражение другого зеркала.

6

Я проснулся с криком. Руки и ноги скованы. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. За последние несколько месяцев это стало для меня привычным делом, нормой.

Новым было другое — яркий свет, который бил в глаза, а также количество окружавших меня людей и, наконец, непривычная боль. Кто-то вне поля моего зрения — высокая белокурая медсестра с голубыми глазами, если не ошибаюсь, соскребала плотницкой ножовкой кожу с моих рук, а может, обрабатывала костяшки пальцев газовой горелкой. Другое белокурое создание что-то делало у меня за спиной. У меня в темени было просверлено несколько отверстий, и теперь медсестра вставляла в них провода, по которым электричество сейчас побежит прямиком к моей угловой извилине. Другие скандинавы, облаченные в ослепительно белые одежды, то появлялись в световом пятне, то исчезали, размытые и окруженные нимбами. При этом они о чем-то перешептывались по-шведски. Тем не менее, когда я закрыл рот и прекратил орать, незнакомый женский голос произнес: «Спасибо». Слава богу, по крайней мере хотя бы один из них владеет двумя языками.

Газовая горелка еще долго продолжала делать свое дело. Я ждал, когда же, наконец, электричество побежит по проводам к серому веществу и вытолкнет меня из тела. Я не мог дождаться, когда, наконец, увижу это помещение с высоты потолка: вот мое тело, лежит, вытянувшись, на симпатичном сосновом икеевском столике, привлекательные медсестры колдуют над моим бесчувственным, опустошенным телом, их накрахмаленные халаты расстегнуты на груди и я могу заглянуть в вырез.

— Ну-ка врежьте мне! — скомандовал я по-английски.

— Что ж, получай! — ответил мужской голос. Кстати, также по-английски. Может, это мои перевозбужденные лобные доли, задействовав генетическую память, зашифрованную в моей ДНК, занимались синхронным переводом? — Отвезите его в вытрезвитель.

Это верно. Вечером я выпил, причем изрядно. В основном пиво «корс». Светлое пиво «корс». Интересно, можно ли упиться до чертиков, если пить светлое пиво «корс»?

Видимо, можно.

Мимо замелькали стены. Лифты то взмывали вверх, то шли на посадку. Ревел мотор «скорой помощи». Время сжалось в обрывочные фрагменты: быстрее, быстрее, быстрее.

Что-то явно случилось. Может, произошло сразу несколько нехороших вещей. Я был в этом почти уверен.

Мне в срочном порядке требовалось вспомнить нечто важное. Или не забыть. Черт, как же это называется?

Я посмотрел на перевернутое лицо мужчины, который заталкивал мою каталку внутрь здания.

— Анамнез.

— Угу, — произнес он.

Амра и мой по-настоящему старший брат ждали меня в фойе полицейского участка первого округа.

— Доброе утро, мой несравненный! — поприветствовал меня Лью.

Я вымучил жалкую улыбку. Меня до сих пор подташнивало — давало знать о себе похмелье. Во всем теле ощущение было такое, будто меня сначала разобрали на части и потом наспех сложили снова. Руки нещадно саднили. Я подозревал, что по мере того, как действие алкоголя начнет ослабевать, боль станет еще сильнее.

— Спасибо тебе, — поблагодарил я брата, причем было за что: ведь он примчался за мной, и это в понедельник утром, и не поскупился захватить с собой энную сумму, чтобы заплатить залог. — Ты маме рассказал?

— Зачем? Чтобы окончательно ее добить?

— Спасибо, — повторил я.

Сил на шутки-прибаутки у меня не осталось.

Амра легонько прикоснулась к моей перевязанной руке.

— Болит?

— Побаливает.

Когда я проснулся, выяснилось, что моя правая рука забинтована от запястья и до кончиков пальцев и теперь напоминала хоккейную клюшку. Левая рука была забинтована лишь частично, однако кровь просочилась сквозь бинты на ладони. Кончики пальцев были в чем-то черном. Похоже, у меня снимали отпечатки. Правда, сам я этого не помнил.

Из-за повязок я с трудом подписал условное освобождение — документ, который даровал мне временную свободу. Судебное разбирательство было назначено на 20 апреля. Первое, о чем я подумал: если к тому моменту мне будет хоть что-нибудь известно, я буду более чем рад туда явиться.

Мы медленно вышли в парадную дверь. Я шаркал ногами совершенно по-стариковски. Похоже, растянул какую-то мышцу в районе поясницы, а по плечам как будто кто-то прошелся чем-то тяжелым. Таких ощущений у меня не было с той самой аварии.

— По-моему, вчера вечером что-то случилось, — предположил я.

Лью хохотнул.

— По-твоему? Нам сообщили, что ты разгромил номер и половину коридора. Зеркала, телевизор, мебель. Ну прямо как какая-нибудь рок-звезда. А еще, если не ошибаюсь, ты отдубасил трех охранников, прежде чем те умудрились тебя связать.

— Правда?

— Правдивее не бывает.

Амра открыла для меня дверь, и в лицо мне ударил солнечный свет.

— Полицейский, с которым мы разговаривали, говорит, что они пока что не завели дело о нападении на работников охраны отеля, но, похоже, к тому все идет, — сообщила она. — Что касается материального ущерба, то они решили, что не станут подавать на тебя иск по обвинению в умышленном погроме при условии, если…

— А где моя сумка? — перебил я.

— Та, которую носят на плече? — уточнил Лью.

— Да, она мне очень нужна.

— Господи, Дэл, ты переживаешь из-за какой-то там гребаной сумки? — удивился он. — Да забудь ты про нее. Можно подумать, ты не купишь себе новую одежду. Ты лучше подумай о другом: тебе, приятель, светит тюремный срок. Мы, конечно, раздобудем для тебя адвоката, может даже…

— Так она у легавых? Лью, пойми, мне нужна моя сумка. Выясни, что с ней стало!

Он заморгал и понизил голос:

— Послушай, какая муха тебя укусила? У тебя там что, наркотики или что-то похуже?

— Нет, — с презрением в голосе ответил я и тотчас понял: это не совсем так.

Нембутал. Но ведь это законное лекарственное средство, с какой стати мне из-за него волноваться.

— Прошу тебя, — произнес я. — Просто выясни, куда она подевалась. Вдруг легавые забрали ее себе.

Лью с недовольным видом покачал головой, после чего развернулся и зашагал назад к столу дежурного. Я сел на красный пластиковый стул и положил руки на колени. Мне казалось, будто я чувствую в пальцах биение пульса.

— Он переживает из-за тебя, — заметила Амра, немного помолчав. — Мы оба переживаем. Ведь дело не только в том, что ты напился.

— Видимо, нет.

— Дэл, это слишком похоже на одержимость.

— Похоже, что да.

Я не осмеливался поднять глаз. Тварь в моей голове в данный момент никак не давала о себе знать — то ли потому, что устала от ночных трудов, то ли замаскировалась похмельем. Истинную причину назвать трудно. Мне же хотелось лечь на пыльный линолеум — такой гладкий и прохладный!

Вернулся Лью.

— Они говорят, что твоих вещей у них нет, за исключением того, что нашли у тебя в карманах.

— Черт! — буркнул я.

— Ладно, проехали. Я дам тебе что-нибудь из моей одежды, как только мы приедем домой.

С этими словами он шагнул к выходу.

— Нам придется вернуться в отель, — уперся я.

На фоне яркого солнечного света Лью казался темным силуэтом. Он остановился, вздохнул, медленно покачал головой, что означало новый уровень его недовольства. Господи, сколько можно!

— Пока мы будем туда ехать, я тебе все расскажу.

И я действительно им все рассказал. Почти все. Ну, или большую часть.

— То есть это и есть то, что произошло вчера вечером? — уточнил Лью. — Твой новый приступ буйства?

Лью снова вел машину. Меня подташнивало, и потому я предпочел сесть впереди, так что Амра была вынуждена уступить мне место рядом с ним. Большую часть пути я просидел, уткнувшись лбом в прохладное стекло.

— Наверное, я вырубился прежде, чем дошел до своего номера, — решил я. — Или, когда дошел до него, уже ничего не мог с собой поделать. Так или иначе, я утратил самоконтроль.

Еще как утратил! Ведь я не просто разнес к чертовой матери гостиничный номер, но и избил охранников.

— Ты уверен, что в тебе сидит Хеллион, тот самый, который вселялся в тебя, когда ты был ребенком?

— По-моему, это он, а впрочем, кто его знает.

На самом деле я знал. Он никогда меня не покидал, просто затаился до поры до времени, и потому я не чувствовал его присутствия. Авария, в которую я попал, вновь разбудила его.

— Ты говорил, что просто слышишь какие-то звуки, — заметил Лью. — Мол, ничего страшного, доктор Рам поможет тебе от них избавиться. Ты ничего не говорил ни про операцию, ни про экзорцизм, ни о чем-то другом в этом роде.

— Знаю.

— Значит, ты у нас великий лжец.

— В принципе да.

Если бы этим дело и ограничивалось! Я поведал им о том, как доктор Рам не захотел меня выслушать и как я с горя отправился в бар. А вот про то, что встретил там ВАЛИСа, я умолчал. Умолчал и про то, как плеснул пивом в лицо Дудочнику, и про прочие ночные приключения. Нет, вовсе не потому, что мне было стыдно, а потому что больше не было сил говорить.

Часы на приборной доске «ауди» показывали десять утра. Улица перед входом в отель была пуста — никаких протестующих. Судя по всему, даже те, что ждут не дождутся Судного дня, по понедельникам ходят на работу. Что касается участников «ДемониКона», те, по всей видимости, отсыпаются после вчерашнего похмелья.

Лью припарковал машину под стеклянным козырьком здания и включил сигнальные фары. Посмотрел сначала на Амру, потом на меня.

— Мне пойти вместе с тобой?

— Нет, я сейчас вернусь.

Пока мы ехали, телефон Лью звонил трижды, и хотя он оставил звонки без ответа, было видно, что он раздражен. Потому что в данную минуту Лью был Большой Босс. Амра тоже была Босс. И то, что оба отпросились с работы, чтобы выручить меня, лишь прибавляло мне унижения.

— Я зайду внутрь, — заявила Амра и вышла из автомобиля. — Тем более что сзади совсем мало места. Лью, дай ему свою куртку.

Черт, моя рубашка! Я продел забинтованные руки в рукава его куртки для гольфа. Рукава заканчивались резинкой, и я от боли стиснул зубы, пока проталкивал мумифицированные конечности в узкое отверстие. Амра застегнула на мне молнию.

Мы с ней под руку подошли к стойке. В дверях подсобки, стоя к нам спиной, столпились три клерка. Похоже, они разговаривали с кем-то, кто сидел внутри. Говорили они негромко, поэтому слов слышно не было, однако сам разговор, судя по всему, имел оживленный характер.

Я простоял у стойки как минимум минуту в надежде на то, что на нас обратят внимание. Руки я держал по швам, чтобы не были заметны бинты. В фойе было зябко, и я даже несколько раз поежился. С каждой секундой мне становилось все более и более муторно.

Амра не выдержала первой.

— Извините, — громко произнесла она. — Кто-то может уделить нам внимание?

Высокая темнокожая женщина с видимой неохотой отделилась от компании клерков.

— Вы выезжаете? — спросила она, даже толком не посмотрев на нас.

Судя по всему, мысли ее по-прежнему были в служебном помещении.

— Привет! — подал голос я. Кстати, сам голос был какой-то скрипучий, а изо рта — я был в этом уверен на все сто — несло помойкой. — Видите ли, вчера вечером…

Что вчера вечером? Я устроил погром в номере? Набил морду нескольким охранникам и в конечном итоге попал в каталажку? Но мне действительно нужна моя сумка, которую я оставил тут у вас. Черт, даже если она у них, вряд ли они согласятся ее мне отдать. Интересно, сколько тысяч долларов я им должен?

Но тут снова заговорила Амра:

— Прошлой ночью, когда мы выехали из отеля, мы забыли в номере сумку.

Я посмотрел на нее. «Мы». Как трогательно.

— В каком номере? — уточнила дежурная за стойкой.

Амра посмотрела на меня. Я растерялся, затем сделал вид, что забыл.

— Кажется, на тридцатом этаже. В три тысячи пятнадцатом, если мне не изменяет память.

Дежурная пробежала пальцами по клавиатуре компьютера, спрятанного под стойкой с ее стороны, затем пристально посмотрела на экран. Неожиданно выражение ее лица сделалось каменным. Мне не было видно, на что она там уставилась. Впрочем, угадайте с первого раза.

— Дэлакорт Пирс? — спросила дежурная.

Я кивнул, чувствуя, как внутри у меня кишки скрутились в тугой узел.

— Вы не могли бы немного подождать? Управляющий хотел обсудить с вами счет за номер.

Это была не просьба, а приказ.

Дежурная подошла к двери в служебное помещение и сунула туда голову, отодвинув в стороны двух других клерков.

Стена по ту сторону стойки излучала свечение. Я бросил взгляд через плечо и тотчас застыл как вкопанный, несмотря на пронзительную головную боль. На улице рядом со входом в отель, сверкая мигалкой, остановилась полицейская машина, а вслед за ней «скорая помощь». Фойе тотчас запульсировало красно-синим светом.

— Дэл!

Амра положила руку мне на влажную шею. Я чувствовал, как по спине стекает пот. Наконец я смог дать определение тому чувству, что нарастало во мне с того самого момента, когда я проснулся: страх. Накануне вечером случилось что-то страшное.

— Доктор Рам? — прошептал я.

— Что?

Через фойе, в сопровождении четверых полицейских, катя каталку, прошествовали два санитара. Все, кто в данную минуту находился в фойе, отступили в сторону и застыли как вкопанные. Будь на месте людей машины, они бы съехали на обочину.

В нескольких ярдах от меня открылась стена — вернее, дверь, замаскированная под кусок обшивки, — и из нее вышел невысокий седой мужчина с аккуратной стрижкой, а вслед за ним два служащих отеля в синей форме. Они перехватили полицейских и санитаров прямо посередине фойе. Седовласый мужчина, по всей видимости из числа начальства, обменялся несколькими фразами с санитарами, после чего повел их за собой к лифтам.

Неожиданно я узнал лицо в толпе любопытных: мать Мариэтта. Та самая бритоголовая женщина-священник, с которой доктор Рам разговаривал накануне. На ней было довольно короткое серое одеяние с просторными рукавами, черные колготки и тяжелые ботинки. Никаких белых воротничков. Пока санитары и полицейские проходили мимо, она стояла, прижавшись к колонне. Пару секунд она следила за ними взглядом, затем, таща за собой чемодан на колесиках, с решительным видом направилась к выходу. Я с трудом удержался, чтобы не спрятаться за спиной у Амры, но мне хотелось знать, что будет дальше.

— Амра, попытайся выудить у них мою сумку, прошу тебя.

С этими словами я быстро направился к выходу — вернее, насколько мог быстро, ибо спинные мышцы, похоже, были сведены судорогой — и в конце концов сумел оказаться на пути у женщины-священника.

— Мать Мариэтта, — произнес я.

Она посмотрела на меня, однако шага замедлять не стала, вернее, отступила в сторону, чтобы меня обойти.

Мать Мариэтта явно меня не узнала, что неудивительно. Она едва ли обратила на меня внимание, когда накануне перебросилась парой фраз с ВАЛИСом по пути в отель. В баре Мариэтта меня вообще не видела.

Я перегородил ей дорогу, и она была вынуждена остановиться. После чего впервые посмотрела мне в лицо. Роста она была среднего, примерно мне по плечо. Однако с расстояния десяти футов из-за узкого лица и длинной шеи эта женщина смотрелась гораздо выше. Губы ее были плотно сжаты, а вот глаза красные, явно от слез.

— Мать Мариэтта? Это к доктору Раму?

Она приоткрыла рот. Глаза удивленно расширились. На бледной коже играли отблески сине-красного света.

— Он мертв?

Выражение ее лица мгновенно изменилось. Вместо растерянности, подобно маске сварщика его теперь закрывал щит еле сдерживаемой ярости.

— Уйдите с дороги! — процедила она сквозь стиснутые зубы и, ни разу не обернувшись, прошагала мимо меня.

Я увязался следом за ней и даже пробежал несколько шагов, прежде чем боль заставила меня снова перейти на шаг. В тот момент, когда мать Мариэтта дошла до дверей отеля, у входа остановилась еще одна машина, на сей раз без особых знаков.

Когда я вышел на улицу, мать Мариэтта уже сделала по тротуару около десятка шагов. Серую накидку трепал ветер, колеса чемодана громыхали по асфальту. Лью сидел в машине, прижав к уху мобильник, и взглядом следил за полицейскими тачками. Меня он не заметил.

Я спешил вслед за матерью Мариэттой, от боли невольно издавая на каждом шагу сдавленные звуки. Я заставил себя догнать ее, и когда нас разделяла всего пара футов, протянул руку и дотронулся до ее плеча.

Она увернулась от моего прикосновения и ударила меня по забинтованной кисти. Я вскрикнул от боли и отдернул руку.

— Что вам от меня нужно? — спросила она.

От боли я был готов расплакаться.

— Господи, зачем вы так…

— Хватит ныть. Лучше признавайтесь, кто вы такой.

— Вы меня не знаете. Я был…

— Как ваше имя?

Мариэтта была в ярости, меня же постоянно отвлекала пульсирующая боль в руке. Но ее ирландский акцент поразил меня. В каждом ее слове как будто присутствовали дополнительные гласные.

— Дэл, — произнес я и, втянув в себя воздух, закашлялся. — Дэл Пирс.

Она смотрела на меня своими широко посаженными глазами и с полминуты помолчала.

— Вы страдаете одержимостью, — произнесла, наконец, Мариэтта, — причем последний приступ был недавно.

Она почувствовала сидящую во мне тварь, уловила присутствие Хеллиона. Правда, интерпретировала по-своему, приняла за что-то другое, за какое-то остаточное явление. Но то, что уловила — это точно. Я ни разу не встречал человека, способного на такие вещи.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Потому что вы из тех, что вечно ищут на свою задницу приключений. — Она поправила сумку и крепче ухватилась за ручку чемодана. — Вам бы все в игры играть: щекотать себе нервишки пентаграммами и заклинаниями, возносить молитвы непонятно какому богу, а потом вы удивляетесь, что наутро просыпаетесь невесть кем. Только теперь это случилось по-настоящему, а ты даже не знаешь, в какое дерьмо вляпался.

Я хотел было потереть руку, но подумал, что от этого будет лишь больнее, и не стал.

— Я не понимаю и половины того, что вы говорите.

— Еще как понимаешь. Ты хотел, чтобы доктор Рам сказал тебе, что ты не такой, как все. И что было потом? Ты вышел из себя? Может, скажешь полиции, что не помнишь собственных действий, потому что вроде бы как вырубился? Что утром проснулся и обнаружил у себя в руке пистолет?

— Доктора Рама застрелили?

Мимо нас проехала еще одна «скорая» на сей раз красно-белый фургон. Мать Мариэтта повернулась ко мне спиной и зашагала прочь от отеля. Я бросился ей вдогонку, хотя и держал дистанцию на расстоянии вытянутой руки.

— Прошу вас, скажите мне, — умолял я, — как он умер. В него стрелял демон? И если да, то какой?

— Тот, у которого был при себе пистолет сорок пятого калибра, — ответила она.

— Черт! — выпалил я.

Точно такой был у моего отца.

Я не помнил, вынимал я пистолет или нет. Я ушел с вечеринки, попытался найти свой номер и потом… ничего. Впрочем, демону ничего не стоило прихватить с собой пистолет.

— Разумеется, это только слухи, — добавила мать Мариэтта. — Возможно, это был не Правдолюб. Уверяю вас, подробности, если они вас интересуют, можно будет прочесть в газетах.

Мы дошли до светофора на Лейк-стрит, туда, где серебряные небоскребы сливаются воедино. Справа от нас располагался небольшой парк.

Мариэтта указала на витрину за моей спиной.

— Закажите для меня кофе на вынос, мистер Пирс.

На углу располагалась кофейня.

— Не понял?

— Черный кофе, два кусочка сахара.

Она стояла и ждала, уйду ли я. Нет, ждала, когда я, наконец, уйду.

Может, потому, что она священник, а может, потому, что женщина. Или потому, что женщина-священник. Но я не мог не выполнить ее просьбу.

Очередь к прилавку протянулась почти до самой двери, и я неожиданно вспомнил, что для тысяч, да что там тысяч, для миллионов людей прошлым вечером ничего необычного не произошло. Они проснулись в той же постели, в какую легли спать накануне, рядом с теми, с кем они спят вместе вот уже многие годы. Для них это была обычная кофейная пауза, очередная чашечка бодрящего напитка с молоком и горячей булочкой, после которой они снова поспешили к себе в офис, чтобы удалить из почтового ящика очередную порцию спама. Бедные заблудшие овечки. Они были защищены от демонов не лучше, чем тот несчастный, что стал накануне вечером жертвой Правдолюба, хотя наверняка не хотели в этом признаться. Они в равной степени уязвимы, просто им еще никто не поставил диагноз.

Очередь двигалась быстро, и уже через минуту стаканчик с кофе обжигал мне пальцы. Только пальцы: я держал стаканчик в левой руке. Ладонь была перебинтована толстым слоем марли, и я ничего не чувствовал. Мать Мариэтта попросила два кусочка сахара, но кусочков сахара не оказалось. Впрочем, что это я? Когда я в последний раз видел кусковой сахар? Я насыпал в чашку сахарного песка. Подумав, добавил еще. И, похоже, перестарался.

Черт побери, чем это я занимаюсь?

Я надел на стакан пластиковую крышку, обошел столики и входящих внутрь посетителей и вскоре вернулся на улицу.

Мать Мариэтта стояла, прислонившись к стене. Глаза ее были закрыты.

— Ваш кофе, — произнес я.

Она открыла глаза, взяла у меня стакан, поднесла к губам, но пить не стала. Затем снова закрыла глаза, и пар, что поднимался из прорези в крышке, окутал ее лицо легким облачком. Дыхание ее успокоилось, тело слегка обмякло. В самое первое мгновение, когда я только заметил ее в фойе отеля, от меня не скрылось, что она пребывает в состоянии жуткого возбуждения, как тот электрон, что приготовился сменить орбиту. И вот постепенно — благодаря молитве или медитации — Мариэтта освобождалась от избытка энергии. Так сказать, выпускала пар.

Спустя какое-то время она снова открыла глаза.

Боже, о чем я хотел ей поведать! О Хеллионе, о том, как я теряю контроль над собой, какое решение мне подсказали исследования доктора Рама. Но теперь доктор Рам мертв, а мои внутренние часы ведут обратный отсчет.

— Мне нужна ваша помощь, — произнес я. — Когда мне было пять лет, в меня вселился демон. С тех пор он меня не покидает. Сидит внутри. Когда я прочел про исследования доктора Рама, мне в голову пришла мысль: а нельзя ли удалить его посредством хирургической операции.

— Мы сражаемся не с плотью и кровью, — возразила мать Мариэтта, глядя куда-то в сторону. — Но против сил тьмы, что пытаются подчинить себе весь мир.

Я подождал, что моя собеседница скажет дальше, но она молчала.

— Видите ли, это плохо помогает.

— Мне понятно, куда вы клоните, — вздохнула Мариэтта, впрочем, довольно спокойно. От ее ярости почти не осталось следа, и теперь она казалась просто усталой. — Вы не единственный, кто увидел, какие перспективы открывают исследования доктора Рама. Духовная ампутация, химическое обезвреживание, хирургический экзорцизм… ну, или по крайней мере методика выявления случаев одержимости. И вот теперь он мертв, и эта линия исследований закрыта. Не думаю, чтобы кто-то взялся их продолжить.

— Что вы имеете в виду под словом «закрыта»? По-моему, все говорит за то, что он был на верном пути. Демоны боялись доктора Рама настолько, что убили, лишь бы прекратить его работу.

Мать Мариэтта посмотрела на меня и устало улыбнулась.

— Мистер Пирс, у демонов нет плана действий. Они не работают сообща по воплощению в жизнь общих решений. Каждый из них наделен собственной одержимостью, каждый хочет того, чего хочется только ему. И если Правдолюб убил доктора Рама, то лишь по одной причине: доктор заявил, что знает, как излечить болезнь, но он лгал. — Мариэтта пожала плечами. — Это дело рук Правдолюба. Наказывать лжецов.

Она взялась за ручку сумки.

— Всего доброго, мистер Пирс. Это последний день нашего с вами знакомства.

Мать Мариэтта спустилась с тротуара на проезжую часть и прошла между бамперами припаркованных машин. Затем зашагала дальше, сумка подпрыгивала у нее на плече.

— Подождите! Вы должны мне помочь. Что мне делать, скажите?!

Мать Мариэтта остановилась на середине перекрестка и обернулась.

— Вы ничего не можете сделать, — ответила она. — По крайней мере ничего против демонов, зато они могут поступить с вами, как им вздумается. Я бы на вашем месте… — зажегся зеленый свет, но Мариэтта даже не обратила на это внимания, — подыскала бы себе хорошего адвоката.

С этими словами, не обращая внимания на машины, Мариэтта перешла улицу. Сейчас ее не составило бы труда задавить или по крайней мере сбить с ног. Ведь это Чикаго, черт побери.

Но нет. Она без приключений дошла до противоположного тротуара и зашагала на север, к озеру Мичиган. Пластиковые колеса ее чемодана продолжали грохотать по неровному асфальту.

Лью и Амра жили в Гарни, северном пригороде Чикаго, где также расположен самый большой парк аттракционов во всем Иллинойсе, «Шесть флагов Великой Америки». Из комнаты для гостей мне был виден горб американских горок, вздымающийся над голыми деревьями. Вернее, там находились спаренные горки, так что теоретически одна часть могла соревноваться наперегонки с другой, но на самом деле тележки на них никогда не катались с одинаковой скоростью.

— Вы когда-нибудь там бываете? — спросил я.

Когда мы с Лью были детьми, то каждое лето посещали парк раза два или три. Это было в те времена, когда он назывался просто «Великая Америка».

Брат поднял глаза, понял, о чем я говорю, и вновь принялся убирать с кровати вещи.

— Нет.

Он использовал кровать как еще один рабочий стол, завалив ее пачками бумаги, какими-то техническими справочниками и коробками с пенопластовыми прокладками, в которых, по всей видимости, доставляли пиццу. Большая часть этого мусора перекочевала в кладовку.

Лью был на меня страшно зол, хотя и пытался сдерживать себя. В этом противоестественном состоянии он не мог пребывать слишком долго. Он вновь станет самим собой лишь после того, как взорвется и выплеснет все наружу.

— Амра тебе уже сообщила? — спросил я.

— Что именно?

Я не сомневался, что жена рассказала ему все. Дорога домой заняла у нас почти час и прошла почти в гробовом молчании, а после того как мы приехали, они с Лью какое-то время оставались в кухне, пока я, нагруженный синей сумкой через плечо и черным нейлоновом пакетом, который мне выдали на конференции, прошел в гостевую комнату, и, закрыв за собой дверь, расстегнул молнию на синей сумке. Кое-что из своей одежды я не нашел — когда работники отеля выносили из номера мои вещи, они не стали утруждать себя доставанием из шкафа рубашек и брюк, которые я там развесил. Впрочем, может, оно и к лучшему. Мне не хотелось, чтобы кто-то рылся в моих вещах. Потому что там лежало самое главное: велосипедные цепи, криптонитовые замки и пистолет моего отца. Все было на месте.

Я едва не разрыдался. Слезы подступили к глазам, мешая смотреть. Я развернул старую промасленную тряпицу, в которую был завернут пистолет, и подержал оружие в руке. Затем поднес его к лицу, потер о нос и понюхал. Пистолет, если из него стреляли, насколько мне известно, пахнет кордитом или чем-то вроде того. Правда, источником моих знаний о пистолетах были телевидение и детективные романы Элмора Леонарда.

Никакого запаха я не ощутил. Оружие в моих руках не отличалось от того, которое я завернул в тряпицу у себя дома. Пушкой никто не пользовался, подумал я. Ни я, ни Хеллион, и даже ни Правдолюб.

Ощущая, как с души сваливается камень, я вновь завернул пистолет в тряпицу. Пока я засовывал его назад в сумку, находящийся по ту сторону двери Лью издавал возмущенные звуки, которые даже не пытался замаскировать. Значит, Амра все ему рассказала. Счет, выставленный отелем, зашкаливал за четыре тысячи баксов. Никаких кредиток не хватит, чтобы его оплатить.

И вот теперь Лью даже не смотрел в мою сторону. Он стащил с кровати покрывало, отчего на пол посыпались скрепки и куски пенопласта, и смял его в ком.

— Я принесу тебе чистое одеяло, — пообещал он и унес покрывало в коридор.

Перевязанными руками я пытался очистить карманы. Бумажник, ключи, мятые купюры в один и пять долларов, мелочь, сложенная вдвое карточка из отеля, на которой красовалась надпись «Скажите нам, все ли мы сделали». Насколько это было возможно, я распрямил ее и разгладил. Затем записал «Т и С» и телефонный номер. Том и Селена. Мне смутно вспомнилось, что я обещал им позвонить, как только вернусь в Калифорнию. Но что заставило меня ляпнуть, что я отправляюсь в Калифорнию?

В комнату снова вошел Лью и, не говоря ни слова, начал расправлять одеяло.

— Я верну деньги, — заявил я, хотя мы оба знали, что за моими обещаниями ничего не стоит.

Еще в школе мы сделали для себя вывод: работа Лью заключается в том, чтобы получать хорошие отметки, сделать карьеру, купить себе двухэтажный дом в пригороде и обзавестись собственной семьей. Моя работа состояла в том, чтобы все шло наперекосяк. Иногда это меня самого сильно доставало, но большую часть времени я оставался доволен таким разделением труда. Работа Лью требовала от него неимоверных усилий. Моя давалась мне как песня, без каких-либо усилий.

— Можешь не волноваться, — ответил он.

— По крайней мере деньги за залог.

Я не смог удержаться. Хотелось посмотреть, что будет, когда он взорвется.

— Полотенца в ванной, — добавил Лью. — Пойду принесу тебе кое-что из одежды…

— Лью! Дэл! Вы только посмотрите! — донесся до нас голос Амры.

Я прошел вслед за братом в кухню. На кухонном столе стоял маленький телевизор. На экране — лицо доктора Рама. Я мгновенно его узнал — точно такое же фото было на обложке его книги. Увы, в следующее мгновение его сменил репортаж о беспорядках в Пакистане.

— Кто-то вчера вечером застрелил его в отеле, — сообщила Амра. Было видно, что она потрясена. — Так вот почему там была полиция. Его фамилия Рам, и он был ведущим неврологом или кем-то в этом роде.

Лью повернулся ко мне. Злость оставила его, на смену ей пришел шок или нечто подобное.

— Это не я.

— Этот доктор, которого убили… Насколько мне помнится, ты вчера вечером устроил в отеле погром, и на тебя заведено дело. Откуда ты знаешь, что ты здесь ни при чем?

— Все гораздо хуже. — Я осторожно опустился на кухонную табуретку. Спина все еще давала о себе знать. — Я не только утратил самоконтроль. Люди видели меня в обществе доктора Рама, а потом слышали, как я громко жаловался, что он отказался мне помочь. Потом меня занесло на чужой этаж — тот самый, на котором находился номер доктора Рама, примерно в то самое время, когда произошло убийство.

— В довершение ко всему, — произнес я, — я отдал ему рентгенограммы моего черепа. И теперь где-нибудь в его номере лежит стопка бумаг, на которых значится мое имя. Догоняете? Им ничего не стоит обвинить меня в том, что доктор Рам открыл мне дверь, и я застрелил его.

Лью и Амра переглянулись. Их супружеская телепатия неизменно приводила меня в восхищение — это надо же, так понимать друг друга без слов!

— У нас есть знакомый адвокат, — сообщила Амра.

— У меня нет времени на него, — ответил я. — Я не собираюсь идти с повинной в полицию.

Лью придвинул стул и сел.

— Дэл, послушай меня…

— Есть одна женщина, которая может мне помочь. Мать Мариэтта. Мне нужно отыскать ее в Интернете, выяснить, где ее можно найти.

— Это та самая бритоголовая женщина, которую ты бросился догонять? — спросила Амра. — И каким же образом она может тебе помочь?

— Эта женщина — экзорцист.

Лью презрительно фыркнул.

— Господи, Дэл, неужели ты веришь в помощь шарлатанов от религии? Прошу тебя, взгляни на вещи трезво. Ведь речь, как-никак, идет об убийстве. А это твоя мать Мария…

— Мать Мариэтта, — поправил его я. — Мать Мариэтта ирландка — слышали бы вы ее акцент! — и кто-то вроде священника. Я точно не могу сказать, к какой церкви она принадлежит. Это нам с вами предстоит выяснить.

Лью откинулся на спинку стула. На лице у него застыло скорбное выражение.

— Давай будем друг с другом откровенны, — произнес он. — Эта твоя лысая ирландка…

— Лью, эта женщина заметила сидящего во мне Хеллиона. А ведь его до этого не замечал никто — ни психоаналитики, ни врачи, ни даже доктор Аарон. — Я подался вперед. — Она — тот, кто нам нужен.

Ответ на свои слова я услышал не сразу.

— То есть ты намерен ее разыскать? — спросил наконец брат.

Видимо, он заметил в моем лице что-то такое, отчего печально покачал головой.

— И где она живет? В гребаном Дублине?

— Не знаю. Пока не знаю.

Он вздохнул, поднялся со стула и вышел из кухни. Правда, спустя минуту вошел снова, на сей раз с ноутбуком.

— Живо в душ! — велел он мне. — А я пока займусь поисками твоей лысой бабенки.

ДЕМОНОЛОГИЯ

Правдолюб

Лос-Анджелес, 1995 год

Позднее, когда эту видеозапись прокрутили по всем каналам бесконечное количество раз, можно было расслышать специфический звук, похожий на сухой кашель, который уловил установленный в зале суда микрофон. Однако никто из тех, кто наблюдал эту сцену по телевидению, равно как и те, кто в тот момент находился в зале суда, казалось, не узнали в этом звуке выстрела.

За минуту до выстрела объектив единственной телевизионной камеры, которую разрешили установить в зале суда, был направлен на стол, за которым стоял обвиняемый. О. Джей Симпсон — вернее, Оренталь Джеймс Симпсон, как к нему обращался судья — молча стоял и с равнодушным видом слушал судью Ито. На пленке можно частично различить тех, кто находился за спиной у Симпсона, включая троих полицейских в коричневой форме из полицейского управления штата Калифорния, однако непосредственно за ним стоял Джонни Кокран. Идея строить линию защиты на одержимости принадлежала не Кокрану — ее крестным отцом был Роберт Шапиро, однако именно Кокран с блеском сумел вложить ее в мозги присяжным. Кровь, перчатка, черный пакет — улики самые что ни на есть неопровержимые. Ну кто еще, кроме человека, в которого вселился демон, мог оставить после себя такое?

Когда секретарь суда зачитывал вердикт по первому пункту обвинения — убийству бывшей жены О. Джея, Николь, — Кокран схватил Симпсона за плечо и прижался лбом к его спине. Сам Симпсон довольно улыбнулся и кивнул. По залу суда прокатился шепоток. Затем предстояло зачитать вердикт по второму пункту обвинения — убийству Рональда Голдмана.

Именно в этот момент Марк Янусек, проработавший в здании суда сторожем более полутора десятков лет, выстрелил в офицера полиции Стива Мерсера, который охранял вход в зал суда. Через несколько секунд дверь — она находилась вне зоны видимости камеры — распахнулась. Заметив это, Кокран выглянул через плечо Симпсона, который в этот момент поднял руку, чтобы помахать присяжным. Было видно, как губы его произносят: «Спасибо».

Телезрители впервые заподозрили неладное, когда один из полицейских, Дэн Фиоре, бросился к столу обвиняемого, где схватил Роберта Шапиро за плечо и крикнул:

— Ложись! Ложись!

Сторож Янусек попал в кадр, правда, спиной к камере. На нем черный плащ с погончиками и широкополая шляпа. В руках два серебристых пистолета, но на пленке можно разглядеть лишь один. Следующие выстрелы, однако, произвела чернокожая Таня Брандт, единственная женщина-полицейский в зале суда. Она дважды выстрелила одержимому Янусеку в спину.

Янусек быстро обернулся; широкополый плащ веером всколыхнулся вокруг него. Он вскинул руку и выстрелил. Брандт упала и поэтому исчезла из кадра.

Охранники двинулись на стрелявшего со всех концов зала. Один из них попытался схватить одержимого, однако Янусек отшвырнул его. Второй полицейский сделал несколько выстрелов едва ли не в упор, однако Янусек вертелся волчком, и, как выяснилось позднее, пули не причинили ему вреда. Одна из них пробила его плащ и застряла в стене в считанных дюймах от того места, где стоял прокурор Кристофер Дарден. Неожиданно Янусек затих, и трое полицейских, воспользовавшись моментом, навалились на него и прижали к полу.

Затем воцарился хаос, однако видеозапись и показания очевидцев помогли в общих чертах восстановить ход событий.

Все до единого, кто находился в зале суда, за исключением троих офицеров полиции, которые навалились на Янусека, попытались как можно скорее выбежать из зала суда. Большинство ринулось к большим дверям в задней части помещения, однако кое-кто бросился вперед, к трем дверям, что вели в комнату судей, комнату присяжных и в коридор.

Камера переключилась с полицейских, боровшихся на полу с Янусеком, и сосредоточилась на Симпсоне. Фиоре и еще один полицейский вели подсудимого — один спереди, другой сзади — к двери в судейскую комнату. Симпсон двигался, пригнувшись, положив руки на спину Фиоре. Кокран, Шапиро и адвокат Симпсона, Роберт Кардашьян, шли следом. Неожиданно Фиоре резко остановился, и Симпсон налетел на него сзади.

Фиоре развернулся и, протянув через Симпсона руку, схватил второго полицейского за ворот рубашки, оторвал от пола и швырнул в сторону. Тот упал на пол и врезался в стол прокурора.

Кокран, похоже, первым догадался, что демон перескочил в новую жертву. Он схватил Симпсона за руку и оттащил назад. Тогда Фиоре шагнул вперед и с силой заехал Кокрану кулаком в лицо, разбив ему очки. Кокран рухнул на пол. Симпсон растерянно посмотрел сначала на Кокрана, затем на Фиоре. На какое-то мгновение оба замерли неподвижно. Затем Фиоре улыбнулся, открыл рот и расхохотался низким, грудным смехом. Он продолжал хохотать, и его смех как будто наполнил собой весь зал.

Всего в нескольких ярдах от него Янусек затих, и тогда по крайней мере один из офицеров, который держал его, похоже, понял, что произошло. На записи видно, как он резко встал и, раскинув руки, двинулся на Фиоре.

Трудно сказать, в скольких телах демон успел побывать в течение следующих тридцати секунд. Неожиданно полицейские затеяли всеобщую потасовку, раздавая удары направо и налево. Было слышно, как под ударами кулаков ломаются носы, как трещат конечности, нанося и принимая на себя удары почти нечеловеческой силы, от которых увечья получали и нападающий, и его жертва. Стоило кому-то нанести удар, как в следующее мгновение человек терял сосредоточенность — руки безвольно опускались, и тогда кто-то другой сбивал его с ног. Не прошло и минуты, как все полицейские, за исключением одного, валялись без сознания на полу.

В центре зала суда образовалось свободное пространство, в котором находились Симпсон и Фиоре. Оба как будто застыли на месте. Затем Фиоре опустился на колени и со всех сил ударил лбом об пол.

Фиоре остался жив, как и все другие офицеры полиции, включая двоих, что получили пулевые ранения, Стива Мерсера и Таню Брандт.

Янусек, который лежал без движения на полу с того самого момента, когда его повалили полицейские, поднялся на ноги. Лицо его было в крови, нос разбит в лепешку. Он расправил плащ и застегнул пряжку на поясе. Затем остановился, чтобы достать широкополую шляпу — во время потасовки та закатилась под стул. Подняв с пола, он вновь водрузил ее на голову и, повернувшись лицом к Симпсону, дотронулся до полей, отдавая честь. После чего поднял обе руки — на пленке отчетливо видны оба пистолета. О. Джей Симпсон, сорока восьми лет от роду, один из самых известных футболистов за всю историю НФЛ, даже не шелохнулся.

7

Лью дернул плечом и ударил по тормозам. Мы остановились под темным прямоугольником неосвещенного рекламного стенда. По обеим сторонам дороги тянулась сплошная стена леса.

Брат включил свет.

— Говори, куда ехать! — произнес он.

— Ты имеешь в виду распечатки?

Лью вначале не хотел, чтобы я распечатывал карты. Заявил, что не нуждается ни в каких указаниях «Мэп Квест», ведь в «ауди» имеется спутниковая система навигации.

— Замолчи и дай мне чертовы распечатки.

— Тут говорится то же самое, что я раз двадцать тебе зачитывал, — ответил я. — Двенадцатое шоссе. Затем 35,2 мили до Бранч-роуд, затем…

— Нет тут никакой гребаной Бранч-роуд!

— Может, на твоем крошечном экранчике и нет, но…

— Боже, праведный, когда же ты перестанешь вякать и лажать мой навигатор?

Последние два часа крошечная желтая стрелка скользила по пустому голубому экрану. Похоже, спутниковая связь по-прежнему работала, однако диск с картографическими данными, судя по всему, не мог сообщить ничего конкретного об этой части Аппалачей.

— Так ты выложил за эту тачку пятьдесят тысяч? Неужели столько стоит устройство, показывающее, куда ехать?

Брат сжал обеими руками руль и продолжал всматриваться в ветровое стекло.

— Дай мне… эти… гребаные…

— На!

Я бросил ему на колени листы, вылез из машины и захлопнул дверь.

Было полвторого утра, температура упала градусов до сорока по Фаренгейту. Из-за темных туч лишь изредка выглядывал кусочек луны размером не больше ногтя. Было такое ощущение, будто я где-то подхватил грипп: головная боль, тошнота, ломота в суставах. Руки по-прежнему горели под слоем бинтов.

Мы выехали из Гарни где-то в пять вчера, намереваясь добраться домой до наступления утреннего часа пик. Затем по автомобильной эстакаде промчались через самый центр Чикаго и выехали на трассу 1-80, после чего покатили на восток. Лью ни разу не остановился, чтобы оплатить проезд по шоссе. У него имелся электронный пропуск, и на каждом пункте оплаты деньги автоматически снимались с его кредитной карточки. Женский голос «GPS» предупреждал нас о каждом повороте. Таков двадцать первый век. Если бы я так не нервничал, опасаясь полиции, то наверняка получил бы удовольствие от новинки технического прогресса.

Проехав пятнадцать миль после Гэри, штат Индиана, мы выкатили на заснеженный участок пути и потеряли волну чикагской радиостанции «WXRT». Минут через двадцать мы вынырнули навстречу солнечному свету. Штат Огайо был как будто колонизирован располагавшимися с интервалами в сорок миль летающими тарелками из бетона и стекла. Таких красивых придорожных оазисов я еще никогда не видел. Просторные, чистые, сияющие огнями рестораны и торговые аркады, а также достойные самого искреннего восхищения туалеты, где самая современная сантехника смывала, прополаскивала и высушивала, короче, делала все, разве что не вытирала задницу посетителям.

Мы заказали завтрак в «Бургер-Кинге»: картофельные оладьи, хлеб с сыром и кофе с молоком. После этого Лью отправился в чудо-туалет, а я заглянул в магазинчик, где продавали лекарства. Там купил себе ибупрофен и еще кое-что из медикаментов. К числу покупок я прибавил и газету, в которой содержалась небольшая заметка, сообщавшая о стрельбе в «Хайатте».

— Поймали того, кто стрелял? — спросил вернувшийся Лью.

— Никого не поймали, никого не арестовали. Даже подозреваемых нет, но все равно ведутся допросы свидетелей.

— Никогда не поздно позвонить копам, — прокомментировал мой брат.

— Нет. Бесполезно.

— Замечательно, — произнес Лью и протянул мне ключи от машины. — Теперь ты поведешь.

— Ты серьезно?

Предложение было явно не из числа альтруистических. Как только брат сел на пассажирское сиденье, он поставил себе на колени серебристый ноутбук и совершил ряд последовательных подключений — зажигалку к ноутбуку, ноутбук к сотовому телефону, телефон — к наушнику в ухе.

— Улыбочку! — потребовал он и сфотографировал меня мобильником. — Сейчас сброшу твою фотку Амре.

— Вы что, всегда так развлекаетесь?

— А как же. Мы целый день обмениваемся снимками и, конечно, общаемся по электронке.

— Лью!

— Что, Дэл?

— Что вы делаете, когда занимаетесь сексом? Небось надеваете трико и последовательно подсоединяетесь друг к другу?

— С 1987 года никто больше не занимается сексом через последовательное подсоединение. Мы пользуемся исключительно «ай-Линком», братишка. Моей крошке нужна необходимая частота. Не так ли, малышка?

Я не сразу понял, что Амра уже на линии. Моя попытка не обращать внимания на брата оказалась безуспешной.

— Отлично! — воскликнул Лью и убрал наушник с микрофоном. — Недавно звонили копы. Амра полагает, что это обычный звонок. Они просто обзванивают всех, кто тогда был в отеле.

— Они знают, кто это сделал? — поинтересовался я.

— Похоже, что нет. Подожди, сейчас зайду в Сеть и уточню. Правда, есть одна неприятная вещь. Ты звонил кому-нибудь из друзей и говорил, что прошлым вечером будешь дома?

— О чем ты? Конечно, нет.

— Утром, когда Амра собиралась на работу, к нам заехал какой-то тип. Он назвал свое имя — Бертрам Бич. Это ведь тот самый парень, что названивал на материн телефон?

— Он был у тебя дома ?

— По словам Амры, этот субчик чуть не вынес ей мозг. Все повторял, что ему непременно нужно поговорить с тобой. Якобы вопрос жизни и смерти.

— Пусть даже не думает.

— Вот уж нет. При каких умственных расстройствах говорят про «вопрос жизни и смерти»?

— Как раз при Бертрамовом расстройстве, — ответил я. — Она сообщила ему, куда я поехал?

— Конечно, нет. Но послушай, дружище, разве ему можно запретить прийти снова? Лучше позвони ему и скажи, что этого больше не следует делать.

— Верно. Я позвоню ему.

Что же нужно Бертраму? Сами по себе такие телефонные звонки — вещь скверная, но ведь он и на них не остановился: добрался до Чикаго и каким-то образом отыскал дом моего брата. Впрочем, возможно, это не так уж трудно. В больнице я рассказывал ему о моих родственниках, а в наши дни очень легко можно найти практически любой телефонный номер, зная имя и фамилию абонента.

Неожиданно я поймал себя на том, что чудом не врезался в бампер ехавшей впереди машины, и поспешил перестроиться в левый ряд.

— Что это за парень? — спросил Лью. — Он из Колорадо?

— Я познакомился с ним в больнице. — Боковым зрением я заметил, что брат удивленно поднял бровь. — Да, в больнице. Он верил в то, что некие могущественные телепаты контролируют жизнь всей нашей планеты и ради собственной забавы мучают людей одержимостью.

— Могущественные телепаты. Это ж надо! — отозвался Лью.

— Слэны, — уточнил я.

Лью расхохотался.

— Ты хочешь сказать, что всегда думал, будто книга про слэнов — фантастика? — спросил я. — Бертрам принадлежит к организации, которая верит в то, что Ван Вогт намеренно…

— Что намеренно?

— Намеренно избрал жанр фантастического романа, чтобы скрыть истинное положение вещей.

— В отличие, допустим, от твоего друга Ф. К. Дика, Уитли Стрейбера и…

— Стрибера.

— И Рона Хаббарда, который сочинил какое-то говно и выдал его за истину.

— Именно.

Лью кивнул.

— Твои идеи мне кажутся интересными, и я готов подписаться на твой журнальчик. Как называется эта чудная организация?

— Ты не поверишь, — ответил я. — «Лига людей».

— Не может быть.

— Я не уверен, что они знают истинное значение двух этих слов.

— О боже! — простонал Лью. — Да лучшего названия для элитного отряда особого назначения невозможно придумать — группа далеких восьмидесятых, исполнявшая музыку в стиле «новой волны»! — Брат попытался пошевелить ногами — достаточно трудное занятие в узком пространстве салона «ауди». — Выходит, парень по имени Бертрам, который жаждет встретиться с тобой, одна из пешек могучих властителей мира? Он объяснил тебе, почему хозяева Земли вдруг пожелали подчинить своей воле не очень удачливого художника-графика, а не, скажем, советника по национальной безопасности при президенте США?

— Он убежден, что моя одержимость, как и все зрелищные случаи одержимости, придуманы для развлечения остальных слэнов, что-то вроде театра для сверхчеловеков. Слэны пришли к власти над нашей планетой в 1940-е годы и живы до сих пор. Именно поэтому многие демоны имеют довольно старомодное обличье. Это что-то вроде старых радиоспектаклей и книжек-комиксов, про Тень, допустим, или Капитана Америку.

Лью презрительно фыркнул.

— Конечно, это имеет смысл. Они хранят в тайне то, что имеют власть над всем миром, а затем сообщают окружающим о своем прикрытии, переодевшись в костюмы героев «Стар трека», так, что ли?

— Тогда должно существовать два вида слэнов — настоящие властелины Земли, ответственные за принятие решений, и те, кто напяливает на себя такие костюмы, то есть чокнутые слэны.

— Чокнутые белые парни-расисты, если судить по тому, как мои чернокожие друзья отреагировали на убийство О. Джея.

Я издал тот же презрительный звук, что и Лью несколько секунд назад.

— Можно подумать, у тебя есть чернокожие друзья.

— Так ты изложил Бертраму свою теорию про то, что тебе удалось загнать демона в ловушку?

— У нас было много времени для бесед.

— Нисколько не удивляюсь, — вздохнул Лью.

— Чему ты не удивляешься? И это вовсе не теория.

— Допустим, всем здесь правят эти самые слэны. Гребаные телепаты могут вторгнуться в сознание любого человека, какого они только пожелают. Они снуют по чужим мозгам как электронные письма по Сети. Они могут сунуться куда угодно, проникнуть в твое, так сказать, персональное «железо» как вирус. Но ты у нас — случай особый.

— А я вроде как защищен от вирусов?

— Не совсем. Ты ведь не убил демона, ты просто поместил его в карантин, выступил в роли «песочницы», которая удерживает «троянов», не пускает их наружу.

— Тебе следовало поработать над своими метафорами, — предложил я. — Как же «песочница» может остановить «троянов»?

— Ты лучше помолчи, — огрызнулся Лью. — Самое главное состоит в том, что ты загнал демона в ловушку. Он не может выбраться наружу и инфицировать других людей. Если бы ты мог научить других…

— Я не хочу учить этому людей. Это ужасно. Даже если бы знал, в чем тут фишка — а я этого не знаю, — никто бы не пожелал, чтобы такое творилось в его голове.

— Это не хуже одержимости, — предположил Лью.

— Ты не можешь иметь мнения на этот счет.

— Согласен. Но если ты когда-нибудь окончательно избавишься от этой штуки, изгонишь ее из себя, то мог бы использовать этот фокус для того, чтобы выпускать его и впускать снова. Ты бы один во всем мире обладал таким демоническим «брандмауэром».

Я дурашливо закатил глаза.

— Ты можешь стать главным оружием в войне со слэнами, — ткнул меня в плечо брат.

— О господи! — Я постарался придать своему голосу интонацию смертельно напуганного человека. — Ведь это сделает меня…

— Избранным! — Это слово мы произнесли одновременно.

Дальше мы какое-то время ехали молча. Паузу первым нарушил Лью:

— Если серьезно, Дэл, то Бертрам не должен приходить ко мне домой, тем более когда Амра там одна. Обязательно позвони ему и доведи это до его ума.

— Обещаю. Обязательно позвоню.

— Отлично.

Мы довольно долго ехали по земле Огайо и Пенсильвании. Мои мысли скакали от доктора Рама к ВАЛИСу и матери Мариэтте. Лью отвлек меня, прочитав вслух несколько совершенно не относящихся к делу веб-страниц, которые мы лишь поверхностно пробежали глазами прошлой ночью, когда искали женщину-священника. Затем он принялся через автомобильное радио проигрывать музыку со своего ноутбука.

— Обязательно послушай вот это, — порекомендовал он.

Композиция началась с гитарного вступления песни «Головокружение» из репертуара «U-2», на которое были наложены слова из битловской «Суматохи», затем оно резко сменилось песней «Будешь ли ты моей девушкой» группы «Jet». Аккорды всех этих вещей удивительным образом совпадали. Я даже не подозревал, насколько они похожи.

— Эй, чувак, да это действительно круто! — признался я и тут же замолчал, потому что Пол Маккартни неожиданно запел «Леди Мадонну» на фоне хорошо различимых аккордов «Jet». Мне показалось, будто эти две песни были специально созданы друг для друга. Не успел я толком осознать это, как зазвучала гитара Джо Уолша — в той песне, где пелось о том, что «пока что моя жизнь хороша», но точное ее название вспомнить не смог. Потом всех трех исполнителей — «The Beatles», «Jet» и Джо Уолша стали перебивать далекие крики парней из «Sex Pistols», мол, «что за херня происходит». Все это время я не переставал подхихикивать.

— Ни хрена себе! — вырвалось у меня. — Откуда ты это выкопал?

— Скачал из Сети. Это называется «музыкальное пюре».

— Считай меня поклонником этой новинки.

Музыкального «пюре» у него на жестком диске было много — несколько часов звучания. Мы покатили дальше на северо-восток, и Лью проиграл мне композиции «The Doors»/«Blondie», «Depesh Mode»/Марвин Гей/«Sipress Hill», Мадонны/«Sex Pistols» и так далее, и тому подобное. Возникло ощущение, будто диджеи вбили в мой мозг все существующие в мире поп-песни, перемешали их и разместили так, что они слились в экстазе и произвели на свет странных и красивых младенцев.

Вскоре автострада осталась позади, музыка закончилась, а в мобильнике Лью сели батарейки. Последние несколько часов мы лавировали по двухполосным проселочным дорогам, проложенным в чаше мрачных, темных лесов. И вот теперь заблудились. Или, точнее, мир потерялся. Спутниковая система навигации точно указывала наше местоположение, но понятия не имела, где находится все прочее.

Постоянное положение на земном шаре: вы находитесь здесь.

Я вышел из машины и зашагал к деревьям, делая глубокие глотки холодного воздуха. В нескольких ярдах от автомобильных фар стало темно. Я немного постоял, чтобы глаза привыкли к темноте. То, что с расстояния представлялось плотной стеной тени, превратилось в отдельные деревья, кустарник, траву. Кое-где лежали небольшие кучки снега. Где-то совсем рядом находился городок под названием Гармония-Лейк и, предположительно, какое-то озеро. Там мы найдем домик, палатку или трейлер, где проживает мать Мариэтта О'Коннел.

Вскоре я озяб и, обхватив себя руками, развернулся и зашагал обратно к машине. Лью при свете плафона перебирал распечатки и громко ругался.

Неожиданно над придорожным рекламным щитом ожил свет и посеребрил траву. Я поднял голову.

Ко мне тянул перепончатые руки огромный, серо-зеленый монстр-гуманоид. Он был безволосым, с белесым лягушачьим брюхом. Художник изобразил его в прыжке, он выскакивал из какого-то болота. Помимо прочего, у него были мускулистые ляжки и целомудренно затененный пах. Голова лысая и круглая. Рот разинут. Жабры на шее приоткрыты. Монстр смотрел прямо на меня большими черными глазами.

— Лью! — позвал я.

Брат поднял на меня глаза. Я кивнул на рекламный щит.

Он сильно выцвел на солнце, а краска во многих местах облупилась. Под нарисованным монстром черными печатными буквами было написано: «ВЫ УЖЕ ВИДЕЛИ ШУГА?» Ниже шла более мелкая надпись: «Музей и магазин сувениров. Мотель „Гармония-Лейк“, 2 мили».

Лью покачал головой и бросил смятые листы на заднее сиденье.

— К черту «МэпКвест»! — проворчал он.

Мотель «Гармония-Лейк», музей Шугарата и магазин сувениров оказались домиками в викторианском стиле с узкими окнами и остроконечными крышами, устремленными в ночное небо. Окна были темны, светились лишь два по обе стороны входной двери. На пустой автостоянке я разглядел скудно освещенный столб с телефоном-автоматом. Две гравийные дорожки, не шире обычной лесной тропинки, вели от обеих сторон стоянки куда-то в лес. Я также заметил две таблички с номерами соседних домиков-бунгало: 1–2 и 3–5.

На лужайке перед домом высилось вырезанное из дерева плоское изображение Шуга с прибитой к ней прямоугольной табличкой, на которой красовалась надпись белыми буквами: «НАЖИВКА».

Лью завел «ауди» на стоянку.

— Ты, наверно, решил поиздеваться надо мной.

— Давай вылезай, если не хочешь ночевать в машине.

Я снова вылез из автомобиля и, дрожа от холода и засунув руки под мышки, зашагал к дому.

Брат с видимым отвращением последовал моему примеру. В воздухе висел слабый запах гнилой рыбы. Озеро, по всей видимости, находилось где-то позади отеля.

Проходя мимо фанерного Шуга, я похлопал его по плечу и подошел к крыльцу. Половицы заскрипели под весом моего тела. Возле двери стояли два кресла-качалки, между ними плетеный столик, а немного дальше — качели на металлических цепях.

Входная дверь состояла из двух частей — стеклянная перед деревянной. К поверхности деревянной двери, там, где обычно располагается дверной молоток, была прибита выловленная из воды отполированная коряга. По форме эта штука напоминала кальмара с заостренными на концах щупальцами. Черная голова блестела, как будто ее только что вытащили из воды.

Внешняя стеклянная дверь была немного приоткрыта. Я попытался открыть ее пошире, чтобы нащупать колотушку-кальмара, но она была заперта.

Лью прижался ладонями к одному из узких оконных стекол возле двери.

— Ни черта не видно, — сообщил он. — Хотя, по моему разумению, ночной портье не должен спать.

Я прикоснулся к «кальмару» и провел рукой от головы к одному из щупалец. Колотушка была сухая, однако ее поверхность показалась мне какой-то маслянистой и слегка грязноватой. Я осторожно потрогал кончик щупальца и надавил на него подушечкой пальца. В следующее мгновение над входной дверью зажегся свет.

Мы с Лью вздрогнули от неожиданности, переглянулись и в унисон усмехнулись.

Дверной засов громко лязгнул, и мы мгновенно сделали серьезные лица. Дверь, замыкающаяся внутри на цепочку, приоткрылась на пять-шесть дюймов. На меня, удивленно открыв рот, смотрела сухонькая старушка с седыми волосами. Ей было лет семьдесят — семьдесят пять. Маленькое костистое личико на тонкой шее. Пронзительные глаза, острый носик, обветренная морщинистая кожа — то ли от долгого пребывания на открытом воздухе, то ли от неумеренного курения. Во внешности старухи было что-то такое, что придавало ей сходство с осиротевшим птенцом кондора, которого собрались покормить куклы-марионетки.

— Вы что, пьяные? — сердито спросила старушка.

Ее голос был на удивление низким и резким.

— Нет, мэм, мы не пьяные! — Я недовольно глянул на брата, готового расхохотаться. — Вы просто напугали нас.

Стоявший позади меня Лью счел нужным вступить в разговор и приветственно поднял руку:

— Привет.

— Вы знаете, который час? — не слишком любезно осведомилась пожилая леди. — Не следует находиться вне дома в это время суток.

— Нам нужны комнаты, — сообщил я.

— Или домики, — вставил Лью.

— Я не принимаю постояльцев после одиннадцати вечера, — ответила старушка. — Я не могу пустить вас в домики, покуда их не приведут в порядок.

Она замолчала и, мигнув, какое-то мгновение смотрела на нас.

— Вы тот самый паренек, который мне звонил.

— Именно, мэм, — вежливо ответил я, намеренно не став оспаривать слово «паренек».

Прошлым вечером мы перепробовали все существующие телефонные номера в Гармония-Лейк. В городке не было ни торговой палаты, ни полицейского участка, ни даже заправки. Мы наткнулись на шесть номеров. Пять принадлежали местным жителям, но ни у одного из них не было фамилии О'Коннел. Шестой номер оказался номером мотеля.

— Я же говорила вам, что сообщу ей о вашем звонке, — произнесла старая леди.

— Знаю, я просто подумал, что мы…

— Она еще не вернулась домой.

— Отлично, я вас понял.

— У нее нет телефона.

— Да, вы мне говорили.

Ее взгляд был устремлен в пространство мимо меня. Судя по всему, хозяйка мотеля пришла к какому-то решению. Она недовольно покачала головой.

— Послушайте… — начал я.

Старуха захлопнула дверь прямо перед моим носом. Звякнула цепочка, и дверь приоткрылась еще на несколько дюймов.

— Хорошо. Уже почти утро. Пожалуй, я смогу принять вас. Кроме того, мне уже не заснуть.

С этими словами она исчезла в глубине дома. Я посмотрел на Лью, затем решительно толкнул дверь.

Старуха была в другой комнате и явно намеревалась зайти в какое-то новое помещение. Я заметил, что ее седые волосы достигали уровня талии. На ней был розовый банный халат, на ногах — тренировочные брюки.

Передняя часть старого дома была поделена на три части. Середину занимал стол, покрытый виниловой скатертью в красно-белую клетку. Справа находилась темная комната, освещенная лишь тусклым светом стоявшего в углу стеклянного холодильника для напитков с логотипом «Кока-Колы». Что это — магазин? В полумраке угадывались полки со всяким сувенирным барахлом.

Хозяйка свернула налево, нырнув в помещение, которое должно было выполнять роль гостиничного фойе. Войдя в комнату, она приблизилась к конторке, сделанной из фанеры и прессованных опилок. Если бы не этот узнаваемый предмет мебели, комнату можно было бы принять за жилище образца 1972 года: овальный коврик, кресло на колесиках, обтянутое зеленой тканью, и гарнитур в шотландскую клетку, состоящий из кресла для двоих и диванчика. Обшитые темными панелями стены увешаны фотографиями вперемешку с устрашающего вида восковыми рыбинами.

— Вам следовало предупредить меня о приезде, — заметила хозяйка. — Нужно было заранее заказать номера.

— У вас не осталось свободных мест? — невинным тоном осведомился Лью.

— Кредитка или наличные? — задала встречный вопрос старая леди.

Я полез в карман, не глядя на брата. Засранец дождался, пока я вытащу бумажник, и лишь тогда произнес:

— Кредитка.

— Нам нужны две комнаты, — попросил я.

Лью покачал головой, однако не стал спорить. Возможно, уединение требовалось ему не меньше, чем мне.

Старушенция неловко, как будто обращалась с дробовиком, вложила кредитку в считывающее устройство. Я взял со стола брошюрку — сложенный втрое листок, отпечатанный на ксероксе в один цвет на желтой бумаге. На листке красовались та же картинка и тот же логотип, который я заметил на дорожном рекламном щите. Видел ли я уже Шуга? Конечно, причем не раз. Создатели брошюрки могли бы воспользоваться услугами компьютерного дизайнера.

— У вас, надеюсь, есть доступ в Интернет? — поинтересовался Лью. — Мне не обязательно нужна высокая скорость.

Хозяйка смерила его подозрительным взглядом.

— Вы в третьем, а вы — в четвертом, рядом с прачечной. Завтрак в полшестого.

Лью выразительно посмотрел на меня, удивленно подняв бровь. Прачечная?

Хозяйка вывела нас на открытый воздух и указала на левую гравийную дорожку. Стоя на крыльце, она проводила нас взглядом. Мы с Лью сели в машину и медленно покатили в указанном направлении. Первый домик, практически неразличимый в темноте, располагался всего лишь в десятке ярдов от стоянки. Лью высадил меня, а сам покатил дальше по узкой просеке.

Фары «ауди» высветили миниатюрный домик с остроконечной крышей длиной двадцать пять футов и шириной пятнадцать. Он был окружен деревьями. Перед фасадом — крошечная лужайка.

Лью вздохнул.

— За тобой, черт побери, должок.

Он оставил фары включенными, пока мы вытаскивали сумки из багажника. За домиком в просветах между деревьями блестела серебристая гладь озера.

Брат передал мне ключ, прикрепленный цепочкой к деревяшке такого размера, что она, в зависимости от обстоятельств, могла служить спасательным средством на воде или дубинкой-булавой.

Лью посмотрел на мою дорожную сумку и поинтересовался:

— С тобой точно все будет в порядке?

Он явно имел в виду цепи. Прошлой ночью Лью с ужасом наблюдал за тем, как я привязывал себя к кровати.

— Успокойся, — ответил я. — Знаешь, спасибо тебе за то, что поехал со мной. Я же знаю, ты терпеть не можешь отвлекаться от своей работы.

Он кивнул на мой домик:

— Ложись спать.

— Спокойной ночи.

Я устал настолько, что едва держался на ногах. Мой домик находился всего в пятнадцати футах от бунгало Лью. Между ними среди деревьев тянулась мощенная камнем дорожка. Было очень темно. В паре шагов от освещенной фарами «ауди» было невозможно что-либо разглядеть. Я зашагал вперед, вытянув руку, чтобы случайно не врезаться в дерево. Вскоре различил очертания двери, поднялся по трем коротеньким ступенькам на крыльцо и чуть не напоролся на очередного деревянного кальмара. Затем опустил руку чуть ниже, нашел дверную ручку и повернул ее. Дверь была открыта. Это вызвало у меня смешанные чувства.

Внутри комнаты я нащупал выключатель, щелкнул им, и комнату залил свет. В дырку в стене над полом юркнуло какое-то маленькое существо с длинным хвостом. Пол был застелен линолеумом, забрызганным какими-то пятнами, часть которых имела весьма двусмысленное происхождение. Большую часть пространства занимала двуспальная кровать, застеленная желто-коричневым покрывалом. Небольшой желтый пластиковый столик с алюминиевыми ножками и парой таких же стульев с треснувшей набивкой сидений. Небольшое квадратное окно напротив двери. Ванной комнаты не было: ни ванны, ни комнаты, ни даже комнаты для ванны. Судя по запаху, стены были утеплены старой рыбьей чешуей.

— Ты вошел? — услышал я голос Лью.

— У тебя в домике тоже есть джакузи? — дурашливо крикнул я в ответ.

— Все, ложись спать. Спокойной ночи.

Фары «ауди» погасли — все тот же волшебный пульт дистанционного управления. Я закрыл дверь и поставил сумку на пол, звякнув ее содержимым.

Спокойной ночи. Это же надо.

Я слышал, как озерные волны подкрадываются к моему домику. Чем дольше вслушивался, тем яснее различал эти звуки. Скоро стало казаться, будто волны шлепают по полу комнаты прямо под кроватью.

Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп.

Я сел на кровати и принялся разглядывать дохлых мух в плафоне люстры. Грызун, обитавший в моей комнате, больше не показывался.

Хеллион барабанил в голове словно пьяный, который ломится темной ночью в дом.

Сегодня, точнее, вчера, я понял, что делаю все не так. Освободиться от зависимости нембутала, наверно, не совсем правильный выход из создавшегося положения, ведь демон в моем сознании пытался вырваться наружу с непостоянными интервалами. Кроме того, у меня уже почти кончились таблетки. Алкоголь, похоже, меня не брал, потому что после того как накачался пивом, я не провалился в беспамятство, а принялся отплясывать рок-н-ролл по всему отелю.

Нет, единственный способ провести ночь, свободную от демона — не спать.

Однако в таком случае возникал вопрос: как долго человек может обходиться без сна? Кейт Ричардс из «Rolling Stowns» мог по три дня подряд тусоваться на вечеринках, но его трудно отнести к рядовым представителям рода человеческого. Скорее, это инопланетянин. Я почти час занимался тем, что снимал бинты и разглядывал свои многострадальные руки. Самые крупные порезы я заново накрыл свежей марлей, которую закрепил медицинским пластырем. Порезы помельче оставил открытыми — пусть подсыхают.

Боль оказалась даже полезной, но для любой долгосрочной попытки сохранить сознание мне требовалась помощь лекарств. В одном из придорожных оазисов Огайо я купил несколько упаковок тонизирующего и принял несколько таблеток, запив их кофе. Сейчас я без всякой запивки заглочу еще парочку. Меня не пугает возможность привыкания. Это все равно что беспокоиться о вреде столбняка для здоровья после того, как пуля попала вам в голову. Мне нужно оставаться в здравом уме достаточно долго, чтобы убедить матушку Мариэтту вылечить меня. Однако на длительное действие таблеток рассчитывать не приходится. Если мы в скором будущем не сможем найти экзорциста, мне придется обзавестись собственной химической лабораторией.

Благодаря поисковой системе «Google» нам удалось узнать, что Мариэтта О'Коннел — гражданка Ирландии и рукоположена в сан так называемой Латинской Тридентской церкви, ирландской группировкой, отколовшейся от испанской церкви Пальмар де Тройя, которая — очередное спасибо тебе, о великий «Google»! — являет собой ответвление апокалипсического толка от мощного древа католицизма.

Главой пальмариан был «епископ» Клименте Гомес, который после смерти папы Павла VI провозгласил себя папой Григорием XVII святой пальмарианской церкви. Гомес, снискавший себе сомнительную славу гейскими наклонностями и проблемами с алкоголем, был известен в Севилье под кличкой Эль Вольтио. В деревне Пальмар де Тройя он перед образом Девы Марии положил начало новому религиозному культу. Гомесу принадлежит пальмарианский катехизис, в котором помимо прочего сказано, что где-то в глубинах космоса находятся планета Мария — родина Илии, Моисея и святого Иоанна, которой еще не достиг человеческий грех. В опусе Гомеса также утверждалось, что в космосе существует и планета Антихриста, на которой невозможно обрести спасение и где демоны из четвертого измерения готовят новый Армагеддон. В 1976 году Гомес попал в автокатастрофу, в результате которой потерял зрение. Чуть позже он объявил, что Дева Мария исцелит его, однако до самой его смерти она отказывалась совершить это чудо.

О'Коннел появилась в Соединенных Штатах в конце восьмидесятых годов или начале девяностых. В номере «Сан-Хосе меркьюри ньюс» от 1992 года утверждалось, что она успешно изгнала демона из юной девушки, одержимой Ангелочком, а затем повторила свой успех еще несколько раз на территории других штатов. Она спасла от Ангелочка двух других девушек, а также освободила несколько людей от Короля Пиратов и Художника.

После 1999 года она исчезла из поля зрения или, по крайней мере, из поля зрения прессы и пользователей Интернета. Мы с Лью, как ни старались, нигде не смогли найти ее телефона или электронного адреса. Ее последнее местопребывание удалось обнаружить лишь в альманахе филадельфийского Клуба любителей психологи имени К. Юнга за 1998 год. В нем она значилась как Мариэтта О'Коннел из Гармония-Лейк, штат Нью-Йорк.

Именно тогда я наткнулся на телефонный номер этого мотеля. После неудачного разговора со старой дамой-консьержкой я сообщил брату, что мне непременно нужно отыскать Мариэтту О'Коннел. Лью выразительно посмотрел на меня, покачал головой и отправился спать. К Амре. Через десять минут он вышел из спальни и заявил, что нам следует выехать рано утром, до часа пик, и закрыл за собой дверь.

Свет в люстре неожиданно сделался ярче, и я непроизвольно заморгал.

Чувствуя, как колотится сердце, я сел в постели. Оказывается, я заснул мертвецким сном. Вот черт!

Опасаясь, что снова засну, я встал с кровати. В комнате было холодно. Маленькое окно сделалось более прозрачным. Небо существенно посветлело.

Я надел ботинки, вытащил из сумки свитер и, чтобы впустить немного свежего воздуха, открыл дверь. Густой туман поглощал свет зарождающегося дня. Я смог разглядеть лишь деревянные ступеньки крыльца и предполагаемые очертания деревьев. Все остальное тонуло в сероватом молоке тумана. Я прошелся по крошечной лужайке перед домом, по-боксерски разминая мышцы шеи и рук. Начало светать.

Рядом с домом я обнаружил тропинку, выложенную камнями, и дошел по ней до деревянных мостков, уходящих в туман. Засунув руки в карманы, я постоял, качаясь на скрипучих досках.

Где-то рядом послышался громкий всплеск.

Шуг!

Такова была моя первая мысль. Было слышно, как стучит сердце в груди, однако представив, как это смотрится со стороны — я стою, и меня бьет колотун, я рассмеялся. Непременно расскажу Лью.

На берег шумно набегали волны. Видимость в тумане была минимальной, всего несколько ярдов.

В конце мостков стала различима узкая полоска воды. Она уже разгладилась и стала черной и ровной.

— Отлично, — произнес я вслух. — Самое время…

Под водой шевельнулось что-то огромное. Мелькнула бледная плоть какого-то большого существа, раза в два крупнее обычного человека. Она скользила под самой поверхностью воды. Затем на мгновение нечто высунулось наружу, обнажив горбатую, как у кита, спину, и снова ушло на глубину.

Я вскрикнул и упал на пятую точку. Затем крабом попятился назад. Как только мне удалось перевернуться лицом вперед, я вскочил на ноги и бросился по мосткам прочь от берега.

Выяснилось, что мостки не вплотную подходят к полоске земли. Нога угодила в пустоту, и я головой вперед полетел в прибрежный ил. Каким-то чудом мне удалось прижать к груди обмотанные бинтами руки и принять удар правым плечом и щекой.

Через пару секунд я перекатился на спину и приподнялся на локтях. Затем посмотрел налево, направо и снова налево, вглядываясь в туман и напряженно вслушиваясь. Разумеется, я ничего не услышал, кроме собственного тяжелого дыхания. Волны с прежней монотонностью ударялись о берег. Я встал, прижался к стволу дерева, все так же тяжело дыша.

О господи!.. Черт меня возьми!

Наконец до меня дошло, что я произношу эти слова вслух, и замолчал. Солнце уже взошло над поверхностью озера, и из тумана проступили очертания деревьев. Слева, там, где тянулась чаща леса и был расположен домик, который занял Лью, стали видны другие мостки. Полоска воды была пустынной и гладкой.

Я встряхнул головой и усмехнулся, точнее, не смог удержаться от смешка.

Все так же усмехаясь, я направился к дорожке, ведущей к моему домику. Между тем примерно в двадцати ярдах от берега из воды вышел Шуг.

8

Наконец я понял, что Лью зовет меня по имени. Я оглянулся в сторону берега и увидел, как брат, неуклюже пробравшись через заросли кустарника, едва не угодил в воду. Затем он направился прямо к мосткам. Даже с этого довольно приличного расстояния я понял, что Лью жутко раздражен. Когда я снова посмотрел на него, Лью остановился. Взгляд его был прикован к тому, кто сидел рядом со мной.

А рядом со мной, свесив ноги в воду, сидел Шугарат. Он был гол, если не считать темных нейлоновых плавок и очков для плавания, которые он натянул на белый гладкий лоб. Гигантский безволосый малыш с белой кожей.

Я жестом подозвал брата. Тот удивленно поднял бровь.

— Лью, я хочу, чтобы ты познакомился со Зверем Глубин, Ужасом Северных Озер, Шугаратом собственной персоной, точнее, Тоби Ларсеном. Тоби, это мой брат Лью.

Тоби медленно поднялся на ноги и вытянулся во весь свой гигантский рост — почти семь футов. Молочно-белая кожа. Огромные бедра. Круглый как пивной бочонок живот, навевающий ассоциации с изображениями Будды. В целом при взгляде на него возникало ощущение, будто это не человек, а изделие талантливого стеклодува. От него исходил крепкий дрожжевой запах.

Лью, вопреки обыкновению, пришлось смотреть на Тоби снизу вверх.

Тоби смотрел на него сверху вниз. У него были широкий нос, казавшиеся рудиментарными крошечные уши и пухлые розовые губки. Глаза, по сравнению с огромными очками для плавания, казались узкими щелочками.

Тоби поднял левую руку, глыбу плоти. У мощной конечности не было ничего общего с рукой культуриста из комиксов. Это была рука спортсмена-штангиста или кузнеца.

Я предостерегающе посмотрел на брата. Лью, видимо, уже пришел в себя и ответно пожал гиганту руку.

— Рад знакомству, — произнес он и, не отводя взгляда от Тоби, добавил, обращаясь ко мне: — Я не мог найти тебя. Заглянул в твой домик, но…

Тоби пожал плечами. По груде мяса пробежала легкая рябь.

— Значит, вы Шуг, — констатировал Лью.

— Да, тридцать пять лет, — ответил водный исполин. Его голос был на удивление тонок и нежен.

— Шуг номер пять, — уточнил я.

Я изложил брату укороченную версию истории, которую мне только что поведал Тоби. В двадцатых годах городок Гармония-Лейк был популярным местом по трассе Нью-Йорк — Монреаль. Отели, бензоколонки, водные источники. Здесь даже рыбачил сам Оливер Харди. Когда в 1925 году здесь заметили первого Шугарата, нечеткие фотоснимки и восторженные газетные статьи добавили еще больше популярности этому местечку. Кому-то пришла в голову идея плавать в озере, воображая себя Шугом, и какое-то время спустя стали проводиться ежегодные фестивали Шуга, с фейерверками, потешными конкурсами и регатой. Однако в пятидесятых годах была проложена новая автострада, которая прошла западнее городка, и здесь стали бывать только те, кому хотелось увидеть необычного пловца.

Туристы сюда все-таки приезжают, правда, в малом количестве — адрес местного музея имеется в Интернете, с гордостью сообщил мне Тоби, однако больше всего доходов приносят заезжие рыболовы.

— Так что же дает роль Шуга? — с невозмутимым выражением лица поинтересовался Лью. — То есть я имею в виду, вы плаваете в пятидесятиградусной воде…

— Нет-нет, — запротестовал Тоби. — Сейчас температура воды сорок восемь градусов. Но мне приходилось залезать и в более холодную. Я нормально переношу холод, у меня имеется жировая прослойка.

— Разумеется. Но все же… плавать по озеру и до смерти пугать людей. Такую работенку явно не назовешь прибыльной и полноценной.

Тоби смерил его внимательным взглядом. Я поднял руку, собравшись что-то сказать.

— Кроме того, я устраиваю вечеринки для детей.

Я истерически хохотнул. Лью кивнул, сохраняя на лице прежнюю невозмутимость. Огромный младенец стянул очки со лба на глаза.

— Кроме того, кто-то же должен этим заниматься. Пока существует Гармония-Лейк, в озере обязательно будет Шуг.

Он зашлепал босыми ногами к краю мостков, остановился и оглянулся через плечо. Его голова была похожа на астероид на шее, состоявшей из складок жира.

— Рекомендую вам попробовать у Луизы блинчики с припеком из грецкого ореха.

С этими словами Тоби нырнул в воду. Мы немного подождали, но он больше не всплыл. Тогда мы зашагали обратно к берегу. Плотное одеяло тумана превратилось в редкие струйки. Гармония-Лейк оказался местом гораздо более внушительным, чем нам показалось ночью. Противоположный берег был плохо различим из-за бившего прямо в глаза солнца. Я понял, что с трудом представляю себе истинные очертания озера. Слева и справа береговая линия то появлялась, то исчезала, следуя за узкими зазубренными полосками земли. Разрывы между этими полосками скрывали все — от мелких бухточек до обширных пространств воды.

Мы с Лью несколько минут любовались пейзажем. Затем пошли обратно, то и дело оглядываясь, желая не пропустить мгновение, когда из нее вынырнет отважный купальщик. Выйдя на берег, мы остановились и стояли довольно долго. Сначала восемь минут, затем десять. Он больше не появился на поверхности воды.

— Ты уверена, что это был он? — спросил Лью.

Он пытался расхаживать из стороны в сторону, но короткий провод платного телефона не давал такой возможности. Его сотовый по-прежнему не мог поймать сигнал.

Я наколол вилкой очередную стопку блинов из трех штук и обмакнул в сироп. Первичный голод я утолил еще пятнадцать минут назад. Теперь я был сыт, накормлен, напичкан едой… но не мог удержаться от очередной порции. Кофе здесь был ужасный, бекон не представлял собой ничего особого, а вот блинчики представлялись воплощением мечты детства.

— Ты позвонила в полицию? — спросил Лью и, бросив на меня взгляд, отвернулся. — Мне кажется, тебе следует обратиться в полицию.

Я наколол блины на вилку, сунул в рот, проглотил. Луиза, старая леди с внешностью птенца кондора, подлила мне кофе, демонстративно не обращая внимания на моего брата, который производил жуткий шум.

Лью осторожно положил трубку на рычаг. К столу он вернулся не сразу. Он зашел в магазинчик сувениров, постоял там и только после этого подошел к нам. Брат перегнулся через стол и произнес, обращаясь к солонке и перечнице:

— Он сидит в микроавтобусе возле нашего дома.

Мне не нужно было уточнять, кого он имеет в виду.

— Микроавтобус припаркован на нашей улице, — продолжил Лью. — Амра проходила мимо него по пути на работу и увидела, что он сидит внутри. Он уже преследует ее.

— Он все еще там?

— Амра позвонила в полицию, но когда копы подъехали, автобуса возле дома не было.

Сейчас Лью разглядывал клетчатую клеенку.

Я поспешил заверить его, что Бертрам совершенно безвреден и пугается собственной тени.

— Это неприемлемо, Дэл.

— Хорошо, — согласился я.

— Ты уверен?

— Уверен!

Я неуклюже поднялся, чувствуя, как в глубины моего желудка ухнул едва ли не фунт вредоносных углеводов. После чего принялся перебирать содержимое бумажника и вскоре нашел квитанцию из банкомата, на которой записал телефонный номер Бертрама, когда тот стал названивать в дом моей матери. Телефонная кредитка была здесь же, но я не знал, сколько минут на ней осталось и с какой стати я должен тратить собственные деньги. В результате я сделал звонок за счет абонента на том конце линии.

Раздался всего один гудок, затем наступила пауза, как будто кто-то сообщил оператору, что принимает мой звонок.

— Боже, неужели это ты, Дэл? — услышал я голос Бертрама, как только в трубке раздался щелчок, означавший, что связь с его дешевым мобильником установлена. Его голос звучал странно — мы с ним никогда раньше не разговаривали по телефону, — но я сразу узнал его. — Где ты?

Отвечать на этот вопрос не следовало, иначе завтра утром он уже стучался бы в дверь моего домика.

— Чем занимаешься, Бертрам? Какого черта тебя занесло в Чикаго?

В больнице он имел привычку горбиться над телефоном на медицинском посту: низенький белый мужчинка, лысоватый, с жиденькой блондинистой челкой, пухлый, правда, с тощими ножками. Каждый телефонный звонок он обставлял как загадочное, многозначительное явление глобального масштаба. Такого понятия, как пустячный разговор, для Бертрама просто не существовало.

Но сейчас он не в психиатрической клинике в Форт-Моргане, а в микроавтобусе в Чикаго.

— Нам с тобой срочно нужно поговорить, — безапелляционным тоном заявил Бертрам. — Конфиденциально.

— Сомневаюсь, что такой разговор у нас получится. Я смогу перезвонить тебе через пару дней, а пока нужно, чтобы ты…

— Ты просто не представляешь себе, насколько это важно, — гнул свою линию мой собеседник. — Я рассказал нашему старшему о твоей… э-э-э… ситуации. Этот человек — я не могу назвать тебе его имя по телефону — сильно заинтересован во встрече с тобой. У него есть решение проблемы, некая разновидность процедуры, которая позволит тебе освободиться от твоей…

— Ситуации.

— Именно! Я слышу по голосу, что мы с тобой прекрасно понимаем друг друга.

Понимаем друг друга?

Сейчас я думал лишь о том, что Бертрам обмолвился, что у него есть старший. Командир. Командир «Лиги людей».

— Это намного серьезнее, чем ты себе представляешь, — продолжил Бертрам. — С твоей помощью мы сумеем изменить мир.

Господи, да ведь Лью прав. Бертрам и все его соратники по «Лиге людей» считают, что я могу стать «брандмауэром», который оградит человечество от слэнов.

— Дэл, скажи, где ты, и мы быстро приедем.

— Бертрам, если речь идет о…

— Не называй меня по имени! — запаниковал больничный знакомец. — Заклинаю всем святым. Ты понятия не имеешь, насколько велики их возможности сканирования звонков. В 2004 году…

— Бертрам!

— Один солдат в Сринагаре…

— Бертрам, мне нужно, чтобы ты сосредоточился.

— Сосредоточился? — с явной обидой переспросил мой собеседник и громко вздохнул в трубку. Я представил себе, как он в эту минуту буквально сложился вдвое и прижимает к щеке сотовый телефон. — Да я сейчас сосредоточен больше, чем когда-либо в моей жизни.

Я отошел от телефона, покачивая головой, и обернулся, услышав чьи-то шаги. В переднюю дверь вошла мать Мариэтта О'Коннел.

Она была в серебристой нейлоновой куртке с вышивкой, застегнутой на молнию до подбородка. Бросив взгляд в нашу сторону, Мариэтта прошла в левую комнату, где стояла конторка.

Я услышал, как она остановилась.

— Давай с тобой договоримся, — быстро заговорил я в трубку. — Не звони моей матери. Не звони брату и невестке. И ни при каких обстоятельствах не приближайся к их дому. Если они еще раз увидят тебя, то позвонят в полицию. Ты меня понял?

Мариэтта О'Коннел обернулась. У нее было хмурое выражение лица, глаза недовольно прищурены.

— Дэл, я просто пытаюсь… — продолжал жарко дышать в трубку Бертрам.

Я со стуком опустил трубку на рычаг — новомодные сотовые телефоны такой возможности не дают — и увидел, что О'Коннел направляется к нам.

— Какого черта вы здесь делаете? — резко спросила она.

Лью продолжал сидеть за столом и даже не пошевелился. Трус.

— Нам обязательно нужно поговорить, — произнес я и в следующую секунду оказался на полу.

Лью успел только охнуть.

— Может, кто-нибудь даст мне салфетку? — поинтересовался я спустя несколько секунд.

Из кухни вышла Луиза с кофейником в руке и застыла на месте.

Мариэтта О'Коннел резко отвернулась, потряхивая рукой. Она, должно быть, оцарапала костяшки пальцев о мои зубы.

Лью вытащил стопку салфеток из хромированной подставки и бросил мне на колени. Я осторожно прижал салфетку к разбитой нижней губе. Вставать я не торопился.

— Что вы с ней сделали? — потребовала ответа Луиза.

Мариэтта О'Коннел снова развернулась и посмотрела на нас.

— Кто вы такой? — спросила она у моего брата.

Лью поднял руки в примирительном жесте.

— Я водитель.

— Тогда вы знаете дорогу обратно, — отозвалась О'Коннел.

Не сводя взгляда с Лью, она выразительно посмотрела на меня и в пророческом жесте подняла руку, мол, да постигнет тебя гнев Божий. Я насмотрелся таких жестов в сумасшедшем доме, однако у Мариэтты он получился вполне естественно.

— Я же сказала еще в Чикаго, — напомнила она, — я не могу вам помочь. Вы в детстве были травмированы демоном? Тогда найдите себе терапевта. Вы не имеете права приезжать в мой город и тревожить и оскорблять меня и моих друзей. Возвращайтесь домой, мистер Пирс.

Я осторожно отнял салфетку ото рта и принялся изучать ярко-красное пятно. Разбитая губа по-прежнему саднила. Я смотрел на О'Коннел до тех пор, пока она не опустила руку.

— Похоже, в отношении вас Тоби ошибся.

— Кто? — спросила потрясенная Луиза.

— Как там его, Шугарат, кажется? Гигантских размеров парень, который плавает по озеру.

— Тоби с вами разговаривал? — не поверила Луиза.

— Тоби не любит разговаривать с людьми, — добавила Мариэтта О'Коннел.

— Тем не менее со мной он поболтал. Славный парень. Жаль, что он не подсказал мне, как найти к вам подход. — Чувствуя, как из губы сочится теплая струйка крови, я плотнее прижал к ней салфетку. — По его словам, вы непременно поможете мне. Мол, если кто и поможет, то только вы.

— Я больше этим не занимаюсь, — заявила О'Коннел.

Луиза выжидающе поглядывала то на меня, то на Мариэтту.

* * *

Мы подождали «тойоту» матери Мариэтты на шоссе. Серые пятна грунтовки покрывали ее некогда голубой пикап как сыпь некоего жуткого тропического заболевания. В нескольких милях севернее мотеля О'Коннел свернула на разбитый проселок. Ощущение такое, будто эта грунтовая дорога побывала под обстрелом артиллерии. В отдельных местах выбоины были глубже, чем позволяла проехать подвеска «ауди». Лью приходилось отчаянно маневрировать, чтобы не угодить в очередную колдобину.

Мариэтта О'Коннел мгновенно оставила нас позади, и когда мы в следующий раз увидели ее пикап, тот стоял на каком-то грязноватом пустыре. С одной его стороны виднелся крутой обрыв, внизу раскинулся городок Гармония-Лейк. На другой стороне пустыря высилось нагромождение приземистых обветшавших сооружений. Возможно, это даже был целый комплекс строений. В центре находилось нечто вроде старого трейлера, который со временем оброс несколькими новыми комнатками, парой крылечек, верандой, двумя сараями без фасадной стенки и многочисленными навесами из дранки, фанеры и ржавого листового металла. Крытые проходы — зеленая пластиковая крыша и корявый пол из кривой вагонки — соединяли трейлер со сложенной из плексигласа теплицей и двумя гаражами. Дверь одного гаража была открыта, на полу лежала старая лодка-понтон, заваленная до самого потолка всевозможным железным хламом.

Мы с Лью осторожно прошли по грязной тропинке и приблизились к крыльцу. Дверь для нас оставили открытой. Рядом с дверным косяком висела коряга-кальмар, такая же, как и в мотеле. Стена под ней была покрыта какими-то пятнами. Веранда сверкала от рыбьей чешуи, как будто хозяйка дома вывалила на нее весь дневной улов. Во взгляде Лью я прочитал ужас.

Я постучал по дверному косяку, чтобы привлечь внимание, и увидел, что О'Коннел расхаживает по комнате.

— Снимайте обувь и проходите! — крикнула она.

— Что это за деревянные скульптуры, народное творчество? — поинтересовался я. — В мотеле я их тоже видел.

Мариэтта не ответила. Передняя комната была вытянутой, с низким потолком. Деревянные стены металлическими уголками крепились к боку трейлера. Вдоль них тянулись почти до самого потолка полки с книгами. Свободное от книг пространство занимали две массивные звуковые колонки. Точно такие у меня были, когда я учился в школе. Здесь же стоял миниатюрный дешевенький электроорган — их обычно покупают для десятилетних детишек, которые только начинают учиться музыке. Я заметил также помещенную в рамку фотографию папы римского. Самый большой просвет между книжными полками занимала кирпичная платформа, на которой стояла чугунная печка. Книги хранились подальше от печки и большой трубы, выведенной наружу через потолок. Впечатление было такое, будто в любое мгновение это убогое жилище может загореться к чертовой бабушке.

Вокруг печки были расставлены четыре старых, но уютных на вид кресла, обтянутых коричнево-оранжевой тканью. На полу ковер, купленный, пожалуй, году в 1974-м. Лью принюхался и, уловив запах пыли, потер кончик носа. Мебельные клещи, а их здесь наверняка целая армия, наверное, уже в предвкушении щелкали челюстями.

Меня почему-то привлекла фотография понтифика, и я, чтобы лучше разглядеть ее, подошел ближе. Это был папа Иоанн Павел II. Снимок когда-то порвали на мелкие клочки, а затем аккуратно склеили снова.

Мариэтта вышла через похожую на люк дверь в боку трейлера. Я почему-то ожидал, что хозяйка предложит нам чаю, однако в руках у нее была лишь пачка сигарет. Куртку она сняла. На ней была выцветшая черная футболка с надписью «Тонтон-макут». Наверное, название группы, о которой я не слыхивал. На шее я заметил серебряный крестик.

Я впервые видел мать Мариэтту без просторной сутаны или подобного одеяния, скрывавшего ее истинные формы. Никак не удавалось определить ее возраст. Тридцать пять? Сорок два? Она была невысока и довольно миниатюрного телосложения. Впрочем, грудь у Мариэтты имелась.

— Садитесь, — предложила она.

Мы сели. Я намеренно не стал смотреть на брата, опасаясь, что, поймав мой взгляд, Лью дурашливо закатит глаза. Мариэтта садиться не стала — стояла, положив руку на спинку кресла напротив нас. Рядом с креслом находился торшер, как будто выраставший из стеклянного столика. Его гладкой поверхности было достаточно, чтобы поместить пепельницу, забитую доверху окурками.

Очевидно, это было ее кресло.

— Так чего вы от меня хотите? — спросила Мариэтта.

Я посмотрел на Лью, но тот внимательно разглядывал собственные руки.

— Говорите. Неужели вы думаете, что вы первый, кто приходит ко мне с выражением религиозного экстаза на лице?

— В детстве я сделался одержимым, — медленно ответил я.

— Вы говорили об этом.

Я действительно рассказывал ей об этом в Чикаго.

— Мне было пять лет, и мы решили, что демон ушел. Но недавно я понял, что он никуда не уходил. Он по-прежнему во мне.

— Оставался все это время, — произнесла Мариэтта.

— А в последнее время, — продолжил я, — он только и делает, что пытается выбраться наружу. Вернее сказать, ему это несколько раз удавалось. Боюсь, я больше не смогу его удерживать.

— Если бы он этого захотел, мой мальчик, то давно бы ушел сам, — рассмеялась она.

— Послушайте, — вступил в разговор Лью, — ему нужна лишь ваша помощь, чтобы вы изгнали из него демона, только и всего. Избавили от этой заразы.

— Избавили? — переспросила Мариэтта тоном классной наставницы и присела на подлокотник кресла. — Демона невозможно уничтожить. Невозможно убить. Невозможно даже отослать обратно в жуткие глубины. Можно лишь попытаться убедить его отправиться в какое-то другое место. К какому-то другому человеку. Забудьте обо всем, что видели в фильмах типа «Экзорцист», забудьте про пентаграммы, святую воду и заклинания типа «властью Христа изгоняю тебя» и тому подобную чушь. Даже Иисус, когда изгонял демонов, просто превратил их в свиней. Таких фокусов повторить я не смогу. Да и никто другой не знает, как это делается.

— Но есть ведь что-то такое, что вы умеете делать, — возразил я. Мне очень хотелось, чтобы мои слова прозвучали как утверждение, а не как мольба. — Вы же помогали другим людям. Вы изгнали Ангелочка в Нью-Джерси, Короля Пиратов в Сан-Диего. — Ведь были свидетели того, как она изгоняла демонов, мы с Лью собственными глазами читали об этом, причем источники были вполне достоверные — газетные и журнальные сайты в Интернете, а не веб-сайты и форумы чокнутых любителей этой темы. — Я знаю, что могу рассчитывать на вашу помощь, — добавил я. — Вы видели того демона, что вселился в меня.

— О чем вы?

— Вспомните нашу встречу в отеле. Вы посмотрели на меня и сразу поняли, что я одержим.

— Матерь Божья, да вы считаете, что я обладаю магическими способностями! Неужели вам никогда не приходило в голову, что вы вовсе не одержимы, а страдаете психическим расстройством?

— Шутите? — Я провел рукой по волосам. — Я прошу у вас самую малость — чтобы вы сделали со мной то, что когда-то проделывали с другими людьми. Я хочу, чтобы вы изгнали демона. Чего бы это ни стоило.

О'Коннел недовольно поджала губы и вытащила из пачки сигарету.

— Хорошо, — последовал короткий ответ. Мать Мариэтта закурила и сделала первую затяжку. Сигарету она держала между указательным и средним пальцем, прижимая остальные к ладони. — Стандартная такса — пятьсот долларов час. Авансом оплачиваются два первых часа.

Лью, опираясь локтями о подлокотники, подался вперед.

— Да за тысячу долларов можно купить этот дом, ваш пикап и на корню всю «травку», что вы выращиваете в теплице.

— Эти деньги будут пожертвованы церкви, — спокойно ответила О'Коннел. В голосе отчетливо слышался ирландский акцент. Мне понравилось, как она выговорила слово «церковь». — Я давала обет бедности, — добавила Мариэтта.

— Очевидно, — отозвался Лью.

— Я согласен, — произнес я.

— Дэл!..

— Повторяю — я согласен.

— Вам стоит прислушаться к словам вашего водителя, — съехидничала О'Коннел. — Я уже дважды говорила — помочь я не в состоянии. Вы просто выбросите деньги на ветер.

— Все в порядке. У меня в любом случае денег нет.

Мариэтта О'Коннел пристально посмотрела на меня, затем улыбнулась.

— Все честно, — проговорил Лью, обращаясь к ней. — Вы не можете выполнить его просьбу, а у него нет денег.

— Пока что мы понимаем друг друга, — отрезала она и убрала улыбку с лица, как убирают в карман бумажник. Затем опустилась в кресло, скрестила ноги и откинулась на спинку. — Итак, начинаем урок демонологии. Заводим часы.

Мариэтта объяснила, что существует три способа изгнания демона. Вообще-то даже четыре, однако лишь три по-настоящему действенны.

Все они основаны на убеждении: демона просят покинуть сознание жертвы. Насилия при этом быть не должно. Демон обязан уйти исключительно добровольно.

Но убеждать его приходится на эмоциональном уровне. Демоны не отличаются рациональностью. С ними невозможно договориться, их нельзя переспорить. Это ведь не люди, а архетипы — двухмерные личности, действующие в соответствии со знакомым, неизменно повторяющимся сценарием. Их цели всегда одинаковы, их методики — предсказуемы. Меняются жертвы одержимости, меняется специфика, но сюжет всегда остается прежним.

Во-первых, можно попытаться дать демону то, что он желает, то есть доступ к его требованиям. Если вы довели нынешний сюжет истории до удовлетворительного финала, то демон скорее всего выберет себе новую жертву, пользуясь которой будет разыгрывать следующий эпизод.

Или можно убедить демона в том, что он не получит сюжета, в котором нуждается. Разочаруйте его, лишите возможной забавы. Попробуйте прибегнуть к помощи сенсорной депривации и измотать его скукой. Или поместите в обстоятельства, которые ему не нравятся, и смоделируйте ситуацию, которая рушит сюжет: заберите Ангелочка из больницы, удалите Короля Пиратов с корабля. Вы также можете превратить жертву в малопривлекательную личность. Это зависит от демона. Главное — лучше узнать сюжет, а затем разрушить его.

Третий способ заключался в использовании подставного лица: демон переселялся в другого человека. Кто-то другой неожиданно оказывался более подходящим для удовлетворения потребностей демона как в физическом, так и в эмоциональном отношении. Такой человек представлялся демону более легкой жертвой, неспособной на сопротивление. Для этого не нужно кого-то похищать или обманом заставлять обменяться рукопожатием с дьяволом. Всегда найдутся добровольцы, люди, которые хотят стать игрушкой в руках божьих. Наверняка половина участников «ДемониКона» только и делала, что молилась о том, чтобы демон выбрал кого-нибудь из них, выделил из числа прочих. Среди них были даже профессионалы, которым, впрочем, не слишком везло. Похоже, таких демоны распознают сразу. Нет, хороший козел отпущения — это честный доброволец. В таком случае оставалось лишь представить столь наивное существо демону и позволить природе дальше следовать своим курсом.

— Сравните одержимость с захватом заложников, — продолжила О'Коннел. — Некий негодяй находится в доме, он приставил пистолет к голове маленькой девочки. Вы не можете взять дом штурмом. Можете лишь уступить его требованиям или попытаться убедить его в том, что эти требования абсолютно невыполнимы. Или у вас есть возможность поменяться ролями с заложником.

— Вы упомянули о четырех способах. Что будет, если обмен не состоится? — поинтересовался Лью.

— Заложника убивают, — ответила она, подчеркнув свои слова взмахом руки.

Я встал с кресла и прошелся по комнате, чувствуя даже через носки, насколько грязен ковер. Лью сидел с задумчивым видом, сложив ладони домиком. Мариэтта О'Коннел курила очередную сигарету.

— Нам нужно что-то еще, — произнес я. — Ничто из того, о чем вы сказали, для меня не подойдет.

— За исключением последнего, — возразила Мариэтта.

— Но ведь это то же самое, что и прочее, — не согласился Лью. — Если демоны только и делают, что скачут от одной жертвы к другой, то мы только и делаем, что меняемся местами с заложниками.

Мариэтта кивнула, зажав сигарету между двумя пальцами.

— Ваш водитель все понял.

— Значит, нужно найти подходящее подставное лицо, — произнес Лью. — Это все равно что разместить на почтовом сервере «горшок с медом». — О'Коннел непонимающе посмотрела на него, и он поспешил объяснить: — Я занимаюсь компьютерными системами. Иногда для защиты от спама создают новый почтовый адрес, устанавливая его так, чтобы он отвечал на всякую дребедень, которая идет в рассылках — списки адресов, банковские скандалы в Нигерии, предложения увеличить пенис. Спам тоннами накапливается на нем. Мы собираем все обратные адреса и блокируем их на нормальных электронных адресах. — Лью привстал с кресла, воодушевленный собственным рассказом. — Разница состоит в том, что поток спама бесконечен, а демоны отличаются ограниченным количеством. Если демон угодил в «горшок с медом», то он вне твоего сознания. Кроме того, есть люди, которые добровольно желают исполнить роль жертвы. Значит, все, что нам нужно — это подходящий козел отпущения.

— Мы не можем пойти на такое, — возразил я.

— Мы говорим сейчас лишь о том, чтобы сделать это раньше, а не позже, — настаивал Лью. — Как бы то ни было, демон собирается проникнуть в новую жертву. Это может произойти через несколько лет или завтра, но не лучше ли тебе поспособствовать его намерению? Ты перебрал свое время, приятель. Пусть кто-то другой побудет на твоем месте.

Я отрицательно покачал головой, но Лью уже больше не смотрел в мою сторону.

— Так как нам найти подставное лицо? — спросил он у Мариэтты. — Кого следует поискать?

Она пожала плечами.

— Все зависит от демона. Это может быть личность особого рода, а может и случайный человек, возникший в нужном месте в нужное время. Капитан вселяется только в солдат. Джонни Дымовая Труба появляется исключительно в поездах, Шуг…

— Позвольте, я отгадаю, — попросил Лью. — Вселяется в лысых толстяков.

Мариэтта кивнула.

— Которые живут по соседству с озером.

— Значит, этот самый Шуг — не просто выдумка газетчиков, вроде Несси. Это настоящий демон, — промолвил мой брат.

По непонятной причине его слова нисколько не удивили меня. Видимо, я понял это сразу, как только встретился с Тоби.

— Шуг охраняет озеро, — сообщила Мариэтта. — Такова давняя традиция.

— Традиция, — повторил Лью и покачал головой. — Знаете, мне кажется, что любой парень с избыточным весом и страдающий ранним облысением должен как можно скорее уезжать куда-нибудь подальше от озера. Я имею в виду, что как только Тоби…

— Вы сами не понимаете, что говорите, — оборвала его Мариэтта.

— …начал лысеть, ему следовало как можно скорее делать отсюда ноги. Или сесть на строгую диету. Крупный белый парнишка вроде него…

— Тоби знает, что делает!

Лью откинулся на спинку кресла. Его лицо приняло недоверчивое выражение.

— Позвольте, я расскажу вам историю Тоби, — предложила Мариэтта. — Однажды, когда ему исполнилось не то семнадцать, не то восемнадцать, этот симпатичный юноша неожиданно побрил голову и начал есть все, что только попадало ему под руку. Он разрабатывает мощь легких, пытаясь сохранять прекрасную физическую форму даже при своем избыточном весе. Ведь в конце концов тучность и избыточные физические нагрузки не слишком противоречат друг другу. Жертва Шуга чаще всего умирает от сердечного приступа, утопления или и того, и другого.

— Подождите, — остановил ее Лью. — Он хотел стать Шугом?

— Он старался сделаться идеальной жертвой. Его семья, конечно, очень тяжело переживала. Особенно отец Тоби. Он был крупный и сильный мужчина с крутым нравом.

— Крупный мужчина? — переспросил я. — Крупный и лысый мужчина?

Мариэтта натянуто улыбнулась и рукой, в которой держала сигарету, сделала неопределенный жест.

— Он не собирался уезжать, он почти всю свою жизнь прожил здесь. Да и здоровье у него было далеко не железное. Тоби знал, как ему следует поступить, и все сделал как надо.

— О господи! — не выдержал Лью.

До тех пор, пока существует Гармония-Лейк, в озере будут водиться Шуги.

Мариэтта О'Коннел внимательно посмотрела на меня.

— Как вы понимаете, самое главное — знать своего врага. Кто же ваш враг, мистер Пирс? Почему бы вам не рассказать о том, какой демон поселился в вашей душе?

Я не стал садиться. Воздушное пространство между нами было наполнено сигаретным дымом. В голове продолжал скрестись и шуметь мой неутомимый демон. Я, стараясь дышать через рот, прижался затылком к прохладной стенке трейлера.

Я больше не могу так жить, подумал я.

— Это демон по имени Хеллион, — признался я. — Он обычно вселяется в детей, которые…

— Я знаю, кто такой Хеллион, — коротко произнесла Мариэтта. — Это очень умный выбор.

— Я сам ничего не выбирал, — ответил я.

— Хеллион относился к послевоенной группе. Пик его активности приходится на сороковые — восьмидесятые годы. У вас как раз подходящий возраст. Ваша история предлагает идеальное объяснение тому, почему в последнее время он не дает о себе знать. Разумеется, у вас возникла проблема в связи с тем, что Хеллион все еще не покинул вас. В восьмидесятые годы имело место несколько десятков подобных проявлений…

— Не подтвержденных, — поспешно добавил я.

— Господи, ну какие нужны подтверждения? Родители уверяют, что их ребенок одержим демоном. Конечно же, самое простое объяснение — недостаток внимания или, может быть, ребенок никогда не испытывал привязанности к матери. Нельзя исключать и того, что ребенок испытал приступ раздражения. Однако остается еще слишком много необъяснимого, и поэтому невозможно отличить один случай от другого, разве не так? Кто возьмется выносить суждение — одержим человек или нет?

— Вы, — отозвался я. — Вы сразу все поймете.

— Тогда в чем же дело? — вступил в разговор Лью. — Если вариант с добровольным подставным лицом сработает, это положит конец спору. Нам останется лишь обсудить, где отыскать замену.

— Мы не сможем, — отозвался я.

Лью откинулся на спинку кресла, явно пораженный моей интонацией.

— Хеллион вселяется только в детей, — пояснила ему Мариэтта О'Коннел. — Чаще всего в белокурых малышей, которые ростом всего по пояс родителям.

— Все ясно, — ограничил ответ этими двумя словами Лью.

По пути обратно в мотель мы с братом молчали. Лишь когда подрулили к стоянке, он промолвил:

— Похоже, здесь нам больше нечего ловить, верно?

Под словом «здесь» имелся в виду лес в глуши штата Нью-Йорк.

Мариэтта дала однозначно понять, что в ее глазах я мошенник, но даже если и не мошенник, в ее намерения не входило мне помогать. Никаких обрядов, никаких ритуалов, никаких заклинаний. Лишь переговоры и внушение и вероятность пожертвовать невинным ребенком ради моего блага.

— Поехали домой, — предложил я.

Лью слишком устал от вчерашней гонки и потому не был готов отправляться в обратный путь прямо сейчас. В общем, мы решили заночевать и выехать рано утром. Брат отправился в свой домик, я же зашагал к озеру, в надежде снова увидеть Шуга. Неподвижная водная гладь напоминала черное зеркало. Неожиданно на меня накатила смертельная усталость. Я ощутил разбитость во всем теле и боль в суставах. Хеллион упрямо бился изнутри в мои глазные яблоки, напоминая мне: «Я здесь. Я всегда с тобой».

Вечером мы подошли к конторке, чтобы проверить, нет ли посланий для нас, на случай, если Мариэтта О'Коннел вдруг пожелала оставить какое-нибудь заклинание из «Некрономикона». Луиза подсказала нам, как добраться до ближайшего ресторанчика.

Лью пожаловался, что в его комнате водятся мыши.

— В вашем домике не может быть мышей, — возразила Луиза. — Мыши водятся вокруг вашего домика.

Мы пообедали примерно в двадцати милях от мотеля в городке под названием Мерретт, в придорожной итальянской забегаловке на пять столиков. Один из них, с желтым пластиковым стулом, оставляли специально для Толстяка. Здесь все было привычно — чесночный хлеб намазан маслом, французский багет посыпан чесночной крошкой, кетчуп имел привычный красный цвет. Я был рад, что не испытываю голода. Из-за недосыпа и постоянного беспокойства у меня что-то было неладно с желудком. После моей встречи с Мариэттой демон находился в постоянном движении. Мне страшно хотелось удариться лбом о столешницу.

Лью забрал у меня тарелку и прикончил мою порцию лазаньи — как когда-то в детстве.

— Знаешь, что я в тот день увидел в подвале? — спросил я.

— Комиксы про Человека-Радара?

— Почти угадал. Их тоже. Я открыл правила Жизни и Смерти.

— Понятно, — ответил Лью. — Циклоп впала в истерику.

— Я думал вот о чем: для морского боя можно использовать океаны на игровой доске «Риска».

Эта идея сформировалась в моем сознании несколько недель назад, когда я сутки напролет разглядывал потолок палаты в психиатрической клинике.

Не переставая жевать, Лью кивнул.

— Приходится придумывать, как прятать корабли. Можно на поверхности океана нарисовать решетку, и все равно, чтобы не сбиться со счета, нужно использовать игральные доски для морского боя.

— Но корабли должны быть в состоянии перебрасывать десант и обстреливать разные страны.

— Да, верно.

Мы снова развернулись в сторону Гармония-Лейк. За рулем сидел Лью. Несмотря на то, что демон все не унимался, я поймал себя на том, что клюю носом, время от времени рывками пробуждаясь от сна. Я намеревался не спать до момента излечения, однако это мне не удавалось. Я не мог позволить себе погрузиться в сон, во всяком случае здесь, в машине. Иначе ночью мне придется привязать себя к кровати. Придется заклеить липкой лентой рот, чтобы помешать крикам Хеллиона. И так каждую ночь до конца жизни.

При свете приборной доски мы с Лью отыскали ключ и прикованную к нему деревянную «грушу». Брат сообщил, что хочет зайти в главный корпус и позвонить Амре.

— Передавай ей привет и поцелуй от меня! — произнес я. — Скажи, мне очень жаль, что я похитил ее мужа.

По гравийной дорожке я зашагал к своему домику. Каждый шаг сопровождался ударом демона в черепную коробку. Вдали громыхнул гром. Со стороны озера потянуло холодком. Нащупав ногой в темноте ступеньки крыльца, я стал подниматься к двери. Беззвучно сверкнула молния, на мгновение осветив силуэты деревьев и затянутое облаками небо.

К двери была пришпилена рыбина. Узкая, около фута в длину, с мордой аллигатора. Только что выловленная. Я удивленно разглядывал ее, думая о том, что рыбина, наверное, грезится мне. Тем не менее я разглядел ее довольно хорошо, практически во всех деталях, несмотря на темноту. Из белого рыбьего брюшка торчали два шипа, точнее, щупальца кальмара. Крови почти не видно. В новой вспышке молнии я разглядел под местами проколов две темные дорожки, похожие на потеки косметической туши. Грянул гром, на сей раз ближе и раскатистее.

Отлично. На моей двери рыба.

Я слегка откинул голову назад, вставил в скважину ключ, повернул его и открыл дверь. Щелкнув выключателем, зажег свет. Комната была пуста. Единственное место, где мог кто-то спрятаться, было под двуспальной кроватью. Я опустился на колени и приподнял матрац. Пыль и темнота.

Я поднялся и медленно закрыл дверь, старясь сделать это как можно осторожнее, чтобы рыба не упала. Я был не до конца уверен в том, нужна ли она на моей двери, но точно знал, что не хочу, чтобы она лежала на моем крыльце подобно банановой кожуре.

Я сел на кровать, подтащил ближе дорожную сумку и, покопавшись в одежде, извлек цепи и замки, которые положил рядом с собой. Наткнувшись, наконец, на промасленный сверток, положил его себе на колени и бережно, как ребенка, развернул.

Начищенный до блеска пистолет, коробка с патронами. Я взял ее в руки и открыл. Патроны казались новенькими, как будто только что с оружейной фабрики. Сколько же им лет? Десять? Двадцать? Я не помнил, чтобы отец при мне стрелял из пистолета. Вполне возможно, что порох успел прийти в негодность, разложиться. Как знать, может, пистолет разорвет при первом же выстреле?

Сначала мне все никак не удавалось извлечь обойму, но вскоре я нашел защелку и нажал на нее. Обойма была пуста.

Я вытащил патрон из коробки, вставил его в магазин и вдавил внутрь. За ним последовал еще один, затем третий и четвертый. Хотелось надеяться, что этого никто не заметил. Может быть, лишь одному мне удастся изгнать демона. Может быть, ему как раз и нужно, чтобы я, так сказать, открыл для него двери. А если мой разум прекратит функционировать прежде, чем они распахнутся, то ему не удастся вернуться обратно. Возможно, он покончит со мной. Это будет нечто, не правда ли? Я стану первым в мире человеком, уничтожившим демона.

Я вставил в обойму восьмой патрон и вернул ее на прежнее место. Щелчок, с которым она вошла в рукоятку, пробудил Хеллиона. Я закрыл глаза и стал ждать, когда он снова успокоится.

По крыше застучали капли дождя.

Я сжал рукоятку пистолета, поднял его и прижал дуло к губам. Ствол подрагивал, и мне пришлось свободной рукой придать ему устойчивость. Я немного приоткрыл рот, и мушка уперлась мне в верхнюю губу. Затем раскрыл рот шире, и сталь ствола скользнула между зубов. Я тяжело дышал, запах ружейной смазки и металла бил в нос.

Дело простое. Нужно лишь слегка нажать на спусковой крючок.

Я подумал о брате. Он сильно расстроится. Ему придется позвонить матери, попытаться все ей объяснить. Я не мог сейчас думать о ней.

Я вытащил пистолет изо рта, вытер ладонью губы. Глаза были мокры от слез, так что я их тоже вытер. Затем поднял руку с пистолетом и прижал ствол к виску.

Вдох. Выдох. Нажимай!

Черт, что же я делаю? Я уронил руку с пистолетом на колени. Не хватает мужества подойти к краю утеса и броситься вниз. Я парализован, не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я слишком привязан к привычке дышать и потому не способен уничтожить иррациональную веру в то, что должен быть какой-нибудь другой выход.

Надежда — отнюдь не легкое и проворное пернатое существо, скорее это тяжелое ядро и цепь. Вам не остается ничего другого, кроме как подтащить его к краю и первым сбросить вниз.

Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Господи, кто там? Я же мог случайно выстрелить. Я посмотрел на кольт и ощутил волну смущения, как будто меня случайно застали за мастурбацией. Пистолет нужно в срочном порядке спрятать.

Я встал, быстро завернул его и коробку с патронами в промасленную тряпицу и сбросил сверток в сумку. Стук в дверь повторился. Неужели в наши дни так трудно оставить человека в покое хотя бы на несколько минут?

Я смахнул с глаз слезы и уже направился было к двери, когда понял, что цепи лежат на кровати и напоминают змеиное гнездо. Черт с ними! Лью о цепях знает. Я рывком распахнул дверь.

На пороге стояла Мариэтта О'Коннел. Она была в той же серебристой куртке с наброшенным на голову капюшоном. Дождевые капли отскакивали от ее плеч и головы, образовывая подобие нимба.

Рыба оставалась на своем месте, наблюдая за нами одним глазом.

— Да? — довольно глупо спросил я.

— У меня к вам вопрос, мистер Пирс. Как ваша мать лишилась глаза?

ДЕМОНОЛОГИЯ

Джонни Дымовая Труба

Сэнд-Крик, штат Канзас, 1983 год

Он появился неизвестно откуда, шагая по заваленным снегом путям с трубкой в зубах и пуская клубы дыма как настоящий локомотив. Несмотря на жуткий холод, он был без куртки и перчаток, в одном лишь комбинезоне, голубой фланелевой рубашке и синей в полоску кепке с длинным козырьком.

Первым его заметил проводник. Он стоял в кабине локомотива и, глядя в замерзшее окно, переговаривался по радио с диспетчером, пытаясь объяснить, почему состав стоит на месте. Несмотря на то, что обогреватели работали на полную, температура в будке была не выше сорока градусов. Туалет в головной части состава был заморожен.

— Мне кажется, у нас серьезная проблема, — произнес проводник и замолчал.

Незнакомец с трубкой помахал рукой, направился прямо к лобовой части дизеля и на время пропал из виду. Проводник подошел к одному из боковых окон, затем перешел к другому, но все равно не увидел незнакомца. Затем быстро натянул перчатки, открыл дверь и высунулся наружу. И тотчас зажмурился от ударившего в лицо студеного воздуха. Грузовой состав вытянулся по прямой линии среди бескрайней заснеженной равнины и состоял из ста шестидесяти вагонов. Это было вдвое больше допустимого в такую холодную погоду, однако «Рок-Айленд» постигло уже третье банкротство, и компания шла на любые ухищрения ради минимизации расходов.

Незнакомца и двух человек из обслуживающей бригады — состав сопровождали всего лишь проводник, тормозной кондуктор и машинист — нигде не было видно.

Проводник спрыгнул на землю и торопливо зашагал к голове состава.

Впереди, на расстоянии десяти вагонов машинист и тормозной кондуктор стояли, согнувшись возле товарного вагона, подсвечивая фонариками. Незнакомец был на полпути от них, двигаясь по снегу параллельно железнодорожной насыпи.

— Что случилось, парни? — добродушно осведомился незнакомец. — Завоздушило?

Машинист удивленно посмотрел на него и выпрямился.

— Кто вы такой, черт побери? — спросил он.

Торопившийся к нему проводник яростно замахал рукой, делая знак машинисту, чтобы тот замолчал.

Незнакомец, судя по всему, нисколько не обиделся.

— Я? Я король железных дорог, вот кто! У меня в зубах уголь — а в легких пар. Нет на свете такого двигателя, который бы я не починил, и нет локомотива, который бы я не водил. Мне неведомы крутые склоны и глубокие снега. Я — Джонни Дымовая Труба, и я катаюсь по стальным магистралям!

Наступила короткая пауза, которую нарушил тормозной кондуктор:

— Кто вы?

Машинист промолчал. Он проработал на железной дороге пятнадцать лет, тогда как тормозной кондуктор пришел на работу всего месяц назад.

Проводник, тяжело дыша, наконец добежал до них. Он явно устал, но изобразил улыбку.

— Что мы можем для тебя сделать, Джонни?

Незнакомец обернулся.

— Ты, должно быть, проводник. — У незнакомца было красивое, гладко выбритое лицо. Волосы черные и блестящие, как колесная смазка. — Твоя личность мне вроде знакома. Мы никогда не ездили вместе?

— Ездили, — кивнул проводник. — В сорок восьмом. Ты тогда провез нас через Чикаго.

Он до сих пор был не в силах забыть тот кошмар.

— Точно! — воскликнул Джонни и гулко, утробно рассмеялся. — Правда, тогда не вся бригада вела себя вежливо. — Он подмигнул двум другим железнодорожникам. — Парочку из тех ребят нужно было чуть раньше оставить. Если вы понимаете, что я имею в виду. Но мы ведь тогда переправили состав через старушку Миссисипи, верно? Причем за рекордно короткое время!

Проводник заставил себя рассмеяться вместе с ним.

— Так точно, сэр, за рекордно короткое время.

— Именно! А сейчас давайте посмотрим, как оживить вашего железного конька.

С этими словами Джонни направился к дальнему краю вагона.

Машинист с каким-то испугом посмотрел на проводника. Тот, должно быть, еще не отошел от мысленной картины двухлетней давности. Тогда Джонни провел через реку состав компании «Рок-Айленд», и сотня сошедших с путей вагонов перелетела через мост прямо на шоссе в штате Миссури. Однако машинист, судя по всему, не до конца понял серьезность нынешней обстановки.

— Пошел бы ты лучше в голову состава и попробовал завести двигатель, а? — предложил проводник машинисту.

Эти слова он произнес довольно громко, чтобы их мог услышать демон. Машинист знал, к кому обратиться, и вопрошающе посмотрел на Джонни.

— Вы уверены?

— Ступай!

Проводнику и тормозному кондуктору пришлось перейти на бег, чтобы поспеть за демоном. Пробежав мимо нескольких вагонов, Джонни останавливался, нырял под очередной, рассматривал днище и иногда простукивал костяшками пальцев по трубе тормозной магистрали. Возле тринадцатого вагона, платформы с привязанным к ней жилым автоприцепом, он произнес:

— Похоже, проблема вот здесь.

Трое железнодорожников нырнули вместе с ним под платформу.

Джонни засунул палец в покрытый льдом вентилятор.

— Он замерз, когда вы стравливали воздух на сортировочной станции, — прокомментировал он и повернулся к молодому тормозному кондуктору. — Мне нужны газовый ключ и парочка пиропатронов.

Тормозной кондуктор посмотрел на проводника, и тот кивнул.

Через несколько минут юноша вернулся с ящичком для инструментов величиной с приличный чемодан и небольшой коробкой из красной пластмассы. Незнакомец открыл коробку и вытащил из нее длинный пиропатрон.

— Берегите глаза! — предупредил он и сорвал днище заряда.

Пиропатрон заискрил, появилось шипящее красное пламя и белый дым. Демон держал его в руке словно волшебную палочку. Принявшись огнем импровизированной горелки отогревать замерзший клапан, он запел.

Джонни сказал тормозному, руку прочь от колеса,

Джонни сказал тормозному, руку прочь от колеса.

Мы покатим в Алтуну, разогнавшись до ста десяти.

И если не взберемся на эту гору,

То и не спустимся вниз.

У него был громкий грубый голос. Он попадал не во все ноты, но пел достаточно чисто. Пиропатрон догорел, и Джонни воткнул его в снег.

— Посмотрим, как ты справишься с этим ключом, — повернулся он к тормозному кондуктору, и тот подал ему длинный газовый ключ. Незнакомец показал юноше, где следует ухватиться за клапан. Тормозной кондуктор дернул за конец ключа — безуспешно. Тогда он попытался провернуть ключ в нескольких разных положениях, но тот как будто прирос к клапану.

— Давай помогу тебе, паренек! — предложил незнакомец и голой рукой ухватился за холодный металл. Затем дернул ключ вниз. Торец клапана упал на землю. — Все в порядке, сынок, ты все правильно сделал, я лишь чуток поднажал! — рассмеялся демон.

Проводник затянутыми в перчатки пальцами взял клапан и встряхнул его. Оттуда вылетело что-то черное. Проводник присмотрелся. Это был кусок угля. Кто мог засунуть его в вентилятор?

— Я покажу вам фокус, — произнес незнакомец. Он забрал торец клапана у проводника, повертел в руках. Затем снова пристроил его к трубе воздушной магистрали. — Это незаконно, но поможет вам добраться до цели.

Потребовалось около полутора часов, чтобы прокачать воздушную магистраль до минимальных показателей. Джонни вернулся вместе с остальными в будку, закурил трубку и принялся рассказывать байки из жизни железнодорожников, причем такие старые, которых не слышал разве что юный тормозной кондуктор.

— Знаете, почему у проводника лучшее место в поезде? — спросил Джонни. — Потому что ему не нужно работать с проводниками.

Он шлепнул себя по колену и громко расхохотался. Никто из присутствующих не смог выдавить из себя даже короткого смешка. Наконец проводник отправил тормозного кондуктора бегом в хвост состава отпустить ручной тормоз. Машинист занялся электроприборами.

— Докуда поедешь с нами, Джонни? — нарочито небрежно поинтересовался проводник.

— До Олимпии, — ответил демон.

— Но мы не едем… — начал было машинист.

— Если тебе именно туда надо, Джонни, это просто замечательно, — не дал ему договорить проводник. — Я по радио свяжусь с диспетчером.

Глаза машиниста расширились от удивления.

— Мы не можем перейти на другой путь, — тихо произнес он. — Это ведь не наша магистраль.

— Сейчас наша, — поправил его проводник.

Джонни издал одобрительный звук.

— Пустите-ка меня, парни, — попросил он. — Я покажу вам, как нужно вести локомотив.

Он дал два гудка, после чего установил контроллер на отметке «1». Все было проделано столь же легко и естественно, как если бы он потянул себя за рубашку. Состав пришел в движение, и тормозному кондуктору пришлось бежать бегом, чтобы успеть вскочить в будку.

Джонни легко прошелся по остальным отметкам контроллера. Поезд набирал скорость. И тогда демон запел. Он проревел «Магистраль Рок-Айленд», затем «Кейси Джонса» и «Я работаю на железной дороге».

В Хатчинсоне они, не сбавляя скорости, переключили стрелку — проводнику даже показалось, будто он слышит, как вагоны, мчась по кривой, слетают с рельсов — однако колеса выдержали, и состав удачно вылетел на магистраль Канзас — Оклахома, ведущую на север.

К этому времени Джонни уже вел поезд, установив контроллер на отметке «8». Состав летел вперед все быстрее и быстрее. Мимо мелькали маленькие городки: Никерсон, Стерлинг и Эллинвуд. На каждом разъезде у поездной бригады перехватывало дыхание от ощущения неминуемой гибели. Какой-то местный товарняк, что находился впереди них, еле успел перескочить на параллельную ветку и освободить путь составу, летящему вперед со скоростью сто миль в час.

Колея свернула на запад, и они полетели как раз навстречу заходящему солнцу. Снег засверкал под его лучами, напоминая бескрайнее поле битого стекла. Демон снова затянул ту самую песню, которую пел, устраняя неисправность с вентилятором.

Джонни велел кочегару подбросить уголька,

Джонни велел кочегару подбросить уголька,

Забьем углем топку так,

Чтобы труба запела.

А если засвистит котел, ребята,

То тут уж экономьте пар.

Олимпия, крошечный городок, появился в поле зрения слева от них. Демон дал протяжный гудок, который наверняка был слышен даже в Додж-Сити. Джонни же продолжал петь:

Джонни сказал проводнику, что лучше помолиться,

Джонни сказал проводнику, что лучше помолиться.

Тебе навстречу мчится дизель,

Прямо по твоему пути.

Нас здесь больше не будет, ребята.

Но я все-таки вернусь.

Клянусь Господом, вернусь.

Он зафиксировал контроллер и шагнул к двери будки. Тормозной кондуктор подскочил со своего места. Проводник и машинист даже не шелохнулись.

— Замечательный был рейс, ребята! — произнес Джонни Дымовая Труба и лучезарно улыбнулся.

Затем рывком открыл дверь и шагнул навстречу холодному ветру.

9

Заметив, что стою открыв рот, я поспешил закрыть его.

О'Коннел возмущенно фыркнула и прошла мимо меня. Приблизилась к столу, стянула с себя куртку и повесила ее на спинку стула. Смахнув с лица капли влаги, она изумленно уставилась на сваленные кучей на кровати цепи. Удивленно подняв бровь, мать Мариэтта посмотрела на меня, как бы спрашивая: это, случайно, не твои?

— Располагайтесь и будьте как дома, — предложил я.

Я стоял в дверном проеме, чувствуя, как по спине стекают капли дождя.

— Не хотите объяснить мне, что это такое? — кивнул я в сторону рыбы.

— Щука обыкновенная.

— Вижу, — ответил я, хотя понятия не имел, какого сорта эта рыбина. — И кто ее сюда притащил?

— Можете поблагодарить Луизу. Входит в услуги мотеля, как веточка мяты на подушке.

Я не заселяю никого после одиннадцати вечера. Я не могу поселить вас в неприбранные комнаты.

— Ну так к чему бы это?

— Вспомните еврейскую Пасху, — подсказала О'Коннел. Я непонимающе нахмурился. — Кровь на двери, ангел смерти? Дети Израилевы? Забыли?

— Я имел обыкновение прогуливать воскресную школу, — честно признался я.

— Тогда считайте это просто знаком уважения. Частью нашей традиции.

На мгновение я представил картинку: деревянные шипы, приколоченные к каждому дому в Гармония-Лейк.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, мистер Пирс.

Я закрыл дверь, подошел к кровати и принялся складывать цепи в спортивную сумку.

— Итак, как вы узнали о моей матери?

— Нужна генеалогия — обращайтесь к мормонам, — ответила она. — Демонология — к Красной Книге.

— Что-что?

— Упертые юнгианцы. Одержимость — их конек. — О'Коннел села и, покопавшись в карманах, извлекла пачку «Мальборо» и зажигалку. — Они регистрируют каждый случай одержимости, всех свидетелей. — Она наклонилась вперед и достала из пачки сигарету. На лбу у нее всё еще блестели капельки воды. — Смею заметить, вы там упоминаетесь не один раз.

Не только из-за Хеллиона, догадался я. Мне довелось быть свидетелем нескольких случаев одержимости, и мое имя засветилось в полицейских отчетах.

Я закрыл сумку и застыл на месте. Скажу честно, я не испытывал желания сесть рядом с ней за стол или примоститься на низкой кровати, тем самым предоставив Мариэтте возможность смотреть на меня сверху вниз. О'Коннел зажгла сигарету четким отработанным движением курильщика со стажем. По крыше монотонно барабанил дождь.

— Вы были обследованы психиатром, когда первый раз подверглись одержимости, как только ваша мать вернулась домой после операции, — продолжила она, откидываясь на спинку стула. — Доктор описал ваш случай в статье в журнале «Психиатрия и психические патологии». Неужели вы не в курсе? Он, конечно, не упоминал вашего имени — врачебная этика и тому подобное, но хронологически всё совпадает. Кто-то из Общества Красной Книги заботливо провел аналогию с несчастным случаем, произошедшим с вашей матерью много лет назад. Я позвонила, и потребовалось всего несколько минут, чтобы узнать ваше имя.

Она выдержала паузу и продолжила:

— В статье врач изменил ваше имя, но оставил пол и возраст, что совпадает с вашими данными в Книге. Или взять, к примеру, рогатку — своего рода опознавательный знак Хеллиона. Даже не сама рогатка, а действие — сбить очки с лица человека. Такое не так-то просто подделать. Ребенок должен обладать определенной силой и меткостью. Конечно, в ваши намерения вряд ли входило лишить родную мать глаза. Тем не менее выстрел был охрененный.

— Это сделал не я!

— Знаю, — согласилась она.

«Черт тебя побери! — в сердцах подумал я. — Теперь ты мне веришь?»

Я развернулся, но комната была слишком тесной, чтобы мерить ее шагами. Идти было некуда, разве что только наружу.

— Прежде чем в тебя вселился демон, — продолжила О'Коннел уже другим, каким-то усталым голосом, — десятки людей подверглись нападению со стороны Хеллиона, стрелявшего из этой штуковины им прямо в лицо. Но после тебя, хотя сведения о появлениях Хеллиона и продолжали поступать, такого не случилось ни разу. За двадцать один год, прошедший с того случая, ни один ребенок не сделал того, что сделал ты. — Она замолчала. Я поднял глаза и поймал на себе ее взгляд. Усталости в нем не было. Внешне О'Коннел оставалась спокойна, однако в ней угадывалась та самая энергия, которую я почувствовал еще в отеле. — Ты был последним, Дэл. Ты его поймал и больше не выпустил.

— Господи! — прокричал я и засмеялся. — Именно это я и пытался вам втолковать.

Мы сидели в тесной комнате, окруженные стуком дождя за окном и клубами дыма под потолком. О'Коннел задавала вопросы, я старался давать на них пространные ответы, что превращало всё действо в нечто среднее между сеансом психотерапии и исповедью. Боже, как я устал тщательно подбирать слова, опускать кровавые подробности, следить за реакцией собеседника. И вот теперь с какой-то извращенной радостью я выложил Мариэтте всё, тем самым словно бросая вызов: поверит или нет. Я поведал ей о том, как в меня вселился этот бес. О своем неконтролируемом поведении, о том, как меня связали по рукам и ногам и не развязывали, пока, по мнению родных, из меня не изгнали Хеллиона; о тех моментах, когда меня пытался затянуть черный колодец; о том, как череп раскалывался изнутри; о терзавшем меня временами голоде. Я перечислил все способы, которыми пытался сдерживать демона: сеансы терапии с доктором Аарон, пребывание в психиатрической клинике, наркотики. Признался даже в том, что просил доктора Рама изгнать из меня эту хрень.

— Те рецепторы в мозге, которые обнаружил доктор Рам, они как… антенны. Радиовещательные станции. Если их убрать…

То, как Мариэтта слушала, подсказало мне: все это ей уже хорошо известно. Я вспомнил, как впервые увидел ее — она заходила в отель в обществе доктора Рама, оба были поглощены каким-то разговором.

— Вы тоже были уверены, что он на правильном пути.

— Да. Пока его не убил Правдолюб. Я не знаю, зачем и в чем именно доктор Рам солгал. Возможно, он сфальсифицировал данные. — Мариэтта пожала плечами. — Думаю, рано или поздно мы это выясним. — Она взяла пачку и вытащила очередную сигарету. — Расскажи мне поподробнее, как твоя семья изгнала Хеллиона. Они привязывали тебя и читали книги?

— Лью читал мне комиксы, мама — «Майка Муллигана и его паровой экскаватор». Мне очень нравилось.

— Что ты имеешь в виду?

О'Коннел усмехнулась и встала прежде, чем я смог ответить. Она подошла к окну, из которого открывался вид на озеро, и прижала ладонь к стеклу.

И тогда, даже сквозь шум дождя, я услышал этот звук. Гул вертолета. Он нарастал по мере приближения и достиг наивысшей точки, когда винтокрылая машина повисла над домом. Вертолет либо был очень большим, либо пролетал очень низко. Мы слышали гул даже после того, как вертолет удалился на порядочное расстояние.

— Поисково-спасательный отряд? — предположил я.

— Не думаю.

Вертолет повернул обратно, и пространство вновь наполнилось гулом. Я подошел к двери и распахнул ее. В пятидесяти ярдах от нас, прямо над парковкой, освещая силуэты деревьев вокруг, темноту рассекал круг света.

Вертолет занял почти все свободное место парковки, его лопасти едва не задевали ветви деревьев. Похоже, это был «Хьюи», их часто используют военные при транспортных перевозках. Но этот был поновей, а его очертания — более обтекаемыми. «Хьюи» в духе последней модели «ауди».

У меня за спиной возник Лью. Мы стояли в тени деревьев, в десяти футах от парковки.

— Что за херня здесь происходит? — спросил он. — А она-то что тут делает?

Он имел в виду О'Коннел. Та успела снова облачиться в серебряную куртку и теперь бежала к крыльцу главного здания, где стояла Луиза в накинутом на плечи старом пальто. Старушенция была явно чем-то недовольна.

Единственным опознавательным знаком, который нам удалось разглядеть, была золотая эмблема на носу и двери вертолета: золотистая буква «X», вписанная в круг.

— На нас решил совершить нападение «Хилтон»? — пошутил Лью.

— Может, им пришла идея выкупить мотель?

Винт воздушной машины, наконец, остановился. Луиза спустилась с крыльца и мимо фанерного изображения Шуга прошествовала к вертолету. О'Коннел позвала ее, затем с неохотой пошла следом.

Дверь вертолета открылась, и из него выпрыгнули пятеро крепко сбитых молодцов в шлемах. Мы с Лью инстинктивно пригнулись. Незнакомцы были в черно-синих камуфляжных комбинезонах с множеством карманов, на поясе у каждого — патронташ. К шлему на затылке крепился толстый черный кабель, спускавшийся по спине и соединявшийся с каким-то прибором, который висел на ремне.

В руках у них были круглые штуковины, как у героев «Стар трека». Парни принялись обыскивать пространство вокруг деревьев, но, похоже, не заметили ни меня, ни Лью.

Брат схватил меня за плечо.

— Пора сматываться отсюда к чертовой матери! — прошептал он мне прямо в ухо.

— Нет, подожди, — возразил я.

Из двери вертолета появились еще двое. Один грузный, шкафоподобный субъект. Голова лысая, как бильярдный шар. Поверх камуфляжного костюма надета куртка, но в отличие от напарника шлема на нем не было. Зато лицо скрывала металлическая сетка.

Человек, стоявший рядом с ним, был гораздо ниже ростом. Одет в обычную одежду: темные штаны и серый пушистый свитер. На голове у него красовался такой же шлем, как у качков в камуфляже. Лицо выражало крайнюю обеспокоенность, и он периодически бросал взгляды на стоящего рядом верзилу.

— При чем тут «Хилтон»? — пробормотал я себе под нос.

Луиза что-то прокричала, несколько человек крикнули ей в ответ — наверняка какую-нибудь команду типа «Стоять на месте» — и направили своё фантастическое оружие на нее и О'Коннел.

Я было дернулся, но Лью схватил меня за руку.

— Какого черта ты собираешься делать? — спросил он.

— Они пришли за мной. Им нужен я.

Я шагнул вперед. Спецназовцы, крича какие-то команды, разом повернулись ко мне. Я поднял руки над головой, ступил на гравий парковки и тут же был взят в плотное кольцо. Я преодолел желание обернуться и посмотреть на Лью, надеясь, что его они не заметили. Но это уже не имело значения, они приказали ему подойти ближе.

Коротышка в двери вертолета радостно махал руками. Я сделал легкое движение рукой в ответ, но очень осторожно, чтобы не дать незваным гостям повода стрелять.

Второй человек, с проволочной сеткой на лице, бодро спрыгнул и зашагал мне навстречу с ободряющей улыбкой, точно пастор, приветствующий возвращение в церковь заблудшего грешника. На вид ему было лет пятьдесят — шестьдесят. Редкие волосы, неряшливо торчавшие клоками на лысой голове, были седыми. Когда нас разделяло примерно три фута, до меня дошло: то, что я принимал за сетчатую маску, было вовсе не маской. Медная проволока была вживлена прямо ему в кожу, которая шелушилась и облезала.

Незнакомец протянул мне руку — она тоже казалась затянутой в проволочную перчатку.

— Дэлакорт Пирс! — прогромыхал он хорошо поставленным голосом, что придавало его речи некую театральность. — Меня зовут Штольц, я командир «Лиги людей».

Он стоял передо мной с протянутой рукой и застывшей на лице улыбкой. Спецназовцы как будто еще более злобно целились в меня из своего необычного оружия. Все как один белые, никаких негров. Под черными шлемами лица выделялись светлыми пятнами. Кроме того, у этих ребят явно были проблемы с лишним весом.

Я пожал руку командира Штольца. Не то чтобы его лицо исказила гримаса боли, но улыбка на мгновение дернулась.

Кожа его ладони на ощупь напоминала засохший струп и была подозрительно горяча, словно вафельница.

Коротышка в свитере смотрел на меня, сияя улыбкой.

— Привет, Дэл!

Я вздохнул.

— Давай угадаю, как ты узнал, где я. Не иначе как по звонку.

Все так же улыбаясь, он покачал головой.

— Ты звонил, но за звонок, как ты помнишь, платил я. Номер телефона, с которого он был сделан, указан в квитанции. Осталось лишь проверить имя владельца по Интернету.

Черт, какой же я идиот. И зачем я только позвонил ему?

— Я думал, у нас с тобой договоренность, Бертрам.

— Поблагодаришь меня позже.

У меня на сей счет имелось иное мнение. Я кивнул в сторону громилы справа от меня, в сторону штуковины в его руке, которая напоминала кусок мыла.

— А эти здесь зачем?

— Покажи ему, — произнес командир Штольц.

Ни грохота, ни хлопка, лишь негромкое «зип!», и перед глазами у меня все стало белым. Я рухнул на гравий. Конечности перестали повиноваться. Боль — а она дала о себе знать мгновение спустя — была совершенна, как алгебраическое уравнение. Ей не было конца. Тонкий провод соединял меня с пушкой громилы в камуфляже, и через нее в меня перетекала боль.

В какой-то момент верзила отпустил спусковой крючок, но потребовалось несколько мгновений, чтобы то место, которое занимала боль, постепенно заполнилось мыслями. Собственное тело напоминало мне гору вареного мяса без костей. Один из типов в камуфляже что-то там нахимичил с моими запястьями и отпустил пару комментариев по поводу перебинтованных рук. Другой водрузил мне на голову шлем. Я весь обмяк, не в силах оказать даже минимальное сопротивление.

В следующее мгновение в кадре возник Бертрам.

— Ты уж нас извини, Дэл. Честное слово, у нас нет выбора.

— Пошел в задницу, ублюдок! Ты ведь только что оглушил меня тазером! — выкрикнул, вернее, подумал я.

Мысли, облаченные в звуки, вырвались из моей глотки нечленораздельным «ааа!».

Кстати, где-то рядом, в невидимой мне вертикальной плоскости, тоже кричали: Лью, О'Коннел, громилы в камуфляже, даже Луиза — все разом, истошно и пронзительно. Боже, надеюсь, им хватит совести не применять тазер против пожилой женщины. Старушке ни за что не выдержать шока — она тут же отдаст концы.

— Отведите этих людей внутрь, — распорядился командир.

— Вы совершаете страшную ошибку! — заявила О'Коннел.

Ох уж это ирландское «р»!

— Никакой ошибки мы не совершаем, — возразил Штольц. — Вы не представляете даже, насколько опасен этот человек. Не волнуйтесь, мы не собираемся причинять ему зло. Бертрам, идите с вашими коллегами и объясните этим людям ситуацию.

По идее мне следовало испугаться, или выйти из себя от злости, но я лишь подумал: коллеги, это же надо…

— Может, мне остаться с Дэлом? — спросил Бертрам. — Я мог бы помочь…

— Это приказ! — осадил его Штольц.

Стоявший позади меня громила привел верхнюю часть моего туловища в сидячее положение. Голова вместе со шлемом упала мне на грудь, словно мяч для боулинга.

Два громилы погнали пленников к главному зданию. Когда они поднялись по ступеням, Лью обернулся и слегка замешкался. Громила тотчас подтолкнул его в спину тазером, и брат нехотя шагнул внутрь.

— А с тобой мы немного пройдемся и поговорим, — произнес командир и похлопал меня по плечу.

— Сначала я не поверил Бертраму, — начал командир Штольц. — Как-никак, он несколько раз лечился в психушках.

Мне меньше всего хотелось получить очередной удар тазером, и потому я воздержался от замечания, что эти слова исходят от того, кто сам обязан своим существованием дешевой книжульке в жанре боевой фантастики. Мы медленно брели по гравийной дорожке в направлении моего домика. В нескольких шагах впереди нас шагал один представитель «Лиги людей», позади — двое. Свет их фонариков прыгал туда-сюда у наших ног, от дорожки к деревьям и назад. Потребовалось несколько минут, чтобы ноги мои обрели устойчивость. Руки были по-прежнему связаны за спиной чем-то вроде пластиковых наручников, а заодно прикреплены к батарее питания у меня на спине. Надо признаться, она была гораздо тяжелее, чем я думал.

— Однако показания независимых свидетелей неопровержимо свидетельствуют, что это так. Если принять во внимание то, что случилось с тобой в Чикаго, напрашивается печальный вывод: ты окончательно утратил контроль над собой. Пойми, нам пришлось отреагировать незамедлительно.

— Понятное дело, — проговорил я, стараясь, чтобы в голосе прозвучал минимум сарказма.

Я попытался напрячь руки, но те были крепко связаны, и у меня ничего не вышло. Из чего бы ни были сделаны наручники, избавиться от них не представлялось возможным. Нужно во что бы то ни стало сохранять спокойствие, чтобы придумать, как выпутаться из этой ситуации. Правда, в эту минуту мне больше всего на свете хотелось закричать во все горло и скрыться среди деревьев.

— Шлем, который на тебе надет, работает по тому же принципу, что и моя система личной целостности, — продолжал Штольц. — Постоянно меняющееся электромагнитное поле создает своего рода клетку Фарадея, которая взаимодействуете псионными частотами Gedanken Kinder. Кроме того…

— С кем?

— Gedanken Kinder. Это переводится как Дети Мыслей. Параллельная раса, ведущая свое происхождение от неандертальцев. Их психические возможности во многом превосходят наши. Источник так называемых демонов.

Что за ересь? Какие неандертальцы?

Мы прошли мимо домика Лью и моего. Яркий желтый свет, мерцавший впереди нас среди деревьев, исходил от лампы, висевшей над входом в прачечную.

— А я думал, все дело в слэнах, — произнес я. — Бертрам говорил…

— Бертрам состоит в рядах «Лиги» всего год и не обладает особыми полномочиями. Его система личной целостности не соответствует требуемому уровню. — Для большей убедительности командир похлопал меня по плечу. — Мы сражаемся с телепатами, Дэл. Нельзя доверять информацию слабому медиуму.

— Тогда зачем вы рассказываете это мне? — недоуменно спросил я.

— Это то, что тебе необходимо знать. Я хочу, чтобы ты кое-что понял, друг мой. Бертрам уже говорил тебе: Ван Вогт использовал слово «слэн» в качестве кодового обозначения того, что массовое сознание ошибочно именует демонами. Это должно быть понятно каждому. Бертраму не положено знать другие вещи — остальные кодовые слова, скрытые в тексте. Например…

Командира понесло. Остановить его уже было невозможно.

— …рассмотрим слэнов со щупальцами и без щупалец, о которых говорится в книге. Ван Вогт решил, что усики должны быть наружными — ну просто дешевая мелодрама какая-то! Но разве это означает, что мы должны обращать внимание на каждого, у кого на голове имеются змееподобные отростки? — непринужденно рассмеялся он, как будто его слова заключали в себе искрометный юмор. — Мы-то знаем, что «усики» есть не что иное, как физические структуры, находящиеся в мозгу Gedanken Kinder, своего рода деформации, только недавно обнаруженные людьми-неврологами. А теперь подумайте над тем, какое внимание в книге уделяется электронным передатчикам и приемникам мыслей, а также использованию числовых комбинаций и кодов. Однажды до меня дошло: Ван Вогт рассыпал по всей книге намеки на псионные блокировочные частоты. И как только я это понял, постройка своего варианта устройства Поргрэйва стала для меня лишь вопросом времени. Шлем, который на тебе надет, хоть и не дотягивает до уровня системы 3—60, которую использую я, всё же более чем надежен, чтобы защитить тебя от их телепатического сканирования. Что касается «одержимости», психического перемещения в любом направлении или, как это назвал Ван Вогт, «гипнотического контроля», то это абсолютно невозможно.

О господи! — подумал я. Вот так всегда. Сегодня человек задрипанный менеджер из торговой сети «Хоум-Депо», завтра — пророк с прямым доступом к вечной истине. И не важно, что тот или иной вам предлагал: Откровение Святого Иоанна, стих 3:16, Каббалу или недвижимость по дешевке. Всё, так или иначе, всегда сводится к Книге, Миссии и Абсолютной Истине.

Я покрутил одетой в шлем головой.

— А эти штуки вы хотя бы проверяли? — скептически поинтересовался я.

— Моя система непробиваема, — уверенно ответил Штольц, снова похлопав меня по плечу. — Ни разу за десять лет, с тех пор как я обнаружил нужные частоты, она не дала сбой. Это наше самое надежное оружие против них, Дэл.

Мы миновали прачечную, оставив за спиной свет фонаря. Я уже ходил этой дорогой, но в темноте она казалась мне абсолютно незнакомой. Дорога заканчивалась где-то в пятидесяти ярдах от нас, упираясь в домик, сегодня днем показавшийся мне пустым. Сейчас на его двери не было никакой рыбы. Позади начинался короткий пирс, а за ним простиралось водное пространство и лес, через который вокруг озера змеилась узкая тропинка.

— Полевой генератор позволяет при помощи современной технологии достичь того, что по чистой случайности сумел достичь ты. Но и он далек от совершенства, а это создает для нас проблему.

— Нет никакой проблемы, — честно ответил я. Я понятия не имел, зачем вообще понадобилась эта прогулка по лесной чаще. Одно мне точно не нравилось — что меня связали по рукам и ногам и потащили по лесу как несчастную жертву в гангстерских фильмах. — Демон мне полностью подконтролен.

— Ах, Дэл, Дэл! — снисходительно усмехнулся Штольц. — Нам доподлинно известно, что ты часто теряешь так называемый самоконтроль. Бертрам поведал нам много интересного о тебе. Кстати, не потому ли вы с ним встретились? — Судя по голосу, мой собеседник остался доволен своим доводом. — Так что не советую самообольщаться — твоя система не работает.

— И потому ты хотел бы посадить меня в клетку? Я правильно тебя понял? Или решил вживить в меня провода, как в себя самого? Бертрам как-то говорил о такой возможности.

В ответ на мои слова Штольц лишь покачал головой. Впрочем, выражения его лица я не рассмотрел. Во-первых, было темно, во-вторых, шлем наехал ему на глаза.

Он схватил меня за руку и потащил за собой.

— Хотел бы я, чтобы все было так легко и так просто! Установка системы 3—60 не такое легкое дело, как может показаться на первый взгляд. Во-первых, это довольно болезненно — я убедился в этом на собственном опыте, во-вторых, велик риск подцепить инфекцию. Но как только система установлена полностью, лучшие оборонительные возможности трудно себе представить. Тем не менее…

Мне сразу не понравилось его «тем не менее».

— Как ни хороша система 3—60, ей не хватает надежности. Большинство из нас просто пытается не допустить вторжение слэнов, как только те обращают на нас внимание. Стоит им схватить меня, я всего лишь один из многих, и потому не представляю большей важности, нежели остальные члены «Лиги».

Это я уже слышал от него. Похоже, они здесь зациклились на своей идее «один из многих».

— Но благодаря тебе, Дэл, зверя заперли в клетке. Допустим, мы снабдили тебя системой 3—60. Что будет, если система энергоснабжения выйдет из строя? Что, если ты порежешься обо что-то острое и тем самым нарушишь поле? Я постоянно живу в осознании подстерегающих меня опасностей, но в твоем случае риск увеличивается еще больше. Разве мы можем позволить себе выпустить зверя на волю? Разве мы хотим, чтобы Хеллион загубил жизни тысяч ни в чем не повинных детей?

Черт, не было печали…

Пусть Бертрам чокнутый, он по крайней мере мой приятель. Все это время я делал ставку на то, что он ни за что не решится причинить мне зло. Похоже, командир Штольц это тоже знал. И потому лгал Бертраму и приложил все усилия к тому, чтобы Бертрам не сопровождал нас во время прогулки по лесам.

Я остановился и опустил голову. Ощущение было такое, будто меня вот-вот вырвет. Те, что шли за нами следом, тотчас перевели лучи фонариков нам под ноги.

— Ты… ты говорил, что в твои намерения не входит…

— Я не могу допустить, чтобы страх затмил все на свете, — произнес командир Штольц. — Я отлично понимаю, каково тебе в эти минуты. Я сам страдал одержимостью дважды, когда был примерно в твоем возрасте. У меня ушли годы на то, чтобы побороть в себе ощущение беспомощности, утраты контроля над собой. Тебе предоставлена особая возможность — возможность изменить мир. Если Дитя Мыслей умрет в своей клетке, это означает, что мы покончили с одним из властелинов этого мира, то есть совершили гигантский шаг вперед в деле освобождения человечества.

— Но ведь я могу помочь, — произнес я. — Могу научить вас тому, что умею сам. Чему научился у доктора Аарон. Это нечто вроде мысленного брандмауэра…

Командир Штольц покачал головой.

— Извини, Дэл. Мы не можем пойти на такой риск. Пойми, у нас нет выбора.

Что ж, похоже, он прав. Выбора и впрямь нет. И я это знал, когда взял в руки пистолет и поднес к виску. Единственная разница между мной и командиром заключалась в том, что он в любую минуту может нажать на спусковой крючок.

Один из огоньков, что освещал нам ноги, неожиданно переместился в сторону. Где-то за нашими спинами хрустнула ветка, после чего послышались шаги, словно кто-то ломился сквозь кустарник.

Я тотчас выпрямился во весь рост и оглянулся. Один из сопровождавших нас верзил куда-то исчез. Второй водил лучом из стороны в сторону, освещая росшие вдоль дороги деревья.

— Джаред, с тобой все в порядке? — спросил Штольц.

Боевик «Лиги людей», который шел впереди, обернулся. Луч его фонарика упал на товарища, шедшего позади нас, а сам он, растерянно мигая, уставился в световое пятно.

— Сэр, если не ошибаюсь, Джаред упал.

— Господи, мистер Торренс! — с видимым раздражением воскликнул командир Штольц. — Займите свое место в строю, кому говорят!

Ответа не последовало.

Тот, кто прикрывал нас сзади, продолжал водить фонариком по зарослям кустарника.

Где-то в чаще леса напролом лезло нечто темное. Лучи обоих фонариков моментально метнулись в сторону этого нечто.

Мгновение — и на дорогу, спотыкаясь, вышел человек в черном.

— Извините, сэр! — произнес он. — Вдоль дороги тянется канава, которую я не сразу заметил, и тогда…

— Ничего страшного, — ответил командир. — Главное, включайте фонарик и присоединяйтесь к нам.

С этими словами он ухватил меня за шею. Лучи всех фонариков были направлены в сторону от меня. Я покосился на заросли слева, прикидывая, удастся ли мне скрыться со связанными руками. Похоже, что командир Штольц заметил это мое движение или даже ждал его.

— Наберись мужества, Дэл, — произнес он. — Вот увидишь, у тебя получится.

— Я должен вам кое-что сообщить, — произнес я. — В такое позднее время разгуливать по темноте — дело опасное.

Зажегся второй фонарик, но тотчас потух. Командир оглянулся, я последовал его примеру. На дороге оставался лишь один человек в черном. Джаред Торренс вновь куда-то исчез.

— И куда это он подевался? — удивился командир и добавил уже громче: — Мистер Харп, прошу вас, помогите мистеру Торренсу…

Что-то упало на дорогу рядом с моими ногами. Я отпрянул. Это нечто было черным и блестящим, с кисточкой на хвосте. Как оказалось — шлем с оторванным кабелем питания.

Командир пару секунд рассматривал его, затем поддал носком ботинка. Шлем откатился в сторону. Голова Джареда Торренса по-прежнему находилось внутри него.

— Эх, Джаред, Джаред! — вздохнул Штольц.

Я побежал. Шедший впереди боевик тотчас направил на меня луч фонарика и поднял руку, сжимавшую тазер. Я пригнулся и с силой боднул его плечом в живот и сбил с ног. Мы оба повалились на землю. Падая, я попробовал увернуться от удара, но в результате лишь больно стукнулся локтем. Поджав под себя колени, я покатился дальше, напрягся, словно пружина, и вскочил на ноги. Впрочем, человек в черном сделал то же самое. Его фонарик валялся на земле в нескольких футах от меня. К счастью, луч его был направлен в другую сторону — к лесу и зарослям. Где-то позади вскрикнул другой солдат — предположительно, мистер Харп.

Я снова бросился вперед. Впереди замаячил крайний домик — черный силуэт на фоне более светлого неба. Я бросился направо, помня, что дорога начиналась как раз за домиком. Рванул вперед, стараясь на бегу не врезаться в деревья, которые вырастали откуда-то из темноты в считанных дюймах от моего лица.

Кто-то лез напролом через заросли рядом со мной. Я сдержал крик и отпрыгнул в сторону. Моя правая нога приземлилась на нечто скользкое — бревно или поросший мхом камень. Я потерял равновесие и снова упал, причем навзничь. Первым о землю, больно врезавшись мне в спину, ударился блок питания, вслед за ним о камень стукнулась и моя голова. Звук был такой, словно по льду ударили тяжелым молотом. Удар оглушил меня, но благодаря защитному шлему я остался жив.

Надо мной вырос какой-то силуэт. Чьи-то руки схватили меня за рубашку и подтянули вверх, в сидячее положение.

— Что ты задумал, Дэл? — потребовал ответа командир Штольц. — Признавайся, что ты задумал?

Вы совершаете страшную ошибку, помнится, заявила Штольцу О'Коннел.

Я попытался покачать головой, но шейные мышцы никак не отреагировали на мое желание.

— Еврейская Пасха, — ответил я.

— Что? — не понял командир.

— Кровь по всей двери.

Штольц привел меня в стоячее положение и потащил к деревянному пирсу. Верзила, которого я боднул, выбежал нам навстречу откуда-то из-за кустов. Упавший на землю фонарик он поднимать не стал, однако тазер был по-прежнему зажат в его руке.

— Стреляй! — приказал ему командир Штольц.

Верзила прыгнул на пирс и остановился.

— В кого?

Командир кивнул в сторону берега.

— В кого угодно!

Боевик покорно повернулся и опустился на одно колено. Он держал тазер обеими руками, целясь в какое-то место возле пирса.

Похоже, мне ничего не грозит. Луиза ради меня пошла на жертву. Намазала кровью дверь. У членов «Лиги людей» такой защиты не было. Их комнаты не были украшены рыбами. Они здесь чужие, пришельцы.

— Это место охраняет Тоби, — сообщил я.

— Какой такой Тоби? — удивился командир.

Рядом с пирсом из воды, разбрызгивая вокруг себя воду, возникла гора белой плоти. Ручищи кузнеца разведены в стороны, глаз не видно из-за темных очков, только блеск стекол. Рот разинут, вернее, не по-человечески растянут в стороны, словно у касатки.

Времени на бегство у солдата не было. Тоби схватил его и уволок в воду прежде, чем тот успел вскрикнуть. Они подняли фонтан брызг и исчезли в черных глубинах озера.

— Тоби, — произнес я. Впрочем, это был не он. По крайней мере не сегодня. — Шугарат.

Командир в ужасе посмотрел на меня. Медная проволока, вживленная в лицо, тускло поблескивала в лунном свете.

— Видишь? — произнес он. — Ты видишь?

Он схватил прикрепленные к моему шлему провода и резко дернул. Я зашатался. Батарея питания больно ударила по пояснице. Штольц потянул меня назад по неструганным доскам к краю пирса, и пока он меня тащил, занозы больно впивались мне в руки и плечи. Я кричал, ругался, орал во всю мощь легких, словно капризный ребенок, который показывает характер. Я лягался, упирался пятками в доски настила, но командир Штольц дергал меня снова и без видимых усилий тащил дальше.

— Ему нет конца, — произнес он, — этому ужасу нет конца. Так дальше жить нельзя, Дэл. Мы не можем существовать бок о бок с монстрами.

Позади нас, где-то посередине пирса, появилась чья-то рука и ухватилась за край деревянного настила. Мгновение — и Шуг выскочил на пирс и издал громкий рык.

— Хватит! Прекратите! — закричал я.

Впрочем, было трудно понять, к кому обращен мой призыв. К ним обоим. Ко всем, кто здесь был.

— Извини, Дэл, — покачал головой Штольц. — Так дальше жить нельзя.

Он рывком поставил меня на ноги, после чего перебросил спиной вперед через свою ногу. На какое-то мгновение я завис в воздухе, глядя назад: Штольц на краю пирса слегка согнулся в броске, глаза устремлены на меня. Позади него гигантский силуэт Шуга, надвигавшегося на командира «Лиги людей».

Штольц не удержал меня, и я рухнул в озеро. Ледяная вода тотчас обволокла меня; я негромко вскрикнул и закашлялся. Я бился по воде, стараясь высвободить связанные за спиной руки, однако пластиковые наручники не поддавались. Батарея питания своей тяжестью увлекала меня все дальше вниз, в черную пучину вод.

Я ничего не видел вокруг, кроме этой черноты, ничего не чувствовал, кроме холода. Ужас был чем-то вроде белого шума, треска статических помех в эфире. Я пытался заглушить его своим немым криком. Сначала я выкрикивал что-то вроде «Черт!», но затем переключился на заклинание «Шуг меня спасет! Шуг меня спасет!».

Я коснулся дна, коснулся задницей, и дно тотчас ушло куда-то прочь. Я начал погружаться в ил и придонную грязь, как глубоко — не знаю. Меня вновь охватила паника. Я извивался, пытался поднять ноги, однако дело кончилось тем, что я перевернулся на грудь. Я лежал, уткнувшись лицом в склизкую грязь, и дрожал от омерзения и ужаса. Нет, только не это! Я не могу умереть, задохнувшись илом.

Я бился и извивался словно рыба. В конце концов мне удалось перевернуться на бок. Я приподнял голову и слегка потряс, чтобы стряхнуть налипшую на лицо грязь.

Когда я открыл глаза, то ничего не увидел. Вокруг, куда ни глянь, простиралась все та же чернота. И гробовая тишина.

Ни плеска воды над головой, ни белого силуэта Тоби, который, по идее, должен был прийти на мое спасение. Нет, Шуг не собирался меня спасать.

Шуг — монстр, озерное чудовище. Такая у него работа. Он должен пугать людей, убивать их, подвергать кровавым ритуалам. Он не спасает людей. Как не снимает кошек с деревьев, не тушит пожаров, не помогает в азартных играх. Это не входит в его обязанности независимо от того, сколько рыбин вы прибьете к двери. Предполагается, что если сделать знак, то ангел смерти обойдет ваш дом стороной. Ангел смерти не вытаскивает вас из омута, не вспарывает сталь двери вашей раздавленной всмятку машины, не выносит вас из ущелья. Потому что он — ангел смерти, черт его побери.

Грудь горела огнем, в ушах ухал паровой молот. Мне потребовались все силы, чтобы плотно сжать губы. Я попытался обнаружить в воде хоть какое-нибудь движение — пусть это будет не Шуг, так Лью, которому каким-то чудом удалось сбежать от боевиков «Лиги». Лью, ну давай же! Вот он бежит через лес, вот взлетел на пирс, вот прыгает в воду…

Ага, а вот и он. Рядом со мной возник подрагивающий круг бездонной черноты…

Черный колодец.

На моих глазах он словно расцветал, делаясь все шире и ближе ко мне, закрывая собой все остальное… Этакая рваная дыра в бездонной черноте, извивающийся тоннель, от которого в разные стороны протянулись боковые проходы, и в конце каждого из них как будто затаилось нечто… Его разверстая пасть уже дрожала надо мной, или же это я повис над ней, готовый рухнуть в нее под действием силы тяжести. Возможно, она приготовилась всосать меня словно в черный водоворот. Это была дверь, нет, скорее даже ворота, которые куда-то вели. То ли в объятия смерти, то ли в клетку в моей голове, внутри которой был заточен Хеллион, то ли в некий фальшивый рай, порождение затемненного недостатком кислорода сознания. Впрочем, какая разница куда. По крайней мере это было нечто новое.

Я прекратил бесполезные телодвижения и рухнул в колодец.

10

О боже, ты его застрелил? Командир не давал распоряжений…

Заткнись, Бертрам! Я даже пальцем не притронулся к нему, черт бы его побрал!

Ради бога, подними его, подтяни стул выше…

Ничего не понимаю. Дэл никогда не говорил, что его брат эпилептик…

Да заткнитесь вы все, кому сказано! Неужели вам непонятно, что все это фокус? Не подходите к нему, слышите!

Никакой это не припадок!

Прошу вас, придержите ему голову, иначе он…

Что она там сказала?

Я чувствовал его. Там, в темноте, я протянул к нему руку. Я протянул руку и схватил…

Свет.

Пространство ковра, оно протянулось, подобно бескрайней равнине.

Голоса: О'Коннел, Луизы, Бертрама, кого-то еще.

Кому говорят, не подходите даже близко к нему!

Появляются черные ботинки, огромные, как дом. Гигантская рука.

Еще один мужской голос, на сей раз ближе: если это фокус, то мы испепелим вас тазером. Вы меня поняли? Ты можешь говорить?

я…

Голос Лью, отдающийся странным эхом, словно кто-то слишком громко включил микрофон в небольшой комнате.

Я тону, произнес его голос.

Он боролся, пытался сбросить меня с себя, я же вцепился в него мертвой хваткой, вроде той, какой он обычно сжимал меня под конец наших с ним борцовских поединков.

Руки его были заведены за спину, запястья, схваченные твердым пластиком, соприкасались.

Напрягись.

Лью напряг мышцы рук.

— Ты не тонешь, — произнес охранник. — Ты просто упал навзничь…

Потяни.

Руки резко разомкнулись. Пластик треснул. Руки пронзила боль.

Не обращай внимания на боль. Хватай его.

Одна рука ухватила охранника за щиколотку и потянула. Хрустнули мелкие кости. Охранник с воплем рухнул на землю.

А теперь вставай.

Картина перед моими глазами покачнулась. Верзила в черном камуфляже открыл огонь. Из тазера вылетела стрела и во что-то впилась. Верзила вновь нажал на спусковой крючок. Выражение его лица изменилось — теперь на нем читалась не злость, а растерянность.

Врежь ему.

Удар кулака — и стрелявший отлетел к стене. Фотографии в рамках полетели на пол, стекла разбились вдребезги.

Бертрам, по-прежнему в шлеме и с батареей питания на спине, похоже, пребывал в состоянии шока. Глаза его были прикованы к человеку в черном, который только что рухнул на пол, ударившись о стену. Луиза вжалась в диван. Сидевшая рядом с ней О'Коннел поджала губы. Это выражение могло означать что угодно: страх, потрясение, ярость.

— Кто ты такой? — спросила она.

Руки Лью вытащили из груди кусок проволоки с наконечником и отбросили в сторону.

— Я умираю, — произнес голос моего брата.

Беги.

Тело знало, что ему делать. В три прыжка оно пересекло комнату, выскочило в дверь, перепрыгнуло через ступеньки крыльца и приземлилось на гравийной дорожке. В правой ноге что-то хрустнуло. Тело развернулось и со всех ног бросилось к домику номер пять.

Быстрее.

Тело подчинилось, хотя теперь бежало рывками, как будто с трудом поддерживало равновесие из-за поврежденной коленки. Легкие накачивали в сосуды кислород, сердце гнало его дальше, через забитые пробками артерии, питая кровью и необходимыми химическими соединениями мышцы. Сигналы боли бежали вверх по спинному мозгу, но головной мозг на них не реагировал.

Тело знало, что ему делать, хотя еще ни разу не делало этого с такой силой.

Деревья хлестали его, проносясь мимо. Желтый свет прачечной освещал другое тело, безжизненно лежавшее посреди дороги — одна рука отсутствовала, плечо оканчивалось лужей крови, размером с дождевую.

Тело перепрыгнуло через мертвеца, оставив его позади. Через десять секунд оно достигло домика, через три — вбежало сквозь заросли на дощатый пирс и устремилось к воде.

Шугарат сидел на корточках в самом конце настила. Он был занят тем, что разрывал на части куски мяса, скрепленные медной проволокой. Со стороны могло показаться, будто он разделывает рыбу, отделяет мясо от костей. Обитатель озера поднял голову. Его мучнисто-белая грудь была перемазана кровью. Он открыл рот и издал рык — мол, прочь от меня.

— Прочь от меня! — раздался голос Лью.

Шуг бросил похожий на бревно кусок мяса, которым был занят, и поднялся во весь рост навстречу бегущему человеку. За считанное мгновение, прежде чем им столкнуться, Шуг сделал шаг в сторону и беззвучно нырнул в воду, не издав ни единого всплеска. Бегущий человек и не думал сбавлять скорости.

Ныряй.

Мгновение — и его обожгла ледяная вода. Подкожный жир и воздух в легких на какой-то момент снова вытолкнули его на поверхность, однако мощные ноги упорно работали, толкая все глубже и глубже. Десять футов, пятнадцать футов. Вскоре руки нащупали илистое дно.

Руки вонзались в придонную грязь, перебирали камни, набрякшие водой палки, острые края битого стекла. Глаза широко раскрылись, стараясь уловить как можно больше проникавшего сюда света, но вода была мутной, насыщенной илистой взвесью, так что поле зрения ограничивалось лишь парой дюймов. Тело, которому и без того не хватало кислорода после долгого бега, было вынуждено работать ногами, чтобы снова не всплыть на поверхность. Руки продолжали свою работу по изучению дна, прочесывали ил и придонный мусор.

Пирс. Передвинься ближе к пирсу.

Лью заставил свое тело передвинуться ближе. Руки нащупали основание деревянной опоры, после чего тело повернуло назад, словно ламантин, двигаясь у самого дна. Оно упорно работало ногами и руками, приказывая себе не обращать внимания на жжение в груди, на ручеек крови из носа.

Пальцы коснулись кабеля в резиновой изоляции и сжали его, а потом двинулись дальше, пока не нащупали шлем и батарею питания, а потом и само тело утопленника, все еще присоединенное к кабелю. Обе руки схватили тело под мышки и оторвали от илистого дна.

К берегу.

Одной рукой придерживая утопленника, тело Лью устремилось вверх в сторону берега. Через несколько мгновений его голова вынырнула из воды. Рот автоматически открылся, жадно хватая воздух. Затем тело вновь нырнуло и приподняло над водой Дэла. А приподняв, вышло из озера и, подхватив утопленника на руки, словно жених невесту, зашагало к берегу.

О'Коннел стояла у кромки воды, и секунду спустя рядом с ней, тяжело дыша, вырос Бертрам. Он успел снять шлем и батарею питания, лысый череп блестел капельками пота.

— Опусти его на землю, — велела О'Коннел.

Голова Лью наклонилась и посмотрела вниз. На грудь утопленника упало несколько капель крови. Это была кровь Лью. Силой воли тело сумело остановить кровотечение.

— Послушай меня! — крикнула О'Коннел.

Тело вновь подняло голову.

Не сводя глаз с Лью, О'Коннел спрыгнула с невысокого выступа и принялась стягивать с себя куртку.

— Опусти его. Положи на землю. Он не дышит. Я ему помогу.

Опусти его.

Руки, ноги и спина скоординировали движение, чтобы опустить утопленника на расстеленную на земле куртку. Лицо утопленника — мое лицо — было бледным как полотно и полупрозрачным как рисовая бумага, с легким голубым оттенком. Голубые глаза, голубые губы. Дыхания не было.

О'Коннел склонилась над ним и осторожно стащила с утопленника шлем. После чего задрала до подмышек намокший джемпер и футболку — руки утопленника были по-прежнему связаны за спиной — и приложила щеку к его груди. Какое-то время она оставалась в этом положении.

— Ничего не слышу, — призналась она наконец, по всей видимости, самой себе.

Затем наклонила голову и как можно глубже запустила ему в рот палец. А когда вытащила обратно, он был весь в чем-то липком и черном — не то в грязи, не то в слизи, не то в крови, скорее всего во всем сразу. Мариэтта поправила голову утопленника и, зажав ему пальцами нос, дохнула в рот. После чего нажала на грудную клетку — три быстрых нажатия — и снова принялась вдувать утопленнику воздух через рот.

— Он окоченел, — произнесла она, — нужно снять с него мокрую одежду.

Мариэтта жестом подозвала Бертрама.

— Дай мне свой свитер.

Тот выполнил ее просьбу. О'Коннел на мгновение прервала свои действия по реанимации утопленника. Расстегнув на нем ремень, она сдернула с тела брюки.

— Нам нужны одеяла, и чем больше, тем лучше. Найди Луизу. Живее!

Бертрам повернулся, чтобы уйти, но в это мгновение на берег из кустов вылез один из боевиков «Лиги людей» — тот самый, которого кулак Лью едва не размазал по стенке. Его мощная физиономия раскраснелась и блестела от пота. Он посмотрел на крупного мужчину у кромки воды, затем на О'Коннел, которая была занята своим делом на земле, пытаясь оживить утонувшего парня.

— Они мертвы, все как один, — произнес он, обращаясь к Бертраму. — Харп, Торренс, Парриш. Необходимо найти нашего полевого командира. Нам нужно…

Бертрам кивком указал на пирс — на безжизненную массу плоти, ткани и проволоки. До боевика не сразу дошло, что, собственно, он увидел. Когда же он понял, что перед ним, то издал похожий на всхлип звук и растерянно повернулся к Бертраму.

— Выполняй! Живо! — рявкнула на Бертрама Мариэтта О'Коннел.

И тот потрусил к лесу. Боевик «Лиги» пару секунд размышлял, что ему делать, и бросился вслед за ним.

О'Коннел возобновила процедуру искусственного дыхания, чередуя нажатия грудной клетки с вдыханием воздуха в рот утопленнику. Через пару минут она уже сама задыхалась от усталости.

— Бесполезно, — проговорила она, отрывая рот от бездыханного тела, чтобы отдышаться.

Затем перевела взгляд на тело Лью. Из-за травмированной коленки оно накренилось вправо, хотя и оставалось в вертикальном положении. Если не считать того, что его била дрожь, оно было неподвижно, словно ждало очередной команды.

— Дэл, тебе придется вернуться.

Тело Лью никак не отреагировало на ее просьбу.

— Ты ведь делал это раньше. Вспомни омут. Ты уже спасал себя раньше. Хочешь не хочешь, а нужно вернуться.

Как?

— Не знаю, — ответил голос Лью.

— Черт побери, раз сумел выбраться наружу, значит, способен вернуться назад. — О'Коннел поднялась на ноги. — Ты ведь не можешь оставаться… — она взмахнула рукой, словно хотела раскроить Лью грудную клетку, — оставаться там. В ком-то другом. Кому сказано, возвращайся в собственное тело, Дэл!

В мое тело.

Рокот мощных моторов. С каждым мгновением он делался все громче и громче. Затем к нему присоединился гул винтов, и над верхушками деревьев, в круге света, возник вертолет. Он сделал разворот, накренился в сторону озера и улетел прочь.

В глазах Лью то место, где только что находился вертолет, превратилось в пустоту, в черную точку на фоне темного неба.

Пасть колодца открылась, края растянулись в стороны, пожирая небо. Извивающийся столб, ведущий то ли куда-то вниз, то ли куда-то вверх, взорвался бесчисленным множеством ответвлений, которые, в свою очередь, также продолжали взрываться и ветвиться подобно гигантскому фейерверку.

Черный колодец по-прежнему пытался затянуть меня, но уже не с такой силой как тогда, когда я находился под водой. Теперь выбор был за мной — сопротивляться ему или уступить, рухнуть в его глубины. Все, что от меня требовалось, — это вновь возжелать собственной смерти.

Каким-то чудом Мариэтта О'Коннел сумела-таки доставить нас в больницу на принадлежащем Луизе «форде» выпуска 1992 года. Он оказался единственной машиной, способной вместить сразу всех нас.

Бертрам с Мариэттой ехали впереди, я по диагонали лежал сзади, завернутый в одеяла. Лью устроился на центральном сиденье, прислоняясь к окну. Луиза сидела рядом с ним, прижимая к его носу полотенце. Трицепсы Лью были порваны и он не мог поднять рук.

Я был в сознании, глаза открыты. Я также слышал все, что говорилось рядом со мной, однако не мог ни пошевелиться, ни произнести ни слова. Впрочем, это даже к лучшему.

Больница была бедным, в духе пятидесятых годов заведением в сорока пяти минутах езды от Гармония-Лейк. Когда я поступил в приемный покой, температура моего тела составляла всего 83 градуса[3], сердце билось с частотой двадцать ударов в минуту. Дыхание замедленное, но регулярное, что крайне удивило врачей. При такой температуре тела моя нервная система давно должна была прекратить деятельность.

Штат в больнице был невелик, но знал, как бороться с гипотермией: в округе каждый год немалое число пьяных рыбаков оказывалось в ледяной воде. Мне на лицо надели маску, от которой в легкие поступал разогретый, увлажненный кислород, в руку воткнули капельницу с подогретым физраствором.

А вот с травмами Лью у местных эскулапов возникли проблемы. О'Коннел сказала им, что он прыгнул в воду, чтобы меня спасти. Хотя, честно говоря, глядя на брата, можно было подумать, что он угодил в автомобильную аварию. Кровеносные сосуды в носу и на лице лопнули, что обернулось обильным кровотечением, которое было практически невозможно остановить. Лицо распухло, глаза заплыли, превратившись в узкие щелочки. В придачу к порванным трицепсам он растянул часть спинных мышц, а правая коленная чашечка оторвалась от связок и теперь свободно ездила под кожей туда-сюда. Похоже, без хирургической операции не обойтись. Но и это еще не все. Анализы крови свидетельствовали о том, что брат перенес сердечный приступ. Лишь выброс нечеловеческой дозы адреналина спас его от неминуемой смерти.

Наконец действие маски сказалось самым благотворным образом. Меня перестала бить дрожь, температура тела постепенно повысилась. Врачи смогли вздохнуть с облегчением. К утру маска мне уже не требовалась, а ректальный термометр показывал 94,2 градуса[4].

Первым меня навестил Бертрам. Он сразу излил на меня целый поток извинений.

— Клянусь Господом Богом, Дэл, это не было частью нашего плана. Это совершенно… совершенно противоречит философии «Лиги». Мы используем лишь самое человечное, самое щадящее оружие.

— Щадящее? В тебя когда-нибудь стреляли из тазера?

— Но ведь мы не причинили тебе вреда. Для нас нет преступления страшнее, чем использование силы. Это одна из наших основных заповедей. В наши планы не входило убивать тебя.

— Ты сам, Бертрам, был частью плана.

Он не знал, что ответить на мои слова, и на какой-то миг мне сделалось его жалко. Наконец мне удалось выпроводить Бертрама — я честно признался, что устал. К каким только уловкам в общении с людьми не приходится прибегать, когда валяешься на больничной койке.

Чуть позднее в дверном проеме палаты появилась Мариэтта О'Коннел. Посмотреть на нее — классический экзорцист. Она вновь облачилась в просторную черную мантию с гигантским серебряным крестом на толстенной цепи. Распятие было около девяти дюймов в длину и представляло собой в высшей степени натуралистичное изображение крестных мук Иисуса. На мой взгляд, оно весило никак не меньше пяти фунтов.

Не знаю, как долго она стояла в дверях. Притворяться спящим больше не было смысла.

— Привет, — поздоровался я.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась Мариэтта.

Не исключено, что это дежурный вопрос священника во время посещения больного. Похоже, церковный этикет существует даже для непонятно кем рукоположенных священников далеких от ортодоксии сект.

— Неплохо, — ответил я. Рот был словно набит ватой. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, я прочистил горло. — Уже почти не знобит.

На меня надели нечто вроде жилета-грелки, и теперь температура тела поднялась выше некой критической для здоровья отметки. Окоченевшие конечности мне также отогрели — медсестры навалили на меня с полдесятка одеял, натянули поверх них простыню, края которой подоткнули под матрас. В результате получился небольшой холмик, внутри которого были спрятаны мои ледышки-руки и ледышки-ноги. Я старался не шевелиться, чтобы не разрушить их творение.

— Врачи говорят, ты делаешь поразительные успехи.

— Сегодня утром я удивил сестер тем, что выпил куриный бульон. Чем не успех. — Я вымучил улыбку, хотя, признаться, не слишком убедительную, и поспешил сменить тему разговора: — Ты видела Лью?

— Только что заглянула к нему. В данный момент он находится под действием лекарств, так что ему не больно, — ответила Мариэтта и подошла к моей кровати. Я заметил, что она не знает, что делать с руками. — Он не помнит, как спасал тебя. Но это обычное дело.

Обычное для одержимых, имела она в виду.

Я вновь попытался сменить тему:

— В некотором роде это даже к лучшему. Чем меньше он знает, тем лучше для него самого. Он не станет втягивать себя в расследование.

— Какое такое расследование? — удивилась О'Коннел, хотя не похоже, что искренне.

В палате кроме нас никого не было, но тем не менее она сочла нужным разыграть небольшой спектакль.

Я не знал, что ей на это ответить. Командир Штольц и по крайней мере трое боевиков его «Лиги» мертвы — пали жертвой Шуга. Остальные — все, за исключением Бертрама — предпочли спастись бегством на вертолете. Согласен, эти ребята явились с намерением убить меня, так что в полицию они точно обращаться не станут. Тем не менее мы имеем четыре трупа. Когда в вашем городе гибнут люди, трудно делать вид, будто ничего не случилось. Должно возникнуть желание выяснить, что все-таки произошло.

Или нет. Допустим, обратятся они в полицию. И что будет дальше? Копы арестуют Тоби? Или даже убьют его? Но тогда Шуг просто переселится в кого-то другого.

Вряд ли это первый случай, когда люди бесследно исчезали в озере. И наверняка не последний.

О'Коннел внимательно следила за моим лицом и, похоже, заметила, до меня наконец дошло.

— Это ведь Гармония-Лейк, Дэл, — произнесла она.

Черт возьми, ну кто бы мог подумать!

— Тем не менее тебе придется ответить на кое-какие вопросы, — добавила она и отошла к окну. — Лью хочет знать, что с ним произошло. Мои ответы его не удовлетворили.

— Что ты сказала ему? — спросил я.

— То, что видела своими глазами, — ответила О'Коннел. Солнечный свет проникал из-за ее спины, так что ее лицо оставалось в тени. — Я видела, как он разорвал на себе наручники, как они треснули, словно картонные; как сбросил с себя тазер и вырубил двух вооруженных громил. А еще я видела, как он спас собственного брата, вытащил его из воды. — Она на минуту умолкла. — Это то, что я видела. А теперь почему бы тебе не поведать мне о том, что произошло.

— Я был на дне озера, как ты знаешь, без сознания, до того момента, как…

— Только не надо мне лгать, — негромко произнесла О'Коннел.

Мне было больно смотреть на солнечный свет, поэтому я уставился на холмик из одеял, который закрывал меня от подбородка до пят, подобного белой крышке гроба.

— Как ты это сделал, Дэл?

— Не понимаю, о чем ты! — огрызнулся я.

— Я бы советовала тебе не повышать голос.

Она выпрямилась, но лицо ее по-прежнему оставалось в тени.

— Ты перепрыгнул в Лью. Ты вселился в собственного брата, ты управлял им, а потом вновь вернулся в собственное тело. Ты можешь и дальше притворяться, что ничего такого не произошло, можешь делать вид, будто это была предсмертная галлюцинация, но ты это сделал.

— Послушай, я ведь не говорил, что… — Я набрал полную грудь воздуха.

— Ладно, проехали, — оборвала она меня. — Что-то случилось. Не знаю как, но случилось. Ты согласен со мной?

Я закрыл глаза, чтобы получить на размышления хотя бы пару минут, после чего медленно их открыл, как будто мучимый некой неразрешимой дилеммой. Тактика номер 12.

— Я рассказывал тебе про черный колодец. Так вот, я видел его снова. На этот раз я в него прыгнул, я был внутри него. И в самом его конце находился… Лью.

— То есть ты хочешь сказать, — произнесла она, — что просто щелкнул каблуками и загадал желание.

— Я понятия не имею, как это работает, — возразил я. — Какого дьявола ты от меня добиваешься?

Мариэтта отошла от окна и обошла мою кровать. Мне снова стало видно ее лицо — эта была все та же непроницаемая маска, которую я имел возможность лицезреть не единожды.

— И что теперь? — холодно спросила она и встала напротив, сложив на груди руки и буравя меня глазами. — Теперь ты окончательно излечился?

— Нет, — честно признался я. — Все по-прежнему. — Я присел на кровати. От слабости тотчас закружилась голова, и я поспешил закрыть глаза. — Хеллион сидит внутри меня. Я чувствую его присутствие.

— Ага, а вот это уже нечто новенькое.

О'Коннел подошла к двери и оглянулась на меня через плечо.

— Почему же он тогда не перепрыгнул, когда ты его оставил? Ты ведь больше не сдерживал его? А ведь именно это ты и делал все это время — пытался его сдерживать.

Палата Лью находилась через пару дверей дальше по тому же коридору, но для меня это расстояние равнялось почти что целой миле. При желании мы могли бы позвонить друг другу, но мне не хотелось его беспокоить. Мне сообщили, что он едва ли в состоянии поднять руки, а раз так, то как он снимет телефонную трубку? Но по крайней мере один звонок он все-таки сделал. Мать позвонила мне днем сказать, что к вечеру они с Амрой будут здесь — или, на худой конец, завтра утром. Они уже в пути, однако сомневались, что успеют попасть к нам в разрешенное для посещений время. Мать задала лишь несколько вопросов — похоже, чтобы проверить версию событий, полученную от Амры, которая, в свою очередь, получила ее от Лью. Было видно, что мать пытается держать себя в руках. Пока.

Большую часть дня я провел в неподвижности, будто статуя — то погружался в сон, то вновь просыпался, не отрывая голову от подушки. Медсестры навещали меня с интервалом в два часа — мерили температуру, однако их вопросы не требовали большего, нежели кивок или нечленораздельное мычание.

Я лежал и думал про Кристофера Рива, исполнителя роли Супермена. Пытался представить себе, каково это — быть парализованным, каждый день наблюдать, как солнечные лучи ползут по стене. Впрочем, Рив не лежал в кровати. Рив был парень богатый и потому сидел в напичканной всякими электронными прибамбасами каталке и имел в своем распоряжении целый штат врачей, медсестер и физиотерапевтов. Он поставил перед собой цель непременно встать на ноги. В журналах писали, что он целый год разрабатывал мизинец. Сколько же ему для этого требовалось упорства? В конечном итоге он даже заставил свое тело дышать без аппарата «искусственное легкое». Дюйм за дюймом он отвоевывал для себя территорию за пределами навороченной инвалидной коляски.

И что потом? Бывший Супермен умирает от инфекции из-за какого-то там пролежня!

За окном постепенно сгущались сумерки. Часы, отведенные для посещения больных, истекли, мать с Амрой так и не появились. Я с облегчением закрыл глаза.

— Ты подглядывал за мной, — упрекнул меня Лью.

Я сидел в темноте, в кресле рядом с его кроватью. Верно, я следил за его сном на протяжении нескольких часов, не зная, стоит его будить или нет. Было далеко за полночь. Ночью в больнице оставалась лишь горстка дежурных врачей и медсестер, так что никто не заметил, как я, словно старик, прошаркал по коридору. От Лью меня отделяли всего две двери, но это расстояние показалось мне вечностью. Ощущение было такое, будто все мышцы от пребывания под водой превратились в кисель. Я огромным усилием воли заставлял себя передвигать ноги — одну, другую, одну, другую.

Пошевелите мизинцем, мистер Рив.

— Извини, так получилось, — произнес я.

— Вот уж не знал, что ты способен к передвижению.

Брат едва ворочал языком — сказывалось действие болеутоляющих, которыми его накачали под самую завязку.

Я залился краской.

— Тебе пришлось куда хуже, чем мне.

Он слегка наклонил голову, словно хотел пожать плечами.

— Пожалуй.

Лью сидел в кровати, руки неподвижно вытянуты вдоль тела. Правая нога закована в гипс от бедра до голени — нужно было обездвижить колено. Мои глаза успели привыкнуть к полумраку, но выражение его лица я так и не разобрал — в темноте синяки сливались с ночными тенями.

— О'Коннел говорит, будто ты ничего не помнишь, — произнес я.

— Помню, сначала я был рядом с ней, Луизой и охранниками, но уже в следующее мгновение лежу рядом с водой и ору, как оглашенный.

— А больше ничего не помнишь? Как мчался за мной, как прыгнул в воду?

— А что, разве я должен что-то помнить?

Беги.

Быстрее.

— Да нет. Лучше поспи. — Я заставил себя подняться с кресла. — Утром сюда приедет мать, и тогда тебе точно будет не до сна.

— Но ведь ты сам меня разбудил.

— Хочешь я почитаю тебе комиксы?

— Что?

— Ничего. Мать рассказывала мне про нас, какими мы были в детстве. По ее словам, ты любил сидеть вместе со мной и читал мне…

Я тотчас представил себе тогдашнего Лью. Как он переворачивает страницу «Флэша». Помнится, это был Флэш против Доктора Лайта, и Флэш передвигался в размытом красножелтом пятне, которое мчалось быстрее скорости света.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался Лью.

— Просто я… — Мой голос дрогнул. — Просто я хочу спать. Увидимся утром.

Я ухватился за притолоку и пошаркал в коридор. На счастье, мне удалось незаметно вернуться в палату — меня никто не засек. Я сел на край кровати, не в состоянии выбросить из головы картинку: семилетний Лью сидит в кресле. В руках у него комиксы про Флэша. Сколько вечеров он просидел так, ожидая, когда вернется в нормальную жизнь его младший брат? Когда жуткое неуправляемое создание, искалечившее его мать, наконец-то уберется вон из их дома.

Я представил себе, как мать в очередной раз читает мне про Майка Муллигана и его паровой экскаватор.

Затем мне вспомнилась Мариэтта О'Коннел, которая спрашивает меня: «То есть тебе это нравилось?».

Я щелкнул выключателем настольной лампы. Перед глазами все расплывалось, и я с трудом разобрал инструкции на лицевой панели телефона. Однако в конечном итоге мне удалось набрать городской номер. Трубку на том конце взяли буквально через пару гудков. Голос Луизы звучал точно так же, как и в тот раз, когда я позвонил из дома Лью в Гарни: усталым и слегка раздраженным.

— Это Дэл, — произнес я, пытаясь сохранять спокойствие. — Дэл Пирс.

Идиот, со сколькими Дэлами, по-твоему, она знакома? Скольких Дэлов за свою жизнь отвезла в больницу?

— Я хотел бы поговорить с матерью Мариэттой. Вы не могли бы передать ей, чтобы она позвонила мне в больницу, как только вы ее увидите? Алло!

В телефонной трубке воцарилось молчание. Я сначала решил, что она повесила трубку, но затем на том конце провода раздался голос Мариэтты О'Коннел:

— В чем дело? Что случилось?

Я прочистил горло и провел ладонью по глазам.

— Ты ведь знала! Ты все знала еще до того, как появился командир Штольц.

— Что я знала, Дэл?

— Я не должен помнить, как они читают мне комиксы. Я не должен помнить, что был Хеллионом.

— Что ж, может быть, и не должен.

— Когда я вселился в Лью, то чувствовал его, ощущал, как он сопротивляется мне. Он сопротивлялся мне, как если бы…

— Дэл, я сейчас приеду. Ничего не предпринимай. Я сейчас на минутку передам трубку Луизе, главное, ты тоже не клади трубку…

О боже! Хеллион по-прежнему сидел внутри меня, царапая череп изнутри своими когтями. Брыкался, бился о клетку. И стены постепенно начинали давать трещины и рушиться.

ДЕМОНОЛОГИЯ

Ангелочек

Бруклин, Нью-Йорк, 1977 год

К тротуару подъехал огромный черный «мерседес». Доктор Уэйн Рэндольф шагнул из-под навеса и, словно заправский швейцар, держа наготове зонтик, поспешил под дождь. Доктору было все равно, какой при этом у него вид — напуганный или нет. Он привык считать, что в его положении нет необходимости притворяться.

Не выпуская из рук зонтика, он открыл пассажирскую дверь автомобиля. Из-под полей шляпы на него посмотрела пожилая дама. Она одарила Рэндольфа мимолетной улыбкой.

— Как я понимаю, вы доктор Рэндольф, — произнесла она с заметным швейцарско-немецким акцентом.

Их первая встреча состоялась довольно давно, еще во время первой МКПО, но пожилая дама наверняка его не помнила. Это сейчас он доктор Рэндольф, а тогда был всего лишь студентом-медиком. Доктор Тони Вольф, однако, ничуть не изменилась и была такой, какой он запомнил ее двадцать лет назад: пожилая, сухонькая и, тем не менее, стойкая и несгибаемая. Она чем-то напоминала засушенное насекомое. На Тони Вольф было строгое вечернее платье, на коленях — легкомысленная коричневая сумочка.

— Как хорошо, что вы приехали так быстро, — произнес Рэндольф. Она проделала путь через весь город всего за двадцать минут. Для Нью-Йорка — настоящее чудо. — Извините, что прервал ваш вечер.

— Спасибо, что позвонили в «Красную Книгу», — сказала Вольф. — Некоторые из ваших коллег упорно отказываются помочь.

Ее голос был точно таким, каким Рэндольф его помнил: он нес отпечаток огромного количества выкуренных сигарет и Швейцарии.

Водитель, подтянутый мужчина в смокинге, выгрузил на тротуар из просторного багажника старомодное инвалидное кресло и поставил рядом с машиной.

— Здравствуйте, меня зовут Фредерик, — представился он.

Он уже пересадил пожилую женщину в кресло-коляску, когда к входу подкатила другая машина. Маленький белый автомобиль резко затормозил и остановился в считанных дюймах от бампера «мерседеса».

Из водительской двери выскочила молодая женщина в облегающем красном платье и обежала спортивную машину сзади. Как она при этом умудрилась двигаться легко и изящно, несмотря на туфли на высокой платформе, — оставалось загадкой.

— Извините, но я опаздываю! — крикнула она.

Ее темные волосы как будто сияли в каплях дождя. Шелковое платье-обертка, завязанное на бедре тесемкой, грозило в любое мгновение перестать быть платьем.

— Это Маргарет, — сообщила доктор Вольф.

Фредерик наклонился, чтобы что-то шепнуть ей на ухо.

— Боюсь, как бы вам не промокнуть.

Доктор Рэндольф пришел в себя и бросился вперед, чтобы помочь им пройти в дверь.

— Мы заперли ее в одной из палат. Я последовал вашей подсказке и заверил ее, что мы потеряли ключи. Но это ее не успокоило. Она, как бы это помягче выразиться, решила продемонстрировать характер.

— А как она выглядит внешне? — поинтересовалась Маргарет.

— Точно так же, как и в газетах — маленькая девочка, лет десяти, в белой ночной рубашке. Прекрасные длинные волосы.

Он свернул направо и повел их в онкологическое отделение.

— Внешне — вылитая Ширли Темпл.

— Она успела поцеловать или прикоснуться к кому-то из пациентов? — не унималась Маргарет.

— Похоже, что одну женщину успела, — ответил доктор Рэндольф.

— Это как понимать?

— Мы не уверены, что именно явилось причиной смерти, то ли девочка, то ли волнение самой пациентки. Она была уже в преклонных летах.

Неожиданно до него дошло, что он только что сказал, но доктор Вольф, похоже, не обиделась.

— Как бы то ни было, нам к ней не попасть.

— Она все еще в одной палате с другой пациенткой? — уточнила доктор Вольф.

Доктор Рэндольф мысленно поморщился.

— Нам ничего другого не оставалось. Потому что мы обнаружили ее именно в этой палате.

До них донеслись крики, затем стук кулаков о дверь.

— Предупреждаю вас, мистер! — крикнул чей-то пронзительный голос.

Перед дверью в палату собралась небольшая толпа медсестер, ординаторов и пациентов. Правда, на приличном расстоянии от двери и небольшого окошка в ней. Пойманная внутри девчушка пинала дверь ногой, и та сотрясалась от ударов.

— Прошу вас, отойдите в сторону, — попросил Фредерик.

— Доктор Рэндольф, — обратилась к нему Маргарет. Он обернулся и усилием воли заставил себя смотреть ей в лицо. Вырез ее платья достигал едва ли не пупка. — Нужно увести отсюда людей, чтобы никто, не дай бог, не пострадал.

Он кивнул.

— Тогда почему вы этого не делаете?

— Извините, я сейчас отдам распоряжения.

Как только доктор Рэндольф очистил коридор от любопытных — таковых набралось как минимум два десятка человек, — он вернулся к двери, где застал доктора Вольф с каким-то блокнотом в руках. Маргарет и Фредерик о чем-то перешептывались вполголоса. Интересно, они женаты? — задался Рэндольф мысленным вопросом. Или они любовники? Впрочем, не исключено, что просто коллеги.

— Это девчонка с Лонг-Айленда, — произнес Фредерик. — Я узнаю эту мордашку где угодно.

Он прислонился к стене рядом с дверью и сложил на груди руки.

— Одному Богу известно, как она добралась сюда через весь город босиком и в ночной рубашке, да так, что при этом ее никто не заметил. И как она, черт возьми, пробралась в больницу.

— Никто не читает наших предупреждений, — пожаловалась Маргарет.

— Доктор Рэндольф читает, — ответила Вольф, не поднимая глаз. Рэндольф не сразу сообразил, что его пожилая коллега заметила, как он вернулся. — И за это мы ему благодарны.

За дверью палаты девочка колотила по двери ногами и кулаками и что-то кричала. Правда, слов Рэндольф не разобрал.

— Нужно что-то сделать, прежде чем демон нанесет ей увечье, — сказала доктор Вольф. — Вопрос заключается вот в чем: какие меры предпринять, постоянные или временные?

— Она делает это вот уже три года, — заметила Маргарет. — Свое она заплатила.

— Согласен, — поддакнул Фредерик.

— Что вы имеете в виду, какие еще постоянные или временные? — не понял доктор Рэндольф. — Что это, экзорцизм?

— Выпустите меня отсюда! — истошно вопила девочка.

— К сожалению, люди неправильно понимают это слово, — произнес Фредерик.

— Почему бы вам не выбрать постоянную меру? — Терпение доктора Рэндольфа было явно на исходе.

Доктор Вольф открыла сумочку.

— Сколько в ней веса, доктор: сорок фунтов, сорок пять?

— Около того.

— Хорошо, а еще мне понадобятся ножницы, — добавила она. — Маргарет, вы не могли бы раздобыть для меня пару ножниц? В таком месте, как это, в них не должно быть недостатка.

Маргарет тотчас развернулась и бросилась выполнять просьбу. От резкого движения платье распахнулось, обнажив загорелое бедро.

— А вас, доктор, я попрошу отомкнуть для меня дверь.

В следующую секунду в дело вмешался Фредерик.

— Будет лучше, если в палату войду я. Мне она уж точно не причинит никакого вреда.

— Я обязана поговорить с ней, прежде чем она уйдет отсюда, — стояла на своем доктор Вольф. — Правда, это еще не значит, что я войду одна. Фредерик, вы можете выступить в роли моего личного охранника. Через несколько минут вы мне понадобитесь, доктор. Вы подержите ее для меня.

Желудок Рэндольфа как будто стянуло в тугой узел.

— Не думаю, что в моем…

— Не волнуйтесь, доктор, — успокоила его Вольф, — уверяю вас, вы не ее тип.

Доктор Рэндольф извлек из кармана связку ключей и долго перебирал ее в поисках нужного. Он ощущал на себе пристальные взгляды сотрудников. Стоило ему вставить ключ в замочную скважину, как девочка по ту сторону двери успокоилась.

— Доктор Вольф, думаю, вам не стоит входить к ней, — взмолился Фредерик.

— Тихо! — цыкнула на него доктор Вольф, а потом, уже громче, обратилась к девочке: — Мой ангелок! Мы нашли ключи. Потерпи секундочку, сейчас мы тебя выпустим.

Слово «секундочка» она произнесла как «зекундочка».

— Давно пора! — отозвалась из-за двери девочка.

Доктор Рэндольф приоткрыл дверь, и доктор Вольф тотчас прошмыгнула вперед в своей коляске и загородила собой дверной проем.

— Отец небесный, да ты у нас просто красавица!

Доктор Рэндольф посмотрел сквозь окошко в двери. Девочка и в самом деле была хорошенькая, правда, личико худое и бледное. Волосы ниспадали ей на плечи каштановыми кудряшками.

Девочка подозрительно посмотрела на доктора Вольф.

— Я вас знаю, — произнесла она, — вы приходили в то, другое место.

— Верно, моя дорогая, мы с тобой встречались в прошлом году.

— Ты старая, — заметила девочка. — Очень старая.

— Верно, — согласилась доктор Вольф и подкатилась к ней ближе еще на несколько дюймов. — Но давай лучше поговорим о тебе. Расскажи нам про самое первое место, куда ты приходила. Ты помнишь, где это было?

Девочка наклонила голову.

— Ты больная. Ты ведь умираешь, признайся честно?

Маргарет сделала шаг вперед и встала за спиной доктора Рэндольфа.

— Господи, только не это, — прошептала она.

— Обо мне можешь не беспокоиться, — невозмутимо ответила доктор Вольф. — Лучше расскажи о своих приключениях. Ты помнишь, как побывала в Канзас-Сити?

С этими словами доктор Вольф подкатилась ближе. Маргарет и Фредерик переглянулись.

— И все-таки тебе страшно, — произнесла девочка и сделала шаг вперед.

Тонкая полупрозрачная ночная рубашка колыхнулась колоколом вокруг ее грязных ног.

— У меня в сумке есть нечто такое, — сообщила доктор Вольф, пропуская ее реплику мимо ушей, — что я хотела бы тебе показать. Признайся, ты любишь сюрпризы?

— Не пытайся меня одурачить, — ответила девочка, — ты ведь боишься, что тебе будет больно, когда ты будешь умирать. Ты боишься, что это будет длиться долго-долго.

Фредерик выскочил из-за двери и ухватился за ручки инвалидной коляски. Девочка закричала. Фредерик вытащил доктора Вольф обратно в коридор. Старушка отчаянно брыкалась. Как только вход в палату стал свободен, Маргарет бросилась внутрь и, навалившись на девочку, прижала ее к полу.

К Ангелочку прикасаться нельзя, подумал доктор Рэндольф. Это правило номер один.

— Фредерик! — закричала доктор Вольф. — Уберите от нее Маргарет!

Одержимая сбросила с себя Маргарет, и та, пролетев через всю палату, ударилась о самую дальнюю кровать. Для своей хрупкой физической оболочки Ангелочек обладала огромной силой. Доктор Рэндольф поспешил пригнуться и испуганно втянул голову в плечи.

— Мег! — крикнул Фредерик.

Доктор Вольф взяла с колен сумочку и кинула ее доктору Рэндольфу.

— Доктор, приготовьте шприц!

Рэндольф непонимающе уставился на нее.

— Двадцати кубиков более чем достаточно, — пояснила доктор Вольф. — Хватит, чтобы обездвижить демона, не убивая при этом девочку.

Доктор Рэндольф открыл сумочку и вытащил шприц.

— Что в нем? — спросил он, снимая с иголки пластиковый колпачок.

— Она встала, — спокойным тоном сообщил Фредерик.

— Ты, — услышал доктор Рэндольф детский голосок, — ты прошлый раз обманул меня.

— Извини, так уж получилось, — произнес Фредерик.

Он вскинул руки и встал, загораживая собой пожилую докторшу. Доктор Рэндольф вжался в стену в надежде на то, что девочка его не заметит. В его потных, липких руках был зажат шприц.

Девочка сделала шаг вперед.

— Ты еще молодой, — сказала она. — И совсем не больной.

— Верно, здоров как бык.

— Но ты плохой.

С этими словами девочка вышла вон. Доктор Рэндольф по-прежнему сжимал в руке шприц и не мог даже пошевелиться. От девочки его отделяла всего пара шагов, и хотя теперь она была повернута к нему спиной, он словно окаменел от ужаса.

Наверно, он издал какой-то звук, потому что девочка оглянулась на него через плечо и нахмурилась. Потные пальцы разжались, шприц выскользнул и упал на пол.

Тогда девочка переключила внимание на Фредерика и доктора Вольф.

— Я всего лишь хочу ей помочь, — произнесла она и протянула руку. — Но злые люди всегда мне мешают.

Внезапно девочка взвизгнула от боли и завертелась волчком, как будто иголка по-прежнему торчала в ее ягодице.

— Что ты сделала? — воскликнула она.

Маргарет держала шприц между пальцев, словно сигарету.

— Спокойной ночи, милая. — Она улыбнулась.

Одержимая зашаталась, и Фредерик подхватил ее, не дав упасть на пол.

— Господи! — прошептал доктор Рэндольф. — Она собиралась убить нас. Убить сразу всех.

Фредерик скорчил гримасу.

— Вам бы она ничего не сделала. — Он повернулся к доктору Вольф: — А вот что касается вас, доктор, то мне не понравилось, каким тоном это создание разговаривало с вами. И если она, не дай бог, придет к вам…

— Услышав мой зов или сама по себе, со мной будет Бог, — ответила доктор Вольф. — А теперь, Маргарет, пока она не проснулась…

— Я уже занимаюсь этим, — ответила Маргарет и щелкнула в воздухе ножницами.

Она опустилась на колени рядом с лежащей без сознания девочкой, приподняла локон и обрезала его у самой головы.

— В этом есть необходимость? — поинтересовался доктор Рэндольф.

Маргарет одарила его улыбкой.

— У Ангелочка есть пунктик — волосы. Без них она никуда не выйдет.

— А… понятно, — протянул доктор Рэндольф, хотя на самом деле ничего не понял. — И что с ней теперь будет?

— Для начала нужно найти ее родителей, — ответила доктор Вольф. — После чего начнется самое трудное.

11

Я проснулся. Было темно, где-то рядом ухали басы и выводил струнную партию синтезатор. Кто-то исполнял фанк-балладу в духе восьмидесятых. Мужской фальцет, по всей видимости, принадлежал Принцу — его голос ни с кем не спутаешь. А вот песню я не узнал. Женский голос, подпевавший солисту, был одновременно и звучным, и каким-то робким, грозившим в любую минуту дать петуха.

Существо в моей голове притихло. Впрочем, никуда оно не делось: спряталось, затаив дыхание, словно животное, опасливо сжавшееся в комок в темной комнате.

Я лежал, вдыхая непривычные запахи чужой постели. Я понятия не имел, сколько времени проспал. Я вышел из стен больницы почти в два ночи — медсестры не хотели меня выпускать, но О'Коннел сумела настоять на своем. Я уснул в считанные минуты после того, как сел в ее грузовичок, и на какое-то мгновение пробудился, когда шагал по лабиринту небольших комнат. Мариэтта настояла на том, чтобы я спал здесь, а не на диване, и я не стал спорить.

Справа от меня под потолком находилось окно. За его стеклом было темно, что могло означать лишь одно: окно или выходило в другую комнату, или, что еще хуже, на дворе снова была ночь. Судя по тому, как у меня затекли руки и ноги, я долго спал в одной и той же позе.

Черт, этого еще не хватало. Мать наверняка сходит с ума.

Песня закончилась, и пока длилась секундная пауза, я успел крикнуть:

— Эй, привет!

Тотчас началась новая песня, опять-таки из репертуара восьмидесятых, но на этот раз в исполнении «U2». Через минуту дверь открылась и внутрь заглянула О'Коннел. Она снова была в обличье крутой рокерши — черная футболка и такие же черные джинсы. И хотя она только что подпевала песне, вид у нее был не слишком веселый.

Я был не столько в постели, сколько на постели — то есть просто лежал, а сверху на меня было наброшено несколько одеял. Я приподнял руку — насколько смог.

— Можешь меня развязать, — сказал я.

Мариэтта О'Коннел сделала шаг назад, и я снова остался наедине с собой.

Ну ладно.

Вечером, в какой-то момент, после того как я в течение нескольких часов что-то бормотал и плакал, пока, наконец, не уснул, О'Коннел привязала меня к кровати, вернее, приковала, а кодовые замки убрала с глаз подальше, чтобы я не смог до них дотянуться. Явно ее рук дело — не мог же я приковать к кровати сам себя! Ситуация напомнила мне один из романов Стивена Кинга. Впрочем, ужастиками я сыт по горло.

Боно исполнял второй куплет, когда О'Коннел вернулась с кухонным стулом в одной руке и моей дорожной сумкой в другой. Стул она поставила у изножия кровати, а сумку бросила на постель между моими разведенными в стороны ногами. Она, вне всяких сомнений, явилась не затем, чтобы меня освободить.

— Мне нужно по малой нужде, — заявил я, — честное слово.

— Сначала поговорим.

— Это о чем же?

— Не знаю с чего начать, — призналась она с виноватой улыбкой. — Сегодня утром к нам заглянул шериф округа. Его интересовал не Шуг, а доктор Рам. Они нашли убийцу.

— Неужели? Вот здорово!

— Им оказался некий участник «ДемониКона» по имени Элиот Каспарян. Он утверждает, что в момент убийства был одержим, ибо когда проснулся, на нем был плащ, а в руках — пара пистолетов. Разумеется, его тотчас взяли под стражу.

— То есть в него вселился Правдолюб? Или он врет?

— Хочу надеяться, ради него самого, что он говорит правду, — ответила О'Коннел.

Разумно, отметил про себя я, ибо Правдолюб терпеть не может лжецов. И если этот парень в момент убийства был одержим, тогда лжецом был доктор Рам.

— Тем не менее, дружище, это еще не значит, что мы можем расслабиться, — произнесла О'Коннел. — Шериф говорит, полицейские по-прежнему желают опросить всех, кто в ту ночь находился в гостинице, особенно тех гостей, которые съехали на следующее утро. И особенно тех, кто засветился на камерах видеонаблюдения.

— Ты сообщила ему, что я здесь?

— Ей. Мне не пришлось этого делать — ей хватило собственных мозгов, чтобы понять, куда ты направился после того, как вышел из больницы. К тому же ты храпел.

— А ей не показалось странным, что я прикован к кровати в твоей спальне?

— Я не открывала двери. То есть официально ей неизвестно, что ты здесь.

— С какой стати ей покрывать меня?

А с какой стати О'Коннел подставляет из-за меня собственную шею?

— Она моя знакомая. Живет тут недалеко. Дамы озера любят держать друг дружку в поле зрения.

Черт, что она имеет в виду? И вообще, водятся ли здесь, в Гармония-Лейк, мужчины? Пока я не встречал ни одного. Может, здесь остались лишь только женщины, потому что ни одна из них не подходит на роль нового Шуга?

— Спасибо и на том, — сказал я. — И все-таки ты не хочешь выпустить меня на волю?

— Мы не закончили наш разговор, — невозмутимо ответила О'Коннел и расстегнула мою сумку.

Я попытался присесть, однако цепи позволяли мне разве что поднять голову.

— Эй, это ведь мои вещи!

Она пропустила реплику мимо ушей. И тогда до меня дошло: Мариэтта уже успела изучить содержимое моей сумки — иначе откуда у нее взялись замки и цепи?

Черт, вот невезуха.

— У меня есть правила, Дэл. — Она вытащила из сумки прямоугольный лоскут. Все понятно. Кусок промасленной ветоши, в которую завернут мой пистолет. — Одно из них гласит: в моем доме никогда не будет оружия.

— Я позабочусь об этом.

— Не волнуйся, я уже позаботилась.

— Что ты сделала с ним? Это ведь армейский пистолет моего отца!

— Это автоматический пистолет сорок пятого калибра, та самая модель, какой пользуется Правдолюб. Та самая модель, из которой был убит доктор Рам.

— Но ведь теперь все встало на свои места, ты знаешь, что это не я.

Я снова попытался присесть, но в конечном итоге мне удалось лишь оторвать голову от подушки.

— И все равно ты не можешь расхаживать по дому, имея при себе готовую к употреблению бутафорию, особенно такую, при помощи которой легко продырявить человека. Демоны способны вселиться в кого угодно, в кого захотят и когда захотят. Особенно их тянет к тем, кто бывал одержим, пусть даже другим демоном. Ты уже заклеймен одержимостью, Дэл, так что не пытайся облегчить им жизнь, договорились?

— И что ты сделала с пистолетом? — потребовал я ответа.

— Выбросила в озеро.

Я растерянно заморгал. Не знаю, то ли мне надлежало рассвирепеть на нее, то ли поблагодарить.

— Следующее, — продолжала тем временем О'Коннел и извлекла черную нейлоновую сумку, которую мне выдали как участнику конференции, и достала из нее пачку скрепленных степлером страниц. Затем не спеша принялась их перелистывать. — Какие, однако, интересные сувениры, — произнесла она. — Надо же, из всей псевдонаучной чепухи ты захватил с собой именно эту. И что ты намеревался с ними делать? Надавить на меня, чтобы я занялась твоим случаем?

— Понятия не имею, о чем ты? — ответил я.

Мариэтта бросила мне сумку. Листки приземлились на моей груди, открывшись на странице, которую она только что смотрела. Под таким углом текст я прочитать не мог, зато разглядел фотокопию картинки и понял, на что, собственно, смотрю. Это была статья, посвященная Ангелочку, которую мне сунула в руки та женщина из Пенсильванского университета.

— Не понимаю, с чего это ты на меня окрысилась? — искренне удивился я. — Это просто одна из статей, которые я там захватил.

Но нет, было в девочке на картинке нечто такое, что тотчас привлекало внимание, даже если смотреть на нее со стороны. На вид лет девять, одета, как и полагается Ангелочку, в белую ночную рубашку. Даже на черно-белом фото после нескольких операций ксерокопирования было видно, какая она красивая — бледная кожа, высокие скулы, блестящие волосы.

— Когда сделано фото? — спросил я.

— В семьдесят седьмом году, — ответила О'Коннел. — Тогда мне было одиннадцать.

— Я не знал, — произнес я и поднял глаза. — Честное слово, клянусь. Я просто взял его и положил к себе в сумку. Мне казалось, что ты выросла в Ирландии.

— Мы с мамой перебрались в Нью-Йорк, когда мне было восемь, вскоре после того, как мать разошлась с отцом. А потом в меня вселился Ангелочек. Я вернулась в Ирландию позднее, уже подростком.

— Извини, честное слово, не знал.

— Прекрати. Не важно, чего ты там хотел, сейчас не это главное. Мне неинтересны твои мотивы, Дэл. Не надо мною манипулировать, чтобы я тебе помогла. Жалостью меня не проймешь. Есть тысячи людей, в которых вселялись демоны, и то, что я одна из них, не играет никакой роли — работа есть работа.

— Работа, — повторил я, не зная, правильно ли понял ее. — Ты имеешь в виду экзорцизм?

— Нет, то, что я твой пастор.

— О, большое спасибо, это действительно мило с твоей стороны, но я не нуждаюсь…

— Дэл.

Она подошла к кровати и встала рядом с моей головой.

— Прошлой ночью тебе было страшно, ты думал, что сходишь с ума. Ты говорил, что воспоминания Хеллиона прорываются в твои собственные. Что ты теряешь самого себя.

— Согласен, прошлой ночью я здорово струхнул, но сегодня чувствую себя прекрасно и отвечаю за свои поступки.

— Это тебе только кажется, — заверила меня Мариэтта и склонилась надо мной. — А теперь, — она приподняла одну из велосипедных цепей, чтобы та стала мне видна, — назови три цифры. Какой здесь код?

— Если не ошибаюсь, шесть, затем снова шесть, а последнюю цифру ты угадаешь сама.

Она покачала головой и открыла первый замок, затем обошла кровать и приблизилась к моей второй руке. Пока Мариэтта колдовала над вторым замком, я заглянул под одеяло. Эрекция видна столь же отчетливо, что и хобот у слона на картинке. Страшно хотелось по малой нужде.

Мариэтта отомкнула вторую цепь. Уф, руки наконец свободны. Я начал снимать наручники, которые купил через Интернет на сайте каких-то фетишистов. Стальные кольца были таких огромных размеров, что в них можно было продеть скрученное банное полотенце, и более чем широки для велосипедных цепей. Плечи мои затекли, и все же мне было в тысячу раз лучше, чем вчера. Порезы на пальцах почти не болели.

— Что было бы, если бы я умер во сне? — спросил я. — Эти цепи ведь довольно крепкие, этак меня можно держать привязанным к твоей кровати несколько недель.

— Ну, через цепи я резать не стала бы.

Это она в шутку или как? По голосу не понятно.

Мариэтта подошла к краю кровати и потянула цепь, чтобы замок попал мне в руки.

— Ты хоть знаешь, который час? Мать наверняка уже нагрянула в больницу. А она у меня нервная.

Мариэтта ничего не ответила, и я вопрошающе посмотрел на нее.

— Они приезжали сегодня утром, — снизошла она до ответа. — Я позвонила Лью и сказала, что тебе нужно выписаться из больницы, потому что ты теряешь контроль над Хеллионом. — Она бросила цепь на кровать. — И это не преувеличение. Я пообещала, что ты дашь о себе знать, как только мы вернемся из города.

— Погоди, из какого города? Нью-Йорка?

— Одевайся, — произнесла Мариэтта. — У нас с тобой встреча с «Красной Книгой».

Вряд ли она имела в виду журнал.

Как только Мариэтта вышла из комнаты, я подтащил к себе сумку и принялся ощупывать одежду. Ничего. Тогда я принялся вытаскивать одну вещь за другой и перетряхивать.

— Да, еще кое-что, пока не забыла! — крикнула мне О'Коннел. — Нембутал я тоже выбросила.

Трехэтажный особняк спрятался в самом сердце города — я понятия не имел, где именно. Впрочем, О'Коннел это тоже вряд ли было известно. Протиснувшись по мосту имени Джорджа Вашингтона медленно, словно паста из тюбика, мы долго петляли по городским улицам, разворачивались в неположенных местах, ныряли в узкие переулки, вливались в четырехполосное движение на городских проспектах. Черт, почти полночь, а машин не меньше, чем днем.

С таким жутким водителем как О'Коннел ездить мне еще не приходилось. Нет, Лью по сравнению с ней отдыхает, как, впрочем, и я сам, а ведь я не раз крушил дорожные заграждения. А сколько раз мое лицо оказывалось в считанных дюймах от лица другого водителя? О'Коннел, казалось, не замечала других машин и даже дороги перед собой. Одна рука на руле, во второй — сигарета. И как только она вела свою тачку, как находила нужное направление? Не знаю, то ли по температуре, то ли по запаху — по чему угодно, но только не в соответствии с дорожными знаками.

— Знаешь, — произнес я как бы невзначай, — есть такая вещь, которая называется навигатор.

О'Коннел, видимо, решила играть со мной в молчанку. Она напевала себе под нос, иногда что-то бормотала. Может, молилась, не знаю.

Через полтора часа после того, как мы переехали реку, и спустя семь часов после того, как покинули пределы Гармония-Лейк, О'Коннел резко затормозила посреди темного переулка, забитого припаркованными в два ряда машинами. Не говоря ни слова, она вылезла из грузовичка, но мотор выключать не стала. Я открыл дверь со своей стороны и вышел. Хотелось глотнуть свежего воздуха, а заодно и глянуть, куда это она собралась. О'Коннел всю дорогу курила, и у меня было ощущение, будто в глаза мне насыпали песок.

О'Коннел подошла к ступенькам одного из кирпичных домов и нажала кнопку звонка. Над входной дверью, подобно обозревающему улицу глазу, располагалось витражное окно: красные, синие и фиолетовые стекла в обрамлении темного свинцового переплета, извивались словно лепестки цветка, который незримая рука тащит по воде.

Глядя на них, мне почему-то сделалось муторно, и я поспешил отвести глаза.

Дверь открылась, и на крыльцо вышла немолодая женщина с короткой седой стрижкой. Они с О'Коннел обнялись, перебросились парой слов, после чего Мариэтта вернулась ко мне.

— Можно припарковаться за углом, — сказала она.

— Эта дама что, тоже психоаналитик? — поинтересовался я.

О'Коннел сообщила мне, что мы с ней едем к психиатрам, «непревзойденным специалистам», как она выразилась. Когда ей было одиннадцать, после первых случаев одержимости, они стали ее личными врачами.

— Они спасли мне жизнь, — призналась Мариэтта, хотя и не стала распространяться о том, как именно, и что, по ее мнению, встреча с ними даст лично мне. — Главное, будь с ними честен, — добавила она, — и они тебе помогут.

С этими словами она вырулила в переулок. Железные ворота автоматически распахнулись и закрылись за нами. О'Коннел припарковалась по диагонали на крошечном мощенном кирпичом внутреннем дворике, после чего мы вытащили из кузова наши вещи.

Седая женщина встретила нас у задней двери, провела внутрь и, как только мы вошли, включила сигнализацию.

— Дэл, познакомься, это доктор Маргарет Вальдхайм, — представила меня Мариэтта.

— Можно просто Мег, — поправила ее женщина и пожала мне руку.

Не иначе как я поморщился. Она перевернула мою руку и увидела порезы.

— Ты с кем-то подрался?

— С мебелью, — ответил я.

— Понятно, но лично я предпочитаю противников помягче — например, подушки.

Она была моложе, нежели я первоначально подумал — хотя и явно за пятьдесят. Меня ввели в заблуждение седые волосы. Румяное круглое лицо. Ростом ниже, чем О'Коннел, не пухлая, а коренастая. В мужской рубашке навыпуск в бело-зеленую полоску и черных брюках. На ногах черные туфли-балетки.

— Как бы то ни было, добро пожаловать в Боллинген, — сказала она.

Я покосился на О'Коннел. Интересно, что стало с «Красной Книгой»?

— Боллинген это название дома, — пояснила та.

И все-таки я так и не понял, что такое «Красная Книга» — то ли название секты, то ли какого-то института, а может, просто гигантский компьютер, который предскажет мое будущее.

Мег повела меня по темноватому коридору, мимо кухни и пяти-шести закрытых дверей. Пока мы шли, О'Коннел рассказывала о том, как мы доехали. Правда, она умолчала о наших блужданиях по лабиринту Манхэттена.

Наконец мы дошли до просторного вестибюля в передней части дома. В пол была вделана серая гранитная плита, на которой по-латыни было начертано: Vocatus atque non vocatus deus aderit. Non vocatus deus. Как это понимать?

Я поднял глаза и сразу понял, что зря. Высоко над дверью располагалось то самое окно, на которое я обратил внимание еще на улице. Стекла, если смотреть на них изнутри, напоминали кровоподтеки или зловещие лезвия, которые вот-вот придут в круговое движение.

— С тобой все в порядке, Пирс? — поинтересовалась О'Коннел.

Я отвел взгляд от окна и провел потной ладонью по волосам.

— Что? А, понял. Наверно, устал.

— Этот цветок выполнен по рисунку доктора Юнга, — пояснила Мег. — В один из периодов его жизни, в так называемую Некию, он увлекся круглыми формами — окружностями внутри окружностей. Некоторые из его работ напоминают индийские мандалы.

Скажу честно, я не знал, что на это ответить. Что за Некия такая? Одно я понял точно: последователи Юнга любят бросаться мудреными словами.

— Старикан наверху? — спросила О'Коннел у Мег.

Я поначалу решил, что она имеет в виду самого Юнга — но нет, такое невозможно. Он умер не то в пятидесятых, не то в шестидесятых. По всей видимости, она говорила о втором докторе Вальдхайме.

— Он собирался лечь спать, — ответила Мег. — Впрочем, я и сама с ног валюсь от усталости. Сейчас я покажу вам ваши комнаты. Если проголодались, то не надо стесняться, можете сунуть нос в холодильник. Шован покажет тебе кухню.

— Кто такая Шован? — не понял я.

О'Коннел посмотрела на меня.

— Я взяла имя Мариэтта, когда приняла священный сан.

Мег негромко усмехнулась.

— Лично я никогда ее так не называю, — произнесла она и повела нас показывать комнаты на втором этаже. — На столе есть тетрадь на случай, если вас будут посещать сновидения, — добавила она.

— Замечательно, — ответил я, словно Мег сообщила мне, в каком ящике комода хранятся полотенца. — Спасибо за предложение.

Я закрыл за собой дверь и поставил на пол сумку. В коридоре Мег и О'Коннел о чем-то переговаривались, но слов я не разобрал.

Комната оказалась крошечной, меньше даже, чем та, в которой я жил в общежитии, когда учился в университете штата Иллинойс, но больше, чем моя больничная палата. Рядом с дверью, в которую я только что вошел, имелась вторая, узкая, но у меня не возникло желания вешать одежду на вешалки. Большую часть пространства занимали высокая железная кровать (с такой удобно стирать пыль), деревянный стул, небольшой письменный стол. Стоило мне приподнять крышку, как моему взору предстал — да-да, не смейтесь! — красивый, переплетенный в кожу фолиант и две толстые ручки. Я пролистал плотные желтоватые страницы — кстати, несколько было вырвано, — но никаких заметок не обнаружил.

В коридоре женщины умолкли, а в следующее мгновение дверь в комнату О'Коннел открылась и снова закрылась.

Я сел на кровать, и матрас тотчас просел под моим весом. Существо в моей голове слегка пошевелилось. Весь день оно не давало о себе знать, как будто долгая поездка на автомобиле укачала его, и я, пока оно вновь не напомнило о себе, на время забыл о его существовании. Потому что, я убежден, стоит подумать про демона, и он тут как тут.

Вместо этого я принялся рассматривать темно-розовые обои на стенах. Впечатление такое, будто их не меняли с сороковых годов. Напротив меня виднелось огромное пятно в форме сердца, правда, не такого, как на открытках-валентинках. У этого сердца вверху имелся отросток, подозрительно напоминающий аорту.

Кто-то постучал в дверь — но не в ту, что выходила в коридор. Я выбрался из кровати и осторожно подкрался к тонкой двери, которую первоначально принял за стенной шкаф. За ней стояла Мариэтта О'Коннел. В руках она держала сложенное белое полотенце и губку.

— Я уже начал задаваться вопросом, где здесь полотенца, — пошутил я.

Позади Мариэтты находилась ванная комната, облицованная на манер шахматной доски черно-белой плиткой. В ней была еще одна дверь, которая открывалась в комнату О'Коннел. Кстати, ее апартаменты были просторнее моих.

— Надеюсь, ты не будешь завтра петь в душе? — спросил я.

— Разумеется, нет, — ответила она довольно резко.

Господи, какие мы, однако, обидчивые.

— У тебя красивый голос, — похвалил я, но она только кашлянула — мол, сейчас не об этом. — Нет, серьезно, — не унимался я. — Тебе следовало стать певицей.

— А ты мог бы ремонтировать велосипеды.

Мариэтта вручила мне полотенце и губку, и пока я отошел, чтобы положить их на стол, она стояла в дверном проеме и рассматривала комнату. Нет, ее апартаменты явно больше моих.

— Значит, Шован.

— Не совсем.

Мариэтта произнесла свое имя так, как его произносят ирландцы. Я поморщился, мол, не вижу разницы, и тогда она произнесла его по буквам.

— Понятно, — ответил я. — Я не раз натыкался на него в журналах, но никогда не знал толком, как оно произносится.

Она оставила мое признание без комментариев.

— Еще есть вопросы?

— Нет, то есть да. Латинское изречение рядом с входной дверью.

— Vocatus atque non vocatus deus aderit? — уточнила О'Коннел. — Доктор Юнг написал его над дверью своего дома. «Господь будет там, звали вы его или нет».

— Я тоже так подумал.

— Отлично, мистер Пирс, — произнесла Мариэтта и направилась к двери в ванную комнату. — И прошу вас, не проспите. Вальдхаймы привыкли вставать рано. И чем раньше мы с вами начнем, тем лучше. — Она кивком указала на кровать. — Вас привязать по рукам или ногам, или одну руку оставить на случай, если ей захочется подрочить?

Я хохотнул, чувствуя, что заливаюсь краской.

— Что-что?

— Со связанными руками это сделать непросто, — добавила она невозмутимым тоном, словно врач. — Кроме того, это поможет уснуть.

Мышцы вокруг моей мошонки напряглись как басовые струны.

— Благодарю, — ответил я, — я как-нибудь сам.

— Как хотите. Увидимся утром.

Она повернулась и, закрыв за собой дверь, исчезла в ванной комнате. А спустя мгновение я услышал, как закрылась дверь в ее комнату.

Я опустился на кровать. Та просела под моим весом, и я откинулся на спину. Шован. Я лежал и таращился в потолок. Мой член был размером с монумент Джорджу Вашингтону.

* * *

Звук был слабый, сродни писку, ритмичный, словно кто-то нажимал на ржавую рукоятку водоразборной колонки. Сначала еле слышный, он постепенно становился все громче и громче.

Я присел на продавленной кровати. Поскольку окон в комнате не было, то угадать время было довольно сложно. Правда, ощущение было такое, будто с того момента, как я продел цепи сквозь железную раму кровати и лег в надежде, что меня вот-вот сморит сон, прошло несколько часов.

Что греха таить, я воспользовался советом О'Коннел. Не помогло.

Звук сделался громче, а потом и вообще пролетел мимо моей двери куда-то дальше по коридору.

Я осторожно выбрался из постели и прижал ухо к двери. Мне показалось, будто я услышал его вновь, на этот раз он был едва различим. За ним последовал скрип открываемой двери. С полминуты было тихо.

Я вернулся, нащупал в темноте джинсы, футболку, натянул их на себя и подошел к двери. Ничего. Я осторожно повернул ручку и слегка приоткрыл дверь.

В коридоре было светлее, чем у меня в комнате — свет просачивался откуда-то из-за поворота, где располагалась балконная дверь. Слева коридор был темным. Он тянулся еще футов двадцать и дальше упирался в огромную дверь. Я направился к свету, в том самом направлении, откуда донесся услышанный мною звук. Я нажал ручку двери, что вела в комнату О'Коннел, затем толкнул две другие двери, стараясь неслышно ступать босыми ногами по толстым турецким коврам. Я ощущал себя подростком, который, крадучись, пытается пройти мимо родительской спальни.

Я осторожно выглянул из-за угла коридора. Галерея была пуста, выходившие на нее двери все как одна закрыты. Но нет, одна, та, что напротив меня, слегка приоткрыта. За ней — темнота. Была ли она открыта, когда Мег показывала нам наши комнаты? Черт, не помню, смотрел ли я эту сторону?

Я вышел на галерею. На лестнице я никого не заметил, этажом выше и этажом ниже тоже ни души. Я посмотрел на пустой вестибюль, затем на открытую дверь.

— Звали меня или нет, — сказал я самому себе, — но я пришел.

Круглое окно, расположенное вровень с галереей, поблескивало словно недреманное око.

Я не снимал руки с полированных перил, пока не дошел до открытой двери.

— Есть тут кто-нибудь? — спросил я и легонько постучал пальцами по притолоке.

Разумеется, услышать ответ я не надеялся, однако счел нужным окликнуть возможного обитателя на случай, если завтра утром меня начнут допрашивать о моих ночных шатаниях по дому. Ты постучал, прежде чем войти? Да, ваша честь, я даже спросил, есть ли там кто-нибудь.

На всякий случай я снова оглянулся, затем протянул руку внутрь, нащупал выключатель и нажал. Вспыхнул свет.

Прямо напротив меня — черный колодец.

— Черт! — вырвалось у меня.

Это была лишь картина, и все равно сердце в груди успокоилось не сразу. Держась за стенку, я шагнул внутрь.

И тут же оказался в библиотеке со сводчатым, словно собор, потолком. Стены были неровные, с выступами и нишами, в которых при желании можно было уединиться с книгой. Книжные полки чередовались с узкими, завешанными зелеными шторами окнами. Оставшееся пространство было заполнено картинами и гобеленами, а также стеклянными рамами самых разных размеров. В центре помещения стояло несколько пухлых кожаных кресел в окружении длинных столов, на которых стопками были сложены книги. Я также увидел небольшие стеклянные витрины и настольные лампы. В самом центре библиотеки располагалась кафедра, на которой лежала открытая книга размером с Библию моей матери.

Картина с черным колодцем висела на противоположной от входной двери стене, в темной раме размером примерно три на четыре фута. Я прошелся вдоль ребристых стен. Правда, внимание мое то и дело отвлекали причудливые вещицы, которыми эти стены были увешаны. Здесь были африканские маски, чернильные рисунки мифологических животных и рыцарей в доспехах, гобелены с изображениями единорогов, демонов и бредущих чередой пилигримов, таблички и награды — по-немецки, французски, английски, черно-белые фотографии мужчин в очках и с трубками и женщин в огромных шляпах, взятые в рамки гравюры из старинных книг, некоторые с какими-то тайными символами.

Больше всего меня поразили картины. На многих были изображены яркие, цветные мандалы. На других — фантастические существа в стиле ар-нуво: крылатый человек с дьявольскими рогами на лбу, бородатый мужчина в ниспадающих одеждах, длинноволосая женщина — нагая, если не считать обвившей ее плечи черной змеи.

Мой взгляд то и дело возвращался к черному колодцу. Я бочком направился к нему, словно пловец, который борется с течением, и остановился, не доходя несколько футов.

На картине колодец был немного не таким, каким явился мне там, на дне озера, однако суть была передана точно. Черно-красно-пурпурные полосы закручивались спиралью, уходя куда-то вглубь, вернее, в бесконечность. Я протянул руку к холсту, однако дотрагиваться не стал. Я представил, как моя рука погружается в него, как колодец затягивает ее, по локоть, по плечо, а потом и всего меня. Я отступил — меня замутило, голова закружилась.

И вновь позади меня прозвучал писк проржавевших петель. Я резко обернулся к двери.

В комнату, толкая перед собой старинное деревянное кресло-каталку, въехал немолодой мужчина.

— Извините, — произнес я в свое оправдание, — я не хотел…

Он поднял руку — то ли чтобы успокоить меня, то ли чтобы заткнуть мне рот, не берусь утверждать, что именно, и подкатился ближе. Мужчина был худ, с огромным лбом и седыми волосами. На нем была свободная белая рубашка и голубые штаны, то ли пижамные, то ли из разряда тех, что носит персонал больниц. Волосы его начинались на уровне ушей и свисали до плеч, где сливались с седой бородой, которая доходила до груди.

— Декабрь 1912 года, — произнес мужчина. Голос у него был негромкий, но проникал в душу. — Доктор Юнг перенес то, что многие именуют срывом, а другие — прорывом.

Он подтолкнул пустое кресло в пространство между стулом и кушеткой.

— Сам доктор называл это словом Некия. Это был своего рода спуск в преисподнюю, на манер Улисса.

А, понятно, что это за Некия, подумал я.

— По словам доктора, пол под его ногами ушел вниз, и он по собственной воле предпочел падение, — продолжал бородатый старик. Рассказывая, он аккуратно настроил угол кресла — то отступал, то подкатывал ближе, — пока не установил его прямо передо мной. — Падение в бездну, в утробу первичной жизни.

Он выпрямился и кивком указал на черный колодец.

— Нет, вы только представьте себе, он сделал это по собственной воле!

Старик произнес это так, словно подмигнул мне. Не знаю, то ли он и вправду смеялся надо мной, то ли пытался убедить, что шутит.

— Должно быть, вы и есть доктор Вальдхайм, — предположил я.

Помнится, О'Коннел говорила, что эти психоаналитики муж и жена.

Старик энергично затряс головой.

— Нет-нет, я — другой доктор Вальдхайм. Можете называть меня Фред.

Он приблизился к одному из стенных выступов, мимо которого я только что прошел. Передвигался Фред медленно, но, судя по всему, в посторонней помощи не нуждался.

— После того как доктор туда провалился, его представили многим выдающимся личностям. Они и стали его проводниками по подземному царству.

Фред указал на портрет пожилого мужчины рядом с обнаженной девушкой и ее черной змеей.

— Первыми были Илия и Саломея. Они первыми умастили его как Христа — Христа внутри каждого из них. — Фред улыбнулся. — Хотя и не каждого из нас.

С этими словами Фред перешел к крылатому старику с дьявольскими рожками.

— Это Филемон, самый главный советник доктора. Видите четыре ключа, которые он держит в руках? Они символизируют Четверицу: Отца, Сына, Святого Духа и Дьявола. Доктор Юнг первым понял, что разделение бога и сатаны искусственно, это порождение позднего христианства. Гностики понимали, что существует один-единственный бог — некоторые называли его Абраксас, хотя на самом деле имен у него много, — и что истина и ложь есть аспекты одного и того же.

Я стоял и пытался сообразить, как мне выбраться из библиотеки. Позади зияла разверстая пасть черного колодца, головокружительная бездна.

— Да, конечно…

— Тем не менее, — не торопясь, продолжал Фред, — не исключено, что у доктора — как бы это помягче выразиться — слегка поехала крыша.

Он посмотрел в сторону коляски и усмехнулся. Сухой, язвительный смешок.

Я также вымучил улыбку.

— Похоже, мне пора в постель.

— Секундочку, я сейчас покажу самое интересное.

Старик жестом пригласил меня подойти к кафедре, на которой лежал раскрытый увесистый том.

Страницы были старые и толстые и, по всей видимости, вручную переплетены в кожу. Сама кожа была темно-красная, почти бордовая.

— А-а-а, — протянул я. — Наверно, это и есть та самая «Красная Книга», о которой я столько слышал.

Старик довольно рассмеялся.

— Это всего лишь копия, но мы попытались сделать ее как можно более близкой к оригиналу.

Одна страница представляла собой иллюстрацию, другая — написанный от руки текст. Я шагнул ближе к рисунку. На нем было изображено ангелоподобное создание в короне из звезд и с огромными крыльями за спиной. Оно чем-то напоминало Филемона, но было более изящным. Кто-то оставил на полях надпись: Ка. Интересно, что за слово, наверное, опять какое-нибудь греческое? Мелкий почерк, которым был испещрен соседний лист, читался с трудом, но по крайней мере это был английский язык. Кто-то подчеркнул следующие строки:

Архетип — это фигура, демон, человек или процесс, который постоянно повторяется в истории человечества. Причем тогда, когда творческой фантазии ничто не мешает.

— После Некии он записал свои самые яркие впечатления здесь, — продолжал тем временем Фред. — Эту книгу биографам доктора не показывали — слишком велик риск, что массы истолковали бы ее неправильно. Гностические тексты вроде этого подобны мандалам, колесам внутри колес. Но у меня такое предчувствие, что вы найдете ее полезной для себя. — Он жестом изобразил, будто листает страницы. — Давайте, не стесняйтесь.

Я последовал совету и, чтобы его не обижать, быстро перелистал несколько страниц.

— Одержимость интересовала его с самого начала, — пояснил Фред. — В 1895 году он присутствовал на сеансе, во время которого в его тринадцатилетнего кузена вселился дух их общего прадеда, Самуила Прайсверка. Это был первый из многочисленных случаев одержимости. Позднее доктор и сам научился вызывать духов, или, как он сам это называл, «осуществлял трансцендентную функцию». Правда, вскоре он начал опасаться, что архетипы, эти «невидимые личности», подомнут его под себя, и взялся за разработку ритуалов, призванных не допустить этого. Он проводил дни, строя миниатюрные деревни, населяя их крошечными фигурками, которые должны были привлекать к себе духов. После чего уничтожил эти фигурки, совершив символическое жертвоприношение.

Я оторвал взгляд от книги.

— Ну и как, сработало?

— По всей видимости, да, — пожал плечами Фред.

— И что вы советуете мне сделать? Купить себе набор «Лего»?

Фред рассмеялся.

— «Лего» не помешает. Правда, мы давно выяснили, что часто помогает сам по себе разговор.

— Разговор, — скептически повторил я.

— Другие поступали к нам в куда худшем состоянии. Вы даже не поверите.

— Как О'Коннел?

— Когда Шован попала к нам, ей было всего одиннадцать. Демон вселялся в нее не один раз. Ущерб, причиненный им… — Фред покачал головой. — В некотором роде Хеллион и Ангелочек — самые жестокие демоны, ибо они избирают своими жертвами детей. Но я думаю, что мы сумели ей помочь.

— Тогда почему она стала священником, а не психиатром?

— По всей видимости, наши методы представлялись ей недостаточно быстродействующими, впрочем, так оно и есть. Мы ученые. Церковь пообещала — вжик! — Он помахал перед моим лицом рукой. — Вон отсюда, кому говорят, проказник! — Старик снова рассмеялся. — Оно, конечно, не работает, зато быстро действует. Мы же могли предложить лишь долгие годы исследований.

— Понятно, — произнес я, а сам подумал: годы? Нет, на этих людей мне явно не хватит времени. — Послушайте, спасибо, что показали мне… все это. Но мне на самом деле пора в постель.

С этими словами я направился к двери, приложив все усилия к тому, чтобы не зацепить коляску.

— Мистер Пирс! — окликнул меня Фред, как только я приблизился к двери.

— Да?

— Шован говорила, вы опасаетесь, что барьер, отделяющий вас от демона, уже начал рушиться. Что его воспоминания накладываются на ваши собственные.

Я смущенно усмехнулся.

— Прошлой ночью я был не в лучшей форме и потому наговорил слишком много чепухи. А вообще я просто устал, вот и все.

— Еще бы не устать!

О'Коннел, должно быть, рассказала им все — как я перепрыгнул в Лью, о воспоминаниях, которые, по идее, мне не полагалось иметь. О моих нарастающих опасениях, что Хеллион крушит стены, разделяющие нас с ним.

Я растерянно пробежал пальцами по волосам.

— Так это сам Юнг нарисовал эту картину?

Фред кивнул.

— Все ясно, — произнес я и отвернулся, стараясь не выдать волнение. Некие темные силы пытались уничтожить мое «я». Что я чувствовал в это мгновение? Страх или облегчение. — Все ясно.

— Понятно, — протянул Фред. — Ты, наверно, думал, ты один такой, кто это видел.

— А теперь опусти руки по швам, — попросила доктор Вальдхайм. — Расслабь плечи. Молодец. Расслабь мышцы лица, лоб… Хорошо…

Другой доктор Вальдхайм не проронил ни слова, лишь одобрительно кивал головой. Коляска стояла рядом с ним, а рядом с коляской — тренога, на которой крепилась крошечная видеокамера. Они спросили у меня, стану ли я возражать, если они запишут наш с ними сеанс на видео. Лично я ничего не имел против — любопытно было взглянуть, как это смотрится со стороны, когда тебя гипнотизируют.

Расслабиться у меня получилось легко — я валился с ног от усталости. Накануне ночью я никак не мог уснуть. Сон сморил меня лишь под утро. В конце концов О'Коннел разбудила меня в полдень, накормила сандвичами из какого-то кафетерия и отвела в библиотеку, где оставила на попечение обоих Вальдхаймов. Занавески были отдернуты, и на полу лежали полосы солнечного света. Голос Мег Вальдхайм, вернее, вкрадчивый, ритмичный шепот, убаюкивал.

— Ты сохранишь контроль над собой, Дэл. Ты никому не причинишь зла. В любое время ты можешь вернуться назад. Ты меня понял?

— Понял, — ответил я.

Впрочем, сказал ли? Или только кивнул?

— Ну хорошо, Дэл, а теперь давай побеседуем с Хеллионом.

Как выяснилось, доктор Вальдхайм заблуждалась в отношении некоторых вещей. Когда я снова открыл глаза — кстати, когда я успел их закрыть? — выяснилось, что я загнан в самый угол комнаты, мне в голову больно упирался край книжной полки, а сам я придавлен к полу грудой книг. Рядом стояли оба Вальдхайма и с каменными лицами смотрели на меня. На какой-то миг я растерялся, не понимая, что за этим стоит. Ясное дело, шок, такое понятно с первого взгляда. И еще печаль. Но было и нечто другое, нечто более глубокое, нежели печаль.

Боль.

12

О'Коннел приносила мне еду как заправский тюремщик. Правда, поднос с едой она забирала почти нетронутым. Нет, у меня и в мыслях не было устраивать голодовку, отказом от пищи я ничего не хотел доказать. Мне просто не хотелось есть. О'Коннел пыталась взбодрить меня разговором в надежде, что я признаюсь ей, о чем думаю. Пару раз заглядывала Мег Вальдхайм. Вскоре я уяснил для себя: если не обращать на них внимания, они вскоре оставят меня в покое.

Наутро третьего дня ко мне пришла О'Коннел, правда, без подноса с завтраком. Одета она была в свои ритуальные одеяния. Бледное лицо напоминало полную луну, висящую над просторной черной сутаной. Она прислонилась к письменному столу и тем самым загородила от меня ноутбук Мег.

— Довольно, — заявила Мариэтта и выдернула шнур из розетки. Видеоизображение на экране и не думало гаснуть — в конце концов, ноутбуки работают и от батареи, — и О'Коннел захлопнула крышку. — Пора вставать с постели.

— Я, между прочим, смотрел, — угрюмо произнес я.

— Вот как? — спросила она, явно не собираясь скрывать сарказм.

Последние несколько дней я смотрел это видео почти без перерыва, в режиме нон-стоп. Нет, конечно, это ненормально, закидон в духе Говарда Хьюза. Увы, моя способность к рациональному поведению последовала той же дорогой, что и аппетит.

— Вставайте, мистер Пирс.

Это меня добило окончательно. Мистер Пирс.

— Вам пора принять душ, переодеться и вылезти из вашей паучьей дыры.

— Ты не могла бы снова включить ноутбук?

О'Коннел издала нечто среднее между сдавленным рычанием и криком и столкнула ноутбук со стола. Тот с жутким грохотом полетел на пол.

— Он не мой, а Фреда, — укоризненно произнес я.

Это был всего лишь старый «Компак», но все равно жалко.

— Живо убирай свою задницу из постели, Дэл! Кому сказано!

Я закрыл глаза. У меня не было сил препираться. Может, чуть позже я сумею оставить ей записку. «Дорогой пастор. Вы уволены».

Мариэтта сдернула с моей кровати одеяло.

— Мистер Пирс, даю вам на сборы сорок пять минут.

— И что произойдет за эти сорок пять минут?

— Ваша мать будет ждать вашего звонка.

Ага, а вот это уже нечто новое. Я даже приоткрыл один глаз.

— Что? Но я не могу! По крайней мере не сейчас. Послушайте, скажите ей, что я позвоню через пару дней.

— Она уверена, что если не поговорит с вами сегодня, значит, вас похитили. Тогда она заявит в полицию. Что, как вы понимаете, смехотворно.

С этими словами Мариэтта надула губы. Пусть она считает себя крутой ирландской чувихой, но ей еще ни разу не приходилось бывать один на один с циклопом.

— Полагаю, она не шутит. Нам проблемы с полицией ни к чему.

— Не шутит, это уж точно, — отозвался я и закрыл рукой глаза. — Послушайте, принесите мне телефон, идет? А уж без душа я как-нибудь обойдусь…

Она схватила меня за рубашку и рывком заставила принять сидячее положение.

— Мистер Пирс!..

Потянув меня за собой, Мариэтта сделала шаг назад. Я бы точно грохнулся на пол, но успел выпростать ноги. В общем, не мытьем, так катаньем она вынудила меня встать.

— Вы начали меняться…

Ее руки по-прежнему крепко держали меня за ворот рубашки, готовые, судя по всему, при необходимости затащить меня в душевую.

— Ну хорошо, — проговорил я примирительным тоном. — Уговорила. Только не надо идти туда вслед за мной.

Мариэтта вопросительно выгнула бровь. Было видно, что доверия ко мне у нее нет.

— Как вам будет угодно, — произнес я и задрал футболку.

О'Коннел ничего не оставалось, как меня отпустить. Она не спускала с меня глаз до тех самых пор, пока я окончательно не стащил с себя футболку и не потянул за резинку трусов.

Лишь тогда она отвернулась и зашагала к двери.

— Через тридцать секунд я должна услышать, как льется вода.

Мариэтта закрыла за собой дверь.

Я вздохнул и направился в ванную. Кафельный пол холодил голые пятки. Я пересек небольшое пространство и повернул ручку двери, что вела в ее комнату.

Ванна была старомодная, закрытая пластиковой ширмой. Кран — с двумя ручками, отдельно для холодной и горячей воды, — не то что эти современные, с одним рычагом, которым невозможно установить нужную температуру. Когда вода сделалась горячей, я повернул рукоятку, и по дну ванны забарабанили струи.

Я вернулся в спальню. Взял ноутбук в постель и поставил на колени. Стоило открыть крышку, как та дала трещину. Я заново включил компьютер. Большая часть экрана работала нормально, но нижний левый угол оставался черным. Правда, программу удалось загрузить, и через минуту мой видеоклип снова был на экране.

Пациент сидит на диване. Руки по бокам, словно он про них забыл. Камера находится справа от него, но он смотрит прямо перед собой. На пациенте джинсы, серый свитер со спущенными петлями на рукавах, в расстегнутый ворот видна голубая футболка. Улыбка у него какая-то вымученная. Ему срочно нужно побриться, а волосам бы не помешали ножницы: видно, что он спал на затылке, и там теперь торчит неряшливый клок.

Голос Мег Вальдхайм, где-то за кадром:

— Расслабьте плечи. Вот так, хорошо.

Она продолжает говорить, но пациент и впрямь слегка обмяк. Улыбка куда-то пропала. Выражение лица отрешенное, словно он слушает приятную музыку.

Голос Мег Вальдхайм:

— Хорошо, Дэл. А теперь давай поговорим с Хеллионом.

Выражение лица субъекта не изменилось. Он смотрит прямо перед собой, как будто размышляет о только что сделанном предложении.

После чего резко подается вперед и бросается с кушетки на пол. Мгновение — и он уже на четвереньках, грудь ходит ходуном, как будто ему не хватает воздуха.

В кадре появляется профиль Мег Вальдхайм. Она наклоняется вперед и говорит:

— Скажи нам свое имя.

Пациент удивленно смотрит на нее. Глаза его широко раскрыты, в них читается животный страх. Он никого не узнает.

— Скажи нам свое имя, — повторяет Мег.

Пациент истошно кричит. Голос резкий, без модуляций. Субъект отползает на несколько футов прочь. Теперь в кадре только его нога. Он встает и вновь появляется в кадре — бежит, спотыкаясь, к одному из выступов в стене. Затем неожиданно исчезает.

Теперь в кадре лишь размытое пятно — Фред Вальдхайм. Правда, спустя секунду он виден четко — сидит на другом конце дивана, передвигается ближе к тому месту, где на полу, по идее, должен находиться пациент. Он что-то говорит, но так тихо, что слов не разобрать. Фред поднимает руку и говорит, на сей раз громче:

— Не бойся, мы тебя не обидим.

Пациент кричит, кричит истошно, повторяя одно и то же слово:

— Мааахм, мааахм, мааахм!

Голос Мег Вальдхайм за кадром:

— Как тебя зовут?

Эта часть видео раздражает меня. К этому моменту они сами должны были понять его имя — ибо что может быть очевиднее?

— Дэл, — сообщил я экрану, — его имя Дэл.

На протяжении последних нескольких дней, стоило мне устать — будь то от просмотра видеоклипа на экране ноутбука, или от бесцельного разглядывания пятна на стене, или просто пытаясь уснуть, — как я начинал по несколько часов сочинять содержимое страниц моей воображаемой записной книжки под названием «Что мне следует забыть». Наряду с такими страницами, как «Лью читает Дэлу „Флэша“», и «Мать читает Дэлу „Майка Муллигана и его паровой экскаватор“», в ней имелся пестрый коллаж, озаглавленный «Мой первый опыт экзорцизма».

Сначала руки: они ощупывали мне голову, плечи, ноги, пытались гладить меня и вместе с тем цепко держали на месте, чтобы я не дергался, не пытался вырваться из железной хватки. Лица вокруг постели, все мужские, среди них и лицо отца. Он зовет меня по имени. А еще мне слышен голос священника, то громче, то тише, то громче, то тише. В этот момент мой рот открывается. Грудь полна воздуха, я готов к тому, чтобы истошно завопить или расхохотаться.

Вот и все. Какой-то фрагмент, остаток, пыльная фигурка давно потерянных шахмат. Отнюдь не то, что я должен был в себе подавлять. Просто так получилось, что в последнее время я о нем как-то не вспоминал.

Потому что про экзорцизм я вспомнил отнюдь не впервые. Будучи ребенком я время от времени натыкался в своем сознании на обитающие там образы — лишенные тела руки, парящие лица, — а затем, не в состоянии понять, что это такое, отправлял их назад, в мой виртуальный ящик с игрушками. Я даже не знаю теперь, что именно вспоминал — подлинное событие или воспоминание о воспоминании, искаженную и приукрашенную версию, выросшую на детских страхах ребенка, воспитанного в религиозной семье. Картинка была омерзительно-яркая и наводила на мысль, что позаимствована у протестантов-фундаменталистов — из комиксов, которые Лью привозил из летней библейской школы. Нетрудно было убедить себя, что эти образы — плод моего воображения. Лучше всего оставить их в пыльном ящике на задворках сознания, где их никто не будет искать.

До сих пор. Сейчас у меня не было иного выбора, кроме расставания с амнезией.

Анамнезом, приятель, анамнезом.

Ну как, теперь все ясно?

Да, и мне тоже. Еще как ясно. Яснее не бывает.

Первое, что я у нее спросил:

— Как там Лью?

Мне действительно хотелось знать это, чтобы избежать лишних расспросов о моей персоне. Подобную тактику я применял, и притом весьма эффективно, во время пребывания в психушке, когда мать звонила мне по межгороду.

— Ему уже лучше, — ответила мать и поведала о его анализах крови, ACE-ингибиторах, о настоящих кардиологах, к которым он обратился сразу же по возвращении в Чикаго. Но как только она исчерпала запас заголовков на тему «Лью идет на поправку», как тотчас перевела стрелки на меня: — Ну а ты как? Чем ты занимаешься с этой женщиной?

В данный момент «эта женщина» находилась от меня в считанных футах, держа под мышкой стопку папок и толстенные книги размером с фотоальбом. Она была занята тем, что перетаскивала их в столовую, где доктор Вальдхайм сортировала печатную продукцию по стопкам на длинном столе, а другой доктор Вальдхайм сидел за столом, уставившись в экран ноутбука — поновее и потоньше того, который только что разбила О'Коннел. Рядом с ним стояла пустая инвалидная коляска. О'Коннел опустила свою ношу на стол и посмотрела на меня. Я вышел из арки, чтобы она меня не видела, и прислонился к дверце холодильника.

У меня ушла не одна минута на то, чтобы объяснить матери: меня никто ни к чему не принуждал, и я здесь по собственному желанию, пытаюсь излечиться с помощью новых терапевтов, знакомых О'Коннел, и не нужно обо мне беспокоиться. Впрочем, было ясно, что мать не поверила. А даже если и поверила, то не поняла. Как я мог тайком сбежать из больницы, когда мне все еще было больно? Как я мог бросить Лью одного?

— И когда его выпишут? — спросил я.

Эх, отвлечь бы ее как-нибудь, пусть на пару секунд.

— Говорят, что завтра. Мы выедем домой во второй половине дня. Если вернешься, мы можем тебя подождать. У нас будет две машины.

— Мам, я не против, но сейчас не могу, честное слово.

— Дэл, боюсь, ты только навлечешь на себя новые неприятности. — Голос матери дрогнул, и я понял, что вот уже много лет — наверно, начиная с того случая в бассейне, когда я был школьником, — я не слышал в нем таких по-настоящему печальных ноток. — Полиция хочет побеседовать с тобой о докторе, который умер в центре города. И о тех людях, с которыми ты встречался — этот Бертрам уже замучил Лью своими визитами, и та старая женщина из мотеля. Они явно что-то не договаривают, Дэл. Между прочим, не я одна так думаю. Амра того же мнения. А эта женщина, с которой ты уехал, она что, священник?

Я было открыл рот, чтобы объяснить ей, но мать меня перебила:

— Дэл, прошу тебя, будь осторожнее. Эти люди скажут тебе, что у них есть все ответы. Они наобещают тебе все что угодно. Но помочь они тебе не смогут. Возвращайся домой, поговори с кем-нибудь, кто смотрит на такие вещи объективно, с кем-то таким, кому можно доверять. Я позвоню доктору Аарон. Я уверена, что она сумеет…

— Извини, мама, но я не могу.

Она продолжала говорить. Мне оставалось лишь одно: повторять, что мне очень жаль, но домой я вернуться не могу, но ей не нужно обо мне беспокоиться. Разве я мог ей сказать, что она разговаривает с мошенником?

— Береги Лью, — попросил я. — Я позвоню при первой же возможности.

С этими словами я повесил трубку. Затем прислонился к плите и перегнулся через холодные чугунные горелки. Я дышал. Я все еще дышал, черт возьми.

Краем глаза я заметил О'Коннел.

— Тебе стоит кое на что взглянуть, — произнесла она после короткой паузы.

— Что ж, — ответил я. — Можно и взглянуть.

Когда я вошел в комнату, Мег и Фред подняли глаза и пробуравили меня взглядами. Я сел напротив инвалидного кресла. Надо воздать им должное — я не заметил в их глазах страха. Во взгляде Фреда читалась неподдельная заинтересованность. Мне он чем-то напомнил ищейку, натасканную вынюхивать спрятанные в чемоданах бомбы.

— Похоже, тебе стоит немалых усилий примириться с ситуацией, — произнесла Мег.

Я поднял одну из книг. «Маршруты передвижений Джонни Дымовая Труба. 1946–1986 годы».

— А какая она, эта ситуация? — спросил я.

Фред кивнул, как будто я изрек нечто в высшей степени разумное.

— Мы видели лишь то, что произошло во время сеанса, то есть то, что ты видел на экране ноутбука, — проговорил он. Из-за бороды мне почти не был виден его рот, поэтому трудно было понять, шевелит он губами или нет. Возможно, это был номер чревовещателя, и я должен был подыгрывать ему, разговаривать с инвалидным креслом. — Мы попробуем угадать, однако никто не в состоянии сказать, что все это значит, кроме тебя самого.

— Херня. Мы все знаем, что здесь происходит.

— Тогда почему бы тебе не признаться нам во всем? — спросила Мег.

Ох уж эта Мег, такая душевная, такая заботливая.

Я покачал головой. Возможно, это самые светлые умы тайного юнгианского общества, но разговаривали они как самые заурядные психоаналитики, каких я насмотрелся немало.

— Ну хорошо, позвольте я вам объясню. Я гребаный демон, как вам это?

Мег растерянно заморгала, однако не стала перебивать.

— Что-то произошло, когда мне… когда Дэлу было пять лет. В него вселился Хеллион, вселился и больше не покидал его. Остался. Прижился.

Черт, кажется, я опять разревелся. Похоже, контроля над собственным телом у меня почти не осталось. По крайней мере в том смысле, в каком я контролировал Лью.

Я вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Эй, как это называется, когда заложник проникается теплыми чувствами к тем, что держат его взаперти? Ну, как в случае с Пэтти Херст?

— Стокгольмский синдром, — ответил Фред.

— Именно. Как раз мой случай. Я влюбился в людей, которые привязали меня ремнями к этой кровати. Лью, отец, мать.

Черт, я явно не в ладах с грамматикой. Мой отец, моя мать. Моя жизнь. У меня явно проблема с притяжательными местоимениями.

— А вот вам и самый главный прикол, — продолжал я. — Раньше мне казалось, что если все пойдет наперекосяк, у меня в запасе остается по крайней мере такой выход, как самоубийство. Но теперь… — я расхохотался, — я не знаю даже, как себя убить.

О'Коннел положила мне на плечо руку.

— Дэл…

— Не прикасайся ко мне, — огрызнулся я и стряхнул с себя ее руку.

Все трое в ужасе уставились на меня.

Я вздохнул и мотнул головой в сторону уложенных стопками папок.

— Так что вы мне предлагаете? — спросил я. — Что там у вас в папках такого секретного, чем вы можете мне помочь?

— Всякое бывает, — уклончиво произнес другой доктор Вальдхайм.

Архивы «Красной Книги» содержали подробное описание каждого случая одержимости начиная с 1895 года. В конце концов мне стало ясно, что эти трое решили заставить меня взглянуть на каждый из них. Вальдхаймы прочли мне парную лекцию на тему эпидемиологии одержимости. Будучи последователями Юнга, они якобы видели свидетельства того, что еще на заре человечества архетипы владели нашим сознанием. В Америке встречи с демонами зарегистрированы со времен первых пилигримов, однако большинство ученых придерживались того мнения, что современная эпидемия одержимости началась 12 июля 1944 года, когда впервые дал о себе знать Капитан.

К 1949 году Хеллион, Джонни Дымовая Труба, Художник, Ангелочки плюс такой довольно часто мелькавший демон, как Марвел Бой, уже имели своих жертв, хотя точные даты первого появления каждого из их компании до сих пор оставались предметом споров.

— А как насчет этого? — спросила О'Коннел.

Она то и дело возвращалась с пачками каких-то снимков, которые совала мне в руки — ей-богу, как полицейский на опознании преступника. С той разницей, что все до одного здесь были жертвы.

— Нет, — ответил я, наверное, в сотый раз.

У меня имелись свои любимые картинки — в разбухшей папке под заглавием «Война Никсона с одержимостью». Были здесь клинические фото пятидесяти или шестидесяти «ясновидящих» в темных костюмах, присоединенных проводами к ящикам размером с холодильник; а также снимки японцев с голой грудью — Боже, помоги японцам и Эйзенхауэру! — в окружении пентаграмм, причем в каждой вершине такой звезды располагалось по катушке Теслы. Были и фотографии священников в собачьих ошейниках, с проводами в руках, которые они пытались присоединить к спутниковым тарелкам.

О'Коннел поднесла ко мне одну черно-белую фотографию, по виду, сделанную в пятидесятые годы.

— Посмотри как следует. Это тебе ничего не напоминает?

Проблема в том, что они все мне что-то напоминали. Это был настоящий парад мальчиков — остроносых, с хитренькими улыбками и светлыми, зализанными назад волосами.

— Я вам уже сказал. Не помню, чтобы когда-либо бывал одним из них.

— Не торопись, Дэл, — ответил Фред.

Они по-прежнему звали меня Дэл.

— Твое сознание — лишь часть твоего «я», — произнесла Мег, принимая на себя мой выпад. — Этот сознательный фрагмент ограничен в пространстве и времени, в отличие от остальной части…

— Знаю, можете не объяснять. Остальное связано прочными нитями с коллективным бессознательным.

Боже, как я устал! Устал слушать про это самое коллективное бессознательное. Устал от разговоров о нем, устал читать, устал думать. Эта О'Коннел и Мег совали мне в руки книжки, как миссионеры Библию.

Юнгианцы описывали коллективное бессознательное как нечто в духе первовремени австралийских аборигенов, слегка замешанное на квантовой механике. Последнее украшение явно появилось относительно недавно, после того как Вольфганг Паули попал к ним в качестве пациента. Обширный резервуар человеческой мысли был тем первобытным супом, в котором родились архетипы — не то ходячие схемы, не то реальные личности, в зависимости от того, которые из трудов Юнга вы читаете и кто были его слушатели на момент создания очередного опуса.

Юнг ухватился за демонов и одержимость как за неопровержимое доказательство своих идей, и его публичные заявления вскоре начали совпадать с его личным мнением. Призраки запутались среди нитей нервной системы живых людей: телепатия и априорное знание действовали в не имеющей пространственных границ и передающей информацию быстрее скорости света среде — среде коллективного бессознательного. Так архетипы заполонили Землю.

— Послушайте, — сказал я, — а что, если нет никакой промежуточной среды? Что, если демоны не имеют никакого отношения к архетипам?

Я отшатнулся от стола. Мы все собрались в столовой, потому что именно здесь лежали папки.

— Что общего у философствующих ангелов и женщин-змей, которые мерещились Юнгу, с американскими демонами? Скажите, сколько потрясающих оружием маньяков видел ваш Юнг, когда разгуливал по потустороннему миру?

— Прошу тебя, прекрати паясничать! — одернула меня О'Коннел.

— Архетипы не меняются, — возразила Мег своим коронным непробиваемым тоном. — Но вот их конкретное воплощение в тот или иной момент пронизано культурой общества. Правдолюб — это образ отца, хранителя и разрушителя одновременно, как Шива или Абраксас. Капитан — наш Зигфрид, вечный герой. Дудочник — одна из разновидностей Трикстера.

— Так что сами идеи отнюдь не новы, — заметил Фред из-за раскрытого тома. — Новы лишь их воплощения.

— А как же ВАЛИС? — спросил я.

— В высшей степени рациональное создание, лишенное каких-либо эмоций, — ответила Мег. — Репрезентация мысли как таковой, правда, облеченная в одеяние в стиле хайтек.

— Ты говорила, будто ВАЛИС фальшивка, — заметил я, обращаясь к О'Коннел.

— И сейчас говорю. Его придумал Дик. Писателям это свойственно.

— Может, и придумал, но это еще не значит, что он не демон. Может, он исчезнет, когда Дик умрет. Убейте создателя, и вы убьете его творение.

— Архетип нельзя убить, — возразил Фред.

Я встал.

— Знаете что? Никакой я не архетип, слышите?

С этими словами я обошел край стола и подтянул к себе инвалидное кресло. Фред с тревогой посмотрел на меня из-за открытой книги.

— Я понятия не имею, кто я такой, — заявил я. — Но одну вещь знаю точно: мне здесь не место. — О'Коннел попыталась меня перебить, но я ей не дал. — Вот здесь, в этом теле.

Я схватил инвалидное кресло за край сиденья и подкатил его ближе.

— Оно не мое. Был парнишка, у которого его отобрали. Вот так-то.

Я подтолкнул кресло вперед, затем подтянул снова. Смотреть на их лица я не мог.

— Так почему бы нам не совершить что-то полезное и не подыскать мне новое тело? То, которое подходит мне больше — тело убийцы или тело того, кто больше не имеет на него права. — Я поднял глаза. — Ну как вам моя идея? В ваших папках случайно не завалялся серийный убийца?

— Тобой и мальчиком дело не исчерпывается, — заметила О'Коннел.

— Нет? Тогда в чем дело?

О'Коннел жестом указала на разложенные веером фотографии.

— В них. В Тоби, в докторе Раме. Во всех, кто когда-либо страдал одержимостью, во всех, чьи жизни были загублены демонами.

— Имеешь в виду себя?

— Да, и меня тоже! — Она вскочила на ноги. Бледное лицо заливал румянец. — А также твоего брата, твою мать, всех тех, кто когда-либо…

— Шован, прошу тебя, — взмолилась Мег.

О'Коннел ринулась в мою сторону.

— У нас есть шанс — быть может, первый реальный шанс в жизни. Ты один из них, Дэл. То, что знают они, знаешь и ты. Мы можем выяснить, каким образом демоны делают это, и тогда мы сможем тебя…

Она осеклась. Я вопросительно выгнул бровь.

— Ты хотела сказать, обезвредить?

Оба Вальдхайма наблюдали за нами. Ни тот, ни другая не проронили ни слова.

— Отлично. — Я кивнул и провел рукой по волосам. — В принципе я не против. Ведь это то, чего я и сам хочу. Главное, скажите мне как.

О'Коннел и Фред переглянулись.

— Можно подумать, я не вижу, что у вас уже есть план, — произнес я.

— Мы считаем, было бы неплохо, если бы ты снова попытался вселиться в новую жертву, — пояснила О'Коннел.

— Прямо сейчас?

— Если в твои планы входит покинуть нынешнее тело, есть смысл потренироваться заранее, — ответила Мариэтта. — Будет лучше, если ты попробуешь вселиться в тело добровольца, в рамках эксперимента, в окружении людей, которые могли бы позаботиться о мальчике.

— И кто этот доброволец. Ты?

Похоже, мой вопрос смутил О'Коннел. Мег отвернулась. Зато второй Вальдхайм поднял руку.

— Фред?

Моя голова задергалась — это я растерянно переводил взгляд с него на обеих женщин.

— Вы что, рехнулись? О'Коннел, ты собственными глазами видела, что случилось прошлый раз — я едва не убил собственного брата. Кто поручится, чего еще можно от меня ждать… Что я сделаю с этим…

— …старым пердуном, — спокойно закончил за меня Фред и положил книгу на стол.

— Я, конечно, тоже не в восторге от этого плана, — вмешалась Мег, — но не хотелось бы вмешивать в это дело посторонних людей.

— Я страдал одержимостью раньше, — сообщил Фред.

— Как давно? — уточнил я.

— Вряд ли ты повторишь ошибки первого раза, — произнесла О'Коннел. — Тогда ситуация была безвыходная — ты тонул и поэтому запаниковал. Сейчас же…

— Нет. Давайте подыщем другой способ. Мы… — Я посмотрел на открытую страницу книги, которую отложил Фред. — Что это?

— Творения Художника, — ответил он. — С 1985 года по 1992-й.

— Нет, вон та картинка.

Я взял книгу за корешок и посмотрел на фото в пластиковом конверте. Рисунок был начертан не то углем, не то грязью на бетонном блоке, который вполне мог быть частью автострады. По сути дела это был даже не рисунок, а скорее выполненный наспех набросок, женский силуэт.

Женщина откинулась на спинку кресла. Волосы закрывали ей половину лица, так что был виден лишь один глаз. Второй закрывали волосы. Губы слегка приоткрыты. На полу рядом с креслом — раскрытая книга, словно женщина ее только что выронила. Это была книга с картинками; размазанные пятна означали абзацы, а едва заметные линии — шею как у бронтозавра, квадратную голову и тракторные гусеницы. Майк Муллиган и его паровой экскаватор.

В рисунке не было ничего такого, что подсказало бы постороннему человеку, что у женщины на рисунке имеется реальный прототип. Но то, как волосы падали ей на лицо, то, как она, скрестив, поджала ноги под кресло…

— Можно я это возьму? — Я кивнул на стопку альбомов. — Мне нужны они все.

Проработав всего час, я понял, что мой проект требует дополнительного пространства, и переместился из спальни в библиотеку. Там под недреманным оком изображения черного колодца я разложил стопки запечатанных в пластик картин по сериям. В результате получились что-то вроде троп, что тянулись от ниши к нише, огибая мебель, отчего комната стала напоминать гигантскую настольную игру. Хронология рисунков не имела ничего общего с моей организационной схемой, равно как и география. А также стиль и материал. Если на то пошло — одна и та же тема могла найти свое воплощение как в скульптуре, так и в меловых набросках, полотнах маслом, в коллажах. Имя демона было Художник. Неправильное имя, с какой стороны ни посмотреть.

Я сгорбился над самой небольшой серией, всего из трех картин. Первая являла собой портретный набросок моей матери — вернее, матери Дэла. Надпись на оборотной стороне пластикового конверта гласила, что рисунок выполнен в Мохаве, штат Юта, 8 сентября 1991 года. Рядом с рисунком скульптура из дерева, кусков жести и колючей проволоки, выполненная двумя годами ранее и отделенная расстоянием в несколько штатов, странным образом напоминала юного Лью — те же пухлые щеки. И последняя — всего лишь один желто-зеленый мазок — появилась в городе Хэммонд, штат Индиана, в 2001 году. В ней я легко узнал «мустанг» моего отца 1966 года выпуска.

Все три изображения были отделены во времени от своих героев. В 1989 году Лью учился в школе, в 1995 году мой отец умер, и мать продала принадлежавший ему «мустанг». Судя по всему, это не играло совершенно никакой роли. В конце концов, это ведь не фотоснимки, на которых запечатлен конкретный момент времени. Скорее интерпретации, образы, выуженные из памяти, искаженные, окрашенные эмоциями.

— Ну как, нашел, что искал? — спросил за спиной вкрадчивый голос.

Мег прокралась в библиотеку неслышно, как кошка.

— Пока не знаю, — ответил я и посмотрел на часы.

Почти половина второго ночи. По идее, я должен быть в постели, но спать мне не хотелось. Это тело чем-то напоминало автомобиль — пока не кончится бензин, я мог ехать на нем с любой скоростью.

— У меня такое чувство, будто за этим что-то кроется.

— Ты не первый, кто подпал под очарование работ Художника, — сказала Мег. — Большая часть оригиналов находится в частных коллекциях, хотя «Красная Книга» и пыталась приобрести их как можно больше. Все в них что-то ищут — правительство, ученые, сотни любителей в Интернете. И для каждого и у каждого найдется своя теория.

Примерно то же самое я заподозрил во время МКПО — эти ученые мужи не более чем вершина айсберга.

— Взять, например, мальчика на камне.

Мег нагнулась, взяла нужные фотографии и показала их мне.

Я обнаружил больше десятка изображений мальчика. Иногда он сидел, обняв колени, иногда стоял, приготовившись к прыжку в воду, иногда карабкался на валун, перекинув через спину полотенце. Впервые я увидел эти картинки на конференции.

Этот мальчик был не я и не Лью. Он вообще не был похож на жертву Хеллиона. Скажу честно, я не знал, что должен думать по его поводу, однако мальчишка по какой-то причине явно был важен для Художника.

— У него самые правильные черты лица из всех портретов, — заметила Мег. — Кто только не пытался установить его личность, найти черты сходства с реальным человеком. Правительство в семидесятые годы опросило тысячи людей, и все впустую. Ведь сколько в Америке симпатичных пареньков, в том числе и в купальных костюмах. Однако фото ни одного из них не совпало с изображениями юноши на портретах на все сто. Правда, теориям несть числа. Согласно одной из них, это портрет самого художника в юности. Или сына художника… Или это херувим, архетип юношеской невинности. Возможно даже, что он еще не родился. И Художник только ждет его появления на свет.

— Зачем ему это надо?

Мег пожала плечами и улыбнулась.

— Не мне тебе объяснять, ты сам знаешь эти истории про мессий.

Она отложила фотографии и, презрительно фыркнув, встала.

— Выходит, я попусту трачу время?

— Нет, что ты. — Мег отрицательно покачала головой. — У нас еще никогда не было таких ресурсов, как у тебя. Скажи, у кого раньше была возможность спросить демона, что он хочет сказать? Ведь сам Художник всегда молчит.

Мег подошла к груде картинок, которые я не смог рассортировать. Я постоянно к ним возвращался, перебирал их, рассматривал, ждал, что вдруг что-нибудь в них вызовет во мне отклик, или откроется некая связь, и тогда я отнесу очередную картинку в ту или иную часть библиотеки. Мег нахмурилась — по всей видимости, при мысли о том, каких трудов ей будет стоить разложить их обратно по альбомам, — и двинулась дальше, следуя глазами за напольной экспозицией.

— Кстати, как там наш мальчишка? — спросила Мег как бы невзначай. Нет, она имела в виду не юношу на валуне. — Ты по-прежнему чувствуешь, как он пытается вырваться наружу?

Они до сих пор не решались назвать меня Хеллионом и упорно продолжали обращаться ко мне по имени Дэл. Поэтому существо в моей голове так и оставалось безымянным эмбрионом: мальчишка или даже просто «он».

— Притих, — ответил я.

Он не подавал признаков жизни после сеанса гипноза. Впрочем, не думаю, чтобы для него время существовало как таковое. Он был без сознания, вслепую бродил по своей клетке, думая, как ему из нее сбежать. Скорее всего он спал урывками, и лишь иногда, когда кошмар заявлял о себе с полной силой, или к нему в клетку сквозь небольшое отверстие, которое я открывал, проникал свет, бедняга возбуждался. Начиная с той автокатастрофы, я по ночам оставлял дверь клетки приоткрытой — сам того не ведая.

После сеанса с Вальдхаймами я начал закрывать ее на ночь, более того, повесил тройной замок. Запирал крепко-накрепко, как делал в те годы, когда я думал, что он исчез, то есть в промежуток между «курсом лечения» у доктора Аарон и моим прыжком сквозь дорожное заграждение в Колорадо. Теперь, когда я отдаю себе отчет в своих действиях, возможно, мне удастся удерживать его взаперти долгие годы. Может быть, я даже сумею бросить его в бездонную темницу, из которой ему никогда не выбраться на свободу.

Но тогда мне придется научиться жить с самим собой.

— А какова твоя теория насчет фермы? — спросил я, вставая с места, подвел ее к полутора или двум десяткам изображений и взял наиболее свежее. — Это творение Художника я видел в аэропорту О'Хара пару недель назад. Нет, даже меньше. Сегодня вторник. Я прилетел в Чикаго десять дней назад.

Полицейский, а может, какой-то репортер сумел сделать снимок коллажа из попкорна и оберток: причудливый домишко, красная силосная башня и сарай в обрамлении треугольников полей. Эта картина показалась мне до боли знакомой еще тогда, в аэропорту, хотя и поразила меня с меньшей силой, нежели портреты Лью и моей матери. Странно, если учесть, что я никогда не жил ни на какой ферме.

— Ты не задавался вопросом насчет пятна? — спросила Мег и указала на размытую кляксу в небе над домом. В аэропорту Художник создал ее, потерев каблуком о плитки пола. — Оно присутствует на всех картинах.

— Неужели?

Я взял второе фото, затем третье. На каждом было изображение все той же фермы лишь с той разницей, что на одном это была зима, на другом — лето, на третьем — ночь. Мег была права — пятно присутствовало на всех без исключения, правда, на ночных картинках оно было представлено слабым свечением.

— Мы могли бы задействовать экспертов, — сказала Мег. — Пока мы воздерживались и никого не приглашали. Хотели, чтобы ты обвыкся в новой обстановке. Но теперь…

— Нет, не надо никаких посторонних.

Мег слегка нахмурилась. Разумеется, им не терпелось пригласить экспертов. Их тайное сообщество в полном составе примчалось бы сюда на всех парах, чтобы хоть одним глазком взглянуть на меня.

— Обещайте, что не станете никого звать, — попросил я.

Она дотронулась до моего плеча.

— Не станем, обещаю.

Я отодвинулся от нее — шея моя горела — и наклонился за новой картинкой.

— Кстати, — произнес я, не глядя в сторону Мег, — какие существуют теории насчет этого пятна?

— Оно слишком смазанное и потому вряд ли служит подписью автора, — промолвила Мег спокойным тоном исследователя. — Хотя и присутствует на всех картинах. Может быть, это птица, а может, поскольку оно присутствует и ночью, самолет…

— Черт! — вырвалось у меня.

Я вытаращил глаза.

— Я знаю, где это видел! — воскликнул я и, подняв с пола несколько запечатанных в пластик картинок, направился к выходу.

— Эй, в чем дело? — крикнула мне в спину Мег.

— Я должен кое-что забрать у моей матери — кое-что из того, что хранится у нее в подвале.

Нужно срочно разбудить О'Коннел. Если она откажется поехать со мной, я буду вынужден позаимствовать ключи от ее грузовика.

— Мне срочно нужно в Чикаго.

ДЕМОНОЛОГИЯ

Камикадзе

Окрестности Денвера, штат Колорадо, 1955 год

За их спинами взревел самолет: он летел так низко, что сорвал с президента кепку. Эйзенхауэра он застал врасплох. Президент неудачно размахнулся, и мяч улетел в деревья. Президент задрал голову, глядя на брюхо машины, летевшей так низко, что были видны ровные ряды заклепок.

Самолет унесся прочь и вскоре исчез за горой. Президент выругался, что делал крайне редко. Затем повернулся к своему партнеру по гольфу, Джорджу Аллену, и сказал:

— Интересно, что они себе позволяют, эти парни?

«Эти парни» были пилотами с соседней авиабазы, куда Эйзенхауэр переводил на лето Белый дом. Так что самолет в небе здесь был самым заурядным зрелищем, но никто из пилотов не позволял себе подобной дерзости — пролететь над полем для игры в гольф.

Аллен рассмеялся.

— Думаю, вам нужно поговорить с их начальством, — посоветовал он.

Хотя Аллен и был в прошлом секретарем Демократического национального комитета и советником Трумэна, они с президентом редко заводили речь о политике. Эйзенхауэр ценил его дружбу.

Президент взял новый мяч и, крякнув, поднялся. Его восьмой бункер находился на небольшом возвышении, так что обзор поля был прекрасный. Он встал, опершись на клюшку, и вытер носовым платком лоб. Для конца сентября стояла на редкость жаркая погода, если не сказать тропическая жара. Еще несколько дней, и они вернутся в Вашингтон, в настоящее политическое болото. Год назад республиканцы получили по носу на внеочередных выборах, и его собственная кампания по переизбранию на пост президента должна была вот-вот начаться. Надо подумать, что делать с Никсоном. Избирательный штаб Эйзенхауэра спал и видел, как бы убрать из кадра этого выскочку.

Гул моторов вновь сделался громче. Аллен и Эйзенхауэр оглянулись и увидели, что самолет, чуть накренившись влево, возвращается в их сторону. Был виден стеклянный купол кабины, верхняя поверхность крыльев. Самолет был тренировочный, правда, опознавательные знаки военно-воздушных сил закрашены красными кругами.

— Джордж, ты видишь там человека? — спросил Эйзенхауэр у своего напарника по гольфу.

К внешней стороне стеклянного купола приникла какая-то фигура в красном. За ее спиной ветер трепал белый плащ, возможно, лохмотья парашюта. Одной рукой человек изо всех сил стучал по стеклу кабины, в которой сидел пилот.

Два тайных агента, всегда сопровождавшие президента, бросились вверх по холму, туда, где стояли Аллен с Эйзенхауэром.

— Господин президент! — Один схватил Эйзенхауэра за рукав.

Самолет пару раз покачнулся в воздухе, затем вновь выправил курс и пошел на снижение — прямо на президента и всех, кто стоял с ним рядом. Лицо пилота президент разглядел — оно было обмотано белым шарфом, равно как и лицо того смельчака, что оседлал самолет снаружи. Стеклянный купол был разбит, и человек в красном тянулся рукой внутрь кабины.

Агенты схватили президента и Аллена и столкнули их вниз по холму. Эйзенхауэр сделал несколько шагов, однако неожиданно рухнул на колени. Один из агентов помог ему подняться на ноги. В следующее мгновение самолет нанес удар.

На следующее утро вице-президент Ричард Никсон наткнулся в газете на короткое сообщение, в котором говорилось, что президент стал жертвой несварения желудка. Никсон не стал придавать этому особого значения и перевернул страницу. С Эйзенхауэром такие вещи случались довольно часто. Лишь когда через час позвонил помощник президента и глава штаба Белого дома Шерман Адамс, до Никсона дошла серьезность ситуации.

— Произошел несчастный случай, — сообщил Адамс. — У президента инфаркт.

Спустя пять минут Никсон спустился в подвальное помещение Белого дома, где собрался почти весь его избирательный штаб: Джим Хагерти, Джерри Персонс, оба брата Даллес и еще несколько человек, которых он не узнал. Было видно, что они вот уже несколько минут — если не часов — о чем-то спорили.

Адамс оттащил Никсона в сторону и шепнул:

— Дик, ты можешь стать президентом через час.

Затем глава избирательного штаба поведал Никсону то, что знал: про потерпевший аварию самолет, про то, что погиб охранник, а второй получил тяжелые ожоги. Эйзенхауэра задело дробью, и вскоре после катастрофы с ним случился сердечный приступ. Его привезли в госпиталь, где он потерял сознание. Джордж Аллен тоже получил ранения, однако достаточно легкие, и его жизни ничто не угрожает. Аллен подтвердил, что самолет шел прямо на них, и их спас некий «смельчак», который буквально прилип к самолету. «Не будь его, камикадзе наверняка бы врезался в холм, и тогда нам всем была бы крышка», — заявил он.

— Какой такой смельчак? И что ты имеешь в виду под словом «камикадзе»? — не понял Никсон.

Присутствующие тотчас обернулись на братьев Даллес. Аллен, директор недавно созданного ЦРУ, протянул папку своему брату, Джону Фостеру Даллесу, госсекретарю.

— Самолет был наш, угнан с авиабазы Лоури, — произнес он, — однако его перекрасили под японский.

Никсон нахмурился, но промолчал.

— Пилот — Лоуренс Хидеки, механик-вертолетчик военно-воздушных сил, японского происхождения. Имя «смельчака» на данный момент неизвестно — возможно, это кто-то из служащих военно-воздушной базы. Мы сейчас заняты изучением личного дела Хидеки. Хотим проверить, не отмечено ли у него признаков психического расстройства, а также не имел ли он связей с японскими экстремистскими организациями. Хотя, по правде говоря, нам вряд ли что удастся раскопать.

И опять Никсон ничего не сказал.

— Это уже не первая атака подобного рода на американской земле, — заметил Фостер. — Вчера Аллен распорядился провести расследование других подобных случаев.

С этими словами он выложил несколько папок и вкратце описал предыдущие случаи. В мае 1947 года, японец, переодетый пилотом-камикадзе, угнал в Канзасе самолет для опыления сельскохозяйственных культур и разбил его буквально через час, вызвав смерть восьмерых людей. В июле 1949 года в Сан-Диего самолет, раскрашенный под японский «Зеро», врезался в борт линкора «Каннингэм», убив при этом восемнадцать матросов. В 1953 году матрос японского происхождения, служивший на авианосце «Антиетам», попытался угнать боевой истребитель. К счастью, попытку угона удалось вовремя пресечь.

— Возможно, их даже больше, — произнес Фостер виноватым тоном. — Сейчас мы проверяем все случаи угонов самолетов и авиакатастроф.

На какое-то время все притихли. Первым подал голос Никсон:

— Президенту было известно об этих случаях?

Вперед выступил Ален Даллес.

— Вы должны понять, господин вице-президент, никто даже не предполагал, что они взаимосвязаны. В каждом из этих случаев пилотами были люди без криминального прошлого, без видимых признаков душевного расстройства, а также без каких-либо очевидных связей с японскими националистами. Мы имели лишь малое число совпадений, ничего такого, что выводило бы эти случаи на уровень, заслуживающий внимания со стороны президента.

— Позвольте мне взглянуть на ваши папки.

Сообщение о смерти Эйзенхауэра пришло в восемь вечера. Спустя какое-то время Никсона привели в соседнюю комнату, где его уже ждали несколько человек: жена Пэт, личный секретарь Роуз Мэри Вудс, Нельсон Пим, штатный фотограф, и судья Хьюго Блэк. Пэт захватила с собой из дома Библию. На официальном фото Никсон слушает судью. Выражение лица суровое и скорбное — губы поджаты, лоб нахмурен.

Приняв присягу, Никсон обнял жену и вернулся в зал для брифингов. Ему не пришлось призывать присутствующих к тишине, атмосфера в комнате изменилась.

Какое-то время президент Никсон стоял молча, сложив на груди руки и глядя на стол. Когда он заговорил, то глаз поднимать не стал.

— Я не генерал, — негромко произнес он, — я не тот прирожденный лидер, каким был президент Эйзенхауэр.

Шерман Адамс недоуменно посмотрел на Джима Хагерти. Никому из присутствующих не надо было напоминать, что Никсон не чета покойному Айку.

— Но я знаю, что такое заговоры, — продолжал тем временем новоиспеченный президент, — и мне понятно, что японцы, как нация, проигравшая войну, возможно, жаждут отмщения. Я понимаю, как самые, казалось бы, невинные на первый взгляд люди могут втайне строить козни, направленные на разрушение нашей страны.

В объяснениях необходимости не было. Ведь именно Никсон сместил Алджера Хисса, державшего в своих руках бразды правления Комитетом по расследованию антиамериканской деятельности.

— Это новая война, новый враг, главное оружие которого — страх.

Никсон поднял глаза, вглядываясь в лица тех, кто еще вчера готовил его политическую смерть. На губах его играло подобие улыбки. Кое-кто поспешил отвернуться.

— Обещаю вам, — произнес Никсон, — мы искореним врага, где бы он ни был, где бы ни попытался поднять голову.

13

— Давай еще разок проедем мимо, — предложила О'Коннел.

— Не прошло и десяти минут, — возразил я. — Слишком часто это делать нельзя, ты сама знаешь.

Мы припарковали пикап перед бакалейным магазинчиком примерно в четверти мили от дома моей матери. Я не нашел способа подобраться к дому ближе, чтобы не быть замеченными — ведь сумела же Амра вычислить Бертрама и представителей «Лиги людей». Наш район представлял собой треугольник, зажатый между тремя оживленными улицами. Одна дорога пролегла через жилую зону — кривая и неровная, заканчивающаяся многочисленными тупиками. Местная публика в основном была представлена пенсионерами — родителями тех детей, вместе с которыми я вырос. Даже если мать и не обратит внимания на парочку в незнакомом пикапе, то наверняка это сделает кто-нибудь из ее дражайших соседей. В худшем случае он вызовет полицию.

Вот почему примерно каждые двадцать пять минут мы проезжали мимо дома моей матери, чтобы убедиться, что ее «шевроле-корсика» по-прежнему стоит на дорожке у дома, после чего вновь возвращались к нашему исходному пункту напротив бакалейного магазина. Этим мы занимались с восьми утра, сейчас дело шло к полудню. Мы точно знали, что она дома, потому что я пару раз позвонил из телефона-автомата, и когда она отвечала, тотчас вешал трубку. Откуда нам было знать, когда она уедет.

Кстати, я отнюдь не утверждаю, что это был хорошо продуманный план.

— Почему бы тебе просто не подойти к двери? — предложила О'Коннел. — Позвонишь, скажешь: «Привет, мама. Вот зашел к тебе, хочу найти в подвале одну вещь».

— Не дождешься, — отрезал я и покачал головой. — Не могу, честное слово, не могу.

— Но ведь это твоя мать, Дэл. Та самая женщина, которая воспитала тебя.

Ага, вот только я не тот человек, которого она воспитала.

О'Коннел презрительно фыркнула.

— У меня закончились сигареты, — заявила она и захлопнула за собой дверь грузовичка.

Нам осточертело кружить по району. Мы оба осточертели друг другу.

Мариэтта не горела желанием приезжать в Чикаго. Она была уверена, что Вальдхаймы помогут мне разобраться в собственной натуре, в натуре демонов — главное, дать им время. Но я умолял, заклинал, просил ее, говорил, что все равно это сделаю, с ней или без нее. Уламывать долго мне не пришлось. Мариэтта уступила — уступила на удивление легко. Наверное, понимала, что я в ней нуждаюсь.

Более того, она не стала пререкаться со мной по поводу того, как туда добираться, на машине или самолетом. Ни я, ни она не горели желанием засветиться в базе данных авиакомпании, чтобы нас, как только сойдем с самолета, легавые взяли за задницу якобы «для дачи свидетельских показаний».

Восемьдесят процентов нашего маршрута совпадали с тем, каким мы с братом покинули Чикаго. Дребезжащий пикап О'Коннел катил гораздо медленнее, чем «ауди» Лью. Одно утешение — мой подбородок всю дорогу не упирался в колени. Накануне мы переночевали в мотельчике — разумеется, в разных комнатах — и остаток пути преодолели утром.

Скажу честно, мы предпочитали не говорить о многих вещах.

О'Коннел открыла дверцу пикапа и бросила мне на колени свежий номер «Трибьюн».

— Элиот Каспарян сделал признание, — сообщила она.

— Кто?

— Убийца доктора Рама. Он признался, что лишь притворялся одержимым, и когда убивал доктора, отдавал себе отчет в своих действиях.

Я посмотрел на фото под заголовком и тотчас узнал лицо.

— Вот это да! — Это был тот самый армянский парнишка. — Да ведь я разговаривал с ним в тот вечер. Он был на вечеринке — горячий поклонник ВАЛИСа. Он сказал тогда, что доктор Рам якобы пытается перерезать нашу связь с Господом.

Я быстро пробежал глазами статью и нашел, что искал. В своем признании Каспарян заявил, что доктор Рам якобы пытался закрыть «Глаз Шивы».

— Значит, он не солгал… — произнес я.

— Кто? Каспарян?

Моя спутница достала из пачки очередную сигарету.

— Доктор Рам. Он признался мне, что что-то обнаружил. Способ излечения. Он мог мне помочь.

— Кому-то другому, но не тебе, — возразила О'Коннел и, сделав затяжку, выдохнула дым в полуоткрытое окно. Правда, тот почему-то тотчас втянулся назад, внутрь салона. Похоже, мне светила малоприятная перспектива весь день дышать чужим табачным дымом. — Кстати, двадцать пять минут прошли.

— Ладно, давай сделаем новый круг. Попробую выйти.

— Идет.

Она задним ходом отъехала от тротуара и, перед тем как покатить дальше, обернулась через плечо. И в следующее мгновение резко нажала на тормоза. Я тоже обернулся и увидел бордовую «корейку». Ее водитель, похоже, поставил себе целью угодить в аварию.

— Это твоя?.. — воскликнула О'Коннел.

— Угу, — ответил я.

— О господи!

— С той стороны у нее отсутствует периферийное зрение.

— В таком случае нам пора.

О'Коннел въехала на подъездную дорожку, и я выбрался из грузовичка. Сегодня четверг. Я не знал, по каким дням моя мать делает покупки. Вдруг ей приспичило сгонять лишь за бутылкой молока. В таком случае она будет дома через пару минут.

— Не выключай мотор, — попросил я свою спутницу.

Мне давно хотелось ей это сказать.

Быстрым шагом я обогнул дом, шмыгнул в калитку, которая никогда не запиралась, и подошел к задней двери, готовый к тому, что из кустов в любую секунду выскочит отряд полиции особого назначения. Черт, как только людям хватает нервов вламываться в чужие дома? А ведь это мой родной дом.

Ключ оказался под подоконником справа от двери, в углублении, которое отец специально вырезал для этой цели. Руки дрожали, и при первой же попытке я уронил ключ. Наконец мне удалось вставить его в замок и тихонько приоткрыть дверь.

В кухне пахло шоколадным печеньем, только что вынутым из духовки.

На кухонном столе стояла специальная подставка, а в ней в шесть рядов аппетитные хрустящие стопочки. Мать никогда не пекла печенье лишь для себя. Оно всегда предназначалось для какой-то компании, для особых случаев. Я уже забыл, сколько раз получал по рукам, когда пытался стащить с тарелки печенье. Если мы с братом слезно просили ее, она давала нам по одной штучке, после чего выставляла обоих из кухни.

Я протянул было руку, но тотчас остановился. Рука замерла в воздухе — печенье было горячее. Судя по всему, мать вынула его за пару минут до того, как отправиться за покупками.

То есть она наверняка его не сосчитала…

Я отдернул руку. Не сейчас. Прихвачу одно, когда буду уходить. И еще одно для О'Коннел. Это будет нашей маленькой наградой. Вряд ли мать заметит пропажу двух печенюшек.

Я направился вниз по лестнице, ведущей в цокольный этаж. Рука автоматически нащупала выключатель.

Коробка с «Комиксами ДеЛью» была там же, где и всегда. На том самом месте, где мы просматривали ее вместе с Амрой. Правда, она оказалась подозрительно легкой. Я поставил ее на пол и снял крышку.

Внутри тощая стопка комиксов, на глаз — выпусков двадцать, не больше, каждый в жалкий десяток выцветших страничек, размером восемь на одиннадцать дюймов. Я взял в руки выпуск, лежавший сверху. Над городской улицей проплывал мускулистый мужчина в полосатом красно-желтом трико, окруженный ниже талии жирно прорисованным торнадо. Нарисованные тонкими линиями автомобили летали по воздуху, прохожие вжимали головы в плечи.

«Мистер Смерч». Выпуск № 2. Третьего номера никогда не было.

Я облегченно вздохнул и негромко рассмеялся. Я опасался, что комиксы эти давно выброшены на помойку, что они испарились, как воображаемый друг. Экземпляров было гораздо меньше, чем я предполагал увидеть — лично я рассчитывал, что их будет около сотни, — но, слава богу, они нашлись, хотя и в меньшем количестве. Меня так и подмывало сесть и почитать их, но время поджимало. Я вернул крышку на место, а саму коробку взял под мышку.

На всякий случай обвел глазами комнату — вдруг увижу что-то полезное для себя. Взгляд упал на пакет на полу. Подняв его, я понял, что держу в руках набор белых пластиковых домиков для игры в «Жизнь». Вернее, для версии, которая существовала до того, как мы с Лью раскурочили ее для наших собственных игр. Я пробежал глазами по полкам, надеясь заметить доски «Жизни» и «Смерти», и в конечном итоге увидел деревяшку, торчащую из пластмассовой лоханки.

Рогатка Хеллиона! Моя рогатка.

Я бросил пакет с игрушками на пол и вместо него взял в руки узловатую, шероховатую ручку моего оружия. Прежде чем я успел осознать, что делаю, сунул ее в карман джинсов, схватил коробку с комиксами и направился вверх по лестнице.

— Дэл!

— Черт!

От неожиданности я едва не уронил коробку.

На лестничной площадке стоял Бертрам, этакий взятый по дешевке напрокат Цезарь: блестящая лысина в лавровом венке торчащих во все стороны мокрых волос. На нем был зеленый банный халат моей матери, небрежно запахнутый. Я видел седой пух на его груди.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Это что ты делаешь в халате моей матери? — В голову мне закралась неприятная мысль. — Ты, случаем, не?..

— Что не?

Он понятия не имел, о чем я говорю.

— Ладно, проехали, — сказал я. Бертрам отступил в сторону, давая мне пройти. — Что ты забыл в доме моей матери?

— Твоя мать сама пригласила меня. А сейчас я жду, когда она вернется. Мать жутко переживает из-за тебя. Я могу тебе чем-то помочь?

— Нет, уж в чем я меньше всего нуждаюсь, так это в твоей помощи.

— Понятно, — произнес Бертрам. Лицо его приняло хмурое выражение, и он кивнул. — У тебя есть все основания обижаться. То, что я сделал тогда, непростительно.

У меня не было времени на болтовню с Бертрамом по поводу его раскаяния.

— Послушай, а мать знает, что случилось тогда у озера? Что на самом деле произошло?

Неожиданно Бертрам покраснел и замялся.

— Возможно…

— Ей известно, что за мной охотилась «Лига людей»?

— Ты когда-нибудь пытался что-то утаить от этой женщины? — вопросом на вопрос ответил Бертрам. — У нее такой нюх, что она мгновенно чувствует, когда от нее что-то пытаются скрыть. Лью ведь даже не ехал с ней в одной машине — он оставался в машине Амры. Твоя мать загнала меня в угол. Что мне оставалось делать? Всю обратную дорогу она выкачивала из меня информацию, и примерно половину времени я даже не понимал, что говорю то, чего говорить не следовало бы — до того момента, пока она не одарила меня своим знаменитым взглядом. — Он поморщился. — Дэл, мы с тобой оба прошли курс интенсивной психотерапии. Нам не надо объяснять, что такое психоаналитики. Но твоя мать — чудо, а не женщина.

Всевидящий глаз Агамото, подумал я.

— И теперь ты, значит, живешь здесь.

— Всего пару дней. Она считает, что у меня есть время подумать о том, какие шаги следует предпринять дальше.

Вот как. Интересно, какие шаги он предпримет? Вернется в психушку или присоединится к новой секте?

Улица за окном была пуста.

— Одна просьба, Бертрам, — не говори ей, что я здесь был.

— Ты с ума сошел? Я ведь только что сказал тебе, что от нее ничего не скроешь. Кстати, что это ты уносишь с собой?

— Ничего, кое-что из моих вещей. Воспоминания о детстве.

— Ну ладно, но что, если она вдруг…

— Она не умеет читать твои мысли. — Я уже начал терять терпение. — Моя мать не ясновидящая.

Бертрам передернулся, как будто я влепил ему пощечину. Я вздохнул.

— Извини. Я не хотел тебя обидеть.

— Нет, это ты меня извини, — без какой-либо фальши произнес Бертрам. — Ты из-за меня едва не погиб, так что я перед тобой в неоплатном долгу.

— Мне пора, — заявил я и направился в кухню.

Бертрам увязался за мной следом.

— Я серьезно, — произнес он. — Ты только скажи, что тебе нужно, и я для тебя все сделаю. Все что угодно.

Как насчет такой просьбы: не вздумай трахнуть мою мать, подумал я и направился к задней двери.

Взялся за ручку и обернулся.

— Послушай, я тебя вот о чем попрошу. Мы с Лью все время так поступали. Если она что-то заподозрит, признавайся, но только в чем-то другом.

— Например?

— Например, что ты втихаря слопал печенье, несколько штучек.

С этими словами я сгреб целую пригоршню вожделенного лакомства и был таков.

* * *

Первое печенье я проглотил до того, как мы отъехали от дома. А первую книжку комиксов открыл прежде, чем мы выехали за пределы квартала. Я рассеянно несколько раз помахал рукой, указывая О'Коннел, куда ей сворачивать.

— Черт, а печенье и впрямь вкусное, — согласилась она.

Я вытер пальцы о рубашку и перевернул страницы. В первой книжке я не нашел искомого и отложил ее в сторону, после чего открыл следующую.

Мариэтта О'Коннел покачала головой.

— Советую вам, мистер Пирс, на этот раз не ошибиться.

Боже, мы проделали такой путь ради паршивой книжки комиксов. Да что там — ради всего одной страницы в ней!

Нужное я нашел в третьем выпуске.

— Остановись на минутку, — попросил я.

— Господи… — вздохнула О'Коннел.

Она припарковала пикап позади какой-то забегаловки. Я протянул ей книжку на той странице, которую наконец-то обнаружил.

— Ты только взгляни!

С этими словами я выпрыгнул из кабины пикапа и подошел к кузову. Моя сумка находилась под брезентом, придвинутая почти к самому переднему борту. Я расстегнул молнию, вынул верхнюю папку и захватил ее с собой в кабину.

О'Коннел рассматривала разворот четвертой страницы. Этот комикс выполнен в одном цвете — синие линии мимеографа на белой бумаге. Сама картинка, тем не менее, довольно четкая, по крайней мере на мой взгляд. На ней были дом, сарай, высокая силосная башня, ряд деревьев — и небольшое пятно над домом. Затем я протянул ей папку с такой же картинкой, но выполненной Художником.

— Видишь? Они одинаковые, — сказал я.

— Верно, похожи, — согласилась Мариэтта. — Но в чем фишка?

— Пятно.

Я указал на комикс. Страницы были отпечатаны отвратительно, но если присмотреться, можно было различить линии, похожие на очертания рук, ноги подобия плаща. Стоило разглядеть эти вещи на страницах комикса, как они тотчас становились более четкими на картине Художника.

— Видишь? Это Человек-Радар.

О'Коннел несколько раз переводила взгляд от одной картинки к другой — от той, что в комиксе, к той, что была заключена в пластиковый файл.

— Ну хорошо, — произнесла она. — Если ты так утверждаешь, пусть так оно и будет. И что из этого следует? Мы не раз видели, что Художник изобразил твои воспоминания. На сей раз он вспомнил твою книжку комиксов.

— Нет! Некоторые из этих картин были нарисованы до того, как я родился! Это не копия картинки в книжке моих комиксов. Просто мы имеем изображение одного и того же места.

— Какого? Таких ферм по стране тысячи.

— Неправда, всего одна. — Я ткнул пальцев в окошечко с текстом в верхнем углу. — «А тем временем над Олимпией, штат Канзас…»

— Это родной город Человека-Радара, — пояснил я.

О'Коннел пристально посмотрела на меня.

— Такой город реально существует?

— Да. Впрочем, не знаю. Наверно.

— Похоже, нам срочно нужно купить карту, — вздохнула она.

* * *

К восьми вечера мы добрались в ту часть Канзас-Сити, что расположена в штате Миссури. О'Коннел свернула к придорожному мотелю и резко нажала на тормоза. Пикап замер на месте. С деревянного сиденья на пол кузова лавиной обрушились мои комиксы, папки с картинками, которые мы одолжили у Вальдхаймов, и две карты Среднего Запада. Зрелище было такое, будто кто-то выгрузил на дно кузова содержимое целого шкафа.

О'Коннел выключила кассету — в ее грузовичке не было проигрывателя дисков, и всю дорогу мы слушали ее записи, сделанные в домашних условиях.

— У тебя есть деньги? — спросила она.

Я открыл бумажник. Внутри оказались две последние двадцатки, несколько купюр по одному доллару и испорченная водой карточка из «Хайатта», на которой я нацарапал номер телефона Тома и Селены. О'Коннел забрала у меня двадцатки.

— Ты что?!

— Проверю, хватит ли этого, чтобы заплатить за номер.

За номер?

Я положил комиксы обратно в коробку, а страницы вставил в пластиковые папки. Карту Миссури-Канзаса сложил так, чтобы на ней остался виден кружок города. Я до сих пор не мог успокоиться. Город Олимпия, штат Канзас, существовал на самом деле. Осталось немногое — подобно героям знаменитой сказки следовать по желтой кирпичной дороге.

О'Коннел вернулась с ключом, после чего подрулила к другой стороне мотеля и открыла дверь на первом этаже. Номер-«двушка». Палас на полу в отдельных местах задубел и стоял колом от когда-то пролитых на него жидкостей. Воздух тошнотворно приторный от цветочного освежителя. Этой гадостью здесь явно побрызгали специально для того, чтобы замаскировать какой-то другой, куда более омерзительный запах.

— Фу! — сморщился я.

О'Коннел была явно не в духе.

— Можешь переночевать в грузовике.

— Что ты, мне и здесь хорошо. Никакой рыбы на двери, но нельзя же хотеть сразу всего.

Я поставил сумку и коробку с комиксами на кровать возле окна в надежде на то, что, когда лягу спать, мне будет тянуть в лицо свежим воздухом. Затем попробовал открыть окно. Увы, оно было задраено наглухо. С другой стороны, может, не так уж и плохо, когда окно на первом этаже сомнительного мотельчика невозможно открыть. Сейчас, кроме нашего пикапа, на парковке стояла всего одна другая машина, хотя, кто знает, может потом подъедут и другие.

— Проверяешь, не следит ли кто за нами? — спросила О'Коннел. — Ты всю дорогу оглядывался в заднее окошко.

Я обернулся. Она уже распахнула коробку. Достав из нее выпуск «Человека-Радара», наугад открыла его.

— Бертрам считал, что демоны устраивают друг для друга представления, — сказал я. — Следят друг за другом. Не исключено, что на самом деле все гораздо хуже. Возможно, у них существует взаимопомощь.

О'Коннел покачала головой.

— Они слишком погружены в себя, каждый в свою собственную историю. Между ними нет взаимопомощи.

— А что, если что-то угрожало сразу им всем? Например, доктор Рам…

— Доктора Рама убили потому, что он представлял угрозу взглядам какого-то фанатика, — возразила Мариэтта, не глядя в мою сторону. — А это, — она помахала книжкой, — вообще полная бессмыслица.

Привет, болван!

Я обошел кровать и заглянул ей через плечо.

Это была сцена решающего поединка, и мои таланты юного художника были задействованы в ней на полную катушку. Я пытался произвести необходимый визуальный эффект, отчего Человек-Радар получился размером с машину.

— Все просто, — ответил я. — Человек-Радар, он же Роберт Требор, он же Боб, выследил Доктора Тормоза в его логове в своем родном городе.

— Доктора Тормоза?

— Ну да. Я придумал ему такое имя.

— А! Понятно.

— Не в том дело. Просто доктор похитил подружку Боба, Ханну, сделал ее клона, правда, полярность мозга девушки при этом изменилась на противоположную. Ее клон получился злым и к тому же левшой.

— Ну конечно!

— И вот эта злая Ханна говорит: «Привет, болван! Я жива и я зла». И тогда Человек-Радар отвечает: «Зло — вот кто мой главный враг, покуда я жив!».

— Какой милый диалог, — съехидничала О'Коннел.

— Попробуй сочинить сама, а потом говори. Мы пытались придумать так, чтобы все было основано на игре слов. У Лью был толстый том, «Большая книга словесных игр», там полно подобных вещей. Мы с ним хотели, чтобы в наших комиксах все было в таком духе. Особенно нам нравились палиндромы. Ты только представь, вот было бы здорово, если бы книжку можно было читать с любого конца. Но это, конечно, предел желаний.

— То есть конец был бы в самом начале, — сделала вывод О'Коннел. — Как всегда.

— Это религиозное озарение или что-то типа того?

— Альфа и омега. Не я их изобрела. — Она протянула мне книжку, а сама подошла к своему чемодану. — Пойду приму душ.

— Валяй, — небрежно ответил я. — Я после тебя.

Мариэтта одарила меня взглядом, сути которого я не смог разобрать, взяла небольшую нейлоновую сумочку с туалетными принадлежностями и направилась в крошечную каморку, где имелись унитаз и душ. Войдя туда, она закрыла за собой дверь, и через несколько минут, которые показались мне вечностью, из душа полилась вода.

Я лег на кровать и сосредоточился на странице комикса, пытаясь смотреть мимо картинки с изображением голой О'Коннел. Вот она стоит, подставив лицо под струи воды, и та стекает ручьями по ее шее.

Доктор Тормоз. Остаются ли жить добрые дела? Нет, остается жить лишь зло. О боже !

Человек-Радар. Ну вы загнули, доктор! Можно сказать, убили наповал !

Это в принципе не имеет смысла, потому что у Доктора даже нет оружия. Собственное оружие Человека-Радара отбрасывает Доктора Тормоза вместе со злой Ханной назад, в одно из настенных кривых зеркал, которыми увешаны стены в логове доктора-злодея, и оно разбивается. Доктор лежит на полу, оглушенный, посреди острых осколков.

Человек-Радар. Победа за мной !

Доктор. Негодяй !

После чего следует главное откровение: Доктор Тормоз стаскивает с лица маску, и Боб видит собственное лицо (насколько мне, конечно, удалось, нарисовать похожее. Скажу честно, лица мне удавались плохо и, как правило, получались разные. Моим коньком были бицепсы и бедренные мышцы).

Человек-Радар. Так это… я?!

Наконец-то все встало на свои места: Доктор Тормоз — это злой клон нашего Боба. Или, может, наоборот, Боб — добрый клон Доктора? Продолжение в следующем номере!

О'Коннел вышла из душа и приблизилась ко мне. Белое гостиничное полотенце едва прикрывало ей бедра. Ну прямо-таки фламинго! На голове легкий пушок, полупрозрачные уши. Выражение лица — на редкость серьезное.

Я присел на кровати.

— В чем дело?

— Я хочу кое-что знать.

Она встала прямо передо мной, явно не собиралась сдвигаться с места. Бледные плечи, все еще влажные, порозовели от горячей воды. Я посмотрел на холмики грудей, прикрытые махровым полотенцем, и поспешил отвернуться.

Я ощущал ее запах. Запах мыла и другой, едва ощутимый, который исходил из-под края полотенца, а его источник находился у нее между ног.

— Хочу спросить, наблюдает за нами мальчишка или нет?

— Понятия не имею, — ответил я, — вряд ли.

На видео он просыпался, как будто разбуженный кошмаром, и звал мать, словно пятилетний ребенок.

— Вряд ли для него течет время.

Я поднял руку и дотронулся до сгиба ее ноги. Кожа все такая же влажная.

О'Коннел закрыла глаза. Моя рука скользнула выше, прочерчивая на коже влажную дорожку. Она схватила мою руку и вновь открыла глаза.

— Прошу тебя, не надо. Он знает, что происходит с тобой? Он запомнит или нет?

— Не знаю, — ответил я. — Понятия не имею, как все устроено.

Мариэтта отступила от меня. Мои пальцы соскользнули с ее тела.

Она повернулась и направилась к своей кровати. Достала из чемодана ворох одежды и снова вернулась в душевую.

Я поднес влажные кончики пальцев к губам. Никакого запаха я не ощутил, и все равно едва уловимый аромат ее тела засел у меня в голове.

— Черт! — негромко выругался я.

Спустя минут десять — пятнадцать Мариэтта вышла из душевой, одетая в длинную футболку и шорты. Не глядя в зеркало, почистила над раковиной зубы, затем сложила обратно одежду, закрыла крышку и аккуратно поставила чемодан на тумбочку. Стащила с кровати толстое покрывало и юркнула под одеяло.

Она лежала лицом вверх, закрыв глаза.

Я взял бритвенные принадлежности и спортивные шорты. Свет возле своей кровати я выключил, затем выключил верхний свет, оставив гореть только лампу дневного света над раковиной, а также лампочку в душевой. Когда я проходил мимо ее кровати, Мариэтта обронила:

— Лампочки можешь оставить в покое.

— Тебе хочется со мной поговорить?

— Я дала обет безбрачия, Дэл, — спокойно ответила она. Глаза ее оставались закрыты. — И я твой пастор. Я не должна была так поступать с тобой. Извини.

— А как ты со мной поступила? Не понимаю?

Она не ответила.

Приняв душ, я выключил все лампы, в темноте засунул грязные вещи на самое дно сумки, рядом с велосипедными цепями. Вынимать рогатку из заднего кармана джинсов я не стал. Кстати, О'Коннел я ее не показал. Боялся, что она отнимет ее у меня, как отняла отцовский пистолет.

Я лежал в темноте и прислушивался к ее дыханию. Увы, до моего слуха доносилось лишь шуршание шин по асфальту, когда мимо мотеля проносились грузовики.

Мне было трудно дышать. Я не мог пошевелить ногами.

Мгновением раньше мне снилась вода, холодная вода. Парализованный, я опускался на дно в ледяной тьме. Зрение застилал черный колодец. Он был одновременно и надо мной, и подо мной. Бездонная спиральная яма, тоннель в пространстве. Я чувствовал, что меня кто-то или что-то поджидает в этом тоннеле — да что там, тысячи самых разных сущностей. Целая конгрегация.

В следующее мгновение вода исчезла. Глаза мои были закрыты. Или открыты, но слепы в темноте. На губы давило что-то тяжелое. Ногами я пошевелить не мог. Я знал, что вода — это воспоминание, однако не мог понять, сплю я или проснулся.

Что-то горячее появилось рядом с моим твердым как камень членом. Я вонзился в этот жар и снова открыл глаза. Теперь я точно проснулся. Как будто меня стукнуло током.

О'Коннел оседлала мои чресла и впилась мне в губы своими губами. Руки ее прижимали мои плечи к кровати. Она была голая, в свете лампы ее шея отливала белизной.

Я попытался сесть, ее губы отпустили мой рот, но посмотреть мне в глаза Мариэтта не решалась. Вместо этого, упершись ладонью в мою грудь, она с удивительной силой вновь повалила меня на спину. Я открыл было рот, чтобы заговорить, но она надавила мне на щеку, отчего я лицом зарылся в матрац и потому был лишен возможности посмотреть на нее. Такой силы я от нее не ожидал.

Она принялась тереться об меня. На мне все еще были шорты, но одеяло она отбросила в сторону, и я запутался в нем ногами.

— О'Коннел… — Мне едва удалось раскрыть рот. Она потерлась об меня и издала нечто среднее между всхлипом и вздохом. — О'Коннел…

Мариэтта не ответила и продолжала свои движения. Ее всхлипы вскоре перешли в хохот.

Я закричал сквозь стиснутые зубы и попытался высвободиться из железной хватки. Затем столкнул ее с себя, и Мариэтта упала на пол. От удара она вскрикнула, а я выбрался из постели и, прижавшись спиной к холодной двери, повернулся к ней лицом.

— Какого черта?! — заорала она.

— Кто ты? — спросил я.

Она посмотрела мне в лицо — впервые с того момента, как я проснулся. Правда, в тусклом свете я не смог различить ее глаз.

— Это я, Дэл, — произнесла Мариэтта наконец и попятились, пока не уткнулась спиной во вторую кровать. Там она села на пол, опустив подбородок на одно колено. — О'Коннел. Шован.

Это был ее обычный голос.

— Откуда мне знать? — упирался я.

— Ты уже знаешь.

Я нащупал выключатель. Мгновение, и лампочка вспыхнула. Мариэтта от неожиданности зажмурилась.

Я знал, когда имел дело с Шугом. И знал, что Дудочник в отеле лишь придуривался. Я понял, что всегда могу отличить тех, кто одержим, а кто нет, от художника в аэропорту до других одержимых людей, которых встречал за свою жизнь, включая ВАЛИСа. О'Коннел точно не была демоном.

Я облегченно вздохнул и опустился на пол. Заскорузлый палас захрустел под моей задницей.

— Извини, — произнес я и пригладил волосы. — Просто я подумал, что…

Мариэтта поднялась, подошла ко мне и присела — так, что ее лицо было вровень с моим. Затем протянула руку, и я подумал, что она хочет потрогать мою щеку. Однако Мариэтта лишь обняла собственное колено. Глаза ее буквально буравили меня.

— Я знаю, что ты подумал. Я сама не раз думала точно так же. Демон вселялся в меня как минимум четырнадцать раз, Дэл. Я просыпалась в больничной палате, сжимая лицо мертвой женщины, зная, что мои губы только что прикасались к ее губам, зная, что это я убила ее. Иногда я проваливалась в беспамятство на целую неделю. Промежуток между моим десятым и двенадцатым днем рождения состоит из сплошных дыр. Я поняла, что любой из нас может исчезнуть, вытесненный, изгнанный монстром.

— Теперь ты слишком стара для Ангелочка, — заметил я. — Так что тебе больше нечего ее бояться.

— Ее, может быть, и нет, но есть и другие. Я ведь сделалась экзорцистом. Ты не представляешь, скольким демонам я смотрела в лицо. Как только они вас заметят, как только ваше лицо примелькается, они тотчас дадут о себе знать. И тогда начинаешь понимать, что они могут завладеть тобой в любой момент, или тем, кто с тобой рядом. Так что приходится постоянно быть начеку. Начинаешь следить, не изменилось ли выражение лица, интонация голоса…

— Ну… ты вела себя немного непривычно, — пошутил я и рассмеялся. Однако поспешил прочистить горло, чтобы подавить смех. — Кажется, ты сама мне что-то там говорила про обет безбрачия.

О'Коннел молчала. Я поднял глаза, и тогда она тоже рассмеялась. Своим собственным смехом, легким и ироничным.

— Разве я утверждала, что я само совершенство?

Мы с ней встретились взглядами. Может, она пыталась вычислить, не следит ли кто за нами. Мариэтта смотрела на меня в упор, и выражение ее лица постепенно менялось.

И тогда я ощутил ее запах, терпкий, дурманящий.

Я прикоснулся к ее ноге, к бедру, затем проник ладонью в складки ее женских прелестей. Они были влажными.

Мне захотелось тотчас повалить ее на спину — но только не на этот омерзительный палас! Я поднялся и поставил ее на ноги.

Я снова был готов к подвигам. Это надо же, несмотря ни на что! Что ж, у тела свои собственные потребности.

Мариэтта потрогала мой член сквозь ткань шортов, провела вдоль него ногтем, и меня тотчас пронзила дрожь. Затем крепко сжала его и встала ближе ко мне, так что я прижался к ее бедру.

— Внутрь я тебя не пущу, — прошептала она горячими губами мне в ухо. — Так что довольствуйся тем, что дают.

— Ладно, — прошептал в ответ я. — Ты, главное, не торопись.

14

Канзас отличает простота арифметической задачки для шестого класса, он как упражнение по геометрии и масштабам. Я всю дорогу, пока мы с Мариэттой ехали, представлял себе, как это выглядит сверху: голубая точка нашего пикапа, которая ползет вдоль толстой черной линии, рассекая поделенное на клетки пространство голых полей, словно прочерченных на миллиметровке.

— Значит, вот он какой, Канзас.

Первые слова, которые О'Коннел сказала мне после того, как утром мы снова отправились в путь.

— Да, мы больше не в Миссури, — заметил я.

Намека моя спутница не поняла.

Я посмотрел на разложенную на коленях карту, затем снова на запыленное ветровое стекло, выискивая взглядом верстовой столб. Ну, ты даешь, Дэл, заделался навигатором, подумал я.

Как ни парадоксально, этот плоский как блин рельеф почему-то помог мне со всей ясностью осознать, что мы живем на вращающемся шарике. Хотя горизонт был плоский как подоконник, я ощущал, как поверхность планеты изгибается, теряясь из виду, а над ней голубым колоколом изгибается небо. Мы катили навстречу гигантской стене облаков — возможно, отделенных от нас несколькими сотнями миль.

Я положил руку на спинку сиденья и, прислонившись к О'Коннел, помассировал ей шею. Она не изменилась в лице, но через пару секунд отстранилась.

— Понял, — поспешил я убрать руку. — Вот что происходит. Прошлой ночью…

— Ночь прошла, — ограничилась она двумя словами.

Эх!

После того как мы с ней как бы трахнулись, она положила мне голову на грудь, и я погладил ладонью ее бритую голову. Я даже признался Мариэтте, что мне хотелось это сделать с той самой минуты, когда я впервые увидел ее. В ответ на мое признание О'Коннел притворно вздохнула:

— Всем хочется.

Мы уснули в обнимку, словно старые любовники. Правда, проснулся я один, с привкусом табака во рту. О'Коннел уже встала, оделась и упаковала вещи. За завтраком она не произнесла ни слова, только заказала еду и ответила на мои вопросы о том, куда мы едем дальше.

— Это все из-за твоего обета? — спросил я.

Может, Мариэтта на меня обиделась за то, что ввел ее в искушение? Впрочем, кто кого ввел. Она первая вскочила на меня, когда я спал. Впрочем, мне было так же известно, что стыд и раскаяние имеют с логикой мало общего.

— Не смеши меня, — ответила она и включила радио.

С того самого момента, как мы покинули Канзас-Сити, нам ничего не удавалось поймать на коротких волнах, кроме музыки в стиле кантри, христианских песнопений и — это надо же! — тяжелого рока семидесятых годов. В общем, Мариэтта снова переключилась на магнитофон — вставила в прорезь очередную из своих самопальных кассет: «Clash», «Nirvana», Джоан Баэз, Ледбелли и далее в том же духе. Ей бы наверняка понравились миксы моего брата.

Спустя двадцать миль и тридцать минут, когда «Beach Boys» распевали свою знаменитую «Герои и подлецы» (часть вторая), О'Коннел уменьшила звук, закурила и произнесла тоном школьной учительницы:

— По-моему, ты что-то неправильно понял.

Я поднял бровь.

— Что именно?

— Прошлая ночь это не более чем физическое влечение, Дэл. Платье священника не меняет физиологии. У меня вот уже шесть лет ничего ни с кем не было. Я, конечно, зря так поступила, но, с другой стороны, и ты не должен видеть в чисто физическом акте нечто вроде… романтической увертюры.

Увертюры?

— А разве я что-то вижу? — удивился я. — Я всего лишь…

— Ну как мужчины не могут взять в толк, что и женщине иногда тоже просто хочется перепихнуться, и все.

Мужчины? С каких это пор я обрел множественное число?

Я отвернулся от Мариэтты и принялся смотреть в окно. Так и подмывало сказать ей какую-нибудь колкость. Впрочем, сейчас не тот момент. С другой стороны, какое счастье, что у О'Коннел не меньше проблем, чем у меня самого. Потому что почти все в ней сбивало с толку — и смена костюма от монашеского до рокерского, и привычка говорить с сильным ирландским акцентом. А еще шараханье от святоши к сексуальной маньячке, а затем снова к святоше. Да она сама не может понять, кто такая на самом деле — крутой экзорцист или больная на голову жертва одержимости.

Впрочем, не исключено, что все мы такие — непоследовательные, раздираемые противоречиями. И все, что видим друг в друге — в самих себе, — это лишь разорванный контур, как в игре «Соедини точки и получи картинку», когда самих точек явно недостает.

Мимо окна пронесся дорожный указатель.

— Мы проскочили поворот, — заметил я.

О'Коннел резко затормозила — что, впрочем, не смертельно, потому что кроме нас на дороге никого больше не было. С тех пор как мы съехали с главной дороги, мы обогнали лишь полдесятка машин. О'Коннел вырулила назад и покатила к тому месту, где от шоссе ответвлялась второстепенная дорога.

На зеленом указателе была нарисована белая стрелка, которая указывала вдоль дороги, а под ней уже буквами — «Олимпия, 15 миль». Чуть ниже, более мелким шрифтом: «Больница».

— Больница? — удивилась О'Коннел.

Я пожал плечами. Никакой больницы на карте не было.

— Дай посмотрю.

Пока О'Коннел вела машину, я всматривался в далекие поля с обеих сторон дороги в надежде, что взгляд вот-вот выхватит красную силосную башню. Увы, я ничего не увидел — сплошные поля, а вдалеке отдельные купы деревьев.

Первым признаком города была невысокая, в ржавых пятнах водонапорная башня рядом с железнодорожными путями. Железнодорожный переезд был предоставлен самому себе. Дорога пошла чуть вверх, и мы принялись вертеть головами в разные стороны. У Канзаса есть такая особенность — в полдень можно увидеть, как рельсы тянутся на много миль в оба конца.

Впереди возникли невысокие постройки. Мы проехали мимо десятка жилых домиков, бензоколонки «Эксон», небольшого универсального магазина, двухэтажного кирпичного здания с вывеской «Антиквариат», сделанной осыпающейся белой краской между двумя верхними окнами. Неожиданно перед нами вырос знак «стоп» и перекресток, который, судя по всему, и служил центром города. Я или пропустил знак «Добро пожаловать в Олимпию», или его здесь отродясь не было.

— Куда теперь? — спросила О'Коннел.

Впрочем, какая разница, ведь выбор невелик: налево, направо, вперед. Дома вскоре поредели, и им на смену пришли вездесущие поля.

К сожалению, ничего даже отдаленно знакомого здесь не было. Мне не нужен голос, нашептывающий на ухо как в фильме «Поле грез». С меня достаточно какой-нибудь мелочи. Например, дорожного указателя или хотя бы смутного ощущения виденного ранее.

На перекрестке, на противоположной стороне от нас остановился пикап «тойота» — на вид поновее грузовичка О'Коннел. Водитель, круглолицая женщина с длинными каштановыми волосами, ждала, когда мы тронемся с места.

— «Тойота»… «тойоты», — произнес я.

— Что-что?

— Это я так, просто поезжай дальше, потом развернемся и покатим назад.

Когда мы проезжали мимо второго грузовичка, женщина-водитель помахала нам, и мы помахали ей. Кажется, мы поступили правильно, по-канзасски.

Городок мы объехали за десять минут. Магазинчики торговали товаром дешевым и нужным в хозяйстве. Здесь были лавка, торгующая автопокрышками, букинистический магазин, ткани, пиццерия, забегаловки. Небольшая бакалейная лавка. И самая большая торговая точка города: длинный металлический ангар, возведенный на гравийной площадке, под сводом которого выстроилась рядами сельхозтехника, всякие там комбайны, жатки и сеялки, новые и не очень, часто с внушительными режущими поверхностями, назначение которых, по идее, мне как мужчине-американцу полагалось знать. На улицах нам попалось лишь несколько человек и с десяток припаркованных машин, главным образом рядом с начальной школой — довольно новым на вид строением в нескольких сотнях ярдов южнее центра города.

— Ну как, узнаешь что-нибудь? — спросила О'Коннел.

— Пока что нет, — ответил я и задумчиво пригладил волосы.

— Выбери направление, — посоветовала она.

— Считаешь, я все придумал?

— Скажи лучше, куда, по-твоему, мне ехать? — вздохнула Мариэтта.

— Город на самом деле существует, — ответил я. — Это, конечно, не значит, что где-то здесь под землей находится секретная лаборатория Доктора Тормоза — например, под тракторным ангаром. Но должен в нем быть какой-то смысл. Ты ведь у нас юнгианский мистик, тебе положено с ходу врубаться в такие вещи, а не мне. Это по твоей части — внутреннее озарение и все такое прочее. Сделай что-нибудь.

— По моей, говоришь?

— Не знаю, прочти молитву, что ли. Изреки какую-нибудь древнюю мудрость.

— Уговорил. Ты начинай читать, а я достану свою священную книгу «И-Цзин» и подброшу в воздух пару монет. А пока, скажи, куда мне ехать, черт побери!

Я указал на север.

Дело в том, что я сам толком не знал, что, собственно, мы ищем. Ход моих рассуждений был таков: Художник постоянно рисовал ферму. Я тоже рисовал ферму. Вывод: ферма важна. В библиотеке Вальдхаймов это представлялось мне неопровержимой логикой. Когда я открыл книжку про Человека-Радара, Олимпия показалась мне этакой землей обетованной.

Боже! Сначала я возлагал надежды на психоаналитиков, затем на доктора Рама, потом на О'Коннел. Теперь я как за спасительную соломинку уцепился за книгу комиксов, черт ее побери.

Мы проехали поворот к двум фермам, обозначенный парой почтовых ящиков, причем на каждом было написано «Джонсон». Дома и надворные постройки находились вдали от дороги, а вот силосные башни были видны хорошо. Правда, они серебристые, да и очертания самих ферм явно не те, что нужно.

Преодолев еще милю, мы въехали в крошечный пригород, затерявшийся посреди кукурузных полей. Восемь или девять домов, все новее и больше тех, что совсем недавно мы видели в городе. При взгляде на них возникало ощущение, будто они жмутся друг к другу, ища спасение от ветра. Бетонная плита на въезде возвещала: «Каменный ручей».

Никакого ручья я не заметил, хотя примерно через милю дорога пересекла узкий мостик над широкой каменистой канавой. Посередине высохшего русла красовался, словно задница гиппопотама, огромный валун.

— Ну и? — спросила О'Коннел. — Ты что-нибудь увидел?

— Пока нет.

— Мне ехать дальше?

— Забудь! — ответил я и посмотрел на здание, маячившее впереди. На вершине небольшого холма виднелась приземистая серая постройка — по всей видимости, больница. — Давай повернем вон там, а потом поищем, где перекусить.

Объездной путь привел нас к греческому храму 1920-х годов: три каменных этажа, выступающий фронтон, вход, обрамленный белыми колоннами. Деревянная вывеска на фасаде гласила: «Санаторий».

— Интересно, это для психов или для туберкулезников? — задался я вопросом. — Я вечно путаю.

— Для туберкулезных больных, если не ошибаюсь.

Мы покатили назад по подъездной дороге и миновали небольшую стоянку, где было припарковано всего около десятка машин, затем вновь выбрались на шоссе.

— А теперь… в пиццерию, — предложил я.

Это был единственный замеченный мною в Олимпии ресторанчик.

Мариэтта повезла нас назад в город. Она почти неслась на всех парах, когда мы проскочили проселок. Я не заметил его по пути сюда, потому что тогда мы ехали по другой стороне дороги. Поля стояли некошеными, а старый почтовый ящик был едва виден среди густо разросшегося кустарника. Будь сейчас лето, я бы вообще не заметил его сквозь листву.

— Погоди! Возьми чуть-чуть назад, — попросил я ей.

О'Коннел спорить не стала и выполнила мою просьбу.

Я выскочил из кабины и вдоль обочины бросился к проселку, Мариэтта дала задний ход и поехала за мной следом.

Я посмотрел на имя на почтовом ящике, затем обвел взглядом поля. Вдали маячил почерневший деревянный забор. Тускло поблескивала крыша дома. И никакой силосной башни.

О'Коннел вышла из грузовика.

Я показал ей на имя на почтовом ящике, палиндром, выведенный синей краской. «Нун».

— Приехали, — сообщил я.

О'Коннел умело вела пикап по ухабистой дороге. Высокая трава шуршала, задевая бока машины.

Вскоре размытые очертания приобрели форму. Вереница толстых столбов превратилась в обугленный остов сарая без крыши и стен. Возле сарая валялись куски покореженного листового металла, наполовину скрытые травой и кустарником — остатки силосной башни. По всей видимости, ее разобрали, а металл бросили ржаветь под открытым небом.

— Ты уверен? Это то, что нам надо? — спросила О'Коннел.

— Пока не знаю.

Она припарковала пикап на участке бывшего газона. Дикая трава заглушила его меньше, чем окружающие поля.

Я вышел из грузовика, держа в одной руке пластиковый файл с творением Художника. Затем медленно обошел серые стены фермы под ржавеющей жестяной крышей — два этажа в высоту, перекошенные, словно в результате урагана. Скелет сарая, раскуроченные остатки силосной башни.

Я держал лист с рисунком высоко, пытаясь уловить сходство между рисунком и представшим моему взору зрелищем. Художник изобразил живую, полную ярких красок ферму. Представшее перед нами место было давно мертво. Сарай и силосная башня сгорели. Судя по всему, огонь тут пылал адский. После пожара остался лишь скелет сарая, и то, что когда-то было силосной башней. Случилось это давно — возможно, несколько десятков лет назад.

Сам остов имел правильную форму. Здания располагались друг от друга на правильном расстоянии, и когда я окинул их внутренним взором, очертания тоже совпали.

Как ни странно, окна в доме были целы, кроме одного, в центре второго этажа. Стекла в паутине трещин, в которых играли солнечные лучи. Посередине, словно зрачок, небольшое отверстие.

Я шагнул на крыльцо и обернулся. О'Коннел прислонилась к капоту пикапа, сложив на груди руки, и не сводила с меня глаз. За ее спиной, спрятанное высокой травой, пролегло шоссе. Верхние этажи больницы были прекрасно видны примерно в четверти мили от этого места.

Я улыбнулся ей и взялся за ручку входной двери. Ручка заскрежетала, но до конца не повернулась. Тогда я перешел к окну и, сложив ладони в виде подзорной трубы, попытался заглянуть внутрь. Увы, там было темно, и я ничего не увидел.

Я толкнул оконную раму, та не поддалась.

— У тебя найдется молоток? — крикнул я О'Коннел.

Та пошарила под брезентом кузова и принесла мне ручку от домкрата.

— Теперь на твоем счету будет еще и взлом, — прокомментировала она.

— На нашем счету, — поправил я.

Еще пару недель назад я бы серьезно задумался, прежде чем нарушать закон. Мать воспитала меня примерным мальчиком. Или по крайней мере законопослушным. Но после смерти доктора Рама, после всего дерьма, которое свалилось на меня в последние две недели, мне уже было наплевать. Взлом, значит, взлом.

Я размахнулся и разнес к чертовой матери окно, после чего аккуратно прошелся ручкой домкрата вдоль рамы, чтобы сбить застрявшие в дереве осколки. И лишь затем заглянул внутрь. В тусклом свете мои глаза различили комнату, заставленную массивной мебелью. Тогда я перебросил ногу через подоконник и забрался внутрь.

— Ты идешь со мной? — крикнул я своей спутнице.

— Иду.

Мы стояли посреди гостиной, заставленной кушетками и стульями. Впечатление такое, будто те, кто здесь жил, в один прекрасный день куда-то ушли и больше не вернулись. На столе стояла чашка. Шнур от торшера по-прежнему в розетке. И все покрыто толстым слоем пыли. В воздухе стоял слабый животный запах.

Я направился к книжному шкафу. Мое внимание привлекла фотография в рамке, явно занимавшая почетное место. Мужчина в морской форме, моего возраста или даже моложе, хмуро смотрел в объектив камеры. Он держал за руку мальчика лет десяти-одиннадцати. Голова слегка наклонена, словно он сомневался в том, что снимок получится. И моряк, и мальчик были узкоглазые, с тонкими носами.

— Господи!.. — прошептала О'Коннел у меня за спиной. — Это же тот самый мальчик!

— Он, — согласился я. — Мальчик на валуне.

Тот самый, чьи портреты мы рассматривали много дней подряд.

Мы с ней переходили из комнаты в комнату, пересекали солнечные лучи с танцующими в них пылинками. Небольшая столовая вмещала стол и шесть стульев. Посередине стола — ваза, из которой торчали тонкие мертвые веточки. Листья на них давно обратились в прах.

На кухне мы обнаружили низкую железную плиту и небольшой, с закругленными углами холодильник. Пол украшало мышиное дерьмо. На кухонном столе — слой плодородной грязи. В почерневшей от плесени раковине — тарелки. Рядом аккуратно скрученная и не тронутая временем змеиная кожа.

Я не горел желанием открывать холодильник, однако в шкафчики заглянул и обнаружил на полках белые тарелки, стеклянные оранжевые миски и высокие стаканы.

О'Коннел кивнула на висевший рядом с задней дверью календарь.

Май 1947 года.

— Черт! — вырвалось у меня.

Я ожидал увидеть пустой дом. Или по крайней мере полный бардак, место сборищ местных подростков, но только не музей. Впечатление такое, что за пятьдесят лет сюда не входила ни одна душа.

— Что-нибудь кажется знакомым? — спросила Мариэтта.

— Пока нет, — ответил я. Впрочем, ощущение было такое, что все это я где-то видел. Словно это копия копии чего-то такого, где я уже был или про что читал в книге. — Давай посмотрим, что наверху.

Лестница охала и стонала под моим весом. Я шел, держась за грязные перила. Наверху оказался короткий коридор с четырьмя дверьми, по две с каждой стороны. Потолок был низкий, словно специально предназначенный для невысоких людей.

Я двинулся направо и толкнул дверь, которая выходила на заднюю стену дома. В небольшой комнате стояла двуспальная кровать, накрытая вязаным голубым покрывалом. Рядом комод и зеркало в раме. На всех поверхностях лежал толстый слой пыли, хотя и не такой толстый, как внизу. Затем я открыл дверь напротив. Единственное окно, выходящее на газон. То самое, покрытое трещинами. Я видел его снаружи.

Это была детская. В углу узкая кровать, над ней спортивный вымпел. Шкаф открыт, внутри, поблескивая, болтаются пустые металлические вешалки. Одежда с них свалилась и теперь лежала ворохом внизу. Две высокие полки. Половина полок заставлена книгами, стоящими слегка вкривь и вкось, вторая половина — стопками журналов. Некоторые упали на пол.

— И снова у тебя то самое выражение лица, — заметила О'Коннел.

Я вошел в комнату и остановился, чтобы поднять с пола журнал. Я уже знал, что это.

Страница справа была надорвана, краски и линии поблекли от грязи. И все равно я смог различить картинки. На первой странице Капитан Америка, тощий и слегка комичный в своей полумаске, кулаком отправил зубастого японского солдата искать в комнате угол. Картинка явно была из самого раннего периода жизни Капитана Америки, года 1941-го или 1942-го.

О'Коннел вошла в комнату, и я протянул ей руку.

— Главное, ни на что не наступи.

Она обвела взглядом комнату.

— Это почему?

Я принялся подбирать комиксы и оторванные страницы: черно-белую раскраску «Катценъяммеров», газетные вырезки, какую-то книжку комиксов, которую я сразу не опознал, выпуск «Коммандос», практически полный, если бы не отсутствие обложки и последней страницы.

О'Коннел насмешливо фыркнула, затем вышла вон.

Пол был в буквальном смысле усеян сокровищами. Десяток страниц черного текста на серой бумаге оказались выпуском «Черной маски». Экземпляр «Загадочных историй» в прекрасной твердой обложке. Десять выпусков «Черного ястреба», польского воздушного аса.

Вскоре я обнаружил десятки целых комиксов и приключенческих книжек — «Захватывающий вестерн», «Морские приключения», «Детективные комиксы». А ведь я еще не брался за книги на полках! Кто знает, какие сокровища хранит в себе этот дом?

— Дэл! — Это вернулась О'Коннел.

— Угу, — отозвался я и аккуратно перевернул страницу книжки про приключения Капитана Марвела.

Он сражался с Ниппо, японским шпионом, вооруженным волшебными черными жемчужинами. Представляю, каково было японским детям, которые росли в Америке в те годы!

— Ты копаешься здесь целый час, — пожаловалась О'Коннел. — Я уже умираю с голоду.

— Это классический Капитан Марвел. Надеюсь, тебе не нужно объяснять? — О'Коннел прислонилась к притолоке. В руках у нее был небольшой фонарик, который я раньше заметил в бардачке пикапа. — Черт, забыл, ты ведь у нас росла девочкой. Нет, ты только взгляни. Билли Бэтсон, мальчонка-сирота, продавец газет, но стоит ему открыть рот и произнести волшебное слово, как случаются чудеса. Он превращается во взрослого парня в плаще, этакого полубога, наделенного мудростью Соломона, силой Геракла, чем-то от Атланта, чем-то от Зевса, Ахилла и скоростью Меркурия.

— Не все из них боги, — заметила О'Коннел.

— Ты понимаешь, о чем я. Послушай, я тут нашел детективные комиксы с Джокером. Тем самым Джокером! — Наконец я оторвал взгляд от книжек и посмотрел на нее. — Нам придется здесь остаться.

Мариэтта посмотрела на часы.

— Интересно, во сколько здесь темнеет. Не хотелось бы…

— Я имел в виду, на ночь.

— Ни за что, — ответила она.

— Как хочешь, лично я остаюсь. Поищи себе какой-нибудь отельчик, заберешь меня утром.

— Что? И не мечтай. Я тебя здесь одного не оставлю. Господи, во имя всего святого, скажи, зачем тебе оставаться здесь?

Я обвел взглядом комиксы, кровать, спортивный вымпел над ней. Предвечерний свет наполнил комнату дрожащим мерцающим светом. Пожелтевшие страницы комиксов как будто подрагивали от какой-то внутренней энергии, готовые вот-вот встать на место.

— Не знаю. Просто я… послушай, почему бы тебе не сгонять за едой? Привези мне что-нибудь, если хочешь. А я тем временем покопаюсь здесь.

— На ночь мы здесь не останемся.

Спустя какое-то время она ушла, оставив меня сидеть на полу посреди пятна солнечного света с раскрытой книжкой комиксов на коленях.

Когда я вышел на улицу отлить, солнце уже садилось. Больше всего на уборную походила пристройка из шлакоблоков — явно более позднего происхождения, чем сам дом. Внутри оказались ванна на ножках, сухой унитаз и вонючее сливное отверстие в цементном полу, забитое плесенью. Я решил, что справить нужду на улице будет куда гигиеничнее, и потому зашагал к высокой траве рядом с сараем.

В траве что-то блеснуло. Я застегнул молнию и прошел немного вперед. Из земли торчала проржавевшая полоска металла, по форме напоминавшая меч. Рядом обнаружилось второе лезвие, прикрепленное к центральному конусу.

Пропеллер.

Я подошел к поросшему травой возвышению, где когда-то располагалось основание силосной башни, и осторожно ступил на куски металла, скрытые в густой траве. В центре этого возвышения находились остатки самолета, или, вернее сказать, обломки, в которых при желании можно было узреть крылатую машину: почерневший мотор, груда металла и пузырчатого стекла, которые когда-то вместе составляли кабину пилота, часть крыла. Огонь покорежил ее до неузнаваемости.

Я обошел остатки самолета. Похоже, размерами он был с истребитель времен Второй мировой войны. Я приготовился к тому, что сейчас увижу череп, кожаный шлем и сохранившиеся каким-то чудом очки. Впрочем, пилот наверняка сгорел заживо во время катастрофы. Интересно, как давно это было?

Донесся рокот мотора, и я зашагал обратно к дому. О'Коннел припарковала пикап и вышла из кабины с двумя огромными пластиковыми пакетами.

— Что это? — спросил я.

— Съестные припасы. Это не все, остальное в кузове. Эй, что ты делал здесь, снаружи?

— Вышел по нужде.

Говорить про самолет я не стал. Она лишь еще сильнее упрется и попытается увезти меня отсюда.

Я обошел грузовик сзади и вытащил из кузова оставшиеся пакеты. В одном были бутылки с водой, рулоны туалетной бумаги и пачка сигарет. Остальные были набиты чем-то вроде пляжных полотенец — фиолетовых с серебряной окантовкой.

— Это все для меня, — спросил я, — или ты тоже остаешься?

— Тебе крупно повезло. В Олимпии нет гостиницы.

Я занес пакеты с провизией в дом, после чего вернулся к грузовику и взял наши сумки. О'Коннел вышла за мной следом и вытащила из-под сиденья коробку с пиццей.

— Надо успеть устроиться на ночь, прежде чем стемнеет.

Мы перенесли все наверх и поделили припасы. Я не стал у нее спрашивать, как она предпочитает спать — вместе или порознь. О'Коннел выбрала для себя дальнюю спальню, с двуспальной кроватью. Я, как вы догадались, — комнату с комиксами.

То, что я принял за полотенца, ими же и оказалось. Пляжные полотенца с эмблемой университета штата Канзас. Судя по всему, денег на спальники ей не хватило.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — крикнул я. О'Коннел подошла к моей двери. — Ну пожалуйста.

Она села на фиолетовое полотенце, которое я расстелил на кровати. Я сел рядом с ней и протянул книжку, открытую на внутренней стороне обложки. Чья-то нетвердая рука вывела на ней буквы: «Собственность Бобби Нуна».

— Его звали Бобби, — сообщил я.

— Мои поздравления.

— Это не все.

Я начал показывать ей журналы и комиксы, которые специально отложил в сторону. Перечислял имена героев и подлецов, изображенных на обложках: Тень, Капитан Америка, чокнутые японские солдаты.

— Теперь понятно, с кого они скопированы? — спросил я. — Правдолюб, Капитан, Камикадзе — они все здесь.

— А как насчет Ангелочков? — спросила О'Коннел. — Они из какого комикса?

— Не знаю, — признался я. — Ангелочек — что-то вроде героини Ширли Маклейн, Крошки Лулу или хорошенького личика, черт, имени не помню, из «Маленьких разбойников».

— Девочка, которая убивает стариков и смертельно больных.

— Эй, я не утверждал, что нашел ответы на все вопросы. Но подумай сама — многие из когорты демонов похожи на героев комиксов.

Я обвел глазами комнату в поисках книжки про «Катценъяммеров» — та оказалась рядом с книжным шкафом. Взял и передал Мариэтте, стараясь при этом не наступать на стопки страниц на полу. Затем осторожно раскрыл книгу на нужной странице.

— Посмотри, чем тебе не Деннис-Мучитель?

На одной из картинок был изображен светловолосый Катценъяммер, стреляющий из рогатки в своего пьяного дядюшку, сбивая у того с носа очки.

— О'Коннел, ведь это я.

Она посмотрела на страницу, затем быстро встала и подошла к окну, наступив при этом на обложку комиксов. Я поморщился. Мариэтта приникла лицом к треснувшему стеклу и устремила взгляд на поля.

— Это ни о чем не говорит, Дэл. Нам и без того известно, что какие бы формы ни принимали архетипы, они уже существуют в культуре…

— Да нет же! Подумай сама. Меня не просто так влекло сюда. Это как нулевая точка отсчета. Отсюда все началось. С Бобби Нуна. Мальчика на камне.

— На что намекаешь? — Она даже не повернулась в мою сторону. — Что он породил тебя в своих снах?

— Или призвал меня.

В умирающем свете дня ее лицо показалось мне бледной луной. Еще несколько минут, и в комнате станет темно. Я огляделся по сторонам в поисках фонарика. О'Коннел внезапно отпрянула от окна.

— Что такое?

Она снова сделала шаг назад.

— До меня только что дошло… Отсюда видны огни на верхнем этаже больницы…

— И что? — Я не сразу понял, куда она клонит. — А, понимаю, нам нужно завесить окна, иначе там заметят, как здесь кто-то ходит с фонариком.

Я помог ей снять с постелей пыльные покрывала. Мы отнесли их вниз и вытряхнули во дворе, после чего снова занесли внутрь и завесили окно в моей комнате. То же самое мы проделали и в ее спальне, хотя из окна не было ничего видно — сплошная тьма.

— Дэл! — негромко произнесла Мариэтта.

Лица я не видел, так как фонарик она держала направленным к полу.

— Прости меня.

— За что?

Она ответила не сразу.

— За то, что ты подумал, будто я тебе не верю.

Она явно собиралась сказать что-то другое.

— Не бери в голову, — ответил я. — Я бы и сам не поверил. Завтра отправимся в город и постараемся выяснить все про этих Нунов.

У меня едва не вырвалось «…выяснить все про падение самолета».

— Вот увидишь, мы докопаемся до истины.

Я на ощупь перешел в свою комнату. В темноте пришлось двигаться осторожно; чтобы не наступить на разбросанные по полу комиксы. Кровать я тоже нашел на ощупь.

На фоне окна покрывало выделялось светлым пятном. Я сделал шаг вперед и потянул за край. Над больницей повисла почти полная луна. В нескольких окнах на верхнем этаже мерцал голубоватый свет: там явно смотрели телевизор.

В дыру в стекле просачивался морозный воздух. Порывшись в сумке, я вытащил свитер. На пол что-то упало. Я пошарил на полу. Пальцы нащупали деревянную ручку рогатки. Перекладывая ее из руки в руку, я натянул на себя свитер.

Затем лег на кровать. Та хрустнула под моим весом, однако не развалилась. Сумку я положил под голову вместо подушки. Ступни образовали нечто вроде рамы для освещенного лунным светом окна. Читать при таком свете невозможно. Жаль, что я не захватил фонарик.

Итак, я нашел ферму и дом, в котором остановилось время. Нашел мальчика на камне. Завтра я вытащу из этого города ответы на все мои вопросы, вытащу, как дантист выдергивает зубы. И в конечном итоге решу, что мне делать с телом, которое я украл. Потому что мальчишка засел в моем черепе, словно пуля.

Я натянул резинку рогатки, целясь прямо себе между стоп, в отверстие в окне, прямо в подбородок мерзавке-луне.

Давай стреляй, трус. Не тормози!

И я выстрелил. Увы, луна никуда не исчезла.

ДЕМОНОЛОГИЯ

Бобби Нун, Марвел Бой

Олимпия, Канзас, 1944 год

— Приготовьтесь к тому, что вас сейчас аннигилируют, псы империализма!

Над ними появляется Марвел Бой. Ветер развевает белый плащ, ноги широко расставлены на бетонном мосту. Летнее солнце образует над его головой нечто вроде нимба.

Девочка на берегу, невинная заложница, ничего не говорит. Два японских шпиона пытаются смехом замаскировать свой страх.

— Давай спускайся к нам и повтори то, что сказал! — говорит тот, кто повыше. — И сюда, к нам! — вторит его напарник.

Братья Джонсон стояли по пояс в ручье, прислонившись к огромному валуну, что торчит из воды, словно спина гиппопотама. Их сестра, шестилетняя девчушка с косичками, широко открыла глаза и громко плачет.

— Посмотрите на меня! — говорит Марвел Бой.

Он поправляет узел на шее, чтобы плащ смотрелся красиво. Простыню он украл из бабушкиного комода и покромсал перочинным ножом — преступление, конечно, но без этого никак не обойтись.

Марвел Бой пригибается и разводит руки в стороны, затем выпрямляет спину и поправляет плащ.

— Ха! — усмехается Джонсон, тот, что выше ростом. — Да ты, я вижу, трус!

Ему тринадцать, он на год старше Марвела Боя. И еще он сквернословит, если взрослых нет рядом. Его брат, шпион, как и он, на пять лет его моложе. Ему всего лишь восемь. Он побаивается старшего брата и никогда на него не ябедничает. Сестре дозволено находиться рядом при условии, что она не мешает.

Валун примерно в восьми футах от моста. Они не раз становились свидетелями того, как мальчишки-старшеклассники ныряли с моста в омут по ту сторону валуна, однако никто из трио ни разу не рискнул последовать их примеру. Потому что так недолго сломать шею. На мосту ведь даже толком не разбежишься. Можно только прыгнуть, без всякого разбега, с того места, где стоишь.

— Эй, не смейте обзываться! — говорит им Бобби Нун.

Братья Джонсон покатываются со смеху.

— Трус! — кричат они.

Как только не обзывали Бобби: и плаксой-ваксой, и трусом, и вруном. Сколько дней в школе он пропустил из-за того, что учитель называл «эмоциональными проблемами»! Когда-то Бобби слышал голоса, ему мерещились люди, которых в тот момент рядом не было. Бобби ведет себя как ненормальный, говорили другие дети. Даже родная мать, и та не выдержала и сбежала с каким-то мужчиной из Канзас-Сити.

Однако с тех пор как корабль, на котором служил его отец, затонул где-то в Тихом океане, Бобби решил доказать окружающим, что он не трус. Пусть только попробуют обозвать его трусом, и он сделает все что угодно. Бобби знает за собой эту слабость, однако ничего поделать не может.

Он снова сгибается, словно призывает себе в помощь некую таинственную энергию. Шпионы делают шаг прочь от камня — вдруг этот псих прыгнет им на головы. Их сестра прикрывает ладонью глаза.

И Марвел Бой прыгает. Руки раскинуты в стороны, словно крылья, ноги вытянуты в струнку, подбородок вскинут вверх. Тень его плаща накрывает застывших в благоговейном ужасе японских шпионов. Этот момент они запомнят навсегда, думает он.

Бобби падает. Блестящая поверхность валуна устремляется навстречу с головокружительной быстротой. Он обхватывает голову руками, подтягивает к груди ноги.

Бултых!

Сжавшись в комок, он ударяется о воду коленями — точно пушечное ядро. Камни на дне ручья больно царапают ему ноги. Но он продолжает лежать, скорчившись в холодной воде, и празднует победу. И какая разница, если он содрал кожу на ногах до крови. Наконец, он выныривает, сияя торжествующей улыбкой. Братья отказываются верить собственным глазам — ведь он едва не врезался в валун, задел его плащом. Старший Джонсон хлопает его по спине. Младший брат и сестра смотрят на Бобби как на героя полными восхищения глазами.

Все вместе они еще пару часов резвятся в воде, правда, повторить прыжок никто не решается. В том числе и Бобби. Ведь он свое доказал. И даже старший из братьев Джонсон. Возможно, он сам напуган, ведь Бобби чудом не врезался в камень. Они перечитывают его смешные книжки. Бобби читает одну из них вслух, специально для младшей сестренки Джонсонов. Братья уверены, что она влюблена в Бобби.

Наконец братьям надоело читать, и они заставляют Бобби придумать новую игру. У Бобби в голове полно идей. Братья считают, что он слишком много читает. По их мнению, он также любитель повыпендриваться перед ними, особенно когда бросается такими словами, как «аннигиляция» и «электродинамика». Зато игры придумывает классные.

Бобби дает им советы, как соорудить на конце моста баррикаду, и вооружает палками-автоматами. Они должны стеречь мост, чтобы по нему не проехали иностранные агенты. Сестренка Джонсонов, поскольку она девчонка, должна спрятаться. Правда, по мосту проезжают лишь две машины и один трактор, и их водителей братья видели раньше уже тысячу раз, поэтому Бобби говорит им, что агенты замаскировались под друзей и соседей. Получив такие сведения, как только на мост въезжает очередная машина, они открывают огонь по ее колесам.

Ближе к вечеру братья Джонсон возвращаются домой. Сестренка плетется вслед за ними. Бобби остается на мосту со своими комиксами. Сидя на заграждении моста, он бросает взгляд на юг, на городские крыши, или на север, где на холме виднеется больница, или на поле, где ракетой торчит силосная башня. Бабушка зовет ужинать, но голос старухи слишком слаб, и он ее не слышит. Бобби двенадцать лет, и теперь он мужчина в доме. Может вернуться, когда захочет, и никто ему не указ.

Он скатывает мокрый плащ на манер подушки и ложится спиной на бетонную стену. Книжку комиксов про Капитана Марвела он держит над головой, чтобы солнце не било в глаза. Читать подписи к картинкам нет необходимости, он давно выучил их наизусть. Бабушка злится, что он тратит деньги на книжки. Иногда он даже покупает подержанные выпуски у других мальчишек. Впрочем, пока что она не пыталась ему это запретить.

Его отец тоже был любителем комиксов. В одном из своих писем он рассказывал, что давал читать их другим матросам на судне, и в результате их зачитали едва не до дыр. Теперь они все латанные-перелатанные клейкой лентой, словно раненые солдаты. Никто не говорил Бобби, что стало с его отцом, но он и без того знает. Он миллион раз представлял себе: вот отец стоит на борту миноносца, рукава закатаны до локтей, в заднем кармане скрученный трубкой выпуск «Капитана Америки». Он ведет огонь по японским истребителям, которые подобно ястребам летят на него с высоты голубого, безоблачного неба. Самолет растет буквально на глазах, полтонны железа трещат под градом пуль, а за ними тянется черно-красный шлейф из огня и дыма. Отцу видно лицо пилота — безумный оскал, белый платок на голове, красный круг посередине лба словно третий глаз.

Наверное, в миллионный раз Бобби пытается выбросить из головы эту картину, глядя на рисунки в книге комиксов. Он вновь и вновь задумывается о том, кто выйдет победителем, Капитан Марвел или Супермен.

— Эй! — раздается за спиной чей-то голос.

Бобби оборачивается. Это сестренка Джонсонов, босиком, в белой ночной рубашке идет по дороге.

— Ты что, следила за мной? — спрашивает он.

— Почитай мне еще, — просила она.

Ветер шелестит страницами комиксов на бетонной стене за его головой. Он протягивает руку, чтобы их снять. Увы, одна книжка, трепеща в воздухе страницами, как бабочка крыльями, зависает над водой. Бобби резко переворачивается и хватает ее, сминая страницы. Это «Приключенческие комиксы», выпуск № 32. Бобби соскальзывает с моста, левой рукой хватается за край стены. Увы, пальцы лишь царапают шероховатую поверхность, и он срывается вниз.

В воздухе Бобби переворачивается и падает в воду спиной вниз. Здесь речка гораздо мельче, лишь три фута глубиной, плюс сплошные подводные камни. Он ничего не чувствует, когда ударяется о дно. Камни упираются ему в спину.

Бобби лежит так несколько мгновений, плохо понимая, что случилось. Он словно прилег отдохнуть на подводные камни. Его лицо всего в шести дюймах от поверхности. Перед глазами все словно смазано, однако он может различить серый прямоугольник моста, яркое небо, а между мостом и небом темное пятно. Это очертания головы девочки. Она смотрит сверху прямо на него.

В легких не осталось воздуха. В момент удара о воду у него перехватило дыхание. Нужно сесть. Бобби пытается приподнять голову, но ничего не получается. Он не может пошевелить ни руками, ни ногами. Впечатление такое, будто он упал в зыбучий песок. Единственное, что он сейчас ощущает, — это жжение в груди. Пытается открыть рот, но даже такая простая вещь ему не удается.

Он поднимает глаза на мост — девчушка по-прежнему смотрит на него. Глупая девчонка! В любом случае она слишком мала, чтобы ему помочь. Другое дело, если бы сейчас из дома выбежал один из братьев Джонсон, вдвоем они сумели бы его спасти.

Жжение в груди утихло. Он вообще ничего не чувствует. Он ни о чем не думает, кроме отверстия, что появилось в небе. Оно похоже на черное пятно и растет буквально на глазах, словно разверстая пасть тоннеля, что несется на вас на огромной скорости. Эту черноту Бобби видел и раньше. Слышал доносящиеся из нее голоса. Он всегда спешил отвернуться, по возможности убежать от нее.

Только не на этот раз. Сегодня ему не убежать. Впрочем, он понимает, что бежать нет необходимости. Потому что знает, что это такое.

Эта чернота — дверь. Ему осталось лишь ее приоткрыть.

Марвел Бой, дежуря высоко в небе над Олимпией, штат Канзас, смотрит вниз. На его глазах мальчишка с фермы соскальзывает с моста и падает в быструю речку. Какой неуклюжий, право! — восклицает герой. Он тотчас устремляется вниз и оказывается рядом с мальчиком.

— Тебя подвезти? — спрашивает он.

Он подхватывает мальчика на руки, сильные, как у Геркулеса, и несется по дороге со скоростью Меркурия.

К счастью, больница находится рядом. Марвел Бой ногой распахивает дверь и входит в вестибюль, неся в руках мальчика, с которого капает вода.

— Эй, есть здесь доктор? — спрашивает он.

Медсестры отказываются верить глазам.

— Да ведь это Бобби Нун! — восклицает кто-то.

Затем герою задают новый вопрос:

— Как вы донесли его на руках? Вы ведь сами еще парнишка.

В ответ на это Марвел Бой улыбается и отвечает:

— Ерунда, мэм.

Прежде чем уйти, Бой Марвел наклоняется к Бобби и шепчет ему на ухо:

— Я поделюсь с тобой одним секретом.

И он рассказывает Бобби Нуну, как можно свистеть на высоких частотах, которые способны уловить лишь такие, как он, супергерои. Если я вдруг понадоблюсь тебе, говорит Бой Марвел, просто свистни.

С этими словами он исчезает.

Бобби не мог ни пошевелиться, ни сказать даже слова, однако врачи и медсестры знали, как за ним ухаживать. Они положили его в светлой комнате, из окон которой была видна его ферма. Первые несколько лет бабушка приходила каждый день, чтобы проведать внука, почитать ему комиксы. Потом он рассказывал истории самому себе.

Время Бобби отсчитывал по гудкам товарных поездов. Он наблюдал за небом.

Иногда ему становилось скучно, так скучно, что он начинал мечтать, как бы сбежать отсюда. Тогда Бобби выпрыгивал из кровати, переворачивал подносы с едой и орал на медсестер. Иногда, особенно по ночам, ему становилось страшно. Он слышал гул, похожий на гул японских истребителей, или негромкое шлепанье босых ног по коридору. Но он говорил себе, что нужно быть храбрым. Ведь в мире существуют герои. Стоит свистнуть, и Марвел Бой пулей примчится к нему, рассекая канзасские небеса.

15

Меня разбудил далекий паровозный гудок.

Звук хорошо знакомый и успокаивающий. Я сонно поморгал, радуясь, что сплю в собственной постели, и подумал о том, что где-то по просторам прерий мчится поезд. Я почти слышал, как машинист, высунувшись в окно, что-то крикнул.

Невнятный аккорд прозвучал снова, затем еще раз, громче прежнего. В короткий промежуток между гудками я услышал, как заработал двигатель автомобиля.

Я вскочил с постели довольно быстро, правда, со сна мои движения были не совсем ловкими. Это был чужой дом и чужая постель. За окном, в котором я увидел усыпанное звездами небо, промелькнули огни скрывшегося в темноте поезда. Стук колес был хорошо различим в сыром, холодном воздухе. Было невозможно определить, на каком расстоянии пролегла железная дорога. Лишь одно не вызывало сомнений — состав промчался на необычайно большой скорости.

Я подошел к окну и выглянул во двор. Мелькнули фары пикапа Мариэтты О'Коннел. Машина дала задний ход и рванула к дороге. Я окликнул Мариэтту по имени.

Куда, черт побери, она отправилась?

Я бросил взгляд на здание больницы. Окна на верхних этажах были освещены, и мне неожиданно стало понятно, что увидела в них О'Коннел несколько часов назад. Интересно, а как смотрится ферма из любого окна на верхнем этаже больницы? Похоже, Художник именно таким образом рисовал свои картины — глядя сверху вниз с некоторого расстояния.

Бобби Нун присматривал за фермой. Он всегда за чем-то присматривал.

Я развернулся и направился к двери. До меня не сразу дошло, что я шлепаю по полу босыми ногами. Сначала я нашел первый башмак, а затем, под кроватью, второй. Натянул их на босу ногу и, стараясь не наступать на пятки, выбрался в коридор.

Я снова позвал О'Коннел и, не дожидаясь ответа, юркнул в ее комнату. Даже в темноте мне удалось разглядеть, что кровать пуста. Я выбежал в коридор и бросился вниз по неосвещенной лестнице. Вскоре, перепрыгивая сразу через две ступеньки, я влетел в гостиную.

Входная дверь была приоткрыта. Я рывком распахнул ее и ворвался внутрь.

На фоне серого неба был четко различим остов сарая. До рассвета оставались считанные минуты. Позади дома в темном небе низко повис серпик луны.

О'Коннел вырулила на дорогу, но мне ничего не стоило броситься со всех ног в больницу по заросшему травой полю.

И я побежал.

Высокая трава хлестала по рукам и цеплялась за ноги. Я видел лишь ночное небо, бесконечное море травы и огоньки верхних этажей больничного здания. Моему продвижению препятствовали неровности почвы и невидимые в темноте камни. Несколько раз мне чудом удалось сохранить равновесие и не упасть. Наконец среди травы и зарослей кустарника я сумел увидеть темную полосу — шоссе!

Я неожиданно споткнулся обо что-то и упал лицом вниз. Через пару секунду умудрился встать на четвереньки. Жадно хватая ртом воздух, я безуспешно пытался восстановить дыхание.

Высвободиться удалось не сразу. Подавшись вперед, я нащупал обрывок колючей проволоки. Оказывается, падая, я зацепился за него башмаком и сильно оцарапал ногу — лодыжку жгло как огнем. Неподалеку от места падения я заметил очертания ограды, точнее, той ее части, что упала на землю, но осталась соединена со столбиками колючей проволокой. Пробегай я в нескольких футах слева или справа, наверняка врезался бы в нее на всей скорости.

Я стоял в неуклюжей позе, чувствуя, что правая нога все еще несвободна. Чуть нагнувшись, сделал шаг вперед. К счастью, больше ничто не мешало. Новый шаг через канаву — и вот она, желанная дорога.

Вход в больничное здание находился примерно в ста ярдах от меня. Створки двойных дверей освещались с обеих сторон помещенными в плафоны лампочками. В паре футов от них стоял пикап Шован О'Коннел.

Тяжело дыша, я побежал по дороге, однако вскоре остановился, чтобы решить, что делать дальше.

Пространство ночи за моей спиной пронзил свет автомобильных фар. Я быстро оглянулся и стремительно отскочил в сторону. В следующее мгновение мимо меня промчался длинный черный лимузин. Он подкатил прямо к входу и остановился позади пикапа.

Я замедлил шаг и попытался восстановить дыхание. Ярдах в пятидесяти от меня медленно открылась дверца водительского сиденья. Из машины вышел незнакомый мне человек — начищенные черные туфли, идеально отутюженные черные брюки, черный плащ. Незнакомец выпрямился и затянутыми в перчатку пальцами поправил шляпу. Каждое его движение отличалось хореографической точностью.

Незнакомец медленно повернул голову в мою сторону. Человек с острым носом. Его глаза оставались в тени, но взгляд пронзил меня как яркий луч тюремного прожектора. Я застыл на месте, ожидая, что незнакомец в любое мгновение вскинет руку и в лунном свете сверкнет пистолетная сталь.

Голова дернулась в коротком жесте, который можно было бы истолковать как приветственный кивок. После чего он отвернулся от меня и зашагал к дверям. Он шел, и полы длинного плаща развевались.

Я едва не опустился на колени, чувствуя, как ноги сделались ватными от страха и одновременно от облегчения. Нагнувшись, я прижал руки к коленям и сделал глубокий вдох. Это всего лишь демон, заверил я себя. Такой же, как и ты сам.

Откуда-то издалека донесся пронзительный вой автомобильных сирен.

Я оказался у двери раньше, чем понял, что снова перешел на бег.

Затем открыл дверь и зажмурился. Вестибюль был ярко освещен, будто операционная.

За конторкой я никого не увидел, зато где-то рядом услышал женский голос — не то крик, не то писк. Я поспешил спрятаться за углом.

В десяти ярдах от меня рослая женщина в голубом платье, опустив голову и скрестив на груди руки, испуганно вжималась спиной в стену. Правдолюб прошествовал мимо нее, даже не повернув головы. Дойдя до следующего перекрестка коридора, демон оглянулся, как будто желая убедиться, иду ли я за ним.

Черт тебя побери, подумал я. Я больше ни за кем не иду.

Правдолюб исчез в одном из боковых коридоров. Я бросился к стоявшей у стены медсестре и прикоснулся к ее плечу. Она вздрогнула, но все же удержалась от крика. Медсестре было лет пятьдесят — шестьдесят. Я обратил внимание, что у нее блестящие черные волосы, тщательно уложенные при помощи лака.

— Вы случайно не видели здесь лысую женщину? — спросил я. — Такую тощую и сердитую?

Медсестра удивленно посмотрела на меня, затем отрицательно покачала головой.

Не важно. Я знал, куда направилась О'Коннел. Я найду ее на третьем этаже.

— Звоните в полицию! — бросил я медсестре. — Затем попытайтесь никого не выпускать из помещений.

— Я не могу, не могу… — покачала она головой.

До слуха донесся крик и за ним громкий удар: где-то с силой захлопнули дверь. Я решительно встряхнул женщину за плечи и спросил:

— Где лифты? — Она кивком указала направление, в котором только что скрылся Правдолюб. — Отлично, — произнес я. — Теперь вызывайте полицию. Пожалуйста.

Я направился к пересечению коридоров. Тот, что слева, похоже, тянулся по всей длине здания. Из дверей выглянуло несколько человек в больничных пижамах. Все они не сводили взглядов с Правдолюба.

Демон зашагал дальше и вскоре приблизился к площадке с лифтами.

Я бросился в другом направлении, рассчитывая найти другие лифты. Перешел с бега на быстрый шаг, пытаясь разглядеть на стенах указатели верхних этажей.

— Эй вы! — услышал я чей-то недовольный голос. Ко мне приблизился мужчина в синей пижаме, на вид примерно моих лет. — Что вы здесь делаете?

На этот вопрос существует множество самых разных ответов. Я выбрал простейший.

— Мне нужно на третий этаж, — произнес я.

Молодой человек — врач, санитар, уборщик или кто там он был такой — проходил мимо таблички «выход», когда сильный взрыв заставил его застыть на месте. Пожарная дверь под табличкой выгнулась наружу. Человек шагнул прямо к ней.

— Я не могу открыть дверь, — признался я.

Было слишком поздно. Второй взрыв распахнул дверь настежь.

В коридоре появился огромный человек в синем облегающем трико. На руке у него болтался огромный металлический круг размером с канализационный люк. Капитан. К нему привалился Джонни Дымовая Труба — в традиционном комбинезоне и кепке в синюю полоску. Он одной рукой обхватил Капитана за плечо. Правой ноги ниже колена у Джонни не было.

Капитан ткнул пальцем в человека в синей пижаме.

— Санитар! Этому человеку срочно нужна медицинская помощь!

— Со мной приключилась маленькая неприятность, — жизнерадостно сообщил Джонни.

Я развернулся, побежал прочь, за угол, и оказался в длинном коридоре, тянувшемся вдоль задней стороны больницы.

Через несколько секунд моим глазам предстала пластмассовая табличка с надписью «лестница». Я плечом открыл дверь и, задыхаясь от быстрого бега, вылетел на лестничную площадку.

По прошествии пяти или десяти секунд мое дыхание более или менее восстановилось. Сколько же их здесь, демонов? Какого черта все они решили вдруг собраться вместе? И где, черт бы ее побрал, полиция? Даже в клинике «Мейберри» всегда дежурили два копа.

Я приблизился к двери и осторожно выглянул в квадратное оконце. Видимая мне часть коридора была пуста. Развернувшись, я направился к лестнице и, держась за перила, начал подниматься вверх. При этом старался не обращать внимания на боль в ногах. А еще я был вынужден постоянно вытирать пот, который стекал прямо в глаза.

На площадке второго этажа я шагнул на другой лестничный марш, и меня едва не сбил с ног спешивший сверху мужчина средних лет в больничной пижаме. Из руки торчала гибкая трубка капельницы. Заметив меня, он испуганно рванул в сторону.

— Нет! Не надо! — крикнул он так, будто я прижал нож к его горлу.

Я поднял руки в примирительном жесте.

— Будьте осторожны! — посоветовал я. — Там творится настоящее безумие.

Впрочем, слово не совсем подходящее. Все эти демоны — Капитан, Правдолюб, Джонни Дымовая Труба и даже отчасти моя ипостась, — взятые вместе, являли собой не просто проявление безумия. Это было нечто невообразимое.

Сборище демонов. Пандемоний.

Человек пригнул голову и, пробежав мимо меня, устремился вниз по лестнице. Откуда-то сверху раздался тонкий протяжный плач.

По мере того как я поднимался выше, плач делался все громче. Поднявшись на последнюю лестничную площадку, я увидел его источник: белокожую девочку лет восьми-девяти, одетую в ночную рубашку. Блестящие каштановые локоны ниспадали ей на плечи. Девочка сидела на ступеньке перед выходом третьего этажа и безутешно плакала, уткнувшись в руки, лежавшие на коленях. Худенькие плечики содрогались от рыданий. Ноги девочки были босы и грязны до щиколоток, как будто она несколько дней бродила по полям.

Я застыл на месте. Пройти мимо было нельзя.

Девочка подняла голову и посмотрела на меня сверху вниз. Ее глаза блестели от слез, щеки были мокры.

— Никто не поможет мне! — зарыдала она.

Я положил руку на перила и поднялся на одну ступеньку. Говорят, что Ангелочек убивает одним лишь прикосновением.

— Мне нужно проникнуть внутрь, а он не пускает меня. Я все время пытаюсь, но он такой большой и сильный, а я всего лишь маленькая девочка. — Она вытерла рукой нос. — Никто меня даже слушать не хочет. И ты не поможешь мне, ведь ты всего лишь мальчишка, который никогда никого не слушает. Ты постоянно затеваешь всяческие шалости.

— Я не такой! — возразил я. — Во всяком случае, теперь… не такой.

Чуть сгорбившись, я поднялся еще на одну ступеньку.

— Я хочу помочь тебе, — сказал я. — Пропусти меня туда, там находится мой друг, женщина без волос. Я боюсь, что с ней случилась беда.

Девочка закатила глаза.

— Лысая женщина? Разве могут быть такие уродливые создания? — Она презрительно фыркнула. — Эта женщина обещала помочь мне, но от нее не было никакой пользы.

— Что случилось? — шепотом спросил я.

Ангелочек встряхнула головой.

— Сам увидишь.

Она встала, вытерла щеки и потянула на себя тяжелую дверь. Та открылась. Я последовал за ней.

Длинный коридор был пуст, правда, в самом конце, на пересечении с другим коридором, стоял, скрестив на груди руки, какой-то человек. На нем были красная футболка и красное трико, на плечах белая накидка. На полу возле его ног лежало чье-то неподвижное тело.

Я подошел.

Это была О'Коннел. Она лежала навзничь. Одна рука на груди, другая вытянута в том направлении, откуда подошел я. Глаза закрыты. Изо рта, собираясь в лужицу на полу, текла кровь.

Человек в белой накидке с улыбкой посмотрел на меня. У него было квадратное лицо, довольно красивое, и иссиня-черные волосы, блестевшие так, будто их намазали вазелином.

— Привет! — произнес он.

Я решил, что это Марвел Бой. Правда, в обличье взрослого мужчины, каким его рисуют в комиксах.

Я медленно двинулся вперед.

— Я всего лишь хочу забрать ее отсюда, — пояснил я ему.

Ангелочек повернулась ко мне лицом и сжала маленькие кулачки.

— Что ты сказал?

— Я хочу забрать ее, — заявил я и шагнул вперед.

Он повернулся слишком резко, и я не успел уловить его движение. Только что руки были скрещены на груди, и вот он резко выбросил их вперед. Я отлетел назад и упал, больно ударившись плечом и грудью о пол. На мгновение у меня перехватило дыхание. Похоже, при падении я сломал ребра.

— Никто не смеет пройти к мальчишке мимо меня, — произнес человек в красном трико.

Его голос прозвучал красиво и плавно, как у актера, нагнувшегося над микрофоном радиостудии.

Хватая ртом воздух, я перевернулся на бок. В пяти-шести ярдах от меня, в дальнем от Марвела Боя краю коридора появился Правдолюб, чье лицо было скрыто тенью, отбрасываемой полами шляпы. Рядом стоял седовласый мужчина в одних пижамных штанах. Его грудь и массивный живот поросли седыми волосами. Старик несколько секунд смотрел на меня, затем разжал пальцы и показал столовый серебряный нож, каким обычно намазывают масло на хлеб.

Я оперся на локоть и принял сидячее положение. Что, черт побери, это значит?

Старик сжал пальцы и, повернувшись к стене, вонзил в нее кончик ножа, а затем повел им вниз. Прочертив вертикальную линию, изменил направление лезвия и повел его параллельно полу. Три новые линии — и получилось очертание коридора и двери. Старик обернулся и подмигнул мне.

Значит, Художник. Отлично. По крайней мере останется свидетельство об этой ночи.

Помочь мне демон не сможет, но не будет и мешать. Это не его дело. Да и Правдолюб не станет мешать, если, разумеется, не произойдет никаких нарушений — в его представлении — кодекса справедливости.

Я поднялся на ноги и повернулся к Марвелу Бою. Между нами, целомудренно сложив на груди руки, застыла Ангелочек.

— Но ведь он хочет, чтобы я вошла, — обратилась она к человеку в красном трико. — Ты сам это знаешь. Сколько мне ждать?

— Что вы сделали с Мариэттой? — спросил я.

— Я никогда не бью женщин, особенно приличных, — ответил Марвел Бой. Нагнувшись, он поднял с пола пистолет. — Эта не была приличной. — Супермен сжал пистолет обеими руками и сосредоточенно нахмурился. В эти мгновения он был похож на Джорджа Ривза[5]. Ствол отделился от рукоятки и со звоном упал на каменный пол.

Марвел Бой пожал плечами и ногой отправил железки ко мне. Из рукоятки вылетел магазин, и из него по всему полу разлетелись патроны.

О'Коннел солгала. Она не выбросила отцовский кольт, а оставила его себе, скорее всего в качестве защиты от меня.

— Здесь никто никому не угрожает, — повернулся я к Марвелу Бою. — Я вовсе не пытаюсь прошмыгнуть мимо тебя. Я всего лишь…

— Нет! — воскликнула Ангелочек, стиснув кулачки и пытаясь испепелить меня взглядом. — Ты обещал! Говорил, что поможешь!

— Извини, — ответил я.

Неожиданно девочка бросилась вперед и нырнула между широко расставленных ног человека в белой накидке. Он успел схватить ее за лодыжку и поднял в воздух. Платье упало Ангелочку на голову, открыв взгляду мятые белые панталончики.

— Да пропади ты пропадом! — произнес Марвел Бой.

Девочка вскрикнула и вцепилась ему в грудь. Но какой бы силой ни обладала Ангелочек, человек в красном трико был нечувствителен к боли. Он поднял девчонку еще выше, а пальцы свободной руки сжал в кулак.

— Вы ведете себя неподобающим для юной леди образом! — предупредил он ее.

Тело, в которое вселился Марвел Бой, принадлежало невинному человеку — механику, дантисту или телевизионному мастеру, который, на свое несчастье, был довольно смазлив и наделен решительностью. Он не заслуживал смерти. Но не заслуживала смерти и девочка, одержимая Ангелочком. Где-то далеко отец и мать, проснувшись поутру, с удивлением обнаружат, что их дочурка исчезла.

Я нагнулся, чтобы поднять патрон, и тотчас почувствовал, как в ребра что-то больно уперлось. Рогатка! Она по-прежнему торчала в заднем кармане.

Вытащив свое оружие, я «зарядил» его патроном. Ангелочек сердито дергалась, пытаясь высвободиться, и махала руками, закрывая мне лицо Марвела Боя.

Выстрел наудачу с вероятностью один на миллион, подумал я.

— Эй, Марвел! — окликнул я мальчишку-супермена.

Тот обернулся и удивленно посмотрел на меня.

Я выстрелил. Его голова дернулась назад, и он полетел спиной прямо в палату. Ангелочек рухнула вниз, почти на неподвижное тело О'Коннел.

Я отбросил рогатку и оглянулся. Художник и Правдолюб внимательно наблюдали за происходящим, но даже пальцем не пошевелили, чтобы помешать моим действиям. Я шагнул вперед. Остановившись рядом с О'Коннел, нащупал жилку на ее горле. Кожа была еще теплой, но мои пальцы слишком сильно дрожали, чтобы посчитать пульс.

— О господи! — воскликнула Ангелочек. Встав на ноги, девочка поправила ночную рубашку и повернулась к супермену в красном трико. — Никто никогда так не поступал со мной!

Я поднял голову и увидел, что в комнате остался всего один пациент — дряхлый старик на кровати. Его худые бледные руки лежали поверх одеяла. Всевозможные трубки и тонкие гибкие шланги тянулись от него к стоявшему рядом с койкой медицинскому аппарату.

Я осторожно перешагнул через О'Коннел и мальчика-супермена.

Старик на кровати был неподвижен, как покойник. Глаза слегка приоткрыты и не моргают. Лишь негромкое попискивание машины свидетельствовало о том, что он все еще жив. У старика было морщинистое лицо с желтой, как выцветшая бумага, кожей. В нем не осталась ничего от прежнего мальчишки с картинок комиксов. Узнать его было практически невозможно.

— Привет, Бобби! — произнес я.

Старик даже не пошевелился. Взгляд его был устремлен в окно. Стекло освещалось вспышками голубого света. Полицейские машины уже или возле больницы, или где-то совсем близко.

За спиной кто-то ойкнул, скорее всего Ангелочек. Я обернулся и увидел, что Марвел Бой, широко улыбаясь, принял сидячее положение. Его правый глаз представлял собой кровавое месиво, по щеке текли смешанные с кровью слезы. Подняв руку к окровавленной глазной орбите, он извлек из нее патрон и метнул в меня. Я увернулся, и патрон просвистел возле моего уха.

— Ты — маленький Хеллион, — произнес Марвел Бой и, встав на ноги, поправил набриолиненную прическу.

— А ты жадина! — не осталась в долгу Ангелочек.

Марвел Бой набросился на нее. Девочка взвизгнула и отскочила в сторону. Я встал у него на пути. Он легко приподнял меня.

— Мое терпение лопнуло! — самым серьезным тоном сообщил супермен и крутанул меня, чтобы отбросить подальше. Падать не хотелось, и я еще крепче вцепился в его стальные бицепсы.

Шансов удержаться было слишком мало — мои и без того невеликие силы были на исходе. Боль в груди должна была либо парализовать меня, либо вызвать обморок. Супермен ударил меня о стену и сдавил горло предплечьем. Тем не менее каким-то чудом мне удалось не свалиться на пол. Он ведет себя как одержимый, подумал я. Смешно. Будь у меня силы, я бы точно рассмеялся.

Единственный пациент в палате не обращал на нас никакого внимания. Я видел, как за окном лучи рассветного солнца коснулись крыши фермерского дома, стен сарая и верхней части силосной башни. Перед моим взглядом возникли какие-то размытые пятна, а мысли закружились в самых причудливых направлениях. Сколько лет Бобби охранял свою ферму — несколько десятилетий? Сколько времени он пролежал здесь, прежде чем страстно захотел, чтобы кто-нибудь положил этому конец?

Конечно же, Марвел Бой справиться с этой задачей не мог — это противоречило его натуре. Он бы никогда никому не позволил причинить вред мальчишке. Даже другому демону.

Но Ангелочку тоже пришлось выполнять свою работу. О'Коннел скорее всего представляла, что происходит. Прошлой ночью она поняла, что Бобби Нун жив и присматривает за ними из больницы. Хотя не исключено, что Мариэтта и раньше это знала. Ведь она была аватарой Ангелочка так долго, что, очевидно, ощутила зов. Не исключено, что она приехала в Канзас вместе со мной потому, что знала: ей придется стать ангелом смерти в очередной раз.

Кому-то нужно было сыграть эту роль. Я подумал о командире Штольце: «Мы не может так жить, мы не можем жить с этими чудовищами».

Я услышал далекий приглушенный шум, но тут же переключил внимание на человека в красном трико. Он по-прежнему прижимал меня к стене. На горло все так же давила его рука, не уступавшая по твердости железу. Рана, которую я нанес ему, вызывала обильное кровотечение. В старых книжках комиксов Бобби не было ничего подобного. Что поразило меня, так это несколько деталей совсем не в духе тех книжек с картинками: его небритое лицо и неприятное дыхание. Плащ был явно домашнего изготовления, а красное трико слишком тесно и кое-где треснуло по швам, как будто наш герой давно из него вырос.

Шум сделался громче, как и ток крови у меня в ушах. Нет, не у меня, у Дэла. В ушах у Дэла. Если он перестанет дышать, это еще не будет означать мою смерть. Демон и его когорта останутся живы. Прошлой ночью я понял: из сотни демонов, существующих на свете, родоначальником моей маленькой семьи был живший здесь мальчик. Я даже представления не имел, что мы воссоединимся так скоро. Теперь вся шайка будет в сборе, подумал я.

Нет. Не вся. Правдолюб и Художник здесь. Ангелочек здесь. Капитан и Джонни Дымовая Труба. Я и Марвел Бой — всего семь.

Одного не хватало.

Я несильно пнул Марвела в лодыжку и попытался объяснить ему, что нужно как можно скорее убираться отсюда, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип, заглушаемый нараставшим с каждой секундой шумом, вернее, ревом.

За окном солнечные лучи отразились от какой-то металлической поверхности. Прямо с небес нырнула вниз и повисла над фермерским домом серебристая крылатая машина. Расплывчатый круг пропеллера. Прозрачная пилотская кабина, скошенные, как лезвие ножа, крылья.

Марвел Бой рывком опустил руку и повернулся к окну. Я, задыхаясь, полетел на пол, инстинктивно прикрыв руками голову.

Казалось, рев мотора заполнил всю палату, но нет. Он оборвался столь же неожиданно, как и начался. Мы находились на верхнем этаже больницы, и самолет, по всей видимости, пролетел на бреющем полете всего в двадцати — тридцати футах над нашими головами.

Я вновь посмотрел на дверной проем. О'Коннел по-прежнему лежала на полу. Изо рта у нее все так же сочилась кровь, но глаза были открыты.

Марвел Бой встал у окна, руки в боки.

— Совсем низко пролетел, верно? — ухмыльнулся он.

Я медленно поднялся, встряхнув головой, попытался что-то сказать, но лишь зашелся долгим кашлем.

Марвел Бой оглянулся на меня, склонил голову набок и прислушался. Гул авиационных двигателей с каждой секундой делался все громче и громче. Самолет заходил на второй круг.

У меня практически не осталось сил. Я рухнул спиной на стену и устремил взгляд в потолок. Самолет пролетел над больницей во второй раз, вновь промелькнув в окне.

— Ух ты, Нелли! — с благоговейным ужасом и восторгом произнес Марвел.

Словно маленький мальчик любуется фейерверком. Что-то типа того — у нас лучшие зрительские места во всем доме. Еще одно красивое представление для Бобби.

Мгновение, и огненный шар образовал что-то вроде нимба над головой человека в красном трико. Звук запоздал на секунду. От грохота дрогнули стекла. Взрыв был колоссальной силы. Самолет, похоже, был заправлен топливом под самую завязку.

— Он рухнул прямо на дом! — каким-то непривычным, обескураженным тоном произнес Марвел Бой.

Я подошел к окну. Верхнего этажа фермерского дома больше не было, а то, что оставалось внизу, представляло собой сплошную стену огня. В небо поднимались клубы черного маслянистого дыма.

В комнату на цыпочках вошла Ангелочек. Перехватив мой взгляд, девочка заговорщически прижала палец к губам. Затем забралась на кровать и, усевшись на бедра старика, взяла в ладони его лицо.

— Подожди! — попытался остановить ее я.

Марвел Бой отвернулся от окна. Увидев девчонку, он громко вскрикнул.

Ангелочек поцеловала старика в неподвижные губы.

— Спокойной ночи!

16

Я жив и я ужасно зол.

Мать Дэла хотела отвезти меня в больницу. Разглядев на шее синяк, тотчас задрала на мне рубашку и ахнула, увидев второй, размером с Австралию. Нет, хватит с меня больниц. Сыт ими по горло. Я заверил ее, что со мной все в порядке, просто мне нужно какое-то время тихо полежать в постели.

Мать быстро перестелила постель в моей старой комнате. Я лег. Она принесла стул и села рядом. Затем попробовала задавать мне вопросы, и я отвечал честно, хотя и знал, что многое из того, что я поведал, показалось матери полной бессмыслицей. В комнату то и дело заглядывал Бертрам — не хотел подслушивать под дверями, хотя соблазн был велик. Он постоянно спрашивал, не принести ли нам чего-нибудь поесть. Спасибо, мы оба не голодны, однако в конце концов я дал согласие на чай со льдом. Мать Дэла подождала, пока Бертрам уйдет, потом спросила:

— Одного не понимаю, зачем тебе понадобилось ехать в Канзас?

Я подумал о смутных намеках, которые узрел в нескольких рисунках на странице комиксов, о придуманном городе, который оказался реальным. Цепочка рассуждений была нелогичной, словно сон, и, так же как сон, все более и более утрачивала логичность по мере того, как я углублялся в ее рассмотрение. И какая разница, что она была правильной. Уверенность, которая ни на минуту не отпускала меня, точка на карте, которая притягивала словно магнит, — все это было продолжением чего-то еще. Вернее, кого-то еще. Олимпия притягивала меня к себе точно так же, как и других демонов.

— Начну с самого начала, — сказал я. — Когда в Дэла вселился демон.

Мать Дэла открыла рот, явно собираясь что-то произнести, но я сделал вид, будто не заметил, и продолжил:

— Мне неизвестно, как это произошло, но после этого ты каким-то образом заставила меня остаться. А твой сын, Дэл…

— Прекрати! — сердито оборвала она. На единственный глаз навернулись слезы. Второй, искусственный, холодно взирал на меня. — Ну почему ты говоришь о себе такие вещи?

— Вот это я и хочу узнать, — ответил я. — Когда твоему сыну было пять лет, в него вселился демон, который в конечном счете решил остаться.

Когда Ангелочек наклонилась, чтобы поцеловать в губы Бобби Нуна, я весь напрягся. Не знаю, чего я ждал — рева разверзшегося черного колодца, который вновь засосет меня туда, откуда я вышел, или просто тьмы, когда прервется связующая меня с миром нить.

Вместо этого мы, три демона, посмотрели на старика, а потом друг на друга. После чего Ангелочек слезла с кровати и вприпрыжку вышла из палаты. Марвел Бой подошел к постели Бобби и опустился перед ней на колени. Он не выполнил свой самый важный долг.

Я подошел к Мариэтте. Она была в сознании, хотя и плохо понимала происходящее. Она вопрошающе посмотрела на меня.

— Нам пора, — напомнил я.

Полиция не стала мешать Правдолюбу уехать в своей машине — легавые не настолько глупы. Правда, один позвал меня, когда я выходил, поддерживая О'Коннел. Я сказал ему, чтобы не путался под ногами, и коп подчинился. Я помог О'Коннел сесть в пикап и вырулил на шоссе. Спустя минуту мы проехали мимо пожарных машин. Дым от горящей фермы был виден в зеркало заднего обзора еще долго — черное торнадо на фоне ослепительного синего неба.

Лицо моей спутницы было все в кровоподтеках, как и моя грудь. Позднее Матиэтта обнаружила, что у нее выбит один зуб, два других шатаются. Как ни странно, первое, о чем она спросила примерно через полчаса, было:

— Старик мертв?

— Да, — ответил я.

— Тогда почему ты все еще здесь?

— Понятия не имею.

Мариэтта прислонилась к окну и закрыла глаза. Она и победила, и потерпела поражение.

— Я думала, он — ключ, — произнесла Мариэтта надтреснутым голосом, — я думала, если он умрет, то вместе с ним сгинут и все демоны, по крайней мере многие.

Она выглянула из окошка на плоский канзасский горизонт.

— Эта когорта демонов, сколько человеческих жизней они загубили. Сотни, если не тысячи. Их нужно было остановить, разве ради этого не стоило рисковать?

— Отвезти тебя в больницу? — спросил я.

Мариэтта отрицательно покачала головой.

— Только не это.

С этими словами она удобнее расположилась на другой стороне кабины, прислонившись головой к стеклу, и замолчала. Может, боялась меня. Когда мы остановились на заправке, Мариэтта, пока я наполнял бак, пошла внутрь. Расплачиваясь за бензин, я воспользовался кредиткой. Теперь мне было все равно, узнает полиция о моих передвижениях или нет. Убийцу доктора Рама они поймали. Или по крайней мере того, кто в этом убийстве сознался.

Телефон-автомат оказался исправным. Я порылся в бумажнике и нашел намокшую карточку, выданную в «Хайатте». Чернила расплылись, однако номер я все равно разобрал. Затем достал телефонную карточку и начал вбивать цифры.

На том конце провода ответил женский голос.

— Привет, — произнес я, стараясь не выдать возбуждения. — Это Селена?

— Да. — В голосе послышались настороженные нотки.

— Это Дэл Пирс. Помните, мы встречались с вами несколько недель назад во время конференции?

— Конечно, помню.

Похоже, она овладела собой. А может, у них был разговор с полицией и они с Томом сообщили легавым о том, как я жаловался на доктора Рама. Ведь для них я был лишь очередной пьяный тип, каких тогда в баре было пруд пруди. Кто знает, на что я способен.

— Как твои дела? — поинтересовалась она.

— Прекрасно. Послушай, я бы хотел поговорить с ВАЛИСом — то есть Филом. Мистером Диком. Он сейчас рядом с вами.

— К сожалению, он в данный момент спит.

— Спит? — тупо переспросил я и задался вопросом, какие сны снятся искусственным людям. — Ну хорошо, когда проснется, не могли бы вы… просто попросить, чтобы он позвонил мне. Давайте я продиктую вам номер. Правда, до вечера меня там не будет, но позже он может звонить в любое время.

Селена явно не торопилась принять мое предложение, однако, в конце концов, номер записала. Я поблагодарил ее и повесил трубку.

О'Коннел вышла из магазинчика с бутылкой воды, шоколадными батончиками и упаковкой аспирина. Заметив выражение моего лица, она остановилась.

— В чем дело? — спросила она.

— Хочу домой, — ответил я.

Когда вечером того же дня мы подъехали к дому, в котором прошло мое детство, я вышел из пикапа, но мотор выключать не стал. С собой мне брать было нечего — все мои вещи остались на ферме. Я закрыл дверь, и О'Коннел тотчас пересела на водительское сиденье и уставилась прямо перед собой. Оконное стекло разделяло нас словно перегородка в кабинке для исповеди.

— Я пыталась убить тебя, — сказала она.

— Ты делала свое дело, — ответил я. — Ведь я нанял тебя себе в экзорцисты.

Лампочка над крыльцом вспыхнула, и я направился к входной двери. Мариэтта вышла из грузовичка, и я обернулся.

— Я нарушила данное тебе слово. Я обещала быть твоим пастором.

— Нет, ты обещала быть пастором Дэла. И ты им остаешься.

В половине четвертого утра дверь моей комнаты открылась, и на пороге возник Бертрам — лысая голова в венчике всклокоченных волос, в лысине тускло отражается свет коридора. Он вошел и притворил за собой дверь.

— Я не сплю, Бертрам, — произнес я.

Не спал я потому, что совершенно вышел из биологических ритмов тела. Оно становилось для меня чужим — как автомобиль, который плохо поддается управлению. Его истинный владелец давил меня изнутри своим весом, ерзал и дергался, пытаясь вырваться из смирительной рубашки, в которой я держал его.

— Извини, что так поздно, — сказал Бертрам.

Голос принадлежал не Бертраму. Он был какой-то безжизненный, слишком ровный и механический, как будто слова одно за другим извлекались из базы данных и лишь потом цепочкой выпускались в эфир.

Я сел на кровати. Он подошел ближе и подтянул стул.

— Зачем было тащиться в такую даль, — проговорил я. — Мог бы просто позвонить.

ВАЛИС медленно опустился на стул и положил руки на колени.

— Мне не в тягость. Правда, долго задерживаться я не могу. В настоящий момент Фил отдыхает, но если с ним что-то случится, ты уж меня извини, если я тебя внезапно покину.

— То есть ты отсюда следишь за тем, как он там? Ловко придумано.

Он перевернул свою ладонь и улыбнулся.

— Меня много.

— И ты не сидишь без дела. Это я уже слышал. — Я сел в постели, скрестив ноги. — Похоже, О'Коннел была о тебе неверного мнения.

— У матери Мариэтты зашоренные взгляды на одержимость. Когда я отказался превратить камни в хлеб, она решила, что я фальсификатор, мошенник.

Скажу честно, я не совсем понял, к чему он это сказал.

— О чем ты хотел поговорить со мной, Дэл? — спросил ВАЛИС. — Или ты предпочитаешь имя Хеллион?

— Можешь обращаться ко мне «эй, приятель». — Я провел рукой по волосам. — Вчера на моих глазах умер человек, — признался я. — Старик. Он был парализован почти всю свою жизнь. В сороковые годы, когда ему было лет одиннадцать-двенадцать, с ним случился несчастный случай.

— Золотой век научной фантастики, — заметил ВАЛИС.

— Так вот, он был источником, — я пропустил мимо ушей его реплику, — по крайней мере для нескольких демонов. Моей когорты. Все мы — черт, даже не верится — оказались историями. Он придумал нас, а потом выпустил в мир.

ВАЛИС улыбнулся.

— Может, ты считаешь, что и Фил тоже придумал меня? Что мы с тобой оба — плод чьего-то воображения?

Его слова заставили меня моргнуть. Это ж надо, сморозить такую глупость.

— В некотором роде.

— Однако твой автор умер.

— Я не сказал, что разобрался во всем до конца.

— Но ты по-своему прав. Есть люди, наделенные даром видеть швы в ткани мироздания. Можешь называть их как угодно. Твой старик был из их числа. Фил тоже. Кто знает, сколько их всего на свете? Как минимум несколько тысяч. В данный момент какая-нибудь японская девочка не может оторваться от книжки-манги, а какой-нибудь индийский юноша возносит молитвы Шиве. Такие чувствительные души близки к границам, а их связь с этим миром весьма слаба.

— Неужели они ненормальные?

ВАЛИС пожал плечами.

— Давай не будем спорить о том, что есть причина, а что — следствие. Нам известно лишь, что когда смерть приходит за ними и тьма призывает их к себе, некоторые сопротивляются. Не желая, чтобы их втянуло во тьму, они цепляются за жизнь, заодно вытягивая из тьмы нечто.

— Демонов.

— Нас, — поправил меня ВАЛИС. — Тебе пора привыкнуть к тому, кто ты такой.

— И кто же мы такие? Пришельцы? Архетипы?

— Я сам пока не знаю. Возможно, юнгианцы по-своему правы. А может, и нет. Мы знаем лишь то, что мы больше, чем люди, что мы бессмертны и способны принимать самые разные формы. Нам не страшна порча, но мы податливы. Взять, к примеру, меня: я воплощение рационального начала — то есть того, в чем Фил нуждался больше всего, когда протянул мне руку. Правда, при этом он облек меня в форму, которая позволила ему лучше меня понять. Таким образом, я стал творением писателя-фантаста, искусственным разумом из космоса. Это одна из моих ипостасей. Ты же — юный негодник из мультика, любитель всяких пакостей.

— Я уже не такой.

— Нет. — Он провел ладонью по гладко выбритому подбородку, а потом посмотрел на руку. — Ты и я — мы не такие, как все. Мы переросли предписанные нам правила. — ВАЛИС опустил руку на колено. — Мы задержались надолго. Как только мы возжелали те жизни, которые сами прервали, мы устремились за пределы мономании, за рамки тех карикатурных персонажей, которые были нам предписаны. Наша задача — стряхнуть с себя беспамятство, вспомнить, кто мы. А вспомнив, занять свое место в мире.

— Если только кто-то не найдет способ уничтожить нас, — заметил я. Мои кулаки — кулаки Дэла! — впились в край одеяла. Я знал, что рискую, когда искал ВАЛИСа, но мне нужно было знать правду. — Кто-то вроде доктора Рама.

Он наклонил голову.

— Ты не хочешь меня ни о чем спросить?

— Он пытался вырвать глаз Шивы — кажется, ты так выразился. Он хотел уничтожить демонов. Парнишка, которого арестовали по обвинению в его убийстве, Каспарян, был вашим страстным поклонником. В принципе было несложно вырядить его как Правдолюба и отправить к доктору в номер. Если Правдолюб убил доктора Рама, никто не поверит, будто доктор обнаружил способ лечения людей от одержимости.

ВАЛИС кивнул в знак согласия с цепочкой моих рассуждений.

— Парнишка это просек, — продолжил я. — Он понял, что произошло, понял, кто вселился в него на самом деле. И тогда он сделал фальшивое признание, чтобы дело доктора Рама продолжалось.

— Похоже, ты не слишком уверен в собственных словах.

— Так это все-таки твоих рук дело?

— Если ты спрашиваешь меня, вселялся ли я в тело Элиота Каспаряна, то ответ будет положительный. Да, вселялся.

Я уставился на него. На его лице застыло выражение непробиваемого спокойствия, какого я никогда бы не увидел на лице Бертрама.

— Но только не в ту ночь в Чикаго, — продолжил ВАЛИС. — На самом деле всего пару дней назад. Как ты сам только что упомянул, Элиот был моим пылким поклонником. Безумец, как оказалось, но тем не менее поклонник. Продолжай он твердить и дальше, что в него вселился Правдолюб, твои приятели демоны разодрали бы его в клочья. Так что я счел своим долгом исправить ситуацию.

— Погоди… получается, что Каспарян убил доктора сам? Это была его собственная идея?

— Но возникла она в его голове под влиянием книжек Фила. И все-таки да, это так. Лично я предпочел бы, чтобы Элиот взял ответственность за содеянное на себя. Он этого не сделал, и я был вынужден предпринять необходимые меры.

— То есть ты… вселился в человека, чтобы вынудить его сделать признания в том, что в момент убийства он не был одержим. — Я покачал головой. — Это даже не фальшивка. Не знаю даже, как это назвать.

ВАЛИС улыбнулся.

— Неисповедимы пути мои. — Он встал и поставил стул на прежнее место. — Когда мы тобой разговаривали в Чикаго, ты спросил у меня, что хорошего я совершаю, разгуливая по земле в телесной оболочке Фила. Я и сам не раз задавался тем же вопросом с того момента, как только осознал собственную природу. Увы, Фил Дик рано или поздно умрет. И как только этот день настанет, я больше не смогу и далее оставлять без внимания ту огромную ответственность, что возложена на меня.

С этими словами ВАЛИС направился к двери.

— Погоди! — крикнул я ему вслед и выкарабкался из постели. Резкое движение отозвалось резкой болью в груди прежде, чем я успел ее отключить. Я упал на колени. В моей голове Дэл неожиданно начал дергаться и брыкаться. Сдерживавшие его путы трещали и рвались. — Что ты намерен делать? И что делать мне?

— Мы — боги, — произнес он бесстрастным тоном. — И нам пора действовать, как и положено богам.

Утром в мою дверь робко постучал Бертрам, после чего вошел, пятясь, с подносом в руке.

— Кушать подано, — произнес он с наигранной бодростью в голосе, но тут же осекся. — Дэл, в чем дело?

— Все в порядке, — ответил я.

Мальчишка в моей голове царапался острыми когтями, и я стиснул зубы. Так продолжалось с того момента, как ушел ВАЛИС. Я чувствовал, что не в силах мыслить ясно, а боль в грудной клетке нарастала с каждой минутой.

— Как спалось? — поинтересовался я, делая осторожный вздох.

— Мне? Нормально. Лег и словно провалился.

Бертрам поставил поднос с завтраком мне на колени — кофе, бутерброды, газета. Один из заголовков гласил: «Король Джунглей освобождает шимпанзе в Брукфилдском зоопарке». Ничего не изменилось. Мир кишел демонами, как и раньше.

— Может, хочешь кукурузных хлопьев? — спросил Бертрам. — Я принесу. Кстати, аспирин тебе не нужен?

Я мотнул головой в сторону двери.

— Как там она?

— Твоя мать? Знаешь, хорошего мало. Она на какое-то время спустилась вниз, и я увидел, что у нее заплаканное лицо, — ответил Бертрам. — Она позвонила Лью. Амра привезет его через полчаса… Они все какие-то… взвинченные.

Бертрам отошел от моей кровати, врезался спиной в пирамиду ящиков. Та закачалась, и он был вынужден придержать ее, чтобы восстановить равновесие.

— Что ты ей сказал? — поинтересовался он.

Дэл дернулся внутри меня, и я поморщился. Пришлось отвернуться к окну, лишь бы Бертрам ничего не заметил. Из окна был виден весь задний двор — большая ива, к стволу которой по-прежнему прибиты ступени, крыша гаража, новый штакетник, который Лью поставил несколько лет назад. За забором начиналась промзона. Когда мы были детьми, здесь были поля, речушка, небольшой лесок. Часть деревьев удалось сохранить, среди них проложили пешеходные дорожки, а через речушку перекинули мост.

— Бертрам, я могу попросить тебя об одной услуге?

Он снова подошел к моей постели, сел на стул и подался вперед.

— Я твой должник. Проси все, что пожелаешь, Дэл. Что угодно.

— Это серьезная просьба, — ответил я.

И поведал ему о том, чего хочу. Бертрам побледнел, однако остался в комнате. Он задал мне не меньше десятка вопросов, на которые, честно признаюсь, ответов у меня не нашлось. Тем не менее он согласился.

Через полчаса Бертрам был готов. Я слышал, как он попрощался с матерью Дэла, хотя самих слов не разобрал. Я пояснил Бертраму, что нужно говорить, если она начнет расспрашивать. Судя по всему, она не стала сопротивляться его решению. Такси, должно быть, уже подъехало к дому. Передняя дверь открылась и закрылась.

Вскоре после этого прибыли Амра и Лью. Какое-то время я слышал их голоса на кухне, после чего они направились вверх по лестнице. Я натянул на голову одеяло и сжал кулаки. Дэл всеми конечностями упирался изнутри в мой череп. И я понял, что это моя вина. Я сам выпустил его наружу, и у меня не было ни желания, ни сил загонять его обратно.

Дверь открыла мать Дэла.

— Ты не спишь? — спросила она.

За эту ночь она постарела на многие годы.

Вслед за матерью в спальню вошли Амра и Лью. Амра склонилась над кроватью и нежно меня обняла. Я сделал глубокий вздох, стараясь запомнить запах ее духов. Лью по-прежнему хромал; его колено удерживало на месте какое-то мудреное фиксирующее устройство. Но в целом он выглядел гораздо лучше, чем в больнице, хотя лицо по-прежнему оставалось болезненно бледным. А еще он осунулся и похудел. Лью осторожно опустился на стул и через одеяло похлопал меня по ноге.

— Вид у нас обоих не подарок, — вздохнул он.

К моему лицу прихлынул жар, в горле перехватило — верные признаки того, что тело отреагировало на чувство стыда и раскаяния. Той ночью у озера я едва не убил его. Убил, не отдавая отчета в собственных действиях.

— Эй, дружище, — приободрил меня Лью, — не бери в голову. Со мной все в порядке. Врачи говорят, все будет нормально. Посмотри, я ведь теперь выгляжу вполне сносно.

Все трое несколько минут стояли вокруг моей кровати. Амра попыталась меня разговорить, но это ей плохо удавалось. Разговор получился какой-то натянутый, с долгими паузами. Под одеялом я еще сильнее впился ногтями в ладони.

— Почему бы вам двоим не наверстать упущенное, — предложила, в конце концов, Амра.

Обе женщины вышли из комнаты. Лью посмотрел им вслед.

— Мать рассказала нам жуткие вещи, — произнес Лью.

— Это все правда, — ответил я.

Он поморщился.

— А может, и нет. Просто ты вляпался в большое дерьмо, а в такой ситуации, сам знаешь, легко запутаться, наделать неверных выводов.

— Это точно, — согласился я и кашлем прочистил горло.

Минута прошла в молчании.

— Черт! — выругался Лью.

— Он по-прежнему здесь, — произнес я. — Тот мальчишка.

Лью кивнул.

— Мама говорит то же самое.

— Нам придется все начать с самого начала, — продолжал я. — Папы больше нет в живых, а мать слишком стара, чтобы все сделать самой. Мне требуется помощь, твоя и Амры.

Лью нахмурился.

— Это ты о чем?

— Я не могу долго оставаться здесь, Лью. У меня больше нет на это сил.

— Господи! — Лью попытался встать на ноги. — Ты ведь не можешь взять и…

Он доковылял до окна.

— Прошлой ночью он проснулся с криком. Он просто был напуган, вот и все. Ведь вокруг были сплошь незнакомые ему люди. Ты, главное, не дай ему распсиховаться, говори с ним. И он узнает тебя. Вот увидишь, он узнает тебя.

— Господи, что за бред! — воскликнул Лью. — Чистейшей воды бред.

— Лью!

Наконец он обернулся.

— Подойди ко мне. Прошу тебя.

Он выполнил мою просьбу.

— Положи мне на плечи руки. Вот и все.

Лью склонился надо мной. Его руки сжали мне бицепсы.

— Вот так? — спросил он.

— Сильнее.

— Не знаю, получится ли у меня. — Слезы катились у него из глаз и терялись в густой бороде. — Ты стал крупнее, чем раньше. У меня же пару недель назад случился сердечный приступ.

— Ты большой ребенок, — пошутил я сквозь стиснутые зубы. — Ты хочешь сказать, что я могу взять тебя прямо сейчас?

Дэл с силой ударился изнутри о мой череп. Я простонал и закрыл глаза.

Надо мной расцвел черный колодец. Бобби Нун был мертв, но паутина душ, мириады тоннелей колодца — все это никуда не делось. И где-то посреди этой тьмы родился я.

На дне Гармония-Лейк мне заново открылся секрет перепрыгивания. Для этого достаточно отлучить себя от дыхания и крови. Возьми все и всех, кого любишь, и отбрось их. Для этого нужно лишь одно — умереть.

— Мама! Амра! Идите к нам! — крикнул Лью.

— Заткнись! — оборвал я. — И держись крепче.

ДЕМОНОЛОГИЯ

Хеллион

Гора Проспект, штат Иллинойс, наши дни

Торт украшали шесть свечей. Мальчик сильнее вжался в сиденье стула, пытаясь сдержать охватившее его волнение. Мать одну за другой зажигала свечи, и он наблюдал за ней, затаив дыхание. Было ветрено, и некоторые свечи пришлось зажигать повторно.

Они спели ему песню — мама, старший брат, жена брата. Мальчик, чье тело выросло до размеров взрослого мужчины, а голос превратился в густой баритон, не стал им подпевать. Слова давались ему с трудом. Он мог произнести лишь «мама», «Лью», «нет». Его личный врач, доктор Аарон, считает, что со временем вернутся и другие слова. По ее мнению, со временем он также научится владеть собой, и приступы дурного настроения станут реже. Они уже выяснили, что их провоцирует. Например, он не любил тесные помещения, тесную одежду, а однажды, когда во время грозы выбило пробки, и дом погрузился во тьму, он стал кричать и долго не мог остановиться.

— Ну давай, дружище, — обратился к нему Лью.

И мальчик задул свечки все одним разом. Присутствующие за столом дружно захлопали.

Мальчик оттолкнул стул от стеклянного стола. Металлические ножки царапнули по цементному полу. Он подтянул колени под подбородок и сидел, щурясь на солнце. На нем были синие шорты и футболка с изображением Человека-Паука.

Мать нарезала торт — ванильно-шоколадный торт-мороженое — и переложила ломтики на бумажные тарелки.

— Тебе самый большой, — сказал Лью.

Мальчик схватил белую пластиковую вилку и вонзил в торт. На улице было жарко и влажно, но торт только что достали из морозильника, где он пролежал всю ночь, и он был твердый как камень.

— Давай я помогу тебе разрезать его на мелкие кусочки, — предложила свою помощь Амра.

Он отрицательно покачал головой, еще крепче сжал в руке вилку и повторил попытку. Один зуб вилки сломался.

— Не переживай, Дэл, — подбодрила его Амра. — Давай я принесу серебряную вилку.

Мальчик выковырял из торта застрявший пластик, после чего облизал с пальцев мороженое.

— Может, нам потом пойти поиграть в мини-гольф? — предложил Лью, обращаясь к матери.

Мальчик снова вонзился в торт, причем с такой силой, что стол закачался. Мороженое размазалось по руке до самого локтя. Мать положила ему на плечо руку.

— Дэл, прошу тебя, не надо…

Мальчик сделал резкое движение рукой вниз. Вилка переломилась надвое, а его кулак врезался в торт. Брызги мороженого полетели во все стороны.

— Довольно, — сказала мать.

Мальчик откинулся на спинку стула и принялся гневно дергать ногами.

Своей силы он не ведал. Одна нога зацепила снизу стеклянную столешницу и подтолкнула ее вверх — торт вместе с чашками и тарелками взлетел в воздух. Край столешницы при этом ударился о бетонный пол и треснул. Треск был подобен выстрелу.

Стул, на котором сидел мальчик, опрокинулся назад, на разбитое стекло. Мальчик с громким ревом вскочил на ноги и бросился в дальнюю часть двора, к деревянному забору, которого там, по идее, не должно было быть. Он вскочил, ухватился слишком длинными для ребенка руками за верх и перебросил не по-детски огромную ногу. При этом он оцарапал себе грудь и больно упал на землю на другой стороне.

Он лежал, раскинувшись на узкой полоске травы рядом с шоссе. На другой стороне от дороги полей, в которых он когда-то играл, больше не было. Их сменили невысокие кирпичные здания, парковки и газоны. Между зданиями змеилась мощеная велосипедная дорожка — она вела по направлению к деревьям туда, где когда-то протекал ручей. Мальчик поднялся на ноги и зашагал по дороге.

Откуда-то появилась машина. Взвизгнули тормоза. Но он продолжал идти вперед, потому что боялся оглянуться.

Оказавшись среди деревьев, мальчик обнаружил, что ручей никуда не делся. Он побежал вдоль него, спотыкаясь и то и дело ступая в воду, и даже намочил кроссовки. Затем замедлил бег и поискал глазами старые места, где когда-то любил прятаться. Увы, все было гораздо меньших размеров, нежели он помнил.

Он сел у края воды, не заботясь о том, что может испачкать одежду, и попытался унять слезы. Вокруг лица тучей кружила мошкара.

Мальчик услышал, как откуда-то сверху они зовут его. Он заполз на берег и на четвереньках протиснулся сквозь кустарник. Кустарник был на редкость густой и колючий, и он поцарапал себе руки и спину. В нескольких футах от своего лица он обнаружил спинку скамейки, а чуть дальше — переходную дорожку.

Спустя минуту они прошли мимо его укрытия.

— Я проверю игровую площадку, — услышал он голос матери.

Вернее, женщина, которая произнесла эти слова, утверждала, что она его мать. Теперь его матерью была эта седая женщина. А его брат превратился в настоящего гиганта. Его отец, так они ему сказали, давно умер.

Мальчик увидел, как они пошли в разные стороны и вскоре исчезли среди кирпичных зданий. Но он, даже не пошевелившись, продолжал сидеть. Комары кусали голые ноги. Тело нещадно чесалось. И все равно он не покинул укрытия.

На скамейку, спиной к мальчику, сел невысокий толстяк. Он снял бейсбольную кепку и погладил ладонью голову. На макушке у него была лысина, а вокруг кудрявый венчик волос. Рядом на скамейке стояла сумка.

— Можешь выходить, — произнес толстяк, не оборачиваясь. — Путь свободен.

Мальчик даже не пошевелился.

— Ну, если хочешь, можешь оставаться там, где сидишь.

Мальчи