Book: Главное доказательство



Главное доказательство

Павел Орлов

Главное доказательство

Моему другу – эксперту-криминалисту, подполковнику милиции Дмитрию Короткову, чья беспощадная критика и профессиональные консультации очень помогли мне в работе над этой книгой.

Павел Орлов

Глава 1

Ad impossibilia nemo obligator.

Никто не обязан делать невозможное (лат).

– Алло, это Павел?

Ну, это с какой стороны посмотреть. Кому – да, Павел, кому – Павлуша, кому – и вовсе Павлин, а кому – извините! – и Павел Николаевич.

– С кем имею честь?

Смею вас уверить, что я получил достаточное воспитание и прекрасно осведомлен, что отвечать вопросом на вопрос неприлично – тем более даме.

Но в данном случае налицо три смягчающих вину обстоятельства.

Во-первых, голос этой дамы мне незнаком. Во-вторых, номер ее телефона почему-то засекречен. А в-третьих, за годы службы в славных правоохранительных органах нашей бесподобной страны я привык несколько настороженно относиться к звонкам от незнакомых людей. Особенно на мобильный телефон, номер которого посторонним не даю без особой на то надобности.

– Ты меня, конечно, не узнал. Это Людмила Шохман… Ой, то есть – прости, пожалуйста, – конечно же, Нечайкина! Шохман я – по мужу…

Нечайкина?… Какая еще Нечай. О, господи!

– Привет, Люда!!! Какими судьбами?!

В нашем классе Людочка Нечайкина была классической серой мышкой, никогда и ничем среди подружек не выделявшейся. Ну, разве что математическими способностями. Нила Григорьевна – математичка наша – на нее чуть ли не молилась. Еще бы: хоть и в специализированной, но все же сугубо гуманитарной школе – и такое сокровище. Но я, к точным наукам любви никогда не испытывавший, и не вспомнил бы, наверное, эту девчонку, особенно по прошествии более чем двадцати лет, если бы не Ленка Мильченко – моя школьная любовь. Вернее, в те годы – пока еще симпатия. Люда сидела с ней за одной партой, что определенным образом накладывало отпечаток и на наши отношения.

Однажды, классе в пятом, на уроке рисования я, пытаясь в очередной раз обратить на себя внимание Леночки, периодически постреливал в нее жеваной промокашкой из трубочки от механического карандаша. Знакомо?… Ну, еще бы. Глупо?… А вот не скажите! Это сейчас сие глупостью кажется, а тогда у меня просто не было выбора. Традиционное дергание за косички отпадает – Ленка всегда носила короткие волосы, да и сидел я на соседнем ряду – не дотянешься. Портфелем по голове хлопнуть? На перемене или после занятий – пожалуйста, а вот на уроке, пусть даже это и не французский, а всего лишь рисование, деяние оное чревато неприятными последствиями – школа все же элитная. Ну, и как прикажете в такой ситуации перед девчонкой выпендриваться? Вот и приходилось прибегать к нетривиальным методам.

Словом, дождавшись очередного удобного случая, когда Афанасий Иванович отвернулся к доске, показывая, как правильно рисовать конус, я тут же произвел очередной плев… то есть выстрел. Но именно в этот момент Ленка наклонилась, доставая что-то из стоявшего возле парты портфеля, и жевка, пущенная, в общем-то, в верном направлении, угодила точно в глаз ее соседке, повернувшейся посмотреть, что там подруга делает. Плюнул я, надо признаться, от души.

Людочка испуганно ойкнула и, прикрыв пострадавший глаз ладонью, опрометью выскочила из класса.

– Кретин! – обернувшись ко мне, прошипела Ленка и бросилась вслед за подругой.

Афоня, поглощенный конусом, ничего не заметил.

– Все, к завучу побежала. – бесстрастно констатировал мой закадычный дружок и сосед по парте Димка Дворников. – Теперь тебе влетит!

Но пугать меня в тот момент особой нужды не было – я и без Димки был ни жив ни мертв от страха. И засуетился.

Первым делом избавился от улики: трубочка мгновенно вылетела в открытое окно – дело было весной [1]. Затем – урок. Быстро вытащив из портфеля альбом для рисования, я реквизировал у соседа карандаш, в считанные секунды изобразил на листе идеальнейший конус и принялся аккуратно затушевывать одну из его сторон, придавая геометрической фигуре видимый объем.

К чести девчонок должен сказать, что жаловаться они никому не стали. Правда, староста наша, Наташка Барановская, меня все же заложила. Не из вредности – действительно принципиальная была, с самого первого класса. Родилась, можно сказать, старостой. И, когда классная руководительница Елена Леонардовна, которую мы на свой манер прозвали Леопардовной, на большой перемене вызвала всех нас к себе, в мыслях я уже «намыливал веревку». Но Нечайкина вдруг заявила, что никто ее не обижал, и что она сама об парту ударилась, когда в портфель за карандашом полезла. Нечаянно. При этом девчонка опустила взгляд в пол и покраснела так, что при свете ее щечек можно было бы печатать фотографии. Ленка покосилась на подругу с нескрываемым удивлением, однако опровергать сказанное ею не стала.

Леопардовна же – это я теперь понимаю – все прекрасно видела. Но «разбора полетов» учинять не стала, а, с трудом сдержав улыбку, лишь заметила:

– Осторожнее надо быть. Ладно, идите. Орлов, а ты попроси маму сегодня после работы непременно позвонить мне домой.

Вот те раз! А ведь уже, казалось, индульгенцию в руках держал. День был испорчен, и даже физрук, чей урок был последним, не мог понять, почему один из его любимцев, всегда такой резвый, во время разминки еле волочит ноги по залу.

Дома я весь вечер просидел в своем углу тихо, как нашкодивший кот. Сделал все уроки «от и до», даже ненавистную математику, и лишь уже почти перед сном, будто вдруг вспомнив, сознался:

– Мам, тебя Леоп. Елена Леонардовна просила позвонить.

– А что ты опять натворил?

– Ничего я не натворил…

Мама недоверчиво хмыкнула и вышла в коридор к телефону – мы тогда еще в коммуналке жили. Я тут же метнулся к двери – подслушивать, успев на ходу показать сестре язык в ответ на ее укоризненное покачивание головой.

Каково же было мое удивление, когда из отдельных фраз стало понятно, что речь идет вовсе не о дневном инциденте, а об организации какой-то экскурсии в Русский музей – мама там до сих пор работает. Про Лю-дочкин же синяк – ни слова. Верите – если бы Леопардовна меня прямо там, при девчонках, отругала и замечание в дневнике накатала – педагогический эффект был бы гораздо меньшим. А так. Пай-мальчиком я, разумеется, не стал, но понял вдруг нехитрую истину: девочка – она, как ни странно, тоже человек. И даже больше. Впрочем, понимание последнего пришло несколько позже.

Что касается Люды и Лены, то со мной ни та, ни другая не разговаривали почти два месяца – аж до конца учебного года. А через пару лет, после восьмого класса, Нечайкина и вовсе ушла от нас в специализированную физико-математическую школу, и я о ней с тех пор больше ничего не слышал.

И тут вдруг.

– Извини, Пашенька, я не буду тратить время на ритуальные фразы. – В голосе женщины, кроме обычного радостного возбуждения, сопровождающего разговор старых знакомых, давно не видевших друг друга, слышатся еще и тревожные нотки. – Мне Лена твой телефон дала. Кстати, просила заодно поинтересоваться, куда ты пропал и почему ей не звонишь.

Вот это номер! То она ни с того ни с сего заявляет: «Извини, но нам не надо больше встречаться…», а то вдруг интересуется, почему я ей не звоню. Причем через подругу. А сама что – телефоном пользоваться разучилась? И вообще: какие могут быть выяснения отношений, если один из нас двоих – замужем? Кто именно, подсказывать не буду – пусть читатель попробует догадаться самостоятельно.

– Служба, Люд. – Я уже замечал как-то, что есть такое понятие: ложь во экономию времени. – Ты-то как, какими судьбами?

– Видишь ли, мне бы хотелось с тобой переговорить. Ты ведь в милиции работаешь, следователем?

– В ней, родимой, но не следователем. Опер я.

– Опер? А это как?

– Как в гареме. Знаешь, что когда-нибудь тебя… э-э-э. вызовут, но не знаешь, когда именно, а посему находишься в постоянном ожидании. Долго объяснять.

– А в каком отделении?

– Не в отделении. РУОП – слышала такую аббревиатуру?

– Да, что-то знакомое. Это районное управление?

Удивительный народ эти женщины. Они могут долго-долго и со всеми возможными подробностями расспрашивать вас о совершенно ненужных и несущественных, в принципе, вещах, с тем чтобы, удовлетворив любопытство, через мгновение выбросить полученную информацию из головы. Причем навсегда, поскольку все равно в этом не разбираются.

– Люд, мы и по городу работаем, и по окрестностям. Ты лучше скажи, что там у тебя стряслось, и тогда решим, как я смогу тебе помочь.

– Вообще-то это не телефонный разговор. Ты не мог бы назначить время и место – я подъеду, куда скажешь. Лучше сегодня, и чем скорее, тем лучше.

– Я все еще в отпуске, дома сижу, так что относительно свободен. Если хочешь, можем встретиться прямо сейчас. Тебе у какого метро удобнее?

– Без разницы – я на машине.

Нечайкина – и на машине?! Ни за что бы не подумал. Это как Майк Тайсон в роли Одетты в «Лебедином озере». Или наоборот: Волочкова – на ринге. Впрочем, я ведь говорил: прошло уже больше двадцати лет…

– Ты кинотеатр «Слава» знаешь? – интересуюсь я после секундного раздумья.

– Не кинотеатр – казино. Конечно, знаю, Пашенька! Мы живем как раз недалеко – на Московском проспекте, и я пока дома… Вот что: давай минут через пятнадцать там и встретимся, у лестницы перед главным входом. У меня темно-вишневая «БМВ», «семерка», и номер соответствующий – три семерки. Договорились?

Ого! Она не просто за рулем – а еще и на седьмой «бомбе», да к тому же еще и с непростыми номерами. В технике как таковой я вообще-то не силен, но в машинах кое-что понимаю и примерно представляю, сколько такой агрегат сегодня может стоить. И счастливый номер «777» вам просто так в ГИБДД не выдадут – лишь из-под полы, и тоже за немалые денежки. И, опять же, про «Славу» знает. Я сам, хоть живу рядом, а с тех пор, как киношку прикрыли, внутри так ни разу и не был. Когда наши однажды там спецоперацию проводили, то мне в ней участвовать не довелось. В конторе не принято светить сотрудников вблизи мест проживания. А тут так уверенно: «Не кинотеатр – казино»… Правда, ее нынешняя фамилия в какой-то степени проясняет ситуацию, но все же… Вот тебе и «серенькая мышка»!

Интересно, кстати, зачем этой серенькой мышке вдруг «свой» милиционер понадобился? Судя по «упаковке» и манере вести беседу, Людмила сейчас – в бизнесе, и раскрутилась неплохо. А поскольку бизнес у нас чистым не бывает по определению, то и без заморочек обычно не обходится. Задолжал кто-то и не отдает?… Так это хозяева обычно без госструктур решают. Проще, дешевле и эффективней. Проблемы с налоговой?… Ну, так тут скорее грамотный бухгалтер нужен, чем грамотный милиционер. Или ту же машину возьми поскромнее, и за счет разницы все вопросы закроешь. А, может, и личное что-то… Между прочим, пару лет назад именно Ленка Мильченко приводила ко мне свою подругу – правда, институтскую. Чем этот визит закончился – читатель, надеюсь, помнит [2].

– Ну, здравствуй еще раз!

– Привет!

Я настолько ошарашен, что просто не могу найти подходящих слов. И ошарашен, и восхищен одновременно. Рядом со мной за рулем шикарного авто сидит… Женщина. Да-да, именно так – с заглавной буквы: Женщина. Весь ее облик дышит добротностью – уж извините за не совсем подходящий термин, но по-иному сказать трудно. Именно добротностью! Добротностью и ухоженностью. Неброская, но явно дорогая одежда, превосходный макияж, элегантная прическа, очки в тонкой позолоченной оправе, великолепные духи – аромат не резкий, но обволакивает мгновенно, сумочка из натуральной кожи. «Расскажите миру, как вы добились успеха».

– Ты потрясающе выглядишь!

Этого можно было и не говорить. Все написано у меня на физиономии, и Людмиле трудно скрыть свое удовольствие от произведенного ею впечатления. Женщина слегка улыбнулась и на мгновение чуть смущенно опустила глаза.

– Ты тоже, Пашенька. Внешне здорово возмужал, выправка чувствуется. А внутри, наверное, все такой же мальчишка. Или нет?

– Хотелось бы надеяться.

– И мне. Трудно было бы представить тебя эдаким солидным дядечкой с большим животом и круглой лысиной. Живопись-то не бросил?

– Я – нет. Это она меня бросила… Люд, у тебя не очень много времени, так что давай лучше приступим к делу.

– Да, минут сорок – не больше… Постой, а ты откуда знаешь, что у меня времени не так много?!

– Работа такая. Ты же сама по телефону сказала, что «пока дома». Раз «пока» – стало быть, какие-то дела вскоре предстоят.

Люда снова расплывается в улыбке.

– Надо же! Прямо как в кино про Шерлока Холмса – все просто. Да, ты прав! Дочь надо забирать с танцев. Мы могли бы заехать куда-нибудь в ресторан, но – увы… Не возражаешь, если мы поговорим прямо здесь, в машине?

– В такой машине даже уютнее, чем в ином ресторане.

– Да, я ее из-за салона и взяла. Ты, если хочешь, то кури, пожалуйста! А я тем временем попробую рассказать.

Я достаю из кармана пачку «Далласа», небрежным движением – будто проделывал это уже сотни раз – выдвигаю расположенный на передней панели кармашек пепельницы, щелкаю зажигалкой и выжидательно смотрю на Людмилу.

Нечайкина недаром слыла способным математиком – аналитический склад ума сказался и здесь. Ее рассказ, достаточно эмоциональный по сути, был в то же время относительно краток, точен и почти лишен той массы ненужных подробностей, на которые женщины обычно обращают гораздо больше внимания, чем на само существо вопроса. Но все же это говорила женщина.

Его зовут Сергей… Сергей Власов.

Он появился в их фирме около года назад – высокий светловолосый мужчина, неплохо сложенный, хотя и несколько сутулый. От него просто-таки веяло какой-то таинственной скрытой силой. Но главное – глаза. Такие глаза обычно притягивают женщин: в них одновременно и сказано многое, и не сказано ничего. Глаза человека, немало видевшего и познавшего. Глаза, одновременно и манящие, и пугающие. Глаза – загадка.

Незнакомец вошел в кабинет мужа как раз, когда там была Людмила. И, увидев его, она почему-то уже в тот момент подумала. даже нет – не подумала, а поняла, что они станут любовниками.

– Понимаешь, Пашенька, мне не хочется сейчас вдаваться в подробности своей семейной жизни. Женя – это муж мой – очень хороший человек, и внешне у нас – превосходные отношения, крепкая семья, но. Все это только внешне. А фактически мы уже довольно долго живем вместе, под одной крышей, исключительно из-за дочери. Ей всего десять – я поздно родила. У нас с Евгением был однажды откровенный разговор, и… Словом, мы договорились не вмешиваться в личную жизнь друг друга, но на людях обязаны соблюдать известные правила приличия, поскольку вращаемся в определенных кругах. Тебе, наверное, трудно будет это понять, но среди наших друзей есть достаточно известные бизнесмены, политики. Ой, прости, пожалуйста, я совсем не имела в виду. Не хотела тебя обидеть!

– Напротив! Вот если бы ты заподозрила меня в принадлежности к упомянутым «определенным» кругам – я бы обиделся.

Моя реплика тоже прозвучала не очень-то корректно – я сообразил это уже после того, как ее произнес. Но Людмила не обратила на нее внимания. Или сделала вид, что не обратила.

Муж специально нанял Власова в качестве шофера для своей супруги. Точнее говоря, шофера и телохранителя, но вторая его ипостась для самой Людмилы некоторое время оставалась тайной. Естественно, что женщину не могло не удивить – и, в определенной степени, не насторожить – то обстоятельство, что водитель постоянно ходит за ней по пятам, провожая до самых дверей, куда бы они ни поехали, и неизменно у тех же дверей встречает, сколько бы она ни отсутствовала.

– Ты что – хочешь выяснить, есть ли у меня любовник? – как-то полушутя-полусерьезно спросила она Евгения.

– Не говори глупости – тебе это не идет. Сергей за тобой не следит, а охраняет тебя.

– Охраняет?! А что – на меня готовится покушение?

– Меньше знаешь – крепче спишь! – Муж произнес эту шутливую фразу отнюдь не шутливым тоном, и Люде на мгновение даже вдруг стало немного не по себе. – Не волнуйся, ради бога, ничего тебе не угрожает. Наличие охраны еще не означает возможность покушения. Скажем так: у этой медали есть и другая сторона. Надеюсь, что тебе это не доставляет особых неудобств, да и мне, честно говоря, гораздо спокойнее, когда ты едешь в машине в качестве пассажира, а не за рулем. И раз уж мы об этом заговорили. Завтра – пятница, но ты с утра в офис не приезжаешь. Ты едешь на дачу.

– Что значит «не приезжаешь»? Какая дача?! А как же дела, как же Кристина – ей в шко.

– Делами я займусь сам, а Кристину в школу отведет моя мама – я с ней уже договорился. Ну, а Сергей завтра прямо из дома отвезет тебя на дачу к Казакевичам.

– Зачем к Казакевичам? – Нечайкина удивилась еще больше. – Если это так необходимо, то у нас есть своя дача. Что мешает поехать туда?

– Если тебе не следует оставаться в городе, то на собственную дачу ехать тем более неразумно.



– Но почему именно к Казакевичам? Ты же знаешь, что я их недолюбливаю, да и они меня тоже.

– Юра с Галей сейчас в Тайланде, так что можешь по этому поводу не беспокоиться. Ты поедешь на дачу к Казакевичам, и постарайся не делать глупостей. Слушайся Сергея во всем. Он останется с тобой – ему даны соответствующие инструкции. Вернетесь вы оттуда утром в понедельник.


Противный холодок снова пробежал у Людмилы по спине.

– Женя, ты мне что-то не договариваешь?

– Не думаю, что тебе так уж необходимо знать все детали. И не переживай понапрасну – это всего лишь три дня. В понедельник я тебя жду здесь, в офисе, к десяти часам – как обычно. Еще раз повторяю: во всем полагайся на Сергея и слушайся его беспрекословно.

Шохман поднялся с кресла, подошел к окну и, глядя на бегущий по проспекту поток машин, вдруг поинтересовался:

– Ты, между прочим, знаешь, что он сидел?

– Сидел?! А… за что?

– Неважно. Можно даже сказать, что за правое дело. В любом случае, его мне рекомендовали серьезные люди, так что не бери в голову. Ну, все! Ты извини – мне некогда. Вечером не забудь собрать все, что тебе может потребоваться. Я сегодня вернусь очень поздно, будить тебя не буду, так что мы, скорее всего, до понедельника не увидимся. А Сергей заедет за тобой домой завтра ровно в девять утра…

– Прости, что я тебя перебиваю! А за что Власов срок отбывал – ты не знаешь?

– Совсем упустила из виду, что разговариваю с милиционером, – чуть улыбнулась женщина. – Знаю, конечно. Мы до этого дойдем чуть позже, ладно? Мне просто легче будет рассказывать все по порядку.

Эта пятница и изменила в корне Людмилину жизнь.

Кто знает, какие потаенные силы ведают людскими душами, и почему, проведя вместе вечером у камина каких-то пару часов, два доселе чужих и, по большому счету, далеких друг от друга человека вдруг начинают ощущать, что знакомы чуть ли не целую вечность, а потом, чуть позже, неожиданно для себя понимают, что отныне не смогут существовать порознь?…

Они проснулись в одной постели. Угрызений совести, изменив мужу впервые в жизни, Люда не испытывала. Напротив, проснувшись и увидев рядом Сергея, она вдруг ощутила прилив какого-то необъяснимого, неземного счастья. Счастья оттого, что просыпается рядом с любимым. Счастья оттого, что он есть. Счастья оттого, что у них впереди еще двое суток – целых сорок восемь часов! – вдвоем. Только вдвоем.

Эти сорок восемь часов пролетели как один миг, но вместили, кажется, целую жизнь. Люда с Сергеем практически не выходили на улицу – стояла середина ноября, и было уже довольно прохладно. Взявшись за руки, как дошколята, они бродили по большому, но уютному загородному дому, пекли в камине картошку, напрочь позабыв про лежащие в багажнике автомашины деликатесы, радостно смеялись по всяким пустякам, занимались любовью и разговаривали, разговаривали, разговаривали.

Сергей рассказал свою историю. Он в прошлом – спортсмен, играл в гандбол. Парень считался перспективным: высок, атлетично сложен, быстр, с мощным броском. В команде был лучшим левым краем. В свое время даже в юношескую сборную страны приглашали и всерьез пророчили большое будущее. Но дальше пророчеств дело не пошло – на сборах Власов получил серьезную травму, и с мечтами о большом спорте пришлось расстаться. Довольно банальная история, в общем – сколько их, таких же…

Правда, со спортом как таковым Сергей не порвал. Он стал тренировать подростковые группы, параллельно заканчивая институт физкультуры, куда поступил еще до травмы. Женился на своей сокурснице. С детьми, правда, решили повременить. Сначала надо обустроиться. Да и Оксана не планировала пока со спортом расставаться – она играла в хоккей на траве. Так и жили…

И вот однажды летом Власовы возвращались из гостей. Суббота, десять вечера – самое «пьяное» время. Сергей вообще пил немного, но в тот вечер употребил основательно. Как-никак у друга сын родился. Жили недалеко, поэтому домой пошли пешком – хотелось, к тому же, проветриться. Уже почти дошли, как вдруг из-под арки «сталинки», в которые тогда еще только начинала съезжаться нарождающаяся «элита», вышел – а вернее говоря, практически вывалился – мужчина лет сорока пяти. Он был изрядно навеселе, да и к тому же слишком занят разговором по мобильному телефону – технике тогда еще совсем диковинной – дабы обращать внимание на то, что происходит вокруг. Толкнув супругу Сергея, этот тип даже не остановился, продолжая что-то обсуждать, громко при этом гогоча.

– А поосторожнее нельзя? – схватил его за плечо Власов.

Мужчина замер и, буркнув в трубку «Погоди секунду!», с нескрываемым удивлением уставился на Сергея:

– Это ты мне? А в чем проблема?

– Проблема в том, что надо смотреть, куда прешь! Ты что – трамвай, чтобы тебе дорогу уступали?

– Ты своей б**ди скажи, чтобы она под ногами не путалась. А мне, если еще раз.

Что «еще раз» – так и осталось невыясненным.

В исторических фильмах подобные сцены выглядят довольно романтично: оскорбление, честь дамы, вызов, секунданты, дуэль. А в наш прагматичный век все решается намного проще. Власов тут же от души врезал хаму по роже. Удар у кандидата в мастера спорта получился отменным: противник отлетел метра на три и грохнулся на асфальт, стукнувшись при этом головой об угол поребрика, огораживающего газон. Сергей сделал пару шагов по направлению к мужчине, ожидая, что тот вскочит на ноги и бросится в драку, но вдруг увидел, что тот лежит абсолютно неподвижно, а по поребрику из-под его затылка медленно стекает густая бурая жидкость.

Супруги и не думали никуда убегать. Напротив, пока Оксана оказывала первую помощь своему недавнему обидчику, муж из автомата позвонил в «скорую». Но прежде подъехала милиция – ее вызвал кто-то из жильцов дома, наблюдавших сцену в окно. Прибывшему наряду Власов объяснил все, как было, они вместе дождались врачей, а потом его увезли в отделение.

Суд состоялся довольно скоро – Сергей получил восемь лет. Дело в том, что потерпевший, ударившись при падении, получил довольно серьезные повреждения головного мозга и навсегда остался инвалидом. У него резко упало зрение и почти полностью отнялись ноги. Сам Власов ничего отрицать или как-либо выкручиваться не стал – просто рассказал все, как было, и на следствии, и на суде. А вот факты.

Свидетельница – женщина, ожидавшая с прогулки шестнадцатилетнюю дочь и поэтому не отходившая от окна, – видела, как мужчина, который поменьше, – ну, тот, что из арки вышел, сказал что-то другому – тому, что с женщиной шел. А тот в ответ, ни слова не говоря, сразу этого ударил.

А еще в ходе экспертизы в крови обвиняемого алкоголь обнаружили, причем изрядную дозу. Власову-то по жизни от нее вреда не было, но промилле – есть промилле, и масса тела со спортивным разрядом здесь в учет не идут. Потерпевший тоже нетрезв был, но это не оправдание. Да и родной его брат, работавший где-то во властных структурах и имевший соответствующие связи, не пожалел усилий и денег.

Словом – восемь лет. Жена ждать Сергея не стала…

– Друзья, правда, его все это время поддерживали, – вздохнула Людмила. – Передачи посылали, письма писали. После освобождения первое время помогали, как могли, поскольку на нормальную работу было не устроиться. А потом Сергей пришел к нам. Кто-то из его бывших сокурсников, кажется, совместный бизнес с Женей ведет, или что-то в этом роде – они и устроили. Но это все предыстория. А сама история началась десять дней назад, когда Сережу неожиданно арестовали. Арестовали за убийство.

– Убийство?!

– Мы все были в шоке – особенно муж. Сережа ведь потом его возить начал, поручения некоторые выполнял, и никогда к нему никаких нареканий не было. Наоборот, Женя его очень ценил. Сначала думали, что ошибка, ерунда какая-то, но потом оказалось, что все очень серьезно. Убит был тот самый человек, из-за которого Сергей тогда оказался в тюрьме. Как сказали, ему ножом горло перерезали. И самое страшное, что.

– Погоди-ка! – перебиваю я. – Ты сама говорила, что Власов у вас появился около года тому назад, а до этого еще где-то пытался работать. Получается, что он откинул. в смысле, освободился, чуть ли не два года назад. Что ж это получается: Сергей столько времени терпеливо ждал, а потом вдруг решил отомстить?

– Сейчас расскажу – не торопись.

Еще весной – то есть почти за полгода до случившегося – Шохман попросил Сергея отвезти деньги своему партнеру по бизнесу. Власов к тому времени работал уже непосредственно с патроном. Отдельно шеф предупредил, что сумма весьма солидная, так что надо быть предельно внимательным и осторожным. Передав дипломат адресату, Власов должен был немедленно сообщить об этом патрону на мобильный телефон. Впрочем, этот инструктаж носил достаточно формальный характер, ибо подобные поручения шефа Сергей уже выполнял, прекрасно знал, что от него требуется, и потому пользовался у Евгения Наумовича полным доверием.

Шохман передал ему дипломат с деньгами и назвал адрес и фамилию человека, которому следует их доставить. Услышанное заставило Власова вздрогнуть: неужели?! Но и фамилия совпадает, улица та же, и номер дома похож. Сергей сам в этом районе жил раньше, так что ошибиться не мог.

Да, это оказался именно он – Алексей Викторович Глебов.

– Значит, твой муж с этим человеком бизнес вел? И давно?

– Точно не могу сказать. Но это еще задолго до того, как Сережа у нас.

– А сколько в этом дипломате было? – снова перебиваю я Людмилу.

– Это важно? – удивленно приподнимает брови та.

– Да.

– Порядка трехсот тысяч, – произносит женщина после секундного колебания. – Долларов, разумеется. Только, Пашенька, это.

– Я не налоговый инспектор. Продолжай, пожалуйста!

Времени прошло много, и образ жизни прикованного к инвалидной коляске человека не может не отразиться на внешности, но все же Власов его узнал практически сразу. И тот тоже узнал Сергея. И тоже практически сразу.

Однако чересчур эмоциональной встреча старых знакомых не стала. Гость просто протянул Глебову дипломат и сказал:

– Вот – от Евгения Наумовича.

– Я понял, – прищурился хозяин квартиры. – Занятно получается. Ты, стало быть, у Женьки теперь работаешь?

– Да, – кивнул Власов и, видимо, испытывая чувство неловкости, неожиданно ляпнул: – Вы меня простите за то. Ну.

– Да ладно – забыли! Я ведь тогда сам все это начал. Так что каждый свое получил. Ну что, давай, может, мировую выпьем?

– Я за рулем.

– А я тебе минералки тогда налью. Идет? Сергей послушно кивнул. Глебов ловко подрулил на кресле к бару, достал оттуда бутылку «Наполеона» и два стакана. Затем открыл соседнюю дверцу – это оказался встроенный холодильник – и взял с полки бутылку «Боржоми».

– Давайте я. – засуетился было Власов, но хозяин отрицательно покачал головой.

– Нет, ты мой гость. Да и нехитрое это дело.

Придерживая одной рукой стоявшие на коленях бутылки и стаканы, он подъехал к журнальному столику и, ловко откупорив коньяк и воду, разлил напитки по стаканам.

– Давно освободился?

– Больше года.

– Да, бежит время. Ну, как говорится, кто старое помянет.

Сергей вежливо сделал пару глотков, а Глебов выпил коньяк залпом. Затем последовал короткий, ничего не значащий разговор, и гость, по-прежнему испытывавший некоторую неловкость, с облегчением удалился, сославшись на дела.

– Мне Сережа все это сам рассказал, в тот же вечер. Понимаешь, Пашенька, я ведь его глаза при этом видела. Не было в них злобы – дочерью своей поклясться готова. Не стал бы он мстить этому человеку – тем более, что тот и так уже жестоко наказан. Незачем это… Сергей очень сильный человек и не поднял бы руку на того, кто заведомо слабее. И потом: он ведь к тому инвалиду по поручению моего мужа после еще раза три или четыре ездил, и всегда все было нормально. Знаешь, вот мелочь, наверное, а все же. Сережа газированную воду очень любит. Шутит даже: «Я, – говорит, – минеральный алкоголик». Так Глебов это заметил и всегда его, как ни приедет, минеральной водой угощал. Между прочим, Сергей и в тот самый день там был.

– В тот день? Ты имеешь в виду, когда Глебова убили?!

– Это было днем, – чуть ли не испуганно поясняет Людмила. – А убийство, как мне следователь сказал, вечером произошло. А в тот день все было как обычно. У них никаких стычек не было никогда – наоборот: Сережа каждый раз себя неловко чувствовал. Не мог он убить, понимаешь? Не мог…

– Послушай, Люд, но за что-то Сергея все-таки арестовали. Одного подозрения для этого недостаточно – поверь мне. Работать бы по нему начали – это естественно, поскольку мотив преступления налицо, но «приземлить» без конкретных фактов… На это никто бы санкцию не дал.

– Да, ты прав – все значительно сложнее. – Нечайкина вздыхает. – Там отпечаток пальца Сережи-ного остался.

– А что тут сложного? – удивленно приподнимаю я брови. – Ты же сама говоришь, что он же бывал в этой квартире несколько раз, в том числе и в тот самый день – незадолго до убийства. Причем бывал по работе – это может подтвердить твой муж. Вот тебе и пальцы в квартире.

– Мы тоже так поначалу решили. Но ведь и это еще не все. Оказалось, что это не простой отпечаток, а кровавый. Ну, то есть, кровью оставлен. На двери. Причем кровью убитого.

Вот те на… Если так, то тут уж я не знаю, что сказать. Да с такой уликой на суд выходить можно, даже если против подозреваемого больше вообще ничего нет. И что же после этого Людмила от меня хочет?

– Самое страшное, Пашенька, что я-то точно знаю: Сережа не виноват. Тот вечер – это третьего сентября было – мы провели вместе. Понимаешь, тогда Кристина приболела. Они накануне – первого сентября – с классом в парк ездили, отмечали начало учебного года. Ну, а там и побегали, и подурачились, и мороженого похватали. На второй день дочка затемпературила и пока у моей мамы оставалась. А Женя сказал, что у него какая-то важная встреча за городом, и он вернется домой очень поздно – не раньше полуночи. Вот мы и решили с Сережей побыть вдвоем подольше. В четверть седьмого встретились неподалеку от офиса и поехали к нему. А там уж пробыли точно до одиннадцати. Я тогда еще на часы посмотрела и говорю: «Ой, уже одиннадцать почти! Пора…» Пока оделись, пока вниз спустились, пока доехали. Так что как перед богом могу поклясться, но.

– Что – «но»?

– Видишь ли… Не знаю, как объяснить… Материально я относительно независима, поскольку у меня свой бизнес. Но это чисто формально. Если. – Нечайкина снова запнулась. – Прости, я уже говорила, что не могу всего тебе рассказать. В общем, о наших с Сережей отношениях никто в фирме знать не должен. Если это станет известно Жене, то на моей жизни можно ставить крест.

Я хотел было возразить, но женщина мягко сжала мне руку.

– Понимаю, что ты сейчас думаешь. Что ради сохранения собственного благополучия я смолчу и тем самым совершу подлость, погубив Сергея. Нет, Пашенька, это не так. Если бы я знала, что мои слова помогут, то не стала бы молчать. Я ведь следователю все рассказала, но он. он мне просто не поверил! «Вы, говорит, дамочка, мужика своего выгораживаете. Подумайте хорошенько, а то ведь и вас смогут привлечь – за дачу ложных показаний.» Но даже и это все – ерунда. Плохо другое. Этот же следователь потом – уже через три дня после нашего разговора – снова вызвал меня и дал почитать Сережины показания. Он категорически отрицает, что был тогда со мной, и что вообще мы в близких отношениях состоим. Не хочет портить мне жизнь.

И здесь Нечайкина все же срывается. Я терпеть не могу женских слез, но, прежде чем успеваю сообразить, что в таких случаях приличествует говорить, Людмила берет себя в руки. Она осторожно промаки-вает глаза платочком, тихонько сморкается и, достав из сумочки пудреницу, привычными движениями несколькими мазками быстро приводит лицо в порядок.

– Извини меня, пожалуйста! Знаешь, как трудно это все выносить. На работе еще как-то отвлекаюсь, да там и нельзя волю эмоциям давать, а когда остаюсь одна. Сергей ведь гордый. У него комната есть в коммуналке, так мы только там и встречались. Я небольшую квартирку сняла, для нас специально, а он туда категорически отказался приходить. «Нет, – говорит, – и все! Я что – бездомный? Хочешь – переезжай ко мне насовсем…» Правильно в известном фильме сказали: не любите вы, мужики, когда женщина больше вашего зарабатывает.

Да, не любят этого мужики! Особенно в государстве, где шлюха за одну ночь имеет больше, чем врач и учитель вместе взятые – за месяц. Бессильны здесь мужики. Тут либо смириться надобно, либо снова за рогатину – и на Смольный! Или лучше уж сразу – на Кремль.

– Сережа мне не раз говорил: «Бросай все, и давай жить по-человечески. Крыша над головой у нас есть, руки есть – на жизнь заработаем. Дочь твоя моей дочерью станет.» Только, Пашенька, это ведь все на словах красиво звучит да в женских романах. А в жизни. – Людмила невесело усмехается. – Вот ты сейчас видишь перед собой классическую успешную женщину: уверенную в себе, эффектную, ухоженную. И многие так считают. Да оно так и есть. Но только одна я знаю, чего мне все это стоит – и морально, и материально. Массажный кабинет, бассейн, солярий, шейпинг, визажист, косметолог, кремы, маски, маникюр. Вам, мужчинам, этого не понять.



– Ну, почему? Есть определенная категория мужчин, которые в этих вопросах очень даже неплохо разбираются.

Нечайкина уголками рта обозначает улыбку, как бы показывая, что поняла мой юмор. Но глаза ее при этом остаются полными печали, и мне вдруг становится страшно неловко за эту неуместную попытку пошутить – тем более, довольно глупо. Глупо и пошло.

– Вот и Сергей привык всегда видеть меня именно такой. Но если бы мне пришлось, как он того хотел, уйти из мира, в котором я живу сейчас, то сказка бы очень быстро закончилась. Прекрасная принцесса – может и не в одночасье, но довольно скоро – превратилась бы в Золушку. Вы, мужчины, ведь глазами любите. А не будет у меня ни массажистки, ни косметолога, ни шейпинга – и что?! И, к тому же, учти – я ведь старше его на семь лет. – Люда смотрит на меня так, как будто ищет ответа на свой самый главный в жизни вопрос. – Или ты думаешь, что, если это настоящая любовь, то ей не страшны никакие испытания, да?

– Отнюдь. Я не настолько наивен.

– А я, Пашенька, и хотела бы быть настолько наивной, да не могу. Я просто знаю, что в этом случае очень скоро он посмотрит на меня и поймет, что перед ним совсем не та женщина, которую он когда-то встретил и полюбил. И тогда все закончится.

Людмила замолкает, как бы ожидая, что я все же не поверю ей, опровергну эту нехитрую, но страшную истину, приведя какие-то неведомые доселе контраргументы.

Но я молчу.

Мне нечем ее утешить – она права.

– Так что. – Женщина поднимает на меня глаза и пытается сквозь слезы улыбнуться. – Я ничего не могу сделать. И самое обидное, что ведь это правда! Самая что ни на есть правда, а доказать ничего нельзя. Вот я и хочу спросить тебя: можешь ли ты нам помочь?

– Как? Если уж твой Сергей сам избрал такую линию, то ему ничем не поможешь.

– Нет, Пашенька, помочь ему можно.

– Да как, повторяю, если он.

– Найти настоящего убийцу! – с неожиданной твердостью в голосе перебивает меня Людмила. – Это единственный способ – другого нет. И я хочу, чтобы ты сделал это. Ты должен найти настоящего убийцу и тем самым доказать, что Сергей невиновен.

Ай да серенькая мышка! «Я хочу, чтобы ты сделал это!». «Ты должен найти настоящего убийцу!». Напутствует, прямо как доктор Груздев – Шарапова. Она и тут уже сама все решила. Вот это женщина! Куда там, к чертям собачьим, скачущие кони да горящие избы.

– Знаешь, – вдруг задумчиво произносит Люда, – есть в математике такой метод доказательства теорем – «ab absurdo». В примерном переводе с латыни это означает «от противного». Суть этого метода состоит в том, что ты делаешь некое допущение и на основании его строишь дальнейшую цепь рассуждений. Если эта цепь приводит тебя к непреодолимому противоречию, то есть к абсурду, то сделанный изначально посыл считается неверным. Но бывает и так, что, пытаясь «ab absurdo» опровергнуть какой-либо парадокс, ты, себе на удивление, никак не можешь этого сделать. Пытаешься снова и снова, но каждый раз – неудача. Но это лишь кажущаяся неудача, ибо на этом пути тебя могут ждать интереснейшие открытия. Примерно так, между прочим, появилась на свет геометрия Лобачевского. Вот и ты: попробуй предположить, что Сергей – не убийца. Как ни парадоксально это может сейчас прозвучать. Можешь даже не верить в то, что я тебе рассказала. Следователь прав – женщина пойдет на все, чтобы спасти любимого. Поэтому забудь мои слова и просто сделай допущение: Сергей невиновен. Но если это так, то существует некто, кто совершил это преступление. Главное сейчас, на первом этапе – допустить существование этого «некто». Тогда нужно будет сделать уже следующий шаг – его найти. Найти настоящего убийцу.

– Ты просишь практически о невозможном.

– Да, о невозможном. Только, будь это возможно, я бы справилась сама. А вот невозможное – это как раз компетенция мужчин. Настоящих мужчин. А ты – из них, Пашенька! Лена, во всяком случае, мне так и сказала.

– Но не из тех мужчин, кто нуждается в косметологе, – криво усмехаюсь я, с трудом – чего греха таить? – подавив самодовольную улыбку, – так что давай обойдемся без ненужных комплиментов. Если откровенно, Люд, то я тебе ничего не могу обещать. И вообще, если кто-либо в этой ситуации начнет тебе что-либо обещать – гони его в три шеи. Это шарлатан. Пока я могу только попытаться разобраться в этом деле. Именно так: «попытаться разобраться» – не более того. Ты должна четко себе это представлять и не строить ненужных иллюзий. Сергей – ранее судим, у него есть мотив убийства – месть за сломанную жизнь и разрушенную семью. И против него есть такая улика, против которой не решались выступать ни Шерлок Холмс, ни Эркюль Пуаро, ни майор Пронин. Да все вместе они бы навряд ли на это решились. Так что у твоего Сергея лишь один шанс из тысячи. Даже не из тысячи – из миллиона. Из миллиарда.

– Я понимаю.

– Хорошо. И раз ты это понимаешь, то тогда я попытаюсь тебе помочь. Но еще раз повторяю – не строй ненужных иллюзий. И самое реальное, что ты можешь сейчас для него сделать, – это найти сильного адвоката. Возможно, ему удастся хотя бы скостить срок.

– Уже наняли. Женя это сделал сам.

– Правильно. Теперь так. Чтобы я мог с чего-то начать, ты должна будешь подготовить мне кое-какую информацию. Скажи, у вас ведется какое-нибудь кадровое делопроизводство? Личные дела сотрудников, в частности, имеются?

– Да, конечно. Я сама этим занимаюсь.

– Тогда мне необходимо будет ознакомиться с личным делом Власова. Причем как можно скорее, и так, чтобы об этом знало как можно меньшее количество людей.

– Это можно устроить хоть завтра.

– Отлично. Кроме того, мне нужен будет полный список сотрудников вашей фирмы.

– Я подумала об этом – он уже готов.

Нечайкина лезет в сумочку и достает оттуда сложенный вчетверо листок бумаги. Боже, что за женщина! Ведь заранее знала, что уговорит. Однако – так ведь и влюбиться недолго!

Я мельком пробегаю протянутую мне бумагу и поднимаю глаза на Людмилу.

– Здесь же не все.

– В каком смысле?

– В прямом. Здесь нет главного: твоего мужа, – поясняю я. – Мне нужны данные и на него. Причем на него – больше, чем на остальных: полные установочные, а также краткая информация о бизнесе. Какими компаниями он владеет, ближайшие партнеры, кто.

– Женя?! – Женщина искренне ошарашена. – А причем тут он? Неужели ты думаешь, что…

– Я пока ничего не думаю, Люд! Думать я начну только тогда, когда у меня накопится для этого достаточный объем информации. Пока же мне надо лишь иметь некие начальные сведения, которые.

– Но Женя никогда не смо. – опять пытается возразить Людмила, однако я легонько дотрагиваюсь до ее руки, обрывая на полуслове.

– Вот скажи: у тебя справочник «Желтые страницы» в кабинете имеется?

– Конечно.

– А зачем?

– Как это – зачем? – Нечайкина смотрит на меня, удивленно приподняв брови. – Если мне понадобится телефон той или иной организации, то.

– Совершенно верно, – согласно киваю я. – При этом – заметь! – девяносто девять процентов содержащейся в этом справочнике информации тебе вообще никогда не понадобится. Но ты ведь не знаешь наперед, какие телефоны тебе будут нужны, а какие – нет, поэтому держишь на столе всю телефонную книгу. И правильно делаешь. Так и в моей работе. Я тоже не могу знать наперед, понадобятся ли мне те или иные сведения. Но лучше их иметь под рукой заранее, чем потом метаться в поисках – особенно, когда на это времени уже не будет. Понятно? И не волнуйся: эти данные никуда не уйдут.

– Да, Пашенька, понятно. Хорошо, я все напишу, раз ты так хочешь. У тебя дома факс есть?

– Разумеется! – Я изо всех сил стараюсь сохранить непринужденный вид[3] – Но знаешь, последнее время он что-то барахлит. Так что лучше всю ту информацию, о которой я тебя прошу, записывай на бумажке и складывай в конвертик, который мне будешь передавать при личной встрече. Первая из них состоится уже завтра, так что нужная бумажка должна быть готова сегодня вечером.

– Хорошо. Что еще?

– Еще мне нужны фамилия и координаты следователя, ведущего дело Сергея.

– Они у меня тоже с собой… Вот, возьми!.. Еще?

– Пока, вроде, все. Если что еще в голову придет – я тебе сразу же позвоню.

– Договорились. Теперь вот что. Пашенька, только пойми меня, пожалуйста, правильно. Мы с тобой, конечно, давно знакомы, и мне неловко об этом говорить, но, тем не менее. Сколько я тебе буду должна?

– Нисколько. Я ведь тоже гордый.

– Я помню, – улыбнулась Люда. – Ты не беспокойся – деньги для меня не проблема. И потом: они ведь могут понадобиться для дела.

– Вот для дела они не просто могут, а непременно понадобятся. Не забывай, что на данном этапе я могу заниматься твоим вопросом только как частное лицо. И то с определенное оглядкой – уголовного кодекса еще никто не отменял. Лично я с тебя денег не возьму – как частное лицо в том числе. Повторяю – я гордый. Но именно потому, что мне придется действовать именно в качестве частного лица, я не смогу в полной мере использовать свои служебные полномочия, а также возможности наших вспомогательных служб. Тот же телефон прослушать, если понадобится, или, например, проследить за кем-либо.

– Понимаю, – кивает женщина.

– Умница. Так вот: в этом случае я буду обращаться в некую контору – тоже частную. У моего бывшего сослуживца сейчас свое детективное агентство, и они оказывают подобные услуги. Но тут, как ты понимаешь, бизнес, и их труд придется оплачивать. Причем предупреждаю сразу, что стоит это отнюдь не копейки, поскольку бизнес этот зачастую достаточно. скользкий.

– Это не вопрос – трать столько, сколько будет нужно.

С этими словами Люда снова открывает сумочку, но на сей раз достает оттуда не блокнотик, а небольшую пластиковую карточку.

– Вот.

– Что это?

– Банковская карточка. Она оформлена на мое имя – я ведь не знаю всех твоих данных. Но это не проблема – будешь снимать деньги в банкомате, по ПИН-коду. Там сейчас на счету двадцать тысяч рублей, завтра я переведу еще столько же – на всякий случай. Если потребуется большая сумма – сразу звони, я смогу решить вопрос в течение часа. В крайнем случае, получишь наличными. А вот тут. – она протягивает мне еще одну карточку – визитную, – .мои рабочие телефоны. По ним, правда, зачастую не дозвониться, а то и сама не беру, но пусть все же будут на всякий случай. На обороте – номер мобильного телефона, который знают только родные и самые близкие друзья. По нему я отвечу в любое время, где бы ни находилась. Там же, на обороте – карандашом – записан ПИН-код на банковскую карту, которую я тебе только что дала. Его, разумеется, лучше запомнить и стереть.

– Ты полагаешь, я не знаю, что такое ПИН-код? Прячу обе карточки в карман, стараясь сделать это как можно непринужденнее. Бог ты мой – какая женщина! И это предусмотрела.

Следует неловкая пауза. Я аккуратно бросаю взгляд на часы. Ого! Мы вместо получаса уже почти пятьдесят минут проговорили.

– Тебе пора, Люд! Ну, что. до завтра?

– До завтра, Пашенька! – снова улыбается моя бывшая одноклассница. – И спасибо тебе…

Да пока, собственно, не за что. Выслушать и пообещать помочь еще совсем не означает действительно помочь. Как любит повторять мой коллега старший лейтенант Павлов: обещать – не значит жениться. А уж ему по этой части можно верить безоговорочно. Кому он только ни обещал, но до сих пор не женился.

Вы, вероятно, удивлены, что я так быстро согласился взяться за это дело? По совести сказать, обратись ко мне с подобной просьбой кто-либо другой – не взялся бы. Надо быть немножечко сумасшедшим, чтобы «буром переть» против такой очевидной улики, как окровавленный отпечаток пальца, найденный подле трупа. Но я точно знаю, почему на это пошел. Хотите – верьте, а хотите – нет, но по той простой причине, что когда-то, много-много лет тому назад, худенькая девчушка с синяком под глазом, неумело пряча взгляд и отчаянно краснея оттого, что ей приходится врать учительнице, все же не смогла меня предать. Как ни смешно это может прозвучать.

Глава 2

Vitia erunt, donec homines.

Пороки будут, пока будут люди (лат).

Итак, поздравляю вас, Павел Николаевич! Вы теперь, хоть и временно, но – частный детектив. Прямо как в кино про Шерлока Холмса, по выражению Людмилы. С той лишь разницей, что, в отличие от знаменитого коллеги, лишены возможности облазить место происшествия с лупой в руках, дабы найти там неопровержимые улики, которые впоследствии помогут изобличить преступника. А потом останется лишь устроиться с бокалом шерри в руках в мягком кресле возле уютно потрескивающего камина, вытянуть ноги к огню и, неспешно покуривая трубку, думать, думать, думать…

Да, Холмсу хорошо было. А мы что имеем на сегодняшний день? Что до места происшествия, то оно сейчас, по всей вероятности, опечатано. К тому же его уже до меня так облазили, так что там теперь делать все равно нечего. Это только в кино частный сыщик при повторном осмотре квартиры всенепременно находит нечто очень важное, что изначально проворонили лопухи-менты. Чушь это все собачья! Частный сыщик – тот же мент и имеет такое же право быть лопухом.

Камина у нас, естественно, нет. Есть, правда, электрический радиатор, но он безнадежно перегорел еще в прошлую зиму. Теперь мы периодически об него спотыкаемся, но выкинуть не имеем права, поскольку агрегат сей числится за нами на балансе и может быть списан лишь через четыре года. Да и не нужен сейчас радиатор… тьфу! – камин. На дворе – лишь начало осени, и погода стоит еще теплая.

Шерри я не пью. Вернее сказать, никогда не пил – просто не приходилось. И вообще: пить алкоголь, чтобы сосредоточиться, – это абсурд. Это пусть они в «доброй старой Англии» себе таким способом мозги прочищают. У нас же, как говорят, сто грамм – не стоп-кран: дернешь – не остановишься, и подобная промывка мозгов рискует повлечь за собой прямо противоположный эффект – полную приостановку их деятельности.

Трубку я тоже не курю, хотя, в отличие от шерри, как-то попробовал. Но не пошло, и я по-прежнему верен «Далласу». Между прочим – а как у нас с куревом?… Ага – есть! И на том спасибо.

Что ж – я тогда вытяну ноги не к камину, а просто под столом, закурю не трубку, а сигарету, благо Валька Филиппов укатил в командировку, и временно появилась возможность дымить в кабинете, а вместо шерри буду потягивать чай из пакетика.

А вот думать буду – в точности, как мой великий предтеча.

Кстати, раз уж речь зашла о казенном обогревателе, то нетрудно догадаться, где я сейчас нахожусь. Совершенно верно – в конторе. Не волнуйтесь – здесь нет никакой путаницы. Ваш покорный слуга не посмел обмануть старую подругу: я действительно в отпуске. Но… Вчера я сказал Людмиле, что, выступая в роли частного детектива, не смогу использовать в полной мере возможности наших вспомогательных служб. И снова, кстати говоря, не солгал. В «полной мере» – да, не смогу, а вот частично – очень даже смогу. Запросы в наш информационный центр на интересующих меня людей уже отпечатаны, и я только жду Лену Романову, чтобы ей их передать. Благодаря Сереге Платонову мы все еще пользуемся у упомянутой компьютерной дивы особым расположением, так что завтра к обеду я могу, в принципе, рассчитывать на результат. Кстати, банка растворимого кофе и коробка конфет уже приготовлены. Особое отношение надо время от времени подкреплять материально, тем более что работы там много.

Но ни Лены, ни моих коллег все равно пока нет – я рановато заявился. Вот и попробуем пока порассуждать в тишине.

Итак, последуем Людмилиному совету и предположим, что Власов – не убийца.

Хм. Еще раз повторяю: надо быть немножечко сумасшедшим, чтобы сделать такое допущение при известных мне фактах. Хотя мы, менты, все немного сумасшедшие, если за такую зарплату соглашаемся работать, так что это меня не пугает.

Меня пугает другое. Допустим – подчеркиваю, допустим! – что это предположение справедливо, и я даже смогу найти настоящего убийцу. Так ведь это будет еще полдела. Надо ведь будет не просто его найти, но еще и доказательства предоставить, а потом еще и найти немного сумасшедшего следователя и немного сумасшедшего судью, которые бы этим доказательствам поверили. А самое главное – надо будет объяснить, как в квартире убитого оказался кровавый отпечаток пальца Сергея Власова.

Вот с этого-то момента, пожалуй, и начнем.

Тогда сразу же возникает вопрос: всегда ли наличие на месте происшествия отпечатка пальца подозреваемого свидетельствует о его вине? Ответ мне известен еще с семинарских занятий в школе милиции: нет, ни в коем случае. Оно свидетельствует только о том, что подозреваемый дотрагивался до данного предмета, и ни о чем более. Ту же бутылку или даже нож с отпечатками пальцев постороннего человека запросто можно подбросить на место происшествия с тем, чтобы и этого человека «подставить», а заодно и следствие направить по ложному пути. Кстати говоря, если это сделать грамотно – помните превосходный польский фильм «Ва-банк»? – то эффект вполне может превзойти даже самые смелые ожидания. Правда, это чаще в кино или в романах делают, но все же ничего невероятного тут нет. Посему давайте не будем доказательство оное возводить в абсолют.

Но, с другой стороны, Люда сказала, что палец Сергея нашли на двери, а дверь-то в квартиру не подбросишь. Да был бы еще обычный отпечаток. Отпечаток, оставленный кровью, – улика серьезная, и, если Власова действительно подставили, то это сделано с умом.

Если подставили?… Нет, мы же договорились считать именно так – без всяких «если»! Я обязан верить Людмиле – иначе зачем тогда вообще копаться в этой истории?

Итак: откуда же, черт побери, взялся этот кровавый след?…

О – идея! Глебов, находясь в комнате, нос разбил, а Власов ему помощь оказывал – вот и испачкался. А когда на кухню за водой бегал – не заметил, как прикоснулся к двери. Бред, разумеется. Но, за неимением другого бреда, остановимся пока на этом. По «ходу пьесы» могут найтись и другие объяснения. К примеру, ошибка эксперта. Правда, в случае с пальчиками подобный вариант крайне редок, но все же возможен. Или даже прямая фальсификация – такое тоже бывало.

В Академии нам как раз подобный пример приводили – по Ленинграду, кстати. Случилось это в середине восьмидесятых, и сейчас, по прошествии времени, в деталях я могу что-то спутать, но все же попробую рассказать.

В городе объявился серийный насильник, жертвами которого становились девчонки семи-десяти лет. Работал этот ублюдок все время по одной и той же схеме: выслеживал девчушку, возвращавшуюся домой из школы, доводил ее практически до квартиры и тихонько смотрел, позвонит она в дверь или же сама ее ключом откроет. О домофонах тогда и не слыхал никто… Если сама, то пару минут спустя он звонил в ту же дверь и спрашивал кого-нибудь из взрослых. В тех редких случаях, когда таковые вдруг оказывались на месте, подонок просил о каком-либо совершенно невинном одолжении: позволить ему позвонить по телефону, принести листочек бумаги и карандаш – написать записку другу, которого не застал дома, дать таблетку от головной боли и тому подобное. Ежели девчушка отвечала, что никого нет, тот просил вынести ему водички попить – ему, дескать, плохо. Зачастую ребенок совершал роковую ошибку, выполняя эту просьбу… Жертву свою мерзавец не убивал, но можете себе вообразить, каково девчонке приходилось.

На розыск маньяка отрядили народ со всех районов. Был составлен фоторобот и описание примет преступника, которым снабдили тысячи сотрудников. Оперативники патрулировали территории, примыкающие к школам, а учителя были оповещены о том, что в случае обнаружения подозрительных лиц следует немедленно звонить в дежурную часть ближайшего отделения милиции.

И вот как-то раз такой звонок раздался. Завуч одной из школ сообщала, что некий молодой человек вот уже полчаса стоит за деревьями недалеко от входа и кого-то поджидает. Оперативники среагировали мгновенно и уже через несколько минут примчались на место.

Подозрительный тип все еще находился там. По приметам он был достаточно схож с имевшимся описанием, данным потерпевшими. Что же касается фоторобота, то на оный особой надежды не возлагали, ибо по таковому смело можно было хватать чуть ли не каждого третьего гражданина мужского пола. После недолгого совещания парня решили брать.

Тот свою причастность к серии изнасилований отрицал категорически, но вот цель пребывания на школьном дворе внятно пояснить не мог. Ждал, мол, приятеля по имени Саша, с которым на дискотеке познакомился, а более ничего о нем не знает – ни класса, ни где живет. А как раз на территории этого самого отделения произошел один из самых последних случаев, жертвой которого стала восьмилетняя девочка. Оперативники тут же привозят ее вместе с мамой в отделение и втихую, через приоткрытую дверь, предъявляют задержанного. И, к их радости, ребенок опознает в парне недавнего насильника! Однако тот продолжал категорически все отрицать.

Можно было, конечно, показать подозреваемого и другим потерпевшим. Но это означало бы подключить к делу сотрудников Главка, которые не преминут присвоить себе чужие лавры. Есть такое дело – чего греха таить. Поэтому решили обойтись собственными силами. Один из милиционеров, опрашивавших девочку в тот злополучный день, вспомнил, что насильник попросил у нее попить. Она сбегала на кухню, налила в стакан воды, вернулась с ним в прихожую и открыла дверь. Парень попил, а потом поинтересовался, нельзя ли поговорить с кем-либо из взрослых. Услышав, что в квартире больше никого нет, он вошел вовнутрь и закрыл за собой дверь.

Так вот: стакан этот оперативники изъяли – уже вечером, когда пришедшая с работы мать позвонила в милицию. Пальцев на том стакане не нашли, но. Парню во время допроса дают точно такой же стакан («Выпей и успокойся!»), следует новая экспертиза и… в деле появляется неопровержимая улика!

Как знать, чем бы закончилась вся эта история, если бы буквально через два дня, когда подозреваемый уже находился в изоляторе, не было совершено аналогичное преступление. По счастливой случайности девочке удалось вырваться и выскочить на лестницу. Как раз в это время поднимался к себе сосед, живший этажом выше. Мужчина оказался не робкого десятка и сумел подонка задержать. Этот тип, между прочим, оказался здорово похож на задержанного ранее парня, и его опознало подавляющее большинство жертв – в том числе и та самая восьмилетняя девчушка.

Сию историю я вспомнил отнюдь не для того, чтобы «обличить и заклеймить». Сегодня про милицию уже столько страшилок написано, причем профессиональными журналистами, что обывателя уже ничем не удивишь и не напугаешь. Просто хотел заметить, что в отдельных случаях фальсификация экспертного заключения возможна чисто технически, а посему оную нельзя отрицать в принципе [4].

И пусть простят меня за этот пассаж сами эксперты, к коим я всегда относился и отношусь с искренним уважением и где-то даже с благоговением. Что-то в их работе сродни шаманству. Сидят себе возле микроскопов, колдуют чего-то, бормочут себе под нос, а потом клиенту – бац! – десять лет строго режима.

В свое время – в средней школе милиции – был у нас специальный предмет, где нам преподавали основы этой премудрости. Назывался он «криминалистическая техника». И именно из-за того, что «техника», я и невзлюбил сию дисциплину с самого начала – еще до того, как ее начали преподавать. Как только ненавистное слово в расписании увидел – аж скулы свело. Вот и не пошло. Не прикалывали меня все эти синие лампы, микроскопы, реактивы и прочая лабу-да. Фотографировать, правда, любил, поскольку это где-то сродни живописи, и. все, наверное. А когда уж основы баллистики начали изучать – так вовсе тоска настала. Оружие я тоже не люблю. Стреляю, правда, неплохо, автомат Калашникова и сейчас соберу и разберу с завязанными глазами – в армии научили. Но вот показать, где там шептало, где отражатель, а где зуб выбрасывателя, – от этого увольте. Или пули под микроскопом рассматривать. Бр-р-р!..

При всем при этом, проблем с получением зачетов по кримтехнике у меня не было. Но объяснялось сие отнюдь не глубоким знанием предмета. Просто ваш покорный слуга оформил для кафедры несколько учебных стендов – меня для этого даже с занятий снимали. Ну, а взамен, понятное дело, определенные поблажки.

Кстати, был среди этих стендов один, который назывался «Типы и виды папиллярных узоров». Не знаю, почему именно, но дактилоскопия стала исключением – она была мне даже в какой-то степени интересна. Там не было этих чертовых шептал или фиолетовых лучей, всей техники – кисточка да банка с порошком, а терминология так прямо слух ласкала: рисунок, линия, узор.

И вот, вычерчивая на листе ватмана эти самые узоры, я неожиданно поймал себя на мысли, что понимаю все то, о чем тут идет речь. А поскольку еще и зрительную память имел отменную, то и сам процесс идентификации личности немного усвоил – то есть знаю, как определить, твой это пальчик или нет.

Позже, когда уже опером в угрозыске работать начал, приходилось самому разную публику дактилоскопировать: задержанных, подозреваемых, бомжей, а иногда и вовсе трупы. Между прочим, эксперты мои дактокарты даже другим оперативникам в пример ставили!

Так что – повторюсь – в дактилоскопии я кое-что понимаю. По верхам, разумеется, но это не беда. В экспертно-криминалистическом управлении, причем как раз в дактилоскопическом отделе, работает мой старый друг Дима Коротков, так что квалифицированная консультация или помощь мне в случае необходимости обеспечена.

А сейчас давайте снова вернемся к убийству Глебова и попробуем на время забыть про этот чертов отпечаток. Нет его – и все! Тогда в свете поиска настоящего убийцы сразу возникает следующий, традиционный еще со времен римского права, вопрос: «Qui prodest?» – «Кому выгодно?».

На этот вопрос я пока ответить не могу, поскольку не располагаю должными сведениями как о самом убитом, так и о его окружении.

Глебов мог кому-то чем-то помешать, и противная сторона решила устранить эту помеху кардинальным образом. Это также мог быть мотив мести. Это могли быть и денежные «разборки». Это могло быть еще что-то.

Единственное, что можно отмести с уверенностью, – так это убийство на бытовой почве. Оные совершаются спонтанно, а тут преступление тщательно подготовлено, поскольку продуман даже вопрос о том, как направить следствие по ложному пути. Но, в любом случае, убийцей является человек из ближайшего круга покойного. Сей несложный вывод следует из очень простого обстоятельства: постороннего инвалид не впустил бы в квартиру. В наше время люди вообще стали осторожнее, а уж те, кто в силу объективных обстоятельств за себя постоять не сможет, случись что, – тем паче.

И, принимая во внимание данное соображение, я вношу в список подозреваемых первую фамилию: Глебов. Нет-нет, это не мистика! Речь идет о родном брате убитого – его упоминала Нечайкина в своем рассказе.

В квартиру он, надо полагать, был вхож, и причины желать смерти брата оставшийся Глебов вполне мог иметь. То же наследство, к примеру. Так что об этом брате надо собрать более подробную информацию.

Затем в том же списке появляется другая фамилия: Евгений Наумович Шохман, соучредитель нескольких коммерческих структур, солидный бизнесмен и Людмилин муж. Тут опять нет ничего странного. С Глебовым он был, вероятно, даже на «короткой ноге» – в противном случае тот не стал бы при Власове называть Евгения Наумовича просто «Женькой». И у него, кстати говоря, могут быть основания убрать не только Глебова, но и Власова. В отношении Сергея мотивом может служить ревность. Не знаю, насколько сама Люда верит в то, что их отношения являются для окружающих тайной, но мне это представляется более чем сомнительным. Скрыть «служебный роман» от десятков посторонних глаз еще никому не удавалось. Так что господин Шохман наверняка об этих отношениях осведомлен, и кто знает, до какой степени ему в действительности на них наплевать. А что до Глебова, то тут мотивом могут быть финансовые разборки. В принципе, вместо дипломата с тремястами тысячами баксов (я не зря интересовался суммой!) вполне можно было бы подослать специально обученного человечка с острым ножичком, а дипломатик оставить себе. И убийцу попутно выложить следователю на блюдечке: вот он – извольте-с! Словом – одним выстрелом шлепнул двух зайцев. Но, если это так, то перед организатором подобного преступления в известной степени можно снять шляпу.

Вы только не подумайте, что я уже выбрал себе жертву и теперь вцеплюсь в нее мертвой хваткой, как Глеб Жеглов – в доктора Груздева. Ни в коем разе! Эти две фигуры просто всплыли первыми – еще во время рассказа Людмилы. Скоро в этом списке появится третий, четвертый, пятый. И кто тут под каким номером числится – роли не играет. Это ведь не по значимости, а по порядку. А каким именно по счету в этом списке окажется тот, кого я ищу, – существенного значения не имеет.

– О-о-о! Кого я вижу!..

Колька Удальцов появился на службе прежде других и теперь с радостными восклицаниями хлопает меня по спине. Обычно-то раньше всех приходит Платонов – этот из дома старается убежать, едва глаза продрав. А тут что-то задерживается.

– Здорово, Коль! Ну, что у нас плохого?

– Плохого? Плохого-то сколько угодно. Говорят, к примеру, что контору нашу скоро вообще разгонят к едрене матери, причем в масштабах страны.

– Это каждый год говорят.

– Так теперь, вроде, говорят аж на самом верху. Новый министр на каком-то совещании заявил, что РУОПы были нужны в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда по улицам свободно разъезжали бритоголовые амбалы с бейсбольными битами и барыги в малиновых пиджаках. А сейчас, мол, обстановка в стране совсем другая: стабильность, подъем экономики, укрепление бизнеса и власти, и мы, стало быть, становимся лишними. Ох**нная логика, а?! Типа, если войны нет – то и армия не нужна. Да и кто сказал, что войны нет? Сам-то министр по улицам не гуляет. Про подъем экономики я вообще молчу. Ну, правильно: были б у него мозги – разве б министром внутренних дел назначили? Инженеришко сраный… Подумаешь – школу с медалью закончил! У меня в свое время в классе один такой учился. Тоже медаль получил, в университет без экзаменов зачислили. А на третьем курсе прямо с какой-то научно-практической конференции спецтранспортом на Пряжку увезли. Делал доклад и вдруг неожиданно замолк, за плакат заходит, выглядывает оттуда, и. «Куку!» Профессора одного в президиуме чуть кондрашка не хватила.

Я уже открыл рот, чтобы прокомментировать в том плане, что вот, мол, и готовый замминистра, как вдруг в памяти всплыла фраза, брошенная моим давним знакомым Георгием Алексеевичем Мещеряковым: «Сейчас на самом верху готовится реформа РУОП и еще ряда подразделений МВД. Ваша контора слишком. как бы это поточнее сформулировать. активна. Поэтому министерством вскоре будет проведена очередная реформа этого управления – естественно, под предлогом повышения эффективности его работы.» Неужели сбывается?…

– А ты почему здесь? – интересуется Удальцов. – Что – разве никуда отдыхать не поехал?

– Да побыл у отцовской родни в Боровичах две недельки, а вот теперь как раз приехал отдохнуть.

– Это как? – непонимающе уставился на меня Николай.

– Как в том анекдоте. Встречаются два приятеля, и один другому говорит: «Знаешь, оказывается, самый лучший отдых – это съездить на три недели в Сочи». «А ты откуда знаешь – ты ж туда не ездил!» – «Я – нет. А вот жена уехала.» Вот и у меня, Коль, мать к родственникам на Ставропольщину завтра отправляется. Квартира остается в моем полном распоряжении – тогда и отдохну по полной программе.

– Ты прям как Горбачев незабвенный выражаешься: на Ставропольщину. А вообще, везет же тебе, Пашка! Собственная хата. Ты хотя бы не будь жлобом и не забудь про товарищей по оружию.

– Товарищей по оружию забывать – последнее дело! – радостно подтверждает появляющийся в дверях Андрюха Шилов, который слышал лишь заключительную часть последней фразы. – Здорово, Паша! Рад тебя видеть без конвоя. А что такое дают, что о нас помнить следует? Я тоже хочу.

– Николаич на некоторое время становится единоличным обладателем двухкомнатной квартиры со всеми удобствами, – поясняет Удальцов. – Включая два спальных места в разных комнатах.

– А-а-а. Тогда к технарям забеги. Они сейчас фотолабораторию списывают, так что на халяву сможешь разжиться красным фонарем. Пригодится – на дверь повесишь.

У Шилова с супругой – полный альянс, и он у нас – верный муж. Не удивляйтесь, такое тоже бывает. Когда в нашем узком кругу речь вдруг заходит о «гусарских» похождениях, Андрюха обычно скептически отмалчивается. И не всегда поймешь – то ли осуждает, то ли завидует, то ли и то и другое вместе.

– Мне реклама ни к чему, – машу я рукой. – Кто помнит – тот и так придет. Вы лучше скажите: где Платоша?

– Он отпросился на сегодня – им мебель должны привезти, – откликается Андрей. – Его Танька сейчас развила в квартире нездоровую активность, и Серега боится, что теперь к ним теща переедет. Она-то пока со своим младшим сыном живет, братом Татьяниным, и ругается с ним каждый день. Теперь, возможно, решила переключиться на зятя. Тогда Платоше – вешалка полная.

– Да, ему только тещи для полного счастья и не хватало… Кстати, о драконах!

Я рассказываю коллегам пару свежих, как мне кажется, анекдотов про тещу, которые почерпнул, пребывая у родственников в Боровичах. Мне они показались забавными, но ребята почему-то не смеются. Поэтому вам я их рассказывать не буду.

– Таким, как ты, Пашка, анекдоты про тещу напрасно запоминать, – вздыхает Удальцов. – Не для тебя они.

– Почему?

– Напоминаешь писаря, который всю войну протирал штаны при штабе, а, демобилизовавшись, начинает хвастать перед односельчанами своими фронтовыми подвигами. Вот появится собственная теща – тогда и рассуждай.

– Точно! – хохотнул со своего места Шилов.

– Злые вы, уйду я от вас.

Между прочим, коллеги не совсем правы. Теща у меня есть. то есть была. И мы с ней, между прочим, никогда не ругались. Правда, объясняется это не моим ангельским характером, а тем простым обстоятельством, что была она моей тещей меньше двух лет, и виделись мы за это время всего только один раз – на свадьбе. Наташка родом из Курска, и родители ее там до сих пор живут. Но развелись мы давным-давно – я еще лейтенантом был – и ребята этого попросту не помнят.

Забираю бумаги и пакет с приложением и плетусь в информационный отдел.

Романова, к счастью, уже на месте. В двух словах объясняю ей суть задачи. Лена страдальчески морщится и собирается уже было рассказывать, как много у них работы, но в этот момент я протягиваю в прорезанное в двери окошечко приготовленный презент.

– Хорошо, – вздыхает та, пряча улыбку. – Только, Паша, не раньше, чем завтра к обеду [5]. Действительно работы много.

– Ты – самая красивая женщина во Вселенной! – произвожу я «контрольный выстрел».

Окошечко кокетливо захлопывается, а ваш покорный слуга с чувством выполненного долга возвращается в свой кабинет. К этому времени уже подтянулся и Сашка Павлов, так что все «живые» в сборе.

– Братья по разуму! – обращаюсь я к присутствующим. – У вас появился шанс доказать миру, что вы таковым еще обладаете, несмотря ни на каких министров. В качестве утренней разминки проводим мозговой штурм. Условия задачи: в квартире, где совершено убийство, на двери обнаруживают отпечаток пальца, причем не простой, а оставленный кровью жертвы. По этому отпечатку находят подозреваемого, который ранее судим и, соответственно, фигурирует в наших учетах. Требуется обосновать версии, при которых этот человек к убийству все же непричастен.

– Это что – какая-нибудь шутка? – интересуется Шилов после непродолжительного молчания.

– Нет, Андрюш, вполне реальная задача. Принимаются к рассмотрению любые рациональные объяснения.

В кабинете на некоторое время снова воцаряется тишина.

– Ошибка эксперта. – пожимает плечами Андрей. – Это палец не подозреваемого, а другого лица.

– Раз! – киваю головой я. – А если эксперт прав?

– Подменили дверь! – выдает Павлов спустя пару секунд.

– А кровь убитого тогда на ней откуда возьмется, если даже и так? – поворачивается к нему Удальцов. – Кстати говоря, Паша, откуда известно, что это кровь именно жертвы?

– Есть заключение экспертизы.

Мой ответ прозвучал недостаточно уверенно – я ведь этот момент у Нечайкиной не уточнил. Хотя каким же еще образом это можно было установить, если не экспертизой? Но Коля почувствовал слабинку и наседает:

– Какой именно экспертизы?

– Судебно-медицинской – какой же еще?

– Я понимаю, что не почерковедческой. Там говорится, что это кровь именно убитого, или только группа крови та же?

Тут до меня дошло, куда Николай клонит.

У нас не так давно – в начале года где-то – занятия проходили, вроде повышения квалификации, и там сотрудник из экспертного управления лекцию читал. Суть в том, что, если раньше медики по крови только групповую принадлежность давали и различить кровь у двух людей с одинаковой группой не умели, то теперь появился новый метод, называемый «генная дактилоскопия». Название, кстати, довольно неудачное, ибо к дактилоскопии, как таковой, анализ не имеет никакого отношения, а основан на исследовании биологической ткани. Достаточно иметь микроколичество крови, кусочек кожи или даже волосок с уцелевшей луковицей, чтобы идентифицировать конкретного человека. Там эксперты структуру ДНК сравнивают или что-то в этом роде. Метод изобрели лет двадцать назад на Западе, и вот он докатился, наконец, и до нас. Даже соответствующее оборудование закупили.

– Между прочим, нечто подобное уже было, – продолжает Удальцов. – Правда, не у нас, а у Конан-Дойля. Не помню точно, как рассказ называется, но там как раз один деятель попал на деньги и решил исчезнуть. Он инсценирует собственное убийство, а на месте оставляет окровавленный отпечаток пальца молодого парня, сына своей несостоявшейся невесты. Вроде как и отомстить заодно.

– И как ему это удалось? – настораживаюсь я.

– С помощью сургуча. Он как-то подсунул парню еще не застывший сургуч, на котором тот оставил оттиск пальца. Потом с затвердевшей формы он изготовил восковой слепок, который вымазал в собственной крови и им пальчик оставил.

Сургуч, воск. Колдовством попахивает, откровенно говоря. Только нечистой силы мне и не хватает для полного счастья.

– Там отпечаток кровью убитого сделан. Но все равно – это объяснение тоже принимается. Еще варианты? Причем усложняем задачу: кровь, которой оставлен след, принадлежала именно жертве. Конкретному человеку.

– Тут сложнее. – Коля на секунду задумывается. – В этом случае я вижу только одно объяснение: этот человек каким-то образом проник в квартиру уже после убийства. Видя, допустим, что хозяин квартиры не реагирует на его приход, он подходит ближе и дотрагивается до него. Затем обнаруживает, что тот мертв, и в ужасе – или, напротив, осторожно – покидает квартиру. Скорее в ужасе, поскольку не заметил, что испачкался кровью. По дороге дотрагивается до двери. Кстати, а где именно на двери след?

– Не. не важно!

– Ну, как раз, может быть, и важно. Но другого объяснения я все равно не вижу.

– Есть еще вариант! – подает голов Павлов. – Подозреваемый мог побывать в этом доме до убийства. Человек, которого впоследствии убили, – гипертоник, например, и страдает частыми носовыми кровотечениями. Или просто палец порезал. Гость оказывал ему помощь, испачкался при этом кровью и, выходя из комнаты, дотронулся до двери.

– Ты, часом, за моими мыслями не подглядывал? – удивляюсь я, вспомнив тот бред, который пришел мне в голову буквально полчаса назад.

– А что – они у тебя разве водятся?

«Сам дурак!» – крикнул отец Федор Остапу… Но вообще-то согласитесь: мозги у моих ребят варят.

Не знаю, насколько реалистичны в вашем представлении те решения, что они предложили, но это, все же, уже кое-что. Особенно интересен вариант Удальцова. Разве так уж невероятно, что Власов мог приехать к Глебову уже после убийства? Зачем – это уже другой вопрос. Тот же Шохман, к примеру, мог послать его с каким-либо срочным поручением.

Сейчас гораздо важнее попытаться восстановить возможную картину. Дверь в квартиру вполне могла быть открыта – ее не закрыл убийца – и Сергей вошел. Вот он проходит в комнату и видит Глебова, сидящего в своем кресле. Окликает его, но ответа нет. Власов подходит ближе, трогает хозяина квартиры за плечо и вдруг замечает, что тот весь в крови. И Сергей уходит… Тогда возникает вопрос: почему он тут же не вызвал милицию? Что ж – возможно, и на то были свои причины. Он вполне мог испугаться – вполне резонно, кстати! – что на него первого падет подозрение. Поэтому Власов тихо покидает место происшествия, не заметив при этом, что оставил на двери кровавый отпечаток собственного пальца. Он полагает, что его никто не видел и, соответственно, опасаться нечего. Он ведь не убивал.

Офис фирмы, где работают Людмила и ее муж, размещается в здании какого-то бывшего НИИ, стоящем на площади Конституции. Небольшую площадку перед главным входом расширили, насколько это возможно, огородили металлическим забором и приспособили под автостоянку, где теперь бок о бок мирно соседствуют нынешняя гордость западного автопрома, его гордость былая, а также – местами – выкидыши отечественного автомобилестроения. Последние – в явном меньшинстве, из чего можно заключить, что министр, возможно, и прав: раз народ покупает преимущественно нормальные машины, то экономика действительно на подъеме.

Изменился институт и внутри. Собственно, теперь это уже и не институт вовсе, а бизнес-центр «Меридиан», и о былой принадлежности бывшего храма науки к науке как таковой напоминает лишь настенный барельеф в холле. Выполненный в духе социалистического реализма, он изображает типично советского (у буржуазных не столь проникновенная физиономия) ученого, держащего на вытянутой перед собой ладони мирный атом. Барельеф, как мне кажется, пустотелый – в противном случае новые хозяева давно сдали бы его в пункт приема цветных металлов. Но в виде лома наш ученый явно не окупит затрат по своему демонтажу и транспортировке, что и спасает ему жизнь.

Проходная центра оборудована по последнему слову техники: видеокамеры наблюдения, турникеты с магнитными считывателями, ребятки в униформе.

– Вы к кому? – вежливо интересуется охранник.

– В компанию «Марш».

– Будьте любезны ваш паспорт!

Паспорт я захватил с собой – Люда меня предупредила, что он понадобится. Размахивать без особой на то надобности служебным удостоверением я отвык еще на первом году службы, а уж сегодня лишний раз афишировать свою принадлежность к «внутренним органам» глупо и подавно.

Охранник быстро выписывает пропуск и протягивает его мне.

– Пожалуйста, направо по лестнице на второй этаж, и там снова направо. Когда будете уходить, не забудьте отметить в пропуске время ухода и поставить печать.

– Благодарю! – киваю я и следую в указанном направлении.

Собственно, компания «Марш» занимает на втором этаже половину здания. С лестничной клетки туда ведет застекленная дверь, и, не успеваю я ее открыть, как навстречу мне из-за стоящего в небольшом холле стола понимается молодой человек в безукоризненно белой рубашке и галстуке. «Дежурный администратор» – читаю я на бейджике, приколотом к карману.

– Добрый день! Вы к кому?

– К госпоже Шохман.

– Простите, как вас представить?

– Моя фамилия Орлов.

– Людмила Сергеевна предупредила о вашем визите, – кивает молодой человек. – Пойдемте, я вас провожу.

Я послушно следую за администратором, ловя себя на мысли, что в этом бизнес-центре уже второе подряд должностное лицо принимает меня за. за человека. Несколько необычное ощущение, доложу я вам – особенно в нашей стране, да еще и при моей работе. Мелочь – а приятно.

– Ну, здравствуй еще раз! – приветливо улыбается мне Людмила, когда мы остаемся в кабинете одни. – Ты извини, у меня сейчас много дел, поэтому садись за тот стол и работай. Вот папка с личным делом Сергея, а здесь. данные по Евгению, которые ты просил.

– Отлично!

Я занимаю указанное Людой место и углубляюсь в чтение. Сама папка много материалов не содержит, поэтому работа эта занимает не более двадцати минут. Это и хорошо, поскольку дел впереди еще много.

– Все? – отрывается от своих бумаг Нечайкина, когда я поднимаюсь со стула.

– Пока да.

– Что-нибудь еще от меня нужно?

– Нужно, Люд. Я в самое ближайшее время попробую встретиться с Сергеем, так что ты могла бы написать ему письмо. В посторонние руки оно не попадет – за это можешь не волноваться. Более того, его не стану читать даже я.

– Спасибо, Пашенька. Только. Он все знает – что еще я могу написать?

– Люд, там у писем совсем другая цена, поверь мне. Иногда оно замусолено до дыр, и все слова давно наизусть выучены, а все равно вновь и вновь достают и перечитывают.

Щеки женщины чуть заметно окрашивает румянец.

– Хорошо, я напишу. Про тебя там упомянуть?

– И не просто упомянуть, а отрекомендовать как твоего друга, которому можно и нужно доверять. Постарайся убедить Сергея, что со мной он может быть полностью откровенным. Это, понятное дело, нелегко – какое у него может быть доверие к нашему брату, в его-то положении? Но в противном случае наши с тобой планы осуществить будет крайне трудно. Короче, садись и пиши, только покажи сначала, где у вас тут можно курить.

Со старшим следователем Кировской районной прокуратуры Александром Александровичем Крутиковым мы познакомились еще в начале года, работая по нашумевшему делу об убийстве достаточно известного в городе бизнесмена в доме на проспекте Стачек. Его вместе с женой и двумя детьми в ночь на Рождество застрелили в собственной квартире. Преступление, к сожалению, так и осталось пока нераскрытым, но это, уверяю вас, ни о чем не говорит. Крутиков – достаточно толковый следователь, насколько я его успел узнать. Может, немного излишне суетливый и любит разбрасываться, но в целом у нас с ним никогда проблем не возникало.

Именно поэтому, узнав вчера от Нечайкиной, кто именно ведет дело Власова, я даже обрадовался. Мы предварительно созвонились, и Сан Саныч, как меж собой его звали коллеги по следственной группе, уже и нужную папку подготовил к моему приходу.

– Ну, здравствуйте, Павел Николаевич! Давненько не встречались.

– Добрый день! Ну, так это хорошо, что давненько, а то мы с вами обычно по таким поводам встречаемся, что лучше б и вовсе не видеться.

В милиции-то оперативники обычно промеж собой на «ты», а вот с прокуратурой сложнее. У нас с этой замечательной организацией достаточно своеобразные взаимоотношения, поэтому даже с теми ее работниками, которых давно знаем, общаемся в основном на «вы», как бы сохраняя положенную дистанцию.

– Да уж. – вздыхает Крутиков. – Вот и сейчас опять вас ко мне убийство привело. Присаживайтесь! Чем же вдруг вас эта история заинтересовала?

– Видите ли, Александр Александрович, у меня имеется довольно странная информация. – Вопрос вполне закономерен, а посему ожидаем, и соответствующая легенда заготовлена мною заранее. – Не могу, к сожалению, вдаваться в детали, но есть основания полагать, что господина Глебова убил все же не Власов. Это инсценировка.

– Инсценировка?! Это с отпечатком пальца-то?… То есть вековой опыт мировой криминалистической науки идет, извините, псу под хвост?!

– Потому-то информация и странная, – киваю я, – что речь идет именно о такой незыблемой вещи, как дактилоскопия.

– Может, ваш источник что-то путает? Вообще, как-то странно это все слышать. Вы уверены, что речь идет именно об этом убийстве?

– Уверен. Информация поступила из фирмы «Марш», где работал подозреваемый.

Крутиков глядит на меня с нескрываемым удивлением. Он, повторяю, достаточно толковый следователь и имел дело со всякими заморочками, но покушение на устои – это все же перебор. Но и я, в свою очередь, смотрю Сан Санычу прямо в глаза, стараясь придать своему взгляду удивленно-озабоченное выражение.

– Хорошо, – не выдерживает тот. – Тогда, чтобы нам с вами не терять время, вы берите вот эту папку, садитесь вот за тот стол – мой «сокамерник» в отпуске, так что располагайтесь за ним спокойно, – и работайте. Я буду заниматься своими делами, но если будут вопросы, то, пожалуйста, не стесняйтесь.

Я беру дело Власова, сажусь на указанное место и начинаю читать.

Так. Постановление о возбуждении уголовного дела. Оно нам до лампочки – пропускаем. Дальше. Дальше идет протокол осмотра места происшествия. Вот это как раз то, что нужно.

Я внимательно перечитываю документ, время от времени возвращаясь к уже прочитанным фрагментам, сверяясь при этом с прилагаемыми фотоснимками и делая для себя кое-какие пометки в блокноте. Затем шаг за шагом и опять-таки с карандашом в руках знакомлюсь с прочими бумагами – справками, заключениями экспертиз, протоколами допросов. И постепенно из разрозненных сведений начинает, подобно новомодным «пазлам», складываться более-менее целостная картина – во всяком случае, в том виде, как ее представляет следствие.

Итак, версия прокуратуры очевидна: Алексея Глебова убил Власов. Мотив – месть. Сергей оказался в тюрьме во многом по вине самого Глебова, в результате его жизнь оказалась сломанной, рухнула карьера, распалась семья. Случайная встреча послужила толчком к тому, что Власов начал вынашивать идею отомстить виновнику. Он продолжает посещать дом Глебова, выполняя поручения своего начальника, и постепенно в его голове рождается план совершения преступления.

Наконец, выбрав удачный момент, Власов приезжает туда вечером, после работы. Глебов спокойно открывает ему, ибо не видит ничего необычного в визите своего давнего обидчика. Что там дальше происходит – неизвестно, поскольку подозреваемый вины своей не признает, утверждая, что в тот день к Глебову приезжал в середине дня, а не вечером. Но заканчивается эта встреча, как следует из акта судебно-медицинской экспертизы, «тремя колото-резаными ранами в области мягких тканей шеи и основания правой ключицы». Потерпевший скончался от крово-потери. Характер и направление имеющихся повреждений, а также положение трупа свидетельствуют о том, что в момент нанесения ударов преступник находился за спиной жертвы.

Ах, вот оно что. Тогда понятно. Дело в том, что, увидев на фотографиях нанесенные Глебову раны, я сразу подумал, что убийца должен был бы весь в крови перепачкаться. Ан нет – и это ведь предусмотрел. Хотя, дело, может, и не в предусмотрительности. Жертва ведь – инвалид-колясочник, и спереди удар нанести не так удобно, поскольку близко не подойдешь. Орудия преступления при осмотре квартиры обнаружено не было, и это тоже достаточно интересный момент. Зачем, интересно, нож было забирать с собой?

Теперь тот самый кровавый отпечаток пальца на двери. Вернее говоря, не на двери, а на откосе. или как там правильно – косяке? Все время путаюсь. Когда в средней школе милиции учился – знал эти названия назубок, а сейчас повылетало. Ну, вы поняли, словом. Появление отпечатка следствие объясняет тем, что, совершив убийство, Власов дотронулся до этого самого косяка, когда пробирался к выходу на ощупь, в темноте. Стоп! В темноте?… Это в Питере, и в начале сентября?!

– Домработница рассказала, что Глебов жутко не любил яркий свет. У него с глазами какие-то проблемы были, – пояснил Крутиков. – Поэтому во всех комнатах окна были занавешены плотными шторами. А когда работал, то обычно включал настольную лампу.

Тогда другое дело. След пальца был обращен кончиком в сторону выхода из комнаты, и подобное объяснение выглядело вполне логичным. Кровью же убийца испачкался в момент нанесения второго и третьего ударов ножом.

Что ж: повторяю, все логично. Более того, такой отпечаток уж никак не подкинешь – эксперту в ходе осмотра даже пришлось выпиливать кусок деревяшки, чтобы этот след изъять. Значит, остается одно: если Власов этого преступления не совершал, то он был на месте преступления уже после убийства. Других вариантов нет. С какой целью Сергей туда приходил, что он там делал – можно будет выяснить только у него самого.

Но на допросах у следователя Власов упорно придерживался своей линии: в тот вечер, когда произошло убийство, он находился дома и спал.

– Я его по алиби гонял достаточно основательно, – пожал плечами Крутиков в ответ на мой вопрос. – Спрашиваю: «В квартире у себя один был?» – «Да, – отвечает, – соседка на даче находилась». «Может, кто звонил или заходил?» – «Нет». – «Может, вас вместе на лестнице кто-то видел?» – «Я один был и никого по дороге не встретил». – «Может, – говорю, – к окну подходил, когда курил, и тебя кто-то в окно мог заметить?» – «Не курю». Вообще, странно он себя ведет – даже не пытается…

– Александр Александрович, а почему вы сказали «вас»? С кем это Власова на лестнице должны были видеть? – перебиваю я, хотя прекрасно знаю, о ком идет речь.

– Да тут ко мне его женщина приходила.

– Жена?

– Нет, Власов в разводе. Просто: его женщина. Сожительница, как обычно говорят, хотя в данном случае, честно сказать, это слово несколько ухо режет. Подождите! А это, часом, не ваш ли таинственный источник?

– Мой источник пока сексуальную ориентацию не менял и, насколько я знаю, в ближайшее время не планирует.

Мне стоило определенных трудов произнести эту фразу непринужденным тоном и даже уголками рта обозначить улыбку, как бы обращая в шутку неловкую попытку коллеги выяснить личность информатора. У нас это, мягко говоря, не принято. Видимо, получилось, поскольку Крутиков тактично улыбнулся в ответ и, отведя взгляд, продолжил:

– Так вот: женщина эта клялась и божилась, что в тот вечер находилась с ним, в его квартире, чуть ли не до полуночи. Я на очередном допросе все это Власову и выложил. А он в ответ: «Я уже говорил, что был один, и менять свои показания не собираюсь». Меня, честно сказать, даже зло взяло. Его, можно сказать, из болота тянут, а он отбрыкивается и назад в трясину лезет. По нарам, что ли, соскучился. Вот как с таким работать?

– А вы показания этой женщины к делу приобщили?

– Зачем? Если он самолично факт, свидетельствующий в его же пользу, категорически отрицает. Это ж где-то даже против них работает. Выглядит как неумелая попытка выгородить своего мужика. Я женщине дал потом ознакомиться с показаниями Власова, и она не стала настаивать.

– Александр Александрович, я догадываюсь, о ком вы говорите. Ее фамилия, кажется, Шохман?

– Да – Людмила Шохман. Так вы ее все же знаете?

– Только заочно. Я же сказал, что у меня в этой компании есть свой человек. Вы не возражаете, если я с этой дамой встречусь и побеседую?

– Пожалуйста.

Крутиков находит в своих бумагах телефон Людмилы, записывает его на бумажке и протягивает мне. Я благодарно киваю. В наших играх есть определенные правила, и уважаемому коллеге пока лучше не знать, на кого я работаю, а то может неправильно понять. Мол, напрямую выгородить своего мужика не получилось, так решила через «органы» действовать. Эдак Сан Саныч, чего доброго, обидится.

Ладно, листаем дело дальше.

Труп обнаружила некто Елена Борисовна Мошинская – домработница, помогавшая Глебову по хозяйству. Она приходила по утрам, не очень рано – где-то к десяти часам, а уходила, когда заканчивала все дела. Алексей Викторович, хоть и проводил большую часть времени в инвалидной коляске, но все же при необходимости мог ненадолго вставать, опираясь на специальные костыли. Таковые у него имелись в ванной, в спальне, на кухне и в рабочем кабинете, поэтому не было особой нужды в том, чтобы в доме постоянно кто-то находился. Ключи от квартиры у Мошинской были свои, и обычно она, придя, сразу начинала заниматься делами: мыла посуду, прибиралась, готовила еду, ходила по магазинам. Хозяин вел довольно неразмеренный образ жизни – он мог работать ночью и уснуть лишь под утро. Поэтому женщина, если в квартире царила тишина, обычно Алексея Викторовича не беспокоила – пусть отдыхает. Служила она у Глебова уже четвертый год, давно изучила его вкусы и привычки, и такой порядок вещей устраивал обоих.

В тот день – вернее говоря, в то утро – Елена Борисовна пришла, как обычно, в десять. Привычно открыла входную дверь, запертую, как всегда, на два замка. На ночь хозяин всегда закрывался на два замка. Днем же в квартире обычно находился еще кто-то, и дверь запиралась только на верхний – так называемый французский – замок. Это было удобно, поскольку визитер мог уйти сам и захлопнуть дверь за собой, не беспокоя при этом Глебова. Но раньше полудня к нему обычно никто не приходил.

– Алексей Викторович! – крикнула Мошинская. – Доброе утро! Вам что-нибудь нужно?…

Однако ответа не последовало. В этом тоже не было ничего необычного, поскольку хозяин квартиры зачастую ложился спать только под утро, и в этих случаях предпочитал, чтобы его не будили.

Женщина пожала плечами и, переодев обувь, прошла на кухню. Но ее почему-то не оставляло какое-то смутное беспокойство.

– Алексей Викторович! – снова громко позвала она.

И опять молчание.

Елена Борисовна бросила на спинку стула фартук, который уже собиралась надеть, и направилась в комнату. Глебов сидел в своем кресле лицом к окну, и голова его была несколько неестественно наклонена влево. «Спит?…»

– Алекс.

И тут Мошинская осеклась, увидев под креслом лужу крови.

К чести женщины надо сказать, что она не «заорала нечеловеческим голосом» и не «кинулась опрометью на лестницу, громко взывая о помощи». Слава богу, здесь я могу избежать столь нелюбимых мною штампов. Кинуться-то она кинулась, но только не на лестницу, а к телефону, и номер экстренного вызова милиции у нее из головы не вылетел. И вообще, как показывает мой собственный опыт, женщина в таких случаях может вздрогнуть, вскрикнуть, ойкнуть и тому подобное, но не орет, как умалишенная. Труп – это ведь не мышь, чего орать-то? Мужчины же в аналогичных ситуациях ведут себя гораздо более непредсказуемо.

Что ж – с обстоятельствами обнаружения тела Глебова более-менее ясно. Кое-что я уже знал из протокола осмотра места происшествия, а из допроса Мошинской мне на данный момент представляются интересными два момента. Первый: дверь была заперта на оба замка, в том числе и на тот, который запирается ключом изнутри. И второй: у домработницы были собственные ключи от квартиры.

Согласно уже упоминавшемуся заключению судебных медиков, смерть наступила в период от двадцати до двадцати трех часов. И еще одна интересная деталь: в крови трупа (не удивляйтесь – она же не вся вытекает…) обнаружена изрядная доля алкоголя. Этот факт также берем на заметку.

Между прочим – я специально вернулся к протоколу осмотра места происшествия, чтобы уточнить этот момент, – на небольшом столике возле инвалидного кресла стояла наполовину опорожненная бутылка «Наполеона» и один стакан. Один?… Выходит, гостю Алексей Викторович выпить не предложил. Почему?… Возможно, хозяин квартиры знал, что тот не пьет. Или, к примеру, он был за рулем, а в таких случаях тоже не наливают. Правда, для розыска это мало что дает, ибо сегодня человека без машины встретишь реже, чем автовладельца… Но на заметку сей факт также возьмем.

Теперь показания свидетелей.

Виктор Викторович Глебов – брат покойного. Его пригласили непосредственно на место происшествия, и, как мне сказал Сан Саныч, подъехав где-то через час, он сразу стал всем руководить – пришлось даже осаживать. Виктор Глебов занимает какой-то пост в мэрии и всерьез уверен, что уже на этом основании лучше других разбирается практически во всех вопросах. «На девяносто процентов из понтов состоит, – вздохнул Крутиков. – Правда, остальные десять – все же серое вещество. Но допрашивать его было – врагу не пожелаешь. Чуть ли не пальцем в протокол тыкал, что и как писать.» Что ж, если так, то мне здорово повезло, что не имел удовольствия общаться с Виктором Викторовичем лично.

Не знаю, в какой степени Сан Саныч был прав насчет десяти процентов, но из протокола допроса Глебова я почерпнул довольно много интересного.

Прежде всего, ключи. Как оказалось, таковых от дверей квартиры покойного существовало в общей сложности пять комплектов. Первый – у самого хозяина. Он квартиру практически не покидал, но, когда оставался один, всегда запирался на оба замка. Мы с вами уже знаем это из показаний домработницы, но вспомнить нелишне. Второй комплект, как мы опять-таки знаем, находился у Мошинской. Третий, как нетрудно догадаться – у самого Виктора Викторовича, который периодически навещал брата. Четвертый комплект ключей был у некоего господина Бердника – довольно близкого друга Алексея Викторовича и его партнера по бизнесу. И, наконец, пятый был запасным и хранился у Глебова в кабинете в ящике письменного стола. Но при осмотре квартиры ни в столе, ни в каком-либо другом месте этот комплект найти не удалось. Он исчез.

Пролил Виктор Викторович некоторый свет и на вопрос о характере занятий покойного. «Вы бы видели, Павел Николаевич, как этот инвалид жил! – Это опять из комментариев Крутикова. – Там одна только ванная комната со всеми аксессуарами стоит больше, чем хороший автомобиль.» По образному выражению брата, Алексей Викторович помогал людям решать финансовые и экономические проблемы, давая деньги в долг. Более же конкретной информацией он не владеет [6]

Из квартиры убитого ничего не пропало. Правда, человеку несведущему там брать было и нечего. Наличные Глебов дома почти не держал. В ящике стола была обнаружена незначительная сумма, а во вмонтированном в стену и запрятанном за большим зеркалом потайном сейфе лежало что-то около трех тысяч долларов и порядка двадцати тысяч рублей. Ключ от этого сейфа находился в кармане халата убитого. Три кредитные карты разных банков также были на своем обычном месте – там же, в сейфе. Драгоценностей же хозяин квартиры не имел, поскольку, по словам брата, был к оным равнодушен – равно как и к художественным ценностям и антиквариату.

Свободные средства, которыми Алексей Викторович располагал в достатке, он тратил на комфорт и увлечения. Ванна джакузи, изготовленная по индивидуальному заказу – так, чтобы Глебов мог при необходимости выбраться из нее самостоятельно, бар с холодильником, навороченный компьютер, робот-пылесос и тому подобные прибамбасы стоили, надо полагать, немалых денег. В доме также имелась дорогая аппаратура – в каждой комнате большой телевизор с видеомагнитофоном и DVD-проигрывателем, музыкальный центр с колонками в человеческий рост, полки с видеокассетами и дисками. Но все, по утверждению брата и домработницы покойного, находилось на своих местах.

В числе хобби Глебова была всякого рода эзотерика. Он покупал книги по астрологии, хиромантии, гаданиям и т. д. В его домашней библиотеке имелись довольно дорогие экземпляры, но не настолько дорогие, чтобы за них убивать. Да и, насколько мог судить Виктор Викторович, эти книги также были на месте. В том числе и Библия в великолепном художественном переплете.

Словом, кроме запасного комплекта ключей от входной двери, из квартиры ничего не исчезло. Во всяком случае, того, о чем были осведомлены близкие к убитому люди.

Отвечая на вопрос следователя о том, кто мог желать смерти его брата, мужчина моментально назвал фамилию Власова. Любопытно, что допрос этот состоялся еще до того, как стали известны результаты проверки отпечатка пальца по учетам. Разумеется, нет ничего странного в том, что Глебов вспомнил о Сергее, – брат наверняка рассказал ему о столь неожиданной встрече. Но уж наверняка он сказал также, что они более не враги – в противном случае Виктор нашел бы способ прекратить контакты Власова с Алексеем. Так что столь явный намек на личность убийцы – причем совпавший впоследствии с версией следствия – представляется мне несколько нарочитым.

Кого Виктор Викторович знал из ближайшего окружения своего брата?… А тут и знать-то почти некого. Родных, кроме самого Виктора Викторовича, у Алексея нет. В браке он состоял дважды. С первой прожили два года, после чего разошлись. Она вышла замуж повторно – не то за сирийца, не то за чилийца, обучавшегося в Ленинграде в институте инженеров железнодорожного транспорта, уехала с тем к нему на родину, и о ней уже лет двадцать ничего не слышно. Со второй женой Глебов продержался несколько дольше, и у них даже родился сын. Но там дело также закончилось разводом, и ни с супругой, ни с сыном Алексей Викторович давным-давно никаких отношений не поддерживает. Где они живут, Виктор Викторович не знает. Сообщил только, что женщину звали Зоей, а сына – Дмитрием.

Что касается друзей и знакомых, то таковых было немного, поскольку покойный общительным нравом не отличался.

Прежде всего, Костя Бердник. Это давний друг и деловой партнер Алексея, которому последний полностью доверял. У Бердника, как уже упоминалось, даже собственные ключи от квартиры Глебова были.

Затем сосед по лестничной площадке – Юрий Ричардович, фамилии которого Виктор не знает. С ним Алексей сошелся на почве астрологии, хиромантии и прочей галиматьи. «В протоколе-то я записал „увлечений", а вообще-то Глебов так прямо сказал: галиматьи», – усмехнулся Сан Саныч.

Далее – лечащий врач, Илья Борисович Лейкин, довольно известный в городе невропатолог и иглотерапевт. Он консультирует – вернее, консультировал – Алексея Викторовича уже без малого пять лет. До него Глебова пользовали многие – от признанных светил медицинской науки до народных целителей – однако все без толку. Этот же оказался действительно специалистом. Сильного прогресса в лечении не наблюдалось, но определенные сдвиги все же были. Во всяком случае, в течение последних трех лет больной уже не нуждался в постоянной сиделке, как это было раньше. Он мог хотя бы – извините за пикантную подробность! – самостоятельно сходить в туалет и даже выбраться из джакузи. Илья Борисович навещал своего пациента один или два раза в месяц, осматривал его и назначал дальнейшее лечение. Гораздо чаще посещала Глебова медицинская сестра по имени Галина, которую рекомендовал сам Лейкин и которая проводила необходимые процедуры. Последний раз, кстати говоря, медсестра приходила за день до убийства.

Домработница. Она у Глебова уже давно, и… А, стоп! Про Елену Борисовну мы уже говорили, так что нет необходимости повторяться.

Вот, собственно, и все. Были, разумеется, и другие люди, с которыми Алексей в той или иной степени поддерживал отношения – прежде всего, деловые, – но они сводились, в основном, к телефонным контактам.

И, наконец, последний вопрос – где сам Виктор Викторович находился в тот вечер, когда произошло убийство, – вызвал у того чуть ли не истерику. «Как вы смеете меня подозревать?! – орал Глебов. – Вы что, не понимаете, какое это кощунство?! Да таким, как вы, не место в прокуратуре, и я об этом позабочусь!» С большим трудом удалось объяснить мужчине, что этот вопрос следователь просто обязан задать согласно протоколу – подобно тому, как заносятся туда же паспортные данные допрашиваемого лица. Однако без толку. «Мне начхать на ваши правила! Я не буду отвечать на подобные вопросы!» И действительно не ответил.

Следующий свидетель – Константин Михайлович Бердник. С ним удалось побеседовать лишь через четыре дня после убийства, поскольку именно в тот вечер, когда это случилось, мужчина уехал по делам в Москву. Правда, опрашивал его не следователь, а оперативник.

Основных вопросов к Берднику, судя по содержанию протокола, было пять.

Во-первых, причина столь срочного отъезда в Москву. Как пояснил Константин Михайлович, эта поездка связана с бизнесом, который они вели совместно с Глебовым, и была отнюдь не «столь срочной». Они с Алексеем Викторовичем этот визит запланировали загодя, и билет был приобретен еще где-то за неделю до отъезда. Причем это была инициатива Глебова, который вел по телефону переговоры с московским партнером. Назвать последнего Бердник категорически отказался и пояснил, что сможет ответить на этот вопрос только в том случае, если ему предъявят официальные обвинения. Оперативники, кстати, проверили данную информацию. Оказалось, что Бердник выехал в Москву третьего сентября скорым поездом отправлением в двадцать два тридцать пять. Билет же действительно приобрел еще двадцать восьмого августа.

Второй вопрос касался телефонного разговора с Глебовым. Как следовало из распечатки, Алексей Викторович звонил Берднику на мобильный телефон в день убийства примерно в двадцать один сорок, и разговор этот длился более пяти минут. Мужчина подтвердил, что действительно говорил с Глебовым в это время, и беседовали они как раз о предстоящих переговорах в Москве – последний инструктаж, так сказать.

Распечатки телефонных звонков с мобильного телефона Глебова за последний месяц и справку об их проверке я внимательно изучать пока не стал, а с разрешения следователя просто скопировал, благо ксерокс стоит здесь же, в кабинете. Посмотрю на досуге.

В-третьих: как он узнал о смерти своего друга. Оказалось, что по телефону, будучи в Москве. Вечером на второй день после прибытия в столицу Бердник позвонил Алексею, чтобы проинформировать того о первых результатах своей миссии, и был очень удивлен, услышав, что «абонент находится вне действия сети». Такого быть не могло физически, тем более что Глебов должен был ждать этого звонка. Единственным разумным объяснением мог быть тот факт, что партнер забыл подзарядить аккумулятор. Подобное с ним уже случалось, и не раз, поскольку обычно Алексей Викторович разговаривал по мобильному телефону много и подолгу. Однако, когда наутро, а потом и в середине следующего дня ситуация повторилась, Константин Михайлович насторожился. Он перезвонил Виктору Глебову и от него узнал о случившемся. Тем же вечером Бердник выехал в Питер.

Четвертый вопрос: ключи от квартиры покойного. Да, таковые у него имеются, их ему в свое время дал сам Алексей. Правда, ключами этими Константин Михайлович практически не пользовался – зачем ему вообще ключи, если Глебов дома постоянно? Раньше, когда Алексей Викторович хуже себя чувствовал, то Бердник сам дверь в квартиру открывал. Но последние пару лет Глебов специально просил, чтобы в дверь звонили, – он будет ездить и открывать. Гимнастика своего рода. Что до ключей, то они и сейчас у него в квартире, в письменном столе. Самому Берднику они, естественно, больше не нужны, так что он готов передать их следователю, если в этом есть необходимость.

И, наконец, последнее: о круге общения покойного. Здесь Константин Михайлович не смог добавить практически ничего нового к тому, что уже было известно от старшего брата убитого. Но, в отличие от Виктора Викторовича, он не знал и никогда не видел Сергея Власова, хотя Глебов и рассказал ему об их неожиданной встрече. Мог ли Власов убить Глебова?… Как, интересно, он – Бердник – может ответить на этот вопрос, если не знает этого человека лично? Но сам Алексей Викторович, по крайней мере, в разговорах никаких опасений на сей счет не высказывал.

Что ж – вполне здравая позиция, за исключением одного момента. Зачем так уж скрывать имена своих московских партнеров? Что за игры в Мальчиша-Кибальчиша? Раз уж Глебов вел с ними переговоры по телефону, то для милиции не составит труда таковых вычислить.

Между прочим, коллеги так и поступили. Оперативный сотрудник даже выехал в Москву, чтобы переговорить с этими людьми. Правда, успел он переговорить только с одним – Александром Михайловичем Володиным. Тот подтвердил, что встречался здесь, в столице, с Константином Бердником, что встреча эта была организована Алексеем Глебовым и о сроках ее поведения договорились еще за неделю до приезда. Предмет переговоров – организация совместного бизнеса, детали которого являются коммерческой тайной. Опять коммерческая тайна, мать ее!.. Эти барыги так любят бахвалиться своими секретами, будто бы нейтронную бомбу изобретают.

Но в целом Володин подтвердил рассказ Бердника, а большего от него и не требовалось. Пусть теперь своей коммерческой тайной подавится.

Допросили оперативники и соседа убитого – Юрия Ричардовича Шушкевича. Тот не мог пролить свет на известные события по той простой причине, что в это время находился на даче. Именно в тот трагический день около девятнадцати часов он уехал на дачу. За Шушкевичем заехали на машине его загородные соседи, у которых как раз неожиданно появилось свободное место, о чем они сообщили Юрию Ричардовичу по телефону. Было это днем, часов в шесть или около того. Шушкевич спешно собрался и отбыл с оказией, а вернулся в город на следующий после убийства Глебова день – четвертого сентября. Последний раз они с Алексеем Викторовичем виделись в тот самый день, где-то в начале седьмого. Шушкевич зашел попрощаться перед отъездом на дачу. Так что алиби у него железное. Оное могут подтвердить как попутчики, так и другие соседи, видевшие его целый вечер, – в общей сложности, минимум семь человек. Не знаю, проверяли ли оперативники это алиби, – в деле соответствующих бумаг не оказалось.

Еще одна интересная справочка. В ходе поквартирного обхода оперативники нашли некоего Антона Владимировича Новоселова. Он проживает в соседнем с Глебовым парадном, а в тот вечер, когда произошло убийство, ходил к метро встречать жену. Было это около девяти часов – точнее мужчина сказать не может.

Новоселов обратил внимание на автомобиль, припаркованный возле соседнего – глебовского – подъезда. В иномарках он особо не разбирается, но машина, по его словам «не наша», причем «дамская» – небольшая, аккуратная и цвета ярко-красного, то есть в глаза бросается. Антон Владимирович обратил на нее внимание еще и потому, что обычно на этом месте – как раз рядом с находящейся на «вечном приколе» разбитой «девяткой» – ставит свой зеленый «форд-фиесту» его соседка по лестничной площадке.

И еще свидетель почему-то запомнил, что на лобовом стекле красной машины болтается забавная безделушка в виде стилизованных игральных костей: довольно крупных, из какого-то пушистого материала белого цвета, с черными точками очков на гранях. Сейчас это модно стало – всякую дребедень к зеркалу заднего вида подвешивать. Мужчина еще подумал, что кости эти довольно крупные – как только машину водить не мешают? Болтаются ведь перед глазами, отвлекают.

Встретившись, супруги Новоселовы еще прогулялись, зашли по пути в универсам и домой возвратились только в половине одиннадцатого, а то и позже. Красного автомобиля к тому времени во дворе уже не было.

Не знаю, опять-таки, устанавливали ли его владельца – или, если свидетель прав, то владелицу – поскольку в деле соответствующих справок нет. Видимо, не устанавливали, ибо это вдруг потеряло смысл.

Мы, наконец, подходим к кульминационному моменту.

Передо мной – заключение эксперта, из которого следует, что отпечаток пальца, изъятый при осмотре места происшествия по факту убийства гражданина Глебова Алексея Викторовича, оставлен большим пальцем левой руки гражданина Власова Сергея Владимировича, такого-то года рождения, ранее судимого по статье. ну, и так далее. К заключению приложены фотоснимки выпиленного фрагмента дверной коробки, увеличенный снимок самого отпечатка, а также сравнительный снимок отпечатка пальца Власова с дактокарты. Они идентичны. Принимая во внимание серьезность улик, Сергей Владимирович Власов был взят под стражу. Сюда же Сан Саныч подшил и более позднее заключение генного анализа крови, которой был сделан отпечаток. Это кровь Глебова – сомнений здесь быть не может.

Я внимательно перелистываю протоколы допросов Власова, словно надеясь отыскать объяснение всему происходящему, но – увы! «Не знаю», «Не был», «Не убивал», «Был дома один и спал», «Никто подтвердить не может»…

Оп-па, а вот это уже оч-чень интересно! Странно – Людмила про эту деталь почему-то умолчала.

Оказывается, при осмотре автомобиля «Lexus RX300» госномер «С 727 УА 78», на котором Сергей возил своего патрона, сбоку под ковриком между передними сиденьями нашли. пропавший комплект ключей от квартиры Алексея Викторовича Глебова.

Да, но. Нечайкина ведь не могла этого не знать! Машину досматривали на стоянке возле офиса их фирмы и, даже если ее в этот момент не было на месте, слухи все равно бы дошли. Зря Людмила об этом умолчала. И зря я ей мысленно комплименты расточал: «Какая женщина!.. Какая женщина!.. Влюбиться недолго!..» Все же баба – есть баба. Дело ведь не в том, что данная улика против Сергея свидетельствует. Это, кстати, еще бабушка надвое сказала – может, и наоборот. Просто, если уж играешь в открытую, то открывайся полностью.

А теперь мне предстоит переосмыслить всю ситуацию в целом. Ведь если раньше я исходил из того, что убийца входил в ближайшее окружение жертвы, а след пальца Сергея остался на двери случайно, то теперь общая картина коренным образом меняется. Получается, что убийца должен был также знать и самого Власова, а также быть в курсе той истории, которая их с Глебовым связывала. В противном случае ему не пришло бы в голову подбрасывать в машину Шохмана ключи от квартиры убитого. А главное – он не смог бы сделать этого физически. Сделал же он это, скорее всего, после того, как узнал об отпечатке пальца Сергея, найденном на месте преступления. Не исключено также, что след и ключ – звенья одной цепи, и Власова планировалось «подставить» под это убийство изначально.

Но в любом случае убийца входил одновременно и в круг общения Глебова, и в круг общения Сергея. Тем или иным образом, но входил.

И еще. Что бы ни означало появление ключей в «лексусе» – потеряли их там, забыли или подкинули – в любом случае убийца имел доступ к машине Шохмана. Через Власова, через Людмилу или через ее мужа, но – имел!

Это означает, что мне, чтобы найти этого самого злодея, предстоит теперь определить круг лиц, вхожих к убитому, и методично отсеивать из него тех, кто не имеет отношения к моему подопечному. А это уже, какой ни есть, а план действий.

Глава 3

Tolle pecuniam, bella sustuleris.

Уничтожь деньги – уничтожишь войны.

Квинтилиан, Марк Фабий, римский оратор

Вечером я долго не мог уснуть. Уже замечал как-то, что голова – не токарный станок, и ее нельзя просто так взять и выключить. Особенно когда над каким-то делом долго размышляешь. Тут уж мозг начинает как бы в автономном режиме работать, и, чем бы ты ни занимался, с темы «съехать» трудно. Это, знаете, – как по трассе долго ехать. Помню, нам с зятем как-то пришлось из Брянска в Питер срочно возвращаться, и мы гнали машину больше суток практически без остановок, поочередно сменяя друг друга за рулем. Когда приехали, я еще целую ночь отойти не мог. Стоит только закрыть глаза, как перед глазами – дорога, дорога, дорога. И у Володьки то же самое. Кончилось тем, что мы с ним просто сели да «раздавили» на пару бутылку коньяка. И все – как отрезало! За руль же под этим делом не сядешь.

Итак: кто же мне не давал уснуть? Да подозреваемые – кто же еще… Их количество неизбежно возрастает, поскольку в число оных на данном этапе расследования попадает любой из окружения Глебова, не имеющий алиби. Вам, возможно, подобный подход покажется нерациональным, но не торопитесь с выводами. Сейчас идет простое накопление списка, и на этой стадии важно, чтобы убийца в него попал. Потом мы этот список будем аккуратно просеивать и, в конце концов, найдем того, кого ищем. А пока же будем подозревать всех. И ничего странного в этом нет, поверьте! Нормальная работа…

Я очень часто вспоминаю своего первого наставника Колю Николаева. Это неудивительно, поскольку оперативников такого уровня, откровенно говоря, больше не встречал. Это был, что называется, штучный товар – опер от бога. И, если я что-то в своей профессии понимаю и умею, то процентов на восемьдесят, если не больше, обязан этим именно Николаю.

Однажды мы с ним занимались квартирной кражей. Произошла она в большой коммунальной квартире, причем в первой половине дня, когда ее обитатели отсутствовали: кто на работе, кто в школе, кто просто по своим делам куда-то ушел. Обычно-то в это время в квартире оставался только один дед, но он как раз уехал на неделю к сыну в Гомель. Вот его-то комнатушку и обчистили. Дверь, кстати, взломали довольно чисто – жильцы даже не сразу это заметили. По большому счету, брать у старичка, десять лет тому назад вышедшего на пенсию, а до этого работавшего вагоновожатым в трамвайном парке, было нечего. Но тогда как раз пошла мода на старину, а уж антиквариата у дедка хватало.

Однако вор по неопытности допустил грубейшую ошибку: взломав дверь в комнату, он не догадался при этом хотя бы имитировать взлом двери в квартиру. Ясное дело, что «супостата» следовало искать в самой коммуналке, причем среди строго определенного контингента.

На «расследование» мы с Николаевым отправились в конце дня, чтобы застать на месте большинство жильцов, а по пути еще заглянули в ЖЭК, дабы взять там их полный список. Пробежав его глазами, Коля усмехнулся в свои пшеничные усы:

– Все ясно…

Когда пришли в нужный адрес, Николаев первым делом спросил, где проживают. черт, фамилия из головы вылетела. ну, да ладно – не суть. Приличная семья, между прочим. Отец – главный инженер механосборочного цеха крупного завода, мать – врач районной поликлиники и четырнадцатилетний сын по имени Эдуард.

Дома на тот момент оказалась только женщина. Муж задержался на работе – у них там случилось что-то, а мальчишка убежал на тренировку.

Быстро покончив с формальностями, Коля стал очень подробно расспрашивать даму о ее отпрыске: как учится, чем занимается в свободное время, с кем дружит, бывают ли его друзья у них дома, из каких они семей, не замечала ли она у ребят больших сумм денег и так далее.

– Вы так меня допрашиваете, как будто моего сына в чем-то подозреваете! – не выдержала, наконец, хозяйка.

– Почему вас это удивляет? – спокойно пожал плечами Николай. – Да, подозреваю. Обязан подозревать – работа такая.

– А я-то думала, что у вас работа – преступников ловить, – с легкой ехидцей в голосе заметила женщина.

– Вот вы – врач, да? – Коля отложил авторучку. – Тогда скажите мне, как специалист: для чего все наше отделение в полном составе заставляют каждый год флюорографию делать?

– Как для чего? Для вашей же пользы – с целью профилактики туберкулеза.

– А вы что – у меня туберкулез подозреваете? Конкретно у меня, я говорю?

– Причем тут конкретно вы? Есть соответствующая программа, по которой производится ежегодная профилактическая проверка всего населения. Тогда и обнаруживается, кто конкретно болен. Туберкулез необходимо выявлять на ранних стадиях – тогда его легче лечить.

– Вот видите! – чуть заметно улыбнулся Николай. – Чтобы своевременно выявить больного туберкулезом, вы проверяете рентгеном всех поголовно, в том числе и здоровых людей. И при этом не находите же это странным. Так вот и мы: пока нет явных признаков, указывающих на личность преступника, обязаны проверять всех, чтобы эти признаки выявить у кого-то конкретно. И нет в этом ничего обидного, уверяю вас.

Дама неопределенно пожала плечами. Она явно не желала ввязываться в дискуссию, дабы не затягивать неприятный разговор. А Коля, задав еще несколько вопросов, поднялся со стула.

– Ну, спасибо вам, и извините, что побеспокоили! А вскоре мы покинули и саму квартиру, побеседовав более-менее подробно еще лишь с одной жиличкой – тоже пенсионеркой, которая первой обнаружила, что комната старичка взломана.

– Ты думаешь – Эдика работа? – поинтересовался я у коллеги уже по дороге в отделение.

– А чья же еще? По почерку видно, что молодняк, а в квартире лишь двое мальчишек обитают. Но второму одиннадцать лет только, и они вдвоем с матерью живут. Этот навряд ли сможет дверь так аккуратно взломать: мал еще, да и инструмент в руках держать – кто научит? А Эдик… Ты обратил внимание, какая у них в комнате мебель? Почти сплошь «самодел», причем качественный. Значит, мужик инструмент в руках держать умеет и сына своего вполне мог научить с молотком и стамеской обращаться… Ничего, теперь пацан занервничает. Я ж не зря с его матерью чуть ли не час лясы точил, а с другими – лишь парой слов перекинулись с порога. Пусть почувствует, что он у нас на крючке.

Николай оказался прав. Уже на следующий день главный инженер механосборочного цеха чуть ли не за ухо приволок к нам в отделение своего отпрыска, а заодно и большую часть украденных вещей.

Вот так и я – должен пока подозревать всех. Про Виктора Глебова и Евгения Шохмана мы уже говорили, а теперь в этот список вошли и другие.

Прежде всего, Константин Михайлович Бердник. Он – партнер и друг покойного, так что вполне мог знать и Власова. У него мог быть мотив убийства – «оттяпать» бизнес, а также возможность это убийство осуществить, коль скоро даже собственными ключами располагал. И алиби у него нет. Телефонный звонок от Глебова?… А что он доказывает? Бердник мог появиться в квартире ровно через пять минут после этого разговора, грохнуть хозяина и после этого даже успеть на московский поезд, если очень постараться. По времени все это четко укладывается. Знал ли он Власова?… Сам-то Константин Михайлович факт этого знакомства отрицает, но… так ли это? Раз уж это друг Алексея Викторовича, то, как минимум, был в курсе событий. А то и лично могли встречаться – у того же Глебова на квартире.

Далее – господин Шушкевич, сосед покойного по лестничной площадке. У него, правда, алиби есть – на даче находился. Но сие еще проверить надо. Видимого мотива убийства тоже нет, но и это ничего не значит. Оба, по словам Виктора Викторовича, были на эзотерике помешаны, а от этой публики всего ждать можно. Они ведь с космосом общаются – через чакры или что-то в этом роде – и от этого самого «космоса» по этим самым «чакрам» такой хренотени могут набраться – Лукьяненко не поверит. Сталкивались уже. И потом, бывая в доме Глебова, Юрий Ричардович мог многое видеть, многое слышать и многое намотать на ус. И что там ему в свете полученных сведений «высшие силы» могли посоветовать – одному богу известно. Так что вычеркивать господина Шушкевича из списка подозреваемых пока не следует.

Елена Борисовна Мошинская, домработница. В доме Глебова уже несколько лет, и кто знает, какие за эти годы у нее с хозяином квартиры могли сложиться отношения. К тому же, когда речь идет о представительницах прекрасного пола, понятие мотива преступления, как правило, не укладывается в обычные рамки. Физически убийство могла совершить и женщина: удар ножом, как вы помните, был нанесен жертве со спины. Весьма интересным является и тот факт, что у Мошинской были свои ключи от квартиры хозяина. Правда, я не совсем представляю, как она могла бы подбросить ключи в машину господина Шохмана, но, тем не менее, Елену Борисовну мы тоже пока не вычеркиваем. Даже если сама она к убийству и непричастна, то принадлежащими ей ключами от квартиры Глебова мог воспользоваться кто-то другой, а этот «кто-то» уже мог иметь доступ и к «лексусу». Словом, предстоит повнимательнее присмотреться и к самой Мошинской, и к ее окружению.

Лечащий врач – Илья Борисович Лейкин. Возможный мотив преступления не ясен, но.

Вот только не надо делать из меня жупел! Никто не собирается раздувать очередной процесс «врачей-убийц». Илья Борисович попадает в мой список не потому, что врач, а потому, что вхож был в дом покойного. Он-то на роль убийцы как раз менее других подходит, но давайте, все же, не отступать от принятого правила: из списка подозреваемых исключается только тот, чье алиби стопроцентно доказано и сомнению не подлежит. Знакомство с Власовым?… Будем проверять.

Медсестра по имени Галина. Она бывала у Глебова гораздо чаще Лейкина, ее приход не мог вызвать подозрения, и ей Алексей Викторович открыл бы без тени колебания. Возможный мотив убийства тоже пока не ясен, но это отнюдь не означает, что его не может быть. Про медсестру эту мы ничего не знаем – придется уточнить у доктора Лейкина.

А еще где-то вдалеке маячит сын Глебова, про которого никто толком ничего не знает, но который от этого не перестал быть формальным наследником своего умершего отца. А тут одна лишь только квартирка стоит таких денег, что цель будет если не оправдывать, то хотя бы объяснять выбор средств ее достижения.

Словом, работы предстоит непочатый край, и один я с ней никак не справлюсь. Так что придется подключать охранную фирму, о которой я говорил Нечайкиной, причем подключать основательно.

Пока же давайте вернемся к злосчастному отпечатку пальца, про который я временно решил забыть. Но это только на словах легко делается. Как у Ходжи На-среддина: «Не думайте об обезьяне…»

Я пытаюсь сформулировать версию происшедшего, которая, пусть и с некоторыми натяжечками, но все же достаточно разумно объясняла бы все известные нам факты, в том числе и упомянутый кровавый след. И базироваться эта версия будет на «варианте Удальцова», то есть на предположении, что Сергей Власов побывал в квартире убитого уже после совершения преступления – поздно вечером или даже ночью. Иного объяснения я действительно не вижу. Пока, по крайней мере.

Итак, некто убивает Алексея Глебова. Личность убийцы и мотивы, которыми он руководствовался, пока оставляем в стороне. Главная цель на данном этапе – понять, как на двери комнаты покойного оказался этот чертов отпечаток. Упомянутый некто уходит, оставив дверь в квартиру незапертой. Чуть (или не чуть?) позже туда приезжает Сергей – по всей вероятности, выполняя поручение Людмилиного мужа. Правда, для делового визита время очень уж позднее, но кто их – барыг этих – разберет? Возможно, Власов в очередной раз привез деньги или какие-либо документы. Он несколько удивлен, что дверь открыта.

Стоп – не катит! Дверь в квартиру Глебова не могла остаться незапертой – разве что оставить ее распахнутой. Французский замок, о котором говорила домработница. Он самозапирающийся, и если бы Сергей приехал туда ночью, то, как минимум, один замок ему надо было бы как-то отпереть. Хотя. почему не катит? Очень даже покатит, если замок зафиксировать на «собачку». Убийца вполне мог так поступить, чтобы, уходя, бесшумно закрыть дверь. Вернее говоря – прикрыть. Щелчок французского замка обычно достаточно громок и может привлечь внимание соседей, а у нашего «некто» могли быть причины этого внимания опасаться. Натянуто, но не невозможно, так что идем дальше.

А дальше Сергей обнаруживает Глебова, неподвижно сидящего в своем кресле, трогает его и обнаруживает, что тот мертв. И Власов покидает квартиру, не подняв тревоги. О причинах последнего я уже одну гипотезу высказывал, а сейчас мне пришла в голову иная мысль. А что, если в ту ночь Сергей и вправду по поручению Шохмана привез Алексею Викторовичу деньги, причем довольно крупную сумму? То, что он за несколько часов еще и днем приезжал – так и что? Вы что – никогда и ни к единому человеку дважды за сутки не наведывались? А тут нате – труп! Покойникам, как известно, деньги не нужны – так чего ж добру пропадать?… Правда, в этом случае Власов не стал бы говорить на допросах, что вообще не появлялся в квартире Глебова. Напротив – ему следовало бы признаться, что был там, отдал хозяину портфель и тут же уехал. А так Шохман сразу скумекает, куда девались его денежки.

Хорошо, а если.

Ну, да – тогда все получается! Если он портфель не присвоил, а вернул Людмилиному мужу, а?! Тот, в свою очередь, уже велел Власову молчать про визит к Глебову, а денежки оставил себе, опять-таки резонно – как и ваш покорный слуга минуту назад – рассудив, что убитый на него за это не обидится. В этом случае Сергей должен будет категорически отрицать факт своего появления в квартире Алексея Викторовича в тот день. Кровавый отпечаток на двери явился для них неприятной неожиданностью, но менять свою позицию Власов уже не может. Он, с одной стороны, не хочет подвести шефа, а с другой уверен, что ему ничего не угрожает, ибо он Глебова не убивал. И теперь стоит на своем, рассчитывая на поддержку Шохмана.

Что ж – вполне разумная версия, но сюда не вписывается один существенный факт. Даже два. Первый – как Власов мог запереть дверь? Второй – слова Нечайкиной. Людмила говорила, что в тот вечер с восемнадцати тридцати до двадцати трех они были вместе.

Тогда получается, что либо Власов приезжал к Глебову после полуночи, либо. она с ними в сговоре. Нет, не пойдет! Эдак можно такое наворотить… Чушь! И вообще: мы договорились, что Люде я верю. А раз уж Нечайкина говорит правду, то Власов каким-то образом оказался в квартире Глебова уже после полуночи или около того. Зачем?…

Этот вопрос я постараюсь выяснить послезавтра, причем у самого Сергея. Раньше, к сожалению, не получится. Еще находясь в кабинете у Крутикова, я попросил его дать мне допуск на работу с арестованным, который содержится в «Крестах». Сан Саныч посмотрел на меня несколько удивленно:

– Вы что – и после ознакомления с материалами убеждены в невиновности Власова?

– Ну, не убежден, разумеется, – неопределенно пожал я плечами. – Но та информация, о которой я вам рассказывал, получена мною из достаточно серьезного источника. Именно поэтому я и хотел бы кое-что проверить.

– Честно сказать, мне тоже не верится, что Власов, насколько я его смог узнать, пошел бы на убийство из мести, – вздохнул Крутиков после непродолжительного раздумья. – Но в жизни и не такое случается. И все же вы меня здорово озадачили! Не каждый день, согласитесь, на месте убийства остается такая улика, как здесь. Хорошо, Павел Николаевич, я выпишу вам допуск, но только два условия. Первое – каждый визит предварительно согласовывать со мной. И второе – сообщать мне о результатах каждой встречи незамедлительно.

Вполне разумная позиция. Возразить было нечего, и я довольно быстро получил соответствующую бумагу. Правда, возможность встретиться с Сергеем появится лишь через день, поскольку на завтра у него назначен очередной допрос. Но и на том спасибо. Да и, к тому же, завтрашний день будет и без того загружен под завязку.

Прежде всего, мне надо будет забрать у Романовой ответы на мои запросы. Вполне возможно, что там и не будет ничего интересного, но в нашем деле есть азбучные истины. Это как опытный врач, который уже по внешнему виду пациента не сомневается в диагнозе, но необходимые анализы все же назначает. Еще завтра с утра надо связаться с Константином Михайловичем Бердником и договориться с ним о встрече – на завтра же, если получится. Непосредственно к нему у меня вопросов почти нет – просто хочу расспросить его поподробнее о покойном Глебове. Судя по всему, они были друзьями, да еще и деловыми партнерами – кому ж, как не Берднику, знать Алексея Викторовича? На место происшествия неплохо бы взглянуть. Квартира опечатана, конечно, но хоть дом посмотреть. Вдруг какая ценная мысль придет? С соседями по лестничной клетке поболтать. Их, правда, уже опрашивали, но кто его знает.

А еще мне надо будет – причем прежде всех остальных дел – заехать к Толику Киселеву. Он меня ждет к десяти часам – мы по телефону договорились. Сколько ж мы с Толяном не виделись?… Три года тому назад он от нас уволился, даже не дослужив до пенсии. Организовал свою охранную фирму, доволен.

Но самое главное – хоть я про это чуть не забыл – маму посадить на поезд. Он в семь с чем-то вечера отходит, с Московского вокзала… А там – гуляем! Почти месяц квартира в моем полном распоряжении. Мечта.

Я не заметил, как провалился в сон.

– Ну, привет, Пашка! Ты совсем не меняешься. Толя с радостной улыбкой выходит из-за стола и направляется мне навстречу. Следуют традиционные дружеские объятия с касанием щеками – это мы в Чечне, еще в девяносто пятом, такую фишку подхватили – и похлопыванием друг друга по плечам.

– Зато ты похорошел. Бизнес на пользу идет?

– Да хоть не вредит – и на том спасибо. Чай, кофе?

– Нет, спасибо – жарковато на улице. Давай сразу по существу, а то дел много, ладно?

– Давай.

Мы усаживаемся к столу и – на сей раз уже в деталях – достаточно быстро оговариваем возможные варианты сотрудничества. При этом я с удивлением обнаруживаю, что сотрудничество это может быть гораздо более плодотворным, чем первоначально ожидалось даже в самых смелых мечтах.

– Послушай, Толян, я бы никогда не подумал, что научно-технический прогресс на пару с коррупцией зашли уже так далеко.

– Дальше, Паша, значительно дальше! То, что я тебе рассказываю – лишь надводная часть айсберга. Маркс, как бы над ним сегодня ни издевались, был абсолютно прав: в условиях капитализма цепочка «деньги – товар – деньги» работает безукоризненно. Если, конечно, происходящее у нас можно назвать капитализмом.

– Происходящее у нас можно назвать только одним словом: бардак. Но, насколько я понимаю, даже в условиях бардака вам спецаппаратуру продавать не имеют права?

– Отдельные виды – да. Но я же говорю тебе – были бы деньги. Кое-что ведь можно и самим изготовить. Ну, а кое-что приходится и окольными путями приобретать – благо бардак, как ты выражаешься. Ладно, не забивайся – это мои проблемы. Сейчас первое, что надо сделать, причем срочно, – так это заключить договор.

– Со мной?

– На черта ты мне сдался. – усмехается Киселев. – С кем-нибудь из родственников этого парня, что в СИЗО парится. В принципе это не так уж важно, но, если у нас будет официальное соглашение, то многие вопросы легче будет решить. А если потом еще выходить на официальный уровень, то некоторые из наших материалов можно будет представлять в суде в качестве доказательств.

– Попробую устроить.

Я тут же звоню Нечайкиной на мобильный телефон и излагаю суть проблемы.

– Да, Пашенька, конечно! – соглашается та. – Я сегодня же Сережину маму привезу, и мы все оформим. Во сколько и куда подъехать?

– Этот вопрос ты с моим другом решай, – передаю ему трубку.

Анатолий быстро договаривается с Людмилой о встрече, после чего, едва повесив трубку городского телефона, звонит по внутреннему.

Буквально через пару минут в кабинете появляется мрачноватого вида худощавый мужчина лет пятидесяти, в толстых очках и с небольшим фотоаппаратом в руках. Он ставит меня возле стенки, выкрашенной в светло-бежевый цвет, делает пару снимков и, ни слова не говоря, исчезает.

Проходит еще минут пятнадцать, та же мрачноватая личность возвращается и протягивает Киселеву небольшую красненькую книжечку.

– Ну, вот и ксива твоя уже готова! – удовлетворенно кивает тот. – Сейчас печать поставим, залами-нируем, и можете приступать к исполнению обязанностей частного детектива, господин. Андрей Иванович Апальков!

Андрей Иванович Апальков – это мой двоюродный брат. Он, кстати, тоже в милиции работает, только на Украине – в Харьковской области. Как раз пару дней назад Андрюха мне звонил – вот и вспомнилось. Документы прикрытия в нашей системе обычно на настоящее имя не выписываются, поэтому я сам назвал Киселеву данные брата.

– Теперь пойдем – переоденемся! – командует Толя.

Я встаю с кресла и направляюсь вслед за ним в коридор, а затем в маленькую комнатушку, где нет ничего, кроме платяного шкафа, одинокого стула и ростового зеркала на стене.

Киселев оценивающе смотрит на меня, затем извлекает из шкафа темный пиджак.

– На-ка, прикинь!

Честно говоря, терпеть не могу пиджаков, галстуков и прочей дребедени, которая или что-либо сдавливает, или стесняет движения. Мне гораздо ближе свободный, спортивный стиль. Конечно, в театр, на вернисаж или на какие-либо торжественные мероприятия приходится одеваться согласно этикету – тут вопросов нет. Но в повседневной жизни отдаю предпочтение футболкам, толстовкам, джинсам [7], спортивного покроя легким брюкам и свитерам.

Однако когда я, в ожидании удостоверения, из кабинета Толи связался с Константином Михайловичем Бердником и договорился с ним о встрече на час дня, мой приятель сделался непреклонным.

– Для этой встречи придется тебя переодеть! Штаны твои еще туда-сюда, а вот верх – ни к черту.

В ответ на робкие протесты мой друг поведал, что он в Интернете как-то читал о любопытном эксперименте, проведенном американскими психологами.

Там в довольно большом городе возле пешеходного перехода, регулируемого светофором, установили скрытые камеры. Затем, в нужный момент, пускали специально подготовленного статиста, который начинал переходить улицу на красный сигнал. Машин на проезжей части при этом почти не было, так что аварийной ситуации тот не создавал, но правила все же нарушал. Задачей эксперимента было выяснить, как отреагируют на это нарушение ничего не подозревающие пешеходы. Так вот: оказалось, что, если статисту придавался имидж руководителя высокого ранга – дорогой костюм, галстук, соответствующий парфюм, элегантный дипломат и т. п. – то вслед за ним на красный сигнал устремлялось в четыре раза больше людей, чем в том случае, когда статиста рядили под рядового обывателя.

– Так что при работе с людьми внешний вид значение имеет, и еще какое, – заключил Анатолий. – Я, например, строго смотрю, чтобы мои хлопцы «дресс-код» соблюдали. Конечно, если надо проследить за кем или прослушивающую аппаратуру где-то поставить, – это другое дело. Тут одеваются по обстановке. Но если тебе с людьми предстоит встретиться, то будь любезен выглядеть подобающим образом. В этом случае ты представляешь не столько себя, сколько компанию, и твой имидж – это, прежде всего, имидж компании. А тут все должно быть тип-топ.

– Да, но.

– Никаких «но», господин Апальков! Можете считать, что это приказ.

И вот я уныло гляжу на себя в зеркало. Пиджак по тону заметно отличается от брюк и слегка маловат в плечах, но это отнюдь не самое страшное. Вот галстук – это действительно полный атас. Клоун, короче.

Однако Киселев не разделяет моего пессимизма.

– Отлично смотришься – хоть сейчас в ЗАГС. Не переживай – такие галстуки сегодня как раз в моде, так что ты одет очень даже стильно. А то ходишь, как. аспирант.

– А чем тебе аспиранты-то не угодили? – недоумеваю я.

– Да ну их. У дочери бой-френд – аспирант из университета, философский факультет. Я вот не понимаю: какая там сегодня может быть аспирантура? Это раньше – из Маркса да из Энгельса цитат повыдергивал, буржуазную философию обматерил, потом водой все это дело разбавил и на тебе – готовая диссертация! [8] А сейчас им что делать? И ведь не глупый, вроде бы, парень: из хорошей семьи, воспитанный, начитанный, поговорить с ним есть о чем. Но, как посмотришь на него – чистый люмпен. Летом – и свитер с заплатками на рукавах, джинсы драные… Чего в нем моя дурочка нашла?

– Погоди, это что – у твоей Анечки уже бой-френд имеется?! Я ж ее школьницей последний раз видел. Сколько ж ей уже?

– В мае семнадцать отметили. На первом курсе учится, в Ветеринарной академии. С детства собак любила. Ладно, пошли – закончим!

Мы с Анатолием возвращаемся в его кабинет, дабы уладить еще некоторые дела, а затем я поднимаюсь со стула. Время ехать на встречу с Бердником, которая назначена возле «Макдональдса» вблизи станции метро «Василеостровская».

– Пашка, мои ребята как раз сейчас в «Прибалтийскую» едут – иностранца охранять будут. Они тебя по пути до Большого проспекта подбросят, выкинут возле церквушки на углу Седьмой линии, а там метров сто пройдешь, хорошо?

– Без проблем.

– Ну, тогда – не прощаюсь…

Константин Михайлович по телефону описал себя достаточно точно, и узнать его не составило труда. Это был мужчина лет пятидесяти – пятидесяти трех, среднего роста, несколько полноват, но все же не грузен, и при этом довольно подвижен. Абсолютно лысый – наверняка бреет голову, дабы «не светить» лысину и казаться чуть моложе, но мешки под глазами возраст все же выдают. Судя по всему, в молодости спортом активно занимался, а потом бросил и заметно «поплыл». Причем не просто спортом, а конкретно – боксом. Многие почему-то думают, что боксера обычно выдает приплюснутый нос. Распространенная ошибка! Уши – вот на что смотреть надо. Боксера по ушам завсегда отличить можно.

Одет мужчина был как раз в том стиле, который предпочитаю я: джинсы, кроссовки, легкая футболка и свободного покроя матерчатая куртка поверх.

Мы поздоровались, я еще раз назвал себя и показал только что полученное удостоверение. Бердник лениво бросил взгляд в документ.

– А что это вдруг охранное предприятие убийством заинтересовалось? Что – прокуратура уже сама не справляется?

– Нет, прокуратура здесь вообще ни при чем. Не знаю, известно ли вам, но подозреваемый в убийстве Глебова уже арестован. И его мать обратилась к нам. Она не верит, что ее сын совершил это преступление. Вы, кстати, этого человека не знали, случайно?

– Нет, не знал. Алексей покойный про него мне как-то рассказывал, в том числе и об их неожиданной встрече, но лично мы с ним не пересекались. Только, как я понял, там же, в комнате, палец этого деятеля нашли? Улика-то, вроде, серьезная.

– Так вы в курсе. А откуда, если это не секрет?

– Домработница глебовская рассказала. Она ведь тоже в курсе всего. Я тогда к следователю подъезжал, вот с ней и встретились.

Бердник произносит все это спокойным, будничным тоном, как будто ожидал подобного вопроса. Затем он достает из кармана сигареты, закуривает и после естественно возникшей паузы аккуратно переводит разговор на другую тему:

– А вы давно частным детективом работаете?

– Не очень. Два года – даже чуть меньше.

– А до этого, вероятно, в милиции служили?

– Ну, а где же еще? – пожимаю я плечами. – Вышел на пенсию, а с моей специальностью куда еще пойдешь? Либо в службу безопасности, либо в охранную контору, либо в адвокаты. Адвокатура отпадает – у меня ж только средняя школа милиции закончена. Вот и пошел в детективы.

– Да, жить всем как-то надо. – вздыхает мой собеседник. – И что вы в данном случае надеетесь раскопать? Я, конечно, не специалист в ваших делах, но улика-то, повторяю, серьезная. Раз уж даже арестовали человека.

– А это неважно. Мы матери этого парня честно пытались все объяснить, но она – ни в какую. «Не верю, – говорит, – что мой сын мог человека убить, и все!» Ну, а нам-то что? Заказчик платит – мы работаем.

– Тоже верно. Ну, ладно: помогу, чем могу. Хотя, боюсь, что мало чем сумею вам помочь. Давайте только к Неве прогуляемся – погодка-то замечательная стоит. А по дороге и поговорим.

Мы медленно направляемся по Среднему проспекту в сторону набережной Макарова, затем сворачиваем налево по Съездовской линии и вскоре выходим аккурат к Тучкову мосту.

Погодка действительно выдалась на редкость, и, оказавшись на набережной, я с наслаждением вдыхаю влажный воздух. Не знаю, почему, но по мне Нева даже пахнет как-то по-особому. Ни Волга, ни Днепр, ни Енисей на меня так не действовали. Реки как реки. А у нашей Невы свой, неповторимый аромат. Здесь, на ее берегах, с красивой женщиной под руку гулять надо, а не со свидетелем по уголовному делу. Впрочем – кто на что учился.

– Константин Михайлович, вот вы Глебова, наверное, лучше других знали. Давайте, тогда я вас прямо спрошу: было за что его убить?

Вопрос прозвучал, вероятно, несколько коряво, но мой собеседник удивления никакого не выказал.

– Видите ли, господин сыщик, когда человек занимается бизнесом, причем занимается успешно, то есть делает хорошие деньги, то его всегда есть за что убить. За те же деньги.

– А Глебов делал хорошие деньги?

– Вопросик ваш, извините, некорректно звучит. Поэтому скажем так: достаточные, чтобы за них можно было убить.

– Но ведь, насколько мне известно, деньги у убитого похищены не были?

По легенде ваш покорный слуга – частный сыщик, а потому всех деталей следствия может и не знать. Не должен знать, во всяком случае. Посему воздержимся пока от намеков на дипломат от Шохмана.

Бердник бросает на меня слегка ироничный взгляд.

– С такими подходами, мистер Холмс, вы никогда убийцу не найдете. Если, конечно, Леху и вправду прикончил не тот парень, которого арестовали. Все ведь не так просто. Когда мы говорим, что человека можно убить за деньги, это не подразумевает примитивный грабеж. У вас есть деньги, я вас убил и забрал их себе. Нет, здесь надо смотреть шире. В бизнесе вас могут устранить за то, например, что вы мешаете делать деньги кому-то другому. А ваши собственные капиталы при этом никого не интересуют. Или вы не выполнили какие-то обязательства, не вняв при этом определенным предупреждениям. Тоже – приговор. Причины, вроде бы, разные, а суть все равно одна – деньги.

Хм. Неужели даже в киселевском галстуке и с удостоверением частного детектива в кармане я выгляжу эдаким деревянным служакой, не понимающим элементарных истин? Уж с чем-чем, а с убийствами-то ваш покорный слуга сталкивался как-нибудь поболее этого господина. Это я ему могу порассказать, как и за что людей убивают. Но, раз уж ему нравится принимать меня за простачка – не смею препятствовать. Посему, поддерживая заданный имидж, простодушно интересуюсь:

– А у Алексея Викторовича были проблемы подобного рода?

– Подобного рода – не думаю. Проблемы вообще – да, были. Они есть у любого, кто занимается бизнесом. Но все эти проблемы были из разряда разрешимых, и, чтобы убивать. – Константин Михайлович разводит руками.

– А кому могла быть выгодна смерть Глебова? Мой собеседник усмехается.

– Неблагодарную роль вы мне отводите, однако. Что я могу вам ответить? Имена какие-либо назвать? От этого увольте. Не отмоешься потом. И давайте условимся: если есть у вас конкретный вопрос – задавайте. А общие вопросы – это не ко мне. Сами же после будете говорить, что я следствие по ложному пути направил. Да еще и умышленно.

– Ну, хорошо. – Я собираюсь с мыслями. – Тогда, извините, конкретный вопрос: лично вам смерть Алексея Викторовича была выгодна?

Вопреки моему ожиданию мужчина воспринял этот не совсем тактичный выпад абсолютно спокойно. Даже головой кивнул, как будто ожидал услышать нечто подобное.

– Вот тут могу ответить вполне однозначно: нет.

– Почему? К вам же теперь переходит все дело и, соответственно, вся прибыль… Вы только извините еще раз, что я.

– Оставьте! В данном случае вы правы: вопрос вполне конкретный, и я на него, раз уж обещал, так же конкретно отвечаю. И извиняться не надо – мы не на приеме у английской королевы. Почему мне не выгодна смерть Глебова?… Да, формально нас в деле было двое, а теперь я становлюсь, вроде бы, единоличным хозяином бизнеса. И доходы, которые раньше делились на двоих, причем даже не поровну, ибо Глебов имел значительно больше, теперь идут в один карман – мне. Казалось бы – прямая выгода. Давайте пройдем на тот берег, к спорткомплексу. Не возражаете?

– Как вам будет угодно.

Мы направляемся через Тучков мост в сторону Петроградского острова. Движение в этот час не очень оживленное, поэтому шум проходящего транспорта не мешает продолжать беседу.

– Но это только формально, – продолжает мой собеседник. – Дело в том, что наш бизнес является довольно специфическим. У нас нет договоров с печатями, фиксированных обязательств и тому подобное. Все строится на доверии – слово против слова.

И на имени. Даже на имени – прежде всего. Как в старое время в театре: публика не на спектакль иной раз ходила, а на актера. Если актер с именем, то спектаклю успех обеспечен. Так вот: Глебов в этой сфере – это имя, своего рода фирменный знак. Или бренд, как теперь любят говорить. На этом бренде мы и держались. Я же все время практически был в тени, и поэтому имя Бердника такого авторитета в соответствующих сферах не имеет. Конечно, многие знают меня как помощника Алексея, но. не более. Бренд утрачен. Так что теряю я в данном случае значительно больше, чем приобретаю. Причем, сказать по совести, теряю-то несправедливо. Я мог бы потянуть – честно говорю! Фактически-то кто ж его тянул?… Но в нашем деле, как я уже сказал, главное значение имеет имя, репутация. А вот здесь Константин Михайлович Бердник – практически никто. Не считаю даже нужным скрывать от вас, что на данном этапе речь идет уже не столько о минимизации потерь, сколько о сохранении бизнеса в принципе.

– А какой бизнес, кстати говоря? Это не тайна?

– Да какая тут, к чертям, уже тайна… Глебов давал в долг деньги. Большие деньги, и под хороший процент. Ну и. решал некоторые другие вопросы, связанные с финансами.

– Обналичка?

– В том числе и это. Имея определенные подвязки в сфере финансов, не заниматься обналичкой – просто глупо. Но это так – скорее попутно. Я имел в виду инвестиционную деятельность.

– То есть? – вопросительно смотрю я на собеседника.

– А вот теперь никаких «то есть», мистер сыщик! Это уже абсолютно приватная область, и эти вопросы я обсуждать не буду. Но тут вы можете быть абсолютно спокойны. Инвестировать – значит давать деньги, и Алексей их давал. А за это не убивают.

– Ну, почему же? Вы дали в долг, должник в срок деньги не отдает, и вы пытаетесь на него каким-либо образом воздействовать. Вот тут-то он и приходит к большевистскому решению: нет человека – нет проблемы. И убивает вас, чтобы не докучали.

– В случае с Глебовым это не подходит. У него проблем подобного рода не было, поскольку деньги ссужались только проверенным людям, причем под достаточно прочные гарантии. Эти люди отвечали тоже своим именем, а это немало.

Константин Михайлович останавливается и облокачивается на перила. Некоторое время мы молча курим и смотрим на мерное течение Невы, думая при этом каждый о своем. Но время-то идет.

– Знаете, – прерываю я, наконец, затянувшуюся паузу, – еще во время работы в уголовном розыске мне часто приходилось влезать в. определенные сферы. Бизнес, личная жизнь – словом, туда, куда человек обычно посторонних не допускает. Ничего не поделаешь: извините за банальность – работа такая. Причем задаваемые вопросы могут показаться наивными, глупыми, порой даже бестактными. Только это ведь – не праздное любопытство. Вы же не знаете, чем продиктовано стремление прояснить тот или иной факт. А часто бывает, что какой-нибудь пустяк кардинальным образом меняет всю картину.

– Можете не продолжать – я не так глуп, чтобы этого не понимать. Давайте пойдем дальше! – Бердник делает приглашающий жест в сторону правого берега Малой Невы, и мы возобновляем движение. – У вас есть основания интересоваться определенными моментами, но и у меня точно так же могут быть основания ваше любопытство не удовлетворить. Правда, совсем не потому, что я не желаю поимки убийцы. Просто я занят специфическим бизнесом, и, чем меньше людей осведомлено о некоторых его деталях, тем успешнее он будет развиваться. Именно поэтому я и прошу вас задавать конкретные вопросы, оставляя за собой право, повторяю, на них не отвечать. Мы ведь не в прокуратуре и не в суде, так ведь?

– Разумеется. Частный сыск – это частный сыск.

– Вот именно. Ну, так есть у вас еще конкретные вопросы?

– Есть. Скажите, зачем Глебову нужен был мобильный телефон? Он ведь все время дома сидел – хватило бы и городского.

– В том-то и дело, что не хватало. Линия городского телефона была постоянно включена на Интернет – он там иной раз по десять-двенадцать часов в день торчал.

– А как же бизнес?

– Бизнесу это не вредило. В конце концов, многие вопросы он доверял мне решать самостоятельно. Порой ему достаточно было только один раз позвонить, а иногда подписать кое-какие бумаги. Все остальное делал я, так что свободного времени у Глебова было предостаточно. Да я ведь не в обиде. Целый день в четырех стенах торчать радости мало. А Интернет – это ведь целый мир, там сутками сидеть можно. И потом. Видите ли, мистер Холмс, это вопрос достаточно деликатный. Алексей ведь не старый еще мужчина. был. Да, инвалид, но. мужчина! И. ну. в интимной области. проблемы определенные испытывал. Вот и.

– Порносайты?

Мой собеседник молча кивает.

– Не только они, естественно, но и это тоже. А в нашем деле на связи надо постоянно находиться. Поэтому-то без мобильного телефона было и не обойтись.

– То есть городским телефоном Глебов практически не пользовался? Как телефоном, я имею в виду.

– Ну да. У него и стационарного аппарата-то, по-моему, не было. Верите – я даже номера не знаю. Сейчас, правда, какие-то выделенные линии существуют, но кто этим вопросом заниматься будет? Да и при наличии мобильника вопрос достаточно просто решается.

Что ж – тогда все логично. Это ведь тоже было не праздное любопытство. Я просто подумал, что как-то уж очень удачно в тот вечер Алексей Викторович звонил Берднику именно со своего мобильного телефона и на его же мобильный. Как специально – чтобы и время, и продолжительность звонка были точно зафиксированы. Чем не алиби? Позвони он с городского да на домашний – как проверишь?

– Между прочим, Константин Михайлович, вы, насколько я знаю, говорили следователю, что Глебов вам звонил в тот самый вечер, когда его.

– Да, говорил, – кивает тот. – Но они это и без меня знали. Проверили через оператора. Какое это сейчас имеет значение? Кстати сказать, звонок этот странный был какой-то…

– Странный?

– Понимаете, он был. как бы это правильнее сказать. ни о чем! Абсолютно бессмысленный. Мы ведь все детали по предстоящим в Москве переговорам уже подробно обсудили, причем в тот самый день. Я специально заезжал к Глебову, чтобы забрать кое-какие бумаги и еще раз все обговорить. Это днем было – около трех где-то. И тут он мне перезванивает, чуть ли не перед поездом, и начинает все это заново перетирать. А я уже в метро собирался спускаться – пришлось даже остановиться, хоть и время поджимало. Вообще-то Алексей по жизни мужик был довольно занудный. Иной вопрос по несколько раз обсасывали. Но, все же, не до такой степени. Мне даже показалось, что. Впрочем, чепуха это все.

– А все-таки – что вам показалось?

– Да не знаю, как это объяснить… В общем, такое впечатление было, что он как бы записывает этот разговор и хочет, чтобы все, что мы проговаривали ранее, снова прозвучало и было зафиксировано на пленке. Или будто кто-то этот разговор слушает, и Алексею хочется, чтобы этот «кто-то» все эти детали знал, причем именно от меня… Хотя, повторяю – чушь все это. Я еще тогда удивился, что он из-за такой ерунды звонит, а потом как-то из головы выбросил. Мало ли что на него нашло. А вот сейчас почему-то вспомнилось.

– Скажите, а у Глебова в доме была записывающая аппаратура?

– Диктофон, вы имеете в виду? Не знаю. Техники всякой у него до дури было. Но диктофоном – при мне, во всяком случае – он никогда не пользовался.

– Понятно. И еще, Константин Михайлович. – Я замешкался, стараясь подобрать нужное выражение, чтобы правильно сформулировать вопрос. – Только не подумайте, что я снова пытаюсь влезть в ваши коммерческие секреты… Скажите, вот в этом телефонном разговоре прозвучало что-либо. не хочется употреблять термин «криминальное» или «противозаконное». Но, словом. Может, он действительно записал этот разговор, чтобы впоследствии вас каким-либо образом. ну. шантажировать, что ли, или.

– Ерунда, – махнул рукой Бердник. – Ничего такого там не прозвучало. Подумайте сами: кто ж в наше время подобные вопросы обсуждает по телефону – тем более, по мобильному? Да и потом, с Москвой у нас намечался достаточно «белый» бизнес – там никакого криминала не было. Секреты – да, прозвучали, но чисто, как вы сами сказали, коммерческие. Глебов еще раз озвучил ту предельную сумму, которую мы можем инвестировать в совместный проект, наш процент от прибыли, ниже которого нельзя опускаться, или мы вынуждены будем отказаться от сотрудничества, ну, и еще кое-какие моменты. Но это все, повторяю, мы не раз уже обсуждали, и все эти цифры и прочие значимые детали я прекрасно помнил. Да и шантажировать меня содержанием этой беседы нельзя было уже хотя бы потому, что это наш совместный бизнес. Тону я – тонет и Глебов, причем вперед меня. Так что еще раз говорю: не было абсолютно никакого смысла в этом звонке. Потому я и сказал, что это несколько странно. Я даже вдруг подумал, что Леха позвонил, поскольку сказать мне что-то хотел, но не мог, или сигнал какой дать. Не знаю.

– А поподробнее?

– Да какие там подробности. Нет, ничего такого он не говорил и не пытался сказать. Это мне уже сейчас вся эта ерунда казаться начинает. Просто разговор тот совершенно не в тему был и не вовремя. Вот и все.

– Скажите, а был ли кто-то, кто мог быть заинтересован в срыве этой вашей сделки? Конкуренты, недоброжелатели или кто-либо в этом роде?

Мужчина неопределенно пожимает плечами.

– Не знаю. Не думаю, во всяком случае. В Питере мы точно никому дорогу не перебегали. И вообще, здесь о наших планах почти никто не знал.

– Почти?

– Кроме нас – только Виктор, брат Алексея. А вот в Москве – да, потенциальные конкуренты были. Но москвичи не стали бы Глебова убирать – они работали бы со своими.

«Работали»… Слово это в данном контексте меня несколько резануло, но сегодня, когда уголовники щеголяют удостоверениями помощника депутата Государственной Думы, а сами депутаты и министры не стесняются использовать тюремный жаргон, выступая перед телекамерой, глупо придавать значение подобным вещам.

Между тем, за разговором мы уже пересекли Тучков мост и свернули направо, к огромной «шайбе» спортивного комплекса «Юбилейный». Нас, вынырнув из подземного перехода, обогнали трое мальчишек лет двенадцати с клюшками в руках и баулами с формой за плечами.

– Вот кому хорошо. – с некоторой грустью в голосе заметил Константин Михайлович. – Никаких тебе забот. Уроки сделал – и беги себе на тренировку, играй в свое удовольствие.

– У них все еще впереди, – пожал я плечами. – Между прочим, вы знаете, что у Глебова есть сын?

– Знать – знаю, но не видел его никогда, даже на фотографии. Алексей про сына почти ничего не рассказывал, и отношений ни с ним самим, ни с его матерью, насколько я знаю, не поддерживал.

– А сколько этому сыну сейчас лет?

– Не знаю. Взрослый по идее – под тридцать уж должно быть. Вы, если это так важно, лучше расспросите Виктора Глебова. Он больше меня в курсе по поводу родных и скажет точнее.

– А знакомых? Знакомых покойного вы знали?

– Да сколько их было-то – этих знакомых. Нет, если в широком смысле, то предостаточно, а вот таких, чтобы Леха вечером в дом впустил. Как это ни парадоксально, но, кроме меня да Виктора – пожалуй, что. никого!

– А домработница?

– Ну, это само собой. Домработница, врач, медсестра. Но их я не считаю – им-то чего было Алексея убивать? Хотя домработницу он иной раз просто-таки изводил, не скрою. Чистюля был страшный. Чуть где пылинка или пятнышко, та прямо аж борода трястись начинала. Бывает, подъедет на своей каталке к окну, пальцем мазнет – и пошел зудеть. А как же пыли-то не быть, если окно на проспект выходит? Но Лехе – лишь бы хозяина изобразить. Как дите малое. Правда, платил нормально, так что старухе грех было на него обижаться.

– А сосед – Юрий Ричардович?

– А-а-а, этот. Паганель. Забыл про него даже. Ну да, этот приходил в любое время. Они с Глебовым на всякой хрени помешаны были: гороскопы, хиромантия, связь с космосом… Раздражало меня это до чертиков. Надо срочно вопросы решать, а у него, видите ли, на сегодня – неблагоприятный прогноз! Карма повреждена. А назавтра на бирже неблагоприятный прогноз, так что ж теперь – в грузчики идти?! Штопай свою карму, коль повреждена, – и работай! Я как-то даже высказал им все, что про это думаю. Представилась тогда возможность хорошо провернуться – и нужно-то было всего лишь порядка двухсот тысяч на пару недель. Я – к Алексею. А там уже этот чудик сидит, умные речи толкает. «Давайте, – говорит, – Константин Михайлович, я вам прогноз по этому бизнесу сделаю!» – «А вы что, – спрашиваю, – в бизнесе разбираетесь?» – «Нет, но.» – «А если нет, – не дослушал я, – то позвольте нам с Алексеем Викторовичем наедине переговорить». Тот обиделся, надулся, как индюк, но ушел к себе. Я тогда Лехе все и выложил. «Давай так! – говорю. – Либо ты со мной занимаешься делом, либо с этим козлом – всякой вашей х**ней…» А еще как-то раз этот Ричардович решил вдруг с меня отпечаток ладони взять, чтобы, значит, мою судьбу предсказать. Красочку какую-то притащил в тюбике, ролик. Я его и послал к е**ной матери со всеми его причиндалами. Не впрямую, конечно, а культурно, но тот все понял правильно и снова обиделся. Так что со мной этот огурец старался не встречаться.

– А с Глебовым, говорите, у него хорошие отношения были?

– Чересчур. Леха даже деньгами ему помогал.

– В долг давал?

– Ага! В долг. Только без отдачи. Немного, правда, да и не мои это деньги, так что я не вмешивался.

– Откуда ж вам это известно, если не секрет?

– Да что вы меня все переспрашиваете: не секрет, не секрет?! – с раздражением поводит плечами мужчина. – Если секрет – не буду отвечать, сказал же. А про деньги… Помнится, я у Лехи был. Вдруг – звонок в дверь. Старуха открыла, а буквально через мгновение Паганель в комнату заявляется. Увидел меня, стушевался сразу, и – назад, на выход. Типа, не буду вам мешать, позже зайду. А Алексей ему говорит: «Подождите, Юрий Ричардович не уходите! Сейчас я вам дам, что обещал.» Подъезжает к столу, достает ключ, затем зеркало сдвигает, отпирает сейф, достает деньги и дает этому чудику. Я так понял, что они предварительно договорились о сумме, потому что Леха ничего больше не переспрашивал. А этот дурик купюры даже пересчитывать не стал.

– А почему вы уверены, что долги Шушкевич не возвращал?

– Да по его роже видать.

Ну, тут я готов с Константином Михайловичем поспорить. Как раз-таки те, кто берут в «долг» без отдачи, являются в подавляющем своем большинстве обладателями наичестнейших физиономий. Иначе кто б им давал?… Но это уже абстрактный разговор, а мой собеседник, как вы помните, предпочитает конкретику.

– Скажите, а мог он Глебова убить? – интересуюсь я вполне конкретно.

– Кто – Юрик?! – Бердник даже не пытается скрыть иронии. – Какой там. Он даже в очках-то дальше двух шагов толком не видит ни черта. А уж ножом кого ударить – так это и подумать невозможно. Сильно сомневаюсь, что он вообще нож в руках держать умеет. Нет, этот убить не мог – даже не парьтесь.

– А Власов?

– Какой Власов? – удивленно косится на меня мужчина.

– Тот, который за убийство арестован, – поясняю я.

– Я же сказал, что с ним не знаком.

– Нет, я имею в виду чисто теоретически. Впустил бы его Глебов к себе в квартиру?

– Откуда ж мне знать. – неопределенно поводит плечами Константин Михайлович. – Но, коль уж он раньше тут появлялся, и не раз – то почему бы и нет?

Понимаете, Алексей ведь не был эдаким старым маразматиком, который собственной тени боится, запирает дверь на амбарный замок и в квартиру даже близких родственников чуть ли не с участковым впускает. Нет, он в этом плане был вполне адекватен. Незнакомому – да, не открыл бы, а если хорошо знает человека – нет проблем.

– Между прочим, Власов приезжал к Глебову в тот день.

– Когда? – Мой собеседник даже останавливается.

– Около двух часов. Вы случайно не знаете, зачем?

– Без малейшего понятия.

– А вы там были, говорите, около трех? В смысле, около пятнадцати?

– Да, где-то так.

– И что – Глебов на тот момент не выглядел как-то необычно? Может, фразу какую обронил или еще что?

– Да нет – ничего такого.

Мой собеседник украдкой бросает взгляд на часы. Торопится, что ли? Если так, то надо форсировать.

– Константин Михайлович, а вы машину водите?

– Увы, господин сыщик, нет! Здоровье не позволяет.

Я удивленно покосился на собеседника. Что-что, а уж нездоровым человеком Бердника назвать довольно трудно.

– Да нет тут ничего странного, – слегка улыбнулся тот. – Я – дальтоник, причем абсолютный. Меня ни одна медкомиссия до руля не допустит. Правда, сегодня этот вопрос при желании решить можно, но, честно говоря, и сам не хочу рисковать. Как можно ездить, если сигналов светофора не различаешь, особенно в большом городе, да еще в темноте? Так что водить машину мне не суждено. Это тем более обидно, что материально вполне могу себе позволить купить приличный автомобиль. Кстати, на мне машина числится, но я ее приобрел для. для своей юной. знакомой. «Коль женщина тебя моложе, любовь обходится дороже…» А так, для себя, взял бы джип. Лучше «японку». Я, правда, в этом деле практически не разбираюсь, но, по отзывам друзей, японцы – лучшие машины. И при моей комплекции джип – это как раз то, что нужно. Но сегодня, как ни странно, по городу гораздо легче передвигаться на метро. У меня, слава богу, станция в пяти минутах ходьбы от дома, поэтому отсутствие машины некоторым образом компенсируется.

– Понятно. Тогда, если разрешите, последний вопрос. Скажите, Глебов выпить любил?

– Врать не буду – любил. Настолько любил, что практически ни дня без этого дела не обходился. Но при всем при этом – опять-таки врать не буду – сверх меры надирался крайне редко. По этой части Алексей Викторович был довольно-таки крепок. Пил, между прочим, только «Наполеон» – ничего другого не признавал.

– А в тот вечер, как вы думаете, он пьян не был? Может, спьяну звонил?

– Нет – совершенно точно, – категорично качает головой Константин Михайлович. – Я его пьяного по голосу отличу сразу, и в тот момент Глебов был абсолютно нормален. Граммов сто пятьдесят – двести, конечно же, опрокинул, но для него это нормой было, и головы от подобной дозы он никогда не терял. Вот если бы целую бутылочку оприходовал, то тогда – да, было б заметно. А один стакан для него – что молоко. Так что можно сказать, что Леха пред Господом трезвым предстал.

Примерно через полчаса я снова вхожу в кабинет Киселева.

– Ну?!

Вместо ответа аккуратно стаскиваю с шеи галстук, стараясь при этом не повредить тонкий проводок в металлической оплетке, идущий от вшитой внутрь небольшой плоской коробочки к элегантной заколке. Сама коробочка представляет собой миниатюрный цифровой фотоаппарат, а в заколку, как мне пояснил Толя, вмонтирован точечный широкоугольный объектив, соединенный с аппаратом гибким световодом. С помощью этой мудреной техники я сделал несколько снимков Константина Михайловича Бердника – вернее говоря, попытался сделать. А вот что из этого получилось – одному богу известно. Мои взаимоотношения с достижениями научно-технического прогресса носят довольно сложный характер, поэтому не рискну забегать вперед.

– Володя, зайди ко мне, пожалуйста! – говорит кому-то Киселев по местному телефону.

Через минуту в кабинет входит тот же мрачный тип, который во время предыдущего визита фотографировал меня для удостоверения.

– Вот это, – Анатолий протягивает галстук вошедшему, – надо срочно распечатать. Здесь одно и то же лицо, поэтому все подряд снимки делать не надо. Выбери, пожалуйста, три-четыре кадра получше, в различных ракурсах.

– Размер и количество?

– Штуки по три, – отвечаю я вместо Киселева. – А размер. Ну, какой вы обычно для своей службы наружного наблюдения делаете? Вот такой и мне.

Мужчина, коротко кивнув, исчезает.

– Повезло мне с ним, – замечает Толя, кивнув подбородком в сторону двери. – Честно говоря, Володя стоит минимум раза в три больше, чем я ему плачу. И я платил бы, если бы была возможность. Но и так, вроде, не обижаю. Мастер – экстра-класса! «Прослушку» из любой ерунды сообразит. Знаешь, что однажды придумал?… Мы за дамочкой одной следили по просьбе мужа, и по ходу пьесы надо было разговоры ее записать. А подступиться – ну, никак! Ходила она в один адресок – срисовали мы его, но мужу этого мало. Вы, типа, скажите, о чем там базар идет. А в дом этот запросто не сунешься. Мало того, что домофон, так еще и консьерж внутри на входе. Если в гости – то скажите, к кому, да еще и подождите – я им позвоню, вас встретят. И к самой дамочке не прислониться – только на собственном авто передвигается.

Словом, Володя наш пару вечеров посидел и сварганил радиомикрофон с колючками, как у чертополоха. И по размеру получился маленький – вылитый репей. Ну, мои пацаны выследили даму, когда она в очередной раз в тот адрес пошла, и ей этот «репей» аккуратненько, проходя мимо, и нацепили. У нее на пальто как раз огромный шарф был – чуть не до земли. Микрофон там был чувствительный – почти всю квартиру слышно. Правда, как Володя сказал, из-за малого размера в нем батарейка слабая – на час всего, но нам этого часа за глаза хватило. Видел бы ты рожу мужа, когда он все это слушал. Так что за моего Кулибина не беспокойся – фотки тебе в лучшем виде напечатает. Ты лучше скажи: сам-то на пенсию еще не думаешь? А то смотри – тебя возьму с распростертыми объятиями.

– За дамочками следить? – невесело усмехаюсь я.

– Напрасно иронизируешь, Пашка. Правда, я тебя понимаю – сам ведь тоже поначалу так же считал. – Противно, мол, в чужом белье копаться… А потом подумал: а не противно, что я со своей зарплаты не могу дочери сапоги нормальные купить, а? Чем она хуже других? Почему у ментов дети-то должны страдать? Подумал – и сказал себе: да пошли они все!.. И, кстати: а тебе что – в грязном белье копаться не приходится?! Да то же самое, считай, только задаром. И начальства у тебя на хребтине – не приведи господи. А я – сам себе хозяин! Да и логика тут простая: есть спрос – будет и предложение. Это рынок. Раз есть мужья, которым интересно, чем занимаются их благоверные, пока они свои вопросы решают, – значит, найдутся и те, кто этот интерес удовлетворит. Стоит это приличных денег, но многие в подобной ситуации «за ценой не постоят». На том и держимся. Хвастаться не хочу – икру ложками не жру, но и с хлеба на воду тоже не перебиваюсь. По крайней мере, всегда есть что на хлеб намазать.

– А по службе прежней не тоскуешь?

– По службе? Перед тобой душой кривить не стану: по службе – да, тоскую. А вот по зарплате – нет. Когда семью надо кормить, так о своих интересах шибко не попечешься. Поэтому, если ты хочешь спросить, вернулся бы я назад, если бы возможность была, то скажу честно: нет, не вернулся бы. Хотя дела мы с тобой раскручивали очень даже интересные. Вот этого – да, жаль! Но.

Наш разговор, грозивший перерасти в философскую дискуссию, прервал стук в дверь. В кабинет, не дожидаясь ответа, вошел Володя, молча положил на стол перед шефом пачку фотоснимков и так же молча удалился. Так обычно поступают люди, которые уверены, что сделанное ими не подлежит критике по определению, а посему нет необходимости тратить время на протокольные фразы.

– Спасибо! – крикнул ему вслед Киселев. Фотографии перекочевали в мои руки. Анатолий не обманул – снимки были действительно вполне приличного качества. Бердник – и анфас, и в профиль, и в полупрофиль – был на них более чем узнаваем.

– Как – есть вопросы? – с трудно скрываемой гордостью в голосе интересуется мой приятель.

– Класс! А вопрос только один: сколько я тебе должен?

– Ну, ты уж меня совсем не уважаешь, Пал Николаич! Будем считать это бонусом от фирмы, как оптовому заказчику. Между прочим, если надо, то я тебе даже счет за оплаченные работы выпишу – деньги твои будут.

– Ну, ты уж меня совсем не уважаешь, Анатоль Ляксеич! – в тон отвечаю я, поднимаясь со стула. – Ладно – спасибо за помощь. Бывай!

– Бывай, Пашка! – Толя отвечает мне крепким рукопожатием. – Если что – обращайся в любое время суток.

В конторе я застаю на месте только Платонова – остальные умотали по делам.

– Здорово! – встает тот из-за стола. – А тебя как раз Лена искала. Она там что-то проверила и просила передать, что можно материалы забрать.

– Спасибо, – кивнул я, пожимая Сергею руку. – Сейчас чайку попью и схожу. А то ведь с утра не ел.

– Мы с ней сейчас как раз собирались пойти кофе попить.

– Вот и отлично! Раз уж вы все равно встречаетесь – возьми у нее заодно мои бумаги, ладно? А я пока должен тут кое-что сделать.

– Нет проблем, – кивнул Платонов, запирая сейф. – Только мы вернемся не раньше, чем через полчаса.

– А я раньше и не управлюсь…

Серега возвратился отнюдь не через полчаса. Я уже беспокойно поглядываю на часы – мне ведь, не забывайте, еще маму сегодня на вокзал везти. А это, доложу вам, серьезное мероприятие, требующее недюжинной выдержки и самообладания.

– Лена сказала, что там пара человечков есть, которые у нас светились. – Платонов протягивает мне пару листков бумаги.

Ничего особенного в них не оказалось. Из всех ранее судимых лиц в кругу общения Власова – кроме, естественно, самого Сергея – фигурировал некто Владимир Дробышевский. Судим он был еще в 89-м году по статье 212 – это, насколько я помню тогдашний уголовный кодекс, угон автотранспорта. Кем, интересно, он у Шохмана трудится?… Водитель-экспедитор. Логично, ничего не скажешь. Впрочем, я полагаю, что Евгений Наумович знал, что делает.

Но меня сейчас совсем другое занимает. Мне в данный момент гораздо более интересен господин Бердник и то, что удалось у него узнать.

Прежде всего, этот странный звонок. Константин Михайлович сказал, что в нем никакой необходимости не было, но. зачем-то ведь Глебов звонил? Причем именно в то время, когда, по заключению медиков, могла наступить смерть. Кто знает – возможно, убийца как раз в этот момент уже поднимался по лестнице. Или даже. уже был в квартире! И Алексей Викторович, возможно, хотел этим странным звонком что-то сообщить своему другу – что-то такое, чего тот, к сожалению, не понял. Спьяну, в принципе, можно было позвонить, но – нет, Бердник говорит, что Глебов был в норме. Я ведь недаром его спросил, как у покойного с «этим делом» обстояло.

И второе. Почему в числе людей из близкого круга покойного Константин Михайлович не упомянул имя Шохмана? Раз уж, повторяю, Глебов в присутствии водителя назвал того Женькой, то они должны были быть в достаточно тесных отношениях. И бизнес у них, наверняка, был совместный, коль Власов от своего патрона Алексею Викторовичу деньги привозил, причем немалые. Что – Константин Михайлович, волоча на себе весь бизнес, об этом не знал? И с самим Шохманом тоже незнаком? Странно.

Но это все даже не главное. Главное состоит в том, что в ходе нашей беседы Константин Михайлович допустил один, но очень существенный, на мой взгляд, прокол. Правда, тут еще надо кое-что уточнить, поэтому о деталях я, с разрешения уважаемого читателя, пока умолчу, дабы человека зря не обижать. Тем более.

Тем более что на сегодня это были далеко не последние сюрпризы.

Глава 4

Humanum est mentiru.

Человеку свойственно лгать (лат).

Павлик, ну где же ты ходишь?! Я уже вся прямо переволновалась.

– А чего ты волнуешься? Да еще и вся. У нас до поезда еще два часа.

– Так тем более уже выезжать надо!

– Мама, нам ехать от силы сорок минут. Что ты потом еще полтора часа на вокзале делать собираешься?

– Найду, что. Зато я буду спокойна, что не опоздаем. Я не собираюсь прибегать на вокзал в мыле, как скаковая лошадь, и нестись потом за поездом, расталкивая людей.

Такие диалоги – причем практически слово в слово – у нас происходят практически каждый год. Каждый год мама куда-то едет, каждый год я провожаю ее на вокзал, и каждый год такой отъезд сопровождается взаимной нервотрепкой. Лично я привык приезжать минут за пятнадцать до отправления поезда – вполне достаточный запас. Это же не пупышевская электричка перед майскими праздниками, которую бравые пенсионерки с тележками наперевес берут штурмом. Здесь вашего места никто не займет – чего суетиться? Но у мамы своя позиция по этому вопросу, и бороться с ней можно лишь себе во вред.

Трамвая ждать практически не пришлось, и на вокзал, как и ожидалось, мы приезжаем, когда поезд еще даже не подан под посадку. Оставив маму с вещами возле башк. то есть возле памятника Петру Первому, я выхожу во двор перекурить, а затем делаю это еще раз и, возвратившись со второго перекура, застаю ее уже в обществе моей сестры Светы и ее дочки Машки.

– Привет, братик! – улыбается Светлана, а племяшка, радостно завизжав, обнимает меня за ногу. – А мы боялись, что опоздаем. Пока домой доехала, пока Машку из садика забрала. Ромку брать не стала – он из школы какой-то нехороший пришел, так что как бы не разболелся. Только-только ведь с Машей на больничном отсидела.

– А Вова почему не приехал? – интересуется мама с едва уловимым недовольством в голосе. По совести говоря, зять как таковой ей здесь совсем не нужен – важен принцип.

– Ой, мам, я забыла тебе сказать: мы же новую мебель в гостиную заказали! Сегодня вечером должны привезти, и Володя остался дожидаться.

– К нему что – тоже теща переезжать собирается? – не удерживаюсь я.

– Какая теща? – удивленно переспрашивает мама. – Куда переезжать?

– Никакая, мам. Не бери в голову.

Обе женщины смотрят на меня с недоумением. Затем мама притворно тяжело вздыхает, переводит взгляд на сестрицу, как бы ища сочувствия, и качает головой:

– Шутки у него.

– Пройдем, Машуля, купим бабушке минеральной воды в дорогу, – нахожу я спасительный повод избавить дам от своего общества.

– И «Чупа-Чупс»! – радостно соглашается та.

– Само собой.

Наш с Машкой поход затягивается – умышленно, как вы догадываетесь.

Когда мы снова возвращаемся к памятнику, до отправления поезда уже остается двадцать минут, и сказать, что мама нервничает, – значит не сказать ничего.

– Ты что, вообще, хочешь меня в гроб загнать раньше срока?!

Как раз вчера я рассказывал коллегам анекдот про тещу:

«Посмотри-ка, зятек, сколько там до моего поезда времени осталось?…» – «Четыре часа двадцать три минуты и семнадцать секунд!» – тут же без запинки выпаливает зять.

Что-то это мне напоминает.

Хватаю багаж и молча направляюсь в сторону нужного нам перрона.

– Не обращай внимания, Павлуша! – поглаживает меня по плечу Света, когда мы, благополучно проводив поезд, спускаемся по эскалатору в метро. – Ты, можно подумать, нашу маму не знаешь. Хочешь добрый совет?

– Ну? – поднимаю я взгляд на сестру, наперед, однако, зная, что она скажет.

– Жениться тебе надо.

– Спасибо, вы очень любезны. Но, чтобы вести войну на два фронта, у меня нет ни времени, ни нервов.

– Ой, да прямо – «войну»… Тебя послушать, так муж с женой – враги смертные. Тоже мне – специалист. Наоборот, у тебя союзник появится.

– которого мама тут же перетянет на свою сторону, – вставляю я.

Светка вздыхает.

– Вот если бы ты меня послушал, так никто бы твою жену никуда не перетянул. Чем, скажи, тебя Вероника не устроила? Мы с ней давно работаем вместе, и я ее знаю очень хорошо. Кандидат наук, доцент, готовит прекрасно, квартира своя, дача, живет одна.

– …и страшна, как водородная бомба!

– Можно подумать, что ты у нас – Аполлон. – насупилась сестра. – Она, может, и не красавица, но очень даже миленькая. И потом, между прочим, это моя лучшая подруга!

– Ну, ладно – не обижайся.

– Не обижайся. Знаешь, кто ты после этого?

– Кто? – невинным тоном интересуюсь я.

– Засранец! – неожиданно громко подсказывает молчавшая до сих пор Машка.

– Маша! – Светка делает страшные глаза. – Как тебе не стыдно такие слова говорить? Где ты их слышала?!

– Ты сама вчера Рому так назвала, когда он с прогулки пришел, – с обезоруживающей откровенностью поясняет племяшка.

Машке вот-вот стукнет пять лет, и сейчас она иной раз такие перлы выдает, что Светка в ужасе за голову хватается.

Они с Вовой пристроили дочку в какой-то элитный садик с преподаванием музыки и иностранного языка без отрыва от горшка, наивно полагая, что там из нее сделают вундеркинда. Своих детей у меня нет [9], поэтому я не стану углубляться в рассуждения на педагогическую тему, ибо в противном случае вновь рискую уподобиться, по образному выражению Коли Удальцова, штабному писарю, строящему из себя бывалого воина. Однако не могу не заметить, что пару раз, насколько мне известно, по пришествии из этого самого садика Мария Владимировна, открыв рот, умудрялась вогнать в краску не только маму, но и папу. У них во дворе прямо под домом стоит нормальный детский сад, но, тем не менее, Светлана упорно продолжает таскать дочку в элитный. И это даже несмотря на то, что каждое утро им приходится вставать и выходить из дома на полчаса раньше.

А вообще-то сестренка у меня – честно скажу! – отличная тетка. Как-то так получилось, что мы с ней почти всегда понимали друг друга и практически никогда не ссорились – даже в детстве, хоть и разница в возрасте – всего два года. Между прочим, я – младше, но мне это аукается только сейчас. Видимо, отголоски Светкиной профессии. Она – кандидат химических наук, доцент, читает лекции студентам и поэтому, наверное, вообразила, что может заодно воспитывать и меня. В детстве себе этого не позволяла… Правда, сестрица делает это в гораздо более мягкой форме, чем наша мама.

В настоящее же время они обе одержимы манией во что бы то ни стало меня женить, в связи с чем Светлана переполошила, кажется, весь свой институт.

Между прочим, насчет своей подруги она не совсем права. Это не Вероника меня не устроила, а, скорее, наоборот – я ее. Однажды вечером, после какого-то сабантуя в конторе, ваш покорный слуга, будучи слегка навеселе, неожиданно обнаружил в бумажнике листок с телефончиком, который мне Светка с неделю назад подсунула. Я позвонил по указанному номеру, поболтал с Вероникой и сумел напроситься в гости.

Во втором часу ночи, после тяжелых и изнурительных боев, протекавших на финском раскладном диване, стало ясно, что сокрушительного поражения не избежать. Мне вдруг жутко захотелось стать тонким белым листком бумаги, дабы тихо заползти под простыню и затаиться, чтобы меня там до утра никто не нашел. Однако Вероника была начеку. Доценты – они ведь тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Даже слишком не чуждо.

Кончилось тем, что я прохрипел: «Все – больше не могу!» и отрубился раньше, чем услышал ее ответ на эту реплику.

Но Светлана, как мне кажется, не в курсе происшедшего, так что вы уж меня, пожалуйста, не выдавайте! [10]

Мы не стали проходить далеко в вагон, поскольку Светка с Машкой на следующей станции пересаживаются.

– Может, поехали к нам? – предлагает сестра. – Чего тебе одному дома делать? И поешь нормально – у меня сегодня бигус.

– Я не домой, Свет. У меня еще дела сегодня.

– Господи, да какие могут быть дела в отпуске? Отдохни ты хоть немножечко от своих преступников.

– Они не мои, – вздыхаю я. – И потом дела у меня совсем не обязательно связаны со службой. Может, я к твоей Веронике в гости собрался?

– Ой, упасть и не встать! Можно подумать, она тебя так до сих пор и дожидается. Ну, ладно, тогда приезжай завтра. Поможешь заодно нам мебель переставить.

– Завтра? Хорошо, постараюсь.

– Никаких «постараюсь» – обязательно приезжай. Все, Павлуша, наша станция! Так завтра мы тебя ждем.

– Хорошо, созвонимся. Счастливо!

Я с легкой грустью наблюдаю, как Света с Машкой выходят из вагона. Затем они оборачиваются, и племяшка, привстав на цыпочки, весело машет мне на прощание рукой. Я улыбаюсь и киваю в ответ.

Вообще-то, мне от вокзала до дома трамваем быстрее получается. Но мы со Светкой уже довольно давно не виделись, хотелось просто поболтать, и я автоматически спустился с ними в метро. И, раз уж так получилось, то поеду-ка и вправду по делам – тем паче, что ветка прямая.

Двери закрываются, поезд, постепенно набирая ход, ныряет в темноту тоннеля, и я вдруг обнаруживаю прямо перед собой на стекле отпечаток чьего-то пальца. Он настолько отчетливо виден в падающем свете освещающих вагон ламп, что прямо так и просится на обложку детективного романа или учебника криминалистики. Представляете, даже здесь невозможно расслабиться.

Между прочим, пока все равно в метро едем, да отпечатки пальцев разглядываем, позвольте задать вам вот какой вопрос. Ну, про то, как милиция, обнаружив след пальца, преступления раскрывает, разумеется, слышали все. Про это и книг написано много, и фильмов снято не меньше. А вот слышал ли кто-либо из вас про то, как милиция находит преступника как раз потому, что тот НЕ оставил следа пальца?… Нет?…

Эта история была услышана мною много лет назад от одного из коллег, во время дружеских посиделок за «вечерним пузырем» в подмосковном учебном центре МВД. Мы там, на очередных курсах повышения квалификации, две недели печень тренировали. Поскольку сам я в расследовании данного дела не участвовал, в специальной литературе история сия отражения не нашла, да и времени прошло немало, то за точность и достоверность изложенного ручаться не стану. За что, как говорится, купил – за то и продаю.

Произошло это довольно давно, еще при светлой памяти социализме, в известном южном приморском городе, в начале мая. Курортный сезон набирал обороты, и «простых смертных» на популярных турбазах и в приличных гостиницах потихоньку начинали сменять столь же смертные, но уже «непростые».

Вот как раз в одной из таких гостиниц и был обнаружен труп мужчины, прибывшего сюда два дня назад. Как было записано в регистрационной карточке – на отдых. Обнаружила его горничная, пришедшая около десяти часов утра прибрать в номере. Она открыла дверь служебным ключом и…

Был данный господин директором крупного продовольственного магазина то ли в Рязани, то ли в Тамбове, и это объясняло, почему он так легко в это время года снял для себя «люкс». Но вот что оперативников, осматривавших место происшествия, насторожило – так это отсутствие у покойного денег. Ни в бумажнике, ни в карманах одежды, ни среди личных вещей убитого не было обнаружено ни единой купюры. Не было при нем также ни сберкнижки, ни аккредитива. За номер приезжий, правда, расплатился вперед, но ему же еще две недели жить предстояло. И не просто жить, а отдыхать, причем красиво – на приличествующем социальному статусу уровне. А на какие, извините, шиши? Словом, основной версией стало ограбление.

Вскрытие показало, что перед смертью покойный употреблял шампанское, закусывая его шоколадом, а причиной летального исхода стала чуть ли не лошадиная доза препарата «клофелин», в те времена еще только завоевывавшего популярность в криминальных кругах. Погибший лежал в кровати, лицом вверх, абсолютно голый, причем сама обстановка в номере, а также некоторые косвенные признаки свидетельствовали о том, что последние минуты своей жизни он провел не один и. ммм… нескучно.

Дама, которая тому способствовала, оказалась достаточно предусмотрительной. Бутылка шампанского и оба бокала были тщательно протерты, как и подлокотники кресла, в котором она, судя по всему, поначалу пребывала, а упаковка от плитки шоколада так и вовсе исчезла. Исчезла также наволочка с одной из подушек, где могли, по всей вероятности, остаться волосы с головы гостьи. Исчезло даже – извините уж за столь пикантную подробность! – некое резиново-техническое изделие, кое, судя по валявшейся возле кровати вскрытой упаковке, должно было бы находиться на. неподалеку, словом. Не удивляйтесь, что заостряю внимание на этом деликатном предмете. Дело в том, что на внешней поверхности сего изделия могли остаться биологические следы, которые позволили бы определить группу крови женщины. Но она, как видите, просто не давала следствию никаких шансов. Правда, при тщательном осмотре кресла с его обивки было изъято несколько шерстяных волокон синего цвета, но кто мог поручиться, что они появились там именно накануне убийства?

А вот когда врач перевернул тело, то на спине мужчины участники осмотра обнаружили характерные следы, красноречиво свидетельствовавшие о том, что и предусмотрительная гостья в ходе интимного свидания обиженной не осталась. Параллельные полосы бордовых царапин, при виде которых мужчины обычно плотоядно улыбаются, а женщины смущенно отводят в сторону глаза, спускались от позвоночника к бокам жертвы.

Вот они-то, как ни странно, и стали ключом к разгадке всей истории. Дело в том, что одной из этих царапин. не хватало. Да-да – именно так! Справа на спине трупа их было, как и положено, ровно пять, а вот слева – только четыре.

– Ежели мадам перед «ентим делом» наперсток не надевала, то рискну предположить, что у нее отсутствует безымянный палец правой руки, – задумчиво проговорил судмедэксперт. – Полностью или частично.

– Может, не дожала просто? – покосился на медика один из оперативников.

– Не-а, – отрицательно покачал головой тот. – Уж если мизинцем пропахала, будто плугом по чернозему, то безымянным пальцем царапнула бы тем более. Так что, сдается, нет у нее такового.

Ну, а дальше все оказалось делом техники.

Проверка списков постояльцев показала, что рано утром – накануне обнаружения трупа – из гостиницы выехала женская баскетбольная команда мастеров одного из областных центров России, проводившая на юге предсезонный сбор. Тут же администратор вспомнила, что девушки из этой команды все до одной были облачены в популярные тогда спортивные костюмы из синей шерсти – так называемые «олимпийки».

Опергруппа, вылетевшая в указанный областной центр, довольно быстро нашла в команде спортсменку, у которой действительно отсутствовали две фаланги на безымянном пальце правой руки. Как выяснилось чуть позже, пару лет назад на тренировке она, блокируя атаку на кольцо баскетбольное, в прыжке зацепилась за сетку кольцом обручальным. Полпальца срезало, словно бритвой.

«Расколоть» женщину особого труда не составило.

– Наволочку-то вы унесли, бутылочку протерли, и про презервативчик даже не забыли, – развел руками оперативник. – А вот на креслице-то и волосы ваши остались, и волокна со спортивного костюмчика. Да и простынку из-под трупа поленились вытащить. Или позабыли. А вот мы, представьте, не позабыли и не поленились. Так что после допроса пожалуйте с нами к гинекологу – на мазочек. Эксперты быстро разберутся, чьи на той простынке следочки остались. Но лучше будет вам самой сознаться – на суде зачтется.

Насчет волос на кресле и следов на простыне коллега блефовал, но блефовал грамотно: дама вскоре не выдержала и «поплыла».

Квартира Глебова действительно опечатана, но за дверью другой квартиры – той, что напротив, – слышится какое-то движение. И тень какая-то вроде как по ту сторону глазка мелькнула. Что ж, как говорил товарищ Берия: «Попытка – не пытка»… Тем паче, что за тем и приехали.

Разворачиваюсь, подхожу и давлю на кнопку звонка. Некоторое время внутри царит тишина, затем раздаются осторожные шаркающие шаги. У двери они замирают, в глазке снова что-то мелькнуло, и женский голос неуверенно произносит:

– Кто?…

– Здравствуйте! – Я вытаскиваю из кармана удостоверение, стараясь при этом выглядеть как можно приветливее. – Вы извините за беспокойство – я хотел бы с вами переговорить по поводу убийства вашего соседа.

– Из милиции, что ли? – проворчал все тот же голос, и тут же послышалось лязганье отпираемого замка.

– Не совсем.

– Как это – «не совсем»?

Дверь замерла в своем движении, и сквозь приоткрывшуюся щель на меня уставился один глаз, в котором застыло настороженное выражение.

– Я – частный детектив и занимаюсь собственным расследованием. Вот, пожалуйста, мое удостоверение… Я буду вам благодарен, если вы ответите на некоторые вопросы. Мы, кстати, оплачиваем труд и время тех, кто нам помогает.

Трудно сказать, почему это вдруг я заговорил об оплате. Наверное, какой-нибудь американский детектив вспомнился. Честно говоря, я даже не спросил Анатолия, как они со свидетелями работают. Нам-то в этом плане проще – мы ведь на крайний случай и повесткой можем вызвать, если что, а то и вовсе приводу подвергнуть. А вот с частным сыщиком – господин Бердник был прав! – говорить никто не обязан.

Видимо, я не ошибся с выбранной тактикой, поскольку неожиданно дверь открылась, и довольно пожилая уже женщина в неизменном переднике, отойдя чуть в глубь коридора, кивнула головой.

– Заходите!

Я вошел внутрь, запер за собой дверь и прошел следом за хозяйкой квартиры на кухню.

– Извините, что в комнату не зову. У меня тут суп варится, так чтоб туда-сюда не бегать.

– Ничего страшного – я вас долго не задержу.

– А что вы хотите узнать? Говорят же, что поймали уже убийцу-то.

– Кто говорит?

– Кто? – Женщина явно не ожидала такого вопроса. – Так это… Юрий Ричардович мне сказал, другой сосед, из двадцать третьей квартиры. Это как из лифта выходите – прямо. Вот он и сказал, что поймали его.

– Поймать – это одно дело, – я аккуратно ухожу от щекотливой темы. – Только еще ведь доказать надо, что он убил. Поэтому вас и беспокою. Скажите, не видели ли вы кого-нибудь на лестнице в тот вечер, когда Алексея Викторовича убили?

– Так меня уже спрашивал из милиции, работник. Не видела я никого.

– Вы извините. – Я изображаю на лице смущенную улыбку. – Как ваше имя-отчество?

– Любовь Григорьевна.

– Очень приятно! Меня Андреем Ивановичем зовут. Любовь Григорьевна, я знаю, что вы ничего не видели, но. Вот припомните, пожалуйста: а, может, что необычное в тот вечер случилось? Вы чем тогда занимались?

– Да ничем особым не занималась, – пожала женщина плечами. – Внук должен был приехать, картошку с дачи привезти, так я его ждала. Ужин готовила, телевизор смотрела. А вот необычного… Ничего такого не было…

– А не слышали – выходил ли кто из квартиры Глебова? Дверь не хлопала?

– Спрашивал тот милиционер и про это. Двери-то хлопали, а вот кто приходил или уходил – не видела я. А вы соседа попытайте – может, он чего знает.

– Это какого соседа вы имеете в виду – Юрия Ричардовича?

– Ну да – его. А других у нас нет – три квартиры всего на площадке.

– Так ведь он же на даче был в тот день.

– На даче?…

Женщина удивленно приподнимает брови, затем настороженно смотрит по сторонам, как бы желая убедиться, что нас никто не может услышать, и, заговорщицки понизив голос, неожиданно заявляет:

– То-то и оно, что дома он был! Не уехать, видать.

– Дома? – Мне стоит огромного труда скрыть нарастающее волнение. – Вы что – его в тот вечер видели?

– Нет, самого-то не видела. Но только в квартире точно кто-то был. Ну, а кому ж там быть, коли Ричардович один живет?

– А откуда вы знаете, что там был кто-то?

Как Любовь Григорьевна уже сказала, в тот вечер она ждала с дачи внука. Игорек должен был приехать около семи, но вот уже девять почти, а его все нет и нет. Женщина всякий раз ужасно переживала, когда внук садился за руль. Вот и в тот вечер места себе не находила, вздрагивая всякий раз, когда с лестницы раздавался шум лифта. Однажды она даже подумала было, что Игорь, наконец, приехал, поскольку лифт остановился аккурат на их этаже. Хозяйка вышла в коридор, но в этот момент раздался негромкий хлопок двери соседней квартиры. Не он.

– Любовь Григорьевна, а в котором часу это было?

– Точно не скажу, но около девяти где-то. «Время» как раз по телевизору вот-вот должны были передавать, но еще, вроде как, не начали.

– А дверь чьей именно квартиры хлопнула – Глебова или Шушкевича?

– Ричардовича – точно. Я их по замку отличаю, за столько-то лет. Еще, помню, удивилась – кто это может быть?

Где-то в половине седьмого – или что-то около того – Юрий Ричардович заходил к соседке и просил дать ему полиэтиленовый пакет побольше, если есть. Объяснил, что срочно уезжает на дачу, и сапоги с собой надо прихватить. Друзья, мол, с машиной туда направляются и его могут подбросить, поскольку место оказалось свободное. Но если Шушкевич уехал, то кто же тогда может быть у него дома?

Подождав некоторое время, Любовь Григорьевна вышла на лестницу и прислушалась. Ей снова показалось, что из квартиры соседа доносится какой-то невнятный шум. Она позвонила в дверь, громко позвав при этом соседа по имени-отчеству. Однако ей никто не ответил. Женщина прислушалась опять, но никаких звуков изнутри больше не доносилось. Может, показалось? Или же наоборот: кто-то из квартиры вышел, а не вошел туда? Но шумы-то она внутри слышала.

– Любовь Григорьевна, так вы ж сами говорите, что сосед на дачу собирался. А, может, он в последний момент передумал? Или место в машине кто другой занял?

– Не знаю я. Только, если это Ричардович был – чего ж он тогда мне не открыл? Ричардович бы мне открыл точно.

– Так кто ж тогда это мог быть?

– То-то и оно, что не знаю.

– Ну, а родные у Шушкевича есть?

– Дочь есть, но она сейчас в Германии живет. Давно уже не приезжала. А еще – сын. Он у Ричардовича не от брака, но последние года четыре здесь бывает. Но тот меня знает – тоже открыл бы, кабы он.

Однако долго ломать голову женщине над этой проблемой не пришлось – как раз в этот момент приехал, наконец, долгожданный внук. Он объяснил, что машина поломалась неожиданно, потому и задержался.

Хлопоча около Игорька, Любовь Григорьевна позабыла про странного визитера. Она покормила парня, потом они вместе перетащили мешок с картошкой на кухню, где часть пересыпали в специальный ящик, а остальное пока вынесли на балкон.

Затем Игорь опять уехал, а женщина вышла в коридор – подмести сор, оставшийся от мешка. В этот момент с лестницы снова донесся негромкий шум, будто бы кто-то осторожно открыл дверь, причем изнутри, а потом так же осторожно ее прикрыл.

После послышался осторожный поворот ключа. Правда, дверь чьей именно квартиры открывали, было непонятно. Это вполне могли уходить и от Алексея Викторовича, и от Юрия Ричардовича. Дама на всякий случай выглянула в глазок, но увидела уже только тень, промелькнувшую вниз по лестнице.

– А это в котором часу было?

– Да уж почти десять. Игорек-то от меня сразу после «Времени» уехал, минут через пять. А я потом еще на кухне быстренько прибралась, посуду помыла, а после пошла в коридор – пол замести. Вот и считайте! А потом я сразу в комнату прошла, телевизор включила и больше ничего не слышала. На следующее утро милиция приехала, шум на площадке. Меня хотели позвать – вроде как свидетелем, квартиру осматривать, но я покойников боюсь – отказалась. А вот сотрудник из милиции после приходил, расспрашивал.

– А вы им не сказали, что у соседа в квартире в тот вечер был кто-то?

– Про Ричардовича-то?… Нет, не говорила. Они ж меня про него не спрашивали – только про Алексея Викторовича.

Железная логика.

– Что ж, Любовь Григорьевна, спасибо вам за помощь!

Я поднимаюсь с табурета и собираюсь направиться к выходу, как вдруг замечаю в глазах женщины застывший вопрос. Перехватив мой взгляд, та смущенно отвела глаза. Ах, да! Что ж – меня, как говорится, никто за язык не тянул.

Извлекаю из бумажника пятисотрублевую купюру и кладу ее на стол.

– Да вы что? – машет женщина рукой, с трудом сдерживаясь, дабы не расплыться в довольной улыбке. – Куда ж так много?

Однако «пятихаточка» мгновенно исчезает в кармане передника.

– Любой труд должен быть оплачен, – развожу я руками. – А вы нам очень и очень помогли. Всего хорошего!

Та-а-а-к. Выходит, господин Шушкевич солгал, что был на даче? Значит, он все-таки был дома и при этом явно не хотел, чтобы его присутствие было кем-то обнаружено, раз уж даже соседке не стал открывать. Хотя… По меньшей мере, как он сам заявил, семь человек – попутчиков и соседей по даче – могут подтвердить, что в тот вечер Юрий Ричардович находился у себя на «фазенде». Семеро свидетелей! Сговорились?… Навряд ли. Один-два человека – еще куда ни шло, а вот семеро, да еще «по меньшей мере» – явный перебор. На практике это равнозначно тому, чтобы сообщить такому количеству людей, что ты убил человека. Слишком тяжеловесный способ обеспечить себе алиби – очень уж велик риск проколоться. Если даже допустить, что все эти семеро – люди проверенные и закаленные, предусмотреть все до мелочей в сговоре такого уровня практически невозможно, и припереть «заговорщиков» на деталях особого труда не составит.

В этом плане весьма показательным является случай из практики моего старого приятеля Вити Дудникова. История, может, немного длинная, но довольно поучительная, а посему осмелюсь настоятельно рекомендовать уважаемому читателю с ней ознакомиться.

Это было в конце «лохматых семидесятых», когда Дудников, будучи еще курсантом школы милиции, проходил практику в должности следователя в одном из небольших провинциальных городков в центре России. В те годы Витюша был строен и кучеряв, не пил – во всяком случае, в таких количествах, как перед пенсией, – и романтика еще играла в том самом месте, которое много позже Виктор Николаевич, став начальником следственного отдела, старался уже без крайней нужды от руководящего кресла не отрывать. Но это, повторяю, позже, а тогда.

Тогда же этот самый городок был взбудоражен не на шутку. Еще бы: в крупных-то городах в то время убийство было происшествием чрезвычайным, а уж в мелких – и говорить нечего. Тем паче, когда убитого средь бела дня находят на веранде собственного дома с раскроенным черепом, а орудие преступления – окровавленный топор – брошенным на полу рядом с трупом. Да еще и убитый – личность в своем роде легендарная. Фамилию его Витя уже не помнил, а вот кличка у этого типа была весьма показательная – «Бес». Причем не зря: с головой у того была беда полная. Две ходки за плечами, причем последняя – за убийство, которое стараниями адвоката было переквалифицировано в «тяжкие телесные, приведшие к смерти потерпевшего». Деяние, вроде, одно, а статья все же другая, и срок скостили до шести лет – учли, что жертвой преступления стал местный рецидивист. Освободился Бес всего за две недели до описываемых событий, и теперь жители городка с опаской ожидали, что он еще выкинет. Посему известие о смерти своего печально знаменитого земляка большинство населения – чего греха таить – восприняло «на ура».

Кстати сказать, районному отделу милиции Бес тоже давно поперек горла стоял. Положа руку на сердце, если бы грохнули его не топором по башке, а как-нибудь. поинтеллигентнее, что ли, да если бы убийца еще и сам в милицию пришел – с повинной, то они всем коллективом ломали бы голову, как того от тюрьмы отмазать. А что? Провели бы с подозреваемым соответствующую воспитательную работу, объяснили бы, где и что надо говорить, а где, наоборот – не надо, и свели бы в конечном итоге все на самооборону. С учетом личности убитого выбить в суде условную меру особого труда не составило бы. И это, между прочим, местные опера Дудникову сами на полном серьезе говорили. Ничего удивительного: городок маленький, а у них у всех – дети.

Но все же убийство есть убийство. Дело получило довольно широкую огласку и было взято на контроль в райкоме партии. Кто знает, что это такое, – тот поймет, а кто не знает – спросите у тех, кто знает. Вернее говоря – помнит. Словом, хочешь – не хочешь, а работать надо.

Те же местные оперативники довольно быстро установили, что последние дни убитый конфликтовал с двумя братьями Пулинцами (вот их-то фамилию Дудников почему-то запомнил). Эти братья ничего особенного собой не представляли. Несколько лет назад были шпаной средней руки, но потом, отслужив один за другим армию, остепенились. Работали теперь оба на городском хлебозаводе: старший – водителем фургона, младший – грузчиком. Причиной же конфликта явилось то обстоятельство, что меньшой из братьев год назад – сразу после демобилизации – сошелся с местной красавицей, бывшей в свое время подругой Беса.

Шесть лет – это все же срок, да и не жена это была, чтобы верность блюсти и муженька дожидаться. За девицей оной, кстати говоря, кроме младшего из братьев, и другие «грешки» водились. Так что, если здраво разобраться, то ревнивцу следовало бы вызвать на дуэль чуть ли не половину городского мужского населения «дееспособного» возраста. Но на момент возвращения Беса из мест не столь отдаленных в кавалерах у нее ходил как раз Пулинец-младший. Посему он стал крайним и был основательно избит – впрочем, не столько из ревности, сколько «из принципа».

– Еще раз возле Таньки увижу – замочу щенка! – добавил Бес напоследок.

Но при этом новоявленный Отелло не учел двух обстоятельств. Вернее сказать, не собирался учитывать, поскольку вообще не имел привычки принимать во внимание чьи-либо интересы, кроме своих собственных.

А зря! Во-первых, это были уже не те Пулинцы, которых по малолетству он раньше вообще в расчет не брал, отделываясь редкой затрещиной. Сегодня это были взрослые парни и обидчику спускать не собирались. А во-вторых, подруга его бывшая в своего нового избранника влюбилась не на шутку и отступаться от него не собиралась – как и он от нее.

«Возьмите любое громкое преступление, и вы увидите, что за ним стоит женщина.» Эта истина была не знакома Бесу, который, если кроме уголовного кодекса что и читал, так только этикетки на бутылках с портвейном. Зря тем более! Глаза все же надо было держать открытыми, ибо, как выяснилось немного позже, именно «та самая Татьяна» и стала идейным вдохновителем и организатором убийства.

А пока же молодой питерский практикант энергично взялся за поиски преступника. На первых же допросах, проведенных оперативниками, оба брата показали, что примерно с одиннадцати до половины первого неотлучно находились в доме у Татьяны, и та, опрошенная отдельно, сказанное полностью подтвердила. Время убийства было достаточно точно установлено и без заключения судебно-медицинской экспертизы, которое из области все равно еще не поступило. Примерно в половине двенадцатого Бес заходил в магазин, где его видели, а труп ровно в двенадцать пятнадцать обнаружил сосед, заглянувший «на огонек» в расчете на дармовую выпивку. Получалось, что Пулинцы на момент убийства имели алиби.

Однако Дудникова такая постановка вопроса не удовлетворила. По его указанию вся троица была доставлена в отделение и рассажена по разным кабинетам. Каждому был дан лист бумаги и предложено написать подробно, где он или она были в день убийства с одиннадцати до часу дня. Если дома, то кто из родных может это подтвердить. Если в гостях – то у кого и кто там был, кроме них, кто и где их еще видел, с кем еще разговаривали и тому подобное. Все до последней мелочи…

Примерно через час Витя собрал сочинения. Из написанного братьями и Татьяной следовало, что они ничем особым не занимались. Сначала просто сидели и разговаривали, потом пообедали и в полпервого пошли в центр – посмотреть, что идет в кино. В центре около кинотеатра примерно в час дня встретили общих знакомых, с которыми вместе взяли билет на сеанс в тринадцать тридцать.

Вроде бы все гладко, но вот что Дудникова насторожило: все три объяснения были написаны будто бы под диктовку. Даже отдельные фразы слово в слово совпадали. Так как общение между фигурантами во время творческого процесса исключалось, такая согласованность больше смахивала на предварительную договоренность, чем на реальное положение вещей.

И тогда Виктор вызывает к себе в кабинет Татьяну и, как хозяйку дома, теперь уже очень подробно и под протокол допрашивает: о чем говорили; кто и где сидел – схему нарисуйте; не выходил ли кто из комнаты – покурить там, или в туалет. Обедать сели? Отлично! Что именно ели; в каком порядке за столом сидели; с хлебом ели или без; просил ли кто добавки и так далее. Кто конкретно предложил пойти в кино и когда именно: во время еды или после; были ли другие идеи насчет времяпреповождения и какие именно; какой дорогой шли, кого встретили по пути и тому подобное.

Гонял он ее часа два, а Пулинцы все это время сидели порознь. Затем, отпустив женщину восвояси, Витя вызвал к себе Пулинца-младшего и стал задавать ему те же самые вопросы. Младший из братьев был выбран в качестве объекта решающей атаки недаром. Еще во время предварительных бесед с оперативниками его поведение показалось неадекватным. Нет, он не нервничал, а, напротив, был слишком уж спокойным – скорее даже отрешенным – хотя ежу понятно, что именно он должен был бы первым попасть у ментов под подозрение. Это объяснялось довольно прозаично: как опять-таки позже выяснилось, удар топором наносил именно он.

Парень и у Дудникова на допросе держался поначалу достаточно уверенно. Но когда тот вдруг стал спрашивать про обед (а хлеб какой был?… а его хозяйка уже нарезанным подала или же отрезали от буханки прямо за столом?… а кастрюлю с борщом на стол поставили, или же Татьяна его в тарелках из кухни приносила?…), Пулинец откровенно занервничал. Он все чаще вынужден был отвечать «Не помню…», а в тех случаях, когда давал более-менее конкретные ответы, они заметно разнились с показаниями хозяйки дома.

На очередной вопрос, какой компот они пили, тот неуверенно произнес:

– Вишневый.

– Горячий или холодный?

– Консервированный.

– Хорошо, а ягоды были с косточками или без?

– Без.

– Когда? – неожиданно спросил Дудников.

– Что «когда»? – не понял парень.

– Когда п**деть перестанешь?! – рявкнул Виктор, стукнув кулаком по столу. – В глаза смотреть!.. Компот не вишневый был, а сливовый. Сливовый, понял?! Который Танька твоя сама сварила. Вы все обговорили, а тут прокололись. Ерунда – третье блюдо, вот вы про него и забыли. Борщ был, картошка была – правильно, жареная, а вот компот был сливовый, а не вишневый!

Он встал из-за стола и, подойдя вплотную к допрашиваемому, в упор выпалил:

– Говори, кто Беса топором отоварил: ты или брат?!

Мелочь, казалось бы, но только вот Татьяна действительно утверждала, что на третье они пили еще не успевший остыть компот из слив. Эти сливы она утром собрала в саду под деревом и варила вместе с косточками, вот этот компот в памяти и отложился. Но в тот день он так и остался стоять нетронутым. А консервированный вишневый компот они пили позже, когда вернулись из кино, куда действительно ходили. Сообразили, что для создания алиби нелишне потолкаться в людном месте. Конечно, перепутать каждый может, и Дудников тут особо ни на какой эффект не рассчитывал, но.

Вместо ответа Пулинец неожиданно сник и, обхватив голову руками, разрыдался.

Спустя десять минут, немного успокоившись, он уже писал явку с повинной. Узнав об этом, старший брат также счел за благо сознаться. И лишь невольная виновница разыгравшейся драмы упорно продолжала стоять на своем – до самой очной ставки. И даже потом, уже сознавшись, продолжала укорять себя за тот самый компот. Ведь они действительно даже меню обговорили, что именно якобы ели в то самое время, когда Пулинцы пошли домой к Бесу. Знали, что будут их допрашивать и проверять алиби.

Вот вам и слабый пол! Между прочим, еще позже совершенно случайно выяснилось, что соседка из дома напротив видела, как днем братья выбежали со двора дома, где жил Бес. Но милиции ничего не сказала, даже когда уже знала об убийстве. Она от этого своего соседа тоже натерпелась.

Так что, возвращаясь к прерванному разговору, могу лишь заметить, что организовывать столь тяжеловесное алиби – не слишком разумный поступок, особенно для человека с интеллектом. Цитировал, кажется, вам уже известную немецкую поговорку и готов повторить: «Что знают двое – знает и свинья». Как рассадят менты всех участников предполагаемой игры по разным кабинетам одновременно и как начнут, подобно Дудникову, гонять по подробностям – никакой «Полиграф» не понадобится. «Вместе ехали? Отлично! Кто на каком месте в машине сидел?… Радио в машине работало?… Ой, как интересно! И какую же станцию слушали?… Вещички свои Юрий Ричардович в салон взял или же в багажник положил?… По дороге останавливались – в магазин забежать или, допустим, по естественным надобностям?… А в пробку на переезде не попали?…» Ну, и тому подобное. Всех мелочей, как вы только что имели возможность убедиться, заранее не обговоришь. С этими дачниками надо бы, разумеется, побеседовать, но только для проформы. Повторяю: навряд ли Юрий Ричардович пошел на столь откровенную ложь.

Тогда кто же был в тот вечер в его квартире? Сын?… Но женщина божилась, что ей бы он открыл. Домработница?… Интересовался я у соседки этим моментом. Нет, говорит, не было у Шушкевича никакой домработницы. Тот, хоть и мужик, а сам все по дому делал. Несколько лет уже как овдовел, так что научился мало-помалу хозяйство вести. Так кто же тогда? А ведь найти этого таинственного гостя надо: время его появления странным образом совпадает со временем смерти Глебова.

Размышляя, я выхожу на проспект и автоматически поднимаю глаза наверх. Судя по расположению квартир на лестнице и той схеме, которую я видел в уголовном деле, окно комнаты, где нашли труп, должно выходить именно сюда. Так, четвертый этаж. Должно быть – вот то окно, с выкрашенным в белый цвет подоконником.

И именно в этот момент именно в этом окне вдруг загорается свет.

Сознаюсь: с трудом подавил искушение оборвать главу своего повествования именно на этом месте. А уж потом и приврать было бы не грех – про неизвестного, который в квартире убитого чего-то искал и которого бравый сыщик Пашка Орлов чуть было не сцапал. Стрельбу вставить.

Но, во-первых, как я уже однажды вам рассказывал, папа с мамой еще в детстве приучили меня говорить только правду. Во-вторых, это уже в нескольких детективах было, и меня бы просто обвинили в примитивном плагиате. И, в-третьих, я хоть и люблю Булгакова, но чертовщина здесь, как оказалось, совсем не при делах.

Просто я окно перепутал. Чуть левее горит свет на кухне Любови Григорьевны – там занавесочки с петушками, я их хорошо запомнил. Нечто в стиле «а-ля рюсс». Значит, окна квартиры покойного Алексея Викторовича расположены еще правее, а это тогда, получается, апартаменты его соседа – господина Шушкевича.

В мои планы, честно говоря, входило и его навестить – сразу после Любови Григорьевны. Но когда старушенция закрыла за мной дверь, я тут же почувствовал, что она никуда не ушла, а там же затаилась и сейчас внимательно наблюдает в глазок – куда я направлюсь. По большому счету, строить из себя конспиратора было незачем – чего мне скрывать-то? Но это уже в крови, на уровне рефлексов: никто не должен знать, с кем, где и когда ты встречаешься и о чем говоришь. Поэтому я спокойно направился вниз по лестнице, не став дожидаться лифта.

Теперь же ничто не помешает вернуться.

– Очень приятно, молодой человек, проходите!

Юрий Ричардович безропотно поверил моему: «Из милиции, по поводу убийства вашего соседа», и спокойно открыл дверь. Для порядка все же показываю удостоверение – на сей раз настоящее. Но тот на него даже не взглянул, а молча отошел назад, освобождая проход.

Передо мной стоял уже довольно пожилой – под семьдесят, а то и больше – мужчина, рослый, подтянутый и сухощавый, одетый в спортивные брюки и белую футболку с короткими рукавами. В его внешнем облике не было бы ничего необычного, если бы не глаза. Взглянув в них, я сразу вспомнил ироничную улыбку Бердника: «А-а-а, этот… Паганель…»

Действительно, лучшего сравнения было не придумать. Мне почему-то тоже сразу пришел в голову персонаж довоенного еще фильма «Дети капитана Гранта» в исполнении знаменитого Николая Черкасова. Профессор Паганель – чудаковатый ученый, живущий в каком-то своем мире и абсолютно беспомощный в мире реальном. Вот и во взгляде Шушкевича не было того, что отличает нашего человека его поколения. Эдакой неповторимой смеси усталости, мудрости, разочарования и, несмотря ни на что, надежды. Напротив, глаза хозяина квартиры сияли каким-то чуть ли не детским любопытством, и читалась в них какая-то наивность, где-то даже беспомощность. Впечатление это еще больше усиливали толстые стекла старомодных очков в роговой оправе.

Мне снова вспомнился Константин Михайлович: да, трудно представить, чтобы такой мог убить.

Юрий Ричардович любезно приглашает меня в комнату и даже бурно протестует в ответ на мою попытку снять в прихожей ботинки.

– Ради бога, проходите так! У меня, знаете ли, ковра нет, да и тапочек я вам все равно дать не смогу.

Усадив меня возле стоявщего в центре комнаты круглого стола, хозяин тут же предлагает мне чаю, и я с удовольствием соглашаюсь. По всему видно, что Шушкевич – человек общительный и, как большинство одиноких пожилых людей, искренне рад каждому новому собеседнику. А к задушевной беседе обычно ничто так более не располагает, как чашечка вечернего чая.

Юрий Ричардович, явно обрадовавшись моему согласию, тут же удалился на кухню, а я использую возникшую паузу, чтобы немного осмотреться.

Судя по обстановке, владельца апартаментов богатым человеком явно не назовешь. Сегодня, правда, многие любят раритеты и даже специально охотятся за ними по антикварным магазинам, не жалея при этом ни времени, ни денег. У мамы на работе, к примеру, есть один реставратор, который музыку слушает исключительно с шипящих пластинок, которые проигрывает на стареньком «Аккорде», и никакие «HI-Fi» его не прикалывают. Дело вкуса, конечно же. Но вот любителей старинных телевизоров, вроде черно-белого «Рекорда», стоящего на обшарпанной этажерке, я не встречал. Разве что поделку из него какую соорудить, вроде аквариума. Крутить затертую пластинку на старинном патефоне – в этом, возможно, что-то и есть, но в том, чтобы портить и без того не очень здоровые глаза перед едва мерцающим кинескопом, – навряд ли.

Мебель в комнате – под стать телевизору. Тоже, в известном смысле, раритеты. И какие! По делам службы мне приходилось бывать в самых разных домах, но не припомню, чтобы сегодня у кого-нибудь еще оставалась знаменитая никелированная кровать «с шариками». При виде ее мне сразу вспомнились солдатская казарма и прапорщик Трофимчук, показывающий нам – тогда еще «духам» – как правильно заправлять койку. «Полотенце, товарищи солдаты, вешается в промежность между шишечками…» Половина роты не смогла сдержать смеха, за что, естественно, была награждена дополнительными строевыми занятиями после ужина. Те, кто не смеялся, кстати говоря, маршировали вместе с остальными.

Правда, кровать сия – вещь хоть и старая, но вполне добротная, чего не скажешь об остальной мебели. Представляю, какие героические усилия прилагает сейчас поскрипывающий подо мной стул, дабы развалиться. Еще бы! Девяносто два «кэ-гэ» – это вам не шутка.

Я поднимаюсь и, приблизившись вплотную к кровати, начинаю рассматривать развешанные на стене над ней фотографии в деревянных рамках.

В подавляющем своем большинстве это достаточно старые снимки, еще черно-белые, некоторые из которых уже успели повыцвести. Но есть среди них и один довольно новый. Это портрет, сделанный профессионально, в ателье, и он явно выделяется на фоне других карточек, откровенно любительских. Изображен на снимке молодой парень в солдатской форме, причем современного образца. Видимо, службу он закончил не так уж давно.

В этот момент дверь отворяется и в комнату заходит хозяин с чайником в руке.

– Что – увидели кого-то из знакомых, молодой человек?

– Почти, – чуть смущенно улыбаюсь я, указывая на портрет. – Этот парнишка мне поразительно напомнил Сережу Газиева из нашей части. Мы с ним одного призыва были. Поначалу я даже подумал, что это он и есть, – специально подошел рассмотреть. Но Сергей – мой одногодок, да и родом из Барнаула, так что навряд ли.

– Да, это не он. Это мой сын.

– Похож на вас!

– Вы находите? – Шушкевич ставит чайник на стол, подходит к кровати и становится у меня за спиной. – Нет – он, знаете ли, гораздо больше напоминает мать. Мы с Юрой долго не виделись друг с другом, и лишь не так давно я снова его обрел. Такая, знаете ли, романтическая история. С его матерью мы ведь не регистрировались. Ей тогда было чуть за двадцать, а мне – заметно за сорок. Я уже был женат на другой, и у нас уже была дочь. И моя жена про то, что у меня есть сын, так и не узнала. А когда шесть лет тому назад Вероника умерла, а вскоре после этого и наша дочь уехала за границу, я разыскал сына. Юрик записан на фамилию матери, но отчество носит мое. Как и имя. Лена – его мать – вышла замуж, у нее своя жизнь. А с сыном мы теперь встречаемся, хоть и не так часто, как этого бы хотелось. Впрочем, извините! Вы ведь, кажется, по делу пришли, а я вас своими рассказами отвлекаю. Старые люди, знаете ли, сентиментальны. Прошу к столу!

Я не без определенных опасений снова усаживаюсь на многострадальный стул и некоторое время молча наблюдаю, как Шушкевич наскоро сервирует стол, а затем разливает по чашкам кипяток.

– Ну-с, как говорили в старину: чем могу?

– Я по поводу убийства Алексея Викторовича Глебова.

Произнеся эту фразу, я замолкаю и выжидающе смотрю на своего собеседника. Но тот тоже молчит и так же внимательно глядит на меня. Его глаза кажутся неестественно огромными за толстенными линзами очков.

Странно. По идее, хозяину следовало бы выразить удивление этим визитом, как это сделала буквально полчаса тому назад его соседка. Поймали же убийцу – чего ж вам еще? Между прочим, подробность эту Любовь Григорьевна как раз от Шушкевича узнала. Если не врет, конечно.

– Вы, насколько мне известно, с покойным довольно тесно общались, – возобновляю я, наконец, начатый разговор. – Скажите, Юрий Ричардович, как, по-вашему: что это был за человек?

– О-о-о, следователи начали интересоваться психологией… Прямо, знаете ли, как у Федора Михайловича Достоевского. Что ж – это даже приятно! – В словах хозяина квартиры я, как ни странно, не уловил иронии. – Вы спрашиваете, что за человек был Алексей Викторович? Неоднозначный, знаете ли. Именно так и скажу: неоднозначный. Хотя мы с ним, как вы верно заметили, общались достаточно тесно, несмотря на некоторую разницу в летах. Впрочем, как раз в нашем возрасте эта разница менее всего ощущается. Нас с Алексеем Викторовичем даже можно было назвать друзьями. Но что-то в нем меня всегда настораживало. У него, знаете ли, была довольно необычная аура. Вы вообще как относитесь к экстрасенсорике?

– С пониманием, – слегка киваю я, стараясь при этом не отпугнуть собеседника своим истинным отношение к этой – уж извините за прямоту! – шизе.

– Ну, как бы вам тогда это объяснить… Я, знаете ли, в некоторой степени обладаю такими способностями. Одним из первых закончил школу Дацюка – у меня и соответствующий диплом имеется… Впрочем, вам это имя, вероятно, ничего не говорит. Так вот: Алексей Викторович меня всегда. настораживал. Такое, знаете ли, необычное сочетание цветовых оттенков. Э-э-э. Прошу прощения – я забыл, что вы не специалист. Видите ли, по цвету ауры можно многое сказать о личности ее обладателя.

И здесь Шушкевич оседлал своего любимого конька. Воспользовавшись появлением свежего человека, он сел мне «на ухо» и понес какую-то пургу про соответствие определенного цвета в этой. как ее. ауре определенным качествам характера человека. Оказывается, черный цвет означает ненависть и злобу, желтый соответствует интеллекту, оранжевый отражает гордость и честолюбие и тому подобное. По тому, как складываются эти цвета, по тому, как они распределены в каком-то там астральном теле, по интенсивности их свечения экстрасенс и выносит свое суждение.

Я подобными штучками никогда не увлекался и, как вы уже поняли, скептически отношусь ко всякого рода магам, чародеям, прорицателям, ясновидящим и прочей нечисти, включая тех же экстрасенсов. И лечиться к ним не пойду – их самих лечить надо. Уж поверьте – доводилось с этой публикой сталкиваться, причем по службе. Как-нибудь потом расскажу, если время будет. Но прерывать собеседника я, тем не менее, пока не решаюсь, дабы не утратить его расположения, а посему лишь молча прихлебываю чай – превосходный, надо заметить! – изредка согласно кивая в знак внимания к сказанному.

А вот внимать Юрию Ричардовичу не так-то просто. Мало того, что речь идет о вещах несколько. м-м-м. туманных, так еще и рассказчик, плюс ко всему, беспрестанно вставляет в свою речь выражение «знаете ли», что уже потихоньку начинает раздражать.

У нас в конторе тоже есть один деятель: чуть ли не через слово – «елки-палки». Коллеги за это промеж собой его «Дедом Морозом» прозвали. Говорить с ним – еще туда-сюда, а вот монологи выслушивать – от этого увольте. Однажды на расширенном совещании руководящего состава Управления упомянутый товарищ выступал с каким-то бумажным анализом. Так половина зала, от нечего делать, стала в своих блокнотах отмечать, сколько раз он «елки-палки» произнесет. В десятиминутном докладе этих «палок» оказалось сорок семь штук – лично подсчитывал.

Улучив момент, я, постаравшись придать физиономии выражение искреннего интереса, перебиваю собеседника, делая отчаянную попытку возвратить беседу к истокам:

– Так что же, все-таки, представлял собой Глебов?

– Очень неоднозначная личность! Я, знаете ли, в свое время составил его гороскоп, а потом сделал прогноз… К хиромантии вы тоже относитесь… э-э-э. с пониманием?

– Скорее с непониманием, – уклоняюсь я от прямого ответа. – Слишком плохо разбираюсь в этом вопросе, чтобы иметь какое-то мнение.

– Жаль. Очень жаль, что профессионалы пренебрегают подобными вещами. Между прочим, с точки зрения розыска преступников здесь можно было бы почерпнуть массу полезной информации.

Хозяин квартиры встает со своего места, подходит к той самой этажерке, на которой пылится раритетный «Рекорд», и берет с полки какие-то бумаги.

– Знаете ли, я ведь именно благодаря хиромантии предвидел смерть Алексея Викторовича. Да-да, не удивляйтесь! Вот тут у меня сохранился отпечаток его ладони. Да, вот он! Так вот, если вы внимательно посмотрите на линию жизни, то нетрудно видеть, что вот здесь – видите? – ее пересекает четко выраженный квадрат. А это, знаете ли, знак смерти! И вот в этом месте – обратите внимание.

Здесь, уважая терпение читателя, я вынужден опустить занавес.

Честно сказать, я и сам все это выдержал с огромным трудом. Все мои попытки конкретизировать беседу неизменно натыкались на абстрактные рассуждения об аурах, кармах, линиях жизни, связи с космосом и прочей хрени, с постепенным переходом к перечислению собственных заслуг Юрия Ричардовича в области эзотерических знаний. Примерно так же бравый солдат Швейк битых два часа компостировал мозги тайному агенту Бертшнейдеру, хитроумно сводя все разговоры о политике к способам лечения чумки у щенков. Господину Шушкевичу с такими способностями надо бы не на пенсии сидеть, а в МИДе работать. Как Горбачев прямо: говорил много, а не сказал фактически ничего. Мне лично, несмотря на все старания, ничего путного об Алексее Викторовиче узнать у него так и не удалось. Единственная более-менее существенная деталь заключалась в том, что Юрий Ричардович действительно заходил к Глебову в день убийства. Хотел попрощаться и сказать, что вернется через пару дней – не раньше. И было это около шести часов вечера или даже чуть позже – в начале седьмого. Но в квартире никого не видел и денег тоже никаких не видел. Каким-либо подавленным Глебов не выглядел, и ничего необычного в его поведении не было [11].

Во время очередной паузы – мой собеседник решил сделать глоток чаю – я воспользовался моментом и задал в лоб вопрос о деньгах. Давал ему Глебов когда-либо взаймы? Так вот: Шушкевич категорически заявил, что нет. При этом по его, как выразился господин Бердник, «роже» нельзя было бы утверждать, что Юрий Ричардович лжет. Детские глаза моего собеседника просто-таки излучали искренность.

И вот сейчас, медленно шагая по проспекту Стачек в сторону метро, я пытаюсь понять: то ли мой недавний собеседник столь искусно «включил дурака», дабы побыстрее меня спровадить, то ли и вовсе не прикидывался. С одной стороны, на игру не похоже. Во всяком случае, если это – актерство, то мне остается только снять перед ним шляпу. Службу в МИДе Юрий Ричардович вполне мог бы совмещать с работой на самых прославленных сценах страны: БДТ, МХАТ. Возможно, что он, будучи человеком одиноким, просто истосковался по общению. А тут новый собеседник появился – грех моментом не воспользоваться.

Но, с другой стороны, не такой уж он «одуванчик», каким кажется на первый взгляд. Паганель – Пагане-лем, а в комнате-то, под кроваткой, две пудовые гири стоят. Причем явно не для красоты, поскольку пылью, в отличие от самого пола, не покрыты. Дай бог мне в семьдесят лет таковую хоть с места сдвинуть. Я, между прочим, прощаясь с хозяином квартиры, специально ему ладонь посильнее сжал. Так тот даже не поморщился, а вот руку инстинктивно напряг, и силу в ней я при этом ощутил немалую.

И потом: почему все-таки Шушкевич не удивился моему визиту? Внешне был – сама готовность помочь следствию, битый час утюжил мне извилины, хотя знает ведь, что убийцу уже поймали. Боялся, что я поинтересуюсь, откуда ему это известно?

А в этом особой необходимости не было.

Знаете, я опять – уже в который раз – вспомнил своего первого наставника Колю Николаева. Как-то по материалу надо было у свидетеля уточнить что-то – не помню уже, что именно. Мелочь какую-то. Я уже сел было к телефону, как вдруг Николай говорит:

– Не надо звонить! Поезжай – переговори с ним лично.

– Да ну, Коль, чего из-за ерунды два часа терять? Вопрос-то выеденного яйца не стоит.

– А ты все же съезди. Говорить с человеком, не видя его глаз, – это все равно что цветы по телефону нюхать.

Пришлось ехать…

Не буду врать – в тот раз интересующий меня вопрос все же вполне можно было решить и по телефону. Но в целом подход у Коли был абсолютно правильный – впоследствии я в этом не раз убеждался. А с опытом еще и взял за правило не только встречаться с людьми лично, но и по возможности делать это у них дома. Там ведь родные стены помогают, и человек чувствует себя как бы более защищенным, чем где-нибудь в другом месте, – а, тем более, у нас в конторе. Поэтому он легче идет на контакт. Ну, а тот, кому есть что скрывать, подсознательно расслабляется и вполне может допустить ошибку. Да и вообще, зачастую домашняя обстановка говорит о человеке гораздо больше, чем анкета или служебная характеристика. И иная мелочь может многое рассказать о ее владельце – здесь мой великий коллега Шерлок Холмс был абсолютно прав.

Возьмите, к примеру, ту же фотографию на стене. Честно говоря, сын Шушкевича на моего армейского кореша Серегу Газиева не похож совершенно. Это я так брякнул, чтобы хозяина успокоить. Но именно благодаря этой фотографии я узнал главное. Я узнал, кто сообщил Юрию Ричардовичу об аресте Власова, и кто находился в этой квартире вечером третьего сентября, в день убийства Глебова. Это было не так сложно сделать, поскольку еще в детской изостудии портреты мне всегда удавались. «Зрительная память у вас, Павел, дай бог каждому! – частенько повторял наш педагог Евгений Андреевич, который даже к нам, двенадцатилетним детям, обращался исключительно на „вы“. – Посмотрите на человека – и портрет его по памяти написать можете. Левицкий из вас, может, и не получится, но способности свои в землю постарайтесь не зарывать. Пригодится в жизни!» Как в воду глядел. Еще там – в квартире – я без особого труда узнал паренька в солдатской гимнастерке, изображенного на висевшей над кроватью фотографии.

Это был тот самый молодой человек в безукоризненно белой рубашке с галстуком – дежурный администратор из фирмы «Марш». Фирмы, возглавляемой Евгением Наумовичем Шохманом – Людмилиным мужем.

Глава 5

Pereat mundus et fiat justitia.

Пусть погибнет мир, но свершится правосудие (лат).

Если бы лет эдак пятнадцать тому назад кто-нибудь сказал тогдашнему студенту биолого-почвенного факультета Ленинградского университета Дмитрию Короткову, что в недалеком будущем тот будет носить ментовскую форму, он обозвал бы собеседника олигофреном. А потом еще и долго смеялся бы, ибо предположить подобное не мог даже в самых кошмарных снах. Только генетика!.. Проглотив еще в старших классах уйму литературы по этому вопросу, Дима ни минуты не сомневался в выборе профессии и ни о чем другом даже слышать не хотел. После окончания школы он без особых усилий поступил на биофак ЛГУ и по праву считался там если не лучшим, то, во всяком случае, одним из лучших студентов.

Не скажу, однако, что это был эдакий пай-мальчик, воспринимающий жизнь сквозь розовые очки, хотя Димина интеллигентная внешность[12], манера говорить и обычные – не розовые – очки и могли на первых порах создать такое впечатление.

В действительности все обстояло несколько иначе. Летние студенческие экспедиции в заповедники страны, являвшиеся частью учебной программы, способствовали формированию у будущего светила отечественной генетики несколько, я бы сказал, противоположных качеств. Вот вы бы, например, смогли за три часа и в три – извините за выражение! – хари уговорить двухлитровую баночку самогона, имея на закуску лишь пару сваренных вкрутую яиц и четвертинку черствого хлеба?… То-то! А студент Коротков с двумя оболтусами со старшего курса смог. И не просто смог, но еще и в деревню за добавкой поперся. В одиночку, поскольку старшекурсники к этому моменту утратили способность к передвижению.

Поход этот, кстати говоря, едва не закончился для Димки трагически. Выписывая по проселку очередную синусоиду, он не рассчитал амплитуду и свалился в неглубокий, но достаточно полноводный ручей, протекавший по дну придорожной канавы. После нескольких безуспешных попыток самостоятельно оттуда выбраться мой друг обессилел окончательно и там же уснул – по счастью, лицом вверх.

Нашли его спустя пару часов возвращавшиеся из города сокурсники, обратив внимание на странные блики у обочины. Как оказалось, это в лучах заходящего солнца поблескивали стекла Диминых очков. Короткова благополучно извлекли на сушу и доставили в лагерь, после чего за ним прочно закрепилось прозвище «Кусто» – в честь известного исследователя подводного мира.

При всем при этом науку Дима, повторяю, любил, дело свое знал и вожделенную для многих студентов оценку «хорошо» воспринимал чуть ли не как личное оскорбление. Поэтому никто не удивился, когда почти сразу же после получения диплома – по осени – он вновь появился в стенах родного факультета – уже в качестве аспиранта.

Не берусь судить, насколько важен для мирового сообщества вопрос о влиянии какого-то там фермента, название которого нормальный человек не то что запомнить – прочитать не в состоянии, на половую активность мушек-дрозофил. «Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам…» Но именно этот пикантный вопрос занимал Диму в течение последующих трех лет. Причем занимал настолько, что не оставалось времени ни на что другое.

Как оказалось, этот труднопроизносимый фермент и впрямь влияет на дрозофилью потенцию. Во всяком случае, во время защиты диссертации Димке удалось убедить в этом ученый совет. Правда, поначалу его. хм. члены с превеликим трудом изображали интерес к затронутой в докладе проблеме. Это была уже третья за день защита, а после каждой устраивался небольшой банкет. Но чуть позднее – в прениях – те же члены не скупились на дифирамбы. Сильно сомневаюсь, что большинство из них и вправду поняло механизм действия этого замысловатого фермента, одна только химическая формула которого с трудом уместилась на огромном плакате. Упомянутую публику скорее взволновала сама идея регулирования половой активности. Но, так или иначе, степень кандидата биологических наук Диме была присуждена единогласно – ваш покорный слуга был тому непосредственным свидетелем.

Угробив на обмыв сего знаменательного события все запасы сэкономленного на дрозофилах медицинского спирта, Коротков в очередной раз задался традиционным для русского интеллигента вопросом: что делать? Страну уже вовсю сотрясала перестройка, многочисленные НИИ лопались, как мыльные пузыри, и по количеству никому не нужных кандидатов и докторов наук мы так же уверенно вышли на первое место в мире, как некогда – по их подготовке.

К тому времени мы с Димой уже были знакомы больше двух лет – занимались в одной секции дзюдо, и предложение перейти на службу в органы он получил именно от меня. Мне как раз позвонил Вася Смолин – однокашник по Академии МВД – работавший в экспертно-криминалистическом отделе главка и только что назначенный начальником одной из лабораторий. Он подыскивал себе парня со знанием компьютера, которые тогда еще только появлялись у нас, и для обслуживания этой диковинной техники согласен был взять человека даже с «гражданки» – лишь бы у того голова работала. Васька поинтересовался, нет ли у меня в этом плане кого на примете, и я сразу вспомнил про Короткова. Весь свой опус – начиная от обсчета статистических данных и кончая текстом – Дима сделал на машине, так что вполне мог считаться достойным кандидатом. Оставалось свести их со Смолиным.

И вот я толкаю дверь, ведущую в один из кабинетов дактилоскопической лаборатории экспертно-криминалистического Управления ГУВД Санкт-Петербурга.

– Ну, Павел, наконец-то! А я уж думал, что опять не сможешь приехать. Ты очень удачно попал. Валера Старостин после суток сегодня, а Леша Шерстюков еще с утра на осмотр места происшествия укатил. Так что я пока один, и мы с тобой сможем спокойно переговорить. Проходи и присаживайся – через три минуты закончу и буду в твоем распоряжении.

Во время этого короткого монолога Коротков деловито осыпает каким-то порошком рукоятку пистолета, лежавшего перед ним на газете.

Я, конечно, не эксперт, но что-то не припоминаю, честно говоря, чтобы на пистолете когда-нибудь находили отпечатки пальцев. В кино – да, сколько угодно, а на практике – крайне редко. Там ведь на рукоятке поверхность рифленая, а все металлические части покрыты тонким слоем оружейного масла – откуда ж пальчикам взяться?

Но работа есть работа, поэтому я тихонечко присаживаюсь в углу, на свое обычное место, и с молчаливым интересом продолжаю наблюдать за Димкиными манипуляциями. Тот отточенными движениями смахивает кисточкой излишки порошка, некоторое время вертит пистолет под лампой, рассматривая его под различными углами, а затем безнадежно машет рукой.

– Нету тут ни хрена – все в масле. А я что вам говорил?

– Ну, рассказывай, как жизнь? – обращается Коротков ко мне с традиционным вопросом. – Кстати, кофе будешь?

– Да разве ж это жизнь. – отвечаю я столь же традиционной фразой. – А кофе буду. Хотя предпочел бы пиво.

– Я тоже, но извини – рабочий день в разгаре, а у нас новый начальник. Немного погодя он, конечно, привыкнет, но пока лучше не нарываться.

– Это у тебя рабочий день, а я в отпуске.

– Счастливый…

За разговором Дима запирает пистолет в сейф, втыкает в розетку видавший виды электрочайник, а затем достает из ящика письменного стола банку растворимого кофе, початую пачку сахара и две кружки.

– Что там у тебя стряслось?

Лично у меня, как известно уважаемому читателю, ничего особенного не стряслось – пока, во всяком случае. А вот с Людмилиными проблемами я Короткова вкратце знакомлю. Тот слушает внимательно, не перебивая, а когда я, наконец, умолкаю, осторожно интересуется:

– Хорошо – допустим, что он не виноват. А от меня-то ты чего хочешь?

– Если честно, Дим, то не знаю. Все упирается в этот проклятый кровавый отпечаток: откуда он там взялся? На сегодняшний день у меня на этот счет две версии. Первая – ты уж извини! – экспертная ошибка, а вторая – Власов действительно был там, но уже после убийства. Может, у тебя есть еще какие-либо идеи, чтобы объяснить это чудесное явление?

– Павел, ты забываешь, что я – материалист.

– Я тоже в чертей не верую, а посему… Негромкий щелчок электрочайника прерывает мой монолог.

Некоторое время мы сосредоточенно занимаемся приготовлением кофе, рассыпая по кружкам порошок и сахарный песок с помощью рукоятки одноразовой пластмассовой вилки, стараясь при этом не запачкать стол и брюки. Ювелирная работа, между прочим! Покончив с ней, мы делаем по глотку, и я возвращаюсь к начатой теме.

– Так вот: мне как раз материалистическое объяснение и нужно. Если человека во время убийства в квартире не было, то ведь как-то его след должен был появиться? Если, конечно, ты экспертную ошибку категорически отвергаешь.

– След могли, например, скопировать, – пожимает плечами Коротков.

– Во! Я как раз про это и хотел тебя спросить. Мне Удальцов сказал, что у Конан-Дойля в рассказах про Шерлока Холмса есть нечто подобное. Там, насколько он запомнил, палец оставили на сургуче, а потом воском.

– Павел, можешь не продолжать! – с радостной улыбкой перебивает меня мой друг. – Рассказ называется «Подрядчик из Норвуда», палец действительно был оттиснут на сургуче и откопирован воском. Мы в следственной школе на курсах переподготовки этот рассказ подробно разбирали и даже похожий эксперимент ставили. Авторитетно заявляю: полная чепуха.

– Почему?

– Папиллярный рисунок слишком тонок для столь грубых материалов. Как бы это объяснить, чтоб тебе понятнее стало. Ну, это примерно, как малярной кистью пытаться изобразить сверкающую на солнце паутину. Не получится – нужна гораздо более тонкая кисточка. Так и в случае папиллярного узора. Но в принципе, след пальца скопировать можно.

– Как?!

– Да очень просто.

Димка достает из стола два предметных стекла.

– Вот смотри! На одном стекле. – Коротков трет большим пальцем у себя за ухом, а затем прикладывает его к одному из стеклышек, – .я оставляю свой отпечаток. Теперь берем обычную стирательную резинку. аккуратненько прижимаем. и так же аккуратненько. наносим скопированный след на второе стекло – как печатью. Готово! Видно, естественно, не очень, но порошком проявится. Чтобы не быть голословным. беру порошочек. кисточку. Вот так. Ну, что?! Как видишь, на втором стекле тоже имеется отпечаток моего пальца, хотя я лично к этому стеклу даже не притрагивался. След не такой четкий, разумеется, но вполне пригодный для идентификации личности. Нам этот фокус еще в следственной школе показывали, на переподготовке. Между прочим, если вместо стирательной резинки взять какой-нибудь более подходящий материал – чуть помягче и чтоб впитывал лучше – то и отпечаток получится более качественным. Знаешь, как раньше мошенники печати с одного документа на другой переводили? Вареным яйцом.

– Да, но на двери-то след кровью оставлен. Его яйцом не переведешь. И потом: если это даже технически и возможно, то с чего переводить? С такого же следа?

– Тут – да, ты прав. Подожди-ка, а этот палец, часом, не на фрагменте дверной коробки был оставлен?

– Ну, да – на косяке.

– Косяк, Павел, пятиклассники в туалете забивают, на большой перемене. А у двери нет никакого косяка – есть дверная коробка. Терпеть не могу, когда оперируют неточными терминами. Я этот случай помню прекрасно. Экспертизу делал Шерстюков, и там ошибка исключена. У нас ведь правило есть: в случае, когда по пальцу конкретное лицо установлено, заключение обязательно и другие эксперты смотрят, для подстраховки. И тогда как раз я материал смотрел. След там, правда, тяжелый – смазанный местами, затекший, но для идентификации все же был пригоден. Его и компьютер выкинул, и мы сами независимо друг от друга к одному и тому же выводу пришли. Кстати, Смолин с нами согласился.

– И что из этого следует?

– Из этого следует, что след пальца действительно принадлежит этому человеку, – пожимает плечами мой друг. – И, если он – не убийца, то верна твоя вторая версия: Власов приходил в эту квартиру, когда ее хозяин был уже мертв. Или ты этого не допускаешь?

– Приходится допустить, – развожу я руками. – Хотя на допросе в прокуратуре Сергей показал, что ни во время убийства, ни после него в квартире не был.

– Значит, у него есть причины это скрывать. Работать с ним надо.

– Именно этим я сегодня и собираюсь заняться. Кстати, уже двенадцать почти – так что пора. Дим, у меня к тебе просьбочка: посмотри еще раз материал. Я тут на всякий случай еще и копию протокола осмотра места происшествия привез – пробегись на досуге. Может, что умное в голову и придет. Ты все же – кандидат наук.

Коротков неопределенно поводит плечами – попробую, мол, но не обещаю.

Я беру сумку, пожимаю своему другу руку и направляюсь к выходу. Уже в дверях вдруг останавливаюсь.

– Слушай, а зачем ты пальцем за ухом тер?

– Когда? – удивленно уставился на меня Димка.

– Ну, сейчас – когда показывал мне, как отпечаток скопировать можно.

– А-а-а. Мы всегда так делаем, когда надо где-нибудь свой след оставить. Ну, допустим, если я хочу проверить, как порошок на той или иной поверхности работает. А именно за ухом – потому что там кожа всегда жирная. Ты вот, когда утром умываешься, то спереди физиономию тщательно моешь, а за уши при этом ни вода, ни мыло не попадают. Так что, если пальцем за ухом потрешь – как в прозрачную краску его окунул. У нас это называется ПЖВ – потожировое вещество. Им-то пальчики обычно и оставляют.

Вот так: век живи – век учись! Впрочем, на общий исход дела, как известно, это не влияет – посмертный диагноз вы знаете.

Власова в камеру для допросов привели с некоторым опозданием. У них обед был, и в ожидании я уже успел выкурить пару сигарет.

Передо мной стоял мужчина, которому на вид можно было дать лет сорок или даже больше, хотя реально ему должно быть тридцать два. Даже меньше. Высокий – сто девяносто примерно, сухощав, но отнюдь не астеник. Спортивная подготовка явно чувствуется, хотя и отсидка тоже дала о себе знать. Светлые волосы небрежно зачесаны назад, двухдневная щетина.

И глаза. Тут Люда была права: такие глаза женщин завораживают.

Едва войдя в комнату и ощутив запах табачного дыма, Власов недовольно поморщился. Честно говоря, меня этот жест – несколько, на мой взгляд, демонстративный – немного покоробил. Я помню, что он не курит, но при этом, можно подумать, не знаю, какой у них в камерах аромат стоит. Да здесь, даже после «Далласа», ежели сравнить – просто сосновый бор.

– Добрый день, Сергей! Присаживайтесь.

Тот, кивнув, привычно занимает место на лавке напротив.

– Меня зовут Павел, фамилия моя – Орлов, я – подполковник милиции, старший оперуполномоченный по особо важным делам управления по борьбе с организованной преступностью. Но в данном случае важны не мои регалии, а тот факт, что мы с Людмилой – старые знакомые, вместе учились в школе. И именно она попросила меня разобраться в вашем деле.

С этими словами я достаю из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протягиваю его собеседнику.

– Прочитайте и верните мне.

Нечайкина не имела права на свидания с Власовым и за это время лишь дважды приносила ему передачи. Посылала с передачами и коротенькие записки, но что там напишешь, зная, что эти послания будут читать посторонние люди? Здесь же – другое дело.

Сергей быстро пробежал письмо глазами, не выказывая при этом никаких чувств. Но меня не обманешь: вон, кадык как дрогнул, когда листок мне возвращал. Я тут же комкаю Людмилино послание, кладу в импровизированную пепельницу – консервную банку без крышки – и поджигаю.

– Даю вам слово, что, кроме вас, эту записку никто не читал – в том числе и я. Ну, а теперь уже и не прочтет…

Я ожидаю от собеседника какой-либо реплики, дабы начать «разговор по душам», – уж больно ситуация подходящая. Но тот лишь молча наблюдает, как письмо любимой женщины обращается в обугленный комок.

Дольше затягивать паузу не имеет смысла.

– Теперь давайте поговорим по существу, потому что времени у нас не так много. Я ознакомился с уголовным делом, и у меня сразу появилось к вам несколько вопросов. Первый, и самый главный из них: зачем вы приходили в квартиру Глебова после того, как он уже был убит?

Эта фраза была домашней заготовкой. Вопрос был умышленно сформулирован так, что сам факт появления Сергея на месте преступления как бы сомнения не вызывает – мне надо лишь узнать, зачем он туда приходил.

Однако мужчина удивленно поднимает на меня глаза:

– Я не был там после убийства – с чего вы взяли?

Вот те на. Я встаю со своего места и начинаю прогуливаться по камере. Он ведь только что Людмилино письмо прочитал. И что – не «въехал»? Не доверяет, принимает за ментовскую подставу?

– Сергей, давайте сразу договоримся вот о чем. Я в этой истории выступаю не как следователь, а как частное лицо, причем действующее на вашей стороне. Можете даже считать меня в какой-то степени своим адвокатом. Поэтому от меня, пожалуйста, не скрывайте правду – в противном случае я не смогу вам помочь. Повторяю: мне нужна правда, какая бы она ни была, и чьи бы интересы она ни затрагивала. Поэтому я еще раз спрашиваю: зачем вы туда приходили?

– Я тоже повторяю: после убийства меня там не было. Это правда. Я приезжал туда днем, в обед, когда по поручению Евгения Наумовича привез Глебову деньги. Но Алексей Викторович был жив и здоров. ну, то есть. ну, как обычно, короче. Он сам меня проводил до выхода из квартиры и запер за мной дверь.

– Как же, в таком случае, объяснить появление там окровавленного следа, оставленного вашим пальцем? Вам ведь предъявили заключение экспертизы?

– Да, предъявили. Не знаю.

– Допустим, что не знаете. Тогда давайте, как говорил доктор Стравинский из «Мастера и Маргариты», рассуждать логически.

Я снова усаживаюсь на лавку перед собеседником и закуриваю. И плевать мне сто раз на его отношение к никотину. Почему, вообще, его уговаривать нужно, как дитя малолетнее?! В конце концов, кто из нас должен быть больше других заинтересован в том, чтобы в данном конкретном случае восторжествовала справедливость: я или он?

– На месте убийства обнаружен след вашего пальца – это доказано. И отпечаток этот оставлен кровью Глебова – это тоже доказано. В обоих случаях эксперты категоричны, и у меня нет оснований им не верить. Это значит, что ваш палец каким-то образом контактировал с кровью убитого, а потом этим же пальцем вы прикоснулись к косяку[13] двери. Другого объяснения я не вижу. И теперь, раз уж вы Глебова не убивали, давайте подумаем, как это могло произойти. Я имею в виду отпечаток пальца. Вариант, когда он появился на двери до убийства, я отметаю. Если бы вдруг у Алексея Викторовича кровь в вашем присутствии пошла, то вы бы этот случай хорошо запомнили и рассказали бы о нем и следователю, и мне. Да и потом хозяин квартиры был чистюля, и пальчик ваш, появись он на двери, долго бы не просуществовал. Значит, остается одно – вы контактировали с трупом после убийства. Разве не так? Если не так – пожалуйста, опровергайте! Я допускаю, что вы боитесь подвести кого-то и именно поэтому скрыли этот факт от следователя. Но мне прошу все же сказать правду. Впрочем, можете даже не говорить мне, зачем вы туда приезжали.

Произнеся эту фразу, я внимательно смотрю на Власова. Тот слушает молча, глядя чуть в сторону от меня – на стену, но ни на его лице, ни в его взгляде не видно никакой реакции.

– но скажите хотя бы, в котором часу это было? Точное время может быть важно для поисков подлинного убийцы. Поверьте, у меня уже есть на этот счет кое-какие соображения, и даже определенные факты.

Я умолкаю в ожидании. Мужчина опускает глаза в пол, тяжело вздыхает и, после небольшой паузы, отрицательно качает головой.

– Следователь меня уже об этом спрашивал. Ему я ответил, и вам тоже могу сказать, что действительно был в квартире Глебова третьего сентября, но только днем. Днем, понимаете?… И не мог я его кровью свой отпечаток там оставить. Не мог.

Тьфу ты, растудыть твою налево. Ладно, ты мне не веришь, но Людке-то мог бы поверить! Почерк, что ли, не узнал? Что ж, попробуем пока сменить тему.

– Хорошо, тогда еще вопрос. Скажите, вам знакома фамилия Бердник?

– Нет.

На сей раз реплика последовала незамедлительно. Обычно так отвечают, когда не хотят разговаривать и при этом не считают нужным это нежелание скрывать. Возможно, у него и к тому есть определенные причины, но. я-то тут при чем? Как мудро заметил в свое время Валька Филиппов, отпуск дается сотруднику один раз в году, и провести его надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченные сутки. Полностью согласен с данным постулатом. А я вот трачу свой отпуск непонятно на что и тоже не считаю более нужным скрывать свое недовольство этим обстоятельством.

– Послушайте, Сергей! Я знаю, что милицию у нас нынче мало кто любит, а уж вам ее и подавно любить не за что. И ко мне лично вы можете относиться как заблагорассудится – нам, как говорится, детей не крестить. Но я занялся вашим делом исключительно по просьбе одной нашей общей знакомой, и вы подобным поведением проявляете неуважение прежде всего даже не ко мне, а к ней. Боюсь, что Люда думает о вас много лучше, чем вы есть.

Власов поднял на меня недоуменный взгляд.

– А в чем здесь неуважение?

– В том, что вы не хотите отвечать на мои вопросы.

– Разве? Мне показалось, что я ответил. Если хотите – могу повторить: в квартире Алексея Викторовича после убийства я не был, и человек по фамилии Бердник мне неизвестен.

– В последнем случае вы даже не сочли необходимым подумать. Или хотя бы изобразить раздумье.

– У меня не так много знакомых, чтобы долго думать.

– Неправда! Это только кажется, что у вас знакомых немного. «Немного» может быть друзей или родственников, а вот знакомых у любого человека предостаточно. Я ведь не уточнял, какого рода это должен быть знакомый, а просто назвал фамилию. Это вполне мог быть человек не из сегодняшнего вашего круга, а, к примеру, тот, которого вы знали раньше, но уже долго с ним не общались и, возможно, даже его подзабыли. А таковых у каждого из нас, повторяю, немало. Вы учились в школе – это минимум двадцать-двадцать пять одноклассников и минимум десяток учителей. Затем институт, а это добрая сотня сокурсников и преподавателей. Вы занимались спортом, играли в разных командах, ездили на сборы – это еще несколько десятков человек. Вы отбывали срок – тоже достаточно много знакомых. Про сегодняшнее ваше окружение даже не упоминаю: коллеги из вашей фирмы, люди, с которыми вы контактировали по работе, соседи по дому и тому подобное. Включите в этот список также дальних родственников. Видите, сколько всего людей получается? Да их всех и не упомнишь… А вы, тем не менее, моментально и уверенно ответили «нет» – даже не подумав.

– Я еще раз готов повторить, что мне фамилия «Бердник» не знакома. У меня хорошая память на людей. А фамилия редкая. Вот если бы вы спросили про какого-нибудь там. Иванова или Петрова, то тут без наводящих вопросов было бы не вспомнить. – Власов переводит взгляд на меня и несколько более спокойным, даже где-то дружелюбным тоном добавляет: – Вы извините, если что не так. Люся написала про вас, поэтому не подумайте, что я скрываю что-то или говорить не хочу… Вот вы мне не верите, а ведь я действительно не был в этой квартире после убийства. Да, приезжал туда, но днем, когда Алексей Викторович жив был. И никакого я Бердника не знаю. Так что не выйдет из этого ничего.

– Что не выйдет?

– Ничего вы не сможете доказать.

– Вы же спортсмен, Сергей! – произношу я с оттенком укоризны. – Должны знать: испугаться противника – значит, проиграть до поединка.

– При чем здесь страх? Кого мне бояться?

– Не о страхе речь. Да и противник – это не обязательно человек. Противником могут быть обстоятельства, и перед ними тоже не надо руки опускать. Хорошо, будем считать недоразумение исчерпанным. И на будущее давайте условимся: каким бы глупым ни показался вам тот или иной мой вопрос, вы должны отвечать на него совершенно искренне. Придумывать ничего не надо, но и скрывать тоже. Вы ведь не знаете, почему я такой вопрос задал, а я далеко не всегда могу раскрыть вам все карты. Полная откровенность с вашей стороны – только в этом случае у меня будет возможность вам помочь. Идет?

Мужчина молча кивает.

– В таком случае я снова спрашиваю вас: были ли вы в квартире Глебова после убийства? Пока хотя бы так: да или нет?!

– Нет.

– Хорошо. Принимается. Тогда припомните еще вот что: не знаком ли вам человек по имени Константин Михайлович?

На сей раз Власов на мгновение задумался. Скорее, не столько, чтобы что-то вспомнить, а чтобы меня не обидеть.

– В институте, кажется, на кафедре спортивных игр. А-а-а, нет – тот Константин Александрович. Нет, Константина Михайловича не знаю. И не знал. На зоне, правда, такой мог быть, но ведь мы там отчествами особо не интересовались.

– Нет, к зоне он отношения иметь не мог. А вот этого человека никогда не встречали?

С этими словами я протягиваю Сергею несколько снимков. Власов берет их, пролистывает один за другим и, возвращая мне, отрицательно качает головой:

– Нет.

Взгляд его при этом совершенно спокоен – ни признака волнения. Эти карточки мне распечатал техник Володя из детективного агентства. Следовательно, Бердника Власов действительно не знает. Как и тот Сергея.

– А некто Юрий Ричардович? Знаете такого?

– Юрий Ричардович? – переспрашивает мой собеседник. – Что-то слышал… Постойте, так это же сосед Алексея Викторовича… Да, правильно! Я как-то от Евгения Наумовича пакет туда привез, и как раз телефон звонит. Глебов и говорит: «Нет-нет, я не занят, так что заходите!» И через минуту – звонок в дверь. Алексей Викторович попросил меня пойти открыть. Входит мужчина, пожилой уже, но крепкий такой, в очках и в домашних тапочках. Я так и понял, что – сосед. Быстро потому что появился и одет был по-домашнему. Поздоровался со мной, прошел в комнату, а ему Глебов и говорит: «Погодите, Юрий Ричардович, я сейчас человека отпущу.» Достал из стола какие-то бумаги, положил их в конверт и передал его мне – для Евгения Наумовича. Я уехал. Потом еще как-то раз он у Глебова был, когда я туда приезжал.

– А при вас они с Алексеем Викторовичем о чем-либо разговаривали?

– Нет.

– Ладно… – киваю я, делая пометку в книжке. – Да, и еще одно! В тот день – третьего сентября – когда вы приехали к Глебову, в квартире был еще кто-либо?

– Нет, вроде.

– «Нет» или «вроде»?

– Я в другие комнаты не заглядывал. А так не видел никого.

– И долго вы там пробыли?

– Минут пятнадцать, наверное. Алексей Викторович попросил подождать, пока он еще какие-то бумаги для шефа подготовит. Потом еще звонил Евгению Наумовичу, говорил, что не успевает.

– Что именно «не успевает»?

– Не знаю, я ведь не слышал, что Шохман говорил. А после этого разговора Алексей Викторович сказал, что зря меня задержал, и что я могу ехать, а эти бумаги он в следующий раз передаст. Я и уехал.

– А в котором часу точно вы в тот день к Глебову приезжали – не помните?

– Точно – нет, не помню. Примерно около двух. Бердник же, по его собственному утверждению, приезжал к Глебову около пятнадцати часов. Значит, он был там сразу после Власова? Возможно.

– Я ведь в тот день и до Глебова, и после него, еще в несколько мест заезжал. Евгений Наумович мне тогда много поручений оставил, – продолжает между тем Сергей. – А тут еще пробки. Но в офис я вернулся в начале седьмого. Самого шефа уже не было – у него какая-то встреча за городом была назначена.

– А с кем?

– Откуда мне знать?

– А откуда ж тогда знаете, что именно за городом?

– Евгений Наумович еще утром при мне с кем-то по телефону говорил и сказал, что его вечером в городе не будет.

– За городом, говорите. – Я на секунду задумываюсь. – Скажите, а на какой машине вы в тот день ездили?

– На «лексусе» – на какой же еще… – Власов чуть заметно поводит плечами. – Я все время на нем ездил.

– А на чем же тогда уехал в тот вечер Шохман, если вы, вернувшись, его в офисе уже не застали?

– На Люсином «БМВ». У нас, вообще-то, еще «мерседес» есть – специально для таких случаев. Обычно я шефа вожу на «лексусе». Когда же я один по делам езжу, а Евгению Наумовичу вдруг срочно машина понадобилась, то он всегда «мерседес» брал. Сам хорошо водит, так что тут проблем не было. А в тот вечер на «мерседесе» наш коммерческий директор уехал, Бельский, у него его машина сломалась. Поэтому Шохман Люсину машину и взял. А сама она в тот вечер со мной была. После я ее домой отвез и снова к себе вернулся… Вы-то об этом знаете, поэтому вам так и говорю, как было. Но следователю сказал, что был один, и в суде то же самое говорить буду. Уж извините.

– Я это понял. Только подождите вы, про суд… Еще один момент: вы знаете о том, что в «лексусе», которым вы управляли, нашли ключи от квартиры Глебова?

– Да, следователь спрашивал и про них. Тут я тоже ничего не могу объяснить. У меня ключей от квартиры Алексея Викторовича никогда не было, и я не знаю, откуда они взялись в машине. Как и отпечаток пальца – там, в квартире.

– Понятно. Что ж, у меня пока нет больше вопросов. Может, вы хотите о чем-то спросить?

Сергей неопределенно пожимает плечами – нет, мол, а затем, словно спохватившись, интересуется:

– Я хотел бы написать Люсе. Вы сможете передать ей письмо?

Вместо ответа я вырываю из блокнота чистый листок и протягиваю собеседнику авторучку. Тот сразу принимается за дело, а я закуриваю и деликатно отхожу в сторону. Власов пишет быстро, не задумываясь – наверное, текст уже давно созрел у него в голове. Лично я, правда, не знаю, что можно отсюда написать, но.

Представляю, как сейчас удивятся мои коллеги-оперативники: я не буду читать эту записку.

Выйдя из здания СИЗО на Арсенальную набережную, я тут же набираю по мобильнику Нечайкину. Выслушав мою просьбу, Людмила, судя по голосу, несколько удивилась, однако пообещала все сделать.

– Только я сейчас не в офисе. Это до завтра потерпит?

– Без проблем. Завтра я к тебе в любом случае должен буду заскочить.

– Хорошо, Пашенька. Только позвони предварительно, хорошо? У меня завтра, по правде говоря, сумасшедший день, и я не знаю, когда буду более-менее свободна.

Закончив разговор, я, воспользовавшись временным затишьем на проезжей части, перебегаю через нее к Неве, не спеша закуриваю и, опершись на гранитный парапет и глядя на воду, пытаюсь сосредоточиться.

Не знаю почему, но мне кажется, что Сергей не врет. Не похож он на человека, который в этой ситуации врать будет. Причем, в данном случае, я имею в виду не само убийство. Тут он точно говорит правду – иначе получается, что Людмила мне тоже солгала. Нет, я о его визите в квартиру Глебова третьего сентября вечером. Но, если Сергея там не было, то воленс-ноленс придется допустить существование потусторонних сил. Ну, правильно: я же говорил – надо быть немножечко сумасшедшим, чтобы взяться за это дело. Волей-неволей снова Булгакова вспомнишь: след появился ниоткуда.

В этом случае у меня только одна надежда – на Димку Короткова. Он в этих чертовых следах лучше разбирается – может, что и придумает. А мне же пока надо привести в порядок всю ту информацию, которую удалось только что раздобыть.

Итак, пункт первый: деньги. Власов проговорился, что днем третьего сентября привез Глебову именно деньги. Я умышленно не стал пока акцентировать на этом внимания и увел разговор в другую плоскость. У меня с Сергеем только-только установилось нечто вроде доверия, и разрушать его слишком откровенными вопросами пока не хотелось бы. Да он мне, собственно говоря, ничего особо интересного в этом плане и не может сообщить. У Алексея Викторовича с Евгением Наумовичем, судя по всему, совместный бизнес был поставлен с размахом, так что сумма там должна была быть немалая. Людмила говорила, как вы помните, о трехстах тысячах долларов. Правда, это было в один из предыдущих визитов, но я существенной разницы не вижу.

Кстати говоря, та же Нечайкина не знала точно, зачем именно Сергей приезжал к Глебову днем третьего сентября. И в деле, в протоколе допроса Власова, этих сведений нет. Тот ответил, что привозил бумаги, и Евгений Наумович, с которым Крутиков тоже беседовал, также говорил о документах. А оказывается, что это все же были деньги.

Но главное не в том, что Шохман кое-что утаил от следствия, а в том, что в ходе осмотра квартиры Глебова этих денег не нашли. Возникает вопрос: куда они делись? Самый простой ответ – убийца унес. Вполне возможно! Но мой собственный опыт показывает, что самые простые ответы не всегда оказываются самыми правильными. У меня на этот счет уже появились некоторые соображения, но обнародовать их пока не буду, дабы на глазах уважаемого читателя ненароком не сесть в лужу. Здесь надо еще кое-что проверить.

И пункт второй: Бердник. С Власовым они действительно не знакомы – это подтвердили оба, причем второй первого и по фотографиям не опознал. Так что здесь, по крайней мере, Константин Михайлович не лукавит. В отличие от Евгения Наумовича. А вот вчера в беседе со мной, как я вам уже говорил, Бердник допустил очень важный прокол, и теперь, наконец, настало время поговорить об этом поподробнее.

Помните, я поинтересовался у него, как он узнал про обнаруженный на месте происшествия отпечаток пальца Власова? «Домработница глебовская рассказала. Я к следователю подъезжал, там с ней и пересеклись…» Так вот: это была откровенная ложь! Связавшись – опять же вчера, из конторы, – с Александром Александровичем Крутиковым, я этот момент специально уточнил. Оказалось, что тот на допрос Константина Михайловича ни разу не вызывал. С ним по возвращении из Москвы оба раза встречался оперативник из Кировского РУВД, так что в прокуратуре они с Мошинской «пересечься» никак не могли.

Посему с Еленой Борисовной сегодня утром, еще до визита к Короткову, «пересекся» ваш покорный слуга. Мы предварительно договорились о встрече по телефону, номер которого имелся в уголовном деле.

– В районе метро «Нарвская» вам удобно будет? – поинтересовалась женщина. – Я там живу рядом, а ехать куда-то, честно говоря, не хочется.

Мне это было даже удобно, поскольку оттуда до экспертного управления пятнадцать минут ходу. Так что ровно в десять ноль-ноль я уже стоял на крыльце дворца культуры имени Горького.

– Здравствуйте! Вы, вероятно, ожидаете меня? Моя фамилия Мошинская.

Домработница Глебова оказалась женщиной достаточно почтенного возраста, сохранившей, однако, горделивую осанку, молодой блеск в глазах и, как чуть позже выяснилось, достаточную, хоть и весьма своеобразную, живость ума. Было в ее облике нечто аристократическое – эдакая герцогиня в седьмом поколении, словно только сошедшая с полотна Гейнсборо.

– Здравствуйте, Елена Борисовна! Моя фамилия Апальков, я – из частного детективного агентства. Спасибо, что вы согласились со мной встретиться. Вот мое удостоверение.

– Не стоит. Простите, юноша, я не запомнила вашего имени-отчества.

– Андрей Иванович. Можно просто Андрей.

– Благодарю. Мое имя вы не забыли – это приятно. Кстати, не обиделись, что я назвала вас юношей?

– Нет, что вы! Я как раз в таком возрасте, когда на это уже не обижаются, но пока еще и не воспринимают как комплимент.

– Прекрасно. А я как раз в таком возрасте, когда подавляющее большинство мужчин для меня – уже юноши. Именно поэтому уже могу его не скрывать – мне шестьдесят девять лет. Итак, Андрюша, чем могу быть вам полезна?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Может, мы посидим где-нибудь? А то на улице разговаривать как-то неловко.

– Если вы имеете в виду чашечку чая или кофе – то увольте! – строго посмотрела на меня дама. – Наш общепит как был, так и остался советским. Как бы они ни назвали свою забегаловку и какую бы рекламу ни наляпали на дверь, стаканы там все равно грязные, а на кухне – тараканы. Но посидеть мы с вами можем – на скамеечке, в парке. Это совсем недалеко, да и погода прекрасная.

Хм. При таких подходах они с Глебовым должны были составлять неплохую парочку. Во всяком случае, в квартире Алексея Викторовича у тараканов не было ни единого шанса.

А парк оказался действительно рядом. Народу там в этот час почти не было, и мы без труда отыскали свободную скамью.

– Итак?

– Я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Алексея Викторовича, и.

– Странно. – перебивает меня Мошинская, чуть приподняв брови, что должно обозначать удивление. – В таком случае вам следовало бы обратиться к вашим коллегам из милиции. Юра Шушкевич сказал мне, что преступника они уже поймали. Надо полагать, что у милиционеров вы могли бы узнать гораздо больше, чем у меня.

– Это так, но возникли определенные обстоятельства. – уклоняюсь я от прямого ответа, отметив про себя несколько фамильярное «Юра» и испытав некоторое облегчение оттого, что не придется впрямую интересоваться источником информации. – Видите ли, в наше агентство обратилась мать того самого человека, которого арестовали по подозрению в совершении убийства. По ее просьбе мы сейчас кое-что перепроверяем, поэтому я и осмелился вас побеспокоить.

– Помилуй бог – какое ж тут беспокойство? В парке, на скамейке, да еще в обществе столь импозантного мужчины.

– Вы ведь у Глебова домработницей были?

Прозвучало грубовато, особенно на фоне предыдущей реплики, и я невольно прикусываю язык. Да, у меня не так много времени, чтобы тратить его на пустую болтовню, но следовало, все же, быть посдержаннее и «приземлить» разговор в более деликатной форме.

Однако женщина поняла фразу по-своему:

– А что – не похожа?

– Если честно – то не очень. На мой взгляд, вам бы больше подошла роль экономки. Или, вернее сказать, домоправительницы.

– Фрекен Бок?

– Скорее, Мэри Поппинс, – старательно заглаживаю я допущенную бестактность.

– Вы правы, – кивает собеседница. – Я, наверное, мало напоминаю кухарку или уборщицу. Знаете, кем я работала до выхода на пенсию?

– Учительница?

– Ого! – Брови женщины снова совершают стремительный взлет. – Как интересно. Вы что же – наводили обо мне справки?

– Нет. Просто вы мне чем-то напомнили нашу учительницу химии.

– Да, я действительно педагог. Но не химия. Английский. Я без малого сорок лет преподавала английский язык в средней школе. И вообще я – англоманка[14]. К сожалению, не имела удовольствия побывать в Англии, но являюсь давней поклонницей британской культуры. Самуил Яковлевич Маршак прекрасно переводил Шекспира, но все равно – читать этого великого писателя надо в подлиннике. Собственно, как и прочих: Блейка, Мильтона, Байрона.

– У нас в школе основным был французский. Но Бальзака я так и не полюбил. А как вы оказались у Глебова? – На сей раз я попытался, чтобы реплика прозвучала как можно мягче и деликатнее.

– Жизнь заставила. Надо было помогать младшей дочери. У вас есть сигареты?

– «Даллас».

Мошинская молча кивает. Я достаю из кармана пачку, даю прикурить женщине и закуриваю сам. Та делает глубокую затяжку и, задумчиво выпустив дым в пространство перед собой, возвращается к нашему разговору.

– У меня две дочери. Я дважды была замужем, и у них разные отцы, но сами девочки, несмотря на почти десятилетнюю разницу в возрасте, внешне очень похожи. Да и судьбы у них похожи – к сожалению. Обе получили достаточное образование и воспитание, обе, как и я в свое время, не особо торопились выскочить замуж, но когда вышли, то семейная жизнь не сложилась, и тоже у обеих. Что касается младшей, то у меня с самого начала не было никаких иллюзий. Танюше достался совершенный дурак – опять-таки, как и мне, хоть он и был у меня вторым. Но этот дурак успел сделать ей двоих детей и убрался восвояси, когда младшему сынишке еще не исполнилось и года. Если учесть, что старший – инвалид, у него детский церебральный паралич, то можете себе вообразить. Хотя на мой взгляд – так лучше вовсе без мужа, чем с таким. Об алиментах не могло быть и речи, сама Таня работать не могла – дети отнимали все время, а на мою пенсию – я к тому времени уже не работала – одной-то не прожить, что уж говорить о четверых? Я сначала попробовала репетиторство, но от этой идеи пришлось довольно скоро отказаться.

В своей квартире давать уроки возможности не было – там совсем не та обстановка, а ездить оказалось невыгодно, поскольку сама дорога отнимала много времени и сил. Вот тогда-то мне и помог муж старшей дочери.

– Вы же говорили, что она тоже в разводе.

– Да, и очень давно. Но что с того? Между прочим, в этом случае я полностью виню Ирину. Такая же рохля, как и ее отец – мой первый муж. Этой дурочке надо было бы за такого мужчину руками и ногами держаться, а она… Впрочем, это уже не важно. А с мужем Ирины, моим бывшим зятем, у меня до сих пор сохранились прекрасные отношения. Геник имел какие-то дела с Алексеем Викторовичем, вот он-то и порекомендовал меня на эту работу. Место меня вполне устраивало: рядом с домом – я на улице Зои Космодемьянской живу, занята три-четыре часа в день, хоть и практически без выходных, и вполне приличное жалование. Во всяком случае, мы могли сносно существовать. Вот с тех пор у Глебова и работаю – уже без малого четыре года. Работала – теперь уже.

– А не тяжело было у него работать?

– Что вы имеете в виду?

– Понимаете, я слышал, что ваш хозяин был человеком. как бы это сказать. достаточно сложным.

– О, боже, какая ерунда! – Женщина с усмешкой выпускает струю дыма. – Да, Алексей Викторович был человеком. со странностями. Но ведь он болен, прикован к креслу, так что его можно понять! Быть всю жизнь запертым в четырех стенах. К тому же, после сорока лет, проведенных в нашей школе, разве меня можно было чем-то напугать? Правда, поначалу было трудновато, поскольку Глебов тогда даже вставать не мог. Но потом ему лучше стало, и у меня хлопот заметно поубавилось. Но все равно Алексей Викторович меня продолжал держать при себе и даже платить меньше не стал. А что касается характера самой работы, то я в некоторой степени являюсь исключением из общих правил. Мой отец был партийным функционером, однако репрессии обошли его стороной. Начав еще при Сталине, он спокойно доработал до пенсии, которую получил уже при Брежневе. Я вообще считаю, что сейчас то время рисуют слишком уж. мрачно. Лично у меня совершенно иные воспоминания, хотя я была тогда совсем еще маленькой. Уж Сталин бы точно не допустил той вакханалии, какая царит сегодня.

Но, несмотря на то, что папа занимал довольно высокий пост, у нас в доме никогда не было прислуги. Он был категорически против. Мы с мамой все по дому делали сами, причем мне не полагалось никаких скидок на возраст. Поэтому готовить, делать уборку, чинить платье и многое другое я умела с самого детства и никогда этих занятий не чуралась.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что Глебова при жизни действительно окружали довольно-таки неординарные люди. Несостоявшийся автолюбитель Константин Михайлович Бердник, тащивший, по его словам, на себе весь их совместный бизнес, оставаясь при этом в тени; предвидевший гибель своего соседа хиромант-экстрасенс Юрий Ричардович Шушкевич, на восьмом десятке лет жонглирующий чугунными гирями; тайная сталинистка Елена Борисовна Мошинская – уборщица и кухарка, читающая в подлиннике великого Шекспира. Не удивлюсь, если лечащий врач Алексея Викторовича, с которым мне, вероятно, еще предстоит познакомиться, также обладает какими-либо скрытыми талантами, и окажется, к примеру, обладателем черного пояса по карате или, допустим, саксофонистом-виртуозом.

Беда с этими незаурядными личностями! Нет, вы не подумайте, я отнюдь не против таковых. Напротив, без них жизнь попросту стала бы плоской и черно-белой. Но вот беседовать с этими людьми – сущая морока. Подавляющее большинство из них – выраженные эгоцентрики, и единственно возможной для них формой общения является монолог, причем исключительно о себе, любимом. Это хорошо, когда вам об этом человеке и надобно информацию собрать. Но если вас интересует кто-то другой – даже не надейтесь. А самое главное – ждать от них можно всего, чего угодно.

По счастью, у моей собеседницы гаснет сигарета – она вынуждена прерваться и обратиться ко мне за помощью. Щелкнув зажигалкой, я тут же перевожу течение беседы в нужное мне русло.

– Простите, а вы не могли бы поподробнее рассказать о людях, окружавших Алексея Викторовича? К примеру, вы говорили о Шушкевиче. Насколько я помню, сосед по лестничной площадке. Вот он, например, что за человек?

– Незаурядный![15] Не скрою, он даже пробовал за мной ухаживать и делал это чрезвычайно трогательно.

Как и в случае с только что упомянутым хиромантом, я не буду злоупотреблять терпением уважаемого читателя, а позволю себе лишь краткое резюме.

Если из выслушанных мною миниатюр «Я и Шушкевич», «Я и Глебов», «Я и Бердник» исключить саму героиню, малозначимых персонажей, несколько излишние эмоции и несущественные детали, то суть той информации, которая стала мне известна, состоит в следующем.

Юрий Ричардович узнал об аресте Власова от своего сына, что для меня, как вы помните, особой новостью не стало. Естественно, что этот Юрий – фамилию его я пока не установил, буду заниматься этим завтра, – как и все сотрудники фирмы Шохмана, знал многие подробности этого дела и мог рассказать о них отцу. Между прочим, этого парня Евгений Наумович взял на работу именно по ходатайству Глебова, которого, в свою очередь, просил об этом Шушкевич.

Мошинская, кстати говоря, знала о том, что Глебов иногда помогал Юрию Ричардовичу материально. «Видите ли, Андрюшенька, Шушкевич ведь в жизни – крайне непрактичный человек. А в умении обращаться с деньгами – и вовсе младенец. У него в доме ни крошки хлеба не будет, а он на последние деньги дорогую книгу купит и тому же Глебову подарит. Вот Алексей Викторович и поддерживал Юру. При его-то доходах можно себе позволить быть немного филантропом»

А вот насчет Бердника я в своих подозрениях оказался не прав. «Пересекались» они все же с Еленой Борисовной. Произошло это совершенно случайно, причем тоже возле метро «Нарвская».

Женщина в тот день направлялась в гости к своей старшей дочери, а Константин Михайлович привез оперативнику из Кировского районного управления внутренних дел, который его до этого уже однажды допрашивал, ключи от квартиры Глебова – их требовалось изъять официально. Было это уже после ареста Власова. В разговоре со мной Бердник назвал коллегу «следователем», вот я автоматически и подумал, что речь идет о Крутикове. Для многих ведь что следователь, что оперативник – один хрен. Собственно, тогда Елена Борисовна и сообщила о том, что милиция нашла убийцу их общего знакомого. По ее словам, мужчина воспринял все это совершенно безучастно.

В заключение нашей встречи я прошу женщину дать мне координаты ее зятя – еще одного неожиданно всплывшего персонажа из окружения Глебова.

– Простите, но сначала я должна переговорить с Геником, – качает головой Елена Борисовна. – Видите ли, он достаточно занятой человек, и мне бы не хотелось.

– Нет проблем! – понимающе киваю я. – Если это вас не затруднит, вы можете передать ему номер моего телефона, и пусть ваш зять со мной свяжется, когда ему будет удобно.

С этими словами я протягиваю Мошинской свою визитную карточку на имя частного детектива Апаль-кова, которую Киселев тоже успел сделать, и спешу откланяться.

Что ж, судя по всему, Константина Михайловича из списка подозреваемых придется исключить. Пока, по крайней мере. Разумеется, алиби у него нет, ибо, повторяю, Бердник мог – и теоретически, и практически – совершив убийство, успеть на московский поезд. Но, что касается косвенных признаков, то он, прежде всего, не был знаком с Власовым и, следовательно, не имел ни оснований, ни возможности того подставить. Да и как бы он подбросил ключи от квартиры Глебова в «лексус»? И еще: как.

В этот момент у меня в кармане начинает верещать мобильник.

– Павлуша, ты не забыл, что мы тебя ждем? – раздается в динамике голос сестры.

Точно – я ведь обещал им с мебелью помочь. Смотрю на часы: начало шестого. Как раз еще есть время забежать за подарками для малышни.

Едва я успеваю переступить порог, как Машка виснет у меня на левой руке, а Ромка одновременно степенно здоровается за правую. Он уже большой – ему скоро аж тринадцать стукнет – и, соответственно, должен чувствовать себя мужчиной.

– Ты «Чупа-Чупсы» принес? – интересуется Машка.

– Конечно, принес, – улыбаюсь я, снимая куртку.

– А где они?

– Маша, подожди! Дай дяде Павлику раздеться. – Светка достает из шкафа и подает мне «плечики». – Представляешь, еще лифт не открылся, а она уже в коридор выскочила. Как чувствует, когда ты приезжаешь. Маша, не лезь в пакет! Все равно до ужина никаких конфет не получишь.

– А сколько чупсов? – игнорирует племяшка мамино замечание.

– А вот – сами посмотрите! – Я протягиваю детям пакет с подарками.

Ромка с Машкой хватают его и убегают в свою комнату, откуда спустя пару секунд слышится нетерпеливое «А это что?…», радостное: «Ух, ты – новая версия!» и недовольное: «Уйди, это мне!» Племянница – жуткая сладкоежка, а ее старший брат, как и все его сверстники, помешан на компьютере, так что доставить им обоим маленькие радости особой проблемы не составляет.

– Мой руки и садись ужинать, – говорит сестра, вешая мою куртку в шкаф.

– А Володька где?

– Он позже будет. Поехал новую печать для фирмы делать. Представляешь, у Татьяны – его бухгалтерши – позавчера днем из машины сумку украли, когда она из банка возвращалась. Остановилась, говорит, всего на минуту – сигарет купить. Выходит из магазина, а дверь у машины открыта, и сумки на сиденье нет. Там, правда, только документы были и печать, так что вору проку никакого. Но печать-то теперь надо срочно восстанавливать – без нее же вся работа стоит. Правда, по счастью, у них в компании у кого-то то ли родственник, то ли знакомый работает в фирме, где могут изготовить практически любую печать по оттиску. Вова сегодня утром туда передал образец, а уже к вечеру обещали новую печать сделать.

– Так я лучше подожду, когда он приедет.

– Можешь не ждать, – машет рукой Светка. – У Владимира Ивановича все равно появился новый бзик: мы теперь после семи вечера ничего не едим. Полтора лишних килограмма набрал, так что отныне – строгая диета.

– Ну и молодец, что себя в форме держит, – вступаюсь я за зятя. – Волевой мужик!

Между прочим, это далеко не пустые слова. Чтобы отказаться от тех блюд, которые готовит моя сестрица, надо действительно иметь недюжинную силу воли. Я всегда говорил, что Светланка не тот путь в жизни избрала. В смысле, не в тот институт в свое время документы подала. Надо было не в химико-технологический поступать, а в пищевой промышленности. Мы бы тогда сейчас не Лазерсона, а ее по телевизору смотрели.

Ваш покорный слуга как раз успевает уничтожить тарелочку салата из куриных желудочков и четыре здоровых голубца с гречей, когда в квартиру, наконец, вваливается Вова.

– Здорово, родственник! Как отпуск протекает?

– Пока крайне бездарно.

– Ничего, наверстаешь – время еще есть… Ну, что – готов к трудовым подвигам? Там, собственно, осталось только стенку дособирать и шкаф передвинуть.

– Подожди – дай ему чаю попить, – пробует протестовать Света.

– Вот сейчас стенку закончим, и попьем вместе. И не чаю. У тебя там еще греческое зелье осталось?

Я уже упоминал, что моя сестра – кандидат химических наук, работает в Техноложке. Для своего фирменного напитка, который зять именует «греческим зельем», она дважды прогоняет спирт через какие-то колонки, потом разбавляет его какой-то ионизированной водой и настаивает на перегородках грецких орехов. Отсюда и название. Еще Светка добавляет туда какие-то травки, которые сама собирает в лесу под Приозерском, где у них дача. Получается весьма забавная штука: пьется мягко, почти как вода, но с ног валит в момент – правда, лишь после набора «критической массы». Голова же наутро в любом случае – вне зависимости от принятой накануне дозы и итогового результата – не болит. Проверено на собственном опыте.

– Как же ты на голодный желудок пить собираешься, если тебе вечером есть нельзя? – язвительно интересуется у мужа Светлана.

– А я и не буду есть – я буду закусывать, – парирует тот. – Пошли, Пашка, потрудимся!

В течение следующего часа мы собираем и устанавливаем стенку, периодически сверяясь с инструкцией, которую, судя по всему, писал человек, сам в сборке никогда участия не принимавший. Ох, и икалось же ему в тот вечер! Однако с поставленной задачей мы, в конце концов, справляемся, после чего под мудрым руководством сестрицы несколько раз переставляем оставшуюся в гостиной мебель с места на место, пока Светка не приходит к выводу, что лучше всего было так, как стояло в самом начале.

– Бог с ним, оставьте так и идите за стол – там уже все накрыто.

– Свет, я, наверное, лучше домой поеду, а то уже поздно. – пробую я вяло протестовать, но Вова не дает мне договорить:

– Вот именно, что поздно! Поэтому никуда ты не поедешь, а останешься у нас. В кои веки есть с кем выпить, а ты уезжать собрался. Даже не мечтай!

Уговаривать меня особо не пришлось. Мы уже накатили по второй, когда Светлана вдруг интересуется у мужа:

– Ну что – сделали тебе печать?

– Ага, – кивает Вова. – И так здорово получилось – я даже не ожидал. Кстати, вот мы сейчас нашего бравого сыщика заодно и попросим свое компетентное мнение высказать.

Зять выходит в коридор и возвращается со своим портфелем, из которого извлекает несколько бумаг.

– Вот, Паша, смотри: это – документ со старой печатью, которую украли, а это. нет, не это, а. Вот!.. Это та печать, что мне сделали. Ну, как: есть разница?

– Я же не эксперт – как я тебе скажу?

– А тут и экспертом не надо быть. Я просто прекрасно помню свою прежнюю печать, которая пропала. У нее два отличительных признака было. Вот: в слове «акционерное» у буквы «ц» хвостик не пропечатывается – видишь? А в слове «типа» у буквы «т» ножка искривлена. А теперь посмотри, что они сделали. Во, смотри! Все то же самое – один к одному практически. Вот ведь, до чего техника дошла, а? Такая мелочь – и то проработана. Я-то поначалу, когда мне Татьяна про кражу сумки рассказала, даже расстроился. Новую печать изготовить – это ведь столько мороки, что ты даже вообразить себе не можешь. В банк образец представь, в налоговую – представь, кучу документов переделывать надо. А тут – заплатил побольше, но зато ни забот тебе, ни хлопот. И знать никто не знает, что печать – другая. Ладно, хрен с ними, с печатями. Наливай!

Под «греческое зелье» мы просидели почти до полуночи. Причем мне тяжело было не столько пить, сколько закусывать. Ваш покорный слуга – мужчина отнюдь не худенький, но я уже до Вовкиного прихода довольно плотно поужинал. Однако уж больно все вкусно.

Потом, пока я принимал душ, Светка постелила мне на диване в гостиной. Еще чуть позже, уже лежа в постели, я слышу, как за стенкой, в детской, во сне вдруг захныкала Машка, и сестра, войдя в комнату, успокаивает ее, тихо говоря что-то ласковое. И мне вдруг становится почему-то очень грустно.

Тут, наконец, Светланкина настойка дает о себе знать. Мысли начинают путаться, налезая друг на друга, и последнее, что приходит в голову перед тем, как я окончательно проваливаюсь в небытие: дни летят, отпуск проходит, и проходит – увы! – действительно крайне бездарно. Двухкомнатная квартира со всеми удобствами уже вторую ночь подряд простаивает вхолостую.


Глава 6


Проснулся я от невнятного поначалу шума, доносившегося из коридора, где явно царила какая-то нездоровая суета. Мне пусть нечасто, но доводится иной раз заночевать в доме сестры, и обычно они с Машкой исчезают практически неслышно. А тут вдруг.

– Маша, да стой ты на месте, я тебя прошу! – В голосе Светланы слышалось раздражение. – Перепачкаешь здесь все.

– А я не виновата – почему ты на меня сердишься?

– Кто тебе сказал, что я сержусь? Я просто хочу, чтобы ты постояла минутку на месте и не пачкала пол. Мне некогда сейчас его мыть – мы в садик опаздываем.

– А я все равно не виновата…

Я спешно натягиваю джинсы и выглядываю в коридор.

– Доброе утро! Что тут у вас произошло?

– Ой, да все не слава богу. – вздыхает Света, появляясь из кухни с веником и совком в руках. – Представляешь, взяла на работу с собой баночку вишневого варенья, хотела девчонок угостить. Стали сейчас в лифт входить, и у меня пакет вдруг порвался – прямо по шву. Я там еще папку с бумагами взяла… Банка выпала, разбилась, варенье растеклось, ну, а Маша, разумеется, тут же умудрилась в эту лужу наступить.

– Я нечаянно. – На глазах девчонки выступают слезы.

– Да успокойся ты, ради бога! Никто тебя не.

– Короче! – Я отбираю у сестры веник и совок. – Прекрати наезжать на ребенка – она-то при чем? Давайте, бегите в свой садик, а я сам лестницу приберу. Все равно в отпуске – не спешу никуда. Тряпка половая где у тебя?

– Ой, Павлуша, спасибо! – Светлана быстро стаскивает с дочки испачканную туфельку и, пройдя в ванную, обмывает ее прямо над раковиной. – Ромка только что ушел – ему сегодня к нулевому уроку, а Вова еще не просыпался. И не буди – пусть отоспится. Ему все равно сегодня к одиннадцати в налоговую. Голодным только не сиди! Там в холодильнике в кастрюле еще голубцы остались, а.

– Света, я спрашиваю не про голубцы, а где найти тряпку. Про голубцы не надо – мне после вчерашнего застолья о еде даже думать противно.

– Тряпка в туалете, в ведре… Машенька, все – застегнула?

– Да.

– Ну, пошли!

Я выхожу вместе с сестрой и племяшкой на лестничную клетку и, дождавшись, когда они уедут, аккуратно сгребаю в совок осколки банки вперемешку с вишнями. Через некоторое время снова возвращаюсь – уже с ведром – и, выплеснув на место падения банки немного воды, начинаю осторожно, чтобы не пораниться невидимыми мелкими осколками стекла, собирать ее тряпкой.

– Здравствуйте! – раздается за моей спиной несколько настороженный женский голос.

Я оборачиваюсь. Это дама из соседней квартиры. Понятия не имею, как ее зовут, но в лицо мы друг друга знаем.

– Доброе утро!

Тут я ловлю себя на мысли, что не совсем прилично выгляжу на лестничной площадке с голым торсом – в одних джинсах и домашних тапочках на босу ногу. Женщина, видимо, тоже ощутила некоторую пикантность ситуации и, сдержав улыбку, опустила глаза вниз. Я вызываю лифт и отхожу чуть в сторону, чтобы не загораживать ей проход. Увидев на полу красноватые разводы, соседка вдруг переменилась в лице и испуганно приложила руку к груди.

– О, господи! Что – поранился кто-то из ваших?…

– Нет-нет, не беспокойтесь! Все в порядке, все живы и здоровы, – улыбаюсь я. – Это Света случайно банку с вареньем уронила.

– Ну, слава богу, а то я уж не знала, что и подумать. В коридоре как раз одевалась и слышу, как на лестнице вроде разбилось что-то, кто-то вскрикнул, а потом и Светочкин голос послышался. Как там Машутка – уже выздоровела?

– Да, вот только что в садик ушли.

В этот момент распахиваются створки автоматических дверей лифта, и женщина, попрощавшись, заходит внутрь и нажимает кнопку первого этажа.

Я заканчиваю уборку и возвращаюсь в квартиру, раздумывая при этом, стоит ли сейчас сразу лезть в душ или же можно позволить себе еще немного поваляться. И в этот момент замечаю, что на полу под вешалкой четко отпечатался красный следок Машки-ной туфельки. Света его не заметила. «Правая нога.» – совершенно автоматически отмечаю про себя, нагибаюсь, чтобы достать из ведра тряпку, и.

Вот интересно: а правду рассказывают, что Ньютону яблоко на голову упало, и он сразу свою формулу открыл? Нет, я не к тому, что интеллигентам надо чаще по башке стучать. Хотя это иной раз и нелишне будет. Я – в философском плане. Как вообще великие открытия делаются? Являются ли они плодом длительных напряженных раздумий или же, наоборот, совершаются неожиданно, под действием некоего внешнего фактора? Вынашивают ли их долго и мучительно, как беспокойное дитя, или все проще: фруктом по темечку – и твое имя уже в истории?

Шучу. Одним только яблоком, понятное дело, вопроса не решишь. Гениальная идея, так или иначе, созревает где-то глубоко внутри, и иногда не хватает лишь одного, порой совсем легкого, толчка извне, дабы она обрела вполне осязаемые контуры. Это потом уже все обрастает красивой легендой – и Ньютон, задремавший под яблоней с пергаментом и пером в руках, и выскочивший из ванны Архимед, с криком «Эврика!» несущийся нагишом по улицам Сиракуз, и Менделеев, увидевший во сне свою таблицу.

А сейчас крохотный следок попавшей в варенье туфельки моей маленькой племяшки – красный, кстати говоря! – послужил именно таким толчком, или, точнее сказать, неким связующим субстратом. Благодаря этому субстрату отдельные эпизоды расследуемого дела вдруг перестали бестолково роиться в моей голове, а частично сложились в единую стройную картину, в которой каждый факт и каждая деталь начали обретать свое строго определенное и логически обоснованное место. Передо мной, будто воочию, вдруг предстали те люди, с которыми я только недавно встречался и говорил.

Это и понуро сидящий в камере для допросов Сергей Власов: «Следователь меня уже об этом спрашивал. Ему я ответил, и вам готов повторить, что действительно был в квартире Глебова третьего сентября, но это было днем. Днем, понимаете? И не мог я его кровью свой отпечаток там оставить. Не мог!»

Это и мой друг Дима Коротков, знающий все – или почти все – об отпечатках пальцев: «Теперь берем обычную стирательную резинку… аккуратненько прижимаем… и… так же аккуратненько наносим скопированный след на второе стекло – как печатью… Готово! Видно, естественно, не так четко, но порошком проявится без проблем… Нам этот фокус еще в следственной школе показывали, на переподготовке. Между прочим, если вместо стирательной резинки взять какой-нибудь более подходящий материал – чуть помягче и чтоб впитывал лучше – то и отпечаток получится более качественным.»

Это и мой зять Володя, хвастающий новой печатью: «А тут и экспертом не надо быть. Я просто прекрасно помню свою прежнюю печать, которая пропала. У нее два отличительных признака было. Вот смотри: в слове „акционерное" у буквы „ц" хвостик не пропечатывается – видишь? А в слове „типа" у буквы „т" ножка искривлена. А теперь посмотри, что они сделали. Во, видишь? Все то же самое – один к одному! Вот ведь, до чего техника дошла, а? Такая мелочь – и то проработана!»

Меня вдруг осенила довольно простая, по сути своей, догадка. Догадка, которая должна лечь в основу новой версии или, по-научному говоря, гипотезы. Правда, как поясняли нам в свое время на занятиях по логике, гипотеза, чтобы стать теорией, должна найти практическое подтверждение своим выкладкам. И, вспомнив об этом, я. опрометью бросаюсь в спальню.

– А?… Что?… – Володя еще толком не проснулся и теперь непонимающе смотрит на меня. Как это ты, мол, вдруг здесь оказался?

– Вов, извини, но дело срочное. Скажи, ты можешь меня свести с кем-нибудь из фирмы, которая тебе печать делала?

Тот, приподнявшись на локте, трясет головой, как бы освобождаясь от остатков сна, затем бросает взгляд на стоящий на прикроватной тумбочке будильник и тяжело вздыхает:

– Ты что – меня именно за этим разбудил?

– Да, – с обезоруживающей откровенностью подтверждаю я.

Мозг Володи уже включился в рабочий режим, и в его глазах я читаю целую гамму чувств. Нечто подобное было вчера, когда мы стенку собирали. Однако, будучи человеком интеллигентным, зять не выражает свои эмоции вслух, а, лишь повторно вздохнув, интересуется:

– Ты же Лену Родину из коммерческого отдела помнишь? Ну, стройная такая брюнетка? Сигареты у тебя обычно стреляет.

– Помню, вроде.

– Так вот Саша – ее муж – как раз в этой фирме и трудится, заместителем директора. Он, между прочим, в прошлом – твой коллега, так что легко договоритесь. Кстати: ты его тоже должен помнить! Когда восьмое марта в фирме отмечали – ты же как раз к нам подъезжал… Невысокий такой мужчина, темноволосый, с усиками, рядом с Леной сидел. Вы еще, по-моему, о живописи с ним спорили – он же самодеятельный художник. Ну, помнишь?

– Что-то припоминаю, Вов. Но, все равно: не мог бы ты все же ему предварительно позвонить? Коллега – коллегой, а без рекомендаций не хотелось бы являться.

– Дай тогда мне трубу. Вон она, на столе!

Вова находит в памяти мобильника нужный номер.

– Алло, Александр, приветствую – Пищукевич. Не разбудил тебя?… Так я сам еще сплю. Да, забрал, как раз вчера вечером. Более чем! Так что премного тебе благодарен – очень выручил. Да. Слушай, я тебя снова беспокою вот по какому вопросу. Тут у моего родственника – это брат моей жены, ты его помнить должен. Да-да, который тоже мент. Во-во, он самый! Так вот у него аналогичная проблема возникла. Причем утверждает, что вопрос горит. Могу его к тебе подослать?… А когда ты у себя появишься?… К десяти?… – Зять вопросительно смотрит на меня. – Да, устроит!.. Да, хорошо… Адрес я ему дам, и он тогда, как подъедет – тебя спросит. Все, договорились! Ну, спасибо тебе еще раз. Успехов!

Вова оказался прав: мы с Сашей Родиным действительно встречались как-то на корпоративной попойке в зятевой фирме.

Выслушав меня, бывший коллега задумчиво гладит подбородок.

– Хм. Честно говоря, к нам никто с подобными просьбами не обращался.

– И слава богу, как ты сам понимаешь.

– Понимаю. Щекотливое дельце-то…

– Саш, да что тут может быть щекотливого? Я же с собственного пальца хочу копию изготовить. Мне надо всего лишь мыслишку одну проверить.

– Да я понимаю, что ты никого убивать не собираешься. Речь не о том. Я просто не уверен, можно ли это сделать чисто технически. Уж больно тонкая работа.

– Вот мне и нужно поговорить с толковыми специалистами. Можешь меня с таковым свести?

– Сейчас попробую. Посиди пять минут. Александр выходит из кабинета и через некоторое время возвращается в сопровождении симпатичной дамы лет тридцати. Она облачена в синий рабочий халат, который, несмотря на мешковатый фасон, все же не может скрыть достоинств ее стройной фигурки. Черные волосы женщины, слегка завиваясь у кончиков, элегантно обрамляют овал лица – что-то в стиле тридцатых годов. Но макияж современный и очень удачно наложен: со вкусом и без излишеств. Эдакая винтажная красавица. Возможно, ее несколько портят очки, но это, впрочем, довольно субъективное мнение.

– Вот, знакомьтесь. Оля, это товарищ из милиции. Целый, можно сказать, подполковник, и зовут его Павел. э-э-э.

– Для столь очаровательной женщины – просто Павел! – церемонно склоняю я голову, поднявшись со стула.

– Договорились, – соглашается Родин. – А это тогда – просто Оля, наш лучший гравер. Оленька, надо помочь органам в их нелегком труде. Сумеешь?

– Пока не знаю, – чуть заметно, одними уголками рта, улыбается дама. – Если товарищ из милиции объяснит поподробнее, как именно, то, возможно, и сумею. Что вы на меня так смотрите, товарищ подполковник?

– Простите, ради бога! Просто это несколько неожиданно. Я почему-то думал, что лучший гравер – это непременно сухонький старичок в очках, берете и замасленном переднике, который начал работать здесь чуть ли не до войны. И вдруг – молодая очаровательная женщина. А я, как назло, без цветов или хотя бы шоколадки. Как-то даже неловко после этого обращаться к вам с просьбой.

– Это не так страшно: здесь за углом как раз и цветочный магазин, и кондитерский.

– Вам остается только сказать, какие цветы и какой шоколад вы предпочитаете.

– Так, друзья мои! – напоминает о себе Саша. – Вы, как я вижу, вполне поладите. Оля, ты забирай нашего гостя к себе, там все вопросы и решите. Если, мало ли, что потребуется – я пока здесь.

Выйдя из кабинета Родина, я следую за Ольгой сначала через просторный холл, потом куда-то вниз по лестнице. Спустившись в подвал, мы проходим по полутемному прохладному коридору, делаем пару поворотов и вскоре оказываемся перед металлической дверью. Женщина прикладывает к пластинке считывателя пластиковую карточку, висящую на ленточке у нее на груди. («Сударыня, как я завидую этой карточке.» – приходит мне на ум пошловатенькая фраза.) Замок едва слышно щелкает, и мы оказываемся в довольно просторной комнате.

Несмотря на отсутствие окон, здесь довольно светло, но несколько тесновато, поскольку большая часть помещения заставлена какими-то диковинными негромко гудящими аппаратами. Впрочем, этот шум скорее издает работающая вытяжная система. У Светки в лаборатории примерно такая же. Выкрашенная в салатный цвет прямоугольная труба вентиляции проходит под потолком, а в углу, как раз под этой трубой, находится небольшой письменный стол с компьютером, за которым мы с Олей и устраиваемся.

– Здесь раньше было бомбоубежище, – поясняет она. – Потом его немного перестроили, подремонтировали и приспособили под наши нужды. У нас ведь довольно чувствительное оборудование, которому нужно находиться на жестком фундаменте, чтобы вибрация здания не сказывалась на его работе. Так что приходится мириться с некоторым дискомфортом. Итак, товарищ подполковник, чем я могу вам помочь?

В обществе красивой женщины ни один нормальный мужик не захочет выглядеть идиотом. А здесь, в этом оазисе передовых технологий, ваш покорный слуга – увы! – чувствует себя именно таковым. Умом вроде понимаю, что вся эта аппаратура не кусается, но подле нее все равно ощущаю себя провинциалом, впервые попавшим в метро. Однако стараюсь ничем не выдать смущения и, собравшись, более-менее внятно излагаю суть своей просьбы.

В ответ Оля неопределенно пожимает плечами:

– Мне трудно сказать что-то конкретно, пока не увижу самой картинки.

– Картинки пока нет, но я, если не возражаете, прямо сейчас ее сделаю. Можно попросить пару листов белой бумаги?

По дороге я заскочил в канцелярский магазин и купил тюбик черной гуаши. Валиков у них, правда, не было, но при должной сноровке вполне можно обойтись и подручными средствами.

Складной нож у меня всегда с собой – точно так же, как зажигалка и фонарик. Нож, свет и огонь. Это вошло в привычку после командировки в Чечню и не раз выручало в повседневной жизни. Нет-нет, темная подворотня здесь абсолютно ни при чем. На этот-то случай у меня первый разряд по дзюдо, да и пистолет практически всегда при себе. А вот если, например, куда-то в адрес поздно вечером идешь, а на лестнице света нет, то фонарик всегда выручит. Или, скажем, в засаде сидишь, в машине, и колбасу надо порезать на закуску – то как без ножа? По очереди откусывать?… Ну, а зажигалка у курильщика всегда имеется.

Открутив крышку тюбика, я выдавливаю на один из листов немного гуаши и лезвием ножа тонким слоем размазываю ее по поверхности. Затем подушечкой большого пальца правой руки слегка прикасаюсь к получившемуся пятну и уже на другом – чистом – листе бумаги аккуратно ставлю несколько черных отпечатков.

– Вот – извольте! Только пусть пока подсохнут немного, и выберем лучший. А пока, с вашего разрешения, руки хотелось бы помыть. Где это можно сделать?

– В первый раз без посторонней помощи не найдете. Пойдемте со мной!

Мы снова выходим в коридор и направляемся назад, к лестнице. Но в этот момент открывается дверь соседнего помещения, и оттуда выходит высокий лысоватый мужчина в белом халате с бумагами в руках.

– Виталик, ты наверх? – останавливает его Оля.

– Да, в бухгалтерию.

– Будь добр, покажи нашему гостю, где туалет, хорошо?

– Идемте! – кивает тот.

Мы снова поднимаемся наверх, сворачиваем налево, потом направо, пересекаем очередную лестничную площадку и оказываемся в небольшом холле, всю обстановку которого составляют колченогий стул, а также шикарная монстера в эмалированном ведре, разросшаяся аж до самого потолка. Я невольно останавливаюсь полюбоваться на это чудо природы. У мамы в комнате тоже монстера растет, но хиленькая какая-то.

– От прежних владельцев здания осталась, – поясняет мой спутник. – Просто не вывезти было – боялись погубить. А теперь Оля как раз за ней ухаживает. Вам сейчас – налево, последняя дверь по правую руку. Обратно сами дорогу найдете?

– Постараюсь.

– В крайнем случае, попросите кого-нибудь, чтобы вам объяснили, как пройти к Ольге Борисовне, в граверную.

– Спасибо!

Возвратившись, я застаю Олю за столом, внимательно – с помощью лупы – изучающую оставленные мною отпечатки.

– Ну, и каков же будет приговор?

– Даже не знаю, Павел. Боюсь, что ничего из этого не получится.

– Почему?

Женщина неопределенно поводит плечами, как бы прикидывая, с чего начать, но я опережаю ее:

– Вы, Оленька, можете особо не стесняться в выражениях. Я, правда, закоренелый гуманитарий и во всяких технических премудростях плохо разбираюсь. Еще в школе страшно не любил ни физику, ни математику, и поэтому все, что на транзисторах и выше, для меня – темный лес. Но зато окончил студию изобразительных искусств и хорошо знаю, что такое, к примеру, офорт. Так что вы рассказывайте, а если что будет непонятно – я переспрошу.

– Ну, хорошо, – улыбнулась та. – Тогда нам обоим будет легче друг друга понять. Тем более что техника офорта является, можно сказать, прабабушкой того метода, который используется сейчас. Мы ведь делаем печати способом лазерной гравировки – на сегодня это самая передовая технология в данной области. Поэтому старичка в переднике вы здесь не встретите. Это поколение в своем большинстве сторонится компьютеров, а в нашем деле сегодня без них уже не обойдешься. В принципе, схема изготовления печати достаточно проста. Макет в виде электронного файла вводится в гравировальную машину, где с помощью мощного лазера этот рисунок очень точно воспроизводится на листе специальной резины. Причем там, где на исходном рисунке у нас светлые участки, луч соприкасается с поверхностью и происходит прожиг, а где темные – поверхность, соответственно, остается нетронутой. На выходе, таким образом, мы имеем рельефный рисунок, или клише. Кстати, похоже на офорт. Только, насколько я помню, для изготовления офорта лист меди или цинка покрывали специальным лаком, выцарапывали иглой рисунок, а затем тоже вытравливали, только не лазером, естественно, а серной кислотой.

– Азотной! – поправляю я. – Изначально – азотной. Слово офорт и произошло от французского eau-forte. Дословно это выражение переводится как сильная вода, или крепкая вода – так называли азотную кислоту. Только здесь, судя по вашему рассказу, более точным аналогом будет скорее не офорт, а ксилография. В офорте рисункообразующим элементом является канавка на печатной пластине, а в ксилографии наоборот – выпуклость. Как на печати.

– Я говорила лишь об общем технологическом принципе. Если же перейти непосредственно к вашей ситуации, то основная проблема состоит в том, что в отпечатке пальца детали рисунка очень мелкие, и их, несмотря на современное и достаточно дорогое оборудование, все равно невозможно воспроизвести с достаточной степенью точности. И дело даже не в гравировальной машине. Сам по себе луч лазера достаточно тонкий, но при выжигании резины, даже специальной, канавку шириной, скажем, в одну десятую миллиметра вы никак не получите. Термическое разложение материала протекает в определенном объеме, и возможности регулировать этот процесс мы не имеем. Так что фактически канавка получается шире. Кроме того, резина – это ведь эластичный материал. Даже если вам и удалось бы прожечь между двумя линиями тонкую канавку, то когда вы будете наносить уже готовую печать, эти рельефные бороздки под давлением деформируются, промежуток между ними залипнет, и на оттиске не проработается.

Не знаю, в чем тут дело – то ли Олечкино обаяние действует, то ли еще что, но передовая технология в ее изложении выглядит отнюдь не сложной. Даже устрашающее слово «лазер» воспринимается достаточно спокойно, и я практически полностью уловил суть сказанного. Настолько, что даже осмелился поинтересоваться:

– А какой должна быть минимальная толщина линий, чтобы их можно было относительно точно воспроизвести на клише?

– Порядка двух десятых миллиметра, не меньше.

– Папиллярные линии, насколько я помню, примерно такую ширину и имеют. И кожа наша – тоже материал довольно эластичный. Но отпечатки пальцев, тем не менее, вполне реальная штука. Так что я не вижу принципиальных препятствий.

– Ну, не знаю. Хорошо, давайте попробуем.

Женщина закладывает листок с отпечатками пальца в планшет сканера, и через некоторое время на экране монитора появляется знакомое изображение. Увеличив его во весь экран, Оля вновь смотрит на картинку с некоторым сомнением.

– Насколько я поняла, масштаб вам надо выдержать достаточно строго?

– Разумеется. Клише должно давать оттиск, максимально приближенный к оригиналу, – в этом-то и состоит основная идея.

Дама вздыхает и с сомнением смотрит на изображение.

– Вот эти вот точечки на линиях точно не получатся. И рельеф линии мне выдержать не удастся.

– Я понимаю, Оля. Но это не так страшно, поскольку и на практике отпечатки пальцев в подавляющем большинстве случаев тоже достаточно далеки от той картинки, которую вы сейчас видите. Это – идеальный вариант. Давайте для начала сделаем максимум того, что на данном этапе сможем, а потом уже будем смотреть, нужно ли что-то изменить, и как это сделать.

Хозяйка кабинета некоторое время манипулирует мышкой, ставя на экране монитора какие-то одной ей понятные значки, а затем поднимается и подходит к аппарату, похожему на саркофаг. Насколько я понимаю, это и есть тот самый лазерный гравер, хотя, не будь Олиных объяснений, мог бы с тем же успехом предположить, что это солярий. Или барокамера.

Включив тумблер, женщина нажимает какие-то клавиши на приборной панели агрегата, а потом, открыв прозрачную пластиковую крышку, кладет туда небольшой лист белой резины. Крышка закрывается, слышится негромкое равномерное гудение, которое продолжается буквально пару минут. Затем аппарат негромко щелкает, Оля открывает крышку и достает резину.

– Ну, смотрите!

– Нет, так я ничего не увижу. Давайте сначала оттиск сделаем.

Я снова с помощью ножа наношу на лист бумаги тонкий слой гуаши, аккуратно окрашиваю изготовленное Олей клише и оставляю им отпечаток. Женщина тут же отсканировала полученную картинку и вывела ее на экран монитора, рядом с «родным» оттиском, дабы сравнение было более наглядным.

Результат оказался несколько лучше, чем я ожидал, но несколько хуже, чем требовалось. Полученный отпечаток местами заплыл, да и линии выглядели не слишком четко.

– Скажите, Павел, а краевой рельеф линии так уж важен?

– В данном случае – совсем не важен.

– Тогда давайте попробуем упростить исходный рисунок. Я думаю, что тогда общая картинка будет более схожа с оригиналом.

Оля снова садится к компьютеру и начинает колдовать над линиями.

В общей сложности мы провозились около часа, и четвертое по счету клише, вырезанное лазерным лучом, показалось мне вполне приемлемым. Ему-то и предстояло в ближайшее время пройти решающую проверку.

А пока настало время прощаться.

– Оленька, а не подскажете случайно, кто еще, кроме вашей фирмы, располагает подобной техникой? Я имею в виду такой, чтобы можно было сделать такую же работу?

– Вообще сейчас достаточно много моделей лазерных граверов. Но для такой работы, как эта, нужно оборудование очень высокого класса. Кроме нас, такие резаки есть только в «Графика-сервисе» и в Северо-Западном центре копировальных услуг. Еще, возможно, в «Экспресс-печати». Я слышала, что у них, вроде бы, «спидик» появился.

– Спидик?!

– Да – «Speedy». Это наиболее популярная модель лазерной гравировальной машины. А больше. – Женщина задумчиво качает головой. – Больше – навряд ли кто может себе это позволить. Техника достаточно дорогая, и предназначена она для решения достаточно узких и специальных задач. На бытовом же уровне – изготовление несложных печатей, штампов, факсимиле, визиток – вполне достаточно иметь более дешевое и, соответственно, доступное оборудование. Таких компаний сейчас много, но с вашей проблемой им не справиться.

Что ж – примем к сведению.

– И последняя просьба. Если вдруг потребуется ваша помощь или консультация, могу я обращаться к вам напрямую?

– Да, пожалуйста. Я ваш след в компьютере сохранила. Если что – можем снова воспроизвести, когда понадобится. Вот, возьмите!

Женщина достает из ящика стола и протягивает мне визитную карточку.

«ООО Балтполиграф сервис. Груздева Ольга Борисовна, старший специалист».

И – телефончик!

– Ну, давай, что там еще у тебя?

Коротков меня ждет – я ему еще от Ольги позвонил.

– Помощь твоя нужна. Надо срочно посмотреть два предмета.

– Павел, у меня в очереди сейчас четырнадцать постановлений, так что поимей совесть. И потом, непримиримому борцу с организованной преступностью не к лицу использовать личные связи – даже для решения неотложных служебных задач.

– А я пиво принес…

– Вот с этого и надо было начинать. Выкладывай свои предметы!

Открываю пакет и осторожно вынимаю оттуда пустую пластиковую бутылку из-под «Кока-колы» и лазерный диск в пластмассовом футляре.

– Вот. Там на диске, вроде, виден пальчик. И нас очень интересует, не того ли человечка это пальчик, что пил из этой бутылки.

Дима с сомнением качает головой.

– Он мог диска коснуться одной рукой, а бутылку брать другой. Я тебе скажу, что это не его палец, и ты поверишь. А если потом окажется, что это все же тот самый человек, то ты же первый потом.

– Все понимаю – не переживай, – киваю я, не дослушав. – Ну, а вдруг что-то совпадет?

– «Вдруг» да «что-то»… – морщится мой друг, всегда отличавшийся дотошностью и, как уважаемый читатель уже имел возможность убедиться, патологическим пристрастием к абсолютно точным формулировкам.

– «Амстердам навигатор»!

Последнее относится к марке пива, пара бутылок которого покоится в том же пакете. Это любимый сорт Короткова. Пришлось, кстати, по ларькам побегать. Но аргумент сей, как и ожидалось, возымел необходимое действие: Дмитрий со вздохом натягивает резиновые перчатки и, аккуратно застелив стол газетой, начинает колдовать над принесенными мной предметами.

Возится он недолго. Обмазав бутылку и диск специальным порошком, Коротков некоторое время внимательно изучает их, время от времени подчищая поверхности мягкой кисточкой, а затем, удовлетворенно цокнув языком, берет в руки лупу.

– Так, сейчас посмотрим… Ага!.. Большой, скорее всего. Не очень четкий, правда, но сойдет. И здесь большой палец. Петелька влево. И тут петелька влево… Ну-ка, ну-ка!..

На некоторое мгновение Дима застывает над столом, чем-то напоминая гончую, почуявшую запах зверя, а потом начинает вдруг быстро переходить от бутылки к диску, рассматривая их под лупой и бормоча себе под нос какую-то белиберду, понятную лишь ему одному.

– Влево на шесть через две глазок. И тут. От глазка через одну влево началко. Ну, допустим. Тогда от началка вниз короткая. А тут короткая смазана!.. Ладно, идем дальше… На пять через одну вилка… Есть!.. От вилки вправо началко…

Проницательный читатель, вероятно, уже догадался, что все происходящее напрямую связано с тем клише, которое изготовила для меня Оленька. Совершенно справедливо! Кстати, диск позаимствован мною заранее – еще утром, в квартире сестры. След на нем я оставил «Олиным» оттиском, предварительно мазнув им у себя за ухом, как это, по словам Короткова, обычно делают его коллеги. Ну, а бутылку, купленную в ларьке у входа в метро, я, выдув содержимое, добросовестно подержал сам, обтерев ее до того насухо носовым платком. Все это проделано совсем недавно – на скамейке во дворе жилого дома рядом со зданием экспертно-криминалистического управления на улице Трефолева.

И вот теперь я молча наблюдаю за Димкиными манипуляциями, стараясь никак не проявить нарастающее волнение. Сейчас во многом настает момент истины.

Наконец мой друг поднимает на меня взгляд. Это, вне всякого сомнения, взгляд победителя.

– Павел, тебе повезло! Это один и тот же человек. След на диске оставлен большим пальцем его правой руки. Бутылку он брал правой рукой, поэтому на ней есть тот же отпечаток.

– Это точно? – Мой голос предательски вибрирует.

– Да. След на диске, правда, не очень четкий, но это обычное дело. Не исключаю, что руки у этого человека в этот момент были не слишком чистые. Или потели от волнения. Но основные признаки узора все равно отобразились. Правда, есть тут одна странность!

– Ну? – Я невольно напрягаюсь.

– Понимаешь, – поясняет Дима, – большой палец на диске отпечатался, а на другой его стороне – чисто. Если бы его в руки брали, то и на оборотной стороне пальцы должны были остаться. А так складывается впечатление, что до поверхности просто дотронулись, будто специально, чтобы след оставить. А сам диск в руки никто не брал[16]. Но касание все же было. Только, Павел, официальное заключение.

– Не надо официального заключения – всему свое время! – перебиваю я и, на секунду задумавшись, интересуюсь: – А можешь еще одно одолжение для меня сделать?

– Смотря какое.

– То же самое.

– У тебя что – еще с собой какие-то объекты?

– Пока нет. Дай мне, пожалуйста, предметное стекло!

Коротков пожимает плечами, но послушно достает из ящика стола прозрачный прямоугольничек и кладет его на стол передо мной. Я, ни слова не говоря, демонстративно тру за ухом большим пальцем левой руки, а затем тем же пальцем аккуратно прикладываюсь к поверхности стеклышка.

– Сравни с теми следами.

– С какой радости?

– Дим, для меня – очень прошу.

– Да на хрена это делать, если я и так могу сказать, что отпечатки не совпадут? Ты что думаешь – я конченный идиот? На диске и на бутылке – однозначно правая рука. Даже если эти отпечатки ты и сам оставил – непонятно, правда, с какой целью, – то на предметном стекле в любом случае – палец левой руки. Делать бессмысленную работу. Зачем?

– За столом. И одновременно за пивом, – поясняю я. – Свою бутылку тебе пожертвую. Ну, для меня, а?…

Мой друг смотрит на меня с нескрываемым удивлением, но что-то в моем взгляде все же заставляет его исполнить эту просьбу. Он с притворным вздохом – наберут, мол, в милицию от пивного ларька – небрежно проводит по предметному стеклу кисточкой с остатками порошка, и на нем отчетливо проступает характерный узор. Дима вооружается лупой и с видом человека, принужденного делать заведомо бессмысленную работу, смотрит на стекло. Однако буквально через пару секунд он вновь начинает напоминать гончую, хватает лежащие здесь же, на лабораторном столе, лазерный диск, а затем и пластиковую бутылку, и с нарастающим удивлением в глазах начинает сравнивать отпечатки. Проходит еще пара минут, и Коротков медленно откладывает в сторону увеличительное стекло.

– Я не спрашиваю тебя, какого черта ты заставил меня выявлять твои собственные следы. Пусть это останется на твоей совести. Впрочем, это глас вопиющего в пустыне, поскольку совести у тебя все равно нет и никогда не было. Но я, повторяю, пока еще не разучился отличать отпечаток пальца правой руки от отпечатка левой – особенно, когда речь идет о большом пальце. Так что секрет твоего фокуса разгадать будет где-то даже интересно. Пиво, кстати, давай!

Я с готовностью лезу в сумку, достаю вторую бутылку «Амстердама» и протягиваю ее другу. Мне не жалко! Во-первых, друг. Во-вторых, обещал. А в-третьих, лично я все равно предпочитаю темные сорта: «Гиннес», «Бавария» и иже с ними. На худой конец – «Балтика-4». Димка же является категоричным сторонником светлого пива.

Он привычным движением откупоривает бутылку, задумчиво делает несколько глотков прямо из горлышка, а затем словно спохватывается:

– Погоди. Ты, наверное, палец правой руки на стекле заранее оставил, пока я с предыдущими объектами возился, да?

– Нет, Дим, у меня нет привычки лазить по чужим столам. К тому же: если бы и так, то куда же тогда девался отпечаток левого пальца? Он должен был либо рядом проявиться, либо вообще лечь на первый и все смазать. Я ведь на твоих глазах честно потер пальцем за ухом, а потом и к стеклышку так же честно прикоснулся.

Возразить было нечего. Коротков снова косится на предметное стекло, а затем опять поднимает глаза на меня. Я молчу, глядя на него с самым невинным выражением лица, какое только могу изобразить.

Димка не выдерживает:

– Павел, прекрати вы***ваться и объясни, что все это означает!

Вместо ответа я аккуратно снимаю с подушечки большого пальца левой руки резиновое клише, которое – мой друг был в определенной степени прав – незаметно подклеил, пока тот возился с бутылкой и диском. Тюбик «Момента» у Димки всегда на столе валяется – для фототаблиц.

– Вот.

– Что это?

– Это точная копия папиллярного узора большого пальца моей правой руки. Имея такое клише, меня, как ты понимаешь, можно очень крепко подставить, оставив отпечаток в ненужном месте. Коротков удивленно присвистнул.

– И как тебе его удалось сделать?

Я вкратце рассказываю другу события сегодняшнего утра и первой половины дня – начиная от разлитого варенья и кончая той уникальной техникой, которую лично имел удовольствие лицезреть и с которой с такой легкостью управляется красавица Оленька Груздева.

– Понимаешь, Дим, я ведь как подумал: уж если они по оттиску печати на получаемом клише даже такие мелочи воспроизводят, как хвостик у буквы «ц», то что им мешает отпечаток пальца точно так же воссоздать? Там ведь размеры деталей примерно такие же – те же несколько десятых миллиметра. Поэтому и решил сам проверить, возможно ли такое технически. Тут мне зять помог. И как видишь, возможно. Лазером ведь сегодня во время операций нервные окончания сшивают, а там чувствительность – о-го-го! На микроны счет идет – что там миллиметры.

– Мог бы сразу мне сказать, что отпечаток на диске с клише сделан, – бурчит Коротков с некоторой обидой в голосе.

– А вот дудки! Ты не обижайся, но мне как раз важно было, чтобы ты этого не знал. Эксперимент должен был быть поставлен по всем правилам. И ты купился! А раз уж ты купился с моим клише, то и другой эксперт – тот же Шерстюков – мог точно так же купиться с другим клише, которое настоящий убийца сделал с отпечатка пальца Власова. Я еще не знаю, где и как он его сделал, но другого объяснения всему случившемуся нет.

– Ну, это еще не факт.

– Брось, Дима – факт. И ты это прекрасно понимаешь. Но именно благодаря этому факту я теперь точно знаю, как появился палец Сергея на двери в квартире Глебова. Но – увы! – я не знаю, как это доказать.

– Боюсь, что для этого надо найти или само клише, или того, кто его изготовил, – вздыхает мой друг. – А лучше – и то, и другое. Без вещественных доказательств тебе мало кто поверит – это я как эксперт говорю. Подобных прецедентов в криминалистической практике пока не было.

– Найти клише нереально, – качаю я головой. – Убийца далеко не дурак и его сразу же уничтожил. Во всяком случае, так подсказывает элементарная логика. А вот насчет изготовителя, ты прав – его непременно надо найти. Только. как?

– Тут, извини, я тебе ничем помочь не могу. Это ты у нас – сыщик, а я – всего лишь эксперт.

«Всего лишь.» – усмехаюсь я про себя. Побольше бы в жизни таких «всего лишь».

Итак, я теперь знаю, как палец Сергея появился на двери комнаты убитого. С одной стороны, это хорошо, поскольку теперь отпадают последние сомнения в его невиновности. Но, с другой стороны, такое развитие событий только осложняет мне работу. Для того чтобы иметь неопровержимые доказательства – Коротков прав! – мне теперь надо еще найти и того, кто изготовил клише с отпечатком пальца Власова. Однако понимать, что ты должен сделать, и понимать, как это сделать, – две большие разницы, согласитесь. В плохеньком американском боевичке это не составило бы особого труда. Мой герой должен был бы влюбиться в гравера Оленьку, а потом – ближе к концу фильма – вдруг окажется, что она-то этот оттиск и изготовила. Причем в тот самый момент, когда частный детектив Пав. то есть нет – Пол! – догадается об этом, Оля… только тогда уж не Оля, а… Лола! – с холодным блеском в глазах направит на него дуло кольта. Хотя за пять минут до этого они довольно мило кувыркались в постели.

Кстати, о постели. Если так и дальше пойдет, то еще одна ночь в пустующей квартире пройдет с нулевым результатом. Как я после этого буду смотреть в глаза боевым товарищам? Нет, с этим решительно надо что-то делать! Между прочим, Лол… то есть нет, теперь уже Оля, мне же визитную карточку давала! Я, конечно, не претендую, чтобы вот так – сразу, но. почему бы не попытаться? И где ж та карточка?… Останавливаюсь и начинаю методично обшаривать карманы, пока не натыкаюсь на сложенный вчетверо листок из блокнота. А это что за хрень?

Я разворачиваю бумагу: «Любимая моя! Вот уже четыре дня…» Не понял… Какая такая «любимая»?… Тьфу, блин – это же записка, которую Сергей написал Людмиле! Со вчерашнего дня в кармане таскаю. Так ведь мы ж с ней сегодня встретиться договаривались! Совсем из головы вылетело. Так, сколько там у нас времени? Оп-па! Надо бы поторопиться.

На проходной бизнес-центра «Меридиан» охрана все так же безукоризненно вежлива. Мне снова выписывают пропуск, снова подробно объясняют, как найти компанию «Марш», и снова просят не забыть проставить на бланке печать и время выхода. Правда, на втором этаже за стеклянной дверью на сей раз почему-то не видно дежурного администратора, но дорогу к кабинету Нечайкиной я и без него помню.

В приемной – собственно, даже не приемной, а небольшой проходной комнатке, где за невысокой стойкой с трудом помещаются одностворчатый шкаф и пара столов, один рабочий с бумагами, а второй с компьютером и телефонами, сидит ангельское создание лет двадцати трех-двадцати пяти. Правда, из-за стола, кроме ее длиннющих ресниц и красиво уложенных волос насыщенного медного оттенка, практически больше ничего не видно. Но мне, если так дальше дело пойдет, скоро все существа женского пола ангельскими созданиями казаться будут.

– Вы к Людмиле Сергеевне?

– Да.

– Извините, но ее сейчас нет.

– Нет? Мы же только что договаривались по телефону.

– Нет, все в порядке. Она внезапно вынуждена была отлучиться по срочному делу. Вернется минут через пятнадцать и просила, чтобы вы ее обязательно дождались.

– Хорошо. Тогда я пока пойду, подымлю, с вашего разрешения!

В ответ девушка мило улыбается:

– Конечно, пожалуйста. Вы знаете, где у нас место для курения?

– Да не забыл, вроде.

– Если хотите, можете пока куртку здесь оставить. Хорошая мысль. Не люблю, когда на мне много одежды напялено. Я извлекаю из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку и обвожу комнатку глазами в поисках вешалки.

– Давайте мне!

Хм. Положительно, этот бизнес-центр поражен бациллой вежливости. Сначала охрана на вахте: «Паспорт, будьте добры!.. Туда, пожалуйста!..», а теперь еще и секретарша почтительно, словно королевскую мантию, приняла мою куртку, аккуратно повесила ее на плечики и убрала в шкаф. Будем надеяться, что воздушно-капельным путем это дело не передается – иначе как же я работать буду? «Извините, пожалуйста, не вы ли, случайно, ножичком трупик оцарапали?…»

Курилка у них, насколько я запомнил еще с прошлого визита, располагается на черной лестнице, направо по коридору. Металлическая дверь, кодовый замок, урна на площадке и стандартный плакатик с известным обращением Минздрава. На плакатике перед словом «предупреждает» кто-то из местных остряков черным маркером приписал «в последний раз». Я невольно усмехаюсь. Надо же – и «на гражданке» все то же самое, практически один к одному.

У нас в конторе всяческие плакатики также в большом почете. Кстати, пока перекур, да и Людмилы все равно еще нет, могу рассказать о них поподробнее.

Казенщину, наверное, не переваривает подавляющее большинство людей. А если учесть, что на работе мы-то уж точно проводим большую часть жизни, то и рабочие помещения волей-неволей хочется как-то оживить. Можно, к примеру, цветы из дома притащить. И красиво, и для атмосферы полезно. Только лично я этим цветам не завидую. По крайней мере, у нас. Их, если и поливают, то в основном остатками… А вот и не угадали – не водки! Разве у водки бывают остатки?… То-то! Речь идет об остатках чая или кофе. Читатель, правда, может возразить, что растения от чая даже лучше себя чувствуют. Возможно. Если бы еще в тех же горшках окурки не тушить, так росли бы себе цветочки да глаз радовали.

Можно молодость вспомнить. Вон – Петьке Соловьеву из технического отдела ностальгия по башке основательно шарахнула. Он свой кабинет натурально в ленинскую комнату превратил, как в старые добрые времена. Припер откуда-то бюсты Ленина и Дзержинского, красное знамя на стену повесил, портрет Леонида Ильича при всех регалиях в позолоченной раме, вымпелы разные, вроде «Победитель социалистического соревнования» и «Ударник коммунистического труда». А потом и вовсе раритет где-то раздобыл – здоровенную медаль с рельефным профилем Сталина. Иосифа Виссарионовича, правда, заставили снять.

Но чаще всего кабинеты нашей конторы их обитатели любят украшать отпечатанными на компьютере, размноженными на ксероксе или просто вырезанными из газет или журналов лозунгами, призывами, цитатами, афоризмами и т. п.

Наибольшей популярностью здесь пользуется цитата из Ленина:

«Адвоката надо держать в ежовых рукавицах, ибо эта интеллигентская сволочь зачастую паскудничает».

Причем не просто цитата, а, как это и положено, со ссылкой на том и страницу полного собрания сочинений гонимого ныне классика. В той или иной интерпретации подобный плакат можно встретить на стенах большинства кабинетов, где сидят оперативники и следователи.

Второе место занимает недвусмысленное предупреждение:

«Если вы еще на свободе – не обольщайтесь! Это не столько ваша заслуга, сколько наша недоработка».

С самокритикой у нас всегда было неплохо.

В последние годы стали весьма популярными еще два плаката, где кроме текста присутствует еще и рисунок.

Первый был создан кретинами из Политуправления одного из силовых министерств еще во времена перестроечного маразма и изображает статного офицера с лицом сугубо положительного киногероя, решительным жестом отвергающего протягиваемую ему рюмку. Для еще больших дебилов, чем авторы данного шедевра, в углу плаката имеется надпись, восхищающая своим идиотизмом:

«Трезвость – норма жизни советского офицера».

В ряде отделов тамошние остряки с помощью ножниц и ксерокса заменяют штатную голову на физиономии коллег, наиболее отличившихся на ниве борьбы с зеленым змием, и в таком виде плакат тиражируют. Смешно.

Второй опус представляет собой вариацию известного плаката «Ты записался добровольцем?». В местном варианте тот же грозного вида красноармеец, глядя вам прямо в глаза, вопрошает:

«Ты написал чистосердечное признание?»

Если уж про «чистуху» вспомнили, то нельзя обойти вниманием и еще один шедевр, который я видел, кажется, в кабинете у Димы Старостина из этнического отдела:

«Вам плохо?… Ломит суставы, сводит мышцы, раскалывается голова?… Мы поможем вам! Подпишите признательные показания – и все закончится».

Кажется, я про этот призыв уже где-то говорил, но не помню, где.

У моего приятеля Валерки Савиных в убойном отделе главка на стенке кабинета тоже любопытный плакатик висит:

ВНИМАНИЮ ПОСЕТИТЕЛЕЙ! В ЭТОМ КАБИНЕТЕ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ УПОТРЕБЛЯТЬ СЛЕДУЮЩИЕ СЛОВА И ВЫРАЖЕНИЯ: «НЕТ», «НЕ ЗНАЮ», «НЕ ВИДЕЛ», «НЕ СЛЫШАЛ», «НЕ УЧАСТВОВАЛ», «НЕ БУДУ ПОДПИСЫВАТЬ» и «ТРЕБУЮ АДВОКАТА».

И про него уже говорил?… Тогда прошу прощения.

Но вот про следующий шедевр точно еще не рассказывал. Не помню, где я его видел – вроде, даже не у нас – но в память врезалось. На листе белой бумаги был изображен черный силуэт человека, болтающегося на виселице, а надпись под рисунком была кратка и лаконична:

«Он тоже упоминал 51-ю статью…» [17]

Кстати, существует и более мягкая вариация на ту же тему. Там – и тоже в виде силуэта – изображена могила, а упомянутый текст служит эпитафией.

Справедливости ради замечу, что периодически – как правило, перед всякого рода проверками – у нас, как и во всех других учреждениях нашего профиля, проводится вялая кампания по борьбе с подобного рода произведениями. Однако она в той же степени эффективна, как и борьба с пьянством на бескрайних просторах любимой Отчизны. В конце концов, даже в кабинете заместителя начальника Управления появился самодельный плакат:

«Лучший способ поощрения – это отсутствие наказания!»

Зам обычно молча показывает на него прочим руководителям, когда те приходят с проектами приказов о премировании своих сотрудников.

А над столом начальника нашего отдела полковника Кузнецова давно висит следующий призыв:

«Любите начальника нынешнего! Следующий может быть еще хуже.»

Словом, личность творческая таковой остается всегда. Креатив так и прет, и никакие погоны не в состоянии эту страсть вытравить.

Дымя сигаретой, я, от нечего делать, смотрю в небольшое окошко, расположенное тут же, на площадке, где-то на уровне пояса. Оно выходит на боковую улочку, к компьютерному магазину. У входа стоит молодой человек с букетом цветов в руках и время от времени нервно поглядывает на часы. Свидание.

Между прочим, когда я за своей – теперь уже бывшей, а тогда еще будущей – женой ухаживал, на городских улицах таких молодых людей с цветами можно было встретить гораздо чаще. И это при том, что купить букет было значительно сложнее. Как правило, выручали бабуськи в подземных переходах. Однажды, помню, пришлось за такой даже гнаться. Увидела меня – и ходу! А у меня как раз свидание, и цветов больше нигде нет. Я – следом: «Стой, бабка!» Догнал, а она на меня смотрит и умоляюще, и испуганно одновременно. «Милок, у меня пенсия маленькая, ты уж прости…» Господи, думаю, причем тут твоя пенсия, и за что вдруг я тебя прощать должен? И тут только до меня дошло, что я-то – в форме! А на дворе-то – социализм, с рук особо не поторгуешь. То-то старушка от меня припустила. Сунул я ей быстро трояк, забрал цветы и поспешил ретироваться, а то возле нас уже начали собираться возмущенные милицейским беспределом граждане.

Да-а-а, не те нынче влюбленные пошли, не те.

Ого – ну и мысли! Стареете, видать, товарищ подполковник, на молодежь брюзжать начинаете.

Докурив, я выбрасываю окурок в урну, дергаю дверь, и… и ловлю себя на мысли, что забыл выяснить у Людкиной секретарши код замка. В прошлый-то раз здесь народ был, мне открыли, и я не заострил на этом внимания, а сейчас, как назло – никого. И ведь сам дверь захлопнул, когда на лестницу выходил. А замок относительно новый, кнопки не истерты и не испачканы, так что поди – угадай… Можно, конечно, попробовать подобрать, но я даже не знаю, из скольких цифр состоит искомая комбинация.

Пробую наугад три кнопки «уголками», но безуспешно – здесь стереотип не сработал. Две верхние и две нижние кнопки – с тем же результатом. И что прикажете делать? Придется звонить Людмиле на мобильник. Неудобно беспокоить по такому пустяку – она может быть занята, но что поделаешь.

Автоматически хлопаю себя по карманам и тут с ужасом понимаю, что попал в гораздо более неприятную ситуацию, чем казалось вначале. Мало того, что телефон остался в кармане куртки, и я просто не смогу связаться с Людой. Самое противное, что там же находятся и мой паспорт, оба удостоверения – родное ментовское и липовое от фирмы Киселева, и пропуск в здание. Рабочий день уже закончился, и медноволосая красавица-секретарша наверняка уйдет. Появится Нечайкина, увидит, что меня нет, и тоже уйдет, подумав, что не я смог ее дождаться. Хорошо, если тут же, из приемной, наберет мой номер – есть шанс, что услышит доносящуюся из шкафа музыку и догадается, что к чему. А если она наберет меня из коридора? Или вообще из машины? Во, будет номер, если она уедет да еще и офис запрет. Даже если мне каким-то образом удастся докричаться до охранников в холле, то что я им объясню? И, если они мне поверят – запомнили, поскольку я недавно заходил, – то все равно: как мне куртку-то свою назад заполучить, вместе с бумажником и документами?

Н-да.

Глава 7

«Ex parvis saepe magnarum rerum momenta pendent».

Исход крупных дел часто зависит от мелочей (лат).

Ливии Тит, римский историк

Делать нечего – я снова закуриваю, дабы более-менее спокойно обдумать ситуацию и выработать план действий. Для начала можно попробовать пробежаться по черному ходу сверху донизу – мало ли, на каком этаже дверь не заперта. Или внизу есть запасной выход на улицу. Главное – отсюда выбраться, а там уж придумаю что-нибудь.

Но прежде, чем я успеваю докурить, дверь неожиданно распахивается, и на лестничной клетке появляется тот самый ангелочек из приемной.

– Извините, Павел Николаевич! Людмила Сергеевна подошла и просит вас зайти.

– Спасибо.

Сделав еще одну затяжку и торопливо загасив не-докуренную сигарету, я бросаю ее в урну.

– Ой, извините опять, а вы не можете дать мне зажигалку?

– Почту за честь, сударыня!

Ангелочек прикуривает и благодарно опускает длиннющие ресницы. Ресницы у нее, естественно, накладные, но они кажутся еще более огромными за счет того, что сама девушка обладает миниатюрными размерами. Тоненькая и невысокая, но при этом отменно сложена – все на месте. Кстати говоря, женщины подобного типа обычно нравятся мужчинам старшего возраста. Миниатюрность производит впечатление беззащитности, и их просто таки тянет постоянно опекать.

– Прости, Пашенька, что заставила тебя ждать, – Люда поднимается мне навстречу. – К нам только что машина пришла из Смоленска, а там водителю вместо адреса склада дали адрес офиса, вот он сюда и приехал. Пришлось срочно этим заниматься.

Я молча протягиваю женщине письмо Власова. Она разворачивает листок, пробегает начальные строки, и сразу рука, держащая его, начинает чуть заметно дрожать. Дочитав до конца, Нечайкина поднимает на меня глаза, в которых предательски поблескивают слезы.

– Я. могу оставить это у себя?

– Хорошо, – киваю я после секундного колебания.

– Пашенька, я не хочу дергать тебя понапрасну, но. Удалось что-нибудь уже сделать?

– Да. Причем даже больше, чем я ожидал.

– А что.

– Давай пока не будем об этом, ладно? У меня пока нет конкретного результата. Могу только сказать, что теперь появилась реальная надежда. Реальная! Между прочим, ты, насколько я помню, говорила, что твой муж нанял Власову адвоката. У тебя есть его координаты?

– У меня – нет, но это не проблема. Тебе нужен его телефон?

Нечайкина с готовностью лезет в сумочку, но я жестом останавливаю ее.

– Подожди. Когда понадобится – я тебе скажу. Сейчас пока давай по делу.

– Давай. Значит, так! У нас дежурный администратор по имени Юра – только один, фамилия его – Богомолов. И он действительно работал в этот понедельник, когда ты ко мне приезжал. Еще я, как ты и просил, проверила насчет третьего сентября. Тогда тоже на смену выходил Юрий.

– По графику?

– Да. Дежурные администраторы у нас сутки через трое работают, и в тот день он вышел в свою смену.

– Люда, это абсолютно точно? График – графиком, а ведь.

– Понимаю, Пашенька, – кивает Людмила. – Естественно, они могут меняться, если возникают какие-то обстоятельства. Поэтому я специально посмотрела журнал дежурств, который они ведут. Третьего работал именно Юрий – записи сделаны от его имени и его рукой. Между прочим, в этом журнале отмечено, что в двадцать два часа он сделал обход помещений офиса.

– Отлично! Тогда еще вопрос. Вот ты говоришь, что администраторы у вас сутки работают. А что они ночью здесь делают? Здание ведь охраняется – какой смысл тут еще кого-то держать?

– Смысл как раз есть, – качает головой Людмила. – Здание это только снаружи новым выглядит. А коммуникации тут довольно старые – мало ли что может произойти. В позапрошлом году, например, прорвало трубу в туалете этажом выше, и у нас в бухгалтерии два компьютера залило. Хорошо, они выключены были. А могло быть и хуже, если бы администратор не услышал, что вода капает, и тревогу не поднял. Потом бывает, что машина с грузом ночью в город приходит, и они начинают в офис звонить, спрашивать, куда им деваться, как на склад проехать и тому подобное. Вот как сейчас, к примеру. Такие вопросы тоже дежурный администратор решает, если никого из руководства нет. А сейчас он и вовсе с фурой уехал, а то там водитель города совсем не знает.

– Ну, раз так, то разумно. – Я на секунду задумываюсь. – А прочий персонал у вас до которого часа обычно трудится?

– По-разному бывает. Но официально до шести. Если никакой запарки нет, то к половине седьмого большинство сотрудников уже расходится по домам. Некоторым, правда, приходятся задерживаться.

Ну, это-то я и сам понял. Был бы, повторяю, номер, если бы девушка из приемной уже убежала.

– А что дежурный администратор обычно делает, когда все уходят? Не каждый же день аварии бывают или фуры приходят.

– Кто что… – пожимает Людмила плечами. – У нас в холле телевизор стоит, можно его смотреть. Хочешь – книгу читай. Им разрешается пользоваться компьютером, который стоит здесь, в приемной. Двое из них – студенты, так что могут заниматься, рефераты готовить. Ночью, если все.

В этот момент раздается негромкий стук в дверь, и на пороге появляется секретарша.

– Людмила Сергеевна, извините, я вам больше не нужна?

– Нет. Ты письмо в КУГИ отпечатала?

– Да, оно уже в папке лежит, на подпись Евгению Наумовичу.

– Хорошо, Марина, тогда иди.

– До свидания! – повеселела девушка и закрыла за собой дверь.

– До свидания, – кивает ей вслед Нечайкина и возвращается к прерванному разговору. – Так вот: если все в порядке, то ночью и поспать можно. Там же, в холле, на диване.

– А отлучиться дежурный администратор может?

– Нет, он должен постоянно находиться здесь.

– Я не про то, как должно быть, спрашиваю, а про то, как на самом деле происходит.

– На самом деле так и происходит. Офис без присмотра оставлять нельзя.

– Люд, ты со мной сейчас разговариваешь так, как будто перед тобой проверяющий из главка, – усмехаюсь я. – «На самом деле, на самом деле.» А офис твой, между прочим, как раз сейчас-то – и без присмотра! Сама же говоришь, что администратор с фурой уехал.

– Да, но он уехал по делу.

– А какая разница – по делу или, извини, по бабам? Если человека все равно на месте нет. Вот представь себе, что мы ушли, а администратор твой еще не вернулся. Оно, между прочим, так вскоре и будет.

И если через пять минут после нашего отъезда ту же канализационную трубу наверху прорвет, кто «аварийку» вызывать станет?

Людмила неопределенно поводит плечами.

– Нет, ну понятно, что обстоятельства разными могут быть.

– Могут! Но факт остается фактом: администратора в офисе нет, а землетрясения при этом не произошло, и Нева вспять не повернула. Тогда скажи еще: этих твоих администраторов вообще кто-нибудь контролирует? Я имею в виду с позиции их постоянного нахождения на рабочем месте.

Женщина снова выглядит озадаченной.

– Пашенька, если честно, то у меня подобный вопрос никогда не возникал. График работы им составляет офис-менеджер, а что касается контроля – то не знаю. Не готова сказать. Они ведут свой журнал, и по записям.

– То есть, – не отстаю я, – если администратор, выпроводив всех сотрудников, чуть позже сам отлучится на пару часов, то об этом никто знать не будет?

– Почему? Охрана на проходной выход зафиксирует, и в пропускной системе отметка останется.

А вот это мудро замечено. На проходной, как уже говорилось, установлены турникеты с магнитными считывателями. Посетителям, правда, выписывают пропуска по старинке, а вот сотрудники фирм, расположенных в здании бизнес-центра, имеют специальные карточки с чипом, как в лучших домах.

– Скажи, Люд, а вот эти карточки. магнитные пропуска сиречь – они у твоих сотрудников именные?

– Да. Причем с фотографиями.

– То есть при необходимости можно проследить, кто и в какое время входил или выходил через проходную – так?

– Конечно. Мы с мужем время от времени такие проверки негласно устраиваем.

Для Людмилы, вероятно, такая система является настолько обыденной, что ей странно видеть человека, который бы не понимал столь элементарных вещей. Правда, это она зря. Даже я, при всей сложности взаимоотношений с миром техники, понимаю общий принцип действия магнитных ключей, но уточнить отдельные моменты будет все же нелишним. Пропуска ведь могут быть и обезличенные – как «таблетки» от домофонов, например. Но, раз уж они именные, то это несколько упрощает дело.

– А у тебя лично есть возможность получить соответствующие сведения? Причем так, чтобы об этом знало как можно меньше народу. Даже твоего мужа не хотелось бы ставить в известность.

– Есть, Пашенька. Мы в прошлом году увольняли одного менеджера за нарушения трудовой дисциплины, так он на нас в суд подал. Вот тогда и получали распечатки, чтобы показать, когда он приходил и когда уходил. Я этим вопросом сама занималась, поэтому хорошо знаю начальника службы безопасности бизнес-центра.

– Замечательно. Тогда мне нужно знать, выходил ли Богомолов из здания вечером третьего сентября. Если да, то когда именно, и когда вернулся назад. Сможешь это организовать в пожарном порядке и строго конфиденциально?

– Хорошо, – кивает Люда.

– Тогда сделай и сразу же звони. Сразу же! А теперь расскажи о Богомолове поподробнее.

На сей раз в глазах женщины я читаю уже не просто удивление, а удивление, смешанное со страхом.

– Пашенька, раз уж такие вопросы возникают, то, стало быть, ты предполагаешь, что Юрий.

– Солнце мое, я ничего не предполагаю. Если Богомолов в момент убийства отсутствовал на рабочем месте – это еще ничего не означает. Тебя вот тоже в тот момент в офисе не было – и что с того?

– Но.

– Люд, давай без «но». Я сейчас просто занимаюсь перепроверкой кое-какой имеющейся информации – не более. Какие-либо конкретные выводы делать еще рано, чтобы напраслину на человека не возводить.

– Но ты же сам сказал, что тебе уже удалось.

– Ты когда-нибудь наблюдала за работой. ну, скажем, врача «Скорой помощи»? – перебиваю я Людмилу.

– Разумеется. Как, наверное, и большинство из нас. У меня мама болеет постоянно, и к ней часто приходится врача вызывать.

– И что – после каждой манипуляции ты лезла к нему с вопросами: а зачем укол, а стерилен ли бинт, а что за таблетка?

– Извини, Пашенька, – виновато вздыхает женщина, – я все поняла. Не буду больше. Что именно тебя интересует насчет Богомолова?

– Все, что ты знаешь об этом парне.

– Не так уж и много.

Юрий Богомолов пришел к ним в компанию в начале прошлого года. Кстати, за пару месяцев до появления Власова. А по чьей именно рекомендации – Людмила толком не знает.

Муж тогда зашел к ней в кабинет и поинтересовался:

– Скажи, у нас там вакансия дежурного администратора еще есть?

– Татьяна Сергеевна говорила, что приходил какой-то мальчик, но он, насколько я знаю, ничего конкретного не сказал. Договаривались, что перезвонит.

– Вот и хорошо. Сегодня в четыре часа приедет человек – запиши! – Богомолов… Юрий Богомолов. Записала?

– Да.

– Посмотри его документы и переговори с ним. Если там никаких проколов нет, то сразу отдай в приказ – пусть срочно приступает к работе.

– Женя, а кто это хоть такой?

– Молодой парень, армию отслужил, учится заочно в Политехе, холостой. Я его, правда, сам не видел, но за него просят серьезные люди, и отзывы нормальные. Словом, посмотри и потом мне скажешь.

– Какие люди?

– Люда, какая тебе разница? Если я говорю: серьезные – значит, серьезные. Мне не хочется им отказывать. Это не значит, разумеется, что ты должна взять на работу наркомана или дебила. Поэтому я и прошу именно тебя предварительно с этим Богомоловым переговорить. Но, повторяю, если все будет нормально – сразу отдавай в приказ. Если у Татьяны будут вопросы – сошлешься на меня.

Людмила откровенно не любила так называемых «позвоночных» – тех, кого устраивали на работу по телефонному звонку. Уж лучше взять человека с улицы, которому ты никоим образом не обязана, чем повесить на себя бездельника, не имея потом возможности его выгнать. Для себя она даже заранее решила, что нарочно даст парню отрицательный отзыв, и пусть муж сам объясняется с «серьезными людьми».

Но Юрий совершенно неожиданно ей понравился. Держался скромно и естественно, при разговоре смотрел прямо в глаза и говорил нормально, без свойственных этому поколению идиотских выражений из серии «типа», «короче», «как бы» и тому подобное, что также говорило в его пользу. Не строил из себя всезнайку или умудренного опытом мужчину. И Людмила передумала.

Так Богомолов появился у них в компании, и до сей поры никаких претензий к нему не было. Работал хорошо, не опаздывал, всегда опрятен, вежлив и исполнителен. Не пьет! («Да-да, Пашенька, не смейся!») Его предшественник был уволен именно за дружбу с зеленым змием и поначалу к парню тоже приглядывались несколько настороженно – автоматически. Но тревоги оказались напрасными – новый администратор «замечен не был».

Что о нем известно, кроме работы? Да тоже немного. Холост, проживает с матерью и отчимом в двухкомнатной квартире где-то на Петроградской стороне. Параллельно учится в Политехническом институте, на заочном отделении, на четвертом курсе. В компьютерах неплохо разбирается. Обычно, если у кого-то в фирме по этой части проблемы – бегут советоваться именно к Юрию, хотя у них свой компьютерщик в штате имеется. Но он занят постоянно и, чуть что, начинает ругаться. Как будто все поголовно обязаны в компьютерах от и до разбираться… А Богомолов никогда в помощи не отказывает.

Пожалуй что и все. Выражаясь протокольным языком, «компрометирующими материалами в отношении Богомолова Ю. Ю. руководство компании не располагает».

– Слушай, Люд, а с Сергеем они в каких отношениях были?

– В нормальных, – поводит Нечайкина плечами. – Как обычно между сослуживцами.

– Ну, между сослуживцами тоже по-разному отношения складываются. Может, они друг друга не переваривали.

– Я бы не сказала. Между прочим, Сергей Юрия иногда возил по делам. Они всегда вполне нормально общались.

– Хорошо, раз так. Личное дело Богомолова ты мне приготовила?

– Да, конечно. Садись вот сюда, за этот стол. а вот нужная тебе папка.

Ха! Разве ж это папка? Вот у нас папки – так папки. Иной раз металлическое сверло ломается, когда дырки под прошивку проделываешь. А тут всего-то листов пятнадцать-двадцать от силы.

Автобиография и анкета Юрия никаких особых сюрпризов не содержат. В графе «Отец» он указал данные и адрес Шушкевича – я не ошибся. Мне они известны, а вот данные матери – преподавателя музыки Елены Павловны Богомоловой – я на всякий случай переписываю в свою книжицу.

Из анкеты следует, что после армии и до прихода в «Марш» Юрий успел поработать в различных фирмах, сменив четыре конторы за три года. Должность везде указана стереотипно – менеджер. Меня, честно говоря, это здорово раздражает. Слово оное, между прочим, происходит от английского «to manage», что означает «управлять». У нас же этих менеджеров сегодня больше, чем раньше – инженеров. Даже дворник теперь не дворник, а «менеджер по клинингу». Идиоты. Вот и получатся, что в любой компании, куда ни плюнь, одни управляющие. Все управляют, а работать некому.

Ежели по делу, то у Шохмана Богомолов работает уже полтора года. Что ж – это тоже в определенной степени штришок к биографии. Прижился, стало быть. А, может, и какой-то другой интерес у него в этой компании имеется.

Мои размышления прерывает нежная мелодия «Одинокого пастуха». Это звонит Людмилин мобильный телефон.

– Да, мама?… Я еще на работе… Что?! А ты давление померила?… И сколько?… Ну, это не очень много. Но все равно: прими, пожалуйста, кордафлекс и ложись! А я сейчас приеду… Ничего страшного – здоровье дороже. Кристина дома – где же еще. Ничего, не маленькая – побудет одна. Мама, я сказала, что приеду, так что давай не будем спорить. Купить что-нибудь надо?… Молоко у тебя есть?… Ну, вот – а говоришь, что ничего не надо. Я зайду в магазин. Ладно, все – пока!

Женщина отключает телефон и виновато смотрит на меня.

– Пашенька, ты извини, но мне срочно надо ехать. Маме нездоровится, а она сейчас одна. Витя вместе с женой в Дании, на симпозиуме по кардиологии. Ой, ты брата-то моего помнишь?

– Помню. Вы с Ленкой его одно время из детского сада забирали. Зимой, помню, дело было, потому что забирали на санках. И пару раз эти санки я таскал.

– Ага. Лена еще сказала, что тебе идет. Ты тогда так засмущался. – улыбнулась Люда, собирая со стола бумаги и пряча их в сейф. – Господи, Пашенька, какая ж я уже старая – страшно подумать. А Витя в прошлом году докторскую защитил. Работает в МАДПО. Дочь их, Верочка, в этом году школу заканчивает, тоже собирается в медицинский… У тебя тут еще много?

– Если ты разрешишь мне снять ксерокопии нескольких листочков из этой папки, то через три минуты можем уходить.

– Не надо ничего копировать – можешь взять саму папку. Потом только верни, разумеется.

– Нет проблем.

– Тогда бери, и поехали. Кстати: мама на Софийской живет, так что я тебя как раз до «Славы» и подброшу, если ты домой.

– Домой, Люд. И с удовольствием воспользуюсь твоим приглашением. Устал, если честно. Будто весь день вагоны разгружал на Навалочной, как во времена курсантской молодости.

Мы спускаемся в главный холл. Охранник, прощаясь, приветливо кивает головой и проводит по пластинке считывателя своей карточкой. Индикатор турникета весело мигает зеленой стрелкой, и мы с Людмилой выходим на улицу.

В городе вовсю ощущается дыхание грядущей осени. Ума не приложу, за что так любил ее наш великий поэт. Лично у меня «пышное природы увядание» вызывает совершенно противоположные эмоции. Уже совсем скоро деревья сбросят с себя остатки «багреца и золота» и своим унылым видом на фоне беспросветно серого неба начнут нагонять тоску. По утрам, куда бы ты ни направлялся, порывистый ветер будет непременно дуть тебе навстречу, швыряя в лицо залпы непрекращающегося нудно моросящего дождя. Прохожие, чертыхаясь и сталкиваясь зонтиками, начнут лавировать по тротуару, тщетно пытаясь обойти стихийно возникающие то там, то тут лужи. Трамвай по утрам придется брать штурмом, поскольку пассажиры, напялив теплую одежду, заметно увеличатся в объеме. Плюс ко всему, втиснувшись в салон, каждый из них будет пытаться обтереть мокрый сложенный зонт всенепременно об твои брюки… Ну, и за что эту осень прикажете любить? Впрочем, Александру Сергеевичу простительно – он в трамваях не ездил.

Нечайкина уверенно выруливает на Ленинский проспект и, влившись в поток, следующий по средней полосе, достает телефон.

– Алло, доча, ты дома?… Уроки сделала?… А покушала?… Молодец! Солнышко, я еще немного задержусь: бабушка заболела, мне надо ее навестить. Так что не скучай, хорошо?… Какая Лариса?… Шаманова?… Конечно, пускай приходит, поиграете вместе. Только долго не засиживайтесь. Полчасика, не больше. И, когда Ларочка придет, не забудь на монитор посмотреть перед тем, как дверь открывать, хорошо?… Ну, все, целую тебя!

Люда, не выпуская руль, прячет мобильник обратно в сумочку и невесело усмехается:

– Видишь, как дочь собственную воспитывать приходится? На расстоянии. «Покушала?». «Уроки сделала?». «На монитор не забудь посмотреть». Ой, знаешь, у моей секретарши – той, которую ты сегодня видел в приемной, – не так давно соседей ограбили. Представляешь, дочка их выходила утром в школу. Только открывает дверь, как тут же в квартиру врываются трое парней. Связали «скотчем» девчонку со старенькой бабушкой – хорошо, хоть не убили – и все ценное вынесли. Марина тогда тоже так напугана была. «Я, – говорит, – теперь, Людмила Сергеевна, всякий раз в глазок смотрю, перед тем как на лестницу выходить». Вот и я тоже после этого случая стала побаиваться. У нас, правда, дом охраняемый, видеокамера при входе, но все равно опасаюсь Кристинку одну оставлять. А что сделаешь?

Что сделаешь?… Вопрос, конечно, риторический, но есть одно средство. Опробовали его уже однажды, в одна тысяча девятьсот семнадцатом. Средство, как оказалось, имеет многочисленные побочные эффекты, но другого я все равно не вижу. Нет смысла вырезать метастазы, оставляя нетронутой саму опухоль.

– А почему дочка одна? Муж-то где?

– Женя?

– А что – у тебя другой имеется?

Тьфу ты, язык проклятый. Опять высунулся прежде, чем голова включилась. Люда ведь может эту глупую шутку неправильно воспринять. Но та лишь уголками рта обозначает улыбку:

– Женя в Эстонию уехал на три дня. Послезавтра возвращается.

– Люд, ты извини за нетактичный вопрос, но. Неужели твой муж не догадывался о ваших с Сергеем отношениях?

– Нет. Я тебе уже говорила, что у нас есть соответствующая договоренность, поэтому мы с Сережей были достаточно осторожны. Встречались только у него дома, а все остальное время, на людях, держали дистанцию. Ну, не то чтобы вообще не разговаривали. Так – здравствуйте да до свидания. На «вы» друг к другу обращались, разумеется. Конспираторы. А знаешь, как это трудно? Точно, как в песне: «Мы могли бы служить в разведке…»

Я смотрю на Нечайкину и думаю: неужели она и вправду верит в то, что говорит? Они с Сергеем любят друг друга – это видно. Ну, а раз вижу я, то видят и другие. Неужели Людмила действительно считает, что никто никогда не замечал, как при взгляде на Сергея начинают лучиться ее глаза? Как меняется тембр ее голоса, когда она говорит с ним? Какой грациозностью вдруг наполняются ее движения, когда он смотрит на нее?… Не, ребята! Конспирация – конспирацией, а, как заметил кто-то из великих: «Ни одно притворство не сможет долго изображать любовь, если ее нет, и скрывать ее, если она есть».

Так что. Наивная ты, Людка! Образованная, по жизни с головой дружишь, в бизнесе волочешь, но. наивная.

– А в тот вечер, – возвращаюсь я к начатому разговору, – третьего сентября, ты вместе с Сергеем с работы уехала?

– Да. то есть – нет.

– Весьма точный и исчерпывающий ответ. Теперь, если можно, еще раз то же самое, но помедленнее и с комментариями.

– Ну, тут как получилось. Мужу тогда надо было срочно уехать куда-то за город – я уже говорила тебе, что у него там какая-то встреча была назначена. А Сережа как раз на «лексусе» поехал к Глебову, потом по другим делам и еще не вернулся. Поэтому Женя взял мою машину и сказал, что меня тогда вечером домой отвезет Власов. Так что – да, мы вместе уехали, но я сама попросила, чтобы он подобрал меня не у самого офиса.

– А где вы встретились?

– За углом, возле «Компьютерного мира». Я повторяю, что не хотела в фирме лишних разговоров, поэтому специально выбрала место так, чтобы из окон не было видно. Мало ли что. У нас ведь, сам знаешь, какой народ. Дай только повод посудачить – быстро приплетут и то, чего в помине не было.

А вот это уже наивность в квадрате. Я сразу вспомнил молодого человека с букетом цветов, который в ожидании возлюбленной нервно прохаживался возле входа в тот самый «Компьютерный мир». Кстати говоря, почему я употребляю прошедшее время? Может, он там до сих пор прохаживается. И этот молодой человек, кстати, тоже не догадывался, что за ним наблюдают. Ну, правильно: ни сама Нечайкина, ни Власов не курят – откуда им знать, что можно видеть из окна курилки?

– Люд, а Богомолов курит?

– Понятия не имею. – с некоторым удивлением покосилась на меня женщина, на мгновение оторвавшись от дороги. – А что – это так важно?

– Очень может быть, что да.

– Ну. А, стоп! Кажется, да. Я сейчас вспомнила: по-моему, Женя именно у него как-то сигарету просил для нашего поставщика… Да, точно – у Юры! Сам-то Женя не курит, а Марины в приемной не было. Он вышел в холл – я как раз там находилась, и попросил у Богомолова пару сигарет. Тот из кармана достал и дал.

Ну, тогда понятно! «А ларчик просто открывался…»

Теперь я, похоже, знаю, кто и как убил Алексея Глебова. Стопроцентной гарантии дать не могу, ибо на данный момент в той причудливой цепочке, где хитроумно переплелись известные мне факты и сделанные мною выводы, все еще не хватает нескольких звеньев, чтобы круг замкнулся окончательно. Тем не менее.

Надеюсь, что уважаемый читатель понял, о ком идет речь. Правда, у вас в этой связи могут возникнуть определенные вопросы, что вполне естественно, поскольку вы пока еще не знаете всего того, что знаю я.

Не буду злоупотреблять вашим терпением и объясню все до мельчайших деталей, но, если позволите, не при Людмиле. Ей пока все это знать ни к чему, дабы не обольщалась преждевременно и понапрасну. Не надо забывать, что я, во-первых, могу и ошибаться. А, во-вторых, если даже ваш покорный слуга в своих рассуждениях и прав, то в нашем деле знать самому, кто убил, и суметь доказать другим, что убил именно он, – далеко не одно и то же. А вывести Сергея из-под удара я смогу, лишь доказав это.

Кстати: мы приехали.

– Люд, ты меня вот здесь высади, хорошо?

– А почему здесь? За перекрестком и остановлюсь – ты же на той стороне живешь.

– Да я еще хочу в ларьке сигареты взять, чтобы в универсам не тащиться. А ты езжай маму лечить. Передавай ей, кстати говоря, от меня большой привет – надеюсь, она меня помнит – и пожелания скорейшего выздоровления. А сама не забудь насчет моей просьбы – по поводу пропускной системы.

– Я помню, Пашенька. Займусь прямо с утра. Если начальник службы безопасности на месте будет, то сразу же все выясню и тут же тебе позвоню. Все, пока!

– Пока. Хотя, подожди! Скажи: а сколько денег было в дипломате?

– В каком?

– В том, Люда, – поясняю я, отчетливо произнося каждое слово, – который Сергей привез Глебову третьего сентября.

– Я точно не знаю, но думаю, что как обычно – порядка трехсот тысяч долларов.

– Понятно. И последний вопрос: эти деньги твой муж давал Глебову подо что-то, или же он возвращал долг?

– Нет, Пашенька, это был возврат. Слушай, а почему это для тебя так важно? Прости, что я интересуюсь, но, раз уж дело затрагивает Женю, то меня это не может не волновать.

– Я пока не могу ответить тебе на вопрос, насколько это важно. Может, и неважно совсем, а может. Видишь ли, денег этих при осмотре квартиры Глебова не нашли. Значит, они должны были куда-то деться, не так ли? Понятно, что, вероятнее всего, забрал убийца. Но тогда получается, что он должен был знать об их существовании. Возможно даже, он знал, что их привезли Глебову именно в этот день. Ладно, поезжай!

Проводив взглядом удаляющуюся машину, я покупаю в табачном киоске две пачки «Далласа», чтобы уж запас был, закуриваю и не спеша направляюсь в сторону дома. Надо прогуляться по воздуху и спокойно подумать. Тем паче, что погода тому благоприятствует. Правда, из-за этих раздумий предстоящей ночью квартира вновь будет все так же бездарно простаивать, но я действительно жутко вымотался, и какие-либо идеи относительно организации «активного отдыха» меня абсолютно не вдохновляют. Программа максимум на текущий вечер выглядит довольно просто: перекусить что-нибудь приготовленное на скорую руку, выпить горячего чаю, принять ванну – и спать! Одному.

Но прежде, разумеется, разъяснить уважаемому читателю, что к чему.

Собственно говоря, особой тайны тут нет, и вы уже прекрасно поняли, кого я подозреваю в убийстве. Совершенно верно – Юрия Богомолова. Вернее сказать, не его одного, а в паре с Юрием Ричардовичем Шушкевичем. Каждый из них поодиночке не смог бы совершить этого преступления, а вот в составе дуэта у них это дело очень даже неплохо могло получиться. И, чтобы мои рассуждения выглядели логически обоснованными, позвольте сначала изложить вам суть своей версии, а потом уже подкрепить ее имеющимся в моем распоряжении фактическим материалом. Еще раз хочу подчеркнуть, что все нижесказанное является всего лишь версией, а не обвинительным заключением, и прошу посему соответственно к ней и относиться.

Итак, мозговым центром преступления был, безусловно, отец. Мотив убийства мне пока не ясен, но полагаю, что он достаточно тривиален: деньги. Уровень жизни двух соседей разнился настолько, что вполне мог вызвать у здорового, но бедно живущего Шушкевича затаенную зависть к преуспевающему инвалиду Глебову. Но убивать просто так, из одной лишь зависти, было бы глупо. Надо полагать, что существовал и корыстный мотив – тот самый дипломат с деньгами, который привез на квартиру убитого Сергей Власов. Три сотни тысяч долларов – это достаточно солидная сумма в принципе, а уж для небогатого, даже по самым скромным меркам, пенсионера – и подавно. Как сказал один мой коллега: «Я, вообще-то, взяток не беру. И не планирую. Но сумма в сто тысяч долларов заставила бы меня, как минимум, призадуматься.»

Собственно, тот факт, что Власов привозит Глебову деньги от своего патрона, а также та роль, которую Сергей сыграл в судьбе Алексея Викторовича, и послужили, вероятно, неким внутренним толчком. И абстрактная, даже не совсем еще осознанная идея начала в глазах Юрия Ричардовича постепенно приобретать контуры уже вполне конкретного плана. Этот план включал в себя все основные составляющие: и способ совершения преступления, и завладение деньгами, и организацию алиби, и увод следствия на ложный путь. Оставалось только раздобыть отпечаток пальца Сергея и. ждать удобного момента.

– Стоп! – вправе воскликнуть читатель. – Вот тут-то вы, господин старший оперуполномоченный по особо важным делам, временно переквалифицировавшийся в частного детектива, и попались! Даже если все это и верно, то как это, интересно, ваш драгоценный Шушкевич раздобудет отпечаток пальца Власова? Под свои хиромантические эксперименты? Но Сергей бы это запомнил. А если даже и раздобудет – то как клише сделает? Сами же говорили, что для этого такая техника нужна, какой в городе – единицы.

Ну, по первой части этого вопроса как раз ничего сложного нет – если вы внимательно проанализируете уже известные нам с вами факты.

Прежде всего, вспомните: что говорила Нечайкина про Сергея в день нашей самой первой встречи?… Власов очень любил минеральную воду. И Глебов, зная об этом, постоянно того оной угощал. Воду, понятно, Сергей пил не из бутылки, а из стакана – все же, в приличном доме находился. А уж стакан, как вам легко подтвердит любой человек, более-менее знакомый с основами криминалистики, является одним из самых распространенных и удобных объектов дактилоскопического исследования. Проще говоря, пальцы на нем чаще всего остаются и легче всего выявляются – особенно, если стакан чистый. С чистотой же в доме Алексея Викторовича, как вы опять-таки помните, было поставлено строго.

А по части выявления пальцев Юрий Ричардович, надо полагать, был как раз специалистом. «А еще как-то раз этот Ричардович решил вдруг с меня отпечаток ладони взять, чтобы, значит, мою судьбу предсказать. Красочку какую-то притащил в тюбике, ролик…– вспоминал Константин Михайлович Бердник. – Я его и послал к е**ной матери со всеми его причиндалами…» Видите – даже «с причиндалами»! С инструментами, сиречь. Так что добыть отпечаток пальца Власова для господина Шушкевича особой проблемы не представляло. Да и в принципе сложного тут ничего нет – это я вам уже как милиционер говорю, а не как частный сыщик.

Что касается второй части заданного читателем вопроса, то к ней, с вашего позволения, я вернусь чуть позже, дабы не нарушать логический ход событий.

Итак, у Юрия Ричардовича есть клише с отпечатком пальца Сергея Власова, и остается только ждать благоприятного момента, когда оный можно будет пустить в дело. Через своего сына, работающего в фирме Шохмана, Шушкевич, безусловно, имел возможность узнать, что представляет собой Власов, и наверняка знал о его связи с женой собственного шефа. И тут – удача! Будучи в курилке, Богомолов случайно видит, как Нечайкина садится в машину Сергея. Он, естественно, сразу сообщает об этом отцу.

Стоп! А вот это мы как раз сможем проверить. Номер мобильного телефона Юрия в анкете имеется. Теперь надо будет через Толю Киселева добыть распечатку звонков с этого номера за третье сентября. У него есть соответствующие возможности – мы об этом еще в первую встречу говорили. Не факт, правда, что Богомолов звонил именно с мобильника – и в офисе, и в доме у Шушкевича есть городской телефон, – но лишняя проверка все равно не помешает. Видите, как полезно бывает порассуждать вслух? Значит, завтра с утра надо будет связаться с Толиком, а пока снова идем дальше.

Узнав от сына о встрече Сергея с Людмилой, Шушкевич понимает, что благоприятный момент, наконец, наступил. Действительно: все складывается как никогда удачно. У Глебова в доме огромная сумма денег – раз! Сын в этот вечер работает – два! Власов уехал вместе с Нечайкиной, а, значит, собираются уединиться, и алиби Сергея подтвердить никто не сможет – три! Остается обеспечить собственное алиби – и Юрий Ричардович в срочном порядке собирается на дачу. Кстати, давайте-ка найдем в моих записях: во сколько он уехал?… Ну, так и есть! По показаниям Любови Григорьевны – соседки по лестничной площадке – Шушкевич зашел к ней где-то в половине седьмого и попросил полиэтиленовый пакет, чтобы упаковать сапоги. По времени все очень точно сходится.

Ну, а дальше в действие вступает Богомолов. В нужное время он исчезает с работы, благо никого из начальства в офисе уже нет и, соответственно, нет необходимости изображать трудоголика. Под каким предлогом Юрий пришел к Глебову – сказать трудно, но, думаю, найти таковой труда не составляло. Тот же Шушкевич мог пообещать Алексею Викторовичу, что сын вечером занесет ему. ну, книгу, допустим. Глебов наверняка знал Богомолова – Юрий Ричардович не мог не похвастаться перед ним сыном. И именно Алексей Викторович был тем самым «серьезным человеком», который просил Шохмана устроить парня на работу к себе в фирму.

Ну, а войдя в квартиру Глебова, Богомолов улучает момент, и.

Такова общая структура версии. Теперь давайте посмотрим, какие факты говорят за нее, а какие – против.

Первое и главное – мотив. Мотив убийства у нас есть – деньги. Возможность его совершить тоже есть – только что об этом говорили. Алиби есть у Шушкевича, но это алиби в части непосредственного исполнения. А вот в части организации преступления – извините! Еще раз повторю: Шушкевич был вхож в дом к убитому. Шушкевич мог видеть у Глебова крупную сумму денег, когда третьего сентября заходил к нему попрощаться перед отъездом на дачу. Шушкевич имел возможность заполучить отпечаток пальца Власова – мы об этом тоже уже говорили. Шушкевич знал, где в кабинете Глебова расположен потайной сейф, и где хозяин держит ключ от этого сейфа. Помните рассказ Бердника?… «При мне однажды было. Мы как раз одну сделку обсуждали, как вдруг звонок в дверь. Домработница открыла, а через мгновение Паганель в комнату заявляется. Увидел меня, стушевался сразу, и назад, на выход. А Алексей ему говорит: „Подождите, Юрий Ричардович! Сейчас я вам дам, что обещал…" Подъезжает к столу, достает ключ, затем отпирает сейф и дает этому чудику деньги…» А сейф-то, напомню, потайной – за зеркалом. Его так просто не сыщешь, особенно когда времени нет. Получается, что убийца знал, где этот сейф находится.

Что касается Богомолова, то у него также имеется потенциальный мотив – те же деньги, и была возможность совершить преступление. Против его участия, правда, свидетельствует тот факт, что формально Юрий в этот день находился на суточном дежурстве. Но с этим вопросом мы завтра, даст бог, разберемся.

Далее: Богомолов курит и, соответственно, вполне мог быть тем самым персонажем, который из окна курилки наблюдал встречу Нечайкиной с Власовым и сделал соответствующие выводы. Можно, разумеется, возразить, что встреча сия совсем необязательно привлекла бы его внимание. Сергей просто отвез жену патрона домой по поручению последнего – что тут особенного? Отвез, а потом вполне мог отправиться еще куда-нибудь, и это «куда-нибудь» в одночасье сломает вам все планы, если вы – тот самый убийца.

Представьте на секунду, что вам удалось заполучить отпечаток пальца Сергея Власова, сделать с него качественное клише и вообще полностью воплотить в жизнь задуманный план. И тут вдруг выясняется, что на момент убийства Власов имеет. неопровержимое алиби! Скажем, он присутствует на каком-либо собрании или находится в гостях, где его видит множество людей. В этом случае следствие вынуждено будет пойти тем же самым путем, которым сейчас идем мы с вами, и тогда все те моменты, которые сейчас как раз обсуждаются, позволят вычислить подлинного убийцу. А этот самый подлинный – отнюдь не простачок, и только что изложенные соображения в расчет, безусловно, брал.

И как же он при этом рассуждал? Да очень просто! Если Власов исключительно в качестве шофера везет жену шефа домой, то зачем им встречаться вдалеке от офиса? В этом случае машину подают, образно говоря, «к подъезду». А подобная «конспирация» навевает совсем иные ассоциации.

Уважаемый читатель снова может возразить: хорошо – пусть, мол, это даже и свидание. Но ведь наши герои вполне могли отправиться куда-нибудь в такое место, где был еще кто-то из их знакомых. Не из тех, разумеется, кто знает Шохмана, но все же знакомых. Впоследствии показания этих людей могли бы лечь в основу алиби Власова, спутав тем самым Шушкевичу все карты.

И я снова позволю себе не согласиться! Не забывайте, что Нечайкина мало того, что бизнес-леди, у которой свободного времени мало по определению, так она еще и замужем. Пусть формально, но. замужем. И у нее есть семья, есть дочь и есть больная мать, которым тоже надо уделять внимание. Так что, по большому счету, Сергею с Людмилой не так часто удавалось побыть наедине. Поэтому тратить эти редкие минуты на визиты к друзьям они не станут, тем паче, что сам Шохман в отъезде. Так что тут расчет Юрия Ричардовича, если таковой был, оказывается вполне оправданным.

Еще один немаловажный аспект: запасные ключи от квартиры, пропавшие из письменного стола Глебова и потом вдруг обнаруженные в «лексусе» Евгения Наумовича. Кто, как не Шушкевич, имел реальную возможность похитить их из стола Глебова, и кто, как не Богомолов, имел столь же реальную возможность подбросить эти ключи в машину Шохмана? Людмила же сказала, что Сергей иногда возил Юрия.

И вот еще что. «За» Богомолова – я недаром взял это слово в кавычки – говорит также один момент, который в данном случае может сыграть чуть ли не решающую роль. Буквально несколько минут назад я обещал вам ответить на вопрос, как мог Шушкевич, даже располагая отпечатком пальца Власова, изготовить клише. Так вот, отвечаю: очень даже мог! Днем, прощаясь с гравером Олей, я спросил ее, какие компании в городе располагают такой же техникой, как они. «Вообще сейчас достаточно много моделей лазерных граверов. Но для такой работы, как эта, нужно оборудование высокого класса. Кроме нас, такие резаки точно есть в компании „Графика-сервис" и в Северо-Западном центре копировальных услуг. Еще, возможно, в „Экспресс-печати"…»

Так вот: согласно данным собственноручно заполненной анкеты, до прихода в компанию «Марш» Юрий Юрьевич Богомолов работал. менеджером Северо-Западного центра копировальных услуг.

Есть еще вопросы?… То-то!

За рассуждениями я не заметил, как добрался до дверей собственной квартиры. И, отпирая замок, вдруг снова остро ощутил собственное одиночество.

«Везет же тебе, Пашка! Собственная хата…»

По совести сказать, Коля, это еще разобраться надо, кому из нас везет, а кому – нет. Только иной раз в эту «собственную хату», где тебя никто не ждет, так возвращаться не хочется, что просто ноги не идут. Может, права Светка – жениться мне надо? Или, если уж не жениться, то хотя бы позвонить Оле я могу, не так ли?

Однако беглый взгляд на часы заставляет тяжело вздохнуть. Без десяти десять. В такое время порядочная женщина на свидание не поедет. Порядочная женщина, как известно, в постель ложится в девять часов, чтобы к одиннадцати успеть вернуться домой. Правда, на случай острой необходимости существуют еще и женщины непорядочные. Совсем неподалеку от меня – на проспекте Славы, одной из основных магистралей в южной части города – они дежурят практически постоянно. Но об острой необходимости речи пока, слава богу, не идет.

Чтобы окончательно покончить с проблемами прошедшего дня, я достаю из кармана блокнот и сажусь к телефону.

Первый звонок – своему знакомому, оперативнику из городского управления ФСБ. Фамилию его я вам называть не буду и даже имя слегка изменю. Ввиду специфики взаимоотношений, которые установились между нашими конторами, начальство может его неправильно понять и контакты подобные не одобрить. К слову сказать, все эти трения между двумя ведомствами происходят, в основном, в верхних эшелонах. На рядовом же уровне мы обычно общаемся без особых проблем. Иногда пересекаемся по работе, иногда вместе пьем водку, иногда ругаемся, но при этом, что бы ни произошло, никогда не отказываем друг другу в посильной помощи.

С Вячеславом мы познакомились в Чечне – обслуживали один район, а потом к тому же еще и одним самолетом домой возвращались. Вот с тех пор и поддерживаем отношения. В этом году, кстати говоря, его сын в Техноложку поступил, и там не обошлось без некоторой помощи со стороны моей сестрицы.

Славка под диктовку записывает фамилию, имя и отчество интересующего меня лица и обещает проверить все в ближайшее время.

– Только, Паша, это неофициально. И, разумеется.

– Слав, да о чем речь? – не дослушиваю я. – Можно подумать, ты меня в первый раз выручаешь. Лучше скажи, как сын учится?

– Да сколько они там отучились еще? Но пока доволен. Так что еще раз – мой поклон Светлане Николаевне!

Следующий звонок – Толе Киселеву. Тот тоже выслушивает меня, записывает необходимые данные, а затем горестно вздыхает:

– Это хорошо, Павел, что ты такого лестного мнения о моей фирме. Кое-что, разумеется – не вопрос, но вот с последним. Ты выползаешь на такой уровень.

– Я же не прошу организовывать слежку за губернатором.

– А это, между прочим, было бы как раз проще. Что ж, попробую!

Сделав еще пару звонков, я кладу, наконец, телефонную трубку, сладко – до хруста в костях – потягиваюсь, поднимаюсь с кресла и бреду в ванную комнату. Пустив горячую воду, направляюсь на кухню, к холодильнику.

Беглое ознакомление с содержимым последнего повергает меня в уныние. В кулинарии я не настолько беспомощен, чтобы не суметь сварганить себе ужин из подручных материалов, но и не настолько изощрен, дабы суметь это сделать лишь из пачки сливочного масла и одного яйца. Яичницу пожарить, говорите?… Можно, конечно! Но яиц для этого нужно минимум три. Одно при моей массе – это все равно, что слону гамбургер. Только аппетит раздразнит. Уж лучше его – яйцо, понятное дело, а не слона – сварить, а наутро бутерброд сделать. Правда, с бутербродом тоже ничего не выйдет – хлеба в доме нет. Вот вам и одинокий холостяк! Какое уж тут счастье.

Оставленные мамой в том же холодильнике пакет кефира, кастрюльку с тушеной морковью и банку консервированной фасоли упоминаю исключительно из любви к фактам – привык при составлении протоколов осмотров мест происшествий. Честно говоря, не представляю, до какой степени надо оголодать, дабы ваш покорный слуга мог рассматривать названные продукты в качестве пригодных для употребления в пищу человеком. Картошка в ящике под буфетом должна, вроде, быть, но я даже не нагибаюсь, чтобы это проверить. Ее все равно надо чистить и варить, а для этого у меня уже нет ни сил, ни желания.

Кстати, раз уж мы заговорили о еде, то давайте еще раз отвлечемся, и расскажу я вам очередную байку.

Эту историю я сам слышал из уст дяди Коли – университетского товарища моего отца. Как обычно, сразу оговорюсь, что, поскольку ваш покорный слуга в описываемых событиях личного участия не принимал, то за их достоверность не ручаюсь. И все же…

Случилось это в середине пятидесятых годов, когда Мао еще был лучшим другом Страны Советов. В то время китайский термос был превосходным подарком ко дню рождения (и потому, кстати говоря, жутким дефицитом), бензопила «Дружба» стала символом нового типа межгосударственных отношений, а студентов из Китая можно было видеть в аудиториях практически всех ведущих вузов СССР. И были они самыми трудолюбивыми студентами, кстати говоря!

Не был исключением и Ленинградский университет, где в числе прочих обучалась дочь китайского вице-консула в городе на Неве. Их семья уже несколько лет жила и работала здесь, поэтому девушка прекрасно говорила по-русски и запросто общалась со своими однокурсниками. Что касается дяди Коли, бывшего в ту пору, по его собственным словам, «высоким, кучерявым и умным», то у него с этой самой вице-консульской дочкой возник роман. Причем роман довольно-таки серьезный, ибо потенциальный тесть в один из выходных удостоил будущего философа чести быть приглашенным на обед.

К событию оному дядя Коля тщательно готовился целую неделю. Пришлось даже стрельнуть деньжат, чтобы купить приличную рубашку. У знакомого фарцовщика под честное слово был взят на вечер импортный галстук, а непослушные кудри были уложены в модном салоне на Невском проспекте.

В качестве «приемной комиссии» выступал мой будущий родитель. Критически оглядев своего друга и тезку с головы до ног, он удовлетворенно кивнул:

– Красавец! Даже теща не найдет, к чему придраться. Ты старайся там больше молчать и ничему не удивляться – тебя хотя бы за дурака не примут. И тогда, Николенька, дети твои, даст бог, будут на чукчей смахивать. Если, конечно, не обос**шься там сегодня с перепугу.

Вот и накаркал.

Правда, поначалу все было хорошо. Хозяева дома оказались довольно милыми людьми, свободно, как и их дочь, говорили по-русски, обстановка была непринужденной, и за столом потенциальный жених уже освоился настолько, что начал рассказывать смешные случаи из студенческой жизни. А рассказывать, надо отдать ему должное, дядя Коля умел. Где нужно – приврет, где нужно – умело обойдет пикантный момент, а где нужно – сделает деликатную паузу, чтобы слушатели могли вдоволь насмеяться.

Что же касается самого обеда, то китайская кухня произвела на гостя неизгладимое впечатление. Будучи по природе гурманом, он, истосковавшись на студенческой стипендии по вкусной еде, стремился попробовать каждое блюдо и живо интересовался рецептами диковинных яств. Хозяева лишь вежливо отшучивались, отвечая, что в Китае едят практически все, что растет или движется.

Наконец, подали горячее. Порезанные тонкими брусочками и слегка обжаренные в масле кусочки свинины, поданные на общем блюде, издавали дивный аромат. Перед тем, как отправить в рот, их обмакивали в особый соус, стоявший перед каждым в отдельной фарфоровой мисочке.

Это было нечто фантастическое… Как сам дядя Коля позже признавался, в тот момент он, ничтоже сумня-щеся, сожрал бы с этим соусом даже подметку от собственного башмака. И решил незадачливый студент, во что бы то ни стало, выведать секрет этого подлинного чуда восточной кулинарии, дабы иметь возможность хоть изредка побаловать им и себя, и товарищей по общежитию.

Жена вице-консула поначалу отнекивалась, но потом все же уступила настойчивости гостя.

Рецепт оказался довольно прост – уж его-то дядя Коля не забудет до самой гробовой доски. Берется баранья нога, моется под холодной водой, просушивается салфеткой, оборачивается в марлю и. вывешивается на солнце. Там она висит до-о-о-лго – аж до тех пор, пока на кости не останется и следов мяса. И тогда копошащаяся на дне марлевого мешка масса перебирается, промывается и растапливается на специальной сковороде – воке – на медленном огне. Через некоторое время нерастопившиеся остатки извлекаются шумовкой, после чего на сковороду добавляются соевый соус, немного рисового уксуса, специальные травы, которые, к сожалению, в Ленинграде купить невозможно, поскольку произрастают они лишь в определенных районах Юго-Западного Китая, и.

Чем еще, кроме соевого соуса, рисового уксуса и специальных трав, приправляется сие чудо китайской кулинарии, гость так и не узнал. Он пулей вылетел в коридор, мечтая лишь об одном: успеть добежать до туалета. К несчастью, расположение помещений было ему еще не знакомо. Дядя Коля перепутал двери и вместо сортира влетел в ванную комнату, где и случилось непоправимое.

Квартиру теперь уже несостоявшегося тестя будущий философ покинул с вывернутым чуть ли не наизнанку желудком, в полном смятении духа и не смея поднять глаза на утешавших и успокаивавших его наперебой хозяев. От встреч с девушкой он стал после этого уклоняться, ссылаясь на загруженность в связи с подготовкой к предстоящей сессии, а летом и вовсе уехал с бригадой шабашников на заработки. По осени вице-консула отозвали на родину, и больше молодые люди не виделись.

Кулинарные воспоминания снова разбудили задремавший аппетит, но пересилить усталость я все же не в состоянии. Некоторое время, правда, голод пытается убедить лень, что универсам работает до одиннадцати, что это совсем рядом, и что в универсаме водятся вкусная колбаса, жареная курочка, кальмары по-корейски и прочие деликатесы. И пива там много, в том числе и темного. Однако лень, зевнув, сонно возражает, что тащиться куда-то нет никакого смысла. Во-первых, Минздрав неоднократно предупреждал о вреде чрезмерного употребления пива, а, во-вторых, те же врачи все равно рекомендуют ложиться спать на голодный желудок.

Поединок был недолгим – лень победила за явным преимуществом. Я попил чаю, поблаженствовал минут десять в горячей ванне, а затем, насухо вытеревшись и прихватив с книжной полки «Приключения бравого солдата Швейка», нырнул под одеяло.

Книгу эту я полюбил еще в детстве, и позже, уже служа в армии, вспоминал неоднократно. Сейчас, хоть и знаю «Швейка» чуть ли не наизусть, время от времени все равно перечитываю с огромным удовольствием.

«Вскоре после рождения его уронила нянька, и маленький Конрад Дауэрлинг ушиб голову. Так что и до сих пор виден след, будто комета налетела на Северный полюс. Все сомневались, что из него выйдет что-либо путное, если он перенес сотрясение мозга. Только его отец, полковник, не терял надежды, и даже наоборот, утверждал, что такой пустяк ему повредить не может, так как, само собой разумеется, молодой Дауэрлинг, когда подрастет, посвятит себя военной службе. Его глупость была настолько ослепительна, что были все основания надеяться – через несколько десятилетий он попадет в Терезианскую военную академию или в военное министерство».

Ну, не прелесть, а? В нашем МВД, между прочим, то же самое.

По привычке раскрываю «Швейка» наугад и попадаю на один из любимейших эпизодов: бравый солдат везет домой пьяного фельдкурата Отто Каца. Каждый раз хохочу над этой сценой, настолько мастерски она написана. Неудивительно, что Гашека одинаково ненавидели как чиновники от войны, так и чиновники от церкви.

Углубившись в чтение, я незаметно задремал, а где-то около полуночи или даже позже в квартире вдруг раздался телефонный звонок. Ну, если уж звонят ночью – это наверняка мне. Маму в такое время никто беспокоить не будет, ибо все ее знакомые – приличные люди. Не хватало только, чтобы ее разбудили – потом разговоров не оберешься.

Я как был – в одних трусах – вскакиваю с кровати и бросаюсь в коридор к телефону. По дороге успеваю сообразить, что маму трель всяко не побеспокоит, поскольку она сейчас находится почти за две тысячи километров отсюда. Но… привычка.

– Да?!

– Привет, Павел! – слышу я в трубке не ко времени бодрый голос Короткова. – Я тебя не разбудил?

– Идиотский вопрос. Если даже и разбудил – какое это теперь имеет значение? Так что не парься – говори сразу, чего надо.

– Ну, извини – не хотел. Просто хочу сообщить: ты – гений!

– Это и без тебя всем давно известно. Какого черта ты звонишь среди ночи и начинаешь излагать прописные истины?

– И я тоже – гений!

– А вот это уже далеко не бесспорно, поэтому с этого момента поподробнее.

– Ты был абсолютно прав в своем предположении. – Димка делает вид, что не заметил моей иронии. – След пальца на двери в квартире убитого действительно оставили с помощью клише. Но только ты не мог этого доказать, а вот я могу.

– А еще подробнее? – Остатки сна у меня как рукой сняло.

– Это по телефону не объяснишь. Ты лучше завтра приезжай ко мне в контору. Только не слишком рано – лучше часам к одиннадцати. С утра у нас сходка будет – это где-то на час – потом надо будет еще кое-что сделать, а с одиннадцати я буду в твоем полном распоряжении. Правда, только до обеда, поскольку потом еду в суд. Все – спокойной ночи!

Короткие гудки раздаются в трубке раньше, чем я успеваю послать Диму в одно довольно известное место, где уж точно перебывало все население земного шара – вне зависимости от пола, возраста, расовой или национальной принадлежности, вероисповедания и т. п. Это самое население, собственно, из этого самого места и появляется.

Глава 8

Чем хорош отпуск? Нет, отнюдь не только тем, что не надо работать и можно выехать куда-либо, сменить обстановку и отвлечься. Отпуск дает нам массу мелких преимуществ, коих мы лишены в прочее время, когда денно и нощно трудимся во славу Отечества. В отпуске, например, можно не бриться. Спешить некуда. Пиво можно пить с самого утра. Ходить голым по квартире – днем там никого нет. А главное – можно позволить себе поваляться в кровати немного дольше обычного.

Однако воспользоваться последней привилегией в полной мере я могу только теперь. Предыдущие две недели, проведенные в деревне, приходилось вставать вообще с петухами – еще раньше, чем в городе, когда надо ехать на службу.

Первые пять дней мы на огород спозаранку уходили – картошку копать. Уборочную страду приурочили специально к моему приезду. Подозреваю – умышленно. Между прочим, заканчивали мы часа в три. Потом шли обедать, а после обеда, отягощенного первачом, какой же дурак станет в огород возвращаться? Там уже задушевные разговоры начинаются. Правда, никто не мог мне дать внятного ответа на вопрос: какого лешего надо вставать в шесть утра? Не лучше ли подниматься в восемь, работать до пяти, а потом с чувством выполненного долга идти и спокойно глушить самогон? По времени ведь то на то и выходит. Однако родственники только молча пожимали плечами: привыкли так – и все.

Потом с троюродным братом на рыбалку ходили – а это вообще в половину пятого глаза продирать. Правда, тут действительно надо подниматься спозаранку, когда самый клев начинается. Да и удовольствие получил обалденное – врать не буду. Есть, оказывается, еще в стране места, где не всю рыбу потравили.

Потом тот же брательник потащил меня еще к каким-то родственникам в соседний район, куда автобус в шесть утра отправляется. А у этих родственников самогон еще ядренее оказался.

Словом, выспаться не давали.

Сегодня же, как уже сказал, удалось все это дело немножечко компенсировать. Окончательно проснувшись уже в начале десятого, я минут пятнадцать поработал с гирями, после чего, по уже устоявшейся многолетней привычке, принял холодный душ. Завершила утренние процедуры чашка крепкого кофе, сваренная по всем правилам в медной джезве, которую мне зять Вова привез из Египта пару месяцев назад. Действительно фирменная вещь! В ней – я сам не верил, пока лично не попробовал, – кофе получается просто бесподобным. Кофе, кстати говоря, тоже Вова привез – аж полкило. Тут вообще без комментариев. Словом, растворимую бурду теперь – только в крайних случаях: на работе, где другого выхода нет, или в полевых условиях.

Допив кофе, я бросаю беглый взгляд на часы. Начало одиннадцатого. Надо ехать, а то Коротков, еще чего доброго, укатит в суд.

– Ну, здорово! Заходи. Как насчет кофе?

– Не помешает. После твоего звонка долго уснуть не мог, так что сейчас неплохо было бы лишний раз взбодриться.

– Садись!

Дима указывает мне на свой стол, а сам берет электрочайник, наполняет его водой из раковины – лаборатория все-таки! – и включает в сеть.

– Пока вода греется, проведем небольшой эксперимент, чтобы тебе потом все стало ясно. Причем именно на тебе и проведем.

С этими словами Коротков достает из ящика стола набор для дактилоскопирования, выдавливает на пластинку из оргстекла немного черной краски и прокатывает ее миниатюрным валиком.

– Пожалуйте вашу левую руку!

– Может, ты лучше на словах все объяснишь – пачкать-то меня зачем? – пробую я протестовать, но тот отрицательно качает головой.

– Так нагляднее будет.

Вздохнув с притворной обреченностью, я, с видом пациента, сдающего кровь на анализ, протягиваю другу левую ладонь. Тот несколько раз проводит окрашенным валиком по подушечке моего большого пальца, а затем, взяв со стола пару небольших листков бумаги, подходит к двери и с помощью кнопок прикрепляет их к косяку на уровне груди – один слева, другой справа.

– Иди сюда… Хорошо. Теперь представь себе, что ты в темноте направляешься к выходу из кабинета. Подойдя к дверному проему, левой рукой как бы нащупываешь проход и при этом – только аккуратно, ради бога, постарайся не испачкать себя и окружающие предметы! – касаешься косяка, примерно в центре листа. Попробуй. Нет, Павел, движение должно быть естественным – будто ты действительно проход ищешь. Представь себе, что здесь темно. Глаза закрой, в конце концов! Вот, молодец… Нащупывай выход… Нащупывай, нащупывай, смелее!.. Так… О – все! А теперь открой глаза и смотри сюда… Куда направлен кончик следа?

– В сторону выхода, – пожимаю я плечами, не понимая, к чему Димка клонит.

– Совершенно верно! При этом ты оставил след слева от дверного проема, так?

– Естественно – рука же левая.

– Именно! – В глазах моего друга засверкали искорки азарта. – А теперь попробуй тем же большим пальцем левой руки оставить след на другом листе – справа от проема. Причем постарайся сделать так, чтобы он точно так же был обращен кончиком в сторону выхода. Глаза уже не закрывай, а то точно не получится.

Я исполнил и это задание. Правда, на сей раз для этого пришлось немного изогнуться, совершенно неестественным образом вывернуть руку, да еще и поджать остальные пальцы.

– Отлично! – констатировал Коротков, с загадочной улыбкой наблюдавший за пластическим этюдом в моем исполнении. – А теперь скажи: во втором случае тебе было удобно?

– Ага – как затылок ногой почесать. Ты, давай, лучше по существу говори, чем издеваться над старым другом.

– Вот теперь можно и по существу. Кстати, чайник как раз закипел. Ты пока мой руки, а я кофе наведу. Тебе сколько ложек?

– У тебя ложки завелись? – с оттенком ехидства в голосе интересуюсь я, оттирая палец над раковиной с помощью мыла и губки.

– Вчера из дома принес. Думаю, ненадолго – им вскорости наверняка кто-нибудь ноги приделает. Две хватит?

– Вполне.

Закончив мыть руки и вытерев их висевшим тут же, возле раковины, вафельным полотенцем, на котором хоть и с трудом, но еще можно было прочитать изрядно полинявший штамп «Химическая лаборатория»[18] я присаживаюсь к столу.

– Итак?

– Для начала давай посмотрим заключение дактилоскопической экспертизы, выполненной нашим общим другом старшим экспертом Шерстюковым. Из оного следует, что. – Дима находит в тексте нужное место, – …след на фрагменте дверной коробки. Обрати, кстати, внимание – на дверной коробке, а не на косяке!.. изъятый с места происшествия по факту. тэ-тэ-тэ. оставлен большим пальцем левой руки гражданина Власова Сергея Владимировича.

– Я это и без тебя знал.

– Знать и понимать – далеко не одно и то же. Все, например, знали, что яблоки на землю падают, а закон всемирного тяготения сформулировал только сэр Исаак Ньютон.

– Надо же: у дураков и вправду мысли сходятся… – бормочу я себе под нос, вспомнив свои недавние размышления.

– При чем тут дураки? – удивленно смотрит на меня Коротков.

– Да так. Ты давай – не отвлекайся!

– Еще кто отвлекается. Теперь обратимся к протоколу осмотра места происшествия, копию которого вы, Павел Николаевич, мне столь любезно предоставили. Тэ-э-эк… Ага, вот!.. Смотри: это увеличенный снимок следа. Его кончик, или, правильно говоря, дистальная зона, как нетрудно видеть, обращена в сторону выхода. А вот – общий вид двери, ведущей в комнату, где нашли труп. Ну, смотри на эту фотографию! Где след обнаружен – по отношению к дверному проему?

– Справа. – До меня начало постепенно доходить, что именно мой друг имеет в виду.

– Абсолютно верно! Но, как вы сами, Павел Николаевич, буквально пять минут тому назад имели возможность убедиться, выходя из комнаты, оставить должным образом ориентированный след большого пальца левой руки справа от дверного проема не очень-то легко. Можно, разумеется, если постараться, но уж естественным такое движение никак не назовешь. Дошло, в чем цимус?

– Это значит, что. – отрываюсь я от снимков, переводя взгляд на моего друга.

– Это как минимум значит, что твой подопечный этот след действительно не оставлял! – перебивает меня тот с видом победителя. – И еще это значит, что твоя новая версия относительно клише, изготовленного с отпечатка его пальца, попадает, похоже, в самую точку. И еще одно. Я знаешь, что подумал? Тот, кто все это подстроил, – то есть настоящий убийца, – располагал только отпечатком большого пальца левой руки Власова. Он сделал с него оттиск, но при этом либо не учел, либо вовсе не знал, что это палец именно левой руки. И когда потом кровью убитого с помощью этого клише оставлял на двери отпечаток, то автоматически сделал это правой. Большинство людей – правши, и для них это вполне естественно.

Я слушаю своего друга, задумчиво прихлебывая кофе, а у меня перед глазами вдруг возникает недавняя картина: мы с Власовым беседуем в камере для допросов. Мне еще тогда, в тот самый день, что-то показалось необычным, неестественным. Что-то несущественное, какая-то мельком схваченная деталь, фрагмент чего-то… Но только вот. чего?

Кажется, я уже говорил вам, что моя мама – искусствовед. Всю жизнь она проработала в Русском музее, посвятив себя изучению творчества передвижников. Мечтая вырастить из своего чада великого рисовальщика, она с ранних лет занималась со мной живописью. Иллюстрации с картин великих, известных и просто хороших художников разных стран и школ сопровождали все мое детство. Восьми лет от роду ваш покорный слуга начал заниматься в детской изостудии Дворца пионеров, где нас пичкали учением о гармонии, сведениями по теории построения композиции, законами цветосмешения и тому подобным. Художником я, в конечном итоге, не стал, но довольно прилично рисую и, уезжая в отпуск, всегда беру с собой этюдник. Опять же, не хвастаясь, могу сказать, что в залах Русского музея чуть ли не с закрытыми глазами отыщу любую картину, знаю, чем отличается голландская школа от итальянской, а по творчеству импрессионистов могу прочитать целую лекцию, причем отнюдь не хуже профессионального искусствоведа. По-моему, никакие знания и умения человеку лишними не будут – кто знает, что и когда может в жизни пригодиться.

К чему я все это говорю? Да к тому, что построение композиции в живописи, равно как и построение кадра в фотографии или кино, подчиняется одним и тем же законам. А у меня чувство композиции развито довольно неплохо. И сейчас я мысленно прокручиваю перед глазами сцену нашей последней с Сергеем встречи. Вот он перелистывает фотографии Бердника, отрицательно качает головой и возвращает их мне. Я открываю блокнот, делаю там очередную пометку. Мы еще немного беседуем, потом я говорю, что вопросов у меня больше нет. В этот момент Власов просит разрешения написать записку Людмиле. Протягиваю ему авторучку и листок бумаги, вырванный из блокнота, и вот Сергей уже пишет, а я деликатно отхожу в сторонку, чтобы не мешать, и закуриваю.

Стоп!!! Кретин – как же я раньше-то не понял?! Вот оно!!! Сидящий напротив с авторучкой Власов как бы отображает меня, но отображает зеркально – я ведь сам парой минут раньше писал в своем блокноте. Зеркально! А это значит, что эту самую авторучку он держит в левой руке. Сергей – левша!!!

Между прочим, ваш покорный слуга мог бы об этом догадаться значительно раньше. Людмила же говорила, что он был в своей команде лучшим левым крайним, а левый край в гандболе – левша по определению. Вот вам снова – внимание к мелочам! Ох, прав был мистер Шерлок Холмс.

– Знаешь, Павел, ты ведь меня этим своим экспериментом с резиновым пальцем основательно в тупик поставил, – подает голос Коротков, о существовании которого я на мгновение позабыл. – Вот я и взял с собой копии всех нужных материалов, чтобы дома в спокойной обстановке поработать. Сам отпечаток в «живом» виде посмотреть возможности не было – его следователю возвратили вместе с заключением экспертизы, осталось только фото. А по снимку разве скажешь что, особенно когда след не очень четкий. И тут вдруг вспомнил, как ты этот фокус с правой и левой рукой проделал, ну, и стал в протоколе осмотра места происшествия копаться. А когда увидел это несоответствие – отпечаток левой руки на правой стороне – и сам попробовал возле двери буквой «зю» постоять, тогда сразу и понял, что тут действительно имитация.

– Почему же твои коллеги раньше на это несоответствие внимания не обратили?

– А как? По закону, еще с советских времен, тот эксперт, который осматривал место происшествия, не имеет права производить исследование изъятых в ходе этого осмотра вещественных доказательств. И какой умник это в свое время придумал? В провинциальных городках, где экспертов мало, на это откровенно плюют. Если из-за каждого пальца в область материал возить, то сам понимаешь, что будет. А мы стараемся это правило соблюдать, чтобы потом не давать адвокатам лишних поводов для формальных придирок. В твоем случае квартиру осматривал эксперт из районного отдела и сделал все очень грамотно. Попробуй он этот след как-нибудь откопировать, то, скорее всего, загубил бы его к чертовой матери. Но эксперт выпилил фрагмент дверной коробки – и правильно сделал. Его главной задачей было этот отпечаток изъять в целости, но, в принципе, по фигу было, левая это рука или правая.

А экспертизу самого выпиленного фрагмента делал уже Шерстюков – здесь вот как раз, в этом самом кабинете. Он палец идентифицировал, и идентифицировал четко, но при этом ему уже по фигу было, где именно этот след нашли. Да и не мог Леха этого знать – ему же только дерево на экспертизу пришло. Главное было установить лицо, оставившее след. Ну, а у следователя, который мог бы, в принципе, все эти факты свести воедино и заметить несоответствие, до этого просто руки не дошли. У него и дело не одно, и бумаг столько, что дай бог все подшить успеть. К тому же – такая улика! Кто мог в крови убитого руку испачкать, кроме самого убийцы?

Я снова вспомнил нашего прапорщика Трофимчу-ка: «Кандидат наук – это вам не мухи нас**ли!» Меня всегда восхищала Димкина способность доходчиво и убедительно аргументировать свои тезисы. «Дайте мне точку опоры – и я переверну Землю!» – заявил Архимед. «Дайте мне тезис, и я его опровергну», – вполне мог бы заявить Коротков. Если бы ему, к примеру, поставили задачу доказать, что не Земля вращается вокруг Солнца, а наоборот – Солнце вокруг Земли, мой друг мог бы на равных сражаться с добрым десятком астрономов, доводя их до белого каления неотразимостью доводов и безукоризненностью логики.

Между прочим, неожиданное осознание того факта, что Власов – левша, заставляет задуматься и еще об одном немаловажном моменте. Я вытаскиваю мобильник и, сделав Димке предостерегающий жест рукой, нажимаю кнопку вызова нужного мне абонента.

– Добрый день, Сан Саныч! Орлов. Не отвлекаю?

– Приветствую, Павел Николаевич! Нет – говорите.

– Я вот о чем подумал. Сергей Власов, как выяснилось, левша. И в этой связи сразу возникает вопрос: что мы имеем по направлению и характеру повреждений на теле Глебова? Могли ли эти удары вообще быть нанесены левой рукой?

– Дорогой мой, да вы совсем прокуратуру не уважаете. Что ж, по-вашему, я не обратил внимания, в какой руке мой подследственный авторучку держит? И с медиками говорил. По характеру повреждений никаких выводов подобного рода сделать нельзя, ибо удары наносились сверху вниз. Угол атаки ни о чем не говорит – там все зависит от того, в какой позиции относительно жертвы находился преступник в это время. А левша он или правша – сказать невозможно. Как там ваше расследование идет, если не секрет?

– Какие же от вас, Сан Саныч, у меня в данном случае могут быть секреты? Продвигается расследование.

– И каковы результаты? Что, Власов действительно не убивал?

– Не хотелось бы вас огорчать, но. нет, не убивал!

– Это хорошо, что вы не хотите меня огорчать, – усмехается Крутиков. – Но, по совести сказать, если ваш протеже окажется невиновным, то меня это отнюдь не огорчит. Напротив – он даже чем-то мне симпатичен. Однако на слово в данном случае я не поверю даже вам – это, надеюсь, понятно. Так что соизвольте представить факты! Факты, изобличающие подлинного убийцу. Тогда и поговорим.

– Чем в настоящее время и занимаюсь, – послушно киваю я.

– Договорились. Только учтите, пожалуйста, что время уже поджимает. И постоянно держите меня в курсе. А то вон – с Власовым встречались, а мне не сообщили.

– Там значимой информации не было, Сан Саныч.

– Ну-ну. Всего хорошего!

Больница, как оказалось, находится совсем недалеко от родной конторы – на углу Чайковского и Моховой. Нет, пусть уважаемый читатель не волнуется – со мной все в порядке: здоров, как бык. И вообще, с врачами я гораздо чаще встречаюсь не в качестве пациента, а в рамках исполнения служебных обязанностей.

Поплутав немного по замысловато изогнутым коридорам старого здания, я стучусь в дверь кабинета, хозяин которого, если верить табличке на двери, – «Заведующий отделением к. м. н. Лейкин Илья Борисович».

– Войдите!

Я толкаю дверь и оказываюсь в довольно скромном и типично врачебном кабинете. После полумрака невольно прищуриваюсь, ибо, хоть свет и неяркий, внутри все просто сверкает белизной – от кафеля на стенах до накрахмаленного халата на вешалке. Даже полотенце возле небольшой раковины оказывается белым и. чистым. Комната кажется достаточно просторной еще и потому, что всю ее обстановку составляют письменный стол, над которым на стене укреплена двухъярусная книжная полка, пара стульев, дерматиновая кушетка и лабораторный шкаф с застекленными дверцами. Стены кабинета в какой-то степени оживляются висящими на них парой гравюр в деревянных рамках, а также большим плакатом с изображением человеческого тела, испещренного какими-то точками с пояснительными иероглифами.

Из-за стола навстречу мне поднимается невысокий худощавый брюнет, только что начавший лысеть и из-за этого, вероятно, спешно отпустивший бороду. Хочет, видимо, чтобы общее количество волос на голове оставалось величиной постоянной. Между прочим, борода доктору совершенно не идет – Илья Борисович становится похож на знаменитого челюскинца Отто Юльевича Шмидта, только что снятого со льдины. Хозяин кабинета облачен в неизменный белый халат – тоже до отвращения чистый – из кармана которого выглядывает металлический молоточек. «Невропатолог. – догадался Штирлиц».

– Быстро нашли? – улыбается доктор, протягивая мне руку. – А то у нас тут такие лабиринты.

– Ну, главное – что нашел, – отвечаю я на рукопожатие.

– И то верно. Павел. э-э-э. Николаевич, если я правильно помню?

Я мысленно благодарю доктора за это уточнение, поскольку вдруг поймал себя на мысли, что не помню, в какой именно из своих двух ипостасей должен перед ним предстать. С Лейкиным мы созвонились еще вчера вечером – я представился и попросил его о встрече. Илья Борисович особого удивления не высказал, назвал адрес больницы и отделение, где его можно найти.

Поэтому сейчас лишь церемонно склоняю голову, давая понять, что мое отчество доктор действительно запомнил правильно.

– Что ж, Павел Николаевич, я к вашим услугам. К сожалению, у меня не так много времени. У нас скоро конференция…

– Постараюсь вас долго не задерживать. Я занимаюсь расследованием убийства Алексея Викторовича Глебова.

– Я это помню, – кивает мужчина. – Но не совсем представляю, чем вам могу помочь. Видите ли, последний раз я навещал своего пациента где-то за неделю до. до того, как его. Вот. Первого сентября я улетел в Самару, на семинар, и вернулся только пятого. В тот же день мне Галина – это медсестра, которая Глебова пользовала, – и сообщила о… о трагедии. Вот, собственно, и все. Так что.

– Мы же вас не подозреваем, – с едва заметной улыбкой замечаю я. – Просто сейчас собираем по крупицам всю информацию, которая может помочь найти и изобличить убийцу.

– А что – его еще не поймали?

Лейкин задал этот вопрос совершенно будничным тоном, без тени удивления. Похоже, что об аресте Власова ему неизвестно. Или он это скрывает?

– В нашем деле поймать и доказать вину – не совсем одно и то же, – привычно уклоняюсь я от прямого ответа. – Поэтому сейчас и опрашиваем подробно всех, кто входил в круг общения убитого. А от вас мне бы хотелось побольше узнать о самом Глебове. Вы ведь, как врач, могли знать его. ну, не то чтобы лучше других, а. скажем, так: в иной ипостаси.

Мой собеседник неопределенно пожимает плечами, затем встает со стула и отворачивается к окну. Некоторое время он молча смотрит на давно знакомый и, вероятно, уже поднадоевший пейзаж, а затем, не оборачиваясь, задумчиво произносит:

– «Что бы при лечении, а также и без лечения, я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной…» Это слова из клятвы Гиппократа. Видите – до сих пор помню. Впрочем, теперь это уже значения не имеет. Да, вы правы, кое в чем я знал своего пациента лучше других. Еще в институте профессора нас учили, что врач должен полюбить своего больного. Иначе он не сможет его исцелить. Так вот: мне лично Алексей Викторович был. несимпатичен. Причем, если спросите, чем именно – не отвечу. Не знаю, как это выразить. Было что-то отталкивающее в его взгляде, в манере говорить. Искренности в нем не было! Поэтому мне трудно охарактеризовать Глебова объективно. А с медицинской точки зрения его случай достаточно интересен, и в профессиональном плане мне, как врачу, работа с этим пациентом доставляла определенное удовольствие. И, вопреки нашим профессорам, я ведь его исцелил. На ноги, разумеется, не поставил, но хотя бы сделал то, что не удалось сделать другим. Прогресс был налицо. Правда, в конечном итоге ему это не помогло.

И доктор замолкает, по-прежнему глядя в окно.

– Скажите, а Глебов не рассказывал вам, случайно, об одной неожиданной встрече? – интересуюсь я после непродолжительной паузы.

– Какой встрече? – оборачивается ко мне Лейкин.

– Встрече с человеком, который в определенной мере стал. причиной его инвалидности.

– Нет, не рассказывал. Насколько мне известно от самого Алексея Викторовича, травму мозга он получил несколько лет назад в результате неудачного падения, а как и что… А какова была роль человека, про которого вы говорите?

– Они подрались. А Глебов выпивши был, на ногах не удержался – и.

– Ясно. А знаете, я ведь примерно с полгода тому назад уловил некое изменение в его внутреннем состоянии. Мне, как врачу, это было достаточно хорошо заметно. У него словно появился какой-то очень мощный внешний раздражитель. Понимаете, организм человека так устроен, что под действием определенных внешних факторов способен внутренне мобилизоваться и выявить некие скрытые резервы, причем иногда поразительные по своей мощи. Медикам это давно известно, да и в жизни вы наверняка не раз с этим сталкивались. Правда, в данном случае я не имею в виду такие феномены, как убегающий от огромной собаки двенадцатилетний мальчик, запрыгнувший на двухметровый забор, или мать, приподнявшую колесо многотонного грузовика, под который угодил ее ребенок. Здесь было несколько иное… У Алексея Викторовича будто бы появился некий стимул встать на ноги, но не во имя себя самого, а как бы. назло кому-то. Впрочем, если вы говорите, что судьба столкнула его с тем человеком, который стал причиной его травмы, то мне многое становится понятно.

– А что именно?

– Да как вам сказать. – неопределенно пожимает плечами тот. – У него даже взгляд другой стал. Будто тайна какая-то у человека появилась, но держит он ее глубоко в себе, и не дай бог кто о ней догадается.

Рефлекторика заметно изменилась – Галина это тоже отметила. Опытная медсестра реакции пациента очень хорошо чувствует. Подобное явление обычно бывает следствием появления мощного внешнего раздражителя. Видимо, упомянутое вами лицо таковым и стало.

Н-да… Я, вообще говоря, отнюдь не ретроград, в науку верю, и достижения научно-технического прогресса в повседневной жизни активно использую, в чем уважаемый читатель не раз имел убедиться. Но вот что в деятелях науки иной раз раздражает непомерно, так это их неподражаемое умение увести обсуждение любого конкретного вопроса, пусть даже самого элементарного, в плоскость общих дискуссий и при этом напустить туман, в котором легко теряется сама суть проблемы. Нет, так дело не пойдет!

– Простите, Илья Борисович, еще один момент. Вы ведь физические возможности Глебова лучше других знаете. знали, то есть. Скажите, мог бы он оказать активное сопротивление убийце?

– Хм. Интересный вопрос! – хитро улыбнулся мой собеседник. – Я ведь, будучи студентом, подумывал специализироваться на судебной медицине, представляете? Слава богу, умные люди вовремя отговорили. Вы имеете в виду – вообще или применительно к конкретной ситуации?

– И то, и то.

– Ну, если говорить вообще, и отбросить известное вам обстоятельство, то Алексей Викторович был физически достаточно крепким мужчиной. Руки у него были сильные – тут он молодцом был, форму поддерживал. Так что я бы не стал говорить, что с ним, хоть он и инвалид, было бы очень уж легко справиться. Ну, а по конкретике. Я ведь тело не осматривал – что я могу сказать?

Каюсь – вопрос умышленно был сформулирован с некоторым подвохом. Возможно, прием может показаться несколько наивным, но такие вещи зачастую неплохо срабатывают. Но Лейкин не повелся. «Я ведь труп не осматривал – что я могу сказать?» Вместо ответа вынимаю из сумки пластиковую папку и протягиваю ее Лейкину. В этой папке – ксерокопии фотоснимков тела Глебова, сделанные на месте происшествия. Пусть и не очень качественные, но все же… Илья Борисович осторожно вынимает их, некоторое время сосредоточенно рассматривает, а затем возвращает мне.

– Н-да… А знаете, что мне сейчас пришло в голову? Будь Алексей Викторович партийной шишкой сталинской эпохи, я бы уже шел по этапу. А что? Кандидат медицинских наук, потомственный интеллигент, еврей к тому же – чем не кандидатура на роль врача-убийцы?

Мой собеседник вдруг громко рассмеялся, вынудив и меня изобразить подобие улыбки.

– Нет, вы только не подумайте, что это я Глебова убил. Дело в том, что. Вот, смотрите! – Илья Борисович разворачивает ко мне один из снимков. – Тут и без результатов вскрытия понятно, что удары нанесены со спины. Собственно, спереди на такую дистанцию к телу и не подойти – само кресло не позволит. Да и Алексей Викторович руками бы смог защищаться. На руках у него повреждений нет?

– Нет. В заключении судебно-медицинской экспертизы об этом – ни слова.

– Значит, не ожидал нападения. Да, тогда убийца стоял у него за спиной!

– Так, а вы-то тут при чем?

– А при том, что, будь у него прежнее кресло, то нанести такие удары было бы невозможно. У того кресла спинка была высокая – выше головы. А вот у нового спинка была низкая, доходила до уровня плеч, и в этом случае ударить Глебова в шею со спины труда не составляло. А кресло это как раз я ему посоветовал приобрести… Понимаете, при малоподвижном образе жизни больному очень важно поддерживать тонус мышц и сосудов. Если же у вас голова постоянно покоится на спинке сиденья, то и шейные мышцы не работают, и позвонки забиваются. А в результате – ослабление притока крови к мозгу. Для Глебова это было бы приговором. Поэтому я и настоял, чтобы он приобрел кресло с низкой спинкой, чтобы шейные мышцы во время бодрствования в тонусе поддерживать, и даже специальный комплекс упражнений для них и для позвонков показал. Между прочим, как пациент, Алексей Викторович был чуть ли не идеален. Он и к моим советам прислушивался внимательно, и все назначенные процедуры в точности выполнял. Вот и кресло нужное купил. И получил удар в спину… Так что, найдись на меня в те времена своя госпожа Тимашук, свою жизнь я достаточно быстро закончил бы на лесоповале где-нибудь под Тайшетом.

Лейкин умолкает и смотрит на меня с улыбкой, сквозь которую явно проглядывает грусть. У интеллигенции в этой стране, особенно у еврейской, грусть сия – уже в генах. К тому же ему уже пора идти на свою конференцию.

Мы прощаемся, и я снова оказываюсь в полутемных лабиринтах, пытаясь по памяти отыскать дорогу на выход.

Встреча эта, хоть и недолгая, лично мне показалась весьма плодотворной. Нет, дело не во мнении Ильи Борисовича по поводу местоположения убийцы в момент нанесения удара – это, как вы должны помнить, мы и раньше знали. И вообще дело совсем не в том, что он говорил, – дело все в тех же пресловутых мелочах, будь они трижды неладны. И мелочей этих мы сейчас имеем с вами три.

Первая – алиби. Нет, я вовсе не сомневаюсь, что третьего сентября наш с вами доктор действительно находился в Самаре, на семинаре. В Самаре – на семинаре. Уже и стихами заговорил. Так вот: дело не в том, что господин Лейкин туда загодя улетел аккурат за два дня до убийства, а в том, что он нашу беседу начал именно с изложения собственного алиби, хотя я его об этом и не просил. А заодно, словно упреждая возможные вопросы, сообщил, откуда он узнал об убийстве. Что это – предусмотрительность? Или просто естественная реакция нормального человека на визит людей моей профессии?

Второе: содержимое книжной полки. Слушая Лейкина, я пробежал взором по корешкам книг, большинство из которых имело непосредственное отношение к специальности хозяина кабинета. Но вот как сюда попал довольно объемный фолиант с длинным названием «О чем говорят линии на ладони. Хиромантия: мифы и реальность» – не пойму, хоть убейте. Сильно сомневаюсь, чтобы человек с научным складом ума – тем более медик – может, подобно старику Шушкевичу, всерьез воспринимать эту чепуху. Зачем же тогда держать подобную макулатуру в собственном кабинете?

И третье. Как человек, отнюдь не чуждый изобразительному искусству, я не мог не обратить внимания на две превосходные литографии в рамочках на стене. Обе были посвящены восточным мотивам. Одна изображала заросли бамбука, другая – цветок лотоса. Обладая определенными познаниями в этой области, могу засвидетельствовать: это работы высокого уровня, но не столько с точки зрения чистого творчества, сколько с позиции техники исполнения. Именно техники. Не знаю, как вам это лучше объяснить. Дело в том, что в любой старинной литографии, несмотря на то, что само это понятие подразумевает возможность тиражирования, все равно виден почерк мастера, даже душа его, если хотите. Он просматривается и в некоторой несуразности в построении композиции, гротескном изображении фигур, определенной асимметричности, искажении линий и тому подобное. Здесь же каждый рисунок был слишком правилен, линии отличались безупречными изгибами, плавными переходами толщины, что откровенно выдавало причастность современных технологий к их рождению. Примерно так же отличаются между собой исполненный маслом портрет средневекового художника и современная цифровая фотография, или же ковер ручного изготовления от его машинного собрата. Но, повторяю, с чисто технической точки зрения это была очень тонкая работа, а посему здесь не обошлось без гравера высокого уровня. Весьма высокого.

Оказавшись на Литейном проспекте, останавливаюсь, прикидывая, как быстрее добраться до офиса Киселева. На мосту, вроде, затора нет, так что через Неву проще будет перескочить на троллейбусе, чем до метро пилить. А там.

Из-за шума бегущих мимо машин я не сразу расслышал звонок мобильного телефона.

– Пашенька, привет! – раздается в динамике голос Нечайкиной. – Ты можешь говорить?

– Говорить – навряд ли. Орать – могу!

– Что? Не поняла…

– Я на улице, Люд! Ты говори, я тебя нормально слышу!

– Пашенька, я только что просмотрела данные с компьютера пропускной системы. Третьего сентября Богомолов приехал на работу в восемь сорок шесть, затем выходил в тринадцать тридцать семь, вернулся в четырнадцать двадцать четыре – это он на обед отлучался, а потом ушел в девять двенадцать уже четвертого числа. Все!

В голосе Людмилы мне слышатся чуть ли не радостные нотки. Ну и чему, интересно, радоваться, если вся версия, с таким трудом и так, казалось бы, тщательно выстроенная, летит к чертовой бабушке? Если Богомолов находился в офисе, а Шушкевич – на даче, то кто же отправил к праотцам Глебова? У них у обоих, получается, есть алиби. Неужели и вправду Лейкин?!

Я уже собираюсь дать отбой, как вдруг в памяти всплывают детали вчерашнего вечера. Мы с Нечайкиной спускаемся вниз, в холл, подходим к турникету, Людмила на ходу лезет в сумочку – вероятно, за своим пропуском, но вахтер, приветливо кивнув, проводит по поверхности магнитного считывателя собственной карточкой. Ну, правильно! У них же есть специальные карточки, чтобы посетителей пропускать. Я, когда туда входил – мне же точно так же открывали. Стало быть.

– Люд, послушай! А этот твой начальник службы безопасности на месте сейчас?

– Кто? Начальник безопасности?… Да, на месте.

– Тогда попроси его посмотреть, кто из вахтеров нес службу третьего вечером, – старательно выкрикиваю я каждое слово, прикрыв для верности динамик ладонью. – Мне нужно будет с этим человеком переговорить. Поняла?!

– Да, Пашенька.

– И сразу мне сообщи, хорошо?

– Хорошо.

Людмила перезвонила буквально через пару минут – я еще даже до остановки троллейбуса не успел дойти. Третьего сентября в вечер работал вахтер Геращенко, и он же как раз работает сегодня, причем тоже в вечер.

В офисе у Киселева, в отличие от моей родной конторы, зачастую напоминающей восточный базар перед курбан-байрамом, царит тишь да благодать. Никакой суеты. Видимо, весь личный состав на задании. А если кто и остался в кабинете, то старается лишний раз о себе не напоминать. Вполне здравая позиция.

Сам же шеф в момент моего появления беседует с кем-то по телефону. Увидев меня, он приветственно кивает и жестом показывает на стул перед собственным столом – заходи, мол! Я присаживаюсь, и Толя, не прекращая разговора, свободной рукой достает из ящика стола и протягивает мне листок бумаги.

Это заказанная мной вчера по телефону распечатка звонков – исходящих и входящих – с мобильного телефона Юрия Богомолова. Молодцы – оперативно! Нам, чтобы такой документ получить, ой как побегать приходится. А тут – за полдня все сделали. Понятно, что не по официальному запросу и не «за так», но мне, в данном случае, важен не метод, а конечный результат.

Я пробегаю список глазами в поисках нужного времени и кое-что практически сразу нахожу. Богомолов действительно звонил Шушкевичу, причем тоже на мобильный телефон, в двадцать часов пятьдесят шесть минут. Почему именно на мобильный – это понятно: Шушкевич уже на даче. А вот время звонка. С одной стороны, оно совпадает с тем периодом, который судебные медики указали в качестве предполагаемого времени смерти Глебова. Но, с другой стороны, Алексей Викторович звонил Берднику спустя еще почти час – в двадцать один сорок – и, следовательно, был в это время еще жив. Что же тогда хотел сообщить отцу Юрий?

Впрочем, почему именно «сообщить»? Вполне возможно, что он хотел что-либо уточнить. Например, где тот оставил клише с отпечатком пальца Власова – если оно хранилось у Шушкевича. Или запасной комплект ключей от квартиры Глебова – если Юрий Ричардович его к тому времени уже выкрал.

Кстати! Раз уж мы начали сопоставлять события по времени, то давайте вспомним заодно и рассказ еще одной соседки – Любови Григорьевны. Где-то у меня это в записях имеется. Ага – так и есть! Таинственный визитер, имя которого мы теперь уже знаем, появился в квартире Шушкевича около девяти вечера. И, судя по только что полученной мною распечатке, тут же позвонил отцу. Да, скорее всего, хотел что-то уточнить.

Ну, а дальше. Дальше, собственно, наступает развязка. Чуть позже – ближе к десяти – Богомолов приходит в квартиру Алексея Викторовича. При этом он наверняка не пользуется ключами, которые у него, скорее всего, уже имеются, а звонит в дверь. Если бы он отпер ее сам, хозяина квартиры это могло бы немало удивить и насторожить. Во всяком случае, тут в решающий момент борьбы было бы не избежать, а ее не было – Глебов не ожидал удара. Возникает вполне законный вопрос: а не могла ли в таком случае соседка слышать, как Юрий заходил туда?

Ответ на этот вопрос мы находим, опять же, в рассказе самой Любови Григорьевны: нет, не могла! К этому времени как раз приехал долгожданный внук, и женщина уже не прислушивалась к тому, что происходит на лестничной площадке. Кстати, и здесь по времени все сходится: Игорек появился в начале десятого. А вот уехал он уже после программы «Время». Любовь Григорьевна прибралась на кухне и вышла в коридор подмести пол. Тогда-то она и услышала звуки осторожно открывающейся и сразу закрывающейся двери, и было это около десяти – то есть, простите великодушно, около двадцати двух. Значит, нам теперь предстоит уточнить, в котором часу Богомолов в тот день вернулся на работу. От дома Глебова до площади Конституции по прямой при отсутствии пробок можно долететь за пять минут, поэтому я нисколько не удивлюсь, если это произошло в самом начале одиннадцатого. Правда, как сообщила Люда, пропускной системой его выход и возвращение не зафиксированы, но это еще ничего не означает. Может, у него есть ключ от какого-нибудь черного хода? Или вообще через окно вылез? Так что упустим пока этот щекотливый момент и пойдем проторенной уже дорожкой метода «ab absurdo». Предположили же мы в свое время невиновность Власова, несмотря на очевидность улик, не так ли?

И потом, в версии Шушкевич-Богомолов есть и другие слабые моменты, скрывать которые от уважаемого читателя посчитал бы неэтичным.

Первое: между девятнадцатью и двадцатью часами не Богомолов звонил Шушкевичу, а Шушкевич Богомолову. Какая, казалось бы, разница? Разговор-то состоялся. Но разница как раз существенная. Если Юрий увидел встречу Нечайкиной с Власовым, то именно он, по логике, должен предупредить об этом отца, а никак не наоборот. Но, тем не менее, разговор состоялся, и это главное.

Второе: Юрий почему-то не позвонил отцу уже после того, как завершил задуманное, хотя элементарная логика подсказывает, что это следовало бы сделать. Однако же – нет, до самого утра четвертого сентября Богомолов больше вообще никого не набирал. Впрочем, он мог позвонить и с городского номера – уже из офиса, например, так что надо еще посмотреть входящие вызовы по мобильнику Шушкевича. Мог бы, между прочим, сразу догадаться. А теперь придется снова Киселева напрягать.

Третье: деньги. С ними ведь надо что-то делать! Мало того, что хранить у себя дома триста тысяч долларов опасно в принципе, так ведь это же еще и улика. С момента убийства Глебова прошло уже порядком времени, и что-то с этими долларами Шушкевич с Богомоловым должны были решать. А если так, то их следок где-то должен всплыть. «Это хорошо, Павел, что ты такого лестного мнения о наших возможностях…»– сказал мне вчера по телефону Анатолий.

Как оказалось, совсем даже не лестного, а вполне объективного: его ребята успели прошерстить базу данных КУГИ и подавляющего большинства банков [19].

Не знаю опять-таки, как им это удалось, но в эпоху безраздельного царствования желтого дьявола удивляться таким вещам особо не следует. Читатель, вероятно, помнит скандалы, связанные с появлением на черном рынке адресной базы ГУВД и информационных баз некоторых банков. Воистину: Россия – страна возможностей. Так вот: судя по имеющимся сведениям, ни Шушкевич, ни Богомолов, ни даже мать последнего не открывали никаких счетов и не приобретали какую-либо недвижимость. Правда, это тоже ничего не доказывает. Вот получи я подобную информацию – это было бы в известной степени доказательством.

Впрочем, деньги эти наверняка всплывут, только чуть позже. А пока они вполне могут быть закопаны на даче у Шушкевича в огороде – приходилось мне с подобным сталкиваться. Хотя сегодня значительно проще абонировать сейф в банке.

И четвертое: странный звонок Глебова Берднику. Что за фигура Богомолов, если в его присутствии надо обсуждать конфиденциальные вопросы. Или же Константин Михайлович прав: Глебов почувствовал опасность и хотел привлечь внимание друга? Тоже – загадка.

– Привет еще раз!

Людмила встречает меня внизу, на проходной бизнес-центра. Это разумно, поскольку мое частое появление у них в офисе может возбудить нездоровое любопытство окружающих. К тому же, если я правильно помню график, сегодня на смене как раз Богомолов.

Самого начальника службы безопасности центра на месте уже нет, но вахтер Геращенко о моем визите предупрежден. Мы проходим в небольшой закуток, где расположены служебные помещения охраны и где мы можем спокойно побеседовать вдали от посторонних глаз.

Дежурство третьего сентября мой собеседник хорошо помнит. По графику он должен был выходить в вечер, но как раз в тот день «Зенит» играл с «Торпедо». Поэтому Петр Григорьевич заранее договорился с коллегой, который заступал в день, чтобы сменами поменяться. Тогда бы он как раз после дежурства на стадион Ленина успевал. Мужчина так и сказал: стадион Ленина.

– Я, уважаемый человек, за последние тридцать лет лишь считанные матчи «Зенита» пропустил. И всегда на стадион хожу – в любую погоду. Футбол по «ящику» смотреть – все равно что цветы в противогазе нюхать. Раньше, когда на Кировском играли, оно, может, и попроще было, но играли лучше. Толку с этих легионеров.

Словом, Геращенко заступил с утра, а где-то ближе к концу дежурства тот коллега неожиданно звонит: «С женой, – говорит, – плохо. „Скорую" вызвал – ждем. Так что выручай, Григорич, отработай и за меня. Потом сочтемся…» Ну, тут уж куда денешься – все ж люди, у всякого может случиться. Пришлось оставаться на сутки. Хорошо, хоть билет не пропал – успел до сына дозвониться, и тот заехал, забрал.

Что касается самого существа вопроса, то рассказ Петра Григорьевича меня ничуть не удивил. Ждал я этого.

Уходил-таки Богомолов вечером! Где-то сразу после восьми, поскольку как раз только недавно второй тайм начался. Телевизор-то начальство не разрешает во время несения службы смотреть. Был у них раньше маленький такой телевизорик, специально вскладчину покупали, так заставили убрать. Все ж работа есть работа, отвлекаться нельзя. Но у Геращенко карманный транзистор имеется, с наушником. В карман спрятал, проводочек протянул – со стороны и не видно. Так что трансляцию в прямом эфире слушал, отсюда и время примерное может сказать. Часы-то в холле висят, но он на них не смотрел. Зачем? Дежурить все равно до утра.

Богомолов к турникету подошел, по карманам себя похлопал: «Ой, – говорит, – пропуск свой наверху оставил.» Ну, человек-то в лицо давно известный, поэтому вахтер его так выпустил. А вот когда тот вернулся – Петр Григорьевич точно сказать затрудняется. Но поздно довольно-таки – что-нибудь около одиннадцати, а то и позже. А Богомолов, кстати, когда пришел, то счетом поинтересовался – он ведь тоже болельщик. Еще, помнится, поболтали немного, посетовали, что не смогли на своем поле выиграть – по нулям разошлись.

– Что ж, Петр Григорьевич, спасибо вам!

– Да не за что. А, коль не секрет, что Юрка натворил-то?

– Нет, теперь уже не секрет. Раз вернулся, как вы говорите, до полуночи. А точно он больше не выходил?

– Это сто процентов, уважаемый человек. У нас другого выхода из здания нет.

– Тогда он совсем не тот человек, которого мы ищем.

– Ну, и ладно. А то ведь Богомолов, если хотите, сейчас как раз тут – на службе.

– Да чего нам встречаться? Поеду лучше домой – отдыхать. Но вы все равно не говорите Богомолову о нашем разговоре. Кому приятно, если им милиция интересуется? Будь ты даже невинен, как дитя, – все равно нервничать начнешь. Всего вам доброго, и спокойного дежурства!

Выйдя на улицу, я не спеша закуриваю.

Ну, вот и все, кажется. «Quod erat demonstrandum» – «Что и требовалось доказать». И на все про все мне потребовалось лишь пять дней. Вернее, шесть – Богомолова мы возьмем завтра, а сейчас пусть спокойно отдежурит. Хвастаться не хочу, но гордиться есть чем! Причем не только гордиться, но позволить себе, наконец, расслабиться. Не забыли, что у меня квартира пустая?

Достав из бумажника визитную карточку Ольги Борисовны Груздевой, беру в руки мобильник, но набрать номер не успеваю. Справа от меня неожиданно раздается сигнал клаксона – увлекшись, я оказался на пути выезда с огороженной автостоянки перед зданием центра. Делаю пару шагов в сторону, уступая дорогу элегантному красненькому автомобильчику. Тот, чуть прибавив газу, аккуратно выезжает через импровизированные ворота и выруливает на площадь, вливаясь в поток машин, двигающихся по Ленинскому проспекту. Я задумчиво провожаю машину глазами.

Есть у Карела Чапека замечательный рассказ, который называется «Поэт». Его, кстати говоря, частенько вспоминают авторы учебников по криминологии, поскольку описанная там ситуация достаточно показательна. Суть истории в том, что некий поэт Ярослав Нерад становится свидетелем дорожно-транспортного происшествия, в ходе которого автомобиль сбил пожилую женщину и с места скрылся. Номер машины Нерад не запомнил, и вообще полицейскому инспектору Мейзлику в ходе разговора поначалу не удалось выжать из него никакой мало-мальски полезной информации.

«– Можете вы сказать, какая это была машина? Открытая, закрытая, цвет, количество пассажиров, номер?

Поэт усиленно размышлял.

– Не знаю, – сказал он. – Я не обратил на это внимания.

– Припомните какую-нибудь мелочь, подробность, – настаивал Мейзлик.

– Да что вы! – искренне удивился Нерад. – Я никогда не замечаю подробностей.

– Что же вы вообще заметили, скажите, пожалуйста? – иронически осведомился Мейзлик.

– Так – общее настроение, – неопределенно ответил поэт. – Эту, знаете ли, безлюдную улицу. длинную… предрассветную… И женская фигура на земле…»

И тут вдруг выясняется, что под впечатлением увиденного свидетель набросал стихотворение, которое тут же зачитал инспектору. На первый взгляд, это была авангардистская белиберда, но именно она и позволила, в конечном итоге, установить не только цвет скрывшегося с места происшествия автомобиля, но и цифры на его номерном знаке.

«О шея лебедя! О грудь!

О барабан и эти палочки – трагедии знаменье!»

Все оказалось довольно просто: шея лебедя – двойка, грудь – тройка, барабан с палочками над ним – пятерка. Через пару дней водитель коричневого автомобиля номер «235» был задержан.

К чему это я? Да к тому, что ваш покорный слуга, являющийся, по образному выражению Сереги Платонова, «ментом с зачатками художественного образования», в первую очередь – все же мент. Но с зачатками! Посему замечаю как «общее настроение», так и необходимые детали. Возможно, не сразу придаю оным должное значение, однако в памяти они так или иначе запечатлеваются. Власов с авторучкой в левой руке – убедительное тому доказательство, не так ли?

Вот и сейчас я запомнил не только цвет машины, но и марку, а заодно и номер. Это был красный «фольксваген-поло» с номерным знаком «У 278 МН 78». «Два – семь – восемь…» Комбинация легко запоминается – с нее начинается большинство номеров телефонов ГУВД.

И еще. Ваш покорный слуга обратил внимание на одну мелочь. Даже не мелочь – безделицу. Точнее сказать – безделушку. Забавную такую безделушку в виде двух пушистых игральных костей, болтавшуюся на зеркале заднего вида за лобовым стеклом «фольксвагена». Правда, это, строго говоря, не безделушка, а автомобильный дезодорант. Но свидетель Новоселов, заметивший вечером третьего сентября возле подъезда, где жил Глебов, некую «дамскую» красную машину, абсолютно прав: кости эти должны здорово мешать при езде.

Вы, вероятно, удивлены, что я рассуждаю об этом с таким ледяным спокойствием? А что мне прикажете делать? Выбегать на Ленинский проспект, размахивая служебным удостоверением, и бросаться под проезжающие автомобили, дабы начать преследование? «Я из милиции, мне нужна ваша машина…» Подобные номера проходят только в американских боевиках, а у нас за это можно получить по физиономии, причем разводным ключом. Да и нет, откровенно говоря, никакой нужды суетиться. Я же только что сказал, что детали всегда примечаю. А посему разглядел не только номер и болтающиеся на зеркале кубики, но и того – вернее говоря, ту – что сидела за рулем.

Это была уже известная нам медноволосая красавица – Людмилина секретарша. Марина, если мне память не изменяет.

Скорее повинуясь годами выработанной привычке, чем следуя каким-то невнятным подозрениям, я тут же связываюсь с дежурной частью конторы. За пультом оказывается Юра Ермолаев, еще два года назад работавший у нас в отделе, а затем перешедший в дежурку из-за графика «сутки через двое». Записав номер машины, он перезванивает мне буквально через три минуты. То, что я от него слышу, заставляет вашего покорного слугу недоуменно застыть на месте. Владельцем упомянутого «фольксвагена» является не кто иной, как. господин Бердник.

Так вот, оказывается, какой именно «юной знакомой» он сделал подарок! Не зря я говорил вам, что девушки подобного типа обычно нравятся стареющим мужчинам. «Коль женщина тебя моложе – любовь обходится дороже».

Кого это, интересно, Константин Михайлович цитировал?

Глава 9

Bis peccare in bello non licent.

На войне не дозволено ошибаться дважды (лат.).

Знаете, я ведь недаром Агату Кристи люблю и частенько упоминаю ее потрясающую способность на ровном, казалось бы, месте закрутить наиголовокру-жительнейший сюжет. Такое впечатление, что она просто поставила своей целью минимум на пару ближайших столетий «перекрыть кислород» своим коллегам-литераторам, работающим в жанре детектива. Какое преступление ни возьми – оно старушкой Агатой уже придумано и написано. А порой по нему уже и фильм снят.

Сейчас, в моем случае, волей-неволей на ум приходит некоторая аналогия с «Убийством в Восточном экспрессе». Там, если помните, преступление совершается в столь любимом автором замкнутом пространстве – в данном случае вагоне поезда – когда круг подозреваемых весьма ограничен. Как потом окажется, убийца здесь был не один, а целых двенадцать, и все двенадцать связаны единой нитью как между собой, так и с убитым ими гангстером. По ходу дела пассажиры пытаются скрыть эту связь от случайно оказавшегося в том же вагоне Эркюля Пуаро, но. разве ж его обманешь?

Вот и мне начинает казаться, что практически все те люди из окружения Глебова, с которыми мне уже довелось познакомиться, втайне желали его смерти. Правда, о своей антипатии к Алексею Викторовичу в открытую заявил лишь Лейкин, но…

Я ведь не забыл слова Константина Михайловича Бердника: «Ямог бы потянуть – честно говорю! Фактически-то кто ж его тянул?…» И то, как тщетно при этом он пытался скрыть досаду, если даже не сказать затаенную злость, откровенно проступавшие и в его голосе, и во взгляде.

Мне, честно говоря, знакомо подобное чувство. Иной раз такое зло берет, когда сталкиваешься с идиотскими указаниями, поступающими сверху, что поневоле задаешься вопросом: почему? Почему люди с такими мозгами облечены правом принимать решения? Почему человечество до сих пор не изобрело эффективной системы отбора, не дающей откровенным идиотам возможности столь стремительно расти по служебной лестнице? Почему вообще подчиненные зачастую оказываются гораздо умнее своих начальников? И кто знает – возможно, тот же Бердник, устав задавать себе те же самые вопросы, решил коренным образом изменить ситуацию.

А Елена Борисовна Мошинская? «Да, Алексей Викторович был человеком… со странностями. Но ведь он болен, прикован к креслу, так что его можно понять!» – сказала она о Глебове. Но и здесь от меня не укрылась презрительная усмешка, едва скользнувшая по уголкам ее рта. Женщина в доме убитого была своим человеком. Прибирая в комнатах, она вполне могла видеть большие суммы денег, появлявшиеся время от времени у ее патрона. Она наверняка знала, где находятся сейф и ключи от него. В деньгах же Елена Борисовна нуждалась, вероятно, больше всех остальных персонажей нашей истории. Чем не повод для убийства? А уж про возможности я даже не говорю: если она подойдет к Глебову сзади, тот даже не повернется.

А Шушкевич? В устах такого демагога, как Юрий Ричардович, характеристики «неоднозначный, знаете ли» и «необычное сочетание цветовых оттенков» вообще воспринимаются как убийственные. В отличие от Мошинской, он не просто мог знать – он точно знал о существовании в доме потайного сейфа и о местонахождении ключа от него. А уж от избытка денег, судя по спартанской обстановке жилища, Шушкевич никогда не страдал. И вообще, в каком-то довольно старом фильме герой произносит замечательную фразу: «Если вы когда-нибудь где-нибудь встретите человека, которому не нужны деньги, – звоните мне в любое время дня и ночи. Немедленно приеду полюбопытствовать.»

Честно говоря, не столкнись я сейчас с этим чертовым «фольксвагеном», то мог бы преспокойно поехать домой и заняться, наконец, «активным отдыхом», полагая главную задачу решенной. Не думаю, что Богомолов способен долго упираться. Поработать с ним часа два – и готово. Получите, Сан Саныч, убийцу Алексея Викторовича Глебова!

Теперь же. Теперь я засомневался.

Интересно, какого черта Михайловская туда приезжала? Бердника привезла? А потом – пулей на вокзал? Если так, то это многое объясняет, но…

Но я все же предпочитаю не пороть горячку.

У Глеба Жеглова, помнится, было пять правил, которые он Шарапову настоятельно рекомендовал выучить наизусть. Мне в свое время пришлось легче, чем Володе, поскольку у моего наставника Коли Николаева таковых было всего три. «Не суетись. Не выключай голову. Решай проблемы в порядке их поступления».

Самое время этими – весьма, кстати говоря, дельными! – советами и воспользоваться.

Ну, что касается Богомолова, то тут, по большому счету, ничего не меняется. Он уезжал с работы и находился в квартире своего отца как раз в то время, когда был убит Глебов. И никакой «фольксваген», будь он красней самой пожарной машины, и будь даже увешан игральными костями сверху донизу, этого обстоятельства не изменит. Вот пусть Юрий Юрьевич и объяснит, зачем он туда приезжал, хотя должен был находиться на работе, и что он там делал. И почему пытался скрыть тот факт, что уезжал с работы, сделав фальшивую отметку в журнале дежурств. Так что с Богомоловым работать завтра будем в любом случае.

Теперь Бердник. Если третьего вечером девушка действительно привезла его к дому Глебова, а потом отвезла на вокзал, то Константин Михайлович, свершив черное дело, легко успевал на московский поезд. Но, с другой стороны, привлекать к столь щекотливому делу совсем еще молоденькую девчонку, пусть даже это его любовница, значило бы подставить себя под удар. Марина работает в той же фирме, что и Власов, и подробности этого дела узнала бы довольно быстро. Естественно, у нее тут же возникли бы совершенно естественные вопросы к своему. старшему другу. А убийца – не устану повторять! – человек далеко не глупый и не пошел бы на столь рискованный шаг.

Существует еще и гипотетическая возможность того, что Бердник приехал на этой машине сам. В конце концов, автомобиль принадлежит ему, и нет ничего удивительного в том, что фактический владелец им иногда пользуется. Однако возможность сия – именно гипотетическая, и вот почему.

Прежде всего, ребята из фирмы Толи Киселева, как я и просил, посмотрели медицинскую карту Константина Михайловича в поликлинике по месту его жительства. Бердник действительно полный дальтоник и, следовательно, сигналов светофора различать не может.

Правда, мне лично довелось, причем не далее, как пару недель тому назад, воочию убедиться в том, что сие препятствие отнюдь не является непреодолимым. Тот самый дальний родственник в деревне под Боро-вичами, к которому меня спозаранку возил троюродный брат, тоже, как оказалось, дальтоник. И тоже полный. Что, однако, не мешает ему гонять на мотоцикле. Окулисту из районной поликлиники было выставлено десять бутылок водки, и вопрос с медкомиссией был улажен. А на мой недоуменный вопрос о светофорах родственник лишь махнул рукой:

– Да какие у нас тут, на хрен, светофоры? А ежели в район выбираюсь, так вижу ж: если сверху горит – значит, красный, а снизу – стало быть, зеленый.

В определенной логике ему не откажешь. Но одно дело – районный центр в Новгородской области, а другое – Питер. И потом: днем – еще ладно. А ночью? Отличите вы ночью, где там на светофоре огонек горит – сверху или снизу?…

И самое главное: согласно информационной базе данных ГИБДД, Константин Михайлович Бердник водительские права не получал и в списке лиц, допустивших нарушения правил дорожного движения, не фигурирует.

Да и кто вообще может поручиться, что третьего сентября Новоселов видел во дворе «фольксваген» именно Михайловской? Он ведь сам сказал, что в марках импортных машин слабо разбирается. А что «дамская, красная и с кубиками», так сколько их в городе, таких. Малолитражки сейчас популярны стали, и на них не только женщины ездят. Красная – так на вкус и цвет, как говорится, товарища нет. А эти игральные кости, как уже отмечалось, вовсе не безделушка, а дезодорант автомобильный, и его в любом автомагазине купить можно. Да, я говорил и готов повторить, что в нашем деле такие совпадения маловероятны, но возможность такового все же следует допустить.

Но Константин Михайлович все же не прост. Держу пари, что Михайловскую в фирму Шохмана устроили с его подачи. «А казачок-то засланный…» Спрашивается: зачем?

– Следующая остановка – Бухарестская улица! – раздается в салоне троллейбуса усиленный динамиками голос водителя.

Надо же – незаметно и до дома добрался. И время относительно раннее – восьми вечера еще нет. Может, все же сообразить что-нибудь по части «культурной программы» на вечер? А почему бы и нет?… Хотя, стоп! Забыли третье правило Коли Николаева: решать проблемы в порядке поступления.

Поэтому, переступив порог собственной квартиры, я в первую голову созваниваюсь с коллегами.

Сашка Павлов, к сожалению, завтра отпадает, поскольку уезжает на дачу к каким-то родственникам.

– Паша, я бы без проблем – ты ж меня знаешь. Но им завтра шифер, наконец, привезут, – виновато вздохнул тот. – Тетка еще в те выходные звонила – просила подсобить. Сезон заканчивается, а они крышу до зимы хотят закончить. Все мужики собираются, так что.

– В жизни всегда есть место подвигу! – утешил я. – Один выходной будешь должен.

Ну, а Платонов, слава богу, как пионер. Он хоть в шесть утра готов сорваться, лишь бы от своей Таньки улизнуть куда подальше. Мы быстро договариваемся встретиться завтра ровно в восемь утра возле «Меридиана».

Следующим пунктом следует посещение универсама. Идея активного отдыха продолжает будоражить мое воображение, а без должного аккомпанемента активность сия может не достичь необходимого уровня. Поэтому ваш покорный слуга вынужден потратить полчаса времени и определенное количество денежных знаков на закупку необходимых аксессуаров, призванных придать предстоящему вечеру романтический антураж.

И уж только тогда, когда бутылка шампанского, поллитровочка «Зубровки», пакет апельсинового сока и всевозможные нарезки в вакуумных упаковках занимают свои места на полках уже затосковавшего от вынужденного безделья холодильника, я, наконец, набираю Олю. Однако – увы! «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети.» Что ж – воздадим должное изобретателю этих самых вакуумных упаковок – деликатесы подождут до лучших времен.

А вот ужинать придется в одиночестве. Такой вариант развития событий хоть и нежелателен, но в ходе посещения универсама тоже предусматривался: в моем арсенале, кроме вышеупомянутых деликатесов, есть продукты и попроще. Чего бы такого из них сварганить?…

О – «янисчницу»!

Абсолютно не претендуя на лавры уважаемого господина Лазерсона, а исключительно отдавая дань определенным тенденциям в развитии отечественного детективного романа, я позволю себе посвятить очередное «лирическое» отступление вопросам кулинарии. Нет-нет, не волнуйтесь! К китайской кухне оно отношения иметь не будет. Сразу оговорюсь, что «янисчница» – вовсе не опечатка, сие название придумано лично мною. И о том, когда, где и при каких обстоятельствах это произошло, как раз и собираюсь вам поведать.

Очередные курсы повышения квалификации, очередная командировка – на сей раз в Волгоград, и в очередной раз я сижу в купе скорого поезда, гадая, кто же станет моим попутчиком. В мечтах, как обычно, видится стройная брюнетка высокого роста, лет тридцати-тридцати двух, с длиннющими ресницами и округл… при всех достоинствах, словом. И чтоб в купе больше никто не сел – до следующего утра, по крайней мере. Я всякий раз мечтаю об одном и том же, но пока еще ни разу не свезло.

Вот и теперь: раздается аккуратный стук в дверь, которая тут же отъезжает в сторону, и на пороге возникает – увы! – худощавый светловолосый мужчина примерно моего возраста. Он сдержанно, с неподражаемым прибалтийским акцентом, поздоровался, уселся на полку напротив и молча уставился в окно.

Н-да… Теперь брюнетке лучше вообще не появляться – а то будет вдвойне обидно, ежели что.

В купе больше никто не подсел. Дело было в конце октября, поток отпускников уже иссяк, и поезда южных направлений курсировали полупустыми. Когда состав тронулся, и проводник зашел к нам проверить билеты, я, доставая свой, случайно выронил из кармана служебное удостоверение. Сосед тут же поднял его с пола и протянул мне, а чуть позже – когда проводник, заявив, что чай будет только завтра, удалился – вежливо поинтересовался:

– Простите, мы с вами, как мне кажется, коллеги. Вы, случайно, не в следственную школу едете?

Так я и познакомился с капитаном Янисом Норвидайтисом из МВД Литвы. Мы, как оказалось, действительно направлялись на одни и те же курсы.

Это был конец восьмидесятых, Советский Союз еще существовал, и милиционеров – да-да, еще милиционеров, а не полицейских! – из Прибалтики пока посылали на переподготовку по разнарядкам из Москвы, а не из Стокгольма. А поехал мой новый приятель через Ленинград, поскольку это и удобнее, да и двоюродной сестре, живущей в Киришах, посылочку от матери передать можно.

Но, как любил говаривать тогдашний лидер страны, «процесс уже пошел». Латвия, Литва и Эстония дружно взяли курс на отделение, и тот же Янис, появляясь в коридорах и аудиториях школы, первое время неизменно притягивал к себе удивленные взгляды коллег и преподавателей необычной формой ярко-зеленого цвета. Потом привыкли.

А мужиком Норвидайтис оказался абсолютно адекватным – спокойным, рассудительным и с очаровательным чувством юмора. Нашим третьим соседом по комнате в общежитии Высшей следственной школы на Исторической улице был Виталька Маненков из Самары. или еще Куйбышева?… Неважно! Важно то, что он тоже оказался отличным парнем, весельчаком и балагуром. Мы быстро сдружились и втроем очень неплохо проводили свободное от занятий время.

В выходной накануне окончания курсов я, Виталий и Янис выбрались, наконец, в центр – посмотреть город. Побывали на Мамаевом кургане, постояли у дома Павлова, прошлись по центральной улице и по набережной Волги. В тот день резко похолодало, поэтому за время прогулки мы не только изрядно проголодались, но и основательно промерзли. Посему вечернюю трапезу решили совместить с согревающими процедурами. «Согревающее» купили без особых проблем, а вот насчет закуски надо было подсуетиться. Дыхание перестройки уже ощущалось вовсю, и свежий ветер перемен быстро сдувал с прилавков магазинов, и без того не отличавшихся изобилием, остатки продуктов. Пришлось выгрести из кошельков последние резервы и тащиться на рынок. Зато в общагу мы вернулись с полными сумками, в приподнятом настроении и с волнующим ощущением предстоящего празднества.

Пока Янис соображал насчет сервировки стола, Виталька отправился на второй этаж, где разместили прибывших пару дней назад на параллельный семинар следователей. В числе последних оказалось немало представительниц прекрасной половины человечества, и на Маненкова была возложена деликатная миссия обеспечить присутствие оных на нашем пиршестве. Ну, а ваш покорный слуга был отряжен на кухню – сообразить насчет горячего. Причем отнюдь не потому, что понимаю толк в этом деле, а, скорее, по той простой причине, что мне нельзя было доверить ни сервировку, ни переговоры с прекрасным полом…

Собственно говоря, кухня – это громко сказано. Просто небольшое помещеньице с раковиной, газовой плитой, у которой функционировали только две конфорки из четырех, и обшарпанным подвесным шкафом. В последнем я обнаружил чудом сохранившуюся чугунную сковороду без ручки, небольшую алюминиевую кастрюльку, немного соли в полиэтиленовом пакетике и остатки постного масла в стеклянной еще бутылке. Вот и вся кухня. И что в таких условиях можно приготовить?

Не без труда отмыв сковороду, я поставил ее на огонь, плеснул масла и, вооружившись перочинным ножом – другого не было – собирался уже было приступить к приготовлению «блюда холостяков», как вдруг на кухню заглянул Норвидайтис.

– Здесь нигде, случайно, нет нормальных вилок?

– Не видел. Навряд ли. Может, у комендантши есть?

– У нее точно нет – я спрашивал… Постой, а ты что собираешься делать?

– Яичницу. Или у тебя другие предложения? Литовец тяжело вздохнул и решительно отобрал у вашего покорного слуги нож.

– Так нельзя. Вы, русские, совершенно не умеете обращаться с яйцами.

– В каком смысле? – удивленно приподнял я брови, не имея в виду, кстати говоря, ничего анатомического.

– Во всех, – иронично улыбнулся Янис. – Я сам приготовлю яичницу, а ты лучше найди вилки. Вилок надо еще четыре – будут дамы…

Не стану детально углубляться в события того вечера и последовавшей за ним ночи, хотя там очень даже есть о чем порассказать. Но мы же с вами ограничимся исключительно яичницей, которую наш литовский коллега сотворил по рецепту своей бабушки. Официального названия у сего блюда нет, поэтому я тут же окрестил его «янисчницей» – по имени Норвидайтиса, который чуть позже рассказал мне, как готовится это маленькое кулинарное чудо.

На сковороде с небольшим количеством масла на сильном огне обжаривается смесь порезанной мелкими кубиками ветчины и нашинкованного полукольцами репчатого лука. Повторяю: огонь должен быть достаточно сильным, дабы названные ингредиенты быстро подрумянились, но при этом успели выделить как можно меньше жидкости.

В отдельной мисочке взбиваем яйца с небольшим количеством воды (чайная ложка на яйцо), с добавлением соли и молотого перца. Очень хорошо добавить немного порошка карри – он придаст блюду и оригинальный привкус, и аппетитный желтый цвет. Заливку, кстати, лучше сделать загодя. Обжаривать ветчину с луком придется при непрерывном помешивании, и на яйца у вас просто не хватит рук.

Убавив огонь наполовину, кидаем на сковороду нарезанные мелкими кубиками помидоры, быстро перемешиваем и все это дело тут же заливаем яичной смесью. Маленькая хитрость: весь «блин» не должен быть очень толстым – соответственно, надо правильно соотнести количество яиц с площадью сковороды. Через несколько минут, как только нижний слой заливки начинает подрумяниваться, а верхний при этом еще остается жидким, посыпаем готовящееся блюдо мелко нарубленной зеленью, а затем – сразу же – натертым на мелкой терке сыром. Потом сразу же убавляем огонь до минимума и плотно накрываем сковороду крышкой – пусть томится. Блюдо готово, когда расплавившийся под крышкой сыр равномерно покрыл всю его поверхность, местами обнажая аппетитные кубики ветчины и мягко обрамляя полукольца лука. Выглядит сие чрезвычайно аппетитно, а запах – просто не передать…

Основная прелесть «янисчницы» заключается даже не в ее вкусе. Суть в том, что это блюдо можно употреблять как горячим, так и холодным – в любом случае оно произведет впечатление. Положите такой квадратик между двумя ломтиками хлеба, смазанными смесью майонеза и горчицы, и получится изумительный сандвич. А еще порежьте «янисчницу» мелкой соломкой, добавьте нашинкованных маринованных огурчиков, отварной картошки, заправьте майонезом, в который раздавлен зубчик чеснока – и у вас готов оригинальный салат.

Словом – приятного аппетита!

Я как раз взбиваю в миске пару яиц, как вдруг из комнаты раздается приглушенный сигнал мобильного телефона. Вообразив, что это Оля увидела мой непринятый вызов и решила перезвонить, я пулей лечу к письменному столу, хватаю мобильник и той же пулей возвращаюсь к плите, на ходу нажав клавишу ответа. Однако это – увы! – оказывается не моя недавняя знакомая, а, напротив, знакомый, причем довольно давний – уже упоминавшийся Слава из управления ФСБ.

– Здорово, дружище! Ты не занят?

– Нет, все нормально, говори! – вежливо вру я, выливаю яичную смесь на сковородку, бросаю горсть мелко нарезанного укропа и, отчаянно пытаясь удержать трубку возле уха, прижимая ее плечом, тру сыр прямо над сковородкой.

– А вот я занят, поэтому долго говорить не могу. Для тебя есть интересная информация, поэтому все бросил и пуделем метнулся за карандашом и бумагой!

Делать нечего. Попросив приятеля пару секунд подождать, я накрываю сковородку крышкой, быстро направляюсь в свою комнату, где после недолгих мытарств нахожу авторучку и на подвернувшейся под руку бумаге – кажется, старой квитанции на квартплату – под Славкину диктовку записываю предназначавшуюся мне информацию.

Когда спустя мгновение до меня доходит смысл сказанного, кулинария моментально отходит на второй план.

Согласно данным пограничной службы аэропорта «Пулково», гражданин Глебов Дмитрий Алексеевич, родившийся 16 марта 19** года в городе Ленинграде, прибыл в Санкт-Петербург второго сентября сего года рейсом из Окленда через Куала-Лумпур (где ж такое, господи?), а четвертого сентября вылетел из Санкт-Петербурга обратным рейсом. Местом своего постоянного проживания в анкете Дмитрий Алексеевич указал город Веллингтон (Новая Зеландия), а цель прибытия – посещение родственников. Между прочим, до этого свой родной Санкт-Петербург названный гражданин посещал три года тому назад…

Нормально, да? Это к вопросу о совпадениях. Мало мне Богомолова с Шушкевичем, Бердника с Михайловской, Лейкина с Мошинской, так еще и этот. Утконос недоделанный. Хотя нет – утконос в Австралии водится, вместе с кенгуру. А в Новой Зеландии, если верить рекламе, делают сыр «Фендейл». Ну, вот и подумайте! Целых три года Глебов-младший преспокойно проживал аж на другом полушарии, жрал этот самый «Фендейл», и никакая ностальгия его не брала. А тут вдруг Дмитрий Алексеевич ни с того ни с сего приезжает в родной город всего на три дня, и на второй из этих трех дней его папочку находят мертвым в собственной квартире, из которой, к тому же, исчезают триста тысяч долларов наличными.

Я, как уже говорилось, математику никогда не любил и не знал толком, но тут и соображать особо нечего. Давайте на минуту предположим, что смерть Глебова-старшего совпала по времени с приездом Глебова-младшего совершенно случайно. Тогда, разложив три дня на три года, мы получим вероятность такого совпадения, равную одному к тремстам шестидесяти пяти. Не маловато будет, а?… Спасибо, кстати говоря, господину Эйнштейну – или кто там эту чертову теорию вероятностей изобрел.

И самое главное – все это очень вовремя. Стоило мне нащупать ниточку, отработать и почти уже реализовать версию, как тут же на меня, как из рога изобилия, посыпались «вновь открывшиеся обстоятельства». Где, спрашивается, они раньше были?!

Я уж не говорю о том, что есть у меня и еще одна мыслишка. Сидит она где-то очень глубоко, но периодически, как только я начинаю заново анализировать все известные мне факты, дает о себе знать. Забыли мы про одного человечка, который.

Нет, так у меня точно крыша поедет. Самое время вспомнить третье правило Коли Николаева и начать решать проблемы в порядке их поступления. Поэтому Глебов-младший подождет, а у нас на очереди.

Блин – «янисчница»! Газ же надо было убавить после того, как сыр засыпал!!!

Я бросаюсь на кухню, хотя, судя по запаху, заполнившему коридор, можно уже особо и не спешить. Единственное, что я теперь могу сделать, – это выключить газ, открыть форточку и воткнуть в розетку электрический чайник. На ужин опять будет чай. Пустой. Из принципа ни одной вакуумной упаковки не вскрою!

Ничего не скажешь – вполне достойное завершение столь суматошного дня.

– Что делать-то будем? – вздыхает Платонов, в очередной раз взглянув на часы.

– Ждать, – пожимаю я плечами.

Ждать. Столь неромантическая, но одновременно столь необходимая составляющая нашей работы. И сколько историй, связанных с этим ожиданием.

Сейчас, правда, нам жаловаться грешно: и в тепле, и под крышей, и покурить можно. Салон, правда, тесноват: мы с Платошей мужчины далеко не мелкие. Но бывало значительно хуже.

Помню, по молодости одного клиента караулил. Дело зимой было, а его тогда долго ждать пришлось. На улице – мороз около двадцати градусов, а я, придурок, в легких брючках да в фасонных ботиночках на кожаной подошве. На дискотеку вечером собирался, так надо ж фасон держать. Вот и плясал!

А еще как-то раз одного человечка пришлось на заброшенной даче поджидать. Напарник-то в машине остался – подъезды караулить, а я решил на чердаке устроиться. И обзор хороший, и укрытие надежное, и сигнал, ежели что, подать можно. Кто ж мог знать, что там осы гнездо обустраивают, и появление милиции в их планы совсем не вписывается. Мне после этой засады три дня отпуска дали! Нет, мы там никого не поймали. Просто шеф попросил, чтобы я своей рожей не смешил коллег и не пугал посетителей…

– Ты хоть позвони туда, в офис, узнай, там он или нет, – не унимается Серега.

– А куда торопиться? Еще только половина десятого.

– Вот именно! А пересменка у них в девять – сам же говорил.

– Это в обычные дни. А в выходной они, как и везде, наверняка позже меняются, чтобы поспать подольше… Слушай, а ты чего суетишься-то? С Ленкой, небось, встретиться договорился?

– Сначала дело надо сделать, – угрюмо бормочет Платонов, но при этом отводит взгляд.

Понятно. Особые отношения Сереги с Леной Романовой из информационного отдела ни для кого в конторе секрета не составляют, поэтому и вам совершенно спокойно о них рассказываю. Между прочим, чтобы там ни говорили про «где живешь» и «где работаешь», Платошу вполне понимаю – имел однажды «удовольствие» быть представленным его законной супруге. Поговорив с оной буквально пару минут, я поспешил откланяться, вспомнив при этом известную мысль Толстого про подобие человека дроби, где числитель – это то, что он из себя представляет в действительности, а знаменатель – то, чем он себя воображает. Эта Татьяна, возможно, и не так глупа, как это кажется первый взгляд. Но ярко выраженный эгоцентризм и громадное самомнение в сочетании с отсутствием элементарной человеческой и житейской выдержки делают общение с ней, мягко говоря, малоприятным. Оперируя критериями Льва Николаевича, знаменатель там явно зашкаливает. А уж про совместное проживание с подобной особой и думать боюсь. И вообще: в ЗАГС – если только под конвоем. Усиленным, а то сбегу.

Ленка же – нормальная и спокойная тетка, которой просто в свое время не повезло в личной жизни. Откровенно сохнет по Платонову. Зачем же отнимать у них ту крохотную частичку счастья, которую даруют им эти встречи? Посему я и рад был бы освободить Сергея пораньше, но. Взять-то Богомолова я мог бы и один, а вот как его потом в машине прикажете везти? Если даже я на него наручники надену, кто знает, какой он фокус выкинет? Да и после работать надо в паре, и Серега с его опытом в подобных ситуациях – лучший.

А вот как быстро нам удастся все вопросы решить – понятия не имею. Я даже не знаю, как скоро Богомолов выйдет. Это же не медведь в берлоге, которого выманить можно. Хотя…

Лет шесть тому назад – тогда, помнится, Сашка Павлов только-только к нам в отдел пришел – нечто подобное уже было. Вычислили мы двоих чудиков, совершивших заказное убийство. Нет, это были далеко не профессиональные киллеры – уровень совсем не тот. Так, средней руки шпана, на волне ельцинской вакханалии ринувшаяся в драку за место под солнцем, не имея при этом ни должной базы, ни соответствующей подготовки, ни, откровенно говоря, ума. Но самомнение – почти как у Серегиной супруги. Случайно прослышав о конфликте между двумя бывшими партнерами по бизнесу, сами пришли к одному из них с предложением убрать другого. Тот, вероятно, тоже особым умом не отличался, поскольку тотчас же согласился.

В этих условиях установить заказчика убийства нам большого труда не составило, и еще меньше усилий потребовалось, чтобы выяснить у того личность непосредственных исполнителей. Последних решили задерживать одновременно, дабы можно было работать с обоими параллельно.

Первого – не помню уже, как его звали, – брали Шилов с Платоновым. Ребята выставились под его адресом на Андрюхином «Москвиче» аж с шести утра. Расчет был простым и точным: в половину седьмого клиент вывел прогулять своего ротвейлера, и аккурат после прогулки его и замели – прямо на лестничной площадке, возле дверей квартиры. Как только хозяин вставил ключ в замочную скважину, ребята мгновенно выросли у него за спиной. Тот замер, потом оглянулся и молча уставился на Серегу.

– Открывай, чего стоишь? – пожал плечами Платонов.

– И без глупостей! – добавил Андрей, доставая из кармана пистолет.

– Че я – дурак? – криво усмехнулся парень, который сразу все понял.

Они молча проследовали в квартиру. Собака при этом, вопреки многочисленным слухам о свирепости породы, дружелюбно виляла хвостом – точнее, обрубком хвоста, – не проявляя никаких признаков беспокойства. Андрей, правда, пистолет на всякий случай держал наготове, но обошлось.

Второго, по имени Толик, брали Филиппов с Павловым. И если тот факт, что владелец ротвейлера утром выйдет на прогулку, был довольно легко прогнозируем, то режим дня его подельника оставался загадкой. Валентин с Сашкой поставили тогда еще живой «Голубой гром» таким образом, чтобы иметь возможность наблюдать как подъезд, в котором жил клиент, так и его «девятку», стоявшую прямо под окнами квартиры.

– Не жарко, однако, – поежился Сашка и бросил взгляд на часы. – Восьми еще нет. И сколько тут еще сидеть – неизвестно.

– Подождем пока, а там посмотрим. – зевнул Филиппов, откидывая чуть назад спинку водительского кресла. – Ты меня толкни, если что!

Павлов согласно кивнул и полез в карман за сигаретами.

– Но-но! – прикрикнул Валентин. – В машине не курить!

Как я уже говорил, Филиппов – мужчина крупный, и при этом его розовощекая физиономия столь явственно пышет здоровьем, что прямо так и просится на плакат «Пейте морковный сок!». Будучи кандидатом в мастера спорта по самбо, Валька не только не курит сам, но и на дух не переносит табачного дыма. Для нас, курильщиков, ездить с ним куда-то – сущее мучение, ибо дымить в салоне он никому не разрешает, невзирая на должности, чины и прочие заслуги перед Родиной и им лично. При дальних поездках даже специально останавливаемся на перекур. Вот и сейчас: засада – не засада, дождь – не дождь, не важно: с сигаретой – выметайся на улицу!

Так они провели почти два часа. Сашка еще несколько раз выходил покурить, а Валентин периодически заводил двигатель, чтобы прогреть салон, – дело было в конце ноября.

Наконец их терпение иссякло. Время приближалось к десяти утра, уже начался рабочий день, а клиент все еще не подавал никаких признаков жизни. Правда, окна на кухне уже пару раз зажигались, но.

– Хватит, короче! – решительно заявил Филиппов. – Значит, будем действовать так. Ты садись за руль и постарайся легонько въехать в задницу его «девятке». Только легонько – чтобы нашу машину не помять! При этом предварительно газани хорошенько, чтобы шум был. Назад после этого не сдавай, а, наоборот, выйди из машины и встань так, чтобы зону соприкосновения спиной загораживать. Он из окон не должен видеть конкретно, что там и как. Короче: изобрази, что неосторожно врезался в его машину и слегка ее поко-цал. Понятно излагаю?

Сашка пожал плечами – что тут непонятного, но на всякий случай поинтересовался:

– А ты?

– А я в подъезде спрячусь… – загадочно улыбнулся Валентин и, нашарив под сиденьем пустую бутылку из-под пива, добавил: – А заодно и звуковое сопровождение тебе обеспечу. Ты только не сразу стартуй – дай мне к подъезду подойти.

Дальнейшее действо Павлов чуть позже очень красочно описал нам во всех подробностях.

Филиппов рассчитал все довольно точно. Сашка на малой скорости подъехал сзади к нужной машине и, отжав сцепление, сильно надавил на газ. «Голубой гром» возмущенно взревел мотором и в тот же момент на холостом ходу аккуратно уткнулся в задок «девятке» – чуть-чуть наискосок, как бы прицеливаясь в левый фонарь. Одновременно Филиппов грохнул пустую бутылку о стенку дома. Звуковой эффект получился пусть и не похожим, но зато громким – главное было привлечь внимание к событиям за окном. Хотя это было даже лишним. «Девятка» была оборудована сигнализацией и уже сама по себе производила столько шума, что могла привлечь внимание владельца и без битья стеклотары.

Так оно и произошло. Услышав рев мотора и звон битого стекла, Толик выглянул в окно и увидел, что какая-то изрядно потрепанная голубая «шестерка» въехала в его машину, а владелец этой рухляди вылез наружу и что-то там разглядывает. Хотя уже рассвело, день был пасмурный и подробностей из окна было не разобрать, тем более что этот долбанный лох спиной все загораживал.

Реакция последовала моментально: наш клиент, как был в спортивных штанах, футболке и шлепанцах на босу ногу, выскочил из своей квартиры, находившейся на втором этаже, и ринулся вниз по лестнице, на ходу из-рыгая матюги.

– Ну, пидор!!! Ты, сука, у меня сейчас…

Однако закончить предложение Толик не успел, так как именно в этот момент достиг створа дверей подъезда, где затаился Филиппов. Валькин кулак вошел ему точно в область солнечного сплетения. Парень охнул, согнулся в три погибели и повалился на бок, судорожно глотая воздух.

– Это тебе за пидора! – пояснил Валентин и, надев на пребывающего в нокауте Толика наручники, выволок того на улицу.

Сашка услужливо распахнул заднюю дверцу «Грома», добычу аккуратно уложили на сиденье, после чего сами быстро запрыгнули в машину и рванули в направлении конторы.

– Вон, смотри! Это не наш? – толкает меня локтем в бок Платонов, отвлекая от воспоминаний.

Из дверей бизнес-центра вышел черноволосый высокий парень, закурил и не спеша направился к автобусной остановке.

– Нет. Наш ростом пониже и волосы… Стоп! А вот это, кажется, он… Да – он!

Сквозь застекленные стены первого этажа частично просматривался холл, поэтому я узнаю Богомолова еще до того, как парень появляется в дверях. Несмотря на выходной, Юрий все так же одет в белоснежную рубашку с галстуком, а в руке держит светлую матерчатую куртку. Перебросившись парой дежурных фраз с вахтером – уже не Геращенко, а его сменщиком – он минует турникет и, оказавшись на улице, бросает недовольный взгляд на небо. А небо постепенно затягивается тучами. Осень, как я еще вчера отметил, начинает потихоньку вступать в свои права.

Богомолов неторопливо надевает куртку и закуривает.

– Юрий Юрьевич! – окликаю я, выйдя из машины.

Тот недоуменно смотрит в мою сторону – не узнал. Да и бог с ним – может, оно и к лучшему. Я подхожу вплотную и предъявляю парню служебное удостоверение.

– Нам бы хотелось с вами побеседовать.

– О чем? – В голосе Богомолова сквозит удивление.

– Это я вам расскажу по прибытии.

– А что – куда-то надо ехать?

– В наше управление, на Чайковского, – поясняю я спокойным, но не допускающим никаких возражений тоном. – Прошу вас к машине!

– Но я сейчас не могу – у меня.

– Юрий Юрьевич, вы, вероятно, не очень хорошо меня поняли. Мы – из управления по борьбе с организованной преступностью. А это означает, что, если нам надо с вами побеседовать, то ваши дела могут подождать. Да даже если и не могут, то все равно подождут. Прошу!

Богомолов чуть заметно поводит плечами – правда, скорее равнодушно, чем возмущенно – и спокойно следует в указанном мной направлении. Я, разумеется, не отстаю, да и Платонов на всякий случай вышел из салона. Кто знает, что у этого парня на уме? Ведь спокойствие это – чисто внешнее, на самом деле он сейчас нервничает. Вон взгляд потух моментально, будто кто-то внутри рубильник отключил. И плечи чуть заметно опустились. Понял, видать, что игра окончена.

Уважаемому читателю, полагаю, понятно, что визит сотрудников правоохранительных органов является не слишком радостным событием в жизни любого человека. И, будь вы даже абсолютно чисты перед законом, все равно занервничаете – особенно если уже имели удовольствие хоть раз сталкиваться с нашей замечательной милицией. А уж когда, как говорится, «рыльце в пушку»…

Вашему покорному слуге сие очень часто наблюдать приходилось. Один тип, например, на меня с клюшкой бросился. Правда, тогда мне в какой-то степени повезло: в заставленном шкафами коридоре коммуналки ему не удалось как следует размахнуться. Удар я тогда блокировал без особых хлопот, а потом с помощью подскочившего участкового этого буяна быстро скрутил. Правда, левая рука потом неделю болела, но это, что называется, издержки производства. А уже в отделении мужик этот маленько оклемался и, опасаясь, что ему эту клюшку сейчас по полной программе припомнят, поспешил накатать явку с повинной. Повинную голову, типа, меч не сечет, да и менты, как известно, «повинку» уважают и многое в этом случае готовы простить. Кстати говоря, так оно и есть на самом деле. Парадокс ситуации, правда, заключался в том, что признался задержанный отнюдь не в том деянии, которое ему инкриминировалось. Там, как чуть позже выяснилось, он действительно был не при делах. Но, так или иначе, а четыре квартирные кражи мы тогда «подняли».

Другой барбос, помнится, сердечный приступ имитировал – жена ему даже «скорую» вызвала. Искусно, кстати, имитировал – госпитализировали. А, может, и не имитировал вовсе. Неважно, словом! Важно, что и там фокус не удался. Коля Николаев – не пацан зеленый, и кровать, на которой жалобно постанывал чуть ли не умирающий в ожидании врача клиент, потом внимательно в присутствии понятых осмотрел. Десять тысяч рублей – деньги по тем временам далеко немалые – под матрацем нашли и кое-что из драгоценностей, проходивших по различным делам.

У нас с Серегой не было ни времени, ни желания тянуть волынку, поэтому, едва войдя в кабинет, мы сразу взяли быка за рога.

– Слушай, голубь! – Платонов усаживается на краешек стола подле нашего гостя, сидящего на стуле в центре кабинета. – Чтобы друг другу нервную систему не расшатывать, давай сразу так договоримся. Ты сейчас нам по-быстрому все рассказываешь, причем в подробностях, и желательно в письменном виде. А мы за это избавляем тебя от излишнего вреда здоровью, а также, в порядке дополнительной любезности, определяем в приличную камеру. Ну, что ты так на меня уставился?

– Какую камеру? За что?!

– За то, что задаешь идиотские вопросы, – поясняет Сергей. – Здесь, в этом кабинете, твое дело не задавать вопросы, а на них отвечать. Задавать же вопросы здесь будут два весьма уважаемых человека. Эти два уважаемых человека – заметь! – много старше тебя и мудрее. И, уж коль мы собственный выходной, которых в нашей жизни не так уж много, тратим на беседу с тобой, то не ценить это – откровенно невежливо.

– Но я.

– А в камеру тебя, Юрик, определят по подозрению в совершении убийства, – добавляю я, не давая Богомолову сказать и выводя на экран компьютера чистый бланк явки с повинной. – И учти при этом, что камеры – они разные бывают. В иной контингент относительно приличный, а в иной такие соседи попадутся, что даже холодный карцер по сравнению с ней раем покажется. Но, пока тебя в карцер переведут, столько времени утечет. Поэтому, если ты в этом кабинете будешь плохо себя вести, то мы тебе и камеру соответствующую подберем. Для нехороших мальчиков. Сто раз потом пожалеешь, что за дураков нас держал.

– Я не понимаю – какого убийства?!

Удивление Богомолов изображает настолько натурально, что даже собственному папаше запросто может дать сто очков вперед. Вот и говори после этого, что на детях талантливых людей природа отдыхает.

– А на тебе так много убийств висит, что ты желал бы уточнить, о каком конкретно тебя сейчас спрашивают? – язвительно интересуется Платонов. – Дабы ненароком не перепутать и лишнего не сболтнуть?

– Да вы что?! Я никого не убивал!

– Речь идет об убийстве Алексея Викторовича Глебова, который проживал на одной лестничной площадке с твоим отцом. Убийство это было совершено вечером третьего сентября, – поясняю я. – Или ты хочешь сказать, что ничего о нем не слышал?

– Почему не слышал? Мне отец рассказал, что соседа у него убили. Но почему вы думаете, что это сделал я? Я же как раз в тот день на работе был, на сутках. Вы можете это легко проверить, и.

– Юра, тебе же только что сказали, что, если два уважаемых человека тратят на тебя свой законный выходной день, то уж, наверное, не с бухты-барахты. Представь себе, уже проверили! И потому нам отлично известно, что алиби у тебя – липовое. Это ты своему начальству можешь мозги пудрить, что в тот день добросовестно работал и офис не покидал. И даже записи в журнале дежурств делать о том, что якобы какой-то обход в десять часов вечера совершал. Да не было тебя в это время в офисе! Неужели ты думаешь, что твой фокус с якобы забытым наверху пропуском сработал? Ошибаешься! Вахтера Геращенко мы уже допросили, и он прекрасно помнит, как и во сколько ты в тот вечер с работы уходил. И во сколько вернулся. Как, говоришь, «Зенит» с «Торпедо» тогда сыграли – по нулям?…

При этих словах Богомолов опускает взгляд в пол. Еще бы! Понял, что его отнюдь не «на пушку» берут. Теперь еще немножечко надавить, и все – клиент готов.

– Или ты полагаешь, что в квартиру отца незамеченным прошел? Наивный ты человек, Юрик! Дом-то большой и старый, так что там чуть ли не в каждой квартире – по пенсионеру! А для большинства пенсионеров окно – это большой телевизор, у которого они зачастую весь день просиживают. А то и ночь, если во дворе фонари горят. И тебя прекрасно кое-кто видел – как раз в тот вечер. Кроме того, соседка твоего отца по лестничной клетке на почве одиночества головой немного повернутая, и ее оч-чень интересует, кто у них на лестничной площадке и к кому ходит?! Так интересует, что она около дверей специальную табуреточку держит – высокую такую, как в барах, возле стоек. Видел ее, наверное, в коридоре?… А держит она ее там, чтобы в дверной глазок можно было сидя наблюдать. И иной раз старушка на этой табуретке чуть не целый день проводит. Так вот: она тоже тебя в тот вечер видела. И не только видела, но и узнала. Дальше мне продолжать, или все же ты сам начнешь говорить?!

Про соседку, как вы понимаете, я наплел. Не совсем, конечно. Таковая действительно существовала, только совсем в другом деле, и давно – лет десять назад, когда я еще в Московском РУВД служил. Мы тогда тоже по убийству работали и при опросе жильцов на эту старушку с первого этажа и вышли. Бабулька была так рада хоть с кем-то вживую пообщаться, что битых два часа держала нас в своей комнате. Наплела, разумеется, с три короба, но именно через ее показания удалось выйти на преступника. Кстати, для своих наблюдений старушенция не табуретку использовала, а стремянку, которую сосед в коридоре держал. Знаете, есть такие низкие стремяноч-ки – с метр высотой? Вот на ней и просиживала. Даже специальную подушечку сшила, чтобы не так жестко было.

И пусть простит меня Любовь Григорьевна, которой сейчас ой как должно икаться, но про необходимость уметь блефовать уже не раз говорилось.

По реакции Богомолова я понимаю, что он вот-вот «поплывет». Платонов это тоже видит и тут же выступает «вторым фронтом»:

– Юра, ты хоть понимаешь, насколько серьезно влип? У тебя сейчас только один шанс – самому во всем признаться. И, если ты будешь себя хорошо вести, то мы дадим тебе возможность написать явку с повинной. Суд это учтет – можешь мне поверить.

Парень, не отрывая глаз от пола, отчаянно трясет головой.

– Я. Да, я тогда. Ну, в общем, я в тот день с работы и вправду уезжал. Ненадолго… У отца на квартире был. Но я никого не убивал – это правда! Я ведь не один был.

– Да? А с кем же?

– Ну, как. Это. С девушкой.

– Да что ты говоришь?

Голос Платонова по-прежнему переполнен иронией, а я вдруг чувствую, как земля словно начинает уплывать куда-то из-под ног. До меня вдруг доходит, что Богомолов. говорит правду. Самую что ни на есть правду. А потому моя версия убийства Глебова, столь тщательно и, казалось бы, безупречно выстроенная, летит к чертовой бабушке.

Все очень просто: Юрий провел тот вечер в обществе. Марины Михайловской. Именно к нему она тогда приезжала. Приезжала, правда, на «фольксвагене», подаренном предыдущим любовником, но давайте не будем разводить в уголовном деле «Санта-Барбару». Меня не интересует, кто из них с кем спит и в какой последовательности. Меня интересует, кто из них укокошил господина Глебова. Или не из них. И, если это сделал не Богомолов, то… кто?! А времени для поиска ответа на этот вопрос остается все меньше и меньше.

Ну, а наш гость между тем описывал события вечера третьего сентября.

Поначалу Юра никуда из офиса сваливать не собирался. Работа есть работа – какие могут быть свидания? Тем паче, что место это терять он не хочет – оно его вполне устраивает. График удобный, хороший коллектив, с людьми постоянно общаешься, и времени для учебы предостаточно – стоит ли рисковать? Тем более, что, когда сюда по знакомству устраивался, то отцу обещал, что все будет на высшем уровне. И старался – в компании Юрий был на хорошем счету.

А еще это был хороший день – четверг. Хороший в том плане, что три последующих его выходных ложились на пятницу, субботу и воскресенье. Такое при этом графике работы нечасто случается, и парень планировал оторваться на славу.

Но жизнь, как это часто бывает, внесла в эти планы свои коррективы.

Сначала Марина. Ее он в начале седьмого, когда большинство сотрудников уже разбежалось, нашел в курилке. Девушка говорила с кем-то по мобильному телефону. Закончив разговор, она сообщила, что в субботу, как раньше договаривались, встретиться не получится, поскольку она едет на выставку собак. Мама только что звонила и обрадовала. Их Отелло – черный, как кусок антрацита, пекинес – какой-то там чемпион породы, и выставлять его – сущая проблема. Одного барахла с собой две сумки везут: корм, вода, ножницы одни, ножницы другие, расчески, подстилки. Поначалу-то предки сами планировали ехать, без дочери. Но папу неожиданно попросили в субботу выйти на работу, и Марина теперь должна будет не просто отвезти маму на машине, но и остаться с ней на выставке, поскольку та в одиночку не справится. С этим Оть-кой возни больше, чем с маленьким ребенком. Жрет только дорогущий «Ройял Канин», да и то еще подумает, свежий ли. А уж расчесать и подстричь собаку перед рингом – это даже круче, чем укладка прически для невесты. Та хоть не норовит ежеминутно парикмахера за палец цапнуть… А плохо подстрижешь – и прощай чемпионское звание, а с ним и заказы на щенков. Словом, субботнее рандеву накрылось медным тазом.

Только покурили с Маринкой, только она ушла – где-то ближе к семи было как раз – как Богомолову позвонил Славка Рудаков, тоже дежурный администратор из «Марша». Он просил подменить его в воскресенье – после, мол, сочтемся. Отказать Славке Юрий не мог – тот его тоже частенько выручал, в том числе и в выходные. А сейчас у Рудакова и причина уважительная – друг армейский прилетает, всего на пару дней.

Не успел трубку повесить, как снова раздался звонок. Это был отец. Он, оказывается, прямо сейчас отправляется на дачу и пробудет там пару дней. Может, и больше – от погоды будет зависеть. Поэтому Юра, если сможет, то пусть заедет в воскресенье поглядеть, все ли в квартире в порядке. Обычно Юрий Ричардович, уезжая куда-либо на относительно длительный срок, тщательно проверяет, перекрыты ли вода и газ, отключено ли электричество, но все равно при этом просит сына на всякий случай периодически посматривать. Он и не подозревает, что Юра «периодически посматривает» за квартирой и без всяких просьб. По собственной, так сказать, инициативе. И даже с помощницей.

Закончив разговор с отцом, Богомолов вдруг осознал, что при таком развитии событий свидание может не состояться вообще. В пятницу он планировал пойти в институт – начинать семестр с прогулов не хотелось. В субботу – у Марины собачья выставка, в воскресенье – снова дежурство. Вот тебе и выходные! А личная жизнь как же?

И тут в голову парню пришла довольно неожиданная идея. Раз уж отец все равно умотал уже в свое Ло-сево, то почему бы не использовать момент? Когда еще квартира свободна будет. Другие администраторы тоже, иной раз, сматываются себе со службы по амурным делам, и никого еще за этим делом не застукали. Вон, у того же Славки, подруга чуть ли не через дорогу живет, на Новоизмайловском. Так он туда иногда по три раза за смену умудряется сбегать, благо здоровьем не обделен. А про то, что начальство их «негласно» через пропускную систему бизнес-центра контролирует, вся фирма давно знает – не зря же фокус со «случайно» забытым наверху пропуском придумали.

Юрий позвонил Марине домой, объяснил ситуацию. Та поначалу отказалась – подружка, мол, должна приехать. Но минут через десять перезвонила и сообщила, что перенесла встречу и согласна приехать сегодня. Договорились встретиться возле магазина «Компьютерный мир» в четверть девятого. Михайловская тогда опоздала – пришлось ее еще минут пятнадцать ждать. Потом еще на Краснопутиловской, на железнодорожном переезде, постояли. Черт дернул этих железнодорожников на ночь глядя цистерны в порт перегонять.

Когда подъехали к дому, было уже около девяти. Богомолов связался с отцом и поинтересовался, как тот добрался и все ли у него в порядке. На самом деле же парень просто хотел убедиться, что Юрий Ричардович действительно на даче. На всякий случай.

Они с Мариной поднялись в квартиру и пробыли там примерно с час. Надолго Юрий, по понятным причинам, отлучиться не мог. А тут еще, когда уже собирались выходить и Марина стояла в коридоре, в плаще, Богомолов вдруг вспомнил, что забыл проверить, перекрыли ли они снова газ. Отец по каким-то ему одному понятным соображениям категорически не признает электрических чайников.

Юрий прошел на кухню, потрогал вентиль и, убедившись, что все в порядке, вернулся в коридор. Там он застал Марину, полулежащую на обувном ящике под вешалкой. Девушка была страшно бледная и тяжело дышала.

– Что случилось? – всполошился Юрий. – Что с тобой?!

– Ничего особенного. – слабо улыбнулась та. – Это случается иногда. Наследственное…

– Так может, врача вызвать?!

– Нет-нет, не надо… Глупый. Принеси мне воды! Марина попила, ей стало чуть лучше, но Богомолов все равно настоял, чтобы она немного полежала. Куда в таком состоянии за руль? А сам он машину водить не умеет.

Когда снова подъехали к бизнес-центру, на часах было уже около одиннадцати. Юрий боялся, что его отлучка вылезет наружу. Мелькнула даже мысль – а вдруг в офисе случилось что? Или машина опять приехала откуда-нибудь. Но обошлось… С вахтером перекинулись парой слов насчет футбола, после чего парень поднялся к себе. Все!

Закончив рассказ, Юрий посмотрел по очереди на нас с Платоновым, и в его взгляде явно читался вопрос: ну, как, мол?

Как-как. Приходится поверить. Уже хотя бы по тому, как торопился Богомолов все это нам выложить, было совершенно очевидно, что он не врет. А если еще и свидетеля приплетает, то – тем более.

– И что – Марина твоя готова все это подтвердить? – поинтересовался Сергей.

– Конечно! Это ведь все правда, и ей смысла нет врать.

– Ну, допустим! И что: вы все это время пробыли вместе, и никто из вас из квартиры не отлучался?

– Нет – зачем?

– Ну, да – незачем. И ничего не слышали? Может, шум какой с лестничной площадки, звонок в соседнюю квартиру был, или, там, дверь хлопнула?

– Нет. А, хотя подождите – был звонок! Только не к соседу, а к нам. Это другая соседка, из квартиры, что справа от лифта, зачем-то в дверь звонила. Минут через десять после того, как приехали. Мы уже в комнате были, ну, и. не стали открывать, короче. Она еще крикнула: «Юрий Ричардович!» Думала, наверное, что отец дома. Подождала немного, а потом к себе вернулась.

– А больше ничего? – продолжает Платонов, выразительно покосившись на меня.

– Нет.

– А на лестнице вы никого не встретили, когда в квартиру поднимались?

– Нет. Мы на лифте приехали, потом я быстро дверь открыл, и мы вошли. Я не хотел, чтобы соседка случайно увидела или услышала, как я прихожу, и отцу потом рассказала. Я ж не знал, что она специально в глазок смотрит!

– Ну вот, теперь будешь знать.

Мне вдруг почему-то стало жутко смешно. Я представил себе, как Юрий, выходя из лифта, бросает ироничный взгляд в сторону соседской двери, а то еще и неприличный жест демонстрирует. А ничего не подозревающая Любовь Григорьевна в это время спокойно варит внуку борщ.

– А твоя Марина что – беременная? – вдруг спрашивает Сергей.

– Нет – с чего?

– «С чего». С того самого! Или ты другой способ знаешь?

Юрий поднимает глаза на него и изображает подобие улыбки.

– Нет, я в смысле – почему вы так считаете?

– Потому что женат. Если бабе вдруг без всяких причин плохо становится – это повод очень серьезно призадуматься кое над чем.

– Она бы мне сказала, если бы чего.

– А она скажет. Обязательно скажет! Когда уже поздно будет.

Платонов, как и многие мужики, сполна хлебнувшие лиха на семейном фронте, любит подшучивать над молодыми мужьями. И начинающими донжуанами. Эдакая снисходительность бывалого десантника, подтрунивающего над салажатами перед первым в их жизни прыжком. Когда Антон Соловьев из нашего отдела за свадьбу в конторе проставлялся, Серега мрачно заметил, что по сему поводу присутствующим полагается пить стоя и не чокаясь. Кому-то, вероятно, подобный юмор покажется черным и совершенно неуместным. Наверное, так оно и есть. Но я вполне понимаю своего друга и коллегу, поскольку, как уже отмечалось, имею сомнительное удовольствие быть знакомым с его супругой.

Однако сейчас я слушаю Платонова вполуха. Передо мной со всей остротой снова встает все тот же вопрос: КТО УБИЛ АЛЕКСЕЯ ГЛЕБОВА?

Глава 10

Contra vulpem vulpinandum est.

Против лисы нужно хитрить по лисьи (лат.).

Есть у меня сосед по дому – старичок по имени Эдуард Вальтерович. Нет-нет, не белорус! Вальтерович – это отчество. Фамилия у него тоже какая-то нерусская, только я ее толком не помню. Но это и не важно.

Живет он в нашем подъезде, на первом этаже. Однажды этот дедок пошел в универсам и по дороге ключи от квартиры потерял. Ничего экстраординарного – с кем, как говорится, не бывает. Но, если вам за семьдесят, и живете вы один, то. как быть? Слесаря из РЖУ вызвать?… А вы пробовали? Особенно в выходной.

Я как раз в магазин направлялся. До этого-то мы практически не знакомы были. Так – здоровались при редких встречах в подъезде. И сейчас, увидев знакомое лицо, старичок поинтересовался, не могу ли я одолжить ему какие-нибудь инструменты. На вопрос, какие конкретно, тот и поведал о своей беде. Дверь вот, мол, теперь взламывать придется.

Обошлись мы малой кровью. Разбив стекло форточки, я с помощью подручных средств отпер шпингалет и проник в квартиру через окно. Вот тогда и познакомился с Эдуардом Вальтеровичем поближе. А чуть позже выяснилось, что мы с ним, к тому же еще, и из одной системы. Сосед еще в шестидесятых годах работал экспертом в какой-то пожарной лаборатории, а пожарная служба в те времена к нашему министерству относилась.

Жил он, как уже говорилось, одиноко, поболтать особо было не с кем, и, встретив меня иной раз во дворе или в подъезде, Эдуард Вальтерович неизменно приглашал зайти – выпить «чайку или же покрепче». Иногда приглашение принималось, и во время таких посиделок я услышал немало занятных историй, одну из которых и хочу вам поведать.

Произошла она как раз в середине шестидесятых, когда в Питере – в то время, разумеется, еще Ленинграде – серьезно перетрясли службу БХСС, и вновь назначенные руководители рьяно бросились набирать положительные очки. По городу и области прошла волна повальных проверок магазинов, складов, баз, предприятии общепита и т. п., приводившая в трепет всю торговую общественность, которая просто не могла в данной ситуации не предпринять ответных шагов.

И одним из таких ответных шагов стала серия пожаров, прокатившихся по области и затронувших, в основном, сельские магазины. По «странному» стечению обстоятельств, пожары эти происходили как раз в тех точках, которые были намечены к ревизии, причем за пару-тройку дней до оной. А, может, и вовсе накануне. Всех нюансов этого дела мой собеседник знать, разумеется, не мог, поскольку участвовал в нем в качестве пожарного эксперта, а посему глазами эксперта на нее и глядел.

Вывод комиссии специалистов, подтверждаемый как результатами осмотра мест происшествий, так и данными химического анализа, был однозначен: поджог. Но если в ряде случаев у следствия еще были основания допустить злой умысел, то в некоторых других сама возможность осуществить поджог представлялась практически невероятной.

Представьте себе: первый час ночи, магазин давно закрыт. На дверях – амбарный замок, на окнах – надежные решетки, стекла целехоньки, да еще и сторож дежурит. Вокруг – тишина, никого поблизости.

И вдруг ни с того ни с сего внутри вспыхивает пламя, и прежде, чем народ успевал сбежаться к месту события, тушить было уже практически нечего.

Как следствию удалось выйти на поджигателя, сосед мой, повторяю, толком не знает. Вроде бы путем опроса свидетелей удалось установить, что в сгоревших сельмагах в ночь перед пожаром где-то за полчаса до закрытия появлялся незнакомый мужчина с портфелем. В сопровождении заведующего он быстро проходил внутрь, в подсобку, а минут через пятнадцать-двадцать так же быстро выходил и больше не появлялся. Приметы этого мужчины, записанные со слов очевидцев, во многом совпадали.

Для поимки таинственного незнакомца была проведена довольно изящная оперативная комбинация. Заведующему одной из точек, на которую бэхаэсэсники давно имели зуб, окольным путем подсунули дезинформацию о якобы предстоящей вскоре ревизии, после чего магазин взяли под круглосуточное наблюдение. Тогда даже, по словам Эдуарда Вальтеровича, кагебешников привлекли в помощь следствию, со скрытой киносъемкой. У милиции в те времена подобной аппаратуры и в помине не было.

И взяли-таки мужика! Оказалось, что работал он исключительно по заказам. Брал при этом немало, но зато и «результат» гарантировал. А действовал поджигатель следующим образом. Явившись, как уже говорилось, в магазин незадолго до закрытия, он проходил в кладовку и ставил на пол специальную свечку, которую изготавливал самолично. Свечка сия имела достаточно мощный фитиль, чтобы ее случайным сквозняком не задуло, но, в то же время, гореть могла очень долго. Несколько часов. А над свечкой подвешивался… презерватив – отечественного производства, из особо прочной резины – который заполнялся несколькими литрами специальной горючей жидкости. Состав оной также был собственностью «изобретателя». Жидкость эта в течение тех нескольких часов, что горела свечка, постепенно растворяла резину, а потом, выплеснувшись, производила необходимый эффект. Горящая жидкость моментально растекалась по полу, и пламя в считанные минуты охватывало все строение.

Лишний раз убеждаешься, что креативный потенциал нашего народа не имеет мировых аналогов. И если бы не столь же беспрецедентная косность и беспомощность тех, кто веками стоял и продолжает стоять в этой стране «у руля» и должен всего лишь изредка направлять эту энергию в нужное русло, Россия давно бы была сверхдержавой. Что же касается самой истории, то моему соседу с коллегами было поручено провести соответствующий следственный эксперимент, дабы убедиться в возможности осуществления подобного поджога на практике.

И вот тут-то эксперты столкнулись с довольно неожиданной проблемой организационного плана. Если и горючую смесь, и свечки в достаточном количестве изъяли во время обыска на квартире арестованного, то вышеупомянутое резинотехническое изделие раздобыть никак не удавалось. Фармацевты в близлежащих аптеках беспомощно разводили руками: «Извините – дефицит.» Правда, один из сознательных членов следственной группы притащил из дома целых два презерватива, но они погоды не делали.

Сроки по делу, находившемуся на контроле в министерстве, поджимали, посему прокуратуре пришлось задействовать административный ресурс. Был отпечатан соответствующий запрос, который как раз Эдуарду Вальтеровичу – в те годы старшему лейтенанту – и поручили отвезти в городское аптекоуправление. Он жил неподалеку.

Можете себе представить физиономию тамошнего замзава, которому легло на стол следующее отношение, подписанное не больше не меньше, как прокурором: «Для производства следственного эксперимента просим отпустить в адрес Ленинградской областной прокуратуры по безналичному расчету 50 (пятьдесят) штук презервативов».

Спросите, к чему это вдруг я эту историю вспомнил? Да ни к чему, собственно. Пришла почему-то в голову – и все. Просто отвлечься надо. Отвлечься, а потом привести голову в порядок (нет-нет, милые блондинки, вы меня не так поняли!) и… начинать все заново.

Итак, взятый след оказался ложным. Я, правда, еще не говорил с Мариной Михайловской, но думаю, что в этом нет особой необходимости. Юрий, повторяю, не врет.

И еще – так, для сведения.

Вчера, после того как мы отпустили Богомолова, я переговорил по телефону с некоторыми людьми. И в моем списке подозреваемых произошли существенные изменения – он «похудел» еще на три персоны.

Прежде всего, было достоверно установлено, что Илья Борисович Лейкин с первого по пятое сентября действительно пребывал в Самаре. И дело даже не в программке, которую Толины ребята скачали с Интернета, и где доклад кандидата медицинских наук И. Б. Лейкина «О новых возможностях терапии вертеброгенных болевых синдромов с использованием селективных активаторов нейрональных калиевых каналов» значился четвертым, и должен был состояться как раз третьего числа. «Значился в программе» – не означает «состоялся», не так ли? Но он действительно состоялся. А еще пребывание нашего доктора в Самаре подтверждается по картотеке гостиницы «Россия». Маненков подсуетился. Да-да, тот самый, вместе с которым и с Янисом Норвидайтисом общагу следственной школы на уши ставили. Он мне даже по факсу вырезку из местной газеты прислал, где была опубликована заметка, посвященная проходившему семинару. Причем не просто заметка, а с фотографией, на которой Илью Борисовича хоть и не без труда, но узнать при желании можно. Борода, по крайней мере, точно – его.

Следом за Лейкиным из списка пришлось вычеркнуть Дмитрия Алексеевича Глебова, которого, как выяснилось, из Новой Зеландии в Питер привело весьма скорбное событие.

Тридцать первого августа мать Дмитрия на машине вместе с соседями по даче возвращалась в город. Планировали выехать утром, когда трасса еще не сильно забита, но, как это обычно бывает, провозились аж до самого обеда. Сначала сосед долго не мог найти ключей от сарая, которые, как потом оказалось, завалились в стоявший под вешалкой валенок. Затем пришлось перерывать пакеты – его супруга не могла вспомнить, куда засунула кошелек. Наконец, когда уже километра три от поселка отъехали, вдруг вспомнили, что забыли перекрыть газовый баллон. По крайней мере, никто не мог сказать точно, перекрыли его или нет. Пришлось возвращаться, потом еще искать газовый ключ…

Словом, на основную трассу выбрались уже в пятом часу. Приозерское шоссе у водителей давно пользуется дурной славой. Довольно узкое, изобилует поворотами и перепадами высот, так что там и в будние дни особо не разгонишься. В выходные же колонна, постоянно пополняясь за счет выныривающих с боковых подъездов машин, достаточно быстро растягивается на несколько километров, что еще больше замедляет темп ее движения. А это далеко не всем по душе.

«Нива», выскочившая откуда-то сзади, неслась по встречной полосе, и, когда из-за поворота навстречу ей вдруг вырос огромный «КрАЗ», водитель нажал педаль тормоза и инстинктивно крутанул руль вправо. Удар пришелся точно в левую заднюю часть «Жигуленка» – как раз туда, где сидела Зоя Глебова. Женщина, утомленная дневными сборами, в этот момент дремала, прислонившись головой к дверце.

Похороны матери – ирония судьбы! – состоялись третьего числа – именно в тот день, когда был убит Алексей Викторович. Потом, соответственно, был поминальный вечер, где Дмитрий присутствовал неотлучно. Наверное, он даже не узнал о смерти отца, отношения с которым не поддерживал уже много лет.

Третьим «окончательно несостоявшимся кандидатом» стал старший брат Глебова – Виктор Викторович. Честно говоря, жаль. Какой материальчик мог бы получиться, а? Чиновник мэрии – убийца! Желтая пресса неделю потом бы джигу танцевала. Но.

Еще три дня назад, когда я просил Киселева проверить, где был Глебов-старший третьего сентября, тот посмотрел на меня как на сумасшедшего. Но дело все же сделал.

Именно третьего числа на юго-западе города открывали очередной шопинг-центр, и Виктор Викторович в составе многочисленного десанта «и других официальных лиц» принимал активное участие в торжественной церемонии. Сказал какую-то речь и даже, вроде, за ленточку подержался, когда ту перерезали. А потом весь вечер «зажигал» на банкете. Зажигал так, что уже к девяти часам изрядно набрался, а ближе к полуночи был доставлен домой в таком состоянии, что навряд ли бы смог убить даже комара.

Мне, правда, показалось, что подобное алиби отдает некоторой нарочитостью. Однако, как оказалось, господин Глебов в силу своего служебного положения последние года два всякого рода презентации посещает регулярно и практически всегда с одним и тем же результатом. Так что было бы гораздо более подозрительным, если бы Виктор Викторович в тот вечер не наклюкался.

Словом, начинать заново. Хотя, не совсем заново.

Я вновь и вновь обращаюсь мыслями к одному из персонажей нашей истории, который все это время находится немножечко в тени. А зовут его…

Простите – телефон!

– Да?

– Алло, это вы, Андрюша?

«Ошиблись номером!» – уже чуть было не выпалил я в трубку, но, по счастью, вовремя успел сообразить, что для госпожи Мошинской я по-прежнему – Андрей Иванович Апальков.

– Да, Елена Борисовна, добрый вечер!

– О, вы даже не забыли меня. Это приятно. А я, представьте, не забыла вашу просьбу и переговорила с Геником. Он готов с вами встретиться в понедельник, то есть завтра, в собственном офисе. Запишите, пожалуйста, его рабочий телефон.

Под диктовку дамы я записываю нужный номер.

– Спасибо вам огромное! А как его по отчеству величать? Геннадий.

– Почему «Геннадий»? – удивленно интересуется дама.

– Ну, вы же сами говорите: «Геник».

– Ах, да. Это я его так называю. Он действительно «Геник», но только не Геннадий, а Евгений. Евгений Наумович Шохман…

Ну, вот имя и прозвучало. Спасибо, Елена Борисовна Мошинская избавила меня от необходимости произносить его самому.

Что это – случайность? Да, я действительно частенько подумывал о «кандидатуре» Людмилиного мужа. Но почему-то, стоило мне только вспомнить о нем, как тут же вмешивались новые обстоятельства, и я вынужденно переключался на других фигурантов. Сейчас же давайте наоборот – отвлечемся на мгновение от всех прочих персонажей и попробуем сухо и беспристрастно разобрать известные нам факты, как бы «примеривая» их на господина Шохмана.

Первое, и самое главное – мотив. Ну, тут все просто. Евгений Наумович вполне мог через Глебова вписаться в какую-либо финансовую авантюру – задолжать или еще что – а затем решить вопрос кардинально. Плюс ко всему – и мы с вами об этом уже говорили – у Людмилиного мужа имеется повод устранить не только Глебова, но и Власова. Ревность и не на такие штучки способна.

Второе – алиби. И Люда, и Сергей говорили о том, что у Евгения Наумовича в тот вечер была важная деловая встреча за городом. Но при этом никто из них не смог внятно ответить, где именно, когда именно и с кем именно. Не знали. А почему, спрашивается? Опять пресловутая «коммерческая тайна»?… В общем, если это называется алиби, то я – нильский крокодил.

Третье: Шохман был достаточно тесно знаком с Глебовым. Они давно вели совместный бизнес и были знакомы настолько, что Алексей Викторович устроил на работу в фирму Евгения Наумовича сына своего соседа, а самого Евгения Наумовича в разговоре небрежно именовал Женькой. Полагаю посему, что Женьке дверь в собственную квартиру он преспокойно отворил бы в любое время суток. Кроме того, для Шохмана не представляло секрета ни наличие, ни местоположение потайного сейфа в комнате Глебова и ключа от него. Он мог узнать об этом через своего водителя. И вообще: на кой черт Алексею Викторовичу понадобилось оборудовать у себя дома потайной сейф, если о нем знали практически все люди из его окружения? [1

Палец Власова. Понятное дело, что раздобыть какой-либо предмет с отпечатком пальца Сергея для Шохмана никакой проблемы не составляло. Правда, насколько Евгений Наумович подкован в дактилоскопии – это еще предстоит выяснить. Но если бы ответы на все возникающие вопросы лежали на поверхности, Людмилин муж давно бы уже переехал в то замечательное учреждение, где в настоящее время пребывает его счастливый соперник. Впрочем, слово «счастливый» в данном случае не совсем уместно.

Потенциальное алиби Власова – помните, мы об этом говорили? И здесь расчет убийцы был безупречен. Дочка находится у свекрови, и Шохман объявляет о намеченной на сегодняшний вечер важной деловой встрече за городом, резонно полагая, что Людмила с Сергеем не преминут воспользоваться случаем лишний раз побыть вдвоем. Обратите внимание: Евгений Наумович не уточняет, где и с кем встречается, но зачем-то подчеркивает, что это будет происходить за городом. То есть домой он вернется поздно. Шохман был, безусловно, в курсе характера отношений его супруги с Власовым – лично у меня, повторяю, в этом нет никаких сомнений. Полагаю даже, что он специально свел их – уж больно надуманной на этом фоне выглядит история с якобы готовившимся на Людмилу покушением и отправкой жены на чужую дачу. Ну, а раз в нужный момент Власов и Нечайкина будут одни, то алиби Сергея подтвердить никто не сможет. Показания женщины не в счет.

И, наконец, запасной комплект ключей от квартиры Глебова. Я до сих пор не могу найти разумного объяснения, зачем убийца подбросил их в автомобиль Шохмана. Дополнительная улика против Сергея?… Сомневаюсь. Слишком примитивно. Ведь, если бы Власов действительно совершил это преступление, он вообще не стал бы пользоваться ключами. Дверь в квартиру ему должен был бы открыть лично Алексей Викторович, а, уходя, Сергей просто захлопнул бы ее на французский замок. Само же исчезновение запасного комплекта ничего не давало Власову в плане организации алиби и укрепления своих позиций.

Но давайте попробуем поставить вопрос иначе: а вы уверены, что убийца подбросил ключи в «лексус»? А что, если он их не подбрасывал, а попросту обронил? Все в этой жизни случается – и на старуху, как говорится, бывает проруха. Если так, то сделать это могли только двое: Власов и Шохман. И, предполагая a priori невиновность Сергея, мы должны будем прийти к вполне однозначному выводу о виновности Евгения Наумовича.

Вот так! Между прочим, насколько я помню лекции по следственной тактике, под термином «версия» в уголовном праве понимается один или несколько вариантов возможного развития анализируемых событий. А происходит это слово от латинского «versio», что означает «поворот». Очень точный перевод, между прочим! Только что лишний раз имел возможность в этом убедиться. Уж чего-чего, а поворотов в нашем деле хватает.

Кстати, знаете, о чем я сейчас еще подумал? Смешно, наверное, но. Я подумал, что запасной комплект ключей от квартиры Глебова в «лексус» вполне могла подбросить Елена Борисовна Мошинская. А вот интересно: где она была вечером третьего сентября?

– Здравствуйте! Андрей… Иванович, если я не ошибаюсь?

Я молча киваю головой, отвечая на рукопожатие.

– Прошу вас!

Если у Евгения Наумовича Шохмана не заладится бизнес, он вполне сможет зарабатывать себе на жизнь рекламой шампуней. «Я теперь уверен в себе, потому что пользуюсь новым „Хэдэнд-шолдерс"».

В самом деле: если тебе под пятьдесят, то иметь столь густую, без малейшего намека на лысину и, к тому же, без малейших признаков седины шевелюру мужчине просто неприлично. Хотя бы по отношению к другим мужчинам. Ей-богу, если бы я точно не знал, сколько ему лет, ни за что не дал бы больше тридцати восьми. Это к тому, что вашему покорному слуге как раз тридцать восемь, а умные волосы уже начали покидать насиженный плацдарм, причем с ощутимой скоростью. Спереди, вроде, еще не заметно, а вот на макушке проталинка с каждым годом отвоевывает все более заметную территорию. Заметную уже и невооруженным глазом. «От чужих подушек!» – как-то шутливо заметил Удальцов. Вот тут я с Николаем не соглашусь. На макушке – это все же от большого ума. От чужих подушек залысины должны быть спереди, ибо, по моему глубокому убеждению, подкрепляемому определенным практическим опытом, в чужие подушки настоящий мужчина упирается лбом. Затылком он соприкасается с подушкой чуть позже – по возвращении домой.

Шутки – шутками, а надо будет все-таки через Люду аккуратненько пробить, каким шампунем ее муж пользуется. Глядишь – и пригодится.

Кабинет у Евгения Наумовича заметно больше, чем у Людмилы, солиднее и обставлен соответственно. Классический Т-образный стол «главного начальника», подобающие статусу технические прибамбасы – от радиотелефона до ноутбука, массивное кресло с высоким подголовником – для хозяина кабинета, и металлические стулья в стиле «техно» – для посетителей. В углу, возле окна – небольшой кофейный столик и два низких кожаных кресла, в которых мы и устраиваемся.

– Итак, теща сообщила мне, что вы занимаетесь делом об убийстве Леши Глебова и именно в этой связи хотели бы встретиться со мной.

– Если быть точным, то расследованием убийства, как такового, я не занимаюсь. Я пытаюсь доказать непричастность к нему известного вам человека – вашего сотрудника Сергей Власова.

– Да, но в данном случае одно подразумевает другое, не так ли?

– Совсем не обязательно. Мою задачу можно будет считать выполненной, если мне удастся доказать алиби Сергея. Даже если настоящего убийцу при этом и не найдут. Это уже забота прокуратуры и милиции.

Шохман озадаченно замолкает – не ожидал, видимо, такого начала разговора. Определенный опыт общения с людьми его круга позволил мне сделать любопытное наблюдение. То ли это менталитет, то ли стены родного кабинета оказывают на них подобное воздействие, но даже в беседе с теми, кто отнюдь не является их подчиненными, руководители компаний не могут избавиться от менторских привычек. Однако я решил с самого начала дать понять, кто будет вести беседу. И, кажется, мне это удается. Во всяком случае, в голосе моего собеседника хозяйских ноток явно поубавилось.

– Но, насколько я знаю, у Сергея нет алиби, – осторожно замечает он.

– Это еще ни о чем не говорит, – качаю я головой. – Алиби в строгом смысле этого слова нет практически ни у кого из окружения убитого. Вот, к примеру, у вас оно есть?

Брови Евгения Наумовича на мгновение дрогнули, обозначив крайнюю степень удивления. Мужчина откинулся на спинку кресла и, скрестив руки на груди, поинтересовался:

– А почему такой вопрос возникает?

– Это не вопрос. Я же сказал: «к примеру». Повторяю, что поисками убийцы занимаются прокуратура и милиция, а моя фирма представляет интересы исключительно Сергея Власова. Подчеркиваю: исключительно. Точнее говоря, его матери, которая является нашим клиентом. А насчет алиби вы зря обижаетесь. Я вот тоже не помню, хоть убейте, где находился вечером третьего сентября. Ну, допустим, дома. Только подтвердить это все равно никто не сможет, так что в строгом смысле этого слова алиби у меня нет. Однако это же еще не повод подозревать меня в убийстве, не правда ли?

– Судя по тому, что вы аккуратно вернулись к вопросу об алиби, вас все же интересует, где я находился в тот вечер, – усмехнулся Шохман. – Меня уже допрашивал по этому поводу следователь прокуратуры. Круглов, кажется. Или как-то так. В тот вечер у меня была деловая встреча с моим партнером по бизнесу – Юрием Казакевичем. Мы встречались за городом, в Солнечном, в ресторане «Горка». Чтобы уже к этой теме не возвращаться, вы можете позвонить ему прямо сейчас.

Евгений Наумович достает из лежащего на столе дипломата мобильный телефон, но я отрицательно машу рукой. В этом звонке нет никакого смысла. Ни секунды не сомневаюсь, что господин Казакевич все сказанное тут же подтвердит. Как в известном анекдоте: «Почему был? Он и сейчас у меня сидит!» Правда, если с тем же господином Казакевичем побеседовать по всем правилам, то еще неизвестно, что от этого алиби останется. Помните историю с вишневым компотом? Между прочим, будь у того же Горбатого чуть больше времени, они бы Шарапова раскололи. Слишком мало времени было у Жеглова с коллегами для детальной проработки легенды. И спасло их лишь то, что у бандитов тоже время было ограничено.

Но все равно, за Казакевича – спасибо! Теперь хоть буду знать, в каком направлении дальше двигаться.

– Евгений Наумович, вы меня не совсем правильно поняли, – поясняю я, несколько смягчив тон. – В очередной раз вынужден вам повторить: поиски убийцы – это не моя компетенция. Если честно, то я даже не совсем уверен, что Власов таковым не является. Вам известно, какие против него улики?

– Увы.

– Ну вот, видите… Тут и милиционером не надо быть, чтобы понимать их серьезность. А я в недалеком прошлом – милиционер. Но в данном случае представляю частное детективное агентство и по определению должен исходить из невиновности нашего клиента. Заказ оплачен – мы отрабатываем.

– Оплачен? – скорее с иронией, чем с удивлением переспрашивает Шохман. – Насколько я помню рассказы Сергея, отца у него нет, а мать – пенсионерка. Откуда ж у нее деньги, чтобы оплачивать ваши услуги?

– Ну-у-у, Евгений Наумович! – развожу я руками. – Уж от кого-от кого, а от вас, серьезного бизнесмена, странно слышать подобный вопрос.

Мой собеседник, поняв, что допустил промах, криво усмехается и на мгновение опускает глаза.

– И потом, – продолжаю я, делая вид, что не заметил его смущения, – мы с вами, кажется, отвлеклись от темы.

– Вы правы. Давайте к ней вернемся.

– Скажите, с какой целью Сергей приезжал к Глебову третьего днем, накануне убийства?

– У нас с Алексеем был совместный бизнес, и Власов привез ему кое-какие бумаги.

Фраза прозвучала несколько заученно. Как будто мой собеседник знал, что подобный вопрос последует, и заранее заготовил ответ. Впрочем, если он уже по этому поводу беседовал с Крутиковым.

– Мне в прокуратуре тоже задавали этот вопрос. – Шохман словно мысли читает. – Это было довольно обычным делом. Сергей часто выполнял мои поручения подобного рода. Практически каждый день.

– Могу я спросить, какие именно бумаги?

– Спросить-то можете, разумеется. Только вот какое это может иметь значение? В нашем бизнесе многие операции требуют соответствующего документального сопровождения, чтобы потом не возникало проблем ни между собой, ни с контролирующими инстанциями. Договоры, акты и прочее… Иногда для скорейшего решения вопроса документы приходится отсылать нарочным.

«У нас нет договоров с печатями, фиксированных обязательств и тому подобное. Все строится на доверии, на имени – слово против слова». Это слова Константина Михайловича Бердника, сказанные им во время нашей первой встречи.

– Понятно. А как Власов сообщал вам о том, что поручение выполнено?

– Немедленно, по телефону. У нас так было заведено с самого начала. Бумаги эти иногда носили достаточно конфиденциальный характер, поэтому.

– А что – Сергей пользовался у вас таким доверием, что с ним можно было передавать конфиденциальные документы? – быстро переспрашиваю я.

– Да, пользовался. Вас это удивляет? Ах, ну да – Власов же сидел в тюрьме.

– Нет, не удивляет. Мне известно, при каких обстоятельствах он попал в тюрьму, и какую роль в этом сыграл Глебов. А что касается ваших сотрудников, то вам и решать, кому из них можно доверять, а кому – нет. Между прочим, как Сергей оказался у вас в фирме? Его кто-то рекомендовал?

– Юра Казакевич, мой старый школьный приятель, – отвечает Шохман после некоторой паузы. – Сергей дружит с его племянником. Они раньше играли в одной команде.

– Тот самый Казакевич, с которым вы ужинали в ресторане вечером третьего сентября?

Мой собеседник на мгновение замирает, в его взгляде – также лишь на какое-то мгновение – мелькает настороженность, но он тут же овладевает собой.

– Да, тот самый.

– А как вы познакомились с Глебовым?

– Через его брата. С Виктором мы учились в институте на одном курсе. Интересно: он младше Алексея на пять лет, но все, кто их впервые видел рядом, всегда считали старшим именно Витю. Мне даже казалось временами, что Леша его боится. Младший брат всегда был таким. По природе своей – лидер. Работал в обкоме комсомола, потом ненадолго ушел в бизнес, а уже оттуда – в структуры городской власти. Сейчас трудится в мэрии – заместитель начальника управления. А когда вся эта история с дракой произошла, то, если бы не Виктор, Алексей бы в конце концов спился. Он всегда вел довольно активную во всех смыслах жизнь, и оказаться навеки прикованным к инвалидному креслу для Леши было настоящей трагедией. Вот Витя ему и организовал собственный бизнес. Использовал свои связи во всех сферах, где надо, свел с нужными людьми, с кредитами помог на начальной стадии. Потом Алексей развернулся и уже сам мог кредиты ссужать. Когда мне потребовалась некоторая сумма для раскрутки, я через Витю на него и вышел.

По большому счету, на заданный мною вопрос можно было ответить значительно проще: «Через его брата, с которым мы вместе учились в институте». Люди его круга обычно стараются изъясняться лаконично. А тут – столько слов. Похоже, Евгений Наумович откровенно обрадовался возможности увести разговор подальше от Казакевича. Ну-ну!..

– А помощника Алексея Викторовича вы знали?

– Костю Бердника? Конечно, знал. – Евгений Наумович на мгновение переводит взгляд на окно и, после небольшой паузы, продолжает: – Вот вы сказали – помощника. Он Алексею был не просто помощником – он его правой рукой был, если не сказать больше. Бизнес фактически Костя держал. Леша – он так. Знаете, как в свое время в компартиях союзных республик? Первый секретарь, формальный лидер – обязательно из местных. Но он – для декорации. А второй секретарь – непременно русский. Он-то всю работу и тянул. Вот Бердник и был при Глебове этим самым «вторым».

– Вы настолько осведомлены о достаточно. ну. – я замолкаю, пытаясь подобрать подходящее слово, – .интимных, что ли, подробностях их бизнеса.

– Нормальная тема. Я ведь с Виктором Глебовым в довольно хороших отношениях, поэтому и для Алексея – человек не посторонний. И потом все это достаточно четко просматривается в общении. Если долго вращаешься в этой сфере, то быстро можешь определить, кто на самом деле чего стоит. Витя тоже Константина ценит.

– А Виктор Глебов разве в бизнесе участвует? Шохман бросает на меня удивленный взгляд.

– Видите ли, Андрей Николаевич.

– Иванович, – поправляю я.

– Видите ли, Андрей Иванович, я опять не совсем понимаю, какое это имеет отношение к алиби Сергея Власова. – с некоторой иронией в голосе замечает Евгений Наумович. – Впрочем, вы ведь сами понимаете, что в данном случае глупо было бы не задействовать административный ресурс, как это сейчас модно называть. Естественно, Алексей частенько прибегал к помощи брата, и тот ему никогда не отказывал. И я лично не вижу в этом ничего предосудительного.

Я тоже. В конце концов, какая разница, кому принадлежит завод по производству тротуарной плитки? Или пластиковых кресел. Главное, что в городах чище, и на стадионах уютнее, правда? Какая разница, что сын крупного чиновника, числясь топ-менеджером какого-нибудь банка, в этом банке практически не появляется? От него же не менеджмент нужен, а фамилия. Эх, Россия-матушка.

– Евгений Наумович, а скажите, только честно: сами вы как думаете, мог Власов убить Глебова? Вы ведь знали их обоих.

– Раз уж вы, Андрей Николаевич.

– Иванович.

– Извините. У меня коммерческий директор – Андрей Николаевич, вот и путаю постоянно… Так вот, Андрей Иванович, теперь мне странно слышать от вас, бывшего милиционера, подобный вопрос. Уж вы-то должны знать, что убийства иногда совершают люди, которых невозможно представить в этой роли. Я не прав?

Логично. И. двусмысленно.

– Почему же? Очень даже правы. Но давайте вернемся к третьему числу. Вы тогда, насколько я знаю, оставили Власову свою машину. Почему?

– Не совсем так. В тот день у Сергея было много работы – надо было развезти много документов, причем по разным адресам. А пробки у нас сами знаете, какие. К тому времени, когда я должен был уезжать, Власов еще не вернулся. Мы с женой договорились, что я воспользуюсь ее машиной, а она дождется Сергея, и тот отвезет ее домой.

– И в котором часу он вернулся в офис?

– После моего отъезда, во всяком случае. – Уголки губ Шохмана чуть заметно дрогнули, сдерживая усмешку. – Этот вопрос вам лучше задать моей жене.

Евгений Наумович нажимает кнопку селектора.

– Марина, Людмила Сергеевна здесь?

– Да, только что приехала, – раздается в динамике легко узнаваемый голос Михайловской.

– Хорошо, спасибо! – кивает хозяин кабинета и поворачивается ко мне. – Моя жена на месте, и вы можете переговорить с ней прямо сейчас…

Антон Павлович Чехов в письме к своему брату Николаю выделил, насколько я помню, шесть условий, коим должен отвечать воспитанный человек. Он уважает человеческую личность, чужую собственность, не лжет, не суетится… Ну, и еще что-то. Кошек должен жалеть, или как-то так – точно не помню. Я на эту тему реферат писал аж в девятом классе. А потом в милицию ушел работать, так что сами понимаете.

Но вот Евгений Наумович Шохман обогатил чеховские воззрения дополнительным условием. Он столь тактично и ненавязчиво послал меня на три знаменитые буквы, что сразу стало понятно: вот что значит интеллигентный человек! Ваш покорный слуга даже обидеться не успел. Да и не на что было обижаться, поскольку кое-что интересное из нашей непродолжительной беседы я все же вынес.

Прежде всего, коммерческого директора ООО «Марш» господина Бельского зовут не Андрей Николаевич, а Алексей Станиславович. Перепутать трудно – согласитесь. Мелочь, может быть, но о внимании к оным мы с вами уже беседовали.

И деньги. Деньги, которые Власов привез Глебову в тот день, когда тот был убит. «Бумаги…» И ведь поди скажи, что Шохман не прав. Именно бумаги! Только зеленоватые, и с портретами американских президентов. Но это уже технические детали.

Но главное мне стало известно чуть позже, от Толи Киселева. Проверили его ребятки кое-что.

Нет, с господином Казакевичем пока решили не встречаться. Смысла не имело, да и зачем преждевременно обнаруживать столь явный свой интерес к Евгению Наумовичу. А вот ресторан «Горка» в поселке Солнечное, как оказалось, вечером третьего сентября был закрыт на спецобслуживание. Там свадьбу праздновали.

А это, в свою очередь, означает что?… Что за Шохманом надо будет организовать наружное наблюдение. Причем лучше бы не силами частного детективного агентства, а вполне официально, от конторы. Думаю, убедить в этом Александра Александровича Крутикова особого труда не составит.

– Паша, ты будто не в отпуске находишься, а работаешь целыми днями, – замечает Серега Платонов после взаимных приветствий.

– А что – заметно?

– Еще как. Отпускник твоего возраста, холостой, да еще с отдельной квартирой, и должен выглядеть устало. Но это должна быть усталость совсем иного сорта. Усталость после трудов праведных. А у тебя обычный взгляд обычного человека, измученного жизнью. Будто в отпуске лет уже десять не был. Как у тебя с твоими делами? Нашел?

– Практически.

Серега, как вы помните, «в теме», поэтому я рассказываю ему о событиях последних двух дней. Платоша с его опытом в подобных ситуациях может быть просто бесценен.

Он молча выслушивает, а затем, после небольшой паузы, замечает:

– Мне в этой истории – еще раньше, когда ты меня в курс вводил, – сразу один момент показался странным. Покушение на твою Людмилу.

– Почему мою?

– Да не придирайся ты к словам! – морщится Сергей. – Я ж серьезно говорю. Если бы там и впрямь против нее что серьезное готовилось – разве стал бы Шохман так тупо организовывать ее охрану? Где-то на чужой даче, да еще в сопровождении только одного человека, причем непрофессионала. Тут нужно несколько специально подготовленных людей, да еще с оружием. И не на пустующей даче надо было прятаться, а дома. Дом-то у них сам говоришь – охраняемый. Так что нечисто тут. Слушай, а, может, их там должны были грохнуть? А потом что-то не срослось?

Платонов абсолютно прав. Мне тоже, кстати говоря, еще во время Людмилиного рассказа все это не понравилось. Натянуто уж очень. Власов – хороший парень, честный, исполнительный, но этого мало. Толку-то от того, что он кандидат в мастера спорта. Тут вам не гандбол. Да, от одного-двух случайных пьяных дураков вечером на улице он Людмилу защитит, но не более. К тому же дома, в большом городе, в охраняемом доме и в квартире за железной дверью находиться было бы значительно безопаснее.

– Дальше-то что планируешь делать? – интересуется Сергей.

– Ноги за ним поставлю, – отвечаю я, доставая из сейфа бланк задания.

– На фига? Что это тебе может дать?

– Сереж, ну не тебе же объяснять, как «наружка» иной раз выстрелить может. Походят за ним – а там посмотрим.

– Дело твое. Я бы для начала только телефоны на прослушку поставил.

– Это само собой. Если, конечно, технари не перегружены. Ладно, ты лучше расскажи, как вы тут? Чего один-то?

– У нас без перемен. Мужики – кто где. У Сорняка реализация сегодня, туда Коляна с Андрюхой отрядили. Саня – на «Динамо», первенство ГУВД по стрельбе. А Валька так из командировки пока и не возвращался.

– Понятно. А у тебя-то как? Ребята поговаривали, что к тебе теща переезжать собирается.

– Что?!! – Серегины глаза наполняются неподдельным ужасом. – Сплюнь тридцать три раза! Она за один-то день так достанет, что хочется из окна выпрыгнуть, а если постоянно в квартире будет торчать… Ольга вообще, как узнает, что бабушка должна приехать, так под любым предлогом из дома сваливает. Вчера как раз нагрянула. Ненадолго, правда – на невестку жаловалась. У Бориса – брата Танькиного – жена беременная. Теща говорит, что та якобы плохо себя чувствует, тошнота постоянная, в обморок падает чуть не каждый день. Придуривается, мол, больше, чтобы сына разжалобить. Будто до нее бабы никогда не вынашивали. Говорила она Бореньке в свое время. Самое интересное, что когда Танька ходила Ольгой беременная, то теща совсем другие песни пела. Как сейчас Танечке тяжело, как она себя плохо чувствует в ее положении, и как я должен о ней заботиться, пылинки сдувать и так далее. И какой я плохой, что вместо этого на работу хожу. Конечно: то – дочка была, а тут – невестка.

Платонов рассказывает еще что-то про особенности взаимоотношений между своей супругой и ее матерью, но я его уже не слушаю. Вернее сказать, слушаю, но не слышу.

Но. Серега – гений!!!

Никто из коллег еще не возвращался. Сашка Павлов сейчас, поди, еще ожидает подсчета очков и оглашения результатов стрельб. Коля с Андреем вообще непонятно насколько зависли на реализации. И хорошо – никто не мешает.

Часа не прошло, как мы снова сидим в нашем кабинете, и снова втроем. И этот третий сейчас должен мне назвать имя убийцы.

А Марина Михайловская молчит. Но я уверен – она знает имя убийцы. Она его видела.

Помните рассказ Людмилы, пару дней назад, когда мы с ней из офиса вместе на машине возвращались?

«Ой, знаешь, у моей секретарши – той, которую ты сегодня видел в приемной, – не так давно соседей ограбили. Представляешь, дочка их выходила утром в школу. Только открывает дверь, как тут же в квартиру врываются трое парней. Связали „скотчем" девчонку со старенькой бабушкой – хорошо, хоть не убили – и все ценное вынесли. Марина тогда тоже так напугана была… „Я, – говорит, – теперь, Людмила Сергеевна, всякий раз в глазок смотрю, перед тем как на лестницу выходить"…»

Всякий раз. Стало быть, и в тот вечер тоже. Они собирались выходить, как вдруг Юрий вспомнил, что надо проверить газ. Он ушел на кухню, а Марина. А Марина, перед тем, как открыть дверь, по привычке выглянула в глазок. И увидела человека, выходящего из соседней квартиры. И она узнала его! А, узнав, жутко испугалась, что тот вдруг столкнется здесь и сейчас с Юрием. Надо было срочно что-то делать.

В подобных ситуациях женщины моментально находят единственно правильные решения. Марина тут же симулировала обморок и тем самым заставила Юрия побыть в доме отца еще некоторое время.

Обморок.

Черт, как же я раньше не догадался? А все Платонов со своей беременностью. В смысле, не со своей, а с богомоловской. То есть – тьфу! – совсем запутали.

– А теперь, девочка, послушай меня. Я не знаю, почему ты скрываешь от нас правду. Но я знаю, что в тот вечер, когда вы с Юрием встречались на квартире его отца, ты случайно – в глазок – увидела человека, выходившего из соседней квартиры. Так вот, теперь имей в виду: этот человек – убийца. И ты, получается, этого убийцу покрываешь. Но дело даже не только в этом. Самое страшное в этой истории – это то, что в убийстве обвиняют другого человека, которого ты, Марина, тоже знаешь. То есть молчанием своим ты не только позволяешь гулять на свободе преступнику, но и губишь Сергея.

– Не я же его арестовала, – пробует робко протестовать Михайловская.

– Да, девонька, не ты. Его милиция арестовала. Арестовала, поскольку настоящий убийца сумел повернуть дело так, что подозрение пало на Власова. Так что человек, который все это организовал, очень хитер и поэтому опасен вдвойне.

– Но.

– Никаких «но»! – слегка повышаю я голос. – Ты просто не знаешь, на что он способен. Подумай хотя бы над одним обстоятельством: ты уверена, что он не видел возле дома твою машину?

Михайловская по-прежнему сидит, низко опустив голову, и я не могу видеть выражения ее лица. Но по тому, как дрогнули плечи, понимаю, что наш с Серегой расчет оказался верным.

– А теперь, когда он знает, что милиция, хоть и не сняла подозрения с Власова, но снова начала поиски убийцы, то будет стремиться обезопасить себя. И возможный свидетель ему абсолютно ни к чему. Как ты думаешь – что он с тобой сделает? Так – на всякий случай, чтобы не проболталась – даже случайно. Пойми: этому человеку ведь есть что терять! И он пойдет на любой шаг, чтобы сохранить все то, что имеет. Я, кстати, не исключаю, что определенные меры в этом направлении им уже предприняты. Так что тебе же, дурочка, безопаснее будет, если мы его возьмем!.. Ну, что ты молчишь?! Кого ты видела в тот вечер в дверной глазок?… Имя, Марина, мне нужно его имя!.. Кто?! Да ты не бойся – я даже тебе помочь могу, если хочешь. Можешь сама это имя и не произносить. Скажи мне только одно: Шохман?!

Девушка вздрагивает, как от удара, и поднимает на меня взгляд, полный неподдельного ужаса.

Колька Удальцов из моей группы до перевода в контору больше десяти лет отработал в транспортной милиции и любит иной раз вспомнить боевую молодость. Рассказывать он, надо отдать должное, любит и умеет – я даже иногда думаю, что вот бы кому книги-то надо писать.

Кое-что из его репертуара, если позволите.

Произошла эта история еще в те времена, когда народ милицию всего лишь недолюбливал, а не как сегодня – на дух не переносил. На каком вокзале – Коля не говорил, и я врать не буду. Да оно и неважно, собственно.

Прибыла на этот самый вокзал комиссия из Управления с целью проверить, насколько бдительно несут службу сотрудники местного отдела милиции, и решили члены этой комиссии сыграть учебную тревогу. Вводная была простая: нападение на кассу. Причем работали почти реально: по указанию прибывших кассирша нажала кнопку сигнализации, а один из проверяющих одновременно включил секундомер, дабы проверить, уложится ли дежурная смена в нормативные показатели. Время пошло!

А надобно еще заметить, что и сам отдел милиции, и его дежурная часть располагались в отдельном здании на противоположном конце перрона. Но те, кто разрабатывает нормативы, на подобные мелочи внимания обычно не обращают. Им подавай усредненное время прибытия – и никаких разговоров! А сколько метров наряду при этом надо пробежать – причем не по рекортановой дорожке стадиона, а по запруженной людьми платформе – это, так сказать, мелочи, на общую стратегическую концепцию влияния не оказывающие. Извольте соблюдать!

И вот в помещении дежурной части начинает тревожно гудеть зуммер. Один из сотрудников уголовного розыска в штатском, зашедший туда за бумагами, моментально сориентировался и, выскочив на улицу, рванул в сторону кассового зала. По нему, правда, норматив не засекают, но кто даст гарантию, что это проверка, а не самое настоящее нападение?… А вдруг?! Это ж тогда всему уголовному розыску жизни не будет, пока супостатов на найдут… Что касается дежурного наряда, несшего службу, как это и положено, в форменном обмундировании, то, согласно имеющейся инструкции, сотрудники должны не просто вовремя прибежать к месту действия, но еще и с оружием и в бронежилетах. Пока все необходимое вытаскивали из специального шкафа и на ходу на себя напяливали, оперативник уже имел метров тридцать форы.

А теперь давайте попробуем посмотреть на происходящее с позиции находящихся на платформе людей. Что же они видят? Бежит по перрону, расталкивая всех перед собой, молодой парень с выпученными глазами, а следом за ним несутся три милиционера в полном боевом облачении, размахивая при этом оружием. И какие ж сия картина могла вызвать ассоциации? Ну, тут уже – в меру испорченности наблюдателя. А поскольку мы – менты – народ в этом плане испорченный жутко, то у нашего брата иных ассоциаций, кроме как преследование правонарушителя, и быть не могло.

На свою беду, именно в этот момент по тому же перрону шел как раз сотрудник уголовного розыска, приехавший по делам из Петрозаводска. Облачен он был в штатский костюм, а направлялся, по иронии судьбы, как раз в линейный отдел милиции – отметить командировочное удостоверение. Охотничий рефлекс сработал у него безукоризненно. Как только вокзальный оперативник поравнялся с приезжим коллегой, тот мгновенно подставил ему ножку. Местный опер со всей дури плашмя грохнулся на асфальт и еще не успел даже толком сообразить, что произошло, как наш карельский приятель ловким движением заломил ему руку за спину, придавив для верности поверженное тело коленом к бетону… Вот что значит профессиональная солидарность!

Но! Теперь давайте взглянем на тот же самый инцидент уже глазами несущегося в кассовый зал дежурного наряда и попробуем себе представить, что же видели они. А видели они следующее: их товарища, спешащего по сигналу тревоги к месту преступления, какой-то козел – иначе не скажешь! – сбивает с ног и еще, к тому же, руки крутить пытается. Короче – наших бьют!!! Реакция коллег была мгновенной и абсолютно – с их, разумеется, точки зрения – адекватной. Один из милиционеров схватил незадачливого помощника сзади за шиворот, заставив отпустить «задержанного», а подоспевший следом товарищ огрел приезжего прикладом автомата по спине. Времени на дальнейшие разборки не оставалось, тем более что и сам возглавлявший гонку оперативник уже очухался и с возгласом «Оставьте – потом добьем!» рванул в направлении кассового зала. Наряд последовал за ним, а ошалевший от такого поворота петрозаводчанин остался сидеть на перроне под недоуменными взглядами снующих вокруг пассажиров.

Наш карельский гость, как я уже сказал, направлялся как раз в отдел милиции, поэтому, когда дежурный наряд, уложившийся, как ни странно, в установленный норматив, возвратился назад, недоразумение быстро разрешилось. Мужики просто распили мировую, а потом еще долго хохотали, вспоминая все эти перипетии.

Возникает естественный вопрос: а это я к чему? Тоже – чтобы отвлечься?

Отнюдь. Это я для тех горячих голов, которые полагают, что, если имя преступника известно, то его надо тут же хватать. Хватать и. И рискуем оказаться в положении вышеупомянутого петрозаводчанина.

Брать подозреваемого можно только тогда, тогда у вас есть конкретные факты. Такие факты, которые могут убедить не только вас, но и других. А в нашем деле таковых пока нет.

Нет, вы не думайте: Александр Александрович официально, в качестве свидетеля, допросил Марину Михайловскую – та и ему рассказала все, как на духу. Все запротоколировано, подписано и подшито к делу, как положено.

А потом Михайловскую пришлось временно спрятать. Слишком велик риск, что она либо проболтается, либо как-нибудь иначе себя выдаст. Ее положили в клинику института акушерства и гинекологии, придумав какой-то мудреный диагноз. Любая другая хворь, случившаяся столь неожиданно, могла бы насторожить убийцу. Кроме, может быть, острого аппендицита. Однако, Марине аппендицит удалили еще в прошлом году, и наш клиент об этом прекрасно знает. А когда речь идет о столь деликатной сфере, как гинекология, мужики обычно предпочитают отмалчиваться и особо не лезут с расспросами.

О действительной же причине госпитализации Марины не знал никто, даже родители. И даже Юрий Богомолов. Последний тоже вызывал у нас определенные опасения, но, если еще и его в отпуск отправить, то тогда мы точно клиента спугнем. Оставалось надеяться, что у парня хватит ума вести себя подобающим образом. Да и знает он, если разобраться, не так уж и много. Во всяком случае, истинная причина «обморока» Михайловской для него тоже осталась тайной. А то обстоятельство, что положили ее в столь специфическое учреждение, наводило на мысль, что не так уж был неправ Платонов со своими шуточками. Наша сотрудница, на всякий случай приглядывавшая за Мариной в клинике, сообщала, что Юрий ежедневно привозит своей возлюбленной фрукты и обожаемый ею зефир в шоколаде.

Что касается главного героя, то за ним уже установлено круглосуточное наблюдение, причем по полной программе, включая телефонную и компьютерную связь. В разговоре с Платоновым я не соврал – мы пока не знаем, что даст нам это наблюдение. Это редко когда можно предвидеть заранее. Скажем так: оно даст нам пищу для размышлений.

Я еще не знал, что эту самую пищу для размышлений мне даст не «наружка».

Глава 11

In hostem omnia licita.

По отношению к врагу дозволено все (лат.).

Алло. Павел, это вы? Примерно так же начиналась вся эта история. Но тогда я Людмилиного звонка не ждал, а сейчас как раз наоборот – думал именно об Оле. Еще дважды за эти дни звонил ей на мобильный телефон, но оба раза безрезультатно – она просто не брала трубку. Третью попытку я предпринимать не стал. Раз уж после первых двух она не перезвонила сама, то для этого есть причины. Муж, например.

– Я, Оленька! Вы хотите напомнить, что за мной долг?

– Какой долг?

– Цветы и конфеты.

– Нет, что вы. Простите, пожалуйста, что я вас беспокою, но Александр Петрович сейчас в отпуске, и мне просто не с кем посоветоваться. Куда надо обращаться, если человек пропал?

«В гастроном!» – чуть было вырвалось у меня. Странный вопрос. Ну, в самом деле: если человек заболел, то куда надо обращаться – в поликлинику или в обувной магазин? А если у вас дом горит, куда надо звонить: в пожарную службу или в справочную вокзалов? Неужели так сложно сообразить, что в случае пропажи человека надо идти в милицию. Не в баню же.

Но, раз такая проблема возникла – то какие могут быть шутки.

– Ну, для начала ко мне.

– Тогда я бы хотела встретиться, если вам удобно. Может, вы назначите место?

– Если вы у себя на работе, то я буду через час.

Пропал, как выяснилось из несколько сбивчивого рассказа Ольги, тот самый Виталий, который во время моего прошлого визита сопровождал меня – пардон! – в туалет. Собственно, о пропаже как таковой говорить преждевременно. Просто не вышел на работу и не отвечает на звонки. Уже несколько дней.

– А что по этому поводу говорит его начальство? Вы не спрашивали?

– Нет. Понимаете. Я и есть его начальство.

– И что – он у вас даже не отпросился?

– Можно считать, что нет.

– А дома у него вы были? – продолжаю интересоваться я, отметив про себя несколько непонятное «можно считать».

– Конечно, у меня же свои ключи… Простите, Павел, я вам не сказала… – Женщина опускает глаза. – Мы с Виталиком – близкие друзья. Он бы не стал скрывать от меня, если бы… что-то было не так. Я боюсь, не случилось ли с ним чего-нибудь.

– Что может с ним случиться? У вас есть какие-то основания переживать?

– Как же мне не переживать, если он исчез? Логично.

– Хорошо. Тогда выкладывайте мне и то, о чем не договариваете.

Женщина пытается изобразить недоумение, а потом снова отводит взгляд.

– Он. Написал записку.

– Ну вот, а вы говорите. Эта записка при вас?

– Да. То есть. Я бы не хотела ее кому-то показывать. Вы извините, Павел, я понимаю, что. Куда все-таки надо обращаться?

– Если вы хотите дать официальный ход, то надо подавать заявление по месту жительства пропавшего. Где он живет?

– На Васильевском.

– А прописан там же?

– Не знаю. Подождите, я же взяла у нас в отделе персонала его анкету. Вот, пожалуйста!

По большому счету, тут все ясно, и анкету Виталия Сорокина я пробегаю глазами исключительно из вежливости. И тут же забываю и про таинственную записку, и про исчезнувшего мужчину, и даже по Олю. Кто ж мог знать, что именно в этой анкете я найду недостающее звено ко всей цепочке?

И вот я звоню в квартиру человека, которого ищу уже давно. В квартиру человека, который убил Алексея Глебова.

И дверь открывается.

– Добрый вечер, господин частный сыщик!

Ни на лице, ни в голосе господина Бердника я не улавливаю ни малейших признаков удивления или настороженности. Такое впечатление, что он чуть ли не ожидал моего прихода и тщательно к нему готовился.

– Здравствуйте, Константин Михайлович! А вы уверены, что вечер – добрый?

– Странный вопрос. Пока не жаловался. А вы, как будто, собираетесь его мне испортить?

– Разве это возможно? Мужчина криво усмехается.

– Мы с вами разговариваем как два старых еврея в одесском трамвае. Одними вопросами. И среди них опять ни одного конкретного.

– Ну, если вы настаиваете… Вопрос у меня к вам вполне конкретный: за что вы убили Алексея Глебова?

Произнося эту фразу, я внутренне готовлюсь к неожиданным действиям хозяина квартиры. Он может запросто захлопнуть у меня перед носом дверь – на этот случай я слегка подпираю ее носком ботинка. Он может броситься на меня, поэтому я слегка расслабляю мышцы, чтобы вовремя среагировать. Он может выкинуть еще черт-те что, но.

Но ничего этого не происходит. Константин Михайлович лишь чуть наклоняет голову, изображая, наконец, легкое удивление, а затем медленно произносит:

– Однако.

– Вас удивляет моя бесцеремонность?

– Бросьте – это ведь ваша профессия. Что ж, если разговор получится интересным, то почему бы и не поговорить? Заходите. – Хозяин квартиры делает шаг назад, освобождая проход. – Только снимите обувь. Если хотите, можете взять в тумбочке тапки. Но можно и так, без них – у меня везде ковролин.

Я послушно стаскиваю ботинки, нахожу более-менее подходящие по размеру шлепанцы (терпеть не могу ходить по квартире босиком, даже по ковролину) и следую за хозяином в его рабочий кабинет.

Комната угловая, и два широких окна, расположенные на смежных стенах, дают много света и зрительно увеличивают ее объем, и без того немалый – дом-то старый. Письменный стол в кабинете массивный, двухтумбовый, и тоже старый. Вообще, здесь все в добром старом стиле: и книжный шкаф во всю стену, и два кожаных кресла в углу, и люстра, и настольная лампа. Знаете, были раньше в ведомстве Лаврентия Павловича такие настольные лампы с зеленым стеклянным абажуром? Столь же массивная и основательная, как и сам стол.

Обычно в таких кабинетах на стены вешают картины. Или фотографии – тоже старые, или стилизованные под таковые. Непременно черно-белые. Но здесь ничего этого нет. Почти ничего, ибо две миниатюры в простенке между окнами хозяин квартиры все же повесил. Это литографии. Я, как вы помните, в этих вопросах неплохо разбираюсь, поэтому берусь с абсолютной уверенностью заявить, что уже их видел. Точнее, не именно эти литографии, а точь-в-точь такие же, отпечатанные с того же офорта. Они висели – и, надо полагать, до сих пор висят – в кабинете Ильи Борисовича Лейкина.

– Прежде чем мы приступим к делу, я должен поставить одно условие, – негромким, но, в то же время, твердым голосом заявляет Бердник. – Если вы его не примете – разговора не будет. Тапочки оставите под вешалкой.

– Слушаю вас.

– Я должен быть уверен, что у вас нет при себе записывающей аппаратуры. Разговор у нас будет проходить с глазу на глаз и, соответственно, будет достаточно откровенным. И мне не очень желательно, чтобы его содержание было записано. Поговорили – и забыли.

– Стоит ли беспокоиться? Вы же понимаете, что такая запись, если даже она и делается, все равно нигде не может быть использована в качестве доказательства, поскольку.

– Мне плевать, может или не может она быть использована в качестве доказательства. Повторяю, что в противном случае разговор просто не состоится!

Константин Михайлович холодно смотрит на меня, ясно давая понять, что спорить в данном случае бессмысленно. После секундного раздумья я, криво усмехнувшись, достаю из кармана диктофон, демонстративно выключаю его и кладу его на стол.

– Детский сад, – притворно вздыхает Бердник, не пытаясь при этом скрыть ироничную улыбку. – Уже два года, как уволились, а все от дурных привычек избавиться не можете. Телефончик ваш тоже попрошу сюда же!

Тоже правильно. В смысле не правильно – что может быть правильного в том, что у вас ваши же вещи отбирают? – а логично. Сегодня в телефоны всякую бяку можно вмонтировать. Правда, у меня хоть и новая, но достаточно простенькая «Нокия», без всяких наворотов. Будь там соответствующие навороты – стал бы я с собой диктофон брать? Однако просьбу хозяина квартиры выполняю – мой мобильник ложится рядом с диктофоном.

Мужчина удовлетворенно кивает головой.

– Спасибо. Но и это еще не все, мистер Холмс! Теперь я должен вас обыскать.

– Обыскать?!

А вот это уже, извините, перебор. Сам много раз людей обыскивал, а вот чтобы меня. И дело не в санкции прокурора, а в принципе.

– Совершенно верно. Именно обыскать.

– Зачем? У вас что – есть какие-то сомнения? Я же сам отдал вам диктофон.

– Ценю ваше благородство. Но кто поручится, что этот диктофон у вас – единственный? Он ведь может быть всего лишь приманкой. – Мой собеседник уголками рта обозначает улыбку.

Вместо ответа я пожимаю плечами и чуть приподнимаю руки, общепонятным жестом давая понять, что не намерен препираться. Сказавши «а» – говори и «б».

Константин Михайлович достает из верхнего ящика стола небольшой приборчик, подходит вплотную ко мне и начинает водить этим аппаратиком сначала вдоль туловища, а затем вдоль рук и ног, едва касаясь при этом одежды.

– Не волнуйтесь – это абсолютно безвредно.

– Металлоискатель? – угрюмо интересуюсь я.

– Не совсем. Детектор полупроводников. Понятия не имею, как он действует, но эта штука исправно реагирует на транзисторы, микросхемы и прочую радиотехническую начинку. Сегодня от вашего брата всякой пакости ожидать можно, так что приходится принимать определенные контрмеры. Вот, посмотрите!

Бердник подводит приборчик вплотную к лежащему на столе телефону, и на поверхности детектора начинает мигать красная лампочка.

– Видите? Там, где есть электронные схемы, прибор их обязательно выявит.

«Шмон» хозяин кабинета провел быстро и ловко – такое впечатление, что у него в этом деле большая практика. Детектор больше не мигал, но вот шариковая ручка, колпачок которой торчит из кармана, почему-то привлекла внимание мужчины.

– Это авторучка – или.

– Авторучка. Разберите, если не верите. Константин Михайлович несколько раз щелкает кнопкой, наблюдая, как высовывается наружу кончик пишущего стержня, и удовлетворенно кивает:

– Верю. Можете оставить ее при себе.

Он возвращается к столу, снова открывает верхний ящик и прячет туда свой детектор. Затем берет диктофон, извлекает из него батарейки и микрокассету, которые сгребает в тот же ящик, а сам аппарат – теперь уже бесполезный – небрежно отодвигает на край стола. Примерно то же проделывается и с мобильником – лишенный аккумулятора, тот превращается в бесполезную игрушку.

– Ну, вот теперь можно и поговорить. Константин Михайлович с милой улыбкой указывает мне на кресло, стоящее возле стола.

– Между прочим, почему вы ходите без оружия?

– Нам не положено, – пожимаю я плечами, устраиваясь поудобнее.

– Неразумно! – Хозяин кабинета достает из кармана пачку сигарет и, пошарив глазами вокруг, снова обращается ко мне: – Хочу вас маленько потревожить. Там, сзади вас, на подоконнике – пепельница.

Приподнимаюсь, подхожу к окну, беру требуемый предмет, поворачиваюсь назад и вздрагиваю от неожиданности.

Прямо на меня направлено дуло пистолета.

Я не Джеймс Бонд, а простой милиционер, и поэтому не знаю, что надлежит делать в подобных случаях. На меня, честно говоря, пистолет – вот так, в нескольких шагах – первый раз в жизни направляют. Откуда ж опыту-то взяться? С ножом – да, бросались, с хоккейной клюшкой тоже было – я вам рассказывал. А вот так – прямо как в кино – нет, не приходилось. В свое время на занятиях в школе милиции и самостоятельно – на тренировках в секции дзюдо – подобные приемы отрабатывались. Но одно дело – татами и деревянный муляж вместо вороненой стали, а другое – реальная обстановка. К тому же нас разделяют метра три расстояния и внушительных габаритов письменный стол.

Интересно: а как бы поступил на моем месте агент 007? Оружия у меня действительно нет, но в руках – тяжелая хрустальная пепельница. Запускаем ее в голову противника, одновременно ныряя вперед и вниз, уходя тем самым с линии атаки под защиту стола и при этом сокращая дистанцию.

Однако, прежде чем я успел прийти в себя и выкинуть какую-нибудь глупость, Бердник, удовлетворенный произведенным эффектом, с улыбкой нажимает на спусковой крючок. В верхней части пистолета появляется язычок пламени, хозяин кабинета прикуривает сигарету, а затем любезно пододвигает пачку «Camel» и «пистолет» в мою сторону.

– Прошу вас!

Дабы «не потерять лицо», я спокойно, будто бы ничего не произошло, возвращаюсь к столу, сажусь в кресло и, с вежливым интересом осмотрев зажигалку, тоже закуриваю. Правда, не «верблюда», а собственный «Даллас». Мой друг Володя Старцев, имеющий определенное отношение к медицине – он патологоанатом, – как-то сказал: «Уж если ты не можешь бросить курить, то кури хотя бы строго один сорт. С одной и той же гадостью организму бороться легче». А врачам я в этом смысле полностью доверяю. Особенно – патологоанатомам.

– Итак, мистер Холмс, – со все той же, слегка ироничной, улыбкой продолжает Константин Михайлович, – вы, насколько я понимаю, хотите знать, кто же на самом деле убил Алексея Глебова.

– Не совсем так. Я прекрасно знаю, что это сделали вы. Сейчас меня интересует лишь несколько деталей. Причем так. Исключительно из любопытства, чтобы разложить все факты по полочкам. Чисто профессиональный интерес, не более.

– Любопытно. – На лице моего собеседника не дрогнул ни один мускул, и взгляд по-прежнему переполнен иронией. – И когда же вы пришли к такому выводу?

– Окончательно – только что. Когда вы отобрали у меня диктофон.

– А изначально?

– Всему свое время, Константин Михайлович. Я готов ответить на ваши вопросы, но прежде хотел бы выслушать ответы на свои. Итак?

Моя бесцеремонность, вероятно, должна удивить уже не только хозяина квартиры, но и уважаемого читателя. Заявился в дом без приглашения, требую чего-то. Не забывайте, что для Константина Михайловича я даже не милиционер, а так. Сыщик-любитель. Такому вообще можно было дверь не открывать. Посему мое поведение – это не просто бесцеремонность, это уже граничит с глупостью. Но…

Представьте: мужику за пятьдесят. Он не глуп, он вполне здоров, он кое-чего добился в этой жизни и еще полон энергии. И, в то же время, постоянно работает «вторым номером». Сие господину Берднику дается очень нелегко, поскольку он, насколько я смог понять, патологически тщеславен. Таким людям очень трудно «держать в себе» любые поступки, лишний раз доказывающие их неординарность. А уж если и поступок из ряда вон выходящий, так их просто распирает. Еще бы! Столь громкое преступление, и никто не может его – Константина Михайловича Бердника – поймать. Менты так вообще на ложный след купились. А организовал и сделал все это – он. Он!!! А оценить некому… Непорядок! Актер не будет играть для себя – актеру нужна публика, нужны аплодисменты.

Улыбка сходит с лица мужчины. Теперь он смотрит на меня оценивающе и, задумчиво выпустив в потолок струю дыма, неожиданно заявляет:

– Да, вы правы, Глебова убил я. Сам удивился, насколько легко это оказалось сделать. «Ножичком – чик! – и ты уже на небесах». – Бердник произносит это таким равнодушным тоном, будто речь идет не об убийстве, а о краже ведра комбикорма с животноводческого комплекса колхоза-миллионера. – У него напоследок во взгляде еще даже промелькнуло что-то. Нет, не испуг – скорее, удивление. Не ожидал от тебя, мол, что ж ты так.

Мужчина криво усмехается.

– И знаете, никаких угрызений совести не испытываю. Поначалу-то думал – «и мальчики кровавые в глазах»… Ничего подобного – чепуха все это! И в ту ночь спокойно спал – как ребенок, хотя обычно в поездах очень плохо засыпаю. Даже удовлетворение какое-то почувствовал. Словно пионер, который темной ночью поджег в родной деревне немецкий склад с боеприпасами… Вы Леху Глебова сами-то знали?

– Нет.

– Гнилой был мужик. С виду-то интеллигент: очки носит, бородку даже отпустил, в квартире – книги толстенные повсюду. Ну, и не дурак, к тому же поговорить умеет, расположить к себе. В глаза внимательно так заглядывает… А внутри – гнида форменная. Да и неудивительно: из грязи – да в князи. При комиках-то он вообще никто был.

– При комиках?

– При коммунистах то бишь. Тогда Глебов в порту работал, в отделе снабжения. Шестым подающим. Это уж потом, в начале девяностых, с подачи Виктора в бизнес ушел. Сначала торговал, а потом, когда по башке получил, в финансы полез. Да никто он без Витьки! Поговаривали, между прочим, что Леха на эфэсбэшников работает. Не удивляюсь – похоже это на него.

– Откуда ж такие сведения? – с иронией интересуюсь я.

– В Интернете прочитал, – парирует Бердник. – Адресочек сайта вот только позабыл сохранить. А может, и не на эфэсбэшиков, а на вас, или еще на кого… Короче – постукивал, сволочь.

– Что ж вы так непочтительно о своем друге?

– Друге?! У Алексея Викторовича друзей не было и быть не могло. Кто с таким дружбу водить захочет… Вы вот во время нашей первой встречи про сына его спрашивали, какие у него отношения с отцом. Да какой он, на хрен, отец?! С женой развелся еще задолго до того, как вся эта история с дракой случилась, и с сыном с тех пор ни разу не виделся. Она на алименты подала, так Глебов тогда в суд такую справку о доходах представил, что там наоборот – чуть ли не ему должны были помощь присудить. А уже потом, когда случилось все это, и Леха на инвалидность ушел, так первым делом через суд от этих копеечных алиментов и отбрыкался. Сумма-то смешная была – он на один только Интернет гораздо больше тратит. А ведь парень к тому времени уже школу заканчивал. Такого прокорми попробуй. А еще одеть надо, обуть, в институт пристраивать. Никаких алиментов не хватит. Но, куда там – инвалида обирают! Хотя бабки Леха делал неслабые – это я вам говорю.

Разговор уходит несколько в сторону, но я не решаюсь перебить собеседника. Раз уж он начал говорить, то не стоит останавливать. В каждом из нас в той или иной степени присутствует некий элемент самолюбования, но у Константина Михайловича, как я уже имел заметить, чувство оное явно гипертрофировано. И в данном случае мне это как раз на руку. Пусть говорит.

– А знаете, кто эту все историю придумал?… Глебов!

– Как Глебов? – удивленно вскидываю я брови. – То есть. Вы имеете в виду – его младший брат? Из-за бизнеса?

– При чем тут брат? Оставьте вы Витьку в покое. Нет – сам же Леха и придумал.

Хозяин квартиры, не торопясь, извлекает из пачки новую сигарету, задумчиво щелкает зажигалкой и продолжает:

– В тот день, когда этот… Власов, кажется?… ну да, Власов, к нему в самый первый раз домой приехал, я ведь у Глебова был. Как звонок раздался, Леха попросил, чтобы я подождал в соседней комнате. Он меня никогда не светил незнакомым людям. В тени держал. Дверь в эту комнату прямо из гостиной вела – сел там в кресло и жду. А дверь неплотно прикрыл. Пришел этот человек, и разговор, слышу, у них какой-то странный получается. Вроде как они уже знакомы. Я ж тогда еще не знал, что к чему. Еще думаю: чего это Леха с каким-то курьером так долго базарит, причем не по делу? Выпить даже предложил. Ну, а потом – уже когда парень уехал, я в зал выхожу и смотрю – Глебов не такой какой-то. Я и спрашиваю: «Случилось чего?» Вот тогда он и рассказал, с кем это его снова судьба столкнула. А потом достал из бара бутылку «Наполеона» и говорит: «Давай выпьем, чтоб Господь воздал каждому по делам его!» Дернули мы коньячку, и вижу я – неспроста это сказано было. Он-то на хиромантию и астрологию давно подсел, а в последнее время еще и в религию ударился. Поначалу подумал, что его снова по этой части пробило, а потом понимаю – нет, не то. Задумал что-то…

Ну, сидим дальше, разговариваем – вроде ни о чем. Еще по рюмашке дернули. А потом Глебов вдруг берет со стола пустой стакан, смотрит на него задумчиво и как бы между прочим мне говорит: «Смотри-ка! Вот тут отпечатки пальцев этого гада остались». – «Ну и что?» – спрашиваю. «Как что? Улика…» – «Какая ж, – говорю, – улика? Нашел преступление – воды минеральной с тобой выпить… А если ты этот стакан подкинуть куда хочешь, так менты – тоже ж не совсем дураки». Тут он вдруг как-то необычно на меня посмотрел и спрашивает: «Не дураки, говоришь?… А если с умом сделать?» – «Что значит – с умом?»

Глебов вместо ответа подъехал к секретеру, достал оттуда коробочку какую-то – длинную, как школьный пенал, только потолще, и возвратился к столику. Постелил газету аккуратненько, а потом достал из коробочки кисть – вроде той, которой картины рисуют, порошочек какой-то в аптечном пузыречке, и начал все это дело перед собой раскладывать. Я спрашиваю: «Это что за фигня?» – «Сейчас увидишь.» Ну, так я ж вам рассказывал про Лехин бзик. Они на пару с Па-ганелем всех общих знакомых вконец задолбали с этими отпечатками. Прогнозы все составляли. Сказал, значит, и давай стакан порошком обсыпать. Ловко у него все это получалось – хоть в кино снимай! А после кусок скотча отрезает, наклеивает сначала на стакан, а потом на листок белой бумаги и мне показывает: «Вот – видишь? Этот пальчик уже не на стакане. Этот пальчик уже где угодно оставить можно.» – «Что – наклеить?» – «Ну, привет! Помнишь, ты мне печать делал у своего знакомого? Он может сделать точно такую же печать, только уже не с оттиска, а с этого отпечатка. И у тебя фактически будет палец Власова, который ты сможешь оставить, где угодно. На месте преступления, к примеру».

Я и тогда еще не понял, куда он клонит. Думаю – шутит. «Ага, – поддерживаю, – ювелирный магазин ограблю. Или ликеро-водочный.» – «Можно магазин, – гаденько улыбается Леха, – а можно и посерьезнее дело провернуть. Будь я гангстером – знаешь, что бы придумал? Взял бы у Шохмана взаймы крупную сумму, а потом бы грохнул его вместе с Власовым. Женькин труп оставил бы на месте, а водителя закопал бы где-нибудь или утопил. А на месте убийства этим самым пальчиком след оставил. Причем не просто так, а кровью убитого Евгения Наумовича. Как бы менты все это дело расценили – соображаешь?… То-то!» И опять ведь смотрит на меня, гнида, испытующе. С одной стороны, вроде как и шутка все это, а с другой – на полном серьезе говорит.

И вот тут-то меня – как обухом по башке. Понял я все, что он задумал, – от начала и до конца. Он, сука драная, хотел, чтобы я действительно Шохмана убрал. Причем не просто убрал, а чтоб еще под это дело и Власова подставить. А сейчас просто проверял – поведусь или нет. Дай я слабинку – Глебов бы меня сразу в оборот взял. Мастер он на такие штучки. А потом, если бы все выгорело, сдал бы меня с потрохами. И перед хозяевами своими выслужился бы, и деньги бы поимел, и отомстил.

Константин Михайлович вдруг умолкает, а затем бросает на меня такой взгляд, как будто вдруг обнаружил мое присутствие в собственном кабинете. Он снова делает глубокую затяжку, нервно дергая при этом головой.

– И такое меня зло взяло в этот момент, что я тут же скумекал, как этот пальчик на самом деле надо использовать. «Повезло, – говорю, – Шохману, что ты не гангстер. Ладно, Леша, пора мне! Давай мусор выброшу, а стаканы ты уж сам помоешь». Взял я этот листочек с отпечатком, бросил небрежно на газету, которой столик накрывали, потом эту газету вместе со всем мусором свернул аккуратно – типа, чтобы порошок на ковер не просыпался, и отнес на кухню. У него там мусоропровод – дом-то сталинский, с умом строили. Газету со всем содержимым я в этот мусоропровод и выкинул, еще крышкой специально стукнул громко, чтобы Глебов слышал. А вот бумажку с пальчиком вынул и в карман положил.

Мой собеседник резким движением раздавливает в пепельнице окурок.

– И знаете, что я заметил? С того раза Глебов ко мне переменился сильно. Нет, про палец этот он больше разговора не заводил. Вроде как и забыл эту историю. Но на самом-то деле не забыл – я-то это прекрасно понимал. Не мог, падла, мне простить, что я не согласился. Ну, а дальше вам рассказывать нечего – сами все знаете.

– Не все, – качаю я головой. – Нож куда дели?

– Нож этот сейчас на дне Москвы-реки. Там, надо полагать, много подобного хлама. Верите – Неву поганить не стал бы, будь у меня даже время до нее прогуляться. Но тогда времени не было – бегом в метро. До поезда полчаса оставалось.

– Между прочим, эта поездка в Москву вами все же специально организована была? Для алиби?

– Нет. Просто так уж все удачно совпало.

– Удачно?

– Да, может, не то слово, – с усмешкой кивает Бердник. – Я в том смысле, что легло все так. И поезд в Москву, и Власов с супружницей Женькиной. В тот вечер я Маришку хотел в ресторан пригласить – посидели бы перед поездом. Звоню ей на работу. Так и так, мол, как дела, что так поздно трудишься – начальство не пускает? А она с такой усмешечкой – начальство уже укатило. Муж в отъезде – так что время зря терять. Я и спрашиваю – что, опять с этим водилой? Ну, а с кем же еще, – говорит. Про роман шохмановской жены с Власовым мне давно известно стало. Маринка хоть и молодая, но баба с головой. Сразу все просекла. Вот тут я и понял, что другого такого шанса может не быть, и что все надо закончить именно сегодня. Палец-то мне по рисунку к тому времени уже давно сделали. Я, когда это клише в крови пачкал, Глебов еще жив был. Понял все, сука.

– Клише вам Сорокин изготовил?

– А кто же еще. Стоп! – Впервые с момента начала нашего разговора мой собеседник выглядит озадаченным. – А про Сорокина вы откуда знаете?

– Задавать сыщику вопрос «Откуда вы знаете?» так же неприлично, как интересоваться у бизнесмена размером его банковского счета. Важно, что знаю. И знаю даже, что вы устраивали ему консультацию у доктора Лейкина.

– Ого! Вы действительно опасный человек, мистер Шерлок Холмс. Признаться – удивили мня изрядно.

В этот момент Константин Михайлович перехватывает мой взгляд, направленный на висящие в простенке миниатюры, и его губы расплываются в понимающей улыбке.

– Да, вы правы. Доктору Виталий подарил точно такие же.

– Между прочим, его вы тоже убили?

А вот на сей раз Бердник смотрит на меня с удивлением. Правда, удивлен он скорее не известием о смерти соседа, а тем, что я вообще эту тему затронул.

– А что – разве Сорокина убили?

– У вас есть по этому поводу какие-то сомнения? Мой собеседник глубоко затягивается сигаретой и, медленно выдыхая дым, внимательно смотрит мне в глаза. Не знаю, корректным ли будет с точки зрения литературного языка употребить выражение «сканирующий взгляд», но у меня такое впечатление, что он именно сканирует мою черепную коробку. Я ощущаю это чуть ли не физически.

– Скажите, вам никогда не хотелось свалить из этой страны? – неожиданно интересуется Константин Михайлович.

– По-моему, желание свалить из этой страны хоть раз в жизни испытывал любой здравомыслящий русский, – усмехаюсь я в ответ. – Причем на протяжении всей ее истории.

– Абсолютно с вами согласен. Тоже эти чувства испытывал, и не раз. Вот и Виталий был и здравомыслящим, и русским. Собственно, не был – он им и остался, поскольку жив и здоров. Поймите: мне не было никакого смысла его убивать хотя бы потому, что он не в курсе всей этой истории. Он не знал Глебова и, соответственно, не мог знать, что тот вообще убит. Что касается пальца, то я сказал Сорокину, что это мой собственный палец. Мол, заказал сейф со специальным замком, который на отпечаток пальца открывается. Ну, и чтобы иметь нечто вроде запасного ключа – мало ли, кому-то из близких надо будет этот сейф открыть в мое отсутствие. И тот поверил. А может, просто сделал вид, что поверил, но печать сделал и вопросов никаких не задавал. Подождите вы, я еще не все сказал! – слегка повышает голос Бердник, видя, что я собираюсь возразить. – Вы хотите сказать, что он для меня опасен потенциально, как возможный свидетель. Бред! Если даже бы – подчеркиваю: если даже бы! – Сорокин и догадался о чем-то, мне все равно убивать его не было никакого резона. Я бы просто дал ему денег. Приличных денег. С этими деньгами он мог бы уехать куда-нибудь за кордон и начать там жить. У него в последнее время это стало навязчивой идеей. Манией даже. На первое время бы ему хватило, а там бы устроился. Он в компьютерах прилично разбирается, английский неплохо знает, так что не пропадет.

Мужчина тушит в пепельнице догоревшую почти до фильтра сигарету и снова поднимает на меня глаза.

– Я вам все это рассказываю только потому, что на прошлой неделе купил у Сорокина его квартиру. Это легко проверить, поэтому и нет смысла скрывать. Виталий предложил очень выгодную цену, если я быстро решу вопрос и всю сумму отдам сразу, наличными. Меня это вполне устраивало. Только вот не надо думать, что я и его убил, чтобы деньги вернуть! Не делайте из меня монстра. Глебова – да, прикончил, и не жалею. А Виталий – это другое дело. Подумайте сами, в каких случаях человеку нужны деньги наличными, и сразу. Так что не парьтесь.

– А телефонный звонок?

– Какой еще звонок? Сорокину?!

– Нет, не Сорокину. Я догадываюсь, в каких случаях человеку нужно много денег, причем сразу. Имеется в виду ваш с Глебовым разговор в тот самый вечер.

– А-а-а. Этот звонок, почитай, с того света состоялся. Я, как Леху пришил, так сразу с его мобильника себя набрал. Сам. Алиби – не алиби, а какая-то отмазка есть. Типа, звонит он мне в это время, значит, жив еще, и убили его позже. А позже я уже в поезде ехал. На поезд тот, между прочим, едва успел. Но успел!

– А как комплект ключей от квартиры Глебова в машине Шохмана оказался?

– Это уж моя собственная идея. Правда, заранее это дело не задумывал – после сообразил. Ключи-то эти – запасной комплект – я у Глебова еще раньше взял. За несколько дней до того, как. Короче, тогда вечером Леха так надрызгался своего «Наполеона», что прямо в своем кресле отрубился. Мне уходить пора, а он – труп трупом. Свои-то ключи от его квартиры я вправду никогда с собой не брал. А тут понадобились – и нету! Вот тогда я про запасной комплект и вспомнил. Ушел, дверь запер, ключи в портфель сунул. Сам Глебов их ни на следующий день, ни после не хватился, а у меня они вообще из головы вылетели. А уже потом, в Москве, когда мысленно все это дело в уме вновь и вновь прокручивал, вдруг сообразил, что допустил одну очень серьезную ошибку. Уходя от Глебова, я дверь на оба замка запер. А если уж Власова подставлять, то у милиции сразу вопрос появится: откуда у него ключи? Потом вспомнил, что запасной комплект у меня. Стало быть, менты подумают, что ими Власов и воспользовался, а потом выкинул.

А уже, когда из Москвы вернулся, мне Шохман неожиданно позвонил. «Будешь, – спрашивает, – бизнес продолжать?» – «Буду, – отвечаю, – если получится». – «Тогда давай встретимся – переговорим». Ну, и встретились. Женька на эту встречу как раз на том самом джипе приехал, на котором Власов обычно ездил. Но тогда он сам за руль сел – не знаю, почему. Посидели мы в «Азии», на Ленинском, обсудили, как и что. Потом он мне говорит: «Я сейчас в центр еду – могу тебя подбросить, если хочешь». А мне как раз на Марата надо было, по делам. Сели мы в машину, еще даже тронуться не успели, как у Женьки телефон звонит. Это его жена была, просила в аптеке что-то купить. А аптека там как раз рядом. Пока Шохман туда ходил, я зачем-то в портфель полез, стал бумаги вытаскивать, а тут ключи от Глебовской квартиры случайно и выпали. И так они, знаете, за коврик завалились, что аж и не видно. Вот тут-то у меня мысль и мелькнула: вот она, дополнительная улика! Ну, и пристроил их под этот самый коврик, только чуть подальше. Чем черт не шутит? А аккурат на следующий день Женькиного водителя арестовали и при обыске в машине ключи эти нашли.

– Рисковали вы с этими ключиками, – покачал я головой.

– Ерунда. Если бы даже Шохман о чем и догадался, то мне бы сразу позвонил. А я бы тогда честно признался, что ключи действительно у меня выпали. Оно ведь, в сущности, от истины недалеко. Но они сработали именно так, как я планировал, так что никакого риска.

– А деньги?

– Не понял.

– Куда делись деньги, которые Власов привез Глебову за несколько часов до убийства? Триста тысяч долларов, насколько мне известно.

– Триста восемьдесят. Деньги эти вернулись законному владельцу.

– Как владельцу. Вы их что – отдали Шохману?!

– Вот еще. Я их забрал себе. Это мои деньги. Глебов достаточно поимел на мне за эти годы, так что. Да и не нужны они ему больше. Еще вопросы?

– Да, вроде нет пока, – отвечаю я после недолгого раздумья.

– Ну, тогда, как договаривались – откровенность за откровенность. Как же вы все-таки меня нашли?

– Если честно, то в двух словах не расскажешь. Но, по большому счету, подставили вас, Константин Михайлович!

– Подставили? – настораживается тот. – Кто?

– Глебов.

– Глебов?… Витька, что ли?

– Нет – вы же сами говорите, что Виктор Викторович к этой истории непричастен, так что давайте оставим его в покое. Алексей Викторович покойный постарался.

Бердник сморит на меня сначала недоверчиво, а потом его глаза вдруг суживаются.

– Что – записку написал: «Если со мной что-то случится, прошу винить во всем Костю Бердника» и так далее?… Вообще-то, этот мог – в его духе. Только Леха ведь смерти не ждал, и записку такую писать ему было ни к чему. Так что этот номер у вас, извините, не пройдет.

– А никакого номера и нет. Да, Глебов никакой записки не писал – тут вы правы. Только вот во всей этой истории с пальцем он – умышленно или нет – главного-то вам и не сказал. Фокус в том, Константин Михайлович, что Сергей Власов – левша. Поэтому тот пальчик, который Алексей Викторович со стакана снял, был оставлен большим пальцем левой руки Сергея. Но вы этого не знали и на месте убийства поставили этот его отпечаток правой рукой, как это привычно для большинства людей. Левой же рукой след так не оставишь – тут акробатом надо быть. Так что я уже тогда заподозрил имитацию и начал искать того, кто мог сделать с отпечатка пальца качественное клише. И на Сорокина именно так вышел – не очень уж много в городе фирм, располагающих соответствующим оборудованием. Вот поздно только вышел… Ну, а связать его с вами труда уже не составило. Вот и получается, что Глебов все равно вас подставил – даже с того света!

– Я ж говорю – гнида была редкостная. Впрочем, он за это поплатился. Вот теперь пусть и узнает – есть Бог на свете или нет.

Мой собеседник в очередной раз закуривает, и я замечаю, что пальцы его при этом чуть дрожат.

– Вы говорите, что это дело вы раскопали. А менты что ж – сами не доперли?

– У них, как в монологе у Райкина – узкая специализация. Тот эксперт, что след обнаружил, не знал, что это палец левой руки. А тот, что отпечаток по картотеке проверял, не знал, что он с правого косяка выпилен. Ну, а следователю эти подробности и вовсе ни к чему. Личность установлена – и ладушки.

Бердник некоторое время молчит, переваривая сказанное, а затем, словно очнувшись, широко улыбается и разводит руками.

– Ну что ж, мистер сыщик. Спасибо, как говорится, за интересную беседу! Если нас еще судьба когда сведет – буду рад пообщаться.

– Сведет, Константин Михайлович, непременно сведет, и очень скоро. Меня следователь прокуратуры ведь тоже на допрос вызовет, в качестве свидетеля. Так что на очной ставке и встретимся. Ну, а вы к нему прямо завтра с утра и поезжайте. Чего тянуть-то?

– Не понял. – Брови моего собеседника удивленно поползли вверх.

– Суд учтет явку с повинной, – поясняю я совершенно спокойным, где-то даже доброжелательным тоном.

Удивление во взгляде Бердника тут же сменяется злостью, а потом в нем появляется неприкрытая ирония.

– Вы что это – серьезно?

– Разумеется. Если жда