Book: Я ищу тебя



Я ищу тебя

Энн Мэйджер

Я ищу тебя

Джини… Джини… Джини…


Я ищу тебя среди тысяч лиц.

Если слышишь меня – отзовись.

Только память твердит: «Слаще губ в ночи,

Чем у милой, мне не найти».


Мчат за днями дни,

Унесли они

Счастья сны и сердечный покой,

Мне осталась в удел только боль.


И опять ищу среди тысяч лиц.

Если слышишь меня – отзовись.

Сладость губ в ночи, когда сердце стучит,

Память, в сердце моем сбереги.


Джини… Джини… Джини…

Глава первая

Ближе к вечеру небо покрылось тучами, моросил дождь, температура январского дня едва ли была выше нуля. Сырость и холод еще больше, чем обычно, усилили беспорядок и неразбериху на дороге, которые и без того производили гнетущее впечатление. Однако Джини Кинг так часто ездила по этому шоссе, что даже не замечала ни пробок, ни уродливого однообразия окружающего.

Погруженная в невеселые размышления Джини замерзшими пальцами сжимала руль своего старенького голубого «валианта». Отопление не было включено, и от ее дыхания стекла автомобиля покрылись ледяным узором. Она наклонилась вперед и попыталась протереть рукой ветровое стекло.

Джини терпеть не могла то сражение, в которое ей приходилось вступать каждый раз, возвращаясь из Клиа-Лейк, где она преподавала английский язык в десятом классе, во Френдсвуд – «спальный» пригород Хьюстона, где она жила со своей тринадцатилетней дочерью Мелани. Но эта битва по дороге домой была привычной, одной из многих. Десять лет Джини работала в школе, ездила на работу и с работы, одна воспитывала ребенка и прилагала огромные усилия, чтобы ее скромного жалованья хватало на все.

Не так-то просто разведенной женщине преуспеть во всех делах. Сколько иронии в том, что наше время называют эпохой освобождения женщин!

Что-то под ржавеющим капотом «валианта» начало зловеще постукивать, возвращая мысли Джини к острым финансовым проблемам. «Господи, пусть этот звук не означает ничего серьезного!» – взмолилась она. Вспомнив о счете на большую сумму из гаража, Джини расстроилась. Хуже всего, если придется покупать новую машину, а ведь сейчас Мелани нужно поставить пластинку для исправления прикуса, да к тому же каждые три месяца покупать новую одежду (девочка растет на глазах). Джини не представляла себе, где достать денег.

Ветровое стекло беспрерывно запотевало, и ей приходилось время от времени протирать хотя бы небольшое окошко, чтобы можно было следить за движением.

Друзья сочувствовали Джини в ее трудностях, хотя статистика, приводящая количество бывших мужей, которые отказываются давать деньги на содержание ребенка, утверждала, что ситуация Джини отнюдь не исключительна. В комнате отдыха для учителей Люси Морено, ее лучшая подруга, которая была счастливой женой преуспевающего физика, занимающегося космосом, частенько заводила разговор о положении незамужних женщин в современном обществе. Она обожала высмеивать мужчин за то, что они заводят детей, а потом бегут от ответственности. Подруга много раз настаивала, чтобы Джини разузнала, где скрывается ее негодный бывший муж, но Джини только отмалчивалась, презирая себя за ложь.

Иной раз, оставаясь одна, Джини горько усмехалась. Если бы ее друзья узнали правду, они перестали бы сочувствовать ей. Для них это было бы как удар грома, пожалуй, к нему прибавилась бы и ревность. И появлялась предательская мысль: «Ты не похожа на других брошенных женщин. Тебе не нужно переносить трудности в одиночку!»

А потом ее снова охватывал прежний страх, и она говорила вслух, как будто пыталась убедить себя: «Но я переношу все одна. Да, переношу!»

В отличие от других разведенных Джини опасалась, что бывший муж найдет ее и станет помогать. Даже мысль об этом наполняла ее тем безымянным страхом, который заставил ее уйти от мужа много лет назад, хотя она очень любила его.

В свои тридцать два года, несмотря на многочисленные заботы, Джини выглядела молодой девушкой. При всей своей миниатюрности она была женственной и грациозной. Классической красотой она похвастаться не могла, но пышные вьющиеся каштановые волосы до плеч, огромные золотисто-карие глаза и выражение бесконечной нежности делали ее очень привлекательной, придавали ей очарование, которого частенько лишены гораздо более эффектные женщины. Она обладала красотой души и сердца, а не только прелестной наружностью. Люди тянулись к ней, такой доброй и внимательной, и все – мужчины, женщины и дети – были ее друзьями. Она обладала особым даром доброты, присущим только ей.

Однако сама о себе Джини была совсем другого мнения – считала себя заурядной личностью, скучной, занудливой работягой. Даже ее необыкновенная популярность среди подростков – учеников школы, где она работала, – никогда не казалась ей чем-то необыкновенным. «Просто люди очень одиноки в наш век», – повторяла она сочувственно.

Джини свернула на свою обсаженную деревьями улицу, а потом на длинную, мощеную подъездную дорожку. Один из мусорных баков выкатился на улицу. Велосипед Мелани лежал, забытый под дождем. Она вздохнула: ну почему Мелли никогда ничего не видит?..

Давно не стриженный газон, свежая газета на земле, возле неподметенного крыльца, и кучи мусора под навесом для машины бросились ей в глаза, и, как всегда, она постаралась сделать вид, будто не замечает всего этого.

Еще большую внутреннюю напряженность Джини ощутила, когда вышла из машины и подобрала испорченную газету. Она плотнее запахнула пальто – ее лихорадило. Нужно приготовить ужин, присмотреть, чтобы Мелани сделала все уроки и проверить контрольные работы, хотя она чувствовала себя такой усталой, что мечтала только лечь и забыть обо всем. Но, как и всегда, Джини знала, что надо спешить, если хочешь сделать хотя бы десятую часть неотложных дел.

Едва она открыла дверь, на нее обрушились звуки рока, значит, Мелани опять не подчинилась матери и смотрит по видео концерт рок-музыки, вместо того чтобы делать уроки. Черт побери! Почему эта девчонка не может…

Мысль так никогда и не завершилась. Зазвучала следующая песня, и низкий хрипловатый тягучий голос произвел на Джини такое действие, будто ее ударили под дых: исчезли все чувства, кроме ее собственного ответного влечения к этому человеку, которого она все еще любила, несмотря на горячее стремление забыть о нем. Прислонившись к притолоке, Джини ощущала, что ее душа в опасности. Почему она не может забыть его? Почему до сих пор воспоминания причиняют такую боль?

Слова песни преследовали ее, пока она, спотыкаясь, шла из полутемного коридора в гостиную. На этот раз, слишком расстроенная, она не заметила, что тетради и одежда дочери разбросаны на ковре и на стульях. Грязный носок свешивался с подоконника, будто его зашвырнули туда в сердцах. Кошка Саманта, как обычно, была в доме, хотя Джини не разрешала.

Ее полностью захватила мелодия, это, должно быть, одна из его новых песен. Прежде Джини ее не слышала, а она всегда – незаметно для других – слушала его песни. «Джини… Джини… Джини…» – пел Джордан Джекс в ритме биения пульса.

Я ищу тебя среди тысяч лиц,

Если слышишь меня – отзовись!

Без тебя не нужны мне ни ночи, ни дни…

Джини, будто в забытьи, медленно шла в гостиную, где на экране телевизора пел высокий черноволосый бог. С микрофоном в руке, загорелый, мускулистый, в голубых джинсах и рубашке из хлопка, он точно летал по сцене, сопровождая танцем свою песню, и его древний, как мир, порыв неотразимо действовал на Джини. Страсть и властный голос подчинили ее, она упивалась его обаянием, все тело пронзила горячая дрожь. Сцена будто пульсировала звуками и яркими вспышками света, и он был в центре этого взрыва.

Оторваться от него – все равно что не дышать. Лицо его похудело, появились морщинки, которых она не помнила, однако, хотя оно потеряло мягкость юности, черты сохранили цельность и обворожительную деликатность, которую она не могла забыть все эти годы. Перед ней было лицо человека с сильным характером и притягательной мужественностью. Ее по-прежнему тянуло к нему.

Звук ее имени на устах Джордана был наполнен такой страстью и желанием!

Значит, он не совсем ее забыл. Она крепко зажмурилась, пытаясь удержать готовые пролиться слезы.

Лучше бы он забыл ее! И ей лучше забыть его, идти своей дорогой. Но как ей, обыкновенной женщине, выбросить из памяти такого необыкновенного мужчину? Со времени их развода, все тринадцать лет, она сравнивала всех знакомых мужчин с ним, и ни одному не удалось вновь заставить биться ее сердце. Ни один не мог сравниться с ним.

Познакомились они в Остине, когда учились в Техасском университете. То было время несогласия и перемен; время, когда старые ценности столкнулись с новыми. Дети-цветы в грязных джинсах, с нечесаными волосами раскинули свой лагерь у дороги на Дрэг, напротив студенческого городка. Жалобные звуки восточной музыки и запах ладана, казалось, навсегда поселились тут. Девушки с длинными волосами носили мини-юбки. Противозачаточные таблетки изменили общепринятую мораль в студенческом городке. Занималась заря новой, многообещающей эры, по крайней мере так писали газеты. Но Джини была девушкой в этом смысле старомодной, ее не интересовали ни психомузыка, ни философия свободной любви, бывшие тогда в ходу, ни, тем более, противозачаточные пилюли.

Соседка по комнате убедила ее познакомиться с Джорданом и договорилась о встрече в одной из гостиных студенческого общежития Кинсолвинг. Оба они ни с кем не встречались, оба не знали, как выглядит другой, но с первого мгновения Джини почувствовала, что эта встреча не простая. Когда она с пышными блестящими волосами до плеч, в черном индейском пончо и изящных ботинках вошла в зал, Джордан стоял среди парней их студенческой корпорации, одетых в одинаковые полосатые рубашки и слаксы цвета хаки. Они толпились у телефонов, поджидая своих девушек, но у нее возникло ощущение, будто он здесь один.

Бесшабашный и впечатлительный, с пристальным взглядом черных глаз – самый неотразимый из всех, кого она знала. Джордан был настолько красив, что казался Джини принцем, сошедшим со страниц сказки. Глаза встретились с глазами, и когда он легкими большими шагами направился к ней, ей почудилось, будто что-то толкнуло ее к нему.

– Вы, должно быть, Джини, – заговорил он низким певучим голосом, от звуков которого таяло все внутри. От него веяло силой и одновременно добротой.

– Да.

Она посмотрела ему в глаза, и когда он медленно и мягко улыбнулся, эта улыбка так изменила резкие черты его лица, придав ему выражение глубокой нежности, что Джини поняла: течение всей ее жизни неожиданно изменилось.

– Вы очень красивы, – сказал Джордан, и она вдруг обрадовалась, что перед свиданием много времени уделила своей внешности.

– Вы тоже, – выпалила она, потому что у нее не нашлось готовых фраз, чтобы выразить, что она имеет в виду. Язык будто прилип к гортани. Она готова была провалиться сквозь землю.

Джордан удивленно рассмеялся.

– До сих пор мне такого никто не говорил. Видите ли, принято, чтобы это говорил мужчина.

Джини проглотила комок в горле.

– Наверно, так и есть, но я не много знаю о том, что принято.

– Вы говорите, что они красивы, всем, с кем впервые встречаетесь? – спросил Джордан, и опять на губах у него заиграла неотразимая улыбка.

– Я… я не знаю.

– Неужели их было так много, что вы даже не помните? – мягко поддразнил он.

От этого вопроса она смутилась еще сильнее и ощутила боль и восторг одновременно. Это мучение и этот восторг наполнили сердце надеждой и страхом.

Позже, вспоминая тот вечер, Джини думала, что только раз в жизни испытываешь ужасную незащищенность первой любви.

Джордан обнял ее за талию, как будто Джини стала его собственностью, и она ощутила тепло его рук. Этот обычный в студенческой среде жест показался ей необычайно интимным, как ласка возлюбленного. Девушка быстро перевела дух, точно тонула в водовороте опасности и острого наслаждения.

– Извините, – начала она и посмотрела на него снизу вверх. – Я ничего особенного не имела в виду, когда сказала, что вы красивы. То есть я имею в виду… я не знаю, что вам сказать. Видите ли, я никогда не хожу на свидания, мне много приходится заниматься. Боюсь, у меня нет опыта.

– У меня тоже.

Джини не была готова к внезапно смягчившемуся тону его голоса: точно бархат прикоснулся к коже. Сердце ее затрепетало.

Они уже вышли на улицу и стояли в темноте у обочины; кирпичное здание общежития неясно виднелось позади.

В сумерках он был другим и внушал ей страх. Лунный свет переливался в его черных волосах, а лицо, едва различимое в темноте, стало загадочным. Хотя Джини не видела его глаз, она чувствовала, как жаркий, волнующий взгляд обжигает ее. Он походил на пирата из более романтичных времен и наверняка был бы неотразим в черном плаще, наброшенном на широкие плечи.

Джордан возвышался над ней, и девушка осознала яснее, чем прежде, как сильно в нем мужское начало. Она едва доставала ему до плеча, и его мощь давала ей приятное ощущение собственной миниатюрности и женственности. И все же она испытывала муки страха. Он сказал, что ни с кем не встречался, и тем не менее у нее перехватывает дыхание, а у него нет…

– Я боюсь, что вы подшутили надо мной, мистер Джекс, – начала она, запинаясь. – Трудно поверить, что вы так же неопытны, как я.

– Но это так, – прозвучал казавшийся шелковым голос. – Обычно я не назначаю свиданий… таким девушкам, как вы. – Он улыбнулся мгновенно ослепившей ее улыбкой.

– А каким девушкам… вы обычно назначаете свидания? – осведомилась она, едва дыша.

Он замешкался с ответом, но только на краткий миг, точно не знал, как ответить.

– Обычно я назначаю свидания девушкам, с которыми могу куда-нибудь пойти, хорошо провести время и которых потом могу забыть, – услышала она.

Еще в тот первый вечер появилась та жестокая честность в их отношениях, которую позже оба так высоко оценили.

– А я другая? – робко спросила она, волнуясь от сознания того, что он рядом.

– Абсолютно.

– В чем?

– Прежде всего вы девственны.

Он окинул взглядом ее стройную фигурку, и она почувствовала, как тепло охватило ее.

– Откуда вы знаете… – воскликнула она смущенно. И тут же проснулся ее характер, она возмутилась: – Вы не имеете права так со мной разговаривать.

– Но вы сами задали вопрос, – парировал Джордан мягко. – Я думал, хотите услышать ответ. Вы другая потому еще, что вас нельзя забыть, мисс Фишер. – Твердая линия его губ смягчилась, превратившись в обворожительную улыбку, которая прямо ослепила ее.

Успокоительный бальзам его ласковых слов сразу же излечил ее от гнева, и она даже, пожалуй, возненавидела себя за то, что он ею так легко управляет.

Джордан вынул два картонных квадратика из кармана и помахал ими перед нею.

– У меня есть билеты на футбол, но мне что-то расхотелось становиться частью этой толпы. Но если вы очень любите футбол… Я знаю одно тихое местечко на реке, где можно потанцевать и поболтать и… – Его взгляд медленно соскользнул к ее губам. – А вам куда хочется пойти сегодня?

Если этот дерзкий, горячий взгляд уже сейчас заставляет ее трепетать, что будет, когда они останутся одни, будут танцевать и разговаривать? Джини представила себя в его объятиях: они ритмично двигаются вместе под звуки нежной романтичной музыки…

– Наверно, футбол был бы безопаснее, – выпалила она. Ну зачем она сказала такое?

– Это ваша мама, должно быть, научила вас так думать, – проговорил он. – Но у меня нет настроения делать то, что безопасно. Сегодня нет. А у вас?

– У меня?.. Не знаю. – Сначала Джини растерялась, но потом импульсивно продолжила: – Будь я умнее, я бы сбежала сейчас в общежитие и оставила вас с девушками, к которым вы привыкли. Боюсь, у нас не может быть ничего общего, я уверена, вам будет скучно и вы разочаруетесь.

Он откинул голову назад и рассмеялся:

– Я совсем не собираюсь скучать и разочаровываться.

– Да?

– И очень постараюсь, чтобы у нас появилось… что-то общее, – протянул он лениво.

– Именно этого я и боюсь.

– Как же благопристойно вы заговорили, Джини. Думаю, это должно означать, что чувства у вас становятся отнюдь не благопристойными.

Ее лицо покрылось ярким румянцем. Нет, очевидно, он знает женщин чересчур хорошо.

– В самом деле, я думаю… – начала она. Закончить фразу он ей не позволил.

– Разве вы не хотите со мной куда-нибудь пойти?

– Да, конечно, но…

– Так куда же: на танцы или на футбол? Его сверкающие глаза изучали ее лицо. Она подумала: наверняка он видит все секреты в ее душе. И отвела взгляд.

– Все равно. С вами я пойду, куда вы захотите, – наконец позволила она себе признаться. Возможно, ей следовало быть более скромной или прибегнуть к женским уловкам. Но она не смогла. Даже в тот первый час знакомства между ними была необыкновенная честность.

– И я чувствую то же самое, Джини. Большинство девушек никогда так честно не сказали бы о своих чувствах. Неужели вас не учили, какие преимущества дает игра в сдержанность?



– Меня никогда не интересовали игры, – пробормотала она.

– И меня тоже. – Его голос прозвучал низко, волнующе чувственно.

Неожиданно он положил руки ей на плечи, потом прижал ее к себе, наклонил голову и поцеловал – быстро, нежно и нетерпеливо. Джини ощутила восхитительное тепло его языка, когда он слился с ее языком. Как только Джордан коснулся ее, она загорелась, почувствовала возбуждение и трепет. Он разжал объятия, и она вздохнула с болью разочарования.

– Я должен был это сделать, Джини. – Он не отрываясь смотрел на ее губы.

– Знаю, – прошептала она.

Все еще теплые от его поцелуя, ее зовущие губы были влажны, полны ожидания. Он сказал со вздохом:

– Не смотри на меня так, будто хочешь, чтобы я тебя опять поцеловал, – и снова сжал ее в объятиях, еще крепче, чем прежде.

Она была так же нетерпелива, как он. Она чувствовала, что все его тело напряглось, прижимаясь к ней, ощутила его твердые мышцы, жар его сильных бедер у своего неопытного тела. Она не возражала против таких интимных прикосновений, потому что с первого мгновения знала: он необыкновенный мужчина.

– Против этого нужно принять закон, – прошептал он. Потом поцеловал ее снова и на этот раз не смог выпустить из объятий.

Его губы нежно, страстно изучали поднятое к нему лицо. Она тонула, летала, страсть в ней сверкала, как звездная пыль, как ослепительное солнце, рассеивающее тьму. Она принадлежала ему, а он – ей. Ничто не имело значения, кроме него и его неистового желания, изменившего их обоих одним поцелуем.

Она была его женщиной. И оба знали, что она навсегда останется только его женщиной. В огромной вселенной, среди чужих они были родными душами, как половинки единого целого, охваченные пламенем одной страсти.

В конце концов он разжал руки, и она ощутила, что и его тело вздрагивает.

– Я хочу тебя. – Его голос казался странно суровым, хотя пальцы нежно убирали прядь волос с ее лба. – Больше, чем любую другую женщину.

– И я хочу тебя. Я ждала тебя всю жизнь, – призналась она. У нее было такое ощущение, словно ее жизнь началась только сегодня.

– Я хочу знать о тебе все, – сказал он.

– А обо мне нечего знать.

– Лишь всю жизнь, – пробормотал он.

– Откуда начать?

– С этого мгновения. Что ты сейчас чувствуешь?

– Я боюсь, – дрожа, сказала она.

– И я тоже. – Его руки будто случайно легли на ее талию, и он прижал ее к себе.

– А чего тебе бояться?

Он не ответил, только опять поцеловал ее, еще более нежно, чем в прошлый раз. Но теперь в поцелуе было обязательство, и она приняла его с ответным мучительно-сладким обещанием уступить. Она ничего не утаивала, оба знали, что она будет принадлежать ему, как только он этого захочет.

С первого поцелуя их любовь стала неизбежной.

Им еще предстояло узнать, как мало между ними общего, как фатально они не подходят друг другу, насколько разные у них цели в жизни. Но было уже поздно.

Тот вечер они провели в танцевальном зале, из окон которого было видно переливающееся под луной озеро. Они ели жареное мясо и картофельный салат, пили пиво и держались за руки, пряча их под свисающей клетчатой скатертью, изливая секреты сердец, и радовались всему, что узнавали друг о друге.

Джордан изучал бизнес в Гарварде, а теперь учился на последнем курсе юридического факультета и собирался заниматься адвокатурой, а она была первокурсницей, перебивавшейся с троек на четверки.

– Мне всегда хотелось быть учительницей, – призналась она, – больше всего на свете. Я знаю, это звучит глупо, но я люблю детей. И хочу с ними работать.

– Это вовсе не звучит глупо.

От искренности его бархатного голоса у нее стало тепло на душе. Пристальный взгляд черных глаз завораживал ее, и на секунду Джини опять испугалась, что не может противостоять этому колдовству. И она перевела разговор с себя на него. Однако, видимо, слишком резко.

– Когда ты впервые понял, что хочешь быть юристом, Джордан?

Внезапно его лицо застыло, и он долго не отвечал, вертел вилку в руке и наконец отложил ее в сторону.

– Я сказала что-то не то? – спросила Джини, чувствуя свою невольную бестактность, не нужно было этого касаться.

– Нет, Джини, ты не сказала ничего особенного. – Он говорил странным, мертвым голосом, а его рука, державшая под скатертью ее руку, сжалась. – Мой отец юрист, – наконец продолжил он. – Ему всегда хотелось, чтобы я работал в его фирме. Это очень солидная фирма, – закончил он и отпустил ее руку.

– Звучит превосходно.

– Так все всегда и говорят, – мрачно буркнул Джордан. – Давай потанцуем, Джини.

Он прижал ее к себе, и только тогда напряжение в нем стало ослабевать. В потоке лунного света, лившегося сквозь окна, под пронзительные звуки скрипок и банджо они медленно двигались на выщербленном дубовом полу – единственная танцующая пара. Он крепко прижимал ее к себе, а она наслаждалась его объятиями, ароматом его тела и великолепием его широкоплечей фигуры. Держа голову на его груди, медленно двигаясь в танце, Джини ощущала, как в ней просыпается острое желание. Словно почувствовав это, Джордан еще крепче сжал ее в объятиях и долго и нежно целовал ее висок.

Это сон – находиться в плену его рук, принадлежать ему, быть любимой им. Она боялась, что в любое мгновение может проснуться, а его нет рядом и она одна. До встречи с ним Джини могла жить без него, но теперь, если он покинет ее, этого кошмара она не вынесет. Его появление осветило ее жизнь новым и необыкновенным светом.

Впервые они занимались любовью неделю спустя. Все эти дни они разлучались только на время занятий. Каждый вечер вместе ужинали в Студенческом союзе, вместе занимались в библиотеке, и с каждым вечером им все труднее было расставаться. Они говорили, что их влечет друг к другу не только физически, но и духовно. Он видел в ней сочувствие и теплоту. Она считала, что у него блестящий ум. Но на самом деле прелесть, которую они находили друг в друге, восхитительное колдовство, связавшее их, было просто чувственностью, и их отношения быстро приближались к наивысшей точке.

В субботу вечером, после целого дня, проведенного вместе, Джордан привел Джини к себе в общежитие. Переполненный любовью к ней, робко и нежно ввел он ее в свою комнату, смахнул горы книг по юриспруденции, в беспорядке лежащих на смятом покрывале, и уложил ее на кровать.

– А где твой сосед?

– Он уехал на выходные.

От волнения у нее перехватило дыхание. Она не могла говорить. Длинные ресницы поднялись, открывая яркие, испуганные и все же бесстрашные глаза навстречу его жгучему взгляду.

Трепетное молчание надолго сковало их.

Неожиданно он обнял ее за плечи и прижал к себе. Ее тело как бы растворилось в нем. Она задрожала прежде, чем он ее поцеловал. Тогда она положила руки ему на плечи, прижимая его еще крепче, пальцы ее гладили черные как смоль волосы, лежавшие на воротнике.

Джордан начал раздевать ее, ловко расстегивая пуговицы прозрачной блузки и одновременно целуя тонкую нежную кожу на шее, он расстегивал молнию на бархатной юбке, шепча нежные, ласковые слоги, которые успокаивали ее страхи. Его жадный взгляд блуждал по ослепительно прекрасному стройному телу. Она дрожала, сознавая все, что он делает, и краснела оттого, что это позволяет.

Нежным жестом он отвел несколько каштановых завитков, разметавшихся по ее разгоряченной щеке. Казалось, его руки покрывали все ее тело.

Джини ощутила прилив самых сильных в своей жизни эмоций. Это напоминало предчувствие необыкновенного открытия. Между ними возникло напряженное, мучительное волнение – ожидание истинного счастья.

Нежный запах свежескошенной травы и дыма горящей листвы проникал сквозь приоткрытые окна.

Они лежали обнаженными в объятиях друг друга среди сбитых простыней и скомканных подушек. Покрывало валялось в ногах. Прозрачная блузка, бархатная юбка и тонкое, как паутинка, девичье белье были разбросаны на кровати и на полу.

Кончики пальцев Джордана ласкали нежные очертания ее живота.

– А я думал, что девственницы в студенческом городке не существуют как вид, – сказал он.

– Ты так дырку протрешь, – прошептала она. – А кроме того, мне не хотелось бы становиться объектом рекламы.

Его руки изучали бархатную нежность ее кожи.

– Ты можешь гордиться этим.

– Гордиться тем, что ни один парень никогда не хотел меня? – Она посмотрела ему в лицо, а потом прогнула спину, чтобы он губами коснулся сосков. Когда он поцеловал сначала один сосок, а потом другой, она задрожала от охватившей ее волны новых ощущений.

Мягкий свет настольной лампы с журнального столика переливался на ее золотистой коже.

– Ты и сама в это не веришь больше, – сказал он. – Любой мужчина захотел бы тебя.

– Но я не встретила тебя.

– О, Джини! – Он заглянул глубоко ей в глаза. – Джини! – Его руки любовно скользили по ее шелковистой коже, казалось засиявшей от его прикосновений. Он и сам был в огне желания.

– Я хочу, чтобы ты любил меня всю ночь, – прошептала она, сладострастно вытягиваясь, пока он губами измерял всю длину ее ног.

Джордан протянул руку и выдернул шнур лампы. Комната погрузилась в темноту.

– Это не так уж трудно. Солнце скоро взойдет.

Их смех слился в один радостный звук, затем он оказался поверх нее. Он весь, казалось, состоял из мышц и сухожилий, вплотную прижатых к ее нежному юному телу. Потом была благоговейная тишина, когда он смотрел ей в глаза и ласково целовал, прежде чем овладеть ею. После этого слышны были лишь звуки любви, приглушенные вскрики страсти. Несмотря на неопытность, она не была робкой, по дорогам любви ее вел томный восторг от радости уступать.

Он любил ее, она любила его. Великолепная багрово-золотая осень принадлежала только им. Они были молодыми влюбленными, для которых остальной мир не существовал, влюбленными, которые жили и дышали только для того, чтобы быть вместе.

Снова и снова, ночь за ночью, день за днем они удовлетворяли ненасытное желание друг друга, наслаждаясь каждым часом, проведенным вместе, каждым прикосновением или лаской, обыкновенным жестом приязни – всем тем новым, что они познали. Любой миг, проведенный вдвоем, был ослепителен, не важно, насколько незначительным он казался другим. Джини отдалась любви с жадностью страстной женщины, изголодавшейся по чувственному восторгу. Теперь она понимала, чего ей хотелось еще в тот первый вечер, когда она встретила его в общежитии Кинсолвинг. Она страстно желала ощущать его тело на своем и в бесстыдном порыве принадлежать ему.

О, необыкновенная власть юной любви, наполненной тысячами крошечных агоний среди экстаза! Стоило Джордану только улыбнуться другой, опоздать на пять минут на свидание у ее общежития, не позвонить – и ее охватывали сомнения.


Они поженились через шесть недель, не думая ни о чем, кроме своей безумной, слепой страсти. Слишком поздно осознала Джини колдовскую власть его музыкального дара и пропасть между его талантом и своей заурядностью.

Чтобы обеспечить семью, Джордану пришлось найти работу в баре, и он пел по вечерам. Он сам писал песни и сам пел их, и с каждым выступлением число его слушателей увеличивалось. Когда его хрипловатый, полный чувственности голос вплетался в страстный ритм музыки, поклонники становились неуправляемыми. На сцене он был чародеем. Робость покидала его. Он оказался прирожденным артистом.

Родители хотели, чтобы он пошел по стопам отца, деда и прадеда – стал юристом, хотя его сердце и талант были отданы музыке. Добропорядочные, консервативные родители Джордана считали предосудительной ту жизнь, которую ведут рок-звезды, и убеждали сына, что только дегенераты вступают на этот путь, а если ты не дегенерат в начале такой карьеры, то непременно станешь им. Родители Джини, принадлежавшие к среднему классу – они владели ранчо, – воспитали дочь в том же консервативном духе.

Однажды теплым субботним вечером Фелиция Бреннер, золотоволосая красавица с вечным калифорнийским загаром, вошла в тот скромный бар на Шестой улице неподалеку от Конгресс-авеню, где пел Джордан. Один из друзей рассказал ей о завораживающем голосе темноволосого, красивого, никому не известного парня. Позже Фелиция рассказывала Джини, что она собиралась только выпить что-нибудь и уйти, но, едва она вошла в захудалый бар, сразу же заметила, как слушатели реагируют на Джордана. От волнения у нее мурашки забегали по коже при звуке истинно мужского бархатного голоса, И она тут же распознала необыкновенный талант певца. Она просидела у стойки бара до самого конца его выступления, не прикоснувшись к заказанной выпивке. Фелиция была свободной женщиной (незадолго до того она развелась), обладательницей значительного состояния (ее отец – владелец телецентра) и крайнего честолюбия. Пройдя за кулисы, она вручила Джордану свою великолепную золотую визитку и предложила стать его импресарио.

Джордан стоял, прислонившись к стене, и полотенцем вытирал пот со лба. Черные волосы его свисали на лоб, под глазами темнели круги. Он очень устал от напряженных занятий, долгих часов в библиотеке и работы по вечерам. С удивлением прочитав карточку Фелиции и рассмеявшись над ее предложением, он с чувством собственника обнял Джини за плечи, как будто хотел показать, что только одна женщина имеет на него права.

– Вы не понимаете, – пробормотал он, слишком усталый, чтобы соблюдать все правила вежливости. – Я не настоящий певец. Я учусь на юридическом. У меня семья и масса более серьезных дел, поважнее, чем музыка.

Фелиция закурила сигарету и задумалась. Джини чувствовала себя беззащитной и чужой рядом с ними.

– Нет, мистер Джекс, это вы не понимаете. Вы певец. Гений. Я никогда прежде не слышала такой музыки, как ваша.

Откинув голову, Джордан расхохотался:

– Вы сошли с ума.

– Не смейтесь, мистер Джекс. Если есть что-нибудь, в чем я разбираюсь, так это музыка. У вас обаяние, как у Элвиса, а ваша музыка волнующа и оригинальна, как у «Битлз». Вы можете стать великим в музыкальном бизнесе, мистер Джекс. Юристам в наше время грош цена. – Она жестким взглядом окинула Джини. – Никакие дела не должны для вас быть важнее музыки.

– То, что вы говорите, невозможно.

– Это вы невозможны. А я одна из первых, кто оценил вас. Если вы позволите мне помочь вам, скоро весь мир узнает и полюбит вас.

– Извините. Мне это не нужно. У меня есть вся любовь, которая мне когда-нибудь понадобится. – Джордан увлек Джини в комнату, где переодевался, и закрыл за собой дверь. Но вместо того чтобы поцеловать жену, спросил: – Как ты думаешь, есть ли хоть доля правды в том, что она говорит, дорогая? – И глаза его сверкали от возбуждения. – Или она просто помешанная?

Именно тогда Джини поняла, что его жизнь – в музыке и никогда он не будет заниматься юриспруденцией. Впервые она испугалась.

– Да, – прошептала она, – я думаю, она и вправду знает, о чем говорит. Ты хороший певец. В самом деле хороший.

– Но я не хочу такой жизни для нас, – резко проговорил он, в его хрипловатом голосе прозвучала нотка сожаления. Когда он обнял ее, запах разгоряченного тела оказал на нее необычайно сильное возбуждающее действие. Едва их тела соприкоснулись, Джини ощутила, как напряглась его плоть, а сердце забилось быстрее. Их поцелуй длился вечность.


Фелиция не приняла его «нет» как окончательный ответ. Она стала бомбардировать телефонными звонками Джини, почувствовав, что здесь слабое звено, именно сюда нужно нанести удар. Говорила Фелиция всегда об одном и том же: Джордан – гений, его призвание – музыка, несмотря на все сложности, а у нее есть связи в музыкальном мире. «Вы тянете его назад, миссис Джекс. Только из-за вас он отказывается от того, что ему на самом деле так нужно».

Джини чувствовала, что в словах Фелиции есть доля правды, хотя Джордан категорически отрицал это. И, в отличие от его родителей, она начала мягко рекомендовать ему попробовать свои силы. Она еще не осознала, как опасен для нее его талант и куда он может завести их.

Ради нее Джордан готов был забыть о своем даре, но она не могла допустить такой жертвы. Больше всего ей хотелось, чтобы он был счастлив. Но так же, как и его родители, она была в ужасе от той жизни, которую вели рок-звезды. И по мере того как ей открывался этот мир, Джини приходила к выводу, что не сможет оставаться с ним, если он выберет сцену. Эта жизнь привлекательна, но беспорядочна, и Джини она не подходит. Ее присутствие только будет мешать ему, и постепенно он придет к выводу, что их любовь невозможна и разрушает жизнь обоих. Если она хочет, чтобы он достиг в жизни того, для чего был рожден, она должна с ним как можно скорее развестись, прежде чем все окажется безнадежно испорчено.

Джини не подозревала о своей беременности, когда ушла от Джордана, а узнав, решила, что ребенок только свяжет его и это будет нечестно по отношению к ним обоим.

После развода Джордана Джекса ждал потрясающий успех, и все тринадцать лет он оставался звездой. Его имя связывали со всеми красавицами Голливуда, но он ни разу не был женат. Никогда не отвечал на вопросы о своей личной жизни, и все, что Джини удавалось прочесть о нем, оказывалось выдумками журналистов. Было в его жизни судебное дело о признании его отцовства (которое он выиграл) и один-два скандала – все это решительно убедило Джини, что она не могла бы разделить такую жизнь. Он все время переезжал с места на место, а она принадлежала к тому типу людей, которые с радостью остаются в одном окружении. Снова и снова она повторяла себе, что их брак не выдержал испытаний.



Но никакие рассуждения не могли утешить ее, когда хотелось плакать от боли одиночества. Трудно было воспитывать дочку одной. Иногда к ней приходило чувство вины перед Джорданом за то, что она лишила его ребенка, и перед Мелани, не знавшей отца. Ей пришлось оставить своих родных и друзей и начать новую жизнь вдвоем с дочерью.

Решение, которое Джини приняла, далось ей с трудом, но еще труднее оказалось жить, приняв его. Женщина, тринадцать лет страдавшая от последствий своего выбора, была теперь уже не той юной студенткой, что оставила Джордана, и порой Джини невольно подумывала, не совершила ли она тогда ошибку.

Тайна эта не давала ей жить.

Глава вторая

Джини… Джини… Джини…

Бархатный мужской голос умолк, Джини вернулась из мира грез в мир реальности и обнаружила, что все еще стоит в своей запушенной гостиной. Она чувствовала себя потерянной и сбитой с толку, плененной прошлым, а ведь она потратила большую часть жизни, чтобы забыть о нем.

Джордан закончил песню и раскланивался перед своими восторженными поклонниками. Вот он медленно выпрямился, поднял загорелое лицо к свету. Взгляд Джини встретился с чернотой его глаз, прекрасных притягивающих глаз, окаймленных самыми густыми и загнутыми ресницами на свете. Его глаза были слишком прекрасны, чтобы принадлежать тому грубовато-мужественному лицу, на котором сияли.

В самом деле, ни одна женщина не могла бы устоять перед чувственностью его взгляда, подумала Джини, а судя по крикам восторженных поклонниц, и не может.

Он неуверенно улыбнулся – она до сих пор помнила эту его манеру, – и ей внезапно показалось, что сердце сейчас разорвется. Если бы только… Нет, она правильно сделала, когда ушла от него. Вокруг него царит атмосфера чувственности. Как бы мог мужчина, принадлежащий миллионам, принадлежать одной женщине?

– Мам, ты плачешь?! – донесся мягкий голос Мелани, сидевшей на стареньком стуле, на спинке которого было навешано множество вещей. Девочка была поражена: как и другие подростки, она не замечала, что ее мать тоже человек из плоти и крови.

– Нет, не плачу, – возразила Джини, избегая взгляда дочери и, по мере того как в ней брал верх воспитатель, отдавая распоряжения: – Выключите телевизор, юная леди, принесите ведерко для мусора, поставьте велосипед под навес и принимайтесь за уроки.

– Ну, мам, – запротестовала Мелани, она с неохотой поднялась и выключила телевизор. – Я только недавно пришла.

В своей комнате Джини бросилась на неубранную постель, не обращая внимания на беспорядок, с которым она успешно боролась каждый день. После того, что она услышала и увидела на экране, ее тело горело как в огне. В песне Джордана слышалась невыносимая тоска, и в душе Джини вспыхнуло сожаление. Неужели он не так счастлив без нее, как она думала? Ну почему он не мог быть простым юристом, или учителем, или кем-нибудь еще, обыкновенным человеком? Почему эта мука до сих пор не кончается?

Но каким греховным очарованием, какой завораживающей прелестью веяло от него, когда на губах появлялась только ему присущая мягкая улыбка, делавшая его беспомощным, уязвимым!.. Джини казалось, она ощущает прикосновение его полных чувственных губ. Она вспомнила, как он, бывало, целовал ее – с той страстью, которая была частью его натуры. Она помнила прикосновение его губ к самым сокровенным своим тайнам, пробуждавшее в ней огонь желания. Страстность, принесшая ему славу великолепного музыканта, прежде делала его великолепным любовником.

С кем он спит теперь? Какая женщина теперь ощущает жар его губ, силу его стройного мужского тела, когда он обнимает ее сильными руками? Кто слышит, как он вздыхает от страсти? Чье тело сливается с его телом, как когда-то было с ней?

Дрожащие пальцы теребили уголок подушки. Да, невыносимо было думать, что он сейчас с другой. Она доведет себя до безумия, если будет думать об этом.

Она встала с постели и ринулась на кухню, словно в атаку на врага, пытаясь доказать, по крайней мере себе, что не покорится этому безнадежному желанию к единственному мужчине на свете, с которым она никогда не сможет быть вместе.

За ужином Мелани сказала:

– Ты что-то уж очень тихая сегодня, мама.

– Разве? Думаю, просто устала. Ребята сегодня были неуправляемы, особенно Брэд. Пока я была занята, он залез на лестницу и повис в сотне футов над сценой на одной руке. Когда я закричала ему, чтобы он слез оттуда, он чуть не упал от моего вопля. Это было ужасно! Мы ставим отрывок из «Юлия Цезаря» Шекспира, помнишь, я тебе говорила. Но ведь я учитель английского языка, а не режиссер…

– А почему ты сказала, что не плакала, ты же плакала тогда, – спросила Мелани, пристально глядя на мать. – Потому, что песня была о девушке по имени Джини?

Вилка в руке Джини стукнула по тарелке, но ей удалось сохранить спокойный голос:

– Просто глупо плакать. Вот и все. А тем более из-за дурацкой песенки.

– Джордан Джекс – это нечто, и в его-то возрасте!

– Ради всего святого, ему только тридцать восемь, – резко оборвала ее Джини.

– Это немало для рок-звезды. Очень немногие сохранили популярность после тридцати: Мик Джеггер, Брюс Спрингстен и он. Да, а откуда ты знаешь, сколько ему лет?

– Я… я… – Джини подняла голову от тарелки, вздрогнула, но тут же скрыла свой страх, – думаю, где-то прочитала.

– Даже не знала, что ты читаешь о рок-звездах, мама.

– Я и не читаю. Должно быть, попалось в газетах или что-нибудь в этом роде.

Мелани отбросила длинные черные волосы с лица. Ее темные глаза из-под густых ресниц, глаза, так похожие на те, другие, смотрели изучающе, и Джини задрожала. Дочь слишком похожа на отца, но все равно она не должна – никогда, никогда – узнать правду.

– Знаешь, такое впечатление, что ты потеряла голову из-за него, мам.

– Не будь смешной! – с гневом воскликнула Джини, щеки ее алели. – Очень жаль, что ты не думаешь ни о чем другом, кроме этой ужасной музыки и видео. Твоя комната – просто кошмар, эти возмутительные плакаты с рок-звездами на всех стенах… Ты должна приходить после школы домой и сразу садиться за уроки. А ты вместо этого играешь на гитаре или слушаешь эту бесконечную музыку, и я не понимаю, почему мне приходится говорить об этом каждый день.

– Все ребята так делают.

– Это самое идиотское объяснение на свете.

– Нет, правда, я не вижу ничего плохого в том, чтобы любить музыку.

Джини глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

– В этом все дело, Мелани, дорогая. Я хотела бы, чтобы тебя интересовало что-нибудь другое. А у тебя одно в жизни – рок. Это дает молодежи неверное представление о жизни, делает безответственными.

– Но если ты не слушаешь такую музыку, откуда ты знаешь? Ты должна быть счастлива, если мне что-то нравится. Многие думают только о наркотиках и сексе.

– О Господи! – Джини тихо застонала, обессиленная противостоянием дочери. – Секс и наркотики. Вы, подростки, используете эти вечные доводы, вроде ядерного оружия, в своей борьбе. Родителям от вас нечего ждать. Нам остается только умереть с благодарностью, если вы не совершенно ужасны. Неужели я не имею права надеяться, что из тебя получится что-то путное? Девушка может стать врачом или юристом…

– Но я не хочу быть врачом или юристом, мама! И школьной учительницей тоже! Я хочу заниматься музыкой. – С этими словами Мелани оттолкнула свой стул от стола.

– Тысячу раз говорила тебе, что это не жизнь для такой девушки, как ты!

– Я не собираюсь больше слушаться тебя! Ты пытаешься управлять моей жизнью. А этого я тебе никогда не позволю.

Пока Джини наблюдала, как дочь пронеслась по холлу с видом мелодраматической героини, которой неосознанно и неудачно подражала, как и почти все девочки-подростки, на нее нахлынуло чувство разочарования и безысходности. Ну зачем она так категорично возражает против музыки? Мелани ведь упряма и настойчиво стремится к цели, а сказанное ей «нет» только сделает девочку более решительной. Меньше всего Джини хотелось, придя домой после тяжелого дня в школе, ссориться со своей единственной дочкой, но, похоже, это стало у них традицией в последнее время.

Мать и дочь провели остаток вечера в полном мотании, Джини помыла посуду, проверила тетради, а Мелани сделала лабораторную работу. Когда Джини пришла в комнату дочери пожелать ей спокойной ночи, Мелани в темноте крепко взяла мать за руку, ее детский гнев уже прошел.

– Извини, я жутко себя вела за ужином, – прошептала она. – Ты думала о папе, правда? Поэтому ты и плакала.

Джини кивнула, не говоря ни слова.

– Какой он был? У нас нет ни одной его фотографии. Ты даже никогда не хочешь о нем рассказать.

Джини подняла глаза на самый блестящий плакат на стене комнаты и увидела неотразимую иронию в черных глазах Джордана. В ее теперешнем настроении эта белозубая улыбка казалась вызывающей. Длинные мускулистые ноги, одетые в черные джинсы, широко расставлены, на шее висит полотенце. С головы до пят он полон жизни и по-земному мужествен. Джини ощутила, как кровь быстрее побежала в жилах, и странное глубокое волнение охватило ее.

Она быстро отвела взгляд.

– Он был необыкновенный человек, дорогая, – сказала она спокойно, слабым, приглушенным голосом. – Но мы друг другу не подходили. – Чуть прикоснувшись, она поцеловала Мелани в щеку и поднялась, чтобы уйти. – Если бы мы остались вместе, мы бы погубили себя.

Мелани в замешательстве не сводила с матери глаз, а потом повернулась и долго рассматривала плакат с изображением Джордана Джекса. Ее заполнило непостижимое чувство ожидания, как будто она стояла на грани какого-то важного открытия. Что-то есть общее с Джорданом Джексом у ее матери, как бы она ни старалась это скрыть. Но чего же тут стыдиться? Все девчонки в школе считают, что Джордан Джекс «в порядке». Неужто ее мать обожает рок-звезду, точно школьница? Или все гораздо глубже? Что же так выводит ее из душевного равновесия?

Мелани включила свой приемник и надела наушники, мама не должна знать, что она слушает музыку.

Хрипловатый голос Джордана пел и по радио: «Я ищу тебя среди тысяч лиц».

Мелани не отрываясь смотрела в его глаза, так похожие на ее собственные, она была глубоко взволнована.

Если бы понять…

Девочка заснула, и его знаменитая слабая улыбка расцвела на ее губах.


А Джини в своей комнате лежала без сна, вспоминая концерт Джордана по видео, опять вставали перед ней каждый жест, мягкая улыбка, опять звучала его музыка и волнующий, с хрипотцой, чувственный голос. Наконец Джини забылась неглубоким сном, но и туда он последовал за ней.

Ее сон был заполнен высоким темноволосым мужчиной, чья дерзновенная яркая музыка обволакивала Джини, ведь он пел только для нее. В развевающейся ночной рубашке она бежала среди нежно-зеленых деревьев вдоль сверкающей реки, стараясь убежать, но, куда бы она ни повернула, всюду был он. Наконец она замерла, как маленький испуганный олененок, в ожидании, сердце ее бешено билось, а он бежал к ней с распростертыми объятиями. Вот он подхватил ее на руки, поднял и закружил, крепко прижимая к своей груди, зарылся лицом в мягкий водопад ее волос.

– Люби меня опять, Джини! Пожалуйста, не покидай меня никогда, – молил его прекрасный голос из облака ее блестящих волос, а руки бродили по ее телу.

Его желание – неистовый поток, он разрывает ее прозрачную рубашку, горячими руками прикасается к обнаженному телу, ласкает шелковистую кожу.

Больше она уже не может сопротивляться, с нежным стоном удовольствия она уступает теплым губам, проникающим прямо в душу, и его страсти, без которой она пыталась жить так долго.

В сновидениях она вспоминала свой восторг. Вместе они получали все мыслимые удовольствия. Она ощущала в себе его плоть, наслаждалась жгучей страстью, когда он овладевал ею, узнавал ее, доставлял ни с чем не сравнимое блаженство, безумный экстаз.


На другое утро, проснувшись, Джини чувствовала себя еще хуже. Как ей продолжать жить без него? Но она должна. У нее есть Мелани.

Она заставит себя с кем-нибудь встречаться. Смешно проводить время в мечтаниях о мужчине, с которым, как она давно и твердо решила, ей никогда не быть вместе. Джини вспомнила о Дэйве Ричардсоне, тренере баскетболистов в той школе, где она преподавала, и дала себе слово: в следующий раз, когда он пригласит ее, она не откажется.

Джини поднялась с черными кругами под глазами и вздрогнула, увидев в зеркале свое бледное, искаженное лицо. Вот почему она никогда не слушала песен Джордана, никогда не смотрела на его фотографии, не хотела думать о нем. А если не удавалось этого избежать, он завоевывал ее сердце и душу – все полностью, и она становилась жалкой тенью, едва похожей на живого человека.

Джини быстро оделась и вышла из дому в половине седьмого, чтобы попасть на работу как можно скорее: только в школе она могла совершенно забыть о Джордане. Так она поступала всегда. Бросив дочери «до свидания», Джини раскрыла зонтик и шагнула в темноту, к своей машине. А за Мелани попозже заедут ее школьные друзья.

Когда Джини, включив фары, выезжала задним ходом по дорожке, дождь лил как из ведра, а на шоссе было много машин, даже в этот ранний час.

Чувствуя себя очень усталой, Джини с напряжением вглядывалась в запотевшее ветровое стекло и без конца протирала его. Потом она включила приемник, и опять чарующий голос Джордана заполнил машину:

Мчат за днями дни, Унесли они

Счастья сны и сердечный покой.

Мне осталась в удел только боль.

Все поплыло перед глазами от нахлынувшей на нее огромной волны чувств. А может, это всего лишь запотевшее ветровое стекло было виновато – она так никогда и не узнала, потому что в этот момент какая-то машина, мчавшаяся на огромной скорости по встречной полосе, ослепила Джини. Она вскрикнула и повернула руль. Старые покрышки заскользили на мокрой от дождя дороге, и потерявшую управление машину вынесло на обочину. В глубоком кювете она несколько раз перевернулась, как небрежно отброшенная ребенком игрушка, и наконец остановилась на размокшем от дождя поле. Передние фары светили под каким-то странным косым углом.

В перевернутом вверх колесами автомобиле Джини корчилась от боли, едва не теряя сознание, в салоне хлюпала вода и грязь, постепенно поглощая покореженный металл, порванную обивку и осколки стекла. А приемник работал, и голос Джордана пел последнюю строчку припева, зло упрекая: «Джини… Джини… Джини…»

Почти без сознания она лежала в сумраке безвременья, в преддверии ада. Она не могла двигаться, не могла дышать. Запах бензина душил ее, точно кляп. Она смутно осознавала, что снаружи раздаются удары, по стеклу кто-то бьет ногой в тяжелом ботинке, пытается открыть дверцу, вода и грязь просачиваются внутрь, заливая ее прекрасные пышные каштановые волосы. Вот сильные руки обхватили ее плечи, и она застонала от приступа боли.

– Господи, я не могу ее сдвинуть!

– Скорее! – во втором голосе слышался страх.

Ее подняли и понесли. Вокруг было множество огней, выли сирены. Потом раздался звук взрыва, и жар от объятой пламенем машины догнал их.

– Джордан! – едва слышно звала она. – Джордан… Мне нужен Джордан! Пожалуйста…

Как будто из другого мира, до нее донесся грубоватый мужской голос:

– Что она сказала?

– Не знаю, она в тяжелом состоянии. Надо срочно отправить ее в больницу, а то будет поздно.

В тот миг, когда машину Джини занесло на скользкой от дождя техасской дороге и она из последних сил звала единственного человека, которого любила, в Малибу, в Калифорнии, часы показывали 4.35 утра.

Джордан Джекс проснулся, как от толчка, от щемящей боли, вызванной необъяснимым, но ясно ощущаемым ужасом ночного кошмара. Он сел на своей огромной кровати, его мускулистое тело поблескивало от пота, несмотря на прохладу в спальне. Сначала он подумал, что заболевает, но отвратительный приступ тошноты прошел, и осталась странная слабость. Изнемогая, он своей большой бронзово-загорелой рукой откинул со лба прядь черных волос.

Черт побери! Этот сон о Джини был слишком реальным! Ее последний вскрик полоснул по сердцу. Во сне она казалась живой, и это опять разрывало ему сердце. Такая хрупкая женщина – и в смертельной опасности!

Щемящая боль, которую он не мог забыть и с которой он научился жить, вновь настигла его.

Она мертва. Уже более десяти проклятых лет. Непонятно, но Джордан все еще чувствовал боль утраты, все еще мечтал о встрече с ней. После того как он съездил в Техас и узнал, что она умерла, Джордану даже пришлось обратиться к психиатру (об этом визите он ни разу никому не проговорился); врачу он объяснил, что не может поверить, будто Джини мертва, и услышал: это происходит потому, что он узнал о ее смерти спустя год с лишним и не присутствовал на похоронах. Единственный совет, который Джордан получил, – сходить на кладбище, где ее похоронили. Но, дьявол, даже в малом утешении – положить цветы на ее могилу – ему отказала судьба. Когда Джордан поделился с родителями Джини своим желанием посетить ее могилу, они встревожились, и ее отцу пришлось рассказать, что после кремации прах дочери был развеян над Мексиканским заливом.

Его Джини кремировали! Кажется, все говорило о смерти. Так нет же…

Пытаясь отбросить болезненные мысли, Джордан посмотрел на часы. Дьявольщина, всего 4.35, а он лег около часа. Он собирался поспать подольше, ведь после обеда запись на студии и надо быть в хорошей форме.

Он нажал две кнопки у изголовья своей встроенной кровати, и перед ним возникла, как огромный экран, стеклянная стена, открывая панораму побережья. Потом отключил систему охраны и мониторы наблюдения. Встал с кровати и не спеша вышел на балкон своей виллы – самой роскошной даже в Малибу.

На двух акрах земли вокруг дома в причудливом беспорядке по замыслу умелого дизайнера появились россыпи камней, величавые деревья, декоративные вишни, три водопада, два пруда, плавательный бассейн и теннисный корт. Однако Джордан давно уже не замечал всей этой красоты, так же как и остальных внешних признаков своего богатства.

Семь лет тому назад его коммерческий директор Фелиция Бреннер потребовала, чтобы он купил дом. Джордан поручил ей найти архитектора, декораторов и специалистов по парковому искусству – в общем, всех, кто должен перестраивать виллу. Наверное, поэтому, несмотря на обилие золотых украшений из 24-каратного золота, на полы из итальянского мрамора, на изготовленные по особым эскизам ковровые покрытия и стены, отделанные замшей и натуральным шелком, вилла не стала для него домом. Он просто жил там, когда надолго прерывал работу: надо же было где-то жить.

А вот Фелиция обожала свое творение, и однажды Джордан в шутку сказал:

– Да, этот домик для тебя в самый раз.

– Я об этом думаю уже давно, дорогой, – отважилась ответить она, потому что была в ударе в тот вечер – на приеме в честь какой-то знаменитости в «Рангун-рэкет-клубе» она выпила довольно много коктейлей за успех будущего турне.

Джордан рассмеялся ее дерзости:

– Это что, предложение?

Глаза Фелиции засверкали. Она еще засомневалась, призывно помахав какому-то знакомому, а он все думал, какой же ответ она найдет на его вопрос.

– Не льсти себе, – колко ответила она наконец. – Я не какая-нибудь звездочка, мечтающая о карьере. Кроме того, я помню, ты не из тех, кто связывает себя узами брака, так же как и я. Это всего лишь мимолетная мысль, дорогой. Такой сексуальный мужчина – и так обворожительно наивен!

– И старомоден. Я всегда считал, что подобные «мысли» – прерогатива мужчин.

– Тогда зачем же ты медлишь, дорогой?

– Может быть, заказать еще по коктейлю?

– Чтобы разжечь огонь или чтобы заставить меня забыть о нашем опасном разговоре? – спросила она игриво, когда он сделал знак официанту.

Их глаза встретились.

– Ты меня удивляешь, Фелиция. Ты же мой коммерческий директор. А меня учили никогда не смешивать бизнес с удовольствием.

– А я-то думала, что такой человек, как ты сам устанавливает правила игры.

Только Фелиция брала над ним верх и разговаривала в манере, соединявшей самоуверенное тщеславие и дружеское расположение. Она обладала самым независимым характером в их команде, а это большая редкость в шоу-бизнесе.

До того момента Джордану и в голову не приходило, что Фелиция интересуется им не только как деловым партнером. Но ее взгляд, которым испокон веку обмениваются мужчина и женщина, обжег его и дал понять, что она давно ждет подходящего момента, когда он будет свободен от очередной связи с теми женщинами, которые хотели только использовать его.

Фелиция единственная не бегала за ним с тех пор, как он стал знаменит. Он доверял ей. Она ему нравилась, он ее уважал. Позже Джордан не раз вспоминал о ее словах и думал: а не пришло ли время найти себе умную женщину? Для разнообразия, после бесконечного парада красивых тел, которому позавидовал бы любой мужчина. Он рассуждал, что, пожалуй, такая умная женщина, как Фелиция, внесла бы в его жизнь законченность, которой не могли дать ему красавицы. Спустя достаточно долгое время, лишив Фелицию надежды, что он позволит ей управлять им, он бросил танцовщицу из Лас-Вегаса и время от времени стал провожать Фелицию домой, оставаясь у нее до утра.

Первая же ночь, проведенная вместе, доказала ему, что эта талантливая, блестящая женщина никогда, ни при какой близости не избавит его от ужасной пустоты, заполнившей его сердце и душу, с тех пор как ушла Джини. Джордан понимал, что искренне привязан к Фелиции, и если бы не был когда-то так влюблен в Джини, то, вероятно, женился бы на Фелиции. И потому оставался с ней в хороших отношениях, не позволяя, однако, переехать к нему на виллу и не предлагая жениться на ней. Он хотел невозможного.

Прислонясь мускулистым худощавым телом к перилам балкона, Джордан смотрел на залив Санта-Моника. Ближе, на знаменитом пляже, никого не было, и волны лениво перекатывались при свете луны. Ветер холодил обнаженную грудь и ноги сквозь тонкую пижаму.

Проклятье! Почему он не может спать, когда ему это нужно больше всего? Он слишком возбужден, чтобы опять вернуться в постель. Только еще одного кошмара ему не хватало.

Джордан вернулся в комнату и взял гитару, начал наигрывать новую мелодию, импровизируя слова.

– Приходи, ты как свет для меня, – тихо и проникновенно напевал низкий голос.


Только ты одна мне, как жизнь, нужна.

Но тебя больше нет со мной.

Солнца свет, мрак ночной.

Где ваш блеск и покой?

Все твержу: «Приходи, ты как свет для меня…»


Резкий звон струны оборвал мелодию. Джордан в молчании сидел на кровати, мука исказила его лицо.

Странно, несмотря на всех красавиц, бросавшихся в его объятия, несмотря на любовь Фелиции, бестолковый сон вновь доказал ему, что для него существует только одна женщина – Джини. Много лет назад он слишком поздно понял, каким глупцом он был, согласившись на развод, и поехал за ней в Остин. И тогда ее родители рассказали ему о смерти Джини.

Джордан закрыл лицо руками. К черту! Он должен найти какое-нибудь средство забыть все это.

Но как? Скоро он опять уезжает в турне. Неожиданно Джордан обрадовался: когда он много работает, ему удается забывать о чувстве одиночества, которое порой сводит его с ума.

Остаток утра у Джордана было такое ощущение, словно его заперли, он не находил себе места, как будто что-то важное не отпускало его.

Запись на студии в тот день не удалась. Ничто и никто его не удовлетворял. Хотя музыканты повторяли песни до хрипоты, играли, пока пальцы не начали кровоточить, Джордану не удалось добиться того звучания, какого ему хотелось.

Все устали, а Джордан требовал повторять снова и снова.

– Ну, парни, еще раз! – кричал Джордан. – Вулф, я хочу, чтобы слышен был твой бас.

Вулф сердито нахмурился, но подал знак остальным: повторить.

Джордан запел, стараясь передать всю гамму чувств – от печали до открытой ненависти, истовой страсти. Нежные легато и резкие переходы в его пении, импровизация в ритме и темпе привнесли в исполнение такие оттенки, о которых никто раньше не подозревал. Но когда Джордан закончил, кроме упреков, никто ничего другого от него не услышал. Вулф в бешенстве оттолкнул стул ногой и поднялся, как башня, возвышаясь даже над Джорданом.

– Не знаю, что тебя грызет, Джордан, но с меня хватит! Встретимся, когда ты придешь в себя.

– Что???

– То, что слышал.

Вулф и остальные музыканты бурей пронеслись по студии, и даже если бы Джордан пообещал им взять себя в руки, они ни за что не вернулись бы.


А в это время в Хьюстоне Джини лежала на каталке в переполненном приемном покое, сражаясь за жизнь.

Когда ее руки кто-то нежно коснулся, она застонала и открыла глаза.

– Мелани, – прошептала она.

– Не разговаривай. Скоро тебя повезут в хирургическое отделение, – проговорила девочка горячо.

– Нет времени… а сказать надо… так много…

– У тебя будет сколько угодно времени, мамочка. Ты поправишься. Все врачи говорят…

Ужасная боль в животе, там, куда ее ударил руль, стала еще сильнее. Джини попыталась шевельнуться, но побледнела как смерть. По-видимому, у нее были разрывы внутренних органов. Обезболивающие средства, которые ей ввели, уменьшили боль, но стоило пошевелиться, и ее как будто резало ножом.

– Я умираю.

– Нет! Мамочка, ты не оставишь меня одну!

Появился санитар, чтобы отвезти ее в операционную. Джини испуганно смотрела на дочь.

– Знаешь…

– Что, мамочка?

– Я должна сказать тебе об отце. Застывший ужас в голосе матери заворожил Мелани, увеличил зловещий страх, что мать не выживет. Девочка схватила ее за руку. Больше она не мешала Джини говорить. Она шагала рядом с каталкой и про себя молилась, хотя не пропустила ни слова.

– Ты не останешься одна. Отец позаботится о тебе.

– Но я ведь даже не знаю, где искать его. Фамилию Кинг носят в Техасе, наверное, миллионы.

– Нет… не Кинг. – Голос Джини смолк.

– Что? Мамочка, я не слышу тебя.

– Его фамилия не Кинг, доченька. Я понимаю, это звучит невероятно, и я бы отдала все, чтобы объяснить. Но… теперь, когда осталось так мало времени… Твоего отца зовут Джордан Джекс.

«Джордан Джекс». Это прозвучало как сюрреалистическая фантазия. При других обстоятельствах Мелани не поверила бы матери. Но Джини продолжала говорить, тихим голосом, абсолютно серьезно:

– Если я умру, ты должна разыскать его. Мелани, он не знает о твоем существовании. Он думает, что я умерла. Пожалуйста… он может не поверить тебе сначала. Ему не так-то легко смириться с тем, что ты есть, что у него дочь, а он и не знал об этом все эти годы. Видишь ли, деточка, он думал, что я умерла. Мелани…

– Что, мамочка?

– Пожалуйста… попроси его простить меня.

У Мелани возникли сотни вопросов, но каталка проскользнула между двумя дверьми из нержавеющей стали, и оттуда раздался добрый голос:

– Тебе туда нельзя, девочка.

Мелани продолжала двигаться, пока сильная мужская рука не остановила ее. Тогда она потеряла контроль над собой, стала вырываться, как пойманный дикий зверек.

Крик жгучей боли разорвал больничную тишину:

– Мамочка, пожалуйста, не умирай!

Глава третья

Со времени катастрофы прошло ровно четыре месяца, шестнадцать дней и одиннадцать часов. Джини это знала точно, потому что считала каждый заполненный болью день. И лишь в последнюю неделю она почувствовала себя нормально.

Джини заткнула красный карандаш за ухо, скрытое копной коротких каштановых волос (четыре месяца назад ей обрили голову перед трепанацией черепа).

Она сидела за столом на кухне, не сводя глаз с листа бумаги, исчерканного красным карандашом. Она терпеть не могла в субботу после обеда проверять тетради, но выбора не было. Героическими усилиями она пыталась облечь свое резко отрицательное мнение о работе Брэда Клейтона в слова с положительным значением, чтобы он не бросил заниматься.

Тыльной стороной ладони стерла пот со лба – еще только май, все окна открыты, приглушенно гудит и поворачивается во все стороны вентилятор, а в кухне можно задохнуться. Стоял один из тех раскаленных от жары дней, какие бывают в Техасе весной на побережье залива: небо обесцвечивается, а из-за влажности кажется, что температура поднялась за сто градусов (по Фаренгейту, разумеется), не спасают даже легчайшая блузка и шорты из хлопка. После катастрофы и длительного лечения Джини не могла себе позволить кондиционер. Ей пришлось отказаться и от покупки автомобиля и отложить даже установку пластинки на зубы Мелани.

Однако не жара и не финансовые проблемы мешали Джини сосредоточиться на проверке тетрадей, а молчаливая битва, которая шла у них с Мелани уже четыре месяца – все время ее болезни.

После рокового решения рассказать о Джордане Джини знала, дочь не забудет ее слов, и со страхом ждала неизбежного противоборства. Пока Джини лечилась в больнице, а потом приходила в себя дома, она чувствовала молчаливый вопрос дочери, но оставляла его без ответа. Ей казалось, что она нашла самый простой выход: вот буду покрепче, думала она, тогда смогу поговорить с девочкой, завтра я буду знать, что ей сказать.

Слишком много «завтра» превратились во «вчера», а проблема осталась.

Двадцать минут тому назад, когда Мелани отправилась на велосипеде купить к обеду жареного цыпленка, в ее глазах Джини опять прочитала враждебность. Мелани слишком долго позволяла матери откладывать важный разговор, и Джини почти боялась ее возвращения.

Только на этой неделе Джини опять приступила к работе. Последние повязки на голове и на теле сняли, а волосы уже отросли настолько, что их можно было укладывать. Физически она чувствовала себя почти здоровой, но говорить с дочерью о Джордане пока еще не могла.

Когда она услышала звук шуршащих по гравию шин велосипеда, сердце ее забилось быстрее. Выглянув в окно, она увидела Мелани под высокими деревьями. Дочь выглядела еще мрачнее, чем была, уезжая из дому. С растущим беспокойством Джини наблюдала за тем, как она бросила велосипед в высокую траву около черного хода, где ей не разрешалось оставлять его. Раздался топот на крыльце, распахнулась дверь в кухню. Впереди девочки шла серая кошка Саманта, хотя Джини не пускала ее в дом.

– Быстрее, Сэм, беги в мою комнату, пока мама не увидела, – заговорщицки прошептала Мелани, выкладывая расплющенную картонную коробку с цыпленком на кухонный стол. Она стояла к матери спиной, не замечая ее.

Мелани бросила на стол какой-то рулон, завернутый в бумагу, с таким видом, словно бросала кому-то перчатку. Потом вынула из картонки крылышко, и кошка, потянувшись, встала на задние лапы, нюхая воздух и с восторгом мяукая. Мелани присела, чтобы взять Саманту на руки, и в этот момент заметила мать. Девочка вскочила на ноги, ее юное лицо залила краска вины, а взгляд вернулся к тому черному рулону, что лежал рядом с цыпленком. Однако голос ее звучал ровно, с притворной невинностью.

– О, привет, мам, – произнесла она с участием и детской беззаботностью. – А я думала, ты отдыхаешь у себя в спальне.

Глаза Джини остановились на крылышке цыпленка, соблазнительно свешивающемся перед Самантой.

– Ну, разумеется, – сухо пробормотала Джини.

– Я собиралась вывести Сэм.

– Ты опять кривишь душой, Мелани.

– А ты опять говоришь книжными словами, как учитель английского языка. Ребенку тебя не понять.

У Джини упало сердце, когда она услышала интонации, к которым дочь всегда прибегала во время их ссор.

– Все ты прекрасно понимаешь. Положи крылышко на место, Мелани. Ты ведь знаешь, у нас нет сейчас лишних денег, чтобы кормить кошку тем, что мы едим сами.

Мелани подчинилась.

– Но это всего лишь маленькое крылышко. Ты же всегда раньше разрешала мне дать Сэм крылышко, когда у нас были цыплята.

– Но в то время у нас не было долга, превышающего все, что я могу заработать за два с лишним года.

– Я устала от того, что у нас вечно нет денег! – взорвалась Мелани. – Устала от твоей вечной боязни, что я никогда не смогу получить то, что есть у других ребят.

– Не смей упрекать меня! – резко оборвала ее Джини. Но тут же спохватилась, что перегнула палку. Со времени аварии она чувствовала: что-то ее постоянно терзает – и только теперь поняла, какой тяжелый груз она взваливает на ребенка. – Дай Сэм крылышко, – проговорила она мягко, – но не оставляй ее в доме. Хватит с меня блох.

Лицо девочки осветилось радостью, она подхватила кошку на руки, чтобы вынести на улицу. Джини встала. После многих месяцев лечения она научилась уже ходить не хромая. Она подошла к кухонному столу и взяла коробку с цыпленком. У нас есть пара помидоров, пожалуй, сделаю салат, подумала она. И тут заметила завернутый в черную бумагу рулон. А это что такое?

Мелани, успевшая уже вернуться, стремительно бросилась к ней, чтобы забрать плакат, но опоздала – Джини уже разворачивала его.

Гордо, как флаг, он реял на ветру от вентилятора, и обаятельный Джордан Джекс был на нем как живой. Джини застыла, и лишь губы ее беззвучно двигались – она читала то, что было написано под портретом.

Этот плакат оказался рекламой его концерта, который должен был состояться на стадионе «Астродом». В аншлаге сообщалось, что весь сбор от четырехчасового шоу пойдет на медицинские исследования.

Джордан здесь, в Хьюстоне, а она не знала!

Картонка с цыпленком упала, но Джини, не заметив этого, с серым от страха лицом добралась до своего стула и замерла, как сломанная кукла.

Еще прежде, чем Мелани произнесла хоть слово, Джини поняла: вот он, ужасный момент противостояния, которого она боялась все четыре месяца.

Тихий, спокойный голос донесся до нее как бы издалека:

– Я сегодня пойду его слушать, мама.

– Нет!

– Мне это нужно, мама.

– Я запрещаю.

– У тебя нет такого права.

– Мелани, ну почему ты даже не пытаешься понять?

– А что тут понимать? Ты не хочешь говорить. Я ждала несколько месяцев, а ты молчала. Я дала тебе время. Теперь ты выздоровела. Плакаты с его портретом – повсюду, во всех газетах реклама. Если бы ты не ушла с головой в свои проблемы, то бы уже несколько недель назад знала о его приезде. Половина всех ребят в школе идут сегодня на концерт. А он мой отец! И я хочу его видеть. Что в этом плохого?

– Ты не пойдешь, и все!

– Да ну? К твоему сведению, я уже купила билет на те деньги, что заработала, когда сидела с малышами.

– Ты потратила эти деньги на билет? Что ж, мне все равно, можешь выбрасывать свои деньги. Сегодня ты останешься дома.

– Он что, бил тебя или что-нибудь в этом роде? Он дурной человек и ты боишься, как бы он не причинил мне той же боли, что и тебе? Да, мама? Скажи мне. Я хочу знать о своем отце все – хорошее и плохое. Я уже не младенец в пеленках. Не у тебя одной есть чувства. Всю жизнь думать, что у меня нет отца, и вдруг, когда ты умирала в больнице, узнать, что есть, и какой! Мамочка, с тех пор как ты сказала мне, я прочитала все, что нашла, о нем. И знаешь, звучит здорово. Но скажи: какое горе он причинил тебе?

Черты лица дочери расплывались, слезы застилали Джини глаза, и она закрыла лицо руками. Голова подрагивала от боли, но она знала, это не связано с перенесенной ею операцией. На сердце лег тяжкий груз. Как бы она ни хотела, чтобы отношения с дочерью опять стали такими, как прежде, она не могла намеренно очернить Джордана. Печально посмотрев на Мелани, Джини проговорила:

– Твой отец ни разу не ударил меня и вообще не сделал ничего такого, чего тебе надо стыдиться.

Дверь в кухню с грохотом захлопнулась. Последние слова Джини произносила в пустой комнате. Она бросилась к черному ходу, но это ей только показалось, что бросилась, на самом деле ей удалось доковылять до двери и увидеть, как Мелани удаляется на велосипеде по мощенной гравием дорожке, ведущей на улицу.

– Мелани! – закричала Джини.

Девочка только энергичнее налегла на педали. Она упряма, как ее отец, и так же своевольна, угрюмо подумала Джини, опускаясь на ступеньки.

Как же она позволила событиям зайти так далеко? Почему уже давно не набралась храбрости и не поговорила с дочерью об отце?

Джини не заметила, как утомительная послеполуденная жара сменилась приятной прохладой. На солнце можно было смотреть, небо опять стало голубым, а не раскаленным, под высокими деревьями появились тени. Легкий ветерок принес аромат цветов, но новое великолепие дня не рассеяло мрака в душе Джини.

Никогда еще не чувствовала она себя в такой растерянности. Что делать? Не имея понятия о том, как Мелани поедет на концерт, почти невозможно найти ее, особенно если учесть, что машины теперь у Джини нет. Наконец она решила позвонить кому-нибудь из друзей дочери.

Вернувшись в дом, она дрожащими пальцами набрала несколько номеров. Мать Кэролин Мэбри сказала, что мистер Мэбри повез в город свою дочь и других ребят. Кажется, среди них была и Мелани.

Тогда Джини позвонила Люси Морено, своей лучшей подруге. Выслушав шесть длинных гудков и уже решив повесить трубку, Джини вдруг услышала голос Люси.

– Слава Богу, ты дома! – воскликнула она в отчаянии.

– Джини, ты?

– Мне нужна твоя помощь, Люси. Это из-за Мелани.

– Сейчас приеду.

Люси понадобилось пятнадцать минут, чтобы доехать. За это время Джини сменила шорты на джинсы, провела расческой по коротким волосам и мазнула помадой по губам. И все же, приехав, Люси была поражена, как плохо выглядит ее подруга.

– Джини, ты бледна как смерть.

– Про тебя тоже не скажешь, что ты сошла со страниц шикарного журнала мод.

Люси только рассмеялась и отбросила с лица свои заметно нуждавшиеся в стрижке волосы.

– Знаю, при моем весе мне не следовало бы на людях показываться в джинсах, но мне показалось, у тебя что-то случилось. Я расчищала двор, когда ты позвонила.

– Люси, извини, что я тебе помешала, но мне нужно срочно попасть в Хьюстон. Мне бы хотелось попросить у тебя машину, или, может быть, ты поедешь со мной? Я не позволила Мелани идти на рок-концерт в «Астродоме», а она не послушалась и уехала.

Люси нахмурилась.

– Это не похоже на Мелани. Вы что, поссорились?

Джини кивнула:

– Потому-то мне и надо поехать за ней.

– Девочка поехала в плохой компании?

– Я не знаю, с кем она поехала.

– Но ты не сможешь найти ее в «Астродоме».

– Я все понимаю, но неужели ты не видишь, я должна попробовать!

– Ты говоришь так, будто речь идет о жизни и смерти.

– В том-то и дело, – сказала Джини мрачно.

– Мне почему-то кажется, что ты не до конца откровенна со мной.

– Так ты едешь или нет? – прервала ее Джини.

– Ну, мы ведь друзья, правда? Я не собиралась наступать тебе на любимую мозоль. Больше никаких вопросов. Я еду с тобой.

– А как же Ник?

– Он сегодня вечером работает.

– Люси, что бы я без тебя делала?!

– Сидела и отдыхала, как тебе и положено. А ты вместо этого охотишься за химерами.

Часом позже белый «фиат» Люси полз в плотном потоке автомашин, приближаясь к «Астродому». До концерта оставалось еще два часа, но стоянка возле стадиона была переполнена.

– Господи! – воскликнула Люси в отчаянии. – Я и не представляла, что здесь будет такое столпотворение. И кого же Мелани собирается смотреть?

– Джордана Джекса.

Прошло немало времени, прежде чем им удалось припарковаться в толчее машин, полицейских и пешеходов. Джини ясно осознала, что у нее остается только одна надежда: может быть, Мелани не доехала так быстро, как они. А если она уже на стадионе, им туда не попасть, ведь у них нет билетов.

Люси и Джини прокладывали себе путь к главному входу через толпу беснующихся подростков. А переполненные шумной молодежью автомобили продолжали подъезжать к стоянке.

– Так какой у нас план, Джини? Как ты собираешься выловить свою малышку в этой сутолоке?

– Понятия не имею. Я… я думала, просто встану у главного входа и буду разглядывать прибывающих зрителей.

Хотя Люси ничего не ответила, Джини почувствовала, что подруга не одобряет ее.

– Я знаю, на это уйдет много времени, но давай попробуем?

Люси не отрывала глаз от толпящихся вокруг них поклонников Джекса.

– Мягко сказано. А если она уже на стадионе?

– Ты можешь предложить что-нибудь получше?

– Поехать домой, сесть на телефон и грызть ногти. Нет, серьезно, на Керби есть великолепный мексиканский ресторанчик, в который мне давно хотелось попасть.

– Люси, ты ведь на диете.

– Обязательно было напоминать об этом? Две скромно одетые девушки раздавали в толпе какие-то брошюры, и обе женщины залезли на ящики с этими брошюрами, чтобы получше видеть. Джини стояла с одной стороны от главного входа и разглядывала всех длинноволосых девчонок и мальчишек, проходивших мимо нее, а Люси заняла такую же позицию с другой стороны. Прошло уже полчаса, а Мелани все не было. Джини прекрасно понимала всю тщетность своего плана.

Неожиданно толпа начала неистово распевать:

– Джордан мы любим тебя! Джордан мы любим тебя!

Обернувшись, Джини увидела огромный автобус, осторожно прокладывающий путь сквозь толпу. Внезапно автобус остановился. Полицейские встревожились. Четверо из них бросились к гигантской машине – очевидно, эта остановка не была запланирована.

В лучах заходящего солнца автобус отливал золотом, и на мгновение он ослепил Джини.

Казалось, все происходит, как при замедленной съемке. Она смутно осознавала, что крики в толпе усилились, стена людей стала еще плотнее.

А потом открылась дверца автобуса.

Настал миг ужасного, тревожного ожидания.

Высокий мужчина медленно вышел из автобуса. Вокруг его черных волос разгорелся золотой нимб, фигура была освещена со спины, так что нельзя было разглядеть его черты, и поэтому в первый момент Джини не узнала его. Облитый потоком солнечного света, он казался божеством, однако Джини ощутила его необыкновенную мужскую притягательность. Она не думала о том, что и ее заливает солнечный свет и она кажется ему полупрозрачным видением из грезы.

Джордан ехал в автобусе, когда вдруг увидел воплощение своих видений, образ, преследовавший его день и ночь. Лицо этого эльфа было тоньше и печальнее, чем у Джини. Шапка блестящих кудрей не походила на великолепные каштановые волны, в которые он так любил зарыть лицо. И все же… Эти глаза, эта необыкновенная нежность и доброта могли принадлежать лишь одной женщине. Точно молния пронзила его и вырвала из кресла, в котором он отдыхал. Как безумный, пронесся он по проходу автобуса и велел шоферу остановиться.

Джини смотрела, как он приближается к ней, и любовь сияла в ее глазах. Сердце ее бешено билось, наполненное неистовым волнением, она была охвачена тем чувством, которое, как она пыталась себя убедить, давно умерло.

Никогда прежде она не ощущала в себе такой полноты жизни.

Он медленно, большими шагами направлялся к ней, его лицо отражало те же чувства, которые наполняли ее. Внезапно она расслышала, как, перекрывая напев поклонников, он зовет ее по имени:

– Джини…

Это был самый прекрасный звук из всех, что она слышала в жизни. Он пронесся сквозь время, стирая из памяти черные годы мучений и разлуки, разрушая с болью воздвигнутую ею вокруг себя стену, и тронул ее душу.

Все чувства кричали о том, что он здесь.

– Джордан… – Его имя прозвучало едва слышным, прерывистым шепотом, но, кажется, он расслышал. Он замер, неуверенность во взгляде исчезла. Неожиданно он улыбнулся той своей белозубой робкой улыбкой, которую Джини так хотелось забыть, но которую она наперекор себе помнила так хорошо. У нее до боли перехватило дыхание, а тело пронзила ужасная дрожь.

Джини уже не слышала криков толпы. Время остановилось.

На свете остались один мужчина и одна женщина.

Она спрыгнула с ящика, на котором стояла, и, спотыкаясь, двинулась навстречу ему. Но два подростка из толпы отшвырнули ее.

Толпа хлынула и повалила Джордана. Сотни восторженных поклонников бросились к своему кумиру и сбили его с ног. Джини рванулась к нему, а он устремился к ней, пытаясь выбраться из груды тел и схватить ее тонкую руку – источник его силы.

На мгновение их руки припали друг к другу, как к источнику спасения, и тут же разъединились. Джини отбросило в сторону и понесло вдаль, как щепку на гребне волн во время бури. Джордан беспомощно звал ее, он дрался, как лев, чтобы дотянуться до нее. Но в каком-то безумии люди наседали на него и свалили на землю, несколько человек попадали сверху.

Женщины начали отрывать кусочки от его рубашки, вырывать пряди волос. Джини умоляла:

– Помогите ему! Ради Бога! Кто-нибудь! Они убьют его!

Завыли сирены десяти полицейских машин, срочно вызванных к стадиону. Десятки полицейских прокладывали путь среди толпы.

Джини оказалась в центре этого живого урагана, внезапно ей показалось, что она не может дышать.

– Они убьют его, – шептала она.

Последнее, что она увидела, прежде чем потеряла сознание, было обеспокоенное лицо полицейского, превращающееся в туман, а ее последней мыслью был страх за Джордана.


Джини вцепилась в ручки кресла, как только освещение в зрительном зале начало меркнуть, а прожектор устремил яркий свет на сцену в центре стадиона. Ее место находилось так высоко, что сцена казалась оттуда немногим больше почтовой марки. Публика ожидала в беспокойном предвкушении, и Джини не отличалась от остальных зрителей: она подалась вперед, ее пальцы впились в подлокотники.

Господи, какое безумие толкнуло ее на такую нелепость, зачем она решила посмотреть выступление Джордана? Видимо, их встреча, а потом нападение толпы на него лишили ее способности рассуждать. Поэтому, увидев перекупщика с единственным билетом, Джини отреагировала, не думая.

Она говорила себе, что сделала это только потому, что боялась за Джордана, но на самом деле это была не вся правда: ее переполняло страстное желание – настолько же неистовое, как и у Мелани, – видеть его, слышать его голос.

Люси дала подруге денег, чтобы заплатить перекупщику ошеломительно высокую цену, которую он запросил, и уехала в свой мексиканский ресторанчик, пообещав Джини встретить ее спустя два часа в холле мотеля напротив стадиона.

Вдруг из темноты на освещенную прожектором сцену вышел высокий темноволосый человек с гитарой в руках и раскланялся. От его движений гитара блестела и переливалась. Шестьдесят тысяч зрителей поднялись со своих мест и неистово приветствовали его. Когда шум немного стих, мягкий голос Джордана раздался в микрофонах: он представил музыкантов своего ансамбля.

Джини откинулась в кресле, вздохнув с облегчением. У Джордана все в порядке. По крайней мере он не пострадал из-за нее; однако сердце ее не успокоилось, а забилось сильнее.

Рассказав несколько шутливых историй и завладев вниманием зрителей, он запел. Но голос звучал так, словно он пел только для нее. Джини сидела и ошеломленно слушала его песни, которые все любили и знали. Сначала прозвучали «Полуночник» и «Тебе надо идти». За ними последовали другие, и конец каждой песни превращался в начало следующей. Джини уже давно тайком слушала все его песни и любила их, как любила самого Джордана.

Волна нежных звуков окутывала ее, уносила куда-то. Слезы выступили на глазах: песни были полны свежего чувства, он пел от души, из глубины сердца, и струны гитары жалобно стонали.

В его музыке скрывалась огромная гамма чувств: от печали до ненависти и красноречивых слов любви. Артист всего себя отдавал песне. Хрипловатые переливы голоса, обдуманные изменения темпа и ритма – все особенности блюза должны были способствовать раскрытию чувств, и он добивался этого. Атмосфера в зале становилась наэлектризованной.

В стихах его чувствовалась прямота, глубина и сила, изливавшаяся на всех и трогавшая слушателей. Не было карнавальных блесков огней, никаких специальных эффектов, необычных костюмов или эксцентричных танцев.

Джордан просто отдавался музыке, и это производило потрясающее впечатление. Голос его как будто ласкал Джини, и по спине у нее мурашки бегали. Ей хотелось плакать, но чувства были слишком глубоки для слез. Он дарил наслаждение потому, что сам находил наслаждение в музыке, за это его и любили поклонники. Все слушали так же, как и Джини, – в упоении.

В зрительном зале были люди всех возрастов и состояний, и Джини удивилась, осознав, что Джордан пользуется широкой известностью не только среди подростков.

Но вот он запел песню, которую она уже слышала, и ее имя зазвучало на огромном стадионе:

– Джини… Джини… Джини…

Никогда еще в его голосе не было такой берущей за душу печали. Она вдруг вспомнила, как их соединившиеся на мгновение руки расстались там, на стоянке, и забыла, что он звезда: он мужчина, которого она любит.

– Я ищу тебя среди тысяч лиц…

В его голосе она ощутила боль потери, которую испытала и сама. Все эти годы она так стремилась к нему! Неожиданно Джини поняла: больше ей не вынести. Придя на его концерт, она еще раз убедилась в том, что знала всегда: Джордан никогда не мог бы принадлежать ей, он принадлежит своему искусству, музыке. Он принадлежит всему миру.

Она поднялась со своего места и, спотыкаясь в темноте, пошла к ближайшему выходу.

Глава четвертая

Даже сюда доносился приглушенный гул тысяч голосов зрителей.

Джордан стоял, прислонившись к стене. Черные волосы прядями спадали на вспотевший лоб, белая рубашка была мокрой от пота. Полотенцем, свисавшим с широких плеч, он промокал свое бронзово-загорелое лицо и лоб, стараясь не слишком сильно нажимать под правым глазом и не тереть синяки на щеке, просвечивавшие сквозь грим загарного цвета, который заставила его нанести Фелиция перед выходом на сцену.

Через всю комнату ударник ансамбля, Луи, прокричал ему, перекрывая шум:

– Это было потрясающее представление, босс, вы великий певец, ваши выразительные черные глаза и все такое.

Джордан слабо улыбнулся в ответ:

– Наверное, я пою лучше, когда я при смерти.

– Еще повезло, что ты жив, – яростно прошептала ему на ухо Фелиция, протянув банку пива.

Весь вечер она вертелась поблизости с видом собственницы, стараясь хоть чем-нибудь быть полезной Джордану.

– Не надо пива, Фелиция. Помнишь, что сказал доктор? Я выпью воды.

Фелиция мгновенно вернулась с высоким стаканом ледяной воды.

– Что это пришло тебе в голову останавливать автобус и выходить? – требовательно спросила она.

Он знал, при Фелиции лучше не упоминать имени Джини. Это был единственный камень преткновения в их отношениях.

– Если бы я не была занята с газетчиками, – продолжала Фелиция, – и находилась рядом с тобой, дорогой, я не допустила бы этой безрассудной храбрости. Слава Богу, ты отделался несколькими синяками, а возможно, и парой сломанных ребер. Тебе нужно принять душ, потом мы отвезем тебя в больницу и сделаем рентген, как рекомендовал доктор. Я очень не хотела, чтобы ты выступал, ведь врач не разрешил тебе.

– В тот вечер, когда я не выйду на сцену, где на меня рассчитывали, мне лучше умереть, – сказал Джордан мрачно.

– Но ты подвергал свою жизнь опасности!

Хотя он знал, что не прав, назойливая заботливость Фелиции оказалась последней каплей. Он хотел, чтобы его оставили в покое, дали возможность подумать, а она продолжала болтать – казалось, чувствуя угрозу потерять его привязанность.

– Как я и сделал, да? – прервал он. Весь вечер он не переставая думал о Джини. Видел он ее на самом деле или это плод его воображения? Он всегда волнуется перед концертом, не сыграли ли нервы над ним злую шутку? Но если она и вправду жива, как ее найти?

– Джордан, что с тобой? Тебя что-то гложет, я же чувствую.

– Мне бы не хотелось об этом говорить. Ладно?

– Хорошо, – сказала она, – не сейчас.

– Почему бы тебе не проверить, все ли у нас в порядке? А я пока приму душ, – проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал с теплотой. Наклонившись, Джордан поцеловал Фелицию в макушку: – Не беспокойся, мое отвратительное настроение к тебе не имеет никакого отношения.

Она кивнула, делая вид, что успокоилась, однако она была слишком умна, чтобы ее можно было так просто задобрить.

Джордан уже собрался в душ, когда услышал за дверью какой-то шум. Наверное, чересчур нетерпеливый поклонник прорвался. Меньше всего в этот вечер Джордану хотелось встречаться с рьяными почитателями, но какое-то интуитивное чувство заставило его на время забыть про душ и выяснить, что там происходит.

Спустя несколько мгновений на пороге появился Луи с запиской в руке.

По-детски выведенные черным фломастером буквы на измятом листочке из записной книжки прыгали перед глазами:

«Пожалуйста, верьте мне! Я на самом деле ваша дочь и должна вас видеть! Прямо сейчас! Мелани Кинг».

– Хорошенький сегодня вечерок, – начал Луи. – Босс, я понимаю, это звучит дико, но девчонка и в самом деле похожа…

Но Вулф перебил его:

– Джордан, это просто еще одна попытка вытянуть из тебя денежки за твое якобы отцовство. Каждая малышка в Америке хочет быть принцессой с папочкой-миллионером.

– Может быть, ты прав, – пробормотал Джордан, – так что ты хотел сказать, Луи?

– Она в самом деле похожа на вас, босс. У нее черные волосы. И…

– К черту! – опять прервал Вулф. – Здесь у половины ребятишек черные волосы. Она небось целый год каждое утро смотрелась в зеркало, стараясь выглядеть как можно более похожей на Джордана.

– Может, мне взглянуть на нее? – проговорил Джордан.

– Если ты это сделаешь, мы не скоро отвадим ее, она же чокнутая, – убеждал Вулф. – Нельзя предвидеть, что она скажет или сделает. А если это попадет в газеты? Пусть лучше Фелиция займется ею.

Джордан поколебался, но потом решил:

– Ты, конечно, прав.

С разорванной запиской в руках, вместо лица застывшая маска – такой Фелиция двинулась в соседнюю комнату. Джордан почти пожалел девчонку, кем бы она ни была, ведь ей предстоял разговор с Фелицией.

Он подошел к двери, слегка приоткрыл ее и стал прислушиваться. Молодой дрожащий голос, который он никогда раньше не слышал, необъяснимым образом тронул его.

– Вы не понимаете, мисс Бреннер. Я не помешанная. Мистер Джекс действительно мой отец.

– С чего ты решила выдумать такое? – требовательно спросила Фелиция.

– Я не выдумывала. Мама мне сказала.

– Понятно, – осторожно произнесла Фелиция, стараясь вложить как можно больше неприязни в это слово.

– Нет! Вам не понятно! – В юном голосе зазвучало раздражение. – Моя мама не из таких. Она учительница, и она не хотела, чтобы я приходила сюда. Правду об отце я узнала от нее только потому, что она была при смерти четыре месяца назад. Она очень долго болела.

– Послушай, это звучит все более дико. Тебе нужны деньги, да? Оплатить пребывание в больнице? Я поняла, ты хочешь помочь матери, но ты должна усвоить: какие бы проблемы ни стояли перед тобой, мистеру Джексу до них нет дела. Ты хорошая девочка, это видно. Не из тех, кто пытается начать судебный процесс против рок-звезды о признании отцовства.

– Вы даже не слушаете меня, верно? Думаю, вы боитесь дать мне возможность поговорить с ним.

– Я не боюсь тебя, малышка. Я с такими сталкивалась тысячу раз, их истории были похитрее. У тебя ничего не выйдет.

– Мне нужно поговорить с ним всего пять минут!

После этих слов Джордан распахнул дверь и вошел.

– Я сам займусь этим, Фелиция, – сказал он привычно мягким тоном, но в его голосе прозвучал приказ.

Глаза Фелиции вспыхнули, стали жесткими.

– Не думаю, что это умно с твоей стороны, Джордан.

Он едва ли слышал ее слова. На стадионе все еще кричали и скандировали его почитатели, но в маленькой комнате установилась такая тишина, что казалось, никто не дышал.

Джордан чувствовал биение пульса, шум крови в ушах – опасения и недоверие быстро сменились огромной радостью. Едва он взглянул на девочку, как сразу понял: да, она его дочь.

Долго он стоял не двигаясь, пытаясь унять волнение.

Его дочь! Эта черноволосая, длинная как жердь, одетая в тесные джинсы и ярко-розовую рубашку, которая явно ей велика, бунтарского вида женщина-ребенок с огромными темными глазами и слегка неровными зубами – его дочь! Опять в ушах зашумело.

Ему почудилось, что он перевернул страницу жизни назад и увидел себя в этом возрасте.

Джордан был потрясен силой душевного подъема, который он испытывал, и главным было не столько чувство нереальности происходящего, сколько ощущение счастья. Неожиданно жизнь принесла ожидание чего-то светлого, чего-то такого, что он уже давно отчаялся найти. И теперь он был полон решимости во что бы то ни стало, чего бы это ему ни стоило, не упустить своего счастья.

Нет, это не случайное совпадение, что он увидел похожую на Джини женщину у стадиона. Почти наверняка девочка так или иначе связана с ней… Все эти мысли вихрем проносились в голове, однако черты его бронзово-загорелого лица оставались спокойными, поведение не выдавало внутреннего волнения.

Девочка, стоявшая перед ним, поражала тем, что в ней он ясно видел тринадцатилетнего мальчишку, каким сам был когда-то. Едва взглянув на нее, Джордан отметил и ее ребячливую мрачность, и упрямый вызов, и болезненную неуверенность юности. Точно так же, как он тогда, девочка вся состоит из противоречий. Ей пришлось выдержать трудную борьбу, чтобы встретиться с ним, но вместо радости от успеха у нее на лице враждебность и замешательство. Казалось, она колеблется, не слишком ли далеко зашла на этот раз. Девочка, которая смогла уговорить полицейских пропустить ее, потом одержала победу над Фелицией, теперь стояла перед ним, не говоря ни слова.

До Джордана смутно доносились голоса его друзей, но он ничего не воспринимал, околдованный потрясающим сходством.

– Симпатичная девчушка, – сказал Луи.

– Старая история! Несмотря на ее обаяние, держу пари, все, что ей нужно, – это деньги.

– Или фото в газете. Все хотят погреться в лучах славы босса.

– Вот это точно, – цинично поставила точку Фелиция.

Мелани в ужасе воскликнула:

– Неправда! Все не так! Не нужны мне никакие деньги. – Юное лицо исказилось от обиды. И весь гнев обрушился на Джордана: – И вовсе вы не мой отец! Я не хочу, чтобы вы были моим отцом! Мама была права, когда велела мне держаться подальше от вас!

После этого взрыва Мелани повернулась и навсегда исчезла бы из его жизни, если бы Джордан рывком не бросился вперед и не преградил ей путь. Резкое движение вызвало боль в грудной клетке, он побледнел и застонал, но, несмотря на это, поймал ее у выхода. В тот момент, когда она отчаянно дергала ручку двери, его ладонь опустилась на ее пальцы. Она отдернула руку, как от ожога.

– Я тебя не трону, – мягко проговорил Джордан, – если не будешь убегать.

– Мне не нужны деньги, – прошептала она отрывисто.

– Я тебе верю.

– Тогда вы единственный среди всех.

Джордан улыбнулся:

– Что же тебе нужно? Ее глаза сверкнули.

– Я просто хотела увидеть вас. Теперь я хочу домой.

От ее жгучего желания исчезнуть у Джордана перехватило дыхание. Он постарался, чтобы голос звучал мягко:

– Конечно же, ты считаешь, что на меня не стоит смотреть. Но я не виноват, просто мне сегодня здорово досталось. И потом, надо принять душ. А когда я постараюсь, то выгляжу вполне прилично.

– Нет, дело не в вашей внешности.

Опять Джордан почувствовал тянущую боль, которая не имела отношения к ушибам. Здесь стояла его дочь, а он понятия не имел, как с ней разговаривать. Что сделать или сказать, чтобы она осталась? Он ощутил необходимость решительно преодолеть свою неуверенность. Джордан повернулся к Фелиции, Луи и Вулфу, наблюдающим за ним с жадным интересом, и рявкнул:

– Почему бы вам не оставить нас одних? И никого не впускайте сюда!

Когда они вышли, Джордан опять повернулся к Мелани.

– Давай сядем. Я уже сказал, мне сегодня досталось перед концертом.

Она кивнула, и он повел ее к кушетке. Они сели, глядя друг на друга, она – неподвижно, напряженно, а Джордан небрежно раскинулся, но это была кажущаяся небрежность.

– Ты сказала, я твой отец. – Неужели этот запинающийся голос принадлежит ему? Ни разу в жизни не был он столь неуверен в себе.

Опять в ее лице появился вызов. Темные глаза сверкнули.

– Я была не права.

– Почему ты передумала?

– Мне не нужен такой отец, как вы. Джордан не знал, смеяться или плакать. В конце концов он рассмеялся, откинув голову, и это разрушило возникшее напряжение.

– Я на тебя не обижаюсь. А какого отца ты бы хотела?

– У меня никогда не было отца, по крайней мере я никогда не думала, что он есть. Поэтому я раньше только представляла его. Он всегда был вместе со мной: ходил на концерт, брал на рыбалку или помогал с домашними заданиями. И не смеялся надо мной, когда я играю на гитаре. Он был просто… отец. Не божество.

– Я отнюдь не божество.

– У вас бы не нашлось времени для ребенка.

– Если бы у меня была такая красивая дочка, как ты, время нашлось бы, – сказал он серьезно.

– Вы знаменитость. И у вас много важных дел в жизни.

– Ничего не было бы важнее ребенка.

Острая тоска промелькнула во взгляде Мелани. И гнев тоже, гнев – потому что она так нуждалась в отцовской любви, гнев на него за то, что у нее не было отца.

Джордан тихо проговорил:

– Много лет назад я был женат на женщине, которую любил. Ее звали Джини.

С дрожащих губ Мелани сорвался крик боли:

– Так зовут мою мать! Так вы в самом деле… Почему вы бросили ее? Нас! Почему вы не взяли нас с собой?

Холодок пробежал у Джордана по спине.

– Она тебе сказала, что я вас бросил?

– Она мне никогда ничего не говорит.

– Это она меня оставила.

– Я вам не верю! Вы, наверное, думали, что она недостаточно хороша для вас.

– Кажется, я начинаю понимать, почему мать никогда не говорит с тобой. Будешь ты меня слушать наконец или нет?

Мелани пожала плечами.

– Ладно, слушаю.

– Когда я еще только начинал петь, Джини оставила меня. Она объяснила, что не хочет мешать, она не может прижиться в музыкальном мире и будет только помехой. Это случилось тринадцать лет назад. Я понятия не имел, что она ждет ребенка, иначе я не дал бы ей развод. В любом случае я сделал глупость, что отпустил ее, ведь я не могу ее забыть. Сегодня на автостоянке я увидел женщину, похожую на Джини, остановил автобус, но, когда попытался пробиться к ней, мои почитатели обезумели, и нас чуть не затоптали.

– Она наверняка приехала за мной, чтобы не дать мне встретиться с вами.

– Расскажи мне о ней. – Он подался всем телом вперед, пульс бешено забился в висках. – Я должен знать: твоя мама замужем или влюблена в кого-нибудь?

Установившееся молчание казалось ему полным опасности.

– Она ни с кем не встречается, – наконец услышал он.

– Дай мне номер телефона, я позвоню и скажу, что все в порядке, и сам привезу тебя домой.

– Вам нельзя этого делать! Она убьет меня! – воскликнула Мелани.

– Не думаю. Твоя мама никогда и мухи не обидела.

– Вы же не ее ребенок. Вы не знаете ее так, как я.

– Я буду рядом и защищу тебя.

Она подалась вперед и нерешительно коснулась его руки. Он тут же с удовольствием взял ее руку в свою.

– Вы не такой, о каком я мечтала, – проговорила она, запинаясь, – но, может быть, вы подойдете.

– Мелани, ты прелесть.

Она не сопротивлялась, когда он обнял ее.

– Запомни, я только сказала «может быть», – прошептала она, прижимаясь к его широкой груди. – И тебе нужно обязательно принять душ. – Но тут же испугалась и всхлипнула: – Зря я так сказала, да? Это просто потому, что я не знаю, что тебе сказать.

– Ты можешь говорить мне все, что хочешь, Мелани. Все, что хочешь.


Джордан решил позвонить Джини, когда никто не сможет услышать их разговор, и потому отложил звонок до той поры, пока они из суматохи «Астродома» не вернулись к нему в отель. Он снимал весь верхний этаж в самой роскошной гостинице Хьюстона. Мелани взяла одну из его гитар и пошла в соседнюю комнату, где ее ждали Вулф и Луи, совершенно ею очарованные. Едва она ударила по струнам и запела, оба объявили, что у них не осталось никаких сомнений: это дочь Джордана. И она, по их мнению, «то, что надо», как и ее отец.

Но не по мнению Фелиции.

– Ты будешь дураком, если позволишь этой девчонке морочить себе голову, Джордан. – Фелиция кипела от бешенства. – Настоящим дураком! Даже хуже, потому что не хочешь ехать со мной в больницу. У тебя, возможно, внутреннее кровоизлияние.

– Я знаю, что ты беспокоишься обо мне, и благодарен за заботу. Но сейчас, если ты не против, я бы хотел остаться один. Надо позвонить ее матери.

– Мне уйти, да?

Он устало посмотрел на нее.

– Неужели я прошу так много? У тебя есть собственный номер. А я ужасно устал, к тому же мне еще придется отвозить Мелани домой.

– Тебе не обязательно ехать самому. Ты мог бы попросить Джейка…

– Я обещал Мелани, – в голосе Джордана прозвучали металлические нотки.

– Тогда я поеду с тобой.

– Нет.

– Ты всерьез воспринял эту историю об отце, не так ли? Но ведь ты даже не можешь быть уверен, что это твой ребенок.

– Я уверен.

Что-то в его тяжелом взгляде заставило Фелицию понять, что лучше уступить.

– Ну, хорошо, я ухожу. – Она схватила свою сумочку и со злостью выскочила из комнаты.

Когда Джордан убедился, что она не вернется, он пошел в спальню, закрыл дверь на ключ и снял трубку. После третьего гудка раздался голос Джини:

– Слушаю вас.

Нежные нотки ее неуверенного голоса прозвучали для него как самая сердечная ласка, и Джордана бросило в жар. Рука крепко вцепилась в трубку, и он почти возненавидел Джини за ту власть, которую она имеет над ним даже спустя тринадцать лет.

– Говорит Джордан, – сказал он спокойно, опускаясь на кровать и презирая себя за нелепую верность ей. Она бросила его, заставила родителей солгать, что умерла… А он такой дурак, что все еще мечтает о ней!

– Господи… – пробормотала она, и от безрадостной нотки обреченности в ее тихом голосе все в нем содрогнулось.

– Это в самом деле была ты на «Астродоме», правда? – требовательно и жестко спросил он, вспоминая, какой опасности подвергал себя, пытаясь добраться до нее.

– Да.

– Так, значит, с тобой все в порядке? – его голос звучал ровно.

– Да, – прошептала она. – А как ты? Я думала, они убьют тебя.

– Пожалуй, впечатление было именно такое. Но я отделался несколькими синяками, – успокоил он ее. Однако гнев заставил его добавить: – Как будто тебе не все равно!

После короткой паузы она мягко произнесла:

– Мне не все равно, Джордан.

И оттого, что эти пять слов, которые наверняка были для нее всего лишь данью вежливости, так много значили для него, он разозлился еще больше.

– Все эти годы ты заставляла меня верить, что тебя нет на свете! – отрывисто бросил он.

– Да.

– Черт побери! – в голосе его звучала боль. – И это все, что ты можешь сказать?

– Джордан, я… я думала, так будет лучше.

– Ты думала, что будет лучше, если Мелани не узнает меня, – выдавил он, наполнив слова горьким сарказмом.

– Да.

– Как ты могла?! Столько лет я оплакивал тебя. Каково бы тебе было, если б я умер? Если бы не подпускал тебя к твоему единственному ребенку?

– Джордан, я… – голос звучал неестественно, точно она старалась удержать рыдания, по том оборвался. Джини была так расстроена, что не могла говорить.

Услышав, как дрогнул и прервался ее голос, Джордан заставил себя сдержать гнев.

– Я только хотел, чтобы ты знала, с Мелани все в порядке. – Он постарался говорить обычным спокойным тоном, под которым, однако, угадывались сильные, с трудом сдерживаемые эмоции. – Сейчас она здесь, у меня в отеле. Я ее привезу примерно через час.

– Джордан, может быть, тебе лучше не приезжать самому?

– Лучше для кого: для тебя? – спросил он презрительно, вновь ощутив приступ всепоглощающего гнева, из-за того что она отвергает его.

– Для всех. У нас с Мелани семья. В нашей жизни для тебя нет места.

– Нет места… – Все внутри него как будто стянуло узлом от боли, когда он понял, что она всерьез решила не впускать его в свою жизнь. – Теперь послушай меня, Джини Джекс, – заговорил он как-то странно, это было так непохоже на его манеру говорить. – Ты все еще носишь эту фамилию, независимо от того, нравится она тебе или нет. Я возвращаюсь в твою жизнь, даже если ты этого не хочешь. Ты скрывала от меня мою дочь. Тринадцать лет ты жила, как считала нужным. Теперь будет так, как сочту нужным я!

Он бросил трубку на рычаг, прежде чем она успела сказать что-нибудь, способное оттолкнуть его. Он был в замешательстве. Значит, она не хочет, чтобы он вторгался в ту уютную жизнь, которую она построила для себя. Это чувство причиняло боль. Но, вспомнив, какой он ведет образ жизни, Джордан не мог винить ее. Как бы он ездил на гастроли вместе с Джини и Мелани? Неужели ему пришлось бы оставить музыку? Сказать всем, кто работает вместе с ним, что они больше не нужны? Музыка – его жизнь, его душа. Но Джини и их дочь – тоже. У него нет ни малейшего представления о том, как выйти из этого положения. Единственное, в чем он уверен: пустота, которую он ощущал все эти годы, считая, что Джини больше нет, исчезла теперь, когда он узнал, что она жива, что у них дочь.

Джордан решил сделать все, чтобы вернуть жену.

Глава пятая

Было уже два часа ночи, когда лимузин Джордана бесшумно затормозил под кронами черных деревьев перед домом Джини. Влажный ветерок шевелил листья, и они шелестели, как сухая бумага. Далеко на горизонте молния осветила черное небо, прогремел гром. Мелани по дороге заснула, прислонившись к плечу отца так естественно, как будто они знали друг друга всю жизнь, а не несколько часов.

Увидев ярко освещенный дом, приютившийся среди деревьев, Джордан почувствовал, что в нем опять вспыхнула твердая решимость. Было такое впечатление, что, ожидая его, Джини зажгла свет во всех комнатах. Взгляд его опять вернулся к девочке. Ему очень не хотелось будить ее, но он все же легонько пошевелил локтем, и Мелани повернулась в его руках, ее ресницы задрожали и распахнулись.

При виде Джордана она сонно улыбнулась.

– Так ты мне не снишься? – пробормотала она.

Он с удовольствием отметил, что она не попыталась убрать голову с его плеча.

– Нет, я тебе не снюсь, – как можно мягче ответил он.

– А кажешься сном.

– Это ненадолго, – бросил он, помогая ей выбраться из машины и за руку ведя ее по дорожке к дому.

Он сразу же заметил и траву по колено, и облупленные стены, и оторванную сетку от комаров на окнах и дверях. Вот тот рай, из которого Джини хотела его изгнать.

– Осторожно, – предупредила Мелани, – третья ступенька сгнила. Мы обычно ходим через кухню.

Мелани достала ключ и отперла парадную дверь.

– Ты приехал, чтобы помочь мне объясниться с мамой, помнишь?

– Ну, конечно.

Она провела его за собой в уютную гостиную. Джордан стоял посередине комнаты, заполняя ее самим своим присутствием. Несмотря на простоту обстановки, здесь было удобно и уютно, можно было забраться с ногами на диван, не боясь что-то испортить. Этой теплоты и прелести недоставало его роскошному особняку в Малибу и тем великолепным апартаментам в гостиницах, к которым он привык.

Его взгляд остановился на мягкой кушетке, которую Джини раскопала в маленьком магазинчике за Галверстоном всего за двадцать пять долларов и заново обтянула, использовав для этого два связанных ею на спицах вишневых пледа. На полочках стояли плетеные корзиночки, пышные комнатные цветы свешивались из вазонов, а венские стулья были расписаны вручную. Все предметы в комнате казались потерявшимися детьми, которых Джини подобрала в магазинах подержанных вещей и на дешевых распродажах, привела в порядок, и теперь они стали одной семьей. На стене висело множество фотографий Мелани. Страшная серая кошка (без сомнения, любимица девочки) сидела на подоконнике, глазами-щелочками рассматривала чужака и сердито била хвостом. Джордан понял, что целую вечность не был в настоящем доме.

Неожиданно почувствовав себя не в своей тарелке, он принялся поправлять галстук, но проклятый ошейник стянул шею еще туже. Ему не часто приходилось надевать костюм, и тело сейчас было как в клетке, скованное тесным воротником на шее и жесткими манжетами на запястьях. Из-за непривычно большого количества одежды Джордану стало жарко, точно он в сауне. Опущенные вниз руки в нетерпении сжались в кулаки.

В этот момент он увидел Джини.

Точно статуя, она замерла в тени дверного проема. На ней был легкий ярко-алый развевающийся пеньюар, его подарила Люси, когда Джини почувствовала себя настолько хорошо, что ей надоела больничная одежда. Несмотря на все старания отговорить Джордана от визита, она принарядилась, это была попытка очаровать его, он сразу понял. Ей хотелось быть красивой для него.

– Привет, мам! – возбужденно воскликнула Мелани. – Ты выглядишь сегодня красавицей.

– Думаю, вам лучше пойти к себе и комнату, юная леди. – В голосе Джини прозвучала угроза. – Я с вами потом поговорю.

Прежде чем уйти, Мелани тайком взглянула на отца и расстроилась: он на нее даже не смотрел. Он не отрывал глаз от Джини, которая как бы без сил стояла, прислонившись к дверному косяку.

Короткие волосы ее были взъерошены, неподколотые пряди упали на раскрасневшиеся щеки, грудь высоко вздымалась, как будто она, услышав шум на улице, бежала через весь дом и остановилась, лишь когда отворилась дверь и Джордан вошел.

Джини смотрела на него снизу вверх.

Все было как во сне.

В глазах у нее он увидел жар страсти. Пол закачался у него под ногами, когда он погрузился в этот взгляд.

– Я просила тебя не приходить, – голос Джини прерывался.

Эти слова вонзились в его душу, как острый нож, но он постарался скрыть свои чувства.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Ты, должно быть, соскучился по женскому обществу. Неужели ты не мог найти кого-нибудь другого, а не навязываться мне?

Его губы искривились в ироничной усмешке. Голос настораживающе смягчился:

– Я и не искал никого, Джини. Ты же сегодня оделась для меня. Похоже, ты не настолько сожалеешь о моем присутствии, как пытаешься показать, – спокойно заметил он. – Верно?

Джини попыталась что-то возразить, но ей сдавило горло, и она отвела взгляд от его лица.

– Понятно. Ты полна решимости возненавидеть меня?

Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем она ответила.

– Я никогда не могла бы тебя возненавидеть, Джордан. Просто хочу, чтобы ты ушел из моей жизни.

– Больше я не намерен с этим мириться! – мрачно заявил он и, раскрыв объятия, двинулся к ней.

Джини не знала, что делать, на ее прелестном лице отразилась мука внутренней борьбы, но она в одно мгновение преодолела разделяющее их пространство и бросилась к нему на грудь. Джордан сомкнул руки у нее за спиной и так крепко обнял ее, что почувствовал боль в ушибленных ребрах.

– Я совсем запуталась, Джордан, – пробормотала она. – Хочу, чтобы ты ушел, и одновременно…

Он крепко прижимал ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы, вдыхая только ей присущий аромат, ощущая нежность шелковых локонов, теплоту кожи, потрясающее единение их тел.

Об этом он мечтал в своих снах. Теперь это стало реальностью. Она сама стала реальностью. Пускай она не хочет его, но она жива. Мрачный призрак, наполнявший его жизнь отчаянием все эти годы, растаял. От счастья, что она жива, он даже не мог сердиться.

– Это тянулось так долго! Всю жизнь, слышался его приглушенный голос. – Больше я тебя не отпущу.

Джини слушала, замирая в его объятиях, и не могла вспомнить ни одного из подготовленных заранее доводов, которые доказали бы ему, почему он должен оставить ее в покое. Она так долго была одна! Опьяняющий восторг от того, что он рядом, пусть на несколько часов, оказался слишком велик – Джини не могла оторваться от него. Когда Джордан держит ее у себя на груди, мир для нее больше не существует, ей все равно, каковы их отношения, ей безразлично все, кроме того, что она умирает от любви к нему. В это мгновение она уже не думала о том, что они принадлежат разным мирам. Единственное, что ей было нужно, – еще раз ощутить восторг обладания. Через несколько минут она опять увидит все в истинном свете и сможет противостоять ему.

А для него жизнь снова наполнилась надеждой.

Джордан мягко дотронулся губами до губ Джини. Едва он коснулся ее дрожащих губ, его руки судорожно обхватили ее плечи. Два тела – нежное и мужественное – соединились в одно, всю силу бурной страсти выдал их поцелуй.

– Я жил в аду, с тех пор как ты ушла от меня, Джини, – прошептал он хрипло, и его язык продолжил свое восхитительное путешествие – она была сладкая, как мед. – Я никогда не переставал любить тебя. Никто, ничто не могло заполнить пустоту в моем сердце.

Теперь его губы спустились ниже, лаская ее нежную шею.

– Джордан! О, Джордан… Мне нужно сказать тебе, чтобы ты ушел. Но посмотри на меня, – ее тихий голос дрожал от горячего желания.

Ее тело прогнулось, и он почувствовал всю полноту безмолвного ответа. Ее мягкость и уступчивость сводили его с ума. Он гладил ее тело так жадно, будто все эти годы вообще не знал женщин.

– Если ты в самом деле любишь меня, то уйдешь отсюда и забудешь меня, – беспомощно шептала она, стараясь подавить рыдания.

– Я не понимаю такой любви, Джини, – проговорил он, еще крепче прижимая ее к себе стальными руками. – Ты мне нужна. У меня разрывается сердце, так я хочу тебя. Вот это для меня любовь. Я слишком долго жил без тебя, чтобы отпустить теперь, едва нашел снова.

– Ты никогда не знал, что значит бояться, Джордан.

– Ты не права, я боюсь сейчас. Боюсь, что опять тебя потеряю.

Он не мог говорить, его захлестнуло желание. Он медленно подвигался, прижимая ее к стене, заставляя почувствовать ту страсть, которую будило в нем ее малейшее прикосновение, он хотел, чтобы она поняла, как сильно он хочет ее.

– Тринадцать проклятых лет я думал, что тебя нет на свете, – в его голосе звучала острая боль. – Вместе с тобой что-то умерло и во мне. – Его руки ласкали нежную кожу на ее шее. – И вот я нахожу тебя живой. Много ли мужчин получали такой шанс в жизни? Тринадцать лет я повторял: «Если бы только Джини была жива, все было бы по-другому». Много ли таких «если бы только» сбывалось? Ведь это чудо, любовь моя! Надо быть дураком, чтобы теперь уйти.

Она задрожала от его слов, в глазах заблестели слезы. За эти годы она тоже не раз думала: «Если бы только…» Ее пальцы ласково дотронулись до синяков, нарушавших совершенную красоту его бронзово-загорелого лица.

– Тебе сегодня было больно… из-за меня, – проговорила она.

Он взял ее руку в свою и поднес к губам. Джини ощутила прикосновение горячих губ, сначала между пальцами, а потом на тонком запястье, где от его прикосновения бешено забился пульс. Джини затрепетала.

– Когда я увидел тебя там, в толпе подростков, Джини, я не поверил, что это ты. Я просто думал о тебе. Я бы восстал против всех сил ада, лишь бы опять найти тебя.

– Но тебя могли задавить!

– Главное, что я остался жив. – Опять в его голосе послышался стон желания. На губах заиграла знакомая лихая улыбка, изгоняя последние слабые попытки Джини контролировать свои чувства.

– Нам не нужно заходить сегодня дальше, – услышал он шепот.

– Ты сошла с ума! – Блеск его глаз говорил о его намерениях.

Он наклонился и пылко поцеловал ее. Она вдохнула терпкий запах его тела и уже не могла оторваться от него.

Руки Джини скользнули под его пиджак, и ощущение от его тела было настолько сильным, что всколыхнуло в ней все чувства. Тепло его дыхания согревало ее щеку. Она различила резкий запах его одеколона.

– Я хочу провести с тобой эту ночь. – Он был настойчив, его пальцы теперь ласкали ее пышную грудь.

– Нет! Кроме того, что подумает Мелани, если утром увидит тебя здесь?

Жар его губ обжег ей сосок сквозь алую ткань пеньюара. Заглянув в ее потемневшие от страсти глаза, он успел поймать в них колебание и ответил:

– Она подумает, что ее мать и отец любят друг друга.

– Разве это хорошо – зря обнадеживать ее?

Но Джордан уже решил ни за что не отступать. Даже если для этого придется прибегнуть к помощи дочери.

– Если это зависит от меня, то ничего не будет зря. – Он склонился, даря ласки теперь уже другой груди.

– О, Джордан, я не могу позволить тебе остаться, – произнесла она со стоном.

– И ты не можешь позволить мне уйти.

Он принялся расстегивать пеньюар, и она даже не пыталась остановить его. Две яркие полы распахнулись, и Джини вздрогнула от жара горячих рук, которые, казалось, опалили ее обнаженную кожу. Было так легко уступать ему, так трудно сопротивляться.

– Ты моя, – услышала она, – ты всегда была моей. И всегда будешь.

– Пожалуйста, отпусти меня!

– Ни за что, любовь моя, – целуя ее, бормотал Джордан. – Никогда больше я не останусь без тебя. – С этими словами он взял ее на руки и понес через гостиную. Не слушая протестов, опустил ее на мягкую кушетку и начал раздевать, шепча нежные слова, целуя в губы, успокаивая ее страхи нежными ласками. Наконец она закрыла глаза и успокоилась, завороженная прикосновениями его рук и звуками низкого голоса.

– Я больше не могу сопротивляться, – призналась она.

А он уже снял пеньюар с ее плеч и медленно переводил взгляд с набухших от страсти роскошных грудей на стройные бедра. Увидев два шрама на животе, он наклонился, чтобы поцеловать их.

– Мелани рассказала мне о той катастрофе, когда ты едва не погибла.

– На мне больше шрамов, чем на чудовище Франкенштейна.

– Ты сейчас еще красивее, чем прежде.

– Ты же мог заполучить любую женщину…

– Я хочу только тебя.

Этому она никогда не верила. Ее пальцы запутались в его густых волосах.

– Так много людей восхищаются тобой, ты для них божество.

Уже во второй раз за этот вечер он слышал эти слова.

– Я человек! – воскликнул он неистово. И в голосе его зазвучало что-то резкое и пугающее. – Я не божество, а те, кто думают, что влюблены в мой образ, вовсе не люди. Не будь такой, как они. Если бы они считали меня живым человеком, разве они бы попытались разорвать меня сегодня там, у стадиона? Нет, Джини, я просто человек. Я всегда был им. И, как любому человеку, мне нужна только одна женщина – та, которая меня по-настоящему любит. Ты никогда не пользовалась моим именем. Джини. И, знаю, не будешь. А человек в моем положении не всегда может сказать такое о тех, кто рядом с ним. Настоящая любовь – необыкновенно ценное достояние, а слава только делает ее менее достижимой.

– Но я не подхожу для твоего мира.

Он опять поцеловал ее и откинул взлохмаченные блестящие пряди со лба, нежно баюкая ее в объятиях. Однако она почувствовала, как напрягся каждый мускул его тела.

– Откуда ты знаешь, ты ведь не пробовала.

– Джордан…

– Обещай, что не оставишь меня, пока не попробуешь по крайней мере.

Она почувствовала его отчаяние. Вспомнила запавшие в память слова песни, которую он написал о ней. Может быть, все тринадцать лет она ошибалась. Может быть, она ему в самом деле нужна. Может быть, она и вправду причинила ему боль… Нет, это не имеет значения. Она не позволит этому иметь какое-либо значение.

– Я не могу обещать.

– Тогда мне придется заставить тебя.

– Каким образом?

– Ведь есть Мелани. Ты не лишишь ее отца, правда?

– Джордан, это нечестно.

– А что честно, Джини? – В его низком голосе слышалась боль. – Честно было тринадцать лет преследовать меня в мыслях? Я не собираюсь играть с тобой честно. Ставки слишком высоки. И проигрывать я не собираюсь, если выигрыш – ты.

– Джордан, но… – она изо всех сил вырывалась из его рук.

– И сегодня я намерен выяснить, для кого горит огонь в моей душе: для женщины или призрака.

Глава шестая

– Ты не прав, Джордан, – в который уже раз сказала Джини.

Безмолвие ночи окружало их, и во мраке послышался его тихий требовательный голос:

– Ты мне все время повторяешь это, но я не верю тебе. Ты моя, Джини. Сегодня мы начнем все сначала.

Он так крепко сжимал ее в своих объятиях, что у нее болели руки. Она царапалась, тщетно пытаясь вырваться от него.

– Ненавижу твои замашки пещерного человека, – в отчаянии сказала Джини.

– Тогда я буду нежным, любовь моя, – прошептал он, опять удерживая ее.

Его рука так легко коснулась ее тела, что эта внезапная нежность удивила обоих.

У нее перехватило дыхание. Горячая страсть как поток подхватила ее.

– Я совсем не это имела в виду. – Джини разрывалась между желанием быть любимой и устоять перед ним.

– Неужели? По-моему, ты была довольна, – поддразнил он, прежде чем его губы опять слились с ее губами.

На этот раз поцелуй был полон такой обжигающей страсти, что она не могла дышать, ее тело без сил лежало в его руках. Но его желание не могла утолить просто уступчивость, он снова и снова упивался сладостью ее губ.

Только когда ее пальцы слабо обняли его за шею, он ослабил натиск своих побеждающих губ. Только тогда уверился: она принадлежит ему.

Джини затрепетала от желания, не в состоянии устоять перед его обаянием и перед жарким восторгом, который вызывала в ней его страсть.

В этих губах была для нее и мука, и блаженство. Джини ненавидела себя за то, как отвечала на его поцелуи.

А тихий чувственный голос шептал ей в ухо: «Ты моя, отныне и навсегда».

Джордан поднял ее на руки и понес по всему дому в поисках спальни. Ее голова лежала у него на груди, и она слышала, как бешено бьется его сердце. Объятая страхом, она все же горела от чувств более сильных, чем страх.

Они кружили в темноте, он сам был темнотой, и в этом все поглощающем мраке они были единым целым. Когда они оказались перед дверью спальни, Джини вновь ощутила ужас – она поняла, что, если уступит сейчас, никогда уже ничего не сможет исправить.

Она закричала, но его губы зажали крик, стирая из памяти все, кроме его мужественности.

За окном блеснула молния, и весь мир содрогнулся от грома. Поднялся сильный ветер, от его порывов задрожал весь дом. А может быть, это Джордан так сильно раскачивал ее?

Между тем его губы спустились по шее, между грудей, обожгли ее обнаженную кожу, нежно коснулись каждого ужасного шрама. Он шептал слова любви, невразумительные ласковые слова, которых никогда прежде не говорил.

– Скажи, что ты хочешь меня, Джини, – наконец жадно потребовал он. Она не ответила, и хрипловатый голос опять приказал, еще настойчивее: – Скажи, Джини!

Все плыло у нее перед глазами от желания, а она пыталась разглядеть выражение на мужском загорелом лице, находившемся так близко. Мучительную боль и терзающую душу любовь – вот что увидела она.

– Я хочу тебя, – тихо прозвучало признание.

От этого шепота гнев исчез, на его лице заиграла полная нежности улыбка, та самая робкая полуулыбка, которую она так любила. Вместе с ней возникло волшебное чувство, что время повернуло вспять, пропали годы, проведенные в разлуке, они опять молоды и любят друг друга. По жилам у Джини потек расплавленный огонь.

Он опять поцеловал ее, еще нежнее, чем раньше, потом внес ее в спальню и опустил на кровать. Она лежала, охваченная пламенем чувственной страсти, и следила за ним глазами. Он подошел к окну и опустил жалюзи, потом вернулся к кровати и стоял, возвышаясь над ней, широко расставив ноги. В его позе было что-то древнее, без слов говорившее об одержанной победе.

Свет ее золотисто-коричневых глаз встретился с огненным блеском в его черных глазах. Ничего не говоря, он начал раздеваться, и Джини следила за ним без чувства стыда, восхищаясь совершенством мужского тела. Где-то далеко появилась мысль, что надо бы встать и убежать, но было уже поздно: его поцелуи пробудили целый поток чувств, переполнивших ее.

Он ослабил галстук и стянул его через голову. Потом пиджак, рубашку и остальную одежду, а вместе с ней и последние признаки цивилизации. У него было гладкое смуглое тело, сильное, как у ягуара, но только еще красивее. Гораздо красивее, мелькнула слабая мысль, и всю ее пронзила извечная языческая дрожь. Джини опустила ресницы, чтобы он не увидел, какое впечатление произвела на нее мужская плоть.

Он подошел ближе, и когда его обнаженное тело коснулось ее, все закружилось у нее перед глазами. Затвердевшие соски погрузились в жесткие волосы у него на груди. Короткий стон вырвался у него, такую боль причиняли ему ушибленные ребра. Но он тут же забыл о боли – его охватила страсть.

А потом жаркие тела сплелись, и все разделявшее их, все годы разлуки исчезли. Они были просто мужчиной и женщиной, жаждавшими друг друга.

Они не говорили ни слова. Страстные. Восхищенные. Их тела требовали. Горячие губы обжигали сокровенными поцелуями нежную кожу. Затем его губы прильнули к бешено пульсирующей жилке у нее на шее и остановились. Медленно его руки двигались вдоль ее рук, талии, бархатистой кожи стройных бедер, и вдруг его ноги оказались между ее ног.

Ее тело медленно прогнулось, готовое принять его. С невыразимой нежностью он наконец прижался к ее теплой плоти и овладел ею. Но только дав ей время привыкнуть, он начал двигаться, сначала не спеша, потом все быстрее.

Слабость охватила все тело Джини, она стала покорной рабой, слепо следующей за своим господином в его желании.

– Джордан! – прозвучало, как стон восторга, и он принялся истово целовать губы, с которых сорвался этот звук.

Ее руки гладили его шею, крепкие мышцы на плечах и на спине, ощущая испарину страсти. Даже самое легкое касание этих рук вызывало в нем трепет. Он тяжело и неровно дышал, и она чувствовала, что он так же поглощен ею, как и она – им.

Внезапно ей показалось, что она теряет сознание, но одновременно она ощутила и необычайную полноту жизни.

Джордан крепко прижался к ней, тела таяли, сливаясь воедино, а волны любви уносили их к неведомым берегам, которых ни один из них не знал прежде. На мгновение души тоже соединились в пламени взаимного восторга.

Не говоря ни слова, Джордан сжимал ее в своих объятиях, хотя буря страсти стихала. Она слышала, как сердца их бились в унисон.

То, что произошло между ними, было слишком замечательно, чтобы у них нашлись сейчас какие-либо слова. Но даже в момент взаимного восторга она не забывала о своей боли. Нельзя позволять этой страсти разгореться. И раньше, и теперь их связь невозможна. Теперь больше, чем когда-либо. Завтра скажу ему об этом, подумала она в отчаянии. Завтра, когда мы оба будем способны рассуждать более спокойно.

А в ту ночь он несколько раз будил ее, и они любили друг друга. Казалось, что, как только он познал счастье обладания, он не мог насытиться ею. Наконец, незадолго перед рассветом, он позволил ей заснуть – глубоким сном без сновидений.


На следующее утро она проснулась первой. В доме стояла мертвая тишина, хотя наверняка было уже поздно. Это могло означать, что Мелани тоже еще не встала. За окном капли дождя падали с деревьев. Пересмешник поднял шум в кустах – видно, Саманта вышла на охоту.

Джини лежала в полутьме спальни, мысли ее блуждали, перемежаясь забытыми чувствами.

Да, та страстная женщина, испытывавшая прошедшей ночью пылкий, темный, бесстыдный восторг, принадлежала только Джордану, как бы она ни хотела убедить себя в обратном. Теперь ей стало это совершенно ясно.

Бархатно-черная ночь и часы любви пронеслись, точно сон, но заставили ее понять, что, несмотря на все ее попытки притвориться безразличной, она никогда не переставала любить Джордана. Он опять владел ее телом, как все эти годы владел ее душой и сердцем.

Свернувшись калачиком, она лежала в полусне, прижавшись к нему и ощущая тепло мужского тела, и смотрела, как сквозь полоски жалюзи в комнату пробивается свет. Гроза, разразившаяся прошлой ночью, прошла, но в воздухе остался аромат свежести.

Каким счастьем было бы лежать в его объятиях и смотреть, как он спит, – если бы она не боялась его пробуждения.

Она кусала распухшие от поцелуев губы, а мысли плутали в воспоминаниях о бурной ночи. Он любил ее как безумный! У нее вспыхнуло лицо, когда она вспомнила мгновения перед рассветом: его руки гладили и сжимали ее, а губы скользили по самым чувствительным местам ее тела. Он прижимался колючей щекой к ее животу, а потом между бедрами. Ее приводила в восторг эта интимная ласка, так когда-то она наслаждалась экстазом, в который он приходил оттого, что доставляет ей удовольствие.

Она опять познавала красоту в ощущении прикосновений, красоту соединения мужчины и женщины, способную связать глубже, чем любая другая красота, даже тайная, подсознательная красота душевных движений.

Мысль отказаться от него, потерять его невыносима. И все же выбора у нее нет.

Солнечные лучи теперь были выше, золотистым сверкающим светом они заливали темное, усталое лицо Джордана.

Он тихо застонал, и она теснее прижалась к нему, стараясь слиться с ним. Когда он открыл глаза и увидел ее, то сонно улыбнулся, словно для него это было естественно – проснуться рядом с ней в постели. Он опять закрыл глаза, но его пальцы пробежали по ее напряженным соскам, и она задохнулась. Джини прислушивалась к его учащенному дыханию, а руки Джордана продолжали свое путешествие по затвердевшим возвышениям таких желанных холмов.

Она попыталась сопротивляться сладкому возбуждению, которое пробуждали его ласки.

– Джордан, не надо.

– Но, любимая, твое тело говорит, что надо, – прошептал он, поддразнивая.

Это все из-за того, что проснуться и обнаружить его в своей постели казалось таким волнующе правильным, справедливым, даже если и было совсем неправильным. И сам собой возник незваный вопрос: а может быть, для Джордана Джекса обычное дело просыпаться каждый раз в объятиях незнакомой женщины, с которой он занимался любовью накануне? То есть она, конечно, для него не незнакомая. Но в чем-то и незнакомая…

Джини прервала себя. Какое это имеет значение, если она решила больше не иметь с ним ничего общего? Прошлой ночью он практически навязал ей себя. Ведь это она тогда ушла от него и потребовала развода. Если за эти годы у него были другие женщины, многие из них знаменитости и красавицы, ведь именно этого она и хотела, не так ли?

И все же она не переставая думала: что он чувствует к ней теперь, когда они опять вместе? Значит ли для него что-нибудь прошлая ночь? Или он желал ее все эти годы потому, что считал мертвой? А может быть, у него развился комплекс, когда она оставила его? И теперь, когда он ее заполучил, он может не захотеть ее вновь.

Прекрати! Все это не имеет никакого значения. После сегодняшней встречи у нас не будет ничего общего, сказала она себе.

А его руки продолжали ласкать ее тело, и Джини внезапно поняла, что, несмотря на дремоту, он снова желает ее. И очень сильно. У нее перехватило дыхание, когда он вошел в ее мягкую податливую плоть. Неожиданно ощутив прилив такой же пылкой страсти, она сама стала делать сладостные толчки.

– Ты необыкновенная женщина, – шептал он, обнимая ее. Тепло его дыхания развевало волосы.

Джини засмеялась тихим, счастливым смехом.

– Вот теперь ты говоришь «надо», милая!

В его голосе она услышала насмешку и тут же попыталась ускользнуть от него, но он притянул ее к себе, обнимая крепче, чем прежде, любя ее неистово, огненно, до тех пор пока она сама тесно не прижалась к нему. Ее тело горело внутренним огнем, каждая клеточка кожи напряженно пульсировала, и она застонала от утонченного восторга, который он ей дарил.

Джини казалось, будто кости ее расплавились, все тело растаяло, как свеча…

Неожиданно Джордан вздрогнул, и его страсть затмила ее собственную. Их тела не могли оторваться друг от друга, содрогания его тела продолжали ласкать ее.

Она лежала в его объятиях, ее груди прижимались к его груди, ритм их тел начал стихать. Джини открыла глаза, и яркий солнечный свет ослепил ее, точно так же, как и мгновение спустя – его нежная улыбка.

С внезапным страхом она подумала, что вряд ли мужчина бывает влюблен еще сильнее, и теперь в отсвете взаимного восторга, который они только что пережили, в ней родился новый ужас: он не отпустит ее, как бы она ни сопротивлялась. Он использует все, что в его власти, лишь бы заставить ее жить с ним.

И он победит. Она слишком хорошо знала, что он из тех мужчин, которые всегда получают то, чего хотят.

Интересно, подумала она, сколько времени ему понадобится для того, чтобы понять: из нее никогда не получится жена талантливого и знаменитого мужа, какая ему нужна…


Неизбежная ссора произошла между ними два часа спустя, после завтрака. Они сидели за столом в кухне вместе с Мелани, которая явно благоговела перед Джорданом. Он уделял девочке много внимания все утро, и Мелани была в восторге.

Перед завтраком отец с дочерью вышли на улицу, захватив гитару Мелани, и Джордан позанимался с ней музыкой. Через открытое окно в кухне Джини слышала их приглушенные голоса, когда они болтали и смеялись между песнями.

Мелани была счастлива неожиданным воссоединением родителей, а Джини – в бешенстве от того, что Джордан нарочно не сказал девочке, что все это ненадолго.

Выпив вторую чашку кофе, Джордан заметил:

– Давай я помою посуду, а ты вытрешь ее, а, Мелани?

Он начал собирать тарелки в стопку, и тогда Джини заставила себя холодно обронить:

– Этого не нужно, Джордан. Ты наш гость. Мы все сделаем, когда ты уйдешь. – Особое ударение она сделала на словах «когда ты уйдешь».

Он посмотрел на нее, и на его лице – изменившемся, осунувшемся лице – ясно отразилась решимость. Джини ощутила что-то вроде вины: ведь он, должно быть, очень устал и от поездки, и от бессонной ночи.

– Я сказал, что вымою посуду, и сделаю это, Джини. А насчет того, что я уеду, так это ненадолго, уверяю тебя. – Он тщательно выбирал интонации. И, повернувшись к дочери, добавил: – Мелани, пожалуй, будет лучше, если посуду будет вытирать мама. Нам нужно поговорить.

– Ты великолепно подобрал выражение, или я ничего в этом не понимаю, – обрушилась на него Джини, едва за Мелани закрылась дверь.

Джордан поставил стопку тарелок в раковину, и оба мгновенно позабыли о них.

– Я не имею ни малейшего желания уйти из твоей жизни, Джини. Особенно после этой ночи.

– Прошлая ночь произошла по твоей инициативе, а не по моей.

– Ты хочешь убедить меня, будто не хотела, чтобы я остался? Что я заставил тебя?

– В каком-то смысле.

Его губы искривила усмешка. Она ненавидела, когда его все понимающие глаза обезоруживали ее.

Джини покраснела и с упреком бросила ему:

– То, что произошло прошлой ночью, не имеет значения, меньше всего я хочу повторения этой ошибки, превратив ее в нечто постоянное.

Она сорвалась с места, чтобы убежать из кухни и запереться в спальне до тех пор, пока он не уедет, но его крепкие руки обхватили ее запястья, и он изо всех сил прижал ее к своей груди. Джини старалась вырваться, но руки приковали ее к его телу. Джордан побледнел от боли, но ничего не говорил. Вдруг вспомнив о его ушибах, она прекратила сопротивляться. Его хватка ослабла, но только чуть-чуть.

– Джини, ты моя жена.

– Бывшая.

– Но это формальность, которую легко исправить.

– Это реальность. Она длится тринадцать лет, если быть точным. Всю жизнь. Или ты забыл?

– Черт побери, – сквозь зубы пробормотал он, – ты вернешься ко мне.

– А мне можно сказать, что я об этом думаю? Это моя жизнь. Моя и Мелани.

– Вот именно, и Мелани, – подхватил он мягко. И многозначительно.

Джини закусила верхнюю губу, ее сердце переполнилось чувством вины. Она не могла встретиться с ним глазами.

– Я не хочу говорить о Мелани.

– А я хочу, – продолжал он безжалостно. – Мы с ней побеседовали утром. Она с удовольствием приедет в Калифорнию.

– Джордан, зачем ты втягиваешь ее?

– Она наш ребенок. Это и ее будущее. Может быть, тебе нравится в одиночестве преодолевать финансовые трудности, чтобы удержаться на плаву, но Мелани – нет. – Его взгляд обежал порванный линолеум на полу, отбитые кафельные плитки, выщербленную раковину и стопку неоплаченных счетов на столике у телефона. – Она рассказала мне, что чувствует себя очень неуверенно из-за того, что у вас постоянно не хватает денег. Кроме того, ей все время было не по себе потому, что у нее нет отца.

– Эти сложности появились только после катастрофы.

– А что будет, если с тобой случится что-нибудь еще? – голос его смягчился. – Послушай, пойми меня правильно. Я считаю, что ты сделала для Мелани что могла: она умная, приспособленная к жизни и хорошенькая девочка. Но ей нужны оба родителя. Даже если бы я оказался таким глупцом и ушел отсюда, отказавшись от борьбы за тебя, я все равно оказывал бы вам финансовую помощь. Ты же понимаешь это. Но есть кое-что поважнее денег. Любовь. Семья. Тринадцать лет я был лишен этого. Да и вам будет лучше. Если бы тебе не пришлось так много работать, чтобы обеспечить вас обеих, у тебя было бы больше времени для девочки. Ты нужна ей, Джини, и – нравится тебе это или нет – я ей тоже нужен.

Прошло довольно много времени, прежде чем Джини смогла сказать что-то в ответ, но когда она заговорила, то так тихо, что Джордан едва мог расслышать.

– Думаю, ты догадываешься, что загнал меня в угол. Я уверена, Мелани слушает наш разговор, и она навсегда обидится, если я не сделаю того, что ты хочешь.

– Джини, я хочу, чтобы ты вернулась ко мне.

– Это ты сейчас говоришь. Но я сомневаюсь, будешь ли ты чувствовать то же самое, когда увидишь, насколько я не подхожу твоему блистательному образу жизни.

– Я в этой блистательной жизни чертовски одинок, а глядя на твою жизнь, вижу: она тоже не сахар.

– Вряд ли из этого что-то получится.

– Есть только один способ узнать, что из этого получится.

В душе Джини шевельнулось дурное предчувствие, по коже пробежал холодок. Сколько же еще она сможет выдержать? Она боялась, что ее любовь намного сильнее его желания обладать ею. Если ничего не выйдет, она потеряет все, а он будет жить дальше и забудет ее, как забыл многих других женщин. Но она должна ради Мелани. Они оба должны ради нее.

– Хорошо, – согласилась она неохотно. – Мы приедем. На лето. А там посмотрим.

– У меня еще две недели турне. К тому времени закончится учебный год.

– Да. – Все происходящее казалось ей нереальным.

Он словно баюкал ее на руках:

– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива, Джини.

Его неожиданная нежность и участие застали ее врасплох, сердце забилось быстрее. Она испугалась того, насколько уязвима для него – для его случайных прикосновений, воображаемой доброты в его голосе. Горло сдавило, она с трудом дышала. Внезапно ей пришло в голову, что благодаря обаянию, которое она так сильно ощущала, ему очень просто увлечь ее. Но в этом таилась огромная опасность. Да и вряд ли это поможет решить многочисленные проблемы, возникшие между ними.

Он хочет, чтобы она была счастлива… И она решила сказать ему что-то обидное, ведь она приняла решение держать его на расстоянии.

– Ты что же, думаешь, тебе удастся насильно сделать меня счастливой, Джордан?

Она сразу почувствовала, как он напрягся.

– Если придется. – Ответ прозвучал спокойно, с едва различимой тревогой.

Он все еще не разжимал объятий. Пальцы поглаживали ее руки, и эти движения беспокоили больше, чем слова. Наверное, он презирает ее за тот трепет, который пробуждают в ней тепло его рук и близость к нему.

– Джордан, я должна еще кое-что знать. – Она осеклась.

– Да?

От его глаз некуда спрятаться, ей почудилось, что в них, как в черном пруду, можно утонуть.

– У тебя кто-то есть? Другая женщина… – слабым голосом спросила она. Ну зачем этот вопрос? Теперь ему ясно, что он ей небезразличен.

Джордан погладил ее по волосам.

– Да, у меня была женщина, – признался он, – но теперь, когда я нашел тебя, там все кончено. Я не откладывая поговорю с ней. Она поймет. Джини, ты единственная, кого я любил в своей жизни.

Непоколебимая твердость, с какой он говорил о любви к ней, и намерение немедленно избавиться от той женщины заставили Джини содрогнуться. Когда она ему надоест, неужели он точно так же избавится и от нее?

И что она тогда будет делать? Как переживет это?

Он почувствовал ее сомнения.

– Джини, забудь все, что ты читала или слышала обо мне. Там одни выдумки. За эти годы у меня, конечно, были женщины, и последняя значила для меня больше других. Но ни в одной я не нашел того, что было между нами. Наверное, поэтому я во что бы то ни стало хочу вернуть тебя.

Как она хотела верить ему!

Он склонился над ней, пытаясь убедить ее единственным способом, который – он знал – поможет. Джини ощутила тепло его дыхания сзади на шее, а прикосновение его губ вызвало дрожь восторга.

Его руки плавно скользили по спине, прижимая ее все крепче. Кровь загорелась от древнего, как мир, инстинкта.

– Скажи, что ты попытаешься вернуться ко мне, Джини! Это все, что я прошу.

Теперь его губы были около уха, зубами он покусывал чувствительную к ласке мочку.

– Я не могу думать, когда ты со мной, – задыхаясь, проговорила она.

– А я и не хочу, чтобы ты думала, я хочу, чтобы ты чувствовала.

В том-то и дело. Все ее чувства всегда были подвластны ему. Она не хотела ничего обещать в тот момент, когда ее пронзала дрожь желания.

Джини вырвалась из его рук и отступила на шаг, преодолевая искушение. Но его страстный взгляд не отпускал ее.

– Хорошо, Джини, – проговорил он хрипло, стараясь следить за своим тоном. – Делай как знаешь! Увидимся через две недели. Но ты приедешь, иначе я найду способ заставить тебя.

– Как ты не понимаешь, мне это труднее, чем тебе, – пробормотала она устало. – Я ничего не могу обещать в этих условиях. Страсть – это еще не любовь. Если мы примем на себя обязательства сегодня, когда ни в чем не уверены, завтра мы можем о них пожалеть.

– В этом и заключается различие между нами, Джини. Мне наплевать на завтрашний день.

Он сделал шаг вперед и обнял ее за талию. Она подумала, что он собирается поцеловать ее, и не была уверена, сможет ли сопротивляться. Ощутив вкус его губ, она вряд ли сможет отказать ему.

Но Джордан не стал ее целовать, а только с силой потянул за собой.

– Раз все решено, я могу ехать, – заявил он. – Не кажется ли тебе, что мы можем сообщить Мелани о нашем счастливом решении?

Его потрясающая улыбка и мягкая ирония в голосе тронули слабые струнки в ее сердце.

Но когда он опять взглянул на нее, лицо его было суровым, бестрепетным, и ей стало страшно: неужели придется пройти весь этот крестный путь?

Глава седьмая

Джини перегнулась через кресло Мелани, и теперь обе смотрели, как самолет Джордана делает последний круг перед посадкой в Международном аэропорту Лос-Анджелес. Саманта не переставая мяукала в своей клетке, стоявшей на пустом кресле по ту сторону от прохода.

– Как ты думаешь, папа приедет встретить нас, по крайней мере в аэропорту? – с надеждой спросила Мелани.

– Он сказал, что попытается, – ответила Джини, надеясь, что в ее голосе звучит безразличие.

С тех пор как Джордан уехал две недели назад, он звонил по телефону из Калифорнии, но его голос был всегда бесстрастным. Он сказал, что из-за неожиданно возникших проблем с альбомом, который он записывает, он не может приехать за ними в Хьюстон. Разумеется, Мелани поверила этим отговоркам, но Джини подумала: уж не означает ли его сдержанность, что он сам сомневается, прав ли был, уговаривая их приехать. Наверное, порвать с той женщиной, с которой он теперь живет, оказалось труднее, чем он предполагал.

Джини заставила себя не думать об этих отравляющих душу вещах. Если она намерена сомневаться в каждом его слове, лучше было и не приезжать в Калифорнию.

– Ой, какой он огромный! – От волнения у Мелани даже перехватило горло, когда она разглядывала город сверху.

Джини была рада отвлечься от горьких мыслей.

Под ними лежал внушающий ужас мегаполис из стекла и стали, он раскинулся на огромном пространстве от изборожденных ущельями коричневых скалистых гор до голубых вод Тихого океана.

Через несколько минут самолет был на земле, и они поспешили к ожидавшему их «кадиллаку», нанятому Джорданом. Их тотчас окружили репортеры, но людям Джордана вовремя удалось отгородить их с двух сторон и провести к машине, точно по коридору. Саманта мяукала как сумасшедшая в своей клетке, несмотря на все попытки Мелани успокоить ее.

У Джини защемило сердце, когда она увидела море незнакомых людей – вся эта толпа давилась, только чтобы оказаться рядом с Джорданом. Три фотоаппарата одновременно вспыхнули у ее лица, и она оступилась на краю тротуара. Кто-то рядом подхватил ее под руку, помогая удержаться.

– Он не приехал! – воскликнула Мелани, ее детский голосок задрожал.

– Да, не приехал, – как эхо, повторила Джини. Почему эта мысль наполнила ее свинцовой тяжестью?

Мать и дочь дошли до белого «кадиллака», шофер открыл дверцу. Вокруг суетились люди, кричали, толкались, упрашивая ответить на несколько вопросов или повернуться и позировать для фото.

Внутри роскошной автомашины мягкий, с гибкими интонациями женский голос приветствовал их.

– Добро пожаловать в Лос-Анджелес, Джини, – промурлыкала Фелиция, отодвигаясь на кожаном сиденье, чтобы дать им место. Фанаты теперь барабанили по ветровому стеклу. Фотокамеры беспрерывно щелкали. Песни Джордана вырывались из стереоколонок внутри автомобиля.

А Фелиция улыбалась так, словно находила все происходящее очень забавным.

Джини с облегчением забралась в машину. Ей уже действовала на нервы эта суматоха. Глаза Саманты горели огнем, серая шерстка поднялась дыбом, когда Мелани через окно поставила ее клетку на сиденье.

– Очень надеюсь, что у нас не сломаются «дворники», – заметила Фелиция мягко, уменьшая звук магнитофона, – но совсем не потому, что здесь часто идет дождь.

Аромат сирени заполнял салон. Несомненно, духи Фелиции.

Откинувшись на подушки из белой кожи, стройная, с кошачьей грацией, Фелиция выглядела потрясающе в голубом с красным отливом облегающем платье. Золотистые волосы красиво перевязаны лентой в цвет платья, в ушах золотисто-черные серьги с эмалью. Калифорнийский загар ее был, как всегда, великолепен. Так же как и ногти цвета лаванды. Фелиция источала аромат денег, успеха и изысканности Беверли-Хиллз. Она была именно такой женщиной, которая, по мнению Джини, нужна Джордану.

В своем простом шелковом платье, купленном на распродаже, Джини чувствовала себя неуклюжей рядом с ней и даже зажала руки между колен, чтобы спрятать короткие ногти.

Вскоре «кадиллак» уже мчался на север, по шоссе Сан-Диего в направлении к Малибу. Настроение Джини с каждой минутой ухудшалось. Разглядывая пейзаж, она прислушивалась к голосу Фелиции, что-то объяснявшей девочке, и начинала догадываться, о чем ей дают понять: «Лос-Анджелес – для богатых и талантливых. Этот город создан для меня, Джини Джекс. Он никогда не станет твоим».

Апельсиновые деревья на фоне гор с покрытыми снегом вершинами поражали воображение. Лиловые джакарандовые деревья стояли в цвету. Газоны вдоль осевых линий на дорогах пестрели цветущими маками, петуньей и другими пышными цветами. Улицы с пальмами по обеим сторонам и белыми особняками с красными черепичными крышами купались в благодатном солнечном свете. От увиденной красоты Джини чувствовала себя еще более одинокой и растерянной. Все было так непохоже на Техас.

Чувство страха переполняло ее. Разве она сможет привыкнуть к окружающей роскоши? Разве когда-нибудь почувствует она себя здесь как дома? Разве она здесь своя? Если бы Джордан приехал в аэропорт, возможно, она не поддалась бы опять прежним сомнениям.

Фелиция, казалось, умела читать ее мысли – Джини вдруг услышала безразличный голос, как бы в ответ на свои неутешительные размышления:

– Надеюсь, ты понимаешь, Джордан был слишком занят, чтобы приехать встретить вас в аэропорту. Я предложила ему помочь с проблемами, возникшими из-за альбома, как всегда делаю, но он настоял на том, что сегодня должен заниматься этим сам. По-моему, он решил, что ты не будешь против.

– Разумеется, я понимаю, – с несчастным видом солгала Джини, утешения Фелиции расстроили ее еще больше.

– Я надеялась на это, – сказала Фелиция сладким голоском. Ее глаза заблестели от сильных чувств, которые якобы наполняли ее, а голос стал приторным, но Джини ничего не замечала, кроме своего несчастья.

Шофер свернул с шоссе и поехал в сторону океана. Ливанские кедры, пальмы и несколько оливковых деревьев показались Джини знакомыми, но какими-то ненастоящими. Повсюду цвели яркие цветы, но она едва замечала их, погрузившись в размышления.

Жизнь изменилась так резко, что она словно потеряла опору. Еще две недели назад она была школьной учительницей, едва сводящей концы с концами, – жизнь не легкая, но гораздо более понятная. А теперь перед ней открывается жизнь, о которой она и не мечтала, – богатство и рядом человек, обладающий легендарной славой. А если он начнет стыдиться ее?

– Беспокоиться не о чем, – сказал ей Джордан, – люди там такие же, как и везде.

Уезжая из Хьюстона, Джордан дал ей чек на огромную сумму, и Джини смогла оплатить все счета, хотя эта подачка доставила ей мало радости. К тому же деньги вновь подчеркнули разделявшую их пропасть.

Когда «кадиллак» доехал до Малибу и остановился у виллы Джордана, вышла одна из горничных и доложила, что Джордан все еще в студии звукозаписи. И потому Фелиция с видом хозяйки принялась показывать Джини дом.

– Полы, разумеется, из травертинского мрамора, – воркующим голоском говорила Фелиция, проводя их из одной комнаты в другую.

Джини на полы не взглянула. Она не сводила глаз с леса, который рос прямо в гостиной. Был там даже водопад, затененный пышной зеленью одного из деревьев.

– Бассейн за домом облицован, разумеется, черным мрамором, – продолжала Фелиция.

– Разумеется, – повторила, как эхо, Джини. Она не могла скрыть прорвавшегося сарказма, однако Фелицию это совершенно не обеспокоило.

– Мой декоратор тогда объяснил, что мрамор – единственный подходящий материал. Джордан, видишь ли, предоставил все решать мне.

Пока Джини переживала тот дружеский задушевный тон, к которому всякий раз прибегала Фелиция, говоря о Джордане, та продолжала без передышки ворковать о красном гранитном покрытии кухонных столов, о полах из гавайской пальмы, о стеклянном потолке площадью триста квадратных футов и так далее.

Вид на Тихий океан был великолепен, а от величины и красоты дома просто дух захватывало. Конечно же, они все оценили по достоинству. Но Джини не могла не думать о том, что этот дворец является отражением своего хозяина.

Неожиданно она почувствовала усталость, словно заблудившись в этом великолепии, да и непрестанная болтовня Фелиции все больше стесняла ее. И потому она обрадовалась, когда вдруг зазвонил телефон и прервал невыносимую экскурсию в тот момент, когда Фелиция начала объяснять, как работает компьютер, обеспечивающий охрану особняка. После звонка она вдруг сразу уехала.

Девочку же дом очаровал, а не напугал, она взлетела вверх по лестнице и замерла от восторга, увидев свою комнату. Джини решила закончить осмотр в одиночестве. Она собрала остатки сил, чтобы не появиться с широко открытыми от удивления глазами перед слугами, которые чувствовали себя абсолютно естественно среди этой роскоши. Особенно трудно было Джини еще и потому, что количество прислуги потрясло ее даже больше, чем сам дом, облицованный мрамором бассейн, лоджия, теннисные корты и лес в гостиной.

Вообразите, стать хозяйкой в доме, где все время полно людей! Двое охранников постоянно обходят дом и прилегающий участок, два повара, две горничные, садовник и слесарь, обслуживающий насос для бассейна.

В кухне Джини задержалась, чтобы понаблюдать за поварами, занятыми приготовлением обеда. В меню стояли французский луковый суп, соте из куриных грудок в лимонном соусе, рисовый плов с чесноком и на десерт – яблочный пудинг. Когда Джини предложила помочь, это их смутило, и они забормотали что-то на ломаном английском языке. Осознав свою ошибку, она покраснела и быстро вышла из кухни.

Как себя вести, если ты неожиданно стала женой миллионера и тебе нечего делать?

Бесцельно бродила она по дому, пока не вышла на широкую прохладную лоджию, откуда открывался вид на океан. Ее привели в восторг переливающиеся сине-голубые волны, лениво набегающие на золотистый песок пляжа. Скоро мерный плеск волн успокоил ее, и, сбросив туфли на высоких каблуках, она забралась на мягкие подушки бежевой софы.

Убаюканная соленым ароматом легкого бриза и шорохом прилива, Джини задремала. Солнце переместилось, и его лучи заполнили все вокруг, но кто-то на цыпочках прошел по натертому полу лоджии и накрыл ее легкой шерстяной шалью, а потом опустил навес, чтобы ее не беспокоил яркий солнечный свет.

Когда Джини проснулась, красное солнце уже клонилось к горизонту. Волны окрасились в алый цвет. Две чайки с криками летали над водой. Несколько любителей серфинга прыгали с волны на волну. По песчаному пляжу в голубых шортах бежал спортивного вида мужчина.

До Джини донесся знакомый смешок, и она узнала голос Мелани. Внизу, на горячем песке, Мелани играла с Джорданом; он тоже рассмеялся, когда девочка упала, пытаясь поймать «летающую тарелочку» в воздухе.

Отец и дочь вели себя абсолютно естественно, вряд ли можно было подумать, что они едва знают друг друга. В это мгновение Джини почти обрадовалась, что Джордан заставил ее привезти Мелани в Калифорнию. Девочке так нужен отец! Но в следующий миг Джини вспомнила о своих сомнениях, и лицо ее помрачнело. Что, если Джордан использует Мелани лишь как средство настоять на своем?

Джини встала с софы и подошла к перилам, откуда ей лучше было видно. Движение в лоджии привлекло внимание Джордана, он поднял глаза и увидел Джини, растерянно застывшую у перил. Ее каштановые волосы стали золотыми от алых отблесков закатного солнца, выбившиеся легкие пряди легли на румяные со сна щеки.

«Тарелочка» со свистом пролетела мимо него, но Джордан даже не заметил этого. Он видел только Джини.

А она видела только его, и он казался ей воплощением мужественности, от которого замирало сердце. Обрезанные выше колен потрепанные джинсы облегали его узкие сильные бедра, подчеркивая их стройность. Рубашки на нем не было, и взгляд Джини остановился на широких загорелых плечах, мускулистой крепкой груди и тонкой талии. Кожа его блестела от воды, словно он только что искупался в волне прибоя. Он стоял босой. И вообще не выглядел преуспевающей рок-звездой, перед Джини был просто отец, отдыхающий с дочерью.

Она ненавидела себя за те чувства, которые вспыхивали сразу, стоило его увидеть: в ней как будто все холодело внутри, так сильно она желала его.

Прежде чем он надел маску холодноватой вежливости, с которой всегда обращался к ней, с тех пор как уехал из Хьюстона, Джини успела разглядеть в его глазах какой-то блеск. Красивое лицо внезапно напряглось и застыло. Черные глаза обожгли ее.

Она чувствовала, как его взгляд спустился ниже, задержался на лифе ее платья: от ветра тонкая ткань плотно облегала грудь.

Джини похолодела и была уже готова уйти в дом, но его голос остановил ее.

– Джини, не уходи. Спустись к нам, – окликнул Джордан. Тон его был намеренно холоден. – Ступеньки с той стороны, – он указал налево.

Сердце у нее беспорядочно забилось. Ну почему он не может оставить ее в покое?

– Боюсь, я… я еще не проснулась, чтобы играть с вами.

– Играть буду я, – заметил он, засовывая в карманы кулаки с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Совершенно очевидно, ему не понравились бы ее возражения. – Я хочу поздравить тебя с приездом в Калифорнию.

Но она колебалась. Его жесткий, проницательный взгляд лишал ее остатков уверенности.

Пауза затягивалась, становясь все напряженнее. Джини знала, что Мелани следит за ней. Неохотно она спустилась со ступеней. Едва ли прилично отказать в такой простой просьбе.

Джини стояла перед ними – мужчиной, которого она любила, и их дочерью. Никогда еще не чувствовала она себя в большей растерянности. Он не смотрел на нее, и это ее успокоило.

– Мне очень жаль, что не удалось приехать в аэропорт, – слова прозвучали гораздо мягче, холод в голосе, казалось, растаял. – Понимаю, ты злишься…

– Вовсе не злюсь…

– Тогда я готов понять любые чувства, которые ты испытываешь. – Он подошел и взял ее за руку.

Джини вздрогнула: как будто электрическая искра пробежала между ними. Он возвышался над ней, стройный, сильный. Несмотря на все старания, она не могла оторвать от него взгляда, за две недели она так истосковалась без него.

И она еще твердила себе, что не хочет ехать!

– Все в порядке. Мы с Мелани поняли, почему ты не мог нас встретить, – неловко проговорила она, стараясь высвободить руку.

Однако он только крепче сжал ее. Как будто решил не отпускать от себя.

– Нет, не все в порядке. Это непростительно. – Губы у него сжались от гнева, но Джини понимала, что сердится он не на нее. – И чтобы искупить свою вину, я приглашаю тебя сегодня на обед в ресторан.

– Но твои повара готовят необыкновенный обед! – запротестовала Джини.

– Это была идея Фелиции, не моя, – мрачно заметил Джордан. – Сегодня наш вечер, и я не собираюсь плясать под ее дудку.

– Я не против того, чтобы остаться дома.

– А я против.

Их взгляды встретились: его – горячий, пылающий, и ее – нервный, неуверенный. Джини отвела глаза, она смотрела на пляж, где красные от солнечных лучей волны лизали берег и отступали, оставляя за собой влажный, цвета меди песок. Мелани давно убежала и палкой измеряла глубину песка на кромке прибоя, казалось, она не замечала, как сложно родителям общаться друг с другом. Но Джини понимала, что девочка замечает все, она нарочно оставила их наедине.

– Все это, наверное, производит странное впечатление, – заговорил Джордан, указывая на особняки, выстроившиеся вдоль пляжа, – особенно если человек не привык. Но, может быть, спустя какое-то время…

– Я уже сказала, что не могу ничего обещать, Джордан.

Он опять помрачнел, а она этого терпеть не могла.

Неожиданно он проговорил:

– Я тоже много думал, правильно ли поступил, когда выбрал музыку. Ведь я потерял тебя… и Мелани. Я знаю, что музыкантов считают необузданными и непостоянными, но, уверяю, этот стереотип совсем не для меня. Я просто человек, который соединяет свои чувства с музыкой. Мне нужно взволновать чувства людей, иначе они не будут слушать мою музыку. Но я никогда – ни на сцене, ни в жизни – не совершил ничего, чего надо было бы стыдиться. Среди моих слушателей много людей средних лет. Даже мои родители пришли к выводу, что успех не испортил меня.

– Не нужно оправдываться, Джордан.

– Почему же у меня такое чувство, что нужно?

– Наверное, в этом есть доля моей вины, – признала она.

– Если бы ты только могла поверить в меня как в человека, а не относиться ко мне как к какому-то фантому! Ведь я совсем другой, – заговорил он, и в его низком голосе слышалась печаль. – Иногда я жалею, что не стал юристом в Остине или Пенсильвании. У нас теперь было бы Трое или четверо детей.

– И ты всегда чувствовал бы себя так, словно что-то потерял в жизни, – закончила она с легким вздохом.

– Без тебя у меня все время было такое чувство.

– Бедный богатый мальчик! – поддразнила она.

Он прижал ее к груди:

– Теперь уже нет. У меня есть все, что мне нужно.

Губами он коснулся пушистых волос у нее на виске.

– Не надо, – пробормотала она, – не здесь.

– Я не стыжусь того, что испытываю к тебе. Почему тебе нужно чего-то стыдиться?

Его рука легла на нежную шею Джини, заставляя ее повернуть к нему лицо. У нее перехватило дыхание, когда он начал вглядываться в ее глаза. Его губы прижались к ее приоткрытым губам. Сильной рукой он прижал ее к себе.

Сквозь тонкий шелк платья она ощущала силу его бедер. От его мокрых джинсов намок подол платья. Кончики его пальцев спустились от белого воротничка платья к четко обрисовывавшейся груди.

– Почему ты такая красивая? – прозвучал мягкий вопрос. – И полна решимости отказаться от того, что может сделать счастливыми нас обоих?

И опять его рот искал ее губы, и она вздрагивала от жара, горящего в нем. Она чувствовала, как сильно бьется его сердце, как напряжена его бронзово-загорелая грудь, крепко прижатая к ее груди.

Губы его, страстные и жесткие, солоноватые от морской воды, разбудили в ней огонь, который начал медленно заполнять ее.

Джини уже не только позволяла себя целовать, она отвечала на его поцелуи, и, уловив ее ответ, он стал более решителен и требователен.

Наконец Джордан оторвался от ее губ.

– Целых две недели я думал об этом мгновении. Добро пожаловать в Калифорнию, Джини, – прошептал он страстно, и в тот же миг их губы опять были вместе.

– Думаю, нам лучше остановиться, – почти задыхаясь, сказала она.

Он отпустил ее.

– Сейчас, – согласился он с улыбкой. Черные глаза светились. – Но позже…

Позже его ничто не остановит, поняла она.


Вечером он повез ее в отель «Беверли-Хиллз», и она старалась не показать трепета перед знаменитыми зелено-розовыми, покрытыми лепниной зданиями, раскинувшимися на искусно оформленном пышной зеленью участке площадью двенадцать акров. Рука об руку, тихо беседуя, они прошли вдоль извилистых дорожек, по обеим сторонам обсаженных гигантскими пальмами и лиственными деревьями. Ночь была ясная, небо черное, усыпанное звездами. Желтая, как из воска, луна светила между деревьями. Мелани предпочла остаться в Малибу, и Джини подозревала, что их дочь пожелала родителям романтичного вечера.

Джини и Джордан заказали коктейли в знаменитой на весь мир гостиной Поло. Все головы повернулись, когда они появились на пороге. Джини знала, что за их спинами все сдержанно перешептываются.

– Ты произвела фурор в первый же вечер, – мягко поддразнил Джордан.

– Поправка. Фурор производишь ты. Не может быть, чтобы кто-то заинтересовался мной.

– Ты не права. – Горящие глаза задержались на ее лице. – А я?

На Джини было переливающееся белое платье для коктейлей с глубоким декольте, соблазнительно открывающим ее грудь.

Она покраснела под его взглядом.

– Веди себя прилично.

– Тебе надо было надеть что-нибудь более… э… похожее на платье учительницы, если ты хотела, чтобы я не обращал на тебя внимания, – прозвучало в ответ.

– Запомню на будущее.

– Не нужно, пожалуйста!

К ним подходили разные знаменитости, и всех Джордан представлял своей жене. Он, казалось, не замечал ее смущенных ответов и румянца, а его друзья вели себя так, словно находили ее очаровательной.

Когда они остались одни, Джини робко упрекнула:

– Джордан, ты нарочно представляешь наши отношения в неверном свете.

– Нет, любимая, – голосом, полным страсти, ответил он. – Мы были женаты и скоро опять поженимся. Ты единственная жена, которая мне нужна. – Под столом его руки по-хозяйски завладели ее руками.

Позже они обедали в ресторане отеля – в «Котери», зале для гурманов, с великолепным интерьером персикового и кораллового цвета с отделкой из красно-коричневого дерева и с золотыми и медными украшениями.

Когда знаменитый киноактер пригласил их за свой столик, Джордан вежливо отклонил приглашение.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я отказал Майклу, – зашептал он заговорщицки, после того как актер отошел от них. – Но я хочу побыть с тобой вдвоем.

Искренне ли он это сказал или боялся, что она не подойдет к компании всех этих знаменитостей?

Джордан был очень внимателен, еда восхитительна, обслуживание великолепно, и вскоре Джини забыла свои сомнения. На закуску им подали блинчики по-бомбейски с карри. В качестве основного блюда – отварную форель с муссом из лососины и винным соусом, которую сервировали так изысканно, что Джини засмеялась: есть такой шедевр кулинарного искусства – преступление. Джордан ухмыльнулся и заверил, что еще большим преступлением было бы не притронуться к нему.

– Что может быть хуже остывшей рыбы? – пошутил он.

– В этом ты прав, – согласилась она, берясь за вилку.

Джордан развлекал ее рассказами об отеле:

– Здесь бывает нефтяной магнат из Техаса, которому всегда подают бифштекс из медвежатины с Аляски.

Джини рассмеялась:

– Может быть, если мне понравится бифштекс из техасского армадилла, обо мне тоже будут рассказывать легенды.

– Но я не хочу, чтобы о тебе рассказывали. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. – Перегнувшись через стол, он поглаживал ее руку своей.

На десерт им подали великолепное шоколадное суфле «Гран-Марнье».

А потом Джордан повез ее покататься на побережье, его мощный «мазерати» преодолевал виражи на такой скорости, что кровь стыла в жилах, а на прямой трассе в этой замечательной машине скорость была незаметна вовсе.

Вскоре огни города остались позади. Черный берег переходил в кипящий прилив. Ветер трепал волосы, и Джини, откинувшись на кожаные подушки сиденья, смотрела на луну и на черное ночное небо, усыпанное звездами.

Она вдыхала напоенный ароматами воздух и ощущала себя совсем юной. Или это только опьянение от вина, которое она пила за обедом, дало предчувствие счастья, и она парила на крыльях, будто и не было всех этих тринадцати лет?

Джордан свернул с шоссе на мыс, выдающийся далеко в океан. Он остановил машину и обнял Джини. Волны Тихого океана разбивались о песок.

– Весь вечер я мечтал об этом, – пробормотал он.

Дрожь прошла по ее телу. Она тоже весь вечер мечтала, чтобы он обнял ее.

Губы Джордана впились в ее рот с внезапным жаром страсти.

Когда наконец они, почти задыхающиеся, оторвались друг от друга, сердце у нее разрывалось от любви.

– Джордан, я бы все отдала, чтобы быть той женщиной, которая тебе нужна, – призналась она.

– Ты и есть такая женщина.

– Для этого нужно быть более привлекательной.

– Не выношу, когда ты говоришь такое. – Его тон был жестким, и с этими словами он еще крепче прижал ее к груди. – Ты все время возводишь между нами преграду. Оставайся такой, какая ты есть. Не теряй своей свежести, чистоты. Ты привлекательна по-своему. Слишком многие в нашем мире делают из обаяния доспехи. Они боятся остаться сами собой.

– Я тоже.

– Тебе бояться нечего. Неужели я отличаюсь от того человека, за которого ты вышла замуж в Остине?

– Ты имеешь в виду, что мне нужно забыть твою славу, состояние, «мазерати» и маленький дворец в Малибу?

– Ты знаешь, что я имею в виду, Джини. Она покачала головой, слегка удивленная тем, что вдруг поняла: он говорит правду. Слава и состояние пришли к нему, но он остался самим собой.

– Ты не такой, как другие, – тихо сказала она.

– И ты тоже.

Этому она не могла поверить.

– Я тот же мужчина, каким был тогда, и я хочу ту же женщину, что и тогда. Почему в это так трудно поверить?

– Просто невозможно.

– Попытайся, Джини, пожалуйста.

Она глянула из машины на величественный черный океан, сверкающий в лунном свете. Было бы нечестно с ее стороны обещать, если она не чувствует, что это возможно. Пусть ей очень хочется сделать ему приятное, но она ни за что не позволит ему запугать себя. Он обогнал ее, намного обогнал.

Он выпустил ее из объятий, и, когда тронул машину с места, она ощутила его разочарование.

Хотя машина мчалась быстро, казалось, они никогда не доедут до Малибу. Джордан поставил «мазерати» в свой гараж между белым вытянутым лимузином и джипом.

– А джип зачем, Джордан? – не смогла она удержаться от вопроса, когда он помогал ей выйти из машины. – Он сюда не подходит.

– Нельзя быть настоящим жителем Малибу, если у тебя нет джипа, – ответил он жестко.

Когда они вошли в дом, он повел ее через гостиную. Джини остановила его, пытаясь уменьшить возникшее в нем напряжение. А может быть, она старалась оттянуть тот момент, когда они останутся вдвоем в спальне?

– Знаешь, Джордан, по-моему, эта комната чересчур велика, даже для такой звезды, как ты. У меня такое чувство, словно я заблудилась в джунглях.

Джордан пристально оглядел комнату. Ему показалось, что он видит ее впервые за все эти годы. И правда, здесь было слишком много высоких деревьев, кустов и цветов. Да еще мраморный камин с круглой кушеткой, расположенный на более низком уровне, – все это под огромным стеклянным потолком, будто напоказ.

– Фелиция была помешана на деревьях, когда занималась оформлением комнаты, – сухо заметил Джордан, – она говорила, что этот лес даст нам воздух для дыхания.

– Звучит уж очень по-калифорнийски.

– Если тебе не нравится этот дом, можешь переделывать в нем все, что хочешь.

– Я… мне не хотелось бы ничего менять. Я ничего не понимаю в дизайне.

Обнимая ее, Джордан заметил:

– Тогда пригласи кого-нибудь, кто мог бы перевести твои идеи на язык дизайнеров. Ты понимаешь в этом не меньше меня или любого другого. Если тебе приятно что-то переделать в доме – действуй.

– Но не могу же я затевать дело, требующее так много денег.

– Почему, если я не против?

– Это будет бессмысленная трата.

– Не будет, если тебе удастся превратить этот эксцентричный дворец в настоящий дом.

Джини удивило мягкое, почти нежное выражение, изменившее мужественные черты его лица. Она не сразу нашла, что ответить.

Пытаясь оттолкнуть его, она буркнула:

– Ничего я не буду менять.

– Ошибаешься, ты уже все изменила.

– Я имею в виду дом, – возразила она.

– А я имею в виду мою жизнь.

Его смех прозвучал тихо, нежно, обезоруживающе. Прижав Джини к себе, он вдруг поднял ее на руки.

– Что ты делаешь?

– По-моему, это совершенно очевидно. Хозяин дома намерен похитить хозяйку дома.

– А если хозяйка скажет «нет»?

– Она не скажет.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю хозяйку.

Он нес ее на руках в полном молчании по всем комнатам, отпустив, только когда они оказались в его апартаментах с прекрасным видом на океан и камином посреди комнаты. Джини не отрываясь смотрела на встроенную кровать и зеркальные двери, ведущие в гардеробную – тоже с зеркальными стенами. Она понимала, что и за другими дверями, всюду роскошь. Там, дальше, сауна, собственный солярий, бассейн с гидромассажем, а также кабинет с концертным роялем, где Джордан работал, когда оставался дома.

Он подошел к музыкальному центру и поставил пластинку на проигрыватель. Мягкие звуки фортепьяно заполнили комнату волнующей мелодией.

Их взгляды встретились, преодолев пространство огромной спальни. Черные глаза смотрели пристально.

– Дебюсси, – пробормотала Джини.

– Твой любимый композитор.

Он уже снимал пиджак. Вот пиджак оказался на замшевом кресле… Джини старалась не обращать внимания на интимную обстановку, на то, что он делает.

– Ты не забыл, – едва слышно прошептала она, донельзя польщенная, однако пытаясь во что бы то ни стало скрыть свое удовольствие.

Вслед за пиджаком на кресло упал галстук, теперь Джордан освобождался от рубашки.

– Я ничего не забыл о тебе, любимая. Когда ты собрала вещи и ушла из моей жизни, ты унесла с собой и мою душу. – В его голосе слышалась боль. Он отбросил рубашку на пол и большими шагами пересек комнату.

– Кажется, ты прекрасно жил без нее.

– Что ты знаешь о том, как я жил? Ты решила закрыть глаза на правду. Все, что ты хочешь видеть, – моя слава и деньги. Ты видишь этот дом, но не видишь меня. Я человек, Джини. Ты нужна мне.

– В самом деле? Но в каком качестве? Как женщина?

Ее вопросы взбесили его. В черных глазах засверкали молнии. Лицо побледнело от внутренней борьбы, которую он вел с самим собой, чтобы не потерять контроль над своими чувствами. Потом плавным движением он прижал ее к груди. Его руки завладели ее телом, словно пытаясь вобрать ее в себя.

– Ты знаешь, куда ударить побольнее, а? – прорычал он. – Да, ты нужна мне как женщина. Разве это преступление? Я жил без тебя тринадцать лет!

– Может быть, без меня, но не без женщины. Боль и ревность прорвались в этих словах – ревность ко всем красивым женщинам, которыми он обладал все эти годы, как ей представлялось. Его внушающая благоговение слава мешала Джини поверить ему.

Руки Джордана рванулись вверх, к ее плечам, судорожно схватившись за них, словно он хотел трясти ее до тех пор, пока она не поймет всей правды. Но через мгновение к нему вернулось самообладание.

– Нет, не без женщины, – признал он устало. – Не собираюсь я лгать тебе, Джини. Я и раньше никогда не лгал тебе. Но ни одна женщина не может сравниться с тобой. То, что возникает между нами, похоже на колдовство. И так было всегда. Знаю, ты чувствуешь то же самое.

Джини не отрываясь вглядывалась в тонкие черты загорелого лица, неотразимые черные глаза, и в это мгновение она уже не думала ни о его славе, ни о деньгах. Перед ней был Джордан, ее муж, и она ему была так же нужна, как и он ей.

Она прижалась к нему. Руки Джордана ласкали ее, скользя по ее груди, спускаясь ниже, к талии, бедрам, его интимные прикосновения обжигали, волны возбуждения накатывали одна за другой. Он так крепко прижал ее к себе, что она едва могла дышать, и впился в ее губы таким долгим поцелуем, будто хотел наказать ее. У Джини не хватило сил сопротивляться.

Он упивался ее губами, требуя не больше не меньше как полного подчинения. Он хотел владеть ею, заставить ее почувствовать ту опасную, пульсирующую страсть, которая поработила его.

Джини воспринимала его поцелуи всеми фибрами души, с ощущением, что она живет и дышит только для того, чтобы получать эти жаркие, необузданные поцелуи. Желание накатывало на нее тяжелыми, одурманивающими волнами.

Когда из колонок зазвучало крещендо, Джордан поднял ее на руки и понес к постели. Прикоснулся к какой-то кнопке, и комната погрузилась в бархат ночи. Где-то там, вдали, лунный свет блестел на разбивающихся о берег волнах, белая пена повисала на черных камнях, весь мир окутала романтичная музыка.

Он нащупал молнию на спине и через мгновенье сорвал тонкую ткань и бросил на ковер. Восхитительное белье последовало за платьем – и вот уже в слабом свете блестит ее нежное тело. Пока он раздевался, ее сверкающие глаза провожали взглядом каждое его движение. Вновь открывая для себя его мужскую красоту, она упивалась очевидным свидетельством его страсти.

Медленно его жаркое обнаженное тело опустилось на нее. До мозга костей ощущала она его обжигающее желание. Долгим, безжалостным поцелуем он приник к ее губам. Потом принялся целовать глаза, изогнутые брови, щеки и шею. Он крепко обнимал ее, дрожа, зарываясь лицом в ее волосы. Голос его звучал тихо и хрипло.

– Я люблю тебя, Джини, родная. Я люблю тебя! Что мне сделать, чтобы убедить тебя в этом? – в его вопросе явственно прозвучала долго сдерживаемая боль.

Спина Джини прогнулась, тихий стон восторга сорвался с ее губ, когда его теплые ищущие губы скользнули с ее груди к талии и ниже, наслаждаясь ее женским естеством. Вот колючая щека коснулась шелковой кожи поблизости от лона, а губы продолжали ласкать все жарче, все желаннее.

Казалось, кровь закипела у нее в жилах, забилась в голове. Влажные горячие поцелуи ввергли ее в водоворот чувств.

– О, Джордан, я хочу тебя. Люби меня! – умоляла она.

С улыбкой победителя он опять завладел ее губами. Его язык проник сквозь полуоткрытые губы, пробуя, дразня. Она отвечала, вздрагивая, гладя его плечи горячими руками, прижимаясь к нему, пока он не обезумел от желания.

И все же он медлил, желая полностью насладиться ее прелестью. Ее ответ на его страсть, податливое тело – все воспламеняло его. Аромат ее кожи, нежнее, чем у цветов, холодноватый от ее чистоты и все же такой женский, усиливал влечение.

– Люби меня, Джордан!

Его руки нежно скользили по ее телу, и оба они вздрагивали, когда он еще теснее прижимался к ней.

Такой ночи никогда не было в его жизни. Она любила его так, как он об этом мечтал, – щедро, безудержно, со всем пылом. Она ласкала, целовала все его тело.

Вновь и вновь он овладевал ею, стремясь почувствовать, что нужен ей, убедить себя, что она принадлежит ему.

Она любила его в ту ночь отчаянно, слепо, а он снова и снова поднимал ее к вершинам восторга.

Позже, лежа в его объятиях, как в колыбели, Джини была уже готова сказать, как сильно любит его. Если бы он спросил. Но он не спросил. И перед тем как заснуть, она пообещала себе сказать все утром.

А утром он ушел.

Глава восьмая

Когда Джини проснулась, сверкающие солнечные лучи заливали огромную спальню Джордана. Она неуверенно села и увидела сквозь стеклянную стену отливающие серебром океанские волны.

Джини опять свернулась калачиком на бежевых шелковых простынях и потянулась рукой к Джордану. Но его не было, только смятая подушка говорила о том, что он был вместе с ней прошлой ночью. Одежда, небрежно разбросанная по комнате, тоже исчезла.

Воспоминания о жарких объятиях вспыхнули в ней, и, хотя она была одна, горячая краска залила ее щеки. Неужели эта безудержно и бесстыдно любившая женщина в самом деле она? Джини вспоминала силу рук, сомкнувшихся вокруг ее тела, жар поцелуев и страстное желание, которое он испытывал к ней.

Что же пробуждало в них обоих такой взрыв чувств всякий раз, когда они были вместе? Она наслаждалась безумной радостью обладания и даже сейчас продолжала испытывать полное удовлетворение и внутреннее согласие с собой. Наверное, в самом деле было между ними что-то особенное, даже для него, что-то такое, чего он не мог обрести в другой женщине.

Она опять покраснела, потом, улыбаясь себе, встала, ощущая странное головокружение, полная надежд и заранее взволнованная при мысли, что вот сейчас она спустится вниз и увидит Джордана. Как ей хотелось весь день быть с ним рядом, разделить с ним все дела и заботы! Пустота прежних лет исчезла. Перед нею раскрылся мир, полный ослепительных надежд.

Она отправилась в ванную комнату и насыпала ароматной соли в мраморную ванну, способную вместить четверых. Потом налила горячей воды.

Лежа в ванной, она неторопливо перебирала в памяти события вчерашней ночи: элегантный зал Поло, внимательное отношение Джордана, самый сказочный ужин в ее жизни, их поездку по залитому лунным светом побережью в великолепной машине и, наконец, бесстыдный экстаз, который она познала в его объятиях.

Она заново переживала каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый звук. О, как он вскрикнул, когда она ласково коснулась языком его тела! Она еще глубже погрузилась в ванну и хихикнула от удовольствия, вспоминая, как Джордан хрипло застонал и все повторял ее имя, когда ее губы, задержавшись в ямке под его коленом, продолжили путешествие вверх по внутренней стороне бедра.

Быстро одевшись, Джини сбежала вниз, на первый этаж, чтобы найти Джордана. В гостиной его не было, зато Саманта, свернувшись клубочком, демонстративно устроилась на кожаной кушетке и чувствовала себя как дома. Не было Джордана и в лоджии. На пляже тоже ни души. Похоже, еще слишком рано для обитателей Малибу.

Джини услышала звон посуды в столовой и распахнула дверь, сердце ее глухо застучало от волнения.

– Джордан, ты? – задыхаясь, проговорила она.

– Он уже ушел, дорогая, – раздался холодный, прекрасно поставленный голос, который Джини менее всего хотела бы услышать.

Она постаралась скрыть горькое разочарование, когда ее глаза встретились с блестящими, яростными глазами Фелиции. Та, как всегда, выглядела потрясающе: каскад струящихся по плечам белокурых волос в сочетании с изысканным молочно-белым шелковым костюмом создавал необыкновенно впечатляющий образ. Длинные ногти сегодня были ярко-розовыми. Джини, сразу вспомнившая, что на ней всего лишь простые черные слаксы и рубашка из хлопка, и не подозревала, что любовь окружает ее, точно ореолом, и ее вид любимой женщины безумно раздражает Фелицию.

– Доброе утро, Джини, – проворковала Фелиция с иронией. – Налить тебе кофе? Я попросила Шоля приготовить кофе так, как мы с Джорданом любим.

Джини глаз не сводила с белокурой соперницы. Эта женщина совершенно непринужденно играла роль хозяйки дома Джордана – гораздо более непринужденно, чем Джини. Как всегда в присутствии Фелиции, с ее блестящей, точно рассчитанной элегантностью, Джини поняла, насколько сама она неуклюжа, только теперь ей от этого стало еще больнее, потому что вчерашняя ночь любви сделала ее более ранимой.

Где же Джордан? Почему он ушел, даже не попрощавшись, как будто их ночь не представляла для него ничего особенного? И почему Фелиция так удобно расположилась в его доме?

Джини замерла на стуле рядом с Фелицией и молча наблюдала, как та наливает дымящийся кофе и протягивает ей чашку.

– Я думаю, нам пора поговорить, – начала Фелиция бархатным голоском, в котором слышалась, однако, угроза.

– Разве у нас есть какие-то проблемы?

– А Джордан?

– Вряд ли нам стоит это делать, – пробормотала Джини нерешительно.

– Я думаю иначе, – ответила Фелиция так, как отвечают люди, давно привыкшие поступать, как им нравится. – Видишь ли, Джини, мы обе любим его, конечно, каждая по-своему.

Все начало приобретать ужасный смысл: должно быть, Фелиция и есть та женщина, о которой Джордан говорил ей в Хьюстоне и отношения с которой так важны для него.

С удивлением Джини смотрела на Фелицию. Неожиданное открытие стало для нее ударом, хотя интуитивно она это чувствовала. Правда, Джини думала, что женщина Джордана моложе, мягче, менее искушена в деловых вопросах.

Несмотря на то что Джини почти ничего не знала о работе Джордана, ей было известно, что Фелиция ведет его финансовые дела, и, наверное, хорошо, иначе они не сотрудничали бы столько лет. Между ними, безусловно, существуют какие-то отношения. Значит, надо терпеть ее постоянное присутствие в их жизни.

В газетах ни разу не промелькнуло и намека на связь Фелиции и Джордана, а это могло означать, что Джордану она нужна больше, чем любая другая женщина.

– Между вами что-то было? – слабым голосом спросила Джини. Почему ей так уж необходимо услышать подтверждение этому из уст Фелиции?

– Да. Больше года мы были вместе, до тех пор, пока… до концерта в Хьюстоне две недели назад.

– Понятно.

– Ты, наверно, считаешь, будто я недовольна тем, что он нашел тебя, – продолжала Фелиция тщательно выверенным тоном. – Вначале так и было, пока я не увидела тебя опять и не поняла, как ты не подходишь Джордану. Во всех отношениях не подходишь. Эти тринадцать лет он был влюблен в мечту, которую создал в своем воображении. Он бы давно женился на мне, если бы не этот призрак между нами. Разве ты понимаешь, как трудно жить, если постоянно рядом с тобой призрак? Я предпочитаю соперничать с реальной женщиной.

От неожиданности Джини сделала слишком большой глоток кофе и обожгла рот и горло. Она быстро налила себе стакан воды и выпила.

Глаза Фелиции из-под длинных ресниц безжалостно следили за ней.

– Видишь ли, Джини, ты не изменилась, а Джордан стал другим. Он уже не тот, каким ты его знала в Остине. Он теперь звезда, и, как бы он ни возражал, это накладывает на него определенные обязательства. У него теперь и потребности совершенно другие. Только необыкновенная женщина способна дать то, что ему действительно нужно.

– А почему ты так уверена, что я не такая?

– О, я знаю, он думает, что сейчас ему нужна именно ты. Он мне сказал, что между нами все кончено, что он всегда любил только тебя. Я пыталась переубедить его, а потом поняла, что мне же лучше, если ты приедешь сюда и он будет сталкиваться с тобой целыми днями. Пройдет совсем немного времени, и он поймет, что невозможно воскресить тот брак, который умер тринадцать лет назад… Несмотря на появление Мелани. Что ты можешь дать ему по сравнению со мной? Просто потянешь назад.

Ошеломленная ее словами, Джини внезапно заметила, что Фелиция молчит и смотрит на нее не отрываясь, с холодным презрением. Казалось, она ждет какого-то ответа. Но что можно ответить женщине, которая так уверена в себе, в своей способности завоевать любимого тобой мужчину, что осмеливается в лицо сказать об этом?

Джини бессмысленным взглядом окинула роскошную комнату, у нее было такое чувство, словно она попала в ловушку. В том, что говорила Фелиция, был смысл. Эйфория вчерашней ночи прошла, уступив место прежним сомнениям и глубокому горю, какого она не знала прежде.

– Я люблю его, – слабым голосом сказала Джини, чувствуя, что этих простых слов недостаточно.

– Но что принесет ему твоя любовь? – спросила Фелиция все тем же холодным тоном. – Уверена ли ты, что это любовь, а не какой-нибудь эгоистичный инстинкт, толкающий тебя цепляться за него?

– Уверена, – голос Джини дрожал.

– Самое нелепое, что ты ему нужна из-за твоей ординарности. Все знаменитые люди полны неуверенности в будущем. Даже Джордан. Они хотят, чтобы любили их самих, а не их славу. Ты знала его и жила с ним, когда он был никем. Вот в чем ты превосходишь для него всех женщин. Но теперь этого недостаточно, чтобы удержать его. Он перерос это чувство. Ты и сама понимаешь. И я понимаю. Все понимают. И очень скоро поймет и Джордан. Я подожду, пока он очнется. – С этими словами Фелиция встала и взяла сумочку.

– Уверена, ты так и сделаешь. – Джини тоже встала, на лице у нее проступили красные пятна. Ей потребовалось все самообладание, чтобы не двинуться с места, пока Фелиция не уйдет.

Телефонный звонок раздался в тот момент, когда Джини отправилась разыскивать Мелани. Звонил Джордан.

– С добрым утром, – прежняя манера немного растягивать слова явственно слышалась в его хрипловатом голосе. Он говорил тем же тоном, что и сегодня ночью, и она опять вспомнила его объятия, его нежные слова в серебристом свете луны. Волна непрошеного возбуждения окатила ее, однако быстро сменилась мучительной печалью, оставшейся после разговора с Фелицией.

– Где ты? – нерешительно спросила Джини.

– В студии. У меня еще недоделаны кое-какие мелочи. Оказывается, Фелиция договорилась, что я дам интервью и его поставят в начале видеозаписи нового концерта. Мне казалось, она поняла, что я этого не хочу делать. Но теперь уже ничего нельзя изменить, она все организовала. Как ты думаешь, удастся тебе не очень скучать без меня? Я смогу попасть домой только к вечеру.

– Разумеется, – механически ответила Джини, хотя и чувствовала себя в растерянности.

– Почему бы тебе не пройтись по магазинам?

Через несколько минут она повесила трубку. Он ничего не сказал о том, что произошло между ними вчерашней ночью, и часы, которые ей предстояло провести без него, зияли впереди, как черная пропасть. Она опять сняла трубку и набрала номер агентства по продаже недвижимости в Хьюстоне, которому сдала свой домик.

В голосе молодой женщины на другом конце провода слышалась неприкрытая радость:

– Миссис Кинг, вы ни за что не угадаете! Я нашла покупателя на ваш дом!

– Но я не собираюсь его продавать. Мне казалось, я четко объяснила, что хочу только сдать дом на лето.

– Вы уверены? Ваш муж звонил на днях и сказал, чтобы я известила вас, если найду подходящего покупателя.

– Мой муж?

– Да. Ситуация на рынке собственности очень сложная. Если вы передумаете возвращаться осенью…

– Не уверена, что передумаю, независимо от того, что сказал вам… мой муж.

Джини положила трубку. Неподписанный договор о работе в школе на будущий учебный год лежал у нее в сумочке. Она достала его, поставила свою подпись и аккуратно положила в конверт с маркой. Она отправит его, когда будет ходить по магазинам.

Вскоре Джини и Мелани на джипе поехали в Беверли-Хиллз. Роскошные магазины на Родео-драйв и Уилшир-бульвар были великолепны, но Джини бродила по ним без цели, дорогие товары не могли привлечь ее внимания. Хотя теперь она могла позволить себе купить все что угодно, пара туфель за триста долларов напугала ее точно так же, как шубка из лисьего меха за сто тысяч. Она перебирала стопку дорогих галстуков, когда вдруг вспомнила, что Джордан терпеть их не может. Кроме того, у него огромная гардеробная с набитыми одеждой шкафами, и она не уверена, знает ли его вкус. Ничего не надо было покупать и для его великолепно оборудованного дома, ведь Фелиция не упустила ни единой мелочи. А в очаровательных туалетах, которыми Джини здесь любовалась, она выглядела бы как в маскарадном костюме.

С каждым новым дорогим магазином в ней росло чувство полной несовместимости с этим миром. Джини казалось, что продавцы с подозрением смотрят на нее – им тоже ясно, что она здесь чужая.

Джини и Мелани шли по бульвару Ла-Сьенега, когда вдруг Джини осенило:

– Почему бы нам не посмотреть, что такое «Диснейленд»?

Мелани сразу же согласилась, и, когда они направились по шоссе Сан-Диего к Анахайму, ни та ни другая не обратили внимания на коричневый «понтиак», давно следовавший за ними.

Через полчаса Джини поставила машину на стоянке у «Диснейленда». Не успели они с Мелани выйти из джипа, как двое мужчин, чья машина остановилась за ними, подбежали и принялись фотографировать их. Тот, что помоложе, типичный калифорниец, сильно напоминал Фелицию и потому сразу не понравился Джини. Он засыпал ее вопросами о частной жизни:

– Правда, что вы живете с Джорданом Джексом? У вас от него есть внебрачная дочь?

– Ложь! – прошипела сквозь зубы Джини и сразу вспомнила, как Фелиция и Джордан предостерегали ее от репортеров. Джини схватила Мелани за руку и потащила девочку ко входу в парк, где стоял полицейский.

– Правда, что вы угрожали мистеру Джексу подать на него в суд, если он не позволит вам переехать к нему?

– Вы намерены предъявить ему иск?

У Джини закипела кровь от возмущения. Как они смеют обвинять ее в такой низости? Хотя она и пыталась не обращать внимания на репортеров, их вопросы становились все грубее и так взбесили ее, что она сама бросилась в атаку, от злости забыв тщательно подобрать слова.

– К вашему сведению, я бывшая жена Джордана Джекса. Мы развелись тринадцать лет назад, потому что я хотела жить по-своему. И я приехала к нему совсем не потому, что мне от него что-то нужно. Я приехала в Калифорнию, потому что он сам заставил меня. – Господи, какой ужас, она совсем не то хотела сказать! А эти двое уже быстро строчили в своих блокнотах. Только сейчас она заметила магнитофон и видеокамеру. – Я должна объяснить! – воскликнула она. – Я имела в виду другое!

Но ее не захотели и слушать.

– Вы уже все сказали. Все, что нам надо, малышка.

Словно наперегонки, они бросились к своей машине, не обращая внимания на ее оклик.

Для Джини день в «Диснейленде» прошел как в кошмарном сне. Они с Мелани посетили разные аттракционы, кафе-мороженое, магазины, посмотрели фильмы в этом самом знаменитом парке на свете, но ничто не отвлекало Джини, она думала только о том, что вышла из себя в беседе с репортерами. Им даже не придется искажать ее слова, чтобы повредить репутации Джордана.

Что касается Мелани, то она беззаботно наслаждалась «Диснейлендом». Когда Джини поделилась с нею беспокойством по поводу своих слов, Мелани засмеялась:

– Папа все поймет. Они были такие противные, любой бы на твоем месте взбесился.

Когда, уже ближе к вечеру, Мелани и Джини вернулись в Малибу, все оказалось намного хуже, чем Джини могла себе представить. В гостиной телевизор с огромным экраном вещал на полную мощность. Фелиция и Джордан стояли перед ним в мрачном молчании. В руках у Джордана была газета, раскрытая на полосе, посвященной миру развлечений. Даже издали, едва войдя в комнату, Джини разобрала заголовок, который огромными буквами тянулся через всю полосу: «ДЖОРДАН ДЖЕКС ПОХИЩАЕТ БЫВШУЮ ЖЕНУ И ПРИНУЖДАЕТ ЕЕ К СОЖИТЕЛЬСТВУ».

На экране Джини увидела себя, с запрокинутой назад головой, она махала кулаками и в бешенстве кричала репортерам: «Я приехала в Калифорнию, потому что он сам заставил меня!»

Фелиция подошла и выключила телевизор.

– Думаю, ты видел достаточно и понял, что именно я имела в виду.

– Джордан, я… я… – дрожа от желания все объяснить, исправить, заговорила Джини.

Джордан поднял глаза и тут только заметил ее. Джини смотрела на него, оцепенев от стыда, а ведь ей хотелось броситься к нему и умолять о прощении. Но она сдержалась: что-то угрожающее в его поведении остановило ее.

Глубокие, горькие складки залегли по обеим сторонам его жестко очерченного рта. Неужели она причинила ему такое ужасное несчастье? И внезапно она пожалела, что не лишилась дара речи в те жуткие минуты.

Скомкав газету, он отшвырнул ее на кушетку, потом повернулся к Джини.

– У вас с Мелани, кажется, был неплохой денек, – проговорил он хрипло, но сдержанно.

Потом подошел к ней и обнял за плечи. Что-то пощекотало короткие завитки волос на виске – она ощутила прикосновение его губ. Но прикосновение холодное, неласковое.

– Папочка, мы ездили в «Диснейленд», и там какие-то жуткие парни надоедали маме, она прямо взбесилась от них.

– Я это понял. – Он улыбался дочери так, как не улыбнулся Джини.

– Пожалуй, схожу посмотреть, как там на пляже, – проговорила Мелани, почувствовав, что этого и ждет от нее отец.

Джордан одобрительно кивнул. Трое взрослых в полной тишине наблюдали за девочкой, пока она не вышла.

– Джини не могла причинить тебе большего вреда, даже если бы сделала это нарочно, – наконец прервала молчание Фелиция.

– Мне очень жаль, Джордан, – успела вставить Джини, – я никогда не имела в виду…

Но его тихий голос не дал ей закончить:

– Что сделано, то сделано. Не думай об этом. Все забудется. Пресса – испытание для любого человека, ошибиться может каждый.

– Джордан, – прервала его Фелиция, – я не понимаю, как можно так несерьезно относиться к этому.

– У меня есть ты, дорогая. – Его губы опять искривила легкая ироничная усмешка. – Я уверен, ты придумаешь, как обернуть всю эту шумиху в нашу пользу.

– Может быть, тебе стоило бы дать интервью о твоей личной жизни? Всего одно, Джордан. Мы бы поместили фотографии Джини, Мелани и твои. Джини тоже могла бы принять участие в этом интервью.

– Нет! – воскликнула Джини. Она не могла объяснить, почему была против этой идеи. Может, потому, что ее высказала Фелиция. А может, потому, что не хотела публично связывать себя с Джорданом. Скорее всего, просто она такой человек, не любит, чтобы все подробности ее жизни становились пищей для сплетен. – Я собираюсь воспользоваться твоим советом, Фелиция. Больше никогда я не буду разговаривать с журналистами, как бы они ни выводили меня из себя.

– Даже если этим ты поможешь Джордану? – с фальшивой мягкостью задала вопрос Фелиция.

– Этим я не помогла бы Джордану, – ответила Джини.

Суровый взгляд Джордана сразил ее, как мечом.

Она облизала губы и проглотила застрявший в горле комок. Его гнев готов был уже излиться – она чувствовала это. И хотя Джини понимала, что Джордан имеет право сердиться, она ощущала себя под его защитой.

Однако ей не суждено было узнать, как он поступит или что скажет, его вызвали к телефону: срочный деловой звонок из Лондона.

– Я же говорила тебе, что ты не из тех женщин, которые становятся женами знаменитостей, – мягко заметила Фелиция.

– Меня давно научили не верить тому, что говорят мои враги, Фелиция, – парировала Джини, изумляясь своей способности быть жесткой. – Передай Джордану, что я пошла на пляж поискать Мелани. Если, конечно, ты еще будешь здесь, когда он кончит говорить по телефону.

– О, я-то буду.

– Никогда в этом не сомневалась.


Пляж выглядел точь-в-точь как вчера: освещенные заходящим солнцем облака, розовое небо и золотисто-розовый песок. Мелани нигде не было видно.

Джини решила пройти дальше. Однако на балконе соседнего дома заметила небрежно машущего ей рукой человека. Он стоял, прислонившись к перилам, и улыбался. Джини привлекла его дружелюбная манера. Может, подойти? Она могла бы познакомиться с соседями. Неужели всегда оставаться одной, если можно попытаться найти друзей?

Медленно она подошла к дому и поднялась по деревянной лестнице, ведущей с пляжа к балкону. Она и не заметила, что на узком загорелом лице мужчины появилось удивление. Джини не подозревала, что зашла в дом незваной – он всего лишь поприветствовал ее, помахав рукой.

Незнакомец смотрел на нее смущенно, как будто хотел спросить, что ей от него нужно.

– Привет, – заговорила она, протягивая ему руку. – Я Джини Джекс, ваша ближайшая соседка.

Он прочел искренность в ее золотисто-карих глазах, и взгляд, полный удивления и недовольства, исчез. Опять на губах его заиграла улыбка.

– Меня зовут Джеймс Сторм.

Теперь их руки встретились, и его теплая ладонь долго не отпускала ее пальцы.

– Знакомое имя, – заметила Джини.

– Да что вы, – сухо ответил он, сразу выпустив ее руку.

Джини внимательно посмотрела на него. Высокого роста худощавый мужчина с копной белокурых волос. Очки в роговой оправе. Худое загорелое лицо некрасиво и все же по-мужски очень привлекательно. Однако она была почти уверена, что никогда его не видела в фильмах.

– Вы ведь не киноактер, верно? Откинув голову, он рассмеялся:

– Нет, слава Богу, нет!

– Только не говорите, что я опять ошиблась, – проговорила она. – Вы, наверное, ужасно знамениты.

– Да, – усмехнулся он, опять завладел ее рукой и усадил на стул.

– Я все время ошибаюсь, – продолжала она.

– А я видел вас по телевизору несколько минут назад. – В его голосе слышалось сочувствие.

– Лучше бы мне умереть.

– Не волнуйтесь. Немного правды никогда не вредит.

– Но я совсем не то хотела сказать.

– Обычная история. Репортеры вечно подают все так, как им выгодно, даже правду.

Джини и Джеймс беседовали с пониманием, удивлявшим обоих. Открытости, которая возникла между ними, иной раз не бывает в отношениях людей, знакомых много лет. Джини изливала сердце, а он слушал.

– Значит, вы и есть Джини из знаменитой песни Джордана?

– Да.

– Теперь я понимаю, почему Джордан никого не нашел здесь.

– Я несколько ординарна для этого мира звезд.

– Не сказал бы, – возразил Джеймс. – Вы очаровательны. У вас собственный стиль.

Его комплимент доставил Джини удовольствие.

– Я читала, что в жизни Джордана за эти годы было множество женщин.

– Еще несколько встреч с прессой, вроде той, какая была у вас сегодня, и вы поймете: нельзя верить тому, что читаете в газетах. Я давно и достаточно хорошо знаю Джордана, он всегда сторонился людей. А любил главным образом музыку.

– Я все время спрашиваю себя: а смогу ли я приспособиться к здешней жизни? – Опять она удивлялась, что может так свободно говорить с незнакомым человеком, но почему-то ей было хорошо с ним. В обращенном к ней взгляде светилась теплота, а в манере вести себя – искренность. Она и не подозревала, что для него подобная встреча столь же необычна, как и для нее.

– Наверное, вам не стоит беспокоиться о том, приспособитесь ли вы к здешней жизни или нет, – заметил он. – Просто занимайтесь тем, чем вам хочется.

– В Хьюстоне я работала учительницей, но если я останусь с Джорданом…

– Если?

– Пока что я обещала ему провести здесь лето. Если я останусь, то не смогу преподавать, потому что должна буду ездить с Джорданом. Однако преподавание – единственное, что я умею, а без дела мне плохо, я не знаю, куда себя девать. Джордан достаточно богат, так что у меня нет необходимости работать, но нужно же чем-то заниматься.

– А если вам взглянуть на эту ситуацию, как на неожиданную удачу: вы можете начать все сначала.

– Что «все»?

– Это уж вам решать. Боже! Кажется, Джордан не очень рад, что нашел вас здесь, со мной. Это, вероятно, удивит вас, Джини, но за тс десять лет, что мы с ним знакомы, я даже не подозревал в нем такого чувства, как ревность.

Джеймс ухмыльнулся, глядя, как Джордан через три ступеньки быстро поднимается к ним на балкон.

– Так вот ты где, Джини. – В тоне Джордана явно слышалось осуждение, однако он заставил себя улыбнуться. – Привет, Сторм.

– Приятный вечер сегодня, – улыбнулся в ответ Джеймс.

– Да, вы, похоже, хорошо проводите время, – отреагировал Джордан.

– О да! – И Джеймс сделал вид, что хочет продолжить беседу.

Теперь Джордан больше уже не собирался скрывать свое недовольство:

– Джини, я тебя повсюду ищу. Приехали мои родители и хотят тебя видеть.

– Я передала через Фелицию, где меня найти, – ответила Джини, едва успев махнуть Джеймсу рукой на прощание – Джордан уже тащил ее вниз по ступенькам.

– То, что ты передала, вовсе не подразумевало разговора наедине в гостях у Джеймса Сторма, – огрызнулся Джордан.

Они уже прошли через пляж и приблизились к особняку Джордана. Джини спросила, стараясь, чтобы голос звучал незаинтересованно:

– Ревнуешь?

Джордан неожиданно остановился, и она очутилась в кольце его рук.

– Черт побери! Раньше ты не играла в эти игры. Ты что, пошла к Сторму, чтобы заставить меня ревновать?

– Конечно, нет, – смущенно ответила Джини, понимая, что дразнить его нельзя. – Просто он дружелюбно отнесся…

– Дружелюбно? Сторм? Да он самый знаменитый донжуан в Лос-Анджелесе. Только не говори мне, что ты об этом не знала.

– До сегодняшнего вечера я вообще не подозревала о его существовании.

– Это один из наиболее известных в мире режиссеров! Любая начинающая актриса душу продаст, только чтобы очутиться в его постели.

– По-моему, он был не очень разочарован, что я не из продающих душу молодых актрис.

– Разумеется, он оставит жену ближайшего соседа про запас.

– Джордан! Он был очень добр ко мне.

– Держу пари, что слишком добр. Как ты думаешь, мне это понравилось? Ты едва успела на весь мир объявить, что я принудил тебя жить со мной, как тут же тебя застают с Джеймсом Стормом!

В ярком свете заходящего солнца черты его лица напоминали вырезанную из тикового дерева маску какого-то языческого бога, жестокого и безжалостного, но одновременно и неотразимого.

– Джордан, у тебя нет причин ревновать. И мне очень жаль, что я наговорила Бог знает что репортерам.

– Неужели ты думаешь, меня волнует, что ты там говорила? Мне важно, что ты чувствуешь.

– Ты же знаешь, что я чувствую к тебе, – голос ее прозвучал тихо.

В молчании, которое, казалось, длилось вечность, он обдумывал ее слова.

– Откуда мне это знать? – пробормотал он. Привстав на цыпочки, она робко поцеловала его. При первом же прикосновении ее губ руки Джордана еще крепче сомкнулись на ее талии. А она почувствовала, что тает, – запрокинув ее голову, он пил поцелуй за поцелуем с ее губ. Ее охватила такая слабость, что все вокруг поплыло перед глазами, в ушах стоял шум. Она схватилась за его плечи, стараясь удержаться на ногах.

– А тебе идет короткая стрижка, вот как сейчас. Я тебе уже говорил об этом? Никогда раньше не думал, что тебе пойдут короткие волосы. – Его хрипловатый голос как будто ласкал ее, когда он убирал блестящие завитки с ее лица. – Давай лучше войдем в дом, – наконец сказал он внезапно охрипшим голосом, – а то скоро мне не захочется появляться перед родителями.

– Давай, – пробормотала она, еще теснее приникая к нему и вдыхая присущий только ему дурманящий аромат.


Поздно вечером, когда старики уехали, они с Джорданом остались вдвоем и наконец-то смогли поговорить. Они лежали в постели, их обнаженные тела не касались друг друга. Джордан закинул бронзово-загорелые руки за голову.

– Мама с отцом без ума от тебя и от Мелани, – обронил он.

Джини, не поворачивая головы, бросила взгляд на четко вырисовывавшийся в тусклом свете профиль, и ее сердце вдруг затопила волна любви к нему.

– Да, – отозвалась она тихо, виновато. Увидев, как тепло его родители относятся к Мелани и к ней самой, Джини наконец осознала, что была не права, скрыв от них существование внучки и заставив Джордана поверить, что ее нет в живых. Целых тринадцать лет она лишала четверых людей бесценного сокровища – любви.

– Никогда они не были так счастливы, продолжал Джордан.

– Но как смогут они простить мне то, что я сделала? – голосом, полным боли, спросила наконец Джини.

– Они простили, как только увидели тебя, – мягко заметил он. – Так же, как и я. Никто лучше их не мог бы понять твое отношение к моей новой профессии. Знаешь что? Сегодня вечером впервые, с тех пор как ты оставила меня, я почувствовал, что у меня есть настоящая семья.

Ничего не говоря, она с отсутствующим видом смотрела в темноту. Смогут ли они стать настоящей семьей? Прав ли Джордан? А может, права Фелиция, считающая, что Джини никогда не станет для него такой женой, какая ему нужна? Джини уже ни в чем не была уверена.

В этот миг палец с мозолью, которая появляется от долгой игры на гитаре, повернул ее подбородок так, чтобы она смотрела в глаза Джордана, и ее сердце забилось быстрее – она заметила нежность в жестких чертах мужского лица.

– Джини, – прошептал он, – ты мне дала так много, вернувшись ко мне.

Неужели? Она помнила его гнев из-за невольного интервью тем репортерам. Она же публично оскорбила его! И неизвестно, что еще натворит.

Он прижал ее к себе, и она уютно устроилась у него на груди. Его пальцы нежно гладили ее руку. Их тела сплелись.

– Пообещай, что ты не отберешь все это, не оставишь меня опять. – Его губы мягко коснулись ее волос, потом закрытых глаз.

Ей вдруг стало трудно дышать от этой интимной ласки. Его горячее тело прижималось к ней. Они лежали тихо, наслаждаясь теплом и ароматом кожи друг друга.

Сердце Джини бешено колотилось. Прежде чем она смогла что-нибудь ответить, его губы прижались к ее полуоткрытым губам, и он поцеловал ее с таким чувством, что ни один из них не вспомнил: а ведь она не пообещала того, о чем он просил. Оба просто уступили чувственности, которая оказалась неодолимой.

Позже, когда она лежала без сна рядом со спящим Джорданом, она вспомнила, что ничего не пообещала ему. Она опять перебрала в памяти все ошибки, которые допустила, и все, что сказала ей Фелиция, и тогда поняла: нет, она не готова давать какие-либо обещания.

Больше, чем прежде, ее обуревали сомнения.

Глава девятая

Прошло две недели. Четырнадцать ночей чувственного восторга в серебристой темноте спальни Джордана, под аккомпанемент нежных звуков фортепиано. Четырнадцать дней, наполненных ошибками Джини, если верить оценкам Фелиции. Почему получалось так, что практически все она делала неправильно?

Джини вставала рано, чтобы самой приготовить завтрак для Джордана и полюбоваться им, пока он не ушел работать. Повара были недовольны, опасаясь, что это грозит им потерей места, но Джини наскучило ничего не делать.

– Некоторые люди просто выбрасывают деньги на ветер, – язвительно заметила Фелиция однажды утром, когда застала Джини на кухне в джинсах и переднике за приготовлением яичницы для Джордана.

– Хочешь позавтракать с нами, Фелиция? – приглашение Джини прозвучало искренне.

– Я бы предпочла омлет по-французски, – ответила Фелиция, – так, как готовит Шоль.

– Тогда тебе придется растолкать Шоля. – Да, она каким-то загадочным образом меняется, становится более независимой, не позволяет безнаказанно задевать себя, с удивлением поняла вдруг Джини.

– У меня на это нет времени, – парировала Фелиция.

На пляже Джини знакомилась с богачами и знаменитостями с такой же легкостью, как с учителями и учащимися в Клиа-Лейк.

Фелиция холодным тоном заметила:

– Ты вмешиваешься в личную жизнь людей, когда машешь рукой и заговариваешь с ними. Здесь, в Малибу, свои неписаные правила, которых мы все придерживаемся, и тебе надо их выучить. Ты поставишь Джордана в неловкое положение, если нарушишь их. Эти люди занимают заметное положение. Они кивнут, если пожелают увидеть тебя, или пройдут мимо, если у них другое настроение.

– Я не собираюсь переживать из-за таких глупых игр, – отреагировала Джини. – Я и так в неловком положении. И буду разговаривать со всеми, кого увижу.

– Они перестанут замечать тебя и начнут презирать.

Однако ничего подобного не произошло. Забавно, но очень скоро все эти важные люди с нетерпением ожидали того момента, когда смогут обменяться несколькими словами с обворожительной молодой женщиной, которой от них ничего не нужно, кроме удовольствия от короткого общения.

Джеймс Сторм, знаменитый тем, что никогда никого не узнавал на пляже, даже актрис к крошечных бикини, всегда был рядом с Джини во время ее послеобеденных прогулок. Джордан обижался, сердился, а когда Джини отказалась разорвать эту дружбу, он пришел в негодование.

– С Джеймсом я могу разговаривать. Он мне как брат, – попыталась объяснить Джини, отстаивая свою независимость.

– Скажешь тоже, брат, – ворчал Джордан. – Ты, наверное, единственная женщина в Лос-Анджелесе, разглядевшая в нем братские чувства.

– Но он очень добрый. Поверь мне, Джордан. Что плохого, если я поговорю на пляже с нашим соседом?

– Ничего плохого, полагаю, если после разговора ты сразу идешь ко мне.

Она рассмеялась, и в голосе ее слышалась любовь:

– Глупый, к кому же еще мне идти?

Джордан настойчиво и требовательно поцеловал ее, крепко прижимая к себе, и Джеймс был немедленно забыт в приливе затопившей их страсти.


Газетчики продолжали осаждать Джини. Похоже, они решили спровоцировать ее еще на одно опрометчивое высказывание. И когда с ее стороны не последовало ни единого выпада, даже ее молчание они использовали против нее. Заголовки становились все ужаснее. Репортеры разглагольствовали о том, насколько они с Джорданом неподходящая пара. В прессе появилось много рассуждений о гибельных последствиях ее влияния на талант Джордана.

Одна из подобных статей, где была помещена фотография Джини, прогуливающейся с Джеймсом, особенно выводила Джордана из себя.

Джордан пропускал мимо ушей любые инсинуации, появлявшиеся в прессе, кроме тех, где использовали дружбу Джини с Джеймсом Стормом. Фелиция, настроенная далеко не так миролюбиво, шла гораздо дальше и прямо говорила, что Джини становится для него антирекламой. Несколько раз Джини слышала, как Джордан защищает ее от нападок своего коммерческого директора.

Несмотря на некоторые успехи Джини и смелость, с которой она училась стоять за себя, в ней росла уверенность, что никогда она не сможет войти в жизнь Джордана по-настоящему. Джордан отменил свое турне, которое планировал на следующую весну, что внесло в их отношения еще большую напряженность.

Фелиция страшно разозлилась и обвинила Джини, что это она заставила Джордана так поступить, и добавила: все, даже Луи и Вулф, ненавидят ее, потому что из-за нее он забросил музыку. Скоро и поклонники певца возмутятся тем, что она мешает Джордану.

– Я, конечно, знаю, Джордан пытается превратить эти нелепые отношения во что-то настоящее, – прошипела Фелиция как-то раз, застав Джини одну, – но я уверена, он понимает, что старается зря. Не имеет значения, признаешь ты это или нет, но ты губишь его!

Джини терпела ужасные откровения Фелиции потому, что считала: лучше знать ее мысли на этот счет.

Но если Джини причиняла вред карьере Джордана, если ей не удавалось стать необыкновенной женщиной, какой все хотели видеть жену знаменитого артиста, то Мелани поистине расцветала. Главное – теперь у нее были любящие родители и достаточно денег. Джордан проводил с дочерью все свободное время, он даже помогал ей, когда она работала над песнями, которые сочиняла уже больше года, и обещал записать их на пластинку. Джини уже начинала привыкать к тому, что дочь всерьез занимается рок-музыкой, и не видела ничего плохого в этой работе.

Люди, с которыми она встречалась на пляже, в основном были люди семейные. Их дети приняли Мелани в свою компанию, часто приглашали девочку к себе домой. Родители Джордана засыпали ее подарками и возили на экскурсии.

Мелани начала новую жизнь, несмотря на то что ее мать не знала, сколько это продлится. И хотя Джини была рада за дочь, ей все труднее было решать, оставаться ли с Джорданом или осенью уезжать обратно в Техас.

Однажды днем после обеда Джини прогуливалась по пляжу с Джеймсом.

Джеймс пошел медленнее, давая Джини возможность приноровиться к его широким шагам.

– Джини, вы уже решили, чем займетесь, если останетесь здесь?

Она нахмурилась.

– Я думала об этом. И сегодня утром уже отправила подписанный договор о работе в Клиа-Лейк.

– А Джордан знает? – в низком голосе Джеймса отчетливо прозвучало сочувствие.

– Пока нет. Но я считаю, что у нас с ним ничего хорошего не получится.

– Джордан, по-моему, совершенно счастлив.

– Он очень старается быть счастливым.

– Потому что любит вас.

– Может быть, он любит Мелани. Но разве я могу быть ему необходима, если все вокруг ненавидят меня? Они считают, что я мешаю ему, стою между ним и его музыкой. Я просто не подхожу ему, Джеймс.

– Черт побери, кто же тогда подходит? Найдите, чем вам заняться, и вы больше не будете беспокоиться об этом. А вы даже не пытаетесь найти себе что-нибудь интересное.

– Есть кое-что, чем я бы попробовала заняться. Это, возможно, покажется смешным, у меня нет опыта, нет таланта… – от волнения Джини даже остановилась.

– Вы себя недооцениваете. Что же это такое?

– Я думала о тех видеопособиях, которые использовала, когда была учительницей. Большинство из них ужасны и не могут обеспечить высокий уровень преподавания. Наверно, все это звучит глупо, но как научиться снимать фильмы, Джеймс? Учебные фильмы.

Неожиданно он расхохотался. Молоденькая актриса в бикини размером не больше трех почтовых марок отшатнулась от него. Но Джеймс ее даже не заметил. Он видел только Джини.

– Когда вы ко мне так запросто залезли на балкон, я знал, что с вами нужно быть поосторожнее. Вы здесь всего две недели, а уже хотите снимать фильмы. Джини, вам больше ни минуты не стоит беспокоиться о том, подойдете ли вы к здешней жизни. Вы такая же, как мы все, знаете вы об этом или нет.

– Я серьезно, Джеймс.

– Я и сам никогда в жизни не был более серьезен, дитя мое. Раздобудьте справочник Калифорнийского университета для поступающих. У меня есть учебные пособия, есть знакомые…

– Пожалуй, я возьму у вас пару книг почитать, но я еще не готова встречаться с вашими знакомыми.

В это время в лоджии показался Джордан. На пляже почти никого не было, и его черные глаза сразу же разглядели Джини и Джеймса. У Джордана перехватило дыхание, когда он увидел стройного худощавого режиссера, внимательно слушающего его жену.

Джордана волновала мысль, почему из всех окружающих Джини подружилась именно с Джеймсом Стормом, у которого голова занята чем угодно, но только не дружескими чувствами. Обвинить его вроде бы не в чем, но Джини с растрепанными ветром волосами, прелестной улыбкой и огромными нежными глазами была необыкновенно хороша. Чтобы перекрыть шум прибоя, она приблизила губы к уху Джеймса. Но больше всего Джордана расстроила ее серьезность. Он так крепко уцепился за перила балкона, что побелели пальцы загорелых рук. И наконец окликнул ее.

Джини подняла голову, и ее хорошенькое лицо осветилось любовью, которая сделала его прекрасным. Ревность Джордана тут же исчезла.

– Джини, ты, должно быть, забыла, Клэй и Фона придут к обеду.

Она распрощалась с Джеймсом и, поднявшись до середины лестницы, пробормотала:

– Нет, не забыла.

– Удивительно, как ты находишь время для прогулок?!

– Удивительно, на что только женщина с двумя горничными и двумя поварами не найдет времени?!

– Мне бы хотелось, чтобы сегодняшний обед был особенным.

– Так и будет. Шоль весь выложился. А ты видел, как я украсила твой лес?

– Мы с Клэем старые друзья. Он говорит, Фона не из тех пустоголовых молодых актрис, на которых он был прежде женат. Если он прав, хорошо бы вам с ней подружиться, она ведь тоже никого здесь не знает.

Прежде чем Джордан успел что-либо добавить, он почувствовал сладость губ Джини на своих губах, а ее тонкие пальчики ласково играли с его волосами.

Она робко улыбнулась, краснея от собственной смелости, и попыталась убежать, но в нем уже проснулось желание, разбуженное ревностью, и он не отпустил ее.

– Находишь же ты время для Сторма, удели минутку и мне, – угрюмо проговорил он, позабыв о Клэе и Фоне.

Джини уже научилась не возражать против любых замечаний Джордана относительно Джеймса. Она просто ласково улыбнулась и прижалась щекой к его щеке. Его губы скользнули по ее шее, и она непроизвольно вздрогнула, так настойчив был поцелуй. Он поднял ее на руки.


Фона оказалась необыкновенно хороша, хотя и в стандартном голливудском стиле. Длинные, прямые, крашенные в черный цвет волосы обрамляли ее нежное лицо. Темные раскосые глаза, в которых было что-то безумное, напомнили Джини глаза пантеры. К тому же они слишком часто останавливались на Джордане, что мешало Джини спокойно отдыхать в тот вечер.

Великолепная фигура Фоны, похожая на песочные часы, была затянута в плотно облегающее платье из кожи. За обедом она руководила беседой: направляла ее в русло бесконечных голливудских сплетен или говорила о себе и своих честолюбивых мечтах.

В желтом летнем платье и туфлях на каблуках Джини чувствовала себя простушкой. Не то чтобы она завидовала Фоне, та ей, пожалуй, даже нравилась – в небольших дозах и если не будет откровенно флиртовать. Но что-то было в Фоне такое, что заставило Джини радоваться своей заурядности.

С тех пор как Джордан переехал на Западное побережье, Клэй, комедийный актер, успешно снимавшийся в целом ряде фильмов, был его лучшим другом. Клэю, казалось, было приятно, что его жена ведет беседу. Джордан успел рассказать Джини, что Фона – четвертая жена Клэя и обычно в начале семейной жизни он во всем уступает своим женам.

Фона снималась в одном фильме с Клэем и сразу ему понравилась. Она тоже обрадовалась возможности стать женой знаменитого киноактера, поэтому они уехали в Лас-Вегас и поженились под фанфары рекламы.

Медовый месяц они провели в Шотландии, в замке Клэя. Когда Джини спросила Фону о поездке, та с удовольствием принялась рассказывать:

– Клэю очень понравилось. Он заперся в своей комнате, читал сценарии и целую неделю размышлял, а потом работал над образом из будущего фильма. Но если вы спросите меня, я предпочитаю Калифорнию, где всегда тепло и солнечно. Я чуть не умерла со скуки! Ни людей, ни развлечений, ни магазинов… Дожди – это не для меня.

– Шотландский туман, дорогая, – мягко поправил Клэй.

– Они готовы назвать вселенский потоп шотландским туманом. Нет, право, погода была ужасная. И та-а-а-ак холодно! Я там почти лишилась своего загара. – Фона бросила игривый взгляд в сторону Джордана.

– А мне всегда хотелось съездить в Шотландию, – с завистью сказала Джини. – Но я никогда не могла себе позволить такую поездку.

– У меня есть сильное подозрение, что ваше желание может исполниться этим летом, ведь Джордан на шесть недель арендовал у Клэя его замок.

– Что? – Джини с удивлением посмотрела на Джордана, сидевшего на другом конце стола.

– О Боже! Разве он не берет вас с собой, душечка? – В голосе Фоны не было и следа сочувствия, только любопытство.

– Разумеется, беру, – быстро вступил в разговор Джордан. Он встал со своего кресла, подошел и сел рядом с Джини, взяв ее за руку. – Я как раз собирался сказать тебе, Джини, – спокойным тоном заметил он. – Мне хочется снять в замке Клэя свой новый концерт. Просто я не люблю заранее делиться планами.

– Значит, ты отменишь ежегодный прием четвертого июля? – спокойно спросил Клэй.

– Может быть. В самом деле, для Джини было бы слишком сложно все устроить для приема за такой короткий срок, особенно если учесть, что сразу после праздника мы уедем, – ответил Джордан, обнимая Джини за плечи.

– Я бы попробовала все успеть, Джордан, если у тебя такая традиция, – вставила Джини. – Хотя раньше я никогда не устраивала больших приемов.

– Почему бы ей не попробовать, – с умным видом обернулась Фона к Джордану. – Если нанять знающих людей, они все сделают как надо. У нас с Клэем тоже скоро прием… – И она начала бесконечный монолог, который уже никто не слушал.

После обеда, когда они перешли в гостиную, темой разговора Фона выбрала Джини:

– Вы совсем не похожи на ту женщину, которую все ожидали. Вы совершенно… совершенно… – замялась Фона в поисках подходящего слова.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – спокойно ответила Джини. Обед с друзьями Джордана заставил ее еще раз убедиться, насколько она чужая в этой компании.

– А я – нет, – начал Джордан раздраженно. – Не уверен, что мне подошла бы какая-нибудь безмозглая молодая актриса. – Он остановился как раз вовремя, чтобы не обидеть друга. А если Клэй в самом деле считает Фону не такой, как три его предыдущие ошибки, значит, он ничего не понимает в женщинах! – прочла его невысказанную мысль Джини.

Однако Фона тут же ухватилась за слова «молодая актриса»:

– Многие начинающие стремятся стать серьезными профессионалами. Я, например, к тому же и певица, даже написала пару песен, которые могли бы вас заинтересовать. – Она наклонилась к журнальному столику за своим бокалом, точно хотела паузой подчеркнуть свою мысль, а на самом деле – продемонстрировала свой бюст, едва прикрытый низким декольте. Из-под опущенных ресниц она с видом искусительницы посмотрела на Джордана.

Поскольку Фона сидела напротив него, Джордан не мог не увидеть щедро показанную ему грудь. Щеки его покрылись пунцовым румянцем, и он быстро откинулся на спинку кушетки.

И тут у Джини лопнуло терпение.

– Извините, пожалуйста. Я что-то неважно себя чувствую. – Она вырвала руку, которую все еще держал Джордан, и, спотыкаясь, выбежала в лоджию. Джордан тут же оказался рядом с ней.

На горизонте сверкали молнии. Сильный ветер гнал к пустынному пляжу высокие волны.

– Джордан, все это ни к чему! – В голосе ее послышались слезы.

– Что, любимая? – Он осторожно дотронулся до ее руки, но она отодвинулась от него.

– Как бы я ни старалась, я здесь чужая. Фона залезет в постель к лучшему другу своего мужа, не задумываясь ни на секунду. Если ты думаешь, что я могу подружиться с кем-нибудь вроде Фоны…

Джордан заключил ее в свои объятия, так сильно прижимая к себе, что она едва не задохнулась.

– А я и не думаю, – мягким, приглушенным голосом сказал он.

– Но Клэй… – начала она тихо, ее глаза светились в темноте. Она запрокинула голову, чтобы получше разглядеть его лицо. Его дыхание освежало ей щеки.

– Забудь о нем, – мягко скомандовал он. – Фона – его забота, а не наша.

– Ты сказал, что сегодняшний вечер очень важен. – Рука Джини скользила по накрахмаленной рубашке, ощущая, как сильно бьется его сердце под ее рукой.

– Потому что он считал Фону чем-то особенным. Но она даже хуже предыдущих его жен.

– Как она смотрела на тебя! Я едва вытерпела.

– Точно так же она будет смотреть на любого, кто, по ее мнению, мог бы помочь ее карьере. Сегодняшний вечер должен был доказать тебе, насколько ты мне нужна, Джини, а не то, что ты не подходишь для этой жизни. Черт возьми, если ты не останешься со мной, я примирюсь с такой же вот Фоной, которой я нужен только для того, чтобы ее продвинуть.

Ничто другое не могло доставить Джини большей радости. Их взгляды встретились, и ее лицо светилось в темноте.

– А почему ты ничего мне не говорил о Шотландии? – прошептала она.

– Я хотел сначала убедиться, что у нас все в порядке.

– Когда мы поедем?

– Сегодня вечером я закончу все формальности с Клэем. Нам потребуется дней десять, чтобы отснять панорамы для «видео», неважно, пускай хоть все время льет дождь. Кроме того, я подумал, что неплохо бы сбежать из этого сумасшедшего дома. Только мы вдвоем. Никаких репортеров.

Что-то мягкое и обезоруживающее было в его тоне, и Джини представила, как хорошо будет им вдвоем среди девственной природы Шотландии. Сердце ее бешено забилось и не желало возвращаться к своему обычному ритму.

– А Фелиция тоже поедет? – спросила она. Ее рука утонула в его огромной ладони.

– Фелиция сказала, что прилетит на денек из Лондона, когда мы будем снимать. Мои родители на месяц приглашают Мелани на Гавайские острова, чтобы она познакомилась с их второй внучкой, в конце концов, они двоюродные сестры. А мы с тобой проведем вдвоем несколько недель, Джини. Это будет наш медовый месяц.

– Надеюсь, не такой, как у Клэя и Фоны? Он рассмеялся и крепче прижал ее к себе.

– Я не буду погружаться в размышления.

– А во что ты будешь погружаться? – озорной блеск появился в ее глазах.

– В тебя, – прозвучал грубоватый ответ. Она задрожала.

– Джордан, похоже, пойдет дождь. – Джини спрятала лицо у него на груди, а он поглаживал ее шею указательным пальцем.

– Люблю гулять под дождем. Почему бы нам не пойти на пляж?

Он с нежностью взял ее руку и поднес к губам, теплые поцелуи покрывали ее пальцы. Постепенно горячий взгляд коснулся ее глаз, губ, потом спустился вниз, раздевая ее.

– Я пойду переговорю с Клэем, – пробормотал он. – И захвачу плащи.

Спустя несколько минут он вернулся, помог ей надеть слишком большой плащ, и они спустились на пляж. Таких волн Джини еще не видела, они, казалось, подступали к самым домам. Поднялся сильный ветер, вспышки молний зигзагами перечеркивали небо, вырываясь из чернильно-черных туч. Грянул гром.

Шторм наполнил их сердца волнением, они бросились бегом по пляжу, волны окатывали им ноги, но они были не против. Пошел дождь, внезапный, сильный, большие капли забарабанили по голове и плечам, и Джордан потащил Джини под навес ближайшего дома. Они стояли, держась за руки и глядя, как потоки дождя обрушиваются на пляж.

С крыши дома стекала вода, одна струя попала Джини за воротник, коснувшись шеи ледяными пальцами. Она задрожала, и Джордан обнял ее.

– Ты, должно быть, замерзла, – заговорил он хрипло. – Наверное, это была не самая хорошая идея – гулять под дождем.

Пластиковый плащ прогибался под его руками, она ощущала тепло его жаркого тела и только ему присущий аромат. Ей стало уютно, как будто она согрелась у огня.

– А по-моему, очень хорошая идея, – слегка улыбаясь, сказала она.

– Правда? – Его руки касались ее волос, гладили влажные кудри, нежные щеки, ласково дотрагивались до подбородка завораживающими круговыми движениями. Он приподнял ее подбородок.

Сквозь полуопущенные ресницы Джини смотрела на него, и сердце бешено колотилось от взгляда, изучающего ее губы.

– Поцелуй меня, – прошептала она. Она не отводила глаз, которые казались в темноте бездонными озерами. Ее губы призывно раскрылись.

– Все что угодно, лишь бы угодить даме. – С этими словами он прижал ее к себе крепче, запрокинул ей голову и впился губами в ее рот. Этот глубокий поцелуй пробудил в ней жаркие всплески желания. Теперь его губы двинулись к шее, а язык обжигал кожу. Все тело Джини пронзила сильная дрожь, она прислонилась к его груди, видя в нем прочную опору, а ее руки обхватили его за шею.

– Джордан, о, Джордан! – Как она будет жить без него потом?

Его страсть не уступала ее желанию. Нежное женственное тело слилось с твердым мужским. Она еще сильнее прижалась к нему, удары сердца отдавались, как раскаты грома.

– Если бы все у нас получилось, я была бы так счастлива, Джордан! – шептал грудной голос.

Его руки гладили влажные волнистые пряди волос, убирая их с лица.

– Все будет хорошо, если ты перестанешь бороться с собой и со мной.

– Сейчас я с тобой не борюсь.

Он опять поцеловал ее, и, едва их губы соединились, пламя вспыхнуло в ней. Они забыли о времени, захваченные взрывом страсти. Они помнили только друг о друге.

Ветер усиливался, вот он засвистел в карнизах, порывы его сотрясали дом и несли черные гребни огромных тихоокеанских волн к их ногам. Вспыхивали молнии и окрашивали кипящие волны в ослепительно белый цвет. Гром гремел уже непрерывно.

– Пожалуй, лучше вернуться домой, – наконец пробормотал Джордан. Схватив Джини за руку, он помчался к дому и потащил ее за собой. Дождь лил как из ведра. К тому времени, когда им удалось перелезть через скользкие камни и взобраться по ступенькам, оба промокли до нитки.

Со смехом они вбежали в спальню. Джордан пошел в ванную за полотенцами, а Джини вышла в солярий полюбоваться штормом с крыльца.

Бешеный ветер хлестал по ее плащу и поливал дождем. Она сразу же так замерзла, что у нее зуб на зуб не попадал, и потому вернулась в дом и закрыла за собой стеклянную дверь.

Джини сунула озябшие руки в карманы плаща, и в правом кармане пальцы наткнулись на кусочек мягкой ткани. Из любопытства она вынула его и развернула.

Это был маленький носовой платок. Джини почувствовала едва слышный аромат знакомых духов. Перевернула платок на ладони и прочитала красиво вышитое в центре белого квадратика имя Фелиции. Опять вдохнула аромат. Сирень.

Значит, еще недавно Фелиция брала у Джордана этот дождевик. Неужели они тоже гуляли в дождь по пляжу? Неужели потом они вернулись сюда и любили друг друга?

Теперь уже зубы не стучали: она забыла о холоде. Радость исчезла из сердца. Восторг при виде шторма тоже утих. Значит, она всего лишь одна из длинной череды женщин. Единственное отличие в том, что она когда-то была женой Джордана и родила ему дочь.

Молча она положила платок в карман и сбросила плащ.

Джордан большими шагами вернулся в спальню, его мускулистая грудь была обнажена, черные волосы на груди взъерошились, просушенные полотенцем.

Когда он медленно приблизился к ней, ее сердце опять встрепенулось. Сейчас, без рубашки, он, казалось, излучал волны мужской привлекательности. Все в ней заныло от боли при мысли о том, что он бывал здесь с Фелицией.

Подойдя к Джини, Джордан принялся вытирать ее волосы полотенцем. Сжав зубы, она терпела его близость.

– Опять что-нибудь не так? – настойчиво спросил Джордан.

Попытавшись отодвинуться от него, она пробормотала:

– Я хочу остаться одна.

Пальцы Джордана крепко сжали ее руки повыше локтя.

– Одна? После того как ты меня завела там, на пляже…

Что-то в ней оборвалось.

– Я тебя никуда не заводила!

– Разумеется, ты вела себя не так, как сейчас.

– Извини.

– Меньше всего мне нужны твои извинения за то, что было на пляже. Мне непонятно твое поведение сейчас.

– Значит, извини меня за это, – как будто в оцепенении произнесла она.

– Слушай, прекрати шарахаться из крайности в крайность. Каждый раз, как ты начинаешь себя вести таким образом, я испытываю адские муки – думаю, что опять теряю тебя. Черт побери, Джини, хотя бы сейчас скажи, что случилось?

– Я нашла носовой платок Фелиции в кармане плаща, который ты мне дал. Я знаю, она – та женщина, с которой у тебя была связь, когда ты приехал в Хьюстон и нашел меня.

Она отвернулась, но Джордан видел отражение ее лица в стеклянной двери. Джордан закусил губу.

– И?

– Думаю, она больше подходила тебе, чем я.

– О Господи! Да не нужна мне Фелиция. Наши отношения начались по ее инициативе, а не по моей. Из этого ничего не вышло.

– Она так красива, изысканна, и она любит тебя.

– Она такая же, как все, с кем я встречался до и после тебя. И чтобы покончить с этим раз и навсегда: никогда она меня не любила. Просто-напросто личными отношениями со мной она защищала свои капиталы, которые вложила в наш бизнес. Для нас обоих эта связь была удобна. Вот и все. Теперь этому конец. Так что забудь и платок, и Фелицию. Давай вернемся к тому моменту, откуда мы начали.

– Вот так просто?

– Так просто. – В его хриплом голосе еще слышался гнев, но появилась и ласка. А рука уже дотронулась до ее шеи.

– Но как я могу? – воскликнула она, пытаясь выскользнуть из его рук.

Крепко прижимая ее к себе, так, словно она принадлежала ему, он ответил:

– Я тебе покажу.

– Джордан, нет!

Ее отказ вывел его из себя, он уже не мог владеть собой – сжал ее плечи так, что ей стало больно. Его красивое лицо исказилось от каких-то сильных чувств, которые она не могла угадать.

– Вечно «нет», даже если ты имеешь в виду «да», правда? А знаешь ли ты, каково мне?

– Джордан…

– Молчи!

Джини замерла в его объятиях. Он сильно потянул ее вверх, и она встала на цыпочки, чтобы не упасть.

– Ты сводишь меня с ума. Я не знаю, чего ты хочешь, что я должен сделать, чтобы ты была счастлива. Я сделаю все что угодно, Джини. Все что угодно.

– Тогда отпусти меня.

– Я тебя больше не слушаю. Сегодня для разнообразия я сам буду счастлив. – Его пальцы обхватили ее шею, а губы жестко и гневно впились в рот, причиняя ей боль. – Сегодня… – бормотал он глухо.

Он целовал ее долго, грубо, безжалостно, заставляя ее забыть обо всем, кроме того, как сильно его желание. Губы ласкали кожу возле ушей, упивались ее языком, теплой влагой ее рта. Он крепко прижимал ее к себе, и она ощущала сильное тело и твердую, разбуженную мужскую плоть у своих бедер. Он был полон страсти, его тело горело как в огне. От страха и восторга у Джини все таяло внутри.

Ее руки ласкали его широкие плечи. Фелиция была забыта. На свете остался только Джордан. Только его гнев и его страсть. Только горячие, распухшие губы. Из памяти ушли все сомнения, остались только их тела, их души в огне желания.

Он поднял ее на руки и понес к кровати, быстро раздел ее, потом сбросил свою одежду. Платье и слаксы лежали влажным комком на ковре, в изножье кровати.

И опять тело Джордана оказалось сверху, его руки скользнули между ног Джини, наслаждаясь ощущением бархатистой кожи. Ласковые руки касались, гладили, пощипывали ее. Чересчур быстро она потеряла контроль над собой, с блаженным стоном прижалась к нему – огонь сжигал ее трепещущее тело.

Тишина в комнате ничем не нарушалась, кроме шепота страсти и вздохов. Джордан ласкал каждый дюйм ее тела, обрушивая поцелуи на ее волосы, лоб, щеки, ямку на горле, груди, затем его губы спускались ниже, к темному треугольнику, к влажной, нежной, розовой женственности, и опять возвращались к ждущим губам, заставляя ее задыхаться от горячих поцелуев.

Снова и снова он целовал ее груди, вбирая в рот то один сосок, то другой, нежно покусывая, поддразнивая их, и Джини была парализована силой растущего в ней ответного желания.

– Возьми меня, – прошептала она.

Его прильнувшее к ней тело шевельнулось – и она мгновенно ощутила восторг обладания. Она слабо застонала, потом вскрикнула. Заглянула в его глаза, черные от страсти. Когда он задвигался, мир, окружающий Джини, взорвался миллионами сверкающих огней. Мучительный восторг, казалось, будет бесконечным, как поток раскаленной лавы.

Страсть вырвалась из-под его контроля, он сам уже подчинялся тому, чего хотело его тело, уводя Джини в искусительный рай.

Долго Джини лежала под влажным от пота телом Джордана. Его загорелое лицо уткнулось ей в шею под подбородком. Она была слишком переполнена сладостной усталостью, чтобы разговаривать, лишь перебирала пальцами пряди его черных волос и смотрела, как за окнами бушует буря.

Прошло немного времени, и Джини почувствовала, что тело Джордана слишком тяжело для нее, но, попытавшись отодвинуть его, вдруг заметила, что он спит. Он лежал на ней, и его мягкое теплое дыхание ласкало ее щеки. Когда же она попробовала выскользнуть из-под него, сильные руки еще крепче схватили ее. Наконец Джини тоже заснула.

Она проснулась оттого, что он опять проник в ее глубины. Его страстное желание пробудило такой же сильный отклик и в ней. Они еще раз уступили жаркому соблазну, его горячие губы нежили и ласкали ее тело, пока они не позабыли обо всем на свете.

Наконец, устав от неземного блаженства, они заснули. Сплетенные тела, соединившись в любви, не захотели расставаться и во сне.

Глава десятая

– Миссис Джекс, сидите спокойно, – раздраженно потребовал Роланд.

– Извините. – Джини изо всех сил старалась сидеть спокойно, пока Роланд кисточкой для грима наносил последние штрихи на ее лице, но, поскольку из-за предстоящего приема она ужасно нервничала, ему было почти невозможно работать.

Ну почему она позволила Фелиции уговорить себя воспользоваться услугами художника-гримера? Уж если на то пошло, почему она вообще решила устроить этот прием?

Все из-за выдумки Фелиции, будто Джордан не хотел устраивать прием потому, что якобы Джини не справится. После подобных слов Джини должна была доказать всем, особенно Джордану, на что она способна. Она хотела, чтобы он знал: не только в постели она может играть главную роль в его жизни.

Но что же она доказала? Практически руководила всем Фелиция, потому что Джини не хватало уверенности в себе, когда она пыталась отстоять свои решения.

Пока Роланд прорисовывал черный контур у глаза, Джини перечитывала открытку от Мелани с Гавайских островов. Хорошо хоть, Мелани отдыхает в гостях у двоюродной сестры, с бабушкой и дедушкой.

– Готово, – произнес Роланд, отводя кисть.

– Наконец-то! – Джини вскочила со стула.

– Неужели вы не хотите даже взглянуть в зеркало? – в смятении воскликнул Роланд, не привыкший к такому отсутствию тщеславия у своих клиенток.

– Да, конечно, – она послушно потянулась за зеркальцем.

Изысканная, экзотичная женщина с растрепанными каштановыми локонами и раскосыми миндалевидными глазами улыбалась Джини из зеркала. Она едва узнала себя, словно Золушка перед балом.

– Великолепно, – с благодарностью пробормотала она, хотя уже засомневалась, так ли великолепно все это на самом деле. – Никто меня не узнает.

Роланд сиял, бальзам похвал смягчил его.

Прием должен был начаться в шесть, и Джини еще раз собиралась потолковать с мистером Дюмоном, главным официантом. Пробормотав несколько слов благодарности Роланду, она поспешила вниз, где суетились официанты, развешивая яркие гирлянды огней и американские флаги на ветках деревьев в гостиной, устанавливая лампы на затянутых тентом террасах у бассейна и накрывая столы для банкета красно-белыми скатертями. Прием был посвящен 4 июля – Дню Независимости.

Джини нашла Фелицию в обществе мистера Дюмона. По его хмурому лицу было ясно, что Фелиция уже замучила его указаниями относительно серебряных блюд, полных крошечных пицц, закусочных бутербродов, тартинок с луком, маленьких корзиночек с салатом и жареных куриных крылышек.

Укрывшись за деревьями, Джини наблюдала за ними. Как всегда в присутствии Фелиции, Джини чувствовала себя здесь гостьей, а Фелиция держалась как хозяйка. Даже на этом приеме командовала всем Фелиция, а не она.

Джордан на весь день закрылся в кабинете – он работал над новой песней. Выходил только пообедать на скорую руку и искупаться в бассейне.

Решив, что ей самой уже не о чем говорить с мистером Дюмоном, Джини отправилась наверх одеваться. Она еще была в халате, когда Джордан вышел из кабинета. Он уже принял душ и переоделся, но глаза у него были усталые после целого дня работы. В руке он держал коробочку, перевязанную красной лентой. Подойдя к Джини и вручив ей коробочку, Джордан нежно поцеловал ее в бровь.

Целлофановая крышка открывала взгляду необыкновенно изысканную орхидею цвета слоновой кости – самую великолепную из всех, что Джини доводилось когда-либо видеть. Она не отрываясь смотрела на цветок, а потом медленно подняла взгляд на Джордана.

– Какая красивая, – пробормотала она восторженно.

– Ты красивее. – Его голос звучал нежно, а глаза, казалось, упивались ее видом. – Хорошо бы все поскорее кончилось, а то ты комок нервов. – Неожиданно выражение его лица изменилось. Загорелые пальцы приподняли ее подбородок, и он внимательно посмотрел на нее. – Что ты с собой сделала?

Она покраснела, ожидая похвалы.

– Ты совсем другая, – теперь его голос звучал сухо.

– Только другая? – Из нее как будто выпустили воздух. Она поморгала длинными, загнутыми кукольными ресницами. Чувствительного Роланда такой отзыв привел бы в ужас.

Но Джордан уже улыбался:

– Тебе идет, но мне больше нравится твой обычный вид.

Джини тряхнула растрепанными локонами и постаралась пройтись перед ним скользящей походкой сирены.

– Я постаралась выглядеть, как подобает жене рок-звезды.

Его рука обвилась вокруг ее талии, и он крепко прижал Джини к себе.

– Сколько раз повторять, что меньше всего мне нужна жена как у звезд. Мне нужна ты.

Он склонился над ней, собираясь поцеловать, но не успели его губы коснуться ее, как она отшатнулась.

– Ты испортишь мне блеск на губах, – прошептала она.

– Это я и имею в виду, – поддразнил он, – ты мне больше нравишься, когда тебя можно целовать.

– Отложи это до окончания приема, – с вызовом парировала она.

– По крайней мере у меня теперь есть цель, которой я с нетерпением буду ждать сегодня вечером.

– Так, значит, все мои ухищрения были напрасны?

– Уже несколько недель я пытаюсь убедить тебя в этом, Джини.

– Но ты ведь всегда устраивал такие приемы. Я просто не хотела, чтобы из-за меня в твоей жизни что-либо менялось.

– А если я сам хочу что-то изменить? Сильно сомневаюсь, что, вытерпев очередное представление, устроенное Фелицией, ты не пожалеешь об этом. Открой же подарок, Джини, или я подумаю, что тебе не понравилось.

Под взглядом его улыбающихся глаз Джини развязала ленту и открыла коробочку. Дрожащими пальцами коснулась она одного из бархатистых лепестков. От избытка чувств лепестки расплылись у нее перед глазами.

Как и всегда, этот знак внимания Джордана глубоко растрогал Джини. Ее сверкающие глаза встретили его взгляд, она открыла рот, чтобы выразить свой восторг от его подарка, но стук в дверь не дал ей сказать ни слова.

Фелиция, неотразимая в платье из черного шелка с блестками, вошла в комнату.

Рука Джордана упала с талии Джини.

– Ну как, все в порядке?

– Ты мне нужен внизу, Джордан. – В ее резком тоне слышались командные нотки. – Уже начинают съезжаться гости, и президент компании звукозаписи «Астро-Рекордз» хотел бы наедине побеседовать с тобой по поводу отмены турне. – Она замолчала и мрачно посмотрела на Джини.

– Хорошо, – проговорил Джордан; казалось, он не имел ничего против того жеста собственницы, с которым Фелиция взяла его за руку и повела к гостям.

Джини смотрела, как они уходят, и при виде Джордана вдвоем с Фелицией отчаяние наполнило ее сердце. Они такая подходящая пара! Фелиция умеет предвосхитить все его желания и удовлетворить их. Фелиция знает, как помочь его карьере. И его успех не пугает ее. Фелиция упивается всем, чего так боится Джини.

Не важно, как пылко Джордан говорил, что любит Джини, а не Фелицию, Джини все равно не верила ему до конца, ведь она не верила в себя.

Джини опустила глаза на изысканные цветы в коробочке, но радость от его подарка исчезла.

В конце концов, стоило ли придавать этому такое большое значение? Он сделал бы тот же романтический жест в отношении любой женщины.

Джини медленно оделась, приколола орхидею на открытое белое платье и вышла в солярий, откуда была слышна музыка и смех в саду.

Прием начался без нее. Интересно, кто-нибудь заметил бы ее отсутствие, если бы она так и осталась в своей комнате?

Когда Джини наконец спустилась вниз, прием шел своим чередом. Дом ослепительно сверкал от движущейся массы гостей в искрящихся нарядах. Фелиции и Джордана нигде не было видно. Джини, не узнанная никем, прошла через толпу людей в гостиной и проскользнула в нишу, скрытую кущей деревьев. Из своего уголка она могла наблюдать за танцующими.

Вдруг рядом раздался тихий голос Джеймса Сторма:

– Прячетесь, Джини?

Она повернулась с виноватым видом. Неужели это так заметно? Легкая светлая шаль, которую она накинула на плечи, упала на пол. Джини следила за тем, как Джеймс наклоняется, поднимает шаль и накидывает ей на плечи.

– Не убегайте только потому, что появился я. – С этими словами он вынул пачку сигарет, встряхнул ее и предложил сигарету Джини. Она отказалась, а он закурил. – Меня преследуют две актрисы, прочитавшие сценарий моего следующего фильма, – объяснил он.

– А я уже решила, что вы появились здесь из братского сострадания.

Джеймс рассмеялся:

– Едва ли. Удивляюсь, как это Джордан до сих пор еще не просветил вас в отношении меня.

– Он попробовал.

– Братское сострадание не принадлежит к числу моих добродетелей.

В это мгновение музыка замолчала, потом забили барабаны. Это началась одна из самых популярных песен Джордана, полная страстных ритмов. Вспыхнул прожектор, и в его свете Джини увидела Фелицию в сверкающем черном платье. Она вела Джордана за руку в центр танцевальной площадки. Он не сопротивлялся, заглушая смехом слова белокурой женщины, необычайно соблазнительно двигавшейся в облегающем платье под звуки барабанов. Вокруг них собрались аплодирующие зрители, и только тогда Джордан тоже начал танец.

Они составили потрясающую пару, оба танцевали превосходно. Все в зале перестали разговаривать и смотрели только на них. Джордан двигался с грациозностью пантеры. Фелиция казалась вихрем сверкающих блесток, пытающимся заворожить его. Она приблизилась к нему и взялась за конец его галстука. В ее глазах можно было прочесть соблазнительное приглашение.

Джини не могла не заметить, как прекрасно они танцуют вдвоем. Точно так же она не могла не заметить, как понимающе поднимались брови у многих присутствующих. Она почувствовала, что душа ее умирает.

Песня звучала бесконечно. Или это только чудилось, что они вечно танцуют в таком сумасшедшем, неистовом темпе? Неожиданно танец прекратился, и Фелиция замерла в объятиях Джордана, ее белокурые волосы золотистым дождем разметались по его плечам.

– Не стоит так переживать, Джини, – мягко заметил Джеймс. – Каждый год Фелиция в луче прожектора танцует с Джорданом. Это традиция.

Джини только хмыкнула в ответ. Как же она может жить в этом мире, где регулярно происходят подобные представления и о них не нужно беспокоиться?

Спустя несколько мгновений Джеймс заговорил, взяв ее руку в свою:

– Деточка, все это сыграно на публику. Там нет настоящих чувств. Только это нужно Фелиции. Но Джордану этого мало. Неужели вы не понимаете? Ей нужен Джордан-знаменитость. Ей надо, чтобы ее видели с ним, чтобы ею восхищались, ей завидовали и говорили о ней. Вы же любите Джордана-человека. Вы не хотите демонстрировать своих чувств к нему, они слишком сокровенны. Потому он и хочет, чтобы вы вернулись. Только вы подлинное сокровище в его жизни, вы и его музыка.

Джини глубоко вздохнула и крепко схватилась за его руку.

– Вы очень добры, вы действительно ведете себя как мой брат, Джеймс, признаетесь в этом или нет.

– Никому не говорите, иначе вы подорвете мою репутацию.

– Пусть это останется нашей тайной, – прошептала она, поднялась на цыпочки и коснулась его щеки нежно, как сестра.

В это мгновение позади них раздался холодный голос, при звуке которого голова Джини непроизвольно дернулась.

– Вот ты где, Джини! – Его ладонь легла на ее запястье, как бы утверждая право собственности. Он выдавил улыбку и сказал: – Джеймс, мне нужно было подумать, прежде чем приглашать тебя. Неужели ни одна молоденькая актриса не поймала тебя? – Слова звучали нарочито весело, но Джини знала, он не шутит.

– Спаси Господь, – сухо ответил Джеймс. Он понял намек и оставил их, присоединившись к другим гостям. (Когда через некоторое время Джини увидела его, он, казалось, ужасно скучал. Сладострастная Фона висела на его руке, ни на минуту не закрывая рта.)

Когда Джеймс ушел, Джордан прошептал на ухо Джини:

– Почему ты так задержалась наверху?

От его теплого дыхания у нее зазвенело в ушах. Она вздрогнула, болезненно ощутив, что рядом с ней мужчина, презирая себя за эту уязвимость.

– Я боялась, – наконец ответила она твердо.

Пальцем он коснулся кончика ее носа, и сердце ее затрепетало под его горячим взглядом.

– Боялась? – Его голос был полон доброты. – Наверное, каждый боялся бы в первый раз. Но тебе не нужно бояться.

– Я здесь чужая.

Скованность и холодность ее тона начали выводить его из себя.

– Опять все то же. Ты моя жена.

– Нет.

– Назови день.

– Но, Джордан, это не так просто.

– Для меня это просто. – Он потащил ее за собой на площадку для танцев. Крепко сжимая ее в объятиях, Джордан сдерживал свой гнев. – Ты хочешь заставить меня ждать всю жизнь?

– На нас смотрят, – прошептала она.

Но он только крепче обнял ее, прижимая с такой силой, что ей стало больно. С дрожью она осознала, какую власть над ней имеет его мужественность.

– Пусть смотрят, – пробормотал он, склоняясь над ней.

– Я не умею танцевать, как Фелиция.

– Это мне меньше всего нужно.

– Ты, похоже, прекрасно развлекался с ней.

– Это была идея Фелиции.

– Но ты уступил.

– Я не мог найти тебя. – Его губы прижались к волосам у нее на виске. – Послушай, Джини, это ничего не значит.

– Для меня значит.

– Прости, любимая.

– Ты с ней был так сексуален, – в ее шепоте слышалась боль.

– Я держался так, как обычно на сцене. Я играл. Это мой имидж. Я ведь призван развлекать. Вот и все.

А если имидж и есть настоящий Джордан? Или теперь перед ней человек?

Он отодвинул голову от ее лица, чтобы лучше было видно выражение ее глаз. Почему вдруг ей стало трудно дышать? От его мягких уговоров? Или от танца? Все равно, перед ним нельзя устоять. Она опустила голову, стараясь вырваться из-под власти его глаз, перевела взгляд на третью пуговицу его рубашки.

– Если хочешь, я разорву договор с Фелицией, несмотря на то, что мне это будет стоить целое состояние и она превосходно разбирается в своем деле.

– Да, я понимаю…

– Перестань. Она меня не интересует как женщина, и я никогда больше не буду с ней танцевать, если это так тебя расстраивает.

– И это не единственное, что меня расстраивает.

– Джини, я хочу, чтобы ты перестала увиливать и возложила на меня серьезные обязательства. Лето проходит очень быстро.

У Джини возникло такое чувство, как будто сердце подступило к самому горлу. Они кружились в танце. Все кружилось вокруг них: деревья, высокопоставленные гости, золотоволосая женщина в черном платье с блестками.

Фелиция.

Она не отрываясь смотрела на Джини. Джини тоже посмотрела на нее и улыбнулась ослепительной улыбкой. Брови Фелиции от удивления поднялись: ее потрясла смелость Джини. Потом она тоже улыбнулась, медленно, ощущая себя победительницей.

До конца приема эта улыбка хладнокровной победительницы стояла перед глазами Джини, как она ни старалась забыть ее.

Когда мелодия смолкла, Джордан и Джини оказались в противоположном конце зала, далеко от Фелиции, рядом с огромными окнами, выходящими на бассейн и океанский берег. На них смотрели, одни – с заметным любопытством, другие – с оттенком зависти или презрения, в зависимости от того, сколько недостатков успели заметить во внешности Джини.

Джордан железной хваткой удерживал ее руку. Знаменитая рок-певица помахала Джордану из другого конца зала. Еще одна красивая женщина в красных атласных брючках тепло улыбнулась ему.

– Джордан, ты обо мне не беспокойся. Общайся с друзьями, – умоляла Джини, – Фелиция пригласила много важных людей. Уверена, они хотят встретиться с тобой.

– Не будь глупышкой, – резко ответил он и опять потащил ее танцевать.

– Боюсь, я, как обычно, отвлекаю тебя, заставляю пренебрегать своими обязанностями. Фелиция завтра взбесится.

– Ты в самом деле думаешь, что меня это беспокоит?

Джордан вывел ее в лоджию, и оттуда они в темноте никем не замеченные проскользнули на террасу. Они уже не танцевали, но он по-прежнему с нежностью держал ее за руку.

Где-то вдалеке опять зазвучала музыка. Сладко пахло цветущим жасмином. Лунный свет играл на волнах океана. Подол ее платья задел бархатные лепестки гераней.

Джини чувствовала прикосновения его пальцев, ласкающих ее шею круговыми движениями, и кожа ее горела. Она вздрогнула.

– Холодно? – Его рука скользнула вдоль ее спины, и он прижал Джини к своему горячему телу.

Не говоря ни слова, она покачала головой, хотя задрожала опять. Лишь одного его прикосновения было достаточно, чтобы наполнить жаром кровь. Она старалась не обращать внимания на мягко ласкающие ее спину руки, но нет, это было невозможно.

– Расскажи мне сегодня о своих планах на осень, Джини. Я старался быть терпеливым, но мое терпение на исходе. На днях звонил директор школы из Хьюстона и сказал, что ты подписала договор на следующий учебный год. Я жду, что ты мне что-нибудь скажешь, а ты молчишь. Даже подготовку к этому приему ты организовала так, чтобы держать меня на расстоянии. Каждый раз, когда я задаю тебе этот вопрос, ты отделываешься от меня под любым предлогом.

– Это потому, что я и сама не знаю, как быть, – прошептала она с болью.

– Черт возьми! Ответь же мне. Ты мне очень нужна. Я не могу оставаться в неизвестности. Давай все решим до поездки в Шотландию.

– Хорошо, Джордан. Сегодня вечером я приму решение. Обещаю, что все скажу тебе сразу после приема. Но теперь мне нужно побыть одной, чтобы спокойно подумать.

Он не знал, как быть. В это время кто-то позвал его с верхнего балкона, там его искали.

– Хорошо, Джини. Я не буду давить на тебя. – Он нежно поцеловал ее растрепанные волосы и ушел наверх.

Постояв немного, Джини вернулась в дом. Она бродила среди толпы людей, слишком занятых тем впечатлением, которое они производят друг на друга, чтобы замечать ее. Джини взяла с серебряного подноса бокал шампанского, предложенный официантом, и отпила глоток. Вокруг нее звучал смех, продолжались танцы, но она была далеко.

Она ушла в свои мысли. Оставаться с Джорданом или нет? Если она действительно нужна ему, важно ли для него, подходит она к этому миру или нет? Может быть, ему и правда нужна жена совершенно из другого мира?

Разве один бурный год жизни с Джорданом не стоит целой жизни, проведенной в одиночестве? Да и о Мелани надо подумать. Джордан – прекрасный отец.

Джини поставила наполовину выпитое шампанское на мраморную полочку камина. Да, нужно найти Джордана и поговорить с ним. Вместе они все решат.

Но оказалось, что его не так-то легко найти. Она искала повсюду: в доме, на террасе, – но его нигде не было. Наконец она спросила Клэя и Фону.

Фона не обратила внимания на предостерегающий взгляд Клэя и, хитро улыбаясь, сказала:

– Джини, дорогая, почему бы вам не прогуляться на пляж?

Джини поблагодарила ее и уже через мгновение сбежала по деревянной лестнице на мягкий песок. Вначале пляж показался ей пустынным, и Джини направилась было обратно к дому.

Но вдруг услышала голоса и замерла на месте.

Высокого роста мужчина стоял с женщиной в тени утеса, под пальмами. Они явно хотели побыть одни. Платье с блестками переливалось при свете луны, и Джини почувствовала резкую боль – она сразу же узнала эту пару.

Какое-то внутреннее чувство предостерегало Джини: не подходи. Но когда она услышала свое имя, никакая сила не могла уже заставить ее уйти, хотя она чувствовала себя очень виноватой за то, что подслушивает.

– Джордан, влияние Джини на твой имидж ужасно. Ты же слышал, что сказал Джо Саймон.

– А может быть, я перерос этот имидж холостяка.

– Джордан, между нами было много общего, пока не появилась она. Мы могли бы опять быть вместе, если она уедет. Если ты хочешь жениться, то почему на ней? Почему не на мне? Она ведь не приемлет сам факт, что ты знаменит, а это – хочешь ты того или нет – очень важная часть твоей жизни. Она даже не знает самого необходимого, даже того, как вести себя с репортерами, с нужными людьми. Она не умеет устроить прием. Сегодня тут мог быть просто кошмар, если бы я не взяла все в свои руки. Но хуже всего, что ей это безразлично.

– Нет, не безразлично. Никто не мог бы привыкнуть к такой жизни за месяц, особенно после всего, что она пережила. Мне самому понадобились годы.

– Но когда она была с тобой, ты был никем. Тебе даже нравилось быть никем. Она погубит тебя, Джордан! Неужели я могу быть рядом и спокойно наблюдать, как она разрушает то, что мы вместе создали?

– Она любит меня. А ты любишь того, кем я стал.

– Разве это так плохо? Задайся вопросом, Джордан, кто сделал для тебя больше? Кто может сделать для тебя еще больше? Я сделала из тебя звезду. Неужели ты хочешь отказаться от всего?

– Нет.

– Поцелуй меня, Джордан, в последний раз. Неужели тебе с ней лучше?

В молчании ночи Джини познала самую сильную боль в своей жизни. Шумел прибой, набегали волны, медленно целовали песок, и через мгновение их опять поглощал океан. Ветер шелестел листьями пальм, но Джини слышала только, как молчат мужчина и женщина там, в темноте. Когда она представила себе соединившиеся губы Джордана и Фелиции, его руки на ее теле, в горле появился комок. Ничего не видя, она повернулась и, спотыкаясь, побрела к дому.

Фелиция принесла Джордану успех. А что она, Джини, сделала для него? Что она могла сделать?

Что бы ни говорил Джордан, он не такой, как остальные мужчины. Он знаменитость. Она не может винить его за Фелицию. Она понимает: он изо всех сил, как и она, старается поверить, что у них есть возможность вернуть свое счастье. Страсть, которую он питает к ней, подлинна, но никогда любовь и страсть не помогут преодолеть существующие между ними различия. Фелиция права. Даже если Фелиция не любит Джордана так сильно, как Джини, она способна дать ему то, что для него важнее любви. Если Джини уйдет, Джордан в конце концов будет счастлив с Фелицией.

Она должна оставить Джордана, как сделала это много лет назад, и по той же причине: она никогда не станет той женщиной, какая ему нужна.

Проходя через комнаты, заполненные гостями, Джини натыкалась на смеющиеся незнакомые лица, ощущала запах сигаретного дыма, аромат дорогих духов.

В противоположном конце зала она увидела Джеймса, который стоял, лениво прислонившись к стене, рядом с рыжеволосой красавицей. Резкий ритм нового танца зазвучал с той же первозданной необузданностью, как и тот, во время которого танцевали Джордан с Фелицией.

Внезапно Джини пришло в голову, что ей не удастся сбежать просто так. Джордан слишком упрям, он не отпустит ее. Надо сделать что-то такое, чтобы он убедился: она ему не нужна. Что-то такое ужасное, чтобы ему даже в голову не пришло снова разыскивать ее.

Она поймала насмешливый взгляд Джеймса. Теперь она знала, что делать. Медленно ее губы раздвинулись в соблазнительной улыбке, вызывавшей все большее изумление на лице Джеймса, пока она приближалась к нему. Молодая актриса, стоявшая с ним, отошла, поняв, что не сможет соперничать с Джини.

– Что случилось? – спросил Джеймс. – Вы плакали?

– Теперь уже все прошло. Все прошло, – ответила она загадочно. Она взялась за конец его галстука и потянула к себе: она видела, что так делала Фелиция, танцуя с Джорданом. Соблазнительно потянувшись к нему, Джини сняла его очки в роговой оправе и засунула ему в карман. Положив ладони ему на грудь, она пробормотала: – Теперь я понимаю, почему говорят, что вы самый сексуальный мужчина в Голливуде.

– Эй, что это на вас нашло? – прошептал искренне удивленный Джеймс.

– Неужели вы не можете притвориться, будто считаете меня привлекательной?

– Что?

– Вы единственный, кто может мне помочь, – тихо, с отчаянием произнесла Джини. – Потому что Джордан ревнует к вам. Я ухожу от него, Джеймс, и не хочу, чтобы он останавливал меня. Потанцуйте со мной так, как Джордан танцевал с Фелицией.

– Вы хотите заставить Джордана ревновать?

– Надеюсь добиться большего.

– Он убьет меня!

– Конечно, он сойдет с ума. Я хочу, чтобы он взбесился и отпустил меня. Но у него не будет причины оскорбить вас. Вся его ярость выльется на меня.

Однако Джеймс был настроен скептически.

– Ведь вы мой друг, не так ли, Джеймс?

– Почему у меня возникло такое чувство, что я об этом еще пожалею?

– Потому, что вы хотите мне помочь.

Он пожал плечами, печально улыбнувшись. А неистовый ритм уже обволакивал их.

– А после танца, Джеймс, вы отвезете меня в аэропорт на вашей самой красивой машине, чтобы мы попали в газеты.

– Если я, конечно, выберусь живым из этого дома.

– Не беспокойтесь, я за вас заступлюсь. Все еще продолжая тянуть его за галстук, Джини вывела его в центр площадки для танцев. Они начали лениво двигаться в такт бешеному, неистовому темпу музыки, привлекая внимание окружающих. Джини уже знала о притягательности Джеймса, и хотя она была невосприимчива к его магнетизму, на других женщин он действовал завораживающе.

Бретельки ее платья упали с плеч, и она не поправляла их. Свет переливался в ее волосах, сиял в золотисто-карих глазах и сверкал на золотой цепочке, подпрыгивавшей вместе с наполовину обнаженной грудью. Ее грациозное тело извивалось, от резких движений шелковая юбка высоко открывала стройные ноги. Ни один мужчина в зале не мог оторвать от нее глаз.

В ее танце была страсть, неистовая страсть женщины, которая любит так сильно, что жертвует своим собственным счастьем ради любимого. Мука и пылкость вырвались на свободу и тронули сердца окружающих, хотя они ошибались, принимая Джеймса за того, кого она любит.

Когда под звуки неистовых барабанных ритмов танец достиг кульминации, с террасы вошел Джордан. Он искал Джини. Его взгляд остановился на паре, бывшей в центре всеобщего внимания. В светлом облегающем платье Джини казалась воплощением юной чувственности. Он смотрел на ее ритмично извивающееся тело и вспоминал, как она двигалась в постели. Желание пронзило его, будто ножом. Вместе с ним пришел и удушающий гнев – самый сильный из всех, когда-либо испытанных им.

Музыка замолкла, и Джини прильнула к Джеймсу в долгом поцелуе. Высокий, худой Сторм, казалось, обвился всем телом вокруг Джини. Убийственная ненависть охватила Джордана.

Когда Джини оторвалась от Джеймса, ее золотисто-карие глаза обежали всю комнату в поисках Джордана. Но вот она нашла его, их глаза встретились в извечной, разрушающей душу борьбе. Наконец она отвела взгляд от его искаженного страданием лица, взяла Джеймса за руку, и они вдвоем бросились из зала.

Джордан сквозь толпу гостей пробирался за ними. В одно мгновение мир превратился в ад. Джини намеренно оскорбила его, Джини, которая никогда никого не оскорбляла. Почему?

О Боже! Каким же дураком он был! А он верил ей, когда она говорила, что они со Стормом только друзья. Неужели Джини такая же, как другие женщины, которым что-то нужно от него?

Джордан выбежал в темноту, через окружение полицейских, которых нанял для спокойствия своих гостей. Его тут же обступили репортеры. Фотографы защелкали вспышками, запечатлевая его личную драму на потребу жадных до сплетен читателей.

Его забросали вопросами, протягивали микрофоны.

– Это ваша бывшая жена сейчас была с Джеймсом Стормом?

– Она ушла от вас к нему?

Джордан оттолкнул репортера и побежал к дому Джеймса. Из открытых дверей гаража выехала сверкающая спортивная машина и пронеслась мимо них. Джини сидела в машине, а свободная рука Джеймса Сторма обнимала ее за плечи.

– Вот и ответ, парни! – победно завопил один из репортеров.

– Это уж точно, – пробормотал Джордан себе под нос.

Он надеялся, что никогда больше не увидит ее.

Глава одиннадцатая

Кроме Джеймса и Джини, в зале для высокопоставленных особ никого не было. Они сидели съежившись, в напряженном молчании. Джеймсу приходилось делать над собой огромные усилия, чтобы не задавать Джини никаких вопросов. А ее мысли все время возвращались к ужасной боли, которую она заметила на лице Джордана в тот момент, когда он увидел ее в машине Джеймса. До конца жизни ее будет преследовать эта боль.

Макияж Джини размазался от слез, и она стерла его носовым платком. Ее бледное лицо как будто вытянулось и изменилось. Ей было холодно в легком декольтированном платье, и Джеймс снял свой плащ и отдал ей. Слишком длинные рукава плаща закрывали ее руки, виднелись лишь пальцы, сжимавшие билет до Хьюстона, и потому она казалась беспризорным ребенком.

– Да, вы были правы, когда давали этому парню отставку, – заговорил Джеймс, прерывая молчание. – Должно быть, Джордан гораздо хуже, чем я о нем думал. Что он вам опять сделал?

– О, Джеймс, вы не понимаете. Он ничего мне не сделал!

– Ничего?!

– Я его люблю. – Неожиданно у нее опять полились слезы.

Джеймс прижал ее к себе, погладил по голове, успокаивая.

– У вас странная манера демонстрировать свою любовь.

– Но я действительно люблю его. Люблю больше всего на свете.

Дверь с грохотом распахнулась, и в зал ворвался Джордан, его лицо все еще горело от гнева. Два огромных шага – и он оказался рядом с ними, вырвал Джини из объятий утешающего ее Джеймса.

– Ты не уйдешь без объяснений! – прорычал он.

– Джордан, – запинаясь, проговорила Джини, – я не думала, что ты захочешь меня опять видеть, после того как…

Он оборвал ее:

– Я тоже не думал.

– Джордан, я приняла решение и ухожу.

– И я принял решение, – буркнул он и, подхватив ее на руки, перекинул через правое плечо, будто мешок картошки.

– Отпусти меня! – завопила она. И забилась в его руках. Каблуки летали в воздухе, кулачки молотили его по спине, по плечам.

Несмотря на ее сопротивление, он зашагал к выходу.

– Джеймс, не позволяйте ему так поступать со мной! – кричала Джини.

– Доверьтесь моим братским чувствам, дорогая Джини. И поберегите мой плащ. Я шил его на заказ.

– Джеймс! – в ее возгласе слышалось негодование.

Едва Джордан вышел из зала, репортеры обступили его со всех сторон.

– Да помогите же кто-нибудь! – прошипела Джини.

Маленького роста толстяк схватил Джордана за руку.

– Нельзя так обращаться с ней, Джекс, независимо от того, кто вы такой.

– Убирайтесь!

– Я сказал, поставьте ее на землю.

– А я сказал, убирайтесь с дороги!

К счастью, несколько человек из охраны Джордана пришли ему на помощь: они отнесли Джини из здания аэропорта к ожидавшему их лимузину.

– Меня похищают! – продолжала кричать Джини, а в это время пять видеокамер спешили запечатлеть все подробности.

Джордан втащил ее в машину, и та рванулась в темноту со скоростью выпущенной пули.

– Куда ты меня везешь? – тихо, умоляющим тоном спросила Джини. Она оторвала голову от кожаной подушки сиденья и посмотрела на его четкий профиль, волосы, черные, как ночь, загорелую кожу на грубоватом лице, беспощадно сжатые губы. Волны ужаса затопили ее от такого жестокого обращения с ней.

Джордан смотрел в окно на пролетающие мимо огни, ничего не отвечая.

Проехав совсем немного, они остановились, и Джордан, стальной рукой обхватив ее запястье, вытащил Джини из машины. Его самолет стоял у взлетной полосы.

Грубо дернув Джини за руку, он заставил ее повернуться к нему лицом. На лбу у Джордана выступила испарина, сильное тело было напряжено от ярости, как натянутая струна.

– Если ты думаешь, что я с тобой куда-нибудь полечу, когда ты в таком состоянии… – начала она.

– Именно так и будет.

Что-то в ней сжалось от страшной ярости, бушевавшей в его глазах.

Он прижал ее к себе. Она попыталась сопротивляться, но безрезультатно. Как бы в наказание его губы обрушились на ее рот, заглушив возглас протеста. В этом грубом натиске Джини ощутила полное горечи желание и гнев на самого себя за это желание. Он как будто пытался вдавить ее хрупкое тело в свое: ее ноги прилипли к его мускулистым бедрам, а груди расплющились о его твердые мышцы.

Потом, так же неожиданно, Джордан оторвался от нее.

Губы Джини распухли и заболели, она поднесла руку, чтобы утишить боль. Сверкающий взгляд вонзился в ее лицо. Он наблюдал, как ее пальцы нерешительно касаются трепещущих губ.

Каждая клеточка ее тела кричала от острого осознания его присутствия, от воспоминания о его поцелуе.

Он обхватил ее лицо руками, но теперь пальцы его были нежнее, как будто даже в ярости он пожалел, что причинил ей боль.

– Ты ничего не выиграешь, если будешь воевать со мной, – прорычал Джордан.

Казалось, что-то в ней оборвалось. Она почувствовала силу его больших рук на своем маленьком лице, мощь возвышавшегося над ней тела.

Он прав, воевать с ним бессмысленно. Она склонила голову, как бы признавая свое поражение, и позволила отвести себя в самолет.

Только когда они уже выруливали на взлетную полосу, Джордан отпустил ее руку.

– Пристегни ремень, – скомандовал он мрачно.

Джини замешкалась, потирая руку, которую он так сильно сжимал, и тогда он сам перегнулся через ее кресло и пристегнул ее ремень.

– А что потом, Джордан? Насилие? – ее голос дрогнул, выдавая, что она только храбрится.

– Черт побери, Джини, не толкай меня на крайности. – Его пальцы безжалостно вцепились в хрупкие плечи. – Я чуть не убил тебя за то, что ты сделала сегодня вечером. Когда я увидел, как ты танцуешь с Джеймсом… Мне захотелось умереть. Мне нестерпимо даже представить тебя с другим мужчиной. Я пожалел, что когда-то встретил тебя, верил тебе и что вновь тебя нашел. – Он заглянул в испуганные глаза и наконец-то отпустил ее. – Но я никогда не смог бы причинить тебе боль.

– Если ты так ненавидишь меня, зачем же приехал за мной?

– Я никогда не говорил, что ненавижу тебя. Я ненавижу себя, потому что не могу презирать тебя так, как ты того заслуживаешь.

С этими словами он отвернулся от нее и пошел в кабину пилота.

Джини провела этот долгий, многочасовой перелет, молча страдая. Прошло несколько часов, прежде чем они приземлились и заправили самолет горючим. Все время, пока они были на земле, Джордан не сводил глаз с единственного выхода из самолета, а Джини смотрела сквозь стекло иллюминатора на огни и рабочих, сновавших возле их самолета, и тщетно пыталась рассчитать, где же они находятся.

Потом было еще много часов черной пустоты за окном. Она понятия не имела, куда ее везут и что Джордан собирается с ней сделать, когда они долетят.

Наконец она заснула беспокойным сном. А когда проснулась, то обнаружила, что ее укутали одеялом, а под голову подложили подушку. Самолет запрыгал на неровной посадочной полосе.

Джини сонно посмотрела в окно. Низкое серое небо, казалось, вот-вот опустится на покрытые бархатной зеленью холмы. Клочья тумана плавали над влажной землей и покрывали утесы на вершинах гор.

И тогда ее осенило: они в Шотландии.


Звуки тяжелых шагов раздались на ступенях винтовой лестницы замка рядом с библиотекой. У Джини глухо застучало сердце, и она в ожидании подняла глаза от старинной, богато иллюстрированной книги, которую рассматривала. Джордан распахнул настежь дубовую дверь и вошел, сразу заполняя собой комнату.

На нем были джинсы и толстый шерстяной свитер с вырезом «лодочкой», точно так же была одета и она. На его черных волосах и на свитере сверкали капли дождя, он не потрудился снять даже грязные резиновые сапоги. Значит, он был на улице, почему же она его не видела? Ведь Джини и сама только что вернулась с долгой прогулки.

Уже целых два дня он избегал встреч с ней, не считая того, что они встречались в столовой, где оба молчали. Джини думала, что он, должно быть, занят приготовлениями к съемкам, но она была слишком горда и упряма, чтобы задавать какие-либо вопросы. Она знала, что съемочная группа приедет только через неделю.

Джордан предоставил ей полную свободу в пределах замка. Сбежать она не могла: безлюдный, с многочисленными башнями замок стоял на скалистом острове. Ее паспорт был у Джордана, и все, кого она встречала во время прогулок на покрытом сочной зеленью острове, работали на Джордана. Эти люди слишком дорожили хорошо оплачиваемой работой, чтобы ссориться с тем, кто ее давал.

Чувствуя на себе его взгляд, Джини направилась к узкому окну и распахнула его. Воздух был напоен ароматом сосны и вереска. Овечьи стада виднелись далеко в долине. Собака, опустив нос к земле, медленно продвигалась по тропинке, ведущей к деревне. А еще дальше волны Атлантики с ревом разбивались о гранитные утесы. Если бы только они с Джорданом не были сейчас в состоянии войны, все вокруг показалось бы ей таким романтичным.

Да, пейзаж не отвлек ее от зловещей тишины в комнате. Наконец она повернулась к нему лицом и спросила с ехидством:

– Чему обязана удовольствием этого неожиданного визита? Или ты намереваешься отправить меня в новую тюрьму, еще дальше этой?

– Я бы попробовал, если бы верил, что из этого выйдет толк, – голос звучал напряженно, он пытался скрыть раздражение.

– Тогда я пойду собирать веши.

– Не беспокойся. – Черные глаза угрожающе блеснули, губы сжались в узкую линию. Большими шагами он подошел к ней почти вплотную. – Раз ты твердо решила разорвать отношения со мной, я тоже не буду больше пытаться сохранить их. Я чуть с ума не сошел, увидев, как ты танцуешь с Джеймсом. А потом ты уехала с ним, и я должен был понять, почему ты хотела, чтобы все репортеры из отдела светской хроники в Лос-Анджелесе написали о том, что ты сбежала от меня. Ты специально выставила меня дураком перед всем светом. Тебе недостаточно просто бросить меня. Ты хочешь, чтобы я больше не смог выступать.

– Нет! – воскликнула она.

– Тогда зачем?

– Она промолчала, не найдя сразу ответ, и что-то в нем взорвалось. Он схватил ее за руки и резко притянул к себе. От неожиданного удара о мускулистую грудь у Джини перехватило дыхание.

– Зачем, черт тебя побери?

– Потому что я не хочу с тобой жить, и я не знала другого способа заставить тебя возненавидеть меня так сильно, чтобы отпустить.

Его руки медленно ослабили хватку и упали вдоль тела. Теперь она была свободна. В изнеможении, дрожа, она прислонилась к подоконнику. Но нет, Джордан еще не все сказал: он взял ее в плен, положив руки на подоконник с обеих сторон от нее.

– Ты можешь уехать, – прорычал он, сдерживая ярость. – В любой момент. Если я не подхожу тебе, если тебя не удовлетворяет мой образ жизни – ну что ж, пусть так и будет. Мой адвокат свяжется с тобой относительно денег на содержание дочери и опеки над нею. Я не буду отнимать ее у тебя, но, естественно, мне хотелось бы регулярно видеть ее.

– Естественно, – слабым голосом пробормотала она, не находя сил встретиться с его глазами.

– Джини, я пытался доказать тебе, что я не какой-нибудь аморальный тип, который стал знаменитостью. Может быть, я и рок-звезда, но стараюсь вести себя как порядочный человек. Черт возьми, я отдаю больше половины своих доходов на благотворительные цели. Но я не могу бросить музыку, даже ради тебя.

При этих словах он повернулся и отошел. Когда она осмелилась поднять глаза, Джордан был уже у двери.

– Скажи моему летчику, он отвезет тебя куда угодно.

Джордан ушел, и она оказалась еще в большем одиночестве, чем была все эти годы. Каменные стены библиотеки сомкнулись вокруг нее, как в самой страшной тюрьме. Сердце бешено билось. Глаза застилали горячие слезы.

Как она будет жить без него? Перед ее мысленным взором предстали бесконечные пустые годы, и так до конца. Она подавила рыдания. Но она будет жить, потому что должна… Слезы хлынули по ее щекам.

В оцепенении она спустилась в свою прелестную спальню, обставленную старинной мебелью. Побросала одежду, привезенную для нее Джорданом, в спортивную сумку, не обращая внимания, что вещи мнутся. Забросив сумку через плечо, Джини спустилась вниз, чтобы найти летчика.

Она уже вышла из замка, когда услышала меланхолические звуки гитары, раздававшиеся в тишине. Музыка доносилась из парка. Мелодия притягивала, как магнит.

Джини поставила сумку на каменные ступени и медленно пошла вдоль вымощенной галькой дорожки к лощине, защищавшей просторный парк. Столетние сосны, ели и лиственницы стояли вдоль дорожки.

До нее донесся повсюду преследующий ее глубокий голос Джордана, звучащий громче гитарных струн, и она остановилась, зачарованно вслушиваясь.


Без тебя мир мой пуст:

Все, что ты дала, теперь отняла.


Джини хотела повернуть обратно в замок за своей сумкой, но мучительное страдание, наполнявшее его голос, остановило ее.

Песня оборвалась, слышно было, как он тихо перебирает струны. Потом и эти звуки замолкли, остался только шум ветра в ветвях деревьев.

Стоя в сыром лесу, где с листьев падали капли, Джини вспомнила боль, звучавшую в другой песне, написанной о ней: «Я ищу тебя среди тысяч лиц».

Одна строка пришла ей на память: «Приходи, ты как свет для меня».

Джордан был искренен, когда писал эти строки. У него была Фелиция, у него были деньги и слава. Но этого ему не хватало. И сейчас ему этого мало. Если она оставит его, не приговорит ли тем самым его к жизни без света?

Она уходит, потому что боится остаться. Но не эгоизм ли это с ее стороны – что она бросает его одного? Он чувствовал себя таким одиноким, пока не привез ее к себе в Калифорнию. А как он был счастлив, когда наконец обрел семью!

Если она уйдет, будет ли рядом с ним хоть один настоящий друг? Она подумала о Фоне и Клэе. Клэй, такой несерьезный, с чередой своих жен, видимо, причиняет Джордану только беспокойство.

У Джордана останется ансамбль. И музыка. И Фелиция, которая его на самом деле не любит. И дворец, который она построила для него и для себя…

И вдруг Джини поняла: она действительно нужна Джордану! Это было волнующее открытие. Только вообразить, что она нужна такому человеку, как Джордан!

Если она уйдет от него, она разрушит его надежду на счастье, да и свою тоже.

Ну почему она была такой дурой? Почему давным-давно не поняла, что никто в жизни не получает всего того, чего ждет? Нужно принимать жизнь такой, какой она предстает перед нами, и решать возникающие проблемы. Она не просила у судьбы любви знаменитого певца, но если она теперь отвернется от Джордана, это будет самое настоящее предательство.

Все еще нерешительно Джини вошла в парк, наугад пробираясь между деревьями.

Он не заметил ее. Он сидел на скамье в самой гуще парка, глядя на гитару, лежавшую у него на коленях.

Она долго стояла так и не сводила с него любящего взгляда. Потом поддела камешек носком туфли и позвала:

– Джордан…

Он поднял голову. Боль и радость в его блестящих черных глазах ослепили Джини. Должно быть, в ее взгляде он тоже прочел, что она чувствует к нему, и потому медленно поднялся со скамьи. Они бросились навстречу друг другу и замерли, обнявшись.

Его объятия, казалось, могли раздавить и камень, но Джини чувствовала себя живой, наконец-то по-настоящему живой и счастливой.

– Джордан, я хочу сказать… если ты не откажешься от меня после всего, что я натворила… – неуверенно начала она.

И услышала его глубокий вздох.

– Если? – И он нежно и нетерпеливо поцеловал ее.

Она задрожала от охвативших ее чувств. Ее руки поднялись к его плечам, потом пальцы принялись ласкать завитки мягких волос на шее.

Очень долго он не отрывался от ее губ.

– Я… я сделала все это, только чтобы разозлить тебя. Я слышала, как вы разговаривали с Фелицией на пляже, и представила себе, как ты ее целуешь…

– Не целовал я ее, – тихо прошептал он, лаская щеки Джини. – Я сказал, что люблю только тебя.

– Когда я услышала, как вы разговариваете, то окончательно решила, что вы подходите друг другу. Она так много сделала для твоей карьеры. Я подумала, что, если я при всех оскорблю тебя, ты меня отпустишь и в конце концов мой уход окажется благоприятным для тебя и твоей карьеры.

– О, Джини! Когда же ты поймешь, что карьера – это не все, что быть знаменитостью не самое нужное? Да, Фелиция сделала для меня очень много, и я всегда буду благодарен ей за это. Она мне нравится, но люблю-то я тебя. Мне нужны вы с Мелани. Если бы мы могли жить все вместе, я был бы счастливейшим человеком на земле.

– И мне ты нужен. Просто я считала себя слишком ординарной, совсем чужой в твоем мире. Я думала, что Фелиция как раз такая женщина, какая тебе нужна, и, если я уйду, вы вновь соединитесь.

– Единственная женщина, которая мне нужна, – это ты, Джини, и ты совсем не ординарная. Твоя любовь ко мне делает тебя необыкновенной. Ведь она длится уже тринадцать лет, так? Кто еще мог бы так долго любить меня?

– Я не могла не любить тебя.

– Джини, быть знаменитым – совсем не самое главное в жизни, хотя без этого артисту тоже непросто. Все зависит от того, какой ты человек. Ты такая красивая и страстная, такая любящая и нежная. Никто не способен на такую привязанность и преданность, как ты. Благодаря тебе моя жизнь становится богаче, и едва ли я смогу отплатить тебе за это. Вот что необыкновенно, любовь моя!

Их глаза встретились, и Джини почувствовала себя абсолютно счастливой. Она сама решит, как ей жить. Может быть, она поступит в Калифорнийский университет и будет изучать кинопроизводство, но это в будущем. А сейчас ей хватит любви Джордана.

Джордан завладел ее руками, словно из боязни, что она исчезнет, и нежно сказал:

– Наверное, хорошо, что мы потеряли друг друга на целых тринадцать лет. Первые годы, после того как я стал певцом, у меня была не жизнь, а гонки с препятствиями, это могло разбросать нас в разные стороны. А теперь я достиг такого положения, что сам могу ставить условия. Если не хочу, то могу не ехать в турне. Если тебе не нравится Малибу, мы можем жить там, где ты захочешь.

– Малибу мне нравится. Мне все равно, где жить, лишь бы с тобой.

Он так внимательно посмотрел на нее, что ей показалось, будто он читает в ее душе.

– Я хочу, чтобы ты опять стала моей женой и на этот раз ответила «да».

Она тихо и радостно рассмеялась:

– Само собой разумеется.

И это были последние слова, которые они произнесли. А потом наступило молчание.

Его твердые губы опять подчинили ее себе, и ему было нужно гораздо больше, чем поцелуй…


home | my bookshelf | | Я ищу тебя |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу