Book: Мертвые возвращаются?..



Мертвые возвращаются?..

Тана Френч

Мертвые возвращаются?.

Посвящается Энтони по миллиону разных причин

Пролог

По ночам, если я сплю одна, мне по-прежнему снится Уайтторн-Хаус. Во сне всегда видится весна, холодный рассеянный солнечный свет с предвечерней дымкой. Я поднимаюсь по потертым каменным ступеням крыльца и стучу в дверь. Стучу массивным бронзовым молотком, почти почерневшим от времени и тяжелым настолько, что каждый раз пугаешься его громкого стука. Пожилая женщина в переднике, с неприветливым лицом, впускает меня внутрь. Вешает большой заржавленный ключ на пояс и уходит по дорожке под падающими с деревьев лепестками цветущих вишен. Я закрываю за ней дверь.

Дом всегда пуст. В спальнях никакой мебели, и лишь мои шаги отдаются эхом, когда я ступаю по залитым солнцем половицам, поднимая к потолку круговерть пылинок. Аромат полевых гиацинтов, вплывающий в широко открытые окна, смешивается с запахом мастики для натирания пола. С оконных переплетов откалываются чешуйки белой краски, а над подоконником раскачивается усик садового плюща. Где-то за окном воркуют лесные голуби.

В гостиной, отливая в полосках яркого солнца каштановым блеском, стоит пианино с откинутой крышкой — на него почти больно смотреть. Ветер колышет пожелтевшие нотные страницы, как будто их перелистывает чья-то незримая рука.

Для нас накрыт стол. На нем пять столовых приборов — фарфоровые тарелки и винные бокалы на длинных ножках. В хрустальной вазе букет только что сорванной жимолости. Однако серебряные вилки и ложки потускнели, а плотные камчатные салфетки посерели от пыли. Портсигар Дэниела лежит на своем месте во главе стола, открытый и пустой, если не считать одинокой обгорелой спички.

Где-то в доме раздаются еле слышные звуки: какие-то шорохи, чей-то шепот. От этого у меня почти останавливается сердце. Остальные никуда не ушли; я ошиблась, подумав, что дом пуст. Они лишь где-то прячутся от меня. Они здесь, рядом, причем навсегда.

Я иду на эти еле слышные звуки и обхожу комнату за комнатой. Но всегда опаздываю. Они ускользают словно мираж, и кажется, что их голоса всегда звучат вот из-за этой двери или наверху той лестницы. Обрывок негромкого смеха, всегда сдавленного, скрип дерева. Я оставляю дверцы платяного шкафа открытыми, огибаю колонну винтовой лестницы и краем глаза улавливаю промельк движения: облезлое зеркало в конце коридора и отражение в нем моего собственного лица. Я смеюсь.

Глава 1

Это история Лекси Мэдисон, а не моя. Я бы охотно рассказала вам ее, оставив свою в стороне, но так не получится. Раньше мне казалось, что я собственными руками сшила обе истории, приложив друг к другу краями, и плотно обметала стежками. Я думала, что могу распороть их в любое время, когда только захочу. Теперь мне понятно, что все гораздо сложнее: корни того, что случилось, уходят куда-то в невидимые глубины, исчезая из поля зрения, становясь неподвластными моему желанию.

Во многом история моя — ведь поступки в ней исключительно мои. Фрэнк сводит все к другим людям, главным образом к Дэниелу, тогда как, насколько мне известно, Сэм неким непонятным и экстравагантным образом считает, что во всем виновата Лекси. Когда я говорю, что это не так, они искоса поглядывают на меня и тут же меняют тему разговора. Видимо, Фрэнк полагает, будто у меня развилось нечто вроде стокгольмского синдрома. Такое нередко случается с агентами, работающими под прикрытием, хотя это не мой случай. Я не пытаюсь никого прикрывать, да и прикрывать мне некого. Лекси и остальные никогда не узнают, что вину переложили на них, и в любом случае — какая им разница. Впрочем, дело не сводится только к ним. Возможно, карты сдал кто-то другой, но со стола их взяла я и сыграла всеми, до самой последней. На что были свои причины.

Вот самое главное, что вам следует знать об Александре Мэдисон: ее никогда не существовало. Ее придумали мы с Фрэнком Мэки. Придумали давно, одним солнечным летним днем в его пыльном служебном кабинете на Харкорт-стрит. Фрэнку требовался кто-то, кого можно было бы внедрить в сеть наркодилеров, действовавших в Дублинском университете. Эта работа была нужна мне позарез — за всю мою жизнь мне ничего не хотелось так сильно.

Ходячая легенда — Фрэнк Мэки. В тридцать с небольшим он уже лучший во всей Ирландии специалист по операциям под прикрытием, безжалостный и неустрашимый полицейский, мастер своего дела, канатоходец без страховки и так далее и тому подобное. Он проникал в ячейки ИРА и преступные группировки с той легкостью, с какой обычный человек заходит в местную пивную. Мне рассказывали такую историю. Змей — профессиональный преступник и безбашенный отморозок, который однажды превратил своих подручных в паралитиков только за то, что те отказались выставить ему выпивку в баре, — заподозрил Фрэнка в двойной игре и пригрозил прибить ему руки к столу строительным пистолетом. Фрэнк Мэки хладнокровно посмотрел ему в глаза, и на его лице не выступило ни единой капельки пота. Он блефовал мастерски и так запудрил Змею мозги, что тот одобрительно похлопал его по спине и, признав собственную неправоту и излишнюю мнительность, подарил ему фальшивый «Ролекс», который Фрэнк носит до сих пор.

Я была зеленым новичком, всего год назад закончила полицейский колледж в Темплморе. За пару дней до нашей встречи Фрэнк прислал заявку на полицейских с внешностью двадцатилетних и с университетским образованием. В ту пору я носила пронзительно-желтый жилет, который болтался на мне мешком, и патрулировала улицы небольшого городка в графстве Слиго, где, к моему ужасу, местные жители казались мне неотличимыми друг от друга. По идее у меня должны были трястись коленки, но я нисколько не испугалась. Мне так хотелось получить новое служебное задание, что я не думала о возможных последствиях.

Дверь в его кабинет была открыта. Фрэнк сидел на краю стола, в джинсах и выцветшей синей футболке. Он перелистывал папку с моим досье. Кабинет — крошечный, неряшливый — напоминал кладовку. На столе пусто, не было даже семейного фото в рамке. На полке стопки бумаг вперемешку с блюзовыми компакт-дисками и газетами, колода карт и почему-то женский розовый кардиган с магазинными бирками. Я сразу решила, что этот человек мне нравится.

— Кассандра Мэддокс, — произнес он, подняв на меня глаза.

— Так точно, сэр, — ответила я.

Среднего роста, коренастый, но подтянутый, с широкими плечами и коротко стриженными каштановыми волосами. Я ожидала увидеть кого-то совершенно неприметного, с невыразительной внешностью, вроде того типа из «Секретных материалов». Фрэнка, напротив, отличали резкие, грубоватые черты лица и широко расставленные голубые глаза. Казалось, будто он оставлял после себя в воздухе след. Лично мне не нравятся мужчины такого типа, но Фрэнк явно не был обделен вниманием со стороны женского пола.

— Меня зовут Фрэнк. Оставим «сэр» для офисных клерков, — сказал он.

У него был дублинский акцент, слабо различимый и, думаю, нарочитый. В этом читался некий вызов. Фрэнк соскользнул со стола и протянул мне руку.

— Кэсси, — представилась я, пожимая ее.

Фрэнк указал мне на стул и снова присел на край стола.

— Здесь пишут, — произнес он, постучав пальцем по папке, — что ты умеешь хорошо работать в критических ситуациях.

Я на секунду задумалась над его словами. Давно, еще на практике в бедняцкой части Корка, я отговорила от самоубийства подростка-шизофреника, собравшегося перерезать себе горло опасной, еще дедовской, бритвой. Я почти успела забыть о том случае.

— Надеюсь, что так, — ответила я.

— Тебе сколько, двадцать семь?

— Двадцать шесть.

Свет из окна падал мне прямо в лицо, и Фрэнк долго и придирчиво разглядывал меня.

— Легко сойдешь за двадцатилетнюю. Тут еще написано, что ты закончила три курса колледжа. Где училась?

— В Тринити-колледже. На психологии.

Его брови удивленно-насмешливо взлетели выше.

— Вот как. Так ты у нас профессионал. Почему не доучилась?

— У меня развилась неизвестная науке аллергия на англоирландский акцент, — призналась я.

Мой ответ ему понравился.

— Не боишься, что Дублинский университет вызовет у тебя аллергическую сыпь?

— Буду принимать антигистаминные препараты.

Фрэнк снова соскочил со стола и подошел к окну.

— Отлично. Видишь вон ту парочку на улице?

По улице, о чем-то оживленно болтая, шли парень с девушкой. Она вытащила ключ и вставила в замочную скважину двери дешевенькой квартиры.

— Расскажи мне о них, — попросил Фрэнк.

Прислонившись спиной к окну, он засунул большие пальцы рук за ремень и пристально посмотрел на меня.

— Они студенты, — начала я. — У них сумки с книгами. Ходили за продуктами. Пакеты из магазина «Даннс». Она побогаче его, на ней дорогая куртка. А у него на джинсах заплатка, да и в целом одет не слишком модно.

— Любовники? Друзья? Соседи?

— Они пара. Шли по улице ближе другу к другу в отличие от обычных друзей.

— Давно знакомы?

Мне понравилась эта проверка, она давала возможность поработать мозгами.

— Довольно давно. — Фрэнк вопросительно выгнул бровь. Я не сразу нашла объяснение, но тут до меня дошло. — Они не смотрят друг на друга, когда разговаривают. Новые парочки все время поедают друг друга глазами. Тем, кто давно знаком, не нужно каждый раз проверять реакцию собеседника.

— Живут вместе?

— Нет, иначе он тоже машинально полез бы в карман за ключом. Это ее квартира. Хотя у нее есть по меньшей мере одна соседка. Они одновременно посмотрели на окно — проверяют, не задернуты ли занавески.

— Какие у них отношения?

— Хорошие. Он смеется над ее словами. Парни обычно редко смеются над шутками своих подружек, особенно после того как завершился период ухаживания. Он нес два фирменных пакета «Даннс», а она придержала для него дверь, после того как вошла сама. Значит, они проявляют внимание другу к другу.

Фрэнк одобрительно кивнул.

— Неплохо. Успех работы под прикрытием наполовину зависит от интуиции, причем я имею в виду не всякую там психологическую хренотень, а совсем другое: крайне важно подмечать детали и анализировать их даже прежде, чем успеешь это осознать. Остальное решают скорость и смелость. Если нужно что-то сказать или что-то сделать, не тяни резину, действуй максимально быстро и убедительно, потому что стоит помедлить долю секунды, задуматься хотя бы на мгновение, и пиши пропало. Считай, ты покойник. Да, вот еще что. Предупреждаю заранее: тебе придется надолго выпасть из жизни, прервать все контакты. Может быть, на год или два. У тебя семья есть?

— Только дядя и тетя, — ответила я.

— Друг?

— Есть.

— У тебя будет возможность поддерживать с ними связь, — правда, только в одностороннем порядке. Они согласятся на это?

— Никуда не денутся, — сказала я.

Фрэнк по-прежнему стоял, небрежно прислонившись к окну, но я поймала на себе пронзительный взгляд его голубых глаз. Он пристально за мной наблюдал.

— Мы обсуждаем вовсе не колумбийский кокаиновый картель, и дело тебе придется иметь главным образом с мелкой сошкой — во всяком случае, поначалу, — и все же предупреждаю: дело небезопасное. Половина этих типов почти постоянно в отключке, другая — крайне серьезно относится к тому, чем занимается. Из чего следует, что ни те ни другие не станут заморачиваться, если надумают прикончить тебя. Тебе не боязно от моих слов?

— Нет, — ответила я совершенно искренне. — Ничуть.

— Замечательно, — сказал Фрэнк. — Тогда выпьем кофе, и за работу.

Мне потребовалась примерно минута, чтобы понять: я уже в деле. Я ожидала трехчасового собеседования, заполнения целой стопки листов с мудреными тестами и всевозможных анкет с вопросами, касающимися моих родителей, но оказалось, что Фрэнк Мэки работает по-другому. До сих пор не знаю, когда он принял решение взять меня. Я довольно долго ждала подходящего момента, чтобы задать ему этот вопрос. Теперь я больше не уверена в том, действительно ли мне хочется знать, почему Фрэнк остановил свой выбор на мне.

Мы взяли в столовой кофе с каким-то жженым привкусом и пачку шоколадного печенья и до конца дня занимались созданием легенды Александры Мэдисон. Имя я придумала сама. «Так ты его лучше запомнишь», — сказал Фрэнк. Фамилия Мэдисон очень похожа на мою собственную, а в детстве имя Лекси носила моя воображаемая сестра. Фрэнк откуда-то вытащил большой лист бумаги и нарисовал график ее жизни.

— Ты появилась на свет в клинике на Холлс-стрит первого марта тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Отец — Шон Мэдисон, мелкий чиновник дипломатической службы, работает в Канаде. При необходимости это позволит нам быстро тебя вытащить — мол, что-то случилось в семье и тебе в срочном порядке нужно уехать. Такое же объяснение подойдет и для того, почему тебя никто здесь не знает: в детстве ты подолгу жила за границей.

Ирландия — страна маленькая, по сути дела — большая деревня. Здесь все, можно сказать, знают друг друга как облупленных.

— Мы могли бы сделать тебя иностранкой, но не хочется тратить время на отработку акцента. Мать — Каролина Келли Мэдисон. Какая у нее профессия?

— Она медсестра.

— Осторожно. Думай быстрее, следи за возможными последствиями. Медсестрам нужна лицензия на занятия медицинской деятельностью в каждой новой стране. Она перестала работать медсестрой, когда тебе исполнилось семь лет и ваша семья уехала из Ирландии. Понятно? Хочешь иметь братьев или сестер?

— Почему бы нет? Пусть у меня будет брат.

Было в этом что-то опьяняющее. Мне хотелось смеяться, я словно получила какую-то безумную свободу. Передо мной простирались безграничные возможности, родственники, страны — я могла выбрать все, что пожелаю. Я могла вырасти во дворце в Бутане, иметь семнадцать братьев и сестер плюс личного шофера. Я засунула в рот еще одно печенье, чтобы Фрэнк не увидел мою улыбку и не подумал, что я несерьезно отношусь к будущей работе.

— Что твоей душеньке угодно. Он на шесть лет младше тебя и остался в Канаде с родителями. Как его зовут?

— Стивен.

Воображаемый брат. В детстве у меня было богатое воображение.

— Какие у тебя с ним отношения? Как он выглядит? Думай быстрее! — сказал Фрэнк, когда я набрала полную грудь воздуха.

— Он симпатичный засранец. Обожает футбол. Постоянно цапается с родителями, потому что ему пятнадцать, но все еще откровенничает со мной…

Лучи солнца на обшарпанной столешнице. От Фрэнка пахнет чистой кожей и мылом. Он замечательный учитель — я бы даже сказала, непревзойденный. Черная шариковая ручка скользит по листу бумаги, записывая географические названия и события. Лекси Мэдисон появляется на свет из ничего, словно моментальный фотоснимок. Она как будто слетает с листа и повисает в воздухе подобно колечкам дыма — девушка с моим лицом и жизнью из полузабытых снов. Когда у тебя появился первый бойфренд? Где вы жили? Как его звали? Кто кого бросил? Почему?

Фрэнк нашел пепельницу, поставил на стол и, вытащив из кармана пачку сигарет, предложил мне закурить. Когда полоски солнца соскользнули со стола на пол, а небо за окном начало постепенно темнеть, он крутанулся в кресле, взял с полки бутылку виски и плеснул в чашки с кофе.

— Мы заслужили это, — сказал он. — Будем здоровы!

Мы сделали Лекси особо неутомимой, умной и образованной, хорошей и милой и вместе с тем этакой перелетной пташкой, не умеющей подолгу жить на одном месте, немножко наивной, чуточку неосторожной, готовой открыто ответить на любой вопрос, причем ответить сразу, не раздумывая.

— Она наживка, — откровенно признался Фрэнк. — Она обязана стать настоящей наживкой, чтобы на нее клюнули наркодилеры. Нужно, чтобы она была в меру наивной, чтобы эти подонки не увидели в ней угрозы для себя, и в меру респектабельной, чтобы показаться им полезной, а также в меру независимой, чтобы не удивлялись, почему ей захотелось иметь с ними дело.

К тому времени когда мы закончили, было уже совсем темно.

— Славно поработали, — произнес Фрэнк, складывая в несколько раз листок с моей будущей биографией и протягивая его мне. — Через десять дней начинаются подготовительные курсы детективов, я тебя туда запишу. Когда вернешься, мы с тобой снова немного поработаем, а в октябре, когда в Дублинском университете начнутся занятия, сядешь на студенческую скамью.

Он снял кожаную куртку, повешенную на угол полки, выключил свет и закрыл за нами дверь. Я шагала к автобусной остановке. Голова шла кругом. Я словно парила, окрыленная каким-то сказочным чувством, ощущая причастность к тайне, к совершенно новому миру, а в кармане похрустывал листок, на котором была записана вся моя новая жизнь. Как, однако, все быстро и удивительно просто.


В мои намерения не входит вдаваться в подробности и пересказывать всю долгую и запутанную цепочку событий, в результате которых из отдела секретных операций я попала в отдел домашнего насилия, так называемую «бытовуху». Укороченная версия такова: у одного торчка из Дублинского университета снесло крышу, и он ударил меня ножом; ранение при исполнении служебных обязанностей привело меня в убойный отдел, от работы в котором крышу чуть не снесло у меня самой, и я ушла. Минуло много лет, прежде чем я вспомнила о Лекси и ее призрачной жизни.



Я не любительница оглядываться через плечо или по крайней мере стараюсь так не делать. Что было, то было. Притворяться, что это не так, — напрасная трата времени. Однако теперь мне кажется, будто я всегда знала, что история с Лекси Мэдисон непременно будет иметь последствия. Нельзя стать кем-то другим, перевоплотиться в человека из плоти и крови — с его первым поцелуем, чувством юмора, любимым бутербродом, — а потом ждать, как этот человек бесследно исчезнет, обернется строчками на листе бумаги, чашкой кофе с капелькой виски лишь потому, что он тебе больше не нужен. Мне кажется, что я всегда понимала: в один прекрасный день она еще вернется ко мне.

Ей потребовалось четыре года. Она тщательно выбрала момент. Когда Лекси, образно выражаясь, снова постучала в мою дверь, было раннее утро в начале апреля. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я ушла из убойного отдела. Я находилась в тире.

Тир, которым мы пользуемся, расположен глубоко под землей в самом центре Дублина, под дорожными пробками и толстым слоем городского смога. В принципе я могла не ходить в тир — я всегда считалась хорошим стрелком, а квалификационный тест мне сдавать еще через несколько месяцев. Однако в последнее время я просыпалась слишком рано, чтобы сразу идти на работу — сна ни в одном глазу, я маюсь, не зная, чем себя занять, — и лишь стрелковая подготовка помогала мне выпустить пар.

Я неторопливо надевала наушники, проверяла пистолет и дожидалась той минуты, когда все остальные сосредоточат внимание на своих мишенях, лишь бы только никто не заметил моего наэлектризованного мандража. Я тряслась, что твой герой мультика перед первым выстрелом. Дрянные нервы требуют набора особых умений: вы ловчите, идете на маленькие хитрости, учитесь делать так, чтобы посторонние ничего не заметили. Очень скоро, если вы все схватываете на лету, вам удается прожить день так, будто вы почти нормальное человеческое существо.

Раньше я была не такой. Мне всегда представлялось, что нервными могут быть лишь персонажи книг Джейн Остен или писклявые девицы, не способные сами заказать себе выпивку в баре. Если бы я нервничала в критических ситуациях, пришлось бы постоянно носить при себе нюхательную соль. Удар ножом, нанесенный главным торчком Дублинского университета, образно выражаясь, прошел мимо меня. Психиатр из нашего отдела несколько недель пытался убедить меня в том, что я перенесла тяжелую психологическую травму. Этому парню, видно, было досадно меня упускать: не каждый день к вам в руки попадают полицейские, да еще с ножевым ранением. Скорее всего он надеялся, что у меня появится какой-нибудь редкий комплекс. В конечном итоге горе-спец был вынужден оставить меня в покое, признав, что со мной все в порядке, и разрешил снова приступить к работе.

Стыдно признаться, но из убойного отдела меня вынудили уйти не массовая резня, не захват заложников и не славный милый тихоня, хранивший в холодильнике человеческие органы. Мое последнее дело в убойном отделе казалось простым как дважды два — мы подобные раскрываем десятками, — ничего такого, что должно было предостеречь нас: убитая девочка, тело обнаружено ранним утром. Когда поступил звонок, мы с напарником прикалывались друг над другом, сидя в служебном кабинете.

Если посмотреть со стороны, все прошло нормально. Официально мы все выяснили за месяц, общество было спасено от злодея, пресса красочно отобразила наш подвиг, да и для статистики раскрываемости преступлений все было как нельзя лучше. Дело оказалось спокойным, без автомобильных погонь и перестрелок. Правда, в физическом отношении я все же немного пострадала: получила пару царапин на лице. От них и шрамов не осталось. Короче говоря, счастливый конец трагического происшествия.

Но это как сказать. Операция «Весталка»: заикнитесь о ней кому-то из сотрудников убойного отдела даже сейчас, любому, кто не знает всей истории, и на вас посмотрят так, словно давая понять, мол, я не имею к ней ни малейшего отношения. Потому что, если быть до конца честными, мы тогда облажались, причем по полной программе. Некоторые люди похожи на Чернобыль; они излучают незримую смерть, источают яд: если вы окажетесь рядом с ними, сам воздух станет для вас губительным.

У меня развилось множество симптомов, которые заставили бы психиатра прыгать от восторга, но, на мое счастье, из-за царапин на лице никому и в голову не пришло отправлять меня к нашему доморощенному Фрейду. Это был классический посттравматический синдром — плохой аппетит, дрожь, никуда не годные нервы, то, как я подскакивала едва ли не к потолку при каждом звонке в дверь или по телефону, плюс несколько индивидуальных штрихов. С координацией происходили странные вещи. Впервые в жизни я начала спотыкаться, врезаться в дверные косяки, ударяться головой о край шкафа.

А еще я перестала видеть сны. Раньше мне всегда снились целые каскады образов: столбы огня на фоне темных гор; стебли лозы, пробивающиеся сквозь камни; олени, мчащиеся по песчаному пляжу в облаке света. После того случая стоило положить голову на подушку, и я проваливалась в черную бездну, словно на меня обрушивали тяжеленную кувалду. Сэм — мой бойфренд — утверждал, что со временем все пройдет и я опять войду в норму. Когда я сказала, что сильно в этом сомневаюсь, он лишь кивнул и заявил, что и это тоже со временем пройдет. Иногда Сэм просто невыносим — с ним такое бывает.

Я было решила испробовать традиционный для полицейских способ — алкоголь с утра пораньше без ограничения дозы, — однако побоялась, что дело закончится тем, что я стану названивать неподходящим людям по телефону в три часа утра, чтобы излить исстрадавшуюся душу. Кроме того, выяснилось, что стрельба в тире успокаивает меня не хуже, чем выпивка, плюс не оставляет малоприятных последствий. Поначалу это казалось полной бессмыслицей, если учесть, как я реагировала на громкие звуки, однако со стрельбой все было в порядке. После первых выстрелов где-то в задней части мозга воспламенялся взрыватель и остальной мир исчезал, уходил куда-то на периферию сознания и крайне слабо давал о себе знать. Рука, сжимавшая пистолет, приобретала твердость камня. В мире оставались лишь я и мишень, а также хорошо знакомый запах пороха и ощущение того, как при отдаче напрягаются мышцы спины.

Я уходила из тира спокойная и слегка отупевшая, как будто под действием валиума. Когда эффект исчезал, я добивалась его на следующий день упорной работой и больше не натыкалась на острые углы и, вернувшись к себе, действительно чувствовала себя как дома. Мне удалось добиться хороших показателей — с сорока метров девять удачных попаданий из десяти, — и старичок, заправлявший в тире, начал посматривать на меня оценивающим взглядом барышника с лошадиной ярмарки и то и дело заводил разговор о соревнованиях между отделами.

В то утро я отстрелялась к семи. Я была в раздевалке — чистила пистолет и трепалась с двумя парнями из отдела нравов, чтобы не заподозрили, что я помираю с голоду, — когда зазвонил мой мобильный.

— Господи! — шутливо воскликнул один из моих собеседников. — Ты из домашнего насилия, верно? И кто это успел отлупить свою женушку в такую рань?

— Как говорится, было бы желание! — парировала я, вытаскивая из кармана ключ от шкафчика.

— Наверное, это тайные агенты, — осклабился в улыбке второй, помоложе. — Им, видать, нужны хорошие снайперы.

Парень был здоровый, рыжеволосый и явно положил на меня глаз — иначе зачем играть передо мной накачанной мускулатурой. Я уже не раз замечала, как он поглядывает на мои руки — нет ли на пальце кольца.

— Должно быть, узнали, что нас нет на месте, — пошутил его товарищ.

Я вытащила из шкафчика мобильный. На экране высветилось имя звонившего: Сэм О'Нил. И иконка еще одного пропущенного звонка.

— Привет! — произнесла я. — Что случилось?

— Кэсси! — раздался в трубке голос Сэма. Голос сразу мне не понравился — какой-то сиплый и сдавленный, как будто кто-то со всей силы ударил Сэма под дых. — С тобой все в порядке?

Я повернулась спиной к парням из отдела нравов и отошла в угол.

— У меня все нормально. Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?

— О Господи! — ответил Сэм и крякнул, будто у него от волнения перехватило горло. — Я звонил тебе четыре раза. Хотел уже отправить кого-нибудь к тебе домой. Почему ты, черт побери, не отвечала?

Совсем не в его духе. Второго такого нежного парня, как Сэм, я не знаю.

— Я сейчас в тире, — ответила я. — А телефон лежал в раздевалке. Что случилось?

— Извини. Я не хотел… Прости меня. — Он снова издал это дурацкое кряканье. — Меня вызвали. По делу.

Сердце гулко бухнуло о грудную клетку. Сэм служит в убойном отделе. Мне бы лучше присесть, однако ноги наотрез отказывались согнуться в коленях. Вместо этого я привалилась спиной к шкафу.

— Кто? — спросила я.

— Что? Нет, Господи, нет… то есть я хотел сказать, что мы знаем кто. Просто… послушай, ты не можешь сейчас ко мне приехать?

Дыхание вернулось.

— Сэм, что, черт побери, происходит? — спросила я.

— Просто… ты можешь приехать? Мы сейчас в Уиклоу, рядом с Гленскехи. Знаешь это место? Если следовать дорожным указателям, нужно проехать через Гленскехи и дальше двигаться прямо на юг. Проедешь примерно три четверти мили, и там справа будет узкая дорога. Увидишь ленту полицейского ограждения. Встретимся там.

Парни из отдела нравов с любопытством наблюдали за мной.

— У меня через час начинается смена, — ответила я. — Я не успею, ведь до вас только целый час добираться.

— Я позвоню твоему шефу, скажу, ты нам нужна.

— Не вздумай. Или забыл, что я больше не работаю в убойном? Если вы расследуете убийство, то я не имею к нему ни малейшего отношения.

На заднем фоне я различила мужской голос: решительный, с легкой гнусавинкой, такой не пропустишь мимо ушей. Знакомый голос, но, черт, кому он принадлежит?

— Не отключайся! — попросил Сэм.

Я зажала телефон между ухом и плечом и начала собирать пистолет. Если это кто-то незнакомый, значит, дело плохо, иначе бы Сэм так не разговаривал. В Ирландии до сих пор за каждым убийством стоят причины самые банальные: подрались между собой наркоманы, неудачная кража со взломом, поножовщина на бытовой почве, как у нас говорят, «свояк свояка». Например семейные разборки в Лимерике портят нам картину отчетности вот уже несколько десятилетий. У нас не происходят ужасы, каких полно в других странах: нет у нас ни серийных убийц, ни изуверских пыток, ни подвалов с высохшими от голода трупами.

Пока нет. Время покажет, приживутся ли они на нашей земле. За последние десять лет Дублин изменился до неузнаваемости — быстрее, чем к тому могут привыкнуть наши мозги. Спасибо «Кельтскому тигру» — теперь мы имеем десятки, если не сотни, тех, кому требуются вертолетные площадки, но тысячи и тысячи тех, кто вынужден ютиться в тесных квартирках вместе с полчищами тараканов, ненавидя свое жалкое прозябание, дожидаясь очередных выходных, чтобы с понедельника вновь тянуть опостылевшую лямку. Удивительно, как мы еще держимся.

К концу службы в убойном отделе я стала ощущать это едва ли не кожей: пронзительное безумие большого города, дергающегося подобно бешеному псу, который вот-вот бросится и загрызет первого встречного. Рано или поздно, но мы получим свой первый труп из фильма ужасов.

У нас нет специальной должности составителя психологических портретов преступников, однако парни из убойного отдела, в основном без университетского образования, в глазах которых я с моими тремя курсами психфака была специалистом, частенько прибегали к моим услугам. В принципе у меня получалось неплохо; в свободное время, чтобы наверстать упущенное, я продолжала читать учебники, изучала статистику. И вот опять звонок. Из чего напрашивался вывод: полицейские инстинкты взяли у Сэма верх над защитными, раз он позвонил мне. Стал бы он беспокоить меня, если бы не нуждался в помощи? Видимо, прибыв на место преступления, он увидел нечто такое, что заставило его обратиться ко мне.

— Погоди! — произнес рыжеволосый. Он перестал поигрывать мышцами и теперь сидел, выпрямившись, на скамье. — Ты ведь когда-то работала в убойном?

Думаете, почему я не спешила заводить с ним дружбу? Слишком часто за последние месяцы я слышала эту алчную нотку.

— Было дело, — небрежно ответила я, одарив его сладчайшей улыбкой и взглядом, говорившим примерно следующее: «Лично тебе пришлось бы там несладко».

Любопытство рыжеволосого и его либидо вступили в стремительное состязание. В результате победило любопытство.

— Так это ты работала над тем самым делом? — спросил он и, скользнув по скамейке, приблизился ко мне. — Убитый ребенок. Как там все было?

— Все слухи верны, — ответила я.

На другом конце линии Сэм с кем-то заспорил. На его короткие, раздраженные вопросы отвечал все тот же знакомый гнусавый голос. Если бы рыжеволосый на секунду прекратил свои разглагольствования, я бы, пожалуй, угадала, кто это.

— Я слышал, будто у твоего напарника съехала крыша и он поимел подозреваемого.

— Не знаю! — отрезала я, пытаясь снять бронежилет, не уронив телефон.

Меня по-прежнему подмывало посоветовать рыжему заняться чем-то созидательным, однако я воздержалась — честно говоря, ни психическое здоровье моего бывшего напарника, ни его сексуальные наклонности меня больше не заботили.

Сэм снова заговорил, причем теперь в его голосе чувствовалось еще большее напряжение и растерянность.

— Ты не могла бы надеть солнечные очки, а также капюшон или шляпу?

Я замерла с натянутым на голову бронежилетом.

— Что там у вас, на хер, происходит?

— Пожалуйста, Кэсси! — произнес Сэм тоном, в котором проскользнули истерические нотки. — Прошу тебя!


Я езжу на древней «веспе». В городе, где ты значишь ровно столько, сколько тратишь денег, она смотрится совершенным анахронизмом, однако имеет и свои преимущества. На дублинских улицах мой драндулет способен передвигаться в четыре раза быстрее, чем обычная машина. Я спокойно могу найти для нее место на стоянке. Плюс еще одно неоспоримое преимущество: те, кто высокомерно посматривают на нее, скорее всего никогда не станут моими лучшими друзьями. Когда я выехала из города, погода для поездок на мотоцикле была идеальная. Накануне ночью шел дождь, злобно барабанивший по оконному стеклу, но под утро прекратился и на смену ему пришел ясный, первый почти весенний день. В другие годы, в утро, подобное сегодняшнему, я обычно выезжала за город и пела во всю мощь легких, мчась навстречу ветру на предельной скорости.

Деревня Гленскехи расположена рядом с Дублином, в горах Уиклоу. Я прожила половину жизни в Уиклоу, не приближаясь к ней дальше дорожного указателя. Вот какой она оказалась: кучка старых домов, выстроившихся вокруг посещаемой раз месяц церкви, пивная, магазин. В общем, место глухое и ничем не примечательное — на такое вряд ли обратят внимание даже те бедолаги, что прочесывают сельскую местность в поисках дешевого жилья.

В восемь часов утра в четверг главная улица — пожалуй, она и единственная — была пустынна и мила как видовая открытка. Мне на глаза попалась лишь пожилая женщина, катившая магазинную тележку с продуктами мимо старого гранитного памятника, поставленного неизвестно кому или чему. За спиной у нее вдоль извилистой улицы выстроились симпатичные сахарно-миндальные домики, а еще дальше возвышались равнодушные зелено-коричневые горы.

Ну кого здесь могут убить? Разве что фермеры подрались по поводу межи; или женщина попала под горячую руку пьянчуге мужу; или кто-то прирезал родного брата, с которым прожил в одном доме более сорока лет. В общем, все наши родные и до боли знакомые семейные преступления, старые, как сама Ирландия. Вряд ли такой опытный детектив как Сэм впадет в истерику из-за подобных вещей.

А еще мне не давал покоя второй голос, который я услышала на заднем плане. Сэм, насколько мне известно, единственный детектив, у которого нет напарника. Ему нравится работать в одиночку. Каждое дело он расследует с разными командами — то с местными ребятами, которым приятно заполучить в помощники опытного столичного сыщика, то с парой детективов из убойного отдела, которым при раскручивании серьезного дела нужен третий сотрудник. Сэм умеет ладить с людьми, он идеальный помощник. Интересно бы знать, кому их моих прежних знакомых он помогает теперь.

За деревней дорога заметно сузилась и, изгибаясь, вела вверх, окруженная с обеих сторон цветущим кустарником. Наделы здесь были не такие просторные и более каменистые.

На гребне холма двое. Сэм, белокурый и коренастый, широко расставил ноги и засунул руки в карманы куртки. Рядом — кто-то еще, но я не поняла кто. Стоит, повернувшись спиной к ветру и пригнув голову. Солнце все еще висело низко над горизонтом, и длинные тени превращали их обоих в гигантов, чьи силуэты резко выступали на фоне облаков. Казалось, два небесных посланца спустились от солнца вниз на сияющую дорогу. Позади них трепетала на ветру лента, которой обычно огораживают место преступления. Сэм приветственно поднял руку. Его спутник ограничился быстрым кивком, и я тут же узнала его.



— Ни хрена себе! — воскликнула я, прежде чем заглушить мотор «веспы». — Да это Фрэнки! Откуда ты здесь взялся?

Фрэнк сгреб меня в охапку и приподнял над землей. За четыре года он нисколько не изменился. Готова спорить, он все еще носит свою старую кожаную куртку.

— Кэсси Мэддокс! — произнес он. — Лучшая в мире фальшивая студентка. Как поживаешь? Как дела в «бытовухе»?

— Спасаю мир. Мне даже вручили лазерный меч и прочие прибамбасы.

Краем глаза я уловила смущенно-недовольный взгляд Сэма. Я не часто рассказывала ему о нашей с Фрэнком секретной операции, а уж его имя не упоминала точно. Но лишь повернувшись к Сэму лицом, поняла: вид у него не подарок. Губы плотно сжаты, какой-то очумелый взгляд. Внутри все сжалось — похоже, случай хуже некуда.

— Как ваши дела? — спросила я, снимая шлем.

— Лучше не бывает, — ответил Сэм и попробовал изобразить улыбку.

Получилось неубедительно.

— Дай-ка посмотрю на тебя, — шутливо произнес Фрэнк, отстранив меня на расстояние вытянутой руки и внимательно разглядывая. — Значит, вот что теперь носят самые элегантные детективы.

В последний раз, когда он увидел меня, на мне были камуфляжные брюки и топик с надписью «Добро пожаловать к нашей киске».

— Да ну тебя, — ответила я. — Я по крайней мере пару раз меняла одежонку за последние годы.

— Ты не так меня поняла. Я сражен. Смотрится классно.

Фрэнк попытался повернуть меня кругом. Я шлепнула его по руке. Кстати, для вашего сведения, до Хилари Клинтон мне было далеко. Обычная рабочая одежда — черный брючный костюм и белая рубашка. Я и сама была не в восторге от этого одеяния, но после того как перешла в «бытовуху», мой начальник постоянно капал мне на мозги, насколько, мол, важно иметь надлежащий корпоративный облик, если хочешь внушать людям доверие. По его убеждению, этого невозможно достичь, надев джинсы и футболку. Сил же сопротивляться административному нажиму у меня не было.

— Захватила солнечные очки и кофту с капюшоном? — поинтересовался Фрэнк. — Они будут идеально смотреться с твоим прикидом.

— Ты вызвал меня сюда, чтобы обсуждать мой вкус? — осведомилась я и, вытащив из сумки допотопный красный берет, помахала им у него перед носом.

— Ну что ж, вернемся в старые времена. Вот возьми-ка!

Фрэнк вытащил из кармана солнечные очки, которые Дон Джонсон вполне мог носить году этак в 1985-м, и протянул мне.

— Если вы хотите, чтобы я ходила здесь в таком дурацком виде, то хотя бы объясните зачем! — вспылила я.

— Всему свое время. Не нравится в берете, можешь надеть свой шлем.

Я пожала плечами и, что поделаешь, сдалась. Радости от встречи с Фрэнком как не бывало, и я вновь напряглась. Сэм, на которого страшно смотреть, новое дело, которое расследует Фрэнк и не хочет, чтобы меня узнали. Неужто пришили какого-нибудь агента, работавшего под прикрытием?

— Ты, как всегда, великолепна! — польстил Фрэнк и приподнял для меня ленту ограждения.

Боже, как до боли знакомо. Я столько раз совершала такие легкие движения, что на какую-то долю секунды показалось, словно я вернулась в прошлое. Машинально поправив кобуру, оглянулась через плечо, выискивая взглядом напарника, как будто это я расследовала новое дело. Лишь в следующую секунду до меня дошло, что оно не мое, а чужое.

— Коротко расскажу тебе о том, что произошло, — проговорил Сэм. — Сегодня утром, примерно в четверть седьмого, местный житель по имени Ричард Дойл выгуливал здесь собаку. Спустил ее с поводка, чтобы побегала по полям. Недалеко от дороги есть разрушенный дом. Пес забежал внутрь и долго не появлялся. Дойл был вынужден отправиться за ним следом. Когда он туда вошел, пес обнюхивал тело мертвой женщины. Дойл схватил пса в охапку и дал оттуда стрекача, а потом позвонил в полицию.

Я слегка расслабилась. Женщин-агентов, работавших под прикрытием, я не знала.

— Зачем тогда вам понадобилась я? — задала я вопрос. — Или меня снова перевели в убойный, а мне самой даже не сообщили?

— Всему свое время, — ответил Фрэнк. — Увидишь сама.

Я через плечо покосилась на Сэма.

— Не бери в голову, — тихо произнес тот. Его лицо постепенно обретало прежний румянец. — Все будет нормально.

Дорога поднималась наверх, такая узкая, что по ней едва ли смогли бы пройти рядом два человека. Не дорога даже, а скорее тропа, по обе стороны которой тянулись живые изгороди из кустов боярышника. Там, где они заканчивались, склон холма переходил в зеленое лоскутное одеяло полей, на котором мирно паслись овцы. Где-то вдалеке блеял новорожденный ягненок. Воздух такой холодный и густой, что впору пить его. Солнце длинными золотыми лучами просачивалось сквозь заросли боярышника. А что, если мне шагать и дальше, через гребень горы, а Сэм с Фрэнком пусть занимаются тем, что вынудило их прийти сюда ранним утром.

— Вот мы и пришли, — раздался голос Фрэнка.

Живая изгородь обрывалась, сменившись разрушенной каменной стеной, за которой слева виднелось заброшенное поле. Домишко находился примерно в тридцати—сорока метрах от дороги. Таких в Ирландии немало, брошенных в девятнадцатом веке из-за смерти или иммиграции хозяев и с тех пор больше никем незанятых. Одного взгляда на него оказалось довольно, чтобы во мне упрочилось желание поскорее оказаться подальше от этого места и всего, что здесь произошло.

По идее здесь должна быть туча народу. Вот только где они, эти сыщики, что, склонив головы, прочесывают каждый квадратный дюйм? Где криминалисты из технического бюро — в белых комбинезонах, с видеокамерами, линейками и порошком для снятия отпечатков, где работники морга с носилками? Моему взору предстали лишь двое полицейских, переминающихся с ноги на ногу по обе стороны от входа в дом, да парочка малиновок, скачущих по крыше и возмущенно чирикающих.

— Где остальные? — спросила я.

Я обращалась к Сэму, но на мой вопрос ответил Фрэнк:

— Приезжал Купер, но уже уехал.

Купер — наш патологоанатом.

— Нужно как можно быстрее посмотреть на нее, чтобы установить время смерти. Бюро подождет. Судебные доказательства никуда не денутся.

— Особенно если их втоптать в землю. Сэм, тебе раньше не приходилось расследовать двойное убийство? — спросила я.

Фрэнк удивленно выгнул бровь.

— У тебя есть другое тело?

— Твое, как только бюро доберется сюда. Шесть человек бродят по месту преступления как у себя дома! Да тебя убьют за такое!

— Оно того стоит, — жизнерадостно отозвался Фрэнк, занося ногу над каменной изгородью. — Я не хотел привлекать внимание народа, а как это сделать, если бы тут копошилась вся криминалистическая братия. Их ведь никуда не спрячешь.

Здесь явно что-то нечисто. Дело было в ведомстве Сэма, а не Фрэнка. Сэму, а не ему, полагалось решать, как обращаться с уликами, кого и когда вызывать на осмотр места преступления. Чье бы тело ни лежало сейчас там внутри, увиденное настолько его потрясло, что он позволил Фрэнку явиться сюда, оттеснив его самого на второй план. Понятное дело, тот моментально начал все подгонять под свои, только ему ведомые намерения. Я попыталась перехватить взгляд Сэма, но он перелезал через ограду и не смотрел на нас с Фрэнком.

— Ты сама переберешься или тебе помочь? — сладчайшим голосом осведомился Фрэнк.

Я в ответ состроила зверскую рожу и, перепрыгнув на ту сторону, оказалась по щиколотку в мокрой траве и одуванчиках.

Когда-то давно в домишке было две комнаты. Одна из них до сих пор почти цела, в стенах другой зияли проломы и пустые глазницы окон. Из трещин торчали вьюнки и мох. Возле двери — не слишком искусно сделанная из аэрозольного баллончика надпись. В этом месте было так неуютно, что, на мой взгляд, вряд ли здесь устраивались какие-то сборища. Даже подростки, не знающие, чем себя занять, и те, похоже, обходили развалины стороной, и дом постепенно разрушался дальше под действием безжалостного времени.

— Детектив Мэддокс! — представил меня Фрэнк. — Сержант Ноэль Бирн и Джо Догерти, полицейский участок Ратовена. Гленскехи — их территория.

— Наказание за грехи наши тяжкие, — отозвался Бирн.

Кажется, вполне искренне. На вид пятьдесят с хвостиком.

Выглядит соответственно возрасту — сутулый, лицо в морщинах, водянистые голубые глаза. От него пахло мокрой формой и безысходностью.

Догерти — молодой, долговязый и лопоухий. Когда я протянула ему руку, он вытаращился на меня так, что, казалось, глаза его вот-вот выскочат из орбит, как у того чувачка из мультика, а потом со щелчком встанут на место. Одному Богу известно, что он мог слышать обо мне — среди полицейских слухи разносятся быстрее, чем в каком-нибудь бинго-клубе, — но в ту минуту мне было некогда думать о таких пустяках. Я отдарила Догерти дежурной улыбкой, он что-то пробормотал в ответ и торопливо выпустил мою руку, как будто боялся обжечься.

— Мы хотели, чтобы детектив Мэддокс посмотрела на тело, — пояснил Фрэнк.

— Давно пора, — буркнул Бирн, разглядывая меня.

Лично у меня возникли сомнения по поводу искренности его слов. Этот старикан не произвел впечатление человека, расположенного к энергичным действиям. Догерти издал короткий нервный смешок.

— Готова? — тихо спросил Сэм.

— Тянуть дальше смерти подобно, — сострила я.

Ответ получился какой-то высокомерный. Ну да ладно. Отодвинув в сторону длинные побеги ежевики, занавешивавшие вход во внутреннее помещение, Фрэнк уже нырнул в дом.

— Дамы идут первыми, — галантно произнес он.

Я сняла очки, сделала глубокий вдох и шагнула вперед.

Этой комнатке полагалось быть тихой и печальной. Сквозь дыры в крыше и колыхание ветвей за окнами в нее проникали, слегка подрагивая, словно солнечные блики на воде, длинные узкие полоски света. Моему взору предстал семейный очаг, потухший добрую сотню лет назад; в нем высились кучи птичьих гнезд, провалившихся через дымоход. Над очагом торчал ржавый крюк, на который когда-то подвешивали котел. Где-то поблизости ворковал лесной голубь.

Если вы когда-нибудь видели мертвое тело, то знаете, как меняется все вокруг. Отсутствие жизни столь же всесильно, как черная дыра космоса: повисает тишина, время замирает на месте, молекулы замерзают вокруг безжизненного объекта, познавшего последнюю тайну бытия, которую он уже никогда никому не расскажет. В большинстве случаев мертвецы — единственные, кто находится в комнате. Тишина повышается до оглушительного крика; воздух весь в потеках и отпечатках ладоней; тело буквально дымится печатью того, кто отнял у него жизнь: убийцы.

Первое, что поразило меня в заброшенном доме, это то, какой легкий, почти незаметный след оставил убийца. Я приготовилась увидеть жуткое зрелище: голое тело с раскинутыми в стороны руками, зловещие темные раны, которые просто невозможно сосчитать, разбросанные по углам комнаты конечности. Но эта мертвая девушка выглядела так, будто сама осторожно улеглась на пол и спокойно издала последний вздох — в том месте и в тот момент, когда хотелось именно ей, без всякой посторонней помощи. Она лежала на спине перед потухшим очагом. Лежала, я бы сказала, аккуратно: ноги вместе, руки спокойно вытянуты вдоль тела. На ней моряцкий бушлат, распахнутый на груди. Под ним я разглядела синие джинсы — до конца застегнутые на молнию, — кроссовки и синюю футболку с темной звездой на груди. Единственное, что казалось неестественным, были ее кисти, крепко сжатые в кулаки.

Фрэнк и Сэм подошли ближе и встали рядом со мной. Я бросила на Фрэнка вопросительный взгляд — в чем собственно дело? — но он лишь молча посмотрел на меня. И никакого ответа.

Она была среднего роста, примерно такого же телосложения, что и я. Стройная, похожая на мальчишку. Голова повернута в сторону, к дальней стене, и в полумраке я смогла разглядеть лишь короткие черные кудряшки и белую полоску кожи; высокую скулу и краешек щеки.

— Смотри.

Фрэнк включил фонарик и посветил на лицо мертвой девушки.

На секунду я растерялась — неужели Сэм солгал? — потому что я точно ее откуда-то знала, миллион раз видела это лицо. Я сделала шаг вперед, чтобы лучше рассмотреть, и весь мир погрузился в тишину, замер, оцепенел. Все перестало существовать. Все, кроме этого лица, потому что это была я. Нос, брови, каждая черточка свидетельствовали о том, что это я. Белое неживое лицо, посиневшие губы, под глазами черные тени. Я замерла на месте, не чувствуя рук и ног, не слыша собственного дыхания. На какой-то миг мне показалось, будто я плыву, оторванная от тела, и меня уносит куда-то вдаль сильным порывом ветра.

— Знаешь ее? — донесся откуда-то голос Фрэнка. — Никогда с ней не встречались?

Я словно внезапно ослепла, не в состоянии сфокусировать взгляд. Нет, невероятно; должно быть, галлюцинация, горячечный бред, такое противоречит законам мироздания. Я поймала себя на том, что напряглась, перенесла вес на пятки. Рука на полпути к кобуре. Каждая мышца готова биться насмерть, лишь бы победить наваждение.

— Нет, — ответила я. Собственный голос показался мне чужим, словно прозвучал откуда-то издалека. — Вижу впервые.

— Ты, часом, росла не в приемной семье?

Сэм испуганно повернул голову, и это резкое движение помогло мне вернуться в реальность словно щипок.

— Нет, — ответила я.

И на мгновение засомневалась. Но я же видела семейные фото, устало улыбающуюся мать на больничной койке со мной, новорожденной, у груди.

— На кого ты больше похожа?

— Что? — Я не сразу поняла вопрос, взгляд был по-прежнему прикован к девушке. Чему удивляться, что Догерти так тормозит. — Нет. На мать. Только не подумайте, мой отец не бегал по другим женщинам… нет.

Фрэнк пожал плечами:

— Неплохо бы проверить.

— Говорят, у каждого где-то есть двойник, — подал голос Сэм.

Оказывается, он молча стоял рядом, не иначе как для того, чтобы при случае не дать мне упасть.

Я не из тех, кто по поводу и без повода грохается в обморок. Вместо этого я, чтобы привести себя в чувство, прикусила побольнее нижнюю губу. В голове моментально прояснилось.

— У нее есть какие-нибудь документы?

Прежде чем кто-то из них ответил мне, я по возникшей заминке поняла: что-то не так. Черт, подумала я, ощущая, как ко мне возвращается дурное предчувствие, не иначе как дело связано с кражей документов. Одного взгляда на меня было достаточно, чтобы предположить: убитая девушка вполне могла воспользоваться моим паспортом и купить себе «БМВ» по моей кредитной карточке.

— У нее с собой был студенческий билет, — пояснил Фрэнк. — Связка ключей в левом кармане куртки, фонарик — в правом. В правом переднем кармане джинсов — бумажник. Двенадцать фунтов и мелочь, карточка для банкомата. Пара старых квитанций и вот это.

Он вытащил из какой-то кучи в углу пластиковый мешочек для вещдоков и протянул его мне.

Студенческий билет Тринити-колледжа, гладкий и оцифрованный, а не обычная закатанная в пластик «корочка», какая когда-то была у меня. Девушка на фотографии казалась лет на десять моложе, чем то бледное, безжизненное существо, лежащее в углу. Она улыбалась моей улыбкой. На голове у нее красовался полосатый пекарский колпак, сбитый набок. В голове тотчас мелькнула мысль: у меня никогда не было такой полосатой штуки, когда я… Я поспешила повернуться спиной к остальным, сделав вид, будто подношу карточку к свету, чтобы прочитать имя убитой. Мэдисон, Александра Дж.

Все тотчас стало на свои места: это наше с Фрэнком создание, дело наших рук. Мы создали Лекси Мэдисон, даровали ей плоть и кровь; сотворили до последней клеточки организма, крестили ее, затем в течение нескольких месяцев творили внешний облик, а когда избавились от нее, Лекси захотелось большего. Она четыре года пыталась вернуться из темной земли и ночного ветра, а затем позвала нас сюда, чтобы мы увидели, что наделали.

— Что еще за чертовщина?! — вырвалось у меня, как только вернулось дыхание.

— Когда полицейские пропустили ее имя через компьютер, — сказал Фрэнк, забирая пакетик, — выяснилось, что напротив ее имени стоит пометка: что бы ни случилось с этой девушкой, сообщите мне как можно скорее. Я так и не озаботился убрать ее имя из списков, вдруг понадобится — чем черт не шутит. Всякое ведь случается.

— Да уж, — согласилась я. — Какие тут шутки. — Я перевела взгляд на мертвое тело, а сама тем временем внушала себе: никакой это не голем, а самая настоящая мертвая девушка. — Сэм! — позвала я. — Что мы имеем?

Сэм смерил меня оценивающим взглядом. А когда понял, что я не разревусь, не сорвусь с катушек и не впаду в истерику, коротко кивнул. Теперь он снова был похож на себя прежнего.

— Белая женщина, — начал он. — Возраст — от двадцати пяти до тридцати с небольшим. Убита ударом ножа в грудь. Купер считает, что она умерла в полночь плюс-минус час. Он пока не может назвать точное время и затрудняется дать другие детали: силу удара, температуру окружающей среды, что она делала до того, как умерла, и так далее.

В отличие от большинства коллег у меня неплохие отношения с Купером, но в данную минуту я была рада, что его здесь нет. В крошечном доме и без того было людно.

— Удар был нанесен здесь, в домике? — поинтересовалась я.

Сэм отрицательно покачал головой:

— Трудно сказать. Подождем, что скажет бюро. Вчерашний дождь все сильно подпортил — следов крови на дороге мы не найдем. В утешение скажу, что это не главное место преступления. Убитая оставалась на ногах еще какое-то время после того, как ей нанесли удар. Вот видишь? Кровь натекла из раны на джинсы. — Фрэнк переместил луч фонаря. — На коленях у нее пятна грязи, а одна штанина порвана. Видимо, она бежала и упала.

— Бежала в поисках укрытия, — произнесла я.

Мне представилась картина из давно забытого ночного кошмара: испуганная девушка бежит в темноте по извилистой дороге. Тяжелое дыхание. Страх смерти. Я почувствовала, как Фрэнк, молча отступив назад, теперь в упор рассматривает меня.

— Может быть, и так, — согласился со мной Сэм. — Возможно, убийца гнался за ней, или ей так показалось. Она вполне могла оставить следы, начиная от входной двери его дома. Во всяком случае, теперь их нет.

Я не знала, куда деть руки — то ли провести ими по голове, то ли потереть друг о друга, то ли коснуться губ. Да что угодно, лишь бы никто не заметил, что они дрожат. Я поспешила засунуть руки в карманы.

— Значит, она вбежала в дом и упала.

— Не совсем так. Я думаю, она умерла вон там. — Сэм отвел в сторону ветви ежевики и кивком указал в сторону дальней комнаты. — Там натекла порядочная лужа крови. Трудно сказать, насколько была велика кровопотеря — это установят ребята из бюро, — но крови осталось довольно много, даже после такой дождливой ночи. Похоже, жертва сидела, прислонившись спиной к стене. Больше всего пятен на груди и на задних карманах джинсов. Если бы она лежала, пропитались бы бока. Видишь?

Он указал на грудь девушки, и я поняла — на футболке вовсе не рисунок, а кровавое пятно.

— Она задрала футболку и прижала к ране, пыталась остановить кровотечение.

Я представила себе, как эта неизвестная мне девушка забилась в угол, мокрая от дождя, истекающая кровью.

— Как же она сюда перебралась? — спросила я.

— Этот парень в конце концов догнал ее, — ответил Фрэнк. — Он или кто-то другой.

Сэм нагнулся над телом убитой; ухватившись за шнурок, приподнял ее ногу — мне тотчас стало не по себе — и посветил фонариком на заляпанные грязью кроссовки.

— Ее волокли по земле, причем мертвую. Под телом нет лужи крови — значит, кровотечение уже прекратилось. Парень, который нашел ее, клянется, что ничего тут не трогал, и я ему верю. У него был такой вид, будто его вот-вот вывернет наизнанку. Подобраться к ней ближе он просто не осмелился бы. В любом случае вскоре после смерти ее перенесли на другое место. Купер уверяет, что к тому моменту тело еще не успело окоченеть, а кожные покровы не изменили цвет. Кроме того, она пробыла под дождем совсем недолго — одежда практически сухая. Если бы убитая всю ночь провела под открытым небом, то промокла бы до нитки.

Медленно, как будто глаза мои только-только начали привыкать к тусклому свету, до меня стало доходить: темные пятна, которые я приняла за тени и следы дождевой воды, на самом деле кровь. Она была повсюду — на полу, на джинсах девушки, на ее руках. Мне не хотелось смотреть на лицо мертвой девушки и вообще на чьи-то лица. Я не сводила глаз с ее футболки, но вне фокуса, чтобы темное пятно на груди убитой расплывалось, теряя очертания.

— Следы есть?

— Никаких, — ответил Фрэнк. — Даже ее собственных следов мы не обнаружили. Откуда им взяться после такого дождя? В другой комнате кучи грязи, но на них лишь следы парня, который нашел ее. То же самое и на дорожке. А здесь… — Он поводил лучом фонаря по полу, посветил в каждый угол: широкие грязные полосы, подозрительно ровные и гладкие. — Вот так все было, когда мы сюда приехали. Следы, которые ты видишь возле тела, — наши с Сэмом, Купера и местных полицейских. Тот, кто притащил ее в дом, тщательно замел свои. Посреди поля мне попалась сломанная ветка — скорее всего ее оторвали от большого куста у входа в дом. Похоже, перед тем, как уйти, убийца хорошенько подмел пол. Посмотрим, удастся ли ребятам из бюро найти на ветке частички крови. Убить и не оставить следов, это, знаете ли…

Он протянул мне другой пластиковый пакетик для вещдоков.

— Тебя ничто тут не смущает?

Дешевенький бумажник — белая искусственная кожа, вышитая серебряной нитью бабочка, — запятнанный капельками крови.

— Он слишком чистый, — ответила я. — Ты сказал, он находился в переднем кармане джинсов, а у нее ноги заляпаны кровью. По идее он тоже должен быть весь в крови.

— Молодчина! Карман пропитался кровью и сделался жестким, когда она подсохла. Тогда почему бумажник почти полностью чист? То же самое и с ключами и фонариком — на них ни капельки крови. Похоже, этот тип прошелся по ее карманам, после чего стер отпечатки с вещей, прежде чем положить обратно. Пусть бюро снимет тут все сохранившиеся отпечатки, но, готов спорить, ничего стоящего они не найдут. Убийца был очень, очень острожен.

— А следы сексуального насилия? — поинтересовалась я.

Сэм вздрогнул, но я сделала вид, что не заметила.

— Купер говорит, точно можно будет сказать лишь после вскрытия, однако предварительный осмотр позволяет утверждать, что его не было. Может, нам повезет и мы найдем на ней кровь убийцы — нападающий часто режется своим же ножом, хотя, честно говоря, я на это особенно не рассчитываю.

Мое первое впечатление: незримый убийца, не оставляющий никаких следов, затаился где-то рядом. Уйти далеко он не мог. Проработав несколько месяцев в убойном отделе, начинаешь нутром чувствовать такие вещи. Голос разума тихонько пискнул, напомнив, что в данном случае это не моя проблема.

— Замечательно, — сказала я. — И что вы имеете? Что известно, кроме того, что она училась в Тринити-колледже и жила под чужим именем?

— Сержант Бирн утверждает, что она местная, — ответил мне Сэм. — Живет в Уайтторн-Хаусе, примерно в полумиле отсюда, вместе с несколькими студентами. Это все, что он знает о ней. Я пока еще не разговаривал с ее соседями, так как он…

Не договорив, он повернулся к Фрэнку.

— Так как я попросил его не спешить с этим делом, — спокойным тоном закончил фразу Фрэнк. — Мне пришла в голову мысль, а не обсудить ли случившееся с вами обоими, прежде чем следствие пойдет полным ходом. — Он взглядом указал на полицейских, стоявших возле двери. — Как вы смотрите на то, чтобы прогуляться?

— Почему бы и нет? — отозвалась я.

Тело мертвой девушки каким-то странным образом влияло на атмосферу в заброшенном доме, как будто вспенивая ее; клянусь, я даже различала едва уловимый писк вроде того, что издает телевизор с выключенным звуком. Ну можно ли в такой ситуации думать логично?

— Чем дольше мы здесь задержимся, тем скорее Вселенная превратится в антиматерию.

Я отдала Фрэнку пакет для вещдоков и вытерла руку о джинсы.

За мгновение до того, как шагнуть за порог, обернулась и еще раз посмотрела на убитую. Фрэнк выключил фонарик, но стоило ему отодвинуть ветви ежевики, как внутрь хлынули лучи весеннего солнца. На короткий миг, прежде чем моя тень снова закрыла свет, девушка как будто проявилась из темноты — вздернутый подбородок, стиснутый кулак, изгиб горла, — светлая, окровавленная и неотвратимая, изуродованный призрак меня самой. Больше я ее не видела. Тогда мне даже не пришло в голову — мои мысли были заняты совсем другим, — да и сегодня в это верится с трудом, но те десять минут пролегли через всю мою жизнь, острые, как складки ткани, заглаженные горячим утюгом. То был единственный раз, когда мы с ней были вместе.


Полицейские, словно мешки с бобами, продолжали стоять там, где мы их оставили. Бирн застыл как истукан, устремив взгляд в пространство. Догерти разглядывал палец с таким видом, словно только что поковырял им в носу.

— Отлично, — произнес Бирн, как будто вынырнув из ступора, когда увидел, как мы выходим из дома. — Мы отправляемся к себе. Она ваша.

Порой местные блюстители закона бывают сущей находкой — могут часами грузить вас рассказами о местном населении, обитающем в радиусе многих миль, перечисляя с полдесятка мотивов преступления, и в итоге подносят вам главного подозреваемого, что называется, на серебряном блюде. В иных случаях картина прямо противоположная: они так и норовят сразу свалить расследование на чужие плечи, а сами стремятся поскорее слинять домой, чтобы играть в лото. Данный случай был из этой серии.

— Я попрошу вас немного задержаться, — сказал Сэм, и я восприняла это как добрый знак, потому что поведение Фрэнка настораживало. — Возможно, бюро захочет, чтобы вы помогали в поисках убийцы, и я просил бы вас предоставить нам все необходимые сведения о местных жителях. Все, какие только сможете.

— Она не местная, точно, — ответил Догерти и, вытерев палец о штанину, посмотрел на меня. — Они живут в Уайтторн-Хаусе, этакие залетные пташки. Не имеют никакого отношения к Гленскехи.

— Везет некоторым, — невнятно буркнул Бирн.

— Однако она жила здесь и здесь же умерла, — терпеливо произнес Сэм. — А значит, нам придется много разговаривать с местными. Надеюсь, вы нам в этом поможете — вы ведь тут всех знаете как свои пять пальцев.

Голова Бирна, как мне показалось, втянулась еще глубже в плечи.

— Да они там все с приветом, — мрачно процедил он. — С первого взгляда видно. Вот все, что вам нужно знать.

— Некоторые из моих друзей тоже с приветом, — жизнерадостно ответил Фрэнк.

Он помахал Бирну и Догерти, а сам направился в поле, чавкая подошвами ботинок по мокрой земле.

Мы с Сэмом увязались вслед за ним. Даже не оглядываясь на своего спутника, я знала: у него меж бровей залегла легкая морщинка. Увы, у меня не оставалось сил, чтобы как-то его приободрить.

Стоило шагнуть за порог заброшенного дома, как меня охватила ярость, чистая, без всяких там примесей. Мое лицо и мое старое имя. Все равно что вернуться однажды домой и застать на кухне другую девушку. Нахалка как ни в чем не бывало готовит обед на твоей кухне, одета в твои джинсы и подпевает песням с твоего любимого диска. Я была настолько взбешена, что буквально задыхалась от злости. Подумала о фотографии, и мне тотчас захотелось сорвать мою улыбку с ее лица.

— Ну что ж, посмотрели, и будет, — сказала я, когда мы догнали Фрэнка на вершине холма. — Теперь я могу вернуться на работу?

— Вижу, в «бытовухе» тебе даже интереснее, чем я предполагал, — ответил Фрэнк. — Что ж, иди, если спешишь. Только очки верни.

Я оставила очки там, где они и были, — у себя на носу.

— До тех пор пока эта девушка не признана жертвой домашнего насилия, я и пальцем не пошевелю. Так зачем ты все-таки вытащил меня сюда?

— Понимаешь, детка, я по тебе сильно соскучился. Прими мои извинения, — улыбнулся Фрэнк. Я ответила ему колючим взглядом. — Ты и впрямь решила, будто она имеет к тебе отношение? Посмотрим, что ты запоешь, когда мы попытаемся установить ее личность. Все, кого ты когда-нибудь знала, обалдеют и начнут нам названивать, чтобы сообщить твое имя.

Злость моя выдохлась, оставив где-то в глубине желудка неприятную пустоту. Фрэнк, черт его побери, прав. Стоит только лицу девушки попасть на страницы газет, где будет названо ее настоящее имя, как на прессу обрушится шквал заявлений от тех, кто знал меня как Лекси, ее как Лекси, меня как меня, и все захотят знать, кем на самом деле была убитая и кто из нас был кем, если ни одна из нас на самом деле не была этой самой Лекси Мэдисон. Согласитесь, явный перебор. Хотите верьте, хотите нет, но меня словно током ударило: фразами типа «не знаю я ее, не хочу знать, спасибо, до скорого» мне уже не отделаться.

— Сэм, — начала я, — ты не мог бы на пару дней придержать публикацию ее фото в газетах? До тех пор пока я не предупрежу знакомых.

Впрочем, интересно, как я это себе представляю? Понимаешь, тетя Луиза, мы тут нашли мертвую девушку, которая…

— Между прочим, — вмешался Фрэнк, — раз уж ты завела разговор, все идеально совпадает с тем, что я задумал.

В углу поля высилась одинокая куча поросших мхом огромных камней. Фрэнк уселся на один из них. Я еще раньше заметила подозрительный блеск в его глазах — значит, выскажет что-то важное, причем непременно небрежным тоном.

— Не томи, Фрэнк, выкладывай! — подбодрила я.

— Ну хорошо, скажу, — начал Фрэнк, удобнее устроившись на камне и закинув руки за голову. — У нас возникла уникальная возможность, разве не так? Было бы грешно не воспользоваться ей.

— У нас? — удивился Сэм.

— У нас? — почти в унисон спросила я.

— Именно. Господи, именно так. — Фрэнк хитро улыбнулся и поспешил добавить: — У нас появилась возможность расследовать убийство, так сказать, изнутри. Возможность поместить в круг общения убитой опытного полицейского, знающего, как работать под прикрытием.

Мы с Сэмом вопросительно посмотрели на него.

— Вы когда-нибудь сталкивались с чем-то подобным? Это просто чудо, Кэсс. Истинный шедевр.

— Скорее абстрактная фигня, — возразила я. — Лучше выкладывай, что ты имеешь в виду.

Фрэнк развел руками с таким видом, будто все совершенно очевидно.

— Послушай меня. Ты ведь раньше уже была Лекси Мэдисон, верно? Что мешает тебе снова ею стать? Ты могла бы, только не перебивай меня, изобразить, что ее не убили, что она лишь получила ранение, верно? Попытаться вернуться в ее жизнь, начать с того момента, когда ее самой не стало.

— О Господи, этого только не хватало! — ответила я. — Так вот почему здесь нет парней из бюро и морга? Вот почему ты заставил меня вырядиться как идиотка?

Я стащила с головы берет и запихала обратно в сумочку. Даже для такого ушлого парня как Фрэнк это рекорд изобретательности. Не иначе как, прибыв на место преступления, он в считанные секунды продумал такую комбинацию.

— Ты добудешь информацию, которую не раздобудет ни один полицейский, сможешь подобраться к каждому, кто был с ней близко знаком, определить круг подозреваемых…

— Ты хочешь использовать ее в качестве наживки? — произнес Сэм подозрительно ровным тоном.

— Я хочу использовать ее в роли детектива, коллега, — ответил Фрэнк. — А в том, что она классный детектив, я имел возможность убедиться.

— Она нужна тебе для того, чтобы убийца вернулся и доделал свое дело. Вот для чего служит наживка.

— Неужели? Агенты, работающие под прикрытием, постоянно рискуют, потому что действительно являются наживкой. Я не прошу Кэсси делать что-то такое, в чем я не смогу ее подстраховать, не смогу прийти на помощь в следующую же секунду…

— Нет! — отрезал Сэм. — Даже не думай.

Фрэнк удивленно поднял брови.

— А ты кто такой — ее мамочка, что ли?

— Я главный следователь по этому делу, и я говорю, что из твоей задумки ни хрена не выйдет.

— Даю тебе десять секунд, дружище, на то, чтобы подумать, прежде чем…

Я возмутилась — эти нахалы говорят обо мне так, будто меня здесь нет.

— Эй, вы о чем? — спросила я.

Оба разом повернулись ко мне.

— Извини, — произнес Сэм как-то глуповато и одновременно с вызовом.

— Привет! — дурашливо произнес Фрэнк и осклабился.

— Фрэнк, официально заявляю — это самая безумная затея из всех, которые мне когда-либо приходилось слышать, — проговорила я. — Ты совсем спятил. Ты просто…

— А что тут безумного? — потребовал ответа уязвленный Фрэнк.

— Господи! — воскликнула я и, пригладив рукой волосы, повернулась на триста шестьдесят градусов, соображая, с чего начать.

Холмы, поля, «тормозные» полицейские, заброшенная сторожка с мертвой девушкой — все это самая что ни на есть реальность, а не кошмарный сон.

— Отлично, давайте начнем вот с чего: такое невозможно. Ничего подобного я раньше не слышала.

— В том-то и вся фишка моего плана! — пояснил Фрэнк.

— Когда выдаешь себя за того, кто реально существует, то самое большее на полчаса. Причем ради чего-то конкретного — например что-то передать совершенно незнакомому человеку или что-то у него забрать. А ты предлагаешь мне окунуться в самую гущу жизни этой девушки лишь потому, что я чуть-чуть на нее похожа…

— Чуть-чуть?

— А ты знаешь, какие у нее глаза? Что, если они голубые или…

— Доверься мне, детка. Они карие.

— А что, если она программист-компьютерщик или играет в теннис? Или левша? Такое не сымитируешь. Раскусят моментально, за час спалишься.

Фрэнк вытащил из кармана куртки смятую пачку и выудил из нее сигарету. В глазах снова сверкнул знакомый мне огонек — мой бывший начальник обожает риск.

— Кроме того, я в тебя верю, детка. Хочешь сигаретку?

— Нет, — отказалась я, хотя жуть как хотелось курить.

Я не могла усидеть на месте и все расхаживала по отделявшему нас пятачку земли, поросшему высокой травой. «Она мне даже не нравится», — так и подмывало меня сказать ему, но это был бы перебор.

Фрэнк пожал плечами и закурил.

— Возможно или невозможно — об этом моей голове болеть. Обещаю тебе: прежде чем приступим к работе, я все точно выясню. Что дальше?

Сэм смотрел в сторону, засунув руки в карманы.

— Дальше вот что — существует такая вещь как этика, — ответила я. — У этой девушки есть родственники, друзья. Неужели ты им скажешь, что она жива и здорова и ей нужно лишь наложить несколько швов, в то время как она лежит на столе в морге и Купер копается в ее внутренностях. Это ужасно, Фрэнк!

— Она жила под чужим именем, Кэсс, — попытался вразумить меня Фрэнк. — Ты на самом деле думаешь, что она поддерживает отношения с родственниками? Когда выследим преступника, все будет кончено. Они никогда ни о чем не узнают.

— А ее соседи? Полицейские сказали, она живет в доме вместе с несколькими студентами. Что, если у нее есть бойфренд?

— Те, кому она небезразлична, захотят помочь нам в поимке подонка, который напал на нее. Вот чего я добиваюсь, — объяснил Фрэнк и выпустил струю дыма.

Плечи Сэма опустились. Он думал, Фрэнк просто рисуется. Но Сэм никогда не работал под прикрытием и не знает, что это такое: тайные агенты — совсем другой народ. Они готовы на что угодно как по отношению к себе, так и к другим людям, лишь бы вычислить и поймать преступника. Тут с Фрэнком спорить бесполезно, ведь он отвечает за свои слова. Если его человека убьют и кто-то скроет от него сей факт ради поимки убийцы, он безропотно это проглотит. Вот чем, пожалуй, так привлекательна работа под прикрытием: безжалостностью и отсутствием всяких границ. От таких вещей порой дух захватывает. Впрочем, именно потому я тогда ушла от Фрэнка.

— А дальше что? — спросила я. — Когда все закончится? Скажешь им: «Мы забыли сказать, это был двойник, а ваша соседка на самом деле умерла три недели назад»? Или мне придется оставаться Лекси Мэдисон до конца дней?

Фрэнк задумался и, прищурившись от яркого солнца, посмотрел на меня.

— Слушай мою версию. Твоя рана может воспалиться, — просветлев лицом, произнес он. — Ты отправишься в реанимацию, и врачи ради твоего спасения сделают все возможное, равно как и невозможное тоже, но увы…

— Матерь Божья, и ты называешь этот план нормальным?

— Что дальше? — задал встречный вопрос Фрэнк. — Ну давай предлагай свою версию!

— Дальше, — вступил в разговор Сэм. Он все так же сидел, отвернувшись от меня, и разглядывал дорогу, — мы затеваем опасную игру.

Фрэнк вопросительно вскинул бровь и, бросив взгляд на Сэма, улыбнулся мне лукавой, заговорщической улыбкой. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться в ответ.

— Дальше, — сказала я, — уже и без того поздно. Бирн, Догерти и парень с собакой знают, что в доме обнаружена мертвая женщина. Ты хочешь сказать, что сможешь заставить всех троих держать рот на замке только потому, что тебе так надо? Этот, как его там, парень с собакой уже наверняка разболтал половине деревни о случившемся.

— Этого-как-его-там-парня-с-собакой зовут Ричард Дойл, и в мои планы не входит особенно давить на него, чтобы держал рот на замке. Как только мы с тобой договоримся, я схожу и поздравлю его с тем, что благодаря его своевременному звонку в полицию молодую женщину удалось спасти. Позвони он нам позднее, и она наверняка умерла бы от кровотечения. Он настоящий герой и может рассказывать всем, кому пожелает, о своем подвиге. Ну а Бирна ты видела, детка. Не самый счастливый член нашей славной корпорации служителей закона. Стоит намекнуть, что, если он будет распускать язык, его в два счета переведут в какую-нибудь дыру с глаз подальше. Готов поспорить, бедолага проследит за тем, чтобы и Догерти трепался поменьше. Дальше?

— Дальше, — продолжила я, — это просто бессмысленно. Сэм расследовал десятки убийств, Фрэнк, и большую их часть удачно раскрыл. Причем без всяких там штучек-дрючек. То, о чем ты говоришь, потребует нескольких недель, а…

— Дней, — поправил меня Фрэнк.

— …а к тому времени убийца доберется до очередной жертвы. Он это точно сделает, если ты попытаешься убедить всех в том, что никакого убийства в заброшенном доме не произошло. Получится так, что ты просто потратишь время — свое и мое, да еще чье-нибудь.

— Неужели это так обломает твое расследование? — спросил Фрэнк у Сэма. — Давай рассмотрим все гипотетически. Что будет, если ты, скажем, пару дней будешь говорить о том, что произошло не убийство, а всего лишь нападение? Возможно такое, а?

Сэм помолчал и, вздохнув, ответил:

— В принципе нет. Потому что нет особой разницы, что расследуешь, реальное убийство или покушение. Кэсси права: придется на несколько дней набрать в рот воды, чтобы за это время установить личность жертвы. Иначе можно здорово напортачить.

— Хорошо. А теперь послушай, что я скажу, — произнес Фрэнк. — Я вот что предлагаю. У вас принято задерживать подозреваемого на семьдесят два часа, верно?

Сэм промолчал.

— Я правильно говорю?

— Правильно, — нехотя согласился Сэм. — Не вижу никакого смысла в твоем предложении. Зачем нам что-то менять?

— Смысла действительно нет, — любезно согласился Фрэнк. — Сегодня четверг. В этот уик-энд мы оставляем за собой право выбора. Мы никому не говорим, что произошло убийство. Кэсси остается дома, так что убийца никак не сможет увидеть ее. У нас остается на руках козырь, если мы решим воспользоваться им и начать игру. Я узнаю все, что смогу, об убитой, на тот случай если понадобится подробная информация о ней. И не стану тебе мешать, даю честное слово. Как ты сам сказал, к вечеру воскресенья тебе нужно установить подозреваемого. Если ты его найдешь, я ухожу в тень. Кэсси возвращается в свою «бытовуху». Начинаются стандартные процедуры. Все, так сказать, остаются при своих. Если по чистой случайности ты… впрочем, у нас все равно остается выбор.

Ни я, ни Сэм ничего не ответили.

— Я прошу всего три дня, ребята, — продолжил Фрэнк. — Никаких обязательств с вашей стороны. Чем это может повредить вам?

Сэм, судя по его лицу, уже поддался доводам Фрэнка. Но меня не проведешь — я-то знаю, как работает мой бывший шеф: серия мелких шажков, каждый из которых смотрится совершенно, а потом хлоп! — и ты в самой гуще задуманной им комбинации.

— Но зачем, Фрэнк? Ответь мне, и я со спокойной душой проведу уик-энд дома, перед телевизором, вместо того чтобы прогуляться с любимым человеком. То, о чем ты говоришь, потребует колоссальных, затрат времени, участия многих людей, а где гарантия, что все не обернется полным пшиком? Скажи, зачем тебе это нужно?

Фрэнк закрыл глаза от солнца и посмотрел на меня.

— Зачем? — повторил он. — Господи, Кэсси! Потому что мы можем это сделать! Потому что еще никому в истории полиции не представлялась такая уникальная возможность! Потому что это будет чертовски здорово. Ну как вы не понимаете? Что с вами, на хрен, происходит? Вам что, больше нравится штаны протирать по кабинетам?

Он как будто врезал мне под дых. Я замерла на месте и, отвернувшись, стала разглядывать склон горы, не желая смотреть ни на Фрэнка с Сэмом, ни на полицейских, засунувших головы в дверь заброшенного дома, чтобы еще раз увидеть меня мертвую.

Через секунду я услышала за спиной голос Фрэнка:

— Извини, Кэсс. Честное слово, от тебя я не ожидал. От ребят из убойного ожидал, но от тебя… Вот уж не думал, что ты… Мне казалось, ты просто прикрываешь тылы. А ты…

В его словах звучало искреннее удивление. Я отдавала себе отчет: Фрэнк продолжал обрабатывать меня. Кому, как не мне, знать весь арсенал его красноречия. Но не это главное. Главное, что он был прав. Пять лет назад или даже год назад я бы запрыгала от радости, получив от него предложение ввязаться вместе в какую-нибудь сомнительную авантюру. Я тут же принялась бы выяснять, прокалывала покойная уши или нет, на какой пробор расчесывала волосы и тому подобное. А я продолжала рассматривать поля, размышляя, какого черта это случилось именно со мной.

— Ну хорошо, — наконец нарушила я молчание. — Что вы наплетете газетчикам, меня не касается. Решайте сами. Но, Фрэнк, я тебе ничего не обещаю независимо от того, удастся Сэму что-то узнать или нет. Это не означает, что я занимаюсь твоим делом. Я понятно изложила?

— Узнаю мою славную девочку, — похвалил Фрэнк, как мне показалось, с легкой издевкой. — А я уж было испугался, что какие-нибудь инопланетяне засунули тебе в голову микрочип и управляют тобой.

— Пошел в задницу, Фрэнк! — ответила я и отвернулась.

Вид у Сэма был несчастный, но я не стала заморачиваться по этому поводу. Поскорее бы уйти и побыть одной, чтобы спокойно все взвесить.

— Я еще не сказал «да», — напомнил Сэм.

— Хозяин — барин, — отозвался Фрэнк. Вот у кого вид был непробиваемый. Впрочем, ему наверняка придется гораздо сложнее, чем он сейчас себе представляет. Сэм — человек покладистый, однако время от времени и он взбрыкивает и тогда пытаться переубедить его — все равно что пытаться сдвинуть с места слона. — Только решай быстро. Если мы беремся за это дело, нужно немедленно вызвать машину «скорой помощи».

— Позвони мне, когда примешь решение, — сказала я Сэму. — Я еду домой. Увидимся вечером?

Брови Фрэнка полезли на лоб. У агентов, работающих под прикрытием, есть свои собственные каналы, однако они стараются не слушать сплетни, а мы с Сэмом не слишком афишировали наши отношения. Фрэнк сделал удивленные глаза. Я притворилась, будто ничего не заметила.

— Я не знаю, во сколько освобожусь, — ответил Сэм.

Я пожала плечами:

— Что ж, я буду у себя, одна никуда не пойду.

— До скорого, детка! — радостно попрощался Фрэнк, сделал затяжку и помахал рукой.

Мы с Сэмом зашагали по полю. Он шел рядом, то и дело касаясь меня плечом. Казалось, будто он не хочет, чтобы я прошла мимо мертвой девушки одна. Честно говоря, я была не прочь еще разок на нее посмотреть, желательно без свидетелей, но спиной чувствовала, как Фрэнк провожает меня взглядом, а потому не стала даже поворачивать головы на сторожку, когда мы проходили мимо.

— Я хотел предупредить тебя, — неожиданно произнес Сэм. — Не стоило мне ему позволять. Мол, не надо, и все тут, а я не врубился с самого начала… а следовало бы. Извини.

Очевидно, Фрэнк, как и все вокруг меня, слышал досужие разговоры об операции «Весталка».

— Он просто хотел посмотреть, как я отреагирую на его план, — ответила я. — Хотел проверить, выдержат ли у меня нервы. Мерзавец умеет добиваться своего. Так что не переживай.

— Этот Мэки, он хороший коп?

Я не знала, что ответить.

«Хороший коп». Такими словами не бросаются. Эта фраза включает в себя слишком много разных понятий. К каждому офицеру полиции следует подходить с особой меркой. Я была не вполне уверена, что Фрэнк подходит под определение Сэма или даже, пожалуй, под мое.

— У него классные мозги, — нашлась я наконец. — И он очень упертый. Рано или поздно всегда выходит на преступника. Так ты даешь ему три дня, которые он просит?

— Если ты готова весь уик-энд просидеть дома, то дам, — со вздохом ответил Сэм. — Соглашусь. Большого вреда не будет, если мы подержим этот случай в секрете, а сами тем временем постараемся разобраться, с кем имеем дело — кто жертва, а кого можно взять под подозрение. Куда спешить со скоропалительными выводами? Пусть все устаканится. Не знаю, правда, стоит ли дарить ее друзьям ложную надежду. Хотя это как сказать — вдруг она поможет смягчить удар? Дадим им пару дней, пусть привыкнут к мысли, что она, возможно, еще жива…

День обещал выдаться роскошным. Солнце успело подсушить траву. Было так тихо, что я слышала, как шуршат среди полевых цветов насекомые. А вот зеленые холмы меня почему-то раздражали, как человек, повернувшийся спиной, чтобы что-то от вас скрыть. Потребовалась всего секунда, чтобы понять, в чем тут дело: вокруг ни души. Из Гленскехи никто не пришел, никто не полюбопытствовал, что случилось в заброшенном доме. На дороге, скрытой от посторонних взглядов деревьями и стеной живой изгороди, Сэм крепко прижал меня к себе.

— Я подумал, что это ты, — прошептал он. Голос его был тих и слегка дрожал. — Я подумал, что это ты.

Глава 2

На самом деле я и минуты не высидела взаперти перед телевизором, как обещала Фрэнку, не говоря уже про три дня. Начать с того, что я терпеть не могу долго торчать в четырех стенах, а когда у меня паршивое настроение, нуждаюсь в движении. Поэтому активно занялась уборкой: привела в порядок, отмыла, пропылесосила, отскребла каждый квадратный дюйм моего жилища, включая плинтусы и внутренности плиты. Вычистила одежду и перемыла посуду. Сняла занавески, выстирала в ванне и повесила сушиться на пожарной лестнице. Перебросив одеяло через подоконник, выбила из него пыль. Будь у меня краска, честное слово, покрасила бы стены. Меня даже посетила мысль, а не натянуть ли для маскировки дурацкий наряд, как тогда в Гленскехи, чтобы сходить в магазин типа «сделай сам». Но тут я вспомнила о данном Фрэнку обещании никуда из дому не уходить и ограничилась тем, что отчистила от пыли заднюю стенку бачка.

Я еще вспомнила его слова. «Но только не от тебя…» После операции «Весталка» я ушла из убойного. «Бытовуха», может, и не лучшее место по сравнению с ним, но там меньше крови. Хотя что я говорю, дело ведь не в количестве. Здесь все просто: кто-то либо кого-то ударил, либо нет. Остается лишь выяснить, кто именно, и заставить буяна утихомириться. Не приходится заморачиваться, и тем этот отдел полезен. А мне меньше всего были нужны заморочки. Господи, я устала подвергать себя риску, устала от чертовых этических дилемм и непредвиденных последствий. Что с вами, на хрен, такое? Вам что, больше нравится штаны протирать по кабинетам?

Симпатичная служебная форма, чистая и отутюженная, повешенная на дверь платяного шкафа в ожидании понедельника, вызвала у меня тошноту. В конце концов вид ее мне сделался невыносим, и я снова бросила ее в шкаф и яростно захлопнула дверцу.

Сами понимаете, даже занимаясь уборкой, я не могла выбросить из головы убитую девушку. Казалось, ее лицо несло в себе некий ключ к тайне, некое зашифрованное послание, которое только мне дано прочесть, если, разумеется, достанет сообразительности или хватит времени, чтобы этот ключик заметить. Окажись я сейчас в убойном отделе, я наверняка стащила бы сделанный на месте преступления снимок или ксерокопию ее документов, чтобы рассмотреть дома, в спокойной обстановке. Сэм наверняка принес бы их мне, если его попросить, однако я не стала этого делать.

В течение трех дней Купер произведет аутопсию. От этой мысли мне стало не по себе. Я ни разу не видела женщин, так на меня похожих. В Дублине полно страхолюдных девиц, которые, ей-богу, все для меня на одно лицо или по крайней мере происходят из одного и того же флакона с автозагаром. И пусть я не отношусь к числу пятизвездочных красоток, зато глядя на меня, не скажешь, что я из инкубатора. Мой дед по матери был французом, и редкое сочетание французской и ирландской крови дает о себе знать. У меня нет ни братьев, ни сестер, зато масса теток и дядек и соответственно целый легион кузенов и кузин. Однако никто из них и близко не похож на меня.

Родителей не стало, когда мне было всего пять лет. Мать пела в кабаре, отец был журналистом. Дождливой декабрьской ночью он вез ее на машине после выступления в Килкенни. Дорога была скользкой, и они слетели в кювет. Машина перевернулась трижды — видимо, отец гнал на большой скорости, — и лежала вверх колесами на поле, пока один фермер, заметив свет фар, не подошел ближе посмотреть, в чем дело. Отец умер на следующий день, мать не донесли даже до машины «скорой помощи».

Я сразу рассказываю людям эту историю, чтобы потом не возникало вопросов. Народ обычно не знает, что сказать, или, наоборот, впадает в сопливую сентиментальность («должно быть, ты по ним очень тоскуешь»), и чем лучше мы знакомы, тем дольше длится эта слезоточивая стадия. Никогда не знаешь, как отвечать. Потому что тогда мне было всего пять лет и с тех пор прошло двадцать пять. Думается, в таких случаях лучше всего ответить, что я уже более или менее смирилась с утратой. Жаль, что я не запомнила родителей получше и потому тоскую скорее не по конкретным людям, а по мысли о том, что у меня когда-то были родители. А еще по песням, которые пела мне мать, но я никому не признаюсь в этом.

Мне повезло. Тысячи других детей в подобных ситуациях попадают в приемные семьи или сталкиваются с кошмаром ремесленных школ для беспризорных детей. Уезжая в ту трагическую ночь в Килкенни, родители завезли меня в Уиклоу к тетке, сестре моего отца. Я помню, как всю ночь трезвонил телефон, как кто-то беспрестанно ходил по лестнице; помню шепот, доносящийся из коридора, звук работающего автомобильного мотора. Люди всю ночь входили и выходили, и эти короткие ночные часы показались мне бесконечно долгими, как годы.

Помню, как тетя Луиза посадила меня в полутемной гостиной и объяснила, что мне придется у них пожить, потому что мои мама и папа не вернутся.

Тетушка была намного старше моего отца. У них с мужем, моим дядей Жераром, своих детей не было. Он был историком, они часто играли в бридж. Мне кажется, они так и не освоились с мыслью, что я живу в их доме, — выделили мне свободную комнату с высокой двуспальной кроватью, фарфоровыми безделушками и репродукцией боттичеллиевской Венеры. Они не на шутку встревожились, когда я подросла и захотела развесить в спальне плакаты с рок-звездами. Двенадцать с половиной лет они кормили меня, отвозили в школу, на гимнастику и на музыку, коротко, но ласково гладили по головке, когда я оказывалась на расстоянии вытянутой руки, и не слишком докучали своим вниманием. В знак благодарности я сделала все, чтобы они никогда не узнали, что я прогуливала уроки, падала оттуда, куда забираться не следовало, что меня оставляли в школе после уроков, что начала курить.

У меня было счастливое детство, хотя многие приходят в ужас, когда я так говорю. Первые несколько месяцев я обычно уходила в дальнюю часть сада, где сидела и рыдала до рвоты или набрасывалась с бранью на соседских ребятишек, пытавшихся подружиться со мной. Но дети — прагматичные создания и быстро приходят в себя даже после более страшных потрясений, нежели сиротство. Как ни велико было мое горе, бившая ключом жизнь взяла свое. Соседская Эмма висла на заборе, поглядывая на мой новенький ярко-красный велосипед, сверкавший на солнце, и на полудиких котят, обитавших в садовом сарае, наблюдая, как они копошатся, ожидая, когда я наконец проснусь и выйду из дома поиграть. Я рано открыла для себя простую истину: тоскуя о потерянном, недолго потерять самое себя.

Мне помог особый эквивалент метадона (меньше привыкания, не так заметно, вряд ли доведет до сумасшествия): ностальгия по тому, чего у меня отродясь не было. Когда я с новыми друзьями покупала в магазине шоколадку, то всегда оставляла половинку для моей воображаемой сестры (я хранила эти половинки на дне платяного шкафа, где они превращались в липкие лужицы, натекавшие в обувь). Я оставляла для нее место на моей двуспальной кровати, когда у меня не ночевала Эмма или кто-то еще. Когда несносный Билли Макинтайр, сидевший в классе позади меня, вытирал сопли о мои косички, мой воображаемый брат задавал нахалу хорошую взбучку, пока я сама не научилась давать обидчикам отпор. В моем воображаемом мире взрослые смотрели на нас троих, на наши одинаковые черноволосые головки и вздыхали: «Это надо же, они точная копия друг дружки!»

И дело не в том, что я нуждалась в любви, ничего подобного. Мне лишь хотелось, чтобы в моей жизни был человек, который меня никогда не покинет, чей взгляд служил бы гарантией, твердым обещанием того, что мы всю жизнь будем вместе. На фотографиях только я замечаю сходство с матерью, остальные не находят в нас ничего общего. Не знаю, можете ли вы себе это представить. У всех моих школьных друзей отцовские носы или волосы как у матери, или глаза как у сестры. Даже Дженни Бейли, жившая в приемной семье, была похожа на одноклассниц, словно она им двоюродная сестра (учтите, это были восьмидесятые годы, и в Ирландии все в той или иной степени были друг другу родней).

В детстве я постоянно напускала на себя страхи, и отсутствие сходства с кем-либо было для меня сродни потере собственного отражения в зеркале. Мне казалось, будто я нахожусь в этом мире по какому-то недоразумению. Я могла появиться откуда угодно: меня могли подбросить на Землю инопланетяне, или подменить в колыбели эльфы, или вырастить в пробирке в какой-нибудь секретной лаборатории ЦРУ.

Если бы эта загадочная девушка вошла однажды утром в наш класс, радости мне хватило бы на год вперед. Но она не вошла и я выросла, научилась владеть собой и перестала забивать голову всякой чепухой. И вот теперь, как гром среди ясного неба, у меня появилась копия, а мне почему-то нерадостно. Я привыкла быть собой: одна, никаких связей. Эта девушка казалось мне чем-то вроде наручников — кто-то невидимый защелкнул их на моем запястье, причем так сильно, что они врезались в плоть до самой кости.

Главное, я знала, как она присвоила себе имя Лекси Мэдисон. Внезапно меня осенило, словно в голове у меня со звоном разбили бутылку; осенило с такой ясностью и четкостью, будто все случилось со мной. И это тоже мне не понравилось. Где-нибудь в городе — в баре, или в переполненной пивной, или в магазине — мог прозвучать чей-то голос: «Лекси? Лекси Мэдисон? Боже, сто лет тебя не видела!» После чего важно осторожно следовать правилам игры и небрежно задавать правильные вопросы. «Это было так давно, я даже не помню, когда мы с тобой в последний раз виделись…» Глядишь, и выудил из собеседника, все, что нужно. Она была далеко не дура, Лекси Мэдисон.

Большинство дел об убийстве превращается в бесконечную битву умов — здесь все было иначе. Впервые моим реальным противником стал не убийца, а жертва: непокорная, упорно хранящая свои тайны, моя соперница во всех отношениях.

В субботу ближе к обеду я уже настолько исполнилась решимости, что забралась на кухонный стол, сняла с полки коробку из-под обуви и, вывалив на пол хранившиеся в ней документы, стала перебирать их в поисках свидетельства о рождении. Мэддокс Кассандра Джинни. Пол женский. Вес шесть фунтов десять унций. Близнецов нет.

— Идиотка! — отругала я себя и снова полезла на стол, чтобы положить бумаги обратно.


Днем ко мне заглянул Фрэнк. Я все еще не отошла от приступа гиперактивности — моя квартирка слишком мала, приводить в порядок было больше нечего. Поэтому я искренне обрадовалась, услышав в домофоне его голос.

— Какой сейчас год? — спросила я, когда он поднялся на лестничную площадку. — Как зовут президента?

— Хватит дурить, — сказал он и одной рукой обнял меня за шею. — У тебя симпатичная квартирка, вот и играй в ней. Можешь изображать из себя снайпера, сидящего в засаде. Главное, не пошевелить при этом ни единым мускулом и писать в бутылку. А я принес тебе все необходимое.

Он протянул мне битком набитый пакет с логотипом супермаркета «Теско». Внутри оказалось все, что нужно для выживания: шоколадное печенье, сигареты, молотый кофе и две бутылки вина.

— Ты золото, Фрэнк, — похвалила я. — Ты меня прекрасно изучил.

Это уж точно, четырех лет хватило — Фрэнк запомнил даже, что всем прочим сигаретам я предпочитаю легкие «Лаки-страйк». Ощущение малоприятное, но он за этим сюда и пожаловал.

— Штопор найдется? — поинтересовался Фрэнк.

Я тотчас включила антенны. Надо сказать, алкоголь я переношу нормально и пьянею медленно, однако нелишне намекнуть Фрэнку, что я не такая дура и не собираюсь напиваться в его обществе. Я протянула ему штопор и отправилась за бокалами.

— Милая у тебя квартирка, — похвалил мой гость, разливая первую бутылку. — Я боялся, что ты обитаешь в навороченной хазе — сплошной хром, стекло и все такое прочее.

— Это на жалованье-то служащего полиции?

Цены на недвижимость в Дублине почти такие же, как в Нью-Йорке, с той лишь разницей, что в Нью-Йорке вам и деньги платят соответствующие. Мое скромное жилище представляет собой средних размеров комнату на верхнем этаже перестроенного дома в георгианском стиле. В ней сохранился старый камин с кованой решеткой и имеется достаточно места для матраца-футона, дивана и всех моих книг. В одном углу пол слегка скошен, под крышей обитает семейство сов, а из окна открывается потрясающий вид на пляж Сэндимаунт. Лично мне нравится.

— На жалованье двух служащих полиции. Разве ты не встречаешься со своим другом Сэмми?

Я села на футон и протянула ему два бокала — мой и его, чтобы он налил вина.

— Всего пару месяцев. Мы пока не живем вместе.

— Я думал, ваш роман длится дольше. В четверг мне показалось, он всячески старался оградить тебя от бед. Вы действительно любите друг друга?

— Это тебя не касается, — ответила я, чокаясь с Фрэнком. — Твое здоровье. А теперь признавайся: зачем пришел?

Фрэнк одарил меня обидчивым взглядом.

— Да вот решил: вдруг тебе скучно? Как-то неловко, что из-за меня ты сидишь в четырех стенах, да еще одна…

Я ответила томным взглядом. Он понял, что меня не проведешь, и улыбнулся.

— Ты слишком умна, что порой тебе же самой вредит, тебе известно об этом? Вдруг ты проголодалась бы, заскучала или тебе отчаянно захотелось бы курить, и ты отправилась бы на улицу? Шансы встретить кого-то из тех, кто знает убитую, практически равны нулю, и все-таки зачем лишний раз искушать судьбу?

Что ж, звучит правдоподобно, но у Фрэнка есть привычка забрасывать приманку сразу в нескольких местах, чтобы отвлечь внимание от спрятанного где-то крючка.

— У меня по-прежнему нет никакого желания заниматься тем, что ты предлагаешь.

— Понимаю, — невозмутимо отозвался Фрэнк и, сделав глоток вина, поудобнее устроился на диване. — Кстати, я тут имел разговор с начальством, и теперь это совместное расследование: убойного отдела с нами. Или приятель уже сказал тебе?

Сэм ничего мне не говорил. Последние две ночи он спал у себя. «Мне в шесть вставать, а ты спи, тебе незачем просыпаться в такую рань. Скажешь, когда нужно будет прийти. Надеюсь, не будешь скучать без меня?» Я не видела его с того дня, как мы встретились у полуразрушенного дома.

— Предполагаю, что все в восторге, — ответила я. Совместные расследования — сущий геморрой. Еще не было случая, чтобы они не вылились в бессмысленное перетягивание одеяла на себя.

Фрэнк пожал плечами:

— Ничего, как-нибудь переживут. Хочешь послушать, что мы нарыли по этой девушке?

Конечно, я хотела. Хотела, как алкоголик жаждет выпивки. В этот момент мне было даже наплевать на идиотизм происходящего.

— Давай рассказывай, — отозвалась я, — раз уж пришел.

— Отлично, — произнес Фрэнк и полез в пакет за сигаретами. — Итак. Эта пташка прилетает в наши края в феврале 2002 года; делает себе свидетельство о рождении на имя Александры Мэдисон и открывает счет в банке. Затем с помощью свидетельства о рождении, справки об открытии банковского счета и своего личика забирает твои документы из Дублинского университета и переводится в Тринити-колледж, якобы с тем чтобы писать диссертацию по английской литературе.

— Смекалистая особа, — прокомментировала я.

— Смекалистая, верно. Изобретательная и умевшая убедить кого угодно. Я бы сказал, редкостный талант. Аж зависть берет. За социальными пособиями не обращалась, что разумно с ее стороны. Устроилась на работу в городское кафе, летом работала полный день, затем в октябре вернулась в Тринити. Название ее диссертации — тебе оно явно понравится — «Другие голоса: личность, тайна и истина». О женщинах, которые писали под псевдонимами.

— Мило, — похвалила я. — И не без чувства юмора.

Фрэнк недоуменно посмотрел на меня.

— С чего это ты на нее окрысилась, детка? — секунду помолчав, спросил он. — Мы ведь лишь обязаны выяснить, кто ее убил.

— Ты обязан. Не я. Есть еще что-нибудь?

Он покрутил в руках сигарету, затем вытащил зажигалку.

— Значит, так: она учится в Тринити. Сходится с четырьмя другими аспирантами, как и она, занимающимися английской литературой. Общается исключительно с ними. В прошлом сентябре один из них получает в наследство дом от брата своего деда. Все пятеро переезжают в этот дом. Уайтторн-Хаус — так он называется — неподалеку от Гленскехи, примерно в полумиле от заброшенной сторожки. В субботу вечером она уходит на прогулку и не возвращается. Остальные четверо подтверждают алиби друг друга.

— Все это ты мог рассказать мне по телефону, — подвела я итог сказанному.

— Верно, — подтвердил Фрэнк, копаясь в кармане куртки. — Но тогда я не смог бы показать тебе кое-что. Вот они — «фантастическая четверка», ее приятели.

Он вытащил из кармана пачку фотографий и веером разложил на столе.

Одна из них представляла собой моментальный снимок, сделанный зимним днем. Серое пасмурное небо, присыпанная снегом земля. Пять человек стоят перед внушительным особняком в георгианском стиле. Голова к голове, волосы растрепаны порывом ветра. Лекси стоит посередине. Смеется. На ней все тот же бушлат. В голове мелькает безумная мысль: когда это я?

Фрэнк с интересом наблюдает за мной, словно охотничий пес.

Я положила снимок на стол.

Остальные фото сделаны с какого-то домашнего видео: контуры смазаны, людей явно снимали в движении. Отпечатаны в убойном отделе: тамошний принтер всегда оставляет полоску поперек верхнего правого угла. Четыре снимка. Четыре увеличенные фотографии лиц, снятых в той же комнате на фоне безвкусных обоев в цветочек. В комнате стоит высокая елка, но без украшений. Она виднеется в углу двух снимков, сделанных накануне Рождества.

— Дэниел Марч, — пояснил Фрэнк. — Обрати внимание, не Дэн и не, Боже упаси, Дэнни. Дэниел. Именно он получил в наследство дом. Единственный ребенок из старой англо-ирландской семьи, сирота. Его дед потерял большую часть денег в биржевых спекуляциях в пятидесятые годы, но кое-что у него осталось, чтобы обеспечить малышу Дэнни небольшой доход. У него стипендия, так что оплачивать учебу ему не надо. Тема его кандидатской — я не шучу! — «Неодушевленный предмет в роли сказителя в эпической поэзии раннего Средневековья».

— Значит, не дурак, — заметила я.

Дэниел был огромным парнем: метр девяносто с гаком, соответственно сложенный, с блестящими черными волосами и квадратной челюстью. Он сидел в старомодном кресле, осторожно вынимая из коробки елочный шар и глядя прямо в объектив. Его одежда — белая рубашка, черные брюки и мягкий серый джемпер — смотрелась изысканно и дорого. Глаза, взятые крупным планом, за стеклами очков без оправы казались серыми и холодными как камень.

— Определенно не дурак. Пожалуй, самый умный из них. За ним тебе придется присматривать повнимательнее.

Я оставила слова Фрэнка без ответа.

— Джастин Мэннеринг, — продолжил он. Джастин обмотался гирляндой елочных огоньков и словно не знал, как из нее выпутаться. Он тоже был высок, но в отличие от Дэниела тощ и напоминал вопреки возрасту пожилого университетского преподавателя: короткие мышиного цвета волосы, уже начинающие редеть, маленькие очки без оправы, вытянутое доброе лицо. — Родом из Белфаста. Его кандидатская посвящена возвышенной и земной любви в литературе эпохи Возрождения. Интересно, что он имеет в виду под «земной». Подозреваю, она стоила бы пару фунтов за минуту. Мать умерла, когда ему было семь лет. Отец повторно женился. У Джастина два сводных брата, и домой он ездит крайне редко. Но папочка — папочка у него адвокат — по-прежнему оплачивает его учебу и каждый месяц присылает деньги. Неплохо, правда?

— Он не виноват, что его родители имеют денежки, — рассеянно отозвалась я.

— При желании, черт возьми, можно бы найти и работу. Лекси давала частные уроки, проверяла контрольные, следила на экзаменах, чтобы народ не списывал. А до этого, пока они не переехали в Гленскехи и регулярно ездить в город стало сложно, работала в кафе. Разве ты не подрабатывала, когда училась в колледже?

— Я работала в баре. Брр, жутко вспомнить. Ни за что бы не взялась за эту подработку, будь у меня выбор. Вряд ли кому-то идет на пользу, если его постоянно щиплют за зад подвыпившие бухгалтеры.

Фрэнк пожал плечами:

— На дух не переношу тех, кому все в мире достается бесплатно. Кстати, вот типичный пример: Рафаэл Хайленд, он же Раф. Самовлюбленный засранец. Папочка — хозяин коммерческого банка, родом из Дублина. В семидесятые переехал в Лондон. Маман — светская львица. Они развелись, когда мальцу было шесть лет, и быстренько сбагрили его в школу-интернат. Интернаты менялись примерно раз в два года, когда папочка поднимался в бизнесе в очередной раз и мог раскошелиться на более солидную школу. Раф живет на денежки своего доверительного фонда. Тема диссертации: «Образы бунтарей в английской драматургии эпохи короля Якова Первого».

Раф возлежал на диване с бокалом вина в руке. На голове колпак Санта-Клауса. Он прекрасно исполнял роль украшения фотокомпозиции. Парень был просто до неприличия красив — той красотой, которая вызывает у большинства юношей навязчивое желание говорить гадости, причем нарочито грубым басом. Того же роста и телосложения, что и Джастин, вот только черты лица более резко очерчены. Весь какой-то золотистый: густые светлые волосы, загорелая кожа, продолговатые глаза оттенка чая со льдом под тяжелыми, полуопущенными веками — он напоминал маску из саркофага какого-нибудь древнеегипетского царя.

— Ух ты! — вырвалось у меня. — Вот уж не думала, что там водятся такие красавчики.

— Если будешь хорошо себя вести, я не стану говорить твоему парню о том, что ты только что сказала. Парень, похоже, бабник еще тот, — отозвался Фрэнк. Впрочем, чего еще от него ждать. — Последняя по счету, но не по значимости: Абигайл Стоун. Можно просто Эбби.

Далеко не красавица — маленького роста, каштановые волосы до плеч, курносый нос, — но было в ее лице, в форме бровей и губ, нечто привлекательное, словно она чему-то удивлялась, отчего так и хотелось взглянуть на нее еще раз. Она сидела перед камином, нанизывая на нитку поп-корн, и при этом искоса смотрела на того, кто ее снимал — по всей видимости, Лекси, — и размытое изображение руки навело меня на мысль, что Эбби только что швырнула в нее пригоршню попкорна.

— С Эбби совершенно другая история, — продолжил Фрэнк. — Она из Дублина. Отец неизвестен. Когда девчонке было десять, мать отдала ее в учреждение социальной опеки. Эбби с отличием окончила школу, поступила в Тринити, прекрасно училась и получила диплом с отличием. Диссертацию пишет на тему «Классовые различия в литературе Викторианской эпохи». Раньше зарабатывала на жизнь уборкой офисных помещений и репетиторством. Теперь ей не нужно платить за квартиру — Дэниел не берет с них денег. Немного зарабатывает консультациями в колледже и помогает своему научному руководителю. Вы с ней поладите.

Даже захваченная врасплох, эта четверка вызывала желание снова и снова ее разглядывать. В какой-то степени тому причиной была светлая, праздничная атмосфера. Казалось, мой нос уловил запах свежей выпечки, а ухо — звуки рождественских песенок на заднем плане. Все четверо так и просились на поздравительную открытку, отчасти из-за того, как были одеты — строго, почти пуритански. На парнях рубашки ослепительной белизны, аккуратно заправленные в брюки. Длинная шерстяная юбка Эбби прикрывает колени. Когда я сама была студенткой, наша одежда смотрелась так, будто ее слишком часто стирали в убогой прачечной самообслуживания дешевым стиральным порошком, что в принципе соответствовало истине. Эти четверо были такие чистые, что становилось даже чуточку страшно. По отдельности каждый смотрелся бы серо и уныло, но вместе взятые… Вместе взятые, они производили иное впечатление: спокойный, невозмутимый взгляд четырех пар глаза делал их похожими на пришельцев иной эпохи, далекой и слегка пугающей. Подобно большинству детективов — и Фрэнк это знал — я никогда не смогла бы отвести глаз от того, что мне не удавалось постичь до конца.

— Интересная компания, — заметила я.

— Странная компания, вот кто они такие, если верить остальным с кафедры английской филологии. Четверо из них познакомились в колледже, сразу как поступили. Дело было без малого семь лет назад. С тех пор они неразлучны. У них нет времени ни для кого другого. Их не слишком любят на факультете — студенты считают, что они чересчур задирают нос. Наша героиня каким-то удивительным образом сумела сойтись с ними сразу, как только поступила в Тринити. С ней пытались знакомиться и другие студенты, но она не проявила к ним ни малейшего интереса. Ее с первого взгляда привлекла именно эта четверка.

Мне было понятно почему — и соответственно вызвало у меня невольную симпатию к ней. Кем бы ни была эта девушка, ее отличал хороший вкус.

— Что ты им сказал?

Фрэнк улыбнулся:

— Когда она дошла до сторожки и потеряла сознание, то из-за шока и переохлаждения впала в состояние гипотермической комы. Пульс существенно замедлился — из чего следует, что любой, кто ее нашел бы, мог посчитать ее мертвой, верно я говорю? — и кровотечение остановилось. По словам Купера, «в клиническом отношении это смехотворно, но вполне может убедить профана, не имеющего медицинских знаний». Что лично меня вполне устраивает. Пока что особой проблемы из-за таких вещей не возникло.

Он закурил и выпустил к потолку несколько колечек дыма.

— Она все еще находится без сознания, и совсем недавно ее жизнь висела на волоске. Скорее всего она выкарабкается, хотя точно сказать трудно.

— Им наверняка захочется увидеть ее, — заметила я.

— Они уже просили об этом. К сожалению, из соображений тайны следствия мы пока не можем сообщить о ее точном местонахождении.

Фрэнку явно нравилась придуманная им версия.

— И как они восприняли отказ? — полюбопытствовала я.

Фрэнк на какое-то время задумался: сидел и курил, откинув голову на спинку дивана.

— Они в шоке, — наконец ответил он. — Что и следовало ожидать. Другое дело, отчего они в шоке? Оттого, что их подругу пырнули ножом, или же оттого, что она может прийти в себя и рассказать, как все было на самом деле? Они любезно соглашаются оказать полиции помощь, отвечают на все наши вопросы, вроде бы как ничего не утаивают. Лишь потом начинаешь понимать, что фактически они сказали не слишком-то много. Странная это компания, Кэсс, очень странная. Хотел бы услышать, что ты скажешь о них.

Я сложила фотографии в стопку и протянула собеседнику.

— Отлично, — произнесла я. — Зачем тебе понадобилось приходить ко мне и показывать это?

Он снова пожал плечами и сделал невинные глаза.

— Думал, вдруг ты кого узнаешь. Это позволило бы нам взглянуть под другим углом…

— Нет, я никого не узнаю. Признавайся честно, Фрэнки: чего ты хочешь?

Он вздохнул, постучал фотоснимками по столешнице, чтобы получилась аккуратная пачка, и спрятал в карман.

— Хочу знать, не трачу ли я напрасно время. Хочу знать, уверена ли ты на все сто процентов, что желаешь в понедельник вернуться на работу, к себе в «бытовуху», и забыть о том, что случилось.

Куда только девались его коронные шутки-прибаутки. Я давно успела изучить Фрэнка и знаю: такое происходит с ним в те минуты, когда он становится особенно опасен.

— Не уверена, что смогу забыть увиденное, — призналась я, осторожно подбирая слова. — Я выбита из колеи. Происходящее мне совсем не нравится, и я не хочу принимать в этом участие.

— Уверена? Я последние два дня только и делал, что пахал как вол, выясняя возможные подробности жизни Лекси Мэдисон…

— Чем тебе в любом случае пришлось бы заниматься. Не надо валить все на меня.

— …и если ты абсолютно уверена, то какой смысл тратить твое и мое время, развлекая меня.

— Это ты хотел, чтобы я развлекала тебя, — парировала я. — Всего лишь в течение трех дней, никаких обязательств, и так далее и тому подобное.

Фрэнк задумчиво кивнул.

— Тебе нравится работать в «бытовухе»? Ты уверена?

Беда в том, что подлец — а у него несомненный талант к такого рода вещам — сумел задеть меня за живое. А может, дело в другом: я была рада снова видеть Фрэнка, его улыбку, слышать его голос. Я словно перенеслась в те времена, когда служба в полиции казалась мне верхом мечтаний. Мне вновь захотелось с разбегу окунуться в нее с головой. А может, во всем виноват пьянящий весенний воздух. Или моя неспособность слишком долго предаваться страданиям.

Что бы то ни было, у меня возникло такое чувство, будто я наконец проснулась после долгого сна, отчего одна только мысль о том, что в понедельник снова придется вернуться в «бытовуху» — правда, Фрэнку лучше об этом не знать, — вызвала у меня что-то вроде нервной чесотки. Я сидела в одном кабинете с типом по имени Магер — он носил джемперы для игры в гольф и считал своим долгом отпускать шуточки в адрес любого, у кого отсутствовал ирландский акцент. А еще он громко сопел, когда садился печатать, и внезапно я поняла, что не выдержу в его обществе и часа, чтобы не запустить ему в голову степлером.

— Скажи на милость, при чем здесь наше убийство? — спросила я.

Фрэнк затушил в пепельнице сигарету.

— Да так. Та Кэсси Мэддокс, которую я знал, вряд ли горела бы желанием перебирать бумажки с девяти до пяти. Вот и все.

Неожиданно мне захотелось выставить его вон из моего дома. От присутствия Фрэнка моя квартирка сделалась еще более тесной и потому опасной.

— Понятно — сказала я и, подхватив бокалы, понесла к мойке. — Значит, мы редко видимся.

— Кэсси! — услышала я за спиной его голос в самой сладчайшей вариации. — Какая муха тебя укусила?

— Я обрела личного спасителя в лице Иисуса Христа, — ответила я и с грохотом поставила бокалы в мойку. — Он не одобряет, когда людям дурят головы. Мне пересадили мозги. Я подцепила коровье бешенство, меня ударили ножом, я повзрослела и поумнела. Можешь называть это как угодно, Фрэнк, но лично я не знаю, что со мной. Знаю лишь одно — пусть ради разнообразия в моей жизни будет покой, а твое гребаное дело и твоя гребаная идея вряд ли мне его принесут. Ну, теперь понял?

— Что ж, и то правда, — согласился Фрэнк непробиваемым тоном, и я почувствовала себя полной идиоткой. — Как скажешь. Если я пообещаю больше не говорить о деле, плеснешь мне еще вина?

Чувствуя, как у меня дрожат руки, я на полную мощность открыла кран и ничего не ответила.

— Почему бы нам не наверстать упущенное? Как ты сама сказала, мы редко видимся. Будем брюзжать на погоду, я покажу тебе снимки моего сынишки, ты расскажешь мне о своем новом приятеле. Кстати, куда делся тот, как его там, с которым ты раньше встречалась, — кажется, адвокат? Мне всегда казалось, что он безнадежно отстал от жизни и тебе не пара.

Эйдан пропал из моей жизни, когда я начала работать под прикрытием. Он бросил меня, когда я перестала приходить на свидания, не объясняя причин, перестала рассказывать о том, что случилось со мной за день. Он надулся и заявил, что меня больше интересует работа, чем он.

Я сполоснула бокалы и поставила сушиться.

— Или тебе нужно побыть одной, чтобы все как следует взвесить? — добавил Фрэнк участливым тоном. — Это я могу понять. Такие решения не принимаются сгоряча.

Я не выдержала и рассмеялась. Фрэнк, если захочет, порой бывает жутким болваном. Если его сейчас выставить, он того и гляди решит, что я готова принять его безбашенную идейку.

— Ну ладно, — сказала я. — Уговорил. Наливай себе хоть все вино, какое есть. Но если ты хотя бы раз заикнешься о деле, я дам тебе под зад коленкой. Договорились?

— Отлично, — обрадовался Фрэнк. — От кого еще дождешься такой щедрости?..

— Тебя я готова в любое время поить на халяву.

Я вытащила бокалы обратно и протянула ему, один за другим. Фрэнк насухо вытер их рукавом и потянулся за бутылкой.

— Итак, — начал он, — и как тебе наш Сэмми?

Мы допили первую бутылку и перешли ко второй. Фрэнк поведал мне последние сплетни из отдела секретных операций, которые обычно не доходят до других отделов. И пусть я прекрасно знала, чем он там занимается, все равно было приятно вновь услышать знакомые фамилии, профессиональный жаргон, только нам понятные шутки и короткие, рубленые фразы. Мы сыграли в игру под названием «А ты помнишь?»: поговорили о том времени, когда я работала под его началом. Я была на одной вечеринке, а ему срочно понадобилась информация. Он отправил агента сыграть роль отвергнутого поклонника, и тот стоял и жалобно звал меня под окном («Ле-е-е-е-кси!»), пока я к нему не вышла.

Или другой случай: когда мы с ним обсуждали дальнейшие планы на скамейке на Меррион-сквер, и я увидела, как в нашу сторону направляется кто-то из моих знакомых, и тогда заорала во всю мощь легких, обругала Фрэнка старым извращенцем и убежала прочь. Вскоре я поняла: хочется мне того или нет, но я получаю удовольствие от общения с бывшим начальником. Когда-то мой дом был полон людей — ко мне приходили друзья и мой старый приятель, который засиживался у меня допоздна, — на заднем плане звучит негромкая музыка и все слегка под хмельком. Увы, как давно это было. В последнее время у меня появлялся разве что Сэм. Я давно уже так не смеялась, давно не чувствовала себя так легко.

— Кстати, — задумчиво произнес Фрэнк и, прищурившись, заглянул в свой бокал. — Ты еще не сказала «нет».

У меня даже не было сил разозлиться.

— Разве я сказала нечто такое, что отдаленно напоминает «да»? — парировала я.

Фрэнк щелкнул пальцами.

— Знаешь, у меня есть одна идея. Завтра вечером у нас состоится предварительное совещание. Почему бы тебе не прийти? Вдруг это повлияет на тебя и ты согласишься работать с нами?

Ага, так я и знала. Вот он, крючок, спрятанный среди приманки, вот оно, истинное намерение под видом шоколадного печенья и заботы о моем эмоциональном здоровье.

— Господи, Фрэнк! Думаешь, мне непонятно, к чему ты клонишь?

Фрэнк ухмыльнулся, но пристыженности в его лице я не заметила.

— А что? Как говорится, попытка не пытка. Серьезно, рекомендую тебе прийти. До понедельника все равно никто не возьмется за это дело, только мы с Сэмом. Посидим, поболтаем о том, что имеем на сегодняшний день. Неужели тебе не интересно?

Еще как интересно! В том, что рассказал мне Фрэнк, не хватало одного: что, собственно, представляла собой убитая девушка. Я снова закурила.

— Ты серьезно думаешь, что мы справимся? — спросила я.

Фрэнк задумался. Налил себе, жестом предложил наполнить мой бокал, но я отрицательно покачала головой.

— Будь это обычный случай, — ответил он, садясь на диван, — я бы сказал, что скорее всего не справимся. Но случай необычный и у нас имеется пара-тройка преимуществ помимо очевидного. С одной стороны, убитая прожила здесь всего три года, что существенно облегчает нашу задачу — не нужно искать родителей или братьев с сестрами, не рискуешь наткнуться на одноклассницу, которая начнет расспрашивать, помнишь ли ты первый школьный бал. Кроме того, не похоже, чтобы за три года она обросла знакомствами: вращалась в узком кругу, училась на малочисленном факультете, лишь раз устраивалась на работу, — а значит, у нам нет необходимости допрашивать массу родственников, друзей или коллег.

— Она аспирантка, Фрэнк, занималась английской литературой, — заметила я. — Я ничего не смыслю в литературе. Помню лишь кое-что еще со школы. Не говоря уже о профессиональном жаргоне.

Фрэнк пожал плечами:

— Так и Лекси, насколько нам известно, не слишком в этом разбиралась, однако ей удалось сойти за свою в узких кругах. Удалось ей, удастся и тебе. Слава Богу, не фармацевтика или машиностроение. Если начнешь тормозить, легко сослаться на посттравматический шок или частичную потерю памяти. Не волнуйся, что-нибудь да придумаем.

— А если у нее был бойфренд?

Для меня такой поворот дела был бы совсем некстати. Есть вещи, к которым я совершенно не готова.

— Можешь спать спокойно — твоя девичья честь останется в неприкосновенности. Есть еще одна штука, которая сработает на нас: ты поняла, что фотографии сделаны с видеозаписей? У нашей героини был мобильник с видеокамерой, и, судя по всему, «великолепная пятерка» использовала его как камкодер. Качество изображений так себе, средней паршивости, но память телефона мощная, буквально нашпигована видеоклипами. На них можно увидеть всех пятерых, причем в самой разной обстановке: в магазине, на пикнике, дома, на улице — короче, везде. Таким образом, у нас имеется готовая подборка сведений: ее голос, пластика, жестикуляция, манеры, характерные словечки, характер отношений с четверкой. В общем, все, что надо. Кэсси, ты ведь у нас умница. Ты прекрасный тайный агент. Достаточно собрать все воедино, и мы получим уникальную возможность найти убийцу.

Он допил последние капли вина и потянулся за курткой.

— Было приятно повидаться с тобой, детка. Мой телефонный номер у тебя есть. Позвони, если решишь завтра прийти.

Сказал и вышел за порог.

Лишь когда захлопнулась дверь, до меня дошло: ведь я машинально спросила у него о парне убитой девушки, как будто пыталась найти в нашем плане уязвимое место, как будто я уже была в деле.


У Фрэнка есть удивительный дар вовремя поставить в разговоре точку. После его ухода я долго сидела у окна, тупо глядя на крыши домов. Лишь когда встала, чтобы налить себе вина, выяснилось, что он кое-что оставил для меня на кофейном столике.

А именно фотографию Лекси и ее друзей на фоне Уайтторн-Хауса. Зажав бутылку в одной руке и бокал — в другой, я подумала, не перевернуть ли мне снимок изображением вниз — пусть полежит так на столике до тех пор, пока Фрэнк не вернется за ним. Или лучше сразу сжечь? Поразмышляв с минуту, решила все-таки не сжигать фотографию в пепельнице. Вместо этого взяла ее в руки и снова отошла к окну.

Ей можно дать любой возраст. Она говорила, что ей двадцать шесть, но я бы дала и девятнадцать, и тридцать. На лице ни одной характерной отметины: ни морщинки, ни шрамика, ни оспинки от ветрянки. Что бы жизнь ни обрушивала на эту женщину, пока не подбросила ей Лекси Мэдисон, все, подобно мячику, отлетало прочь, таяло как утренний туман, не нарушая неприкосновенности и чистоты. Я выглядела старше: операция «Весталка» подарила мне первые морщинки и круги под глазами, которые не исчезают, даже если я хорошо высплюсь. Я почти наяву слышала голос Фрэнка: «Ты потеряла уйму крови и несколько дней провела в коме. Мешки под глазами — в порядке вещей, не пользуйся ночным кремом».

Застывшие рядом с ней соседи по дому смотрели на меня в упор и улыбались. Полы темных пальто треплет ветром, на шее у Рафа — огненно-алый шарф. Снимок был сделан под кривым углом: по всей видимости, фотоаппарат установили на какую-то подставку и воспользовались таймером. Никто не сказал им: «А теперь улыбочку!» В их улыбках было нечто глубоко личное, что предназначалось только для самих себя, для своих последующих воспоминаний, для меня.

За спиной у них, занимая почти полностью задний план снимка, виднелся Уайтторн-Хаус. Внешне он прост, массивный, в георгианском стиле, три этажа, окна, которые, чем выше этажом, тем кажутся меньше, отчего сам дом тоже как будто делается выше. Темно-синяя, местами облупленная дверь. Двойное каменное крыльцо. Три аккуратных ряда дымовых труб. На стенах побеги плюша почти до самой крыши. По обе стороны от двери колонны, а выше — веерообразное окно. Вот, пожалуй, и все украшения. Просто дом.

У моих соотечественников жажда обладания собственным домом в крови. Это их страсть, навязчивое желание. Сотни лет ирландцы зависели от прихоти землевладельца, который мог в любую минуту согнать их с земли. Стоит ли удивляться, что собственный дом стал для них главной жизненной целью. Иначе откуда у нас такие цены на недвижимость? Риелторы прекрасно знают: можно заломить полмиллиона фунтов за норку с одной спальней. Главное, сговориться друг с другом и убедить ирландца, что у него нет другого выбора. И тогда он продаст собственную почку или будет горбатиться на работе по сто часов в неделю, но денежки выложит.

А вот мне этот самый ирландский ген не достался — похоже, его вытеснил какой-нибудь французский. Вешать себе на шею мельничный жернов ипотеки — вы меня извините. Уж лучше жить на съемной квартире. Пара мешков для мусора плюс уведомление за четыре недели. Надоест, и я в любую минуту могу съехать.

Будь у меня желание купить дом, он был бы похож на Уайтторн-Хаус. Он не имеет ничего общего с безликими коробками, которые покупают все мои друзья. Риелторы обычно соловьем заливаются, расхваливая их. («Изысканный особняк, построенный по индивидуальному проекту в новом элитарном комплексе».) Идут эти архитектурные убожества по цене, в двадцать раз превышающей ваш годовой доход, и начинают разваливаться, стоит только застройщику сбагрить их с рук.

Дом на снимке был настоящий, без всякого компостирования мозгов — имелись в нем мощь, гордость, красота, которые переживут всякого, кто увидит его. В вихре снежинок побеги плюща и темные окна казались чуть размытыми. А тишина… Такая глубокая и всеобъемлющая. Казалось, стоит просунуть руку сквозь глянцевую поверхность снимка, и я смогу ощутить кожей зимний холодок.

Мне не надо было приходить в этот дом. При желании я могла бы сразу сказать, кто та девушка и что случилось с ней. Сэм сообщил бы мне, когда они выяснят, кто она такая на самом деле, или у них появится подозреваемый; в принципе он мог бы даже дать мне возможность посидеть на допросах. Положа руку на сердце, так бы все и закончилось — он узнал бы лишь ее настоящее имя и кто ее убил. А я до конца дней мучилась бы вопросами. Дом не выходил у меня из головы, сияя и подрагивая словно мираж, — волшебный замок, который дано лицезреть только раз в жизни, манящий и вечно ускользающий, и эти четверо, его верные стражи, что зорко берегут секреты, которые страшно произнести вслух. И лишь мое лицо было способно распахнуть для меня его двери. Стоит мне сказать «нет», как он моментально исчезнет, растворится в небытии.

До меня дошло, что я держу снимок всего в нескольких сантиметрах от собственного носа. Наверное, я просидела долго, потому что стало темнеть, а совы на чердаке приступили к своим вечерним музыкальным упражнениям. Я допила вино, глядя, как за окном постепенно чернеет море, а вдали, у самого горизонта, замигал маяк. Решив, что приняла уже хорошо и потому мне до лампочки, что он обо мне подумает, я отправила Фрэнку эсэмэску: «Во сколько у вас совещание?».

Спустя десять секунд пискнул мобильник. «В 7, там увидимся». Могу поспорить, он держал телефон наготове, потому что знал: что еще я могу сказать, кроме как «да»?


В тот вечером мы с Сэмом впервые поругались. Наверное, давно пора, если учесть, что мы встречались уже три месяца и за все это время между нами не было и пустяковой размолвки. А вот момент выбрали явно неудачный.

Мы с Сэмом сошлись вскоре после того, как я ушла из убойного. Не могу сказать даже, как так получилось. Тот период словно выпал у меня из головы. Помнится, я купила пару совершенно дурацких джемперов — такие обычно надевают лишь в тех случаях, когда хочется сжаться в комок под одеялом и не высовывать носа еще несколько лет, отчего я время от времени задавалась вопросом, правильно ли поступила, завязав очередную интрижку, а их у меня тогда было несколько.

С Сэмом нас свела операция «Весталка». Мы остались вместе даже после того, как весь мир вокруг меня рухнул к чертовой матери. Такое обычно случается, когда приходится расследовать случаи вроде этого. И не успело следствие подойти к концу, как я решила, что Сэм — настоящее золото, однако завязывать серьезные отношения не спешила ни с ним, ни с кем-то еще.

Он пришел в девять.

— Привет, — сказал Сэм, сопроводив слова поцелуем и медвежьими объятиями. Его щека была холодна от ветра. — У тебя тут вкусно пахнет.

Пахло у меня помидорами, чесноком и специями. На плите булькала кастрюля с водой, скворчал некий замысловатый соус, своей очереди ждала упаковка равиоли, и я решила воспользоваться многовековой женской мудростью. А именно: если тебе нужно сказать ему что-то неприятное, скажи это на сытый желудок.

— Как видишь, понемногу превращаюсь в настоящую хозяйку. Навела порядок, теперь готовлю ужин. А как у тебя прошел день? Все нормально?

— Вроде бы да, — уклончиво ответил он. — Мы все равно это дело распутаем.

Он снял пальто, и взгляд его упал на кофейный столик: винные бутылки, пробки, стаканы.

— Эй, уж не новый ли ухажер у тебя завелся в мое отсутствие?

— Ухажер, тоже мне скажешь! Фрэнк.

Улыбки как не бывало.

— Понятно, — буркнул Сэм. — И что ему было нужно?

Эх, а я-то надеялась преподнести ему эту новость после ужина! Черт, вроде бы сама детектив, а вот убирать за собой улики не научилась.

— Он хотел прийти к вам на совещание завтра вечером, — ответила я нарочито легкомысленным тоном, направляясь к духовке проверить, как там поживают мои чесночные гренки. — То есть прямо он не сказал, но и без того было понятно.

Сэм аккуратно сложил пальто и перекинул через спинку дивана.

— И что ты ему ответила?

— Я много об этом думала. Хотелось бы сходить.

— Как он только посмел, — негромко произнес Сэм. На лице его выступил не предвещавший ничего хорошего румянец. — Прийти сюда за моей спиной, давить на тебя, когда меня нет рядом…

— Да стой ты тогда на этом самом месте, я решила бы то же самое, — возразила я. — Или ты забыл, что я уже взрослая девушка? Не надо меня защищать.

— Не нравится мне твой приятель, — заявил Сэм. — Не нравится ход его мыслей, не нравится, как он работает.

Я захлопнула духовку.

— Он просто пытается раскрыть преступление. Если ты не согласен с его методами…

Сэм локтем убрал от лица волосы.

— Не в том проблема, — ответил он. — И раскрытие преступления здесь тоже ни при чем. Этот тип, Мэки… какое к нему отношение имеет наш случай? Почему я не видел его раньше, почему он не приходил и не раздавал указания направо и налево, чтобы помочь делу? Ему бы все в игры играть, вот он и явился сюда. Решил, а не забросить ли нам ее в самую гущу потенциальных убийц, а там посмотрим — что-нибудь да выгорит. Да у него крыша набекрень, ему бы к психиатру.

Я достала из буфета тарелки.

— И что с того? Что плохого в том, если я поприсутствую на вашем совещании? От вас не убудет.

— Засранец подначивает тебя — вот в чем дело. Или у тебя тоже проблемы с головой. А может, тебя подменили?

Меня словно ударило током. Я резко обернулась. Стало как-то не до ужина. Так и хотелось швырнуть в Сэма тарелками.

— Только не заводись, прошу тебя. Давай не будем.

— Ты первая начала. Твой приятель Мэки только взглянул на тебя и сразу смекнул, что тебя не придется долго уламывать на участие в этой авантюре.

Мне жутко не понравился собственнический тон Сэма, то, как он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги и сжав кулаки: мой случай, моя женщина. Я с грохотом поставила тарелки на кухонный стол.

— Мне плевать, что он там смекнул. И никого он не уламывал. И вообще он здесь ни при чем — твой Фрэнк со всеми его авантюрами. Да, он пытался на меня давить, а я послала его подальше.

— Но ведь ты намерена сделать именно то, чего он от тебя ждет. И это ты называешь «послала подальше»?

На какой-то миг я подумала, не приревновал ли он меня к Фрэнку. А если да, то что прикажете делать?

— Если же я не пойду на совещание, то поступлю так, как того хочешь ты. Как это понимать? Неужто ты теперь мне будешь приказывать, что и как делать? Это мое личное решение, и я туда пойду. Или ты считаешь, что сама я на такое не способна? Господи, Сэм, неужели ты и впрямь думаешь, что после того случая у меня отшибло мозги?

— Я так не говорил. Я всего лишь хотел сказать, что после того случая тебя не узнать. Как будто тебя подменили…

— Представь себе, не подменили. Ну давай приглядись — или это кто-то другой? Я работала под прикрытием еще до того, как меня задействовали в «Весталке». Так что давай не будем.

С минуту мы были готовы испепелить друг друга взглядами.

— Ну хорошо, хорошо, — негромко произнес Сэм. — Работала, я не спорю.

Он сел на диван и провел ладонями по лицу. Сэм показался мне таким несчастным, что у меня закололо в груди.

— Извини, что поднял эту тему, — сказал он.

— Я не собиралась с тобой ругаться, — ответила я. Коленки у меня тряслись. Я даже не заметила, как мы с ним сцепились, ведь по идее оба были на одной стороне. — Просто давай не будем про это, прошу тебя. Договорились?

— Кэсси, — сказал Сэм. На его круглой симпатичной физиономии застыло страдальческое выражение. — Я не могу. Что, если… Боже, вдруг с тобой что-то случится? Это ведь мое дело, мне его расследовать, а не тебе. Я должен поймать убийцу, иначе потом я сам себя не прощу.

Казалось, ему врезали под дых. А я не знала, то ли обнять его, то ли хорошенько лягнуть.

— А почему ты решил, что это не мое дело? — спросила я. — Девушка — мой двойник, Сэм. Вдруг убийца хотел пришить меня, а по ошибке зарезал ее? Откуда ты знаешь? Подумай сам, кто из нас двоих ему нужен: аспирантка, которая на досуге почитывает Шарлотту Бронте, или детектив, отправившая за решетку десяток человек? На кого у него был бы зуб?

Сэм ничего не ответил. Он участвовал вместе со мной в операции «Весталка», и нам обоим был известен по крайней мере один человек, который без лишних раздумий пустил бы меня в расход, — не сам, конечно, но киллера точно бы нанял. Сердце колотилось в груди, грозя разнести в щепки ребра.

— Ты думаешь… — наконец подал голос Сэм.

— Дело не в конкретном случае, — возразила я. — Дело совсем в другом. Мы тут сидим с тобой и разговариваем, а я тем временем уже по самое горло увязла в этом происшествии. Откуда нам знать, что может получиться? И мне бы не хотелось потом до конца дней вздыхать: мол, как я прохлопала такую возможность. Я сама себя не прощу.

Сэм поморщился.

— Ну, про конец дней это ты загнула, — тихо возразил он. — Сама увидишь, помяни мое слово. А убийцу я найду, обещаю.

Я прислонилась к кухонному столу и перевела дыхание.

— Верю. Извини, что так получилось, я не хотела.

— Если он, не дай Бог, хотел убить тебя, тем более не резон вмешиваться. Я и сам как-нибудь справлюсь.

Аромат, который до этого приятно щекотал ноздри, сменился резким, неприятным запахом. На плите что-то подгорало. Я выключила газ и передвинула кастрюли на задние конфорки — в любом случае в ближайшие минуты у нас вряд ли появится аппетит, — а сама уселась, скрестив ноги, на диване и повернулась лицом к Сэму.

— Ты разговариваешь со мной, как будто я твоя подружка. Забудь об этом, когда дело касается подобных вещей. Я такой же детектив, как и ты.

Он грустно улыбнулся:

— А быть той и другой одновременно ты не можешь?

— Хотелось бы, — ответила я и пожалела, что допила вино. Стаканчик Сэму явно не повредил бы. — Честное слово. Только не так, как ты себе представляешь.

Помолчав какое-то время, Сэм вздохнул и откинул голову на спинку дивана.

— Значит, ты не прочь рискнуть, — сказал он. — Я имею в виду план Мэки.

— Нет, — ответила я. — Просто хочу выяснить, кто она такая. Именно поэтому мне и хотелось бы прийти к вам завтра на совещание. Мэки со своей авантюрой тут ни при чем. Хочу узнать о жертве что-нибудь новое.

— Зачем тебе это? — не унимался Сэм. Он выпрямился и схватил меня за руки. Мне ничего не оставалось, как посмотреть ему в глаза. В голосе его слышались нервные, умоляющие нотки. — Какое она имеет к тебе отношение? Кто она тебе? Родственница? Подруга? Обыкновенная проходимка, вот кто она такая. Ей захотелось новой жизни, Кэсси, и, глядишь, подфартило, подвернулся такой шанс.

— Знаю, можешь мне ничего не объяснять. Лично на меня она произвела не слишком приятное впечатление. Думаю, встреться мы с ней при жизни, она бы точно мне не понравилась. Но в том-то и дело. Я хочу выбросить ее из головы, не желаю и дальше мучиться вопросом, что она за птица. Надеюсь, как только что-то прояснится, я пошлю все к черту и постараюсь забыть, как будто ее и не было.

— У меня тоже есть двойник, — неожиданно произнес Сэм. — Живет в Уэксфорде, по профессии инженер. Вот, собственно, и все, что я о нем знаю. Примерно раз в год кто-нибудь непременно подходит ко мне и говорит, что я вылитый он, и так и норовят назвать меня Бренданом. Обычно дело заканчивается смехом — кто-то просит разрешения снять меня на мобильник, чтобы потом показать Брендану. Вот, пожалуй, и все.

Я покачала головой:

— Не сравнивай.

— Это почему же?

— Начнем с того, что его никто не убивал.

— Не хочу сказать ничего плохого в его адрес, — возразил Сэм, — но если бы и убили, что мне до того? Ну разве что, если бы мне поручили расследование. Тогда другое дело.

— Эта девушка — моя проблема, — ответила я. Руки у Сэма большие и теплые, он сжимал ими мои, и, как обычно бывает в таких случаях, волосы упрямо свисали ему на лоб. Был весенний субботний вечер. По идее мы с ним должны были прогуливаться по пляжу где-нибудь за городом, и чтобы вокруг только волны и журавли. Или могли бы попытаться приготовить что-нибудь оригинальное и врубить на всю громкость музыку, или же забиться в уголок в каком-нибудь пабе, где пьяный народ горланит баллады, особенно после закрытия. — Не думай, что мне это нравится.

— Скажу честно, я чего-то недопонимаю. — Он опустил наши руки мне на колени и хмуро смотрел на них, машинально потирая большим пальцем косточку на моем указательном. — Лично для меня это классическое убийство, а что до совпадений, такое может случиться с каждым. Нет, конечно, что греха таить: когда я ее увидел, то здорово перепугался, но я подумал, что убили тебя. Как только стало ясно, что это не ты, я решил, что теперь все опять встанет на свои места. Если бы не вы с Мэки… Глядя на вас, можно подумать, что убитая девица имеет к тебе отношение. Как будто тут есть что-то личное. Скажи, чего я недоглядел?

— В некотором роде ты прав. Тут действительно есть что-то личное. Что касается Фрэнка, частично все так, как ты сказал: он считает, что нам подвернулась потрясающая возможность, которой грешно не воспользоваться. Но дело не только в этом. Лекси Мэдисон появилась на свет по его инициативе. Она была его крестной дочерью на протяжении восьми месяцев. Фрэнк отвечал за нее тогда, отвечает и сейчас.

— Но ведь эта девица никакая не Лекси Мэдисон. Она мошенница. Если хочешь, я могу пойти утром в отдел, занимающийся мошенничествами, и раздобыть для тебя еще целую сотню таких. Нет никакой Лекси Мэдисон. Она плод ваших с Мэки фантазий.

Он еще крепче сжал мои руки.

— Знаю, можешь не объяснять. В том-то отчасти и дело.

Сэм скривил губы.

— Еще раз повторю: у парня крыша давно в пути.

Нельзя сказать, чтобы я была с ним не согласна. Более того, во мне давно жило подозрение, что пресловутое бесстрашие Фрэнка объясняется тем, что он так и не научится отличать свои фантазии от реальности.

— Для него любое расследование вроде игры в войну, как для Пентагона, только еще круче, потому что на карту поставлено куда больше и результат куда ощутимее. Разница невелика, да и у него хватает ума сделать так, чтобы никто ничего не заметил. Мол, у него все схвачено, все ходы и выходы просчитаны, все под контролем, и в то же время в глубине души он искренне убежден в том, что это не он сам, а просто его роль исполняет Шон Коннери.

Я давно это заметила — кому, как не мне, знать. Мой собственный забор между реальностью и вымыслом также довольно шаткий. Моя подруга Эмма, которая любит, чтобы все было разложено по полочкам, говорит: причина в том, что я рано лишилась родителей и даже толком не поняла, что произошло — вчера они были, и сегодня их нет. Свалившись вверх колесами в кювет, их машина протаранила этот самый забор, навсегда оставив в нем зияющую дыру. Когда в течение восьми месяцев я была Лекси Мэдисон, я настолько к ней привыкла, так прикипела душой, что она стала для меня реальным человеком, сестрой-близняшкой, которой я потом лишилась, тенью, живущей внутри меня подобно теням исчезнувших близнецов, которые раз в десятки лет появляются на рентгеновских снимках. Еще до того как Лекси вернулась ко мне, я знала, что я у нее в долгу — хотя бы за то, что ее нет, а я жива.

Думаю, это не совсем то, что рассчитывал услышать от меня Сэм. Образно выражаясь, перед ним и так стояла полная тарелка с едой, и не было смысла добавлять в нее сомнительные приправы. Вместо этого я попыталась, насколько могла, рассказать ему о работе под прикрытием: о том, что никогда не знаешь, на что нарвешься в следующий раз; о том, как цвета вокруг приобретают огненный оттенок, грозя выжечь на лбу клеймо, а воздух становится терпким, словно ликер, в котором плавают крошечные чешуйки золота; о том, как приходится шагать сквозь эти сдвиги реальности, как вырабатываешь в себе чувство равновесия, тонкое, как у серфера, потому что каждую секунду живешь на летящем с головокружительной скоростью гребне риска. Я рассказала ему, что никогда не делилась этими переживаниями с коллегами и даже пару раз принимала экстази, потому что от него ни с чем не сравнимый кайф. Я рассказала ему, как у меня все здорово получалось, естественно словно дыхание, и никакая «бытовуха», проработай я в ней хоть миллион лет, не идет ни в какое сравнение.

Когда я закончила, Сэм посмотрел на меня, насупив брови.

— Что ты хочешь сказать? Что снова переводишься в секретный отдел?

Спросил и выпустил мои руки. Я подняла глаза — он сидел на другом конце дивана, весь какой-то нахохлившийся и взъерошенный, и хмуро смотрел на меня.

— Нет, — ответила я. — Даже в мыслях не было. — Его лицо тотчас прояснилось. — И вообще, при чем здесь это?


Кое-что я все-таки от него утаила: какая судьба ожидает тайного агента. Некоторых из них убивают, но в большинстве своем они теряют друзей, семью, любимых. Кое-кто вообще дичает и даже постепенно переходит на другую сторону. Вдруг он замечает, что назад дороги нет, и тогда ничего другого не остается, как под сурдинку, не поднимая лишнего шума, вывести такого агента из игры и раньше времени спровадить на пенсию. А кто-то — причем не тот, на кого бы вы подумали, — срывается. Срывается без видимых причин. Просто одним прекрасным утром до человека внезапно доходит, в какие игры он играет, и он замирает от ужаса словно канатоходец, который случайно посмотрел вниз.

Был у нас один парень по имени Макколл. Он проник в ячейку ИРА. Никому и в голову не могло прийти, что у него сдадут нервы, и вот однажды вечером он звонит из переулка рядом с пабом и говорит, что назад не пойдет, потому что у него трясутся коленки. Он даже зарыдал в трубку. «Заберите меня, — сказал, — хочу домой». Когда я его встретила, он работал в архиве.

Но есть еще один путь, самый опасный: когда человека подводят не нервы, а отсутствие страха. Порой агенты теряют эту способность в ситуациях, когда она была бы им только на пользу. Такие домой, как правило, не возвращаются. Они как летчики времен Первой мировой, упивающиеся своим бесстрашием. Вернувшись с полей сражений, они неожиданно понимают, что дом не для них. Но некоторых агентов работа поглотила целиком, со всеми потрохами.

Мне никогда не было страшно, что меня могут убить, и я никогда не боялась сорваться. Мое мужество только крепчает, когда по нему ведут прицельный огонь. Меня скорее пугают другие опасности, малозаметные и потому коварные. Но были другие вещи, и они не давали покоя. Фрэнк как-то раз сказал — не знаю, прав он или нет; во всяком случае, я не стала говорить об этом Сэму, — что лучшие тайные агенты всегда несут в себе некую темную черточку.

Глава 3

Итак, воскресным вечером мы с Сэмом отправились в Дублинский замок на военный совет. Дублинский замок — место, где расположен убойный отдел. Помню, как пару лет назад одним прохладным осенним вечером я освободила стол: сложила бумаги аккуратными стопками, пометив каждую ярлычком «Готовы к рассылке», выбросила смешные стикеры, которыми был облеплен мой компьютер, обгрызанные карандаши, старые рождественские открытки, окаменевшие конфеты из выдвижного ящика, выключила свет и закрыла за собой дверь.

Сэм заехал за мной на машине. Он был какой-то пришибленный. Правда, встал он очень рано и тотчас уехал по делам — когда он наклонился меня поцеловать, было еще темно. Спрашивать, как идет расследование, я не стала. Если бы он обнаружил что-то стоящее, пусть даже крохотную зацепку, наверняка бы мне сказал.

— Смотри не слишком поддавайся, — предостерег он, имея в виду Фрэнка, когда я села к нему в машину. — Не то он уговорит тебя ввязаться в такое, что сама будешь не рада.

— Да ладно, — ответила я. — Ты когда-нибудь видел, чтобы я поддавалась?

Сэм аккуратно поправил зеркало заднего вида.

— Знаю, можешь не рассказывать.

Стоило открыть входную дверь, как в лицо, словно пощечина, ударил знакомый запах: застарелый, ускользающий, сырой. Смесь табачного дыма с лимоном — в общем, совершенно непохожий на больничный запах антисептика в нашем новом здании. Терпеть не могу ностальгию, но каждый шаг по этим коридорам отдавался во мне ударом под дых: казалось, еще буквально вчера, зажав в зубах яблоко, я бегала по ним с папками. А как мы с коллегой, словно дети, шумно поздравляли друг друга, когда впервые удалось вытащить из подозреваемого признание — вон там, в той комнате для допросов! Или как мы с ним на пару, заловив в коридоре суперинтенданта, уговаривали его проставить нам в табеле побольше сверхурочных. Стены коридоров, казалось, имели легкий крен — скорее всего обман зрения, хотя трудно сказать, отчего он возникал, — и потому слегка кружилась голова, как от морской болезни.

— Как дела? — спросил Сэм.

— Умираю с голоду, — ответила я. — Интересно, кому взбрело в голову проводить совещание в то время, когда нормальные люди обедают?

Сэм улыбнулся, будто рад был услышать нечто в этом духе, и быстро пожал мне руку.

— Нам еще не отвели специальную комнату, — сказал он, — ждут, когда мы решим, как и с какого конца возьмемся задело.

С этими словами он открыл дверь в убойный отдел.

Фрэнк сидел, оседлав повернутый к нам спинкой стул в дальнем конце кабинета, перед огромной, почти во всю стену белой пластиковой доской. Я сразу поняла: все его заверения — мол, просто побеседуем втроем, и все дела — не что иное, как треп, потому что по обеим сторонам стола, сложив на груди руки и сделав серьезные лица, восседали наш патологоанатом Купер и О'Келли, суперинтендант убойного отдела. Посмотреть со стороны — близнецы, да и только, что, кстати, забавно, потому что Купер похож на цаплю, а О'Келли — на прилизанного бульдога.

Стоило мне увидеть эту парочку вместе, как в душе тотчас шевельнулось нехорошее предчувствие: ни для кого не секрет, что они на дух не выносят друг друга. Уговорить их какое-то время посидеть вместе в одном и том же кабинете — тут, скажу я вам, требуется недюжинный талант и пара бутылок хорошего вина. По какой-то ведомой только ему причине Фрэнк приложил все усилия к тому, чтобы О'Келли и Купер сюда все-таки пришли. Сэм бросил в мою сторону многозначительный взгляд — мол, держись, девочка. Думаю, присутствие этих красавцев явилось неожиданностью и для него самого.

— Мэддокс, — первым заговорил О'Келли. Как обычно, его тон не предвещал ничего доброго. Еще когда я работала здесь, в убойном, он не слишком-то меня жаловал. А стоило подать заявление о переводе в «бытовуху», как я тотчас превратилась для него в неблагодарную изменницу, которой наплевать на ту отеческую заботу, которой он де одаривал меня эти годы. — Как там у вас дела в младшей лиге?

— Цветем и пахнем, сэр, — ответила я. Когда нервы на пределе, за мной водится привычка отпускать глупые шуточки. — Добрый вечер, мистер Купер.

— Рад вас видеть, детектив Мэддокс, — ответил патологоанатом.

Сэма он проигнорировал. Он его ненавидит, как, впрочем, и всех остальных, хотя и в разной степени. Я пока что не успела угодить к нему в черный список, хотя, узнай он, что у меня с Сэмом роман, лететь мне из его списка рождественских поздравительных открыток со скоростью света.

— Во всяком случае, здесь, в уголовном розыске, — продолжал О'Келли, косясь на мои рваные джинсы — сама не знаю почему, но я так и не заставила себя надеть нечто более соответствующее случаю, — мы можем позволить себе купить одежду поприличнее. А как там Райан?

Я не знала, почему он задал этот вопрос — то ли чтобы задеть меня, то ли просто так. Когда я работала в убойном, Роб Райан был моим напарником. Я сто лет его не видела. Как, впрочем, и самого О'Келли. Да и Купера. С тех самых пор как перевелась в домашнее насилие. Черт, чего не ожидала, того не ожидала.

— Передает вам привет и тысячу поцелуев, — отделалась я очередной шуткой.

— Так я и думал, — ответил О'Келли и ухмыльнулся, глядя на Сэма.

Тот отвернулся.

Оперативная часть вмещает двадцать человек, но сегодня, воскресным вечером, она была пуста. Компьютеры выключены, на столах — горы бумаг и оберток от гамбургеров. Уборщицы придут только в понедельник утром. В дальнем углу, возле окна, столы, за которыми когда-то работали мы с Робом, на том же месте, под тем же углом, чтобы удобнее было сидеть плечом к плечу. Сейчас, похоже, они принадлежат каким-то новичкам, пришедшим на наше место. За моим столом — счастливый отец. Кто бы еще стал держать на столе рядом с кипой отчетности фото маленького мальчика — улыбка до ушей, передних зубов нет, — да еще в серебряной рамке. На стол падали солнечные лучи — помнится, в это время дня они всегда мешали работать, потому что били прямо в глаза.

Дышалось с трудом — воздух был какой-то густой, осязаемый, едва ли нетвердый. Одна из ламп под потолком постоянно мигала, отчего казалось, будто все в комнате дергается словно эпилептик, — этакая картинка из бредового сна. Вдоль стен шкафы с пухлыми папками; я даже разглядела на парочке корешков собственный почерк. Сэм придвинулся ближе к столу и посмотрел на меня, слегка насупив брови. Правда, ничего не сказал, за что я ему благодарна. Мой взгляд был прикован к лицу Фрэнка: под глазами мешки, на щеке царапина — порезался, когда брился, — однако в целом бодр и полон энергии. Было видно, что он рвется в бой.

Он поймал на себе мой взгляд.

— Ну как, рада, что вернулась?

— В экстазе, — ответила я, а сама задалась вопросом, не нарочно ли он привел меня сюда, зная, что это может повлиять на мое решение. Я бросила сумку на стол — за ним работал Костелло, судя по почерку на документах, — прислонилась к стене и засунула руки в карманы куртки.

— Приятно, конечно, вновь собраться старой компанией, — неожиданно подал голос Купер, слегка отодвигаясь от О'Келли, — но лично я предпочел бы, чтобы мы сразу перешли к тому, ради чего собрались.

— Разумно, — согласился Фрэнк. — Дело об убийстве Александры Мэдисон — вернее, неизвестной женщины, жившей под этим именем. Официальное название операции?

— «Зеркало», — отозвался Сэм.

Похоже, по отделу уже прошел слух, на кого она была похожа. Прекрасно. Может, еще есть время передумать — вернуться домой, заказать пиццу.

Фрэнк кивнул:

— Хорошо, «Зеркало» так «Зеркало». Расследование длится три дня. На сегодняшний день у нас ни подозреваемого, ни улик. Не установлена и личность убитой. Как вы все здесь знаете, я склоняюсь к тому, что нам пора применить иную тактику…

— Попридержи лошадок, — оборвал его О'Келли. — К твоей «иной тактике» мы перейдем через пару минут, так что не волнуйся. Для начала у меня один вопрос.

— Прошу, — ответил Фрэнк, сопроводив свои слова великодушным жестом.

О'Келли злобно глянул на него. Тестостерон в комнате был разлит густо.

— Если я правильно понял, — произнес он, — эту девушку убили. Исправьте меня, если что не так. Однако, Мэки, я не вижу здесь ни малейших признаков домашнего насилия и, тем более, того, что она была агентом, работавшим под прикрытием. Тогда почему вы, — он мотнул головой в сторону меня и Фрэнка, — пытались подмять под себя расследование этого случая?

— Я ничего не пыталась, — возразила я. — И не пытаюсь сейчас.

— Убитая жила под чужим именем, которое придумал я сам для своего работника, — заявил Фрэнк, — и потому у меня есть все основания считать это моим делом. От меня вам никуда не деться. А вот как поступить с детективом Мэддокс, останется она в нашей команде или нет, мы еще выясним. Для этого мы здесь и собрались.

— Я могу сразу сказать, — подала голос я.

— Сделай одолжение, — рявкнул Фрэнк, — не перебивай, пока я не закончил! А вот когда выслушаешь до конца, можешь послать меня куда угодно, я не скажу ни слова. Как тебе такое предложение?

В общем, я сдалась. Это очередной талант Фрэнка: он умеет повернуть дело так, будто идет на громадную уступку. В такие минуты, если не хочешь чувствовать себя полной дурой, лучше пойти ему навстречу.

— Всю жизнь мечтала, — ответила я.

— Ну как, устраивает вас такой расклад? — Вопрос уже ко всем присутствующим. — В конце сегодняшнего вечера можете сказать мне, чтобы я отвалил с этой затеей, и я больше никогда о ней не вспомню. Но для начала выслушайте. Все согласны?

О'Келли уклончиво хмыкнул. Купер пожал плечами — мол, мне-то какая разница? Сэм спустя мгновение кивнул. А у меня было такое чувство, что от Фрэнка нам не отвертеться. Это все равно что неминуемая судьба.

— Хорошо. А пока мы не слишком увлеклись, — произнес Фрэнк, — давайте для начала убедимся, что сходство не обманчивое. Потому что если оно все-таки мнимое, тогда незачем и копья ломать.

Ответом ему стало дружное молчание присутствующих. Фрэнк встал со стула, вытащил из папки пачку фотоснимков и принялся развешивать их по всей доске. Фото со студенческого билета, увеличенное до формата А4; снимок мертвой девушки в профиль — глаза закрыты, под ними темные круги. Фотография в полный рост на столе в морге — слава Богу, еще в одежде, крепко сжатые кулаки лежат поверх кровавой звезды на груди. Затем, крупным планом, кисти — их уже распрямили — в бурых пятнах, сквозь которые поблескивает серебристый лак для ногтей.

— Кэсси, сделай одолжение, встань-ка вот здесь на минутку.

Вот мерзавец, подумала я. Ничего не попишешь. Я заставила себя отклеиться от стены, подошла к доске и встала перед ней словно для фотографа. Я была готова спорить на что угодно: Фрэнк уже извлек из архива мое фото и прошелся по нему с лупой, сравнивая со снимками мертвой девушки. Я его знаю — он обычно задает вопросы тогда, когда имеет на них готовые ответы.

— Лучше бы, конечно, взглянуть на само тело, — весело прокомментировал Фрэнк, перекусывая напополам пластинку липучки, при помощи которой клеил фото на доску. — Но я подумал, вдруг вы решите, что это перебор.

— Боже упаси! — отозвался О'Келли.

Черт, как в эти минуты мне недоставало Роба! Раньше я гнала от себя мысли о нем, с тех самых пор как мы перестали разговаривать. Гнала независимо от того, устала я или нет, глубокая ночь на дворе или ясный день. Сначала мне просто хотелось хорошенько врезать ему ногой под зад, и я швыряла об стенку первое, что попадалось мне под руку. А потом решила, что лучше вообще выбросить его из головы. Но сейчас… знакомые стены оперативной части, пристальный взгляд четырех пар глаз, словно это не я, а экспонат из анатомички, да еще фото, прилепленные к доске почти рядом с моим лицом… нет, это какой-то чудовищный галлюциногенный трип. Чувство нереальности росло во мне, набирая силу, грозя захлестнуть с головой. У меня уже начало болеть за грудиной. Я была готова отдать все на свете, лишь бы Роб оказался здесь — хотя бы на миг. Чтобы он, подмигнув мне из-за спины О'Келли, убедил народ, что все это пустая затея, что подмена не сработает, нечего даже мечтать, потому что мертвая девушка была хорошенькая. На какое-то мгновение я была готова поклясться, что в воздухе повис запах его одеколона.

— Брови, — произнес Фрэнк, постучав пальцами по фото со студенческого билета. Я едва не подскочила на месте. — Брови похожи. Глаза тоже похожи. У Лекси, правда, челка покороче, так что и твою придется укоротить, но в целом волосы сойдут. Уши — будь добра, повернись, — уши тоже ничего. Они у тебя проколоты?

— В трех местах.

— У нее только в двух. Дай взглянуть. — Фрэнк пригнулся поближе. — Ничего страшного. Вряд ли кто станет приглядываться. Нос тоже похож. И рот. Подбородок. Овал лица. Все похоже.

Каждый комментарий Фрэнка Сэм сопровождал легкой гримасой.

— А вот ключицы и скулы у тебя выступают побольше, — вставил свое веское слово Купер, разглядывая меня с явно профессиональным интересом, отчего мне стало не по себе. — Кстати, ты знаешь свой вес?

Сказать по правде, он меня никогда не интересовал.

— Что-то около пятидесяти килограммов. Может, чуть больше.

— Ты потоньше ее, — заметил Фрэнк. — Но ничего, за пару недель в больнице вполне могла потерять лишние килограммы. Одежду она носила десятого размера, размер лифчика 34В, обуви — пятый. По идее тебе все должно быть впору.

— Почти, — ответила я, а про себя подумала: черт, и как это меня угораздило? Каким ветром занесло сюда?

Может, все-таки есть некая волшебная кнопочка, нажав которую, я смогу мгновенно перемотать жизнь назад, до того самого момента, когда я как нормальный человек посиживала себе в дальнем углу и лягала Роба всякий раз — мол, ты только послушай! — стоило О'Келли сморозить очередную благоглупость. Почему я сейчас стою здесь дура-дурой и как могу пытаюсь сдержать дрожь в голосе, пока остальные с жаром обсуждают, влезу я в ее лифчик или нет?

— Новый, с иголочки гардероб, как тебе? — расплылся в улыбке Фрэнк. — Кто сказал, что такое задание не имеет своих плюсов?

— Новый гардероб ей явно не помешает, — съязвил О'Келли.

Фрэнк тем временем перешел к снимку в полный рост — все время поглядывая на меня, провел пальцем вдоль тела убитой от плеч до самых стоп.

— Телосложение тоже сойдет, килограммчик веса не в счет.

Он водил пальцем по бумаге, и та издавала жалобный писк.

Сэм даже заерзал на стуле.

— Ширина плеч нас вполне устроит, соотношение талия — бедра тоже. В конце концов на всякий случай можно будет измерить точно, но разница в весе все равно даст нам погрешность. Длина ноги — подходит.

Он постучал пальцами по снимку кистей.

— Это самая главная часть. Люди обычно обращают на руки внимание. Ну-ка, Кэсси, покажи мне твои ладошки.

Я протянула руки, словно он собирался надеть на меня наручники. На пришпиленные к доске снимки я старалась не смотреть. Дыхание давалось с трудом: это был тот, один-единственный, вопрос, на который у Фрэнка заранее не имелось ответа. Любое более-менее заметное отличие все расставило бы по своим местам. Если и была цепь, связывающая нас с ней, то стоит лопнуть этому непрочному звену, и я свободна. Смогу уйти домой.

— Какие прекрасные руки! Таких я еще ни разу не видел, — с видом истинного ценителя произнес Фрэнк, когда закончил рассматривать.

— Поразительно! — воскликнул Купер и вытянул шею, чтобы поверх очков взглянуть еще раз на меня и нашу мертвую незнакомку. — Шансы совпадения — один на миллион.

— Кто-нибудь заметил отличия? — спросил Фрэнк у присутствующих.

Ответом было дружное молчание. На лице Сэма заходили желваки.

— Господа, — произнес Фрэнк и сделал широкий жест, — мы с вами имеем практически полное сходство.

— Это еще ничего не означает, — буркнул Сэм.

О'Келли театрально хлопнул в ладоши.

— Примите мои поздравления, Мэки. Вы нам открыли глаза. Теперь нам точно известно, как выглядит Мисс Мэддокс. Ну а теперь я бы просил вас снова перейти к делу.

— Нельзя ли мне сесть? Как-то надоело стоять, — спросила я. Ноги дрожали, словно я пробежала марафонскую дистанцию. А еще я была жутко зла на всех присутствующих, в том числе и на себя. — Ну разве только если я нужна вам здесь для вдохновения.

— Почему же, можно, — ответил Фрэнк, беря в руки маркер. — Итак, что мы имеем? Александра Дженет Мэдисон, она же Лекси. Согласно документам, родилась в Дублине первого марта 1979 года. Кому, как не мне, знать — ведь я сам ее зарегистрировал. В октябре 2000 года, — он быстрым, резким движением начертил линию, — поступила в Дублинский университет, в аспирантуру по психологии. В мае 2001 года бросила учебу по причине болезни, вызванной нервным срывом, и вернулась к родителям в Канаду, поправить здоровье. На чем, собственно, ее жизнь и должна была закончиться.

— Погоди. Ты придумал для меня нервный срыв? — уточнила я.

— Диссертация окончательно доконала тебя, — как ни в чем не бывало расплылся в улыбке Фрэнк. — Сама знаешь, университет — это тебе не санаторий. Здесь никого не интересует, здорова ты или больна. Не можешь учиться — уходи. И ты ушла. К тому же мне ведь нужно было как-то от тебя избавиться.

Я приняла позу поудобнее и состроила ему гримасу. Фрэнк, в свою очередь, подмигнул мне. В некотором роде он, сам того не зная, подыграл этой девице еще до того, как она, так сказать, появилась в кадре. Любая ошибка, которую она легко могла допустить, случись ей нарваться на кого-то из моих тогдашних знакомых и начать выуживать из него информацию, любая заминка, любой недоуменный взгляд, любое нежелание встретиться еще раз — все это тотчас получало правдоподобное объяснение: мол, что с нее взять, сами понимаете — нервный срыв.

— В феврале 2002 года, — продолжал тем временем Фрэнк, — Александра Мэдисон вновь засветилась в Дублине. Она забирает документы из университета, с их помощью ухитряется пролезть в аспирантуру Тринити и начинает писать диссертацию по английской литературе. Мы понятия не имеем, кто она такая на самом деле и чем занималась до этого, и даже как на нее свалился такой подарок судьбы, как Лекси Мэдисон. Мы проверили отпечатки пальцев — в нашем архиве их нет.

— Почему бы тебе не взять пошире — вполне может статься, что она и не ирландка вовсе, — сказала я.

Фрэнк пристально посмотрел на меня.

— Это почему же?

— Когда ирландцу нужно спрятаться, он не станет околачиваться в Ирландии, а скорее уедет за границу. Будь девица ирландкой, не прошло бы и недели, как она нос к носу столкнулась бы на улице со старой приятельницей своей мамаши по карточному клубу.

— Не обязательно, если она вела уединенный образ жизни.

— И еще один момент, — добавила я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я, например, внешне пошла в мою французскую родню. Никто не верит, что я ирландка, пока я не открою рот. Если моя внешность не тянет на ирландскую, то и ее тоже.

— Ну вы и загнули! — язвительно прокомментировал О'Келли. — Отдел тайных операций, отдел домашнего насилия, англичане, Интерпол, ФБР. Кто там еще пристроился в очередь и желает присоединиться к вашей компании? Ассоциация ирландских женщин?

— А нельзя ли установить ее личность по зубам? — подал голос Сэм. — Возможно, даже страну, откуда она приехала? Я слышал, по пломбе можно определить, где ее поставили.

— У нашей особы отличные зубы, — отозвался Купер. — Я, конечно, не стоматолог, но у нее нет ни пломб, ни коронок, ни удаленных зубов — словом, ничего такого, что могло бы способствовать опознанию.

Фрэнк вопросительно посмотрел в мою сторону. Я в ответ лишь пожала плечами — мол, при чем здесь я.

— Два нижних передних зуба слегка наехали друг на друга, — продолжал Купер, — а один верхний моляр значительно выступает из ряда, из чего можно сделать вывод, что помощи стоматолога она в детстве не получала. Так что, пожалуй, шансы опознать ее по зубам практически равны нулю.

Сэм удрученно покачал головой и снова уставился в блокнот.

Фрэнк продолжал буравить меня взглядом, что начинало порядком действовать на нервы. Я оторвалась от стены и как можно шире разинула рот, демонстрируя все свои зубы. Купер и О'Келли дружно ужаснулись.

— Видишь, никаких пломб, — сказала я Фрэнку. — Если тебе это так важно.

— Умница, — довольно произнес тот. — Продолжай чистить зубки.

— Я впечатлен, Мэддокс, — сказал О'Келли. — Такое не каждый день увидишь. Итак, осенью 2002 года Александра Мэдисон поступает в Тринити-колледж, а в апреле 2005-го ее убивают в окрестностях Гленскехи. Нам известно, чем она занималась все это время?

Сэм подал признаки жизни — поднял взгляд и положил на стол ручку.

— Работала над диссертацией, — ответил он. — Что-то такое на тему женщин-писательниц и псевдонимов. Я толком не понял. По словам научного руководителя, особых претензий к ней не было — слегка отставала от графика, но в целом работа получалась хорошая. До сентября прошлого года жила в однокомнатной квартирке рядом с Южной окружной. Учебу оплачивала с помощью кредита, подрабатывала на кафедре и в кафе. Получала небольшую стипендию. Никаких правонарушений за ней не числится, а также долгов — не считая кредита на учебу. Ни просроченных платежей, ни сомнительных привычек, ни бойфрендов — никого, с кем бы она могла испортить отношения.

— Соответственно никаких мотивов, — произнес Фрэнк, задумчиво глядя на доску. — И никаких подозреваемых.

— В основном она общалась с аспирантами, — ровным тоном добавил Сэм. — Вот их имена: Дэниел Марч, Абигайл Стоун, Джастин Мэннеринг и Рафаэл Хайленд.

— Ну и имечко! — счел своим долгом съязвить О'Келли. — Он кто, гомик или англичанин?

Купер поморщился, даже закрыл на мгновение глаза словно кот.

— Наполовину англичанин, — продолжал Сэм. О'Келли довольно фыркнул. — Дэниела дважды штрафовали за превышение скорости, Джастина — один раз. Не считая этого, они все чисты как младенцы. Они явно не в курсе, что Лекси жила под чужим именем, а даже если и знали, то ничего не сказали. По их словам, она давно оборвала всякие связи с семьей и вообще не любила распространяться о своем прошлом. Они толком не знают, откуда она. Эбби полагает, что из Гэлуэя, Джастин — из Дублина, Дэниел, когда я спросил его, лишь свысока глянул на меня и заявил, что это его не касается. Та же песня и в отношении родителей. Джастин считает, что их давно нет в живых, Раф говорит, что они в разводе, Эбби утверждает, что Лекси — внебрачный ребенок…

— Или ни то, ни другое, ни третье, — подвел итог Фрэнк. — Как нам уже известно, барышня умела пудрить народу мозги.

Сэм кивнул.

— В сентябре Дэниел получил в наследство от Саймона Марча, своего двоюродного деда, особняк Уайтторн-Хаус в окрестностях Гленскехи, и вся компания переехала туда. Вечером в последнюю среду они сидели дома, играли в покер. Лекси вышла из игры первой и примерно в половине двенадцатого отправилась прогуляться по полям — насколько нам известно с их слов, поздние прогулки давно вошли у нее в привычку. Место тихое, дождя не было, так что остальные отнеслись к этому спокойно. Играть они закончили вскоре после полуночи и вскоре легли спать. Все описывают карточную игру одинаково, кто сколько выиграл и все такое прочее, небольшие расхождения не в счет, это естественно. Мы допросили каждого, причем по нескольку раз, но ничего нового не узнали, ни малейшей зацепки. Либо они невиновны, либо между ними сговор.

— А на следующее утро, — Фрэнк размашистым движением сделал последний штрих на своей схеме, — оказывается, что ее убили.

Сэм вытащил из стопки какой-то лист, подошел к доске и прилепил его в верхнем углу: топографическая карта местности, на которой было указано буквально все, до последнего дома и живой изгороди. Кое-где на ней были нанесены цветные крестики, соединенные цветными извилистыми линиями.

— Итак, вот у нас Гленскехи. А вот дом, до него чуть меньше мили. А здесь, примерно на полпути между ними и чуть к востоку, заброшенная сторожка, где мы обнаружили тело. Я нанес на карту возможные маршруты передвижений жертвы. Сейчас оперативники производят их детальный осмотр. Хотя, насколько мне известно, пока ничего не найдено. Согласно заявлениям соседей по дому, во время прогулок она обычно пользовалась задней калиткой, бродила час-другой по сельским дорогам — а их здесь множество, — после чего возвращалась домой, иногда через парадную дверь, иногда через кухню. В зависимости от того, какой дорогой шла.

— Посреди ночи? — уточнил О'Келли. — У нее что, с головой было не в порядке?

— Она всегда брала с собой фонарик — кстати, мы нашли его у нее в комнате, — пояснил Сэм, — а в лунные ночи обходилась без него. Она обожала поздние прогулки, редко когда пропускала вечер-другой. Даже дождь ей был не помеха — просто одевалась потеплее, и все. Не думаю, что прогулки были нужны ей для того, чтобы размяться, — скорее ей просто хотелось побыть одной. Живя бок о бок с этой четверкой, она наверняка иногда уставала от их компании. Они не знают, посещала ли убитая когда-нибудь сторожку, однако все в один голос утверждают, что та ей нравилась.

Буквально на следующий день, как они переехали сюда, все пятеро отправились исследовать прилегающую местность. Они провели целый день, бродя по холмам вокруг Гленскехи. Когда набрели на сторожку, Лекси отказалась идти дальше, пока не заглянет в нее, хотя остальные пытались ее отговорить — мол, того и гляди нагрянет фермер с ружьем. Ей нравилось, что полуразрушенный домишко продолжал стоять, хотя в нем никто давно не жил. Как выразился Дэниел, хотя я его плохо понял, ей «нравилась безалаберность». Так что нельзя исключать вероятности того, что она регулярно наведывалась туда во время своих полуночных прогулок.

Нет, барышня явно не ирландских кровей или по крайней мере выросла где-то еще. Эти заброшенные хибарки, наследие картофельного голода девятнадцатого века, в Ирландии на каждом шагу, мы их давно уже перестали замечать. Лишь туристы — причем туристы из таких молодых стран, как Америка и Австралия, — обращают на них внимание.

Сэм достал еще один лист и прикрепил рядом с картой: внутренняя планировка домика, причем снизу аккуратным почерком указан масштаб.

— Тем не менее в конечном итоге она оказалась здесь, — произнес он, приклеивая к доске последний уголок листа. — Вот здесь она умерла, спиной к стене, — назовем это внешней комнатой. Вскоре после смерти и до того, как наступило окоченение, ее переместили во внутреннюю комнату. Здесь и обнаружили тело в четверг рано утром.

Он кивнул Куперу — мол, теперь слово вам.

Купер сидел, устремив взгляд в пространство, словно погруженный в транс. Он не торопился. Сначала прочистил горло, затем обвел нас всех взглядом, как будто хотел убедиться, что его внимательно слушают.

— Жертва, — начал наконец он, — здоровая белая женщина; рост — метр шестьдесят четыре, вес пятьдесят четыре килограмма. Никаких шрамов, никаких татуировок, никаких иных особых примет. Содержание алкоголя в крови — три промилле, что соответствует двум или трем бокалам вина, выпитым за несколько часов до смерти. Не считая этого, токсикологический анализ отрицательный — на момент смерти она не принимала никаких наркотиков, токсинов или лекарств. Внутренние органы в пределах нормы. Я не обнаружил каких-либо поражений или признаков болезни. Эпифизы длинных костей несут на себе первые признаки сращения, что дает основания определить возраст в пределах 27–29 лет. Судя по тазу, она никогда не рожала.

Купер потянулся к стакану с водой и сделал небольшой глоток. Я точно знала — он еще не закончил. Пауза была нужна ему ради пущего эффекта. Наверняка старый лис решил нас чем-то добить.

Купер аккуратно поставил стакан на край стола.

— Тем не менее, — произнес он, — она была на раннем сроке беременности.

Сказав это, он отвалился на спинку стула и стал ждать, как мы на это отреагируем.

— О Господи! — негромко воскликнул Сэм.

Фрэнк прислонился к доске и задумчиво присвистнул. О'Келли закатил глаза.

Этого нам только не хватало, подумала я и огляделась, куда бы присесть.

— Кто-нибудь из соседей упоминал об этом?

— Ни одна душа, — ответил Фрэнк, а Сэм покачал головой. — Наша героиня умела хранить свои секреты даже от самых близких друзей.

— А если она не догадывалась? — возразила я. — Вдруг у нее были нерегулярные месячные?

— Боже мой, Мэддокс, — ужаснулся О'Келли. — Прошу вас, оградите мои уши от таких подробностей. Просто сделайте пометку в отчете, если считаете нужным.

— А нельзя ли посредством ДНК-анализа установить личность отца? — спросил Сэм.

— Почему нельзя? Очень даже можно, — ответил Купер. — Но для этого требует образец биоматериала от такого предполагаемого отца. Эмбриону примерно четыре недели, он чуть меньше полусантиметра в длину и…

— Господи… — буркнул О'Келли. Купер ухмыльнулся. — Можете опустить эти детали. Скажите лучше, как она умерла.

Купер демонстративно выдержал паузу, давая понять, что не намерен безропотно подчиняться приказам О'Келли.

— В какой-то момент в среду вечером, — произнес он, решив, по всей видимости, что произвел необходимый эффект, — она получила удар ножом в правую часть грудной клетки. Скорее всего удар был нанесен спереди — точка удара и угол, под которым вошел нож, были бы невозможны, если бы его нанесли со стороны спины. Я обнаружил небольшие ссадины на обеих ладонях и одном колене, что дает основание предположить, что она один раз упала на твердую землю, однако никаких ран, какие можно было бы отнести на самооборону. Орудие ранения — лезвие длиной как минимум семь с половиной сантиметров, одностороннее, с заостренным концом, однако без каких-то специфических особенностей. В принципе это может быть любой нож — от крупного перочинного до остро заточенного кухонного. Лезвие вошло под ключицей на уровне восьмого ребра, снизу вверх, и задело легкое, что, в свою очередь, привело к пневмотораксу. Поясняю для неспециалистов. — Купер бросил многозначительный взгляд в сторону О'Келли. — Лезвие вырезало в легком что-то роде клапана, поэтому на вдохе воздух из легкого попадал в плевральное пространство, а на выдохе клапан закрывался и воздух оставался внутри плевры. Будь жертве оказана срочная медицинская помощь, ее можно было бы спасти. Но поскольку таковая оказана не была, воздух постепенно накапливался и начинал давить на органы грудной клетки. В конечном итоге приток крови к сердцу был перекрыт и она умерла.

На минуту воцарилось молчание — лишь было слышно, как гудят над головой лампы дневного света. Я представила себе, как она сидит одна, среди холодных полуразрушенных стен, над головой снуют ночные птицы, накрапывает дождь, и ее постепенно убивает собственное дыхание.

— И сколько это длилось? — спросил Фрэнк.

— Ну, это зависит от самых разных факторов, — ответил Купер. — После того как жертву ударили ножом, она пробежала какое-то расстояние, а значит, дышала чаще и глубже, что ускорило развитие пневмоторакса. Кроме того, лезвие оставило легкий надрез в одной из крупных вен в грудной клетке. Физическое усилие привело к тому, что легкий надрез превратился в разрыв, и постепенно развилось кровотечение, причем весьма значительное. По моим прикидкам, сознание она потеряла примерно через двадцать—тридцать минут после того, как ее ранили, а скончалась еще через десять—пятнадцать минут.

— Как далеко она могла уйти за полчаса? — спросил Сэм.

— Я не ясновидящий, — ответил Купер, хотя и незлобиво. — Адреналин способен творить с человеческим телом настоящие чудеса, и есть все свидетельства того, что жертва находилась в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Наличие трупного спазма — в данном случае тот факт, что в момент смерти кисти сжались в кулаки и оставались в таком состоянии на протяжении всей стадии трупного окоченения, — обычно указывает на эмоциональный стресс. Если она пыталась спастись бегством — а я смею предположить, что так оно и было, — то миля-другая представляются вполне вероятными. В противном случае она могла бы свалиться и через несколько метров.

— Понятно, — произнес Сэм и, взяв с чьего-то стола маркер, начертил на карте окружность, внутри которой оказались и полуразрушенная хибарка, и деревня, и Уайтторн-Хаус, и несколько акров пустынных холмов. — Значит, непосредственное место преступления должно располагаться где-то здесь.

— А не слишком ли ей было больно, чтобы уйти так далеко? — спросила я.

Фрэнк тотчас бросил взгляд в мою сторону. У нас не принято спрашивать, мучилась ли жертва. Если, конечно, не имела места пытка, нам этого не положено знать. Потому что стоит проявить сочувствие, как прощай объективность, и тогда расследование идет насмарку, не говоря уже о том, что тебя самого потом будут преследовать кошмары. В общем, обычно мы говорим родственником, что жертва не мучилась.

— Попридержите воображение, детектив Мэддокс, — велел мне Купер. — Пневмоторакс — процедура почти безболезненная. Все, что она чувствовала, — это учащенное дыхание и сердцебиение. По мере нарастания шока кожа, по всей видимости, сделалась холодной и липкой, появилось легкое головокружение. Однако у нас нет никаких оснований предполагать, что она скончалась в жутких мучениях.

— А с какой силой был нанесен удар? — поинтересовался Сэм. — Могли его нанести любой, или это был кто-то сильный?

Купер вздохнул. Обычный вопрос: кто? Кто-то тощий и слабосильный? Женщина? Ребенок? Если ребенок, то какого возраста?

— Форма раны в поперечном сечении в сочетании с отсутствием кожной бахромы в точке удара дает основание полагать, что удар был нанесен лезвием с довольно острым концом. При этом ни кость, ни хрящ не были задеты. Если предположить стремительность нападения, я бы сказал, что удар мог нанести кто угодно: и крупный мужчина, и не очень крупная женщина, и даже подросток. Ну как, я ответил на вопрос?

Сэм промолчал.

— Время смерти? — спросил О'Келли.

— Между одиннадцатью и часом, — ответил Купер, рассматривая ногти. — Если не ошибаюсь, оно указано в моем предварительном отчете.

— Думаю, временной интервал можно слегка сузить, — произнес Сэм. Он снова взял в руки маркер и провел под чертой Фрэнка новую. — Дождь в этой округе начался примерно десять минут первого, так что по прикидкам наших экспертов — судя по тому, насколько промокла на ней одежда, — она находилась под дождем минут пятнадцать, от силы двадцать, из чего следует, что ее перенесли в сухое место примерно в половине первого. Причем к этому моменту она была уже мертва. Исходя из того, что нам только что сказал доктор Купер, можно сделать вывод, что удар был нанесен не позднее полуночи — возможно, чуть раньше. Я даже рискну утверждать, что сознание убитая потеряла еще до того, как начался дождь, иначе бы она сама перебралась под крышу. Если ее друзья говорят нам правду и она действительно ушла из дома живой и здоровой в половине двенадцатого, то мы имеем получасовой интервал, в течение которого жертва могла получить смертельный удар. Если они лгут или ошибаются, мы можем ограничить интервал одиннадцатью и двенадцатью часами.

— И это, — подвел итог Фрэнк, перебрасывая через стул ногу, — все, что мы имеем. Ни отпечатков подошв, ни кровавого следа — дождь сделал свое дело, — ни отпечатков пальцев того, кто прошелся по ее карманам и тщательно вытер все, что в них лежало. Под ногтями тоже ничего, согласно сведениям ребят из следственного отдела. Значит, она не пыталась дать убийце отпор. Наши парни сейчас заняты поисками малейших зацепок, но я сильно сомневаюсь, что они найдут что-то новое. Все волоски и ворсинки принадлежат или ей, или ее соседям по дому, так что как улики не проходят. Мы продолжаем прочесывать район преступления, но пока не нашли ни оружия убийства, ни места возможной засады, ни следов борьбы. Собственно говоря, все, что у нас есть, — это мертвая девушка.

— Замечательно! — съехидничал О'Келли. — Что и следовало ожидать. Признавайся, Мэддокс: ты что, медом намазана, что вся безнадега так и липнет к тебе?

— Я не участвую в расследовании этого дела, сэр, — напомнила я.

— Тогда почему ты здесь? Не просто же так? Ну, какие будут версии?

Сэм отложил маркер и поднял большой палец.

— Версия первая: случайное нападение. — В убойном отделе у народа привычка давать всему номера. О'Келли от этого просто тащится. — Она вышла прогуляться, и на нее кто-то напал — хотел отнять деньги, или изнасиловать, или просто потому, что руки чесались, пожелал на ком-то сорвать злость.

— На ней никаких следов сексуального домогательства, — устало возразил Купер, продолжая рассматривать ногти. — Будь они, я бы давно их упомянул. Более того, я не обнаружил никаких признаков недавних половых сношений.

Сэм кивнул.

— Равно как и следов грабежа, потому что бумажник был при ней, и с деньгами. Кредитки у нее не было, а сотовый телефон она оставила дома. Однако это еще не значит, что у преступления нет мотива. Например, она отбивается, он бьет ее ножом, она бежит, он за ней, затем до него доходит, что он натворил…

С этими словами он покосился в мою сторону.

О'Келли имеет свое мнение насчет психологии и любит изображать, будто ему не известно, что такое психологический портрет преступника. Так что осторожность не помешает.

— Ты так считаешь? — спросила я. — Честно говоря, не знаю. Но кое-что настораживает. Зачем понадобилось переносить ее, мертвую, в другое место? Если она уже умерла, выходит, тот, кто ее пырнул ножом, все это время ее искал — согласитесь, ни насильнику, ни грабителю это не нужно, — или кто-то другой нашел ее, перенес под крышу и даже не удосужился позвонить нам. В равной степени возможно и то и другое, но ни то ни другое не представляется мне вероятным.

— На твое счастье, Мэддокс, — произнес О'Келли. Тон не предвещал ничего хорошего: мол, твое мнение — это твое личное дело. — Как ты только что сама сказала, ты не участвуешь в расследовании.

— Это как посмотреть, — буркнул Фрэнк.

— Есть еще одна неувязка, если мы примем версию случайного нападения, — продолжал Сэм. — Даже в дневное время в округе почти не увидишь людей, не говоря о ночи. Если кому-то не сидится дома и он ищет на свою задницу приключений, стал бы он околачиваться в чистом поле в надежде на то, что, глядишь, жертва сама забредет к нему? Почему бы сразу не направить стопы в Уиклоу, Ратовен или, на худой конец, в ту же Гленскехи?

— А там бывали подобные случаи?

— Нет, ни грабежей с применением холодного оружия, ни покушений на изнасилование. Гленскехи — крохотная деревушка. Для местных типичны лишь два правонарушения — распитие крепких напитков в неустановленные часы и потом вождение машины в пьяном виде. Случай поножовщины имел место в прошлом году: местные парни как следует набрались и принялись выяснять отношения. Если только что-то такое всплывет, думаю, версию со случайным нападением можно отложить до лучших времен.

— Лично меня устраивает, — отозвался Фрэнк и весело посмотрел в мою сторону. Случайное нападение — значит, никаких подробностей из жизни жертвы, никаких улик, никакого мотива, никаких причин отправлять меня на спецзадание. — Причем на все сто.

— Чему удивляться, — съязвил О'Келли. — Но даже если это случайное нападение, радоваться нечему. Повезет — раскроем, не повезет…

— Отлично. Версия номер два, — Сэм загнул палец, — недавний враг. То есть кто-то, кто знал жертву как Лекси Мэдисон. Круг ее общения был ограничен, так что вычислить того, кто имел на нее зуб, не так уж трудно. Мы начали с ее соседей по дому, а потом намерены взять шире — преподаватели Тринити, студенты.

— Здесь тоже пока негусто, — прокомментировал Фрэнк, обращаясь скорее к себе, чем к остальным.

— Расследование находится в начальной стадии, — возразил Сэм. — Мы провели только первичные дознания. Кроме того, нам известно, что она была беременна. А это дает нам еще одну версию. Нужно выяснить, кто отец.

О'Келли фыркнул:

— Желаю удачи. Это в наши-то дни и с нынешними девицами? Небось какой-нибудь кобель, которого она сняла на дискотеке и трахнулась с ним в машине.

Внезапно меня охватила злость. Лекси не такая. Правда, я тотчас напомнила себе, что моя информация устарела. Вдруг новоявленная Лекси штучка еще та? Откуда мне знать…

— Дискотеки вышли из моды вместе с логарифмическими линейками, сэр, — сладчайшим голоском возразила я.

— Даже если это парень из ночного клуба, — произнес Сэм, — его придется разыскать и допросить. Согласен, потребуется время, но мы уж как-нибудь справимся. — Он бросил взгляд на Фрэнка. Тот кивнул. — А для начала я попрошу ребят, с которыми она жила, дать нам биообразцы.

— А вот с этим я не стал бы спешить, — мягко возразил Фрэнк, — по крайней мере на данном этапе. Если вдруг окажется, что наша героиня жива и здорова, лучше не трепать им лишний раз нервы. Пусть расслабятся, утратят бдительность; пусть думают, что расследование спущено на тормозах. Анализ ДНК никуда от нас не уйдет. Когда понадобится, тогда и сделаем.

Сэм пожал плечами. Я чувствована, как он снова весь напрягся.

— Ладно, решим через пару недель. Версия номер три: кто-то из ее предыдущей жизни; человек, который имел на нее зуб, выследил и убил.

— А вот это уже интересно, — прокомментировал Фрэнк. — Потому что, насколько мы знаем, на момент смерти проблем у нее не было. Зато в прошлом были наверняка: от хорошей жизни чужое имя брать не станешь. Либо она скрывалась от полиции, либо от кого-то еще, что, на мой взгляд, более вероятно.

— А по мне, это звучит не слишком убедительно, — возразила я, решив послать к черту О'Келли. Было ясно как божий день, куда клонит Фрэнк. — Невооруженным глазом видно, что это не умышленное убийство. Летальный исход мог оказаться случайностью. Ведь убийца, вместо того чтобы прикончить жертву или хотя бы удержать, чтобы она не смогла уйти и позвать на помощь, отпустил ее на все четыре стороны, а потом зачем-то рыскал поблизости еще целых полчаса. Лично мне это говорит одно: никакого умысла, а может, даже намерения убивать.

О'Келли одарил меня недовольной гримасой.

— Я смотрю, Мэддокс, ты забыла, что кто-то пропорол девушке грудную клетку ножом. Думаю, убийца знал, чем это может для нее закончиться.

Я давно научилась не брать его реплики в голову.

— Не спорю. Но если убийца потратил несколько лет, планируя свое черное дело, предусмотрел все, вплоть до мельчайших деталей, он не стал бы полагаться на волю случая.

— Так, может, у него и был план, — подал голос Фрэнк, — который, однако, не предполагал никакого насилия. Что, если он преследовал ее не потому, что хотел свести счеты, а потому, что любил? Вбил себе в голову, что жить без нее не может, и пытался вернуть. Спал и видел, как они с ней до конца своих дней воркуют как голубки. А она возьми и пошли его сама знаешь куда. Чем спутала ему все карты, вот он и сорвался.

— Согласна, и такое бывает, — ответила я. — Но в подобных случаях мы имеем несколько иную картину. Как обычно поступает ревнивец? Набрасывается на жертву с кулаками, уродует ей лицо, а если в руках, не дай Бог, нож, наносит множественные удары. В нашем же случае всего одно ножевое ранение, притом неглубокое, которое вовсе не обязательно могло привести к летальному исходу. Нет, здесь явно что-то другое.

— Может, убийца просто не успел ее добить, — возразил Сэм. — Он нанес удар ножом, она убежала, а к тому моменту, когда он снова ее настиг, девушка уже умерла.

— И все же, — не уступала я, — мы говорим о ком-то таком, кто долгие годы ждал и был готов преследовать ее хоть на краю света. Такой уровень эмоционального напряжения, когда оно наконец находит выход, не спадет лишь потому, что жертва мертва. Если на то пошло, сам факт, что она сбежала, должен был разъярить его еще сильнее. Я бы ожидала по крайней мере еще пару ножевых ран или хотя бы синяки на лице. Что-то в этом роде.

Черт, я была в ударе! Оказавшись в родных стенах, я чувствовала себя как рыба в воде. Я снова работала, и это ощущение пьянило и окрыляло одновременно, как глоток виски в холодный дождливый день. Фрэнк вальяжно развалился на стуле, но я знала: поганец пристально наблюдает за мной — как знала и то, что в моих речах звучит неподдельная заинтересованность. Я пожала плечами, прислонилась затылком к стене и уставилась в потолок.

— На самом деле, — проговорил Фрэнк, — если она иностранка и убийца — что бы им ни двигало — прилетел за ней за тридевять земель, как только ему станет известно, что ловить здесь больше нечего, его отсюда как ветром сдует. Для нас единственный способ задержать его здесь — это вселить в него надежду. Пусть думает, что она жива.

После его слов воцарилось тягостное молчание.

— Можно проверять всех, кто покидает страну, — предложил Сэм.

— Что проверять? — возразил Фрэнк. — Мы ведь не знаем, кого ищем, куда этот человек может направляться — ровным счетом ничего. Прежде чем кого-то искать, нужно выяснить, кто он такой.

— Мы работаем в этом направлении. Как я уже сказал, если убитая выдавала себя за ирландку, значит, английский — ее родной язык. Начнем с Англии, потом проверим США, Канаду…

Фрэнк покачал головой:

— На это уйдут месяцы. Пока мы сами не знаем, кого ищем, нам следует удержать нашего парня — а может, и девушку — здесь, в Ирландии. И кажется, я знаю, как это сделать.

— Версия номер четыре, — продолжил Сэм и загнул еще один палец. На какое-то мгновение я поймала на себе его взгляд, но он поспешил отвести глаза. — Ее убили по ошибке, приняв за другую.

И вновь молчание. Купер вышел из транса, словно услышал нечто для себя интересное. У меня же ощущение было такое, что все вокруг впились в меня глазами, как будто я перестаралась с макияжем или надела платье со слишком глубоким вырезом.

— Признавайся, Мэддокс, ты, часом, недавно никому не насолила? — поинтересовался О'Келли. — Ну, более, чем обычно?

— Примерно сотне алкашей и дебоширов и паре десятков дебоширок, — ответила я. — Никто, правда, не грозился мне отомстить, но я на всякий случай попрошу проверить дела. Пусть пометят тех, кто больше других привык распускать руки.

— А как насчет того времени, когда ты работала под чужим именем? — спросил Сэм. — Не может ли быть, что кто-то затаил обиду на Лекси Мэдисон?

— За исключением того идиота, который пырнул меня? — уточнила я. — Вряд ли.

— Кстати, он уже год как сидит, — уточнил Фрэнк. — Незаконное хранение наркотиков с целью сбыта. Давно хотел тебе сказать. В любом случае мозги у него до того скукожились, что он не опознал бы тебя даже при очной ставке. Плюс я прошелся по нашим материалам того периода — ни одного красного флажка. Детектив Мэддокс никого против себя не настроила, нет никаких оснований предполагать, что кто-то догадался, что она тайный агент. Когда она получила ранение, мы вывели ее из операции и заменили другим человеком. В результате ее действий никто напрямую не подвергся аресту, она никогда не вызывалась в суд в качестве свидетеля. Иными словами, я не знаю никого, кто желал бы ее смерти.

— А что, разве у того идиота нет дружков? — осведомился Сэм.

Фрэнк пожат плечами:

— Есть, конечно, хотя лично я не вижу причин, почему он должен их натравить на детектива Мэддокс. Тем более что сел он по другой статье — ему ведь не стали шить покушение на убийство. Просто взяли за мягкое место, а он наплел нам что-то про самозащиту. Мы сделали вид, будто поверили, и отпустили — мол, гуляй. На свободе нам от него было куда больше пользы, чем за решеткой.

Сэм резко поднял голову и уже открыл было рот что-то сказать, затем прикусил губу и принялся стирать с доски помарку. Что бы он ни думал по поводу того, что потенциального убийцу полицейского оставили гулять на свободе, ему с Фрэнком еще работать и работать. Расследование обещаю быть долгим.

— А когда работала в убойном, — спросил меня Фрэнк, — не успела нажить себе врагов?

О'Келли кисло усмехнулся.

— Все, кого я посадила, еще сидят, — ответила я. — Хотя у них наверняка есть родные, друзья, сообщники. Есть подозреваемые, которым мы так и не сумели предъявить обвинение.

Солнечные лучи соскользнули с моего стола, и один его угол уже стал темным. Неожиданно оперативная часть показалась мне какой-то пустой и холодной, как будто ее выдуло ледяным ветром.

— Это я беру на себя, — пообещан Сэм. — Постараюсь проверить всех.

— Если кто-то точит зуб на нашу Кэсси, — с надеждой в голосе произнес Фрэнк, — за стенами Уайтторн-Хауса ей будет куда спокойнее, нежели одной в квартирке.

— Я могу составить ей компанию, — возразил Сэм, правда, не глядя ему в глаза.

В наши планы не входило афишировать, что он и так проводит у меня половину своего времени. И Фрэнк это знал.

И потому поспешил изобразить удивление.

— Все двадцать четыре часа в сутки? Если она заляжет на дно, то почему бы не с пользой для нас? Например, можно дать ей микрофон. Пусть постоянно носит на себе, а кто-то из нас тем временем будет прослушивать все разговоры.

— Ну да, с нашим-то бюджетом, — возразил О'Келли.

— Нет проблем, запишем расходы на наш отдел. Будем работать на пару с ратовенским участком. Стоит замаячить в кадре подозрительному лицу, как наши ребята из Ратовена тут как тут. Согласитесь, такое вряд ли возможно, если она останется сидеть дома.

— Если мы считаем, что на свободе разгуливает человек, замысливший убийство офицера полиции, — произнес Сэм, и в его голосе прозвучали стальные нотки, — мы обязаны обеспечить безопасность нашего сотрудника.

— Что ж, верно, — согласился Фрэнк. — Кстати, у вас предусмотрена статья расходов на охрану сотрудников? — Это он уже к О'Келли.

— Ты меня спрашиваешь? — огрызнулся тот. — Она работает в «бытовухе», у них и спрашивай.

Фрэнк развел руками и с ухмылкой посмотрел на Сэма. А вот Купер явно получал от спектакля удовольствие, и немалое.

— Меня не нужно охранять двадцать четыре часа в сутки, — успокоила я их. — Если убийца хотел прикончить меня, он не ограничился бы одним ударом. Так что расслабьтесь и не берите в голову.

— Она права, — согласился Сэм, немного подумав. Впрочем, не похоже, чтобы это его успокоило. — У меня вроде бы все.

Он сел и пододвинул стул к своему столу.

— К тому же деньги здесь ни при чем, — добавил Фрэнк. — Эта пятерка обычно скидывается по сотне фунтов в неделю в общий котел: на еду, бензин, свет, ремонт дома, ну и все такое прочее. При ее доходах ей почти ничего не остается. В банке у нее всего восемьдесят восемь фунтов.

— Что скажешь? — спросил меня Сэм.

Он имел в виду мою версию с точки зрения психологического портрета. А психологический портрет, скажу я вам, вещь неумолимая. Другое дело, что у меня никаких зацепок. Единственное, что можно сказать почти со стопроцентной гарантией: ее убил кто-то, кого она знала, кто-то, у кого не в порядке с нервишками. Выбор потенциальных претендентов у нас невелик — либо отец ребенка, либо кто-то из их компании, — кстати, это может быть один человек.

Но скажи я это, на нашем совещании можно ставить жирную точку, по крайней мере в том, что касается меня. При одной только мысли, что я буду жить под одной крышей с теми, кто в нашем списке потенциальных убийц занимает первые строчки, Сэм бы сам съехал с катушек. Что лично мне ни к чему. А все потому, пыталась я убедить себя, что решение я хочу принять сама, вместо того чтобы его принимал за меня Сэм. Правда заключалась в ином: эта комната, эти люди, этот разговор — все действовало на меня, подталкивало к принятию решения. Как того и хотел Фрэнк. Ничто так не увлекает, как расследование убийства, ничто не поглощает тебя с головой словно огромная, сметающая все на своем пути волна. Как давно в моей жизни не было ничего даже близко похожего! Как давно я не складывала воедино крошечные разрозненные кусочки улик, версий, гипотез — при этой мысли мне сделалось слегка не по себе.

— Я, пожалуй, склоняюсь к версии номер два, — наконец произнесла я. — Ее убил тот, кто знал ее как Лекси Мэдисон.

— Мы тоже склонны так думать, — сказал Сэм. — Последними живой ее видели соседи по дому, они же и самые близкие ей люди. Из чего напрашивается вывод, что они у нас проходят под номером первым.

Фрэнк покачал головой:

— Я бы не стал спешить с выводами. На пальто с правой стороны имеется разрез, который точно соответствует месту нанесения удара. Я это вижу так: ее пырнули ножом, когда она вышла из дома прогуляться.

— И все-таки я бы не стал вычеркивать соседей из списка подозреваемых, — возразил Сэм. — Мы пока не знаем, что могло побудить кого-то из них поднять на нее руку, не знаем, почему убийство произошло вне стен дома. На данный момент со всей очевидностью можно сказать лишь одно: как на это дело посмотришь, такой ответ и получишь. А смотреть на него можно под каким угодно углом. До тех пор пока у нас не будет свидетеля, который видел ее живой и здоровой уже после того, как она вышла из дома, эти четверо для меня подозреваемые.

Фрэнк пожал плечами:

— Тоже верно. Если убийца один из них, то они стоят друг за друга стеной. Мы промариновали их несколько часов, а они дружно поют одну и ту же песню. Так что наши шансы дождаться, что они где-то проколются, практически равны нулю. Если это кто-то со стороны, то мы не имеем ни малейшего понятия, кто он такой, откуда знал Лекси и откуда начинать поиски. Есть случаи, которые можно раскрыть лишь изнутри. Именно для того и существует наш отдел. Что опять-таки возвращает нас к моему предложению.

— Забросить детектива в компанию потенциальных убийц? — уточнил Сэм.

— Как правило, — произнес Фрэнк, сделав слегка удивленное лицо, — мы не посылаем наших агентов составить компанию невинным барашкам. Такая уж у нас работа — вращаться среди преступников.

— Но речь идет не об ИРА, не о гангстерах и не наркоторговцах, — подал голос О'Келли, — а о каких-то там вшивых студентиках. С такими справится даже Мэддокс.

— Именно, — произнес Сэм. — И я о том же. Тайные агенты помогают в борьбе с организованной преступностью — терроризмом, наркоторговлей. Где это видано, чтобы тайного агента привлекали к раскрытию заурядного убийства? Какая нам от него польза?

— Странно слышать такие слова от следователя, — слегка озадаченно произнес Фрэнк. — Или ты хочешь сказать, что тонна героина тебе более дорога, чем жизнь этой девушки?

— Нет, — невозмутимо ответил Сэм. — Я лишь хочу сказать, что есть масса иных способов провести расследование.

— Например? — спросил Фрэнк. Он явно решил не отступать. — В отношении данного конкретного убийства: какие иные способы у тебя есть? Ты даже не знаешь, кто на самом деле твоя жертва. — Он пригнулся ближе к Сэму и принялся загибать пальцы. — Подозреваемый, мотив, оружие, место преступления, отпечатки, свидетели, следы крови, любая другая зацепка. Где все это? Или я не прав?

— Следствие идет всего три дня! — возразил Сэм. — Как можно утверждать, будто мы…

— А теперь давай посмотрим, что у тебя есть. — Фрэнк воздел один-единственный перст. — Первоклассный, опытный агент, которая к тому же как две капли воды похожа на жертву. Вот что. Честное слово, не понимаю, почему ты отказываешься воспользоваться такой возможностью.

Сэм рассмеялся нехорошим смешком и качнулся на стуле.

— Почему я отказываюсь использовать ее в качестве приманки для акул?

— Она ведь детектив, — мягко напомнил ему Фрэнк.

— Все верно, — устало согласился Сэм и осторожно опустил передние ножки стула. — Она детектив.

Его взгляд заскользил мимо Фрэнка по всей комнате: по пустым столам в дальних углах, по каракулям и картам на доске, по фотографии Лекси, по мне.

— Не смотри на меня так, — сказал О'Келли. — Твой случай, тебе и решать.

Намек прозрачный: зайди расследование в тупик, а, по мнению О'Келли, так оно непременно и случится, он будет ни при чем, заранее сняв с себя всякую ответственность.

Вся троица начинала порядком действовать мне на нервы.

— Кстати, я еще здесь, — напомнила я. — Так что, Фрэнк, советую тебе начать обработку с меня, хотя бы потому, что частично это и мое дело.

— Ты пойдешь туда, куда тебе будет сказано, — буркнул О'Келли.

— Согласен, частично и твое, — отозвался Фрэнк, словно упрекая меня. — И я о тебе помню. Просто решил из соображений вежливости сначала обсудить вопрос с детективом О'Нилом — как-никак это наше с ним совместное расследование.

Совместные расследования — сущий ад: никто толком не знает, кто над кем начальник, и никто даже не думает это выяснять. По идее Сэм и Фрэнк должны принимать совместные решения по всем основным вопросам, но как только доходит до дела, все, что касается тайной операции, — исключительно прерогатива Фрэнка. Командует парадом он и только он. Опять-таки по идее Сэм имеет полное право отменить его решение, потому что с самого начала это его случай, хотя и здесь не обошлось без подковерной борьбы и перетягивания одеяла на себя. Фрэнк не дурак — думаете, он случайно обмолвился — мол, из соображений вежливости? Нет, конечно, — в расчете на то, что Сэм запомнит.

— Ты прав на все сто, — ответила я. — Только не забудь обсудить это дело и со мной. Тем более что пока я не слышала ничего убедительного.

— О каком сроке идет речь? — спросил Сэм.

Вопрос был задан Фрэнку, зато глаза обращены в мою сторону. Их взгляд меня испугал: пристальный, серьезный, едва ли не печальный. В какое-то мгновение я поняла: Сэм сейчас скажет «да».

Фрэнк тоже это заметил. Голос его не дрогнул, зато сам он расправил плечи, а лицо приняло новое, настороженное выражение, в котором было что-то хищное.

— О небольшом. Максимум месяц. В конце концов мы имеем дело не с организованной преступностью, когда приходится засылать тайного агента на несколько лет. Если в течение ближайших недель ничего не прояснится, держать ее дальше нет никакого смысла.

— Ей потребуется поддержка.

— Разумеется, все двадцать четыре часа.

— И если вдруг станет ясно, что ей угрожает опасность…

— Мы тотчас выведем детектива Мэддокс из операции или, если в том будет необходимость, придем ей на выручку. То же самое и в том случае, если мы поймем, что ее присутствие там нецелесообразно. Она будет выведена из операции немедленно.

— Что ж, похоже, твоя взяла, — со вздохом произнес Сэм. — Хорошо. Если детектив Мэддокс согласна, мы пойдем на это. Но при одном условии. Меня будут постоянно держать в курсе. Никаких исключений.

— Отлично, — отозвался Фрэнк и вскочил со стула, словно опасался, что Сэм изменит решение. — Вот увидишь, ты не пожалеешь. А ты, Кэсси, подожди секундочку, слово тебе дадим чуть позже. А для начала посмотрим вот это. Я ведь обещал показать тебе видеозаписи? Я держу слово.

О'Келли презрительно фыркнул и отпустил невнятный комментарий насчет домашней порнухи, но я пропустила его реплику мимо ушей. Фрэнк порылся в своем бездонном черном рюкзаке, извлек оттуда помеченный маркером диск и вставил в наш дешевенький плейер.

— Согласно дате запись сделана двенадцатого сентября прошлого года, — пояснил он, включая экран. — Дэниел получил ключи от дома десятого, двумя днями раньше. Они с Джастином приехали туда тем же днем проверить, что стены на месте, а крыша не провалилась. Одиннадцатого числа все пятеро паковали вещи, а двенадцатого, сдав ключи от своих квартирок домовладельцам, со всеми пожитками прибыли в Уайтторн-Хаус. И, не откладывая в долгий ящик, тотчас же взялись его исследовать.

Он взгромоздился на стол Костелло и нажал на пульте кнопку «Воспроизведение».

Сначала темнота. Затем щелчок и дребезжание, как будто кто-то поворачивает в замке ключ. Топот шагов по полу.

«Господи! — произнес чей-то голос: хорошо поставленный, с легкой белфастской гнусавинкой. Джастин. — Ну и запашок!»

«А ты чего ожидал? Аромата роз? — отозвался другой, низкий и сдержанный. Определить по акценту, откуда родом его владелец, было практически невозможно. (Дэниел, пояснил Фрэнк.) — Я ведь предупреждал».

«Вылетело из головы».

«Интересно, эта штука работает? — спросил женский голос. — Как по-твоему, Раф?»

— Наша героиня, — негромко пояснил Фрэнк, но я и без того угадала.

Голос был выше моего, чистый и звучный альт. Уже после первых слов меня словно ударило током.

«Ну ты даешь! — Еще один мужской голос, с английским акцентом и легким замешательством: Раф. — И ты это снимаешь?»

«А что такого? Ведь это наш новый дом. Какая здесь тьма. Здесь что, нет электричества?»

Снова топот ног. Где-то скрипнула дверь.

«По идее это кухня, — произнес Дэниел, — если я правильно помню».

«А где выключатель?»

«У меня есть зажигалка».

Это уже Абигайл. Эбби.

«Внимание, всем приготовиться», — велел Джастин, и в следующее мгновение посередине экрана что-то вспыхнуло.

Мне было видно лишь лицо Эбби в профиль — рот открыт, в глазах растерянность.

«Святая Матерь Божья, Дэниел!» — воскликнул Раф.

«Я предупреждал», — ответил Джастин.

«Да-да, я свидетель, — подтвердила Эбби. — Если не ошибаюсь, ты еще сказал, что это нечто среднее между археологическими раскопками и самыми жуткими страницами книг Стивена Кинга».

«Как же, помню, но я подумал, он преувеличивает. Вот уж не ожидал, что это еще мягко сказано».

Кто-то — по всей видимости, Дэниел — убрал зажигалку от лица Эбби и, заслонив пламя ладонью, поднес к сигарете: судя по всему, откуда-то тянуло сквозняком. Лицо его казалось спокойным, если не сказать — непробиваемым. Затем он бросил взгляд поверх пламени и подмигнул Лекси. Наверное, потому, что я слишком долго разглядывала их фото, было нечто удивительное в том, что теперь я видела их в движении. Это сродни тому, как в детской книжке герои находят волшебное увеличительное стекло, с помощью которого им удается заглянуть в тайную жизнь старой картины, — просто жуть! Зато как интересно.

«А вот это ты брось, — произнес Джастин, забирая у него зажигалку, и осторожно потрогал что-то на шаткой полке. — Если хочешь курить, выйди на улицу».

«Зачем? — удивился Дэниел. — Чтобы не закоптить обои и не оставить грязных следов на шторах?»

«Он прав», — вставила Эбби.

«Сколько можно?! — воскликнула Лекси. — Вы лучше посмотрите, какая красотища! Это не дом, а сказка. Честное слово, я чувствую себя как Знаменитая Пятерка».

«Пятерка находит доисторический дождь», — произнес Дэниел.

«Пятерка находит Планету Плесени», — добавил Раф.

«Мы непременно должны отведать имбирного пряника и тушенки», — предложила Лекси.

«Все вместе?» — уточнил Раф.

«И еще сардин, — добавила Лекси и спросила: — А что такое тушенка?»

«Мясо из консервной банки», — пояснила Эбби.

«Фу!»

Джастин подошел к раковине, поднес зажигалку и повернул краны. Один из них зафырчал и в конечном итоге выплюнул тонкую струйку воды.

«М-м-м, — задумчиво произнесла Эбби. — Чайку с брюшным тифом никто не желает?»

«Чур, я Джордж, — заявила Лекси. — Она такая классная!»

«Мне все равно, лишь бы не Энн, — отозвалась Эбби. — Бедняжка только и делала, что мыла посуду, а все потому, что барышня».

«А что в этом плохого?» — спросил Раф.

«Ты можешь быть песиком Тимми», — предложила Лекси.

Ритм их разговора оказался гораздо стремительнее, чем я ожидала. Они упивались своим остроумием, то и дело пересыпая речь намеками и остротами, и мне вскоре стало понятно, почему на факультете их считали странной компанией. Вести нормальную человеческую беседу с ними было практически невозможно: эти высоколобые интеллектуалы не дали бы вам вставить и слова. Ума не приложу, как только Лекси сумела проникнуть в их тесные ряды. То ли ловко подстроилась сама, то ли незаметно потеснила остальных, выкроив тем самым место и для себя любимой. Но факт остается фактом: она вошла в их компанию, стала неотъемлемой ее частью. Каковы бы ни были ее истинные цели, свою роль она сыграла с блеском.

«А чем я хуже? — произнес голосок у меня в голове. — Я тоже так могу».

В следующий миг случилось небольшое чудо — экран ожил. Как оказалось, это зажглась под потолком тусклая лампочка. Эбби наконец нащупала выключатель, причем там, где меньше всего ожидала: в углу, рядом с засаленной плитой.

«Молодчина, Эбби! — похвалила ее Лекси. — Так держать!»

«Это еще как сказать, — отозвалась та. — В темноте хотя бы не было видно грязи».

Она была права. Судя по всему, когда-то стены были обклеены обоями, но с тех пор власть здесь захватила зеленая плесень. Казалось, она крадучись вылезла из каждого угла, чтобы сомкнуть ряды посередине. С потолка, подрагивая и покачиваясь на сквозняке, свисала ну просто-таки потрясающая паутина — хоть прямо сейчас устраивай Хеллоуин. Линолеум серый и заскорузлый, не говоря уже о том, что он весь в зловещего вида потеках. На столе — стеклянная ваза, из которой уныло торчал сухой букет: стебли поломаны, головки мертвых цветов свисают вкривь и вкось. И на всем толстенный слой пыли, как минимум сантиметров шесть. Эбби не скрывала скепсиса. Раф был растерян, если не сказать — в замешательстве. Дэниела зрелище скорее позабавило. А вот глядя на Джастина можно было подумать, что его вот-вот вырвет.

— И ты хочешь, чтобы я там жила? — спросила я у Фрэнка.

— Сейчас там все по-другому, — с легкой укоризной ответил он. — Надо отдать им должное — привели дом в божеский вид.

— Это как? Пригнали бульдозер и, сровняв с землей, отстроили заново?

— Нет, он сейчас как игрушка. Сама увидишь. Тсс, смотри дальше.

«Ага, — раздался голос Лекси. Камера дернулась и описала круг: в кадре возникли, покачиваясь, занавеси из паутины. — Вы как хотите, а я намерена исследовать это место».

«Не надоело снимать? — поинтересовался Раф. — Что, по-твоему, я должен делать?»

«Только не искушай меня», — ответила ему Лекси.

В следующий миг она была уже в кадре, направляясь к полкам.

Двигалась она легче, чем я, — небольшими шажками на подушечках стоп и как-то совсем по-девичьи. Фигура почти такая же, что и у меня, но у нее была привычка чуть покачивать бедрами, словно пританцовывая, отчего она казалась более женственной. Волосы — на тот момент длиннее моих — завязаны в два кудрявых хвостика. Она была в джинсах и светлом облегающем джемпере, какие когда-то носила и я. И все же я сомневалась, что, случись нам встретиться, мы понравились бы друг другу. Хотя какая разница, тем более теперь. В общем, я не знала, что думать по этому поводу.

«Ух ты! — воскликнула Лекси, заглядывая в шкаф. — Что это? Интересно, оно живое?»

«Если не живое, так было живым, — отозвался Дэниел, заглядывая ей через плечо. — Правда, как минимум миллион лет назад».

«А по-моему, все с точностью до наоборот, — возразила Эбби. — Раньше живым оно не было, ожило только сейчас. Как вы думаете, у него уже развились большие пальцы?»

«Лучше бы я остался в своей старой квартире», — жалобно пискнул Джастин откуда-то с безопасного расстояния.

«Не заливай, — заявила Лекси. — Твоя так называемая квартира была площадью в квадратный метр и построена из картона. Ты ее ненавидел».

«По крайней мере в ней не водились неопознанные биологические формы».

«А как же тот, как его там, что жил этажом выше? С его-то стереосистемой?»

«Думаю, это разновидность плесени», — сделал вывод Дэниел, с интересом разглядывая буфет.

«С меня хватит, — заявил Раф. — Эту мерзость я снимать не буду. Когда мы станем старыми и седыми и нас начнет одолевать ностальгия, не хватало только, чтобы напоминанием о прошедшей молодости стала плесень. Эй, как там у тебя отключается эта штуковина?»

На секунду в кадре возник линолеум, после чего экран погас.

— Таких клипов в нашем распоряжении сорок два, — сказал Фрэнк, пробегая пальцами по кнопкам. — Продолжительностью от одной минуты до пяти. Прибавим к этому еще недельку интенсивных допросов ее соседей, и, думается, в нашем распоряжении будет достаточно информации, чтобы дать жизнь нашей собственной Лекси Мэдисон. При условии, конечно, что ты не против.

Он оставил на экране застывший потрет Лекси — голова повернута через плечо, словно она хочет кому-то что-то сказать, глаза горят, рот приоткрыт в улыбке. Я посмотрела на нее, слегка размытую и подрагивающую, как будто в любую минут готовую упорхнуть с экрана, и подумала: «А ведь и я была точно такая: уверенная в себе, бесстрашная, готовая на все, что угодно. Каких-то несколько месяцев назад я была точно такая».

— Ну, Кэсси, — произнес Фрэнк, — что скажешь?

В течение пары секунд, показавшихся вечностью, мне хотелось ответить «нет». Выходит, с понедельника опять в «бытовуху», собирать стандартный урожай плодов бурного уикэнда? Считать синяки, скрытые за воротом водолазок или за солнечными очками? Заводить дела на буянов, которые подружки отзовут уже во вторник вечером? Терпеть рядом с собой Магера, этот сопящий кусок ветчины, слышать, как он всякий раз противно хихикает под нос, стоит ему услышать иностранное имя?

Стоит мне вернуться туда завтра утром, как дороги назад не будет. Это я знала точно. И мертвая девушка — своего рода вызов, как жесткая и неумолимая подача в теннисе: давай лови, второй такой не будет.

О'Келли вытянул ноги и демонстративно зевнул. Купер изучал трещины на потолке. По тому, как нахохлился Сэм, я сделала вывод, что он затаил дыхание. Лишь Фрэнк продолжал буравить меня взглядом — пронзительным, немигающим. Казалось, даже сам воздух в комнате сделался каким-то болезненным. Лекси в тусклом золоте экрана казалась мне темным омутом, в который мне предстояло нырнуть. Или рекой с тонкой корочкой льда, по которой вот-вот заскользят мои коньки. Или дальним рейсом, на который заканчивалась посадка.

— Скажи мне еще, что эта девица курила, — пошутила я.

Моя грудная клетка распахнулась словно створки окна. Я даже забыла, что умею так глубоко дышать.

— Господи, сколько можно тянуть резину? — брюзгливо бросил О'Келли и, встав со стула, едва ли не до подмышек подтянул брюки. — Скажу тебе одно: поступай как знаешь, мне не привыкать. Но если тебя укокошат, предупреждаю заранее: не приходи ко мне и не пытайся плакать в жилетку.

— Просто потрясающе, — произнес Купер, задумчиво разглядывая меня, как будто мысленно уже оценивал шансы, попаду я к нему на стол или нет. — Главное, держи меня в курсе.

Сэм ладонью вытер губы; от меня не скрылось, как он втянул шею.

— «Мальборо-лайтс». — сказал Фрэнк и нажат на кнопку «Извлечение диска». По его физиономии расплывалась довольная улыбка. — Вот это я понимаю. Давно бы так.


Когда-то я по наивности думала, будто могу что-то предложить мертвым. Нет, не отмщение и даже не справедливость, что бы ни стояло за этим словом, а лишь одну-единственную вещь: правду. Поскольку, как мне кажется, обладаю по крайней мере одним из качеств, которые полагается иметь хорошему детективу: нюхом на правду. Словно во мне сидит некий внутренний магнит и однозначно указывает, что шлак, что сплав, а что чистый металл. Я откапывала слитки, не опасаясь даже, что могу о них порезаться, и, взяв целую пригоршню, приносила на могилы, пока не поняла — опять же виновата операция «Весталка», — какими скользкими они могут быть, как легко крошатся, какими острыми бывают их края и, в конце концов, насколько мала их истинная цена.

У нас в «бытовухе» изредка все же удавалось заставить избитую дружком девицу подать на него иск или убедить переждать какое-то время в приюте, и тогда можно было надеяться, что хотя бы один вечер eе, с позволения сказать, «кавалер» не тронет беднягу пальцем. Безопасность — вот наша обесцененная валюта, наши медные гроши, на которые я разменяла червонное золото убойного отдела, но ей по крайней мере не грозит дальнейшая девальвация. Я давно научилась не смотреть на нее свысока. Несколько часов в тишине и покое, листок с телефонными номерами, по которым в случае чего можно позвонить. Разве я могла предложить жертвам хотя бы это, когда работала в убойном?

А какую валюту предложить Лекси Мэдисон? Разумеется, не безопасность. Это очевидно. Правда, полагаю, тоже не слишком ее волновала. Но она пришла за мной. Живая или мертвая, она неслышно подкрадывалась все ближе и ближе, пока, наконец, не хлопнула моей входной дверью: она что-то от меня хотела. Мне же от нее — таково мое тогдашнее убеждение — было нужно лишь одно: чтобы Лекси Мэдисон поскорей убралась из моей жизни. Я знала, спорить с ней будет бесполезно, но я сама, если захочу, могу быть твердым орешком. Как-никак опыт есть.

Я никому не рассказываю (зачем людям знать такие вещи?), но работа для меня — святое. Что-то вроде религии. И бог каждого детектива — это истина, выше ее нет ничего, как ни крути. Она требует жертвоприношений — по крайней мере в убойном и в отделе тайных операций (а я всегда стремилась работать в одном из них; зачем размениваться на мелочевку, когда есть такие захватывающие дух возможности?): ваше время, ваши мечты, ваш рассудок, вашу жизнь. Это самые жестокие, самые капризные боги, и если они берут вас к себе в слуги, то требуют взамен не то, что вы им предлагаете, а то, что выберут сами.

Работа в отделе тайных операций отняла у меня честность. Мне бы с самого начала догадаться, но я так увлеклась, что умудрилась проглядеть тот факт, что весь день напролет приходится лгать. По натуре я человек честный, врать не в моих привычках, лжецов тоже не жалую. Мне казалось, есть нечто противоестественное в том, что, пытаясь отыскать правду, сам становишься лжецом. Я прожила несколько месяцев, стараясь не оступиться, не запутаться в собственных же двусмысленностях; втершись в доверие к торговцу наркотой, пыталась отвлечь его внимание шутками-прибаутками.

Затем в один прекрасный день этот урод обторчался так, что схватил нож и спросил меня, не затем ли я вожу с ним дружбу, чтобы узнать, кто его поставщик. Я знала, что скольжу по тонкому льду, но те несколько минут показались мне долгими часами: «Эй, что еще за косяки? С чего ты взял, будто я копаю под тебя?» А про себя молила Бога, чтобы Фрэнк прослушивал наш разговор в режиме реального времени. Торчок приставил мне к ребрам нож и орал в лицо: «Отвечай! Живо отвечай! Кому говорят! Копаешь? Да или нет?»

Когда я заколебалась с ответом — ведь, конечно же, копала, еще как копала, хотя и по другой причине, нежели он думал; язык просто не поворачивался солгать, — он ударил меня ножом. А сам расплакался. В следующее мгновение в кадре возник Фрэнк и без лишнего шума отправил меня в больницу. Но я знала: от меня потребовалось жертвоприношение, а я пыталась его избежать. В общем, это стоило мне тридцати швов и предостережения: «Никогда больше не поступай так».

Работая в убойном, я была на хорошем счету. Роб еще во время нашего первого совместного расследования признался, что ожидал от меня чего угодно. Что я все запорю, что мне плевать на данные анализов ДНК, что я в упор не буду видеть даже вопиющих улик, а самый главный подозреваемый будет у меня расхаживать на свободе, даже если против него будут все улики.

Мое первое расследование в убойном отделе было банальным до безобразия и потому депрессивным. Молодой наркоман, зарезанный на лестнице безликого многоквартирного дома. Кровавые пятна на грязных ступеньках. Настороженные взгляды из-за полуоткрытых дверей, и повсюду — запах мочи. Я стояла на лестничной площадке, засунув руки в карманы, чтобы, не дай Бог, ни к чему не прикоснуться. Он лежал передо мной, раскинув руки и ноги; штаны спортивного костюма съехали вниз то ли в результате драки, то ли падения. Я смотрела на него и думала: «Так вот, значит, к чему я все время шла».

До сих пор помню его лицо: тощее, изможденное, с реденькой светлой щетиной; рот слегка приоткрыт, как будто он приготовился сморозить какую-нибудь глупость; кривой передний зуб. Шансы найти убийцу были до смешного малы, но, несмотря на бесконечное брюзжание О'Келли — мол, нечего даже надеяться, — дело мы раскрыли.

В случае операции «Весталка» бог убойного отдела выбрал моего лучшего друга и мою честность, не дав ничего взамен. И я ушла, зная, что мой уход тоже имеет цену. В душе я подозревала, что процент раскрытых преступлений у меня резко пойдет вниз, что каждый пьяный дебошир непременно будет лупить меня до живого мяса, а каждая пьяная бабенка непременно попытается выцарапать мне глаза. И дело не в том, что мне было страшно. Просто хотелось, чтобы все поскорее закончилось. А когда ничего не произошло, осознание накатилось на меня ленивой холодной волной: это тоже наказание — остаться одной, действовать на свое усмотрение; лишиться по воле бога-хранителя того, что у меня раньше было.

А затем позвонил Сэм, и Фрэнк ждал меня наверху тропки у моря, и сильные, неумолимые руки втащили меня обратно. Проще всего списать все на суеверие или на ту тайную, скрытую от посторонних глаз жизнь, которую нередко ведут рано осиротевшие или единственные в семье дети. Я не обижусь. А может, этим отчасти объясняется, почему я в конечном итоге сказала «да» операции «Зеркало» и почему, когда давала письменное согласие, у меня было такое предчувствие, что живой из нее могу уже не вернуться.

Глава 4

Следующая неделя у нас с Фрэнком ушла на разработку версии «Лекси Мэдисон 3.0». Днем он занимался тем, что выкачивал о ней информацию: привычки, странности, отношения с другими людьми, — а когда вечером приходил ко мне, вбивал весь этот урожай фактов и фактиков в мою голову. Скажу честно, я порядком подзабыла, какой он мастер, как систематично и продуманно делает свое дело, и главное, что я должна поспевать за ним. Вечером в воскресенье, перед тем как уйти из оперативной части, он вручил мне недельный распорядок жизни Лекси, а также пачку ксерокопий ее диссертации. В понедельник у него уже была готова для меня папка БЗ — близких знакомых — с фотографиями, записями голосов, биографическими справками, и его собственные комментарии. Понятное дело, я была обязана запомнить все.

Во вторник Фрэнк принес подробную карту окрестностей Гленскехи, сделанную при помощи аэрофотосъемки, и заставил меня пройтись по ней несколько раз до тех пор, пока я не выучила ее наизусть. Затем мы перешли к планировке и интерьеру Уайтторн-Хауса. Как понимаете, на это ушло время. Но чертов прохиндей Фрэнк еще до совещания знал, что я соглашусь.

Мы с ним снова и снова просматривали видеоролики. Каждые несколько секунд, усмотрев какую-то новую деталь, Фрэнк нажимал на паузу и щелкал пальцами.

— Ты видишь? Видишь, как она слегка наклоняет голову вправо, когда смеется? Изобрази-ка мне этот угол… а теперь взгляни, как она смотрит на Рафа, а вот здесь на Джастина. Она флиртует с ними. Дэниелу и Эбби она всегда смотрит в глаза, а на этих двоих — кокетливо, чуть искоса и снизу вверх. Смотри не забудь. А теперь обрати внимание, как она курит. Она не берет сигарету в правый уголок рта, как делаешь ты. Нет, держит она ее в правой руке, но подносит к левому уголку рта — вот так, крест-накрест. Давай-ка попробуй сделать то же самое. Усвоила? А вот здесь Джастин начинает ныть по поводу плесени; Лекси с Эбби моментально обмениваются многозначительными взглядами и, чтобы его отвлечь, заводят разговор о том, какой красивый в кухне кафель. Видишь, они понимают друг друга с полуслова…

Я смотрела эти клипы столько раз, что, когда ложилась спать — в пять утра, причем Фрэнк, не раздеваясь, храпел рядом на диване, — они вторгались в мои сны. Их фрагменты неожиданно всплывали в моем сознании; то резкий голос Дэниела на фоне писклявого тенорка Джастина, то рисунок на обоях, то заразительный грудной смех Эбби.

Меня поразило, насколько размеренной, если не сказать церемонной, была их жизнь. Мои собственные студенческие годы были нескончаемой вереницей спонтанных вечеринок, неожиданных полуночных приступов трудолюбия, вечных перекусов на бегу. Но эти! Девушки каждое утро в половине восьмого утра готовили завтрак. В десять, независимо от того, есть занятия или нет, они уже в колледже — у Дэниела с Джастином имелись машины, — а в половине седьмого снова дома, причем ужин готовили парни. По выходным все занимались домом. Иногда, если позволяла погода, отправлялись куда-нибудь на пикник. В свободное время каждый находил себе занятие — Раф играл на пианино, Дэниел вслух читал Данте, Эбби занималась реставрацией скамеечки для ног — восемнадцатый век, украшена вышивкой.

Телевизора у них не было, как, впрочем, и компьютера. Дэниел с Джастином на пару пользовались старой механической пишущей машинкой, остальные трое, если требовалось поработать на компьютере, делали это в колледже. Лично мне они напоминали шпионов, засланных на Землю с другой планеты, которых в их шпионской деятельности занесло не в том направлении, и теперь они запоем читали книжки Эдит Уортон и смотрели серии «Домика в прерии». Фрэнк даже откопал для меня в Интернете правила игры в пике и заставил учиться, чтобы набить руку.

Все это, разумеется, жутко его раздражало, отчего он только и делал, что отпускал язвительные комментарии. «Не иначе какая-то секта. Те, кто в ней состоит, считают технический прогресс происками Сатаны, а в полнолуние поклоняются комнатным растениям. Не переживай, если они вдруг затеют оргию, я тебя спасу. Судя по их виду, это занятие тебе вряд ли понравится. Скажи, ну какой нормальный человек обходится в наше время без телевизора?»

Я, конечно, ничего ему не сказала, однако чем дольше размышляла над их существованием, тем менее странным оно мне казалось. Более того, я сама начала подпадать под его очарование. В наши дни Дублин живет точно в лихорадке — толкотня, дорожные пробки, все куда-то спешат, словно боятся отстать от жизни, орут, громче и громче напоминая о себе, как будто стоит закрыть рот, и их не станет. После операции «Весталка» я жила так же, неслась куда-то сломя голову. Была готова делать все, что угодно, лишь бы не останавливаться, и поначалу неторопливая, размеренная жизнь наших подопечных — вышивание крестиком, в наши-то дни! — представлялась мне чем-то вроде пощечины. Я уже успела позабыть, что это такое — желать чего-то медленного и мягкого, чего-то свободного и просторного, с его неспешным, размеренным ритмом. Дом и протекавшая в нем жизнь показались мне сродни глотку свежей воды, подобию прохладной тени от старого дуба в жаркий летний полдень.

Днем я практиковалась: отрабатывала почерк Лекси, походку, акцент — к счастью для меня, почти незаметный старомодный дублинский, который она переняла от кого-нибудь из теле- или радиоведущих и который почти не отличался от моего собственного, — ее лексикон, манеру смеяться. Когда у меня в первый раз получился этот восторженный, естественный, как дыхание, смех — так смеются дети, если их пощекотать, — скажу честно, мне стало не по себе.

Надо сказать, опять-таки к счастью для меня, ее версия Лекси Мэдисон почти не отличалась от моей. Тогда, в Дублинском университете, в моем исполнении она была безбашенной хохотушкой, которая легко сходилась с людьми, обожала создавать вокруг себя кутерьму, — предсказуемая, никаких темных сторон, ничего такого, что бы могло насторожить наркоторговцев. По крайней мере в самом начале мы с Фрэнком воспринимали эту Лекси как своего рода высокоточный инструмент, созданный специально для наших с ним нужд, с помощью которого мы легко могли достичь своих целей.

Вторая Лекси — та, что появилась на свет по воле нашей загадочной героини, — была менее предсказуема, зато куда более капризна и взбалмошна. Первая Лекси поведением смахивала на сиамского котенка — игривая непоседа, любительница веселых проделок и розыгрышей по отношению к друзьям, холодная и настороженная по отношению к чужим. И это не давало мне покоя. Я не могла прокрутить жизнь второй Лекси назад. Не могла понять, какие цели она преследовала, зачем ей понадобилась эта личина, чего с ее помощью она хотела добиться.

Я отдавала себе отчет в том, что, возможно, все гораздо проще, чем мне представляется, — вполне вероятно, у Лекси вообще не было никаких целей, а что касается характера, то она всегда оставалась собой. Кому, как не мне, знать, как трудно на протяжении долгих месяцев кого-то изображать. И все же принять ее кривляние за чистую монету я не могла. Не знаю почему, но оно меня настораживало. Внутренний голос нашептывал мне: эту барышню не стоит недооценивать. Ошибка может дорого стоить.


Во вторник вечером мы с Фрэнком сидели на полу моей комнаты, поглощали китайскую еду, расставленную на допотопном сундуке, который служит мне кофейным столиком, рядом с картами и фотоснимками. Погода была жуткая. В окно, словно какой-то сумасшедший бандит, стучал ветер, и мы оба то и дело вздрагивали. Весь день до этого я зубрила наизусть список БЗ, и к тому моменту, когда ко мне наконец пожаловал Фрэнк, накопила в себе столько энергии, что делала стойку на руках, лишь бы только не взорваться и не пробить потолок.

Фрэнк стремительно шагнул через порог, убрал со стола все лишнее, разложил карту и, расставляя картонки с едой, докладывал, что удалось сделать. Меня так и подмывало спросить — хотя я и понимала, что лучше не стоит, — как там у них дела. Нет, не для официальной отчетности, а на невидимых глазу уровнях, которые он называет «серым веществом». Фрэнк явно что-то утаивал.

Комбинация географии и еды оказала на обоих успокаивающее воздействие. Наверное, именно поэтому он захватил с собой блюда китайской кухни. Когда желудок переваривает цыпленка в лимонном соусе, волей-неволей расслабляешься.

— А вот здесь, — произнес Фрэнк, пальцами одной руки подталкивая на вилку остатки риса, а другую используя в качестве указки, — на ратовенской дороге есть заправка. Открывается в семь утра, закрывается в два ночи. Здесь местные жители отовариваются сигаретами и бензином. Ты иногда по вечерам бегаешь туда за сигаретами. Еще подложить?

— Боже упаси, — ответила я.

Надо сказать, меня тревожил тот факт, что я начала морить себя голодом. Вообще-то я ем как лошадь. Помнится, Роб всегда удивлялся тому, какое огромное количество еды в меня влезало, но после операции «Весталка» аппетит отшибло начисто.

— Кофе?

На плите у меня уже стоял кофейник. У Фрэнка под глазами образовались такие мешки, что того и гляди от него в страхе начнут шарахаться малые дети.

— И побольше! Потому что работы нам предстоит уйма. Так что, киска, сидеть нам с тобой до самого утра.

— Ну кто бы мог подумать! — отделалась я шуткой. — Кстати, а как Оливия относится к тому, что ты последнее время ночами зависаешь у меня?

Наверное, я это зря сказала. Уже по тому, что Фрэнк ответил не сразу, а сначала оттолкнул тарелку, сразу стало ясно: на семейном фронте у него полный аут.

— Извини, я не хотела, — поспешила я загладить оплошность.

— Не отнекивайся. Оливия еще в прошлом году послала меня к чертям собачьим. С Холли я теперь общаюсь лишь раз в месяц да еще две недели летом. А как твой Сэмми относится к тому, что я сплю у тебя?

Взгляд его оставался спокоен; раздражения в голосе я тоже не заметила, а вот смысл сказанного был предельно ясен: «Не лезь не в свои дела».

— Никак, — ответила я и встала, чтобы проверить, как там поживает наш кофе. — Работа — дело святое.

— Ты думаешь? А мне в воскресенье показалось, что его мысли заняты чем-то другим.

Все-таки он зол на меня из-за Оливии. Извиняться не стоит, будет только хуже. Не успела я придумать, что бы такого сказать, как раздался звонок в дверь. Я даже подскочила (надеюсь, не слишком высоко) и направилась к двери, умудрившись по дороге больно удариться ногой об угол дивана. Фрэнк, не вставая с пола, проводил меня вопросительным взглядом.

Это был Сэм.

— А вот и ответ, — произнес Фрэнк с довольной ухмылкой и встал. — К тебе у него доверие полное, а вот что касается меня, это еще как сказать. Ладно, встречай гостя, кофе я беру на себя.

Сэм выглядел измученным. Его усталость я почувствовала сразу — он весь словно обмяк, когда целовал меня, и вздохнул, будто у него гора свалилась с плеч.

— Как я рад тебя видеть, — произнес он, однако в следующий миг заметил Фрэнка. Тот помахал ему рукой из кухни. — А… понятно.

— Добро пожаловать в лабораторию по созданию Лекси Мэдисон, — бодро отозвался Фрэнк. — Кофе будешь? Или свинину в кисло-сладком соусе? С хлебцами или без?

— Буду, — ответил Сэм и заморгал. — То есть нет. Только кофе. Если у вас работа, зачем вам мешать. Я лишь хотел… ты очень занята?

— Ничего страшного. Мы как раз ужинали. А ты сам что сегодня ел?

— Обо мне не беспокойся, — уклончиво ответил Сэм, опустил на пол сумку и принялся снимать пальто. — Тебя можно на пару минут? Если, конечно, ты не очень занята.

Вопрос был задан мне, но с ответом влез Фрэнк:

— Какие могут быть вопросы! Давай присоединяйся! — Он помахал рукой, указывая на футон. — Молоко добавлять? А сахар?

— Без молока, два куска сахара, — ответил Сэм и рухнул на футон. — Спасибо.

Меня не проведешь: он был голоден как пес, однако притрагиваться к купленной Фрэнком еде не желал. В его сумке лежали ингредиенты для чего-то более изысканного, нежели цыпленок в лимонном соусе, и, положи я ему сейчас на плечи руки, уже минут через пять Сэм снова был бы самим собой. Похоже, то, что касается наших с ним отношений, мое участие в тайной операции, не самое для нас страшное.

Я села рядом с Сэмом — как можно ближе, но не вплотную — и спросила:

— Как дела?

Он быстро пожал мою руку, а сам потянулся к пальто, переброшенному через спинку дивана, и вытащил записную книжку.

— Ага, вот она. Главным образом мы пытались сузить круг подозреваемых. Ричард Дойл, тот самый, что обнаружил тело. Стопроцентное алиби. Затем проверили все папки из «бытовухи», которые ты пометила. Здесь тоже все чисто. Теперь занимаемся остальными фигурантами и убийствами, которые ты расследовала. Но пока ничего.

При одной только мысли, что «убойщики» копаются в моих папках, а в их головах тем временем рождаются версии одна неправдоподобнее другой — вы слышали, они так похожи! — у меня кольнуло между лопатками.

— Похоже, что Интернетом она не пользовалась. В сеть под своим логином ни разу не входила. Странички на Myspace у нее не было. Даже электронным адресом, который получила в Тринити, и тем не пользовалась. В общем, здесь все по нулям. Что касается самого колледжа, тут тишь да гладь — никаких конфликтов, никаких склок. Возникает впечатление, будто там такие вещи вообще не проходят. Так что, если бы что-то было, мы наверняка бы знали.

— Не хотел говорить, но придется: я тебя предупреждал, — произнес Фрэнк ангельским тоном, расставляя чашки. — Впрочем, жизнь порой заставляет делать то, что тебе неприятно.

— Это точно, — рассеянно согласился Сэм. Фрэнк наклонился к нему и лакейским жестом подал ему чашку, а сам подмигнул мне из-за спины. Я сделала вид, что не заметила. Одно из правил Сэма: никогда не порти отношений с теми, кто занят с тобой в расследовании. Однако есть люди — например, наш бесценный Фрэнки, — которые настолько толстокожи, что в упор не видят, когда он зол. — Знаешь, Кэсси, что я подумал… Если нам и дальше сужать круг подозреваемых, это может длиться бесконечно. Но раз у нас никаких мотивов и никаких зацепок, что нам еще остается? Мне просто не от чего оттолкнуться. И я подумал: вот бы мне в руки хотя бы одну стоящую идейку, чтобы знать, что искать… Не могла бы ты мне помочь?

На мгновение моя квартирка погрузилась в уныние, такое густое и липкое, что я ощущала его кожей. Обычно, расследуя очередное убийство, я устраивала мозговой штурм у себя дома: ночь, виски, на диване Роб — крутит в пальцах резиновое колечко, а сам тем временем выискивает проколы в моих рассуждениях. К операции «Весталка» мы привлекли Сэма. Помню, как он робко улыбался мне, как у окна кружила мошкара, а я про себя думала, как хорошо нам троим, хорошо, несмотря ни на что. Какие мы счастливые и неиспорченные. Моя тесная квартирка, кисловатый запах остывшей китайской еды; нога, которая все еще болела, после того как я стукнулась об угол дивана, Фрэнк с его многозначительными взглядами и улыбочками, — нет, это скорее дурной сон или жутковатое, искаженное отражение в кривом зеркале. В какой-то момент меня посетила совершенно абсурдная мысль: «Хочу домой!»

Сэм отодвинул в сторону стопку топографических карт — осторожно, поглядывая на нас, словно хотел убедиться, что никому не помешал, — и поставил на стол чашку. Фрэнк примостил задницу на самый край дивана, подпер руками подбородок и сделал вид, что задумался. Я же старалась смотреть в пол, лишь бы они не заметили выражение моего лица. На столе, под картонкой с рисом, лежало фото Лекси на приставной лестнице в Уайтторн-Хаусе, в комбинезоне и мужской рубашке, вся с ног до головы в белилах. Впервые ее вид не вызывал у меня отторжения. Она словно спустила меня на грешную землю, плеснув в лицо свежей водой, рассеяла все прежние мысли. Я даже потянулась и накрыла снимок ладонью.

— Ну хорошо, попробую, — ответила я. — На многое не рассчитывай, этого я тебе не обещаю. При данных-то обстоятельствах.

Обычно психологический портрет строится на шаблонах. Чаще всего, при единичном убийстве, никогда точно не знаешь, что случайность, а что настоящая зацепка; что лишь следствие жизненных обстоятельств убийцы, а что — результат его тайных черных замыслов. Одно-единственное убийство в среду вечером мало что говорит, а вот будь их три, и все похожи, — это уже дает основание утверждать, что у нашего парня тем вечером была лазейка; и если вы откопали кого-то, чья женушка по средам играет в лото, желательно не хлопать ушами. Фраза, брошенная во время изнасилования, сама по себе мало что значит. А вот если изнасилований было четыре, это уже зацепка. Глядишь, бывшая подружка или жена ее узнает.

— Все, что угодно, — сказал Сэм. Открыл блокнот, достал ручку и подался вперед, поедая меня глазами — мол, я готов. Затем повторил: — Все, что угодно.

— Ладно, — ответила я. Мне даже не нужна была папка. Хватит того, что всю ночь напролет размышляла над этой загадкой, пока Фрэнк, словно буйвол, храпел на полу, а черный цвет за моим окном сменялся серым, а потом золотым. — Прежде всего убийца скорее мужчина. Женщину, конечно, тоже исключать нельзя; если вам вдруг попадется подозрительная особа, не проходите мимо, но, по статистике, удар ножом — в большей степени мужское преступление. Будем считать, что имеем дело с мужчиной.

Сэм кивнул:

— И я так думаю. А что скажешь насчет возраста?

— Во всяком случае, не подросток. Это однозначно. Уж слишком хорошо все продумано, до малейших деталей. Но и не старик. Накачанная мускулатура в данном случае тоже не обязательна, а вот хорошая физическая форма нужна: бегать по сельским дорогам, карабкаться через изгороди, тащить тело. По моим прикидкам — от двадцати пяти до сорока лет.

— А еще похоже, — сказал Сэм и черкнул что-то в блокноте, — что местность он знает хорошо.

— Верно, — согласилась я. — Либо местный, либо постоянно крутился в окрестностях Гленскехи, потому что округу знает как свои пять патьцев. Думаю, даже сделав свое черное дело, он еще какое-то время зависал где-то поблизости. Убийцы, совершившие преступление, так сказать, на чужом поле, обычно стараются как можно скорее слинять. Судя по картам, тамошняя округа — настоящий лабиринт, но ведь когда Лекси от него убежала, он нашел ее — и это в глухую-то ночь! Напоминаю, Гленскехи не город, уличных фонарей там нет.

По какой-то причине рассуждения давались мне с трудом. Я мысленно перебрала все вплоть до мельчайших деталей, прошлась по всем известным мне из учебников теориям, а убийца как был, так и оставался человеком-невидимкой. Стоило протянуть к нему руку, как он ускользал сквозь пальцы словно дым и исчезал где-то за горизонтом. А я оставалась лицом к лицу лишь с мертвой девушкой. Я пыталась убедить себя, что составление портрета — такой же навык, как кувырок назад или езда на велосипеде: стоит забросить это дело, и прощай ловкость. Но это еще не значит, что сам навык утерян навсегда.

Я нащупала сигареты — мне всегда думается лучше, если есть что вертеть в руках.

— Он знает Гленскехи и, безусловно, знал жертву. Возьмем положение тела. Она лежала, отвернувшись лицом к стене. Если убийца что-то делает с лицом жертвы — прикрывает чем-то, уродует, поворачивает от себя, — как правило, за этим кроется личный мотив. Вывод: убийца и жертва были знакомы.

— Или, — подал голос Фрэнк, с ногами забираясь на диван; чашку с кофе он поставил себе на живот, — это чистой воды совпадения. Просто когда он ее там положил, голова повернулась к стене.

— Возможно и такое, — согласилась я. — Но для нас куда важнее то, что он ее нашел. Домишко расположен в стороне от дороги. Ночью его даже не видно. Если специально не искать, вряд ли на него набредешь. Временной промежуток заставляет предположить, что он шел отнюдь не по горячим следам и наверняка не видел, как она туда свернула. А поскольку она сидела, из-за стены ее вообще не было видно с дороги. Если, конечно, с собой у нее не было фонарика. Тогда он мог бы заметить свет и пошел бы проверить, что там такое. Хотя, с другой стороны, зачем включать фонарик, если пытаешься спастись от маньяка? Скорее он знал, что ей нравятся эти развалины.

— Это еще не значит, что они были знакомы, — возразил Фрэнк. — Если он какое-то время преследовал убитую, он наверняка постарался изучить ее привычки.

Я покачала головой:

— Я не исключаю такой возможности, но будь оно даже так, это все равно кто-то из ее знакомых. Вспомни, удар нанесен спереди. Значит, она не убегала. На нее не набросились сзади. Они стояли лицом к лицу. Она знала, кто перед ней; возможно, они какое-то время разговаривали. Ран, полученных в результате самозащиты, у нее нет. Вряд ли девушка догадывалась, что ей что-то угрожает. Судя по всему, они стояли близко друг к другу и у нее не было повода его опасаться — до той секунды, пока он не ударил ее ножом. Будь я на ее месте, вряд ли стала бы вести полуночные разговоры с совершенно незнакомым человеком да еще неизвестно где.

— От всего этого была бы польза, — встрял в мои рассуждения Фрэнк, — знай мы, кто тот человек.

— Может, еще что-нибудь попробуем? — предложил Сэм, пропустив реплику мимо ушей, — вернее, сделав вид, что не заметил ее. — Как по-твоему, за ним нет судимости?

— Возможно, некий криминальный опыт у него имеется, — ответила я. — Вспомни, как профессионально он уничтожил следы. Возможно также, что благодаря своей осторожности он никогда не попадался, а может, научен горьким опытом. Если будешь просматривать дела, обращай внимание на угоны, кражи со взломом, поджоги — все, что требует умения заметать следы, но не предполагает прямого контакта с жертвой. Никаких покушений, кроме сексуального характера. Судя по тому, что убийца он хреновый, предыдущий опыт у него хиленький или вообще отсутствует.

— Ну, хреновым я бы его не назвал, — негромко возразил Сэм. — Свое дело он сделал.

— Едва ли, — возразила, в свою очередь, я. — Скажи, что ему просто крупно повезло. И я сильно сомневаюсь, что он собирался ее убивать. Потому что в этом деле концы с концами не сходятся. Как я уже сказала в воскресенье, нанесенное убитой ранение похоже на результат спонтанных, необдуманных действий. Чего не скажешь о том, что ему предшествовало и что за ним последовало. Наш парень знал, где ее искать, — и не пытайтесь убедить меня, будто он случайно набрел на нее, шастая ночами по сельской местности. Либо ему был известен ее вечерний маршрут, либо они договорились о встрече. Пырнув жертву ножом, убийца горячку не порол: выследил ее, обыскал, уничтожил следы, основательно вытер все, что нашел у нее в карманах, а это наводит на мысль, что перчаток на нем не было. Повторюсь: не слишком-то смахивает на умышленное убийство.

— Тогда зачем он взял с собой нож? — резонно заметил Фрэнк. — Он что, на заточку его нес?

Я пожала плечами:

— Для острастки, наверное. Хотел попугать, пригрозить — мол, смотри, что у меня есть. Не знаю. Но такой осмотрительный парень, будь у него на уме убийство, точно довел бы дело до конца. Зачем ему еще этот спектакль? Девушка не ожидала, что он ее ударит; наверняка был момент, когда она растерялась, не понимая, что произошло. И если в его планы входило ее убить, он бы тогда же и прикончил ее. Вместо этого она почему-то реагирует первой — бежит, причем успевает убежать довольно далеко, прежде чем он пускается на поиски. Из чего напрашивается вывод: убийца был растерян не меньше, чем она. Думается, встреча была назначена с совершенно другими целями, а затем что-то пошло наперекосяк.

— Но зачем ему было преследовать ее, — удивился Сэм, — после того как ударил? Не проще ли сразу смотать удочки?

— Когда он наконец догнал жертву, — продолжала я, — оказалось, что она уже умерла. Убийца перенес ее на новое место и обшарил карманы. Думаю, это одна из причин, почему он пустился на поиски. Он не стал ни прятать тело, ни выставлять напоказ. Скажи, зачем нужно полчаса бегать за кем-то в темноте? Неужели затем, чтобы перетащить на несколько метров? Перемещение тела — это, так сказать, побочный эффект. Убийца оттащил ее под крышу, чтобы никто не заметил свет фонарика или чтобы не вымокнуть под дождем, пока сам искал то, что ему было нужно. Либо хотел удостовериться, что она на самом деле мертва, либо искал какую-то вещь.

— Если ты права, если они действительно были знакомы и в его планы не входило ее убивать, — высказал предположение Сэм, — не мог ли он перенести ее тело лишь потому, что она для него что-то значила? Вдруг он терзался раскаянием, не хотел оставлять ее под дождем?

— Я и об этом думала. Но парень умен — думает наперед, и сделал все, чтобы не быть пойманным. Например, перемещая тело, он вполне мог сам испачкаться кровью, оставить отпечатки подошв, свои волосы, какие-то ворсинки, да и время идет… Не думаю, чтобы кто-то пошел на такой риск из сентиментальных побуждений. Скорее им двигали иные причины. Удостовериться, мертва она или нет — на это много времени не нужно, гораздо меньше, чем на то, чтобы перетащить в другое место. В общем, я склоняюсь к тому, что он для того преследовал ее и перетаскивал тело, чтобы обыскать.

— И что он искал? — спросил Сэм. — Мы ведь знаем, что не деньги.

— Я вижу лишь три причины, — ответила я. — Во-первых, что-то такое, что помогло бы установить его личность. Например, хотел удостовериться, что у нее при себе нет никаких записных книжек с датами, или чтобы удалить с ее мобильника номер своего телефона. В общем, что-то в этом роде.

— У нее не было ежедневника, — уточнил Фрэнк, глядя в потолок. — Я спрашивал у нашей легендарной четверки.

— А мобильник она оставила дома, на кухонном столе, — добавил Сэм. — По словам ее друзей, обычное дело. Она вечно забывала взять его с собой во время ночных прогулок. Мы прошлись по всем номерам; пока что ничего подозрительного не нашли.

— Возможно, он этого не знал, — сказала я. — Или искал что-то другое. Возможно, она должна была ему что-то передать, а затем по какой-то причине передумала… И он либо унес это что-то с собой, либо при ней не оказалось того, что ему было нужно.

— Это что ж такое? Карта, на которой указано, где зарыты сокровища? — пошутил Фрэнк. — Корона Британской империи?

— Дом полон старых вещей, — произнес Сэм. — Окажись среди них что-нибудь ценное…

— Скажи, когда парень получил наследство, была ли составлена опись?

— Ха! — отозвался Сэм. — Ну ты скажешь! Или ты его не видел? В завещании Саймона Марча упоминаются лишь по-настоящему ценные вещи — главным образом антикварная мебель и парочка картин, — но их пришлось продать сразу. Пошлина на наследство была огромная, и все, что имело хотя бы мало-мальскую ценность, тотчас ушло на ее уплату. Из того, что я там видел, можно сделать вывод: осталась лишь никому не нужная рухлядь, какую обычно хранят на чердаке.

— Версия вторая, — сказала я. — Возможно, убийца пытался установить ее личность. Одному Богу известно, кто она на самом деле. Например, сначала думал, что разговаривает со мной, а потом вдруг засомневался или же девушка намекнула, что никакая она не Лекси Мэдисон. Тогда наш парень бросился за ней вдогонку, чтобы выяснить, нет ли при ней каких документов, — хотел узнать, кого, собственно, пырнул ножом.

— Знаешь, оба твоих сценария имеют кое-что общее, — заметил Фрэнк. Он разлегся на диване, заложив руки за голову и наблюдая за нами. Хитрый огонек в глазах разгорелся с новой силой. — Если наш парень хотел встретиться с ней один раз, то не исключено, что ему захочется встретиться с ней еще, появись у него такая возможность. Убийство в его планы не входило, — значит, мы вряд ли чем-то рискуем. Главное, он человек со стороны, а не один из тех, кто обитает под крышей Уайтторн-Хауса.

— Как сказать, — возразил Сэм. — Если это дело рук одного из обитателей дома, он — или она — вполне мог взять у убитой телефон и проверить, не набирала ли она номер экстренной службы. А еще у нее была привычка все снимать на камеру. Она вполне могла оставить на телефоне имя того, кто на нее напал.

— Отпечатки пальцев с телефона уже готовы? — спросила я.

— Готовы, — ответил Фрэнк. — Лекси и Эбби. И Дэниел, и Эбби утверждают, что в то утро, по пути в колледж, она передавала Лекси ее телефон. Судя по тому, что мы имеем, так оно и было. Отпечатки Лекси накладываются на отпечатки Эбби по крайней мере в двух местах — значит, она прикасалась к телефону уже после Эбби. У нее мертвой телефон никто не забирал. Когда она умерла, он лежал на кухонном столе, и любой из соседей по дому при желании мог его взять. Для этого не нужно было ее обыскивать.

— Или взять ее ежедневник, — добавил Сэм. — О том, что она якобы его не вела, мы знаем только с их слов.

Фрэнк закатил глаза.

— Если уж на то пошло, мы лишь с их слов знаем, что она там жила. Откуда нам знать: вдруг месяц назад они поцапались и она переехала в шикарный пентхаус с видом на море, сделавшись любовницей арабского шейха, чему, правда, у нас нет и грамма доказательств. Рассказы всех четверых совпадают до мельчайших деталей, мы не смогли поймать на лжи ни одного из них. Ножом ее ударили не дома, а на улице…

— А ты как думаешь? — спросил меня Сэм, вклиниваясь в его пламенную речь. — Кто-нибудь из них вписывается в наш портрет?

— Да, Кэсси, — произнес Фрэнк медоточивым голоском, — что ты думаешь?

Я понимала: Сэму хотелось, чтобы убийцей был кто-то из четверых. В какой-то момент я даже была готова сказать, что так и есть, и наплевать, куда это может завести расследование, — лишь бы только не видеть его таким несчастным.

— С точки зрения теории вероятностей — да: возраст в нужных нам границах, местные, умные, знали ее лично. Более того, они те, кто знал ее ближе других, а убийцы, как правило, как раз из таких. В наших архивах никто из них не числится, но, как я уже сказала, за кем-то из них вполне могли все это время водиться неизвестные нам грешки. Признаюсь честно, поначалу они мне понравились. Но чем больше узнаю о них… — Я пробежала пальцами по волосам, подыскивая подходящее объяснение. — Я бы не стала целиком полагаться на их слова. Например, у нас есть независимое подтверждение тому, что она каждый день совершала свои прогулки — одна, в темноте? Что никто из них с ней не ходил?

— Представь себе, да, — ответил Фрэнк, нащупывая на полу сигареты. — У них на факультете есть аспирантка, Бренда Грейтли, у нее тот же научный руководитель, что и у Лекси.

Бренда Грейтли была в списке БЗ — пышнотелая, грудастая, глаза навыкате, пухлые щеки, которые уже начали слегка обвисать, и копна рыжих кудряшек.

— Эта особа большая любительница совать нос не в свои дела. После того как наша пятерка переехала в Уайтторн-Хаус, она спросила у Лекси, не мешает ли той постоянное присутствие парней. Подозреваю, что вопрос содержал намек — она надеялась услышать что-нибудь пикантное, — но, судя по всему, Лекси ответила ей, что по вечерам ходит на прогулки и их для нее более чем достаточно, чтобы побыть одной, и вообще она не водит дружбу с теми, кто ей не нравится. После чего развернулась и ушла. Не знаю, поняла ли Бренда, что ей, можно сказать, плюнули в лицо, или нет, но так оно было.

— Ну хорошо, — согласилась я. — В таком случае не знаю даже, каким боком вписать сюда ее приятелей. Ладно, давайте попробуем. Там увидим, куда это нас заведет. Допустим, одному из них нужно поговорить с Лекси с глазу на глаз о чем-то важном. Однако вместо того чтобы сделать все тихо — например пригласить в колледже на чашечку кофе, — он отправляется вместе с ней на прогулку или же выходит из дома вслед за ней. Так или иначе, он нарушает заведенный распорядок (а, как нам известно, для нашей пятерки распорядок — дело святое) и громогласно заявляет всем, включая Лекси, что якобы что-то случилось. После чего берет с собой нож. А наши милые интеллектуалы…

— Она хочет сказать, наши милые гомики, — уточнил Фрэнк (ремарка эта предназначалась Сэму) и щелкнул зажигалкой.

— А вот этого не надо, — ответил тот и положил ручку. — Мы не можем исключить их лишь на том основании, что они, как ты выразилась, милые интеллектуалы. Признайся лучше, сколько случаев тебе приходилось распутывать, когда милые, воспитанные…

— А я и не исключаю, — ответила я. — И дело не в том, что ее убили. Даже если бы ее нашли задушенной или размозжили ей голову о стену, я бы не удивилась, окажись убийцей кто-то из них. Но я хочу сказать другое: такие люди не носят при себе нож, разве только задумают кого-то убить, но, как я уже говорила, эта версия не вписывается в наш психологический портрет. Готова спорить на любые деньги, что никто из четверых не имеет привычки расхаживать с ножом в кармане. Возникни у них желание кому-то пригрозить или кого-то убедить, им бы и в голову не пришло, что можно использовать нож, потому что в том мире, в котором они существуют, свои интересы отстаивают с помощью аргументов, а не ножей.

— Убедила, — немного подумав, сказал Сэм и, вздохнув, снова взялся за ручку. А вот до бумаги так и не донес, словно забыл, зачем она ему понадобилась. — Так обычно и поступают.

— Даже если мы допустим, что кто-то из них преследовал Лекси, — продолжила я нить своих рассуждений, — причем захватив с собой нож, чтобы зачем-то ее припугнуть, как он представлял себе дальнейшее развитие событий? Неужели полагал, что это сойдет ему с рук? Ведь они оба принадлежат к одному и тому же кругу людей. Крошечному, закрытому для посторонних. У Лекси нет причин не соглашаться на то, что он от нее хочет, потому что, вернувшись домой, ей ничто не мешает рассказать остальным, что, собственно, произошло. Одно ее слово, и наш герой — если только это не сам Дэниел — в два счета вылетел бы из Уайтторн-Хауса. Они умные люди. Будь это что-то явное, они бы уже давно заметили.

— К слову сказать, — подал голос Фрэнк — он явно заскучал и решил переметнуться на другую сторону, — умные люди только и делают, что совершают глупости.

— Не такие же! — возразил Сэм. — Глупости, согласен. Но бессмысленные поступки — ты меня извини.

И вновь на его лице появилась страдальческая маска. Мне захотелось себя убить.

— А как у них по части наркотиков? — спросила я. — Бывает, что даже умные люди, нанюхавшись кокаина, творят всякие глупости.

Фрэнк громко потянул носом табачный дым.

— Крайне маловероятно, — ответил Сэм, не глядя на меня. — Они у нас паиньки. Время от времени позволяют себе пропустить стаканчик-другой, но, глядя на них, не скажешь даже, что они балуются травкой, не говоря уж о чем-то более сильном. Как вы помните, анализы нашей барышни можно выдавать за анализы младенца.

Ветер, который только что как сумасшедший барабанил в окно, снова стих, словно затаился, готовясь к очередной атаке.

— В таком случае эти четверо невиновны — если только мы с вами не упустили чего-то важного.

— Похоже, что так, — после минутных раздумий откликнулся Сэм. Он осторожно закрыл блокнот и прицепил к нему ручку. — В таком случае самое время заняться поисками этого «чего-то важного».

— Можно задать тебе один вопрос? — спросил Фрэнк. — С чего это ты прицепился к этой четверке?

Сэм потер ладонями лицо и заморгал, словно у него устали глаза.

— А к кому еще? — парировал он. — Потому что других, как ты мог заметить, у нас нет. Потому что если не они, то кто же?

— У нас получился такой чудесный портрет, — напомнил Фрэнк.

— Помню, — со вздохом ответил Сэм. — И спасибо за помощь, Кэсси. Честное слово, я серьезно. Тем не менее на данный момент у меня нет никого, кто бы ему соответствовал. Все, что у меня есть, это несколько десятков местных парней — кстати, и женщин тоже, — которые попадают в нужную нам возрастную группу. Некоторые с криминальным прошлым, а кое-кто даже смекалист. Одна беда — никто из них никогда не встречал нашей барышни. Еще есть несколько десятков ее знакомых по колледжу, и кое-кто из них вроде бы как подходит по всем статьям, кроме одной — ни один ни разу не был в Гленскехи, не говоря уж о том, чтобы свободно ориентироваться на местности. Никого, кто бы совпадал с нашим портретом от и до.

Фрэнк вопросительно выгнул бровь.

— Не в обиду будет сказано, — произнес он, — но разве не именно этим мы сейчас занимаемся с детективом Мэддокс?

— Понимаю, — ответил Сэм, не поднимая глаз. — Если я успею его найти, можете спать спокойно.

— Тогда поторопись, — сказал Фрэнк. Он все еще лежал на диване, задумчиво глядя на Сэма сквозь завесу табачного дыма. — Потому что в воскресенье в игру вступаю я.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Даже ветер за окном, и тот притих. До этого Фрэнк не называл никаких точных дат. Я покосилась на лежавшие на столе карты — казалось, будто они извиваются и подрагивают, превращаясь на моих глазах в блестящие на солнце листья, неровное стекло, отполированный временем камень; обретают жизнь.

— Уже в воскресенье? — удивилась я.

— Только не смотри на меня так, — заявил Фрэнк. — Вот увидишь, киска, ты справишься. И представь: тебе больше не придется видеть мою рожу.

Надо сказать, в данный момент это обстоятельство отнюдь не казалось мне большим плюсом.

— Ну ладно, — сказал Сэм. Жадными глотками допил кофе и поморщился. — Мне пора.

Он поднялся и рассеянно похлопал по карманам.

Квартирка Сэма расположена в жутком загородном комплексе, что в буквальном смысле выросли посреди чиста поля. А если учесть, что сам он валился с ног от усталости, а ветер грозился сорвать с крыши черепицу, то ничего хорошего в этом не было.

— И куда тебя несет в такую погоду, — сказала я. — Послушайся меня, останься здесь, все равно нам работать почти до утра.

— Точно, оставайся с нами, — поддакнул Фрэнк и, гостеприимно раскинув руки, одарил Сэма своей самой подкупающей улыбкой. — Можем устроить танцы в пижамах. Будем жрать пастилу, играть в фанты.

Сэм стащил пальто со спинки дивана и уставился на него, словно не знал, что делать.

— Не в этом дело. Я все равно не домой. Хочу заглянуть на работу, еще раз пройтись по папкам. Не волнуйтесь, как-нибудь доберусь.

— Понятно, — бодро откликнулся Фрэнк и помахал на прощание. — Желаю удачи. Если что нароешь, звони.

Я проводила Сэма вниз, у дверей чмокнула на прощание в щеку, и он поплелся к своей машине: пригнувшись от ветра, руки в карманах. Возможно, я просто принесла с собой в квартиру порыв ветра, но, после того как Сэм ушел, в квартире сделалось как-то пусто и зябко.

— Он бы все равно ушел, — сказала я Фрэнку, — и нечего было изображать из себя долбоёба.

— Кто его знает? — парировал Фрэнк. Он принял вертикальное положение и принялся убирать картонки из-под китайских яств. — Насколько я могу судить по имеющимся у нас видео, Лекси никогда не употребляла слово «доставать». В сходных обстоятельствах она скорее сказала бы «надолбать» или «цепляться». Это я к слову. Если хочешь, я могу помыть посуду, а ты тем временем расскажешь мне, как дойти от их дома до той развалюхи. Только, чур, не подсматривать.


После того случая Сэм предпочитал подолгу у меня не задерживаться. Приходил поздно, уходил рано утром, спал отдельно и ничего не говорил, если ему случалось застать на моем диване Фрэнка. Чаще всего его присутствие сводилось к тому, что он целовал меня, передавал пакет с продуктами и быстро сообщал последние новости. В принципе таковых почти не было. Ребята из бюро прочесали буквально каждый квадратный сантиметр сельских дорог, по которым при жизни бродила Лекси во время своих полуночных прогулок, но ничего не нашли: ни крови, ни отпечатков подошв, ни следов борьбы, ни места предположительной засады — вину они валили на дождь, ни оружия.

Сэм и Фрэнк постарались, чтобы газетчики не совали нос, — сделали для прессы обтекаемое заявление о том, что в районе Гленскехи имело место вооруженное нападение на человека. Жертва нападения помещена в больницу Уиклоу, где на всякий случай установили наблюдение. Увы, никто так и не пришел, даже ее соседи по дому. От телефонной компании пришел ответ на запрос о звонках с ее мобильника. Ничего. Опрос местных жителей тоже мало что дал — практически у всех недоказуемые алиби («…а потом кончился сериал и мы с женой легли спать»). Они дали лишь неприязненные комментарии в адрес «этих заносчивых сопляков» из Уайтторн-Хауса, и еще более неприязненные — в адрес Бирна и Догерти, в которых ни с того ни с сего проснулся интерес к Гленскехи. В общем, ничего такого, за что можно было бы зацепиться.

Учитывая характер отношений пятерки с местным населением, а также их общий настрой, Догерти и Бирну поручили просмотреть миллион часов записей, сделанных камерами видеонаблюдения, — вдруг где-нибудь да засветился посторонний человек. Увы, когда устанавливали камеры, никто не предвидел такого развития событий, так что выяснить удалось лишь то, что в ночь убийства никто не въезжал в Гленскехи по главной дороге и не выезжал из нее между десятью вечера и двумя часами ночи.

Все это дало Сэму повод вновь завести разговор об обитателях Уайтторн-Хауса, в ответ на что Фрэнк резонно заметил: есть сотни способов пробраться в Гленскехи, не будучи замеченным видеокамерами. Что, в свою очередь, дало Бирну повод высказать все, что он думает, о «столичных бездельниках», которые только и умеют, что отнимать чужое время, раздавая бессмысленные поручения. Я подозревала, что дежурка полицейского участка окутана густым наэлектризованным облаком тупиковых версий и задетого самолюбия, а настроение у всех, как говорится, ниже плинтуса.

Фрэнк уже сообщил обитателям Уайтторн-Хауса, что Лекси возвращается домой. Они, в свою очередь, передали ей кое-какие вещи: открытку с пожеланием выздоровления, несколько шоколадных батончиков, светло-голубую пижаму, одежду, увлажняющий крем — явно от Эбби, — пару книжек Барбары Кингсолвер, аудиоплейер и с десяток кассет. Я не говорю о том, что таких я не видела как минимум лет десять; хуже, что, глядя на имена, было невозможно сказать что-то определенное по поводу ее вкусов. Были здесь и Том Уэйтс, и Брюс Спрингстин, и то, что обычно можно услышать в музыкальных автоматах на бензоколонках. Тут же были Эдит Пиаф и какая-то женщина по имени Амалия, хриплым голосом распевающая на португальском душещипательные баллады. Тем не менее все это была хорошая музыка. Окажись здесь, к примеру, Эминем, я бы послала всю затею куда подальше. На открытке было лишь одно слово: «Выздоравливай» — и четыре подписи. И больше ничего. Подобная краткость настораживала, словно за ней скрывался какой-то неведомый мне секрет. Шоколадные батончики слопал Фрэнк.

Согласно официальной версии последствием комы стала потеря кратковременной памяти. Само нападение Лекси не помнила, лишь чуть-чуть из того, что случилось за несколько дней до происшествия.

— Нам так даже лучше, — философски заметил Фрэнк, — если ты, не дай Бог, что-то перепутаешь, всегда можно притвориться несчастной и что-то там пробормотать про потерю памяти. Вот увидишь, они постесняются расспрашивать дальше.

Я тем временем сообщила тетушке и дяде, а также немногочисленным друзьям, что меня отправляют на некие курсы, которые продлятся несколько недель. Сэм утряс мое отсутствие на рабочем месте — поговорил с Куигли, этим самым большим недоразумением убойного отдела. Как бы по секрету сказал ему, что я взяла длительный отпуск, чтобы завершить образование (на случай если кто-то вдруг наткнется на меня в городе с рюкзачком, челочкой и хвостиками). Куигли — это главным образом необъятных размеров задница и под стать ей рот, к тому же меня он никогда не жаловал. Так что в течение двадцати четырех часов только глухой не узнает, что я взяла передых. Предполагаю, что не обойдется без пары-тройки ярких штрихов (беременность, нервы, наркозависимость) — для пущей убедительности.

К четвергу Фрэнк бомбардировал меня вопросами: где ты сидишь за завтраком? Где хранишь соль? Кто подвозит тебя в колледж в среду утром? Номер кабинета твоего научного руководителя? Если я допускала ошибку, он тотчас прочесывал близлежащую территорию, причем во всех направлениях: фото, шутки, видеозаписи, записи допросов, — пока все это не становилось частью меня самой и ответы автоматически не слетали с моего языка. После чего снова подвергал меня артобстрелу: где ты провела позапрошлое Рождество? В какой день недели твоя очередь покупать продукты? Казалось, рядом со мной на диване расположилась машина по отработке теннисных ударов — только в человечьем обличье.

Сэму я этого не говорила — меня тотчас начинала грызть совесть, — но прошедшая неделя была для меня в удовольствие. Обожаю преодолевать трудности. Нет, конечно, изредка меня посещала мысль, что происходящее жутко смахивает на театр абсурда, причем чем дальше, тем абсурднее. Лично мне этот случай напоминал ленту Мебиуса, что, между прочим, страшно мешало думать: Лекси — одна, вторая, третья — повсюду, какой стороной его ни переверни, и, в конце концов, перестаешь понимать, о какой, собственно, идет речь. Я порой ловила себя на том, что с языка был готов сорваться вопрос, как там она поживает…


У Фрэнка есть сестра Джеки, парикмахер. В пятницу вечером он привел ее ко мне, чтобы она меня подстригла. Джеки — тощая крашеная блондинка, и, похоже, ей глубоко наплевать, чем занимается ее брат. Лично мне она нравится.

— Да, неплохо бы слегка укоротить, — сказала она, профессионально пройдясь по моей челке фиолетовыми наманикюренными ногтями. — Как тебе самой хотелось бы?

— Вот так.

Фрэнк тотчас выудил из пачки снимок мертвой Лекси и вручил сестрице.

Джеки осторожно, двумя пальцами взяла фото и окинула его подозрительным взглядом.

— Эй, эта женщина, она что, мертвая?!

— Информация не подлежит огласке, — пояснил Фрэнк.

— Не подлежит огласке! Блин, она кто, твоя сестра?

— Не смотри на меня так, — ответила я. — Спроси лучше своего братца.

— С этим ослом невозможно разговаривать. Дай-ка еще взглянуть. — Она взяла следующую фотографию и протянула ее Фрэнку. — Фу, какая мерзость. У тебя что, другого занятия нет, кроме как копаться в трупах? Пошел бы в дорожную инспекцию, от них хоть какая-то польза. Выходит, я тащилась сюда целых два часа, чтобы…

— Послушай, Джеки, твое дело стричь, — оборвал ее Фрэнк, жестом полного отчаяния взлохматив свою шевелюру, отчего волосы теперь торчали во все стороны. — И хватит капать мне на мозги.

Джеки покосилась в мою сторону, и мы обменялись с ней женскими улыбочками — мол, что с них, мужиков, взять.

— И запомни, — воинственно заявил Фрэнк (полагаю, в пику нам обеим), — никому ни единого слова, поняла?

— Поняла, — вздохнула Джеки, вытаскивая из сумки расческу и ножницы. — А ты пойди приготовь нам чаю. Если, конечно, ты не против, милочка. — Это уже ко мне.

Фрэнк покачал головой и, громко топая, направился к раковине. Джеки начесала мне волосы на глаза и подмигнула.

Как только она закончила, меня было не узнать. Раньше я никогда не стригла челку так коротко. Казалось бы, разница всего в сантиметр, но я словно сделалась моложе, а лицо стало глазастым и обманчиво-невинным, словно у фотомодели. Чем дольше я в тот вечер смотрелась в зеркало ванной комнаты, перед тем как лечь спать, тем меньше узнавала в отражении себя. А когда поймала себя на том, что уже не помню, как, собственно, выглядела раньше, то махнула рукой, показала зеркалу средний палец и пошла спать.


В субботу вечером Фрэнк заявил:

— Кажется, самое время вступить в игру.

Перебросив ноги через спинку дивана, я, лежа на спине, просматривала напоследок снимки групп, в которых Лекси вела семинары, и всеми силами старалась придать лицу равнодушное выражение. Фрэнк взад-вперед расхаживал по комнате: чем ближе начало операции, тем труднее ему усидеть на месте.

— Завтра, — сказала я.

Это слово обожгло мне рот, как будто я откусила кусок снега, и на миг у меня перехватило дыхание.

— Завтра после обеда — для начала пусть будет лишь половина дня, чтобы тебе не слишком напрягаться. Сегодня вечером я сообщу твоим приятелям, что завтра тебя выписывают, чтобы они успели приготовиться к твоему возвращению. Ну как, готова?

Был ли ответ на этот вопрос? Что, собственно, стояло за словом «готова»?

— Как всегда, — ответила я.

— Давай быстренько пройдемся по самым важным моментам. В чем состоит задача первой недели?

— Главным образом не проколоться, — ответила я. — И чтобы меня не убили.

— Не «главным образом», а твоя единственная задача. — Фрэнк щелкнул у меня под носом пальцами. — Ну-ка живо сосредоточься. Ведь это нужно тебе самой.

Я положила фотоснимки на живот.

— Сосредоточилась.

— Если кто-то что-то и заподозрит, то только в первые несколько дней, пока ты еще толком не освоилась и все за тобой наблюдают. Так что задача номер один — заставить остальных потерять бдительность. Согласен, поначалу будет тяжело и, если перестараться, можно наделать ошибок. Иногда достаточно одной, чтобы все завалить. Так что не пори горячку. По возможности почаще бывай одна: ложись раньше других спать, если они садятся играть в карты — почитай книжку. Протянешь до следующей недели — считай, мы своего добились. Они привыкнут к тому, что ты снова с ними, и перестанут присматриваться. Вот тогда и сможешь развернуться. А пока не слишком высовывайся: никуда не лезь, ни за кем не шпионь, не делай ничего такого, что заставило бы их насторожиться. Вообще забудь, зачем тебя туда забросили. Мне даже все равно, успеешь ты что нарыть за первую неделю или нет. Лишь бы тебя не турнули. Главное — закрепиться, а там увидим, что делать дальше.

— То есть ты считаешь, что меня оттуда не вытурят? — спросила я. — Честно?

Фрэнк прекратил расхаживать и пристально посмотрел на меня.

— Разве я стал бы посылать тебя туда, знай я на все сто, что тебе там не продержаться?

— Еще как бы стал! — возразила я. — Потому что, хорошо это кончится или плохо, результат есть результат. Ты бы и глазом не моргнул.

Фрэнк прислонился к оконной раме — не иначе как задумался над моими словами. Свет падал на него сзади, так что лицо оставалось в тени.

— Возможно, — согласился он, — но сейчас не об этом. Нет, конечно, дело рискованное, что тут говорить. Да ты и сама знала, с самого первого дня. И все-таки оно выполнимо; главное — не наломать дров: не поддаться страху и набраться терпения. Помнишь, что я тебе сказал в последний раз? Про то, задавать вопросы или нет?

— Угу, — ответила я. — Изображай невинное создание, делай большие глаза и задавай вопросы таким образом, чтобы не вызвать подозрений.

— Вообще никаких вопросов, пока не убедишься, что ответ тебе точно не может быть известен. Иными словами, никого ни о чем не спрашивай.

— В таком случае какой толк от моего пребывания там, если я ничего не могу спросить?

Скажу честно, эта мысль давно не давала мне покоя.

Фрэнк быстро пересек комнату, смахнул с кофейного столика бумагу, сел и наклонился, буравя меня глазами.

— Смотри в оба и держи ухо востро. Наша главная головная боль — отсутствие подозреваемого. Ты должна его вычислить. И запомни: что бы ты ни нарыла, в суде это не пройдет — ты ведь не предупреждала подозреваемого о возможных последствиях его признания. Так что никаких признаний — ни добровольных, ни под дулом пистолета. Эту часть работы оставь нам с Сэмми. Только укажи, в каком направлении искать, а мы свое дело сделаем. Выясни, нет ли кого, кто еще не попался к нам в сети — будь то кто-то из ее прошлой жизни или кто-то из недавних знакомых, о ком она не любила распространяться. Если тебе вдруг даст о себе знать кто-то, кого нет в нашем списке БЗ — по телефону, лично, да как угодно, — выясни, что ему нужно, прозондируй почву, какие у вас с ним отношения. По возможности узнай номер и полное имя.

— Понятно, — ответила я. — Надеешься на появление таинственного незнакомца.

Что ж, резон есть — а он всегда есть в его словах, — такую вероятность тоже нельзя исключать.

Тем не менее меня не оставляло чувство, что Сэм прав, говоря, будто Фрэнк толкает меня на авантюру вовсе не потому, что это дает нам шанс — один из тысячи! — поймать преступника, а потому, что это так эффектно, так рискованно и так прикольно — ну прямо как в кино! Впрочем, теперь какая мне разница?

— Именно. Есть же у нас таинственная незнакомка! А пока понаблюдай за ее приятелями, пусть они говорят. На мой взгляд, они чисты, хотя твой Сэмми втемяшил себе в голову, что убийцу нужно искать в доме. Я согласен с тобой — ребята плохо вписываются в наш портрет. И все-таки они явно чего-то недоговаривают. Сама увидишь, что я имею в виду, когда окажешься на месте. Возможно, это не имеет к делу прямого отношения. Может, списывают на экзаменах, или гонят у себя в саду самогон, или за ними водятся другие грешки, но имеет это отношение к нашему делу или нет — решать мне. С полицией они вряд ли станут откровенничать, а если спросишь ты, как бы наивно и, главное, к месту, ответ я тебе гарантирую. Остальные из нашего списка БЗ пусть тебя не волнуют — у нас нет ничего, что указывало бы на кого-то из них, да и в любом случае мы с Сэмми успеем их прошерстить. Но если кто-то из четверых начнет увиливать — немедленно нам сообщай. Договорились?

— Договорились.

— И последнее, — произнес Фрэнк. Он встал, взял кофейные чашки и отнес их на кухню. Мы с ним дошли до того, что в любое время дня и ночи на плите всегда стоял пузатый кофейник. Еще неделя, и мы бы с ним начали есть крупу ложками прямо из пакетов. — Хотелось бы поговорить с тобой вот о чем.

Вот оно! Я уже несколько дней нутром чувствовала: без этого не обойдется. Я быстро перебрала фотоснимки, стараясь сосредоточиться на именах: Силлиан Уолл, Хлоя Неллиган, Мартина Лолор.

— Давай выкладывай.

Фрэнк поставил чашки и принялся вертеть в руках солонку.

— Не хотелось бы, конечно, поднимать эту тему, — произнес он, — но поговорить об этом все же придется. Скажи, ты сама не заметила, что в последнее время — как бы помягче выразиться — стала какая-то дерганая?

— А как же, — ответила я, не отрывая глаз от фото: Изабелла Смит, Брайан Райан — или родители парня плохо подумали, или у них специфическое чувство юмора, — Марк О'Лири. — Заметила.

— Не знаю, с чем это связано, да и знать не хочу. Если это просто мандраж перед выходом на сцену — он скорее всего пройдет сам собой. Тем не менее считаю своим долгом напомнить: если страх не пройдет — без паники! Не вздумай анализировать каждый свой шаг, следить за каждым своим словом — так недолго и сорваться. Лучше обрати этот страх себе на пользу. Пусть он работает на тебя. Сам Бог велел, чтобы нервишки у нашей Лекси слегка пошаливали. В общем, используй то оружие, какое у тебя есть, даже если это не совсем то, что тебе хотелось бы иметь. Потому что оружием может быть все, что угодно. Запомни, Кэсс.

— Что ж, постараюсь запомнить, — ответила я.

Тотчас вспомнилась операция «Весталка» — вот уж никогда бы не подумала, что мне пригодится тот опыт. Дыхание перехватило. Я знала: стоит мне моргнуть, как Фрэнк это тотчас заметит.

— Ну, как ты думаешь, получится?

Лекси, подумала я. Лекси никогда бы не сказала Фрэнку, чтобы катился куда подальше и не мешал — что, между прочим, меня так и подмывало сделать, — а еще она бы наверняка ничего не ответила. Лекси просто зевнула бы ему в лицо или потребовала мороженого.

— У нас кончилось печенье, — произнесла я вслух, потягиваясь. Фотографии соскользнули у меня с живота и разлетелись по всему полу. — Может, сходишь и купишь? Сливочного, со вкусом лимона.

Видели бы вы в эту минуту его лицо! Я расхохоталась.


Фрэнк как истинный джентльмен отдал субботний вечер в мое полное распоряжение — нет, он просто золото, наш Фрэнки, — чтобы мы с Сэмом могли попрощаться. Сэм приготовил на ужин цыпленка по-индийски, а я, на десерт, — тирамису: на вид черт знает что, на вкус вполне сносно. Мы говорили о том о сем, о разных второстепенных мелочах и все время держались через стол за руки. Как влюбленные в первые дни ухаживаний, делились всякой ерундой: забавными историями из детства, рассказами о том, какие глупости успели натворить, будучи подростками. Одежда Лекси висела на дверце шкафа, отражая свет, словно песок — лучи солнца, но мы делали вид, что не замечаем ее. Не обмолвились о ней даже словом.

После ужина мы удобно устроились на диване. Я развела в камине огонь, Сэм включил музыку. В общем, вечер был как вечер, полностью принадлежал нам — если бы не одежда на дверце шкафа и не мой пульс, который уже зашкаливал выше нормы.

— Как ты? — спросил Сэм.

Я надеялась, что мы с ним протянем до утра без разговоров о том, что нас ждет завтра, но, похоже, требовать этого я не имела права.

— Ничего, — ответила я.

— Боишься?

Я задумалась. Ситуация — с какого боку к ней ни подойти — ненормальнее не бывает. По идее у меня поджилки должны трястись.

— Нет, — ответила я. — Скорее чувствую азарт.

Сэм кивнул. Он медленно гладил мои волосы, и этот ритм убаюкивал, расслаблял. А вот его грудная клетка в своей неподвижности казалась едва ли не каменной. Похоже, он затаил дыхание.

— Тебе ведь не нравится эта затея? — проговорила я.

— «Не нравится» еще мягко сказано.

— Тогда почему ты не вмешался? Расследование твое. Что мешало тебе топнуть ногой?

Рука Сэма замерла на месте.

— А ты хотела, чтобы я вмешался?

— Нет. — Что-что, а это я знала точно. — Ни за что на свете.

— К тому же на данной стадии такое было бы практически невозможно. Раз уж тайная операция началась и идет полным ходом, решать, что с ней делать дальше, — это по части Мэки. Ему я не указчик. Вот если бы ты передумала… тогда я нашел бы способ.

— Я не передумала, Сэм. Серьезно. Просто хотелось знать, почему ты в самом начале дал «добро».

Он пожал плечами:

— Потому что Мэки, как ни крути, прав: кроме тела, у нас нет ничего. И возможно, это единственный способ найти ответ.

У Сэма есть нераскрытые случаи, как, впрочем, у любого детектива. И я не сомневалась, что одним больше, одним меньше — не велика разница; главное, чтобы убийце не нужна была я.

— В прошлую субботу у тебя тоже ничего не было, — напомнила я, — но тогда ты ни в какую не соглашался.

Сэм провел рукой по волосам.

— В первый день, — произнес он, немного помолчав. — Когда ты приехала к нам. Вы тогда заигрывали с Мэки, помнишь? Он прикалывался над тем, как ты одета, ты, в свою очередь, шутила над ним, почти как в старые времена… когда работала в убойном.

Он имел в виду Роба. Пожалуй, человека ближе, чем он, в моей жизни не было, а потом мы с ним крупно поссорились и на нашей дружбе можно было ставить жирный крест. Я резко повернулась, чтобы сесть к нему лицом, но Сэм смотрел куда-то в потолок.

— Такой я тебя уже давно не видел, — сказал он. — В тебе было столько энергии.

— Согласна, в последние несколько месяцев со мной наверняка было не слишком весело.

— Я не жалуюсь, — улыбнулся Сэм.

Я попыталась вспомнить, слышала ли я когда-нибудь его жалобы.

— Знаю, можешь не рассказывать.

— Затем была суббота, — продолжал он, — и мы поругались. — Он быстро пожал мою руку и поцеловал в лоб. — Позже я понял: это потому, что мы оба болеем душой. Потому что для тебя это тоже важно. Я чувствовал… — он покачал головой, словно подыскивал слова, — что «бытовуха» не твое. Я не прав?

Я предпочитала не слишком распространяться на эту тему. Мне и в голову не могло прийти — вплоть до той самой минуты, — что мое молчание было красноречивее всяких слов.

— Кто-то должен там работать, — ответила я. — Конечно, с убойным не идет ни в какое сравнение, но жить можно.

Сэм кивнул и на мгновение прижал меня крепче к себе.

— И потом, совещание, — продолжал он. — Я шел туда и думал: может, стоит нажать на рычаги, сказать этому Мэки, чтобы не лез не в свое дело? Что мы расследуем? Убийство. Кому поручено расследование? Мне. И скажи я тогда свое веское слово… Но глядя на тебя — какая заинтересованность, какие меткие замечания! — я подумал, а почему бы нет? Кто я такой, чтобы тебе мешать?

Скажу честно: чего не ожидала, того не ожидала. Лицо Сэма кого хочешь введет в заблуждение; у него лицо настоящего деревенского парня — румяные щеки, круглые серые глаза с лучиками морщинок. В общем, такое простое и наивное, что кажется — все его мысли на виду.

— Спасибо, Сэм, спасибо, — ответила я и затылком почувствовала, как он вздохнул.

— Кто знает, чем обернется расследование. Вдруг что-нибудь да получится.

— И все-таки ты предпочел бы, чтобы ее убили где-нибудь в другом месте.

Сэм задумчиво намотал на палец прядь моих волос.

— Наверное, ты права — хотелось бы. Хотеть можно сколько угодно, только этим делу не поможешь. Раз уж мы имеем то, что имеем, значит, надо стараться.

И посмотрел на меня, по-прежнему улыбаясь, но было в его глазах что-то еще — может, печать?

— У тебя всю неделю такой счастливый вид, — сказал он. — Давно я тебя такой не видел.

«Интересно, и как он только меня терпит?» — подумала я.

— К тому же ты знал: я не потерплю, чтобы ты принимал за меня решения.

Сэм одарил меня хитрющей улыбкой и щелкнул по носу.

— И это тоже, — ответил он, — моя киска.

И все же, и все же. Тень в его глазах никуда не исчезла.


Воскресенье — особенно после этих десяти дней — прошло быстро, стремительно, нарастая подобно волне, чтобы, достигнув пика, разбиться об утес мелкими брызгами. Фрэнк должен был заехать за мной в три — экипировать меня микрофоном и к половине четвертого доставить в Уайтторн-Хаус. Первую половину дня мы с Сэмом занимались обычными делами — читали газеты, пили в постели чай, затем душ, яичница с ветчиной, — и все время где-то рядом витало осознание того, что все это в последний раз. Словно в квартире, невидимый глазу, в ожидании своего момента тикал гигантский часовой механизм. А где-то еще дальше, в стенах Уайтторн-Хауса, четверка готовилась к встрече с Лекси.

После завтрака я переоделась. В ванной комнате. Сэм еще не ушел, а мне не хотелось делать это у него на виду. Новая одежда была более чем одеждой — скорее тонкой кольчугой, сделанной по моей мерке, а может, торжественным одеянием, предназначенным для какого-то тайного ритуала. Стоило мне прикоснуться к ней, как меня словно током ударило.

Простое хлопчатобумажное белье. Белое, никаких изысков, еще с бирками. Выцветшие джинсы, мягкие, со слегка обтрепанными краями, коричневые носки. Коричневые ботинки, белая футболка с длинными рукавами, бледно-голубой замшевый пиджак, малость затертый, но чистый. От воротника пахло ландышами и чем-то еще — теплая, едва уловимая нота, — наверное, ее кожей. В одном из карманов я обнаружила чек супермаркета «Даннс» трехнедельной давности: куриные грудки, шампунь, масло и бутылка имбирного пива.

Одевшись, я придирчиво осмотрела себя с головы до ног в зеркале. В какой-то момент я даже не поняла, кто передо мной. А потом — хотите верьте, хотите нет — едва не расхохоталась. Была в этом своя ирония — вот уже несколько месяцев я одевалась на работу как секретарша при большом начальнике — блузочки, костюмчики, — и вот теперь в одночасье превратилась в кого-то еще. И главное, этот кто-то одевался так, как люблю одеваться я сама.

— Тебе идет, — прокомментировал Сэм с кислой улыбкой, когда я вышла к нему. — И похоже, удобно.

Мои вещи были уже упакованы и ждали у двери, словно я собралась в заморский вояж. Осталось только проверить, в наличии ли паспорт и билеты. Сэм купил мне симпатичный, но надежный чемодан — прочный, с кодовым замком. Открыть такой способен разве что профессиональный взломщик. Внутри лежали вещи Лекси — бумажник, ключи, телефон (вернее, их точные копии, то, что четверка передала мне в больницу), пластиковая коробочка с таблетками витамина С — правда, если верить этикетке, никакая это не аскорбинка, а антибиотик, амоксициллин. Причем написано крупным, жирным шрифтом. И ниже, шрифтом чуть помельче: «принимать три раза в день» — на тот случай, если мой «антибиотик» попадется вдруг кому-то на глаза. Моя экипировка лежала в другом отделении: перчатки из латекса, мой собственный мобильник, запасные батарейки для микрофона, набор искусно окрашенных бинтов — каждое утро и вечер их полагалось бросать в мусорное ведро в ванной, — моя собственная записная книжка, мое удостоверение и новенький пистолет.

Фрэнк выхлопотал для меня симпатичную тупоносую пушку тридцать восьмого калибра. Она прекрасно ложится в руку, и ее легче спрятать, чем табельный «смит-вессон». Ко всему этому прилагался — только не смейтесь — эластичный бандаж, призванный обеспечить фигуре стройность, даже если бы меня угораздило нарядиться в маленькое черное платье. В принципе это специальная кобура для секретных агентов. Ходить в таком бандаже — сущая мука; час-другой, и такое ощущение, будто тебе в печень кто-то впился зубами, — но дело он свое делает. Глядя со стороны, никто не заподозрит под платьем оружие. От одной только мысли, что Фрэнк наведался в отдел женского белья и лично его выбрал, становилось слегка не по себе.

— Ну и видок у тебя, смотреть страшно, — прокомментировал Фрэнк, придирчиво разглядывая меня, как только переступил порог квартиры. Обе руки у него были заняты какой-то хреновиной в духе Джеймса Бонда — провода, звуковые колонки и бог знает что еще: экипировка для прослушивания. — Чего стоят только мешки под глазами.

— Она спала сегодня максимум три часа, — натянуто пояснил Сэм из-за моей спины. — Как, впрочем, и мы с тобой. Можно подумать, у нас вид лучше.

— Эй, я разве ее ругаю? — начал было оправдываться Фрэнк. Он пошел в комнату и свалил свою ношу на кофейный столик. — Наоборот, я в полном восторге. У нее вид человека, которого десять дней откачивали в реанимации. Привет, киска!

Микрофон был крошечный, размером с пуговичку. Пристегивался он к лифчику, как раз посредине, между грудей.

— Нам крупно повезло, что наша барышня не любительница глубоких декольте, — пошутил Фрэнк и посмотрел на часы. — Иди нагнись перед зеркалом, убедись, что его не видно.

Батарейки располагались там, где по идее у Лекси была рана; их приклеили пластырем к моему боку, а сверху замаскировали ватно-марлевой повязкой, буквально на пару дюймов ниже шрама, который на теле «Лекси Мэдисон 1.0» оставил мой приятель-торчок. Качество звука, после того как Фрэнк немного поколдовал над своими прибамбасами, было изумительным.

— Тебе, киска, только самое лучшее. Радиус действия — десять километров в зависимости от условий. Мы на всякий случай установили приемники и в Ратовене, и в убойном, так что ты будешь на связи и дома, и в Тринити. Вне зоны приема ты окажешься лишь по дороге в город и обратно домой. Но я не думаю, что кому-то придет в голову выбрасывать тебя на полном ходу из машины. Визуального наблюдения за тобой не будет, поэтому, если тебя что-то насторожит, сразу нам сообщай. Если угодишь в переделку и придется кричать о помощи, просто скажи: «У меня болит горло», — и в считанные минуты прибудет кавалерия. Так что ты смотри береги горло, — вдруг оно у тебя, не дай Бог, заболит, а если все-таки заболит, то не жалуйся. Выходи на связь со мной как можно чаще, в идеале каждый день.

— И со мной тоже, — добавил Сэм не оборачиваясь.

Фрэнк никоим образом на это не отреагировал. Присев на корточки, он придирчиво изучал какой-то диск на своем приемнике.

Сэм закончил мыть посуду и теперь тщательно — я бы сказала, даже чересчур тщательно — вытирал тарелки. Я рассортировала вещи Лекси в некоем подобии порядка — нервничая примерно так же, как перед выпускными экзаменами, когда наконец приходится отложить конспекты в сторону (как говорится, перед смертью не надышишься), и, сложив кучками и стопками, упаковала в пластиковые пакеты. Осталось только перенести их к Фрэнку в машину.

— Вот, пожалуй, и все, — сказал Фрэнк, снимая наушники. — Ну, готова?

— Если ты готов, то я и подавно, — ответила я и взяла пакеты.

Фрэнк взял в одну руку свою технику, подхватил второй мой чемодан и направился к двери.

— Давай лучше я, — предложил Сэм. — У тебя и без того руки заняты.

С этими словами он взял у Фрэнка его ношу и, грохоча колесиками чемодана по ступенькам, потопал вниз по лестнице.

На лестничной площадке Фрэнк обернулся через плечо, дожидаясь, когда я спущусь. Моя рука уже лежала на дверной ручке, когда, всего на какой-то миг, меня неожиданно охватил страх: он словно удар тока пронзил меня с головы до ног, прожег черным метеоритом. Не скажу, что это чувство было мне неведомо, такое случалось со мной и раньше — например когда я решила пожить одна и уехала от тети; когда потеряла девственность; когда принимала присягу офицера полиции. В такие моменты понимаешь: то, к чему ты так стремился, вот-вот станет реальностью, причем окончательно и бесповоротно, вот оно, уже несется на тебя со скоростью света; бездонная река — стоит оказаться на том берегу, и назад дороги нет. Я едва не разревелась как малый ребенок.

В такие моменты главное — стиснуть зубы и ждать, когда страх пройдет. Достаточно было представить, что скажет в мой адрес Фрэнк, заяви я сейчас, что выхожу из игры, как моя нерешительность улетучилась. Я на прощание еще раз окинула взглядом квартиру — свет выключен, отопление выключено, мусорное ведро пустое, окно на замке. Казалось, комната сама закрывалась подобно лепесткам цветка. Пространство, которое только что занимали наши тела, заполняла собой тишина, чтобы потом, словно пыль, осесть на пол. Последний взгляд — и я закрыла дверь.

Глава 5

До Гленскехи ехали почти час, и это воскресным вечером, когда движение минимальное. Всем троим поездка далась нелегко. Сэм с несчастным видом сидел сзади, рядом с ворохом экипировки. Фрэнк попытался внести жизнерадостную ноту: включил на всю громкость радио и принялся подпевать, присвистывая, мотая в такт головой и постукивая ладонью о руль. Лично я не обращала внимания ни на того ни на другого. День был великолепный — солнечный и прохладный. Впервые вырвавшись после недельного заключения из четырех стен, я опустила до упора стекло, и теперь ветер врывался в окно, путая и взбивая волосы. Черный метеорит страха растворился в воздухе, как только Фрэнк нажал на газ. Вернее, превратился во что-то такое приятное, яркое, лимонно-желтое, отчего голова пошла кругом.

— Ну вот, — сказал Фрэнк, когда мы наконец въехали в Гленскехи, — а теперь проверим, как хорошо ты усвоила урок географии. Давай говори, куда нам дальше?

— Прямо, через всю деревню, четвертый поворот направо, дорога чуть узковата. Неудивительно, что у Дэниела с Джастином такие машины, будто они только что вернулись с автопробега. По сравнению с местными дорогами старый добрый Дублин отдыхает, — ответила я, имитируя его акцент. — Ну вот, мы почти дома, — игриво добавила я.

Голубой замшевый пиджак весь день заставлял меня дергаться — думаю, виноват запах ландышей. Я только и делала, что каждые пять минут вертела по сторонам головой, проверяя, кто это незаметно подкрался ко мне сзади. И оттого что я как ненормальная дергалась из-за какого-то пиджака, мне почему-то стало жутко смешно. Даже когда мы проехали поворот к разрушенному домику, где мы с Фрэнком и Сэмом встретились в первый раз, меня продолжал душить смех.

Дорога была все в колдобинах — понятное дело, никакого асфальта. Деревья густо обвиты плющом, ветки живой изгороди барабанили по бокам машины и грозили запрыгнуть в окно. Еще несколько минут, и перед нами выросли огромные кованые ворота — ржавые и скрипучие, они кривобоко висели на таких же ржавых петлях. Каменные колонны едва виднелись из-за густо разросшегося боярышника.

— Ну вот, — сказала я.

Фрэнк кивнул и обернулся. Перед нами, протянувшись меж цветущих вишен, открывалась бесконечная аллея. Здесь все было в цвету, до самой последней веточки.

— Ух ты! — воскликнула я. — И я еще сомневалась! Можно мне пронести с собой в чемодане Сэма, чтобы мы с ним поселились здесь до конца наших дней?

— Отставить разговорчики! — рявкнул Фрэнк. — Как только дойдем до двери, сделай равнодушное лицо. Да и вообще эти графские развалины еще доводить и доводить до ума. Так что угомонись.

— Ты ведь говорил, что в доме сделали ремонт. Лично мне в спальне подавай кашемировые шторы и белые розы. На меньшее я не согласна. А не то — где мой телефон? — тотчас вызову агента.

— Я сказал, что они занимались ремонтом. Разве я говорил, что они маги — взмах волшебной палочкой, и готово?

Поворот, и перед нами открылся огромный полукруг парадной эспланады; белая галька успела прорасти сорняками и маргаритками. Так я впервые увидела Уайтторн-Хаус. На снимках он смотрелся гораздо скромнее. Домов в георгианском стиле хватает и в Дублине, они там на каждом шагу — переделанные под офисы, грустно мигают флуоресцентными лампами. Уайтторн-Хаус был не такой. Элегантный и строгий, он словно сам вырос на этом месте, спиной к горам. Кажется, будто его, как некое бесценное сокровище, держат в своих ладонях бледный полукруг эспланады и темно-зеленые, в туманной дымке, холмы.

Я услышала, как Сэм с шумом втянул воздух.

— Дом, милый дом, — буркнул Фрэнк, выключая радио.

Шеренга встречающих уже выстроилась на крыльце. Я до сих пор вижу их именно такими — с ног до головы в золоте вечернего солнца, яркие и сияющие, словно видение, каждая складка одежды, каждая черточка лица — до боли ясные и четкие. Раф прислонился к перилам, засунув руки в карманы джинсов. Эбби — посередине, слегка привстав на цыпочки: одна рука козырьком поднесена к глазам. Джастин, ноги вместе, руки сцеплены за спиной. А позади них, в обрамлении дверных колонн, Дэниел — с гордо поднятой головой, на стеклах очков играют солнечные блики.

Никто из них даже не пошевелился, когда Фрэнк затормозил рядом с крыльцом. Нет, эти четверо застыли, словно фигуры на средневековом фризе — загадочные, таинственные. Казалось, они пытались что-то поведать миру на только им известном языке. Лишь юбка Эбби трепыхалась на ветру.

— Ну как, готова? — спросил Фрэнк, обернувшись ко мне.

— Вроде бы.

— Умница, — отозвался он. — Желаю удачи. Выходим?

Фрэнк вылез из машины и отправился открыть багажник, чтобы достать мой чемодан.

— Береги себя, — сказал Сэм, не глядя на меня.

— Ничего, скоро снова буду дома, — пообещала я. Господи, я даже не могла дотронуться до его руки — под этими-то взглядами. — Постараюсь завтра тебе позвонить.

Он коротко кивнул. Фрэнк захлопнул багажник — звук показался мне сродни грому; он отскочил от фасада, распугав стаю ворон, и те с карканьем взлетели с деревьев. Затем открыл мне дверь.

Я вышла и, перед тем как выпрямиться, быстро дотронулась до правого бока.

— Спасибо, детектив, — сказала я Фрэнку. — Спасибо за все, что вы для меня сделали.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Рад был познакомиться, — ответил он. — Вы, главное, не волнуйтесь, мисс Мэдисон. Мы его поймаем.

Ловким движением Фрэнк вытащил из гнезда чемодана ручку и протянул мне. И я потащила чемодан за собой по эспланаде — туда, где на ступеньках крыльца меня уже ждали те четверо.

Никто из них так и не пошевельнулся. Стоило мне подойти ближе, как меня словно ударило током — прямые спины, слегка вздернутые подбородки. Чувствовалась в этой четверке напряженность словно струна, которую перетянули. А вокруг — звенящая тишина. Лишь колесики моего чемодана громыхали по камешкам эспланады. Да что там — строчили пулеметной очередью!

— Привет! — произнесла я, когда наконец дошла до крыльца, и посмотрела на них снизу вверх.

В какой-то момент мне показалось, что ответа не будет, что меня уже раскусили. Затем Дэниел сделал шаг вперед, и картинка тотчас задрожала и рассыпалась. На лице Джастина проступила улыбка. Раф выпрямился и поднял руку, чтобы мне помахать. Эбби бросилась вниз по ступенькам и обняла меня.

— Эй, привет! — воскликнула она смеясь. — Ну вот ты и дома.

От ее волос пахло ромашкой. Я отпустила чемодан и тоже ее обняла. Странное это было чувство, как будто я касалась человека, сошедшего со старой картины. Господи, оказывается, у Эбби тоже есть лопатки, как и у меня. Дэниел приветствовал меня серьезным кивком и слегка взъерошил мне волосы. Раф схватил чемодан и, стуча колесами по ступенькам, потащил наверх. Джастин долго хлопал меня по спине, а я стояла и радостно смеялась. Я даже не слышала, как Фрэнк завел мотор и уехал.


«Я уже бывала здесь раньше», — первое, что я подумала, переступая порог Уайтторн-Хауса. Эта мысль, словно гром литавр, встряхнула меня, заставила расправить плечи. По идее все здесь было мне знакомо — страшно представить, сколько часов я провела, разглядывая фотографии, прокручивая видеоклипы. Но дело не только в этом. Запах — старого дерева и чайной заварки, с едва уловимой ноткой лаванды. А еще полосы солнца на поцарапанных половицах и легкое эхо наших шагов на ступеньках лестницы, которое затем, словно шепот, разносилось по коридорам. В общем, ощущение было такое — только не подумайте, что меня оно радовало, — наоборот, в мозгу тотчас вспыхнула красная лампочка опасности, — что я вернулась домой.

Начиная с этого момента весь вечер превратился для меня в размытую карусель: цвета, голоса, лица, вещи — все слилось в некую пеструю круговерть и резало глаза. Плафон на потолке, треснувшая фарфоровая ваза, табуретка перед пианино, блюдо с апельсинами, топот ног по лестнице, чей-то веселый смех. Пальцы Эбби, короткие, но сильные, на моем запястье, когда она вела меня по камням внутреннего двора позади дома. Кованые металлические стулья. Древние плетеные качели, которыми играет ветер. Необъятный газон, протянувшийся до высокой каменной стены, скрытой деревьями и плющом. Тень птицы, промелькнувшая по брусчатке. Дэниел помог мне закурить — пригнувшись так низко, что мы едва не касались друг друга головами, загородил ладонями пламя спички. После невыразительной записи звук голосов оглушил меня подобно набату; глаза, казалось, грозили оставить на моей коже ожоги. Бывает, я до сих пор просыпаюсь от того, что слышу рядом с собой голос кого-то из них, словно перенесшийся из того дня.

— Эй, выходи на улицу, — кричит Джастин, — вечер просто чудный!

Или:

— Нам надо решить, что делать с огородом, но мы хотели сначала дождаться тебя, а уж потом… — Это Эбби. — Как ты думаешь?..

Но стоит проснуться, как их нет.

Думаю, я тоже что-то говорила, вот только не помню что. Куда важнее было для меня другое: как удержать вес тела, раскачиваясь на носках, как делала Лекси, голос — в ее регистре, а глаза, плечи и даже сигареты под нужным углом. Как заставить себя не оборачиваться без надобности, как не сморозить какую-нибудь глупость, как не врезаться в диван или стол. Господи, неужели опять? Знакомое пощипывание на языке, легкая щекотка, словно кто-то провел по волоскам на моих руках. Мне казалось, что я все помнила, знала, как это будет, — вплоть до мельчайших деталей. Увы, я ошиблась: воспоминания — ничто. Легкая кисея, сквозь которую, как сквозь дым, проходит безжалостная сталь, прекрасная и смертоносная, — малейшая оплошность, и она раскроит тебя пополам.

В тот вечер это было выше моих сил. Вы когда-нибудь мечтали перенестись в мир вашей самой любимой книжки или фильма? Или телепередачи? Тогда вам должно быть понятно, что чувствовала в те минуты я: казалось, картинка оживала у меня на глазах — такая непривычно-новая и вместе с тем хорошо знакомая. Как замирало сердце, когда я проходила по комнатам, которые уже давно жили своей жизнью в моем воображении, как ноги ступали по ковру, настоящему, не воображаемому, как легкие вдыхали воздух старого дома.

А жутковатое тайное тепло, излучаемое этой четверкой! Даже не верилось, что передо мной реальные люди, которых я когда-то наблюдала издалека и вот теперь ворвалась в их круг. Мы с Эбби лениво покачивались на качелях. Парни готовили ужин и постоянно показывались в дверях, выходящих из кухни в сад, окликая нас. Нос щекотали ароматы жареной картошки и мяса, и неожиданно меня охватил волчий голод. Раф вышел к нам, прислонившись к спинке скамьи, взял у Эбби сигарету и сделал затяжку. Золотисто-розовое небо потихоньку тускнело, и по нему, словно дым от далекого костра, неспешной вереницей тянулись облака. В прохладном воздухе разливался запах земли и трав.

— Ужин готов! — крикнул Джастин; его голос заглушил стук тарелок.

А длинный накрытый стол, безупречный в своей красоте: красная камчатая скатерть, белоснежные салфетки, подсвечники, украшенные побегами плюща. Пламя свечей мерцает в стекле бокалов, играет бликами на столовом серебре, маня к себе сквозь окно словно волшебное видение. И эти четверо — садятся на стулья с высокими спинками, и кажется, что и от них исходит сияние. Дэниел занял место во главе стола, Эбби — на противоположном конце, Раф рядом со мной, Джастин, один — напротив нас. В реальности ощущение ритуала, которое я уловила, когда смотрела видеозаписи, оказалось гораздо мощнее. Нет, то был не заурядный ужин. Это был банкет, пиршество, военный совет, игра в русскую рулетку где-нибудь на самом верху одинокой башни.

Как прекрасны они были! Красивым в привычном смысле слова можно было назвать только Рафа. И все же, когда я вспоминаю их, первое, что приходит мне на ум, — их красота.

Джастин накладывал на тарелки жаркое и передавал дальше.

— Специально для тебя, — сказал он мне с робкой улыбкой.

Раф, когда тарелки попадали к нему, добавлял к мясу жареную картошку. Дэниел разливал красное вино в бокалы из разных сервизов.

Ужин потребовал от меня задействовать каждую клеточку серого вещества. Не хватало еще напиться в первый же вечер!

— Мне нельзя принимать алкоголь, — сказала я. — Из-за антибиотиков.

Так впервые за вечер всплыла тема моего ранения — пусть даже косвенно. На какую-то долю секунды — или мне лишь показалось? — все вокруг словно застыло: бутылка, слегка наклонившись, повисла в воздухе, руки замерли посередине жеста. Затем виночерпий Дэниел возобновил свою деятельность: ловким движением плеснул мне в бокал вина — как оказалось, меньше чем на два пальца.

— Ничего страшного, — невозмутимо произнес он. — Один глоток не повредит. Надо же произнести тост. — Он передал мне бокал и налил себе. — За возвращение.

В то мгновение, когда бокал переходил из его рук в мои, на задворках моего мозга прозвучал резкий, предупредительный окрик. В памяти всплыли гранатовые зерна Персефоны. Никогда не принимай пищу от чужих людей! Тотчас вспомнились старые сказки о том, как одного глотка, одного кусочка бывало достаточно, чтобы заколдованные ворота захлопнулись навсегда, а дорога домой растворилась в тумане и ее разметало ветром, словно никогда и не было. А потом, словно рев сирены в мозгу: «Если это все же они, вино наверняка отравлено. Господи, и как меня угораздило! Им ведь ничего не стоит меня отравить». Мысль пронзила словно электрошок. «Вспомни, как они ждали тебя у крыльца, вспомни прямые спины и холодные, настороженные глаза. Им ничего не стоило весь вечер играть с тобой в кошки-мышки, поджидая, когда наступит нужный момент, и при этом ничем не выдать истинных намерений».

Но нет, все четверо, подняв бокалы, улыбались мне. Ничего не оставалось, как подчиниться.

— За возвращение! — сказала я и потянулась через стол, чтобы чокнуться с остальными посреди побегов плюща и пламени свечей: с Джастином, затем с Рафом, Эбби и Дэниелом.

И поднесла бокал к губам. Вино было теплое и бархатистое, на вкус отдавало медом и ягодами, приятно разливаясь по всему телу, вплоть до кончиков пальцев. И тогда я взяла в руки нож и вилку и принялась за бифштекс.

Может, я просто успела проголодаться. Бифштекс был — пальчики оближешь, и у меня, словно в компенсацию за потерянное время, проснулся аппетит. Увы, никто не просветил меня относительно привычек Лекси в еде, сколько она ела, много или мало, так что никакой добавки, сказала я себе, ни-ни. Вернее, эта мысль посетила меня, как только сотрапезники превратились для меня в реальных людей. Иначе говоря, с того момента, когда мои воспоминания о том вечере начинают складываться в некую последовательность, словно бусинки, нанизываемые на нитку, и события вместо смазанного пятна начинают прорисовываться в нечто ясное и четкое.

— Эбби нашла себе цацку, — поведал мне Раф, накладывая себе на тарелку картошки. — Сначала мы собирались сжечь ее как ведьму, но решили дождаться тебя, чтобы поставить вопрос на голосование.

— Кого сжечь, Эбби или цацку?

— Обеих.

— Это не цацка, — возразила Эбби и ткнула Рафа локтем в бок, — а кукла конца викторианской эпохи. И думаю, Лекси оценит ее по достоинству, потому что она не лицемерка.

— На твоем месте я бы даже не стал брать ее в руки, — предостерег меня Джастин. — Клянусь, проклятая штуковина одержима нечистой силой. Ее глаза следят за мной.

— Тогда просто положи ее, и она закроет глаза.

— Даже пальцем не притронусь. Вдруг она меня укусит? И тогда придется целую вечность блуждать в потемках в поисках собственной души…

— Как я по тебе соскучилась, — сказала Эбби. — Без тебя здесь было не с кем даже поговорить, кроме этих нытиков. Джастин, это всего лишь старая кукла.

— Все равно цацка, — возразил Раф, жуя картошку. — Серьезно, и притом сделана из жертвенной козы.

— Не говори с набитым ртом, — пожурила его Эбби и вновь повернулась ко мне. — Она лайковая, с фарфоровой головой. Я откопала ее в шляпной коробке, в комнате рядом с моей. Платье на ней висит лохмотьями, и когда я закончила вышивать подушку для скамеечки, то подумала, а не смастерить ли для куклы новый гардероб. Здесь так много разных лоскутков…

— А волосы, — перебил ее Джастин, передавая мне овощи. — Ты только посмотри на ее волосы. Это просто какой-то ужас.

— У нее волосы мертвеца, — сообщил мне Раф. — И если уколоть ее булавкой, то слышно, как на кладбище кто-то кричит. Попробуй, убедишься сама.

— Теперь ты понимаешь, о чем я? — спросила меня Эбби. — Нытики. Ума не приложу, с чего он взял, будто у нее волосы мертвеца.

— Потому что твоя кукла сделана году этак в 1890-м, а с математикой у меня все в порядке.

— А кладбище? Где здесь кладбище?

— Где-нибудь да есть. Рядом с деревней. И всякий раз, когда ты протыкаешь куклу иголкой, какая-нибудь женщина наверняка корчится в могиле.

— До тех пор пока не избавитесь от Головы, — с чувством собственного достоинства возразила Эбби, — вы не имеете права обвинять мою куклу в том, что в ней есть что-то жуткое.

— Скажешь тоже! Разве их можно сравнивать? Голова — ценный научный инструмент.

— А мне Голова нравится, — неожиданно произнес Дэниел, отрывая глаза от тарелки. — Чем она тебе не угодила?

— Потому что она в духе Алистера Кроули, вот чем. Скажи, что я права, Лекси.

Фрэнк с Сэмом не сказали мне самого главного, не иначе как проглядели: насколько близки между собой эти четверо. И любые видеоклипы были бессильны передать это ощущение. Впрочем, то же самое можно сказать и о доме. Здесь даже воздух мерцал и переливался, словно его обитатели перебрасывались тончайшими золотыми паутинками, и так до тех пор, пока каждое слово, каждое движение не начинало резонировать в остальных: Раф передал Эбби ее сигареты еще до того, как та начала искать их глазами; Дэниел протянул руку, чтобы взять блюдо с жарким в ту самую секунду, когда Джастин появился в дверях. Реплики следовали одна за другой, словно карты, которые тасует в руках умелый шулер: ни малейшей паузы, ни секундной заминки. Когда-то и мы с Робом были точно такие — словно единое целое.

Ну все, подумала я, мне хана. Отношения четверки являли собой гармонию недостижимых высот, и если я хочу влиться в их хор, то должна назубок знать свою партию и вступить в нужный момент. И не дай Бог пустить петуха. Конечно, поначалу любой огрех можно списать на недомогание, действие лекарств, нервы. Пока что они рады, что я снова дома, сижу с ними за одним столом, а значит, что конкретно скажу — не так важно. Но долго на этом не протянешь — например, мне никто не сказал ни про какую Голову. Несмотря на весь оптимизм Фрэнка, я была готова поклясться: в дежурке уже начали делать ставки — разумеется, за спиной Сэма, — сколько я протяну, прежде чем с треском провалю операцию, причем большинство давали мне максимум три дня. Я на них не в обиде. Более того, поставила бы сама: десять фунтов, на одни сутки.

— Как вы тут жили в мое отсутствие? — спросила я. — Есть что-нибудь новенькое? Кто-то спрашивал про меня? Есть ли открытки?

— Омерзительный букет от всего факультета, — ответил Раф. — Не цветы, а какие-то мутанты, перекрашенные в жуткие тона. Слава Богу, они уже завяли.

— Грудастая Бренда пыталась утешить Рафа, — сказала Эбби, криво усмехнувшись. — Так ей стало жалко его, бедняжку.

— Не напоминай! — в ужасе воскликнул Раф, положил нож и вилку и закрыл ладонями лицо. Джастин захихикал. — Брр! Она и ее бюст загнали меня в угол копировальной комнаты, чтобы спросить, как я себя чувствую.

Все понятно. Бренда Грили. Такая вряд ли в его вкусе. Я рассмеялась — мои сотрапезники и без того только и делали, что пытались меня развеселить, а Бренда действительно была ходячим приколом.

— Полагаю, он получил массу впечатлений, — без тени иронии произнес Джастин, — потому что, когда вышел оттуда, от него пахло дешевыми духами.

— Я едва не задохнулся. Она прижала меня к ксероксу…

— Скажи, а на заднем плане при этом не звучала ритмичная музычка? — спросила я.

Ничего лучше мне в голову не пришло, но я старалась и, похоже, попала в яблочко. Эбби с улыбкой посмотрела в мою сторону, у Джастина, если судить по его лицу, словно гора с плеч свалилась.

— Признавайся честно, что вам там показывали в больнице? — спросил Дэниел.

— Она прямо-таки обдавала меня своим жарким дыханием, — продолжал жаловаться Раф. — Впечатление такое, будто тебя домогается морж, пропитанный освежителем воздуха.

— Боже, что за извращенная фантазия! — ужаснулся Джастин.

— Она даже предлагала угостить меня стаканчиком за свой счет, лишь бы только поговорить. Мол, мне нужно раскрыться, расслабиться. Интересно, что она имела в виду?

Раф сделал вид, будто его вот-вот вырвет.

— Ну-ка прекрати. Фу, какая гадость! — поморщился Джастин.

— Один-ноль в мою пользу, — ответила я. Разговор давался мне с трудом, это было сродни ковырянию палкой толстого слоя льда. — В отличие от него я белая и пушистая.

— Это еще как сказать, — усмехнулся Джастин. — Но мы все равно тебя любим. Кстати, подложить тебя мяса? Что-то ты сегодня клюешь как птичка. Или тебе не нравится?

Ура! Похоже, аппетит у Лекси был под стать моему, в придачу ко всему остальному.

— Что ты! Не бифштекс, а объеденье! — ответила я. — Просто ко мне еще не вернулся аппетит.

— Вернется, никуда не денется. — Он потянулся через стол, чтобы подложить мне еще мяса. — Ведь тебе нужно набираться сил.

— Джастин, — обратилась я к нему, — ты всегда был моим любимчиком.

В ответ на комплимент он до корней волос залился краской, и прежде чем успел спрятаться за бокалом, мне показалось, будто я заметила в его глазах легкий испуг.

— Не говори глупостей, — возразил он. — Нам всем тебя недоставало.

— Мне вас тоже, — ответила я с хитрой улыбочкой. — Главным образом из-за больничной кормежки.

— Чему удивляться? — заметил Раф.

В какой-то момент я была уверена, что Джастин что-то хочет сказать, но тут Дэниел потянулся наполнить мой бокал и Джастин лишь заморгал и снова взялся за вилку и нож. Цвет лица тоже постепенно вернулся в норму. Воцарилась тишина, какая всегда сопровождает вкусную пищу, а над столом пронеслось некое едва уловимое движение воздуха, словно кто-то невидимый издал вздох облегчения. Un ange passé — ангел пролетел, как говаривал когда-то мой французский дедушка. А где-то наверху ухо различило мерное тиканье часов.

Дэниел покосился на Эбби, почти незаметно, и я едва не пропустила этот момент. На протяжении всего ужина он предпочитал хранить молчание. Впрочем, то же самое и на видеоклипах, хотя у меня возникло такое впечатление, что сегодня оно какое-то не такое. Или все-таки виновата видеокамера? Может, она оказалась бессильна передать его настроение? В общем, я ломала голову, не зная, всегда ли он такой молчун или за его сдержанностью что-то кроется.

— И все-таки, Лекси, — обратилась ко мне Эбби, — как ты сейчас себя чувствуешь?

Все дружно прекратили жевать.

— Нормально, — ответила я. — Просто мне запрещено в течение двух недель поднимать тяжести.

— Тебе больно? — поинтересовался Дэниел.

Я пожала плечами:

— Мне давали сверхмощные анальгетики. Хотя, сказать по правде, особой необходимости в них не было. У меня даже шрама почти не останется. Изнутри меня залатали основательно, но снаружи наложили лишь шесть швов.

— А можно на них взглянуть? — спросил Раф.

— Боже! — Джастин положил вилку и укоризненно посмотрел на него. Казалось, еще мгновение, и он встанет из-за стола. — Ты не человек, а вурдалак какой-то. Лично у меня нет ни малейшего желания их видеть. Боже упаси!

— Что касается меня, я бы тоже не хотела стать свидетелем подобного зрелища за обеденным столом, — добавила Эбби. — Только без обид.

— Можно подумать, я собралась их кому-то показывать, — парировала я и выразительно посмотрела на Рафа. Надо сказать, к такой просьбе я была готова. — Меня и без того всю неделю мяли и щупали. Пусть только кто-то попробует взглянуть на мои швы — обещаю, останется без пальца.

Дэниел продолжал задумчиво рассматривать мою персону.

— Ты им так и скажи, — посоветовала Эбби.

— Ты уверена, что тебе не больно? — Задавая этот вопрос, Джастин даже наморщил нос, словно сама мысль о моих швах доставляла ему страдания. — Наверняка сначала было больно. Признайся, ведь было…

— С ней все в порядке, — оборвала его Эбби. — Она только что сама сказала.

— Так что, даже спросить нельзя? Полицейские говорили…

— Сколько можно!

— Что? — навострила я уши. — Что говорили полицейские?

— Думаю, будет лучше, — подал голос Дэниел, спокойно, однако тоном, не допускающим возражений, и повернулся к Джастину, — если мы не будем развивать эту тему.

И вновь тишина, на сей раз более напряженная. Нож Рафа со скрежетом скользнул по тарелке. Джастин поморщился. Эбби потянулась за перечницей, разок стукнула ею по столу и потрясла над тарелкой.

— Полицейские спрашивали, — неожиданно вновь подал голос Дэниел и посмотрел на меня поверх бокала, — вела ли ты дневник или записную книжку, что-то в этом роде. Я посчитал, что для всех нас самое разумное ответить, что нет.

Дневник?

— И правильно сделал, — ответила я. — Не хочу, чтобы кто-то копался в моих вещах.

— Не волнуйся, уже покопались, — ответила Эбби. — Извини, но они обыскали всю твою комнату.

— Черт, этого только не хватало! — изобразила я возмущение. — А почему вы их не остановили?

— У нас сложилось впечатление, что наше мнение никого не интересует, — сухо пояснил Раф.

— Ой, что было бы, если бы они нашли, допустим, любовные письма? Или порнографические открытки? Или что-то личное?

— Думается, именно это они и искали.

— А мне легавые даже по-своему понравились, — задумчиво произнес Дэниел. — Почти у всех был такой вид, будто им работа до смерти надоела. Мне, например, было бы интересно понаблюдать, когда они производили обыск, хотя вряд ли они обрадовались бы, обратись я к ним с такой просьбой.

— В любом случае они не нашли то, что искали, — подвела я итог. — Кстати, а где она, моя записная книжка?

— Понятия не имею, — слегка растерялся Дэниел. — Наверное, там, где ты ее хранишь.

И вновь принялся за бифштекс.


После ужина парни убрали тарелки. Мы с Эбби сидели за столом и молча курили, как будто понимали друг дружку без слов. Было слышно, как, отгороженный от нас двойными раздвижными дверями, кто-то возится в гостиной, а потом мой нос уловил запах горящих дров.

— Ну как, сегодня посидим в тишине? — спросила Эбби, глядя на меня сквозь сигаретный дым. — Почитаем, и все?

После ужина — свободное время, когда они занимались тем, к чему в тот вечер лежала душа: играли в карты, читали, просто разговаривали или постепенно приводили дом в божеский вид. Лично меня чтение устроило бы на все сто, если не больше.

— Отлично, — ответила я. — Тем более что мне нужно наверстывать упущенное по диссеру.

— Не выдумывай, — возразила Эбби и в который раз одарила меня полуулыбкой. — Ты только-только вернулась. Куда тебе спешить? Еще наработаешься.

Она потушила сигарету и распахнула двери.

Гостиная была огромна и, чего я не ожидала, жуть как хороша. На фото в глаза обычно бросалась ее запущенность, а вот атмосфера оставалась, как говорится, за кадром. Высокие потолки с пятнами сырости в углах. Широкие половицы, чуть бугристые и без лака. Ужасные обои в цветочек, то там, то здесь свисающие лохмотьями, открывая взору нижние слои: в розовую и золотую полоску или кремовые с матовым шелковистым глянцем. Мебель была из разных гарнитуров и стара как мир. Поцарапанный карточный столик с палисандровыми инкрустациями, кресла, обтянутые выцветшей парчой, книжные полки, на которых вперемежку выстроились старинные кожаные переплеты и яркие бумажные, современные. Никакой люстры не было, лишь торшеры, да пламя потрескивало в массивном камине с кованой решеткой, отбрасывая пляшущие тени на паутину под потолком. В общем, без содрогания на этот, с позволения сказать, зал было невозможно смотреть, и все равно я влюбилась в него буквально с первого взгляда.

Кресла на вид были удобные, и я едва не направилась прямым ходом к одному из них, но тут моя интуиция нажала на тормоза. Мне казалось, будто я слышу биение собственного сердца. Боже, я ведь понятия не имею, где мое место. И главное, никаких ценных мыслей. Вкусная и сытная пища, бокал вина, посиделки с Эбби — и вот результат: мной овладела преступная самоуспокоенность.

— Секундочку, сейчас вернусь, — сказала я и бросилась в уборную, чтобы другие расселись по местам, а у меня перестали трястись колени. Когда я наконец отдышалась, мозг вышел из спячки, и я вычислила свое место: низкое викторианское кресло сбоку от камина. Оно было на фотках, которые мне показывал Фрэнк. И как только это вылетело у меня из головы?

А ведь мне ничего не стоило плюхнуться в чужое кресло. И тогда прощай, операция — всего через четыре часа.

Когда я вернулась в гостиную, Джастин поднял на меня слегка встревоженный взгляд, но никто ничего не сказал. Мои книги были разложены на ломберном столике рядом с креслом: толстые исторические справочники; «Джейн Эйр» с загнутыми уголками — раскрытая где-то посередине, она лежала лицом вниз на блокноте в линейку; пожелтевшая книженция в бумажной обложке: Рип Корелли, «Она привыкла сражать наповал». Скорее всего к диссертации это чтиво отношения не имело, но кто знает? На обложке — девица в юбке с разрезом, за резинкой чулка — пистолет («Мужчины летели на нее как мухи на мед… После чего она их убивала»). Ручка — шариковая, с синей пастой, кончик со следами зубов — лежала там, где Лекси положила ее, не закончив фразы, вечером в ту злополучную среду.

Поверх страницы я потихоньку следила за остальными, пытаясь обнаружить признаки нервозности. Ничего подобного. Все, как один, мгновенно погрузились в чтение, и эта вошедшая в привычку сосредоточенность слегка пугала.

Эбби расположилась в кресле, положив ноги на вышитую подушку для скамеечки — как я поняла, результат ее реставрационных работ, — и быстро перелистывала страницы, накручивая на палец прядь волос. Раф сидел по другую сторону камина; время от времени он откладывал книгу и нагибался, чтобы поворошить кочергой угли в очаге или подбросить полено. Джастин растянулся на диване, положив на грудь блокнот, и делал в нем какие-то пометки; он то что-то бормотал себе под нос, то неодобрительно фыркал и цокал языком. На стене позади него висел выцветший гобелен с сюжетом охоты. По идее на его фоне Джастин, в вельветовых брюках и круглых очках, должен был казаться совершенно не к месту, но нет, никакой дисгармонии не ощущалось.

Дэниел сидел за карточным столом, чуть пригнув темноволосую голову под высокой лампой. Казалось, он застыл и лишь изредка оживал, чтобы неторопливым жестом перевернуть очередную страницу. Тяжелые зеленые бархатные шторы не были задернуты, и я представила, как мы смотрелись бы, загляни кто-то к нам в окно из темного сада: сидим, погруженные в чтение, в красноватых отблесках камина. Такие яркие и умиротворенные — дивные видения из волшебного сна. На какой-то головокружительный миг я искренне позавидовала Лекси Мэдисон.

Судя по всему, Дэниел поймал на себе мой взгляд, потому что оторвался от книги и улыбнулся мне через стол. Это была его первая за весь вечер улыбка, теплая и вместе с тем серьезная. Улыбнулся — и снова склонился над книгой.


Спать я легла рано, где-то в десять, частично чтобы не выйти из образа, частично потому — Фрэнк был прав, — что валилась с ног от усталости. Ощущение было такое, будто я полдня участвовала в соревнованиях по триатлону. Я закрыла за собой дверь в комнату Лекси (вокруг шеи и плеч, словно невесомый шарфик, тотчас обмотался запах ландышей и заглянул в лицо — мол, кто ты?) и привалилась к стене спиной. В какой-то миг мне показалось, что я не добреду до кровати и свалюсь без сил прямо здесь же, на коврике под дверью. Но не потому, что годы берут свое и нервы уже не те. Просто раньше я сама решала, с кем водить дружбу, а сейчас хозяйкой положения была Лекси, и мне оставалось лишь одно: следовать ее правилам вплоть до последней буквы, прислушиваться к ней все двадцать четыре часа в сутки, словно она была крошечным трескучим наушником в моем ухе, целиком и полностью подчинить себя ей.

Чувство мне хорошо знакомо, причем по моим самым малоприятным расследованиям: парадом командую не я, а кто-то другой. Как правило, ничего хорошего оно не сулило. Правда, тогда кем-то другим всегда был убийца, опережавший нас на три шага вперед. Но чтобы жертва — в моей практике это первый случай.

А вот кое-что, наоборот, было даже легче. В прошлый раз, в университете, любое слово, вылетевшее из моего рта, имело неприятный привкус, словно заплесневелый хлеб. Как я уже говорила, лгать не мое призвание. А тогда, факт остается фактом, все, что бы я ни сказала, имело свежий вкус правды. Единственное объяснение, какое пришло мне тогда на ум: просто я пытаюсь обмануть самое себя — довод, весьма типичный для тех, кто работает под прикрытием. Но может, все было гораздо глубже: по какой-то неведомой мне самой причине я не лгала. Главное, не перестараться, и тогда любое слово из моих уст будет правдой — конечно, не моей, а правдой Лекси.

Спальня Лекси располагалась на верхнем этаже в дальней части дома — напротив спальни Дэниела и над спальней Джастина — средних размеров, с низким потолком, простыми белыми шторами на окнах и шаткой железной односпальной кроватью, которая, стоило на нее сесть, жалобно заскрипела подо мной словно древний паровой пресс. Если Лекси умудрилась забеременеть на этой скрипучей развалюхе — мой ей респект. Покрывало голубого цвета и свежевыглаженное — кто-то догадался поменять постельное белье. По части мебели в комнате было не густо: книжная полка, узкий платяной шкаф; на полке, что весьма кстати, приклеены жестяные полоски с подписями («шляпы», «чулки»), дешевая пластиковая лампа на таком же дешевом прикроватном столике, деревянный комод с трельяжем, отражавшим лицо под самыми невообразимыми углами, отчего мне сделалось немного жутко. Я даже подумала чем-нибудь его завесить, но тогда пришлось бы объяснять, зачем мне это понадобилось. Кроме того, я не могла избавиться от чувства, что, даже скрытое от глаз старой занавеской или простыней, мое отражение будет там жить собственной жизнью.

Прислушиваясь, не идет ли кто по лестнице, я отомкнула чемодан, вытащила новенький пистолет и моток пластыря для моих повязок. Даже дома я не ложусь спать без пистолета — старая привычка, расставаться с которой в данный момент не имело смысла. Пистолет я прикрепила к задней стенке прикроватной тумбочки — подальше от посторонних глаз, зато всегда под рукой. Кстати, позади тумбочки ни паутины, ни пыли. Ребята из бюро побывали здесь раньше меня.

Перед тем как надеть голубую пижаму Лекси, я сняла фальшивую повязку, отстегнула микрофон и спрятала на дно сумки. Фрэнк, конечно, будет зол как черт, но мне наплевать. На то имелись причины.

Первая ночь во время секретного спецзадания — такое не забывается. Весь день только и делаешь, что следишь за каждым своим словом, каждым жестом, наверное, даже придирчивее, чем за другими людьми, но стоит прийти вечеру, как оказываешься один — на чужом матраце, в комнате, где даже воздух чужой. И ничего другого не остается, как разомкнуть руки и расслабиться, чтобы нырнуть с головой в сон и в чью-то чужую жизнь. Даже в самый первый раз знаешь, что в этот момент начинается некий необратимый процесс, что наутро ты проснешься уже совершенно другим человеком. И мне хотелось бы войти в нее голой, чтобы на мне не было ничего из моей прошлой жизни.

На книжной полке я нашла томик сказок братьев Гримм — старый, с выпадающими страницами, но прекрасно иллюстрированный — и взяла с собой в постель. Судя по подписи, оставленной на форзаце размашистой рукой Джастина пером и чернилами, — подарок Лекси на день рождения от остальной четверки в прошлом году. В дате я почти не сомневалась: 03.01.04. Счастливого дня рождения. Малышка (и когда ты только повзрослеешь?), с любовью от… и далее имена.

Я сидела в постели с книгой на коленях, но читать не могла. Время от времени из гостиной до меня долетали приглушенные голоса, а за окном своей жизнью жил сад: шелест ветра в листьях, отдаленное лисье тявканье, уханье совы, какие-то шорохи. В общем, я сидела, разглядывая крошечную комнатку Лекси, и прислушивалась.

Незадолго до полночи ступеньки лестницы скрипнули, и кто-то тихонько постучал в мою дверь. Я едва не подскочила до потолка, схватила сумку, чтобы проверить, не забыла ли застегнуть на ней «молнию», и крикнула:

— Заходи!

— Это я, — сказал из-за двери Дэниел, а может, Джастин или Раф, причем так тихо, что я не поняла, кому принадлежат голос. — Просто хочу пожелать спокойной ночи. Мы тоже ложимся спать.

Мое сердце было готово выскочить из груди.

— Спокойной ночи! — крикнула я ответ. — Приятных снов!

Голоса перелетали вверх-вниз на лестнице, сливаясь в единый хор, напоминающий стрекот сверчков — легкий, как прикосновение пальцев к волосам.

— Спокойной ночи, — нашептывали они, — приятных тебе снов. Спокойной ночи тебе, Лекси, мы рады, что ты вернулась. Спокойной ночи!..


Я сплю чутко, реагирую на малейший шорох. В какой-то момент посреди ночи я проснулась словно по будильнику. С той стороны коридора из-за двери комнаты Дэниела доносились приглушенные голоса.

Я затаила дыхание, но двери были плотные, так что я расслышала в темноте лишь чей-то возбужденный шепот. Увы, ни слов, ни принадлежности голоса я не разобрала. Я тихонько вытащила руку из-под одеяла, осторожно нащупала на тумбочке мобильник и проверила время — 03:17.

Я довольно долго пролежала, прислушиваясь к этому перешептыванию вперемешку с писком летучих мышей и завыванием ветра. Лишь без двух минут четыре я услышала, как, скрипнув, повернулась круглая ручка, дверь, ведущая в комнату Дэниела, приоткрылась и тотчас с легким щелчком замка закрылась вновь. Чье-то дыхание на лестничной площадке — едва различимое, словно тень на фоне темноты, а потом ничего.

Глава 6

Меня разбудили шаги — кто-то громко топал вниз по лестнице. Снилось что-то мрачное и путаное, и на то, чтобы сбросить сети сна и осознать, где я нахожусь, ушло несколько секунд. Пистолета под рукой не оказалось, и я уже было запаниковала, но, слава Богу, вспомнила, где его спрятала.

Я села. Яду, похоже, не подмешали — чувствовала я себя нормально. Из-под двери тянуло чем-то жареным; снизу словно издалека доносились оживленные голоса. Черт, мне же полагалось готовить завтрак! Мне так давно не удавалось поспать дольше шести, что я не потрудилась завести будильник. Я прилепила к телу микрофон, натянула джинсы, футболку и — холод в комнате был собачий — мешковатый джемпер, принадлежавший, по всей видимости, кому-то из парней, и спустилась вниз.

Кухня располагалась в задней части дома и выглядела гораздо симпатичнее, чем на видео. Ни плесени, ни паутины, ни грязного линолеума — бетонный пол, дочиста отмытый деревянный стол и горшок с торчащей клочьями геранью на подоконнике у раковины. Эбби, в красном фланелевом платье с капюшоном, переворачивала на сковороде ломтики бекона и сосиски. Дэниел, уже полностью одетый, сидел за столом, читая придавленную краем тарелки книгу, и с методичным удовольствием уплетал яичницу. Джастин резал на треугольники тост и громко сетовал на жизнь.

— Честное слово, никогда такого не видел. На прошлой неделе лишь двое прочитали заданное на дом, остальные тупо пялились в стену и жевали жвачку словно стадо коров. Уверен, что не хочешь махнуться хотя бы на сегодня? Может, тебе удастся вытянуть из них больше…

— Нет.

Дэниел даже не взглянул на него.

— Твои как раз сонеты читают, а уж я-то разбираюсь в сонетах. Очень хорошо разбираюсь.

— Нет.

— Доброе утро, — произнесла я с порога.

Дэниел ответил хмурым кивком и вернулся к своей книге. Эбби помахала лопаткой.

— А, привет.

— Лапочка, — сказал Джастин. — Подойди-ка сюда. Дай мне на тебя взглянуть. Как себя чувствуешь?

— Великолепно, — ответила я. — Прости, Эбби, я проспала. Позволь…

Я потянулась за лопаткой, но она мне ее не дала.

— Нет-нет, ты ж у нас вроде как ходячая больная. Вот завтра поднимусь и вытащу тебя из постели. Присядь.

При словах «ходячая больная» Дэниел и Джастин на пару мгновений прекратили жевать — или мне только показалось? Я села за стол. Джастин пододвинул к себе тарелку с тостами, а Дэниел перевернул страницу и подтолкнул в моем направлении красный эмалированный чайник.

Не задавая лишних вопросов, Эбби поставила передо мной тарелку с тремя ломтиками жареного бекона и яичницей из двух яиц.

— Ох, ну и холодина! — воскликнула она, возвращаясь к плите. — Господи, Дэниел, я знаю, как ты относишься к двойным стеклопакетам, но, серьезно, с этим нужно что-то делать…

— Двойные стеклопакеты — порождение Сатаны. Они отвратительны.

— Ну и пусть, зато с ними тепло. Раз уж у нас нет ковров…

Подперев рукой подбородок, Джастин клевал свой тост и пристально смотрел мне в глаза, что порядком нервировало.

— Ты уверена, что все нормально? — В его голосе звучало неподдельное беспокойство. — Какая-то ты бледная. Ты ведь сегодня никуда не пойдешь?

— Думаю, нет. — Вряд ли я выдержала бы на ногах весь день. К тому же хотелось остаться одной и обыскать дом: мне нужен был тот дневник, или записная книжка, или что там еще. — Пожалуй, несколько дней передохну. Есть, правда, одна проблема: как быть с консультациями?

Официально те заканчивались к Пасхе, но всегда были и такие, что по тем или иным причинам тянулись чуть ли не все лето. У меня оставалось две группы — по вторникам и четвергам, — и перспектива встречаться с ними совсем не вдохновляла.

— Мы взяли их на себя, — предложила Эбби, присоединяясь к нам с полной тарелкой, — чем-нибудь займем. В прошлый четверг Дэниел проходил с ними «Беовульфа». В оригинале.

— Класс, — сказала я. — И как они его восприняли?

— Не так уж и плохо, — оторвался от книги Дэниел. — Сначала без особого энтузиазма, однако потом кое-кто выступил с довольно-таки здравыми комментариями. В общем, было интересно.

В кухню, спотыкаясь, вплыл Раф — взъерошенный, в футболке и полосатых пижамных штанах, он двигался как радиоуправляемый робот. Немного покружив по комнате, отыскал наконец свою кружку, плеснул в нее черного кофе, схватил один из нарезанных треугольниками тостов Джастина и шагнул к выходу.

— Двадцать минут! — прокричал ему вслед Джастин. — Больше ждать не буду!

Раф, не оглядываясь, помахал ему рукой и исчез за дверью.

— Не понимаю, зачем дергаться? — разрезая на части сосиску, заметила Эбби. — Через пять минут он и не вспомнит, что видел тебя. После кофе, Джастин. Или ты забыл, что наш Раф становится вменяемым только после кофе?

— Ну да, а потом будет ныть, будто я вечно его подгоняю. Ничего, на сей раз ждать не буду; опоздает — его проблема. Пусть ловит попутку или идет в город пешком, это уж его дело…

— И так каждое утро, — сказала Эбби, кивая в сторону Джастина.

Тот обиженно замахал в ответ ножом для масла.

Я лишь закатила глаза. На улице, за окном, щипал траву, оставляя на белой росе маленькие темные следы, кролик.


Через полчаса Раф и Джастин уехали. Джастин подогнал машину прямо к крыльцу и с минуту давил на клаксон, издавая неслышные — из-за закрытого окна — угрозы. И так до тех пор, пока Раф, в кое-как наброшенной куртке и с рюкзаком в руке, не ворвался наконец в кухню, схватил еще один тост, зажал его в зубах и выскочил на улицу, хлопнув дверью так, что задрожал весь дом. Эбби мыла посуду, вполголоса, густым контральто напевая: «Бежит река, ох широка, ее не перейти мне…» Дэниел курил сигарету без фильтра, и легкие завитки дыма клубились в тусклых лучах восходящего за окном солнца. Напряжение спало; я была частью их семьи.

Странно, но тогда я даже не слишком-то этому радовалась. Вот уж не ожидала, что проникнусь к четверке симпатией. И если насчет Дэниела и Рафа я не была уверена на все сто, то Джастин определенно оказался милым, сердечным парнем. Описывая Эбби, Фрэнк тоже не покривил душой: будь все иначе, я была бы не прочь иметь такую подругу.

Они только что потеряли члена своей команды и даже не знали об этом. Возможно, все случилось из-за меня, а я сидела у них на кухне, ела яичницу и морочила им головы. Вчерашние подозрения — яд из болиголова, Господи! — показались столь смехотворными и дикими, что я готова была сквозь землю провалиться со стыда.

— Дэниел, пора двигаться. — Сверившись с часами, Эбби вытерла руки о кухонное полотенце. — Принести чего-нибудь из внешнего мира, Лекс?

— Сигарет, — сказала я. — У меня почти кончились.

Вытащив из кармана пачку «Мальборо-лайтс», она бросила ее мне.

— Возьми пока эти. На обратном пути куплю еще. Чем собираешься заниматься целый день?

— Валяться на диване, читать и есть. Печенье какое-нибудь осталось?

— С ванильным кремом, как ты любишь, — в коробке для печенья, шоколадное — в холодильнике. — Аккуратно сложив полотенце вдвое, она повесила его на ручку духовки. — Ты точно не хочешь, чтобы с тобой кто-нибудь остался?

Джастин задавал мне этот вопрос раз шесть. Они что, сговорились?

— Абсолютно.

От меня не ускользнуло, как Эбби бросила быстрый взгляд на Дэниела, но тот переворачивал страницу и не обращал на нас никакого внимания.

— Ну, дело твое, — пожала она плечами. — Смотри не свались с лестницы и вообще будь осторожна. Дэниел, у тебя пять минут.

Тот кивнул, даже не взглянув на нее. Эбби, в одних носках, легко взбежала по лестнице. Я слышала, как она открывает и закрывает ящики, затем, через минуту, до нас вновь донеслось ее пение: «Я к дубу прижалась, опоры ища…»

Лекси смолила по пачке в день и начинала сразу после завтрака. Я взяла у Дэниела спички и закурила.

Отметив закладкой последнюю прочитанную страницу, Дэниел закрыл книгу и отложил в сторону.

— А тебе курить-то можно? — спросил он.

— Нет. — Я выпустила в его сторону струйку дыма. — А тебе?

Мой ответ вызвал у него улыбку.

— Сегодня ты выглядишь гораздо лучше. Не то что вчера вечером. У тебя был жутко усталый вид, и вообще ты вся была какая-то потерянная. Чего, наверно, и следовало ожидать. Приятно снова видеть тебя бодрой.

Ценное замечание, надо взять на заметку.

— В больнице только и твердили, что нужно сделать небольшую передышку и никуда не спешить. Да пошли они, пусть себе указывают. Надоело болеть.

Теперь он улыбался уже во весь рот.

— Да уж, представляю. Уверен, ты была идеальной пациенткой. — Склонившись над плитой, он проверил, не осталось ли чего в кофейнике. — Помнишь, что с тобой случилось?

Выливая в чашку остатки кофе, он смотрел на меня — спокойно, с любопытством, без малейших признаков нервозности.

— Ни черта, — ответила я. — Тот день вообще не помню, да и предыдущие — как-то смутно. Думала, копы вам сказали.

— Сказать-то сказали, только ведь это еще ничего не значит. У тебя могли быть собственные причины дать им такое объяснение.

Я сделала вид, что не понимаю.

— Например?

— Ну, не знаю. — Дэниел осторожно поставил кофейник на плиту. — Если ты что-нибудь вспомнишь и будешь сомневаться, стоит ли идти в полицию, посоветуйся прежде со мной или Эбби. Договорились?

Скрестив ноги, он медленно потягивал кофе и буравил меня взглядом. До меня начало доходить, что имел в виду Фрэнк, когда говорил, что эти четверо как партизаны — многого из них не вытащишь. Лицо сидевшего напротив парня могло принадлежать как человеку, только что пришедшему с хоровых распевок, так и тому, кто лишь пару минут назад зарубил топором дюжину сирот.

— Конечно, не вопрос, — услышала я свой голос. — Помню только, как во вторник вечером пришла домой из колледжа, а потом обнаружила, что лежу чуть живая и блюю в больничное судно. Так я и сказала полиции.

— Гм… — Дэниел подвинул пепельницу на мою сторону стола. — Память — странная штука. Давай сделаем так: если ты…

В этот миг на лестнице раздалось цоканье каблучков Эбби. Она все еще напевала себе под нос. Покачав головой, Дэниел поднялся и похлопал себя по карманам, будто что-то искал.


С верхних ступеней лестницы мне было видно, как Дэниел лихо промчался по подъездной дороге и машина растворилась среди вишневых деревьев. Убедившись, что все уехали, я заперла дверь и пару секунд стояла в холле, прислушиваясь к тишине пустого дома. За дверью, на улице, ветер гнал по земле песок, а мне нужно было подумать о том, что делать дальше.

Я присела на одну из нижних ступенек. Ковер с лестницы убрали, но дальше этого дело не сдвинулось — ступени пересекала посередине широкая полоса, грязная и стертая, оставленная ногами многих поколений. Я прислонилась к опоре лестницы, чуть повертелась, чтобы было удобней спине, и мысленно вернулась к дневнику.

Будь он спрятан в комнате Лекси, парни из бюро нашли бы его. Следовательно, дневник либо в других помещениях, либо где-то в саду. Что он скрывает в себе такого, что Лекси прятала его от лучших друзей? Вспомнились слова Фрэнка: «Она умела хранить секреты даже от друзей».

Оставался еще и такой вариант: Лекси держала дневник при себе, он лежал в кармане, когда ее убили, и убийца его забран. Если ему был нужен дневник, становилось понятно, зачем понадобилось идти на риск, оттаскивать ее в укрытие и обыскивать в темноте под дождем окровавленное тело, выворачивать карманы.

Подобное предположение вполне соответствовало тому, что я знала о Лекси — ее скрытности, — но тогда, если подходить с практической стороны, чтобы помещаться в кармане, дневник должен быть довольно мал, а еще ей пришлось бы вытаскивать его всякий раз при переодевании. Гораздо проще и безопаснее подыскать тайник. Некое укромное местечко, в котором дневник был бы защищен от дождя и посторонних глаз; столь укромное, чтобы о нем не знали четверо eе соседей; такое, куда можно было добраться, не привлекая внимания, в любое удобное время. И тайник этот определенно находился не в ее комнате.

На нижнем этаже располагалась уборная, на втором — ванная. Для начала я решила проверить сортир — размером с платяной шкаф, — но, заглянув в сливной бачок и ничего там не обнаружив, поняла, что исчерпала все возможные варианты поиска. А вот ванная комната занимала несравнимо больше места: на полу — кафель 1930-х годов, с черно-белым фризом, ванна с отбитой эмалью, обычные прозрачные окна со старыми тюлевыми занавесками. Дверь запиралась изнутри.

Ни в бачке, ни рядом с ним я ничего не нашла. Усевшись на пол, потянула на себя деревянную панель, прикрывавшую ванну сбоку. Та поддалась с легким скрипом, который можно без труда заглушить шумом смываемого унитаза. Моему взору предстали: мышиный помет, многолетняя паутина, толстый слой пыли и грязи… и маленькая красная записная книжка, задвинутая в самый угол.

У меня перехватило дыхание. Не скажу, чтобы я уж очень сильно обрадовалась, — слишком легко я обнаружила тайник Лекси. Казалось, весь дом сжался за моей спиной, склонился над моим плечом и смотрит, смотрит…

Сходив к себе в комнату — то есть в комнату Лекси, — я надела перчатки и вооружилась пилочкой для ногтей. Вернувшись в ванную, села на пол и осторожно, придерживая за края, вытащила записную книжку. Пролистала, используя пилочку. Рано или поздно бюро пожелает снять с дневника отпечатки пальцев.

Я надеялась, что это будет полноценный дневник, с сокровенными тайнами и пространными излияниями чувств. Если бы! Обычный ежедневник: красный переплет из искусственной кожи, на каждый день — по странице. Первые несколько месяцев — сплошные памятки вроде: салат, суп, соль с чесноком; 11 ч. занятия, ауд. 3017; оплатить электр.; попросить у Д. книгу. Ничего особенного, обычная ерунда, читая которую мне становилось все больше не по себе. Конечно, детективам постоянно приходится вторгаться в чужую личную жизнь — самыми различными способами. Да, я спала в постели Лекси, носила ее одежду, но… это была ее, Лекси, повседневная частная жизнь, копаться в которой я не имела права.

Впрочем, в последние дни марта кое-что изменилось. Списки необходимых покупок и расписания занятий исчезли, страницы, одна за другой, оставались незаполненными. В этот период в дневнике появились лишь три короткие записи — почерк небрежный, быстрый. 31 марта: 10:30 Н. 5 апреля: 11:30 Н. 11-е, за два дня до ее смерти: 11 Н.

Никаких Н. в январе и феврале; никакого упоминания об Н. до конца марта. Список ее БЗ был не таким уж и длинным, и, насколько я помнила, ни одно имя в нем с Н не начиналось. Прозвище? Место? Название кафе? Кто-то из ее прежней жизни, как и предполагал Фрэнк, возникает из ниоткуда и начисто стирает весь ее мир?

Теми же торопливыми каракулями в последние два дня жизни Лекси в ее записную книжку был внесен перечень букв и цифр: AMS 79, LHR 34, ED1 49, CDG 59, ALC 104. Что это? Результаты каких-нибудь игр? Денежные суммы, которые она заняла или ссудила? AMS похоже на инициалы Эбби — Абигайл Мэри Стоун, но вот прочие в ее БЗ не значились. Я долго смотрела на них, но ничего в голову не пришло — разве что сочетания этих букв и цифр походили на номерные знаки. Но с какой стати Лекси записывать номера машин? А если уж такое у нее было хобби, чего ради делать из него секрет чуть ли не государственной важности?

Никто ведь даже не заикнулся о том, что в последние недели она необычно вела себя или была чем-то встревожена. Все, с кем беседовали Фрэнк и Сэм, говорили, что все у нее было в порядке, выглядела она вполне довольной, такой, как обычно. Последние кадры домашнего видео были сняты за три дня до ее смерти: Лекси, вся в пыли, на голове — красный платок, спускается по лестнице с чердака, держа что-то в свободной руке. Чихая и смеясь, она говорит в объектив: «Нет, Раф, постой. Лучше посмотри, что я нашла! Это же — апчхи! — театральный бинокль и, похоже, перламутровый. Ну не чудо ли?» Что бы ни происходило в ее жизни, она умело это скрывала. Еще как умело!

Оставшиеся страницы были пусты. За исключением 22 августа: д. рождения папы.

У нее был отец, и она помнила его день рождения. То есть сохраняла по крайней мере тонюсенькую связь со своей прежней жизнью.

Я еще раз просмотрела страницы записной книжки, на сей раз не спеша, опасаясь что-то упустить. Ближе к началу несколько дат были обведены кружком: 2 января, 29 января, 25 февраля. Первая страница содержала крошечный календарь за декабрь 2004 года: шестое число тоже было заключено в кружок.

Двадцатисемидневные промежутки. Лекси была девушкой методичной и отмечала свои менструальные циклы, 24 марта никак не отмечено: у нее возникли подозрения по поводу беременности. Где-то — явно не дома, а в Тринити или в каком-то кафе, где никто не обратил бы внимания на упаковку, — она сделала тест на беременность, и что-то изменилось. Она спрятала в укромное место записную книжку, в которой появился Н. и из которой исчезли все прочие записи.

Н. Акушер? Больница? Отец ребенка?

— Во что же, черт возьми, ты вляпалась? — тихо спросила я сама у себя.

За спиной раздался шорох. Я вздрогнула. Но нет, это лишь легкий ветерок колыхнул покрытые паутиной занавески.


Я подумала было, а не взять ли записную книжку с собой в комнату, но в конце концов решила, что у Лекси наверняка имелись веские причины держать дневник под старой ванной, где его до сих пор никто не обнаружил. Скопировав большую часть записей в собственный блокнот, я вернула находку в тайник, под ванну, и установила на место панель. Потом прошлась по дому, пытаясь запомнить как можно больше всевозможных деталей и бегло, на скорую руку осматривая комнаты. Фрэнк явно надеялся услышать, что я сделала за день хоть что-то полезное. Я же знала, что ничего не скажу ему про ежедневник, по крайней мере сейчас.

Начала я с нижнего этажа. Эх, отыскать бы что-нибудь ценное, на руках появились бы хоть какие-то козыри. Впрочем, возникли бы и новые проблемы. Я жила в этом доме, а значит, могла беспрепятственно по нему ходить, за исключением комнат остальных жильцов. К тому же я выдавала себя за другого человека — подобные поступки и позволяют адвокатам обзаводиться новыми «порше». Впрочем, всегда найдется законный способ получить то, что ищешь. Было бы желание.

Странное чувство овладело мной: я словно попала в заколдованный дом, где неосторожный шаг грозил обернуться падением с тайной лестницы, а за обычной дверью мог открыться новый коридор, существующий только каждый второй понедельник. Что-то подгоняло меня, не позволяло медлить — жутковатое ощущение, будто где-то на чердаке большие часы ведут обратный отсчет и тяжелые стрелки безжалостно отнимают секунды.

На первом этаже помещались гостиная, кухня, туалет и комната Рафа. Вот уж где царил полный бардак — наспех распиханная по картонным ящикам одежда, грязные липкие стаканы, разбросанные повсюду бумажки, — но в этом беспорядке проступала некая система, позволявшая ему быстро найти нужное, даже если для всех прочих такая система оставалась полнейшей загадкой. Одну стену украшали сделанные углем довольно выразительные наброски — одинокий бук, рыжий сеттер, мужчина в цилиндре. На каминной полке — эврика! — та самая Голова: фарфоровый бюст, надменно взирающий на мир из-под красной банданы Лекси. Я начала проникаться к Рафу симпатией.

На втором этаже находились комнаты Эбби, Джастина, ванная и одна свободная — то ли слишком запущенная, а потому оставленная нетронутой, то ли Раф предпочел иметь в своем распоряжении весь первый этаж. С этой, незанятой, я и начала. Смешно, но от одной лишь мысли войти в чужую комнату во рту появился неприятный привкус.

Судя по всему, дядюшка Саймон никогда ничего не выкидывал. Комната вызывала ассоциацию с неким ирреальным, шизофреническим чуланом, задвинутым в дальний уголок сознания и там забытым: три медных дырявых чайника, покрытый плесенью цилиндр, сломанный конь на палочке с ухмылкой крестного отца мафии, в пасти которого поместилась бы половина клавиатуры аккордеона. В антиквариате я разбираюсь слабо, но ничего из этого хлама не тянуло на раритет, способный толкнуть из-за него на убийство. Такое барахло годится лишь на свалку. Его следовало выбросить к чертовой бабушке за ворота в надежде, что подвыпившие студенты растащат эти вещицы по домам. Есть же любители китча.

Эбби и Джастин отличались опрятностью, каждый на свой манер. Эбби питала слабость к безделушкам — в крохотной гипсовой вазочке букетик фиалок; на столе хрустальный подсвечник; старая жестянка из-под конфет с красногубой египтянкой на крышке. Все чистенькое и аккуратно расставленное, шторы сшиты из полосок старых тканей — красного дамаска, пестренького хлопка, тонких кружев. Проплешины на выцветших обоях заклеены яркими заплатами. Уютно, необычно и немного нереально, как в домике лесной колдуньи из детской сказки — так и представляешь ее в шляпке с оборками, пекущую пироги с вареньем.

Джастин — вот сюрприз! — оказался сторонником минимализма. Рядом с прикроватным столиком — полка с книгами, стопкой фотокопий и исписанных от руки страниц. На двери — приколотые симметрично и, похоже, в хронологическом порядке фотографии их компании, покрытые каким-то прозрачным герметиком. На всем прочем печать сдержанности, чистоты и функциональности: постельное белье — белое, занавески — белые, темное дерево шкафа отполировано до блеска, в ящиках — стопочки чистых носков, в обувном отделении — начищенные туфли. В воздухе едва ощутимый аромат туалетной воды — что-то мужское, с ноткой кипариса.

Ни в той, ни в другой, ни в третьей комнате ничего необычного, сомнительного, но во всех трех что-то общее, что-то цепляющее. Что? Ответ пришел не сразу. Я стояла на коленях как воришка, проверяла, нет ли чего под кроватью Джастина — как оказалось, ничего, даже пыли, — когда поняла: они обосновались здесь всерьез и надолго. Сама я никогда не жила в таком месте, где пришлось бы что-то клеить или возиться с обоями, — тетя с дядей возражать бы не стали, но царившая в доме атмосфера тишины и покоя не допускала даже мысли о подобных экспериментах.

Что касается хозяев съемных квартир, то все они, похоже, были непоколебимо убеждены в том, что предлагают мне оригинальные дизайнерские решения. Я убила несколько месяцев, пытаясь переубедить моего нынешнего квартирного хозяина, что стоимость его недвижимости не упадет на порядок, если перекрасить рвотно-бананово-желтые стены в белые, а психоделический коврик под дверью выбросить на помойку.

Тогда я не слишком переживала по этому поводу, но теперь, неожиданно оказавшись в окружении вещей, дышавших счастливой стариной — я и сама не отказалась бы от симпатичного пейзажика на стене, а Сэм мог бы его нарисовать, — мой прежний стиль жизни показался мне на редкость убогим. Жить где-то с чужого позволения, каждый раз испрашивать разрешения на то, чтобы оставить малейший след.

Верхний этаж. Две комнаты жилые, моя и Дэниела. Рядом две свободные. Соседняя с Дэниелом забита старой мебелью, сваленной расползшимися, как будто после землетрясения, кучами: серые, какие-то полудетские стулья, которыми, похоже, ни разу не пользовались, шкаф-витрина, весь словно облитый завитушками в духе рококо, и прочие пережитки самых разных эпох и стилей. Кое-что утащили — на это указывали отметины на полу и голые места, — наверное, с целью меблировать другие комнаты. Оставшееся покрывал густой слой липучей пыли.

Еще более безумная картина предстала глазам в соседней с моей комнате: треснувшая каменная грелка; зеленые резиновые сапоги в корке засохшей грязи; растерзанная мышами гобеленовая подушка; пизанские башни картонных коробок и старых кожаных чемоданов. Судя по следам, кто-то не так давно пытался разгрести эти завалы — на крышках чемоданов видны следы пальцев, в углах и на ящиках проступали таинственные очертания неких вынесенных предметов. На занесенном пылью полу все еще можно было различить путаницу следов.

Подходящее место, если требуется что-то спрятать — орудие убийства, улику или просто ценную старинную вещицу. Стараясь не наследить, я проверила открытые ящики, но все они были доверху набиты исписанными мелким почерком страницами. Кто-то — скорее всего дядюшка Саймон — писал историю семейства Марч, прослеживая ее на протяжении столетий. Обосновались они здесь давненько, дом был построен в 1734 году, но ничего выдающегося не совершили: женились, покупали время от времени лошадей да потихоньку теряли части владений.

Комната Дэниела была заперта на ключ. В числе прочих полезных навыков, перенятых мной от Фрэнка, было и вскрытие замков, и этот не показался мне особенно сложным. Но я уже нервничала после дневника, а замок только добавил тревоги. Запирает ли Дэниел дверь всегда или сделал это только из-за меня, я не знала, но была готова поспорить, что он устроил какой-то подвох — положил волосок на порожек или поставил за дверью стакан с водой.

Комнату Лекси я оставила напоследок — ее уже обыскивали, но я хотела еще разок пройтись сама. В отличие от дядюшки Саймона Лекси была свойственна милая, мягко говоря, безалаберность. В комнате определенно давно не прибирались: книги стояли на полках вкривь и вкось, одежда в шкафу была свалена кучей на полу, под кроватью обнаружились три пустые пачки из-под сигарет, половина шоколадного батончика и скомканная страничка каких-то конспектов, — но до полного бардака было далеко по причине скудости вещей. Ни безделушек, ни билетных корешков, ни открыток, ни засохших цветов, ни фотографий; единственное, что она хранила на память, — видеоклипы на телефоне. Я пролистала все книги, вывернула все карманы, но так ничего и не нашла.

Впрочем, ощущение перманентности присутствовало и здесь. Обитательница комнаты экспериментировала с красками — на стене рядом с кроватью осталось несколько размашистых мазков — голубой, желто-коричневый, серовато-розовый. Снова кольнула зависть. «Черт бы тебя побрал, — мысленно сказала я ей, — пусть ты и прожила здесь дольше, но отдуваться приходится мне».

Я села на пол, достала из сумки мобильник и набрала номер Фрэнка.

— Привет, малышка, — отозвался он после второго гудка. — Ну что, уже прокололась?

Настроение у него было бодрое.

— Ага. Извини. Приезжай и забирай.

Фрэнк рассмеялся.

— Как делишки?

Я переключилась на громкую связь, положила телефон на пол и сунула в сумку перчатки и записную книжку.

— Вроде бы в порядке. Думаю, никто ничего не заподозрил.

— А с чего бы? У них для этого нет никаких оснований. Откопала что-нибудь для меня?

— Они все в колледже, так что я быстренько прошлась по дому. Ножей с пятнами крови, окровавленной одежды, а также письменных признаний в содеянном не обнаружено. Ни травки, ни даже порножурнальчика. Для студентов все на редкость благопристойно.

Все мои повязки со следами «крови» хранились в пронумерованных пакетах — пятна на них постепенно бледнели по мере заживления «ран», так что, приди кому-то в голову идиотская мысль проверить мусорное ведро, ничего подозрительного он не найдет — только бинты. Специфика работы. Я отыскала пакет с цифрой 2 и стащила обертку. Не знаю, кто занимался этими пятнами, но в недостатке энтузиазма его было не обвинить.

— Что с дневником? — спросил Фрэнк. — Тем, о котором упомянул Дэниел.

Я прислонилась к книжному шкафу, задрала кофту и содрала старую повязку.

— Если он и в доме, то кто-то его хорошо припрятал.

Фрэнк хмыкнул.

— Или ты была права и теперь он у убийцы. Так или иначе, интересно, что все они, включая Дэниела, правду от нас утаили. Как держатся? Может, кто-то нервничает?

— Нет. Сначала вроде бы немного стеснялись, но этого и следовало ожидать. В целом впечатление такое, что они все рады возвращению Лекси.

— Вот и у меня такое ощущение. Кстати, вспомнил. Что там случилось вечером, после того как ты поднялась к себе? Слышал, как ты с кем-то разговаривала, но слов не разобрал.

В его голос вкралась новая, недобрая нотка. Мои руки тотчас перестали разглаживать края повязки.

— Ничего. Просто пожелали друг другу спокойной ночи.

— Чудно. Прямо-таки сцена из «Уолтонов». Жаль, пропустил. Где у тебя был микрофон?

— В сумке. Батарейки спать мешают.

— Так спи на спине. Кстати, дверь у тебя не запирается.

— Я к ней стул приставила.

— А, ну тогда конечно. Со стулом не пропадешь. Господи, Кэсси!

Я представила, как он расхаживает по комнате, взъерошив ладонью волосы.

— Да что тут такого, Фрэнк? В прошлый раз я вообще не пользовалась микрофоном без особой надобности. Если выяснится, что я разговариваю во сне, какая от этого польза расследованию?

— Прошлый раз ты не жила под одной крышей с подозреваемыми. Эти четверо, может, и не на первом месте в списке, но исключать их нельзя. Микрофон должен быть на тебе всегда и везде, кроме душевой. Кстати, если бы в прошлый раз микрофон лежат в сумочке, мы бы ничего не услышали и ты уже отдыхала бы на кладбище.

— Да, да, да. Замечание принято.

— Усвоила? Все время на тебе. И без баловства.

— Поняла.

— Ну ладно, — сказал Фрэнк, успокаиваясь. — У меня для тебя кое-какие новости. — Он, похоже, усмехнулся — приберег напоследок что-то хорошее. — Я пробиваю всех твоих БЗ. Помнишь такую девушку, Викторию Хардинг, из нашей первой эпопеи с участием Лекси Мэдисон?

Я откусила полоску лейкопластыря.

— А должна?

— Такая высокая, стройная, длинные блондинистые волосы? Говорит, как из автомата строчит? Не мигает?

— Господи. — Я приклеила повязку. — Вики Липучка. Ее нам только не хватало для полного счастья.

Мы с ней вместе учились в Дублинском университете, чему конкретно — трудно сказать. Кукольные голубые глаза, куча всяких аксессуаров в тон и невероятная способность присасываться к любому, кто мог быть чем-то полезен, — главным образом, к богатеньким мальчикам и девочкам не самого строгого поведения. Уж не знаю почему, но меня она сочла достойной своего внимания. Не иначе как рассчитывала на бесплатные наркотики.

— Она самая. Когда ты разговаривала с ней в последний раз?

Я замкнула чемодан и убрала под кровать. Задумалась. Викки не из тех, кто оставляет о себе долгую память.

— Вроде бы за несколько дней до того, как меня вывели из игры. Видела потом пару раз в городе, но всегда вовремя увиливала от встречи.

— Интересно. — По голосу Фрэнка нетрудно было догадаться, что его губы растягиваются в хищной ухмылке. — Получается, что она разговаривала с тобой относительно недавно. Оказывается, в начале января 2002-го у вас с ней состоялась продолжительная и весьма милая беседа. Она потому запомнила, что была на зимней распродаже и прикупила какое-то модное дизайнерское пальтецо, которое тебе и демонстрировала. Цитирую: «с отпадными замшевыми вставками». Ну как, вспомнила?

— Нет. — Сердце забилось медленно и глухо, буквально ушло в пятки. — Это была не я.

— Я так и подумал. Разговор Виктория запомнила хорошо, чуть ли не дословно — память у девицы что стальной капкан. Побольше бы нам таких свидетелей. Хочешь послушать, о чем вы говорили?

Голова у Викки устроена так, что, поскольку никакой другой активности в ней не происходит, все разговоры, которые в нее попадают, откладываются и сохраняются вечно и, главное, в нетронутом виде.

— Давай, освежи мне память.

— Вы встретились случайно, на Графтон-стрит. По словам Викки, ты была «в полном ауте», не сразу ее узнала и даже не помнила, когда вы виделись в последний раз. Сослалась на похмелье, но она объяснила это последствиями некоего ужасного нервного срыва. — Рассказ явно доставлял Фрэнку удовольствие, говорил он быстро, напористо, в ритме хищника, преследующего добычу. Мне было не до веселья. Все это я уже знала, недоставало только деталей, а осознание собственной правоты радует отнюдь не всегда. — Потом, признав ее наконец, ты заметно оттаяла, предложила выпить кофе. Так что самообладания нашей девочке, кем бы она ни была, не занимать.

— Да. — Я вдруг поймала себя на том, что вся сжалась, словно бегун на старте. Казалось, комната Лекси смеется надо мной, скрывая свои секреты в тайниках и под половицами, готовит чужаку капканы и ловушки. — Этого у нее не отнимешь.

— Вы пошли в кафешку в центре города, она показала тебе свои новые шмотки, потом вы вспоминали былые деньки. Ты, что на тебя не похоже, держалась на удивление молчаливо. В какой-то момент Викки спросила, где ты сейчас обитаешь, не в Тринити ли. Ведь незадолго до того у тебя случился пресловутый нервный срыв и ты сказала, что Дублинский универ у тебя в печенках сидит и ты подумываешь перевестись куда-нибудь — может, в Тринити или даже за границу. Знакомая история?

— Да. — Я осторожно опустилась на кровать. — Знакомая.

Дело было в конце семестра. Фрэнк еще не сказал, продолжится ли операция после лета, и я на всякий случай готовила вариант с уходом. В чем на Викки можно положиться: она непременно и моментально разнесет любую сплетню по всему универу.

Голова пошла кругом, словно в ней что-то перестраивалось; знакомые вещи обретали иные, непривычные очертания и формы и с негромким мягким щелчком становились на новые позиции. Странное совпадение: то, что Лекси прямиком направилась в Тринити, как будто собиралась занять мое место, уже давно не давало мне покоя. Нет, все гораздо хуже. Меня даже бросило в дрожь. Единственное совпадение здесь — встреча двух девушек в относительно небольшом городе, причем одна из них, Викки Липучка, по большей части только тем и занята, что болтается в надежде встретить кого-то полезного для себя. Нет, не по чистой случайности Лекси занесло в Тринити и не благодаря некоему мистическому притяжению, увлекавшему ее вслед за мной в те уголки, где затаилась я. Она попала туда по моей подсказке. Мы с ней действовали как единое целое, она и я. Я привела ее в этот дом, в эту жизнь, и точно так же она тянула за собой меня.

Между тем Фрэнк продолжал:

— Наша девочка сказала, что нет, сейчас она нигде не учится. Объяснила — довольно туманно, — что якобы путешествует. Викки предположила, что она только что из психушки. И вот что еще. У Викки сложилось впечатление, будто психушка эта где-то в Америке или Канаде. Может, из-за того, что твоя вымышленная семья вроде бы живет в Канаде. А может, потому, что в промежутке между Дублинским универом и вашей встречей на Графтон-стритты где-то подцепила американский акцент. Так что теперь мы не только знаем, как она стала Лекси Мэдисон, но и откуда начинать поиски. Думаю, мы твоей Викки Липучке просто обязаны поставить пару коктейлей.

— Если кто и поставит, то скорее ты, чем я, — ответила я каким-то не своим голосом, однако Фрэнк в порыве энтузиазма этого не заметил.

— Я уже позвонил ребятам из ФБР — собираюсь отправить им по «мылу» фотографии и отпечатки. Не исключено, что девочка была в бегах и они смогут что-то раскопать.

Из настольного зеркала за мной настороженно наблюдала Лекси.

— Держи меня в курсе, ладно?

— Обещаю. Хочешь поговорить со своим дружком? Он здесь.

Сэм и Фрэнк делят один кабинет. Господи, ну кто бы мог подумать!

— Нет, я позже ему позвоню.

Глуховатый голос Сэма донесся как будто ниоткуда, и в какой-то момент мне до боли захотелось перекинуться с ним хотя бы парой словечек.

— Говорит, что перепроверяет всех, кому ты могла перейти дорожку за те шесть месяцев, пока трудилась в убойном. Пока ничего. Если что-то всплывет, он сразу же тебя известит.

Иными словами, никакой связи с операцией «Весталка». Ах, Сэм, Сэм! Отгороженный от меня Фрэнком, он делал все, что в его силах: упрямо и без лишних слов пытался отвести от меня единственную понятную ему опасность. Ложился ли он спать прошлой ночью?

— Спасибо. Скажи ему спасибо, Фрэнк. И скажи, что я скоро позвоню.


Надо было выйти прогуляться: отчасти потому, что заболели глаза — уж слишком много вокруг всего серого, пыльного, — отчасти потому, что сам дом начал действовать на меня как-то странно: я словно постоянно затылком ощущала на себе его взгляд. Такое чувство, будто тебя застукали на чем-то постыдном, но, обернувшись, ловишь лишь чей-то удивленный взгляд и понимаешь, что притворяться бесполезно — даже самое невинное лицо тебя не спасет. Открыла холодильник, сделала сандвич с индейкой и еще один с джемом, налила кофе в термос и отправилась на прогулку. Вдруг в один прекрасный день, причем очень скоро, придется преследовать убийцу, знающего Гленскехи как свои пять пальцев? Так что неплохо бы заранее оглядеться.

Десятки тропинок и дорожек сплетались в запутанный лабиринт, вились между полями, рощицами и кустами, возникали ниоткуда и вели в никуда, но я, как оказалось, ориентируюсь не так уж плохо и заплутала всего пару раз. Теперь я и Фрэнка оценивала по-другому. Проголодавшись, я села на каменную изгородь, достала термос и сандвичи. День выдался солнечный, прохладный, высоко в стылом голубом небе повисли облака, однако по пути мне не встретилось ни души. Где-то далеко залаяла собака, кто-то подозвал ее свистом — и все. Я даже начала фантазировать, будто луч смерти уничтожил в Гленскехи все живое и никто ничего не заметил.

На обратном пути я обошла прилегающий к дому участок. Пусть Марчи и растеряли большую часть владений, оставшееся все равно впечатляло. Каменные стены в рост человека, обсаженные деревьями — в основном боярышником, от которого получил имя сам дом, — но я заметила и дуб, и ясень, и только что распустившуюся яблоню. Полуразвалившаяся конюшня, где Дэниел и Джастин ставили свои машины, располагалась в удалении от дома, так что запах навоза в барские комнаты не доходил. Там, где в былые времена помещалось, наверное, с полдюжины лошадей, остались груды мусора, ржавых инструментов и куски брезента, но поскольку их давно никто не трогал, рыться в них я тоже не стала.

За домом растянулся лужок, обсаженный крепкими старыми деревьями и плющом и обнесенный каменной стеной. В стене — ржавая калитка, через которую в ту, свою последнюю, ночь вышла Лекси; в углу — запушенные, расползшиеся кусты. Я узнала розмарин и лавр; о них упоминала накануне Эбби. Неужели это было вчера? Кажется, будто почти год назад.

Дом издалека выглядел хрупким и чуточку смазанным, как на старой акварели. Налетевший неожиданно порыв ветра взъерошил траву, встряхнул длинные побеги плюща, и луг как будто накренился под ногами. У боковой стены, метрах в двадцати—тридцати от меня, за плющом проступило что-то темное, вроде сидящей на троне тени. По спине тотчас пробежал холодок.

Пистолет мой так и остался приклеенным к задней стенке прикроватной тумбочки. Стиснув зубы и не сводя глаз с плюща, я схватила с земли валявшийся сук. Ветер стих, все успокоилось, побеги плюща стали на место, сад снова погрузился в дневную дрему. Я как будто невзначай быстро прошагала вдоль стены, крепко сжимая в руке импровизированное оружие, и резким движением раздвинула плющ.

Никого. Стволы деревьев и разросшиеся ветки образовали у стены нишу: укромный, залитый солнцем уголок. Внутри две каменные скамейки, разделенные, и струйка воды, которая сбегала сквозь отверстие в стене и далее по невысоким ступенькам в крохотный илистый прудик. Вот и все. Тени снова сплелись, и на мгновение иллюзия повторилась: спинки скамеек вытянулись вверх, темная фигура выступила и снова исчезла, стоило мне отпустить плющ.

Похоже, живым здесь был не только дом. Я перевела дыхание и заглянула в нишу. Щели между каменными сиденьями лишь кое-где заросли мхом — кто-то определенно об этом месте знал и частенько сюда наведывался. Использовалось ли оно для любовных свиданий и прочих встреч? Пожалуй, нет — слишком близко к дому, чтобы приводить сюда посторонних людей. Да и трава у пруда выглядела нетронутой. Я разгребла ногой ветки и обнаружила гладкие каменные плиты. В грязи блеснуло что-то металлическое, и сердце тут же екнуло: нож? Но нет, слишком малы размеры. Оказалось, пуговица со львом и единорогом, старая, истертая. Кто-то когда-то служил в британской армии.

Дырка в стене, через которую текла вода, забилась песком. Я положила пуговицу в карман, опустилась коленями на каменные плиты и, орудуя веткой, прочистила каналец. Стена была толстая, грязи набралось много, и работа заняла некоторое время. Ручеек, когда я закончила, замурлыкал веселее, превратившись в небольшой водопад.

Я сполоснула пахнущие прелыми листьями руки и немного посидела на скамейке — покурила, послушала журчание воды. Здесь было хорошо: тихо, тепло и уединенно, как в логове зверя или тайном убежище ребенка. Прудик быстро наполнился, над его гладью уже вились мошки. Лишняя вода уходила по прорытой канавке в землю. Я убрала с поверхности плавающие листья, и вскоре, слегка подрагивая от ряби, на водной глади отразилось мое лицо.

Часы Лекси показывали половину четвертого. Я продержалась двадцать четыре часа, чем, возможно, огорчила кого-то из любителей пари. Сунув в пачку окурок, я раздвинула плющ и зашагала к дому. Ключ без усилий открыл замок, воздух слегка колыхнулся. Я вошла и уже не ощутила недавней враждебности и настороженности — дом как будто приветствовал меня прохладным дуновением, легким, как поцелуй в щеку.

Глава 7

Вечером я отправилась на прогулку. Во-первых, нужно было позвонить Сэму, а во-вторых, мы с Фрэнком решили, что мне лучше поскорее вернуться в привычный для Лекси режим и не разыгрывать слишком долго карту «болезни». Полностью копировать прежнюю Лекси все равно не получится, зато если кто-то и заметит некие странности, то скорее всего спишет их на случившееся: «Да, старушка Лекси уже не та».

После ужина мы собрались в гостиной. Дэниел, Джастин и я читали; Раф наигрывал на пианино что-то из Моцарта — то и дело останавливался, возвращаясь к любимому месту или к тому, что не получилось с первого раза. Эбби, склонившись над крохотными, почти невидимыми стежками, шила из старого английского кружева, новое белье для куклы. Ничего жуткого в кукле в общем-то не было: она не походила, как многие ее сестры, на одутловатого порочного взрослого — длинная темная коса, грустное, мечтательное личико, вздернутый носик и сонные карие глазки, — но я понимала, что имели в виду парни. Не знаю почему, большие печальные глаза смотрели на меня с коленей Эбби с немым укором, пробуждая неясное ощущение вины, а в гладких пружинящих завитках было что-то смутно тревожное.

Около одиннадцати я отправилась в прихожую за кроссовками — в свои суперсексуальные причиндалы я влезла еще раньше, а телефон засунула в карман до обеда, чтобы не подниматься к себе и не нарушать тем самым заведенный порядок. Фрэнк мог бы гордиться мной. Опускаясь на каминный коврик, я тихонько охнула и поморщилась; Джастин моментально вскинул голову.

— Ты как? Может, таблетки принести?

— Не надо, — ответила я, распутывая шнурки. — Просто села немного неудачно.

— Собираешься прогуляться? — спросила Эбби, отрываясь на секунду от куклы.

— Ага.

Я стала натягивать кроссовки. Внутри они хранили отпечаток стоп Лекси, которые были поуже моих.

На мгновение в комнате повисла тишина, словно все затаили дыхание. В воздухе растворился последний аккорд.

— Может, не стоит? — Дэниел закрыл книгу, заложив страницу пальцем.

— Чувствую я себя нормально, швы не болят; главное — держать спину прямо. От ходьбы они не разойдутся.

— Я не совсем то имел в виду, — сказал Дэниел. — Ты не думаешь, что это опасно?

И вновь этот взгляд. Казалось, все четверо буравят меня глазами. Я пожала плечами и затянула шнурки.

— Нет.

— А почему, позволь поинтересоваться?

Пальцы Рафа выдали тремоло где-то в верхних октавах. Джастин вздрогнул.

— Потому, — ответила я.

— А может, стоило бы подумать? В конце концов ты же не знаешь…

— Дэниел, — едва слышно буркнул Раф, — оставь ее в покое.

— Мне было бы спокойнее, если бы ты никуда не ходила. — Выражение лица у Джастина было такое, словно у него неожиданно разболелся живот. — Серьезно.

— Мы все обеспокоены, — тихо сказала Эбби. — Даже если тебя это не волнует.

Фортепьянная трель все резала и резала воздух точно аварийный сигнал.

Джастин зажал ладонью ухо.

— Раф, прекрати!

Тот как будто и не слышал.

— Она и без того ведет себя как прима, а тут еще вы трое ей подыгрываете…

Дэниел пропустил реплику мимо ушей.

— Ты нас в чем-то винишь? — обратился он ко мне с вопросом.

— Нравится вам беспокоиться — беспокойтесь, — сказала я, зашнуровывая кроссовки. — Мне все равно. Я только знаю, что если дам слабину сейчас, то буду дрожать до конца своих дней. А это мне ни к чему.

— Что ж, поздравляю, — отозвался Раф, обрывая тремоло чистым аккордом. — Возьми фонарик. Пока.

Он отвернулся от пианино и начал листать страницы.

— И телефон захвати, — сказал Джастин. — На случай если почувствуешь себя плохо или… — Он не договорил. — Дождя вроде бы не намечается. — Джастин приник к окну. — Но будет прохладно. Куртку наденешь?

Я понятия не имела, о чем он. Прогулка превращалась в операцию типа «Буря в пустыне».

— Все будет нормально.

— Гм. — Дэниел задумчиво посмотрел на меня. — Может, мне с тобой пойти?

— Нет! — резко бросил Раф. — Пойду я. Ты же работаешь.

Он грохнул крышкой пианино и встал.

— Да пошли вы все! — взорвалась я и, всплеснув руками, обвела всех сердитым взглядом. — Это всего лишь прогулка. Ничего особенного. Или, по-вашему, я должна напялить на себя бронежилет и прихватить сигнальные ракеты? И уж конечно я не нуждаюсь в телохранителе. Все согласны?

Поболтать наедине с Рафом или Дэниелом было бы интересно, но это как-нибудь в другой раз. Если там, в лабиринте тропинок и живых изгородей, меня кто-то поджидает, главное сейчас — не спугнуть его.

— Вот и молодец. — Джастин кисло улыбнулся. — Все будет хорошо, верно?

— По крайней мере, — стоял на своем Дэниел, — выбери другой маршрут. Не тот, что тогда. Обещаешь?

Придерживая пальцем страницы, он смотрел на меня со сдержанной заботой. Ничего другого в его лице я не обнаружила.

— С удовольствием бы, да вот только я совершенно не помню, каким путем шла тогда. А раз так, придется положиться на волю случая.

— Да-да, — сказал Дэниел. — Конечно. Извини. Если захочешь, чтобы кто-то тебя встретил, позвони.

Он вернулся к чтению. Раф тяжело плюхнулся на стул и разразился «Турецким маршем».


Ночь выдалась ясная, луна стояла высоко в чистом холодном небе, отбрасывая белые блики на темные листья боярышника. Я застегнула замшевую куртку Лекси на все пуговицы и подняла воротник. Луч фонарика выхватывал лишь тонкую полоску дороги, и обступавшие со всех сторон невидимые поля показались едва ли не бескрайними. Свет фонарика выдавал меня с головой, но гасить его я не стала. Если кто-то прячется в темноте, он должен знать, где меня искать.

Никто не появился. Что-то тяжелое зашевелилось сбоку, но когда я посветила туда, то обнаружила лишь корову, смотревшую на меня большими печальными глазами. Я пошла дальше, неспешно и беззаботно, как и подобает хорошей мишени, раздумывая о недавнем разговоре. Интересно, как бы его интерпретировал Фрэнк. Возможно, Дэниел всего лишь хотел подтолкнуть мою память, но не исключено, у него была веская причина удостовериться в том, что амнезия у меня настоящая, а не притворная. Оба варианта выглядели вполне убедительно.

Ноги принесли меня прямиком к знакомой развалюхе, но поняла я это только тогда, когда та выросла неожиданно плотной тенью на фоне ночного неба. В пустых окнах мерцали звезды — словно свечи на алтаре. Я выключила фонарик: сориентироваться в поле можно и без него, а вот свет в развалинах мог насторожить соседей. Под ногами мягко шуршала высокая трава. Прежде чем войти, я подняла руку и, словно приветствуя старичка, дотронулась до каменной притолоки.

Тишина здесь была иного свойства: более глубокая и такая густая, что я буквально кожей ощутила ее давление. Проскользнувший внутрь лучик лунного света выхватил покосившийся очаг.

Одна стена неровным уступом шла вниз от угла, где, съежившись, умерла Лекси. Я залезла на нее и прислонилась спиной к уступу. Жуткое это место должно было отпугивать — я настолько приблизилась к ее смертному часу, что могла бы, протянув руку через десять дней, коснуться ее волос, — но нет, ничего подобного. Дом хранил полтора века собственной тишины, так что Лекси занимала в ней лишь краткий миг; вековая тишь уже поглотила ее, вобрала в себя и сомкнулась над тем уголком, где она сидела.

В ту ночь мое отношение к убитой девушке изменилось. Раньше Лекси была чужаком, пришельцем, чем-то таким, отчего напрягалась спина и подскакивало в груди сердце. Но чужаком и пришельцем была я. Я вторглась в ее жизнь вместе с Вики Липучкой в роли пешки и рискованным шансом начать жизнь с чистого листа. Я подтолкнула ее на авантюру — задолго до того, как монетка упала передо мной орлом. Луна медленно ползла по небу, а я представляла свое сизо-серое лицо на стальном столе в морге и слушала лязг дверцы, запирающей ее в темном тесном ящике. Я представила себе, как она сидит на этой самой стене долгими одинокими ночами, и, ощутив тепло собственной живой крепкой плоти, перекрывшей ее тусклый серебристый отпечаток, испытала вдруг острую, пронзительную боль в сердце. Я могла бы рассказать Лекси много такого, что ей было бы интересно: как ее группа справилась с «Беовульфом», что парни приготовили на ужин, каким было сегодня небо.

Первые месяцы после операции «Весталка» я часто подумывала о том, чтобы уйти. Мне казалось, это единственный выход, единственный способ снова ощутить себя собой: взять паспорт, смену белья, нацарапать записку — «Дорогие мои, я уезжаю. С любовью, Кэсси» — и, сев на первый попавшийся рейс, куда-нибудь улететь. Избавиться от всего, что превратило меня в кого-то другого, незнакомого, чуждого мне самой человека. Где-то там — не знаю, в какой именно миг, — жизнь моя просочилась между пальцами и рассыпалась на кусочки. Все, что у меня было — работа, друзья, квартира, одежда, отражение в зеркале, — воспринималось как не свое, а как принадлежавшее кому-то еще, некоей трезвомыслящей, практичной, решительной особе, которой мне никогда уже не быть. Я была ходячей развалиной с темными метками чужих пальцев, напичканной осколками кошмара, и потому мне там не место. Я брела по своей утраченной жизни точно призрак, стараясь не дотронуться до чего-нибудь окровавленными руками, и мечтала учиться ходить под парусом в каком-нибудь теплом уголке мира, на Бермудах или Багамах, и рассказывать людям милую ложь о собственном прошлом.

Не знаю, почему я осталась. Наверное, Сэм назвал бы это мужеством — он во всем видит лучшее, — а Роб чистым упрямством, но я не обольщалась на сей счет. Нельзя ставить себе в заслугу то, что сделал, загнанный в угол. Ни мужеством, ни упрямством там и не пахло — чистый инстинкт. Я всего лишь выбрала то, что лучше всего знала, и осталась лишь потому, что бегство представлялось слишком сложным, слишком неопределенным предприятием. Я знала лишь, как отступить, найти верную опору, а потом упереться в нее пятками и попытаться начать все заново.

Лекси убежала. Когда изгнание настигло ее вдруг, она не стала драться, как сделала я, но протянула руки и приняла неизбежное, проглотила и сделала своим. Ей достало здравого смысла и крепости духа отпустить прежнее, сломанное «я», уйти и начать все заново, с чистого листа, как начинают новую жизнь с понедельника.

А потом, после всего этого, кто-то подобрался к ней и отнял с таким трудом завоеванную жизнь — легко и небрежно, походя, как срывают цветок у дороги. Меня вдруг захлестнула злость — только злилась я не на нее, а — впервые! — за нее.

— Чего бы ты ни хотела, — тихо сказала я в темноту дома, — я здесь. Я с тобой.

Воздух осторожно, мягче мягкого вздоха шевельнулся — тайно, скрытно, довольно.


Темные клочья большого облака накрыли луну, но я настолько хорошо знала местность, что обошлась без фонарика и сразу, не шаря, нащупала задвижку на задней калитке. Когда работаешь под прикрытием, время ощущается иначе — я даже забыла, что живу здесь лишь полтора дня.

Дом предстал темным на темном, и лишь ломаная линия звезд обозначала грань между крышей и небом. Он как будто расползся, утратил четкие очертания и приготовился раствориться в ночи, если кто-то подойдет ближе. Освещенные окна, теплые, золотистые, казались какими-то крохотными нереальными картинками. В кухне висели до блеска надраенные сковородки, Дэниел с Эбби устроились на диване, склонившись над огромной старинной книгой.

Потом облако соскользнуло с луны и я увидела Рафа. Он сидел на краю внутреннего дворика: одной рукой обнимал колени, в другой держал высокий стакан. В крови загудел адреналин. Проследить за мной в темноте и остаться незамеченным он не мог, да я и не сделала ничего особенного, и все же мне стало не по себе. Может быть, потому что сидел Раф на краю газона, всматриваясь в темноту, готовый вскочить — ждал меня.

Я остановилась под высоким деревом у калитки и некоторое время наблюдала за ним. То, что уже давно шевелилось где-то в глубине подсознания, обрело форму и всплыло на поверхность. Замечание насчет примы, язвительная нотка, то, как он раздраженно закатил глаза. Если вспомнить, Раф ведь почти не разговаривал со мной после моего возвращения — только попросил передать соус да пожелал спокойной ночи. В разговоре он ни разу непосредственно ко мне не обратился. И накануне только он один не дотронулся до меня, не погладил, не похлопал — лишь взял мой чемодан и внес в дом. Вел он себя мягко, сдержанно, не позволяя ничего лишнего, но было ясно — у него на меня зуб.

Я выступила из-под дерева, и Раф сразу поднял руку — освещенное окно тотчас бросило мне навстречу длинные спутанные тени, — но остался на месте, наблюдая за мной. Я подошла и села рядом.

Самое простое — идти напрямик.

— Ты на меня дуешься?

Он фыркнул и отвернулся.

— «Ты на меня дуешься»? — передразнил он. — Господи, Лекси, ты же не ребенок.

— Ладно. Ты на меня сердишься?

Он вытянул ноги и уперся взглядом в мыски кроссовок.

— Ты хоть раз подумала, каково нам было все это время?

Я на секунду задумалась. Прозвучало так, будто Лекси, получив удар ножом в грудь, подложила всем четверым свинью. Лично мне такой взгляд на происшедшее представлялся либо крайне странным, либо крайне подозрительным. Имея дело с этой компанией, определить разницу было нелегко.

— Знаешь, мне и самой было не очень-то весело.

Он рассмеялся.

— Не думала, верно?

Я посмотрела на него в упор.

— И поэтому ты надулся? Из-за того, что меня ранили? Или из-за того, что я не поинтересовалась, как вы себя чувствовали? — Он косо взглянул на меня. — Да перестань, Раф. Я ведь не сама напросилась. Неужели так трудно понять?

Раф резко поднес к губам стакан, отпил — судя по запаху, джин с тоником.

— Ладно, проехали. Пойдем.

— Раф. — Притворяться обиженной не очень-то и пришлось — меня и в самом деле задела ледяная нотка в его голосе. — Не надо.

Он не отреагировал. Я положила ладонь на его руку и неожиданно для себя ощутила под пальцами крепкие мышцы, а еще — исходящее от Рафа тепло, почти жар. Губы сложились в длинную жесткую складку, он не шевельнулся.

— Расскажи, каково вам пришлось, — попросила я. — Пожалуйста. Мне нужно знать. Правда. Я просто не знала, как спросить.

Раф убрал руку.

— Ладно. Раз хочешь… Так вот, это был кошмар. Вспомнишь — вздрогнешь. Я ответил на твой вопрос?

Я ждала. Через секунду он продолжил.

— Мы все были как побитые. Кроме Дэниела. Такие слабости ниже его достоинства. Поэтому он просто спрятался в свою книжку и лишь иногда вылезал с какими-нибудь долбаными изречениями из древнеисландского насчет оружия, которое должно оставаться крепким во времена испытаний. Но я точно знаю, что и он не спал всю неделю — когда бы я ни проснулся, у него всегда горел свет. А остальные… Знаешь, мы тоже не спали. У всех случались кошмары. Как в плохом фарсе: только начинаешь засыпать, как кто-нибудь обязательно просыпается с криком, и тогда никто больше не спит. Чувство времени совершенно расстроилось: я, например, не всегда знал, какой сейчас день недели. И есть не мог — воротило от одного запаха пищи. А Эбби только и делала, что пекла. Говорила, мол, должна что-то делать… Господи, куда ни глянь — везде липкие шоколадные кексы да мясные пироги. Мы с Эбби постоянно ругались. Однажды она швырнула в меня вилкой. Я, признаюсь, не просыхал, пил так, что даже не чувствовал запаха алкоголя, а вот Дэниел, разумеется, не мог не выступить с поучениями. Кончилось тем, что мы начали раздавать эту шоколадную херню студентам в группах. А мясные пироги, если тебе интересно, до сих пор в морозилке. Никто из нас в ближайшее время к ним не прикоснется.

Потрясены, сказал Фрэнк. Но чтобы так… О таком уровне истерии никто не говорил. Раф, начав, не мог остановиться. Слова вылетали сами по себе, непроизвольно, хотя и с натугой, будто рвота.

— А Джастин… Господи. Если подумать, ему пришлось хуже всех. Он постоянно трясся. По-настоящему. Один оборзевший первокурсник даже спросил, не паркинсонизм ли у него. Вроде бы ерунда, но на самом деле штука до крайности нервирующая. Как ни посмотришь, постоянно дергается. Тут уж ни у кого нервы не выдержат. И еще он постоянно все ронял, а когда ронял, у остальных чуть удар не случался. Мы с Эбби орали на него, а он начинал хлюпать носом, как будто это могло чему-то помочь. Эбби хотела, чтобы он сходил в студенческую поликлинику, взял рецепт на валиум или что-то подобное, но Дэниел поднял ее на смех. Заявил, мол, Джастину надо научиться справляться с ситуацией. Справляться! Полная чушь! Никто из нас ни с чем не справлялся. Эбби ходила во сне. Однажды в четыре утра она отправилась набрать себе ванну и там уснула. Если бы Дэниел не нашел ее, она бы захлебнулась!

— Какой ужас! — Собственный голос, высокий и надтреснутый, показался мне чужим. Каждое слово собеседника било меня точно лошадь копытом. Мы обговаривали этот вопрос с Фрэнком, обсуждали с Сэмом, но до настоящего момента я не слишком вникала в то, что, собственно, я со всеми ними собираюсь сделать. — Господи, Раф, я ведь не знала…

Он хмуро посмотрел на меня.

— А полиция? — Он приложился к стакану и поморщился, словно проглотил что-то горькое. — Тебе приходилось иметь дело с полицейскими?

— В таком качестве — нет, — выдохнула я.

— Ну так вот, страху они на нас нагнали. Это были не новички, не какие-то ребята в форме, а настоящие шпики. Лица каменные, глаза пустые — ни черта не понять, о чем они думают. Мариновали нас часами и чуть ли не каждый день. Притом самый невинный вопрос — например: «В котором часу вы обычно ложитесь спать?» — звучал как ловушка, будто они только и ждали повода заковать тебя в наручники. Это невыносимо: постоянное напряжение, постоянное ожидание подвоха. Выматывало жутко, а ведь мы и без того были вымотаны. Тот парень, что привез тебя, Мэки, он хуже всех. Вроде как улыбается тебе, сочувствует, а в душе ненавидит.

— Со мной он держался довольно-таки мило. Даже покупал шоколадное печенье.

— Еще бы. Не сомневаюсь, он тебя покорил. А здесь ошивался и днем и ночью. Устраивал настоящие допросы с пристрастием, докапывался до мельчайших деталей да еще и комментарии отпускал стервозные насчет того, как, мол, некоторые устроились. Полная чушь. Если у нас есть дом и мы ходим в колледж, это еще ничего не значит… Злобы в нем столько, что на десятерых хватило бы. Будь его право, всех посадил бы под замок. У Джастина прямо истерика начиналась, когда он его видел. Бедняга уже был морально готов к тому, что нас всех вот-вот арестуют. Дэниел убеждал его, что волноваться не о чем, что надо собраться, но вообще-то от самого Дэниела тоже помощи кот наплакал — он ведь думал…

Раф не договорил, нахмурился, уставился в сад.

— Если бы ты не выкарабкалась, мы бы точно друг друга поубивали.

Указательным пальцем я на мгновение прикоснулась к его запястью.

— Я вам сочувствую. Честное слово. Не знаю даже, что еще сказать.

— Ага, сочувствуешь, — сказал Раф, но злость уже ушла и голос прозвучал просто очень услало. — Верю.

— Так что там думал Дэниел? — немного погодя поинтересовалась я.

— Меня не спрашивай. Я вообще пришел к выводу, что лучше ничего не знать.

— Нет, ты сказал, что Дэниел посоветовал Джастину взять себя в руки, но помощи от него было мало, потому что он что-то думал. Что думал?

Раф покачал стакан, наблюдая, как прыгают, стучась о стенки, кубики льда. Отвечать он, ясное дело, не собирался, но игра в молчанку — старый полицейский трюк, и я по этой части виртуоз. В общем, я подперла подбородок кулачком и просто смотрела на Рафа. Ждала. В окне гостиной у него за спиной Эбби указала на что-то в книге, и Дэниел рассмеялся — звук прошел через стекло, слабый, но отчетливый.

— Однажды поздно вечером… — заговорил наконец Раф. На меня он по-прежнему не смотрел. Лунный свет посеребрил его профиль, придав сходство со стертой старинной монетой. — Через пару дней после… Должно быть, в субботу… не знаю. Я вышел сюда и сидел на качелях… слушал дождь… думал, поможет уснуть. Не помогло. Было слышно, как сова убила кого-то… наверное, мышь. Писк был… жуткий.

Он замолчал, и я подумала, уж не кончилось ли все на этом.

— Совам тоже надо что-то есть.

Он косо взглянул на меня — без всякого выражения.

— А потом — не знаю, который уже был час, начало светать — я услышал твой голос. Из-за дождя. Он прозвучал так ясно, как будто ты была там, рядом. — Раф повернулся и указал на мое темное окно. — Ты сказала: «Раф, я иду домой. Подожди меня». Ничего необычного. Никаких странностей. Голос прозвучал совершенно естественно, как обычно, даже немного суховато, будто ты спешила. Как в тот раз, когда ты позвонила мне из-за забытых ключей. Помнишь?

— Помню.

Прохладный ветерок шевельнул волосы, и я невольно поежилась. Не знаю, верю ли я в призраков, но в этой истории было что-то другое — как будто по ребрам полоснули холодным лезвием. Увы, прошло уже больше недели и переживать по поводу того, какую боль я причиняю, было слишком поздно.

— «Я иду домой. Подожди меня», — повторил Раф, всматриваясь в пустой стакан, и я только сейчас поняла, что он, похоже, изрядно набрался.

— И что ты сделал?

Он покачал головой и, криво усмехнувшись, продекламировал из «Герцогини Амальфи»:

— Эхо, с тобой говорить я не стану — ты ведь мертво.

По саду, встряхнув листья и осторожно пригладив плющ, прошуршал порыв ветра. Трава в лунном свете казалась мягкой и белесой, как туман, — протяни руку, и проткнешь насквозь. Я снова поежилась.

— Почему? Разве это не означало, что я пошла на поправку?

— Нет. Не значило. Я был абсолютно уверен, что в ту самую секунду ты умерла. Можешь смеяться, если хочешь, но вот в таком состоянии мы все были. Весь следующий день я только и ждал, что вот-вот приедет Мэки, весь из себя серьезный и сочувствующий, и сообщит, что, мол, врачи сделали все возможное и так далее. Когда он появился в понедельник, такой улыбающийся, и объявил, что ты пришла в сознание, я даже не сразу поверил.

— Так вот что думал Дэниел. — Не знаю, как я это поняла, но сомнений не было. — Он думал, что я умерла.

Раф, помолчав, вздохнул:

— Да. Именно так он и думал. С самого начала. Считал, что ты живой до больницы не доехала.

С Дэнни держи ухо востро, предупреждал Фрэнк. Либо молчун Дэниел сообразительнее, чем я о нем думала — наш с ним обмен репликами перед прогулкой уже вселил в меня тревогу, — либо у него имелись свои причины полагать, что Лекси не вернется.

— Почему? — Я притворилась обиженной. — Я не размазня какая-нибудь. Меня так просто не возьмешь — тут одной царапины мало.

Я почувствовала, как Раф вздрогнул.

— Бог его знает. У него даже была такая завернутая теория, что, мол, легавые объявили тебя живой, чтобы морочить людям головы. Деталей не помню, потому что толком не слушал, да и он не все говорил, скрытничал. Ты ведь знаешь Дэниела.

Не знаю почему, но я решила, что сейчас самое время сменить тему.

— Ага, теория заговора. Давай-ка сделаем ему шлем из фольги — на случай если копы попытаются поймать его мозговые волны.

Я застала Рафа врасплох — он фыркнул и коротко рассмеялся.

— У парня точно паранойя. Помнишь, как мы нашли противогаз? Как он посмотрел на него глубокомысленно и изрек: «Интересно, насколько эта штука эффективна против птичьего гриппа?»

Я тоже захихикала.

— С противогазом и в шлеме из фольги вид у него будет еще тот. Он даже сможет ходить так в колледж.

— А если еще костюм химзащиты…

— Эбби может наделать узоров дырочками….

Ничего особенно смешного в этом не было, но мы тряслись от смеха как пара подвыпивших подростков.

— Господи, — пробормотал Раф, вытирая слезы. — Знаешь, мне это напоминает жуткие пьесы в стиле Ионеско, что обычно пишут третьекурсники: повсюду кучи мясных пирогов, Джастин их постоянно роняет, в углу рыгаю я, в ванне спит Эбби. Спит в пижаме, как какая-нибудь постмодернистская Офелия. Дэниел появляется, чтобы сообщить, что о нас думал Чосер, и исчезает. Твой друг, офицер Крупке, каждые десять минут встает у двери и спрашивает, какого цвета «М&М» тебе больше по вкусу.

Он выдохнул — получилось похоже то ли на нервный смешок, то ли на дрожащий всхлип. Потом, не глядя в мою сторону, поднял руку и взъерошил мне волосы.

— Мы скучали по тебе, глупышка, — грубовато сказал он. — И не хотели тебя терять.

— Ну я же здесь. И никуда не собираюсь от вас уходить.

Я произнесла это легко, почти беззаботно, но в темном саду слова будто обрели собственную жизнь, встрепенулись, порхнули над травой и исчезли за деревьями. Раф медленно повернулся ко мне; свет из окна мешал рассмотреть выражение его лица, и только в глазах отражался тусклым белесым мерцанием лунный свет.

— Не собираешься? — спросил он.

— Нет, мне здесь нравится.

Силуэт слегка шевельнулся — Раф кивнул:

— Хорошо.

В следующее мгновение — к полнейшему моему изумлению — он поднял руку и провел пальцами по моей щеке. Лунный свет выхватил краешек улыбки.

Одно из окон гостиной распахнулось, и из него высунулась голова Джастина.

— Над чем вы там смеетесь?

Рука Рафа упала.

— Ни над чем, — дуэтом откликнулись мы.

— Будете сидеть на холоде, простудите уши. Давайте-ка сюда — посмотрите, что мы тут нашли.


Как оказалось, старый фотоальбом. В нем было представлено семейство Марч, предки Дэниела, начиная с 1860-х годов. Дамы в жутких давящих корсетах, мужчины в котелках, все с застывшими печальными лицами. Я втиснулась на диван рядом с Дэниелом и в какой-то момент даже испугалась, как бы он не почувствовал микрофон и батарейки, но потом вспомнила — они на другом боку. Раф уселся на подлокотник с другой стороны от меня, а Джастин скрылся в кухне и принес высокие стаканы с глинтвейном, заботливо обернув их толстой мягкой салфеткой, чтобы мы не обожгли пальцы.

— Тебе надо беречься, — предупредил он меня. — Бегаешь по улице в такую холодину…

— Посмотрите, в чем они ходили, — сказала Эбби. Альбом был в потертом перелете из коричневой кожи и в раскрытом виде едва помещался на ее и Дэниела коленях. Фотографии, державшиеся в маленьких бумажных уголках, потемнели по краям. — Хочу такую вот шляпку. Я прямо-таки влюбилась в нее.

Шляпка, о которой шла речь, скорее напоминала архитектурное сооружение и красовалась на голове крупной дамы с мощным бюстом и рыбьим взглядом.

— А это, случайно, не абажур из столовой? — спросила я. — Я его сниму для тебя, если пообещаешь, что наденешь завтра в колледж.

— Господи. — Джастин взобрался на второй подлокотник и заглянул в альбом через плечо Эбби. — Они тут все словно горем убитые. Это что, депрессия? Ты, Дэниел, совершенно на них не похож.

— И слава Богу. — Раф подул на глинтвейн и положил свободную руку мне на плечо — похоже, простил за те страдания, которые я — или Лекси — им причинила. — Никогда таких пучеглазых не встречал. Может, у них проблемы со щитовидкой, отсюда и депрессия.

— Вообще-то и пучеглазие, и хмурое выражение лиц — характерная особенность всех фотографий того периода, — пояснил Дэниел. — Возможно, все дело в долгой экспозиции. Фотокамеры той эпохи…

Раф вцепился в мое плечо, изображая приступ нарколепсии, Джастин шумно зевнул, а мы с Эбби заткнули уши и запели.

— Ладно-ладно, — улыбнулся Дэниел. Впервые оказавшись так близко, я ощущала исходящие от него запахи кедра и чистой шерсти. — Я всего лишь защищаю своих предков. Так или иначе, но хотя бы на одного из них я похож. Где же он… а, вот этот.

Судя по одежде, снимок был сделан лет сто назад. Молодой человек на фотографии выглядел моложе Дэниела — лет двадцать, не больше — и стоял на ступеньках Уайтторн-Хауса. Кстати, сам дом также выглядел гораздо моложе и свежее. По стенам еще не вился плющ, дверь и перила сияли новой краской, каменные ступени, без единой щербинки, блестели чистотой. Сходство, несомненно, присутствовало — у юноши на снимке такая же квадратная челюсть, твердый рот и широкий лоб, хотя на вид он был поплотнее из-за зачесанных назад темных волос. Однако на перила он опирался с ленивой грацией охотника, чего абсолютно не было у Дэниела, а в широко посаженных глазах ощущалось что-то тревожное, неспокойное и опасное.

— Ух ты! — воскликнула я. Пронесенное через столетие сходство будоражило; не будь у меня Лекси, я, наверное, позавидовала бы Дэниелу. — Вы с ним прямо как близнецы.

— Только этот не очень-то смахивает на счастливчика, — добавила Эбби.

— Посмотрите на дом, — негромко заметил Джастин. — Разве он не прекрасен?

— Точно. — Дэниел улыбнулся. — Прекрасен.

Эбби подцепила ногтем фотографию и вытащила из уголков. На обратной стороне кто-то оставил авторучкой с бледными чернилами надпись: «Уильям, май 1914».

— Перед Первой мировой войной, — прошептала я. — Может, он погиб там.

— Вообще-то, — пробормотал Дэниел, забирая у Эбби снимок и внимательно его рассматривая, — не погиб. Если это тот самый Уильям — хотя, может быть, и не он, в нашей семье имена часто повторялись, — то я о нем слышал. Отец и тети частенько его вспоминали, когда я был маленьким. Если не ошибаюсь, он мой двоюродный прадед. Уильям считался в семье… не то чтобы паршивой овцой… скорее он наш семейный скелет в шкафу.

— Сходство вполне очевидное, — заметил Раф и тут же ойкнул — Эбби шлепнула его по руке.

— Он воевал, — продолжал Дэниел, — но вернулся домой, хотя и с каким-то недомоганием. В детали никто не вдавался, хотя, по-моему, недомогание было скорее психологического свойства, нежели физического. Был какой-то скандал — подробностей не помню, все быстро замяли, — и его отправили в санаторий, как в те времена называли психбольницы.

— Может, у него был бурный роман с Уилфредом Оуэном, — вмешался Джастин. — В траншеях.

Раф демонстративно вздохнул.

— Насколько я могу судить, речь скорее шла о попытке самоубийства, — сказал Дэниел. — Выйдя из лечебницы, он эмигрировал и дожил до весьма преклонного возраста — умер уже на моей памяти. Впрочем, он не из тех, кого хочется вспоминать. И ты права, Эбби, счастливчиком я бы его не назвал.

Дэниел сунул фотографию на место и, прежде чем перевернуть страницу, нежно провел по ней ладонью.

Глинтвейн был горячий, сладкий и пахучий — кусочки лимона Джастин нашпиговал гвоздикой. Дэниел листал страницы, и передо мной мелькали усы размером с кошку, женщины в кружевах, гуляющие по цветущему саду («Господи, вот какой он на самом деле», — выдохнула Эбби), длинные фалды фраков и обвисшие плечи. Кое-кто из мужчин напоминал сложением Дэниела и Уильяма — высокие и плотные, — но большинство были низкорослые, щуплые, словно составленные из углов и прямых линий, выдвинутых подбородков, длинных носов и острых локтей.

— Какая прелесть, — сказала я. — Где вы его нашли?

Внезапная тишина.

«Ох, — подумала я. — Ох-ох. Это надо же так проколоться, именно сейчас, когда я только-только начала входить в роль…»

— Это ты его нашла. — Джастин опустил стакан на колено. — Наверху. В свободной комнате. Неужели не…

Предложение осталось незаконченным. Никто не продолжил.

«Никогда, — наставлял Фрэнк, — что бы ни случилось, никогда не иди на попятную. Облажалась, вали все на кому, предменструальный синдром, полнолуние — все, что угодно: главное, стой на своем».

— Нет. Если б видела раньше, вспомнила бы.

Все смотрели на меня. Глаза Дэниела были рядом — напряженные, пристальные, огромные за стеклами очков. Я знала, что побледнела, и он наверняка это заметил.

Считал, что ты живой до больницы не доехала. У него даже была такая завернутая теория, что, мол, легавые объявили тебя живой, чтобы морочить людям головы.

— Ты его нашла, Лекси, — негромко сказала Эбби, наклоняясь, чтобы видеть меня. — Вы с Джастином рылись в хламе после обеда, и ты откопала альбом. Это было в тот вечер…

Она невнятно махнула рукой и бросила торопливый взгляд на Дэниела.

— Да, за несколько часов до инцидента, — сказал он. Странная дрожь пробежала по его телу, что-то вроде непроизвольной и подавленной волевым усилием судороги. Впрочем, не исключено, что мне показалось, поскольку в данный момент я прилагала все усилия к тому, чтобы скрыть нахлынувшее облегчение. — Не удивительно, что ты не помнишь.

— Ладно, — добавил Раф чуточку громче, чем требовала ситуация, — проехали.

— Черт знает что. — Я покачала головой. — Чувствую себя полной идиоткой. Ладно бы какие-то гадости вылетели из головы, а то теперь буду гадать, что еще забыла. А если я купила выигрышный лотерейный билет и куда-то его убрала?

— Ш-ш-ш! — Дэниел улыбался мне своей невероятной улыбкой. — Не бери в голову. Мы и сами совершенно забыли про альбом. Только сегодня вспомнили. И впервые заглянули. — Он взял мою руку и бережно разогнул пальцы — я даже не заметила, как сжала их в кулак. — Как хорошо, что ты его нашла. История у дома такая, что на всю деревню хватит. Не хотелось бы, чтобы она затерялась. Посмотри — вишневые деревья, только что посаженные.

— А полюбуйтесь на этого красавца. — Эбби указала на мужчину в полном охотничьем снаряжении, сидящего на поджаром гнедом скакуне на фоне парадных ворот. — Вот кого бы точно удар хватил, узнай он, что в конюшне машины стоят.

Голос ее звучал совершенно естественно, без пауз, легко и спокойно, но в обращенных к Дэниелу глазах металось беспокойство.

— Если не ошибаюсь, — заметил Дэниел, — это и есть наш благодетель. — Он вынул и перевернул карточку. — Да. «Саймон верхом на Гордом, ноябрь 1949». Ему тогда было двадцать с небольшим.

Дядюшка Саймон представлял главную ветвь семейного древа — малорослый, жилистый, с хищным носом и жестким взглядом.

— Еще один несчастный. Жена умерла молодой, и он так и не оправился после ее смерти. Тогда и запил. Джастин прав: радостей в жизни им выпало не много.

Он стал засовывать снимок в уголки, но Эбби покачала головой, забрала карточку из рук Дэниела, подошла к камину и поставила фотографию на полку.

— Вот так.

— Зачем? — спросил Раф.

— Затем. Мы все обязаны ему. Он мог оставить деньги какому-нибудь клубу верховой езды, и я до сих пор жила бы в подвале без окон и каждый день молила Бога, чтобы ненормальный, что живет этажом выше, не вломился ко мне посреди ночи. На мой взгляд, Саймон вполне заслуживает почетного места.

— Ах, Эбби, ты такая славная. — Джастин протянул руку. — Ну же, иди ко мне.

Эбби пододвинула к фотографии подсвечник и вернулась к Джастину. Он обнял ее одной рукой и усадил к себе на колени. Эбби забрала у Дэниела стакан.

— За дядюшку Саймона!

Саймон Марч, ничуть не растрогавшись, недобро смотрел на нас с каминной полки.

— Почему бы и нет, — согласился Раф. — За дядюшку Саймона.

Глинтвейн был крепкий. Я сидела, уютно вклинившись между Дэниелом и Рафом. Порыв ветра подребезжал оконным стеклом и качнул в высоких углах паутину.

— За дядюшку Саймона, — сказали мы все.


Позднее я сидела на подоконнике у себя в комнате и перебирала крошки свежей информации. Все четверо скрывали истинные чувства, причем делали это очень даже искусно. Эбби, разозлившись, могла запустить вилкой. Раф косвенно винил Лекси за то, что ее порезали. Джастин был уверен, что всех их рано или поздно арестуют. Дэниел не поверил в историю с комой. А за день до того, как я дала согласие, Раф услышал голос Лекси, сообщившей, что она возвращается.

Когда занимаешься расследованием убийства, почти не думаешь об убитом. Иногда кто-то запоминается — дети, забитые до смерти пенсионеры, девушки, вырядившиеся во все самое-самое и закончившие ночь в сточной канаве, — но чаще всего жертва есть лишь исходный пункт; солнце у края радуги — убийца. В какой-то момент убитый становится случайной, полузабытой деталью, частью реквизита, которую выносят лишь в прологе, чтобы, оттолкнувшись от нее, началось реальное действо. Мы с Робом обычно прикалывали к доске фотографию жертвы — не снимок с места убийства, не официальный портрет, а какой-нибудь сокровенный фрагмент, застывший миг того времени, когда человек был чем-то большим, нежели просто жертвой преступления, — чтобы не забывать.

И дело не в бессердечии или инстинкте самосохранения. Факт остается фактом: в каждом деле об убийстве, которым я занималась, главным действующим лицом был убийца. Жертва — и представьте, как объяснить это семье, у которой не осталось ничего, кроме надежды, — лишь случайно оказывалась в перекрестье прицела, когда пуля уже была в стволе, а курок взведен. Властный самодур всегда готов убить дражайшую половину, стоит той проявить неповиновение, — вашей дочери лишь не повезло стать его женой. Грабитель давно шастает с ножом по темному переулку, и ваш муж просто некстати свернул в тот вечер именно туда. Мы проходимся по всей жизни убитого частым гребнем не для того, чтобы побольше узнать о жертве, а чтобы выяснить что-то о преступнике, вычислив точный миг, когда кто-то попал в перекрестье прицела. Пользуясь своими инструментами и правилами, мы проводим линию прямиком к дулу, из которого вылетела пуля. Жертва может объяснить нам, как это случилось, но почти никогда — почему. Единственная причина, начало и конец, замкнутый круг — убийца.

Нынешнее дело с самого начала было другим. Мне не грозила опасность забыть о Лекси, и не потому, что я носила с собой фотоснимок-напоминание, который ставила перед собой каждый раз, когда чистила зубы или мыла руки. С той самой секунды, когда я только вошла в ту сторожку, еще до того, как увидела ее, все было завязано на ней. Впервые случилось так, что я постоянно забывала не о жертве, а об убийце.

А если это самоубийство? Мысль пришла столь внезапно и ударила с такой силой, что я едва не свалилась с подоконника — продавив стекло, туда, в холод. Если убийца настолько невидим, если в центре всего дела постоянно только она, Лекси, то не потому ли, что никакого убийства не было? В секунду просветления я увидела все с такой ясностью, словно сцена во всем тошнотворно замедленном ужасе развернулась у меня на глазах там, внизу, на темной лужайке. Вот остальные откладывают карты, потягиваются — где же Лекси? Беспокойство сплетается все туже и туже, пока они не встают наконец, накидывают куртки и выходят в ночь, в дождь, с фонариками — искать. Лекси! Лекс! Вот вся четверка вваливается в сторожку. Дрожащие руки пытаются отыскать пульс, ее перетаскивают под крышу и бережно кладут на пол, поднимают нож, роются в карманах вдруг найдется какое-то объяснение, записка, слова. Может быть — Боже! — может быть, они даже что-то нашли.

Секундой позже, однако, в голове прояснилось, дыхание пришло в норму, и я поняла — все это чушь собачья. Нет, будь оно так, это многое бы объяснило — истерики Джастина, подозрительность Дэниела, озлобленность Рафа и то, что тело передвигали, и вывернутые карманы. Сколько раз мы все слышали о случаях, когда люди шли на подлог, разыгрывали самые невероятные спектакли с единственной целью: снять с любимых и близких клеймо самоубийцы. Но тогда зачем оставлять ее там одну на всю ночь? Объяснений у меня не было. К тому же женщины обычно не убивают себя ударом ножом в грудь. И главное, оставался неоспоримый факт: Лекси — даже если случилось нечто, рассорившее ее со всем на свете (с домом, друзьями, жизнью), — была не из тех, кто спешит наложить на себя руки. С собой кончает тот, кто не видит выхода. Насколько мы успели понять, у Лекси никогда не бывало проблем с запасными путями.

Внизу негромко напевала Эбби, чихал Джастин — резко, отрывисто, будто лаял, кто-то выдвигал ящики. Уже лежа в постели и засыпая, я вспомнила, что так и не позвонила Сэму.

Глава 8

Как я пережила ту первую неделю, сама не знаю. Стоит лишь вспомнить — и хочется вгрызться в нее, как в самое красное в мире яблоко. Пока убойный отдел занимался широкомасштабным расследованием, пока Сэм терпеливо отрабатывал версии о причастности к делу местного сброда, а Фрэнк пытался обрисовать ситуацию парням из ФБР, рискуя сойти за сумасшедшего, мне не оставалось ничего другого, как жить обычной жизнью моей героини. Меня переполняло радостное, беззаботное, отчаянное ощущение, словно школьницу, решившую забить на занятия в лучший весенний денек, и знающую, что в это время ее класс препарирует лягушек.

Во вторник я вернулась в колледж. Хотя возможностей облажаться имелось огромное количество, я ждала этого дня с нетерпением. Мне всегда нравился Тринити-колледж. В его благородном сером камне, красном кирпиче, булыжной мостовой — несколько веков истории. Проходя по Фронт-сквер, невольно ощущаешь незримое присутствие минувших поколений школяров, чувствуешь, как и твой невидимый след добавляется к эфемерному архиву, чтобы сохраниться в нем навсегда. Наверное, я бы тоже, как та четверка, превратилась в «вечного студента» — если бы какая-то сволочь не решила, что мне не место в колледже. Вместо этого — возможно, именно из-за той самой сволочи — я стала работать в полиции. Мне нравилось думать о том, что вот теперь цикл завершился, что случившееся вернуло меня сюда — востребовать несправедливо утраченное. Меня переполняло ощущение некоей отложенной победы, одержанной вопреки всем обстоятельствам.

— Имей в виду, — сказала Эбби, пока мы тряслись по дороге в машине, — что по колледжу ходят самые невероятные слухи. Одни говорят о сорвавшейся сделке с «коксом», другие — что ты из-за денег вышла замуж за какого-то нелегального иммигранта и пыталась его шантажировать, третьи — что тебя отделал бывший бойфренд, только что вышедший из тюрьмы, куда угодил по твоей же милости за то, что тебя избивал. В общем, я предупредила.

— Скажу больше, — добавил Дэниел, объезжая похожий на танк джип, занимавший сразу две полосы, — намекают даже, что это мог быть кто-то из нас — как один, так и вся наша компания. Комбинации называются самые разные. Конечно, в лицо нам никто ничего не скажет, но, как я понимаю, есть люди, которые именно так и считают. — Свернув к въезду на стоянку Тринити, он предъявил документы охраннику. — Если будут вопросы, что думаешь отвечать?

— Еще не решила, — улыбнулась я. — Может, скажу, что я тайная наследница царского трона и пострадала от рук других претендентов. Вот только насчет трона еще не определилась. Похожа я на одну из Романовых?

— Определенно, — оживился Раф. — У них у всех был скошенный подбородок. Так что сойдешь.

— Только без гадких намеков, не то я всем расскажу, что это ты бегал за мной с ножом, накачавшись всякой дрянью.

— Не вижу ничего смешного, — буркнул Джастин.

Свою машину он не взял; по всей видимости, они решили держаться вместе, хотя бы сейчас, так что он сидел на заднем сиденье вместе со мной и Рафом, подушечками пальцев снимал пылинки с бокового стекла, после чего вытирал руки носовым платком.

— Да уж, — произнесла Эбби, — на прошлой неделе нам точно было не до смеха. Но теперь, когда ты вернулась… — Обернувшись, она наградила меня улыбкой. — Грудастая Бренда спрашивала у меня — ну, ты знаешь ее заговорщицкий шепоток, — правда ли, что — цитирую — «они там малость заигрались». Я ее просто послала, а теперь вот думаю: может, стоило ее порадовать?

— Что меня больше всего поражает в ней, — сказал Дэниел, открывая дверцу, — так это ее уверенность в том, что мы что-то утаиваем. Посмотрел бы я на нее, окажись она на нашем месте!

Мы вышли из машины, и я впервые поняла, что именно имел в виду Фрэнк, говоря об отношении этой четверки к чужакам. Мы шли по длинной дорожке мимо спортивных площадок, и я чувствовала, как в их поведении что-то меняется. Изменение едва уловимое, но отчетливое — так вода у вас на глазах превращается в лед: они придвинулись друг к другу, сомкнули ряды и теперь шагали нога в ногу, плечом к плечу, с гордо поднятой головой, развернув плечи, с бесстрастным выражением на лицах.

Когда мы наконец достигли учебного корпуса, в котором расположен гуманитарный факультет, они уже представляли собой прочную баррикаду, твердую как алмаз. Всю ту неделю в колледже, каждый раз, стоило кому-то любопытному бросить в мою сторону пристальный взгляд или завести разговор — обычно во время перерывов, когда мы, взяв чай, собирались вместе почитать газеты, — как вокруг меня этакой римской «черепахой» — не хватало только щитов — вырастали четверо друзей. Четыре пары невозмутимых, немигающих глаз в упор смотрели на назойливого нахала до тех пор, пока тот не ретировался. Главной проблемой оставались ходившие по колледжу слухи; даже грудастая Бренда, которая в один прекрасный момент нависла над моим рабочим столом, в конце концов спросила, не найдется ли у меня запасной ручки.

Диссертация Лекси оказалась куда интереснее, нежели я полагала. Та обрывочная информация, которой снабдил меня Фрэнк, касалась в основном сестер Бронте, сумасшедшей Керрер Белл, спасавшейся от скромницы Шарлотты. Не самое приятное чтиво в данных обстоятельствах, но вполне ожидаемое. То же, над чем работала Лекси незадолго до смерти, оказалось куда увлекательнее: Рип Корелли, автор знаменитой «Она привыкла сражать наповал», на поверку оказался библиотекаршей из Огайо по имени Бернис Мэтлок, особой высоконравственной, однако строчащей в свободное от работы время низкопробное, бульварное чтиво. Мне определенно начинало нравиться то, как у Лекси работала голова.

Меня беспокоило, как бы ее научный руководитель не потребовал от меня чего-то такого, что не лишено академического смысла, — уж кем-кем, а дурой Лекси не была: ее опус показался мне толковым, оригинальным и хорошо продуманным, — я же много лет не бралась за перо. В общем, встречи с научным руководителем я боялась как огня. Студенты, у которых Лекси вела занятия, разницы не заметили бы — когда тебе восемнадцать, те, кому за двадцать пять, неотличимы друг от друга и от стенки тоже. Тот же, с кем она кучу времени проводила в беседах с глазу на глаз, вполне мог заподозрить неладное.

Впрочем, встреча с ее научным руководителем меня успокоила. Худощавый, мягкий, по-профессорски рассеянный. Этот, как он выразился, «прискорбный случай» подействовал на него до такой степени, что бедняга не мог даже смотреть в мою сторону и в конце концов заявил, что я могу потратить на восстановление сил столько времени, сколько потребуется, а о сроках сдачи работы и вовсе пока не думать. Ну ладно, придется проторчать пару-тройку недель в библиотеке, выискивая информацию о крутых сыщиках и взбалмошных старушенциях.

По вечерам меня ждал дом. Мы занимались им практически каждый день, иногда по часу-два, иногда минут по двадцать: отчищали лестничные пролеты, перебирали коробки, где дядя Саймон хранил свой хлам, по очереди залезали на приставную лестницу — заменить перегоревшие лампочки. Самая грязная работа — оттирание пятен с унитазов — делалась с тем же тщанием, что и самая интересная; эти четверо относились к дому, словно то был некий удивительный музыкальный инструмент типа скрипки Страдивари, припрятанный кем-то давным-давно. И вот теперь его наконец обнаружили и реставрировали с тихим восторгом и безграничной любовью. Никогда, наверное, я не видела Дэниела в таком прекрасном расположении духа: лежа на животе на полу кухни, в старых, потерявших вид брюках и шотландской рубашке, он красил плинтус, смеясь над какой-то забавной историей, которую рассказывал Раф, а Эбби, склонившись над ним, невольно щекотала его щеку своим конским хвостиком.

Я обратила внимание на одну деталь: мы никогда не прикасались друг к другу в колледже. В доме это случалось постоянно: то Дэниел погладит Эбби по голове, проходя мимо ее стула; то рука Рафа ляжет на плечо Джастину, когда они рассматривают очередную находку; то Эбби устроится поудобнее в просторном кресле-качалке на коленях у меня и Джастина; то ноги Рафа переплетутся с моими, когда мы читаем у камина. Фрэнк, что было в его духе, отпускал язвительные шуточки то про оргии, то про голубых, да я и сама постоянно была начеку (беременность Лекси не давала мне покоя), однако ожидала чего угодно, только не этого. Их отношения оказались гораздо более странными и сильными: они были совершенно лишены границ, по крайней мере в обычном для большинства людей понимании. В среднестатистическом доме, когда люди живут вместе под одной крышей, борьба за место под солнцем — обычное дело: вечные споры из-за того, кто распоряжается телевизионным пультом или чем считать хлеб — общим или же частным достоянием (подружка Роба по три дня с ним не общалась, если он брал ее масло).

Наша четверка жила по абсолютно иным правилам: насколько я смогла понять, в доме все, за исключением — слава Богу! — нижнего белья, принадлежало всем и каждому. Эти ребята могли напялить на себя первое попавшееся, что висело на вешалке, без разбора; я так и не смогла уяснить для себя, какие футболки официально принадлежали Лекси, а какие — Эбби. Они вырывали друг у друга из тетрадей листы, хватали тосты с ближайших к ним тарелок, пили из тех стаканов, которые попадались под руку.

Фрэнку об этом я не докладывала — он бы перешел от ехидных комментариев насчет оргий к туманным намекам про коммунистическую угрозу. К тому же такое положение вещей лично мне нравилось. Веяло от него чем-то теплым и основательным — чем именно, сказать затрудняюсь. В платяном шкафу слева от дяди Саймона висела большая зеленая куртка из водоотталкивающей ткани — она принадлежала всякому, кто выходил на улицу в дождь. В первый раз отправляясь в ней на прогулку, я ощутила странное, пьянящее возбуждение — словно девчонка, что впервые держится за ручки с симпатичным ей мальчиком.

Был четверг, когда я наконец-таки поняла, в чем тут дело. Близилось лето, дни становились все длиннее, стоял чудесный, ясный и теплый, вечер, и после ужина мы, захватив бутылку вина и тарелку с бисквитным тортом, расположились на лужайке. Я сплела из маргариток браслет и пыталась закрепить его на запястье. К тому времени я уже отказалась от трезвого образа жизни — он шел вразрез с характером Лекси. Смешивая антибиотики и спиртное, я, конечно, рисковала — вернее сказать, прикрывала тылы на случай отступления, а такой момент рано ли поздно наступит, — но пока пребывала умиротворенной и счастливо-пьяной.

— Еще кусочек торта дашь? — попросил Раф, слегка подтолкнув меня ногой.

— Сам возьми. Я занята.

Одной рукой закрепить на руке браслет не получилось, и сейчас над ним пыхтел Джастин.

— Не кажется тебе, что ты ужасная лентяйка, а?

— Кто бы говорил. — Я завела одну ногу за голову — совсем как девочка-гимнастка (я ужасно гибкая!) — и показала Рафу язык. — Я активная и здоровая, можешь сам убедиться.

Раф лениво приподнял бровь:

— Я возбудился.

— Да ты просто извращенец какой-то, — произнесла я с максимальным для этой позы достоинством.

— Живо прекрати! — одернула меня Эбби. — Не дай Бог, разойдутся швы, и как мы потом, будучи под градусом, повезем тебя в «неотложку»?

Черт, совершенно вылетело из головы! Я решила было изобразить испуг, но тут же отказалась от этой мысли. Вечернее солнце, трава, приятно щекотавшая босые ноги, а возможно, и выпитое вино сделали из меня пофигистку. Давно я не чувствовала себя так легко, и, главное, это мне определенно нравилось. Я повертела головой, пытаясь взглядом отыскать Эбби.

— С ними все в ажуре. Мне даже не больно.

— Ну да, не больно, потому что до сих пор ты не пыталась завязать себя в узел, — сказал Дэниел. — Будь умницей и больше так не делай.

Обычно я не люблю, когда со мной разговаривают менторским тоном, но сейчас почему-то и не подумала возражать.

— Да, папуля, — промурлыкала я и попробовала вернуть ногу в прежнее положение, но потеряла равновесие и рухнула прямо на Джастина.

— Ох, слезь с меня! — Он без особого энтузиазма хлопнул меня по попе. — Господи, сколько же ты весишь?

Немного повертевшись, я улеглась поудобнее и, положив голову ему на колени и прищурившись, уставилась вверх, на заходящее солнце. Джастин пощекотал мне в носу травинкой.

Вид у меня довольной жизнью — по крайней мере я надеялась, что так оно и есть, — но в голове роились мысли. Только сейчас — да, папуля — до меня дошло, что мне все это напоминает. Семью. Нет, не ту, что бывает в реальной жизни — хотя откуда мне знать? — а такую, какую можно встретить на страницах детских книжек и в старых телепостановках, где все друг друга любят, где никто никогда не стареет (начинаешь невольно задумываться о гормональном уровне актеров). Вот такую семью и составляла наша пятерка. Дэниел — сдержанный, но нежный глава семейства. Джастин и Эбби по очереди исполняли роли заботливой матери и великодушного старшего брата (сестры). Раф выступал в качестве угрюмого среднего сына-подростка. Лекси была капризной младшей сестренкой, которую то баловали, то поддразнивали.

Вероятно, о том, как живут настоящие семьи, они знали еще меньше, чем я. Господи, мне полагалось сразу заметить, что — помимо всего прочего — их объединяло: Дэниел вырос сиротой, Эбби воспитывалась у приемных родителей, Джастин и Раф из дому ушли сами, о Лекси как-ее-там-на-самом-деле что-то конкретное я сказать не могла, но была готова поспорить, что и у той отношения с предками были не самые лучшие. То же можно сказать и про меня. Сознательно или подсознательно, они собирали воедино любые крошечные обрывки, какие только сохранила их память, чтобы затем сложить из них собственную мозаику, модель того, какой, по их мнению, должна быть семья, а затем поместили в нее и самих себя.

Четверым из них, когда они встретились, было примерно лет по восемнадцать. Я наблюдала за ними из-под ресниц — вот Дэниел держит бутылку на весу, проверяя, осталось ли вино, Эбби щелчками сгоняет с тарелки с остатками торта муравьев — и пыталась представить, кем бы они стали, не сведи их жизнь когда-то вместе.

Воображение рождало самые невероятные сценарии, но все они моментально проносились мимо, не успевая оформиться в голове во что-то конкретное. В конце концов я забила на это дело — не в том я состоянии, чтобы пытаться точно их для себя сформулировать и обобщить. Могут пару часиков и подождать, подумала я, до вечерней прогулки.

— Мне тоже плесни немного, — попросила я Дэниела, протягивая стакан.


— Ты что, пьяная? — спросил Фрэнк, когда я ему позвонила. — Мне показалось, ты была слегка под кайфом.

— Расслабься, Фрэнки. Ну пропустила пару стаканчиков вина за ужином. Почему сразу — пьяная?

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Вам, конечно, никто не мешает устроить себе небольшой расслабон, почему бы и нет, но я не хочу, чтобы ты воспринимала это как отдых. Твое дело — постоянно быть бдительной.

Я брела по ухабистой дороге, вверх по холму от разрушенной хибарки. Я много размышляла над тем, как и почему Лекси в конечном итоге занесло именно туда. Мы все приняли на веру тот факт, что она искала убежище и не смогла добраться до Уайтторн-Хауса или деревни — либо потому, что с той стороны пришел убийца, либо потому, что быстро теряла силы и пыталась укрыться в ближайшем известном ей месте. У Н. были свои планы. Если исходить из того, что Н. — человек, а не паб, не радиопередача и не карточная игра, то они должны были где-то встретиться, а так как в дневнике Лекси никаких указаний на конкретный пункт не имелось, я сделала вывод, что они имели обыкновение встречаться в одном и том же месте.

Свидания проходили скорее по вечерам, нежели по утрам, и разрушенный дом в этом плане представлялся идеальным вариантом: удобно, никто не видит, есть где укрыться от дождя и ветра, гарантия того, что никто не подкрадется незаметно. Вполне вероятно, что именно туда Лекси и направлялась в тот вечер; туда же она бросилась — возможно, на автопилоте — и после того как Н. подкараулил ее, или же, наоборот, потому что рассчитывала застать его там в надежде на то, что он окажет ей помощь.

Зацепка, конечно, хиленькая, но где взять лучше? По большей части во время вечерних вылазок я болталась поблизости от заброшенного домишки в надежде, что Н. когда-нибудь вновь там объявится и подтвердит тем самым мою версию. Сейчас я находилась на самом удобном участке дороги: разговаривая с Фрэнком или Сэмом, держала в поле зрения все подходы к моей развалюхе, а сама в случае необходимости могла спрятаться за росшими у дороги деревьями. Кроме того, место тут глухое, заброшенное. Не похоже, чтобы мои телефонные разговоры подслушал какой-нибудь фермер и явился по мою душеньку со своим верным дробовиком.

— Бдительность — мое второе имя, — сказала я. — Кстати, хотелось бы кое-что у тебя узнать. Напомни-ка: дядюшка Дэниела умер в сентябре?

В трубке Фрэнк зашелестел бумагами — либо взял дело с собой домой, либо он все еще на работе.

— Третьего февраля. Дэниел получил ключи от дома десятого сентября. Несколько месяцев ушло на утверждение завещания. Зачем тебе это?

— Не мог бы ты выяснить, как умер старикан и где эти пятеро находились в тот день? Да, кстати, а почему так долго шло утверждение завещания? Когда бабуля оставила мне тысчонку, я ее получила уже через полтора месяца.

Фрэнк присвистнул.

— Ты на что намекаешь? Что они сообща кокнули дядюшку Саймона из-за дома? А потом у Лекси сдали нервы?

Я вздохнула и пригладила волосы. Как бы лучше ему объяснить?

— Не совсем так. Вернее, совсем не так. Но понимаешь, Фрэнк, у них какая-то патологическая привязанность к дому. У всей четверки. Они все, а не только Дэниел, говорят о нем как о своем. Нужно поставить стеклопакет, нужно что-то делать с садом, нужно то, нужно се… Глядя на них, можно подумать, что у них имеются какие-то общие планы, что они намерены все вместе жить в этом доме до конца своих дней и потому готовы потратить годы на его переделку.

— Ах вот ты о чем, — снисходительно произнес Фрэнк. — Не бери в голову. Просто они молодые. В этом возрасте все считают, что однокурсники и совместная жизнь — на веки вечные. Увидишь, через несколько лет каждый обзаведется домиком где-нибудь в пригороде и будет по воскресеньям ездить отовариваться в магазин «Все для дома».

— Ну, не так уж они и молоды. К тому же ты и сам их слышал: они буквально помешаны на доме и друг на друге. Ничего другого в их жизни просто нет. Не похоже, что они намеренно избавились от дядюшки, хотя кто знает. Нам ведь всегда казалось, что эти четверо что-то скрывают, разве нет? Что-то здесь не так, что неплохо бы выяснить.

— Тут я с тобой абсолютно согласен, — сказал Фрэнк. — Будем копать. Не хочешь услышать, чем я сегодня занимался?

Судя по голосу, он был чем-то взволнован: Фрэнка не так-то легко вывести из равновесия.

— Выкладывай, не тяни резину! — воскликнула я, сгорая от нетерпения.

Ага, а теперь, похоже, волнение сменилось широченной ухмылкой.

— ФБР обнаружило отпечатки пальцев нашей девочки.

— Да ладно тебе! Так быстро?

Парни из ФБР всегда готовы прийти нам на помощь, но такой прыти я от них не ожидала.

— У меня есть друзья там, где надо.

— Отлично. Ну и кто же она?

Сама не знаю почему, но ноги вдруг стали будто ватные. Пришлось прислониться к дереву.

— Мэй-Рут Тибодо. Место рождения — Северная Каролина, дата — 1975 год. Объявлена в розыск в октябре 2000 года. За кражу автомобиля. Совпали и фото, и отпечатки.

Сердце застучало быстрее.

— Кэсси? — вновь услышала я голос Фрэнка. Он щелкнул зажигалкой. Затянулся. — Ты еще на связи?

— Куда я денусь? Мэй-Рут Тибодо, — произнесли мои губы, а по спине пробежал холодок. — Что нам о ней известно?

— Так, мелочевка. Никакой информации до 1997 года, когда она приехала в Роли из какой-то дыры. Сняла дешевенькую квартиру в одном из местных гадючников и устроилась официанткой в круглосуточную забегаловку. Похоже, какое-то образование у нее имелось, раз ее взяли в аспирантуру в Тринити, но нельзя исключать и того, что она самоучка либо обучалась на дому. Приводов в полицию не зарегистрировано. — Фрэнк сделал еще одну затяжку. — Вечером десятого октября 2000 года она одолжила у жениха машину, якобы чтобы доехать до работы. Больше ее никто не видел. Пару дней спустя женишок явился в полицию с заявлением о ее исчезновении. Копы его озабоченности явно не разделяли — посчитали, что она просто смотала удочки. Так, надавили на парня маленько, на случай если он сам же ее укокошил, а тело где-то припрятал, но у него имелось железное алиби. Тачка всплыла в Нью-Йорке, в декабре 2000 года, на долгосрочной парковке в аэропорту Кеннеди.

Прохиндей явно был очень собой доволен.

— Ты молодчина, Фрэнк, — сказала я автоматически. — Отличная работа.

— Рад стараться. — Фрэнк попытался изобразить скромность.

Итак, она была всего на год моложе меня. Пока я играла с камешками под весенним дождиком в саду у нас в Уиклоу, она росла, как придорожный цветок, в маленьком жарком городишке, бегала босиком в лавчонку за содовой, тряслась по ухабам на заднем сиденье какого-нибудь пикапа, и так, пока однажды не заполучила ключи от автомобиля и… была такова.

— Кэсси?

— Слушаю.

— Мой кореш постарается нарыть еще какую-нибудь ценную информацию, типа не нажила ли она там себе серьезных врагов — таких, которые могли бы попробовать отыскать ее здесь.

— Разумно. — Я пыталась собраться с мыслями. — Такие сведения мне были бы кстати. Как звали ее жениха?

— Брэд или Чэд — что-то такое типично американское. — Шуршание бумаги. — Мой приятель сделал пару звонков и выяснил: за последние месяцы ее дружок ни разу не прогулял работу. Ни единого шанса, что он сгонял за океан и прирезал свою зазнобу. Чэд Эндрю Митчелл. Зачем тебе это?

Не Н.

— Да так, просто поинтересовалась.

Фрэнк ждал объяснений, но в игре в молчанку мне почти нет равных.

— Что ж, дело твое, — произнес он в конце концов. — Буду держать в курсе. Может, это ничего и не даст, но все-таки хорошо, что у нас есть ее настоящее имя — будет от чего отталкиваться. Надеюсь, это поможет тебе составить о ней более определенное впечатление.

— О да. Уже помогло, — заверила его я.

И покривила душой. Попрощавшись с Фрэнком, я еще долго стояла, прислонившись спиной к дереву, глядя, как очертания сторожки то тускнеют, то вновь вырисовываются на фоне неба, по мере того как луна то исчезала, то вновь возникала из-за пробегавших по небу облаков, и думала про Мэй-Рут Тибодо. Теперь, когда к ней вернулись ее имя, ее город, ее жизнь, она превратилась для меня в реального человека — не то что та тень, плод нашей с Фрэнком фантазии. Когда-то она была жива. И за неполные тридцать лет ее жизни мы вполне могли встретиться с ней лицом к лицу.

В какой-то момент я вдруг ощутила, что мне давно уже полагалось обо всем догадаться, что, несмотря на разделявший нас океан, я, отрываясь от своих камешков, учебников или тетрадок, порой ощущала ее присутствие, словно кто-то окликал меня. Мэй-Рут преодолела разделявшие нас тысячи миль и даже успела примерить на себя, словно сестрино поношенное пальто, мое старое имя, как будто стрелка компаса вела ее сюда и она почти, почти дошла. Она была близко, всего в нескольких автобусных остановках. Если бы я знала, если б только я знала раньше, я бы сделала этот последний шаг и нашла ее.


Единственная тень, омрачившая нашу жизнь на той неделе, пришла из другого, внешнего мира. В пятницу вечером мы резались в покер — они вообще часто играли в карты, до поздней ночи, обычно в техасский покер или «сто десять», иногда, если желающих сразиться набиралось лишь двое, — в пике. Ставки делались потускневшими десятипенсовиками, коих оказалось полным-полно в огромной жестяной банке, найденной кем-то на чердаке. Впрочем, четверка относилась к игре крайне серьезно: перед первой раздачей каждый получал в свое распоряжение одинаковое количество монет, и если уж у кого-то они заканчивались, он выбывал из игры окончательно и бесповоротно — и никаких вам «одолжите мне хоть сколько-то». Продулся — ступай вон. Лекси, как и я, была довольно-таки приличный игрок: ее ставки не всегда бывали продуманными, но непредсказуемость частенько была ей только на руку, особенно при крупном пуле. Победитель получал право выбирать меню на следующий ужин.

В тот вечер мы слушали Луи Армстронга. Дэниел притащил из супермаркета огромный пакет «доритос» и к ним три разных соуса, чтобы никто не жаловался. Мы передавали по кругу щербатые миски, пытаясь тем самым отвлечь друг друга от игры. Лучше всего подобная тактика срабатывала в отношении Джастина: тот полностью терял концентрацию при одной лишь мысли о том, что кто-то может стянуть со стола его любимую сальсу. Я как раз обставила Рафа — имея слабую карту, он неизменно тянулся за соусом, когда же ему приходила сильная комбинация, швырял чипсы в рот пригоршнями (вывод: никогда не играй в покер с детективом!) — и торжествовала победу, когда запищал его сотовый. Откинувшись назад на стуле, он сгреб с книжной полки трубку.

— Слушаю вас, — произнес он и показал мне средний палец.

Тут его стул вернулся в начальное положение, а лицо переменилось, застыло высокомерной каменной маской, какую он обычно натягивал на себя в колледже и в кругу незнакомых людей.

— Здравствуй, папа, — произнес он.

Остальные тут же придвинулись ближе. Казалось, воздух в комнате сгустился, стал упругим и плотным — это остальные плечом к плечу встали за его спиной. Я сидела рядом с Рафом и потому слышала все, что изрыгала из себя трубка: «…Появилась работа… начало карьеры… еще не передумал?..»

Ноздри у Рафа пришли в движение, словно откуда-то потянуло неприятным запашком.

— Меня это не интересует, — отчетливо произнес он.

В ответ последовала длинная тирада, и он закрыл глаза. Услышанного было достаточно, чтобы понять: круглосуточное чтение каких-то там пьесок — занятие, недостойное настоящих мужчин, у некоего Брэдбери есть сын, уже заработавший свой первый миллион, а Раф лишь понапрасну коптит небо.

Он держал телефон двумя пальцами, в нескольких сантиметрах от уха.

— Да брось ты трубку, я тебя умоляю! — прошептал Джастин. На лице его появилась болезненная гримаса. — Просто брось трубку!

— Он не может, — мягко сказал Дэниел. — И хотел бы, но… этот день еще не настал.

Эбби пожала плечами:

— Что ж… Пусть сам решает.

Ловким движением перекинув колоду из одной руки в другую, она начала сдавать карты на пятерых. Дэниел наградил ее улыбкой и вновь придвинул стул к столу — мол, я-то играть готов, а он?

Трубка трещала, не умолкая ни на секунду; слово «тупица» вылетало из нее с завидным постоянством и в самых разнообразных контекстах. Казалось, Раф противостоял порывам штормового ветра — плотно сжатые губы, выпяченная вперед челюсть. Джастин дотронулся до его руки; глаза Рафа широко распахнулись, и он посмотрел на нас; лицо его было сплошь в багровых пятнах.

Все, кроме него, уже сделали свои ставки. Мне пришла сущая мелочь — разномастные семерка и девятка, — но я нутром чувствовала, что остальным сейчас не до игры. Они пытались вернуть себе Рафа, и тот факт, что я тоже в этом участвую, возбуждал и опьянял до боли. На какую-то долю секунды я подумала о Робе — когда О'Келли задавал мне взбучку, тот всегда под столом касался меня ногой, успокаивал. Помахав картами у Рафа под носом, я, с набитым ртом, прочавкала:

— Делай ставку.

Он моргнул. Приподняв бровь, я одарила его самой лучезарной улыбкой Лекси и прошептала:

— Или пасуй, или я снова надеру тебе задницу.

Застывший взгляд уступил место чуть более осмысленному. Изучив свои карты, Раф осторожно положил телефон на полку рядом с собой и добавил свой десятипенсовик к нашим.

— Потому что мне нравится то, чем я занимаюсь, — сказал он в трубку.

Голос его звучал ровно, а вот багровый румянец злости никуда не делся.

Подбодрив Рафа легкой улыбкой, Эбби развернула веером на столе три карты и медленно их перевернула.

— Лекси явно поймала стрит. — Джастин подозрительно уставился на меня. — Этот взгляд мне знаком.

Трубка уже угрохала на Рафа кучу денег и, судя по всему, закругляться не собиралась.

— Не стрит, — сказал Дэниел. — Возможно, у нее что-то и есть, но только не стрит. Отвечаю.

До стрита мне было как до луны, да это в принципе никого и не волновало. Сбрасывать карты никто не собирался, гораздо больше всех интересовало, когда же Раф закончит разговор. Трубка продолжала талдычить о Настоящей Работе.

— Другими словами, о работе в каком-нибудь офисе, — пояснил нам Раф. Он сидел так прямо, что, казалось, у него окаменел позвоночник. — Возможно, когда-нибудь в будущем… Ты ведь знаешь, я командный игрок… Ну… если работа будет приятной и несложной, а офис с окном. Или я высоко беру? Как ты считаешь? — спросил он в трубку и, повернувшись к Джастину, добавил, беззвучно шевеля губами: — Удваиваю.

Трубка — на том ее конце, по-видимому, почувствовали себя каким-то образом оскорбленными — выплеснула что-то воинственное по поводу амбиций и что Рафу, мол, давно пора начать жить в реальном мире.

— Ага, — произнес Дэниел, отрывая взгляд от своей стопки монет. — Вот концепция, которая всегда приводит меня в полный восторг: реальный мир. Лишь очень небольшая часть человечества употребляет этот термин, вы не заметили? По мне, так то, что все живут в реальном мире, совершенно очевидно: мы все дышим реальным кислородом, едим реальную пищу, земля у нас под ногами одинаково прочна для всех. Но большинство людей определенно имеют гораздо более узкое определение реальности, что лично я нахожу крайне загадочным. Более того, им свойственно прямо-таки патологическое желание привести всех остальных в полное соответствие с этим определением.

— Это все зависть. — Изучив свои карты, Джастин подкинул два десятипенсовика в общий котел. — Как говорится, зелен виноград.

— Никто, — произнес Раф в трубку, жестом попросив нас помолчать. — Телевизор. Я только и делаю, что смотрю мыльные оперы, сосу леденцы и строю планы по подрыву социальных устоев.

Последней пришла девятка, что по крайней мере дало мне пару.

— Ну, в отдельных случаях зависть играет свою роль, — продолжал Дэниел, — но отец Рафа, если даже половина из сказанного им правда, может позволить себе жить какой угодно жизнью, в том числе и нашей. Чему ему завидовать? Нет, я считаю, что корни подобных умонастроений лежат в пуританской морали: упор на встроенность в жесткую иерархическую структуру, элемент ненависти к себе самому, страх перед удовольствиями, искусством — всем тем, что не поддается жесткой регламентации. Я всегда задавался вопросом, как получается, что такая парадигма начинает противоречить… нет, не добродетели, а самой реальности. Ты не мог бы включить громкую связь, Раф? Интересно послушать, что он на это скажет.

Глаза у Рафа чуть не вылезли из орбит; он замотал головой из стороны в сторону, что могло означать лишь одно: «С ума сошел, что ли?» Дэниел притворился, что не понял его знаков. Остальные из последних сил старались сдержать дурашливые смешки.

— Разумеется, — учтиво произнес Дэниел, — если ты настаиваешь… Что тут смешного, Лекси?

— Придурки, — закатив глаза к потолку, вполголоса произнес Раф, одной рукой указывая на трубку, а другой — на Дэниела и всю нашу компанию. Наше трио зажимаю ладонями рты, чтобы не расхохотаться в голос. — Со всех сторон одни ненормальные. За что мне такое наказание? Может, я в чем-то провинился в прошлой жизни?

Трубка, явно выйдя на финишную прямую, сообщила Рафу, что ему следует подумать об Образе Жизни.

— Ведрами лакать шампанское в Сити, — перевел нам Раф, — и трахать секретаршу.

— Что, черт побери, у тебя там происходит? — прокричала трубка так громко, что Раф от изумления едва не упал со стула.

Джастин, не выдержав, издал что-то среднее между фырканьем и повизгиванием. Эбби откинулась на спинку стула, закусив костяшки пальцев, я же зашлась в таком приступе хохота, что была вынуждена с головой залезть под стол.

Трубка, выказывая явное неуважение к основам анатомии, обругала нас кучкой бездельников-хиппи с дерьмом вместо мозгов. К тому времени как я взяла себя в руки и немного отдышалась, Раф уже бросил на стол пару валетов, сорвав тем самым банк, и теперь потрясал в воздухе кулаком и довольно ухмылялся. И тут до меня дошло. Сотовый Рафа заорал всего в полуметре от моего уха, а я и не вздрогнула.


— Знаете, что это? — ни с того ни с сего сказала Эбби через несколько конов. — Это удовлетворенность.

— О чем ты? Я что-то пропустил? — спросил Раф, жадно пожирая глазами столбики десятипенсовиков перед Дэниелом.

— Я говорю о реальном мире. — Перегнувшись через меня, она придвинула пепельницу поближе. — Наше общество построено на неудовлетворенности: люди хотят все большего, и большего, и большего, постоянно выказывая недовольство своим жилищем, телом, внешностью, одеждой — всем. Исходя из допущения, что таков основной жизненный принцип для любого из нас, делаем вывод: абсолютное удовлетворение потребностей невозможно. Если же ты совершенно счастлив, довольствуясь немногим, ты становишься опасен. Ты ломаешь все стереотипы, подрываешь устои экономики, ставишь под вопрос принципы, на которых зиждется общество. Вот почему отец Рафа выходит из себя, когда Раф говорит, что он счастлив там, где находится. С его позиций, мы все — ниспровергатели основ. Предатели.

— Думаю, ты во многом права, — сказал Дэниел. — Это не зависть, скорее страх. И ведь что примечательно. Во все исторические эпохи — даже сто, пятьдесят лет назад — именно недовольство считали главной угрозой обществу. В нем видели вызов естественному положению вещей, зло, которое любой ценой надлежало искоренять. Теперь его место заняла удовлетворенность. Странная инверсия.

— Мы революционеры, — радостно провозгласил Джастин, обмакнув «дорито» в соус; вид у него был феноменально нереволюционный. — Никогда не думал, что это так легко.

— Мы партизаны-подрывники, — не удержавшись, добавила я.

— Шимпанзе, вот ты кто. — Раф бросил на середину стола три монеты.

— Ага, но шимпанзе довольная, — улыбнулся мне Дэниел. — Ты ведь довольна жизнью?

— Если Раф перестанет лопать мой чесночный соус, я буду самой довольной шимпанзе во всей Ирландии.

— Отлично, — кивнул в ответ Дэниел. — Именно это я и хотел услышать.


Сэм любознательностью не отличался. «Как дела?» — говорил он, когда я звонила ему поздно вечером, а когда отвечала: «Нормально», — сразу же переключался на другую тему. Сначала выплескивал на меня целый ушат новостей о своей части расследования: как идет проверка моих старых дел, как они шерстят всех известных полиции нарушителей правопорядка, студентов и профессоров Тринити. Правда, с каждым днем он становился все более скупым на слова, что означало лишь одно: расследование заходит в тупик.

Дело кончилось тем, что Сэм, вместо того чтобы поведать мне о работе, завел разговор о посторонних вещах. Пару раз заезжал ко мне домой — проветрить комнату и чтобы соседи не подумали, что в ней никто не живет. Соседская кошка окотилась в углу сада, а ужасная миссис Молоуни с нижнего этажа разразилась гневной тирадой по поводу его машины, заявив, что ставить автомобили у дома дозволяется лишь жильцам. Черт, забыла предупредить, но та моя жизнь осталась как будто за тысячи миль отсюда, в каком-то хаотичном, давно канувшем в небытие мире — даже мысль о ней утомляла донельзя. Иногда до меня не сразу доходило, о ком он говорит.

Лишь однажды, в субботу вечером, Сэм поинтересовался жизнью моих новых соседей. Я позвонила ему с моего коронного наблюдательного пункта, прислонившись спиной к живой изгороди, не спуская глаз со сторожки. Микрофон я обернула найденным в комнате Лекси толстым носком, и теперь на груди у меня возвышался соблазнительный третий холмик. Эта нехитрая операция вселяла уверенность в то, что Фрэнк и его шайка разберут в лучшем случае десятую часть нашего разговора.

И все же я старалась говорить как можно тише. Едва выйдя за ворота, я почувствовала, что кто-то идет следом. Ничего конкретного, ничего такого, что нельзя было бы объяснить порывами ветра, игрой теней и вечерними сельскими звуками, — просто по шее, в том месте, где череп соединяется с позвоночником, пробежал слабый электрический разряд — такое бывает, когда спиной ощущаешь на себе чей-то взгляд. Призвав на помощь всю силу воли, я с трудом подавила желание резко обернуться: если там действительно кто-то есть, пусть не знает, что его засекли, — по крайней мере до тех пор, пока я не решу, что предпринять.

— А в паб вы ходите? — спросил Сэм.

Он что, издевается, что ли? Уж кто-кто, а Сэм был в курсе всех моих передвижений. По словам Фрэнка, он каждое утро специально приезжал на работу к шести, чтобы прослушать пленки. Хотела сказать какую-нибудь колкость, но сдержалась — не тот момент.

— Во вторник, после занятий, мы с Рафом и Джастином заезжали в «Баттери», — ответила я как можно спокойнее. — Припоминаешь?

— Я имел в виду местный, тот, что в конце деревни, — как там его… «У Ригана». Они что, там вообще не бывают?

Мы проезжали мимо этого заведения по дороге в колледж и обратно: небольшой, пришедший в упадок деревенский паб, втиснутый между газетным киоском и лавкой мясника; брошенные абы как у стены велосипеды по вечерам. Никто из четверых моих соседей по дому ни разу даже не заикнулся о нем.

— Не проще ли выпить дома, если уж очень хочется? — сказала я. — А так — пришлось бы тащиться через всю деревню, к тому же все, кроме Джастина, курят.

Пабы всегда были для ирландцев основным местом общения, но с тех пор как ввели запрет на курение, многие предпочитают пить, не выходя из дома. Лично мне этот запрет был в принципе по барабану (хотя я и не понимаю, почему, придя в паб, человек не может заняться разрушением собственного здоровья), но я все-таки соблюдаю законы. Ирландцы всегда воспринимали любые правила как посягательство на личную свободу, и то, что все вдруг резко и покорно, как овечки, отказались от многовековой привычки, заставляет меня с тревогой думать о том, уж не превращаемся ли мы в представителей какой-то другой нации. Швейцарцев, что ли.

В трубке послышался смех.

— Ты слишком долго жила в большом городе. Уверяю тебя, что «У Ригана» можно дымить, сколько хочешь — никто и бровью не поведет. К тому же паб не более чем в километре от вас, если идти напрямик. Немного странновато, что они туда не ходят, как ты думаешь?

Я пожала плечами:

— Они вообще странные. Не слишком общительные, если не заметил. А этот паб наверняка полный отстой.

— Возможно. — В голосе Сэма прозвучало сомнение. — Когда приходит твоя очередь покупать продукты, ты ходишь в «Даннс», правильно я понимаю? А остальные где затовариваются?

— Откуда мне знать? Джастин вчера ездил в «Маркс энд Спаркс»; где бывают Раф, Эбби и Дэниел, я не в курсе. Фрэнк сказал, что Лекси ходила делать покупки в «Даннс», так я туда и хожу.

— Как насчет газетных киосков? Кто-нибудь из вас туда наведывается?

Об этом я думала. В один из вечеров Раф бегал за сигаретами, но выходил через заднюю калитку, от которой дорога ведет к круглосуточной автозаправке на Ратовенской дороге, а не в Гленскехи.

— За то время, что я здесь, никто. Есть мысли?

— Да так, просто интересуюсь, — задумчиво произнес Сэм. — Теперь о деревне. Не мне тебе объяснять, что ты живешь в Большом доме. Так что наш Дэниел, можно сказать, барин. Сейчас практически никому до этого дела нет, но как-никак история… Просто хотел узнать, с этим никаких проблем?

Еще недавно, во времена наших дедов, в Ирландии пышным цветом цвела феодальная система: британские власти раздавали деревни англо-ирландским семьям в качестве своеобразных подарков, а те могли использовать землю и местное население как им заблагорассудится. С приходом независимости такая система изжила себя практически полностью. Кое-где еще оставались безвылазно сидевшие в четырех стенах эксцентричные старики. Они ютились в паре-тройке комнат, а большую часть своих владений вынуждены были открыть для туристов. Деньги небольшие, но на ремонт крыши хватало. Впрочем, таких можно было пересчитать по пальцам. Большинство Больших домов скупили корпорации. Во что только их не превращали — в отели, спа-салоны и тому подобное, — и мало кто помнил, чем они когда-то были. И все же там, где история ковырнула землю поглубже, люди ничего не забывали.

Как, например, здесь, в Уиклоу. На протяжении многих веков всего в нескольких десятках километров от того места, где я сейчас находилась, замышлялись мятежи и восстания. Эти холмы, так сказать, сражались на стороне партизан, скрывая их темными ночами от солдат, плохо ориентировавшихся в чужой местности; в крестьянские домишки вроде того, в котором умерла Лекси, приходила смерть, и они были обречены на запустение. Стоило британцам обнаружить хоть одного повстанца, как расстреливали всех попавшихся под руку. Подобного рода истории можно услышать в любой из местных семей.

Сэм был прав: я слишком долго жила в большом городе. Дублин осовременился до безобразия; все, что было раньше, начинает казаться старомодной неприличной шуткой. Я совсем забыла, каково это — жить там, где есть память. Сэм родом из деревни, из Гэлуэя, — он знает. Крайние окна сторожки заливал лунный свет, отчего та походила на дом с привидениями, скрытый от посторонних глаз и подозрительный.

— Не исключено, что были, — ответила я. — Только не знаю, имеют ли они отношение к нашему расследованию. Одно дело — провожать ребят из Большого дома косыми взглядами, когда они идут за газетами, и совсем другое — пырнуть кого-то из них ножом только за то, что бывший домовладелец плохо обошелся с твоей прабабушкой в 1846 году.

— Возможно, ты и права. Но я все-таки попробую что-нибудь разузнать — так, на всякий случай. Попытка не пытка.

Я отпрянула назад, к изгороди — по кустам как будто пробежала быстрая волна, словно кто-то поспешно уносит ноги.

— Перестань. По-твоему, здесь живут одни сумасшедшие?

Сэм ответил не сразу.

— Я так не сказал.

— Но имел в виду? Послушать тебя, получается, кто-то из местных убил Лекси за что-то, что сделали никак не связанные с ней люди сто лет назад.

Я и сама не знала, отчего вдруг заговорила как последняя стерва. Наверно, это дом на меня так повлиял. Мы угрохали на него кучу времени и сил — накануне чуть ли не весь вечер отдирали заплесневелые обои в гостиной, — и я уже немножко привязалась к нему. От одной мысли о том, что дом стал объектом чьей-то целенаправленной ненависти, внутри у меня полыхнуло.

— Там, где я вырос, — сказал Сэм, — есть одна семья. Перселлы. Их прадед или кто там еще был вроде как сборщиком арендной платы в давно забытые времена. Тем, кому платить было нечем, ссужал деньги под проценты, а потом требовал возмещения с их жен и дочерей, сама понимаешь каким образом, а когда они ему надоедали, просто выгонял. Кевин Перселл рос вместе с нами, и никто ему ничего не припоминал, но когда мы подросли и он начал встречаться с одной местной девушкой, парни собрались, заловили его и отдубасили по первое число. Никакие не психи, обычные ребята, и лично против Кевина ничего не имели. Он, кстати, ту девушку не обижал и вообще был хороший малый. Однако ж есть такое, что не забывается, как ни старайся и сколько бы времени ни прошло.

Листья у меня за спиной зашуршали, будто там что-то шевелилось, но когда я обернулась, все было тихо, как на картинке.

— Тут другое, Сэм. Кевин сам все начал, когда стал встречаться с той девушкой. Эти пятеро вообще ничего не делали. Они просто здесь живут.

Снова пауза.

— Может, уже этого достаточно. Я так, на всякий случай.

Голос его прозвучал немного растерянно.

— Тоже верно, — сказала я, успокаиваясь. — Ты прав, проверить стоит — не исключено, что замешан кто-то из местных. Извини, что нагрубила.

— Жаль, тебя тут нет, — неожиданно мягко добавил Сэм. — По телефону разговор не тот. То одно поймешь не так, то другое.

— Знаю, Сэм. Мне тоже тебя не хватает. — Я и вправду скучала по нему. Пыталась не думать — такие вещи только отвлекают, а это опасно, можно не только дело завалить, но и погибнуть, — но получалось плохо, особенно когда я оставалась одна и пыталась читать после долгого, утомительного дня. — Ничего, уже немного осталось. Несколько недель.

Сэм вздохнул.

— Меньше, если что-нибудь выяснится. Поговорю с Догерти и Бирном — посмотрим, что они скажут. А ты будь осторожна, ладно? Береги себя.

— Ладно, — пообещала я. — Держи меня в курсе. Спокойной ночи.

— И тебе тоже. Я тебя люблю.

Ощущение, что за мной наблюдают, щемящее чувство где-то чуть ниже затылка не только не проходило, но становилось сильнее. Или дело в затеянном Сэмом разговоре? Так или иначе, проверить не помешает. Звонок отца Рафа, рассказы Сэма, электрическая пульсация ночи — все это давило на нас, словно отыскивая слабые места, чтобы наброситься, нанести удар, и в какой-то момент я, позабыв, что и сама здесь чужая, едва удержалась, чтобы не крикнуть в темноту: «Уйдите! Оставьте нас в покое!» Я размотала носок, засунула вместе с телефоном за резиновый пояс и, включив фонарик на полную мощность, зашагала домой — легко и бодро, но без особой спешки.

В запасе у меня несколько приемов, как избавиться от преследователя, запутать, поймать в расставленную сеть или зайти ему в тыл, и хотя большинство их рассчитано на городские улицы, они вполне сгодятся и в условиях сельской местности. Я шла, постепенно прибавляя шаг, вынуждая преследователя делать то же самое. Оставаться при этом незамеченным он просто не мог. Потом резко свернула на другую тропинку, выключила фонарик, пробежала двадцать — тридцать метров, пролезла через кусты на заброшенное поле, затаилась, сжавшись в комок, и стала ждать.

Прошло минут двадцать. Ничего — ни шелеста листьев, ни хруста камешка под ногой. Если за мной кто-то следил, ему или ей было не занимать хитрости и терпения — мысль не самая приятная. Наконец я снова пролезла через кусты, осмотрелась — ни души ни в ту, ни в другую сторону, — отряхнула с одежды листья и поспешила к дому. Прогулки у Лекси растягивались примерно на час, и мне совсем не хотелось опаздывать, заставляя остальных нервничать. За верхушками деревьев на фоне неба возник тусклый свет — Уайтторн-Хаус. Слабое золотистое мерцание словно растворялось в тумане.


Я уже лежала в кровати с книгой, когда в дверь постучала Эбби: фланелевая пижама в красно-белую клетку, лицо блестит от косметического скраба, волосы распущены по плечам, — на вид лет двенадцать, не больше. Притворив плотно дверь, она села на кровать, подтянула ноги и обхватила колени.

— Можно вопрос?

— Конечно, — ответила я.

Знать бы только ответ.

— Ладно. — Эбби убрала за ухо прядку и еще раз взглянула на дверь. — Не знаю, с чего начать, а потому спрошу напрямик. Если захочешь, можешь сказать, что это не мое дело. Ребенок в порядке?

Вид у меня был наверняка еще тот, потому что по ее губам скользнула тень улыбки.

— Извини, если что не так. Я просто догадалась. В прошлом месяце ты перестала есть шоколад, а потом… в тот день… тебя вырвало, и я поняла…

Мысли уже неслись наперегонки.

— А ребята в курсе?

Эбби пожала плечами — точнее, просто дернула одним.

— Сомневаюсь. По крайней мере никто из них ничего не сказал.

Что еще ничего не значит. Один из них вполне мог знать. Допустим, Лекси поведала отцу о своих планах: оставить ребенка или сделать аборт — и он психанул. Так или иначе, Эбби особа глазастая и сделала верные выводы. И теперь пожирала меня взглядом в ожидании ответа.

— Ребенок не выжил, — сказала я, потому что так оно, по сути, и было.

Эбби кивнула:

— Мне очень жаль. Правда, Лекси. Или?..

Она подняла бровь.

— Ничего, все в порядке. Я и сама не знала, что с ним делать. Так оно даже проще.

Она снова кивнула, и я поняла, что дала правильный ответ. Эбби не удивилась.

— Ты им скажешь? Если хочешь, я сама…

— Нет. Не хочу, чтобы они знали.

Информация — страшное оружие, как говаривал наш Фрэнк. Факт беременности еще мог мне пригодиться, и я не собиралась отдавать его вот так запросто. Я вдруг поймала себя на мысли, что припасаю смерть ребенка будто гранату, а значит понимаю, во что ввязываюсь.

— Тоже правильно, — Эбби поднялась, поправила полу халата. — Захочешь поговорить, знаешь, к кому обратиться.

— А ты разве не хочешь узнать, кто отец? — спросила я.

Если роман Лекси не был тайной, меня могли ожидать серьезные неприятности, но я так не думала: Лекси не особенно распространялась насчет своей личной жизни. С другой стороны, если кто-то о чем-то и догадывался, то именно Эбби.

У двери она повернулась, повела плечом и бесстрастно заметила:

— Я думаю, ты сама скажешь, если захочешь.


Она ушла — арпеджио босых ног затихло на ступеньках лестницы, — а я отложила книгу и долго сидела, вслушиваясь в вечерние звуки. Мои соседи готовились ко сну. Кто-то пустил воду в ванной; Джастин, жутко фальшивя, что-то мурлыкал под нос; в комнате Дэниела скрипнули половицы. Постепенно звуки стихали, редели, растворялись в тишине. Я выключила лампу — Дэниел мог увидеть свет под дверью, а разговоров по душам на один вечер и без того пришлось достаточно. Глаза свыклись с темнотой, но различала я лишь громадину шкафа, горбатый туалетный столик да слабое отражение в зеркале, когда шевелилась.

Я старалась не думать о ребенке. Четыре недели, сказал Купер, полсантиметра — крохотный бриллиант, искорка света, проскользнувшая между пальцами, провалившаяся в трещинку и погасшая. Сердечко размером с песчинку, вибрирующее, как у испуганного колибри. Семя, заключавшее в себе миллионы возможностей…

В тот день… тебя вырвало…

Он уже заявлял о себе, утверждал себя, тянулся к ней своими тонюсенькими пальчиками. Не знаю почему, но мне он представлялся не новорожденным младенцем, а двух—трехлетним крепышом — плотненьким, голеньким, с темными завитками. Лица я не видела — с заливистым смехом он убегал от меня по залитой светом лужайке. Может, пару недель назад и Лекси сидела вот так же в постели, и ее мысленному взору представлялась та же картина.

А может, и нет. Я начала понимать натуру Лекси — жесткую, волевую, заточенную не столько на борьбу, сколько на сопротивление. Если она не желала ребенка, эта малюсенькая сияющая звездочка никогда бы не прочертила небосвод ее воображения.

Мне не давал покоя вопрос, собиралась ли она оставлять ребенка. Я так отчаянно хотела получить ответ, словно он, подобно ключу, открыл бы самую потайную дверцу, помог разгадать загадку. Запрет на аборты ничего не менял: каждый год десятки ирландских женщин совершают скорбное паломничество на пароме в Англию, возвращаясь домой еще до того, как их отсутствие успевают заметить. Никто на свете не мог помочь мне, даже сама Лекси скорее всего не определилась на все сто. Я чуть было не вылезла из постели, чтобы сбегать вниз и заглянуть в дневник — вдруг в первый раз я пропустила что-то важное, какую-то пометку в уголке страницы. Впрочем, не стоит; к тому же я точно знала, что ничего там нет.

Я долго сидела в постели в темноте, обхватив колени, и слушала дождь; батарейки впивались мне в ребра в том месте, где должна бы быть рана.


Дело было вечером. Кажется, в воскресенье. Парни с таким завидным воодушевлением и энергией передвигали мебель в гостиной и циклевали пол, что нам с Эбби ничего другого не оставалось, как предоставить их самим себе. Уединившись в свободной комнате, соседней с моей, мы с ней взялись за разборку завалов, оставшихся после старика Саймона. Я сидела на полу посреди обрезков ткани, выбирая те, что еще не успела побить моль. Эбби разгребала кучу жутких штор, то и дело приговаривая: «Хлам, хлам… выкинуть… или постирать? Господи, кто мог такое купить?» Внизу гудела циклевочная машинка, и вся эта атмосфера деловитости и относительного покоя напоминала мне убойный отдел в тихий денек.

— Ух! — Эбби подалась вдруг назад. — Ты только взгляни.

Она держала платье — зеленовато-голубое в белый горошек, с белым воротничком и поясом, рукавчики фонариком и пышная, солнце-клеш, юбка — такая взлетает, если в ней закружиться.

— Вот это да. — Я выбралась из груды тряпок и подошла поближе. — Оно чье, дядюшки Саймона?

— Вряд ли ему оно было бы впору, но можно проверить по снимкам в альбоме. — Эбби осмотрела находку со всех сторон. — Не хочешь примерить? Моль его вроде бы не тронула.

— Примерь сама. Ты же его нашла.

— Мне не подойдет. Посмотри… — Она поднялась, прикинула платье на себя. — Тут нужен кто-то повыше. А у меня талия будет на попе.

Эбби была ростом метр пятьдесят семь, о чем я постоянно забывала.

— И похудее меня, — добавила я, примеривая талию. — На мне оно точно лопнет.

— Или не лопнет. Ты вон как похудела, пока болела. — Эбби бросила платье мне на плечо. — Давай.

Я направилась к себе, чувствуя ее удивленный взгляд — Лекси наверняка тут же напялила бы платье. Увы, этого я позволить себе не могла. Оставалось надеяться, что нехарактерная застенчивость будет списана на нежелание демонстрировать бинты. Платье и впрямь оказалось впору. Я проверила, не высовываются ли где проводки, и встала перед зеркалом — разрумянившаяся, озорная, рисковая, готовая на что угодно.

— Что я тебе говорила, — сказала Эбби, когда я вошла в комнату, и, критически оглядев меня, перевязала пояс большим бантом. — Пойдем покажемся парням.

С криками: «Посмотрите, что мы нашли!» — мы сбежали по лестнице. Шум машинки смолк, ребята уже ждали нас.

— О, ты только посмотри! — воскликнул Джастин. — Какова малышка, а!

— Превосходно, — с улыбкой произнес Дэниел. — Превосходно!

Раф перекинул ногу через круглый табурет и, пробежавшись пальцами по клавишам, заиграл — что-то медленное, томительное, в ритме свинга. Эбби рассмеялась, затянула пояс потуже и, отойдя к пианино, запела.

Знавала я парней немало,

Но одинокая была.

Пока тебя не повстречала я…

Я и раньше слышала, как поет Эбби, но тогда она пела для себя, когда ей казалось, что ее никто не слышит. И вот теперь — голос, какой в наши дни услышишь редко: прекрасное глубокое контральто, как будто из старого фильма; голос для прокуренных ночных клубов и завитых горячими щипцами локонов, огненно-алых губ и хриплого, печального саксофона. Джастин лихо щелкнул каблуками и поклонился.

— Позвольте пригласить на танец? — Он протянул мне руку.

Я колебалась ровно секунду. Что, если Лекси медведь на ухо наступил или, наоборот, она прекрасно танцевала и моя неуклюжесть меня выдаст? Что, если он прижмет меня и почувствует батарейки под повязкой? Что, если… Но мне всегда нравилось танцевать, а когда я танцевала в последний раз, про то уже забыла. Эбби подмигнула, продолжая петь, Раф добавил рифов, и я, схватив Джастина за руку, позволила втащить себя в комнату.

Он плавно и медленно повел меня в танце. И ноги мои двигались сами по себе по теплым мягким пыльным половицам. Оказывается, навык никуда не делся — я не наступала ему на ноги, не путалась, и тело не утратило подвижности и гибкости. Полоски яркого солнечного света мелькали перед глазами, и Дэниел, прислонившись к стене с зажатым в руке комком наждачной бумаги, улыбался и качал головой, и юбка раздувалась колоколом, когда Джастин отпускал меня от себя.

Ну что ты делаешь со мной?

Ищу ответа и не нахожу…

В столбах света лениво плавали мириады пылинок, в воздухе стоял запах мастики. Эбби стояла, воздев руку и слегка запрокинув голову, и песня разлеталась по пустым комнатам, воспаряла к пыльному, в трещинках, потолку, чтобы потом устремиться еще выше, к сияющему закатному небу.

В какой-то миг я вспомнила, когда танцевала в последний раз — на крыше пристройки под моей квартирой, вечером накануне того дня, когда все в моей жизни пошло наперекосяк. Странно, но воспоминание не отдалось болью. Как давно это было! В голубом платье, застегнутая на все пуговицы, я была я, а та история, такая грустная и романтичная, что от нее щемило сердце, случилась с другой девушкой, не со мной. Раф все добавлял темпа, и Эбби раскачивалась быстрее и щелкала в такт пальцами.

Скажу я «bella, bella».

Скажу я «wunderbar»,

Любой язык подскажет

Нежные слова…

Джастин подхватил меня и, оторвав от пола, описал полный круг — лицо его сияло и смеялось. Голые стены швыряли голос Эбби туда и сюда, как будто кто-то вторил ей из каждого угла, и наши шаги звенели и отдавались эхом, и казалось, будто огромный зал заполнен танцующими. Словно это дом позвал сюда всех, кто когда-то танцевал здесь весенними вечерами: милых девушек, что провожали на войну галантных парней, мужчин и женщин, наблюдавших крушение старого мира, слыша, как в двери уже стучится мир новый. И вот теперь — все, как один, со своими душевными ранами и все, как один, смеющиеся — они приглашают нас занять место в их долгой череде…

Глава 9

— Так, так, так, — начал Фрэнк. — Ты ведь знаешь, какой сегодня день, а?

Какой день? Я понятия не имела, так как мысленно оставалась в Уайтторн-Хаусе. После ужина Раф вытащил из-под сиденья круглого табурета пожелтевший потрепанный песенник и уселся за пианино, Эбби вернулась к прерванному занятию, и из свободной комнаты доносилось негромкое «О, Джонни, как ты мог…», Джастин с Дэниелом мыли посуду. Мелодичный, живой, пленительный ритм сопровождал меня, пока я шла через лужайку к задней калитке, и в какой-то момент даже подумала, а не остаться ли мне сегодня дома, а Фрэнк, Сэм и пара таинственных глаз пусть подождут.

Вечер выдался пасмурный, моросящий дождь монотонно шлепал по дежурной куртке. Включать свет, разговаривая по телефону, не хотелось, темнота же была такая, что я не видела собственных пальцев. При желании маньяки могли устроить у сторожки шабаш и отплясывать макарену, а я бы и не заметила.

— Если у тебя день рождения, то подарка придется подождать.

— Очень смешно. Сегодня воскресенье, киска. И если я не ошибаюсь, ты все еще в Уайтторн-Хаусе, как птичка в гнездышке. А значит, первый бой мы выиграли: ты продержалась неделю. Поздравляю, детектив. Раунд за тобой.

— Вроде бы.

Я уже давно перестала считать дни — добрый знак.

— Итак… — Фрэнк заворочался, устраиваясь удобнее, и приглушил орущее где-то на заднем фоне радио. Похоже, он был дома или по крайней мере там, где обитал с тех пор, как дражайшая половина его выставила. — Подведем итоги первой недели.

Прежде чем ответить, я вскарабкалась на стену и попыталась собраться с мыслями. У Фрэнка при любом раскладе дело на первом месте: как и любому боссу, ему нужен отчет, четкий, подробный и лаконичный.

— Первая неделя, — начала я. — Внедрение по месту проживания и учебы Александры Мэдисон прошло успешно — похоже, никто ничего не заподозрил. Я обыскала Уайтторн-Хаус, но пока ничего важного не обнаружила. Несмотря на предпринятые меры, никаких шагов по установлению более плотного контакта как со стороны известных нам лиц, так и со стороны неизвестных, не отмечено, но на данной стадии это еще не исключает варианта с неизвестным, поскольку он мог на время затаиться. Интерес, проявленный студентами и профессорами, объясняется исключительно заботой о моем здоровье. Избыточное внимание к деталям со стороны Бренды Грили я отношу на счет ее нездоровой склонности ко всему омерзительному. Реакция как на само происшествие, так и на возвращение Лекси вполне естественная. То, что эти четверо не слишком откровенничали со следователями, вряд ли должно вызвать подозрения. Они вообще чрезвычайно скрытны в отношениях с посторонними.

— Это мы и без тебя знаем. А что подсказывает профессиональное чутье?

Я поерзала по стене, пытаясь сесть так, чтобы ничто не упиралось в мягкое место. Хороший вопрос, только как на него ответить? Ведь в мои планы не входило распространяться ни про дневник, ни про мои подозрения.

— Думается, мы что-то упускаем. Что-то важное. Может, твоего загадочного незнакомца. Может быть, мотив. Может… Не знаю. У меня такое чувство… есть что-то, что пока еще не всплыло. Похоже, вот-вот появится, но…

— И что же это такое? Что-то связанное с твоей четверкой? С учебой? С ребенком? Или с Мэй-Рут?

— Не знаю. Правда не знаю.

Скрипнули диванные пружины: Фрэнк потянулся за чем-то… за стаканом — было слышно, как он пьет.

— Я вот что скажу: с дедом у тебя промашка вышла. Умер от цирроза. Лет тридцать, а то и все сорок безвылазно сидел в доме, пил по-черному, потом шесть месяцев умирал в хосписе. Никто из этой пятерки его не навещал. А с Дэниелом, как выяснилось, они не виделись с тех самых пор, как наш Дэнни был мальчишкой.

Редко бывало, чтобы я так радовалась собственной ошибке, но чувство, не отпускавшее всю неделю, осталось — чувство, что я хватаюсь за миражи.

— Тогда почему он оставил ему дом?

— А кому еще? Вариантов было не много. В этой семье умирали рано. Живых родственников осталось только двое: Дэниел и его кузен, Эдвард Ханрахан, сын старшей дочери Саймона. Малыш Эдди — крутой яппи, занимается недвижимостью. Похоже, старикан решил, что наш Дэнни меньшее из двух зол. Может, студенты были ему симпатичнее, чем деляги, а может, хотел, чтобы дом остался под семейным именем.

Пять баллов, старина Саймон.

— То-то, должно быть, Эдди взбесился.

— Еще как! К старику он был не ближе, чем Дэниел, но завещание оспорить пытался: доказывал, что Саймон съехал с катушек из-за пьянства. Вот почему и с утверждением так долго тянули резину. Глупость, конечно, хотя чего еще от Эдди ждать — не вышел парень умом. Врач подтвердил, что старик был алкоголиком и отличался необузданным нравом, однако до самого конца оставался в полном рассудке. Так что прицепиться не к чему.

Я вздохнула. Вообще-то причин огорчаться не было — вряд ли пятерка рискнула бы подмешать белладонны в зубной эликсир дядюшки Саймона, — но меня не оставляло ощущение, что вокруг Уайтторн-Хауса творятся какие-то темные делишки — нечто такое, что неплохо бы выяснить.

— Что ж, пусть так. Извини. Ты только время зря потратил.

— Извиняться не за что. Такое дело, проверять надо все. — Черт, услышу эту сентенцию еще раз, точно прихлопну кого-нибудь на месте. — Если ты считаешь, что у них рыльце в пушку, то так оно скорее всего и есть. Только не в данном конкретном деле.

— А разве я говорила, что у меня есть подозрения на их счет?

— Еще пару дней назад ты вполне допускала, что они придушили старика Саймона подушкой.

Я натянула капюшон — дождь усиливался; казалось, тонкие упругие иглы покалывали лицо. Поскорее бы домой. Не знаю, в чем меньше смысла — в нахождении здесь или в нашем разговоре…

— Я не допускала. Просто попросила проверить. На всякий случай. И я вовсе не считаю их шайкой убийц.

— Гм. А какие у тебя основания для подобного заявления, кроме того, что они очень милые люди?

Черт, по голосу не поймешь, пытается он завести меня или просто уточняет, — наверное, и то и другое в конце концов Фрэнк есть Фрэнк.

— Перестань, Фрэнки, ты ведь меня знаешь. Ты спросил, что мне говорит чутье, — вот оно и говорит. Я провела с ними целую неделю и не заметила ничего, что указывало бы на мотив. Все, как один, держатся вполне естественно, совесть никого не терзает, а ведь, как мы уже говорили, будь это кто-то из них, остальные бы точно знали. Уж кто-то обязательно не выдержал бы и проговорился. Да, ты прав, они, похоже, что-то скрывают, только я не могу вычислить, что именно.

— Что ж, будем считать, что ты права, — уклончиво согласился Фрэнк. — На вторую неделю у тебя две главные задачи. Первая: определить, что не дает покоя твоему шестому чувству. Вторая: начать понемножку их провоцировать, попытаться выяснить, что они скрывают. Пока для них все шло гладко, как мы и планировали, а теперь пришло время закрутить гайки. Кстати, мой тебе совет. Помнишь вчерашний разговор с Эбби?

— Да. — Странно, его вопрос отозвался во мне каким-то неприятным чувством… то ли раздражением, то ли злостью. «Не твое дело!» — едва не крикнула я.

— Я понимаю, танцы до упаду — это круто. Но хочу напомнить: Эбби девушка смышленая. Как думаешь, она догадывается, кто папочка?

Сказать что-то определенное по этому поводу не получилось.

— Возможно, и догадывается, но вряд ли знает наверняка. А делиться догадками со мной точно не станет.

— Ты поосторожнее с ней. — Фрэнк чего-то отпил. — Уж больно глазастая — не нравится мне это. Думаешь, расскажет парням?

— Нет, — без колебаний ответила я. — По-моему, Эбби из тех, кто занимается своими делами и в чужие драмы старается не влезать. А разговор о ребенке завела только для того, чтобы я не чувствовала себя один на один с проблемой. Была откровенна — никаких намеков, никаких прощупываний. Нет, она не скажет. Фрэнк, ты собираешься допрашивать их еще раз?

— Пока не решил. — В его голосе мне послышалась настороженная нотка. Наш Фрэнки ой как не любит, когда его припирают к стенке. — А что?

— Если будешь, не упоминай о ребенке, ладно? Я хочу приберечь это для себя. С тобой они будут настороже, так что естественной реакции не получится. А у меня может пройти.

— Ладно, — согласился после паузы Фрэнк, тоном давая понять, что делает мне одолжение, хотя, похоже, остался доволен: ему нравился ход моих мыслей. Приятно сознавать, что хоть кто-то это ценит. — Но постарайся выбрать подходящий момент — например когда они переберут алкоголя.

— Вообще-то они не перебирают. Выпивают в меру. Не беспокойся, я справлюсь.

— Хорошо. Я вот к чему веду: Эбби ведь не только нам ничего не сказала, но и Лекси тоже. Да и сейчас скрывает от парней. Мы все время говорим о них как о четверке, едином целом, хранящем общий секрет, но все не так просто. Какие-то трещинки должны быть. Может, они и берегут какую-то общую тайну, но при этом у каждого есть и своя. Ищи трещинки. И держи меня в курсе.

Он собирался дать отбой.

— Что-нибудь новое о нашей барышне? — спросила я.

Мэй-Рут. Произнести имя вслух не поворачивался язык, даже сам вопрос стоил мне немалых усилий над собой. Но если Фрэнк имеет свежую информацию, мне ее тоже полагалось знать.

Он фыркнул.

— Ты хоть раз пробовала подогнать ФБР? У них своего хватает: папаш-насильников да мамочек-убийц, — так что до нашей мелочевки очередь еще не дошла. Ты о них забудь. Когда что-то будет, тогда и уведомят. А пока добудь мне ответы на наши вопросы.


Фрэнк был прав: поначалу я воспринимала четверку как единое целое, верных друзей, твердо стоящих плечом к плечу, спаянных и неразделимых, — групповой портрет, где все в одинаковом освещении, похожем на глянец, какой бывает на старом навощенном дереве. И только к концу первой недели они обрели индивидуальные черты, воплотились в реальных людей со своими слабостями и странностями. Я знала — трещинки обязательно должны быть. Такого рода дружба не материализуется ни с того ни с сего однажды утром, у края радуги в мягком фокусе голливудской дымки. Чтобы продержаться так долго да еще в условиях столь тесного общения, требуется серьезная работа. Спросите любую балерину, любого фигуриста или каскадера, любого, кто зарабатывает на жизнь исполнением красивых номеров, и он скажет: ничто не отнимает столько сил, как кажущаяся легкость.

Первые трещинки, почти неуловимые, почти незаметные, эфемерные, как туман. Утром в понедельник мы собрались в кухне за завтраком. Раф после своей обычной кружки кофе удалился — заканчивать утренние процедуры. Джастин аккуратно поглощал яичницу. Дэниел ел колбасу и заодно делал пометки на полях ксерокопии какого-то древнеисландского текста. Эбби листала недельной давности газету.

Я, как обычно, трепалась ни о чем, не обращаясь ни к кому конкретно. Повышала, так сказать, энергетический уровень. Давалось это не так легко, как может показаться. Чем больше я трещала, тем больше была вероятность сболтнуть что-то лишнее, но вытащить из них хотя бы крупицу полезной мне информации можно было лишь в том случае, если все четверо чувствовали себя комфортно в моем присутствии. Это, в свою очередь, означало бы, что жизнь вернулась в привычное русло. Что до Лекси, она в привычном состоянии долго молчать не умела. Тему я выбрала, на мой взгляд, безопасную: четырех жутких девиц из моей семинарской группы.

— Они все как из инкубатора. Одни имена чего стоят — Орла, Фиона, Аойфи! А голоски! Послушать их, так можно подумать, что им всем сделали операцию на носовых пазухах. У всех как бы прямые и как бы блондинистые волосы, и все, как одна, ни черта не делают. Ума не приложу, на фиг сдался им колледж?

— Чтобы познакомиться с богатыми парнями, — не поднимая головы, ответила Эбби.

— По крайней мере одна себе уже нашла. Похож на регбиста. На прошлой неделе ждал ее после занятий, и, ей-богу, не вру, когда они вышли все вчетвером, он даже протянул руку другой девице. Не распознал свою киску, пока та сама не повисла у него на шее.

— Кто-то у нас определенно идет на поправку, — с улыбкой заметил Дэниел.

— Болтушка. — Джастин положил мне на тарелку еще один тост. — Интересно, ты хоть раз замолкала хотя бы на пять минут?

— Случалось. В девять лет у меня был ларингит, и я целых пять дней не могла произнести ни слова. Просто ужас какой-то! Мне суют куриный бульончик, комиксы и прочую чушь, а я пытаюсь объяснить, что чувствую себя прекрасно и хочу встать, но мне твердили, что я должна отдыхать и беречь горло. А ты, когда был маленький…

— Черт! — Эбби вдруг оторвалась от газеты. — Вишни. Срок хранения вышел вчера. Голодные есть? Их можно завернуть в блинчики или…

— Никогда не слышал о блинчиках с вишнями, — сказал Джастин. — Представляю, какая гадость.

— Не понимаю почему. Едят же блинчики с черникой…

— И вишневые оладьи, — напомнила я, пережевывая тост.

— Принцип совершенно другой, — возразил Дэниел. — Засахаренные вишни. Уровень влажности и кислотность…

— Можно попробовать. Мы потратили кучу денег, и я не собираюсь просто так выбрасывать их.

— Готова попробовать все, что угодно, — тут же предложила я. — В том числе и блинчики с вишней.

— Лучше не надо. — Джастин скривился от отвращения. — Давайте возьмем вишни в колледж и съедим в обеденный перерыв.

— А вот Раф ничего не получит, — сказала Эбби, складывая газету и направляясь к холодильнику. — Знаете, чем воняло у него из сумки? Засунул во внутренний карман полбанана и забыл. Отныне будем давать ему только то, что он способен съесть в нашем присутствии. Лекс, поможешь завернуть?

Все прошло на редкость гладко, я и не заметила ничего необычного. Мы поделили вишни на четыре пакетика и положили их вместе с сандвичами. В результате почти все съел Раф, и я забыла об этом до следующего вечера.

Мы постирали несколько из наименее пострадавших от моли штор и развесили их в свободных комнатах — скорее для тепла, чем из эстетических соображений: на весь дом имелся один-единственный электрообогреватель и камин, так что зимой здесь наверняка холодина как в Арктике. Джастин и Дэниел прибирались на первом этаже, остальные работали наверху. Мы с Эбби пришивали крючки к шторе в комнату Рафа, когда снизу донесся жуткий грохот, глухой удар и короткий вскрик. Кричал Джастин. Потом послышался голос Дэниела:

— Все в порядке. Я цел.

— Что там еще? — буркнул Раф, опасно балансируя на подоконнике со шторой в одной руке.

— Кто-то что-то свалил, — прошипела Эбби; в зубах у нее было зажато с полдюжины крючков. — Похоже, все живы.

До моего слуха донеслось негромкое восклицание.

— Лекси, Эбби, Раф, идите сюда! — позвал Джастин.

Мы сбежали вниз. Джастин и Дэниел стояли на коленях посреди кучи хлама, как будто взрывом разметенной во все стороны. В первую секунду я подумала, что без жертв не обошлось, но потом увидела, что именно они разглядывают. На полу у их ног валялась кожаная сумка, а Дэниел держал в руке револьвер.

— Дэниел свалился с лестницы, — объяснил Джастин, — а это все рухнуло сверху, прямо ему под ноги. Я даже не понял, откуда оно взялось. Одному Богу известно, что еще там есть.

Я узнала «уэбли» — прекрасное оружие. Сквозь запекшуюся корку грязи проблескивала благородная патина.

— Господи, — пробормотал Раф, опускаясь на колени рядом с Дэниелом и осторожно трогая дуло револьвера. — «Уэбли-Марк-6», старая игрушка. Стандартная модель времен Первой мировой. Должно быть, твоего дедули, Дэниел, того, тронутого, на которого ты похож.

Дэниел кивнул. Осмотрев револьвер, он откинул барабан — пусто.

— Да, наверное, Уильяма.

Он закрыл барабан и осторожно, словно примериваясь, сжал рукоять.

— Состояние, конечно, так себе, — продолжал Раф, — но отчистить можно. Подержать пару дней в хорошем растворителе, потом обработать щеткой. Насчет патронов не хочу даже спрашивать — это было бы уж слишком.

Дэниел вдруг улыбнулся ему, поднял с пола сумку и перевернул вверх дном. Оттуда выпала картонная коробочка с патронами.

— Отлично! — Раф встряхнул коробку. Судя по звуку, та была почти полная — штук девять или десять патронов. — Мы приведем его в порядок. Надо раздобыть керосину.

— Давай не будем спешить, — сказала Эбби. — Ты хотя бы представляешь, что станешь с ним делать?

Она единственная осталась стоять, и только ей, похоже, идея с револьвером пришлась не по душе. Лично я пока не определилась. С одной стороны, револьвер, конечно, игрушка симпатичная и я бы не отказалась опробовать его. С другой — когда появляется оружие, работа под прикрытием переходит на качественно иной уровень. Сэм вряд ли бы пришел в восторг.

Раф закатил глаза.

— С чего ты взяла, что не представляю? Отец каждый год брал меня на стрельбище. С семи лет. Я могу фазана подстрелить на лету — вложу три из пяти. Однажды мы поехали в Шотландию…

— А что насчет закона? — поинтересовалась Эбби. — Разве нам не нужна лицензия или что там еще?

— Это фамильная ценность! — возразил Джастин. — Мы его не купили, а унаследовали.

Опять «мы».

— Лицензия требуется не для покупки, дурачок, — вставила слово я, — а для владения.

Я решила, что постараюсь убедить Фрэнка оставить им «уэбли», даже если Сэм будет возражать.

Раф вскинул брови.

— Нет, вы только послушайте себя! Я веду речь о тесной родственной связи между отцом и сыном, а у вас в голове одни бумажки да разрешения. Мой отец, как только убедился, что я умею стрелять, забирал меня из школы на целую неделю в самом начале сезона. Единственное время в году, когда я был для него человек, а не ходячая реклама в пользу контрацепции. Когда же мне исполнилось шестнадцать, он подарил мне…

— Официально нам, конечно, потребуется лицензия, — сказал Дэниел, — но думаю, с этим придется повременить. Хватит с меня полиции. Как думаешь, Раф, когда ты купишь керосин?

Дэниел посмотрел на Рафа в упор — холодно, не мигая, выжидающе. Раф выдержал пару секунд, пожал плечами и взял револьвер из рук Дэниела.

— Ну, может быть, на этой неделе. Когда узнаю, где его продают.

Он снова открыл барабан и заглянул в дуло.

Вот тогда-то я и вспомнила вишни, мою болтовню, внезапное вмешательство Эбби. А все из-за прозвучавшей в голосе Дэниела нотки — спокойной, твердой, решительной. Как будто захлопнулась дверь. О чем я трепалась перед тем, как они ловко, прямо-таки мастерски сменили тему? Ах да, о ларингите, о том, как болела в детстве.

Свою новую теорию я опробовала позже вечером, когда Дэниел убрал револьвер и мы, повесив шторы, собрались в гостиной. Эбби закончила с бельем для куклы и взялась за платье; на коленях у нее лежали лоскутки, которые я перебирала в воскресенье.

— Когда я была маленькая, у меня тоже были куклы, — начала я. Если моя теория верна, риска в таком рассказе нет — вряд ли Лекси пускалась в воспоминания о детстве. — Я даже собрала целую коллекцию…

— Ты? — Джастин криво улыбнулся. — А мне казалось, ты коллекционируешь один шоколад.

— Кстати, у тебя его не осталось? — спросила Эбби. — Чего-нибудь с орехами?

Уводит в сторону.

— Представь себе. Настоящая коллекция. Все четыре сестрички из «Маленьких женщин». А вот мамаша мне не понравилась — такая лицемерная дура. Я и остальных не очень-то хотела собирать, да только вот тетя…

— Может, тебе тоже купить кукол из «Маленьких женщин»? — жалобно спросил Джастин у Эбби. — Избавилась бы от этого монстра…

— Будешь ее хаять, обещаю, однажды утром проснешься и увидишь ее рядом с собой на подушке.

Раф оторвал взгляд от пасьянса и пристально смотрел на меня из-под полуопущенных век.

— Я ей все время говорила, что не люблю кукол, — продолжала я, делая вид, что ничего не замечаю, — а она намеков не понимала. Она…

Дэниел оторвал взгляд от книги.

— Никаких воспоминаний! — отрубил он.

Было в его голосе что-то такое, из чего я сделала вывод: эту фразу Дэниел произносит не в первый раз.

Наступило долгое, неловкое молчание. В камине потрескивало, разбрасывая искры, пламя. Эбби пыталась сшить что-то из разрозненных лоскутков. Раф по-прежнему буравил меня глазами — я склонилась над книгой (Рип Корелли. «Она предпочитала женатых»), но ощущала его взгляд.

По каким-то причинам прошлое — прошлое каждого из нас — было под запретом. Они вели себя как те кролики в «Обитателях холмов» Ричарда Адамса, которые не желали отвечать на вопросы, начинающиеся со слова «где?».

И еще одно: Раф это знал. Знал и нарочно ходил по краю, провоцировал. Трудно сказать, чего он добивался и кто был его целью, но на идеально гладкой поверхности проступила крохотная трещинка.


Американский приятель Фрэнка вышел на связь в среду. Как только он снял трубку, я сразу поняла: случилось что-то серьезное.

— Ты где? — требовательно спросил он.

— Не знаю, на какой-то дорожке. А что?

Неподалеку заухала сова. Я резко обернулась — расправив крылья, птица пролетела в нескольких футах от меня, легкая как пепел, и скрылась в деревьях.

— Что это было?

— Всего лишь сова. Можешь дышать спокойно.

— Пистолет при тебе?

Пистолета при мне не было. Я так вошла в образ, так прониклась жизнью Лекси и Фантастической Четверки, что совершенно забыла: то, за чем я охочусь, находится не в стенах Уайтторн-Хауса, а вне его, и оно, по всей видимости, тоже ведет охоту — за мной. Эта моя забывчивость, а не только резкая нотка в голосе Фрэнка, тотчас аукнулась резким: «Будь настороже!»

Фрэнк моментально уловил секундную паузу и тут же обрушился на меня:

— Возвращайся домой. Немедленно!

— Я только десять минут как вышла. Будет странно… еще подумают…

— Пусть думают что угодно. Без оружия ты гулять не будешь.

Я повернулась и зашагала назад, к дому — под пристальным взглядом совы. Та сидела на ветке, и ее силуэт с острыми ушками резко выделялся на фоне неба. Я бежала к парадным воротам — дорога там была шире, и устроить засаду труднее.

— Что случилось?

— Ты возвращаешься?

— Да. Что случилось?

Фрэнк шумно выдохнул.

— Приготовься к сюрпризу, детка. Мой кореш из ФБР вышел на родителей Мэй-Рут Тибодо. Живут в горах, в какой-то дыре, штат Северная Каролина. У них даже телефона нет. Послал туда своего парня — поставить в известность и заодно собрать кое-какую информацию. И как думаешь, что он узнал?

Я даже не успела сказать, чтобы он завязывал со своими играми и переходил к делу. Не успела, потому что поняла.

— Это не она.

— В яблочко. Мэй-Рут Тибодо умерла от менингита в возрасте четырех лет. Родителям показали фото — те сказали, что никогда в глаза не видели нашу барышню.

Я как будто хватанула ртом чистого кислорода — мне вдруг так захотелось рассмеяться, что даже голова пошла кругом, как у влюбленной девчонки. Она одурачила меня — какие, к черту, попутки, какая содовая. Ничего не оставалось, как только подумать: молодец, девочка. А я-то думала, что живу легко. Теперь все перевернулось. Я ощутила себя богатым мальчиком с доверительным фондом за спиной, играющим на деньги с бедным пареньком, у которого в кармане бренчит жалкая мелочь. Нет, настоящей была она. Она относилась и к себе, и к собственной жизни, и ко всему, что имела, с легкостью и беззаботностью, как к цветку в волосах — загорелось, потянуло в дорогу, и цветок летит ко всем чертям. То, на что я так ни разу и не решилась, для нее было таким же обыденным делом, как почистить зубы. Никто: ни друзья, ни родственники, ни Сэм, ни какой-то другой парень — еще не поражал меня так, как поразила она. Я хотела ощутить этот огонь в своей крови, почувствовать, как свежий ветер сдирает с меня старую кожу, познать, какова она, настоящая свобода, и чем пахнет — озоном, грозой или порохом.

— Ни черта себе… И сколько раз она так делала?

— Меня больше интересует не сколько, а почему. Похоже, моя теория подтверждается: за ней кто-то охотился. Она становится Мэй-Рут — быть может, наткнулась на плиту на кладбище или на извещение в старой газете — и начинает новую жизнь. Он выслеживает ее, и она снова бежит, только теперь покидает страну. Так бегут, только если очень страшно. Но он до нее все-таки добрался.

Добежав до ворот, я остановилась, прислонилась к столбу, перевела дух. Дорога выглядела странно в лунном свете: белый цвет вишни и темные тени перемешались так густо, что земля как будто слилась с деревьями, образовав громадный крапчатый туннель.

— Да, — сказала я, — он все-таки до нее добрался.

— И я не хочу, чтобы он добрался и до тебя, — вздохнул Фрэнк. — Боюсь, наш Сэмми кое в чем прав, Кэсс. Если хочешь убраться оттуда, прикинься больной, и я вытащу тебя уже завтра утром.

Ночь выдалась тихая — ни ветерка, ни шороха, вишни словно застыли. Через дорожку в недвижном воздухе плыли негромкие, приятные звуки: девичий голос. В городе нашем не найти алых лент… По руке пробежал холодок. Блефует или нет Фрэнк? Я не знала ответа тогда, не знаю его и сейчас. Действительно он хотел вывести меня из игры или, предлагая этот вариант, знал, что ответ у меня есть только один.

— Нет. Ничего со мной не случится.

Алых лент для ее волос…

— Ладно, — сказал Фрэнк, нисколько, по-моему, не удивившись. — Держи оружие при себе, девочка, и смотри в оба. Будет что-то новое, сообщу сразу.

— Спасибо, Фрэнк. До связи завтра. Время и место те же.

Пела Эбби. Стоя на фоне мягко освещенного окна, она расчесывала волосы неторопливыми, механическими движениями. Коль доживу до сотни лет… Парни в кухне мыли посуду — Дэниел стоял с закатанными по локти рукавами, Раф размахивал полотенцем, доказывая что-то, Джастин качал головой. Прислонившись к вишне, я слушала Эбби — голос, выплывая за окно, как будто разворачивался и устремлялся к необъятному черному небу.

Одному только Богу известно, сколько жизней сменила она, прежде чем обрела здесь дом. «Я могу войти в любое время, когда только захочу, — подумала я. — Взбегу по ступенькам, открою дверь и войду».


Трещинки. В четверг мы снова вышли в сад после плотного ужина — жаренной на гриле свинины с картошкой, овощей и яблочного пирога. Не удивительно, что Лекси весила больше меня. Пили вино и копили энергию, чтобы сделать что-то полезное. У меня с часов соскочил ремешок, так что я сидела на траве и пыталась поправить его с помощью пилочки для ногтей, той самой, которой переворачивала страницы в дневнике Лекси. Получалось не очень — заклепка постоянно слетала.

— Черт, болт тебе в задницу, педрила! — выругалась я в сердцах.

— В высшей степени нелогичное заявление, — небрежно заметил с качелей Джастин. — Какое отношение имеет к часам гомосексуализм? Что в нем плохого?

Ушки на макушке. Я уже пыталась выяснить, не гей ли Джастин, но предпринятые Фрэнком изыскания однозначного ответа не дали — ни подружек, ни бойфрендов, — так что, по всей вероятности, обычный парень, правда, милый и впечатлительный, этакий домашний ребенок. Если он все-таки гей, то, по крайней мере одним подозреваемым меньше.

— Ради Бога, Джастин, перестань выделываться, — проворчал Раф.

Он лежал на траве, закрыв глаза и заложив руки за голову.

— Какой ты, однако, гомофоб. Если б я сказал «затрахали», а Лекси спросила бы: «Что в этом плохого?», стал бы ты обвинять ее в том, что она выделывается?

— Я бы обвинила, — вмешалась Эбби. — Сказала бы, что она похваляется своей личной жизнью, тогда как у остальных таковая отсутствует.

— Говори за себя! — огрызнулся Раф.

— А, ну да, — кивнула Эбби. — Ты, понятное дело, не в счет. Ты же никогда ничего не рассказываешь. У тебя может быть сумасшедший секс со всей женской хоккейной командой Тринити, и никто из нас об этом никогда не узнает.

— Вообще-то ни с кем из женской хоккейной команды у меня никогда ничего не было, — скромно признался Раф.

— А разве у нас есть женская хоккейная команда? — удивился Дэниел.

— Ты только губу не раскатывай, — предупредила Эбби.

— По-моему, это и есть страшная тайна Рафа, — сказала я. — Понимаете, он многозначительно молчит, вот мы и думаем, будто он у нас сексуальный гигант, вытворяет за нашими спинами нечто немыслимое, соблазняет хоккеисток и трахается как кролик. А по-моему, ему и рассказывать-то не о чем, потому что по части личной жизни у него даже хуже, чем у нас с вами. Полный пролет.

Раф отвел глаза и лишь загадочно ухмыльнулся.

— Это было бы нелегко, — заметила Эбби.

— Никто не желает спросить про мой бурный роман с мужской хоккейной командой? — осведомился Джастин.

— Нет, — качнул головой Раф. — О твоих бурных романах никто знать не желает, потому что, во-первых, мы в любом случае все о них услышим, а во-вторых, от них всегда вянут уши.

— Что ж, — обронил через секунду Джастин, — нос ты мне утер. Хотя на твоем месте…

— Что? — Раф приподнялся на локтях и уперся в Джастина холодным взглядом. — Что на моем месте?

Никто ничего не сказал. Джастин снял очки и стал тщательно протирать стекла краем рубашки. Раф закурил.

Эбби быстро посмотрела на меня. Я вспомнила видео. Как сказал Фрэнк, они понимают друг друга с полуслова. Работа для Лекси — снимать напряжение, отчебучить что-нибудь этакое, чтобы все только закатили глаза, посмеялись и проехали.

— Черт тебя побери, педрила без конкретных определений! — выругалась я, когда заклепка соскочила снова. — Это всех устраивает?

— А зачем они вообще, конкретные определения? — возмутилась Эбби. — Лично я не сторонница подводить половую жизнь под определенную категорию.

Рассмеялся даже Джастин, а Раф сбросил маску холодной угрюмости и помог мне с заклепкой. Меня накрыла волна участья: я все сделала правильно.


— Меня после занятий снова ждал тот детектив, — сообщила Эбби в пятницу вечером, когда мы ехали в машине.

Джастин вернулся домой раньше — весь день ныл, что болит голова, но, похоже, у него просто было поганое настроение, причем, подозреваю, из-за Рафа, — так что остальные сидели в машине Дэниела, застряв в дорожной пробке вместе с тысячами несчастных офисных клерков и скелетообразными блондинками в джипах. Я дышала на окно и играла сама с собой в крестики-нолики.

— Который? — спросил Дэниел.

— О'Нил.

— Гм. И чего хотел на этот раз?

Эбби взяла у него сигарету — прикурить свою.

— Спрашивал, почему мы не ходим в деревню.

— Потому что там сплошь недоделки с шестью пальцами, — пробурчал в окно Раф.

Он сидел рядом со мной, ссутулившись и упираясь коленом в спину Эбби. Пробки на дорогах неизменно действовали на Рафа угнетающе, но в тот день его депрессивное состояние лишь подтверждало мою догадку, что между ними Джастином что-то произошло.

— И что ты ему сказала? — поинтересовался Дэниел, вытягивая шею и стараясь втиснуться в другой ряд.

За несколько минут мы не продвинулись даже на пару сантиметров.

Эбби пожала плечами.

— Объяснила. Сказала, что однажды попробовали зайти в бар, но там нас встретили не слишком приветливо и мы на него забили.

— Интересно. Похоже, мы с вами недооценивали О'Нила. Лекс, вы с ним о деревне разговаривали?

— Ни разу.

Я разнесла в крестики-нолики самое себя и победно вскинула руки. Раф неодобрительно покосился в мою сторону.

— Ну вот. Должен признаться, я более или менее сбросил О'Нила со счетов, но если он сам, без посторонней помощи, вышел на это, то парню сообразительности не занимать. Интересно… гм.

— А меня он раздражает, — сказал Раф. — Ладно хоть Мэки отстал. И когда они оставят нас в покое?

— Между прочим, меня пырнули ножом, — обиженно заявила я. — И я едва не сыграла в ящик. Они хотят выяснить, кто это сделал. И я, кстати, тоже. А ты разве нет?

Раф пожал плечами и вернулся к мрачному созерцанию ползущих машин.

— Ты рассказала ему о граффити? — спросил у Эбби Дэниел. — О взломах?

Та покачала головой:

— Он не спрашивал, а я инициативы не проявила. Думаешь, зря? Если надо, могу позвонить и рассказать.

Ни о каких граффити и взломах никто не упоминал.

— Думаете, меня пырнул кто-то из деревенских? — спросила я, подавшись вперед, между спинками сидений. — Серьезно?

— Не думаю, — сказал Дэниел. Кому он отвечал, мне или Эбби, я так и не поняла. — Надо хорошенько обмозговать все варианты. Пока лучше оставить все как есть. Если О'Нил смог подметить, что мы не дружим с деревней, то остальное выяснит и без нашей помощи, так что подталкивать его смысла нет.

— Эй! — Эбби повернулась и шлепнула Рафа по коленке. — Убери.

Раф шумно вздохнул и развернул ноги к дверце. Пробка рассосалась, и Дэниел, ловко выкатив машину на первую полосу, дал газу.


Когда я вечером позвонила Сэму, он уже знал и о граффити, и о случаях взлома. Последние несколько дней Сэм просидел в полицейском участке Ратовена, копаясь в старых делах, и выудил все, что имело отношение к Уайтторн-Хаусу.

— Там точно что-то неладно. На этот дом натыкаешься в делах сплошь и рядом. — Голос Сэма звучал деловито, как бывало всегда, когда он выходил на след. Роб говорил, что, если присмотреться, можно даже увидеть, как он виляет хвостиком. Впервые с того момента, как Лекси Мэдисон и ее компания ворвались в нашу жизнь, Сэм демонстрировал бодрость духа и оптимизм. — Уровень преступности в Гленскехи невысокий, но за три последних года имели место четыре случая незаконного проникновения в Уайтторн-Хаус — один в 2002-м, другой в 2003-м и еще два, когда старикан Саймон доживал в хосписе.

— Что-нибудь взяли? Или просто перевернули вверх дном?

Зная, какого рода «антиквариат» хранился в доме, я отмела гипотезу Сэма, что Лекси убили из-за неких ценностей. Но если в доме нет ничего ценного, ради чего вламываться туда целых четыре раза?

— Вроде бы нет. По крайней мере Саймон Марч никаких пропаж не обнаружил, хотя, как говорит Бирн, дом содержался в таком состоянии, что даже если что-то и пропало, старик мог ничего и не заметить. Признаков целенаправленного поиска тоже не выявлено. Неизвестные просто выбили пару стекол в задней двери, проникли внутрь и устроили погром: порезали шторы, нагадили на диван, побили посуду. Это не ограбление — так вымещают злость.

Дом… Я представила, как какие-то прыщавые подонки бродят по комнатам, ломают все, что попадется под руку, мочатся на диваны и кресла, и ощутила такую ярость, что сама удивилась. Попадись виновник под горячую руку — точно не сдержалась бы и врезала по мордасам.

— Чудненько. Может, просто юнцы резвились? В субботу вечером заняться в Гленскехи особо нечем.

— Погоди, есть кое-что еще. На протяжении примерно четырех лет, до того как здесь обосновались Лекси и вся их компания, дом становился жертвой вандализма едва ли не ежемесячно. Били камнями окна, швыряли бутылки в стены, бросали дохлых крыс в почтовый ящик. И граффити. Например такие… — Я услышала, как Сэм листает страницы блокнота. — Вот. Британцы, убирайтесь домой! Смерть лендлордам! Да здравствует ИРА!

— Думаешь, это парни из ИРА зарезали Лекси Мэдисон?

Даже принимая во внимание сложность дела и определенные, мягко выражаясь, странности, притягивать сюда за уши еще и ИРА…

Сэм рассмеялся — искренне, открыто, весело.

— Конечно же, нет. Не их стиль. Но кто-то в Гленскехи, похоже, все еще считает Марчей британцами, чужаками, лендлордами и не очень-то этому рад. И вот еще, послушай. Два отдельных граффити, одно из 2001-го, другое — из 2004-го, но звучат одинаково: Детоубийцы — вон!

— Детоубийцы? — растерянно повторила я. На секунду мысли спутались, и я подумала о ребенке Лекси. — Что за черт? Какие еще дети? При чем они?

— Не знаю, но собираюсь выяснить. Похоже, вражда тут давняя. Ни Лекси с приятелями, ни даже старик Саймон лично никакого отношения к ней не имеют. Британцы, детоубийцы, чужаки… — все во множественном числе. Похоже, проблема тут со всей семьей, со всеми, кто жил и живет в доме.

Все вокруг показалось вдруг чужим и враждебным, как будто залегшие в лабиринте тропинок тени таили слишком много старых обид. Я шагнула под высокое дерево и прислонилась к стволу.

— Почему сейчас об этом ничего не слышно?

— Мы ведь не спрашивали. Сосредоточились на Лекси как на мишени. Откуда нам было знать, что она — как это говорят военные? — сопутствующие потери. Ни Бирн, ни Догерти тут, в общем-то, не виноваты. Расследовать убийство им раньше не доводилось, опыта нет, что делать — они не знают. Им и в голову не приходило, о чем следовало бы расспросить местных.

— И что они говорят?

Сэм вздохнул.

— Не много. Подозреваемых у них нет, о каких детоубийцах идет речь — непонятно, а поиски ничего не дают. Послушать их — оба знают сейчас о Гленскехи не больше, чем в день, когда только прибыли сюда. Местные помалкивают, полицейских здесь не жалуют, как и вообще чужаков. Если что-то случается, никто ничего не видел, никто ничего не слышал, а разбираются здесь по-своему, без посторонних. По словам Бирна и Догерти, даже в соседних деревнях на жителей Гленскехи поглядывают косо.

— Значит, те случаи вандализма они просто проигнорировали? — Похоже, вопрос прозвучат излишне резко. — Просмотрели отчеты и развели руками — мол, вмешиваться бесполезно, здесь ничего не поделаешь, так что пусть творят что хотят.

— Они сделали все, что могли, — мгновенно и твердо возразил Сэм: все копы, даже такие раздолбай, как Бирн и Догерти, были для него членами одной семьи. — После первого взлома Саймону Марчу порекомендовали завести собаку или поставить сигнализацию. Старикан ответил, что на дух не выносит собак, а сигнализация — это для гомиков; он сам о себе позаботится. Бирн и Догерти подозревали, что у старика есть оружие — наверное, его-то вы и нашли. Защищать свой дом с оружием в руках, когда не просыхаешь от выпивки, не самая хорошая мысль, но что они могли сделать? Спросили напрямую, есть ли у него ствол, — он все отрицал. Если человек не желает ставить сигнализацию, его силой не заставишь, верно?

— А когда он попал в хоспис? Наверняка вся округа знала, что дом пустует, что проникнуть в него ничего не стоит…

— Проверяли каждый вечер. А что еще они могли сделать?

В голосе Сэма послышалась обида, и я поняла, что, сама того не заметив, повысила тон.

— Ты сказал — до того, как здесь обосновались Лекси с компанией. А что потом?

— Хулиганить не перестали, но стало как-то потише. Бирн приезжал к ним, разговаривал с Дэниелом, рассказал, что там творилось раньше. Дэниела, похоже, это не сильно обеспокоило. После его визита отмечено всего два случая вандализма: в октябре запустили кирпичом в окно, а в декабре оставили пожелание — Чужаки, убирайтесь. Собственно, потому Бирн с Догерти ничего нам не сказали. С их точки зрения, дело старое, забытое.

— Так, может, кто-то имел зуб только на старика Саймона?

— Не исключено, но я так не думаю. Скорее здесь мы имеем то, что я бы назвал «хулиганством по расписанию». — Сэм довольно усмехнулся; у него явно появилась солидная зацепка, которое многое изменила. — В двенадцати рапортах отмечено время инцидента — все, как один, в промежутке от половины двенадцатого до часу ночи. Это не совпадение, а временное окно.

— После закрытия пабов.

Он рассмеялся.

— Великие умы. Думается, кто-то — один или двое — время от времени напивается, в нем поднимается муть. Кураж так и прет, руки чешутся, и когда его выставляют из паба, он дует прямиком к барскому дому, прихватив с собой что под руку попадется — пару булыжников или баллончик с краской. Старик Саймон к половине двенадцатого либо уже в отключке — в нескольких рапортах время инцидента не отмечено, потому что он не смог даже позвонить: протрезвел лишь к утру, — либо не в том состоянии, чтобы что-то предпринять. Два первых раза он вообще ничего не заметил, хотя был дома — дрых. Хорошо еще, что у него в спальне крепкий замок, а то невесть что могло бы случиться.

— А потом въехали мы, — сказала я. И лишь секундой позже до меня дошло — не мы, а они. Впрочем, Сэм, похоже, ничего не заметил. — В указанный промежуток времени в доме горит свет, пять человек бодрствуют, из них трое — парни, которые могут запросто тебя поймать и надавать по шее, так что тут особо не попроказничаешь.

— Не забывай: еще две крепкие девушки, — с улыбкой, я ее почувствовала, добавил Сэм. — Держу пари, вы с Эбби пару раз ему точно бы въехали. Кстати, это почти произошло. Когда камень влетел в окно в кухне — около полуночи, — все сидели в гостиной. Поняв, что случилось, выскочили через заднюю дверь. К тому времени таинственный проказник скрылся. Как говорит Бирн, парню крупно повезло. В полицию позвонили лишь через сорок пять минут — сначала сами прочесали всю округу — и даже за это время еще не остыли. Твой приятель Раф все твердил, что, если бы поймали, отделали бы так, что родная мать потом не узнала бы. Лекси грозилась так поддать ему по яйцам, что, цитирую, «пришлось бы лезть рукой в горло, если бы захотел подрочить».

— Молодец. Пять баллов.

Сэм рассмеялся.

— Я так и знал, что тебе понравится. Остальным хватило здравомыслия воздержаться от рискованных заявлений в присутствии полицейского, но настрой, по словам Бирна, у всех был одинаковый. Он, как полагается, прочел им лекцию о недопустимости самосуда, но они слушали его вполуха.

— Я их не виню. Что остается, если толку от полиции — как от быка молока. А что насчет надписей на стенах?

— Это случилось вечером в воскресенье, когда вся компания отправилась в город — пообедать и в кино. Домой вернулись вскоре после полуночи, в начале первого, и надпись уже была, шла по всему фасаду. Первый раз они вернулись так поздно, и вот… Может, и совпадение, но лично я так не считаю. Скорее всего наш шалун или следил за домом, или заметил, как машина проехала через деревню, и воспользовался моментом.

— Вижу, ты склоняешься к тому, что это не деревня против Большого дома? По-твоему, кто-то вымещает личные обиды?

Сэм хмыкнул.

— Не совсем. Ты слышала, что произошло, когда их компания завалила в паб «У Ригана»?

— Эбби упоминала, что ты разговаривал с ней про тот случай. Что их вроде бы не очень приветливо встретили. В детали не вдавалась.

— Дело было через пару дней после того, как они въехали в дом. Вечером всей толпой завалили в паб, нашли свободный столик. Дэниел подошел к стойке, а бармен его точно в упор не видит. Народу в заведении полдюжины человек, Дэниел обращается к нему, мол, будьте добры, мне две пинты «Гиннеса» и… А бармен стоит истуканом в метре от стойки, натирает полотенцем стакан и молча таращится в телевизор. И так десять минут. Наконец Дэниел сдается, возвращается за столик, и они, потолковав, решают, что, может быть, старика Саймона частенько отсюда выставляли. Вот почему Марчей здесь не слишком-то жалуют. Посылают Эбби — все-таки своя, ирландская кровь, — результат тот же. Лекси пытается заговорить с клиентами за соседним столиком, выяснить, в чем тут дело, — ей никто не отвечает. На нее даже не смотрят, дружно отворачиваются и толкуют о своем.

— Господи…

Делать вид, что в упор не видишь пятерых человек, когда те к тебе обращаются, да, такое надо уметь. Просто так подобные вещи не происходят. Для них требуется железная воля и очень серьезная, веская причина. Мои глаза непроизвольно стрельнули сначала в одну, затем в другую сторону.

— Джастин нервничает и хочет уйти, Раф злится и хочет остаться, Лекси вовсю разошлась, трещит без умолку, стараясь разговорить соседей — предлагает им шоколад, сыплет шуточками, — а кучка парней в углу начинает нехорошо на них посматривать. Эбби тоже поначалу отступать не хотела, но они с Дэниелом понимают, что ситуация обостряется и может в любой момент выйти из-под контроля, а потому забирают остальных, уходят и больше не возвращаются.

Легкий шелест ветра в листьях — ближе, ближе…

— Значит, невзлюбила их вся деревня, — сказала я, — но только кто-то, один или двое, сделали одним шагом больше и переступили черту.

— Вот и я так думаю. Только как их найти? В Гленскехи около четырехсот человек, включая прилегающие фермы, и на помощь с их стороны рассчитывать не приходится. Так что нашего хулигана вычислить не так-то просто.

— Я попробую. Понимаешь, у нас уже хватает данных для построения профиля преступника. Речь, конечно, не идет о полном профиле, ведь на вандалов — в отличие от серийных убийц — никто психологических данных не сбирает, так что придется гадать, но структура уже просматривается.

— Давай, я согласен и на догадки, — обрадовался Сэм. До меня донесся шорох страниц — он готовился записывать. — Мне все пригодится. Начинай.

— Ладно. Итак, мы ищем местного жителя, который скорее всего, родился и вырос в Гленскехи. Почти наверняка мужчину. Вероятно, он действовал один: группам свойственен спонтанный вандализм, но планомерные действия в большей степени характерны для одиночек.

— Можешь сказать что-нибудь о нем самом?

Голос зазвучал глуше — это Сэм, записывая, удерживал телефон подбородком.

— Если все началось примерно четыре года назад, то ему, вероятно, от двадцати пяти до тридцати с небольшим. Вандализм занятие молодых, но для подростка парень чересчур методичен. Образованием не блещет — в лучшем случае школа, но не колледж. Живет не один — либо с родителями, либо с подружкой. Никаких нападений посреди ночи или днем — значит, дома его ждут к определенному времени. Имеет работу и в дневное время занят, вот мы и не слышим о нем днем, когда в доме никого нет и горизонт чист. Работает где-то неподалеку, ни в Дублин, ни куда-то еще не ездит, уровень обсессии показывает, что мир для него ограничен пределами Гленскехи, и это его не устраивает. Потому что в плане интеллекта, в плане образования он способен на большее, или по крайней мере так ему кажется. Резонно предположить, что у него были и остаются проблемы: с окружающими, соседями, девушками; может быть — работодателями, и, не исключено, с властями. Будет нелишним, если Бирн и Догерти постараются разузнать о местных распрях, проверят жалобы на сексуальные домогательства.

— Если парень и обидел кого-то из жителей Гленскехи, — хмуро заметил Сэм, — в полицию пострадавший обращаться не станет. Соберет знакомых и отделает обидчика как-нибудь ночью. И я так тебе скажу: в полицию опять-таки избитый не пожалуется.

— Скорее всего. — В поле, за дорогой, мелькнуло что-то темное, какое-то пятно. Для человека слишком маленькое, но на всякий случай я отступила к дереву. — И вот еще что. Кампанию против особняка могло спровоцировать столкновение с Саймоном Марчем — судя по отзывам, тот еще был мерзавец, — но, думаю, в представлении нашего злоумышленника корни противостояния уходят глубже, к какому-то мертвому ребенку. И Бирн с Догерти явно не имеют об этом ни малейшего понятия. Они давно здесь?

— Догерти около двух лет, а Бирн с девяносто седьмого. По его словам, прошлой весной в деревне был случай так называемой младенческой смерти, а раньше, несколько лет назад, на одной ферме маленькая девочка свалилась в навозную яму. И это все. В обоих случаях ничего подозрительного и никакой связи с Уайтторн-Хаусом. Проверили по компьютеру — чисто.

— Значит, копать надо глубже, — сказала я. — Как ты и предлагал. Насколько глубже, не знаю. Помнишь, ты рассказывал о Перселлах?

Пауза.

— Мы ничего не найдем. Я имею в виду архивы.

Большая часть архивных документов Ирландии погибла во время гражданской войны и пожара в 1921 году.

— А зачем нам архивы? Местные должны что-то знать, я тебе гарантирую. В любом случае, когда бы ни умер ребенок, наш парень узнал о случившемся не из старой газеты. Уж слишком он одержим случившимся. Для него это не какая-то древняя история, а нечто свежее, настоящее, требующее отмщения.

— Хочешь сказать, он сумасшедший?

— Нет. По крайней мере не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Он слишком осторожен — дожидается безопасного момента, отступает, когда его преследуют. Шизофреник или человек с маниакально-депрессивным психозом на такой контроль своего поведения не способен. Полагаю, психического заболевания у него нет. А вот уровень обсессии, как я уже сказала, таков, что мы можем назвать его психически неуравновешенным.

— Он способен на насилие? В отношении людей?

Если Сэм сидел, то сейчас выпрямился, подтянулся. Голос тоже зазвучал резче.

— Трудно сказать, — осторожно ответила я. — Думаю, это не его стиль. Ему ничего не стоило взломать дверь спальни Саймона и проломить старику голову кочергой. Если допустить, что он идет на дело только в подпитии, то можно предположить не вполне здоровые отношения с алкоголем, и тогда он из тех, кого после четырех—пяти кружек становится не узнать — настолько меняется человек, причем не в лучшую сторону. А стоит добавить в уравнение выпивку, как можно ожидать чего угодно. Если у него сложилось впечатление, что противник пошел по пути эскалации конфликта — например, попытался преследовать его, получив кирпич в окно, — то и он мог перейти на более высокий уровень.

— Сама видишь, кого мы получили, — сказал, помолчав, Сэм. — Тот же возраст, местный, умный, контролирует себя, имеется криминальный опыт, но без склонности к насилию…

Имеется в виду профиль, что я дала ему там, у себя в квартире.

— Да, понимаю.

— Из твоих слов напрашивается вывод, что он может быть тем, кого мы ищем. Убийцей.

И вновь темная тень в лунном свете, у самой травы. Быстрая, бесшумная… Может, лиса. А может, полевая мышь.

— Исключать ничего нельзя, — согласилась я.

— Если тут семейная вражда, то Лекси оказалась случайной жертвой и не имеет к тому, что здесь происходит, никакого отношения, а значит, и тебе там делать нечего. Собирай вещи и отправляйся домой.

В голосе его прозвучала такая надежда, что я даже поежилась.

— Может, и не имеет. Но по-моему, этой стадии мы еще не достигли. Конкретной связи между вандализмом и убийством не обнаружено, а раз так, то ее, вероятно, и нет вовсе. Если я выйду из игры, то вернуться уже не смогу.

Короткая пауза. Потом:

— Что ж, ты права. Значит, я постараюсь эту связь найти. И вот что, Кэсси…

— Да, знаю. Буду осторожна. Я и так осторожна.

— С половины двенадцатого до часу. По времени совпадает с…

— Знаю. Никого подозрительного я здесь пока не встречала.

— Оружие при тебе?

— Постоянно, когда выхожу. Фрэнк уже прочитал мне лекцию.

— Фрэнк… — Снова бесстрастная нотка. — Ну да, конечно.

Закончив разговор, я еще постояла какое-то время в тени дерева, вслушиваясь в ночные звуки. Шелест травы, писк мелкого зверька, ставшего добычей хищника. Когда все наконец стихло, я осторожно выбралась на дорогу и зашагала к дому.

У задней калитки я остановилась и несколько раз качнула ее, слушая скрип петель, вглядываясь в очертания дома. В ту ночь он казался другим. Серый камень придавал ему сходство с крепостью, а золотистое мерцание в окнах уже не дышало покоем и уютом, но напоминало костер, разведенный на привале в диком лесу и призванный предупреждать и отпугивать. Лунный свет превратил лужайку в широкий серебристый залив, и казалось, что дом высится посреди воды, открытый со всех сторон, осажденный.

Глава 10

Стоит найти трещину, как начинаешь на нее давить. Так и тянет проверить, разойдется она до конца или нет. Чтобы выяснить, недоговаривают мои новые друзья чего-то или нет, у меня ушло примерно полтора часа. Главную ставку я сделала на Джастина. Любой мало-мальски опытный детектив с первого взгляда скажет вам, кто расколется первым. Еще работая в убойном отделе, я однажды видела, как Костелло, который трудится там с восьмидесятых, вычислил слабое звено в тот момент, когда подозреваемых только-только записывали в журнал. Так сказать, наша версия игры «Угадай мелодию».

Дэниел и Эбби — на эту парочку рассчитывать не приходилось. Всегда начеку, прекрасно владеют собой, их даже невозможно отвлечь или сбить с толку. Я пару раз уже пыталась не мытьем, так катаньем выудить у Эбби ответ на вопрос, кто, по ее мнению, сделал мне ребенка, но натыкалась разве что на холодный, непонимающий взгляд. С Рафом полегче, и я надеялась в конечном итоге выведать у него что-нибудь стоящее, хотя и с ним нужно быть начеку — слишком вспыльчивый, слишком противоречивый. Не знаешь, чего от него ждать — то ли выложит все как на духу, то ли пошлет куда подальше и хлопнет дверью. Другое дело Джастин: мягкий, мечтательный, ранимый; главное для него — чтобы все были довольны и счастливы. В общем, кандидатура номер один в качестве источника ценной информации.

Загвоздка в том, что мне ни разу не удавалось побыть с ним наедине. В первую неделю я этот факт, признаюсь честно, прохлопала, но как только стала искать такую возможность, как он тотчас бросился в глаза. Мы с Дэниелом пару раз ездили в колледж, и еще я постоянно общалась с Эбби — за завтраком, после ужина, пока парни мыли посуду, иногда ночью она стучала мне в дверь с пакетом печенья и мы сидели с ней на кровати и разговаривали, пока у нас не начинали слипаться глаза. Но стоило остаться наедине с Рафом или Джастином, как в кадре тотчас появлялся кто-то из этих двоих и мы, порой сами того не осознавая, снова вливались в общую компанию.

Вполне возможно, что такое происходило само собой — пятеро друзей действительно почти все время зависали вместе. Внутри каждой такой группы есть свои, недоступные стороннему взгляду симпатии и антипатии, такие люди никогда не разбиваются попарно, ибо каждый существует только как часть целого. И я спрашивала себя, посмотрел ли кто-нибудь — очевидно, Дэниел — оценивающим взглядом следователя на каждого из нашей четверки и пришел ли к тому же выводу, что и я.

Подобный шанс представился мне не раньше утра понедельника. Мы были в колледже: Дэниел преподавал, у Эбби была назначена встреча с научным руководителем, поэтому в нашем углу библиотеки оказались только я, Раф и Джастин. Когда Раф встал и куда-то вышел — скорее всего в сортир, — я, досчитав до двадцати, заглянула через перегородку в кабинку Джастина.

— Привет, — произнес он, отрывая взгляд от страницы, исписанной бисерным почерком.

Весь его стол был завален бумагами — книги, отдельные листы, ксерокопии, пестревшие пометками жирным маркером; Джастин мог работать, лишь обложившись всем необходимым.

— Все, больше не могу. Ты посмотри, какая погода! — проговорила я. — Пойдем перекусим.

Он посмотрел на часы.

— Всего двадцать минут первого.

— Жить вообще опасно, — сказала я.

Джастин колебался.

— А Раф?

— Он уже большой мальчик и может сам о себе позаботиться. Например, подождать Эбби и Дэниела.

Джастин все еще сомневался, не готовый принять столь радикальное решение, и мне подумалось, что у меня не больше минуты, чтобы увести его отсюда до возвращения Рафа.

— Ну, Джастин, решайся. Пока ты раздумываешь, я уже поем.

Я двумя пальцами принялась отбивать по перегородке незатейливый ритм.

— О! — простонал Джастин, откладывая ручку. — Это просто китайская пытка. Твоя взяла.

Логично было бы направиться на Нью-сквер, но она просматривается из окна библиотеки, поэтому я потащила Джастина через поле для крикета; там Раф найдет нас не сразу. Стоял солнечный прохладный день, небо высокое и синее, а воздух словно вода со льдом. Внизу у павильона шел серьезный крикетный матч, а поближе к нам четверо парней бросали фрисби, всячески демонстрируя, что не замечают трех накрашенных девиц на скамейке. Те, в свою очередь, делали вид, будто на них не смотрят. Весна, брачные игры.

— Итак, — произнес Джастин, когда мы с ним уселись на траву. — Как продвигается глава?

— Неважно, — сказала я, роясь в сумке в поисках бутерброда. — Все, что я написала после возвращения, надо переделывать. Не могу сосредоточиться.

— Ясно, — помолчав, произнес Джастин. — Не все сразу, не так ли? Нужно, чтобы прошло время. — Я пожала плечами, не глядя на него. — Пройдет. Правда, так и будет. Теперь, когда ты дома, все вернется в свою колею.

— Да. Возможно. — Я нашла свой бутерброд, состроила гримасу и бросила его на траву: если и были на свете вещи, способные выбить Джастина из колеи, так это когда кто-то отказывается от пищи. — Обидно, что я даже толком не знаю, что произошло. Ты не представляешь, как оно действует на нервы. Я все время терзаюсь вопросами… Полицейские намекали, что им якобы все известно, что у них есть улики, но ничего конкретного мне не сказали. Для пользы дела якобы, а ведь ножом ударили меня, а не кого-то из них. Получается, что право знать имеет кто угодно, только не я.

— А я думал, тебе лучше. Ты сказала, у тебя все хорошо.

— Ничего. Не важно.

— Мы думали… Я имею в виду… я не ожидал, что ты будешь волноваться. Что ты продолжаешь об этом думать. На тебя не похоже.

Я посмотрела на него: нет, подозрения здесь ни при чем — он искренне переживает за меня.

— Ну в общем, да, — сказала я. — Но раньше на меня не бросались с ножом.

— Ты права, — согласился Джастин. Он разложил на траве завтрак: бутылка апельсинового сока с одной стороны, банан — с другой, бутерброд — посередине. От волнения он кусал губу.

— Знаешь, о чем я постоянно думаю? — неожиданно произнесла я. — О родителях.

Сказала и почувствовала легкий озноб.

Джастин резко повернул голову и уставился на меня.

— И что именно?

— Возможно, мне стоит с ними связаться. Рассказать, что произошло.

— Никаких воспоминаний! — тут же выпалил Джастин, словно заговор от несчастья. — Мы ведь договорились.

Я пожала плечами:

— Пусть так. Тебе-то легко.

— Как ни странно, нет.

В ответ я промолчала.

— Лекси! Ты серьезно?

Я вновь пожала плечами:

— Пока не знаю.

— А мне казалось, ты их ненавидишь. Ты сама говорила, что больше никогда не будешь с ними разговаривать.

— Еще не факт. — Я закрутила ремень сумки вокруг пальца, затем вытянула длинной спиралью. — Я пока думаю… Я ведь могла умереть. Я почти умерла. А родители даже не узнали бы.

— Если нечто подобное случится со мной, — сказал Джастин, — я не хочу, чтобы там были родители. Не хочу, чтобы они знали.

— Почему?

Опустив голову, он откручивал крышку с бутылки сока.

— Джастин?

— Не важно. Я не хотел тебя перебивать.

— Нет. Джастин, расскажи мне. Почему?

— Когда я вернулся в Белфаст на Рождество, в наш первый год в аспирантуре… — ответил он, помолчав. — Вскоре после твоего приезда, помнишь?

— Да, — проговорила я.

На меня он не смотрел — сощурившись, устремил взгляд на игроков в крикет, белых и строгих как призраки на фоне зелени. Удары клюшек доносились до нас издалека и как будто с опозданием.

— Я сказал отцу и мачехе, что я гей. В сочельник. — Сдавленный смешок. — Боже, я по наивности рассчитывал на дух праздника — мир и добрая воля всем людям… Вы четверо приняли это совершенно спокойно. Знаешь, что ответил Дэниел, когда я ему рассказал? Он на мгновение задумался, а потом заявил, что понятия «нормальный» и «гей» — современные, а во времена Ренессанса представления о сексуальности были гораздо более размытыми. А Эбби закатила глаза и спросила меня, хотелось бы мне, чтобы она удивилась. Реакция Рафа — не знаю почему — волновала меня больше всего, но он лишь усмехнулся и сказал: «Одним соперником меньше». Мило с его стороны, согласись; можно подумать, я когда-нибудь был ему соперником… Понимаешь, все это меня очень успокоило. Я посчитал, что, может быть, признаться во всем семье не столь уж великое дело в конце концов.

— Я не знала, — произнесла я. — Ты никогда не рассказывал.

— Нет, не рассказывал, — подтвердил Джастин.

Он аккуратно, стараясь не испачкать пальцы, снял с бутерброда упаковочную пленку.

— Знаешь, моя мачеха ужасная женщина. Просто жуткая. Ее отец плотник, она же всем говорит, что он ремесленник; неясно, правда, что она имеет в виду; так вот: мачеха ни разу не пригласила его на семейный праздник. Вся она чистый и беспримесный средний класс: произношение, одежда, прическа, цветочки на чайном сервизе, словно она самое себя заказала по каталогу, — но за всем этим чувствуется невероятное ежесекундное усилие. И то, что она вышла замуж за своего босса, для нее нечто вроде чаши Святого Грааля. Я не утверждаю, что, не будь ее, мой отец принял бы меня — было похоже, его вот-вот стошнит, — но она повела себя просто ужасно. У нее случилась истерика. Она сказала отцу, чтобы я убирался из дома немедленно. Навсегда.

— Боже мой, Джастин…

— Она насмотрелась сериалов, — продолжал Джастин. — Оступившихся сыновей непременно выгоняют. Она завопила, заорала во весь голос: «Подумай о мальчиках!» — имея в виду моих единокровных братьев. Не знаю, может, она решила, что я собрался их совратить, или приставать к ним, или что еще, но я сказал (наверное, зря, но в тот момент мне хотелось ей отомстить), что ей не о чем беспокоиться: ни один уважающий себя гей не станет мараться о таких отвратительных недоделков, как ее драгоценные сынки. И тут началось. Она стала швырять вещи, я тоже не смолчал. Недоделки, побросав игровые приставки, зашли посмотреть, что происходит. Она попробовала увести их из комнаты — по-видимому, чтобы я не накинулся на них прямо там, — те заорали. Наконец отец сказал мне, что было бы лучше, если бы я ушел — как он выразился, «в настоящий момент», — но было ясно, что он имел в виду. Он проводил меня на вокзал и дал сто фунтов. На Рождество.

Джастин расправил пленку и разложил ее на траве, аккуратно положив бутерброд посередине.

— И что ты делал? — спросила я спокойно.

— На Рождество? В основном сидел дома. Купил неимоверное количество виски. Жалел себя. — Джастин криво улыбнулся. — Знаю, надо было сказать вам. Но… думаю, это гордость. Так меня еще никто не оскорблял за всю мою жизнь. Знаю, вслух никто из вас не стал бы задавать вопросов, но вы все равно догадались бы. Кто-нибудь непременно догадался бы.

Он сидел, подтянув колени, аккуратно поставив ноги вместе; из-под брюк виднелись серые носки — заношенные и истончившиеся от множества стирок. Щиколотки у Джастина были тонкие и острые как у мальчишки. Я потянулась и положила руку ему на лодыжку. Она была теплая и твердая, и я почти обхватывала ее пальцами.

— Нет, все в порядке, — проговорил Джастин, и, посмотрев на него, я увидела, что он улыбается мне, на сей раз по-настоящему. — Да-да, все нормально. Сначала все это меня действительно жутко угнетало; чувство было такое, словно я осиротел, лишился дома — ты не представляешь, какие мысли крутились у меня голове… Но больше я не нервничаю, с тех пор как у нас появился дом. Даже не знаю, зачем я затеял этот разговор.

— Это я затеяла. Извини.

— Не стоит. — Он легонько побарабанил по моей руке кончиками пальцев. — Если ты действительно хочешь связаться с родителями, то… это твое личное дело, меня оно не касается. Просто не надо забывать: у нас у всех есть причины не оглядываться в прошлое. Не только у меня. У Рафа… ты слышала, что говорит его отец?

Я кивнула:

— Гад еще тот.

— Сколько я его знаю, Раф постоянно слышит от отца по телефону одно и то же: ты пустой, никчемный, мне стыдно рассказывать о тебе друзьям. Я абсолютно уверен, что и в детстве было то же самое. Отец невзлюбил его практически с самого рождения — знаешь, такое бывает. Ему хотелось сына-здоровяка, который бы играл в регби, зажимал секретаршу и таскался по модным ночным клубам, а вместо этого у него родился Раф. И теперь он вымещает на нем свою злость. Ты не знала Рафа, когда мы только поступили в колледж: тощее колючее существо, уязвимое до такой степени, что, стоило его слегка задеть, как он, казалось, откусит тебе голову. Даже не уверен, нравился ли он мне в самом начале. Я общался с ним лишь потому, что с нами были Эбби и Дэниел, а они, очевидно, думали, что с ним все в порядке.

— Он по-прежнему тощий, — сказала я. — И такой же колючий. Глупо, но он и сейчас точно такой же.

Джастин помотал головой.

— Он стал в сто раз лучше, чем раньше. А все потому, что ему не нужно больше думать об ужасных родителях, по крайней мере постоянно. А Дэниел… ты когда-нибудь слышала, чтобы он заговорил о детстве?

Я отрицательно покачала головой.

— Я тоже. Знаю лишь, что родители у него умерли, но не знаю, когда, и как, и что было с ним дальше, где и с кем он жил потом, ничего. Как-то вечером мы с Эбби вдрызг напились и принялись придуриваться, сочиняя ему детство: что он из детей-маугли и его вырастили хомяки, или что он воспитывался в борделе в Стамбуле, а его родители агенты ЦРУ, разоблаченные КГБ, а его самого не схватили лишь потому, что он спрятался в стиральной машине… Тогда все это казалось смешным, но факт то, что детство его было не слишком радостным, — иначе зачем такая скрытность? Из тебя тоже много не вытянешь… — Джастин бросил на меня быстрый взгляд. — Но мне хотя бы известно, что ты болела ветрянкой и умеешь ездить на лошади. О Дэниеле я ровным счетом ничего не знаю. Ничего.

Я про себя помолилась, чтобы мне не довелось демонстрировать навыки верховой езды.

— А Эбби, — продолжал Джастин, — Эбби когда-нибудь рассказывала тебе про свою мать?

— Так в общих чертах.

— На деле все еще хуже, чем она говорит. Я ее видел. Ты уже приехала, это было на третьем курсе. Однажды вечером мы сидели на квартире у Эбби, и тут явилась ее мамаша. Она была… Боже. Она была одета — не знаю, проститутка она или… ну да ладно. Она была просто не в себе, заорала на Эбби. Та стала что-то совать ей в руку — уверен, что деньги, а как тебе известно, Эбби вечно на мели — и просто выволокла ее за дверь. Эбби побелела как призрак; мне подумалось, что она вот-вот грохнется в обморок. — Джастин с тревогой посмотрел на меня, поправляя очки. — Не говори ей, что я тебе рассказал.

— Не буду.

— С тех пор она и словом не обмолвилась про тот случай. Не думаю, чтобы ей было приятно говорить на эту тему. Что еще раз подтверждает мою точку зрения. Думается, у тебя тоже имеются причины не вспоминать о прошлом. Не знаю — может, случившееся все изменило, но… помни, что пока что ты очень, очень уязвима. И прежде чем что-то предпринять, хорошенько подумай, чтобы потом не жалеть. Если ты все-таки решишь связаться с предками, лучше никому не говори. Они… обидятся.

Я озадаченно на него посмотрела.

— Думаешь?

— Спрашиваешь! Мы… — Он продолжал возиться с пленкой; от усердия щеки его слегка раскраснелись. — Мы ведь любим тебя. Мы так сроднились, что стали тебе как семья. Стали друг для друга семьей — я имею в виду не юридически, конечно, ну ты понимаешь…

Я наклонилась и чмокнула его в щеку.

— Можешь не объяснять. Я отлично понимаю, что ты имеешь в виду.

Телефон Джастина запищал.

— Это Раф, — сказал он, выуживая из кармана сотовый. — Да, хочет знать, где мы.

Близоруко глядя на экран телефона, он начал писать ответное сообщение, а свободной рукой слегка сжал мне плечо.

— Просто подумай об этом на досуге, — проговорил он. — И доедай свои бутерброды.


— Вижу, вы играли в «Кто твой папа», — сказал в тот вечер Фрэнк. Он что-то ел — наверное гамбургер (я слышала шелест бумаги). — Джастин не в счет, по многим причинам. Делаем ставки: Умник Дэнни или Красавчик Раф?

— Или ни тот ни другой, — ответила я. Я позвонила Фрэнку, едва вышла из задней калитки, чтобы поскорее узнать, есть ли у него что-нибудь новое на Лекси. — Напоминаю: наш убийца был с ней знаком — правда, пока не ясно, насколько хорошо. Вообще-то я хотела выведать другое: зачем им понадобился этот принцип — «никаких воспоминаний», чего еще они недоговаривают?

— И в результате ты теперь имеешь сборник слезливых историй. Согласен, все это не от хорошей жизни, но нам и без того прекрасно известно, что они — кучка извращенцев. Так что ничего нового.

— Гм, — проговорила я. А по-моему, дневной разговор был не так уж и бесполезен, даже если пока и не удалось обнаружить связь с сегодняшним днем. — Я продолжу поиски.

— Обычный день, — проговорил Фрэнк с набитым ртом. — Пытался разузнать о нашей барышне, и все по нулям. Надеюсь, ты заметила: мы имеем провал в полтора года. В конце двухтысячного она послала к черту Мэй-Рут, но как Лекси объявилась только в начале две тысячи второго. Я пытаюсь выяснить, где и кем она была эти полтора года.

— Я сосредоточилась бы на европейских странах, — сказала я. — После одиннадцатого сентября службы безопасности в аэропортах ужесточили бдительность; она не смогла бы вылететь с поддельным паспортом из США в Ирландию. Так что к тому времени она уже явно обреталась по эту сторону Атлантики.

— Да, но под каким именем искать? Нет никаких сведений о том, что Мэй-Рут Тибодо запрашивала загранпаспорт. Думаю, либо она воспользовалась своим старым удостоверением личности, либо купила новое, вылетела с ним из Международного аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке, а как только прилетела туда, куда надо, вновь взяла себе новое имя.

JFK. Фрэнк продолжал говорить, но я буквально замерла посреди дороги: в голове вспышкой молнии промелькнула таинственная страница из еженедельника Лекси. CDG 59 — аэропорт имени Шарль де Голль. Сколько раз я сама прилетала в этот парижский аэропорт, чтобы провести летние каникулы у своих французских родственников, а пятьдесят девять — похоже на цену билета в один конец. AMS не Абигайл Мэри Стоун, а Амстердам. LHR — Лондон, Хитроу. Я не могла вспомнить другие, но была готова спорить на что угодно: за сокращениями стояли названия аэропортов. Лекси сравнивала цены перелетов.

Если ей требовался лишь аборт, достаточно было слетать в Англию; какой смысл лететь в Амстердам и Париж? К тому же то были цены на билет в один конец. Она снова готовилась бежать — бежать, чтобы вновь с головой нырнуть в огромный, бескрайний мир.

Почему?

За последние несколько недель в ее жизни произошли три важных события: она узнала, что беременна; материализовался Н.; и в голове ее сложился план бегства. Я не верю в совпадения. Сейчас уже не скажешь, в какой последовательности произошли эти три события, но любое из них привело к двум другим. Разгадка где-то рядом: кажется, протяни руку — и вот она, но тотчас ускользает словно картинка, мелькающая настолько быстро, что не успеваешь ухватить ее взглядом.

До того вечера мне было некогда ломать голову над заморочками Фрэнка. Ну какой идиот захочет угробить жизнь, годами носясь по миру ради какой-то непонятной девушки, которая его продинамила? У Фрэнка есть дурацкая привычка: раскрутить гипотезу позаковыристее, а не самую вероятную. В моей личной классификации это нечто среднее между ничтожным шансом и чисто голливудской мелодрамой. Но как минимум трижды в жизнь нашей героини вторгалось нечто такое, что подчинило ее себе полностью, без остатка. Как я могла остаться равнодушной?

— Привет! Земля вызывает Кэсси!

— Да-да, — отозвалась я. — Фрэнк, можешь для меня кое-что сделать? Узнай, не случалось ли в жизни Мэй-Рут чего-то нового за месяц или лучше даже за два до ее исчезновения.

Побег с Н.? Сбежать с Н., чтобы начать с ним и общим ребенком новую жизнь на новом месте?

— Ты недооцениваешь меня, детка. Уже искал. Никаких необычных визитеров или телефонных звонков, ничего особенного, никаких странностей, ничего.

— Я не имею в виду что-то из ряда вон выходящее. Просто что вообще произошло: может, она сменила работу, нашла нового приятеля, переехала в новый дом, заболела, пошла на курсы. Ничего пугающего, самые обычные события в жизни.

Фрэнк некоторое время поразмышлял, жуя свой гамбургер или еще что-то там.

— Зачем? — наконец спросил он. — Если просить моего кореша из ФБР о подобной услуге, он потребует предоставить ему веские основания.

— Придумай что-нибудь. Веских оснований у меня нет. Профессиональное чутье, помнишь?

— Хорошо, — сказал Фрэнк. Голос его прозвучал глухо, словно он выковыривал из зубов остатки пищи. — Так и быть. Но с тебя за это причитается.

Я машинально снова направилась к сторожке.

— Проси.

— Не расслабляйся. Мне кажется, ты слишком расслабилась.

Я вздохнула.

— Я женщина, Фрэнк. Женщина, умеющая все и сразу. Я могу работать и шутить, причем одновременно.

— Везет тебе. Но я скажу тебе другое: стоит агенту расслабиться, как ему крышка. Убийца рядом, всего в паре шагов от тебя — он может быть где угодно, может прятаться там, где ты сейчас находишься. Тебе надо найти его, а не играть с Великолепной Четверкой в «Счастливые семьи».

«Счастливые семьи». До сих пор я пребывала в уверенности, что Лекси прятала дневник лишь затем, чтобы никто не узнал о ее свиданиях с Н. — кем бы тот ни был. Но нет: у нее оказалась настоящая вторая тайная жизнь. И узнай ее друзья, что она собралась ускользнуть из их тесного мирка — подобно стрекозе сбросить старую оболочку, оставив после себя лишь пустой кокон-слепок, внутри которого ничего — для них наверняка это был бы удар. Внезапно меня охватила несказанная радость от того, что я не рассказала Фрэнку про дневник.

— Чем я и занимаюсь, Фрэнк, — произнесла я.

— Хорошо. Давай.

Звук комкаемой бумаги — похоже, он доел свой гамбургер, — и длинные гудки, означавшие, что мой начальник отключился от линии.

Ну вот, я уже почти дошла до моего наблюдательного пункта. Очертания живой изгороди и травы как живые прыгали в бледном круге луча фонарика, возникая и снова исчезая. Я подумала о том, как Лекси, выбиваясь из последних сил, бежала по этой дороге, тот же самый слабый световой круг дрожал перед ней; крепкая дверь, за которой осталась безопасность, навсегда скрылась в темноте за ее спиной, и ничего впереди — кроме холодных развалин. Полосы краски на стене ее спальни: здесь она планировала будущее, в этом доме, с этими людьми, вплоть до самого последнего момента. «Мы твоя семья, — сказал Джастин. — Мы все семья друг для друга». Я провела в Уайтторн-Хаусе достаточно времени, и мне было понятно, что он имел в виду и что значил для них дом. «Что, черт возьми, — размышляла я, — что заставило ее всем пожертвовать?»

Теперь, когда я стала присматриваться, трещины продолжали расти. Не берусь утверждать, были они там все время или углублялись на моих глазах. В тот вечер я читала, лежа в постели, когда услышала голоса — на улице, прямо под моим окном.

Раф лег спать раньше меня, и было слышно, как Джастин совершал внизу свой вечерний ритуал — что-то напевал, с чем-то возился, чем-то стучал, что-то упало. Значит, это Дэниел и Эбби. Я опустилась перед окном на колени, затаила дыхание и прислушалась. Увы, они были тремя этажами ниже и все, что мне удалось расслышать сквозь довольное мурлыканье Джастина, — лишь торопливое перешептывание.

— Нет, — произнесла Эбби, громко и с чувством. — Дэниел, не в том дело… — И снова шепот.

— Лунный све-е-е-т, — мурлыкал себе под нос Джастин.

Я поступила, как испокон веку поступают любопытные дети: решила тихонько спуститься, чтобы выпить стакан воды. Джастин не прервал свой вечерний концерт, пока я спускалась вниз; на первом этаже, под дверью Рафа, света не было. Я ощупью, держась за стены, прошмыгнула на кухню. Ведущая в сад дверь была слегка приоткрыта. Я крадучись подошла к раковине, не выдав себя даже шорохом пижамы и держа наготове стакан, чтобы тут же включить воду, если меня заметят.

Они сидели на качелях. Лунный свет заливал внутренний дворик; меня они не могли видеть, поскольку в кухне было темно. Эбби сидела боком, спиной опершись на подлокотник сиденья и положив ноги на колени Дэниелу; тот в одной руке держал стакан, другую как бы невзначай положил на ее лодыжки. Лунный свет струился на волосы Эбби, выбеливал округлость щеки, собирался в складках рубашки Дэниела. Мое сердце мгновенно сжалось, пронзенное тончайшей иглой чистой, ничем не разбавленной боли. Точно так же долгими вечерами сиживали на моем диване и мы с Робом. Холодный пол обжигал босые ступни; в кухне было так тихо, что зазвенело в ушах.

— Навсегда, — произнесла Эбби. Слышалась в ее голосе высокая, недоверчивая нота. — Пусть все идет как обычно. Сделай вид, что ничего не произошло.

— Я не вижу для нас другого выхода, а ты? — произнес Дэниел.

— Боже, Дэниел! — Эбби провела руками по волосам, откинула назад голову, голая шея блеснула в лунном свете белым изгибом. — И ты называешь это выбором? Это безумие. Ты серьезно? Чтобы так было до конца нашей жизни?

Дэниел повернулся, чтобы посмотреть на нее, и мне был виден лишь его затылок.

— В идеальном мире — нет, — проговорил он мягко. — Я хотел бы, чтобы многое было не так.

— Боже… — вздохнула Эбби и потерла лоб, словно у нее вдруг разболелась голова. — Зачем нам туда вообще?

— Нельзя иметь сразу все, — произнес Дэниел. — Мы знали, когда решили поселиться здесь, что будут жертвы. Мы ожидали чего-то подобного.

— Жертвы, да, — промолвила Эбби. — Но чтобы такое, нет. Такого я не ожидала, никак. Ничего подобного.

— Не ожидала? — удивленно спросил Дэниел. — А я ожидал.

Эбби подняла голову и пристально посмотрела на него.

— Ожидал, говоришь? Не надо. Ты знал, что так получится? Лекси и…

— Ладно, пусть не Лекси, — сказал Дэниел. — Не она. Хотя кто знает… — Он вздохнул, не договорив. — Но остальные: да, я считал, что нечто подобное вполне вероятно. Такова человеческая натура. Я полагал, что и ты не исключала такой возможности.

Черт, мне никто не говорил ни о каких жертвах. Поймав себя на том, что слишком долго сдерживаю дыхание, так что закружилась голова, я тихонько выдохнула.

— Нет, — устало проговорила Эбби, вглядываясь в небо. — Можешь считать меня глупой.

— Никогда так не считал, — сказал Дэниел, с печальной улыбкой глядя на лужайку. — Господь свидетель: кто я такой, чтобы судить тебя за то, что проглядела очевидное?

Он отпил глоток из своего стакана — содержимое блеснуло вспышкой светлого янтаря, — и меня поразило, как поникли его плечи, как устало закрыл Дэниел глаза. Мне казалось, эти четверо живут, не ведая печали, в своей заколдованной крепости и все, что им необходимо для жизни, здесь, рядом, достаточно только протянуть руку. Я позволила себе подпасть под очарование этой мысли. Но Эбби чего-то не учла, а Дэниел почему-то был постоянно несчастен.

— Как тебе Лекси? — спросил он.

Эбби взяла сигарету из пачки Дэниела и щелкнула зажигалкой.

— По-моему, с ней все в порядке, слегка притихла и похудела, но это не самое худшее из того, что могло быть.

— Думаешь, она в порядке?

— Она ест. Принимает свои антибиотики.

— Я не это имел в виду.

— Не вижу причин волноваться о Лекси, — проговорила Эбби. — Лично мне кажется, она угомонилась. И главное, насколько я могу судить, практически ничего не помнит.

— Именно это меня и беспокоит, — сказал Дэниел. — Тревожит то, что она держит все в себе и со дня на день может взорваться. И что тогда?

Эбби посмотрела на него, неторопливо выпуская в лунный свет колечки дыма.

— Что ж, — проговорила она, как будто подбирая слова, — если Лекси и вправду взорвется, это еще не конец света.

Дэниел задумался над ее словами, крутя стакан и глядя в траву.

— Многое зависит от того, — произнес он наконец, — что это будет за взрыв. Думаю, к нему стоит подготовиться.

— Лекси, — сказала Эбби, — не самая серьезная из наших забот. Я имею в виду Джастина, это очевидно. Я давно догадывалась, что у него проблемы, но чтобы такие, не думала. Он совершенно не ожидал, что такое может случиться; еще меньше, чем я. И Раф. От него одни расстройства. Если он не прекратит свои фортели, то я не знаю…

От меня не скрылось, как сжались губы Эбби, после того как она сделала глоток.

— И тут еще это. У меня и без того хватает забот, Дэниел, и мне вовсе не легче оттого, что тебя ничто не волнует.

— Волнует, еще как волнует, — возразил Дэниел. — Я думал, ты в курсе. Мне только неясно, что нам делать.

— Я могу уехать, — сказала Эбби. Она пристально посмотрела на Дэниела, ее глаза округлились, а взгляд стал серьезен. — Мы могли бы уехать.

Я поборола желание прикрыть микрофон рукой. Я сама плохо понимала, что именно здесь происходит, но если это слышит Фрэнк, не дай Бог, еще подумает, что четверка задумала побег, и когда они будут запрыгивать в самолет, следующий в Мексику, меня найдут в платяном шкафу связанную и с кляпом во рту. Жаль, я в свое время не догадалась проверить диапазон микрофона.

Дэниел не смотрел на Эбби, но его рука еще сильнее сжала ей лодыжки.

— Ты могла бы, — наконец проговорил он, — и я не смог бы тебя остановить. Но это мой дом. И надеюсь… — Он вздохнул. — Надеюсь, и твой тоже. Я не могу его бросить.

Эбби положила голову на спинку качелей.

— Знаю, — сказала она. — И я тоже. Я лишь… Боже, Дэниел. Что нам делать?

— Давай подождем, — тихо предложил Дэниел. — Надеюсь, все рано или поздно встанет на свои места. Главное, мы с тобой доверяем друг другу. Стараемся как можем.

По моим плечам пробежало легкое дуновение. Я мгновенно обернулась, заранее открыв рот, готовая поведать историю о том, как я спустилась вниз, чтобы выпить стакан воды. Стакан ударился о кран, и я уронила его в раковину. Казалось, звон падения разбудил весь Гленскехи. За спиной никого не было.

Дэниел и Эбби вздрогнули и резко обернулись в сторону дома.

— Эй! — сказала я, открывая дверь и выходя во внутренний дворик. Сердце колотилось как сумасшедшее. — Я передумала: спать мне расхотелось, а вы, друзья, тоже не спите?

— Нет, — сказала Эбби. — Я иду спать.

Она сняла ноги с колен Дэниела и стрелой пронеслась мимо меня в дом. Мгновение спустя я услышала, как она взбежала вверх по ступеням, не потрудившись даже не наступить на скрипучую.

Я подошла к Дэниелу и, сев прямо на камни внутреннего дворика у его ног, оперлась спиной на сиденье качелей. Так или иначе, но мне не хотелось садиться с ним рядом; это выглядело бы навязчиво, как попытка вызвать на откровенность. Несколько секунд спустя он протянул руку и деликатно, едва касаясь, положил ладонь мне на голову.

— Ну вот, — едва слышно, почти про себя произнес он.

Его стакан стоял на земле, и я отпила глоток: виски со льдом, лед почти растаял.

— Вы с Эбби что, поругались? — спросила я.

— Нет, — ответил Дэниел. Большой палец легонько поглаживал мои волосы. — Все прекрасно.

Мы сидели так некоторое время. Стояла тихая ночь, легкий ветерок едва шевелил траву, а высоко в небе, словно старая серебряная монета, плыла луна. Прохладный камень внутреннего дворика холодил сквозь пижаму, ноздри щекотал дымок сигареты Дэниела, успокаивал, расслаблял. Спиной я легонько, едва-едва раскачивала качели — неторопливый, убаюкивающий ритм.

— Чувствуешь запах, — негромко спросил Дэниел. — Чувствуешь?

Из сада доносился едва уловимый аромат весеннего розмарина.

— Розмарин. Улучшает память, — сказал он. — Скоро взойдут тимьян и мелисса, мята и пижма, и еще кое-что, думаю, иссоп, хотя трудно судить по книге, да к тому же зимой. Конечно, в этом году в огороде будет кавардак, но мы все приведем в порядок, пересадим где нужно. Те старые фотографии должны нам очень помочь; они подскажут изначальный замысел, что и где росло. Здесь неприхотливые растения, подобранные как за выносливость, так и за пользу. В следующем году…

Он рассказал мне о старых огородах лекарственных трав: как тщательно их устраивали, создавая каждому растению наилучшие условия для роста и цветения; насколько совершенно сочеталась в них внешний вид, аромат и практическая польза, утилитарность и красота, так что одно растение никогда не наносило ущерба другому. Иссоп применяли для лечения бронхитов или зубной боли, сказал он, ромашковый компресс — для снятия воспаления, а чай — от ночных кошмаров; лаванду и мелиссу рассыпали в доме для аромата, руту и черноголовник использовали в салатах.

— Думаю, нам стоит попробовать салат эпохи Шекспира, — сказал он. — Ты знаешь, что пижма на вкус как перец? Я думал, она давно погибла, все было коричневое и ломкое, но когда срезал ее под самый корень, там оказались зеленые ростки. Так что теперь она отрастет заново. Удивительно, как упрямо, преодолевая все преграды, пробивается жизнь; как сильна в природе эта тяга к жизни и росту — ей невозможно противостоять…

Ритм его голоса омывал меня, ровный и убаюкивающий как волны; я слышала лишь отдельные слова.

— Время, — произнес он откуда-то из-за моей спины. — Время трудится на нас, не надо только ему мешать.

Глава 11

Народ склонен забывать, что в убойном отделе у Сэма один из самых высоких показателей раскрываемости. Порой кажется: а не потому ли, что он попусту не тратит энергию? Другие детективы, включая меня, принимают работу слишком близко к сердцу и, едва что-то не так, начинают психовать, расстраиваются, перестают верить в себя, и тогда само расследование летит к чертовой матери. А Сэм сначала пробует одно, и если не получается, то пожимает плечами и говорит: «Ну да, конечно», — и пробует что-то другое.

На той неделе он уже много раз говорил: «Ну да, конечно», — в ответ на мой вопрос о том, как идут дела, но не как обычно, а как-то туманно и рассеянно. На сей раз Сэму явно что-то не давало покоя, причем с каждым денем все сильнее и сильнее. Он прочесал почти весь Гленскехи, расспрашивая об обитателях Уайтторн-Хауса, но в ответ наткнулся на гладкую, скользкую стену из чая, печенья и пустых взглядов: «В том доме живет прекрасная молодежь, ведут себя тихо, от них никогда никаких неприятностей. Не вижу причин, детектив, почему мы должны плохо к ним относиться. Бедная девочка, то, что с ней случилось, просто ужасно, я за нее молилась, не иначе это кто-то из ее дублинских знакомых…»

Кому, как не мне, знать, что такое провинциальное молчание, я с ним сталкивалась не раз — неосязаемое как дым и непробиваемое как камень. Тактика оттачивалась на британцах долгими столетиями, и укоренилась так прочно, что вошла в плоть и кровь, превратилась для ирландца в инстинкт — сжиматься, словно пальцы в кулак, при появлении полиции. Иногда за ним ничего не стоит, но само по себе молчание — мощная сила, темная, лукавая, преступная. До сих пор за фасадом этой неразговорчивости и кости, зарытые посреди холмов, и целые арсеналы, припрятанные на всякий случай в свинарниках. Британцы эту тактику недооценили и потому вечно попадались на удочку: мол, что взять с местного люда — темнота. Британцы, но не мы с Сэмом: Мы с ним знали, насколько опасно их молчание.

Прежние интонации голос Сэма обрел не раньше вечера вторника.

— Я, кажется, понял, с чего начать, — произнес он бодро. — Если никто из них ничего не рассказал местным полицейским, то с какой стати они расскажут мне?

В общем, он отступился, хорошенько все взвесил, а затем взял такси до Ратовена и провел вечер в тамошнем пабе.

— Бирн говорил, что местное население не в восторге от тех, кто обитает в Гленскехи, вот я и решил, что там будут не прочь посплетничать о соседях…

Народ в Ратовене оказался совсем иного склада, нежели в Гленскехи: то, что Сэм полицейский, там раскусили в первую же минуту. («Идите сюда, молодой человек, вы приехали сюда из-за той девушки, которую нашли там у дороги?») В общем, остаток вечера он провел в окружении любезных фермеров. Те охотно покупали Сэму пиво, а взамен наивно пытались не мытьем, так катаньем выведать что-нибудь о ходе расследования.

Бирн был прав: жители Ратовена считали Гленскехи пристанищем ненормальных. Отчасти из-за разницы между городками — Ратовен все-таки чуть больше, там есть школа, отделение полиции и несколько магазинов, потому тамошние жители и называют Гленскехи безумным болотом. Это посильнее обычного соперничества. Они действительно считают, что народ в Гленскехи чокнутый. Один парень даже сказал, что ни за какие коврижки не сунет нос в «Риган».

Я сидела на дереве, закрутив микрофон в носок, и курила. С тех пор как я узнала про надпись на стене, скажу честно, мне стало страшновато одной ходить в темноте по местным тропинкам. Разговаривать по телефону у очередного подозрительного куста? Бесполезное дело, сосредоточиться не получалось. Я нашла себе укромный уголок высоко на столетнем буке, ствол которого вилкой расходился на две части. Моя попа идеально вписывалась в эту вилку, дорога просматривалась в оба конца, спуск к сторожке как на ладони, а если подобрать ноги, можно скрыться в листве.

— А про Уайтторн-Хаус они что-нибудь говорили?

Короткая пауза.

— Да, — ответил Сэм. — У дома не слишком хорошая репутация и в Ратовене, и в Гленскехи. Частично это как-то связано с Саймоном Марчем, которого все считали чокнутым. Двое парней из бара вспомнили, как он целился в них из ружья, когда они еще детишками как-то раз пробрались в его владения. Но все восходит к еще более далеким временам.

— Мертвый ребенок, — произнесла я. Слова вызвали ощущение чего-то скользкого и холодного. — Им что-нибудь об этом известно?

— Не много. Я не уверен, что они в курсе всех подробностей — ты сейчас поймешь, о чем я, — но если они правы хотя бы отчасти, то история некрасивая. Я имею в виду, она некрасиво характеризует обитателей Уайтторн-Хауса.

Сэм на минуту умолк.

— И что? — не выдержала я. — Эти люди мне не семья, Сэм. И если история не произошла, как я предполагаю, в прошедшие шесть месяцев, потому что в противном случае мы бы уже о ней слышали, то она не имеет ничего общего с теми, с кем я общаюсь. Так что вряд ли я стану переживать по поводу того, что прадед Дэниела натворил сто лет назад. Уж поверь мне.

— Прадед, именно, — сказал Сэм. — Версия Ратовена — лишь вариация на тему, но суть ее в том, что некогда молодой парень из барского дома вступил в связь с девушкой из Гленскехи, и она от него забеременела. Подумаешь, скажет кто-то, такое случается сплошь и рядом. Беда лишь в том, что барышня не собиралась в срочном порядке, прежде чем все заметят, что она беременна, уходить в женский монастырь или выходить замуж за местного бедняка.

— Такие женщины мне по сердцу, — проговорила я. — Предчувствую, хорошо история не закончится.

— Марч в отличие от тебя думал иначе. Он был в ярости; он как раз собрался жениться на богатой красотке англо-ирландского происхождения, и это могло похоронить его планы. Он сказал девушке, что не хочет больше знать ни ее, ни ребенка. Ей уже и без того несладко приходилось в деревне: не только потому, что забеременела вне брака — в то время одно это означало несмываемый позор, — но вдобавок забеременела от одного из Марчей… Вскоре ее нашли мертвой. Она повесилась.

Наша история пестрит подобными рассказами. Большинство из них глубоко похоронены в веках и тихи как палая прошлогодняя листва. Они давно превратились в старинные баллады и предания, что звучат долгими зимними вечерами. Я сидела и размышляла об этой истории: о том, как столетие, если не дольше, она таилась под спудом, как затем медленно прорастала, словно некое дурное семя, и в конце концов распустилась битым стеклом, ножами и ядовитыми ягодами крови прямо посреди зарослей боярышника. Ствол дерева как будто впился мне в спину.

Я погасила сигарету о подошву и засунула окурок обратно в пачку.

— Есть хоть что-то в пользу того, что это и вправду произошло? — спросила я. — Кроме страшных баек, что рассказывают в Ратовене, чтобы дети держались подальше от Уайтторн-Хауса.

Сэм громко выдохнул.

— Ничего. Я вписал пару слухов в отчеты, но что толку? И вряд ли кто-то в Гленскехи изложит мне местную версию. Им, наоборот, хотелось бы, чтобы о ней поскорей забыли.

— Кто-то забывать явно не намерен, — возразила я.

— Через несколько дней я буду лучше представлять кто — соберу все, что у меня есть по жителям Гленскехи, и перепроверю, как эти факты соотносятся с твоим профилем. Хотелось бы большей ясности насчет того, в чем, собственно, проблема у нашего парня, прежде чем с ним говорить. Эх, знать бы, с какой стороны подступиться. Один из ребят в Ратовене утверждал, что дело было во времена его прабабки, — согласись, не слишком обнадеживает, если учесть, что та умерла едва ли не в девяностолетнем возрасте. Другой поклялся, что это вообще случилось в девятнадцатом веке, «во времена после Голода», но… в общем, я не знаю. Такое впечатление, будто ему просто хочется отнести все как можно дальше во времени. Он сказал бы, что все произошло во времена Адама, если бы наверняка знал, что я ему поверю. Короче, я имею в виду промежуток примерно с 1847 по 1950 год, и нет никого, кто пожелал бы помочь мне его сузить.

— Знаешь, — сказала я, — похоже, я смогу. — Сказала и тут же ощутила себя предательницей. — Дай мне несколько дней, и я попробую узнать что-нибудь более определенное.

Недолгое молчание — этакий вопросительный знак, — пока до Сэма не дошло, что в мои планы не входит посвящать его в детали.

— Было бы здорово. Пригодится все, что только сумеешь нарыть. — Затем едва ли не с робостью в голосе добавил: — Послушай, я давно, еще до всего этого, хотел спросить у тебя кое-что… Я думал… Я никогда не ездил в отпуск, кроме одного раза, еще с родителями. А ты?

— Во Францию, каждое лето.

— Так это к родственникам. Я имел в виду настоящий отпуск, как по телику: с пляжем, дайвингом, обалденными коктейлями в баре, и чтобы певичка в ресторане распевала модные шлягеры.

Я смекнула, куда ветер дует.

— Ты что, черт возьми, там смотришь?

Сэм засмеялся.

— «Знакомьтесь, Ибица». Видишь, что творится с моим вкусом, когда тебя нет рядом?

— Скажи честно, что хочешь полюбоваться на цыпочек с голыми сиськами, — сказала я. — Мы с Эммой и Сюзанной хотели туда сгонять на недельку, еще школьницами, но до сих пор так и не выбрались. Может быть, этим летом.

— Но ведь у обеих дети, если я не ошибаюсь? Теперь им будет не так просто вырваться, как тогда, когда вы были девушками. Я подумал… — Опять та же робость в голосе. — Мне тут прислали несколько рекламных брошюрок из туристических агентств. Там главным образом Италия; я знаю, ты любишь развалины. Когда все закончится, смогу я отвезти тебя в отпуск?

Я просто не знала, что и подумать, а главное, у меня не было ни сил, ни времени размышлять над его предложением.

— Звучит заманчиво — ответила я, — и вообще здорово, что ты об этом подумал. Но давай примем решение, когда я вернусь домой, ладно? А пока не будем загадывать. Кто знает, насколько волынка затянется.

И вновь пауза, я даже поморщилась от неудовольствия. Не люблю травмировать Сэма — это все равно что пнуть собаку, слишком преданную, чтобы укусить в ответ.

— Прошло уже больше двух недель. Вот я и подумал, ведь Мэки обещал максимум месяц.

Фрэнк всегда говорит то, что от него хотят услышать в тот или иной момент. Тайные расследования могут длиться годами, и хотя здесь вроде бы не тот случай — продолжительные операции нацелены на раскрытие длительной преступной деятельности, а не единичных преступлений, — я была готова поклясться, что месячный срок он назвал наобум, лишь бы отделаться от Сэма. На секунду я сама в это почти поверила. Признаюсь честно, меня угнетала сама мысль о том, чтобы уехать отсюда. Куда? Назад в «бытовуху», к дублинским толпам и ненавистной форме? Нет уж, увольте.

— Теоретически да, — проговорила я, — но в таких делах невозможно точно сказать, сколько потребуется времени. Может, все займет даже меньше месяца. Как только кто-то из нас раздобудет нечто существенное, я тотчас вернусь домой. Но если я ухвачусь за нить и ее нужно будет размотать до конца, придется пробыть здесь еще неделю-другую.

В ответ Сэм лишь прорычат нечто бессильно-гневное.

— Если я хоть раз заикнусь о совместном расследовании, запри меня в шкафу, пока я не образумлюсь. Мне нужны точные сроки. У меня куча разного материала, которому я не могу дать ход — например, приказать сравнить ДНК парней и ребенка… Пока ты не закончила там, я права не имею никому сказать, что мы имеем дело с убийством. Одно дело — несколько недель…

Я уже его не слушала. Где-то на дороге или в листве деревьев раздался какой-то звук. Нет, не один из ставших привычными ночных звуков — не уханье совы, не шелест листьев, не писк и возня мелких животных; это было что-то еще.

— Погоди, — сказала я, мягко прерывая тираду Сэма.

Я отняла телефон от уха и, затаив дыхание, прислушалась. Звук доносился с тропинки, со стороны главной дороги, пока еще слабый, но с каждой секундой становившийся все громче: медленный, ритмичный хруст. Шаги по гравию.

— Мне пора, — сказала я в телефон полушепотом. — Перезвоню позже, если смогу.

Я выключила мобильник, положила в карман, подобрала ноги и замерла.

Звук раздавался все отчетливее; судя по тяжести шагов, приближался кто-то большой. Дорога вела к Уайтторн-Хаусу — кроме него, в той стороне больше ничего не было. Я тихонько натянула до глаз джемпер, пряча лицо. В темноте оно способно выдать тебя белым пятном.

Ночь искажает расстояния, все кажется ближе, чем на самом деле, и так всегда, пока кто-то не появится в поле зрения: сначала лишь промельк движения, пестрый силуэт, проплывающий под листвой. Взгляд выхватил светлые волосы, серебристые, словно у призрака. Хотелось отвернуться, но пришлось себя пересилить. Не то здесь место, чтобы ждать, пока нечто возникнет из темноты. Слишком много вокруг неизвестного, спешащего куда-то по своим личным делам тайными маршрутами, с чем лучше не встречаться вообще.

Тут призрачное существо ступило в полосу лунного света, и я увидела, что это всего лишь парень, высокий, сложенный как регбист, в модной кожаной куртке. Двигался он неуверенно, постоянно оглядывался по сторонам. Не дойдя всего нескольких метров, он задрал голову и посмотрел прямо на мое дерево, и прежде чем зажмуриться — блеск глаз способен выдать в темноте; в нас заложен инстинкт выхватывать взглядом глаза того, кто следит за нами, — я увидела его лицо. Мой ровесник, может, чуть моложе, симпатичный, но без изюминки, — такие лица плохо запинаются. Кстати, лицо его в данный момент было озадаченно-хмурым, а сам он в списке БЗ не значился. Прежде я никогда его не видела.

Парень прошел прямо подо мной, причем так близко, что я могла бы бросить листок ему на голову, и исчез в темноте. Я замерла. Если он шел к кому-то в гости, мне придется проторчать здесь еще долго. Впрочем, не похоже. Его неуверенность, то, как он растерянно озирался по сторонам, говорили о том, что незнакомец искал не дом. Тем не менее он что-то искал. Или кого-то.

На прошлой неделе Лекси встречалась с Н. трижды — или по крайней мере намеревалась встретиться. В ту роковую ночь, если остальные четверо говорят правду, она вышла на прогулку и встретила своего убийцу.

Адреналин во мне бурлил, не терпелось пойти за парнем или, на худой конец, перехватить его на обратном пути. Впрочем, не стоит. Я не боялась — в конце концов у меня при себе пушка, да и сам незнакомец, несмотря на габариты, не показался мне громилой, — но что толку. Шанс попасть в него был дан мне один-единственный, да и тот метафорический. Кроме того, о каком точном попадании можно говорить в кромешной тьме. Как я узнаю, связан ли он вообще с Лекси? А если и связан, то как? В общем, мне не оставалось ничего иного, кроме как обратиться в слух — ведь прежде чем с ним заговорить, неплохо бы для начала узнать, как его зовут.

Я медленно слезла с дерева — кора, с треском цепляясь за одежду, чуть не стянула ее с меня вместе с микрофоном; Фрэнк наверняка подумает, что меня переехал танк, — и осталась ждать за деревом. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем незнакомец снова выплыл на дорогу, почесывая затылок и, как и прежде, в полной растерянности. Что бы он там ни искал, поиски, похоже, оказались безуспешными. Когда он прошел мимо, я подождала, пока он отойдет еще шагов на тридцать, затем крадучись двинулась следом за ним, аккуратно ступая только по траве и прячась за стволами деревьев.

Свою колымагу он оставил на главной дороге — огромный черный внедорожник, разумеется, с затемненными стеклами. Тот стоял приблизительно в пятидесяти метрах от поворота, открытый всем ветрам. Вокруг, куда ни глянь, лишь высокая трава, заросли крапивы да старый покосившийся межевой знак у дороги, то есть спрятаться негде; я не рискнула подойти ближе, чтобы разглядеть номерной знак. Незнакомец ласково похлопал машину по капоту, залез внутрь, громко захлопнул дверь — мне показалось, раздался выстрел, после которого вновь воцарилась холодная тишина, — посидел так некоторое время, раздумывая о чем-то, если такие, как он, вообще способны думать, затем запустил двигатель и рванул по дороге в сторону Дублина.

Убедившись, что он уехал, я вновь залезла на дерево, поразмышлять об увиденном. Вполне возможно, что этот парень преследовал меня некоторое время и ощущение чьих-то глаз на затылке шло от него, хотя вряд ли. Кого бы он ни преследовал, нынче ночью он и не думал прятаться. К тому же не похоже, что умение незаметно передвигаться по дикой местности его сильная сторона. Если кто-то и крался за мной по пятам аки тать в нощи, этот кто-то не спешил предстать моему взгляду.

Одно я знала точно: ни Сэму, ни Фрэнку лучше не знать о Принце из Внедорожника, пока у меня не появится нечто более конкретное. Представляю, как разъярился бы Сэм, узнав, что я чудом избежала встречи с незнакомцем во время такой же ночной прогулки, которая стоила Лекси жизни. Фрэнк не стал бы особенно париться по этому поводу — он всегда считал, что я в состоянии постоять за себя, — но расскажи я ему, он тотчас взял бы дело в свои руки, нашел парня, затащил к себе и допросил по полной программе. Внутренний голос подсказывал мне, что в данном случае такой метод не годится. И что-то еще, более глубокое, нашептывало, что Фрэнка это и в самом деле не касается. Это только между мной и Лекси.

Так или иначе, я ему позвонила.

— Да? Ты в порядке?

— В порядке. Прости, что побеспокоила. Мне всего лишь хотелось спросить кое-что, пока опять не забыла. Есть ли в материалах расследования парень ростом около ста восьмидесяти сантиметров, здоровяк, на вид тридцатник, симпатичный, светлые волосы, с модным коком и в дорогущей коричневой кожаной куртке?

Фрэнк зевнул, чем заставил меня испытать чувство вины, но не сильное: приятно узнать, что иногда и он все-таки спит.

— Зачем тебе?

— Столкнулась с ним в Тринити пару дней назад — он мне улыбнулся и кивнул как знакомой. В списке БЗ его нет. В принципе ерунда — это еще не значит, что мы близкие друзья или типа того, — но я подумала, что не худо бы проверить. Не хочу сюрпризов, если мы вдруг встретимся снова.

Между прочим, я не солгала — правда, тот парень был маленький, худой и рыжеволосый. Мне тогда понадобилось минут десять напряженной умственной деятельности, прежде чем я сообразила, откуда он меня знает: его рабочая кабинка расположена в нашем углу библиотеки.

Фрэнк задумался; в трубке послышался шелест листков, которые он просматривал, лежа в постели.

— Никаких идей, — сказал он. — Единственный, на кого я могу подумать, — Тугодум Эдди, кузен Дэниела. Ему двадцать девять, он блондин, носит коричневую кожаную куртку. Можно считать, что он смазлив, если тебе нравятся здоровые и тупые парни.

— Не твой тип?

Тоже не Н. С какой стати Тугодуму Эдди шататься по Гленскехи в глухую полночь?

— Я предпочитаю дамочек с бюстом. Эдди утверждает, что никогда не встречал Лекси. Нет причин ему не верить. Они с Дэниелом не ладят. Так что никаких гостей, никаких общих тусовок — не те отношения. Живет он в Брэе, работает в Киллени; не пойму, зачем ему приходить в Тринити.

— Не бери в голову, — сказала я. — Вероятно, это кто-то, кто знает ее по колледжу. Спи. Прости, что разбудила.

— Ничего страшного, — сказал Фрэнк, зевнув еще раз. — Представь мне отчет с полным описанием внешности, и если увидишь его снова, сообщи.

Последние слова он произносил уже в полудреме.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Я еще несколько минут сидела на дереве, прислушиваясь, нет ли необычных звуков. Ничего; лишь подлесок подо мной шумел как океан на ветру да что-то колючее довольно больно впивалось в верхнюю часть позвоночника. Я подумала, что если у меня и разыграется воображение, то исключительно из-за рассказанной Сэмом истории про то, как девушка лишилась возлюбленного, семьи, будущего и, махнув рукой и на себя, и на ребенка, привязала веревку к одной из таких вот черных ветвей. Я перезвонила Сэму, прежде чем всерьез начала ломать над этим голову.

Он еще не спал.

— Что там у тебя произошло? Ты в порядке?

— Да. Прости, мне показалось, что кто-то идет. И я тотчас представила этого самого преследователя, о котором говорил Фрэнк, в хоккейной маске и с бензопилой. Увы — полный пролет.

Что, между прочим, тоже было правдой, но подтасовывать факты, когда говоришь с Сэмом, совсем не то, что подтасовывать факты, когда говоришь с Фрэнком, — от укоров совести у меня аж живот подвело.

Секундное молчание.

— Я за тебя волнуюсь, — тихо сказал Сэм.

— Знаю. Можешь не объяснять. Честное слово, со мной все в порядке. Скоро буду дома.

Я услышала, как он вздохнул: легкий смиренный вздох, едва слышный. А может, только показалось.

— Да, — произнес он. — Об отпуске мы еще поговорим.

Я шла домой, думая о таинственном вандале, о неприятном ощущении чужих глаз у себя на затылке, о Тугодуме Эдди. Кстати, что мне о нем известно? Лишь то, что он работает риелтором и что с Дэниелом они не в ладах. Фрэнк считал его полудебилом, но этот полудебил спал и видел, как бы прибрать к рукам Уайтторн-Хаус, — не постеснялся даже объявить собственного деда сумасшедшим. Я прокрутила в голове пару сценариев: Маньяк Эдди, убирающий обитателей Уайтторн-Хауса одного за другим; Казанова Эдди, вступивший в опасную связь с Лекси и психанувший, узнав о ребенке, — но и тот и другой показались высосанными из пальца. Да и в любом случае хотелось бы думать, что Лекси хватило вкуса не трахаться с имбецилом-яппи на заднем сиденье внедорожника.

Раз он однажды побродил вокруг дома и не нашел того, что искал, то, возможно, еще вернется — если только визит не означал прощания с местом, которое ему дорого и которое он потерял. Впрочем, парень не произвел на меня впечатления сентиментального типа. Мысленно я поместила его в папку с пометкой «Займусь чуть позже». На тот момент в первых строчках моего списка его не было.

Я пока что не делилась с Сэмом смутными подозрениями, затаившимися в дальнем уголке сознания: кто-то носит в себе черную злобу на Уайтторн-Хаус; кто-то подкараулил Лекси на этих тропинках. Некто безликий, чье имя начиналось с Н. И еще кто-то, кто помог ей забеременеть. И если все трое один и тот же человек… Сэмов вандал слегка с приветом, но ума ему не занимать. Во всяком случае, ему хватило сообразительности свой недостаток ловко скрывать; хорош собой, галантен, куча самых разных достоинств. Плюс мы уже знали, что Лекси принимала решения совсем не так, как большинство людей. Возможно, ей нравились психически неуравновешенные парни. Я представила себе случайную встречу где-то на темной дороге, долгие совместные прогулки под высокой зимней луной и выбеленными инеем ветвями; ее улыбку; полуразрушенную сторожку, любовное гнездышко за пологом колючих кустов.

Если у того, кого я мысленно себе рисовала, появился шанс сделать ребенка девушке из Уайтторн-Хауса, он бы посчитал это подарком судьбы, прекрасной, ослепительной гармонией: этакий золотой шар, брошенный ему в руки ангелами, неодолимый соблазн. И он бы непременно убил ее.


На следующее утро нам плюнули на ветровое стекло. Мы ехали в колледж, Джастин и Эбби — спереди, Раф и я — сзади. Дэниел укатил раньше, без объяснений, пока все остальные заканчивали завтракать. Стояло прохладное хмурое утро, в воздухе висела рассветная тишина, и окна туманил легкий дождик. Эбби просматривав записи и напевала вслед за CD-плейером Матера, то и дело резко сменяя в середине фразы октавы. Раф был в носках, пытался распутать огромный узел на шнурке. Когда мы проезжали Гленскехи, Джастин притормозил у газетного киоска, давая перейти дорогу пешеходу: согбенный тощий старик, наверное, фермер, в поношенном твидовом костюме и плоской кепке. Шаркая через дорогу, он в знак приветствия поднял кепку, и Джастин помахал в ответ.

И тут старик разглядел Джастина. Он моментально замер посреди дороги и посмотрел на нас через ветровое стекло. Мгновение — и лицо его исказила гримаса ярости и отвращения. Старик стукнул палкой по капоту, и утренний воздух прорезал металлический лязг. Мы все мгновенно подскочили, но прежде чем кто-либо из нас успел что-то сделать, старик плюнул на ветровое стекло — прямо против лица Джастина — и, прихрамывая, зашаркал дальше через дорогу.

— Что за… — сказал Джастин, переводя дыхание. — Что это, черт возьми? Что это было?

— Просто нас здесь не любят, — спокойно ответила Эбби и потянулась включить «дворники».

Улица была длинной и пустой, небольшие светлые домики прятались в пелене дождя, а за ними темнели вершины холмов. Нигде ни малейшего движения, лишь стариковское шарканье да щелчок жалюзи.

— Езжай