Book: Знаменитые писатели Запада. 55 портретов



Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Юрий Безелянский

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Купить книгу "Знаменитые писатели Запада. 55 портретов" Безелянский Юрий

Безелянский Юрий

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Московский журналист, писатель, культуролог. Лауреат премии Союза журналистов РФ 2002 года в номинации «Профессиональное мастерство». Автор 27 книг — «От Рюрика до Ельцина», «Вера, Надежда, Любовь», «Улыбка Джоконды», «5-й пункт, или Коктейль „Россия“», «Ангел над бездной», «Огненный век» (панорама российской истории XX века), «Московский календарь», «Культовые имена», «Прекрасные безумцы», «Все о женщинах» и т. д. Автор более 1600 публикаций в газетах и журналах России и США.

Пристрастие в любви

Вполне естественный вопрос: почему одни писатели, а не другие? Ответ прост: все дело в личном вкусе автора данной книги. Цензуры нет и поэтому выбор свободный.

Второе обстоятельство. Как говаривал Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». Поэтому в книгу отобраны лишь считанные имена, ведь великих, знаменитых и известных авторов тьма-тьмущая, да еще не все они вошли в 9 томов Литературной энциклопедии. Поэтому под этой обложкой собраны лишь некоторые, числом более 50. Но согласитесь: подбор неплох и имена исключительно классные. Какие могут возражения против Генриха Гейне или Марселя Пруста? А разве не интересно еще раз вспомнить двух былых кумиров русской интеллигенции Ремарка и Хемингуэя?..

Но есть и третье обстоятельство. Книга рассказывает только о писателях, уже ушедших, прошедших испытание временем, и лишь один, к счастью, ныне здравствующий — Умберто Эко. Нет современных. Модных, раскупаемых, как горячие пирожки. Лично у меня к ним душа не лежит. Такой уж я консерватор, ретроград. Остаюсь поклонником старой классической литературы и изменять ей не собираюсь. Вечное есть вечное. И как выразился американский поэт Эзра Паунд: «Литература — это новости, которые не устаревают». Герои Бальзака и Диккенса живут среди нас. Никуда не делась мадам Бовари. По-прежнему швейкует бравый солдат Швейк. Дон Кихот и Санчо Панса пребывают во всех временах и во всех странах. Кто-то тоскует по «утраченному времени», а кто-то тайно желает «Венеру в мехах».

Конечно, времена меняются. Меняется и литература. Меняются литературные стили: вместо пухлых и растянутых романов Жорж Санд пришли тоненькие энергетические любовные романы. На слуху новые авторы. К примеру, японский писатель Харука Мураками, которого у нас, в России, полюбили с пылом и жаром. С Мураками — в огонь и в воду! Не читать Мураками все равно, что не уметь пользоваться Интернетом. Как, вы не читали Мураками?! Какой стыд и позор! Мураками — это Пушкин сегодня. А между прочим этот Мураками-муравьями вышел из классической русской литературы — из Чехова, Достоевского и Толстого. Он, конечно, любопытный писатель, о жанре которого спорят до хрипоты. Что это? Джазовый дзен? Дзеновый джем? Оккультный детектив? Психоделический триллер? Антиутопия? Наверное, всего понемножку и, конечно, удивительные японские метафоры: «Как дождь после посадки риса».

И еще важно, что почти в каждом романе Мураками появляется Монстр. Ну а у нас ведь теперь обожают монстров. У нас и в истории было их превеликое число: Иван Грозный, Бирон, Аракчеев, Салтычиха, Распутин, Азеф, Сталин со своими палачами и т. д. Про современных монстров умалчиваю. Силовики, одним словом. Сила есть — ума не надо. Так что Мураками вполне можно считать русско-японским писателем.

Помимо Мураками в моде нынче и два европейца: Фредерик Бегбедер и Мишель Уэльбек. Их охотно издают, приглашают в Россию, ублажают, угощают водкой с икрой, и они за обильным столом рассуждают о русской литературе. Уэльбек пишет в основном о маргиналах, выпавших из гнезда общества, а Бегбедер, напротив, о людях, живущих в обществе и действующих в нем, в отличие от аутсайдеров нагло и лихо.

Одна из последних книг Бегбедера «Идеаль» вышла с эпиграфом: «Посвящается мне!» Мощно и убедительно, в стиле чемпиона! Эпатажная и винегретная книга, где все свалено в одну кучу: Платон, Пушкин, Путин, Николя Саркози, Иисус Христос, глобализация, порнография, наркотики, сталинские репрессии, Солженицын, Чечня, русские морозы и русская загадочная душа, — полная коробушка: «есть и ситец, и парча». Остается только пламенно полюбить заморского купца Фредерика!.. Лично мне не хочется.

Как отмечают критики, написана эта «Идеаль» бойко, вкусно и сочно, без отдыха, как из пулемета («Строчит пулеметчик за синий платочек…»), кто-то в отпаде: ах, француз, ах, Бегбедер! Как здорово сочинил. Намешал. Супер-пупер! Короче, литература как новый вид современной развлекательности. Читаешь в метро — и станции проскакивают незаметно. Вот и Выхино. Надо выходить. «Выхожу один я на дорогу…» — сквозь Уэльбека путь неясен мне.

Появился новый термин — «новая занимательность». Пиво пьешь или кока-колу, или книжку современную читаешь, — главное, ты при деле. Ты чем-то занят. Заполняешь душевную пустоту. Щекотно во рту и в голове что-то ворочается. Закрыл книгу — и все забыл.

Книги сегодня — это товар, и товар этот впаривают, как автомобили и зубные щетки, как колбасу или жвачку. Главное, чтобы был бренд. Продажный опознавательный знак. Есть бренд — это гарантия продаж, Мураками, Уэльбек, Бегбедер или какой-то еще модник-писатель, короче, брендовая литература. Чуть не написал: бредовая.

Я специально коснулся модной литературы с тем, чтобы читатели не забывали старую. Перефразируя классика: ведь были книги — и какие!.. Брендов в прежние времена не было. Но были писатели. Пророки, кумиры. Властители дум, формировавшие целые поколения. Все они были личностями и, как правило, с драматической судьбою. Какие повороты! какие страсти! какие кульбиты! какие цены платили они за читательский успех. Предлагаю вспомнить о них.

И без всякого брендизма…

И последнее. Данная книга компактна и удобна: она заменяет собою 50 книг серии ЖЗЛ, которых и ставить некуда. А тут всего одна. Емкая. Насыщенная. Концентрированная. Без воды и сюсюканий. Только информация и размышления. И все на фоне исторической панорамы Запад — Россия.

Писатели и не только…

Многие писатели предпочитают работать в одном жанре — в прозе, в поэзии, в драматургии… Но есть такие, для которых жанровые рамки узки, и они с успехом создают стихи, романы, пишут пьесы, критические обзоры и т. д. Но есть и третья категория творческих людей, которые пробуют свои силы в различных областях и сферах. Яркий пример — Иоганн Вольфганг Гёте. Он — поэт, прозаик, драматург, мыслитель, политик. За что бы они не брался, все выходило у него превосходно. Талантливый человек талантлив во всем.

Творцов, подобных Гёте, я выделил в отдельную главу. И ее эпиграфом вполне могут стать слова Гёте:

«То, что говорится о вещах без личной заинтересованности, без пристрастия любви, не заслуживает внимания».

Как автор, я пытался проявить личную заинтересованность и личное пристрастие к каждому из своих «героев».

Парадигма Вольтера

Работа избавляет нас от трех великих зол: скуки, порока и нужды.

Вольтер

Прекрасно быть скромным, но не следует быть равнодушным.

Вольтер
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Вольтер — знаковая фигура в мировой истории и культуре. В былые годы о нем говорили, спорили, шумели. А в последнее время как-то забыли. И не то что забыли, но он перестал быть кумиром российских интеллектуалов. А прежде… В 1746 году Вольтер был избран почетным членом Петербургской академии наук. Его переписка с Екатериной II способствовала распространению среди русских дворян «вольтерьянства». Вольтера ценили Новиков и Радищев, Рылеев и Пестель. Вольтер был любимым поэтом молодого Пушкина («Умов и мод вождь пронырливый и смелый», — писал российский гений про гения французского). «Сделай милость, любезный Пушкин, не забывай, что тебе на Руси предназначено играть роль Вольтера», — писал Пушкину в 1827 году его приятель Туманский.

Среди поклонников Вольтера в России были Белинский и Герцен, последний писал: «Смех Вольтера разрушил больше плача Руссо».

В русском вольтерьянстве, как утверждает академик Нечкина, на первом плане стоит признание человеческого Разума как главного критерия общественной жизни человека. А где Разум, там и Свободомыслие. Однако большинство россиян, закоснелых в самодержавном деспотизме, сторонились идей Вольтера как заразы. Графиня-бабушка в «Горе от ума» в ужасе воскликнула по поводу необычных высказываний Чацкого: «Ах, окаянный вольтерьянец!»

Настроение общества ярко выразил другой персонаж Грибоедова — Скалозуб:

Я князь — Григорию и вам

Фельдфебеля в Вольтеры дам, —

Он в три шеренги вас построит,

А пикнете, так мигом успокоит.

Короче, одни проклинали Вольтера, другие возносили. Спокойного, серединного отношения к нему не было. И не только в России, но и на его родине — во Франции. Вольтер, а точнее, Мари Франсуа Аруэ (это его настоящее имя) родился 21 ноября 1694 года в Париже. По настоянию отца-нотариуса готовился стать юристом, но увлекся литературой и вступил на поэтическую стезю. В дальнейшем он писал не только стихи, впрочем, скажем иначе: чего он только не писал! Своим многогранным талантом Вольтер поставил в тупик потомков: кто он? Поэт? Драматург? Прозаик? Философ? Историк? Популяризатор научных знаний? Общественный деятель? Но это не все, менее известна другая грань Вольтера: он был талантливым предпринимателем, ростовщиком и обладателем к концу жизни миллионов золотых монет, что позволило ему приобрести маленькое княжество Фарне.

Пересказывать жизненный путь Вольтера, его парадигму, зигзаги и отклонения бессмысленно: надо писать авантюрный роман. Если коротко охарактеризовать Вольтера как человека, то он был тщеславен, амбициозен и неуживчив. Он без стеснения выставлял напоказ свои достоинства и высмеивал чужие недостатки. Не раз он страдал из-за эпиграмм и жалящих острот, которые отпускал вечером и распространял утром.

Вольтер был удивителен: там, где у него отсутствовали враги, он спешил их нажить. Вот одна из его эпиграмм:

Французы, что умом резнулись,

Поход в Италию свершили,

И там они заполучили

Неаполь, Геную и люэс.

Из Генуи прогнали вон,

Неаполь был потерян тоже,

Но кое-что осталось все же,

Поскольку люэс сохранен.

Люэс — это сифилис. Весьма едкая эпиграмма.

У Вольтера были сложные отношения с французским двором. Конечно, он хотел быть при дворе, в эпицентре всех политических, социальных и культурных событий. Но восхвалять монарха или по крайней мере держать язык за зубами — это противоречило его натуре. Не случайно из пяти правителей, лишь один, Людовик XIV не сажал его в тюрьму и не высылал. Да и то, вероятно, потому, что в момент смерти Людовика XIV Вольтеру был всего лишь 21 год и он не успел надерзить королю. А так большую часть жизни Вольтер провел либо в тюрьме (сидел в Бастилии), либо в ссылке, либо в ожидании ареста. Его язвительный ум сделал Вольтера вечным скитальцем и изгнанником.

Заключительная фраза вольтеровской трагедии «Магомет» гласит: «Мир принадлежит тиранам». А вот тиранию, как и всякую деспотию, Вольтер не переносил органически. По своему духу он был певцом, борцом и защитником свободы. Вольтер — это символ свободомыслия вообще. Отправленный в изгнание из Франции, Вольтер четко сформулировал свои принципы в «Философском письме об Англии». Вольтеру понравилось, что в Англии не одна, а множество религий, что государство далеко не абсолютистское, что английские крестьяне живут лучше французских, и вообще там больше свободы, и главное, как отмечал Вольтер: «В Англии никто ни у кого не спрашивает позволения думать». Сразу мрачно вспоминаются тоталитарные времена нашего великого Советского Союза, вот уже где бы сразу сгноили этого интеллектуального смутьяна и вольнодумца. Вольтеры тоталитарным режимам совсем не нужны, более того, противопоказаны. А вот современник Пушкина — мемуарист Винский с благодарностью писал: «Первый Вольтер заохотил меня рассуждать».

Большие расхождения у Вольтера были с Церковью. Вольтер спорил не столько о Боге, не столько о делах небесных, сколько о земном учреждении, о служителях соборов и монастырей, которые насаждали нетерпимость и фанатически душили свободу. Знаменитый призыв Вольтера: «Раздавите гадину!»

У Тютчева есть строки о том, что «мы плывем, пылающей бездной со всех сторон окружены». Это подходит к фигуре Вольтера. Он действительно плыл над «пылающей бездной». Нет, глагол «плыл» все же не подходит. Он боролся с этой стихией-бездной и в этой борьбе достиг немало побед (к примеру, само появление во Франции правосудия — в немалой степени заслуга Вольтера). Вольтер стал воплощением воли века к политической и духовной свободе. «Никакой государь не управлял общественным мнением с подобной властностью, как Вольтер», — писал о нем один из его современников.

Природа наделила Вольтера блестящим умом, но безобразной внешностью. Достаточно вспомнить известную статую Вольтера работы Гудона, стоящую в Эрмитаже. Рассказывают, что однажды российский император был взбешен ядовитой улыбочкой плешивого и старого философа и велел: «Уберите эту обезьяну!» «Обезьяну» оставили в покое, но все, кто общался с живым Вольтером, мгновенно забывали о его внешности, как только он начинал говорить. Фейерверк слов и интеллектуальная игра его ума покоряли сразу, тут, конечно, весьма кстати рассказать об отношениях Вольтера с женщинами. В одном из своих стихотворений Вольтер писал:

Красивых женщин и царей

Боюсь я: им всего милей

Держать нас в рабском подчиненье…

Вольтер не то чтобы боялся, но во всяком случае сторонился красивых женщин, а они, покоренные блеском его ума, льнули к нему сами. Тем не менее Вольтер устоял и свою долгую жизнь прожил холостяком. Был только один случай в юные годы, когда он чуть не женился. Это было в Гааге, где ему приглянулась Пимпетта Дю Нуайер, дочь журналиста, ведущего колонку светских сплетен. Вольтер сделал официальное предложение, но родители Пимпетты ему отказали на том основании, что у этого юноши нет никаких перспектив. А он не только вошел, но и стал украшением мировой истории. Ну что ж, подобная близорукость встречается в жизни.

Не заполучив голландскую девицу, Вольтер в дальнейшем обратил внимание на других женщин. У него была, в частности, многолетняя любовь-дружба с актрисой Андриенной Лекуврер. Но, очевидно, опыт общения с дамами у Вольтера был печальный, и в свои 25 лет он написал: «Мне кажется, что я совершенно не приспособлен для проявления бурной страсти. В любви мне видится что-то смешное… Я твердо решил раз и навсегда от нее отказаться».

Любовь и страсть — это всегда потеря разума, а именно этого Вольтер как раз и не мог допустить.

В 46-летнем возрасте Вольтер заявил, что слишком стар, чтобы заниматься любовью. В разные периоды жизни Вольтер неоднократно утверждал, что является импотентом по причине преклонного возраста, болезни, скуки или полнейшего нежелания заниматься любовными играми. Хотя вероятно, в устах Вольтера слово «импотент» — всего лишь остроумная уловка отойти в сторону и не терять головы.

Самый значительный и длительный роман был у Вольтера с маркизой Эмилией дю Шатле, которая приютила вечного скитальца у себя в замке Сире на целых 15 лет. Она была моложе Вольтера на 12 лет и очень богата. «Она немножко пастушка, — сказал однажды о ней Вольтер, — правда, пастушка в бриллиантах, с напудренными волосами и в огромном кринолине». Маркиза Креки, кузина дю Шатле, с черной завистью рисовала ее портрет, что-де она чересчур крупного телосложения, а кожа ее груба, как терка, короче, напоминает идеального швейцарского гвардейца, и «совершенно непонятно, как это она заставила Вольтера сказать себе столько любезных слов».

Старая история: со стороны частенько не понятно, что возлюбленные нашли друг в друге. В случае с Вольтером и маркизой дю Шатле — это интеллектуальное единение двух блестящих и идеально подходящих друг другу умов. Маркиза была умна и начитанна, тяготела к естественным и математическим наукам, да так увлекалась ими, что порой ночь проводила за решением какой-нибудь геометрической задачи. Однако, кроме математики, ее волновала и чувственность. И вот тут начиналось несовпадение со вкусами и пристрастиями Вольтера, он ворчал о том, что ему «хочется, чтобы она была менее ученой и менее умной и чтобы ее сексуальный аппетит был все же несколько менее ненасытным. А более всего мне хочется, чтобы она приобрела, наконец, и способность, и желание сдерживать хоть иногда свой язык».

Следует признать, что умной и богатой женщине трудно сдерживать себя, и поэтому бывали случаи, когда в Вольтера через стол летели тарелки, серебряные приборы и прочие предметы, находящиеся под рукой. Пятнадцать лет — срок немалый, и поэтому бывало всякое. Но когда маркиза дю Шатле умерла от неудачной беременности (нет, не от Вольтера, а от более молодого любовника), философ был безутешен: «Я не просто потерял любовницу, я потерял самого себя. Я потерял душу, для которой была создана моя собственная душа».



Однако Вольтер был настоящим бойцом и в частной жизни и не хотел сдаваться. В 79-летнем возрасте он пытался соблазнить одну молодую особу и в любовном процессе трижды терял сознание. Позже он объяснил это тем грандиозным впечатлением, которое произвела на него дама.

Свой последний роман Вольтер «крутил» с собственной племянницей Мари Дени. Она и скрасила последние дни Вольтера. Он умер 30 мая 1778 года, на 84-м году жизни.

Это печальное событие произошло за 11 лет до Великой французской революции, которую он предчувствовал и боялся и для подготовки которой он столько сделал.

Вольтера похоронили тайно в аббатстве Селье, а через 13 лет его тело эксгумировали, положили на колесницу и в сопровождении гвардейцев и девушек в белом (это было красивое зрелище) привезли в Париж. Шел проливной дождь, но стотысячная толпа не уходила до тех пор, пока останки великого человека не нашли свое последнее пристанище в Пантеоне. На саркофаге, в котором был помещен гроб с прахом Вольтера, была надпись: «В память о Вольтере Национальное собрание 30 мая 1791 года постановило, что он заслужил те почести, которые воздаются величайшим людям».

В парижском Пантеоне пребывает его бренное тело, а вечно живая мысль трепещет со страниц его произведений. В книгах Вольтера тысяча наблюдений, умозаключений, парадоксов — от игрового замечания: «Похоже, что все европейцы стали врачами. Все спрашивают друг друга: „Как вы себя чувствуете?“» — до простого и мудрого наставления вольтеровского Кандида: «Надо возделывать свой сад».

Когда сегодня мы возмущаемся тем, как развивается история, следует вспомнить слова Вольтера: «Каждое событие в настоящем рождается из прошлого и является отцом будущего… вечная цепь не может быть ни порвана, ни запутана… — неизбежная судьба является законом всей природы».

И на этом поставим точку.

Профессионал и кудесник любви

История некоторых встреч. Эквилибристика чувств.

Марина Цветаева. О любви (Из дневника)

Игнация все отлично поняла, вероятно, потому, что мои глаза договаривали то, что не договаривал язык.

Джованни Джакомо Казанова. Мемуары
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Есть люди — легенды. Один из них — Джованни Джакомо Казанова, великий соблазнитель, герой невероятных любовных приключений, символ сексуальной революции на Западе, настоящая love machine («машина любви»). О нем сложены легенды и мифы, написаны книги — биографии и романы о его любовных похождениях (более 500 тысяч) и литературные эссе. Портреты Казановы писали знаменитые живописцы Антуан Ватто, Жан-Оноре Фрагонар, Франческо Гварди, Пьетро Лонги, Джованни Антонио Каналетто и многие другие. Живописный сериал о Казанове собран в музее живописи XVIII века в венецианской галерее Ка’Реццоник. Последняя работа — монумент Казановы в Венеции напротив тюрьмы, откуда он бежал, памятник работы нашего Михаила Шемякина; поставлен он в 1998 году, к 2000-летию со дня смерти Великого Соблазнителя.

Воссоздать образ знаменитого сластолюбца пытались режиссеры театра и кино, художники и писатели. Казанова и сам постарался оставить о себе память, написав мемуары (рукопись составила 4543 страницы), которые были изданы в 12 томах. Однако в его творческом наследии не только воспоминания, но и другие литературные произведения, в том числе блестящий перевод «Илиады» Гомера, исполненный на венецианском диалекте с высочайшим совершенством.

И все же Казанова прославился прежде всего в куртуазном мире, прославился мужской сексуальной силой, мастерством обольщения, а отнюдь не умением водить пером по бумаге.

Вот уже более 200 лет нет среди нас любовника номер один, он больше не целует и не соблазняет женщин, но сознание, память о том, что он все-таки был, существовал, целовал и соблазнял, этот настоящий мужчина высокий, атлетически сложенный, рослый, в бархатном камзоле, — туманит многим голову и томит сердце. Неужели его нет уже два столетия?!

Казановы нет, но подражателей Казановы масса. Однако все они лишь жалкие ловеласы, подмастерья любовного цеха. Повторить Казакову нельзя. Любое повторение всего лишь подделка. А подлинник один, неповторим и божествен. Мастер. Высочайший профессионал любви. Тонкий дегустатор чувственных наслаждений. Истинный певец сладострастья.

Стефан Цвейг писал о нем: «Этот жеребец с плечами фарнезского Геркулеса, с мускулами римского борца, смуглой красотой цыганского парня, силой напора и наглостью кондотьера и пылкостью растрепанного фавна».

Джованни Джакомо Казанова — авантюрист и писатель, философ и путешественник, коллекционер любовных утех и настоящий Макиавелли сексуальных интриг.

Что правда и что ложь в легенде о нем? Современники свидетельствуют, что Казанова был хорошо образован, прекрасно знал литературу и юриспруденцию, писал памфлеты, создал энциклопедию сыров, перевел «Илиаду», интересовался многими науками — химией, математикой, историей. Участвовал в заседаниях французской академии наук, посвященных вопросам воздухоплавания (умел парить и заставлял парить других). А еще он был интересным и остроумным собеседником. Все это позволяло ему сблизиться со многими выдающимися личностями своего времени.

Казанова всегда был в поиске, постоянно чем-то увлекался. Единственный, по его словам, потерянный день в его жизни — это когда он в Петербурге проспал 30 часов кряду. Вся его жизнь была непрерывным движением от одного города к другому, от одной любви к другой, от удачи к неудаче, а затем к новому успеху — и так без конца. Перпетуум мобиле дель Казанова!

Откуда появился такой «шустрик»? Джованни Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Его матерью была Занетти Фарусси, молоденькая актриса, слывшая ветреной особой. Мужем ее был танцор Казанова. Но сам Джакомо предполагал, что отцом его был Микеле Гримани, происходивший из почтенной театральной семьи. Воспитывала мальчика бабушка. Затем семинария, из которой Казакову выгнали за неблаговидные поступки, и венецианская армия. Воина из Казановы не получилось, и он начал вести жизнь «свободного художника» за счет своего природного умения добывать деньги и покорять женщин. Он перебирается из страны в страну, «путешествуя из удовольствия».

Вся жизнь Казановы — это жажда знаний, чувственных развлечений и путешествий. Он побывал при всех монарших дворах Европы, выполняя дипломатические поручения многих правительств. А какие знакомства он водил! С Папой римским, Вольтером и Жан-Жаком Руссо, с Бахом и Моцартом, Гёте и Шиллером, мадам Помпадур и Екатериной Дашковой, с королями и императорами. Трижды давала ему аудиенцию Екатерина Великая.

В Россию Казанова отправился в декабре 1764 года. В Петербурге он быстро освоился и вскоре был на короткой ноге с всесильными братьями Орловыми и Никитой Паниным. Желая заработать, он предложил правительству свой проект улучшения земледелия в России и реформу русского календаря. «Я просил работы, был представлен императрице, но счастье не способствовало мне, — жаловался Казанова. — В России в цене лишь те люди, которых позвали. Кто приходит сам, тот редко находит счастье».

В Петербурге Казанова жил на Миллионной улице, но миллионов в России, увы, не заработал.

Неудачи подстерегали Казанову не только в России. В 30 лет за увлечение алхимией и чернокнижием (этим он тоже интересовался) Казанова был судим инквизицией и посажен в мрачный венецианский каземат. Через 15 месяцев он совершил дерзкий побег. Но это еще не все. Долговая тюрьма в Париже, многочисленные дуэли — чего только не было в его жизни! И все же главное — женщины.

Мне это имя незнакомо:

Как это вкрадчиво: Джа-комо…

Как тяжкий бархат черный, —

да? Какая в этом нежность: Джа…

Так шепчет одно из юных созданий в цветаевском «Фениксе», который был написан летом 1919 года. В предисловии поэтесса признается: «Это не пьеса, это поэма — просто любовь, тысяча первое объяснение в любви к Казанове…»

Цветаева, конечно, опоэтизировала своего кумира. Для нее он был скорее символом любви, чем живым человеком во плоти и крови.

Сексуальное пробуждение Казановы было ранним. Если верить его записям, уже в 16 лет он соблазнил сразу двух юных сестер. Дальше по нарастающей. Казанова показал себя настоящим сексуальным атлетом («…и вот началась моя шестая подряд гонка» — читаем мы в его мемуарах).

Казанова в равной мере стремился взять в любовный плен аристократку и трактирщицу, монахиню из захолустной обители и ученую даму, прислужницу в бернских купальнях, какую-то безобразную актрису и даже ее горбатую подругу. Он соблазнял всех, отдаваясь внезапно вспыхнувшему желанию; при этом следовал правилу — двух женщин легче соблазнить вместе, чем порознь.

Казанова был гурманом. Каждая встреча с женщиной для него — настоящий праздник. Он писал: «Запах женщин, которых я любил, всегда был очень приятен для меня». Не только гурман, но и дегустатор!..

Однажды Казанова умудрился соблазнить молодую монахиню через решетку монастыря. Он так распалил бедную женщину, что она с вожделением выполнила… выразимся по-научному: феллатио. В своих мемуарах об этом эпизоде Казанова поэтически написал: «Она просто высосала квинтэссенцию моей души и моего сердца».

Западные специалисты по эротике скрупулезно подсчитали количество женщин, с которыми Казанова вступил в сексуальные отношения. Ради этого они проштудировали все 12 томов его воспоминаний, изучая страницу за страницей. Итог: 132 женщины, названные инициалами или описанные еще каким-либо образом, и бессчетное количество неназванных. Собранный статистический «материал» представлен следующим образом.

Национальность любовниц Казановы: итальянки — 47, француженки — 19, швейцарки — 10, немки — 8, англичанки — 5, гречанки — 2, испанки — 2, польки — 2, голландки — 1, русские — 1.

Возраст любовниц: 11–15 лет — 22, 16–20 лет — 29, 21–29–15, 30–39 лет — 5. Возраст остальных женщин не выяснен. Ясно одно: Казанова тяготел к молодым созданиям и игнорировал женщин старше 40 лет.

Кем были его любовницы: служанки — 24, богатые женщины из благородных семейств — 18, женщины королевских кровей — 15, проститутки — 11 известных и неопределенное количество неизвестных. А еще 7 актрис, 6 танцовщиц, 6 крестьянок, 3 певицы, 2 монахини, 1 рабыня.

Семейное положение его женщин: одинокие — 85, замужние — 11, вдовы — 5. Семейное положение остальных неизвестно.

Общие эротические сведения, почерпнутые из его мемуаров: количество женщин, лишенных им девственности, — более 30, групповой секс (как минимум с двумя женщинами) — 12 случаев, оргии — 1. Рекордное количество соитий с одной той же женщиной за сутки — 13, самый кратковременный половой контакт — 15 минут, самый продолжительный — 7 часов. Наибольшее количество оргазмов, испытанных женщиной во время одной его эрекции, — 14. Нормального, ординарного человека такая статистика ошеломляет. Но она отнюдь не рекордная. Те же спецы считают, что Сара Бернар, Гюи де Мопассан, лорд Байрон и Элви Пресли по эротическим приключениям явно превзошли первого любовника в мире. Превзошли-то превзошли, но слава истинного покорителя женщин осталась все же за Казановой.

Стефан Цвейг, тонкий аналитик и психолог, в книге «Три певца своей жизни: Казанова, Стендаль, Толстой» попытался проникнуть в тайну успехов великого соблазнителя. Вот что он пишет о Казанове:

«В этом крепком чувственном теле отсутствуют даже зачаточные формы моральной нервной системы. И в этом кроется разгадка легкости и гениальности Казановы: у него, счастливца, есть чувственность, и нет души. Никем и ничем серьезно не связанный, не стремящийся ни к каким целям, не обремененный никакими сомнениями, он может извлечь из себя жизненный темп совершенно иной, чем у прочих целеустремленных, нагруженных моралью, связанных с социальным достоинством, отягченных нравственными размышлениями людей, отсюда его единственный в своем роде размах, его ни с чем не сравнимая энергия…»

И далее Цвейг пишет, что «…робкие юноши напрасно будут перелистывать мемуары Казановы, чтобы вырвать у мастера тайну его побед: искусству соблазна так же нельзя научиться из книг, как мало изучить поэтику, чтобы писать поэмы. У этого мастера ничему не научишься, ничего не выудишь, ибо не существует особого секрета Казановы, особой техники завоевания и приручения. Вся его тайна — в честности вожделений, в стихийном проявлении страстной натуры…»

И оттого — продолжим цитату — «…каждая женщина, отдавшаяся ему, становится более женщиной, более знающей, более сладострастной, более безудержной; она открывает в своем до тех пор равнодушном теле неожиданные источники наслаждения, она впервые видит прелесть своей наготы, скрытой дотоле покровами стыда, „она познает богатство женственности…“»

Вот так-то. Кстати, Казанова никогда не был женат, ибо считал, что семейная жизнь — это «могила для любви». Уже под старость, в Лондоне, он сказал одной даме: «Я распутник по профессии, вы приобрели сегодня дурное знакомство». В предисловии к своим мемуарам он пишет: «Главнейшим делом моей жизни были чувственные наслаждения, более важного дела я не знал никогда».

Нет женского постоянства,

Есть только миллионы уст

пленительных… —

так утверждает Казанова в пьесе «Феникс» Марины Цветаевой.

Исколесив всю Европу, взбудоражив женскую часть ее населения (одни слухи о нем волновали тысячи женщин!), Казанова обрел тихую пристань в Богемии, в замке Дукса, недалеко от города Теплице. Владелец замка граф Вальдштейн предложил ему за 1000 талеров в год стать его библиотекарем. Разумеется, должность была чисто формальной — сановник книгами не интересовался, но ему льстило, что Казанова служит у него. Здесь, в Северной Чехии, легендарный венецианец провел остаток своей жизни — целых 13 лет. Здесь он написал прославившие его мемуары, которые назвал «Исповедь моей жизни»; благодаря им он и стал, собственно говоря, идолом и кумиром в храме мировой Любви.

«Все это безумство молодости, — признавался автор „Исповеди“, — вы увидите, что я смеюсь над ними, и если вы добры, то посмеетесь над ними вместе со мной… Я надеюсь понравиться вам, но если ошибусь при этом, то, признаюсь, буду огорчен не настолько, чтобы раскаяться, ибо ничто не может помешать мне немного развлечься!»

Лишенный любви, Казанова развлекался в воспоминаниях!

Сексуальные силы Казановы стали ослабевать после 40 лет. Это было великим разочарованием для него. Оставалось только одно: книги и еда. Один из современников писал по этому поводу: «Поскольку он уже не мог быть господом в райских садах, он стал волком за обеденным столом».

Казанова много ел и много читал. «Книга — как женщина, — говорил он. — Хороша она или плоха, но удовольствие должна начинать доставлять уже с самой первой страницы».

В последние годы Казанова редко выбирался из замка. Самое яркое впечатление тех лет: присутствие в октябре 1787 года в Праге на премьере «Дон Жуана». В свое время Казанова предлагал Моцарту либретто к этой опере, но композитор его отверг.

Казанова-старик — это, конечно, нонсенс. Нелепица. Тусклым и вялым представлен он режиссером Марио Моничелли в фильме «Казанова-70». Заглавную роль в нем исполнил Марчелло Мастроянни. Другим выглядит Казанова в фильме Эдуарда Нирманса «Возвращение Казановы». Ален Делон, играющий главного героя, показывает, как все ухищрения былого великого соблазнителя — слова, клятвы, жесты, телодвижения — никак не действуют на женщин. И тогда в ход пускается последний аргумент: деньги! Деньги и обман. Любовная партия выиграна, но грош цена такой победе. Это не величие Казаковы, это — его поражение.

Еще одного Казанову представил в одноименном фильме Федерико Феллини. У Феллини этот персонаж трагичен. При любом королевском дворе он никому не нужен как личность, как ученый, как литератор. Двору, толпе нужен лишь Казанова как «машина любви», и в конце фильма показано, как великий любовник вынужден совокупляться с механической куклой. Казанова в отчаянии, он понимает, что все его любовное искусство идет лишь на потеху сытой толпе. Но это в фильме. В жизни все обстояло не так, и Казанова тешил не двор и не плебс, а исключительно самого себя.

Последние годы были безрадостны. Женщины ушли из его жизни, хотя шлейф соблазнителя за ним еще волочился. И когда в замке, где он жил, забеременела дочь привратника юная Франческа Бучиони, то все были уверены, что тут не обошлось без участия библиотекаря. Но потом выяснилось, что не библиотекарь Казанова сжимал в объятиях дочь привратника, а придворный живописец Франц Шоттнер. Джакомо Казанова давно уже не играл роль любовника, скорее он выполнял роль комического старика.

«Я перестал жить и начал медленно умирать… Я потерял желание хоть что-то делать, чтобы вызвать любовь женщин. А сами они больше не желали в меня влюбляться», — с горечью признается он в своих дневниковых записях.



Старость омрачилась еще и болезнью: появились боли в горле, трудно было принимать пищу. Умирал Казанова мучительно и долго. Однако и мучениям пришел конец, и в книге гражданских актов появилась запись, гласившая, что 4 июня 1798 года, в чешском Духцове, в доме № 1 скончался «господин Якуб Кассанеус, венецианец». Его похоронили на погосте церкви Св. Барбары, но позднее прах Казаковы были перезахоронен, и до сих пор неизвестно, где точно. В этом его посмертная судьба схожа с Моцартовой: оба остались без могил.

Отчего умер Казанова? Есть три версии: рак горла, рак простаты и сифилис. Еще раз отметим — Казанова мучился и подумывал о самоубийстве: «Кто не может жить хорошо — пусть не живет плохо». Однако он не стал накладывать на себя руки и дождался естественного финала.

О предстоящем расставании с жизнью и с женщинами Казанова написал в мемуарах: «Смерть — это чудовище, которое отрывает зрителя от великой сцены, прежде чем кончится пьеса, которая бесконечно интересует его!»

Говоря высоким слогом, Джакомо Казанова отволновался и ушел из театра жизни, обретя вечный покой и последующим поколениям вечное беспокойство оставив. Все мы — его ученики, и в большинстве своем ученики бездарные. Ведь учитель говорил: «Любовь без слов — ничто». А мы с вами или забываем, или вовсе не знаем слов любви, не пользуемся ароматной приправой к блюду любви. Оттого-то у нас все буднично, постно и пресно.

«Что такое любовь? — читаем мы в мемуарах Казановы и тут же получаем ответ: — Это род безумия, над которым разум не имеет никакой власти».

В другом месте Казанова выразился иначе: «Любовь — это только любопытство».

Ах, как хочется быть все время любопытным! Узнавать и изведывать что-то новое!.. Ах, Казанова, наш вечный соблазнитель и искуситель!..

Великий олимпиец

Жил я в безумное время и сделаться так же безумен

Не преминул, как того требовал век от меня

Гёте. Эпиграммы. 1790

Мирозданье постигая,

Все познай, не отбирая:

Что — внутри, во внешнем сыщешь;

Что — вовне, внутри отыщешь.

Так примите без оглядки

Мира внятные загадки.

Нам в правдивой лжи дано

Жить в веселье строгом:

Все живое — не одно,

Все живет — во многом.

Гёте. Из стихов последних лет

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Есть фигуры, возвышающиеся над человечеством. Гиганты духа. Великие олимпийцы. Сегодня, увы, мы редко обращаемся к ним. Нас больше привлекают сиюминутные кумиры, которые отнюдь не блещут интеллектом. Временные болотные огоньки. И это очень прискорбный факт.

У поэта Леонида Мартынова есть строки:

Редко перечитываем классиков.

Некогда. Стремительно бегут

Стрелки строго выверенных часиков.

Часики и классики не лгут.

Так вот, один из гигантов-олимпийцев Иоганн Вольфганг Гёте никогда не лгал. Ну разве что самую малость, ради дипломатических уверток или обольщения женщин, но это всегда простительно. А так, по-крупному, Гёте был безукоризненно честен. К тому же многое знал и многое предвидел.

И вообще удивительный человек. Великий прозаик, великий поэт, а еще — ученый и государственный деятель. Еще при жизни Гёте вокруг его имени роились всевозможные легенды. Одним только своим величественным видом он вызывал трепет. Генрих Гейне, впервые увидев его, искренне удивился, что тот понимает немецкий: сам он чуть было не обратился к нему по-гречески. Гёте выглядел как бог, отмечает Гейне. Действительно, только бог мог стать зачинателем целого направления в культуре XVIII века, получившего название «Буря и натиск».

Первую славу ему принес роман «Страдания молодого Вертера» (1774). Вертер попал в нерв эпохи своим бунтом против филистеров. Этой книгой зачитывались и монаршьи особы, и бродячие ремесленники, дворяне и купцы, юноши и старцы. Робеспьер читал ее в ночь накануне казни, а Наполеон возил с собой в походы. Книга волновала всех. По признанию критиков, «Страдания молодого Вертера» — это вершина мировой литературы «чувствительного индивидуализма».

Читал «Вертера» и Пушкин, он назвал гётевского героя «мятежным мучеником». В книге «„Фауст“ Гёте» Лев Копелев добавляет: «И действительно, выстрел Вертера был мятежом, но его мятеж мог быть только мученическим, самоубийственным. Французские ровесники Вертера полтора десятилетия спустя стреляли на улицах Парижа, на полях битв. А в Германии его гневные и слезные излияния стали такой же модой, как „вертеровский костюм“ — синий фрак и желтые панталоны, — в котором еще долго щеголяли молодые немцы. Несколько юношей застрелились, подражая книжному герою».

Еще больший успех выпал на долю «Фауста». Над этой драмой Гёте работал почти целую жизнь: начатая примерно в 1770 году, она была завершена в 1831-м. «Фауст» — это не только кладезь мудрости и творческих озарений его создателя, но и превосходнейшая литература. А проще говоря, шедевр. Для немцев «Фауст» — что для русских «Горе от ума»: собрание крылатых выражений и стихотворных хлестких поговорок. Одну из них любил цитировать Ульянов-Ленин: «Теория, друг мой, суха, но зелено вечное дерево жизни». Однако наш вождь иначе, чем Гёте, смотрел на дерево жизни, старательно обрезая его самые плодоносные и творческие побеги.

Да, «Фауста» надо непременно читать и перечитывать. В нем, как говорится, про все написано — и про нашу российскую историю тоже. Не верите?

Все близкое отходит вдаль, а давность,

Приблизившись, приобретает ясность.

И точно: история России является нам все более полной, во всей красе и ужасе раскрытых документов и архивов, а вот «близкое», сегодняшнее выглядит все более сложным и непонятным. Споры и дискуссии, по какому пути идти России, становятся все более ожесточенными. Одни уверенно говорят: надо идти туда! Другие указывают в противоположную сторону. И все без исключения выдают себя за знатоков и держателей истины. Послушаем, однако, что говорят персонажи Гёте:

Вагнер

Но мир! Но жизнь! Ведь человек дорос,

Чтоб знать ответ на все свои загадки.

Фауст

Что значит знать?

Вот, друг мой, в чем вопрос.

На этот счет у нас не все в порядке.

Немногих, проникавших в суть вещей

И раскрывавших всем души скрижали,

Сжигали на кострах и распинали,

Как нам известно, с самых давних дней.

Гётевскому Фаусту неведом оптимизм всезнания. Он убежден в том, что «у природы крепкие затворы» и она не отдает своих тайн.

В «Фаусте» много драматических сюжетных линий, но финал драмы оптимистичен: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»

Все это, конечно, так. Но еще многое зависит от судьбы и его величества случая (если бы я верил в астрологию, то непременно написал бы: и от расположения звезд на небе). В этом смысле Гёте был удачником из удачников. Крепкое здоровье позволило ему прожить долго. Реализовать практически полностью свой талант. Иметь прижизненную славу, не уступающую, пожалуй, посмертной. Получить признание коллег. Жить в ладу с властью. Не знать, что такое нужда. Да плюс ко всему этому любовь женщин — в юности и в старости. Кому, скажите, такое выпадало в жизни?

Сервантесу пришлось изведать тюрьму. Байрон умер молодым от лихорадки (о нем дальше в этой книге). Шелли утонул молодым. Пушкин, Лермонтов, Лорка — все были убиты в молодом возрасте. Бальзака и Достоевского постоянно терзали долги. Мопассана постигло безумие. Чехова свела в могилу чахотка. Маяковский, Есенин, Марина Цветаева покончили жизнь самоубийством. А душевные муки и терзания Льва Толстого?.. Этот список можно продолжать до бесконечности. А Гёте? Он стоит как бы в стороне от жизненных невзгод, неурядиц и страданий. Пожалуй, единственно ему одному Фортуна решила отвесить удачу полной мерой.

Может быть, Гёте только не хватило размаха деятельности, но, с другой стороны, Веймарское герцогство (карликовое государство со 100 тыс. жителей) сохранило ему силы и время. И тут Гёте повезло: пригласил к себе герцог Карл Август и стал его вполне благожелательным покровителем.

Великий лирик неплохо проявил себя и на поприще экономики и политики. С 1775 по 1782 год Гёте попеременно возглавлял различные ведомства и везде упорно стремился осуществлять прогрессивные реформы. Руководя Военной коллегией, он почти вдвое сократил «армию» — с 600 солдат до 310 (и не надо смеяться при этом, солдат в Веймарском герцогстве «стоил» значительно дороже, чем в нашей бедной России). Так что Гёте добился заметного сокращения военного бюджета. Он организовал восстановление заброшенных каменоломен, заботился о прокладке и сохранности дорог, старался упорядочить финансы и даже сократил расходы на герцогский двор (по тем временам неслыханно дерзкий акт). Но это не все. Гёте запретил применение пыток и устранил некоторые наиболее жестокие средневековые законы и правила уголовного судопроизводства. По его инициативе и под его руководством был учрежден постоянный театр, он усиленно заботился об Иенском университете, оставался его попечителем до конца жизни.

В 1782 году Гёте стал главой правительства — премьер-министром и одновременно управлял финансами, лесоводством и личными земельными владениями герцога. Другое дело, что многие его начинания наталкивались на препятствия со стороны веймарских аристократии и бюрократии, большинство из его нововведений попросту саботировались. «Не понимаю, как это судьба умудрилась припутать меня к управлению государством и к княжескому дому», — писал с горечью Гёте в 1784 году своему другу.

Десять лет государственной деятельности затормозили все его литературные планы, но все же урывками он продолжал творить за письменным столом. Однако от больших дел отвлекало и множество мелких: писание фарсов и оперетт для придворного театра, на подмостках которого в качестве актеров и актрис выступали родственники герцога и придворные.

В конце концов Гёте почувствовал, что больше не в силах тащить всю эту ношу, и тайно, под чужим именем уехал в Италию. Это произошло в 1786 году. Постранствовав по Европе, Гёте возвращается в Веймар и создает роман «Годы учения Вильгельма Мейстера», а потом — «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Но о всех литературных трудах великого олимпийца и не расскажешь, впрочем, это не задача данного этюда.

Стоит лишь упомянуть, что в 1794 году герцог Карл Август «за многолетние заслуги» и «большое расположение» подарил «господину тайному советнику фон Гёте» красивый и добротный дом с садом на улице Фрауэнплац. Он сохранился и по сей день — это одна из достопримечательностей современного Веймара.

Большой дом позволил Гёте широко развернуть свою страсть: коллекционирование. Он собирал камни и растения, книги и рукописи, монеты и медали, картины и скульптуры, керамику и фарфор. Особую слабость питал к гипсовым копиям античных скульптур. Может быть, в этом проявлялась его душа олимпийца?

Как ему хватало на все времени? Вопрос праздный. Он был Гёте. Он был Богом. Ему от природы было дано значительно больше, чем любому из живущих на Земле.

Гёте и Россия

Его в России знали. Ценили. Переводили. И Жуковский, и Тютчев, и Огарев, и Фет. Замечательно представил немецкого классика Михаил Лермонтов в своем стихотворении «Из Гёте»:

Горные вершины

Спят во тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы.

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.

А потом настали советские времена. В 1932 году по случаю 100-летия со дня смерти Гёте в стране проводились гётевские торжества. Любопытна запись Корнея Чуковского в дневнике от 23 марта:

«Гъте. Гёте (Гьоте) и даже Гёте (как дитё). Одна комсомолка спросила:

— И что это за Гёте такое?

В самом деле, ни разу никто не говорил им о Гёте, им и без всякого Гёте отлично — и вдруг в газетах целые страницы об этом неизвестном ударнике — как будто он герой какого-нибудь цеха. И психоз: все устремились на чествование этого Гёте. Сидя у Халатова в прихожей, я только и слышал: нет ли билета на Гъте, на Гьоте, на Гёте. А дочь Лядовой спросила ее по телефону:

— У тебя есть билет на Гнёта? Говорят, тоска была смертная…»

Что можно сказать по этому поводу? Горько и смешно. А разве не удивительны начертанные на титуле сказки Горького «Девушка и смерть» слова Сталина: «Эта штука посильнее „Фауста“ Гёте»? Эта знаменательная надпись появилась 11 октября 1931 года. А еще раньше, в 1915 году, Владимир Маяковский в поэме «Облако в штанах» низвергнул Гёте с высот поэзии на грешную землю:

Что мне до Фауста,

феерией ракет

скользящего с Мефистофелем в небесном

паркете! Я знаю —

гвоздь у меня в сапоге

кошмарней, чем фантазия у Гёте!

Короче, грош цена вашему Фаусту! И плевать было Маяковскому и всему победившему пролетариату в стране, что Фауст — это герой мировой литературы, что рисунки к нему делал Эжен Делакруа, а Шарль Гуно сочинил целую оперу. Однако ниспровергатели-нигилисты недолго правили бал.

Спустя 115 лет после первого перевода Эдуарда Губера к «Фаусту» приступил Борис Пастернак. Это была целая лирическая река в 600 страниц, которую, не считаясь с часами дня и ночи, создавал Борис Леонидович. И, наконец, под новый 1954 год перевод увидел свет, и безмерно счастливый Пастернак написал шуточные строки:

Сколько было пауз-то

С переводом «Фауста».

Но явилась книжица —

Все на свете движется.

Благодетельные сдвиги

В толках средь очередей:

Чаще выпускают книги,

Выпускают и людей.

После смерти тирана из лагерей стали возвращаться оклеветанные «враги народа». Вместе с ними к читающей публике пришел пастернаковский «Фауст». Перевод «Фауста» по праву считается высшим достижением Пастернака в этой области. Он вызвал много откликов и исследований у нас и за границей, главным образом в Германии.

На этом, пожалуй, поставим точку и вернемся к главному герою нашего повествования и поговорим о его частной жизни.

Женщины господина тайного советника

Иоганн Вольфганг родился 28 августа 1749 года во Франкфурте-на-Майне в семье имперского советника Иоганна Каспара, образованного и почтенного бюргера. Но не отец оказал большое влияние на юного Гёте, а мать, Катарина Элизабет Гёте, Frau Aja, как ее называли. Она всячески ограждала любимого сына от черствых отцовских методов закаливания и способствовала тому, чтобы мальчик рос в естественных, нестесненных условиях. Своеобразная была женщина, и при этом с очень спокойным и ровным нравом. Характерный штрих: слугам она приказала никогда не сообщать ей печальных новостей, однажды ей даже побоялись сказать, что заболел ее сын. К счастью, он поправился без материнского участия. Во всех житейских вопросах она всегда старалась сохранить невозмутимость, но вместе с тем любила смех и веселье.

От матушки — любовь моя

К рассказам и веселью, —

писал, вспоминая свое детство, Гёте. Словом, будущий гений рос маменькиным сынком, нежным и романтичным мальчиком — как впоследствии выяснилось, с чрезвычайно влюбчивым сердцем.

Самое время приступить к пересказу любовных увлечений Иоганна Вольфганга. Первая — Гретхен. Гёте всего 15 лет, а очаровательной блондинке значительно больше, она вполне созревшая женщина, и Гёте, как она считала, до нее не дорос, так, забавный влюбленный мальчик. Гретхен откровенно смеялась над его чувствами. А он? Он воплотил свою первую влюбленность в образ чарующей фаустовской Гретхен. Гретхен — это немецкая национальная героиня, вроде нашей Василисы Прекрасной или бедной Аленушки.

Следующая любовь — Кетхен, точнее Анна Катарина Шёнкопф, дочь одного из трактирщиков в Лейпциге, куда уехал Гёте, чтобы стать студентом. В своих воспоминаниях он ее называет то Анхен, то Аннет. Ей 19 лет, она весьма чувствительна, а Гёте очень и очень красноречив, и молодая девушка не остается равнодушной к пылким словам и красноречивым вздохам молодого поэта. Происходит сближение двух молодых людей, но вскоре и резкое отторжение. Гёте ревнив и капризен, и Кетхен не в силах снести этого. Разрыв. Юноша испытывает неслыханные душевные муки (романтик, куда же денешься). А узнав, что Кетхен выходит замуж, и вовсе заболел: открылось легочное кровотечение. Ему удалось еле-еле выкарабкаться из любовной пропасти, из бездны отчаяния. Он пишет ей письма: «Вы мое счастье! Вы единственная из женщин, которую я не мог назвать другом, потому что это слово слишком слабо в сравнении с тем, что я чувствую».

Плодом этой любви явилась пьеса «Хандра влюбленного». Такие плоды — не редкость. У любого творца — художника, писателя, поэта — все любовные переживания, пройдя через фильтр души, становятся кристаллами слов, рассказом о любви и ее перипетиях. Гёте — не исключение, а лишнее подтверждение тому, недаром он сам признавался: «Все мои произведения — только отрывки великой исповеди моей жизни».

Лейпциг — город неудачной любви для Гёте, но и Страсбург, куда его отправили для изучения юриспруденции, тоже оказался не совсем приветливым городом в плане чувств. В те годы, когда там появился Гёте, Страсбург был увлечен танцами. Танцевали все. Как заметил один из европейских политиков, танцы очень отвлекают от революции, танцы — это благо для народа.

Гёте молод и охотно вписывается в обстановку общего веселья, для чего берет уроки у местного танцмейстера. На его беду, у этого танцмейстера две дочери — Люцинда и Эмилия. Нетрудно догадаться, чем закончились уроки танцев: кто-то кого-то полюбил. Да, но в запутанной комбинации: Гёте полюбил Эмилию, а Люцинда полюбила Гёте. По этому поводу вспоминаются стихи другого немецкого классика, Генриха Гейне:

Всё это старо бесконечно

И вечно ново для нас,

И тот, с кем оно приключится,

Навеки сердцем угас.

Нет, Гёте сердцем не угас, это было закаленное любовью сердце, но ему пришлось пережить трагикомическую сцену выяснения отношений между сестрами. Когда юноша, выяснив, что нет никаких шансов на взаимность с Эмилией (у нее был жених), пришел прощаться к сестрам в дом, те начали «рвать его на части». Люцинда в исступлении кричала:

— Этот человек никогда не будет моим, но и твоим он никогда не будет. Бойся моего проклятия! Да обрушится горе на ту, которая первая поцелует его после меня! Ну, можешь теперь бросаться ему на шею! Посмей!..

Гёте в страшном изумлении и некотором испуге покинул дом танцмейстера: такие танцы были ему явно не по душе.

Но на этом «страдания молодого Вертера», то есть Иоганна Вольфганга Гёте, не закончились: сердце требовало новых любовных переживаний, ведь ему было всего 20 лет. И новое приключение сердца он нашел в Зозенгейме. Тихая деревня после шумного города, и вместо двух шумных и эксцентричных сестер одна девушка, но какая! Маленькая живая Фридерика со вздернутым носиком и весело блестевшими глазами, на этот раз дочь не танцмейстера, а благочинного местного пастора.

Вспыхнувшая любовь длилась ровно два дня, ибо в Зозенгейме молодой человек был всего лишь проездом, направляясь во Франкфурт. Всего два дня, но за это короткое время сердце его успело раскрыться для любви, как раскрывается цветок, тянущийся навстречу солнечным лучам.

Увлеченность Гёте была такова, что он сделал предложение Фридерике, но, поостыв, понял, что их брак невозможен: оба находились на разных ступенях социальной лестницы. Это понимала и Фридерика, поэтому с ее уст не сорвалось ни единого слова укоризны. Расставание было нежным и полным слез. Гёте уехал, но еще долго помнил очаровательную деревенскую девушку, а она осталась верна ему до могилы. Несмотря на многочисленные предложения, Фридерика так и не вышла ни за кого замуж. В ее сердце царил только Гёте, сначала всего лишь велеречивый студент, а потом — великий поэт Германии.

Одна любовь заглушает другую. Старая истина, правда, оказалась неприменима к Фридерике, но к Гёте подошла вполне. Попереживав и поплакав в душе, он с головой окунулся в работу, приступив к плану создания двух своих произведений — «Прометей» и «Фауст», которые обессмертили его имя. Но литературный труд не избавил его от новых сердечных испытаний.

9 июня 1772 года 23-летний Гёте повстречал Шарлотту Буфф или, как ее называли, Лотту. Девушка была дочерью статского советника и, следовательно, ровней ему по социальному статусу. Лотта была юна, нежна, красива и к тому же обладала веселым характером, что всегда импонировало Гёте. Он мгновенно влюбился во все ее достоинства, но… Но у Лотты был один существенный недостаток: она уже сделала свой выбор и весьма благоволила жениху — тезке поэта Иоганну Кёстнеру. Судьба словно бы испытывала сердце Гёте на прочность.

Отчаянию молодого человека не было предела, он даже подумывал о самоубийстве и каждый вечер ложился спать, держа кинжал под подушкой, с таким расчетом, чтобы поутру решительно покончить счеты с жизнью. Но наступало утро, забывались черные ночные мысли, кинжал оставался нетронутым, а жизнь тем временем брала свое. Хотелось страдать и работать. Гёте решительно покидает дом Лотты и тут же садится за новый роман — роман, пропитанный насквозь его несчастной любовью. Он дал ему название «Страдания молодого Вертера». Вертер — это поэтический его двойник. Вот маленький отрывочек из романа:

«В глубоком отчаянии бросился он к ногам Лотты, схватил ее руки, приложил к своим глазам, ко лбу…»

Бедная Лотта! «Сознание ее помутилось, она сжала его руки, прижала к своей груди, в порыве сострадания склонилась над ним, и их пылающие щеки соприкоснулись. Все вокруг перестало существовать. Он стиснул ее в объятиях и покрывал неистовыми поцелуями ее трепетные лепечущие губы…»

Но нет! Она не отдалась. Она сопротивлялась. Она взывала к благоразумию потерявшего голову молодого человека. «— Вертер! — крикнула она сдавленным голосом, отворачиваясь от него. — Вертер! — и беспомощным движением попыталась отстранить его. — Вертер! — повторила она тоном благородной решимости…»

Далее героиня объявляет, что Вертер никогда ее больше не увидит. Любовь разбита. Все притязания беспочвенны. Вертер кончает жизнь самоубийством.

Гёте написал своего «Вертера» — и излечился от любовного недуга, хотя, возможно, не до конца. И спустя пять десятилетий «угольки былой страсти еще тлели» — эти его слова записал Эккерман, секретарь и летописец последних гётевских дней.

Любопытно и то, что, расставшись, Гёте и Лотта встретились на склоне лет. Лотта была старушкой с трясущейся головой. Когда она покинула его дом-дворец, Гёте не удержался от восклицания: «В ней еще многое осталось от прежней Лотты, но это трясение головой! И ее я так страстно мог любить когда-то! И из-за нее я в отчаяньи бегал в костюме Вертера! Непостижимо, непонятно…»

А что непонятно? На мой взгляд, все понятно: у каждого возраста — свой идеал и своя любовь. В молодые годы нравится одно, в зрелые — другое, в старости — третье. Меняется любовь, меняется тип женщин, которых мы любим. Это ведь в природе вещей.

Конец 1774 года. В жизнь 25-летнего Гёте входит еще одна прелестная девушка — Елизавета Шёнеман, Лили, как называют ее близкие. Лили — дочь банкира, дом полной чашей, приемы, музыкальные вечера, и Гёте приходится соответствовать стилю жизни франкфуртского магната. Об этом он пишет в письме одной из своих знакомых: «Представьте себе, если можете: Гёте в галунах, франт с головы до ног, среди блеска свечей и люстр, в шумном обществе, прикованный к карточному столу парой прекрасных глаз, рассеянно рыскающий по собраниям, концертам, балам, с легкомысленной ветреностью волочащийся за привлекательной блондинкой, — таков теперешний карнавальный Гёте!»

Усмешка над собой — удел мудрости. Но Гёте не до мудрости, он снова влюблен, снова пылает чувствами, снова во власти лирического вдохновения. Он пишет знаменитую элегию «Парк Лили», посвящает новой возлюбленной ряд стихотворений: «Уныние», «Блаженство уныния», «На море», «Осеннее чувство», «Белинде» и т. д. Короче, вновь переплав личных чувств в лирические строки.

Дело шло к браку, но он не состоялся, хотя и произошло обручение. Что-то разладилось в механизме взаимной любви, какие-то шестеренки и колесики не состыковались, и отсюда сбой. Часы любви перестали ходить. Лили вышла за страсбургского банкира (может быть, посчитала, что банкир значительно надежнее, чем поэт?), а Гёте записал в свою записную книжку следующие слова: «Лили, прощай! Во второй раз, Лили! Расставаясь в первый раз, я еще надеялся соединить нашу судьбу. Теперь же решено: мы должны порознь разыграть наши роли. Я не боюсь ни за себя, ни за тебя. Так все это кажется перепутанным. Прощай!» То есть Гёте уже не тот, каким был. Повзрослел. Ни о каком кинжале не идет и речи. Встретились — расстались, все по жизни. И вообще, жизнь — это театр, и надо дальше «разыгрывать наши роли». Не следует забывать, что Гёте был не только поэтом, но и драматургом, и умел расписывать роли и раскручивать сюжет. Расставание, разлука — всего лишь один из актов многоактной пьесы.

Вскоре на гётевском небосклоне засияла новая звезда — Шарлотта фон Штейн. В отличие от прежних влюбленностей поэта, молоденьких и неопытных девушек, Шарлотта зрелая дама, ей 33 года, она замужем за обершталмейстером веймарского двора и ко всему прочему многодетная мать: семеро деток, мал мала меньше! Но, естественно, для женщины обеспеченной дети не помеха. Шарлотта живет своей жизнью, принимает гостей, участвует в балах и кружит головы своим молодым и старым поклонникам.

Их встреча породила взаимный восторг. Гёте видит в Шарлотте опытную и весьма искушенную женщину, сулящую ему какие-то необыкновенные радости и любовные удовольствия. А та, в свою очередь, встречает в Гёте поклонника в расцвете лет, да еще наделенного большим талантом. Это ей льстит, другого такого мужчину во всем Веймаре днем с огнем не сыщешь!

Но… Во всех ранних любовных историях Гёте приходится ставить это многозначительное «но», которое всегда ведет к какому-то новому неожиданному повороту сюжета. В данном случае «но» было в следующем. Как пишет Н. Дубинский: «его любовь к Шарлотте была платоническая. Они обменивались страстными признаниями, писали друг другу пламенные письма во время разлуки, но никогда не заходили за черту дозволенного, хотя муж Шарлотты бывал дома всего раз в неделю».

Это одна версия. Есть и другая, что все же «заходили за черту дозволенного». Но кто знает, что было на самом деле? Известно лишь одно: когда Гёте сошелся с Христианой Вульпиус, которая в дальнейшем стала его женой, Шарлотта воспылала гневом и, вытребовав назад свои письма, в ожесточении сожгла их, а с Гёте прекратила всякие отношения.

Более того, ее ожесточенность пошла дальше. Шарлотта фон Штейн, обладая неплохим литературным даром, написала драму, точнее некий пасквиль, направленный против Гёте. В нем она изобразила своего бывшего поклонника глупейшим хвастуном, грубым циником, тщеславным до смешного, вероломным лицемером, безбожным предателем. Надо сказать, ее крайне возмутила не сама измена, а личность соперницы. Она, Шарлотта фон Штейн — образованная и богатая женщина, уважаемая и почитаемая в обществе, а кто такая Христиана Вульпиус? Продавщица цветов! Простолюдинка! Вульгарная особа с лицом круглым, как яблоко! Фи!.. Нет, положительно у Иоганна Вольфганга Гёте нет никакого вкуса!

Так кого же в конце концов нашел тайный советник? На ком, как говорят карточные гадалки, успокоилось его сердце? Об этом и поведем речь.

«Дитя природы» — Христиана

Покинув Шарлотту фон Штейн, Гёте уехал в Италию и там повстречался с некоей римской вдовушкой, которая щедро одарила немецкого поэта своими ненасытными ласками. Об этом он поведал в письме к своему «другу» Шарлотте, а та в ответ написала ему, что он стал чрезмерно «чувственным». Именно в состоянии обостренной чувственности Гёте вернулся обратно в Веймар и здесь повстречал Христиану, свою судьбу.

Молодая девушка Христиана Вульпиус (иногда ее именуют Христиной) работала на фабрике Бертуха, изготовлявшей искусственные цветы. Семья была большая и без средств, билась в тисках нужды, а тут еще брату грозила потеря места, и он упросил Христиану доставить Гёте письмо с просьбой помочь ему сохранить работу или найти что-то новое: тайный советник Гёте имел вес и авторитет в Веймаре. С этим письмом и отправилась Христиана в парк Ульм, где и встретилась с Гёте.

«Это была прелестная, приветливая и прилежная девушка, — пишет в своих воспоминаниях актриса Каролина Ягеман, жившая по соседству с Христианой. — На ее круглом, как яблоко, свежем личике сверкали карие глазки, а слегка вздернутые красные, как вишни, губки свидетельствовали о том, что она любит смеяться, у нее были прекрасные белые зубы, пышные каштановые локоны обрамляли лоб».

Христиана и Гёте встретились, она отдала ему письмо, он посмотрел на зардевшуюся девушку, и она ему явно понравилась, как и он ей — статный красавец и к тому же знатный и богатый человек, что еще нужно бедной девушке?! Короче, в тот же день все и свершилось: небеса скрепили их союз. Не случайно, что они всегда отмечали день 12 июля — день соединения горячих сердец и жарких тел.

Некоторые строфы в «Римских элегиях» Гёте несомненно посвящены Христиане. «Милая, каешься ли ты, что сдалась так скоро? Не кайся: помыслом дерзким, поверь, я не принижу тебя» — так автобиографично начинается третья элегия.

Веймар кипел и клокотал. Точнее, кипели и клокотали дамы из высшего веймарского общества: Шарлотта фон Штейн, Шарлотта фон Шиллер и Каролина Гердер. Последняя в крайнем возмущении писала: «Он сделал юную Вульпиус своей избранницей, частенько приглашает ее к себе и т. д.». Это многозначительное «и т. д.». подразумевало бог знает что — какие-то неслыханные оргии. Никаких оргий не было. Просто Гёте нашел то, что давно, очевидно, искал: простую и милую женщину, которая без всяких затей отдается ему душой и телом, не требуя ничего взамен и не выставляя никаких условий. Она естественна и проста — дитя природы, как сразу окрестил ее поэт.

Гёте вначале не думал жениться на Христиане. Сначала ему было с ней хорошо только в постели, но в дальнейшем он нашел в ней и массу других достоинств. В быту она была нежна, хлопотлива, заботлива, создала для Гёте душевный комфорт, а для него это было самым главным. От нее веяло покоем и гармонией, хотя она и не разбиралась в литературе и искусстве.

25 декабря 1789 года на свет появляется первое дитя их любви — Август. В июле 1790 года, за месяц до своего 41-летия, Гёте пишет в письме: «Я женился, но без торжественной церемонии». И опять взрыв негодования в обществе: мало того что выбрал себе неровню, еще и женился на ней почти тайно! Но Гёте не до пересудов. Начинается война с революционной Францией, в которой ему приходится принимать участие. Христиана остается дома одна, их соединяют только письма.

Гёте пишет на прекрасном немецком литературном языке, она — на каком-то смешном родном тюрингском диалекте, да еще с немалыми ошибками. В письмах Христиана вся открыта, называет вещи своими именами, откровенно пишет о том, чего ей недостает в своем одиночестве. Такие признания не шокируют Гёте, напротив, он им тихо радуется и ласково называет Христиану «эротиконом». Под ее влиянием поэт пишет и печатает некоторые элегии с явным сексуальным подтекстом. И опять Веймар негодует: как же так можно, стихи Гёте напоминают бордель!

А время катит и катит свои годы, как море катит волны. В 1791 году у Христианы рождается мертвый ребенок, в 1793-м появляется на свет девочка, которая умирает через две недели, в 1795-м — мальчик, но умирает спустя три недели, в 1802 году на свет появляется опять девочка, но ей суждено прожить лишь несколько дней. Мать Гёте, фрау Айа, скорбит, что не может «оповестить всех о рождении внучонка».

14 октября 1806 года происходит еще одно событие: в дом врываются французские солдаты-мародеры, и Христиана, не раздумывая, хватает пистолет и защищает Гёте. Пьяные солдаты вынуждены покинуть дом.

Через пять дней, 19 октября 1806 года, они официально вступают в брак. Восемнадцать лет были «женаты без церемонии», и вот наконец свершилось венчание в ризнице церкви Святого Иакова. На следующий день они вместе демонстративно появляются в салоне Иоганны Шопенгауэр, которая говорит своему сыну — философу Артуру Шопенгауэру: «Думаю, раз уж Гёте дал ей свою фамилию, то и мы можем предложить ей чашку чаю».

Деваться некуда, и веймарское общество скрепя сердце приняло в свои ряды «госпожу тайную советницу», чему Христиана была безмерно рада. К тому же у нее новое увлечение: танцы. В 1808 году с разрешения и одобрения Гёте она отправилась на курорт Даухштадт и оттуда регулярно посылала мужу отчеты. Вот один из них:

«После обеда мы отправились на аллею, где ожидали господин Ноститц и другие, чтобы проводить нас на танцы. Там было просто прелестно. Я танцевала все, что здесь танцуют, и тотчас же протерла свои новые туфли до дыр. Протанцевала три дня кряду, и теперь меня отсюда не вытащишь. Вчера, как я потом узнала, один граф вознамерился было „затанцевать“ меня в кадрили доупаду, ведь темп в ней довольно быстрый. Но я нисколько не устала; здесь обо мне много говорят, и все из-за танцев, и мне кажется, что графини немного дуются на меня, но не подают виду. После бала мне пришлось переодеться: я была мокрая, как будто вышла из ванны…»

Ну разве не «дитя природы»?..

И приписка в конце письма: «Прощай и люби меня по-прежнему. Здесь, среди множества людей, нет ни одного мужчины, способного сравниться с тобой; когда узнаешь их поближе, никто не достоин уважения».

Примечательно, что пишет Гёте в ответ на это, полное милого вздора, письмо: «Пришли мне с ближайшей оказией твои последние новые, до дыр протанцованные туфли, о которых ты мне писала. Мне хочется иметь хоть что-нибудь твое, чтобы я смог прижать к моему сердцу».

Возникает вопрос: сохранили ли супруги верность друг другу? Флирт был несомненно. «Мой бреславец, которому я строю глазки, — пишет все с того же курорта Христиана, — так вырядился, что на него приятно посмотреть, танцует он тоже превосходно».

Реакция Гёте: «Твои глазки, вижу, зашли излишне далеко, смотри, чтобы они не стали глазищами».

Гёте не очень суров потому, что он сам себе позволяет кое-что. Осенью 1811 года в Веймаре появляется 26-летняя Беттина фон Арним, демоническая женщина с безудержными фантазиями. Она буквально бросается Гёте на шею. Гёте 62 года, и ему, разумеется, льстит любовь молодой женщины. Христиана все видит и переживает молча, но взрывается, когда Беттина слишком явно демонстрирует свое интеллектуальное превосходство, чтобы ее окончательно унизить. Разразился скандал, и, конечно, Христиана не искала особо тонких дипломатических выражений, чем доставила дополнительную радость своим недоброжелательницам. «Толстая половина Гёте, — так выразилась о Христиане одна из веймарских дам, — повела себя так, как мы и предсказывали».

Однако здоровье Христианы постепенно начинает разрушаться. Не только недоброжелательницы, но и многие биографы Гёте отмечают, что в последние годы она пристрастилась к вину (от нее несло вином, как от открытой сорокаведерной бочки, как злобно написал один из биографов), и вполне возможно, именно вино сгубило ее в конечном счете. Она умирала тяжело, в судорогах и мучениях.

В день ее смерти, 6 июня 1816, года, Гёте, которому шел 67-й год, записал: «…Пустота и мертвая тишина во мне вокруг меня».

Великий лирик ощущал глубокое отвращение к смерти во всех ее видах. Когда умирал кто-то из близкого окружения, он сказывался больным и ложился в постель. Никогда не участвовал в похоронах, не хотел и слышать о посмертных масках. «Смерть — плохой портретист», — говорил он. Можно, конечно, за это осуждать его, но можно и понять: это был способ самосохранения, скорбь его раздавливала.

Гёте не было, когда умирала Христиана, не было его и на ее похоронах. Христиана умерла в горьком одиночестве. Но одиноким ощутил себя и поэт, написавший в заветной тетради: «…ушло, что в жизни было мило». Когда-то, введя ее в веймарские салоны, он сказал примечательную фразу: «Представляю вам мою жену и свидетельствую, что с тех пор, как она впервые вошла в мой дом, я обязан ей только счастьем».

Тогда его никто не понял и все недоумевали: как так? Поклонник «вечно женственного» выбрал себе в спутницы жизни вот это смазливое, но малообразованное существо? Однако в Христиане Гёте нашел именно то, что искал, — еще раз повторим этот довод. Недаром он писал: «Часто я сочинял стихи, лежа в ее объятиях, и легко отбивал такт гекзаметра указательным пальцем на ее спине».

Ах, Иоганн Вольфганг, а может быть, и ниже? Хотя в этом случае такт гекзаметра явно бы нарушился… Но вот Христианы не стало, и что же дальше?..

Любовь с «улыбкою прощальной»

После смерти жены Гёте прожил 1блет. Это не был, говоря словами Пушкина, «закат печальный». Великий олимпиец не мог жить без женщин, без их участия, обожания, без их любви. Он был слишком велик, чтобы женщины не замечали его, наоборот, они льнули к нему. Слава притягательна, как мед, и Гёте была приятна ее сладость.

Кого отмечают биографы поэта? Веймарскую актрису Корону Шрётер, скромную девушку Минну Герцлиб, которая питала настоящую страсть к Гёте, и такую, что родственники, опасаясь за ее здоровье, изолировали Минну от Гёте, отправив ее в далекий пансион. Следует вспомнить и очаровательную Марианну, жену банкира Виллемера. Во время разлуки Гёте писал ей: «Сердце мое жаждет тебе открыться. Я ничего не в состоянии делать, как только любить тебя в полной тишине…» Она отвечала ему теми же признаниями, и их переписка длилась до самой смерти Гёте.

И, наконец, последняя любовь — Ульрика фон Левенцов. Уже 75 лет от роду Гёте, как юноша, влюбился в 18-летнюю Ульрику, очаровательное и юное создание. Самое удивительное то, что Ульрика ответила взаимностью. И это всех шокировало: что любит старик юную деву — понятно, но что она полюбила человека, который ей годится не то что в отцы, а в дедушки, этого никто понять не мог. Между тем Ульрика полюбила старика Гёте искренней, пылкой любовью. Когда их разлучили, Ульрика была безутешна. Она ни за кого не вышла замуж, прожила долгую жизнь (умерла в 96 лет), в течение которой сохраняла в сердце память о Гёте.

Получив отказ, Гёте тоже был безутешен. И, как всегда, нашел утешение в поэзии. Как отмечает Стефан Цвейг, «немецкая поэзия не знала с тех пор более блистательного часа, чем тот, когда мощное чувство мощным потоком хлынуло в бессмертные стихи».

Новелла Цвейга об этом называется «Мариенбадская элегия». Эта тема затронула и Юрия Нагибина. В рассказе «О ты, последняя любовь!..» он писал:

«Пророчество Гёте сбылось — она так никогда и не вышла замуж; на могильной плите почти столетней старухи было выбито: „Фрейлейн Левенцов“. В женихах не было недостатка, иным удавалось затронуть ее сердце, другим — разум, понимавший, что пора наконец сделать выбор и зажить естественной и полноценной женской жизнью. Но что-то всякий раз мешало, останавливало у последней черты. Быть может, память о старике с огненными глазами. Но кто знает?..»

«Старик с огненными глазами» перешел 82-летний рубеж и шел к 83-летнему, но на полпути умер. Это произошло 22 марта 1832 года. Видимая причина: простуда. Простуженный, он сидел в кресле, попросил вина с водой. Потом неожиданно вскрикнул: «Больше света!» И умолк навеки. Легкая смерть. Некоторые биографы пишут другое: болезнь его была тяжелой, хоть и короткой. А теперь снова вернемся к последней любви старого Гёте, к юной Ульрике. Ситуация неординарная, и она вдохновила многих поэтов на размышления о любви, когда можно любить, а когда нельзя.

Всё то, что Гёте петь любовь заставило

На рубеже восьмидесяти лет, —

Как исключенье, подтверждает правило, —

А правила без исключенья нет

Так посчитал Александр Межиров.

Поэт Серебряного века Михаил Кузмин в 1916 году написал стихотворение «Гёте» и в нем нарисовал такой образ великого олимпийца:

Я не брошу метафоре:

«Ты — выдумка дикаря Патагонца»,

Когда на памяти, в придворном шлафоре

По Веймару разгуливало солнце.

Лучи свои спрятало в лысину

И скромно назвалось Geheimrath’om,

Но ведь из сердца не выкинуть,

Что он был лучезарным и великим братом.

Кому же и быть тайным советником,

Как не старому Вольфгангу Гёте?

Спрятавшись за орешником,

На него почтительно указывают дети.

Конечно, слабость: старческий розариум,

Под семидесятилетним плащом Лизетта,

Но всё настоящее в немецкой жизни — лишь комментариум,

Может быть, к одной только строке поэта.

Лизетта… Ульрика… что-то юное и благоухающее… ступенька к ушедшей молодости… жажда возрождения… и ясное понимание, что это всего лишь иллюзия… возможно лишь то, что возможно, а это… И как писал Петр Вегин в стихотворении «Любовь старого Гёте»:

Кончено, милая, кончено.

Судьбу не перехитрить.

Ты мне годишься в дочери —

как мне тебя любить?

Имя твое многоточием

я заменю в стихах…

Но я не помню — как дочек

держат отцы на руках.

Небезошибочно Время.

Я не могу быть отцом.

Но молит она на коленях:

«Останься моим певцом!»

Он и остался. Отсюда и «Мариенбадская элегия».

Финальный и несколько скандальный аккорд

О Гёте существует множество книг, но в основном апологетических. И в этой связи весьма любопытна оценка великого олимпийца, которую дал Фридрих Энгельс. Он отмечает большую противоречивость немецкого поэта и мыслителя:

«Так, Гёте то колоссально велик, то мелок; то это непокорный, насмешливый, презирающий мир гений, то осторожный, всем довольный, узкий филистер».

Писателя Леонида Жуховицкого, когда он был в Веймаре и задал заместителю директора национального музея Гёте стереотипный вопрос «Кто ваш любимый немецкий поэт?», весьма удивил ответ: «Клейст… Гёльдерлин…»

— А Гёте? — не унимался Жуховицкий. Ответ был следующий:

— Нет. Поэт не должен идти на компромисс. Он должен жить как Клейст, как Гёльдерлин, как Шиллер…

Вот так. Всем великим и кандидатам в великие выпадала горькая судьба: безвестность вначале, материальная нужда, насмешки и подножки коллег, борьба с сильными мира сего, малые гонорары и большие долги и в конце жизни — полное или частичное забвение. Ничего подобного Гёте не испытал. Если исключить несколько несчастных увлечений в молодые годы, то он счастливчик, да и только. А счастья без компромиссов не бывает.

Что касается высказывания Энгельса, то, на мой взгляд, каждый человек, а тем более великий, должен быть разнообразным и многогранным и свободно перетекать из одного состояния в другое, в зависимости от ситуации и жизненных обстоятельств, настроения и, разумеется, возраста. Неизменны лишь мраморные изваяния. А Иоганн Вольфганг Гёте — вечно живой и с высоты своего Олимпа обращается к нам:

Друзья мои, простимся!

В чаще темной

Меж диких скал один останусь я.

Но вы идите смело в мир огромный,

В великолепье, в роскошь бытия!..

Что ж, остается заметить, что Гёте любил и ценил всю эту «роскошь бытия» с его великолепной природой, достижениями искусства, с чисто человеческими переживаниями — радостью и болью, наслаждениями и страданиями, со всем спектром жизни.

В 1997 году на международной книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне вызвала сенсацию новая биография Гёте «Die Liebdosungen des Tigers» («Любовные связи Тигра»). Отличие этой биографии от всех написанных за последние два века — в том, что она насквозь эротическая. В ней «роскошь бытия» и наслаждения расширены за все мыслимые пределы. Автор этой книги Карл Хуго Пруйс считает, что Гёте был невероятным донжуаном, за что получил от своих друзей прозвище Тигр. До этой книги считалось, что платонический опыт любви у Гёте преобладал над плотским, сексуальным. Пруйс доказывает совершенно обратное. Мало того, утверждает, что Гёте был не чужд и гомосексуальности.

Книга «Любовные связи Тигра» произвела эффект разорвавшейся бомбы. На книжной ярмарке появились надписи: «Goethe auche?!» — «И Гёте тоже?!»

Что получается? Потомки готовы содрать последние одеяния с великих людей, со своих былых кумиров и идолов и показать их в самом неприглядном виде, со всеми пороками и язвами. Это относится не только к Гёте, но и к нашему обожаемому Пушкину. Сегодня ни одно биографическое описание не обходится без эротики. Без нее пресно и скучно читать. Время требует сильных наркотических грез. «Я б хотел забыться и заснуть!..» Кто это сказал? Лермонтов. Не суть важно. Наверное, что-нибудь подобное есть и у Гёте.

Своеобразным продолжением «Любовных связей Тигра» служит публикация в «Независимой газете» от 28 ноября 2000 года. Статья посвящена легенде о русских потомках Гёте в Кирове, т. е. Вятке, и называется она «Великое родство».

Суть такова. Молодой Гёте в начале своей карьеры в Веймаре, как мы уже отмечали выше, увлекся Шарлоттой фон Штейн, которая была (или оставалась долгое время) холодной и недоступной. Гёте писал ей: «…Я не успокоюсь, покуда вы… не постараетесь на будущее изменить свои сестринские помыслы, недоступные для других чувств…»

Пожар страсти надо было как-то тушить, и Гёте обратил внимание на очаровательную Генриетту, жену некоего камер-ревизора Трейтера. Сохранилась в Вятке (как она туда попала, об этом чуть позже) визитная карточка:

«Госпожа супруга камер-ревизора Трейтера почтительнейше приглашается на воскресенье 22 октября к чаю и ужину. Гёте».

В августе 1781 года камер-ревизор Трейтер находился на седьмом небе: родился наследник. Со временем выяснилось, что сын Иоганн (его назвали Иоганном — уж не в честь ли Иоганна Вольфганга Гёте?) удивительным образом похож на веймарского чиновника и поэта Гёте. Какие страсти разыгрались по этому поводу в доме Трейтера, нам неведомо, но факт остается фактом: сын Иоганн (по всей вероятности, сын Гёте и Генриетты Трейтер) неисповедимыми путями попал в… да, вы догадались куда, в Россию. Он оказался в Петербурге, был крещен и стал называться Василием Васильевичем Трейтером.

В Петербурге он женился на баронессе Елене фон Цеймерн, потом еще трижды обзаводился женами (увы, все они по разным причинам покидали белый свет), и в итоге на руках Василия Васильевича Трейтера оказалось девять его детей. Девять внуков и внучек великого Гёте!

Небезынтересно то, что все потомки Гёте-Трейтеров были одаренными людьми и успешно трудились в различных областях: в музыке, медицине, педагогике, науке. Кстати, среди нынешних потомков следует упомянуть композитора Андрея Петрова и академика Евгения Велихова — в них течет пусть маленькая, но все же доля заповедной немецкой крови. И как жаль, что об этом я узнал тогда, когда моя книга «5-й пункт, или Коктейль „Россия“» уже была написана и вышла из печати.

Праправнучка Гёте Елена Павловна Столбова долгие годы преподавала в Вятском политехническом институте. Вышла на пенсию и бережно хранит семейные реликвии, передаваемые по наследству. Среди них и визитная карточка-приглашение Гёте, и вышитый бисером бумажник с портретами немецкого гения и его мимолетной любовницы Генриетты Трейтер, и портрет самого Гёте. Портрет Иоганна Вольфганга хранится под стеклом в старом буфете. И если перевести взгляд с портрета на хозяйку квартиры Екатерину Павловну, то, как отмечал корреспондент «Независимой газеты», можно вздрогнуть: одно и то же лицо.

Так что Гёте судьба щедро оделила дарами, даже родственниками в России.

Нам, далеким его потомкам и читателям, в конце концов не столь уж важно, каким был великий олимпиец в частной жизни, по ком он вздыхал и кого любил (хотя, конечно, это тоже интересно, что уж тут лукавить), главное — творчество Гёте. В 1832 году, откликаясь на его смерть, Евгений Баратынский сказал о нем:

Погас! но ничто не оставлено им

Под солнцем живых без привета;

На все отозвался он сердцем своим,

Что просит у сердца ответа;

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном нашел ей предел.

Писатель и политик

Бенджамин Дизраэли — и золотое перо, и золотая голова. Наверняка он входит в первую сотню самых знаменитых политиков мира. И, конечно, в славную когорту «Знаменитые евреи».

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Бенджамин Дизраэли родился 21 декабря 1804 года в Лондоне. Англичанин? Можно ответить так: и англичанин тоже. Хотя его предки — испанские евреи, бежавшие в Англию от ужасов инквизиции.

Отбивая одну из антисемитских атак, Дизраэли однажды сказал: «Да, я еврей, и когда предки моего достопочтимого оппонента были дикарями на никому не известном острове, мои предки были священниками в храме Соломона».

Отец Бенджамина Айзек Дизраэли был известным английским историком и эссеистом. В 13 лет Бен по воле отца был крещен, хотя сам отец так и не крестился. И еще любопытный штрих: Бенджамин не учился ни в элитных школах, ни в университетах. Только семейное воспитание и настойчивое самообразование. А в итоге вырос человек исключительно образованный и честолюбивый. Его честолюбие явно превышало возможности еврейского происхождения, весьма скромного положения в обществе и более чем скромных финансов. Но честолюбие било через край.

Будучи юношей, Дизраэли пытался разбогатеть, играя на бирже. Не получилось. Тогда он бросился в журналистику и вынашивал идею создания крупной общенациональной английской газеты. И тоже не вышло. Тогда он отправился в путешествие по странам Средиземноморья: себя показать и на чужую жизнь посмотреть. На Мальте Бенджамин поразил многих, разгуливая в невероятных белых шароварах с цветным поясом, и половина города в удивлении и восхищении следовала за ним. Одежда — один из способов привлечь к себе внимание, и этим способом умело пользовался Дизраэли. Именно он придумал и поныне популярный в мире смокинг. Любил щеголять в жилете канареечного цвета, щедро усыпанном золотыми цепочками. А тросточка? Он обожал гулять с ними, утром с одной, вечером — с другой, вечерней тросточкой. Выглядело это не нарочито, а весьма изящно. И все кругом удивлялись и ахали…

Однако не тросточка принесла популярность Дизраэли, а его перо. В 20 лет он стал писателем и написал роман «Вивиан Грей», в котором вывел самого себя в качестве главного героя. Затем вышли романы «Генриетта Темпль», «Контарини Флеминг» — не шедевры, но все же настоящие романы. Впоследствии Дизраэли перешел к романам политического звучания, осуждал господство буржуазии и интересы партии вигов, использовал свои романы для пропаганды программы «Молодая Англия». Один из романов — «Конинсгби» (1844) — взбудоражил общество: в нем была яростная критика буржуазного общества, обрекающего народ на нищету. В другом романе «Сибилла, или Две нации» (1845) писатель ярко показал разделение страны на два враждебных лагеря — на имущих и неимущих, на богатых и бедных. Еще один из крупных политических романов «Танкред» появился в 1847 году, после чего Дизраэли временно оста вил литературу и полностью переключился на политику.

В политике Дизраэли чувствовал себя как рыба в воде, он был искусен, как дипломат, красноречив, как оратор. И имел неплохое политическое чутье. Плюс огромная работоспособность, ну, и как мотор — тщеславие. И все же гладким его вхождение в политическую элиту не назовешь: он четырежды терпел поражение на парламентских выборах. Падал. Вставал. И вновь бросался в бой и, наконец, в 1837 году, в возрасте 33 лет Дизраэли был избран в палату общин от партии тори.

На одном из литературных «суаре» Дизраэли представили влиятельному лорду Мельбурну. Тот спросил, кем Дизраэли хотел бы быть. Ответ ошарашил лорда:

— Хочу быть премьер-министром Англии.

Член правительства, лорд Мельбурн объяснил Дизраэли всю несбыточность таких замыслов:

— У вас нет никаких шансов. Все организовано и решено… Вы должны выбросить из головы эту глупую идею.

Действительно, Дизраэли не был аристократом. Не имел особых связей наверху. Да к тому же еще и еврей, — нулевые шансы для премьерского кресла. Но есть твердый характер. Есть железная воля. Есть властолюбие. То самое властолюбие, которое английский философ XVII века Томас Гоббс ставил на первое место в ряду обуревающих человечество страстей. И только смерть прерывает страсть властолюбия, короче, лорд Мельбурн недооценил молодого Дизраэли, у которого, кстати, был девиз: ничего не объяснять и на что не пенять, меньше рефлексий и больше дела. И вперед! Напролом, как танк, именно так действовал Дизраэли после того, как в 1841 году возглавил группу партии тори под многообещающим названием «Молодая Англия».

Справедивости ради следует отметить, что Дизраэли в его карьере помогла и удачная женитьба. Вдова крупного бизнесмена Мария Энн стала женой Дизраэли. Сначала их связывало совместное участие в парламентских выборах, а затем и настоящая любовь. Мэри Энн была на 12 лет старше Дизраэли, к тому же не блистала никакой красотой, но обладала большими средствами и добрым и отзывчивым сердцем. Деньги и доброта — замечательное подспорье. Мэри Энн без памяти влюбилась в молодого Дизраэли и стала его верным секретарем и помощником в его политической карьере. Обоим подругам жена Дизраэли хвалилась и успехами своего мужа, и его красотой: «О, если бы вы видели моего Диззи в ванной!..» Диззи, наверное, был хорош.

Но самое удивительное то, что Дизраэли оказался хорошим семьянином и искренно любил свою жену. Именно ей он посвятил роман «Чибилла»: «Посвящаю это произведение женщине, скромный характер и благородный дух которой заставляют ее сочувствовать всем страдающим, приятный голос которой меня часто ободрял, а хороший вкус и правильное суждение руководили этими страницами, — самому строгому критику, но самой совершенной жене».

Мэри Энн умерла 15 ноября 1872 года. Дизраэли подвел итог их совместной жизни: «В течение 30 лет, проведенных с нею, я не скучал ни одной минуты».

Согласитесь, что подобное мало кто скажет. И в то же время Дизраэли принадлежит такой афоризм: «Я всегда полагал, что каждая женщина должна быть замужем. Но не один мужчина не должен жениться». Но это, конечно, из разряда парадоксов Бенджамина Дизраэли.

В 1852 году Дизраэли впервые стал министром финансов и лидером палаты общин. Министром финансов он назначался еще много раз. В 1868 году, будучи лидером консервативной партии, Дизраэли занял пост премьер-министра, — исполнилась его голубая мечта! Но при этом он с печалью заявил: «Я вскарабкался на верхушку намыленного столба», — он точно знал цену своему успеху. И этот премьерский пост Дизраэли занимал еще в 1874–1880 годах, когда ему было уже далеко за 70 лет. Друзья поздравляли его с успехом, на что он ответил устало: «Да, но он пришел слишком поздно».

Но тем не менее Дизраэли уверенной рукой вел Англию к победам. Он даже добился расширения империи. Его усилиями королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. Со своей стороны Виктория пожаловала своему любимцу премьеру титул графа, и он стал лордом Биконсфильдом.

Когда я писал этот материал, в голове у меня крутились строчки:

Неужели в самом деле

Интересен Дизраэли?

Для советских историков Дизраэли был интересен и опасен. В энциклопедическом словаре (1953) он представлен как «английский реакционный деятель», который проводил «экспансионисткую внешнюю политику»: аннексировал Египет, препятствовал освобождению славянских народов на Балканах, злейший враг России и т. д. В том же словаре Дизраэли очернен и как писатель: мол, «эпигон реакционного романтизма». Старая история: кто не с нами — тот против нас.

До сих пор кое-кому не дают покоя результаты Берлинского конгресса, который состоялся 130 лет тому назад и открылся 13 июля 1878 года. Там Дизраэли сумел в связке с «железным канцлером» Бисмарком добиться существенных уступок со стороны России. Дизраэли с триумфом возвратился в Лондон и торжественно объявил собравшейся толпе перед резиденцией на Даунинг-стрит, 10: «Я привез почетный мир». Это была вершина политической карьеры Дизраэли. Королева наградила его высшим орденом — «Орденом Подвязки», учрежденным короле Эдуардом III в далеком 1348 году.

Доволен был и Бисмарк, в кабинете которого после Берлинского конгресса появился третий портрет и всем гостям хозяин объяснял: «Это мой государь… это моя жена… а это мой друг Дизраэли…» А в России по поводу достигнутых соглашений царило уныние, и руководитель российской делегации Горчаков вынужден был доложить российскому императору: «Берлинский трактат есть самая черная страница в моей служебной карьере».

Королева Виктория благоволила к Дизраэли, а он верно ей служил и всегда живописно докладывал ей о всех политических событиях в стране и мире. Как писатель, он всегда находил интересные сравнения и метафоры, приводил интересные детали и пикантные подробности встреч. А еще Дизраэли умел льстить королеве: «Я живу только для Вас и работаю только для Вас, и без Вас все будет потеряно». Когда Дизраэли упрекали в откровенной лести, он отвечал: «Меня называют льстецом. И это верно. Все любят лесть. Но когда дело касается королей, то здесь вы должны льстить, не стесняясь». Но Дизраэли в отличие от многих придворных льстил не грубо, а весьма изящно (опять же писатель!).

Дизраэли был не просто льстецом, но еще и человеком, хорошо знающим психологию отношений между людьми. И советовал: «Говорите человеку о нем самом, и он будет слушать вас часами». Разве это не правда? И еще: «Если вы хотите завоевать человека, позвольте ему победить себя в споре». О, тонкое наблюдение!..

Многие годы главным политическим противником Дизраэли был Уильям Гладстон. Гладстон и победил на выборах 1880 года, и заставил тем самым Дизраэли уйти в отставку. По поводу своего врага Дизраэли сказал немало ехидных слов. Вот его ответ на вопрос, какая разница между несчастьем и бедствием, Дизраэли ответил: «Если Гладстон свалился в Темзу — это несчастье. Но если бы кто-нибудь бросился его спасать, это было бы уже бедствием…»

21 апреля 1880 года Дизраэли провел последнее заседание своего кабинета. «Что бы ни говорили философы, — написал он чуть позднее, — но существуют такие вещи, как везение и удача… Шесть плохих урожаев один за другим, каждый последующий хуже предыдущего, явились причиной моего свержения. Как Наполеона, меня сломила стихия…»

Уйдя в отставку, Дизраэли снова взялся за перо и написал роман «Эндимион», за который он получил солидный гонорар — 10 тыс. фунтов и смог купить себе дом в фешенебельном районе. С новым рвением он взялся за очередной роман «Фэльконет», но закончить его не смог. Роман оборван на тридцатой странице. Жесткая простуда прервала работу над произведением, а тут еще и застарелая астма ожила, — и Дизраэли стало совсем худо, встревоженная королева посылала больному Дизраэли букетики его любимых цветов — подснежники. В ощущении своего конца Дизраэли сказал: «Я предпочел бы еще пожить, но я не боюсь смерти».

19 апреля 1881 года Бенджамин Дизраэли скончался в возрасте 76 лет. Он захоронен вместе с женой. Память о Дизраэли очень чтима в Англии — он много сделал для величия империи. 19 апреля отмечается в стране как «День подснежника» — любимого цветка Дизраэли. И еще создана «Лига подснежника», Дизраэли продемонстрировал для всех англичан пример, чего можно достичь благодаря упорству, не будучи аристократом. По его стопам пошла и Маргарэт Тэтчер, дочь лавочника.

Бенджамин Дизраэли был не только замечательным политиком и крепким романистом, но еще и примечательным мыслителем, оставив в наследство человечеству много здравых наблюдений и советов. Приведем некоторые из них:

— У того, кто в 16 лет не был либералом, нет сердца; у того, кто не стал консерватором к 60, нет головы.

— Дипломатия — это профессиональная ложь! Но она должна быть в глазах общества выглядеть респектабельнее и убедительнее правды.

— То, что называют общественным мнением, скорее заслуживает имя общественных чувств.

— Справедливость — это правда в действии.

Лично мне нравятся многие афористичные высказывания Дизраэли. Я согласен с ним, что «насколько легче быть критичным, чем правдивым». Стараюсь следовать чисто психоаналитическому совету писателя. «Не позволяйте вашим мыслям концентрироваться на том, чего вы хотите, но чего вы не получили; всегда фиксируйте ваш мозг на том, чего вы добились». Как полезно!..

И самый мой любимый дизраэливский совет: «Когда я хочу прочесть хорошую книгу, я сажусь и пишу ее».

Мне захотелось пообщаться с интересным человеком, я выбрал Бенджамина Дизраэли и не прогадал.

Денди в арестантской робе

Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и все.

Оскар Уайльд. Портрет Дориана Грея

Я только рыцарь и поэт,

Потомок северного скальда.

А муж твой носит томик Уайльда,

Шотландский плед, цветной жилет…

Твой муж — презрительный эстет.

Александр Блок. Встречной, 2 июня 1908
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

В литературе есть немало трагических имен. Одно из них — Оскар Уайльд. Его трагедия в том, что он преступил Закон. Проигнорировал Мораль. И это произошло в викторианской Англии, где фарисейство было возведено в традицию. А коли так, то вчерашний кумир общества был немедленно подвергнут остракизму: осужден и изгнан. Уже после его смерти российский поэт Константин Бальмонт побывал в Англии и поинтересовался у одного английского ученого: «Вам нравятся произведения Оскара Уайльда?» Собеседник уклонился от ответа и перевел разговор на другую тему: «Вам удобно здесь, в Оксфорде?»

Так в чем же провинился Оскар Уайльд? Как долгие годы писала наша стыдливая советская пресса, писатель попал в тюрьму «по обвинению в безнравственности». Сегодня стыда уже нет, и пишут просто: по обвинению в гомосексуализме. Из «голубых», значит! — фыркнет кто-то. Но какое значение имеет «цвет» писателя, если он талантлив и его книги доставляют читателям превеликое удовольствие? Не будем отвечать напрямую на этот, в сущности, риторический вопрос и лучше вкратце расскажем о жизненном пути писателя.

Оскар Уайльд родился 16 октября 1854 года в Ирландии, в Дублине, в семье… Вот именно: как важно знать, в какой семье родился человек и что окружало его с первых шагов! Ведь детство не только отбрасывает отсвет на всю дальнейшую жизнь, но и подчас определяет ее.

Отец Оскара, доктор Уильям Уайльд, был знаменитым хирургом и специалистом по ушным болезням. В этом незаурядном человеке бушевала неистовая энергия. Мало того, что он с рвением отдавался работе, у него еще хватало времени и сил на женщин и вино. Однажды он был даже обвинен одной из своих пациенток в попытке изнасилования, однако в ходе судебного разбирательства отделался всего лишь штрафом.

Если отец Оскара был неуемно — даже неумеренно — энергичным, то мать, леди Джейн Франческа Уайльд, — чересчур восторженной и эмоциональной. И не случайно, ведь она занималась сочинительством. И все ее писания отдавали театральной риторичностью, напыщенностью. Разброс ее творчества огромный: от лирических стихов до революционных прокламаций. В ее характере странно сочетались экзальтация и практичная находчивость, романтизм и юмор, чисто английский — тонкий и саркастический.

Как написал в своем этюде об Оскаре Уайльде Корней Чуковский: «В таком неискреннем воздухе, среди фальшивых улыбок, супружеских измен, преувеличенных жестов, театральных поз и театральных слов — растет этот пухлый, избалованный мальчик, Оскар».

Уже с детства им владела жажда выделиться из круга товарищей. В 12 лет по воскресеньям он щеголяет в цилиндре на своих девических кудрях — надменный и независимо гордый. Естественно, один его вид воспринимался сверстниками как вызов. Однажды за подобный «выпендреж» Оскар был избит. И что? Он пожаловался матери? Ничего подобного. Придя домой основательно помятым и украшенным синяками, молвил лишь:

— Какой удивительный вид отсюда с холма!

Чуковский отмечает, что у Оскара Уайльда, как и у его матери, «была тысяча разных талантов, но не было одного: таланта искренности». Поза для этого человека была второй натурой. Он жаждал прослыть оригинальным, быть не похожим ни на кого. Он постоянно стремился к эпатажу. А через него — к успеху, к популярности, к славе. И все это сопровождалось презрением к толпе, к ее серости и заурядности.

Один из многочисленных афоризмов Уайльда (а у него есть сотни, тысячи блестящих и парадоксальных выражений) гласит: «Только два сорта людей по-настоящему интересны — те, кто знает о жизни все решительно, и те, кто ничего о ней не знает». То есть основную массу людей, всю преобладающую «середку» писатель как бы выключил из сферы своих интересов. Опасная позиция. Впрочем, это признавал и он сам: «Гораздо безопаснее ничем не отличаться от других. В этом мире остаются в барыше глупцы и уроды». Они, если развивать эту мысль дальше, — вне человеческой зависти, а следовательно, их жизненному существованию людская злоба не грозит.

Ах, эти уайльдовские парадоксы: натянуть мысль как тетиву лука и выпустить стрелу, которая попадает в самую точку. И если не убивает, то по крайней мере больно жалит.

Для Оскара Уайльда центр мироздания — он сам. И он не скрывал этого, утверждая, что «любовь к самому себе — это единственный роман, длящийся пожизненно».

Современники писателя в девятнадцатом веке и наши с вами в двадцатом непременно бубнили и бубнят с удручающим пафосом о своей любви к народу, ко всему человечеству, а вот Оскар Уайльд честно признавался, что он — эгоист, эгоцентрик. И признавался в этом с обескураживающей улыбкой. «Люди не эгоистичные всегда бесцветны, — утверждал он. — В них не хватает индивидуальности».

В 1871 году Оскар получил высшее отличие на выпускных экзаменах в школе Портора и право поступить стипендиатом в дублинский Тринити-колледж. За три года учебы в колледже он завоевал много призов на конкурсах сочинений по античной литературе, в том числе стипендию из фонда поощрения научных исследований и золотую медаль имени Беркли за работу о греческих классиках.

Да, это был очень одаренный юноша. В 1874 году 20-летний Оскар Уайльд добился высшего академического успеха — стипендии в оксфордском колледже Магдалины. Учился он всегда замечательно, но это не приносило ему полного удовлетворения, он вечно был недоволен собой. 3 марта 1877 года Оскар сообщает в письме к своему бывшему соученику Уильяму Уорду:

«В понедельник экзаменуюсь на „Ирландию“. Господи боже мой, как беспутно я проводил жизнь! Я оглядываюсь назад, на эти недели и месяцы сумасбродства, пустой болтовни и полнейшей праздности, с таким горьким чувством, что теряю веру в себя. Я до смешного легко сбиваюсь с пути. Так вот, я бездельничал и не получу стипендии, а потом буду страшно переживать… Я ничего не делаю, только сочиняю сонеты и кропаю стихи…»

Все обошлось благополучно. Поэзия нисколько не помешала учебе, и 28 ноября 1879 года 25-летний Оскар Уайльд получил степень бакалавра искусств. Знания приобретены, а дальше Уайльд занялся шлифовкой собственной индивидуальности: живя в основном в Лондоне, он учился пленять общество как собеседник и рассказчик, развивая свои эстетические вкусы.

Высший свет всегда был для него притягательной целью, но как проникнуть туда, будучи провинциалом и не имея никакого аристократического титула? Оскар Уайльд решил эту задачу — и не за счет интенсивного труда (он гнул спину как критик-фельетонист в лондонских газетах), не за счет творчества (первый сборник стихотворений, изданный им за свои деньги, почти не удостоился внимания рецензентов). Пропуск в политические и литературные салоны сначала Англии, а потом Америки дал ему замечательный устный дар рассказчика.

Своей знакомой миссис Льюис писатель сообщает в 1882 году из Нью-Йорка:

«…Даже у Диккенса не было такой многочисленной и такой замечательной аудитории, какая собралась у меня в зале. Меня вызывали, мне аплодировали, и теперь со мной обращаются как с наследным принцем. Несколько „Гарри Тириттов“ исполняют обязанности моих придворных секретарей. Один день-деньской раздает поклонникам мои автографы, другой принимает цветы, которые и впрямь приносят через каждые десять минут. А третий, у которого волосы похожи на мои, обязан посылать свои собственные локоны мириадам городских дев, в результате чего он скоро лишится шевелюры.

Бывая в обществе, я становлюсь на самое почетное место в гостиной и по два часа пропускаю мимо себя очередь желающих быть представленными. Я благосклонно киваю и время от времени удостаиваю кого-нибудь из них царственным замечанием, которое назавтра появляется во всех газетах. Когда я вхожу в театр, директор ведет меня к моему месту при зажженных свечах, и публика встает. Вчера мне пришлось уйти через служебный вход: так велика была толпа. Зная, как я люблю добродетельно оставаться в тени, Вы можете сами судить, сколь неприятна мне устроенная вокруг меня шумиха; говорят, со мною носятся больше, чем с Сарой Бернар…»

Оскар Уайльд лукавил: вся эта помпа доставляла ему истинное удовольствие. Так чем он так пленил публику? Слово Корнею Чуковскому:

«За столом, усыпанным фиалками, за бокалами шампанского, в освещенных огромных залах — в Бостоне, в Париже или в Лондоне, по-французски, по-английски он рассказывал детские сказки, притчи, легенды, повести, драмы, — и великосветские люди рыдали как дети, слушая его импровизации. Он гений разговора, беседы. Не то чтобы „оратор“ или „рассказчик“, а именно повествователь, собеседник».

Биограф писателя Роберт Шерард свидетельствует: «В истории всего человечества не было такого собеседника. Он говорил — и все, кто внимал ему, изумлялись, почему же весь мир не внимает ему».

Если следовать биографической канве, то часть заработанных денег в Америке Уайльд потратил на то, чтобы пожить в Париже. Там он познакомился с Верленом и Виктором Гюго, с Малларме, Золя, Дега, Эдмоном де Гонкуром и Альфонсом Доде. Уайльд сделал себе волнистую прическу, как у Нерона на бюсте в Лувре, и стал одеваться по последней парижской моде. «Оскар первого периода умер», — провозгласил он. Еще бы! Оскар Уайльд перешел на положение «Шехерезады великосветских салонов», как назвал его Корней Чуковский, тоже замечательный сказочник.

Итак, искрящийся каскад красноречия, блеск и фейерверк ума: отточенные фразы, афоризмы, парадоксы, блестящие сравнения, тонкие наблюдения, необычные метафоры, остроумные эскапады. И венчает все это дендизм, поднятый Уайльдом на недосягаемую высоту; внешность, прическа, одежда, аксессуары — все продумано и все вызывает неоднозначную реакцию, так как выбивается из общего ряда, обжигает новизной.

«Тщательно подобранная бутоньерка эффективнее чистоты и невинности», — изрекает Уайльд. «Красиво завязанный галстук — первый в жизни серьезный шаг», — наставляет он учеников, а у него всегда были ученики. Он учил их, как носить жилеты, подбирать цветы и, самое главное, поклоняться красоте. «Апостол эстетизма» — таково было в английском обществе официальное звание Оскара Уайльда, так величали его газеты, именно это пристрастие писателя вышучивали юмористы.

Красота и наслаждение — вот чему он поклонялся. Вот что было для него божеством «Живите! — декларировал он в „Портрете Дориана Грея“. — Живите той чудесной жизнью, что скрыта в нас. Ничего не упускайте, вечно ищите все новых ощущений! Ничего не бойтесь! Новый гедонизм — вот что нужно нашему поколению».

Он и сам пытался именно так построить свою жизнь. «Я рожден для антиномий. Я — один из тех, кто создан для исключений, а не для правил», — высказывался он позднее, подводя итоги прошедших лет. «Раньше в моем сердце всегда была весна — без конца и без края. Моя натура была родственна радости. Я наполнял свою жизнь наслаждением до краев, как наполняют чашу с вином до самого края, — писал он в пространном письме лорду Альфонсу Дугласу из Редингской тюрьмы в январе — марте 1897 года. — Теперь я смотрю на жизнь совсем с другой стороны, и подчас мне невероятно трудно далее представить себе, что такое счастье…»

Но это писал Уайльд, когда, как говорится, грянул гром, а до того он был весь счастье и весь весна. Как тут не вспомнить нашего Бальмонта:

Я весь — весна, когда пою,

Я — светлый бог, когда целую!

Свое упоение жизнью, свой гедонизм Оскар Уайльд сочетал — надо отдать ему должное — с упорным трудом: писал он много, азартно, без передышки, совершенствуя свой стиль в различных жанрах. И не вымучивал тексты, как многие сочинители, а создавал их легко, играючи, опьяняясь от высоты полета собственной фантазии.

Своими романом «Портрет Дориана Грея», пьесами «Веер леди Уиндермир», «Идеальный муж», «Как важно быть серьезным», «Саломея», сказками, рассказами, статьями Уайльд добился признания в обществе как блестящий литератор. Пьесы его шли с успехом на сцене, романами зачитывались, уайльдовские афоризмы и парадоксы были в ходу, как народные пословицы и поговорки. Он был на высоте положения и мог себе позволить на премьере «Веера леди Уиндермир», имевшей аншлаг, бросить аудитории: «Я так рад, леди и джентльмены, что вам понравилась моя пьеса. Мне кажется, что вы расцениваете ее достоинства столь же высоко, как я сам». В восторге публика «скушала» и этот эксцентричный пассаж Уайльда.

Уайльд — в моде, он овеян славой, а стало быть, при деньгах. Все это давало ему возможность вести почти роскошный образ жизни, устраивать приемы и кутежи, в которых он себя постоянно утверждал как острослов, мастер эпатажа и глашатай эстетизма.

Человек светский до мозга костей, Оскар Уайльд большую часть своей жизни провел в окружении друзей и поклонников, среди женщин и юношей. В какой-то степени он был «гуляка праздный», как и его отец, но только более утонченный и рафинированный. К женщинам он относился весьма своеобразно и считал, что «женщины никогда не бывают гениями. Это декоративный пол». Но если они настоящие личности, как, скажем, Сара Бернар, и красивы, как Элен Терри, то он готов воздать им должное.

Как ни странно, Оскар Уайльд был женат. Он женился на Констанции (Констанс) Ллойд. Многие считали, что сделал он это из-за денег. Маловероятно: в нем жил эстет, но не прагматик.

Свою будущую жену Констанс Мэри Ллойд (1857–1898) Уайльд встретил в Лондоне в 1881 году. Их обручение произошло в Дублине двумя годами позже. В январе 1884 года Уайльд пишет в письме американскому скульптору Уолдо Стори:

«Да, мой дорогой Уолдино, да! Изумительно, конечно, — это было необходимо… Итак, мы венчаемся в апреле, а затем едем в Париж и, может быть, в Рим… Будет ли приятен Рим в мае? Я хочу сказать, будете ли там ты с миссис Уолдо, папа римский, полотна Перуджино? Если да, мы приедем.

Ее зовут Констанс, и это юное, чрезвычайно серьезное и загадочное создание… само совершенство… она твердо знает, что я — величайший поэт, так что с литературой у нее все в порядке; кроме того, я объяснил ей, что ты — величайший скульптор, завершив тем самым ее художественное образование.

Мы, конечно, безумно влюблены. Почти все время после нашей помолвки мне пришлось разъезжать по провинциям, „цивилизуя“ их при помощи своих замечательных лекций, но мы дважды в день шлем друг другу телеграммы… я подаю мои послания с самым суровым лицом и стараюсь выглядеть так, как если бы слово „любовь“ означало зашифрованный приказ: „скупайте акции „Гранд Транкс“, а слово „любимая“ — „распродайте по номиналу“… Дорогой Уолдо, я совершенно счастлив и надеюсь, что ты и миссис Уолдо полюбите мою жену…“»

В другом письме Уайльд рисует портрет Констанс как настоящий поэт и поклонник красоты: «…я женюсь на юной красавице, этакой серьезной, изящной, маленькой Артемиде с глазами-фиалками, копною вьющихся каштановых волос, под тяжестью которой ее головка клонится, как цветок, и чудесными, словно точеными из слоновой кости, пальчиками, которые извлекают из рояля музыку столь нежную, что, заслушавшись, смолкают птицы…»

По всей вероятности, Оскар Уайльд любил свою жену, но, правда, не единственной любовью. Достаточно вспомнить одну все объясняющую фразу, вложенную в уста главного героя «Портрета»: «Поверхностными людьми я считаю как раз тех, кто любит только раз в жизни. Их так называемая верность, постоянство — лишь летаргия привычки или отсутствие воображения».

О, чего-чего, а воображения у Уайльда было более чем достаточно. Даже в избытке. И тут напрашивается еще одна цитата — из пьесы «Как важно быть серьезным» («легкомысленной комедии для серьезных людей» — так сам Уайльд определил ее жанр). Вот диалог между двумя героями:

Джек: Я люблю Гвендолен. Я и в город вернулся, чтобы сделать ей предложение.

Алджернон: Ты же говорил — чтобы развлечься… А ведь это дело.

Джек: В тебе нет ни капли романтики.

Алджернон: Не нахожу никакой романтики в предложении. Быть влюбленным — это действительно романтично. Но предложить руку и сердце? Предложение могут принять. Да и обычно и принимают. Тогда прощай очарование. Суть романтики в неопределенности. Если мне суждено жениться, я, конечно, постараюсь позабыть, что я женат.

Джек: Ну, в этом я не сомневаюсь, дружище…

И «дружище» вскоре позабыл, что он женат. Он изменил с другой? Нет, дело обстояло не столь просто. Мы уже отмечали, что Уайльд поклонялся красоте. Красивые юноши, подобные богу Аполлону, всегда привлекали его к себе. Одним из первых его пленил студент Роберт Росс, племянник канадского губернатора. Затем в его «списке» появился Джон Грей. Притяжение было взаимным: Оскара Уайльда к юношам притягивала их красота, а они сходили с ума от его интеллекта. Здесь приходит на память один из уайльдовских афоризмов: «Единственный способ отделаться от искушения — это поддаться ему».

Но вот что странно. В молодости Уайльд был однозначно гетеросексуалом. Гомосексуализм его даже шокировал. Первой любовью была Флорри Бэлкум, однако она предпочла другого мужчину, Брэма Стокера, автора «Дракулы». Неудачной оказалась и попытка ухаживать за красавицей актрисой Лилли Ланггри. Были и другие увлечения. Кроме того, Уайльд пользовался услугами проституток. Однажды вечером он объявил своему другу Роберту Шерарду, что его зовут страсти, и отправился на улицу, чтобы их заглушить. На следующее утро он сказал Шерарду: «Какие же мы все же животные, Роберт». Когда Шерард сказал, что очень опасался, как бы Уайльда не ограбили, тот ответил: «Крошкам отдают все, что есть в этот момент в карманах».

До сих пор неясно, что именно заставило Уайльда стать гомосексуалистом. По одной из версий, до встречи с Констанс он болел сифилисом, затем, перед женитьбой, его залечил. Однако через два года он обнаружил рецидивы болезни, прекратил все сексуальные отношения с женой, стал прибегать к услугам лиц мужского пола. Но возможна и другая версия: Оскар Уайльд родился уже с наследственным предрасположением к гомосексуальности, и в какой-то момент это выявилось сполна.

Не будем перечислять мужские связи Оскара Уайльда, для его судьбы важен был лишь один роман с белокурым красавцем по кличке Бози. На его беду, Бози был сыном маркиза Куинсберри, представителем высшего света Англии. В один из дней 1891 года лорд Альфред Брюс Дуглас, то есть Бози, пришел к знаменитому автору «Портрета Дориана Грея» в гости на Тайн-стрит.

Любовь Оскара Уайльда к Бози затмила его любовь к Констанс. Вот одно из писем, написанное им в январе 1893 года и адресованное молодому лорду:

«Любимый мой мальчик, твой сонет прелестен, и просто чудо, что эти твои алые, как лепестки розы, губы созданы для музыки пения в неменьшей степени, чем для безумия поцелуев. Твоя стройная золотистая душа живет между страстью и поэзией. Я знаю: в эпоху греков ты был бы Гиацинтом, которого так безумно любил Аполлон…»

И подпись в конце письма: «С неумирающей любовью, вечно твой Оскар».

Вопросы есть? Вопросов нет: все и так ясно о характере их любви, типичная гомосексуальная любовь, но с изысканным литературным налетом.

Еще одно письмо. Апрель 1894 года.

«Дорогой мой мальчик, только что пришла телеграмма от тебя; было радостью получить ее, но я так скучаю по тебе. Веселый, золотистый и грациозный юноша уехал — и все люди мне опротивели, они такие скучные. К тому же я скитаюсь в пурпурных долинах отчаяния, и с неба не сыплются золотые монеты, чтобы развеять мою печаль. В Лондоне жизнь очень опасна: по ночам рыщут судебные приставы с исполнительными листами, под утро ревут кредиторы, а адвокаты болеют бешенством и кусают людей…»

Но даже тогда, когда слепая любовь к Бози привела Оскара Уайльда к краху, и он ожидал решения суда, — даже тогда его чувства нисколько не изменились к белокурому красавцу. 20 мая 1895 года Оскар Уайльд писал лорду Альфреду Дугласу:

«Моя прелестная роза, мой нежный цветок, моя лилейная лилия, наверное, тюрьмой предстоит мне проверить могущество любви. Мне предстоит узнать, смогу ли я силой своей любви к тебе превратить горькую воду в сладкую. Бывали у меня минуты, когда я полагал, что благоразумнее будет расстаться. А! То были минуты слабости и безумия. Теперь я вижу, что это искалечило бы мне жизнь, погубило бы мое искусство, порвало бы музыкальные струны, создающие совершенную гармонию души. Даже забрызганный грязью, я стану восхвалять тебя, из глубочайших бездн я стану взывать к тебе. Ты будешь со мною в моем одиночестве. Я полон решимости не восставать против судьбы и принимать каждую ее несправедливость, лишь бы остаться верным любви; претерпеть всякое бесчестье, уготованное моему телу, лишь бы всегда хранить в душе твой образ. Для меня ты весь, от шелковистых волос до изящных ступней, — воплощенное совершенство… Ты для меня то же, что мудрость для философа и Бог для праведника. Сохранить тебя в моей душе — вот цель той муки, которую люди называют жизнью. О, любимый мой, самый дорогой на свете, белый нарцисс на нескошенном лугу…»

Прервемся на секунду, чтобы перевести дух. От возмущения. По крайней мере лично меня возмущает это письмо, возмущает тем, что оно обращено к мужчине, а не к женщине. О, как бы это чудесно звучало, если бы было обращено к Констанс или к какой-либо другой женщине, а не к этому его Бози!

«Люби меня всегда, люби меня всегда, — страстно взывал Уайльд в том же письме. — Ты высшая, совершенная любовь моей жизни, и другой не может быть».

И концовка:

«О, прелестнейший из всех мальчиков, любимейший из всех любимых, моя душа льнет к твоей душе, моя жизнь — к твоей жизни, и во всех мирах боли и наслаждения ты — мой идеал восторга и радости. Оскар».

Но вернемся к середине мужского романа. В один прекрасный, как пишут романисты, день маркиз Куинсберри застал своего сына Альфреда и Оскара Уайльда в кафе «Ройяль»; глядя на них, не приходилось сомневаться в характере их отношений. Для маркиза это был настоящий удар, тем более что старший сын до этого оказался замешан в гомосексуальной связи и вынужден был застрелиться. Терять второго сына? Нет! Этого нельзя допустить! И маркиз пишет Альфреду записку следующего содержания: «Ваше поведение доказывает, что между вами действительно существует эта мерзкая, отвратительная связь. За всю свою жизнь я не видел ничего более ужасного. Если дойдет до скандала, я в упор застрелю мистера Уайльда. Твой негодующий отец».

Естественно, разгорелся скандал.

Лучшим выходом для Уайльда был бы окончательный разрыв с Бози и отъезд из Англии. Но он не сделал ни того, ни другого. Не покинул Лондон и не вышел из огненного круга своей страсти. Друзья говорили, что он «просто сумасшедший», поступая таким образом. На что у него нашелся прекрасный ответ: «Я вполне согласен, что все гениальные люди безумны, но вы забываете, что все нормальные люди идиоты».

Оскар Уайльд еще более усугубил свое положение, когда по совету своего любовника вступил в выяснение отношений с маркизом Куинсберри (надо заметить, что Бози отца ненавидел). Дело кончилось для Уайльда оскорблением. Как эстет, как денди, наконец как поэт, он не смог ответить каким-то радикальным действием, и вся эта история попала в судебные инстанции. Маркиз Куинсберри объявил Уайльда «содомитом». 6 апреля 1895 года Уайльду было предъявлено обвинение в нарушении норм общественной морали. Стало быть, суд. Ответчик наивно ожидал гуманного решения, а вместо него получил жестокую кару.

Процесс был громким. Пуританское английское общество получило прекрасную возможность посчитаться с человеком, который многие годы «задирал» приличных буржуа, развенчивал их мнимые добродетели и вообще раздражал их своей чрезмерной язвительностью.

25 мая 1895 года, оглашая приговор, судья сказал:

— Преступление, которое вы совершили, настолько ужасно, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не выразить все те чувства, которые испытывал бы при этом любой честный человек, присутствующий при унизительном разбирательстве.

Что за разбирательство? Дело в том, что маркизу, то бишь истцу, ничего не стоило с помощью частных детективов набрать «компромат» против Уайльда, и все представшие перед судом одиннадцать юношей дружно дали показания о том, что на стезю порока их вывел не кто иной, как Оскар Уайльд. Что именно он — их совратитель.

Уайльду дали максимальный по тем временам и законам срок: два года тюрьмы. Во дворе суда собралась толпа, которая по случаю приговора устроила хороводную пляску с хохотом и пением. Когда Уайльда вместе с другими осужденными перевозили из Лондона в небольшой городок Рединг, находящийся по соседству с Оксфордом, городом его юности, кто-то из зевак в толпе, окружившей арестантов, узнал писателя и плюнул ему в лицо.

Поверженный кумир! От любви до ненависти — всего полшага. Сразу перед Уайльдом разверзлась пустота. Друзья покинули его. Поклонники его таланта разом замолчали. Жена ушла от него еще до начала процесса. Скрытые враги, ликуя, перешли в лагерь врагов открытых. В театрах перестали ставить его пьесы. Книготорговцы сжигали его книги. Каждый норовил заклеймить позором своего бывшего кумира.

Для писателя началась совсем другая жизнь. Однако он не жаловался ни на кого, никого не обвинял, он остался верен себе и мужественно и смиренно отбыл свой срок заключения, весь этот двухлетний ад, и все — «за чрезмерность мечты», как выразился Бальмонт. Хотя, конечно, иногда отчаяние перехлестывало через край. В одну из таких минут он писал лорду Альфреду:

«После страшного приговора, когда на мне уже была тюремная одежда и за мной захлопнулись тюремные ворота, я сидел среди развалин моей прекрасной жизни, раздавленный тоской, скованный страхом, ошеломленный болью. Но я не хотел ненавидеть тебя. Ежедневно я твердил себе: „Надо и сегодня сберечь любовь в моем сердце, иначе как проживу я этот день?“ Я напоминал себе, что по крайней мере ты не желал мне зла. Я заставлял себя думать, что ты только наугад натянул лук, а стрела пронзила Короля сквозь щель в броне. Я чувствовал, что несправедливо взвешивать твою вину на одних весах даже с самыми мелкими моими горестями, самыми незначительными потерями. Я решил, что буду и на тебя смотреть как на страдальца. Я заставил себя поверить, что наконец-то пелена спала с твоих давно ослепших глаз. Я часто с болью представлял себе, в каком ужасе ты смотришь на страшное дело рук своих. Бывало, что даже в эти мрачные дни, самые мрачные дни моей жизни, мне от всей души хотелось утешить тебя. Вот до чего я был уверен, что ты наконец понял свою вину…»

Но Бози ничего не понял, и Оскар Уайльд никак не хотел этого замечать. Больше всего он страшился крушения мифа их любви. Однако Бози был на свободе и продолжал пользоваться всеми благами жизни, а Уайльд был их начисто лишен. Условия содержания в тюрьме были ужасными. Эстет и денди был одет в грязную и рваную одежду, в лохмотья, которые отнюдь не выглядели живописными. Прибавьте к этому плохое и скудное питание. Отвратительные запахи… Но еще горше были моральные муки.

В «Балладе Редингской тюрьмы» Оскар Уайльд писал:

…Но вот настиг решетки свет.

По стенам их гоня,

Вцепились прутья в потолок

Над койкой у меня:

Опять зажег жестокий бог

Над миром пламя дня…

И в сердце каждого из нас

Надежда умерла…

И оставалось только ждать,

Что знак нам будет дан,

Мы смолкли, словно берега,

Одетые в туман,

Но в каждом сердце глухо бил

Безумец барабан…

Примечательно, что бывший эгоцентрик не пишет о своих индивидуальных страданиях, не выпячивает свое «я», а все растворяет в слове «мы».

Тюремная исповедь озаглавлена словами католической молитвы «De profundis Clamavi» («Из бездны взываю…» — лат.). Уайльд не оправдывал себя, с горечью констатировал, что «гениальности часто сопутствуют страшные извращения страстей и желаний». Эволюция во взглядах: раньше «наслаждения», теперь — «извращения».

В тюрьме Уайльд начал терять слух и зрение. Он пережил минуты страшного отчаяния: «Ужас смерти, который я здесь испытываю, меркнет перед ужасом жизни». За несколько месяцев до того, как покинуть Редингскую тюрьму, он писал Роберту Россу: «Даже если я выберусь из этой отвратительной ямы, меня ждет жизнь парии — жизнь в бесчестье, нужде и всеобщем презрении».

Оскар Уайльд вышел на свободу больным, сломленным и опустошенным человеком. Он понимал, что в Англии ему нет места, и начинается трехгодичное скитание по Европе. Отверженный попытался найти пристанище на Капри, куда сбежал после скандала молодой лорд Альфред. Он искал участия и тепла, но Бози в основном интересовали лишь деньги. Еще в тюрьме Уайльд получил от него письмо, в котором были такие слова: «Когда вы не на пьедестале, вы никому не интересны…» Ну, а вышедший из тюрьмы Уайльд был еще дальше от пьедестала.

Жена оставила Уайльду деньги, но при условии, что он не будет докучать ни ей, ни двум их детям — сыновьям Сирилу и Вивиану. Но «откупные» кончились, опять же Бози помог их быстро промотать. Закончила жизненный свой путь и Констанс. Она умерла в Генуе. Когда Уайльд пришел на ее могилу, то с горечью прочитал на надгробной плите не свою фамилию, а ее девичью: Ллойд. Это означало, что она навечно отреклась от своего непутевого мужа.

В начале весны 1899 года Уайльд сообщает Роберту Россу о своем посещении кладбища в Генуе: «…Невыносимо тяжело было увидеть ее имя, высеченное на камне, — фамилия, данная ей мною, конечно, не упомянута, просто „Констанс-Мэри, дочь Хораса Ллойда, адвоката“ и строфа из „Откровения“. Я положил на могилу букет цветов. Я был потрясен до глубины души — но меня не оставляло сознание бесполезности всех сожалений. Ничто не могло произойти иначе, и жизнь — страшная вещь…»

Да, «жизнь — страшная вещь». Оскар Уайльд практически потерял все. Остались только воспоминания, тоска и одиночество. И еще — нищета. «Трагедия моей жизни стала безобразной, — писал он Андре Жиду. — Страдания можно, пожалуй, даже должно терпеть, но бедность, нищета — вот что страшно. Это пятнает душу».

Однажды Уайльд подошел к оперной певице Нелли Мельба, с которой когда-то был знаком и которую прозвал «королевой весны». От былой славы и красоты писателя ничего не осталось, и она его не узнала. Тогда Уайльд решил напомнить о себе: «Я Оскар Уайльд, и я собираюсь сделать ужасную вещь — попросить у вас денег». Вот в какую бездну был низвергнут некогда кумир и идол публики.

Одно время писатель живет в заброшенной деревушке под именем Себастьяна Мельмота, отверженный и всеми забытый. Затем перебирается в Париж, в Латинский квартал. В письме к друзьям (к оставшимся друзьям) он бодрится: «Во Франции я нашел восхитительное убежище, приняли меня с симпатией, могу сказать, радушно. Эта страна стала матерью для всех современных художников, она всегда утешает, а порой и исцеляет строптивых сыновей…»

Однако Уайльд никак не исцелился от своей горячей привязанности к лорду Альфреду. 23 сентября 1897 года в письме к Реджинальдо Тернеру Оскар Уайльд пишет:

«Роман мой, конечно, трагичен, но от этого он не перестает быть романом, и Бози любит меня страстно, любит так, как он никого больше не любит и не полюбит никогда, и без него моя жизнь была бы кошмаром…»

Нет, положительно Оскар Уайльд никак не мог избавиться от своей навязчивой иллюзии — якобы любви Бози. В марте 1898 года он писал Россу:

«Четыре месяца Бози бомбардировал меня письмами, предлагая мне „кров“. Он обещал мне любовь, признательность, заботу, обещал, что я не буду нуждаться ни в чем. Наконец я сдался; но, встретившись с ним в Эксе по дороге в Неаполь, я увидел, что у него нет ни денег, ни планов и что он начисто забыл все свои обещания. Он вообразил, будто я в состоянии добывать деньги для нас обоих. Я действительно добыл 120 фунтов. На них Бози жил, не зная забот. Но когда я потребовал с него его долю, он тут же сделался ужасен, зол, низок и скуп во всем, что не касалось его собственных удовольствий, и, когда мои деньги кончились, он уехал…»

Так и хочется воскликнуть: и это любовь?!

Все чаще в письмах Уайльда мелькают выражения «как жестока жизнь», «я очень несчастен». Здоровье его совсем расшатано. В конце февраля 1900 года он пишет Роберту Россу: «Я очень болен, и врач экспериментирует надо мной, как только может. Мое горло — раскаленная топка, голова — кипящий котел, нервы — клубок ядовитых змей…»

Осенью того же года Уайльду стало совсем худо. 20 ноября 1900 года он пишет свое последнее письмо, которое заканчивается строчкой: «Очень надеюсь получить от тебя 150 фунтов, которые ты мне должен». Письмо адресовано Фрэнку Харрису.

В последние дни писатель очень исхудал, тяжело дышал и был мертвенно-бледен. В час пятьдесят минут пополудни 30 ноября 1900 года Оскар Уайльд умер (он скончался в возрасте 46 лет, а Констанс умерла в 40).

Смерть наступила в Париже в третьеразрядном отеле «Эльзас» (до этого он жил в «Отеле де ла Пляж» и «Ницца»). Отель помещался на улице Изящных Искусств, что само по себе символично. Умер Уайльд в нищете и забвении. Похоронили великого парадоксалиста и остроумца на кладбище в Баньо на временном участке (опять же эти проклятые деньги!). Провожали в последний путь всего 7 человек. Венков, правда, было больше: 24. Один из них принадлежал хозяину отеля, который не читал книг покойного и не знал его как писателя — просто относился к нему с сочувствием. Хозяин отеля украсил гроб изделием из бисера с трогательной надписью: «А mon locataire» («Моему жильцу» — франц.).

В 1909 году останки писателя перенесли на престижное кладбище Пер-Лашез. На надгробье выбиты строки самого Уайльда:

Чужие слезы отдадутся

Тому, чья жизнь — беда,

О нем отверженные плачут,

А скорбь их — навсегда.

Сразу после смерти Оскара Уайльда началась его посмертная слава. Он снова стал велик и любим.

Оскара Уайльда простила даже католическая церковь. В ноябре 2000 года, к 100-летию со дня смерти писателя, во влиятельном иезуитском журнале «Ла Чивилита Каттолика» появилась статья, в которой ему отдается должное за обращение к духовной жизни. По словам преподобного Антонио Спарадо, время, которое Уайльд провел за решеткой, стало решающим для писателя. Он, несомненно, обратился к Богу, хотя в момент смерти, замечает Антонио Спарадо, и был в полусознательном состоянии.

После своей смерти великие нужны всем. При жизни они могут быть гонимы, но, покинув ее, способны служить любым идеям.

Вот, пожалуй, и все о парадоксальной жизни Оскара Уайльда. Добавим еще одно определение, которое дал Константин Бальмонт: «Оскар Уайльд напоминает красивую и страшную орхидею. Можно говорить, что орхидея — ядовитый и чувственный цветок, но это цветок, он красив, он цветет, он радует».

А теперь о «голубизне».

Как изменилось время! В конце XIX века Оскара Уайльда пригвоздили к позорному столбу. Британский истеблишмент отринул писателя и проклял. А в конце XX века — осенью 1994 года — в Италии вышел художественный фильм Кристиана де Сика «Мужчины, мужчины, мужчины», посвященный феномену гомосексуализма. И никакого скандала, лишь интерес к теме. Да и то слабый: подумаешь, чем удивили!..

Весной 1998 года на Бродвее сразу шли две постановки, посвященные Оскару Уайльду: «Поцелуй Иуды» английского драматурга Дэвида Хейра и пьеса Мозеса Кауфмана «Грязная непристойность: три тяжбы Оскара Уайльда». В кинотеатрах демонстрировался фильм Брайана Гилберта «Уайльд». Центральный эпизод — окончательно сломленный писатель, сжавшись, равнодушно наблюдает из угла гостиничного номера постельную сцену, в которой участвует лорд Альфред Дуглас и его более молодой любовник. Сцена эта — чисто режиссерская фантазия, и она вызвала небольшой скандал в Великобритании. Смысл скандала: это уж чересчур!

Следует упомянуть и вышедшую в 1995 году книгу Пола Рассела «100 кратких жизнеописаний геев и лесбиянок», которую на следующий год, сгорая от нетерпения, перевели и издали в России. Оскар Уайльд в ней представлен третьим по значимости персонажем после Сократа и Сафо. Вообще тема гомосексуализма стала чуть ли не постоянной на страницах российских газет и журналов и уже выглядит несколько будничной. Называются разные цифры гомосексуалистов, «врожденных» и «приобретенных», — цифра эта колеблется от одного до четырнадцати процентов. Так что «голубизна» — дело житейское. Необычно лишь то, какие всплески чувств выбрасывают подчас эти отношения.

И в заключение слова Оскара Уайльда: «Порок — единственная красочность, сохранившаяся в нашей жизни».

Однако за эту «красочность» сам он заплатил слишком высокую цену. Просто опередил свое время. Ныне порок стоит значительно дешевле.


30 ноября 2000 года исполнилось 100 лет со дня смерти Оскара Уайльда. Уайльдисты, поклонники писателя, устремились на кладбище Пер Лашез, чтобы воздать дань своему поверженному некогда кумиру. Свой восторг они выражают сочинением различных граффити, цитируют и самого Уайльда. А еще их привлекает нагой ангел на могиле писателя — работы Якоба Эпштейна. Поклонницы и поклонники обычно целуют нагого ангела, отчего он приобрел красноватый оттенок от губной помады.

«Граффити, нанесенные фломастерами и маркерами, сводятся с камня вполне успешно, как, впрочем, и процарапанные надписи. Но губная помада содержит животные жиры, которые впитываются в поверхность, и скульптуре ничто уже не сможет помочь», — с огорчением говорит внук писателя Мерлин Холланд, проживающий во Франции, и призывает посетителей Пер Лашез бережнее относиться к памяти своего великого деда.

А что говорила героиня писателя, старая герцогиня Бервик?

— Какой вы ужасный циник! Приходите к нам завтра обедать!

Цинизм и парадоксы Оскара Уайльда ныне особенно в цене.

Апостол сексуальной революции

Читаю Фрейда — без увлечения.

Корней Чуковский. Дневник, 27 июня 1924

Я призналась, что меня раздражает фрейдизм, что я во Фрейда не верю.

— Не скажите. Я многого не понимала бы и до сих пор в Николае Николаевиче, если бы не Фрейд. Николай Николаевич (Пунин — муж Ахматовой. — Ю. Б.) всегда стремится воспроизвести ту же сексуальную обстановку, какая была в его детстве: мачеха, угнетающая ребенка…

Лидия Чуковская. «Записки об Анне Ахматовой». Запись от 9 август 1939
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Славу и ненависть он познал при жизни. Его возносили до небес и поносили последними словами. Его боготворили в США и жгли его книги в Германии. Доктор Зигмунд Фрейд подарил миру психоанализ. «Эдипов комплекс» — основа его учения — прочно вошел в американскую лексику, почти как выражение «диктатура пролетариата» в советскую. Западная мода — непременно посещать психоаналитика, чтобы разобраться в своих комплексах и стрессах, — перекочевала нынче к нам. Пациент (пациентка) ложится на кушетку, и сидящий рядом специалист-фрейдист начинает задавать каверзные вопросы, что, мол, и как. Льется бессвязный поток воспоминаний. Психоаналитик копается в нем, пытаясь установить причинно-следственную связь. И дает советы. Кому-то это помогает, кому-то нет. Но платить за консультации надо непременно.

Новый взгляд Фрейда на человеческую психику и мотивацию поведения повлек за собой пересмотр традиционных представлений об антропологии, морали, социологии, религии, мифологии, общественной жизни, культуре, литературе и искусстве. Практически вся современная литература пронизана идеями фрейдизма: сексуальный инстинкт, сексуальная энергия, которой Фрейд дал название «либидо», «сублимация» и другие расхожие ныне термины. Фрейд ввел два краеугольных понятия: Я и Оно. Оно — это бессознательная сфера влечений. Я — сфера сознательного, регулируемого. Между ними происходит постоянное противостояние, которое и вызывает психическое расстройство. Табу и прочие общественные запреты в области морали деформируют естественное состояние человека. Совокупность подавленных инстинктов, неосознанных влечений, то есть «либидо» по Фрейду, давит на психику человека и сублимируется (или более понятно: проявляется) самым различным способом. У маньяка — в насилии и убийстве, у поэта, скажем, у Александра Блока, — в творчестве. Его сексуальная энергия отчеканивалась в лирических строках.

Смычок запел. И облак душный

Над нами встал. И соловьи

Приснились нам. И стан послушный

Скользнул в объятия мои…

В связи со 100-летием издания книги Фрейда «Толкование сновидений» (1900) Михаил Золотоносов писал в «Московских новостях»: «Главное, что сделал Фрейд, — предложил способ преодоления старинного и неразрешимого дуализма „души“ и „тела“, дуализма духовного и телесного (соматического). Он представил Тело как источник психических переживаний и объяснил соматические недуги травмами в психике. По большому счету, Фрейд реабилитировал Тело, его потребности и позывы. То, что считалось безнравственным, под влиянием Фрейда стало пониматься как естественное. Секс пугал, поэтому в XIX веке с ним пытались бороться, укрощая специальной диетой, хирургическим вмешательством, обертыванием в мокрые простыни, связыванием и настойчивой, антисексуальной пропагандой.

Но пришел Фрейд и избавил человечество от одного из его главных страхов. Психоанализ Фрейда снял запреты, которые тяготели над психикой людей, над их высказываниями, над их собственной духовной жизнью». В качестве маленькой иллюстрации строки из стихотворения «Сирена» поэта дальнего зарубежья Николая Щеголева:

Сидит — поджатые колени,

Большие лунные глаза, —

Оцепенелая сирена,

Как затаенная гроза…

Hи высказать, ни проявить себя. И вдруг человек получил возможность говорить о том, что считал преступным желанием.

По сути, благодаря Фрейду — как отмечал Стефан Цвейг — свершилась целая революция в моральной сфере, которая связана с реабилитацией не просто плоти, но либидо и удовольствия как такового. Понятие греха, существовавшее даже в секуляризованной культуре, существенно модернизировалось после экспансии фрейдизма.

А можно сказать и по-другому. До Фрейда сексуальность была, как правило, скрыта, затемнена, завуалирована. А после Фрейда она вышла на авансцену — яркая, бесстыжая, кричащая о своих желаниях, с голыми коленками и выставленными грудями напоказ. И все вокруг приобрело сексуальную окраску. Безвинное помешивание чайной ложечкой в стакане чая стало восприниматься как имитация полового акта, вязание — как символическое замещение того же соития. Автомобиль уже воспринимается как чисто фаллический образ, бороздящий лоно пространства. И даже Вавилонская башня (ну и небоскребы со шпилями) превратилась в символ эротического желания мужчины дотянуться до Бога. Сексизм победно зашагал по планете.

В язвительном памфлете «Что всякий должен знать»? (1931) Владимир Набоков писал: «Господа, вы ничего не разберете в пестрой ткани жизни, если вы не усвоите одного: жизнью правит пол. Перо, которым пишет возлюбленной или должнику, представляет собой мужское начало, а почтовый ящик, куда письмо опускаем, — начало женское. Вот как следует мыслить обиходную жизнь… Куда ни кинем глаза или взгляд — всюду половое начало…»

Западная мысль давно осваивает и развивает наследие Фрейда, у него тысячи последователей и учеников. А вот в России доктору Фрейду не повезло. Точнее сказать, вначале психоанализ встретили «на ура». Его адептом в России стал врач Николай Осипов, учившийся в университетах Германии и Швейцарии. Он стал активным разносчиком «фрейдовой инфекции» — идей психоанализа. Осипов считал, что Россия — благодатная почва, на которой произрастает удивительный материал для психоанализа, особенно в среде творческой интеллигенции. Разве сложные и запутанные отношения Блока, Любови Менделеевой и Андрея Белого — не фрейдизм в его чистом виде? А все поэты-символисты, бредущие в лабиринтах снов, оговорок и догадок, — разве они не идеальные пациенты для специалистов по психоанализу?

Короче, до 30-х годов внимание к Фрейду было огромным, им интересовался один из вождей Октября Лев Троцкий, потом Троцкого разоблачили как врага и предателя революции, а заодно — выкинули и Фрейда. «Наполеон неврозов», как именовали Фрейда, не вписался в марксизм-ленинизм и был заклеймен как «продажный буржуазный идеолог».

Сегодня любопытно читать, как писали о Фрейде и его идеях в недавние советские времена: «Фрейдизм возник как отражение идей буржуазии, находящейся в полном моральном упадке, и в наши дни он служит подтверждением сексуальной распущенности, разврата, порнографии, морального разложения, распространившихся в капиталистических странах… Больше, чем любая другая теория, фрейдизм питает собой атмосферу морального разложения, которая все усиливается в империалистических странах».

Сам доктор Фрейд именовался не иначе как жидомасон, и, как заметил писатель Юрий Поляков: «Лишь совсем недавно наши соотечественники узнали, что Фрейд — это не ругательство, а имя великого ученого». Все это неудивительно. Труды Фрейда почти 60 лет не издавались на русском языке. Сегодня они хлынули потоком на прилавки книжных магазинов. Совсем недавно появился еще один — «Жизнь и творчество Зигмунда Фрейда». Его автор — английский профессор-медик Эрнест Джонс, ученик и сподвижник Фрейда, член венского Комитета психоаналитиков. Трехтомник Джонса издан в 1954 году, к нам дошел всего лишь однотомник и спустя 43 года.

В наши дни о Фрейде охотно пишут газеты и журналы. Развившиеся неврозы и стрессы, что ли, тому причиной? Так или иначе, Зигмунд Фрейд ныне модный автор, кстати, в 1930 году он был удостоен премии Гёте по литературе. Фрейд — не только ученый, но и литератор, точнее сказать, ученый с литературными способностями.

Ну а теперь самое время рассказать немного о нем самом.

Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 года в небольшом чешском городе Пршиборе, который в ту пору именовался Фрейбургом и входил в состав Австро-Венгерской империи. Семья была еврейской, отец, Якоб Фрейд, торговал тканями, дома говорили по-немецки. Мальчика любили, еще бы: ему предсказали великое будущее, и пророчество это сбылось. Особую привязанность маленький Зигмунд испытывал к матери, Амалии Фрейд. Вообще детство его было безоблачным. «Счастливый ребенок из Фрейбурга» — так вспоминал о себе Фрейд в зрелые годы.

В 1859 году семья переехала в Лейпциг, а затем в Вену. В лицее он был первым учеником. Еще в детстве Зигмунд обнаружил в себе тягу к знаниям и практически всю жизнь учился, постигая все новые и новые области знания. Фрейд выучил семь иностранных языков, в том числе и «мертвые» — древнееврейский, древнегреческий и латинский.

В 1873 году Фрейд поступил на медицинский факультет Венского университета. Работал в клиниках Вены, Парижа, Нанси. Вел частную практику. Над его столом висели два любимых девиза: «Работать не философствуя» (из Вольтера) и «В случае сомнения воздерживайся» (из святого Августина).

В 1881 году Фрейд получил степень доктора медицины. С 1902 года он — профессор Венского университета. В 1891 году вместе с Йозефом Брейером выпустил книгу «Исследование истерии», от которой принято вести отсчет истории психоанализа.

В ночь с 23 на 24 июля 1895 года доктору Фрейду приснился сон, вошедший в историю психоанализа под названием «сна об инъекции, сделанной Ирме». Оттолкнувшись от этого сна, ставшего впоследствии историческим, Фрейд занялся отгадкой тайн сновидений. В 1900 году вышла его книга «Толкование сновидений», в которой он проанализировал 43 собственных сна, и эти толкования дали старт дальнейшим исследованиям ученого. Книга вышла сначала тиражом в 600 экземпляров, но в дальнейшем косяком пошли переиздания. После «Толкования сновидений» Фрейд написал еще много книг: «Очерки по теории сексуальности», «Остроумие и его отношение к бессознательному», «Очерки истории психоанализа», «Тотем и табу», «Моисей и монотеизм» и другие.

В 1938 году после вторжения нацистов в Австрию Зигмунд Фрейд стал узником гетто. Его имущество, издательство и библиотека были конфискованы, книги публично сожжены. Этой акцией руководил сам Геббельс: «Когда я слышу про психоанализ, я хватаюсь за револьвер». Как коммунистам, так и фашистам идеи Фрейда были ненавистны. Четыре сестры ученого погибли в газовых камерах Освенцима. Под огромным нажимом мировой общественности Гитлер согласился выпустить Фрейда в Англию за выкуп в 100 тысяч шиллингов. Их заплатила принцесса Мария Бонапарт, внучка императора, продав два своих замка. Фрейда выпустили на свободу, но к этому времени он уже был смертельно болен: рак гортани. Чтобы прекратить страдания, он добровольно ушел из жизни, попросив лечащего врача сделать спасительную инъекцию. 23 сентября 1939 года, в возрасте 83 лет, доктор Зигмунд Фрейд покинул этот мир, оставив нам свое бессмертное учение и вечные споры о нем.

Фрейд-ученый и Фрейд-человек — далеко не однозначные понятия. Лично его не терзали открытые им комплексы, он не падал в бездну сексуальных томлений. И вообще забавно то, что специалист по сексуальным расстройствам оставался девственником до 30 лет.

В 16 лет Фрейд влюбился в некую Гизеллу Флюс, однако она отвергла любовь будущего светила, чем, возможно, способствовала вытеснению его грешных мыслей в подсознание. Фрейд вообразил себе другую девушку по имени Жизель и грезил о ней. Мечтаниям, ничего большего. Он был собранным и целеустремленным человеком, все ответы на вопросы жизни пытался найти в науке. Короче, ни о каком «сексуальном разгуле» не могло быть и речи. Более того, в своих чувствах он был целомудренным. Встретил еще одну девушку. Полюбил ее. Женился. Заимел детей. И никаких отклонений от нормы, впрочем, кое-что все-таки было, но об этом чуть позже.

Свою избранницу — Марту Бернайс из добропорядочной еврейской семьи — он впервые увидел 7 мая 1883 года. Они понравились друг другу и торжественно отпраздновали помолвку, но вот ожидание свадьбы затянулось на несколько лет — не только по вине родственников, но и потому, что сам Фрейд намеревался сначала крепко встать на ноги и разбогатеть, чтобы достойно содержать семью. Доводы понятны, хотя мотивы, возможно, были и другие: в глубине души Фрейд сомневался в себе и в своей невесте. Он хотел видеть в ней не только сексуальную партнершу и мать будущих детей, но и нечто большее. «Мы обеднили бы наши взаимоотношения, если бы я видел в тебе только лишь возлюбленную, а не друга», — писал он ей в одном из писем. Писем этих насчитывается более двух тысяч, многие из них дозволялось вскрыть лишь после 2000 года. Сын Фрейда Эрнст часть писем издал после смерти родителей под названием «Письма к невесте», как правило, они начинались словами: «Сокровище мое, Мартхен…»

Фрейд писал Марте Бернайс четыре года от помолвки до свадьбы (1882–1886), рано утром и поздно вечером, иногда днем и даже ночью. Писал в лаборатории, в своем кабинете в клинике, в отеле, в гостинице. В этих письмах он разговаривал со своей невестой не только о дружбе и любви, но и о самых различных исторических, философских и бытовых проблемах. И, конечно, о литературе, которую Фрейд блестяще знал, легко цитируя Гёте, Шекспира, Шиллера, Гейне, Лессинга и других классиков. Звучали в письмах и финансовые темы:

«…Ах, если бы ты была здесь со мной, моя маленькая принцесса! Я должен собраться с силами и в течение 14 дней очень ограничить себя в бездумном наслаждении жизнью, чтобы заработать деньги…»

В переписке Фрейд предупреждал свою принцессу-невесту, что главная цель его жизни — врачебно-исследовательская деятельность, ради которой он должен «упорно заниматься наукой», а для этого ему нужен «значительный стимул», верный друг и надежная опора.

Фрейд не ошибся в Марте. Семейная их жизнь в целом удалась, она не была, конечно, идеальной, но вполне прочной. Дети встали на ноги. Дочь Анна пошла по стопам отца и стала известным ученым-психоаналитиком. Пятеро сыновей избрали другие, гуманитарные профессии. Творец психоанализа разбирался в тайниках человеческой души и знал, что именно скрепляет семейные узы: «Мы должны каждый день говорить, что все еще крепко любим друг друга. Это ужасно, когда два любящих сердца не способны найти ни достойной формы, ни времени для ласковых слов. Они как бы берегут эти нежности на случай неожиданной беды, болезни. И тогда сама ситуация вынудит их к этому. Не надо скупиться на нежность. Чем больше тратите ее, тем активнее она восполняется. Если о нежности забывают, то незаметно утрачивается душевная связь, и отношения супругов бывают подобны в таком случае ржавому замку. Вроде бы и есть замок, да на что он годен, если весь заржавел?..» — так думал и говорил Фрейд.

И еще одно высказывание мэтра психоанализа: «Суть того, что мы называем любовью, есть, конечно, то, что обычно называют любовью и что воспевается поэтами, — половая любовь…»

В годы активной переписки Фрейд называл Марту «маленькой принцессой» и писал, что слова «нет» он не переживет. Но время — великий разрушитель любой любви. В 1907 году в гости к Фрейду приехал его коллега Карл Густав Юнг с женой, но, прежде чем принять их, Фрейд извиняющимся тоном сказал: «Я прошу прощения за то, что не могу проявить подлинного гостеприимства. У меня дома ничего нет, кроме старой жены».

Год спустя, в 1908-м, Фрейд грустно писал в одном из писем: «Семейная жизнь перестает давать те наслаждения, которые она обещала сначала…»

Да, семейная жизнь — не ровная дорога. В один из тупиков угодил и сам Зигмунд Фрейд. «Тупиком» оказалась сестра Марты Минна, про которую Фрейд писал, что она похожа на него, что «оба они неуправляемые, страстные и не очень хорошие люди, в отличие от Марты, человека очень положительного». Очевидно, это было написано в минуту какого-то психологического срыва, ибо вся жизнь Фрейда опровергала его утверждение о том, что он — человек «неуправляемый» и «страстный». Минна проявляла активный интерес к психиатрии и этим, наверное, еще более привлекла к себе Фрейда. Судя по всему, у них была интимная связь, более того, Минна забеременела. Но в конечном счете все обошлось: страсть к сестре жены оказалась недолгой, и Минна оставила доктора, к большому облегчению Марты. А сам Зигмунд Фрейд заявил, что отказывается от сексуальной жизни. Неизвестна реакция на это Марты, но, возможно, такой поворот ее вполне устроил. Все это напоминает известные нам случаи кастрированных котов, которые не докучают хозяйкам и поэтому особенно любимы ими.

Итак, и у положительного Фрейда был в жизни грешок, всего лишь одна маленькая интрижка, хотя по статусу родоначальника фрейдизма он явно тянул на большее. Жан Поль Сартр, изучавший биографию Фрейда, считал, что друг ученого Вильгельм Флисс сыграл в его жизни отрицательную роль искусителя. В пьесе Сартра коллега великого психоаналитика Мейнарт говорит: «Нормальные люди, Фрейд, вот кто наши враги…»

Да, это так. Но враг сидит и внутри нас. Враг — это тайные желания.

Однажды Фрейд признался Юнгу:

— Я очень плохо сплю, с тех пор, как приехал в Америку. Мне все время снятся проститутки.

— Ну так почему бы тебе не предпринять что-нибудь для решения этой проблемы? — спросил Юнг.

— Но ведь я же женат! — с ужасом воскликнул Фрейд.

В книге французского психоаналитика Лидии Флем подробно рассказано о взаимоотношениях Фрейда с женой, братьями, сестрами и с детьми. Одна лишь цитата: «Став больше родственником, чем учителем, он рассказал нам о том, что загнанное вглубь все время пытается прорваться на поверхность, что то, о чем молчат губы, выдают руки и что лишь сознание может одержать верх над бессознательным».

Еще раз повторим: тайные желания. Человеческие бездны. Это как раз то, что интересовало и нашего Достоевского, который был любимым писателем Фрейда. Фрейд читал его десятилетиями, но однажды изнемог над мрачными страницами русского гения и написал в письме к Рейку: «…при всем моем восхищении Достоевским, его интенсивностью и совершенством, я его не люблю. Это потому, что моя терпимость к патологическим случаям истощается во время анализа».

Бездны Достоевского были глубже и страшнее глубин Фрейда.

Но оставим частную жизнь ученого в покое, а поговорим лучше о значении того, что он сделал. «Первопроходцем будущего» назвал Фрейда Томас Манн. Его высоко ценили такие авторитеты в мировой литературе, как Герман Гессе, Стефан Цвейг, Роберт Музиль… Однако были и противники, среди них, как ни странно, — Владимир Набоков, который называл Фрейда не иначе как «венский шарлатан, мистик и пошляк». Это Набоков пустил в оборот язвительное словечко «либидобелиберда».

Но как не иронизируй, а «либидо» играет свою роль в жизни практически всех людей, порой и роковую. Уже в наше время в архивах австро-венгерской жандармерии был обнаружен документ о покушении на Фрейда в 1925 году. Совершил его земляк, который долго выслеживал ученого и произвел роковой выстрел. Но… ирония или причуда судьбы: жертвой оказался не Зигмунд Фрейд, а некий венский дантист, разительно похожий на ученого. На суде покушавшийся так объяснил свой поступок:

«Не мог я нормально жить, когда прочитал книжонки Зигмунда. Завел он всех нас в тесную комнату подсознания и приковал кандалами комплексов… Гнусная, античеловеческая выдумка этот его психоанализ, а ведь немало судеб попортил! Я решил заступиться за людей».

Можно подумать, что если бы этот антифрейдист убил Зигмунда Фрейда, человечество перестало бы мучиться от тягот своего пола!

Конечно, спокойнее ничего не знать и не ведать. Ни об эросе, ни об «инстинкте смерти» (так Фрейд называл агрессию), но незнание само по себе не исправляет и не облегчает человеческую жизнь. Уже давно она развивается во многом по тем законам, что открыл доктор Фрейд, нравится это кому-то или нет. И не надо забывать о том, что именно Фрейд предсказал появление в XX веке новых культов, когда на место мифических божеств встанут люди, подобные Гитлеру или Сталину, а миллионы будут им слепо поклоняться.

«Массы никогда не знали жажды истины, — говорил Фрейд. — Они требуют иллюзий. А тот, кто угадает желание толпы, не нуждается в логической проверке своей аргументации, ему подобает живописать ярчайшими красками, преувеличивать и всегда повторять одно и то же».

Так что старик Фрейд был прав — и в любви, и в политике.

«Заповедь» нобелевского лауреата

Миссис Фетли взглянула и содрогнулась. Потом наклонилась к миссис Эшкрофт и поцеловала ее в желтый восковой лоб и в поблекшие серые глаза.

— Ведь муки зачтутся… Зачтутся?

Р. Киплинг. Дом чудес, 1924

Мы обошли всю карту,

Все новые пути,

Нам острова светили,

Которых не найти…

Р. Киплинг. Купцы, 1893
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

О Киплинге не утихают споры по сей день. Одни называют его великим поэтом, другие считают безнадежно устаревшим. Третьи числят Киплинга всего лишь писателем для подростков, как, скажем, Дефо или Марка Твена. Между тем Редьярд Киплинг — лауреат Нобелевской премии, ее он получил в 42 года — за всю историю этой премии не было среди писателей лауреата моложе, чем он. Это был пик его популярности, далее она пошла на убыль. Особенно несправедливы к Киплингу его соотечественники — англичане. «Киплинг променял славу поэта на славу политика», — презрительно бросил Честертон. Для многих рядовых англичан Киплинг — колонизатор, солдафон, всего лишь солдат Британской империи.

В России избранные рассказы Киплинга вышли впервые в 1908 году. Издавали его и в первые годы советской власти: сказки в переводах Корнея Чуковского, стихи — в переводах Самуила Маршака. Затем произошел поворот в отношении к Киплингу, и в 1936 году о нем писали уже так: «Творчество Киплинга усиленно пропагандируется и поднимается на щит».

Женщины, лошади, власть и война.

А уж про солдатскую правду, пожалуй, никто лучше Киплинга и не написал:

«Эй, Томми, так тебя и сяк, катись, и черт с тобой!»

Но он — «защитник родины», когда выходит в бой.

Да, Томми, так его и сяк, не раз уже учен,

И Томми вовсе не дурак, он знает, что почем!..

«Талант его неистощим, язык точен и богат, выдумка его полна правдоподобия; обширные поразительные знания, вырванные из подлинной жизни, во множестве горят и сверкают на страницах его книг…» — так писал о Киплинге Константин Паустовский.

«Киплинг не был интеллектуалом, — отзывался о нем английский литературный критик Мартин Симур-Смит, — он написал немало (и наговорил еще больше) чепухи, а порой он просто рылся в помойных ямах; но не было в новейшей литературе другого писателя, у которого можно было бы найти столь глубокие и разнообразные суждения о природе вдохновения и об ответственности художника».

Киплинг жестко смотрел на современный ему жесткий и жестокий мир, где война — непременное условие жизни людей. Борьба за выживание. Борьба за превосходство. Мир, в котором все иерархизировано и все подчинено дьявольской системе подчинения слабого сильному. В рассказе «Слуга его величества» на вопрос, умны ли животные, как люди, следует ответ:

«— Они слушаются, как люди. Мул, лошадь, слон или вол, каждый повинуется своему погонщику; погонщик — сержанту, сержант — поручику, поручик — капитану, капитан — майору, майор — полковнику, полковник — командующему тремя полками, командующий — генералу, который подчиняется вице-королю, а тот — слуга ее величества. Вот как делается у нас».

А у нас?.. Но оставим риторические вопросы и расскажем немного о самом Киплинге. Его родители — художник и скульптор Локвуд Киплинг и голубоглазая жена Алис — были романтической парой и назвали сына по имени озера Редьярд в графстве Стаффордшир, где они решили связать свои судьбы. Джозеф Редьярд Киплинг родился 30 декабря 1865 года в Бомбее. В Индию родители отправились затем, что в Англии им не очень везло, а Индия представлялась страной больших возможностей и сказочных приключений.

Свое детство Редди провел в обществе сестры Трико и трех собак-терьеров Боги и Тоби и пекинеса Чанга. В 1871 году 6-летний Редди был отправлен в Англию, где он провел несколько лет в семье капитана Холлоуэя, который научил робкого и застенчивого мальчика морским песням, морскому жаргону и крепким ругательствам. Однако это не придало юному Киплингу мужества, он оставался хилым и неуклюжим подростком, который не мог попасть по мячу теннисной ракеткой. Книгочей и очкарик, он тем не менее не сломался, выстоял и, более того, принял «закон стаи». Его одноклассники вспоминали, что юный Редди отличался «такими блестящими способностями и таким цинизмом, что окружающие его от всей души ненавидели».

В 16 лет Киплинг вернулся в Индию, к родителям, и был принят в местный Лахорский клуб, но и здесь отличался своим независимым и почти наглым поведением. Это характерная черта Киплинга как человека и как писателя — переступать общепринятые рамки, нарушать всевозможные табу и запреты. Он был подлинным разрушителем социальных, расовых и религиозных перегородок. И вместе с тем сам тяготел к закрытым обществам (клуб, кружок, полк или стая в широком смысле) и к возникающим в них особым сигналам и шифрам, а также питал интерес к разного рода рубежам и границам. Эти рубежи Киплинг любил не только защищать, но и пересекать. «По дороге в Мандалай…»

Денег на университет не было, и университетом для 16-летнего Киплинга стала местная газета. Редьярд Киплинг бесстрашно вступил на журналистскую тропу. Сначала он приобрел всеиндийскую славу, а к 25 годам — всеанглийскую. Параллельно с журналистикой Киплинг начинает свою писательскую деятельность.

Любопытно, как был напечатан первый рассказ Киплинга. Редактор газеты был в отпуске, и, воспользовавшись этим обстоятельством, Киплинг «тиснул» свой рассказ «Ворота 100 печалей» об умирающем курильщике опиума. Это было в 1884 году.

Сначала индийские газеты, потом английские. Рассказы, стихи, в которых Киплинг выступал в роли бунтаря, бросал вызов властям и общепринятым понятиям. Разрушителем всяческих табу он и вошел в большую литературу. Короче, литературную славу он приобрел, а вот мужской славы, славы покорителя женщин у Киплинга не было. Его первая любовь Фло Гарранд откровенно смеялась над ним. И когда другая девушка, Каролин Балестье, оказала ему знаки внимания, Киплинг не мог устоять. Он сделал предложение, женился на ней, вызвав немалое удивление у своих друзей. Так, Генри Джеймс сказал: «Это не женщина, а мужик в юбке». И действительно, в доме командовала именно Кэрри, а отнюдь не «железный Редьярд» (в своем творчестве он был именно железным, а вот в быту, увы, совсем другим), Кэрри распоряжалась и командовала всем в доме и даже заставила своего знаменитого мужа перебраться из Англии в Америку.

В 1899 году Киплинг тяжело заболел, одновременно заболела и одна из дочерей, Джозефин. Кэрри предпочла ухаживать за мужем, сосредоточив на нем все свое внимание. Но когда Джозефин умерла, Кэрри сочла себя ее убийцей, а Киплинга — соучастником преступления. Нет, в личной жизни Редьярд Киплинг был далеко не счастливым человеком.

Вернувшись в Англию, Киплинг купил мрачный особняк XVII века, дом-крепость в Сассексе, и жил там почти отшельником, отклоняя большинство приглашений на всяческие светские церемонии и встречи. Он страдал бессонницей. Его одолевали приступы нервного плача. Но тем не менее внутри, в душе, Киплинг оставался крепким и несгибаемым человеком, истинным солдатом британской короны. Своим пером он боролся с врагами Англии. В период англо-бурской войны его милитаристские призывы шокировали очень многих. В круг его друзей входили премьер Джозеф Чемберлен, генерал Сесил Джон Родс и другие «ястребы».

Этот внутренний позыв к действию, к «подвигам, доблести, славе» (как выстраивал подобный ряд наш Александр Блок) привел к тому, что Киплинг заставил своего хилого сына Джона вступить в действующий полк и отправиться на арену Первой мировой войны. В первом же бою Джон Киплинг был в ранен в голову и погиб. Редьярд испытал двойственное чувство: как отец — печаль утраты, как поэт — гордость за сына-воина, погибшего в бою. Все, как в творчестве:

Огнями мысы не зажглись,

И банки не видны,

Мы безнадежно отдались

Слепой игре войны.

Сам Киплинг скончался в Лондоне 18 января 1936 года в возрасте 70 лет. Характерно, что на похороны не пришел ни один видный писатель, зато были премьер-министр, генерал и адмирал.

После смерти Киплинга стал наблюдаться взрыв интереса к его творчеству. Как написал английский поэт Огден:

Время всем на удивленье

Киплингу дало прощенье…

Простили многие. Только не жена. Она сожгла записные книжки писателя, содержавшие, кроме дневниковых записей, наброски его творческих замыслов и незаконченные произведения, которые так и не были опубликованы. Более того, она потратила немалые суммы на то, чтобы выкупить у различных адресатов письма Киплинга, которые также были преданы огню. Таким образом, супруга Киплинга стала основоположницей традиции сжигания писательского архива.

Чего она страшилась? Может, американских увлечений мужа? В одном из уцелевших писем Киплинг писал: «Помимо всего прочего, я безнадежно влюблен приблизительно в восемь американских девиц. Каждая представлялась мне верхом совершенства, пока в комнату не входила следующая… Девушки Америки затмевают всех. Они умны и любят поговорить…»

Этого боялась Кэрри: что есть женщины и умнее ее? Но ведь Киплинг писал и нечто иное:

Пусть сердце, полно сокровищ, идет с кораблем ко дну,

Довольно продажных женщин, я хочу обнимать одну!

Буду пить из родного колодца, целовать любимый рот,

Подруга юности рядом, а других пусть черт поберет!

В мечтах, в грезах, сновидениях Киплинг хотел превратиться в бирманца — «оберну тело двадцатью ярдами настоящего королевского шелка, изготовленного в Мандалео, и буду курить сигареты одну за другой… и гулять с девушкой цвета миндаля, которая тоже будет смеяться и шутить…»

Но это все лирика, не очень характерная для него, человека жесткого и интровертированного, эгоцентричного и высокомерного. Джордж Оруэлл писал о Киплинге: «Вот уже пять литературных поколений прогрессивной интеллигенции презирает его, но теперь подавляющее большинство этих интеллигентов забыто, а Киплинг все еще с нами».

Действительно, с нами. Не будем говорить об истинных любителях поэзии и хорошей прозы. И о детях, которые обожают сказки Киплинга про «Кошку, гуляющую сама по себе», про «Краба, который играл с морем», про любопытного Слоненка, пятнистого Леопарда, про Маугли и Рикки-Тикки-Тави. Все это любимо и все это читаемо. Но даже далекие от изящной словесности политики любят цитировать крылатые слова Киплинга о том, что

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд.

Правда, политики-патриоты при этом интерпретируют слова Киплинга в том смысле, что мы — Восток и начхать нам на Запад. Запад — это наш враг. Но не будем об этом. Лучше ответим на вопрос, а есть ли в творчестве Киплинга русский след? Да, есть. В 1918 году Киплинг написал стихотворение «Россия — пацифистам». Он адресовал его западной интеллигенции, не поддержавшей Белогвардейское движение. Киплинг резко критиковал Октябрьскую революцию, повлекшую за собой голод, террор и разруху. Вот это стихотворение в переводе Ксении Атаровой:

Бог в помощь, мирные мужи, поклон вам и привет!

Но только из-за ваших забав — от мертвых прохода нет!

Войска мертвы, дома мертвы, селенья пали в прах…

Бог в помощь, буйные мужи, к чему бы этот знак?

Припев.

Ройте окоп для усталой толпы —

Ей земли иной не сыскать.

Прилечь отдохнуть — вот венец мечты.

А кто еще хотел бы, друзья,

В такой траншее поспать?

Бог в помощь, кроткие мужи, а ну, с пути долой!

Мы роем яму для страны — с Британию длиной.

Держава, слава и почет, и доблесть наша, и мощь —

Лелеяли мы их триста лет — в триста дней все спустили прочь!

Припев.

Масла в огонь — для прозябшей толпы,

Что дрожит у обочин и шпал!

Отогреться быстрей — вот венец мечты.

А кого бы еще в огонь, друзья,

Чтоб ярче костер запылал?

Бог в помощь, мудрые мужи, покойных всем вам снов!

Но не осталось от страны ни звука, ни следов —

Лишь только звук рыданий да сполохи огней,

Да след еле заметный втоптанных в грязь людей.

Припев.

Хлеба скорей — для голодной толпы!

Неужели ей век голодать!

Накормить — коль идут под ярмо, как скоты.

А кто еще на попятный, друзья,

За подачку — кто отступать?

Бог в помощь, буйные мужи, удачи вам в делах!

Как удалось так быстро вам страну повергнуть в прах?

Чтоб с сева и до жатвы — лишь месяцев за пять —

Оружие, ищу, надежду, честь, даже имя — все потерять!

Припев.

А ну, спускай ногами вперед!

Землей забросаем — и двинемся прочь!

Вот и схоронили страну и народ.

А кому б еще вам помочь, друзья,

Кому еще падать помочь?

Мрачное стихотворение. Эта мрачность усиливается воспоминаниями — войной в Чечне, многочисленными взрывами домов и гибелью атомной подлодки «Курск».

Вперед, погружаясь носом, котлы погасив, холодна…

В обшивку пустого трюма глухо плещет волна,

Журча, клокоча, качая, спокойна, темна и зла,

Врывается в люки… Все выше… Переборка сдала!

Слышишь? Все затопило, от носа и до кормы.

Ты не видывал смерти, Дикки? Учись, как уходим мы!

Это концовка стихотворения «Мэри Глостер» (1894). А вот и про высшее руководство:

Начальники наши горды

И пока что держат бразды.

(«Стелленбос»)

Все персонажи Киплинга — отчаянные игроки на арене Вселенской бойни. Это концепция Киплинга. Существует хаос, стихия страстей, зла и несправедливости. И чтобы все это преодолеть, надо действовать по определенным правилам Игры, каждый должен следовать закону своей «стаи» (своей социальной группы) и защищать определенные ценности. Помните знаменитое: «Несите бремя белых…» Или: «Вставай! Иди на бой! В ворота Гунн стучится…»

Да, Киплинг защищал колониальную Англию, но при этом воспевал мужество маленьких людей, их готовность выполнить до конца свой долг, играть по правилам, хотя они и тяжелы:

День-ночь, день-ночь — мы идем по Африке,

День-ночь, день-ночь — все по той же Африке,

(Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог!) —

Отпуска нет на войне!..

Если убрать милитаристский налет, то это можно прочесть и как необходимость ставить определенные цели и неуклонно к ним идти «день-ночь», не обращая внимания на «пыль от шагающих сапог». Ибо только так можно добиться какого-то результата. В противном случае — неразбериха, хаос или, как говорил один коммунистический вождь, «разброд и шатание».

Баллады Киплинга — гимн мужеству, самоотречению, долгу.

В 1910 году в «Америкэн мэгэзин» появилось программное стихотворение «If». Его переводили многие поэты и переводчики. Лучший, классический перевод принадлежит Михаилу Лозинскому. Слово «if» («если») он перевел как «Заповедь».

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянувшей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

У

мей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен все воссоздавать с основ.

Умей поставить, в радостной надежде,

На карту все, что накопил с трудом,

Все проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не пожалеть о том;

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело.

И только Воля говорит: «Иди!»

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег, —

Тогда весь мир ты примешь, как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Увы, мы живем не по «Заповеди» Киплинга. У нас если победа, то гром, и шум, и ликование на всю страну. Если поражение — то крик и стенанья несусветные, голова посыпается пеплом и слезы в три ручья. Надо быть сдержаннее. Скромнее. Мудрее. А главное, это обращение к каждому из нас:

Наполни смыслом каждое мгновенье.

И тогда бремя России не покажется таким уж тяжелым.

Поэты

Первый, кто сравнил женщину с цветком, был великим поэтом, но уже второй был олухом.

Генрих Гейне

Стихотворение есть растянутое колебание между звуком и смыслом.

Поль Валери

Я получил блаженное наследство

Чужих певцов блуждающие сны…

Осип Мандельштам

Поэт-гладиатор

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

«Поэт-гладиатор» — так назвал Генриха Гейне Иннокентий Анненский. Коммунистические вожди считали его поэтом-революционером. В 1918 году в Москве в Нарышкинском сквере большевики поставили памятник Гейне. Какой-то чахоточный господин с бородой сидел в кресле, а у ног, ластясь, примостилась полуголая баба с распущенными космами — не то Лорелея, не то Муза. Памятник был сделан из какой-то белой дряни и внутри пуст. «Зимой 1921 года, — вспоминает Владислав Ходасевич, — я проходил мимо него. У Гейне нос был совсем черный, а у Лорелей отбили зад».

И тем не менее советская власть продолжала любить и издавать Гейне, игнорируя самую сущность творчества поэта: не социализм он любил с коммунизмом, а только свободу, свободу личности, которая активно подавлялась в Стране Советов.

В предисловии к книге «Лютеция» Гейне писал: «Действительно, только с отвращением и ужасом я думаю о времени, когда эти мрачные иконоборцы достигнут власти, грубыми руками беспощадно разрушат они все мраморные статуи красоты, столь дорогие моему сердцу; они разобьют все те фантастические игрушки и безделушки искусства, которые так любил поэт; они уничтожат мои лавровые рощи и будут сажать там картофель; лилии, которые не трудились и не пряли, а все же одевались так, как не одевался и царь Соломон в славе своей, будут вырваны из почвы общества, если только не захотят взять в руки веретено; розы, эти праздные невесты соловьев, подвергнутся такой же участи; соловьи, эти бесполезные певцы, будут изгнаны, и — увы! — из моей „Книги песен“ бакалейный торговец будет делать фунтики, в которые будут сыпать кофе или нюхательный табак для старух будущего. Увы! Все это я предвижу, и несказанная печаль овладевает мной при мысли, что победоносный пролетариат угрожает гибелью моим стихам, которые исчезнут вместе с романтическим старым миром…»

Поэты всегда пророки. И из нового российского мира стали изгонять «соловьев, этих бесполезных певцов» — Анну Ахматову, Николая Гумилева, Осипа Мандельштама и много-многих других. Мыслителей посадили на «философский пароход» и изгнали из родины. Все это предвидел Гейне.

«Последний сказочный король романтизма» — так однажды назвал себя Генрих Гейне. И он же установил, что великая мировая трещина проходит через сердце поэта. А мир полон зла и несовершенства.

Почему под ношей крестной

Весь в крови влачится правый?

Почему везде бесчестный

Встречен почестью и славой? —

спрашивал Гейне, повторяя вопрос древнейших египетских и шумерских текстов: почему дурным хорошо, а хорошим дурно? И вместе с тем Гейне не отрицал действительность, не мазал ее сплошной черной краской. Он отчетливо видел в океане мирового зла отдельные островки умиротворения и радости. В «Книге ЛеГран» он писал:

«Мир так приятно запутан: это — сон опьяневшего бога, потихоньку, a la francaise, ушедшего из компании бражничающих богов и уснувшего на уединенной звезде. Он и сам не знает, что творит все, что видит во сне, и сновидения эти безумно пестры или разумно гармоничны; Илиада, Платон, Марафонская битва, Моисей, Венера Медицейская, Страсбургский собор, Французская революция, Гегель, пароход и т. д. — лишь отдельные хорошие мысли этой сонной божьей грезы».

В этом ряду, возможно, удивляет французская революция, но это дань юности поэта. В зрелом возрасте Гейне осуждал революцию и предупреждал об опасности новых Робеспьеров. Да, Генрих Гейне частенько выступал в роли пламенного публициста, но все же главное в его творческом наследии — поэзия. Самое время рассказать о ней. Но, как справедливо написала Марина Цветаева: «Кто может рассказать о поэтическом пути (беру самых великих и бесспорных лириков) Гейне, Байрона, Шелли, Верлена, Лермонтова? Они заполнили мир своими чувствами, воплями, вздохами и видениями, залили его своими слезами, зажгли со всех четырех сторон своим негодованием…»

Так что никакого литературоведения. Единственно следует отметить, что Гейне обладал поистине неисчерпаемой фантазией, в нем причудливо сочетался сатирик и лирик, он блистательно чередовал, а то и соединял серьезную аналитику с иронией и юмором, всегда был остроумен и любил парадоксы. Был ли он счастлив в жизни? Сопутствовал ли ему успех? На этот счет чисто гейневские строки:

Удача — резвая плутовка:

Нигде подолгу не сидит;

Тебя потреплет по головке

И, быстро чмокнув, прочь спешит.

Несчастье — дама много строже:

Тебя к груди, любя, прижмет,

Усядется к тебе на ложе

И не спеша вязать начнет.

Очень кратко, конспективно о жизни Генриха Гейне. В семье его называли Гарри. Родился он 13 декабря 1797 года в Дюссельдорфе в еврейской семье мелкого торговца мануфактурными товарами. Наибольшее влияние в детстве на него оказали мать, Бетти Гейне, и дядя, Симон Гельдерн. С их подачи он полюбил сказки, легенды и страшные истории с привидениями. Первые книги, которые произвели впечатление на маленького Гарри, — «Дон Кихот» и «Путешествие Гулливера». Мать всячески развивала задатки сына и мечтала о военной карьере с «самыми золотыми погонами». Но золотопогонником Генрих Гейне не стал. Когда ему было 15 лет, отец отвез его во Франкфурт и определил к делу, на бакалейный склад. Однако в силу своего характера и творческой фантазии Гейне никак не мог работать бакалейщиком, он открыто ненавидел торгашество и презирал изворотливых евреев-купцов.

И вот новый поворот в судьбе: Генрих Гейне — студент-юрист. Он слушает лекции Августа Шлегеля, и «священный трепет пробегает в его душе». Гейне учился в Бонне, Гёттингене и Берлине. Как свидетельствуют современники, черты лица у молодого Гейне были тонкие, лицо белое с легким румянцем, маленькие усики и постоянное ироническое выражение на губах. Он всем запомнился дерзким острословом и всегда воспринимал действительность насмешливо и критически. Даже после встречи в Веймаре со своим богом — Гёте — Гейне с улыбкой вспоминал, что ему захотелось говорить с классиком исключительно по-гречески, настолько Гёте парил в облаках своего величия.

Гейне получил диплом доктора права, но адвокатом стать не захотел. Предпочтя вольные литературные хлеба, он существовал на гонорары и подачки богатого дяди, банкира Соломона Гейне. В Германии поэт редактировал газеты, писал стихи, выпускал книги и весь кипел от негодования «вследствие господствующей всюду лжи». Но переселиться он мечтал не в пустынную Аравию, к верблюдам, а в шумный, давно уже притягивающий его к себе Париж, где «по крайней мере, — говорил Гейне, — мне не будут колоть глаза тем, что я еврей».

Париж как мечта жизни. Гейне приехал в столицу Франции в мае 1831 года. Здесь он приобрел новых друзей, здесь выпустил «Современные стихотворения», поэму «Германия. Зимняя сказка» и — когда уже был прикован к кровати — скорбно-ироническую книгу «Романсеро». В Париже Гейне вел весьма противоречивую жизнь, братаясь с плебсом в пивных и трактирах, выступая с революционными подстрекательскими речами и оставаясь при этом эстетом, наделенным аристократической брезгливостью ко всему грубому, плебейскому. Противоречивость Гейне проявилась и в борьбе за наследство дяди, банкира-миллионера: благородный Гейне рьяно бился за свои низменные интересы. Но не будем судить его строго как человека, тем более что на его долю выпала ужасная участь: прогрессирующий паралич, почти 8 лет он пролежал не выходя из дома, в «матрасной могиле» на улице Амстердам. Неизбежно приближаясь к концу, будучи парализованным и почти слепым, Гейне проявлял удивительную силу духа и до последнего дня продолжал писать и участвовать в беседах с приходящими к нему друзьями.

За несколько часов до его смерти в комнату к нему проник австрийский поэт Мейснер. Он осведомился, каковы его отношения с Богом. Гейне, улыбаясь, ответил: «Будьте спокойны. Бог простит меня. Это его профессия».

Генрих Гейне умер 17 февраля 1856 года, в возрасте 58 лет. Хоронили его на кладбище Монмартра 20 февраля. За гробом шла горстка людей, но среди них Теофиль Готье и Александр Дюма. Хоронили, согласно его воле, без религиозных обрядов, и на могиле не произносили речей.

«Вместо креста возложите на мою могилу лук и стрелы», — говорил Гейне. Он действительно был бойцом и сам называл себя «храбрым солдатом в войне за освобождение человечества». В стихотворении «Доктрина» Гейне писал:

Стучи в барабан и не бойся,

Целуй маркитантку под стук;

Вся мудрость житейская в этом,

Весь смысл глубочайших наук…

А теперь просто необходимо коснуться темы «маркитанток». С ранних лет Генрих Гейне проявил себя очень влюбчивым. Маленькая Вероника, дочь палача Иозефа, или «красная Зефхен», как звали ее… Большая и безответная любовь к кузине Амалии… Амалия предпочла выйти замуж за другого и превратиться в почтенную мадам Фридлендер. А Генриху Гейне оставалось изливать свою сердечную боль в стихах.

Юноша девушку любит,

А ей приглянулся другой;

А этот любит другую,

Назвал своею женой.

За первого встречного замуж

Выходит с досады она;

Юноша бледный тоскует,

Лишился покоя и сна.

Вот старая сказка, что новой

Останется навек;

А с кем она случится,

Тот — конченый человек.

«Конченый человек» все же нашел в Париже (и где? в обувной лавке) свою женщину, 18-летнюю Эжени Миро, которую он назвал Матильдой. Девушку весьма простую и по умственному развитию явно не тянувшую на статус музы поэта. Гейне пытался дать ей образование, но она не смогла учиться. «У нее чудесное сердце, но слабая голова», — говорил Гейне своим друзьям. Она безрассудно тратила деньги и часто взрывалась не по делу, отчего Гейне прозвал ее «домашним Везувием». Почему он выбрал именно ее, остается загадкой. Может быть, потому, что она была веселого нрава, искусной любовницей и преданным другом? Весьма возможно. Когда Гейне окончательно слег и почти не вставал с постели, Матильда превратилась в заботливую и нежную сиделку, самоотверженно ухаживала за больным и как могла утешала его. К тому же она совершенно не ревновала Гейне к его поклонницам, среди которых была и последняя возлюбленная поэта, Камилла Сельдей, маленькая брюнетка с плутовскими глазами по прозвищу «Муха».

Сохранились письма Гейне к «милой, дорогой Mouche». Вот некоторые отрывки из них:

«…Радуюсь тому, что вскоре увижу тебя и запечатлею поцелуй на твоем милом личике. Ах, эти слова получили бы менее платонический смысл, если бы я еще был человеком. Но, к сожалению, я уже лишь дух; тебе, может быть, это приятно, меня же отнюдь не устраивает… Чувствую себя по-прежнему плохо: ничего, кроме неприятностей, припадков бешеной боли и ярости, вызванных моим безнадежным состоянием. Мертвец, жаждущий самых пылких наслаждений жизнью! Это ужасно! Прости!..»

«…Я был бы так рад видеть тебя, последний цветок моей печальной осени! Безмерно любимое существо!

Остаюсь вечно преданный тебе с глупою нежностью, Г. Г.»

«Дорогая Mouche! Я простонал всю очень дурную ночь и почти теряю мужество. Надеюсь, что завтра услышу над собой твое жужжанье. При этом я сентиментален, как влюбленный мопс…»

Матильда, этот «домашний Везувий» и официальная жена Гейне, любимый ею попугай Кокото и последняя возлюбленная, «Муха» — вот основной круг общения великого поэта. «Не будь у меня жены и попугая, — острил Гейне, — я — Господи, прости мне этот грех! — покончил бы с собою, как римлянин!»

Однажды больного Гейне навестил его старый знакомый Карл Маркс. В этот момент поэта переносили на простыне на кровать, и он заметил слабым голосом: «Видите, дорогой Маркс, дамы все еще носят меня на руках».


Юмор не покидал Гейне даже в тяжелые минуты. Однако паралич производил свое разрушительное дело — рвоты, обмороки, судороги… Последними словами поэта было: «писать… бумагу, карандаш…»

Генрих Гейне испил до дна предназначенную ему судьбой горькую чашу. Остается только утешаться его лирикой, иронией и юмором.

Несколько эпизодов из жизни Гейне.

Однажды у поэта, возвращавшегося из-за границы в Германию, таможенники спросили, не везет ли он запрещенных книг.

— О, очень много! — ответил Гейне.

— Где? — спросили бдительные чиновники.

— Тут, — ответил поэт, указывая на голову.

Гейне был весьма невысокого мнения о всех государственных служащих и говорил: «Существует лишь одна мудрость, и она имеет определенные границы, но глупостей существуют тысячи, и они беспредельны».

И еще одно «однажды». Как-то вечером Гейне и Бальзак прогуливались в Париже по Елисейским Полям. Мимо них прошла очаровательная дама.

— Посмотрите на эту женщину! — воскликнул Бальзак. — Как она держится, какое достоинство во всем теле! Этому нельзя научиться, это врожденное! Держу пари, дорогой друг, что она княгиня!

— Княгиня? — усмехнулся Гейне. — Готов поспорить, что это кокотка!

Они поспорили. Навели справки через знакомых, и выяснилось, что оба правы. Дама была действительно княгиня, но и кокотка тоже. Как говорится, едина в двух лицах.

А теперь еще один характерный для Гейне стих:

Как сообщают негры, у льва

Часто от скуки болит голова.

Тогда, чтоб избавиться от припадка,

Мартышку съедает он без остатка.

Я, правда, не лев, не помазан на царство,

Но я в негритянское верю лекарство,

Я написал эти несколько строф

И, видите, снова — бодр и здоров.

Это перевод Вильгельма Левика, а вообще Гейне переводили многие, до советских времен — от Лермонтова до Блока. Ну а после тоже многие.

Из дневника Корнея Чуковского, запись от 21 ноября 1932 года: «…В ГИХЛе выходят мои переводы из Гейне… предисловие написано Шиллером (был такой советский литературовед. — Ю. Б.) — ну топорно, ну тупо, но ничего, а вот примечания Берковского, это черт знает что — наглость и невежество…»

Бывало и так. Но гордились другим: много в СССР издавали и пропагандировали Гейне, в то время как в гитлеровской Германии книги поэта сжигали на кострах. В Советском Союзе даже был свой Генрих Гейне — Михаил Светлов, которого называли «красным», «советским Гейне». Вроде бы похожи лирика, ирония и юмор. Действительно, есть что-то сходное, однако одна существенная разница: степень таланта. Да и масштаб личности не тот. Не случайно известный пародист Александр Архангельский написал довольно-таки язвительную пародию под названием «Лирический сон» с намеком на популярную светловскую «Гренаду»:

Я видел сегодня

Лирический сон

И сном этим странным

Весьма поражен.

Серьезное дело

Поручено мне:

Давлю сапогами

Клопов на стене.

Большая работа,

Высокая честь,

Когда под рукой

Насекомые есть.

Клопиные трупы

Усеяли пол.

Вдруг дверь отворилась

И Гейне вошел.

Талантливый малый,

Немецкий поэт.

Вошел и сказал он:

— Светлову привет!

Я прыгнул с кровати

И шаркнул ногой:

— Садитесь, пожалуйста,

Мой дорогой!

Присядьте, прошу вас,

На эту тахту,

Стихи и поэмы

Сейчас вам прочту!..

Гляжу я на гостя —

Он бел, как стена,

И с ужасом шепчет:

— Спасибо, не на…

Да, Гейне воскликнул:

— Товарищ Светлов!

Не надо, не надо,

Не надо стихов!

Не надо ангажированных стихов. А что касается настоящего искусства, то тут… О статуе Венеры Милосской в Лувре Гейне вспоминал: «Я долго лежал у ее ног и плакал».

Таков был Генрих Гейне. Поэт-гладиатор с нежным сердцем. Во всяком случае, таким он мне представляется. Но возможны сотни других вариантов. К примеру, Наум Коржавин изложил всю жизнь поэта по-своему:

Была эпоха денег,

Был девятнадцатый век.

И жил в Германии Гейне,

Невыдержанный человек.

В партиях не состоявший,

Он как обыватель жил.

Служил он и нашим, и вашим —

И никому не служил.

Был острою злостью просоленным

Его романтический стих.

Династии Гогенцоллернов

Он страшен был, как бунтовщик.

А в эмиграции серой

Ругали его не раз

Отпетые революционеры,

Любители догм и фраз.

Со злобой необыкновенной,

Как явственные грехи,

Догматик считал измены

И лирические стихи.

Но Маркс был творец и гений,

И Маркса не мог оттолкнуть

Проделываемый Гейне

Зигзагообразный путь.

Он лишь улыбался на это

И даже любил. Потому,

Что высшая верность поэта —

Верность себе самому.

Так что жизнь Генриха Гейне или любого гения и всеобщего кумира можно изложить в толстенном научном исследовании, можно в коротком эссе, что я и сделал, а можно и в одном стихотворении. Словом, Гейне в разных вариантах. Выбирайте любого!

И, пожалуй, последнее. Пушкин и Гейне. Соприкасались ли два великих поэта или нет? Лично они знакомы не были, но заочно интересовались друг другом. К тому же они были почти ровесники. Пушкин моложе немецкого собрата менее чем на полтора года. В 1835 году Александр Сергеевич в письме шведско-норвежскому посланнику Густаву Нордингу благодарит его за «любезную контрабанду» — присылку четырех томов собрания сочинений Генриха Гейне, изданных по-французски в Париже в 1834–1835 годах. Эти книги, запрещенные в России, передал Пушкину граф Фикельмон.

Совсем недавно в Институте Генриха Гейне в Дюссельдорфе в его архиве нашли листок с заказом Гейне, который просил прислать ему в Париж из Гамбурга по каталогу Вильгельма Жовьена повести Пушкина во французском переводе. Стало быть, Гейне читал Пушкина, Пушкин — Гейне. Вот вам и пример часто встречающегося «странного сближения».

И легко предположить, что двух великих поэтов одолевали одни и те же «Ночные мысли» (так называется одно из стихотворений Генриха Гейне):

Как вспомню к ночи край родной,

Покоя нет в душе больной…

Свет и тень лорда Байрона

— Я всем сердцем присоединяюсь к тому, что ваше превосходительство говорили о Байроне, — заметил я, — но, как ни велик, как ни замечателен этот поэт, мне все же думается, что развитию человечества он будет способствовать лишь в малой мере.

— Тут я с вами не согласен, — отвечал Гёте. — Байронова отвага, дерзость и грандиозность — разве это не толчок к развитию? Не следует думать, что развитию и совершенствованию способствует только безупречно-чистое и высоконравственное. Все великое формирует человека.

И. П. Эккерман. «Разговоры с Гёте»
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

С каждым поэтом или писателем мы знакомимся — а затем возвращаемся к ним — в определенном возрасте: с одним в юные годы, с другим — в зрелые или даже поздние. Отсюда и разное восприятие одних и тех же текстов. В молодости мы выискиваем рассуждения о любви, в старости нас привлекают совсем иные мысли — о страдании, о смерти, о вечности.

К Байрону меня приобщила Марина Георгиевна Маркарьянц, учительница английского языка, которая, будучи любительницей литературы, приносила в школу своим любимым ученикам редкие или запретные тогда книги, например Анну Ахматову. Марина Георгиевна устраивала литературные семинары. На одном из них по ее совету я выступил с докладом о творчестве Байрона. Шел 1949 год, и надо было иметь определенную смелость говорить не о Фадееве или Шолохове, а именно о лорде Байроне. Это был мой первый литературоведческий опыт, о качестве которого уже ничего не скажешь: не сохранился. Но, готовясь к выступлению, я начитался Байроном всласть. Он мне нравился. Нравится и теперь.

И как справедливо писал М. Дубинский в книге «Женщины в жизни великих и замечательных людей» (она вышла в 1900 году в Санкт-Петербурге и переиздана уже в наши дни):


«Нет, пожалуй, ни одного великого поэта, который был бы так родственен русскому духу, как Байрон. Это почти русский поэт. Он писал пером Пушкина, водил рукой Лермонтова. Он царил в наших гостиных двадцатых и тридцатых годов, разочарованно зевал под маской Онегина, беспокойно блуждал по Руси под плащом Печорина и с негодованием метал громы устами Чацкого на балу у Фамусова. Он и теперь еще продолжает носиться со своей вечной тоскою по захолустным уголкам нашего обширного отечества, ничего не забыв и ничему не научившись. Даже его отрицательное отношение к своей родине — в какой-то степени наше отношение, потому что мы, как и он, не любим своекорыстной Англии, потому что, прикрывая громкими словами свою ненасытную алчность, она и в нас, как в великом творце Чайльд Гарольда, всегда будила чувство стыда и негодования, которых не заглушить никакими фразами о свободе, труде и цивилизации…»

Ах, этот байронизм! Вечно изводящая тоска. Разъедающая хандра. Гнетущее разочарование. И полнейший дискомфорт в душе. Откуда он? Сам Байрон пытался разобраться в своих эмоциях и записывал в дневнике 5 января 1821 года:

«В чем причина того, что всю мою жизнь я был более или менее ennuye (скучающий — франц. — Ю. Б.)? И что сейчас, пожалуй, даже меньше, чем в двадцать лет, насколько я помню? Не знаю, как ответить на это, но полагаю, что дело в каких-то врожденных свойствах; по этой же причине я просыпаюсь в дурном расположении духа — и так уже много лет. Умеренность в еде и усиленные физические упражнения, к которым я по временам прибегал, почти ничего не изменили. Больше помогала сильная страсть — под ее прямым воздействием я бывал странно возбужден, но не подавлен.

Доза солей вызывает у меня кратковременное опьянение, подобно легкому шампанскому. А вино и другие крепкие напитки делают угрюмым, даже свирепым — но молчаливым, замкнутым и не склонным к ссоре, если со мной не заговаривать. Плавание также вызывает у меня подъем духа, но обычное мое состояние — подавленность, которая усиливается с каждым днем. Это безнадежно; ведь я теперь даже менее ennuye, чем в девятнадцать лет. Заключаю так из того, что мне тогда не нужны были азартная игра, вино или какое-нибудь движение, иначе я чувствовал себя несчастным. Сейчас я научился хандрить спокойно и предпочитаю одиночество любому обществу — кроме общества дамы, которой я служу. Но что-то заставляет меня думать, что я — если доживу до старости — „начну умирать с головы“, подобно Свифту. Однако я не так страшусь идиотизма или безумия, как он. Напротив, я считаю, что некоторые спокойные формы их предпочтительнее того, что считается у людей здравым рассудком».

Однако хандра не помешала (а может быть, наоборот, способствовала) Байрону стать титаном периода романтизма в литературе и искусстве. Он был кумиром эпохи, как Наполеон. Наполеон — символ победных войн и умелой организации государства, Байрон — символ литературной и частной жизни. Наполеон наводил порядок в Европе, а герои байроновских поэм «Гяур», «Корсар», «Манфред» и «Каин» выступали в роли мятежников, не принимающих этот порядок. Они отвергали любые его утешительные иллюзии и прямо смотрели в «ночной, беззвездный» мрак «железного века».

Нужно мне

Напомнить о тебе, цивилизация!

О битвах, о чуме, о злодеянии

Тиранов, утверждавших славу нации

Мильонами убитых на войне…

Нет, Байрон не принимал мировой порядок тиранов (хотя и преклонялся перед Наполеоном как сильной личностью). Сердце поэта переполнялось страданием, когда он видел, что происходит вокруг, и прежде всего в его любимой Англии. С язвительной иронией изъясняется он в своей любви к родине, перечисляя все ее «блага»:

Налог на нищих, долг национальный,

Свой долг, реформу, оскудевший флот,

Банкротов списки, вой и свист журнальный,

И без свободы множество свобод…

А далее саркастически добавляет:

Клянусь регенту, церкви, королю,

Что даже их, как все и вся, люблю.

Как тут не вспомнить строки Лермонтова «Люблю отчизну я, но странною любовью!..» Параллели слишком явные, хотя Михаил Юрьевич и утверждал: «Нет, я не Байрон, я другой…»

Но вернемся к первоисточнику, то бишь к Байрону, чтобы взглянуть на него с другой стороны. Мы уже сказали вкратце о политических взглядах поэта (вся его жизнь была вызовом обществу), о его вкладе в мировую литературу. Вскользь добавим, что Байрон еще и богоборец, гордец, бунтарь, скептик, храбрец, отличный спортсмен и стрелок, человек щедрый и одновременно скаредный… Но речь поведем не об этом, а исключительно о Байроне как покорителе женских сердец, для которого чувство греха было неведомо.

Наш соотечественник поэт Павел Антокольский записывал о Байроне в дневнике как о благожелательном, добром, спокойном человеке: «Но совсем иное — Байрон и женщины. Это, конечно, обыкновенный Казанова, но с рефлексией…» (28 мая 1964).

Чтобы избежать тоски, сплина, хандры, лорд Байрон прибегал к женщинам как к своеобразному лекарству. Женщины врачевали его скорбный и печальный дух. Сколько их было? «200, хотя эта цифра, возможно, неточна. Я их последнее время перестал считать», — записывал Байрон в своем дневнике в Италии. Многих он не помнил совсем, многим даже посвящал стихи. Эти музы составляли, кстати, целую коллекцию: Лесбия и Каролина, Элиза и Анна, Марион и Мэри, Гарриет и Джесси… Во всех стихотворениях, посвященных своим любовницам-врачевательницам, чародейкам-искусительницам, Байрон романтически страстен.

О, только б огонь этих глаз целовать, —

Я тысячи раз не устал бы желать!

Всегда погружать мои губы в их свет,

В одном поцелуе прошло бы сто лет!

Но разве душа утомится, любя?

Все льнул бы к тебе, целовал бы тебя.

Ничто не могло б губ от губ оторвать:

Мы все б целовались опять и опять.

И пусть поцелуям не будет числа,

Как зернам на ниве, где жатва спела.

И мысль о разлуке — не стоит труда;

Могу ль изменить? — Никогда, никогда!

Стихотворение называется «Подражание Катуллу», написано оно в 1804 году, перевел его на русский Александр Блок. Стихотворение лирическое, отнюдь не эротичное, никаких «Джорджиад» — аналогов пушкинской «Гавриилиады» — Байрон не писал. Но если в поэзии он предпочитал аристократическую сдержанность, то в реальной жизни полигамия была стихией английского гения.

Повышенная сексуальность лорду Байрону, очевидно, передалась с генами, и прежде всего повинен в этом его отец, капитан Джон Байрон. Отчаянный авантюрист и ненасытный гуляка, за что получил прозвище «Бешеный Джон», он даже имел кровосмесительную связь с родной сестрой, но этого уже не выдержал дед поэта, тоже носивший характерное прозвище «Джек Ненастье». Он выгнал сына из дома и лишил его наследства. Отец Байрона отправился во Францию и там нашел богатую любовницу. Из троих детей, родившихся на чужбине, выжила только Аугуста, к этой сводной сестре позднее и воспылал любовью Джордж Байрон. Гены отца?..

Джордж Гордон Байрон появился на свет 22 января 1788 года с искривленной ногой — в результате родовой травмы. Знаменитая хромота Байрона! Ему удалось свести свой изъян почти на нет плаванием и верховой ездой. Но сексуальность!.. К его эротическому воспитанию приложила руку (и не только руку) некая Мей Грей, служившая нянькой в семье поэта. Три года подряд эта юная шотландка залезала в постель к мальчику, чтобы «поиграться его телом». Более того, приглашала его посмотреть, как она занимается сексом со своим очередным любовником. Неудивительно, что, став взрослым, лорд Байрон смело ринулся в пучину любовных страстей.

Когда умер отец, Джордж Гордон оказался единственным наследником: так, в десятилетнем возрасте, он стал лордом и шестым пэром Байроном.

Учился он в привилегированной школе Харроу и Кембриджском университете, науки давались ему легко. Но не занятия заботили юного лорда, а чувственные удовольствия. Через его жилище в Лондоне прошло множество проституток. Буйная плоть требовала буйных любовных игр. Чтобы поддержать свои физические силы, Байрону приходилось прибегать к настойке опия.

А еще попойки с друзьями, оргии на лоне природы… Прямо падший ангел. Но все эти оргиастические увлечения Байрона можно объяснить и еще одной причиной: несчастливой любовью. В юности он был без ума от Мэри Хэворт, но она его отвергла, бросив своей воспитательнице роковую фразу, которую он случайно услышал: «Ты думаешь, мне очень нужен этот хромой мальчик?!» О, если бы она тогда ответила взаимностью на чувства юного лорда, вполне возможно, он удержался бы от распущенности, но этого не произошло. Отказ — и на сердце Байрона осталась незаживающая рана.

Катастрофа, которой закончилась первая любовь, родила, как утверждает Андре Моруа, потребность сентиментальных переживаний, ставших для Байрона необходимостью. «В покое он не мог найти вкуса к жизни. Настроен был услышать голос каждой страсти, если бы только могла она вернуть ему неуловимое чувство собственного существования».

Молодой лорд отправляется в путешествие — подчиняясь зову и романтически мятежных, бунтарских, и чувственных страстей. Португалия, Испания, Греция, Албания… Новые страны — новые женщины. Но не только. В порыве вдохновения он создает свое «Паломничество Чайльд Гарольда», которое приносит ему мировую славу. Первый тираж книги разошелся мгновенно. В Англию Байрон вернулся триумфатором. Хозяйки салонов наперебой стремились заполучить модного автора. Замужние дамы и невесты на выданье млели при одном лишь упоминании его имени.

Жил в Альбионе юноша. Свой век

Он посвящал лишь развлеченьям праздным,

В безумной жажде радостей и нег

Распутством не гнушаясь безобразным,

Душою предан низменным соблазнам,

Но чужд равно и чести и стыду,

Он в мире возлюбил многообразном,

Увы! лишь кратких связей череду

Да собутыльников веселую орду…

Прочитав «Гарольда», одна из хозяек модного салона леди Каролина Лэмб пожелала увидеть автора. Он был ей представлен. «Это прекрасное бледное лицо — моя судьба», — записала она в дневнике.

Каролина стала любовницей Байрона, причем весьма настырной и ревнивой. Она устраивала для него приемы, писала ему письма и сама доставляла их на дом, переодетая пажом или кучером. Вскоре «леди Каро» наскучила поэту, он хотел ее бросить, но это оказалось делом трудным. Потеряв самообладание, она учинила громкий скандал своему возлюбленному, разбила окно и осколками стекла порезала себе руки, заявив присутствующим (а все это происходило на балу), что ее покалечил Байрон. Кстати, об их шумном романе был снят в конце XX века в Великобритании фильм под названием «Леди Каролина Лэмб». Заглавную героиню сыграла Сара Майлз.

Роман леди Каро с Байроном длился семь с половиной месяцев: с 25 марта по 9 ноября 1812 года. Рассказывают, что они встретились много лет спустя. Каролина Лэмб была уже старой и ехала с мужем в экипаже, навстречу им повстречалась траурная процессия. На вопрос мужа Каролины: «Чьи это похороны?» — ему ответили: «Лорда Байрона». Леди Каро не расслышала этих слов, а муж не рискнул их повторить.

Но это произошло много лет спустя. А тогда, после кровавой сцены, имевшей шумный общественный резонанс, Байрону пришлось спешно уехать в Оксфорд, где его утешительницей стала Джейн Элизабет Скотт, 40-летняя жена графа Харли.

В июле 1813 года произошло то, что назревало давно: 25-летний Байрон и 21-летняя Аугуста вступили в кровосмесительную связь. Джордж с детства старался опекать Аугустину и всегда нежно к ней относился. «Помни о том, дорогая сестра, что ты самый близкий мне человек… на свете, не только благодаря узам крови, но и узам чувства».

Платоническая любовь перешла в сексуальные отношения. Позднее Байрон утверждал, что Аугуста отдалась ему скорее из сочувствия, чем из страсти. Для него сестра являлась страшным соблазном, который долго его искушал. Знаток человеческих душ Андре Моруа считает, что Байрону всегда достаточно было только подумать об опасной страсти, чтобы она начала его преследовать. А как заметил кто-то из великих, чтобы избавиться от искушения, надо ему поддаться. И поэт поддался.

Положение сложилось крайне двусмысленное и запутанное. Аугуста была замужем и имела троих детей, а тут еще и «дитя греха»: она родила от Байрона дочь Медору. Продолжать отношения было чрезвычайно опасно, и они в конечном счете расстались. Байрон дарит Аугусте свой портрет, а она в ответ прядь своих волос и письменное признание на французском:

Делить все твои чувства,

Смотреть только твоими глазами,

Слышать только твои советы, жить

Только для тебя — вот мои желания,

Мои намерения, единственная судьба,

Которая может дать мне счастье.

Само собой разумеется, тайну их отношений скрыть не удалось. Как отмечает один из биографов поэта, Байрон никогда не хотел и не умел скрывать свои дела, считая справедливым их судьей только себя. Атмосфера вокруг светского нарушителя морали сгущалась, и тот наконец понял, что стоит перед выбором — либо уехать из Англии, либо жениться и коренным образом изменить жизнь. Женитьба была бы для него сумасшествием, но именно поэтому ему подходила… Его избранницей стала Анабелла Мильбанк. Казалось бы, все прекрасно: молода, хороша собой и богата. К тому же наивна. Анабеллу увлекали больше математика и метафизика, чем сплетни и пересуды вокруг мужа.

Но… ничего хорошего из этого брака не вышло. Байрон не только не любил свою супругу, но и дурно с ней обращался. Жизнь превратилась в кошмар для обоих. Не исправило положения и рождение дочери Ады. Все это происходило еще до разрыва с Аугустой. Отношения брата с сестрой вскоре стали известны Анабелле. Будучи созданием весьма кротким, она была готова примириться с жизнью втроем, но и это не сохранило мира в их семье. «Я была близка к сумасшествию, — писала Анабелла, — но, чтобы не допустить чувства мести, вычеканила в себе другое чувство — романтического прощения».

Все кончилось разводом и разделом имущества. Леди Байрон покинула лондонское жилище на Пикадилли, 13, и с маленькой дочкой отправилась в Кирби. Байрон никогда больше их не видел. Но, покидая Англию, он написал письмо Анабелле: «Я уезжаю, уезжаю далеко, и мы с тобой уже не встретимся ни на этом, ни на том свете… Если со мной что-то случится, будь добра к Аугусте, а если и она к тому времени станет прахом, то к ее детям».

25 апреля 1816 года Джордж Гордон Байрон покидает берега Альбиона.

Дул свежий бриз, шумели паруса,

Все дальше в море судно уходило,

Бледнела скал прибрежных полоса,

И вскоре их пространство поглотило…

Так описывает свое отплытие Байрон в поэме о Чайльд Гарольде.

Вначале он жил в Женеве вместе со своим другом — поэтом Перси Биши Шелли и его молодой женой Мэри. Здесь, оставаясь верным себе, он соблазнил сестру Мэри — Клэр Клэрмонт, которая забеременела от него. И, бросив ее, отправился в Венецию. Нет, положительно Байрон не приносил женщинам счастья. О своих «подвигах» он неизменно писал Аугусте в Англию: «Я испытал столько ненависти, что не худо бы для разнообразия посмотреть, что такое любовь».

В Венеции Байрон прожил с перерывами два года, написав третий акт «Манфреда» и сатирическое произведение «Беппо», которое можно считать предшественником такого шедевра, как «Дон Жуан». Творческие порывы перемежаются у поэта, как обычно, с любовными порывами. Он завел сразу несколько романов с прекрасными итальянками, которые отнюдь не принадлежали к высшему обществу. Байрон не скрывает своих многочисленных связей, ему даже доставляет удовольствие слышать ропот своего сословия. Вызов обществу — это привычное его состояние.

На одном из светских приемов Байрон знакомится с молодой и красивой Терезой Гвиччиоли, дочерью и сестрой известных заговорщиков графов Гамба. «Тициановская блондинка с прекрасными зубами, густыми локонами и чудесной фигурой», Тереза чем-то напоминает ему Аугусту. К тому же она пылкая патриотка, и это импонирует свободолюбивому английскому поэту. Она замужем, но ради Байрона разводится со своим старым мужем. Байрон серьезно подумывает о женитьбе на ней.

«Я люблю тебя, — писал он графине Гвиччиоли 25 августа 1819 года, — и ты любишь меня, по крайней мере так говоришь ты и так действуешь, словно любишь меня, что при всяких обстоятельствах является для меня огромным утешением. Я же не только люблю, я не могу перестать тебя любить…»

Он любит, но не забывает своей Аугусты, которой регулярно сообщает о всех своих сердечных маршрутах и адресатах.

Последнее место действия любовного романа с Терезой — город Пиза, куда ссылают семейство Гамба.

Чем еще занимался в Италии Байрон? Вот одна из записей в дневнике, датированная 17 января 1821 года:

«Ездил по лесу — стрелял — обедал. Получил связку книг из Англии и Ломбардии — английских, итальянских, французских и латинских. До восьми читал, пошел в гости.

Сегодня верхом не ездил, так как почта пришла с опозданием. Читал письма — получил всего две газеты вместо двенадцати, которые ожидал. Поручил Леге написать Галиньяни об этой небрежности и добавил поскриптум. Пообедал.

В восемь собирался выйти из дома. Явился Лега с письмом относительно одного неоплаченного счета из Венеции, который я считал давным-давно оплаченным. Я пришел в такое бешенство, что едва не потерял сознания. С тех пор чувствую себя больным. Поделом мне за мою глупость — но как было не рассердиться на этих мошенников? Впрочем, счет всего на двадцать пять фунтов».

Любопытно, правда? Великий поэт и великий любовник в быту.

Новые отношения с графиней Гвиччиоли зашли в тупик. Она стала надоедать Байрону своей ревностью и сентиментальностью. И еще одно обстоятельство: пока она была замужем и приходилось скрывать свою связь, это волновало Байрона, но как только Тереза оказалась свободной и беспрепятственно доступной, страсть быстро увяла в атмосфере покоя и повседневности. К тому же Байрона увлекла новая идея: свобода Греции.

3 августа 1823 года после долгого и опасного плавания он прибывает в Кефалонию. Здесь разворачивает активную деятельность: набирает добровольческие отряды, лично участвует в строевой подготовке солдат, разрабатывает планы военных действий. Затем переезжает в Миссолонги, поближе к боевым действиям. Вдохновляет. Организует. Участвует.

В день своего 36-летия, 22 января 1824 года, в Миссолонгах, он пишет стихи:

Пора мне стать невозмутимым:

Чужой души уж не смутить;

Но пусть не буду я любимым,

Лишь бы любить!

Мой сад — в желтеющем уборе,

Цветы осыпались давно:

Червь точит грудь, и только горе

Мне суждено…

Байрон чувствует, что конец его близок. «Я должен довести дело греков до конца — или оно меня», — шутит он. Но на самом деле ему не до шуток. Победа, за которую он борется, на самом деле кажется ему призрачной. Психика его расшатана. Здоровье доставляет массу неприятностей. Как следствие неразборчивых связей — гонорея, «проклятие Венеры», как он ее называл.

Короче говоря, Байрон, как и чуть позднее Пушкин, его российский собрат, сам жаждал гибели. Александр Сергеевич нашел ее в дуэли, а Джорджа Гордона Байрона подстерегла злокачественная лихорадка на болотах Миссолонги.

19 апреля 1824 года в возрасте 36 лет и 3 месяцев лорд Байрон скончался. Агония его была мучительной. Умирая, он якобы сказал:

— Думаете, я дорожу жизнью? Вздор! Разве я не взял от нее все возможное и невозможное?

Игорь Северянин поместил Байрона в свой цикл «Медальоны»:

Не только тех он понял сущность стран,

Где он искал — вселенец — Человека,

Не только своего не принял века —

Всех, — требовательный, как Дон Жуан.

Британец, сам клеймящий англичан,

За грека биться, презирая грека,

Решил, поняв, что наилучший лекарь

От жизни — смерть, и стал на грани ран.

Среди аристократок и торговок

Искал внутри хорошеньких головок

Того, что делает людей людьми.

Но женщины для песнопевца воли

Объединились вплоть до Гвиччиоли

В угрозу леди Лэмб: «Remember me».

(1927)

Лорда Байрона хоронили как воина. Гроб был покрыт черным плащом, на крышке лежали шлем, меч и лавровый венок.

Вот и все, пожалуй, о Байроне — поэте-воине, если, конечно, рассказывать коротко. Но он обладал еще и способностью аналитически мыслить, а этой чертой обладают далеко не все поэты и практически никто из воинов.

В дневнике Байрона от 28 января 1821 года есть приписка, имеющая подзаголовок «Еще одна мысль». Интересно с ней познакомиться. Вот она:

«Отчего на вершине всех человеческих стремлений и успехов светских, общественных, любовных, честолюбивых и даже стяжательских — примешиваются некоторое сомнение и печаль — страх перед грядущим — сомнение в настоящем — воспоминания о прошлом, заставляющие предугадывать будущее? (Лучший из предсказателей Будущего — это Прошедшее.) Отчего все это? Не ведаю. Быть может, потому, что на вершине мы более всего подвержены головокружению и что с большой высоты падать страшнее — чем выше, тем ужаснее и величественнее. Мне кажется поэтому, что страх отчасти относится к ощущениям приятным; Надежда, во всяком случае, к ним относится; а разве бывает Надежда без примеси страха где-то в глубине? А что может быть сладостнее Надежды? И если бы не Надежда, где было бы будущее? — в аду. Где находится настоящее, говорить бесполезно, большинство из нас и без того это знает. Что касается прошедшего — что остается от него в памяти? Обманутые надежды; во всех делах людских мы видим Надежду — Надежду — Надежду. Любого обладания нам хватает на шестнадцать минут, хоть я их и не считал. Откуда бы мы ни начинали, мы знаем, где все должно окончиться. Но что из того, что мы знаем? Люди не становятся от этого ни лучше, ни мудрее. Во время ужасов чумы люди были еще более жестоки и развратны, чем всегда. Тайна сия велика. Я чувствую почти все, но ничего не знаю…»

И еще одна запись из января 1821 года, с изрядной долей печали:

«Течение веков меняет все в мире… За исключением самого человека, который всегда был и будет жалкой тварью. Бесконечное многообразие жизней не ведет ни к чему иному, кроме как к смерти, а бесконечность желаний приводит всего-навсего к разочарованию…»

То есть к байронизму. Ну, что ж, Байрон есть Байрон.

Пусть будет песнь твоя дика. — Как мой венец,

Мне тягостны веселья звуки!

Я говорю тебе: я слез хочу, певец,

Иль разорвется грудь от муки…

Это «Еврейская мелодия» Байрона в классическом переводе Лермонтова. Словом, «душа моя мрачна». Вам хочется света? Тогда перевернем страницу.

«Цветы зла» вчера и сегодня

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат

И душу нам гнетут, и тело разъедают;

Нас угрызения, как пытка, услаждают,

Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье — притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

…Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья,

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья…

Шарль Бодлер. Вступление к книге «Цветы зла». Перевод Эллиса
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

I

Впервые с творчеством Бодлера я познакомился в молодости, в январе 1953 года. То была волнующая пора исканий, метаний и неуверенности в себе. Призыв Бодлера из стихотворения в прозе «Опьяняйтесь» пришелся весьма кстати:

«Нужно быть всегда в опьянении. В этом все, в этом единственная задача. Чтобы не чувствовать ужасной тяжести Времени, которое ломит ваши плечи и пригибает вас к земле, нужно опьяняться беспрерывно. Но чем? Вином, поэзией, добродетелью, — чем хотите, но опьяняйтесь… Чтобы не быть рабами и мучениками Времени, опьяняйтесь, опьяняйтесь без конца! Вином, поэзией или добродетелью, — чем хотите».

Лично Бодлер опьянялся поэзией, наркотиками и любовью. Но так и не смог победить Время. Он, правда, не использовал еще одну возможность — добродетель, но этот искус ему оказался не по плечу. «Он был несчастен, несчастен глубоко — отнюдь не только внешней судьбой, но и внутренне» (Н. Конрад). «Жил во зле, добро любя» — сказал о нем Горький. Если использовать выражение Гегеля, то Бодлер — классический пример «несчастного сознания».

Можно сказать иначе: каждый из нас полководец своих сил и возможностей и ведет битву — кто просто, чтобы выжить, кто за достойную жизнь, а кто за славу и деньги. Бодлер тоже вел свои «полки», но вел их неумело и потерпел, по выражению Сартра, «жизненное поражение». В жизни он ничего не добился и ни в чем не преуспел. А в поэзии? Да. Но опять лишь посмертно.

II

Однако отложим оценки и обратимся к краткой канве жизни. Сохранилась любопытная биографическая заметка самого Бодлера. Воспроизведем ее:

«ДЕТСТВО: старая мебель в стиле Людовика XVI, античности. Консульства; пастели, общество из восемнадцатого века.

После 1830 года — коллеж в Лионе, тумаки, битвы с учителями и товарищами, тяжкое уныние.

Возвращение в Париж, коллеж; воспитание под руководством отчима (генерала Опика. — Ю. Б.).

ЮНОСТЬ: исключение из коллежа Людовика Великого, история с экзаменом на степень бакалавра.

Путешествие в Пиренеи с отчимом.

Привольная жизнь в Париже, первые литературные связи: Урлиак, Жерар, Бальзак, Ле Вавассер, Делатуш.

Путешествия в Индию: первое приключение, корабль лишается мачт; Маврикий, остров Бурбон, Малабар, Цейлон, Индустан, Капская колония (Кейптаун); блаженные прогулки.

Второе приключение: возвращение на судне без провианта и кораблекрушение.

Возвращение в Париж; новые литературные связи: Сент-Бёв, Гюго, Готье.

Очень долгие и тяжкие усилия заставить какого-нибудь издателя газеты меня понять.

Постоянная тяга с детства ко всем произведениям изобразительного искусства.

Одновременное углубление в философию и в прекрасное в прозе и поэзии; вечная, ежесекундная связь идеала с жизнью».

А теперь раздвинем рамки автобиографической заметки и кое-что расшифруем.

Автор предисловия к изданию книги Бодлера (1993) Георгий Косиков пишет:

«Он родился от „неравного брака“, когда 9 апреля 1821 г. (литературная энциклопедия дает иную дату: 17 апреля. — Ю. Б.) Шарль Пьер появился на свет, его отцу, Жозефу Франсуа Бодлеру, было уже 62 года, а матери, Каролине, — 28 лет. Хотя Франсуа Бодлер умер, когда ребенку не исполнилось и 6 лет, тот на всю жизнь сохранил к отцу теплое детское чувство, граничащее с преклонением, и любил вспоминать благородного седовласого старца с красивой тростью в руке, гулявшего с ним по Люксембургскому саду и объяснявшего смысл многочисленных статуй.

Впрочем, психическая травма, полученная Бодлером в детстве, заключалась для него не в раннем сиротстве, а в „предательстве“ матери, которая уже на следующий год после смерти мужа решилась вступить в новый брак — на этот раз с 39-летним майором Жаком Опиком. Прямой, честный и дисциплинированный, Опик, хотя и не смыслил ничего в изящных искусствах и литературе, все же не был ни грубым солдафоном, ни жестоким человеком, способным притеснять пасынка. И однако Бодлер до самой смерти отчима так и не простил ему того, что он „отнял“ у него мать, которая, со своей стороны, совершила повторную „измену“: в 1832 году, когда семье по служебным делам майора пришлось перебраться в Лион, 11-летнего Шарля и вовсе удалили из дома, отдав в интернат при лионском Королевском коллеже. Обида, ревность и ненависть беспомощного существа, брошенного на произвол судьбы, — вот что привело к возникновению знаменитой „трещины“ в душе Шарля Бодлера, чувства оставленности, изводившего его всю жизнь».

Кстати, фамилия «Бодлер» переводится как обоюдоострый нож. И в этом есть некий символ: судьба кромсала сердце Бодлера, а в ответ он кромсал сердца ближних. «Совсем еще ребенком, — писал Бодлер, — я питал в своем сердце два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни».

«Восторг жизни» — это близость и тепло матери, но она его предала, как считал Бодлер. Приведем выдержку из очерка Сартра о Бодлере:

«Еще вчера он был целиком погружен в исполненную согласия и единодушия жизнь четы, состоявшей из него самого и его матери. И вот эта жизнь отхлынула, словно отлив, оставив его на берегу, как одинокий сухой камень; лишившись всякого оправдания, он со стыдом обнаружил свою сирость, обнаружил, что его существование дано ему „просто так“. К чувству бешенства, испытываемому изгнанником, примешивается чувство отлученности. Вспоминая это время, Бодлер писал в „Моем обнаженном сердце“: „С детства — чувство одиночества. Несмотря на родных — и особенно в среде товарищей, — чувство вечной обреченности на одинокую судьбу“. Уже тогда он воспринимал свою отторженность как судьбу…»

Сартр приводит свидетельство Жюля Бюиссона, дружившего с поэтом в юности: «Бодлер обладал весьма чувствительной, тонкой, своеобразной и нежной душой, давшей трещину при первом же столкновении с жизнью».

Словом, Бодлер не был бойцом и не хотел им быть. Он жил на содержании семьи. Не удосужился научиться какому-нибудь профессиональному мастерству, ибо считал любое дело, кроме литературы, совершенно ненужным. Уже в зрелые годы он говорил: «Быть полезным человеком всегда казалось мне ужасной гадостью». Особенно возмущали его коммерсанты и коммерция: «Коммерция по сути своей дело сатанинское».

Итак, Бодлер — исключительно поэт. Вольная пташка. Впрочем, еще денди. Он всегда стремился быть денди, безупречно выглядеть «в любое время дня и ночи». Красил волосы. Они у него были длинные, как у женщины. Красил ногти. Любил носить розовые перчатки. Придавал большое значение своей обуви. Здесь следует вспомнить основателя дендизма Джорджа Брэммеля, который, как гласит предание, чистил свои ботинки шампанским. Нет, Бодлер не употреблял шампанское в качестве моющего средства. Но он был истинным денди-фланером, любящим гулять, фланировать по улицам Парижа, превращая свои прогулки в некий перфоманс. Он любил не только наблюдать и подглядывать (а это уже вуайеризм), но и выглядеть яркой фигурой, привлекающей внимание толпы.

Современник рисует такой портрет Бодлера: «Медленными шагами, несколько развинченной, слегка женской походкой Бодлер шел по земляной насыпи Намюрских ворот, старательно обходя грязные места и, если шел дождь, припрыгивая в своих лакированных штиблетах, в которых с удовольствием наблюдал свое отражение. Свежевыбритый, с волнистыми волосами, откинутыми за уши, в безупречно белой рубашке с мягким воротом, видневшимся из-под воротника его длинного плаща, он походил и на священника, и на актера».

Кто-то может усмотреть в этом портрете признаки «голубизны». Странно, что сам Бодлер часто распускал о себе слухи как о гомосексуалисте, хотя, возможно, им совсем и не был. Еще ему нравилось представлять себя тайным агентом полиции, а когда этому верили, он от души веселился.

Очень странным человеком был этот Бодлер. Не любил природу за ее пышность и плодородие. Тяготился солнцем. Больше всего любил сумеречное время дня, подернутое дымкой небо, «белесые дни, теплые и туманные», «юные болезненные тела». Ему нравились все создания, вещи и люди, которые выглядели ущербными. Он тяготел к распаду.

Бодлер — певец сплина, скуки и зачарованной задумчивости. Одно из своих стихотворений он так и назвал — «Задумчивость»:

Остынь, моя Печаль, сдержи больной порыв.

Ты вечера ждала. Он сходит понемногу

И, тенью тихою столицу осенив,

Одним дарует мир, другим несет тревогу.

В тот миг, когда толпа развратная идет

Вкушать раскаянье под плетью наслажденья,

Пускай, моя Печаль, рука твоя ведет

Меня в задумчивый приют уединенья.

Подальше от людей. С померкших облаков

Я вижу образы утраченных годов,

Всплывает над рекой богиня Сожаленья,

Отравленный закат над аркою горит,

И темным саваном с Востока уж летит

Безгорестная Ночь, предвестница Забвенья.

(Пер. С. Андреевского)

Однако вернемся к биографии поэта. После получения степени бакалавра он не стал продолжать образование, предпочтя рассеянный образ жизни: встречи с друзьями, литературные знакомства, ленивое ничегонеделанье, интерес к злачным местам («Ранняя тяга к женщинам, mundi muliebrus, ко всем этим струящимся, мерцающим, благоухающим одеяниям, порождает высшую гениальность», — утверждал Бодлер). Общение с проститутками не прошло даром: осенью 1836 года Бодлер заразился сифилисом, но это обстоятельство ничего не изменило в его жизни.

В 1843 году Бодлеру привалило отцовское наследство (100 тысяч франков), и это дало ему возможность продолжать жизнь скучающего денди, беспечно сорящего деньгами. Обеспокоенные родственники не могли допустить такого мотовства и установили через суд опеку над ним. Все последующие годы после суда Бодлер получал лишь ежемесячное скромное пособие, небольшую ренту, что, естественно, приводило его в бешенство. Во время революции 1848 года он призывал разгневанную толпу «расстрелять генерала Опика!» К тому времени отчим стал генералом.

Кстати, а что делал Бодлер в революционные июньские дни в Париже? Сражался с оружием в руках на баррикадах. Что привело его к бунту? Позднее Бодлер сам попытается дать объяснение своему порыву:

«Мое опьянение в 1848 году. Какой природы было это опьянение? Жажда мести. Природное удовольствие от разрушения. Литературное опьянение; воспоминания о прочитанном».

Это как понимать? Будоражил пример Робеспьера и других бешеных якобинцев? Но так или иначе, никакой подлинной революционности в Бодлере, конечно, не имелось. Было лишь общее неприятие реальности, отвращение к общественным нормам. Невыносимо давила опека. Мучительно не хватало денег. Литература, которой он стал заниматься, не освобождала от внешних и внутренних проблем. В силу всех этих причин Бодлер постоянно находился в тисках тоски, байроновской «мировой скорби».

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Тоска, унынье, стыд терзали вашу грудь?

И ночью бледный страх… хоть раз когда-нибудь

Сжимал ли сердце вам в тисках холодной стали?

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

С отравой жгучих слез и яростью без сил?

К вам приводила ночь немая из могил

Месть, эту черную назойливую гостью?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вам летним вечером, на солнце у больниц,

В глаза бросались ли те пятна желтых лиц,

Где синих губ дрожит мучительная складка?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

Угрозы старости уж леденели вас?

Там в нежной глубине влюбленно-синих глаз

Вы не читали снисхождения к сединам?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

О, ангел счастия, и радости, и света!

Бальзама нежных ласк и пламени ланит

Я не прошу у вас, как зябнущий Давид…

Но, если можете, молитесь за поэта

Вы, ангел счастия, и радости, и света!

Это стихотворение Бодлера «Искупление» в переводе Иннокентия Анненского. Замечу попутно, что Бодлера весьма охотно переводили русские поэты. Одним из самых преданных «бодлерианцев» являлся поэт Эллис. Что касается «Искупления», то существует и другой прекрасный перевод — Ревича, последние две строки у него звучат так:

А я прошу у вас лишь благостных молений,

Мой ангел радостный, мой светоносный гений!

III

Каждое время имеет свою литературу. После эпопеи наполеоновских войн и революции 1848 года во Франции установился буржуазный порядок, который принес многим глубокое разочарование. Усиленное развитие капитализма, растущая власть денег… Время накладывало существенный отпечаток на любые человеческие отношения, на мораль и искусство. Все это болезненно переживал Бодлер, «новизна жизни» еще больше усиливала его склонность к ипохондрии. Поэзия для Бодлера стала своеобразным убежищем от суетного потока жизни. «Словесное мастерство, музыкальную и ювелирную точность выражения он возлюбил как средство перечеканить свои печали в произведения искусства и тем самым хоть несколько утолять их» — таково мнение Анатолия Луначарского (бывшего советского наркома можно ругать за что угодно, но он действительно любил искусство — в частности, поэзию — и неплохо разбирался в нем).

Как всякий чувствительный человек, Бодлер тяготел к идеальному. При всем своем внешнем дендизме он мечтал о совершенном устройстве общества, где воплотились бы в жизнь великие принципы свободы и равенства людей, где торжествовала бы гармония труда и искусства. Но, присматриваясь к действительности, изучая историю человеческой цивилизации, Бодлер пришел к выводу, что никакой счастливой Аркадии, страны грез и красоты, быть не может по причине несовершенства самого человека, органических пороков, присущих ему изначально. Не случайно в стихотворении, предваряющем сборник «Цветы зла», Бодлер восклицает:

…Среди чудовищ, рыкающих, свистящих,

Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,

Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей,

Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих,

Нет криков яростных, но странно слиты в нем

Все исступления, безумства, искушенья;

Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье,

Оно поглотит мир одним своим зевком!..

Кто это «оно»? Человеческое «я» и одолевающая его скука.

Как это удивительно перекликается с «Записками из подполья» Достоевского: «…Нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен… упрет руки в боки и скажет всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с той целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!..»

История общества давала Бодлеру массу печальных примеров, когда кровь человеческая лилась рекою в надуманных войнах, в нелепых конфликтах, из-за непонимания, глупости или личных амбиций сильных мира сего.

Ты, ненависть, живешь по одному закону:

Сколь в глотку ни вливай, а жажды не унять.

(«Бочка ненависти», пер. А. Эфрона)

Иррациональность человеческих поступков, непостижимый размах качелей добра и зла пугали Бодлера.

«Ужас жизни» превалировал над «восторгом». Свои настроения поэт выразил в прекрасном стихотворении «Человек и море»:

Свободный человек! недаром ты влюблен

В могучий океан: души твоей безбрежной

Он — зеркало; как ты, в движеньи вечном он,

Не меньше горечи в твоей груди мятежной.

Как по сердцу тебе в него нырять,

На нем покоить взгляд! В его рыданьях гневных

И диких жалобах так любо узнавать

Родные отзвуки своих невзгод душевных!

Равно загадочны вы оба и темны,

Равно объяты вы молчаньем ледовитым.

Кто, море, знает ключ к твоим богатствам скрытым?

Твои, о человек, кто смерит глубины?

И что же? Без конца, не зная утоленья,

Войну вы меж собой ведете искони!

Так любите вы смерть и ужасы резни.

О, братья-близнецы, враги без примиренья!

(Пер. П. Якубовича)

Еще более страшила Бодлера железная поступь прогресса. В черновом отрывке находим такие строки: «Машинное производство так американизирует нас, прогресс в такой степени атрофирует у нас всякую духовность, что никакая кровавая, святотатственная, противоестественная утопия не сможет даже сравниться с результатами этих американизации и прогресса…»

«Прогресс нынешнего времени ведет к тому, — обращался далее Бодлер к современному ему буржуа, — что из всех твоих органов уцелеет лишь пищеварительный тракт! Время это, может быть, совсем близко, кто знает, не наступило ли оно!..»

Американизация, духовность — ну прямо из словаря нынешних российских патриотов, с той лишь разницей, что слово «духовность» понимается по-разному: Бодлером — как достижения мировой культуры, а нашими патриотами-почвенниками — как община и православие, с внутренней изоляцией от всего мира.

Свои опасения по поводу американизации Бодлер высказал в 1855 году, а спустя сто с лишним лет его родина действительно превратилась в вотчину межнациональных корпораций и подверглась интеллектуальному оскоплению. Империализм в области культуры стал интенсивно насаждать в Европе свою розовую мечту о стандартизации и единообразии. «Я не знаю, что такое иностранец», — с гордостью заявил французский политик 1970-годов Жан Жак Серван-Шрейбер. Американская, а точнее, всемирная, культура с ее стандартным набором идей и материальных благ безудержно разливается ныне от берегов Сены до Вислы, и уже докатилась до Волги. Похоже, что «битва против джинсов», по выражению Мишеля Жобера, увы, проиграна.

Бодлер пришел бы в ужас от того, во что вылилось, во что материализовалось его предчувствие: француз и американец в настоящее время читают одни книги, ходят в одинаковых джинсах, слушают одну и ту же музыку, смотрят одни и те же фильмы. Но о кино Бодлер, к счастью для себя, не догадывался, а тем более об Интернете. Его страшила даже такая, казалось бы, безвинная вещь, как фотография.

В статье 1859 года «Современная публика и фотография» Бодлер отмечал, что «неправильно использованное развитие фотографии в значительной мере способствовало, как и вообще всякое материальное развитие, оскудению гения французского народа, уже без того довольно скудного. Поэзия и прогресс — это два честолюбца, ненавидящих друг друга инстинктивной ненавистью… Пусть фотография станет служанкой наук и искусства, но очень покорной служанкой, такой, как печать или стенография, не создающие и не заменяющие литературы. Если же ей позволят… овладеть всем тем, что приобретает ценность потому, что человек вложил в это свою душу, — тогда горе нам…»

С неприязнью относился Бодлер и к газетам.

«Какую газету ни прогляди, за какой угодно день, месяц, год, — непременно наткнешься в каждой строчке на свидетельство самой чудовищной людской испорченности, соседствующее с самым поразительным бахвальством собственной честностью, добротой, милосердием, а также с самыми бесстыдными декларациями касательно прогресса и цивилизации.

Что ни газета, от первой строчки до последней — сплошь нагромождение мерзостей. Войны, кровопролития, кражи, непристойности, истязания, преступления властителей, преступления народов, преступления частных лиц, упоение всеобщей жестокостью.

И вот этим-то омерзительным аперитивом ежеутренне сдабривает свой завтрак цивилизованный человек. В нынешнем мире все сочится преступлением — газета, стена, лицо человеческое.

Не представляю себе, как можно дотронуться до газеты чистыми руками, не передернувшись от гадливости».

Какое точное современное ощущение! Да, Бодлер — наш современник. Так и хочется обратиться к нему: дай руку, товарищ далекий!.. Но не подал бы. Гордый был человек. Чернь презирал.

Еще одна цитата из книги записок под названием «Мое обнаженное сердце»:

«Вера в прогресс — учение лентяев, учение бельгийцев. Ее можно уподобить расчету человека на то, что порученное ему дело исполнят соседи.

Не может быть прогресса (настоящего, нравственного) нигде, кроме как в человеке и посредством усилий самого человека.

Но мир полон людей, умеющих мыслить только сообща, всем скопом. Отсюда все эти Бельгийские общества.

А еще есть люди, которые умеют веселиться только в стаде. Истинный герой веселится в одиночку.

Вечное превосходство Денди…»

Так что Денди руки не подает. Денди бродит в одиночестве, и все его мысли — об утраченном эдеме:

О, как ты стал далек, утраченный эдем,

Где синий свод небес прозрачен и спокоен,

Где быть счастливыми дано с рожденья всем,

Где каждый, кто любим, любимым быть достоин, —

О, как ты стал далек, утраченный эдем!..

Для чистых радостей открытый детству рай,

Он дальше сказочной Голконды и Китая,

Его не воротишь, хоть плачь, хоть заклинай,

На звонкой дудочке серебряной играй, —

Для чистых радостей открытый детству рай.

(Пер. В. Левика)

Так писал Бодлер в стихотворении «Moesta et errabun-da» («Грустные и неприкаянные мысли» — лат.)

«Мы скоро в сумраке потонем ледяном», — делает вывод поэт. Апокалипсический мотив звучит в знаменитых строках «Пляски смерти»:

…Скажи, безносая, танцорам слишком рьяным,

Им, тем, кто морщится в присутствии твоем:

«Признайтесь, гордые, что вопреки румянам

Вы чувствуете смерть всем вашим существом.

Вы тоже мертвецы — и свой азарт умерьте!

Увядший Антиной и лысый Ловелас,

Вы все охвачены вселенской пляской смерти.

В неведомую даль она уводит вас».

Беспечно веселясь над Гангом и над Сеной,

Не видят смертные, что наступает срок,

Что дулом гибельным нацелясь в глубь вселенной,

Труба архангела пробила потолок…

(Пер. В. Микушевича)

Бодлер, Кьеркегор, Шопенгауэр, Камю и другие пророки явственно слышали этот предостерегающий трубный звук. Воочию видели не только закат Европы, но и мира.

IV

Бодлер обладал космическим видением. Его отзывчивая душа в унисон звучала со страданиями всех живущих на земле людей. Он постигал сердцем весь этот мир разом. Он чувствовал его пульс. И не мог не понимать всей безысходности человеческой борьбы за счастье. Не умея примириться со вселенским злом, он гневно обращался к небу:

Ты — крышка черная гигантского котла,

Где человечество горит, как груда праха!

(Пер. Эллиса)

И этот образ гигантского котла, прикрытого крышкой-небом, где человечество обречено кипеть без понимания своей высшей цели и без объяснения причин небесной кары, был невыносимо тяжел для поэта.

Бодлер не просит, как Данте, горнего «света», не выпрашивает «покоя», как Мастер у Булгакова. Он хочет просто уйти от неотвязных мыслей об окружающем мире.

«Бывают случаи, когда меня охватывает желание спать до бесконечности, но я как раз и не могу больше спать, ибо мысли никогда меня не покидают», — писал он матери 26 марта 1853 года.

К тебе взываю я, о та, кого люблю я,

Из темной пропасти, где сердце схоронил;

Угрюм мой душный мир, мой горизонт уныл,

Во мраке ужаса, кощунствуя, живу я.

Полгода там царит холодное светило,

Полгода кроет ночь безмолвные поля;

Бледней полярных стран, бесплодная земля

Ни зелени, ни птиц, ни вод не породила…

(Пер. А. Кублицкой-Пиоттух)

Нет ничего страшней жестокости светила,

Что излучает лед. А эта ночь — могила,

Где Хаос погребен! Забыться бы теперь

Тупым, тяжелым сном — как спит в берлоге зверь…

Забыться и забыть и сбросить это бремя,

Покуда свой клубок разматывает время…

(Пер. А. Эфрон)

Это стихотворение, данное в двух разных переводах, называется, как и заупокойная молитва, «De profundis clamavi» («Из бездны взываю» — лат.)

Поэт просит сна. Однако сон — лишь кратковременная передышка, уход в мир приятных иллюзий, но с неизбежным возвращением назад, в горькую действительность. Эта действительность, как палач с секирой, стоит над подушкой. Проснувшись, поэт вынужден видеть

…эту бледную мглу над безлюдьем полей.

Разве только вдвоем, под рыданье метели,

Усыпить свою боль на случайной постели.

(«Туманы и дожди», пер. В. Левика)

V

Итак, боль можно усыпить на случайной постели? Отвечая на этот вопрос, переходим к следующей теме: Бодлер и женщины, отношение поэта к любви, к чувственным наслаждениям, а проще говоря, к сексу.

В пору юности Бодлеру казалось, что для полноты чувств достаточно, чтобы «шел дикий, душный аромат любовный» и чтобы

…бархатное, цвета красных роз,

Как бы звуча безумным юным смехом,

Отброшенное платье пахло мехом…

(«Призрак», пер. В. Левика)

А дальше можно продолжить цитатой из другого бодлеровского стихотворения, «Экзотический аромат»:

Когда, закрыв глаза, я в душный вечер лета

Вдыхаю аромат твоих нагих грудей,

Я вижу пред собой прибрежия морей,

Залитых яркостью однообразной света!..

(Пер. В. Брюсова)

Страсть, чувственный экстаз представлялись поэту «драгоценней, чем вино».

…Изгиб прильнувших к груди бёдр

Пронзает дрожь изнеможений;

Истомой медленных движений

Ты нежишь свой роскошный одр…

…Склонясь в восторге упоений

К твоим атласным башмачкам,

Я все сложу к твоим ногам:

Мой вещий рок, восторг мой, гений!

Твой свет, твой жар целят меня,

Я знаю счастье в этом мире!

В моей безрадостной Сибири

Ты — вспышка яркого огня!

(«Песнь после полудня», пер. Эллиса)

Если ограничиться только этими строками и не касаться подлинной жизни Бодлера, то возникает ложная картина: поэт — сверхчувственный мужчина, стопроцентный самец, мачо, обожающий секс, понимающий в нем толк, умеющий доставить и себе и женщине истинные наслаждения. Но все это не так. Еще раз обратимся к пространному очерку Сартра:

«…Бодлера подозревали в импотенции. Несомненно лишь то, что физическое обладание, столь близкое к сугубо природному удовольствию, и вправду не слишком его интересовало. О женщине он с презрением говорил, что „она в течке и хочет, чтобы ее …“. Что же до собратьев-интеллектуалов, то он утверждал, что „чем больше они отдаются искусству, тем хуже у них с потенцией“, — слова, которые вполне можно истолковать как личное признание Бодлера… Говоря попросту, чувственность преобладает в нем над темпераментом. Опьяненный собственными ощущениями, темпераментный человек полностью забывается; Бодлер же не умеет терять над собой контроль. Сам по себе половой акт вызывает у него ужас именно потому, что он природен, брутален, равно как и потому, что его суть заключается в слиянии с Другим. „Совокупляться — значит стремиться к проникновению в другого, а художник никогда не выходит за пределы самого себя“. Существуют, впрочем, удовольствия, получаемые на расстоянии, когда, например, можно видеть, осязать женское тело или вдыхать его запах. Вероятно, такими удовольствиями Бодлер по большей части и пробавлялся. Соглядатаем и фетишистом он был именно потому, что пороки как бы смягчали в нем любострастие, потому что они позволяли ему обладать вожделенным объектом на расстоянии, так сказать, символически; соглядатай сам ни в чем не участвует; закутавшись по самую шею, он во все глаза смотрит на обнаженное тело, не дотрагиваясь до него, — и вдруг по всему его телу пробегает совершенно непристойная, хотя и сдерживаемая дрожь…»

Прервем цитату и немного переведем дух, ибо для некоторых, возможно, текст Сартра слишком изощрен. Но все же попытаемся его осилить. Итак, дрожь. Но почему? Сартр отвечает: Бодлер «творит зло, и ему это ведомо; ведь, вступая в обладание другим на расстоянии, сам он ему не отдается. В этом смысле не так уж и важно, получал ли Бодлер сексуальное удовлетворение в одиночку (на что кое-кто намекал) или прибегал к тому способу, который с нарочитой грубостью называл: „е…“, поскольку, строго говоря, даже в акте соития он все равно остался бы одиночкой, мастурбатором, умея, в сущности, получать наслаждение только от самого факта прегрешения…»

И далее о Бодлере:

«Множество прочих форм зла: предательство, низость, зависть, насилие, скупость, да мало ли что еще, — все это осталось для него совершенно чуждым. Себе он выбрал роскошный аристократический грех».

Бодлеровский грех — эротика, но эротика именно по-бодлеровски. Его сладострастие — это специфическая смесь созерцания и удовольствия. Любви во всем этом нет, она как бы вынесена за скобки, ибо, как признавался Бодлер: «Любовь раздражает тем, что для этого преступления необходим сообщник».

Какая презрительная надменность по отношению к женщине: сообщник! Следует отметить, что мало кто из поэтов так негативно писал о прекрасном поле, как Бодлер:

«Меня всегда удивляло, как это женщинам дозволено входить в церковь. О чем им толковать с Богом?»

«Вечная Венера (каприз, истерия, фантазия) есть одна из соблазнительных личин Дьявола…»

«Женщина не умеет отделить душу от тела. Она примитивна, как животное. Сатирик объяснил бы это тем, что у нее нет ничего, кроме тела» («Мое обнаженное сердце»).

Тем не менее в своих дневниках Бодлер часто возвращается к теме любви: она его занимала. Она его тяготила. Она его мучила, ибо он мечтал о любви и одновременно страшился ее.

«Любовь хочет выйти за пределы самое себя, слиться со своей жертвой, как победитель с побежденным, но все-таки сохранить преимущества завоевателя».

И где-то в соседней записи:

«Любовь очень похожа на пытку или хирургическую операцию. Но эту мысль можно развить в самом безрадостном духе. Даже если оба возлюбленных как нельзя более полны страсти и взаимного желания, все равно один из двоих окажется равнодушнее и холоднее другого. Он или она, — хирург или палач, а другой — пациент, или жертва. Слышите вздохи, прелюдию к трагедии бесчестья, эти стоны, эти крики, эти хрипы? Кто не издавал их, кто не исторгал их из себя с неудержимой силой? И чем, по-вашему, лучше пытки, чинимые усердными палачами? Эти закатившиеся сомнамбулические глаза, эти мышцы рук и ног, вздувающиеся и каменеющие, словно под воздействием гальванической батареи, — ни опьянение, ни бред, ни опиум в их самых неистовых проявлениях не представят вам столь ужасного, столь поразительного зрелища. А лицо человеческое, созданное, как верил Овидий, чтобы отражать звезды, — это лицо не выражает более ничего, кроме безумной свирепости, или расслабляется, как посмертная маска…»

Ну как вам эта картина страсти? Какими ядовитыми красками она нарисована! Да, страсть искажает лицо, происходят некие низменные метаморфозы — ну и что из того? Страсть — это ведь и полет. Упоение. Высшее наслаждение из всех, что даны человеку создателем. Однако Бодлер видел в любовном слиянии лишь гримасы и стоны. Но это все в теоретических построениях на бумаге. А что было в действительности? В будуаре?..

VI

Как ни презирал Бодлер женщин, без них обойтись он никак не мог. Случайные связи оставим в стороне, обратимся к постоянной подруге поэта, к темпераментной мулатке Жанне Дюваль.

Поначалу связь с содержанкой представлялась Бодлеру вызовом обществу, протестом против мещанской добропорядочности. Чувственный характер отношений с Жанной, ее порочность, склонность к пьянству, вымогательству и к грубым скандалам дополнили переживания, связанные с разочарованием поэта в матери, — так считает Н. Балашов в статье «Легенда и правда о Бодлере».

А вот как излагает биографические вехи Бодлера Георгий Косиков:

«Элегантная внешность и „английские“ манеры молодого человека производили впечатление на женщин, однако Бодлер даже не пытался завязать роман с приличной замужней дамой или хотя бы с опрятной гризеткой. Робость, гипертрофированная саморефлексия, неуверенность в себе как в мужчине заставляли его искать партнершу, по отношению к которой он мог бы чувствовать свое полное превосходство и ничем не смущаться. Такой партнершей стала некая Жанна Дюваль, статистка в одном из парижских театриков. Бодлер сошелся с ней весной 1842 года, и в течение 20 лет она оставалась его постоянной любовницей. Хотя „черная Венера“ (Жанна была квартеронкой) на самом деле не отличалась ни особенной красотой, ни тем более умом или талантом, хотя она проявляла открытое презрение к литературным занятиям Бодлера, постоянно требовала у него денег и изменяла ему при любом удобном случае, ее бесстыдная чувственность устраивала Бодлера и тем самым отчасти примиряла с жизнью; кляня Жанну за ее вздорность, нечуткость и злобность, он все же привязался к ней и, во всяком случае, не бросил в беде: когда весной 1859 года Жанну, питавшую излишнее пристрастие к ликерам и винам, разбил паралич, Бодлер продолжал жить с ней под одной крышей и, вероятно, поддерживал материально вплоть до самой своей смерти».

Более чем странную любовницу выбрал себе поэт! И тем не менее она стала его музой, по крайней мере ей он посвятил цикл стихотворений из своего сборника «Цветы зла», для него она была «Нега Азии и Африки зной».

Связь с Жанной длилась долго и вконец измучила поэта.

От поцелуев, от восторгов страстных,

В которых обновляется душа,

Что остается — капля слез напрасных,

Да бледный контур в три карандаша.

(Пер. В. Левика)

Когда рассеивался дурман чувственности и оседал угар страсти, пусть даже фетишистской, поэт оставался наедине с самим собой, с ощущением ужасающей пустоты. Он жаждал общения на высоком языке искусства, поэзии, но такое общение с Жанной было исключено. К тому же она, издеваясь над ним, беспрестанно предавала его с другими. Часто у него возникало желание бросить ее. Растоптать. Унизить. Но, будучи человеком слабым, без настоящего мужского начала, он не мог этого сделать. Более того, он не мог преодолеть своей привязанности к ней. Что оставалось делать? Только одно: яростно низвергать ее в стихах.

Ты на постель свою весь мир бы привлекла,

О женщина, о тварь, как ты от скуки зла!

Чтоб зубы упражнять и в деле быть искусной —

Съедать по сердцу в день — таков девиз твой гнусный.

Зазывные глаза горят, как бар ночной,

Как факелы в руках у черни площадной,

В заемной прелести ища пути к победам,

Но им прямой закон их красоты неведом.

Бездушный инструмент, сосущий кровь вампир,

Ты исцеляешь нас, но как ты губишь мир!..

(Пер. В. Левика)

И в конце стихотворения Бодлер обозначает две противоборствующие стороны: он — мужчина, гений; она — женщина, животное, грязь, но, увы, божественная грязь.

В жизни Бодлера была не одна Жанна Дюваль. В промежутке возникала и Лушетта, женщина с еще более сомнительным поведением, чем Жанна. Результат общения?

С еврейкой бешеной, простертой на постели,

Как подле трупа труп, я в душной темноте

Проснулся и к печальной красоте

От этой — купленной — желанья полетели…

(Пер. В. Левика)

Чисто бодлеровский парадокс: презирать и любить, чувствовать отвращение и тянуться к источнику отвращения, переводить свои чувства на язык поэзии и петь «прелестей твоих заманчивый эдем».

Этот странный переплав чувств возникал у Бодлера постоянно, то с Жанной, то с Лушеттой, то с проституткой Сарой, известной в среде литературной богемы под кличкой Косоглазка. Даже в косоглазии он находил идеал печальной красоты. С мучительной горечью искал Бодлер в женщинах нравственный идеал, не находил его, отчаивался и снова пускался в поиски, но самое смешное и забавное заключалось в том, что он искал не там, где можно было встретить женщину неиспорченную и с возвышенной душой.

…Дай сердцу верить в ложь, дай опьяняться снами;

В тени ресниц твоих позволь дремать часами,

Как в грезах, утопать в зрачках любимых глаз!

В грезах, только в грезах это происходило, а в жизни этого у Бодлера быть не могло. Вот еще одно очередное разочарование: пышнотелая и пышноволосая артистка Мари Добрен.

Дитя, сестра моя!

Уедем в те края,

Где мы с тобой не разлучиться сможем,

Где для любви — века,

Где даже смерть легка,

В краю желанном, на тебя похожем…

…Там сладострастье, роскошь и покой…

(Пер. Ирины Озеровой)

Стихотворение это называется «Приглашение к путешествию». Но, зная Бодлера, легко можно предположить, что подобное путешествие не состоялось и вообще не могло состояться, ибо практически Бодлер жаждал не любви собственно, а всего лишь так называемых прикосновений. Сартр отмечает, что в письме к Мари Добрен «Бодлер как раз и предвкушает подобное наслаждение: он будет молча вожделеть к ней, окутает ее своим желанием с ног до головы, но сделает это лишь на расстоянии, так что она ничего не почувствует и даже ничего не заметит:

„Вы не можете воспрепятствовать моей мысли блуждать возле ваших прекрасных — о, столь прекрасных! — рук, ваших глаз, в которых сосредоточена вся ваша жизнь, всего вашего обожаемого тела“».

Говоря без изыска, все это напоминает какого-нибудь современного застенчивого юношу, который, запершись в ванной комнате, смотрит изображения обнаженных женщин в журнале «Плейбой» и занимается самоудовлетворением. В одиночестве…

Показательна увлеченность Бодлера Аполлонией Сабатье в 1852 году. Бодлеру 31 год, Аполлонии — 30. Она — светская куртизанка и устраивает у себя еженедельные обеды, на которые собираются такие знаменитости из мира литературы, как Александр Дюма-отец, Альфред де Мюссе, Теофиль Готье, Гюстав Флобер… Среди них и Бодлер. Аполлония, в отличие от всех женщин Бодлера, не только привлекательна, но и умна, искушена в салонных беседах. И Бодлер, который умел либо незаслуженно презирать, либо незаслуженно обожествлять женщин, вообразил, что г-жа Сабатье — это его Беатриче. И как он поступил? Затеял с ней некую платоническую игру, свою традиционную любовь «издалека», «близость» на расстоянии: писал ей инкогнито письма и стихотворения.

…Игра идет к концу! Добычи жаждет Лета.

Дай у колен твоих склониться головой,

Чтоб я, грустя во тьме о белом зное лета,

Хоть луч почувствовал — последний, но живой.

(Пер. В. Левика)

Бодлер всегда страдал болезненно обостренной чувствительностью. Жаждущий идеального, не признающий никакие компромиссы, склонный к сарказму, мизантропии и эпатажу, он был еще «невыносимее», чем Байрон. Общаться с ним было нелегко. Он делал все возможное, чтобы выглядеть гадким в глазах окружающих, оттолкнуть и отвратить их от себя. Об отношении к женщинам и к любви мы уже говорили. Как тут не вспомнить нашего Александра Сергеевича:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен…

Правда, в случае с Бодлером следует сделать поправку: не малодушно, а презрительно и надменно, но это не меняет дела. Обычный человек, хотя и с большими странностями. Однако вернемся к дальнейшим строкам Пушкина: «Но лишь божественный глагол…» И опять поправочка: «божественный глагол» у Бодлера был божественным лишь в звучании, а сатанинским по существу, недаром сам он рядился в тогу «сатанинского поэта». Он был поэтом, который сознательно выращивал «цветы зла».

Любопытно прочитать, к примеру, такие строки из его дневника:

«После загула всегда чувствуешь себя более одиноким, более заброшенным. И нравственно, и физически я всегда ощущал близость бездны — не только бездны сна, но и бездны действия, воспоминания, мечты, желания, печали, раскаяния, красоты, множества и т. д.

С наслаждением и ужасом я пестовал свою истерию. Теперь у меня все время кружится голова, а сегодня, 23 января 1862 года, мне было дано странное предупреждение, я почувствовал, как на меня повеял ветер, поднятый крылом безумия».

Бодлер был склонен к крайним чувственным напряжениям, к пограничному состоянию между покоем и бурей, между ясностью ума и безумием.

VII

Свое отвращение к буржуазному миру Бодлер выразил в книге «Цветы зла» («Les fleurs du mal»). Этот сборник, вначале имевший другое название, «Лесбиянки», поступил в продажу 25 июня 1857 года. В эту «жесткую книгу я вложил все мое сердце, всю мою нежность, всю мою веру (вывернутую), всю мою ненависть», — признавался Бодлер в письме к опекуну 18 февраля 1866 года.

Книга вызвала скандал. Правительство Наполеона III восприняло «Цветы зла» как пощечину. Против Бодлера, как за полгода до этого против Флобера, был затеян судебный процесс.

20 августа 1857 года поэт предстал перед уголовным судом, «приравненный таким образом, — как писал Жак Крепе, — к ворам и эксгибиционистам». Судьи сочли «Цветы зла» вульгарной порнографией — сочинением, содержащим «непристойные и аморальные места и выражения».

А что Бодлер? Защищался? Отнюдь нет. Он проявил малодушие и трусость, пытаясь доказать суровым гонителям, что-де искусство — это всего лишь «паясничанье» и «жонглерство». Таким образом, свои «Цветы зла» он отдал на поругание судьям. В обвинительном приговоре поэту поставили в вину «грубый и оскорбляющий стыдливость реализм». Его подвергли штрафу в размере 300 франков (смешная сумма по нынешним временам), издателю предложили изъять из сборника 6 стихотворений, среди них «Лесбос» («Мать греческих страстей и прихотей латинских, о Лесбос, родина томительнейших уз…») и «Проклятые женщины»:

Предайся жениху в преступно глупом блуде,

Пусть искусает он тебя наедине;

Свои клейменые поруганные груди

Ты принесешь потом, заплаканная, мне…

Бодлер был ошеломлен приговором. Он не воспринимал ни похвалу («Вы творите новый трепет» — обратился к нему Виктор Гюго), ни хулу и насмешки (в пику Бодлеру был даже выпущен сборник «Цветы добра»). Он еще более стал ненавидеть общество, в котором жил, его ненависть приобрела характер патологической одержимости. «Да здравствует разрушение! — говорил он. — Да здравствует искупление! Да здравствует возмездие! Да здравствует смерть!»

VIII

После выхода в свет «Цветов зла» Бодлер прожил еще 10 лет. Написал он за эти годы совсем немного. После суда он иронически заметил: «Отныне мы станем писать только утешительные книги, доказывающие, что человек от рождения хорош и все люди счастливы». Конечно, в подобный соцреалиазм Бодлер не впал. Он по-прежнему оставался записным пессимистом, погруженным в бездну своих мрачных фантазий. Об этом свидетельствовали его новые книги: «Салон 1859 года», «Искусственный рай», книга о гашише и опиуме (в ней он отразил личные ощущения наркомана), и, наконец, его второй шедевр — «Стихотворения в прозе».

Силы поэта шли на убыль. Его жизнь превращалась в сплошной кошмар. Внешне он казался старцем. Жак Крепе, первый биограф Бодлера, так описывает его облик: «…какая душераздирающая тоска в темных глазах, какой в них к тому же упорный вызов! Сколько брезгливости в складках, спускающихся от ноздрей, сколько презрения в губах, сжатых, будто чтобы подавить тошноту. Поистине это лик отверженного, принявшего на себя все грехи этого мира».

В начале 1862 года Бодлер стал ощущать последствия сифилиса, полученного в молодости: постоянные головокружения, бессонница, жар, упадок физических и психических сил. Он не в состоянии писать. Среди веселой и нарядной парижской толпы поэт выглядит мрачным угрюмцем, почти мертвецом.

В апреле 1864 года Бодлер уезжает в Бельгию — переменить обстановку и заработать деньги публичными лекциями. Планам не суждено сбыться: Бельгия ему не нравится даже больше, чем Франция, а лекции не приносят ни успеха, ни денег. Неизлечимо больному Бодлеру приходится вести почти нищенский образ жизни, он стремительно приближается к роковому концу.

4 февраля 1866 года в церкви Сен-Лу в Намюре он теряет сознание и падает на каменные плиты. Паралич. Он лишается речи. Дальше — прогрессирующее слабоумие. Его недвижное тело перевозят в Париж, где процесс умирания растягивается на долгие месяцы. Бодлер не в состоянии понять, что с ним произошло. Проблеск мысли возвращался к нему лишь на какие-то минуты, когда былая возлюбленная, мадам Сабатье, приходила играть для него на фортепьяно.

«Моя маленькая дурочка, моя милая возлюбленная подавала мне обед, а я созерцал в открытое окно столовой плавучие замки, которые Бог сооружает из паров, — эти волшебные строения из неосязаемого…» — так начинается одно из стихотворений в прозе Бодлера «Суп и облака».

31 августа 1867 года, в возрасте 46 лет, Шарль Бодлер скончался. Он был похоронен на кладбище Монпарнас, рядом со своим ненавистным отчимом генералом Опиком.

Уже после смерти Бодлера состоялся суд над его сборником «Книга обломков»…

Осенью 1946 года Учредительное собрание Франции кассировало приговор 1857 года по сборнику «Цветы зла». Хотя и с запозданием, были заклеймлены «церковные, судейские и академические тартюфы». Ярлык порнографа был снят, и Бодлер вернулся в добропорядочную семью мировой литературы.


Несколько слов о том, как писал Бодлер. Он никогда не бывал доволен написанным и постоянно что-то доделывал и переделывал, некоторые из его стихотворений существуют в 10–12 вариантах. Что касается бодлеровского шедевра «Цветы зла», то до сих пор не найден его оригинал — ни первого издания в 1857 году, ни второго 1861 года. Пропал оригинал и последнего издания «Цветов», выправленный автором и дополненный новыми стихотворениями, который был привезен в чемодане из Брюсселя после смерти поэта.

Такая вот несчастная судьба «Цветов зла». То, что известно нам, не всегда соответствует тому, что написал Бодлер. Переписчики рукописи частенько ошибались. Так, в одном из вариантов вместо «tristess de la lime» (печаль луны) выведено «vitess de la lune» (скорость луны).

Известно выражение: рукописи не горят. Но они иногда бесследно пропадают.

IX

Прошли годы. Отшелушились слухи и нелепицы вокруг имени поэта. Все явственнее проступает подлинный лик Шарля Бодлера. Его эпатирующие поступки забылись и стерлись, на первый план вышло творчество, магия бодлеровского стиха. Но и поныне, как верно отмечает. Николай Конрад, «Бодлером одни будут увлечены, другие возмущены». Это истинная правда. Не всем по вкусу придут, к примеру, такие безжалостно-точные строки:

Вы помните ли то, что видели мы летом?

Мой ангел, помните ли вы

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,

Подобно девке площадной,

Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,

Зловонный выделяя гной…

…Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,

Косила сука злой зрачок,

И выжидала миг, чтоб отхватить от кости

И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,

Вы трупом ляжете гнилым,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,

Вас пожирать во тьме сырой,

Что тленной красоты — навеки сберегу я

И форму, и бессмертный строй.

(Пер. В. Левика)

Это стихотворение «Падаль» высоко ценил Флобер. Однако для других оно было литературой «мертвецких, боен и притонов». Жесткие истины, высказанные Бодлером, были и остаются не для уха среднего человека. Мещанин, обыватель, буржуа требует усыпляющих грез. Его радует букет банальных красивостей. Уставая от жизни, он хочет забыться и испить чего-то вкусненького и сладенького, эдакий ликерчик от искусства. А Бодлер тычет его лицом в разлагающуюся падаль и постоянно твердит: «Remember!» («He забудь!»), Memento mori! («Помни о смерти!»).

Смерть подстерегает каждого из нас. Обычный человек не хочет в это верить. Он убежден, что будет жить вечно, и ему нестерпимо тошно смотреть в глаза реальности. Он предпочитает смотреть в другую сторону, а еще лучше — совсем закрывать глаза. Прятать, как страус, голову в песок.

В «Истории живописи Италии» Стендаль констатировал, что чувство скорби у его современников стало интенсивнее, нежели оно было в античности. Стендаль критиковал тех, кто осуждает изображение полей сражений или больниц как чего-то непоэтического, и призывал осознать, что говорить правду о своем времени — это нередко означает «рассказывать ужасы» (dire des horreurs). Бодлер эту горечь ужасов еще более сгустил. Она ощущается на зубах. Она проникает в глотку. Она разъедает организм. Такова сила бодлеровской горечи.

Сырой, холодный мрак пропитан трупным смрадом.

Дрожу от страха я с гнилым болотом рядом,

И под ногой моей — то жаба, то слизняк…

(«Романтический закат», пер. В. Микушевича)

Бодлер отважно бросается в бездны «подполья» и там зажигает факелы, чтобы яснее лицезреть запрятанные глубоко человеческие язвы и пороки.

В провалах грусти, где ни дна, ни края,

Куда Судьба закинула меня,

Где не мелькнет веселый проблеск дня,

Где правит ночь, хозяйка гробовая,

На черной мгле я живопись творю,

Всегда язвимый богом ядовитым,

И, как гурман с могильным аппетитом,

Свое же сердце к завтраку варю…

(Пер. В. Левика)

Бодлеру чистая радость не в радость, незамутненная красота не в красоту. Для него не существует светлого, гармонического совершенства.

Не стану спорить, ты умна!

Но женщин украшают слезы.

Так будь красива и грустна,

В пейзаже зыбь воды нужна,

И зелень обновляет грозы…

(«Грустный мадригал», пер. В. Левика)

Этот мотив человеческой красоты, обостренной перенесенными страданиями, до Бодлера встречался у Данте, у Китса и других поэтов. Истинный поэт не может наслаждаться личным счастьем, покуда кругом разлито море людских страданий и слез. Куда бы он ни пошел, повсюду его преследует видение Ада. Всюду он встречает юдоль обид и горестей. Повсюду натыкается на «бессердечие гранита». «Мы — каждый за себя! Нет ничего святого!» — восклицает Бодлер в «Исповеди». В отличие от поэтов он эстетизирует страдание, оно — альфа и омега бодлеровского существования. Если его нет, то нужно его найти. И находит.

Но сжал ли грудь твою хоть раз

Железный обруч отвращенья?.. —

обращается он к ближнему. Поэт верит, что железный обруч сжимает каждого.

Неверие в свет, в мир, в человека, в прогресс и сделало Бодлера роковым поэтом зла, неким Антихристом поэзии. Бодлеровский культ всего извращенного, порочного, искусственного, порожденного городской цивилизацией, его эстетизм и аморализм, — все это оказало значительное влияние на русских символистов: Мережковского, Минского, Анненского, Брюсова, Бальмонта, Сологуба…

А наш современный классик Андрей Вознесенский? Не пошел ли он по стопам Бодлера, когда написал, что:

Видно, душа, как печенка, отбита…

Ну, а пока что — да здравствует бой,

Вам еще взвыть от последней обоймы.

Боль продолжается. Празднуйте боль!

Больно!

Одна только разница: у Бодлера боль непреходящая, как доминанта всей жизни, а у Вознесенского — как некий поэтический каприз лирического настроения: сегодня больно!.. Как пошутил некий критик, Вознесенский организовал целый трест под названием «Главболь».

X

«Стихи Бодлера, — писал Анатолий Луначарский в первом выпуске советской литературной энциклопедии, — производят впечатление сдерживающего себя, полного достоинства констатирования ужаса жизни. Перед нами поэт, который знает, что жизнь представляет собою мрак и боль, что она сложна, полна бездн. Он не видит перед собою луча света, он не знает выхода. Но от этого не отчаялся, не расхандрился, напротив, он словно сжал руками свое сердце. Он старается сохранить во всем какое-то высокое спокойствие, стремится как художник доминировать над окружающим. Он не плачет. Он поет мужественную и горькую песню именно потому, что не хочет плакать. Позднее поэты этого упадочного типа совершенно утеряли такое равновесие и такую суровую граненность формы…»

Любопытная попытка советизировать Бодлера. Первые большевики вообще преклонялись перед ницшеанским сверхчеловеком. В этом ряду Луначарский числил и Бодлера: мол, ему худо, а он тем не менее «поет мужественную и горькую песню». Но, увы, никаким сверхчеловеком Бодлер не был. Наоборот, он был слабым человеком, увязшим в гипертрофированной рефлексии.

Сартр пишет:

«Исконная поза Бодлера — это поза человека, склонившегося над самим собой. Склонившегося, словно Нарцисс. Его непосредственное сознание само является предметом неотступного и пристального взгляда. Нам, людям обыкновенным, довольно и того, что мы видим дом или дерево; целиком поглощенные их созерцанием, мы не думаем, забываем о самих себе; Бодлер же не способен забыть о себе ни на секунду. Он смотрит и в то же время наблюдает за тем, как он смотрит, наблюдает, чтобы увидеть, как он наблюдает; он созерцает собственное сознание о дереве, о доме…»

И еще выводы Сартра:

«Бодлер — человек, чувствующий себя бездной. Терзаемый гордыней, скукой, головокружением, он видит себя вплоть до самых потаенных душевных глубин: он неповторим, оторван от других людей, не создан, абсурден, безосновен, брошен в полнейшее одиночество, где и несет свою ношу, обречен на то, чтобы самому оправдывать собственное существование, он непрестанно ускользает от самого себя, выскальзывает из собственных пальцев, он погружен в созерцание…»

Дистанция времени позволяет Сартру судить Бодлера со всей строгостью:

«Высказавшись в пользу зла, Бодлер тем самым сделал выбор в пользу собственной виновности. Угрызения совести — вот что позволяет этому грешнику воплотить свою единственность и свою свободу. Чувство виновности не покидало его в течение всей жизни…

…Этот человек отверг жизненный опыт, никакие внешние воздействия не смогли изменить его, и он ничему не научился… Каким он был в 20 лет, таким мы находим его и на пороге смерти…»

И все же, добавим от себя, понять до конца, каким был Бодлер человеком, задача из самых сложных. Лунный ландшафт его горемычной души еще предстоит изучать многим исследователям.

Поэт, как альбатрос, отважно, без усилья,

Пока он — в небесах, витает в бурной мгле,

Но исполинские, невидимые крылья

В толпе ему ходить мешают по земле.

Так перевел концовку стихотворения «Альбатрос» Мережковский. Якубович перевел иначе:

Но исполинские тебе мешают крылья

Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

Толпа (глупцы) обломала крылья альбатросу. Он истекал кровью. И эта боль страдания сделала Шарля Бодлера великим поэтом.

Спившийся бог


Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Я люблю нырять в энциклопедический старый словарь — три черных тома выпуска начала 50-х годов прошлого века. Какие железобетонные формулировки, какие зубодробительные оценки и ярлыки в отношениях «врагов» и деятелей Запада. Возьмем интересующего нас Поля Верлена: «французский поэт, декадент. Его поэзия далека от действительности, проникнута меланхолическими и религиозными настроениями». И все — как отрезали: не наш!..

В литературной энциклопедии (1962) помягче, но тоже брошена тень на чуждого поэта, на его «символистские эстетические установки». Вместе с тем приведены слова Брюсова о том, что Верлен обогатил лирику разнообразными оттенками переживаний, сблизил ее с задушевной беседой, придал стиху тонкую музыкальность. О, это уже похвала!..

В июне 1952 года в беседе с Лидией Чуковской Анна Ахматова сказала: «Когда у одного француза спросили, кто лучший поэт Франции, он ответил: „Hugo, helas“ („Конечно, Гюго!“ — Ю.В.). Это, разумеется, не соответствует истине: взять хотя бы Верлена, он в 20 раз лучше».

Высказывания соотечественника Верлена, французского писателя Жюля Ренара: «От Верлена не осталось ничего, кроме нашего культа Верлена. Он похож на спившегося бога».

Приведу собственную публикацию о Верлене в газете «Вечерний клуб» от 15 марта 1994 года (интересно вспомнить).

Изысканный и тоскующий

В этом месяце исполняется 150 лет со дня рождения Поля Верлена. Не все знают знаменитого французского поэта, одного из основоположников символизма. Поэтому познакомим читателей вкратце с жизнью и творчеством поэта-символиста.

Верлен родился 30 марта 1844 года в Меце, в семье офицера. По окончании лицея служил чиновником Парижской ратуши, рано начал писать стихи. На первом этапе испытывал влияние Бодлера. Первый сборник «Сатурновские стихотворения» Верлен выпустил в 1866 году. Затем вышли сборники стихов «Галантные празднества» и «Песнь чистой любви».

Примечательный штрих в биографии Верлена: в 1871 году он служил в бюро прессы Парижской коммуны. После поражения коммунаров вынужден был уехать за пределы Франции. Его следующая книга «Романсы без слов» отразила болезненную тоску растерявшегося интеллигента.

Пусть будет прихоть нечиста или невинна,

Порок иль скромная мечта — мне все едино.

Я воплощу любой твой бред, скажи, в чем дело?

— О, дьявол, — я ему в ответ, — все надоело!

Другие моменты из жизни Верлена: ссора с Рембо, заключение как участника Коммуны в тюрьму. В дальнейшем разочарование, пессимизм, нищета, забвение в алкоголе. Он умер 8 января 1896 года в возрасте 51 года, вконец отравленный абсентом. На похоронах кто-то вскрикнул: «Женщины сгубили Верлена!»

Да, он любил женщин, ну и что из того? Прочитаем одно из стихотворений Верлена из его книги «Песня для нее» (1891) в переводе Федора Сологуба:

Не надо ни добра, ни злости,

Мне дорог цвет слоновой кости

На коже ало-золотой,

Иди себе путем разврата,

Но как лелеют ароматы

От этой плоти, боже мой!

Безумство плоти без предела,

Меня лелеет это тело,

Священнейшая плоть твоя!

Зажженный страстностью твоею,

От этой плоти пламенею,

И, черт возьми, она — моя!

До наших душ нам что за дело!

Над ними мы смеемся смело, —

Моя душа, твоя душа!

Но что нам райская награда!

Здесь, на земле, любить нам надо,

И здесь нам радость хороша.

Но здесь нам надо торопиться,

Недолгим счастьем насладиться,

Самозабвение вкусить.

Люби же, злая баловница,

Как льются воды, свищет птица, —

Вот так и. мы должны любить.

Верлен принадлежал к тому типу поэтов, у которых запрограммирована страсть сжигать самих себя. Тем выше градус горения, тем ярче огонь творчества. Таковы Верлен, Байрон, Высоцкий (да простят меня за такой выстроенный ряд!..) Степан Цвейг писал о Верлене и ему подобных: «Они пропивают, проигрывают, проматывают себя, их сметает внутренний вихрь их существа».

В заключение приведем одно из стихотворений Верлена в переводе Бориса Пастернака, весьма характерное по тональности для творчества французского поэта-символяста:

И в сердце растрава,

И дождик с утра.

Откуда бы, право,

Такая хандра?

О дождик желанный,

Твой шорох — предлог

Душе бесталанной

Всплакнуть под шумок.

Откуда кручина

И сердца вдовство?

Хандра без причины

И ни от чего.

Хандра ниоткуда,

На то и хандра,

Когда не от худа

И не от добра.

Пусть хандра. Пусть погодные аномалии. Пусть наследия. Пусть дробящиеся мелкие осколочки нашего российского быта. Но мы выживем. Опыт Варлама Шаламова говорит о том, что поэзия может спасти человека в любое трудное время. Поэтому совет: хоть иногда, хоть изредка давайте читать стихи — настоящих Поэтов, в том числе и Поля Верлена. Как говорил Евгений Баратынский: «Болящий дух врачует песнопенье». Все просто. И никаких дополнительных лекарств…

А теперь копнем поглубже

Так было написано в газете. Коротко. Недурненько и вполне литературненько, — скажем в рифму. Но не объемно. Необходимо расширить рамки текста. И заглянуть в верленовские бездны. Вспомнить его гей-повороты, дикарство и пьяные выходки, Именно это привлекает нынешнего читателя: не сделай нам «красиво», как раньше, а нарисуй нам «кроваво». Крутое время — крутые рассказы.

Итак, дополнительные штрихи к биографии Поля Верлена.

Отец поэта был армейским офицером, а мать простой, не очень образованной женщиной. Верлен был единственным ребенком в семье. До появления сына на свет мать его трижды рожала и все три раза дети оказывались мертворожденными. Но Поль выжил и поэтому неудивительно, что мать любила своего единственного сына и всячески баловала его. Верлен до самой своей смерти оставался любимцем матери. Она считала его, и не без основания, слабым, безвольным, безответственным и требующим постоянной опеки.

Чувственность в Верлене проснулась рано. Однако его внешность и постоянная неряшливость не позволяли ему надеяться на ответные чувства, у него было широкое плоское лицо с маленькими глазками, почти спрятанными под густыми бровями, невыразительное и почти уродливое. Он походил на преступника-дегенерата. В школе Верлена всегда дразнили и над ним издевались — «урод, урод!..» Первый биограф поэта — Эдмон Лепететье — писал: «Верлен был вызывающе безобразен. С годами его лицо, странное и ассимитричное, — с горбатым черепом и носом картошкой стало казаться совершенно невыносимым. Но оно излучало блестящий ум в ореоле таланта. К этому звериному лицу привыкаешь, когда оно смеется, и смиряешься с его загробностью, когда он говорит серьезно».

Но, будучи звероподобным, Верлен еще со школьных лет тянулся к ангелоподобным мальчикам из младших классов, предлагая им «горячую дружбу». С юности поэт был бисексуалом: одинаково тянулся как к женщинам, так и к мужчинам. С 17 лет стал пользоваться услугами проституток. И появилась тяга к алкоголю. Его любимым напитком был ядовито-зеленый абсент. Веселая богемная распутная жизнь… В какой-то момент Верлену она надоела. Он встретил удивительно чистую 16-летнюю девушку Матильду Моте и влюбился в нее, а в 1870 году женился на ней. Она восхищалась его стихами, а он пламенел от ее тела. «Я не люблю тебя одетой…» — писал он.

Глядеть на платье мне досадно —

Оно скрывает беспощадно

Все, что уводит сердце в плен:

И дивной шеи обаянье,

И милых плеч очарованье,

И волхование колен…

Я не знаю французского и не могу воспроизвести, как это звучит в подлиннике, но переводчик Федор Сологуб, сам блестящий поэт, нашел изумительный русский эквивалент: «волхование колен»…

Позднее в своих воспоминаниях Матильда Моте писала, что влюбленным Верлен был таким счастливым, что «он перестал быть уродливым, а я даже вспомнила о сказке „Аленький цветочек“, в которой любовь превращает чудовище в принца-красавца». На протяжении всех 10 месяцев, пока они были помолвлены, Верлен оставался преданным и целомудренным, забыл про абсент и писал стихи, прославляющие любовь. Но женитьба и последующая за ней совместная жизнь расставили все по местам. Пелена влюбленности прошла, и супруги предстали друг перед другом в своем истинном обличии. Матильда оказалась женщиной пустой и тщеславной, мелкой по своим интересам и не способной понять, что рядом с нею творит поэт. Ну, и Верлен для Матильды оказался вовсе не «принцем» из сказки, а настоящим «чудовищем» в реальной жизни. Он снова стал много пить и у него появились пугающие приступы дикой агрессии, которые, впрочем, чередовались с проявлением искренней нежности: он вдруг как бы прозревал. Однажды в порыве необузданного гнева Верлен попытался поджечь волосы на голове Матильды, а в другой раз в ярости швырнул своего новорожденного сына так, что тот ударился о стену. Но, слава богу, все обошлось без тяжелых последствий.

И все же какое-то время у Верлена была семья (раздоры, ссоры, — а кого их нет?!), он служил, и сохранилась, таким образом, некая буржуазная респектабельность. Но в 1871 году в жизни Верлена появился Артюр Рембо, и все мнимое благополучие полетело в тартарары. Жена не выдержала дружбы-любви своего мужа с Верленом и развелась с ним. Прошло всего лишь 3 года со дня их знакомства. И — финиш.

Верлен и Рембо

Артюр Рембо — еще одна знаменитость французской поэзии, — был на 10 с половиной лет моложе Верлена (родился 20 октября 1854). Он, как и Верлен, тоже был связан с Парижской коммуной и посвятил ей несколько стихотворений: «Нужны ли сердцу моему озера крови…» Рембо писал оригинальные стихи, а еще был преоригинальным человеком: неисправимым хулиганом, жестоким извращенцем и садистом, — гений и злодейство в нем сочетались вполне мирно. Рембо считал, что поэту необходимо испытать все формы любви, страдания и безумия, и только все это может позволить найти поэтическую «истину».

Рембо послал свои стихи Верлену, как мэтру, а в сентябре 1871 года и сам появился в Париже, оборванный, грязный и без гроша в кармане. С появлением Рембо нормальная жизнь Верлена кончилась: все пошло вразнос. Обратимся к книге, вышедшей на Западе, — «Интимная сексуальная жизнь знаменитых людей» (1981):

«Верлен вначале поселил Рембо в доме родственников своей жены, где и сам жил в то время, затем Верлен стал устраивать Рембо в домах своих друзей по очереди. Один из них, музыкант-гомосексуалист привил Рембо любовь к гашишу. День и ночь Верлен и Рембо веселились и пировали. На публике они специально вели себя очень провокационно, оказывая друг другу знаки любви и внимания, наедине Верлен и Рембо проводили „ночи Геркулеса“, занимаясь тем, что они сами называли „любовью тигров“. Из них двоих Рембо явно был доминирующим партнером, Верлен, который считал себя „женственным“ человеком, ищущим любви и защиты, был просто очарован этим „юным Казановой“, с его неотразимым сочетанием красоты, гениальности и насилия. Рембо однажды полоснул Верлена ножом, чтобы развлечься и проверить заодно свое могущество над старшим товарищем. Он также постоянно насмехался над „супружеской респектабельностью“ Верлена.

В июле 1872 года Верлен оставил семью и уехал из Франции вместе с Рембо. По всей вероятности, мать Верлена оказала им финансовую помощь, поскольку она ревновала Верлена к Матильде. Верлен и Рембо путешествовали почти год. Этот год стал для Верлена самым счастливым в его жизни. Он позже вспоминал этот год „интенсивно, всем своим существом“. Сначала они путешествовали по Бельгии, а затем перебрались в Лондон, где стали жить в самых дешевых гостиницах. Иногда они пытались зарабатывать на жизнь, давая уроки французского языка. В основном же они жили на деньги, которые присылала им мать Верлена и которая позже подсчитала, что Рембо обошелся ей в 30 000 франков.

Это был период подъема творческой активности Верлена. Вскоре, впрочем, отношения между ними стали портиться. Они все чаще стали ссориться, поскольку Рембо надоело быть в постоянной зависимости от своего старшего товарища-поэта. Верлен, не в состоянии более выносить накаленной до предела обстановки, внезапно покинул Лондон и уехал в Брюссель в июле 1883 года. Он разослал письма с уведомлением о том, что собирается покончить жизнь самоубийством, всем лицам, которым это могло касаться, включая свою бывшую жену, и стал ждать, кто из них и когда его спасет. Первой примчалась мать Верлена, за которой приехал и весьма агрессивно настроенный Рембо. Во время пьяного эмоционального разбирательства, переросшего в ссору, Верлен схватил пистолет, с помощью которого собирался покончить жизнь самоубийством, и выстрелил в Рембо, ранив его в кисть руки. Рембо обратился за помощью в полицию, опасаясь повторного нападения со стороны Верлена. Верлен был арестован. Во время медицинского обследования были найдены доказательства его участия в гомосексуальных половых актах. Верлен был приговорен к двум годам тюремного заключения за попытку убийства…»

Прервемся, чтобы перевести дух. Уф! Какие безумные страсти! Вот до чего может довести «Пьяный корабль»! Это хрестоматийное стихотворение под таким названием написал Артюр Рембо до своего появления в Париже:

… Ну, ее если Европа, то пусть она будет,

Как озябшая лужа, грязна и мелка,

Пусть на корточках грустный мальчишка закрутит

Свой бумажный кораблик с крылом мотылька.

Надоела мне зыбь этой медленной влаги,

Паруса караванов, бездомные дни,

Надоели торговые чванные флаги

И на каторжных страшных понтонах огни!

(Перевод Павла Антокольского)

Все надоело! Такое вот было мировосприятие молодого Рембо. А теперь обратимся к книге Пола Рассела «100 кратких жизнеописаний геев и лесбиянок» (1995). Другой ракурс и несколько другая трактовка отношений и событий тех верлено-рембовских лет:

«В Париже Рембо посещал известных поэтов, отпугивая своим поведением всех, кроме Верлена, с которым стал поддерживать любовную связь. К ноябрю 1871 года в прессе появилось немало домыслов об этих взаимоотношениях, и когда однажды Рембо с Верленом появились на одном литературном собрании, шокированная публика вышвырнула их вон. Затем последовал период беспробудного пьянства и шумных скандалов. Между любовниками происходили бесконечные ссоры, расставания и примирения. Кульминация наступила, когда10 июля 1873 года в Брюсселе Верлен, не помня себя от выпитого, выстрелил в Рембо и попал ему в запястье. Ужаснувшись содеянным, Верлен дал пистолет Рембо, настаивая, чтобы тот убил его. Рембо отказался, и они отправились в больницу, чтобы обработать рану. Однако на улице Верлен затеял новую ссору, вновь вытащил оружие, и Рембо пришлось умолять проходящего полицейского о защите. Артюра Рембо забрали в больницу, а Верлена арестовали. Обвиненный в покушении на убийство, сгоравший от любви поэт был приговорен к двум годам лишения свободы.

За время беспокойной любовной связи с Верленом Рембо создал два своих наиболее значительных произведения: великолепное и ужасное „Одно лето в аду“ и абстрактные стихотворения в прозе „Озарения“. С художественной точки зрения Верлен был окончательно превзойден. Ганс Майер оценивает развитие отношений между двумя поэтами следующим образом: „Это было именно то, на что Верлен не был способен: сильное и постоянное чувство на фоне скандальных переживаний. Он оставался глупейшим любовником супруга преисподней, и, как „глупейшая девственница“, так и не уразумел, почему всему когда-нибудь приходит конец“.

Вот так кратко представлены Верлен и Рембо в книге Рассела. А что было дальше? В 1875 году, когда Верлен вышел из тюрьмы, он и Рембо встретились лишь один раз, и пути их разошлись окончательно. Верлен в тоске по утраченному любовнику взялся за публикацию произведений Рембо, а в 1884 году написал о нем книгу „Проклятые поэты“.

Что касается Рембо, то он вскоре забросил поэзию и, по словам Майера, покатился „от любви к скандальной славе до скандальной безвестности“. Несколько раз посещал Африку, вел какие-то там торговые дела, занимался поставками оружия. Жаркий климат ему был противопоказан, но он туда возвращался вновь и вновь, как бы стремясь поскорее убить себя. И убил. Скончался 10 ноября 1891 года в Марселе, в возрасте 37 лет. Верлен пережил своего друга-любовника на 5 лет.

Связь, связка Верлен-Рембо до сих пор не дает покоя многим. В 1995 году на экраны вышел фильм бывшей полячки, а ныне „гражданина мира“ Агнешки Холланд — „Полное затмение“ („Total Eclipse“). В роли Верлена снялся англичанин Томас Тьюлис, а роль Рембо исполнил любимец Голливуда Леонардо ди Каприо. Картина эта не документально-биографическая, а нечто иное, ближе к исследованию. История о том, как энергичный гениально-испорченный юнец-хам-провинциал Рембо совратил (морально и сексуально) гениального, но слабовольного, не способного противостоять ненавистному мелкобуржуазному окружению Верлена.

Кто-то из киноведов посчитал, что праотцом фильма Агнешки Холланд явился… Борис Пастернак, который еще в 1944 году пересказал сюжет (вот и Пастернаку была интересна эта захватывающая история двух знаменитых поэтов): Он (Верлен. — Ю.Б.) запил. Тут судьба послала ему злого гения в виде чудовища одаренности, каким был буян, оригинал и поэт — подросток Артюр Рембо. Он сам на свою голову выкопал этого „начинающего“ где-то в Шарлеруа и выписал в Париж. С поселения Рембо у Верленов их нормальная жизнь кончилась. Дальнейшее существование Верлена залито слезами его жены и ребенка. Начались скитания Рембо и Верлена, навсегда оставившего семью, по большим дорогам Франции и Бельгии, совместный запой, полуголодная жизнь в Лондоне на грошовые заработки, драка в Штутгарте, каталажки и больницы. Однажды в Брюсселе после крупной ссоры Верлен выбежал от уходившего от него Рембо, два раза выстрелил по нем вслед, ранил, был арестован и приговорен судом к двухгодичному заключению в тюрьме в Монсе».

Одна и та же история, повторяемая по кругу и напоминающая ритмику знаменитого «Болеро» Мориса Равеля. Кстати, этот французский композитор жил во времена Верлена, хотя и был значительно моложе. Для своих нескольких вокальных произведений Равель выбрал тексты близких ему поэтов, в том числе Поля Верлена.

Но вернемся к фильму «Полное затмение», в нем ярко отражена страсть творческого организма — к самосжиганию. Чтобы поскорее забыться, уйти от проклятой действительности, сжечь себя дотла. Достичь полного затмения…

Верлен, разбитый, усталый, с опустошенным сердцем и высохшим умом, не верил в счастливую зарю человечества. Сын больного века, он с молоком матери всосал в себя пагубную страсть и чрезмерную чувствительность, с каждым годом все ниже опускаясь на дно порока.

Тюрьма и свобода

После бурной жизни Верлен оказался в тюрьме с ее строгим и жестким распорядком дня и ночи. Пришлось подчиниться и смириться. В тюрьме он узнает, что просьба жены о разрешении ей жить отдельно от мужа удовлетворена судом. В порыве отчаянии Верлен зовет к себе священника, просит почитать ему Священное писание и излагает на исповеди все свое грешное прошлое. Для священника эта была страшная исповедь. Сам Верлен признавался, что священник даже спросил его: «Не были ли вы также и с животными?» Исповедь произвела впечатления и на самого Верлена (у Пушкина есть строчки: «Грех алчный гонится за мною по пятам…»), впрочем, не одного Верлена потрясал черный список собственной жизни. Результатом тюремных признаний и размышлений явилось создание цикла стихов «Мудрость» (потом под этим названием вышла книга), в них Верлен предстает перед читателями в образе кающегося грешника. Вот одно стихотворение из «мудрости» в переводе Сологуба:

Я в черные дни

Не жду пробужденья,

Надежда, усни,

Усните, стремленья!

Опускается мгла

На взор и на совесть.

Ни блага, ни зла,

О, грустная повесть!

Под чьей-то рукой

Я — зыбки качанье

В пещере пустой…

Молчанье, молчанье!

Верлен вышел на свободу в январе 1875 года. Его выпустили из тюрьмы за полгода до окончания срока за примерное поведение. Верлен вышел и бросился искать Рембо, но «пьяный корабль» ушел, в 1879 году, когда Верлен работал учителем в провинциальной школе, он познакомился с молодым студентом, который своим расхристанным поведением и, в частности, наглостью напомнил ему Артюра Рембо. Это был крестьянский парень, 19-летний Люсьен Летинуа, который с радостью воспринял знаки внимания и финансовую поддержку 35-летнего поэта.

Верлен рассказывал всем сентиментальную историю о том, что Люсьен является его приемным сыном. Он взял его с собой в Англию и стал платить за его проживание в Лондоне, а сам начал работать преподавателем в графстве Хэмпшир. Но как только Верлен узнал, что его «приемный сын» влюбился в молоденькую англичанку, то сразу примчался в Лондон «спасать» Люсьена. Затем Верлен купил во Франции ферму и поселил там всю семью Люсьена, чтобы они там жили, работали и благоденствовали. Однако эта сельская идиллия закончилась полным банкротством. Вскоре Люсьен ушел в армию, и Верлен стал писать стихи о «красивом бодром солдате». Люсьен Летинуа умер в 1883 году от брюшного тифа. Верлен оплакал его в 24 стихотворениях («Плач по бедному Люсьену Летинуа»). Еще в жизни стареющего Верлена был юный Фредерик-Аугуст Казаль.

Умерла мать Верлена, и он остался, по существу, один как перст. Здоровье его окончательно расшаталось, и Верлен находился на излечении в больнице. Там он повстречался с двумя стареющими проститутками Филоменой Буден и Южени Кранц. Они были некрасивыми, грязными и неряшливыми. По описанию одного из биографов Верлена, они удовлетворяли его сексуальные запросы и стимулировали его мазохизм, ссорясь и ругаясь с ним, а иногда и избивая его. Эти опустившиеся женщины были жадными и требовали, чтобы Верлен писал стихи. Листки со стихами они вырывали у него из рук и тут же бежали их продавать.

Поль Верлен умер 8 января 1896 года, в возрасте 51 года.

Южени (Евгения) была с поэтом, когда он умирал. Она же и руководила похоронами с траурной повязкой вдовы. Затем стала бойко торговать поддельными литературными сувенирами, а пьянство на заработанные на Верлене деньги быстро свело ее в могилу.

Пусть будет прихоть нечиста

или невинна,

Порок иль скромная мечта —

мне все едино…

Запись в дневнике Жюля Ренара: «Похороны Верлена. Верно сказал один академик, похороны возбуждают, вселяют бодрость… Он вскричал: „Женщины сгубили Верлена!“»

Нет, всё значительно сложнее. Его душа ребенка не вынесла тягот мира.

В дне вчерашнем иль завтрашнем —

Где мы?

Где мы, сердце? В тумане глубоком

Ты провидишь недремлющим оком

Всем поэтам присущую тему.

Умереть бы в печалях, весельях, —

О, любовь! — как часы и мгновенья,

В непрестанном и вечном движенье…

Умереть бы на этих качелях!

Верлен и качался на этих смертельных качелях, от печали к веселью, и до конца смерти, сохранял бессознательную потребность ласки. Но ни ласки, ни счастья по существу не узнал. Оставалось одно: успокоение в смерти. Смерть — «этого единственно ему не хватало», как написал французский писатель-эстет Поль Клодель. И он же:

Старик ушел. Он вернулся туда, откуда его прогнали…

Только голос — то ли женщины, то ли ребенка,

То ли Ангела — «Верлен!» — позвал его из тумана.

(Перевод Ольги Седаковой)

«Верлен» — имя нарицательное. Символ пьяного поэтического бреда и метущегося сердца.

«Дитя с душой чистой и честной» (Жюль Леметр).

«Волнующая непосредственность». «Стоны и крики бедного, безвольного дитя». «Бессознательное существо». «Полузверь-полубог».

По мнению Франсуа Коше, Верлен «навсегда остался ребенком, сохранившим свою детскую душу, всю свежесть чувства».

Из завещания Верлена:

«Мое завещание.

Я не оставляю ничего бедным, потому что я сам бедняк.

Я верю в Бога.

Поль Верлен».

Незадолго до смерти от воспаления легких Верлена избрали «королем поэтов», самым великим из всех живущих во Франции.

На смерть Верлена отозвался Максим Горький в «Самарской газете» статьей «Поль Верлен и декаденты», в ней «Буревестник» отметил «розги, которыми судьба сечет культурные классы Европы» (а в России не секла?). Непосредственно о поэте: «Верлен был яснее и проще своих учеников: в его всегда меланхолических и звучащих глубокой тоской стихах был ясно слышен вопль отчаяния, боль чуткой и нежной души…» А далее Горький дал характеристику всем декадентам сразу: «Сначала это были дети, чистые сердцем дети, какими бываем все мы, к сожалению, очень краткое время…» Выросли — и «вопль отчаяния» от ужасной действительности. И как в одной песенке: «Мама, я хочу домой!..»

На рубеже XIX и XX веков Верлен был весьма популярен в России. Его любил переводить Федор Сологуб, находя у французского символиста созвучия со своей душой и судьбой. В дневниках Корнея Чуковского есть запись от 7 мая 1923 года: «Одинокий старичок, неприкаянная сирота, забитый критиками и газетами, недавно переживший катастрофу, утешается саморегистрацией. — Моих переводов из Верлена у меня зарегистрировано семьдесят».

Сам Верлен ничего не регистрировал.

Современник поэта Рене Гиль рассказывал, как застал Верлена за сосредоточенной молитвой, а через несколько минут тот уже весело восседал в плохоньком кафе. А на удивление Гиля ответил в духе героев Достоевского: «В нас, во всех людях, есть два существа, поддерживающие друг друга, но враждебные, ах, как враждебные! — ангел и свинья! Да, решительно свинья!..»

Кстати, о парижских заведениях. Всем туристам непременно посоветуют посетить ресторан «Лапель Анжель» («Ловкий кролик») на улице Соль, где собирались многие знаменитости: Пикассо, Аполлинер и, конечно, Поль Верлен. И еще — кафе «Дё Маго» на площади Сен-Жермен-де-Пре. Здесь частенько сиживали Поль Верлен и Артюр Рембо, ну, а позднее — Жан-Ноль Сартр и Симона де Бовуар. Это кафе славится лучшим горячим шоколадом в Париже. Но вряд ли в свое время Верлен и Рембо увлекались шоколадом: они предпочитали что-то горькое и хмельное.

Надо заканчивать повествование о Верлене. Дитя и поэт. Бюрократ и коммунар. Бродяга и иждивенец. Фермер и хулиган. А еще новатор. В стихотворении «Искусство поэзии» Верлен говорил о необходимости переосмыслить роль слова и поэзии, и, конечно, великий саморазрушитель: сознательно разрушал свою телесную оболочку, чтобы высвободить творческую энергию. Кто-то из несведущих в поэзии по-житейски сказал бы: непутевый…

И прислушаемся еще к одному мнению. Авторитета. Эмиль Золя:

«Верлен создавал свои стихи так же, как груша производит свои плоды. Ветер дул, а он шел туда, куда гнал его ветер. Он никогда не хотел чего-либо, никогда не спорил о чем-либо, не обдумывал, не исполнял, никогда он ничего не делал при полной деятельности своего сознания. Можно придумать для него иную среду, можно подвергать его разным влияниям, наделить его совершенно различными точками зрения, и несомненно, что его творчество преобразилось бы и приняло бы другие формы, но он остался бы столь же несомненно рабом своего чувства и гений его придал бы такую же силу песням, которые непроизвольно срывались бы с его уст. Я хочу сказать, что при такой натуре, вышедшей из равновесия и доступной всяким внешним проявлениям, почва имеет весьма мало значения, так как все в ней растет в полноте неотразимой личности».

Короче, Верлен как «листок, носимый по ветру».

Верлен — трудный поэт для перевода: очень много словесных нюансов. Пожалуй, лучше всех Верлена переводил, чувствуя его звук и ритм, Георгий Шенгели. Он в 1945 году подготовил книгу о Верлене: стихи, примечания. Но ей было суждено храниться в столе переводчика более 50 лет. Книга увидела свет лишь в 1997 году.

У Верлена трудная судьба и после его ухода.

Алхимик слова

Польский поэт, переводчик, сатирик и страстный антифашист Юлиан Тувим жил в трудные времена. Он выжил благодаря лирике и остроумию. Лирика множила его друзей. А шутки разили врагов. Вот лишь одна запись из записной книжки Тувима: «Помни о бедных, — говаривал некий лодзинский фабрикант, — это ничего не стоит». И еще одно знаменитое определение: «Эгоист — тот, кто заботится о себе больше, чем обо мне». Поистине, подобное мог написать человек с золотым пером.

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Юлиан Тувим родился в Лодзе, в еврейской семье, 13 сентября 1894 года. Он очень любил Польшу и любил город, в котором родился — Петраковская улица, базар, гостиница «Савой», фабрики и нищие Балуты:

Пусть те восхваляют Сорренто, Крым,

Кто на красоты падок.

А я из Лодзи. И черный дым

Мне был отраден и сладок.

Родился Тувим в мелкобуржуазной интеллигентной семье, которая вечно колеблется между народными чаяниями и вкусами правящей элиты. Вечное неудовлетворение в душе и путанице в голове. Отец был банковский служащий средней руки, человек по характеру методичный, замкнутый и отрешенный. Мать — моложе его на 15 лет — натура более чуткая, нервическая, с идеальными порывами. Сын перенял от отца методичность, а от матери — артистичность натуры, родители жили недружно, дом был неуютен, средств мало, — вот в такой атмосфере формировался будущий поэт.

Поначалу Юлиан увлекся наукой. Хотел быть химиком и алхимиком, но после взрыва в домашней лаборатории переключил свой интерес на марки. Марки как путешествие по миру. Затем наступило «лингвистическое помешательство»: Тувим увлекся «словесной алхимией» и боготворил слово до конца своей жизни. Первым любимым поэтом стал Леопольд Стафф и, как признавался Тувим, «в душе всё заклекотало от ритмов. Поэзия стала живой. Стихи выскочили из книг и стали бродить по городу».

После Стаффа Юлиан Тувим влюбился в поэзию Артюра Рембо. Затем его наставниками стали классики Кохановский и Словацкий, из русской поэзии — Пушкин, Блок, позднее — Маяковский. Из прозы на Тувима особое впечатление произвели «Петербургские повести» Гоголя.

В 1916 году Юлиан Тувим поступает на правовой факультет Варшавского университета, затем переводится на филологический, но университетского курса так и не кончил. Бурная литературная жизнь отвлекла его от образования. Свои первые стихи Тувим опубликовал в студенческом журнале. Вскоре вышла первая книга стихов «Подстерегаю бога». В 1920 году выходит вторая — «Пляшущий Сократ», вслед за ней — «Седьмая осень».

Пусть будет ветер, будет гром!

Мы знаем, вихрь, твою замашку, —

Бей окна, рви с меня фуражку!

Гей, красный дом, высокий дом —

Все двери-окна нараспашку!

Дионисийское, вакхическое настроение владело молодым Тувимом. А тут подоспели и политические перемены. Октябрьская революция в России потрясла Польшу. Жизнь завихрилась и забурлила. В Варшаве и Лодзе появились многочисленные литературные кафе и кабаре, и на время Тувим становится эстрадным поэтом. Но истинная поэзия перевешивает эстраду. Горькая действительности превращает Тувима в злого поэта-сатирика.

Ваши слова — как салонные моськи,

А мои — как разъяренные псы!..

Пишет в стихах Тувим, а в воспоминаниях отмечал: «В земле еще лежали неразорванные снаряды I9I4 — I9I8 годов, а мы уже чуяли и выжидали снаряды Люфтваффе. Под этим перекрестным огнем мы ходили по земле зигзагом, цепляясь за любые „идеи“, „течения“ и „направления“, как пьяный за забор».

В 1924 году в варшавском театре «Новая комедия» была поставлена тувимовская инсценировка повести Гоголя «Шинель». Оказалось, Акакий Акакьевич — это не только забитый маленький русский человечек, но и такой же загнанный в угол поляк. Затрагивая социальные язвы общества, Тувим наживал политических врагов и вызывал непонимание друзей. Тувим пытался оправдываться: «Политика не является моей профессией. Она — функция моей совести и темперамента». В случае с Тувимом совесть была беспокойная, а темперамент почти африканский. Еще более темпераментным был его русский друг Владимир Маяковский, которого Тувим с удовольствием переводил на польский. Особенно сильно прозвучало «Облако в штанах», по-польски — «Облак в споднях».

Маяковский отмечал, что Юлиан Тувим «очень способный, беспокоящийся, волнующийся поэт».

В 1922 году состоялось знакомство с Тувим еще с одним русским — Ильей Эренбургом. Эренбург и Тувим сразу нашли общий язык. «Почти всю жизнь мы прожили в разных мирах и встречались редко, случайно. А вот мало кого я любил так нежно, суеверно, безотчетно, как Юлиана Тувима», — отмечал в своих мемуарах Эренбург. «При первой встречи меня поразила его красота. Ему тогда было 28 лет. Впрочем, красивым он оставался до конца своей жизни. Большое родимое пятно на щеке придавало строго обрисованному лицу трагический характер, а улыбался он печально, почти виновато; порывистые движения сочетались с глубокой застенчивостью».

«Польша не всегда была ласкова к Тувиму, но он всегда любил Польшу», — замечал Эренбург. В 30-е годы Тувим нещадно критиковал народившийся класс буржуа, в его стихах часто звучала тема — круговращение денег:

Из кассы в карманы — круговоротом,

Разменной монетой и крупным банкнотом,

Кривым лабиринтом, кругом и обходом,

По всем направленьям, и сущей и бродом…

Отрицательно относился Тувим к военщине. В стихотворении «К генералам» он писал:

Бомбовержцы, какой вы оставите след,

Хроме дыма, пожаров, увечий!

Но огнями живыми

Через тысячу лет

Наших слов будут рваться картечи!

Так бросьте же притворяться львами,

Смешные люди, на львов не похожие!

Помните: здесь генералы мы сами,

Мы сами, задумчивые прохожие.

Мощная критика обрушилась на Тувима за это стихотворение, его назвали «беспримерным по своей большевистской наглости хулиганским рекордом Тувима». Поэт стоял по другую сторону социальных баррикад, борясь стихом против власти и ее генералов, против богатых и довольных жизнью.

Мой боже, молюсь я жарко,

Мой боже, молюсь я сердечно

За горечь всех оскорбленных,

За дрожь ожидающих тщетно,

За невозвратность мертвых,

За отчаяние одиноких,

За скорбь никому не нужных,

За безнадежно просящих,

За высмеянных, гонимых…

И далее в стихотворении «Литания»: «за выгнанных, обойденных… за слабых, униженных, битых…» Поэт молился «за беды их, за обиды, печали и неудачи».

В сентябре 1939 года гитлеровские войска вступили в Польшу. «Меня выбросило сперва в Париж, потом в Португалию, затем в Рио-де-Жанейро (чудо из чудес), наконец в Нью-Йорк… А должно было забросить в Россию», — писал Тувим в одном из своих писем. Но, может быть, Тувима хранил Господь, что не забросил его в Россию, ибо в этом случае его могла ожидать Катынь.

В 1944 году Юлиан Тувим написал обращение, озаглавленное «Мы — польские евреи». Вот несколько выдержек из этого блестящего публицистического выступления:

«И сразу я слышу вопрос: „Откуда это мы?“ Вопрос в известной степени обоснованный. Мне задавали его евреи, которым я всегда говорил, что я — поляк. Теперь мне будут задавать его поляки, для подавляющего большинства которых я был и остаюсь евреем. Вот ответ тем и другим. Я — поляк, потому что мне нравится быть поляком. Это мое личное дело, и я не обязан давать кому-либо в этом отчет. Я не делю поляков на породистых и непородистых… Я делю поляков, как евреев, как людей любой национальности, на умных и глупых, на честных и бесчестных, на интересных и скучных, на обидчиков и на обиженных, на достойных и недостойных. Я делю также поляков на фашистов и антифашистов… Я мог бы добавить, что в политическом плане я делю поляков на антисемитов и антифашистов, ибо антисемитизм международный язык фашистов… Я — поляк, потому что в Польше родился, вырос, учился, потому что в Польше узнал счастье и горе, потому что из изгнания я хочу во что бы то ни стало вернуться в Польшу, да даже если мне будет в другом месте уготована райская жизнь…»

Сделаем паузу. Наберем снова воздуха и продолжим страстный монолог Юлиана Тувима:

…Я слышу голоса: «Хорошо. Но если вы — поляк, почему вы пишите „мы — евреи“?» Отвечу: «Из-за крови». — «Стало быть, расизм?» — «Нет, отнюдь не расизм. Наоборот. Бывает двоякая кровь: та, что течет в жилах, я та, что течет из жил. Первая — это сок тела, её исследование — дело физиолога. Тот, кто приписывает этой крови какие-либо свойства, помимо физиологических, тот, как мы это видим, превращает города в развалины, убивает миллионы людей и в конце концов обрекает на гибель свой собственный народ. Другая кровь — это та, которую главарь международного фашизма выкачивает из человечества, чтобы доказать превосходство своей крови над моей, над кровью замученных миллионов людей… Кровь евреев (не „еврейская кровь“) течет глубокими, широкими ручьями; почерневшие потоки сливаются в бурную, вспененную реку, и в этом новом Иордане я принимаю святое крещение — кровавое, горячее, мученическое братство с евреями… Мы, Шломы, Срули, Мойшки, пархатые, чесночные, мы, со множеством обидных прозвищ, мы показали себя достойными Ахиллов, Ричардов Львиное Сердце и прочих героев…. Мы, с ружьями на баррикадах, мы под самолетами, которые бомбили наши убогие дома, мы были солдатами свободы и чести. „Арончик, что же ты не на фронте?“ Он был на фронте, милостивые паны, и он погиб за Польшу…»

В эмиграции Юлиан Тувим начал колдовать над огромной поэмой «Цветы Польши» — это нечто среднее между «Евгением Онегиным» Пушкина и «Дон Жуаном» Байрона, своеобразная энциклопедия польской жизни. После возвращения на родину Тувим активно работал, был увлечен театром, выпустил антологию польской поэзии, сборник сатирических произведений «Пером и перышкам», много переводил — «Медного всадника» Пушкина, «Горе от ума». Грибоедова, «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова, еще Бальмонта, Брюсова, Блока… А еще Тувим проявил себя как детски поэт.

Кто не знает об артисте

Тралиславе Трулялинском!

А живет он в Припевайске,

В переулке Веселинском.

С ним и тётка — Трулялетка,

И дочурка — Трулярюрка,

И сынишка — Трулялишка,

И собачка — Труляляка.

Есть у них еще котёнок,

По прозванью Трулялёнок,

И вдобавок попугай —

Развеселый Труляляй!..

Но из всех жанров главный для Тувима всё же сатира. Его афоризмы, или фрашки, пользовались и продолжают пользоваться с большим успехом. К примеру, о женщинах: «Добродетельная девица не гонится за женихами. Где это видано, чтобы мышеловка гналась за мышью?» Или: «Как умны были женщины, если бы обладали всем тем разумом, который мужчины из-за них потеряли». И последний вздох: «Как жаль, что я не знал вас 20 лет тому назад». Ну а 40–50 тем более…

Еще в 20-е годы Юлиан Тувим мечтал поехать в Советский Союз. Он приехал в Москву весной 1948 года и с приступом язвы попал в Боткинскую больницу. А подлечившись, уехал домой, так что в Москве он увидел только номер гостиницы в «Национале» да больничный в Боткинской. В духе своих сатир. Под занавес немного лирики:

А может, снова, дорогая,

В Томащув на день закатиться.

Там та же вьюга золотая

И тишь сентябрьская длится…

В том белом доме, в том покое,

Где мебель сдвинута чужая,

Наш давний спор незавершенный

Должны мы кончить, дорогая.

«Безумья капелька запала в мой тусклый мозг игрою радуг», — как-то заметил о своем творчестве Тувим. Он умер относительно рано, в расцвете сил, не успев докончить «Цветы Польши», в 59 лет — 27 декабря I953 года.

Давно нет с нами Юлиана Тувима, но его золоченые фразы и шутки продолжают доставлять нам удовольствие. А если вам нездоровится, можно утешаться его мудрым изречением: «Здоровье — только одно, а болезней тысячи». А если повезет не вам, а другому, то и тут на помощь придет Тувим: «Брось счастливчика в воду — и он выплывет с рыбой в зубах».

Ну, и пусть! Ему — рыба. Вам — улыбка. Это тоже неплохо. И спасибо за всё Юлиану Тувиму.

Прозаики

Беседовать с писателями других веков — почти то же, что путешествовать.

Рене Декарт

Писать — значит читать себя самого.

Макс Фриш

Начинаешь писать, чтобы прожить, кончаешь писать, чтобы не умереть.

Карлос Фунтэс

Жизнь чаще похожа на роман, чем наши романы на жизнь.

Жорж Санд

Вечный Дон Кихот

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Не так давно Нобелевский комитет в Осло провел опрос среди ведущих писателей мира по поводу лучшего произведения мировой художественной литературы. Лучшим был назван «Дон Кихот». История о «рыцаре печального образа» сумела опередить произведения Достоевского, Шекспира, Толстого и Кафки. А раз так, то давайте вспомним и порассуждаем о Сервантесе и Дон Кихоте.

Сначала об авторе. Неизвестно, когда точно родился Мигель Сервантес де Сааведра, но точно известна дата его крещения — 9 октября 1547 года. В биографии великого писателя много белых пятен. Первый биограф Сервантеса Григорио Маянс, составивший его жизнеописание в начале XVIII века, простодушно заявлял, что обстоятельства жизни Сервантеса достоверно неизвестны. И все же канва жизни Сервантеса представляется такой.

Сервантес родился в городке Алькала-де-Энарес, недалеко от Мадрида. Он был младшим сыном бедной, но знатной семьи идальго. Маленькому Мигелю достались только рассказы деда и отца о былом величии фамилии. «О! бедность, бедность, — восклицает Сервантес в „Дон Kиxoтe“, — к чему ты гнездишься по преимуществу между гидальго и дворянами? К чему ты заставляешь их класть заплаты на башмаки свои и на одном и том же камзоле носить пуговицы всякого рода: костяные, шелковые, стеклянные?..»

Учился Сервантес в коллегии иезуитов в Вальядолиде, потом в Мадриде. Был солдатом испанской армии. Отличился в морской битве с турками при Лепанто, где был ранен в грудь и левую руку, оставшуюся парализованной «к вящей славе правей». В 1575 году был захвачен пиратами и продан в рабство алжирскому паше. После неудачных попыток бегства Сервантеса выкупили миссионеры, и он вернулся в Мадрид.

12 декабря 1584 года Сервантес вступил в брак с донной Каталиной Воцмедиана, тоже весьма бедной женщиной, приданое которой составляло лишь полдюжины кур. Тем не менее брак был счастливым, Сервантес прожил с женою более 30 лет и умер на ее руках. «Законная жена, — утверждал Сервантес, — не вещь, которую можно продать, переменить или уступить, а часть нас самих, неотделимая от нас до конца жизни…»

Семью надо кормить, и Сервантес становится писателем. В 1585 году появился на свет пасторальный роман «Галатея», затем еще «20–30 драм, представленных в театрах Мадрида без свистков и скандалов». Но, увы, и без большого успеха «Алжирские нравы», «Обитель ревности», «Лабиринт любви», «Великая султанша» и т. д. (Сочинения Сервантеса затмил другой драматург, его соотечественник Лопе де Вега, создатель испанской «комедии плаща и шпаги»). Основной конфликт — любовь и честь. Мизерность литературного заработка заставила Сервантеса «оставить перо и комедию», переехать в Севилью и стать комиссаром по закупке провианта для «Непобедимой Армады». Еще Сервантес поработал сборщиком недоимок и трижды попадал в тюрьму. Именно в севильской тюрьме Сервантес в 1602 году начал писать своего легендарного «Дон Кихота». «Дон Кихот» имел успех, и это вдохновило писателя на создание других произведений — новелл, комедий и интермедий. Уже на смертном одре Сервантес закончил роман «Странствия Персилеса и Сихизмунды», который он считал самим лучшим своим творением (старая история: авторы зачастую не в состоянии оценить то, что они создали). «Великий Персилес» оказался на обочине мировой литературы, а «Дон Кихот» вознесся на Олимп.

Сервантес до конца своей жизни не мог избавиться от нищеты и унижения. Перед смертью он принял посвящение в монахи и был похоронен за счет братства терциариев. Могила Сервантеса затерялась. Он скончался 23 апреля 1616 года, в год смерти Шекспира. Прижизненных портретов Сервантеса до нас не дошло (а и были ли они вообще?) Во всех книгах воспроизведется лишь портрет английского художника Кента, сделанный им в 1738 году, спустя 122 года после смерти творца «Дон Кихота». Первый памятник Сервантесу был установлен в Мадриде на Plaza del Estamento в 1835 году.

Великий роман Сервантеса возник из скромного замысла — высмеять модные в его время новорыцарские романы. Примечательно, что Сервантес писал его дома, в окружении 6 женщин (жены, дочери Изабеллы, сестры донны Андреа, племянницы Констанцы, дальней родственницы Магделены и еще служанки) — женщины добывали средства к жизни, вышивая придворные костюмы, а Сервантес «вышивал» узоры Дон Кихота. Роман задумывался как пародия, а получилось глубокое философское произведение о человеческой природе, о дуализме двух психологических типов — «идеалиста» рыцаря Дон Кихота и «реалиста» оруженосца Санчо Пансо. Сервантес гениально показал, что рядом с безумно храброй, по-рыцарски благородной и невероятно высокой идеей всегда едет рысцой трусливая, мелкая и практичная глупость. Ее носитель глупец-оруженосец готов тут же реализовать идею, потому что идея никогда не способна реализовывать себя сама — на то она и идея. Воплощать в проекты в жизнь — ремесло трезвых реалистов, и они, как правило, доводят идею до абсурда (помните русскую поговорку: заставьте дурака богу молиться, он и лоб расшибет). Итак, благородная идея превращается в безумный хаос. Снова возникает идея, и так без конца — идет исторический процесс развития, в благородстве и зле.

Но «Дон Кихот» — это не только удивительный сплав философии, метафизики, но еще и юмора. Роман заставляет смеяться над людьми, над их грехами и пороками, но одновременно и любить их. Сервантес, как и Рабле, продемонстрировал «бесшабашные порывы физического раскрепощения». «„Дон Кихот“ — эпическая шутка», — так отозвался на роман Виктор Гюго.

Бедный, однорукий, пишущий ветеран армии Сервантес верноподданнейше посвятил «Дон Кихота» герцогу Бехарскому. Кто, кроме специалистов, знает сегодня, кем был герцог Бехарский?.. То-то и оно: значение власти и денег мимолетно. Талант и гений — категории вечности.

Прежде чем быть опубликованным роман, «Дон Кихот» прошел цензуру Святой инквизиции, которая сделала в нем немалые купюры и потребовала переписать некоторые места, показавшиеся ей сомнительными. А в целом инквизиция оказалась слепой и дозволила появиться на свет роману, полного гуманистического и вольнолюбивого духа, воспевающего Человека и защищающего слабых, и протестующего против мракобесия и отрицания человеческой личности в мрачном ведомстве Торквемады.

26 сентября 1604 года «Дон Кихот» получил лицензию короля Фелипе III на выход в свет, а 6 января следующего года тираж романа поступил в продажу в Мадриде. И началось победное шествие «Дон Кихота» по Европе: в 1612 году творение Сервантеса появилось в Лондоне, в 1614 — в Париже, в 1622 — в Риме… В XVII веке роман выдержал примерно 70 изданий, в XVIII — более 150, в XIX — около 600, ну, а в XX столетии еще больше. А сколько исследований, диссертаций, монографий о Сервантесе и Дон Кихоте! Испанский эссеист Ф.Фигероа советует «не рассуждать о Дон Кихоте», а «жить по Дон Кихоту», ибо «кихотизм — это почти христианство».

«Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» пришел в Россию в конце XVIII века в переводе с французского, кстати, в начале его именовали иначе: Дон Кишот. Незаконченный перевод «Ламанхского рыцаря Дон Кишота» появился в 1769 году (переводчик Н.Осипов). Затем появились другие переводы. В России, как и в Европе, первоначальное восприятие романа Сервантеса было как литературно-пародийное. Лишь позднее пришло осознание, что «Дон Кихот» — это не только «сатира на романы», а нечто большее. Гавриил Державин ввел в обиход слово «донкишотствовать». Виссарион Белинский определил образ Дон Кихота так: «Люди с пламенным воображением, любящею душою… но без рассудка и такта действительности… Каждый человек есть немножко Дон Кихот». Герцен пошел дальше и высказал мысль о типе: «Дон Кихот в революции» — «все это… упорно рвущееся вперед и вязнущее в тине, не поддержанное волною, все это Дон Кихоты…» Достоевский смотрел на героя Сервантеса иначе, более трагически, видя в образе печального рыцаря «глубочайшую и роковую тайну человека и человечества». Вечный образ борца с ветряными мельницами. Модернистскую точку зрения на Дон Кихота и Санчо Пансо выдвинул Дмитрий Мережковский (оба героя «уходят в беззаботную игру»). От трагедии до игры, от скорби до кривляния. Михаил Светлов в стихотворении «Дон Кихот» (1929) писал:

Годы многих веков

Надо мной цепенеют.

Это так тяжело,

Если прожил балуясь…

Я один —

Я оставил свою Дульцинею,

Санчо Пансо в Германии,

Лечит свой люис…

Кстати, о Санчо Пансо. Он отправился, конечно, не в Германию, а в одну из испанских провинций губернатором на пожалованный ему остров, и Дон Кихот дал ему несколько практичных советов, которые не потеряли актуальности и спустя века:

«Чтобы снискать любовь народа, коим ты управляешь, тебе, между прочим, надобно помнить о двух вещах: во-первых, тебе надлежит быть со всеми приветливым…, а во-вторых, тебе следует заботиться об изобилии съестных припасов, ибо ничто так не ожесточает сердца бедняков как голод и дороговизна».

«Не издавай слишком много указов, а уж если задумаешь издать, то старайся, чтобы они были дельными, главное, следи за тем, чтобы их соблюдали и исполняли, ибо когда указы не исполняются, то это равносильно тому, как если бы они не были изданы вовсе».

Похоже, наши нынешние российские правители не читали «Дон Кихота» и никогда не слышали его советов. И не ветряные мельницы их интересуют, а только труба. Нефть и газ застят глаза, и они вовсе не видят, как живет народ, особенно в провинции. И, увы, нет сегодня в России подлинных Дон Кихотов, которые боролись бы за правду и справедливость. Последним таким Дон Кихотом был Андрей Дмитриевич Сахаров.

И еще вспомним один совет Сервантеса о вежливости: «По части учтивости лучше пересолить, чем недосолить». Какая учтивость в наши дни? Приходят люди в масках, выволакивают человека из дома в трусах, ну, и, конечно, мочат в сортире. Бедный Сервантес, он, наверное, вздрагивает на небесах.

И чем же закончить краткое повествование о человеке, которому исполнилось 460 лет! Может быть, строчками другого Мигеля — Мигеля де Унамуно, тоже знаменитого испанца, философа, романиста и поэта:

… И правда, если плач похож на ливень,

Тень — на тоску без тени утешенья,

А ветер, словно вздох души, надрывен,

То жизнь — сплетенье ливня, ветра, тени…

Это написано в 1973 году. Но тоже про жизнь, про человека, который воспевал Сервантес и очень ему сочувствовал. В конце концов «Дон Кихот» — это не только идеал, борьба добра со злом, но и сочувствие, сопереживание, соучастие. Так что, дорогой мой читатель, ты не одинок и не стесняйся быть «немножко Дон Кихотом».

Гулливер в книге и в жизни

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Первое знакомство русского читателя с творчеством Свифта относится к 1772–1773 годам, когда вышли «Путешествия Гулливера», переведенные Ерофеем Коржавиным с французского языка. И тут уместно вспомнить замечания Белинского о том, что век Просвещения «…выразил себя в особенной, только одному ему свойственной форме: философские повести Вольтера и юмористические рассказы Свифта и Стерна — вот истинный роман XVIII века».

Великий сатирик Свифт повлиял на очень многих писателей Запада: на Филдинга, Смоллетта, Годвина, Байрона, Анатоля Франса, Бернарда Шоу, Брехта. Свифтовская сатира имела влияние и в России. Как отмечал Тургенев, «История одного города» Салтыкова-Щедрина своим «злобным юмором напоминает лучшие страницы Свифта».

Образы Гулливера и лилипутов широко используются в общественной жизни: вожди и лидеры стран — Гулливеры, а народ — это всего лишь мелочь, какие-то там лилипуты.

А каким был сам Свифт?

Джонатан Свифт родился 30 ноября 1667 года в Дублине. Детство куда хуже: отец — мелкий судейский чиновник, умер до рождения сына, а мать, по существу, бросила ребенка и укатила в Англию. Что такое бедность, сиротство и зависимость от чужих людей, Джонатан познал рано. Но, закончив школу, а затем колледж св. Троицы Дублинского университета, Свифт практически самостоятельно выбился в люди, презирая до конца жизни псевдоученность своих учителей. В 1689 году он переехал в Англию и начал службу в качестве литературного секретаря у некоего Темпла, философа и политика.

Свою литературную деятельность Свифт начал с од, в которых гневно нападал на современное ему порочное общество: «Ода Конгриву», «Битва книг», «Сказка о бочке». Будучи по натуре не только наблюдателем, но и аналитиком, Свифт с печалью наблюдал, как воюет между собой партия вигов и тори, как они, выдавая себя за патриотов, нагло притесняют и эксплуатируют народ. В своих памфлетах он осуждал жестокость колониального господства Англии. В 1726 году Свифту удалось издать книгу «Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей» — книгу, которая стала мировым бестселлером. В ней полностью проявился сатирический талант Свифта. С помощью язвительного смеха он ведет читателя по лабиринтам политической системы, показывая смешную никчемность политиков и их приспешников. Находясь у лилипутов, Гулливер обнаруживает у власть имущих ненасытную жажду завоеваний и порабощения свободных народов. Государственный аппарат Лилипутии жестко подавляет каждый протест против действий своего императора. И ведет несуразную войну со страной Блефуску, с которой Лилипутия разделяет абсурдный спор, с какой стороны правильнее разбивать вареные яйца.

В произведении «Рассуждения на темы серьезные и праздные» Свифт утверждает: «Мы религиозны ровно настолько, чтобы уметь ненавидеть друг друга, но не любить».

И еще: «Вся история с ее раздорами, войнами, переговорами кажется нам настолько незначительной, что нас поражает, как это людей могли волновать столь преходящие проблемы; современная история ничуть не отличается от прошлой, однако ее проблемы отнюдь не представляются нам незначительными».

Но вернемся к книге о Гулливере. Описываемые им в дальнейшем человекозвери Йэху вызывают у автора отвращение: они жадны, похотливы и откровенно глупы. Разумные лошади, гуигнгнмамы со своей мечтой об обществе без конфликтов тоже вызывают подозрение, что и доказали в дальнейшем французская и русская революции. Короче, Свифт глазами Гулливера ужаснулся в книге миру лапутян, струльдбургов, йэху. В отличие от многих просветителей Свифт не считал, что человек по своей природе склонен к добру, скорее напротив, в нем больше зла, чем добра. И этим писатель-сатирик вызвал гнев многих англичан. «Цель Свифта — очернить человеческую природу», — надрывались критики. «В последнюю часть свифтовского Гулливера… заглядывать стыднее, нежели в те книги, что мы запрещаем как самые растленные и непристойные», — заявлял один из критиков Свифта. А знаменитый Теккерей советовал вообще не читать четвертую часть книги.

Свою великую книгу Свифт писал в Ирландии, после того, как ему пришлось покинуть Англию и стать деканом собора Св. Патрика в Дублине. Атмосфера вокруг него была мрачная, ибо после написания Гулливера Свифта зачислили в сумасшедшие. Был ли он безумен? Не более чем наш Петр Чаадаев. Он мыслил предельно ясно и точно. Он видел правду, ту правду, от которой почти все отворачивались и не замечали ее: мир прекрасен, живи и наслаждайся!

Только вот Свифт никак не хотел наслаждаться. Он продолжал писать едкие памфлеты и скорбные элегии, а в 1731 году — «Стихи на смерть доктора Свифта» (за 14 лет до официальной кончины). Он не жаловался ни на судьбу, ни на карьеру, ни на хулу, выпавшую на его долю: «Меня возмущает, что колода плохо перетасована, но лишь до тех пор, пока мне не придет хорошая карта», — говорил он. Постепенно Свифтом овладевала тоска — это отчетливо прослеживается по его письмам. А потом болезнь и беспамятство.

Джонатан Свифт скончался в Дублине 19 октября 1745 года в возрасте 77 лет. Похоронен в соборе Св. Патрика. В черный мрамор врезаны чеканные слова эпитафии, написанные перед смертью самим Свифтом: «Джонатан Свифт, бывший в течение 30 лет настоятелем этого собора, покоится здесь, где яростное негодование не может более терзать его сердце. Иди, путник, и, если можешь, подражай тому, кто был мужественным борцом за свободу».

Свифт завещал свои деньги на постройку дома для умалишенных. В стихотворении «На смерть доктора Свифта» он написал: «Он отдал все немногое, что имел, на постройку дома для глупцов и безумцев, и этим доказал, что ни одна другая нация не нуждается сильнее в подобном заведении».

Любопытный сюжет: Свифт и женщины. Как обычно с усмешкой и иронией сатирик говорил: «Что делают в раю, мы не знаем; зато мы знаем, чего там не делают: там не женятся и не выходят замуж». У Свифта были длительные отношения с замечательной женщиной Ванессой Ваномри. В их отношениях было больше писем, чем любви. Ванесса по-настоящему полюбила настоятеля собора, умного и начитанного мужчину, а он боялся отдаться ответному чувству.

Ванессе меньше двадцати,

Поэту сорок пять почти,

Он пожилой, подслеповатый —

(В последнем книги виноваты), —

писал Свифт в поэме «Каденус и Ванесса». Некий доктор Эванс, следивший, как развивается их роман, доносил начальнику Свифту, архиепископу Кентерберийскому: «Молодая женщина мисс Ваномри (тщеславная и остроумная особа с претензиями) и декан состояли, в большой дружбе и часто обменивались письмами (содержание коих мне неизвестно). Говорят, будто он обещал жениться на ней… В апреле она узнала, что декан уже женат… и высказала по этому поводу крайнее негодование, написав новое завещание и оставив все доктору Беркли».

Был ли женат на самом деле Джонатан Свифт? По одной из версий, на Эстер Джонсон. Писатель сохранял брак в тайне, впрочем, и от Ванессы, как героини своей поэмы, он требовал тщательной конспирации. А она… «Любовь, которую я питаю к вам, заключена не только в моей душе: во всем моем теле нет такой мельчайшей частицы, которая не была бы ею проникнута».

Увы, Джонатан Свифт не был создан для любви. Он был создан для сатиры на людей.

Нелишне привести цитату из Льва Толстого: «Шел по деревне, заглядывал в окна. Везде бедность и невежество, и думал о рабстве прежнем. Прежде видна была причина, видна была цепь, которая привязывала, а теперь не цепь, а в Европе волоски, но их так же много, как и тех, которыми связывали Гулливера. У нас еще видны веревки, ну бечевки, а там волоски, но держат так, что великану народу двинуться нельзя».

Николай Тихонов в своей ранней поэзии тоже использовал образ Гулливера, написав стихотворение «Гулливер играет в карты»:

В глазах Гулливера азартный нагар,

Коньяка и сигар лиловые путы, —

В ручонки зажав коллекции карт.

Сидят перед ним лилипуты.

Пока банкомат разевает зев,

Крапленой колодой сгибая тело,

Вершковые люди, манжеты надев,

Воруют из банка мелочь…

И концовка этого романтического стихотворения:

И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся

Дрянной, мелконогой земли шулера,

Шагнув через город, уходит шататься,

Чтоб завтра вернуться и вновь

Ну, и каким аккордом закончить материал о Джонатане Свифте? Наверное, его же словами: «Истинный гений всегда неугоден любой бездари».

Родоначальник садизма

Пороки будут существовать до тех пор, пока будут люди.

Бенедикт Спиноза
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Визитная карточка

Нельзя забывать о маркизе де Саде, хотя бы потому, что мы с вами, достопочтенные читатели, живем в эпоху садизма (он плавно перешел из XVII века в XIX, вовсю разгулялся в XX и, похоже, не собирается прятаться в кусты в XXI веке). О более древних веках стыдливо умолчим.

Совсем недавно сочинений де Сада почти никто не знал, но многим его имя было скандально известно, и все осуждали его за какое-то запредельное беспутство. Энциклопедический словарь, вышедший в 1955 году, проигнорировал самого де Сада и не выделил его в самостоятельную статью, но упомянул термин «садизм»: «страсть к жестокости, мучительству (по имени де Сада, франц. писателя конца XVIII — начала XIX в., описавшего этот вид психопатологии)».

Маркиз де Сад долго пробивался к массовому читателю. Более 200 лет потребовалось, чтобы его наконец признали на родине. Сочинения де Сада были изданы в 1990 году в престижной библиотеке «Плеяда» и сам маркиз был объявлен национальным достоянием Франции.

Это событие совпало с отечественной гласностью (советской цензуры нет, нет и запретов — издавать можно все, что приносит издателям прибыль), и замелькали, закружились в разных изданиях публикации о французском развратнике. С ходу забыли про Казанову, и все гуртом бросились на аллею де Сада. Вот только некоторые заголовки:

«Маркиз де Сад, великий и ужасный».

«Мой Сад, мой современник».

«Театр жестокости маркиза де Сада».

«Маркиз де Сад как зеркало российской действительности».

«Метафизический бунтарь».

«Гениальный распутник: палач иди жертва?»

«Маркиз де Сад — исчадие ада или козел отпущения?»

«Этот неискоренимый республиканец маркиз де Сад».

«Философия в спальне».

«Саду цвесть» и т. д.

То есть де Сад со всех сторон. Сначала газетно-журнальные публикации, затем книги самого «ученика дьявола»: от «Злоключения добродетели» до «120 дней Содома». Издали и биографию маркиза, написанную Дональдом Томасом и весьма посредственно переведенную на русский язык. Кто прочитал, тот ближе познакомился с пророком порока, или, как говорят, приобщился. Кто не прочитал, тот непременно хоть краешком уха услышал и взял в свой лексический ряд имя де Сада, к примеру, рассказывая о криминальных «художествах» своего приятеля, обязательно добавлял: «Ну, садюга!»

Жизнь как авантюра

Можно не читать книги маркиза де Сада, но достаточно познакомиться с его жизнью, чтобы всласть насладиться шоком. Какие повороты! Какие изгибы! Какая безудержная фантазия! Какой эротизм!

Давайте пробежимся хотя бы галопом по основным вехам жизнедеятельности великого сластолюбца и писателя (отметим: сначала сластолюбца, а уж потом писателя).

Родился Донасьен Альфонс Франсуа, а именно такое имя носил наш герой, 2 июня 1740 года в Париже, во дворце Конде возле Люксембургского сада. И происхождение имел самое высокое: отец граф Жан-Батист де Сад — воин и дипломат (между прочим, некоторое время был послом Франции в России), один из фаворитов Людовика XV. Мать Мари-Элеонор де Мэлле носила почетное звание компаньонки принцессы Каролины Бурбон-Конде. Политический вес в обществе, многочисленные замки и земли, — все это наследовал единственный сын графской четы маркиз де Сад. Почему не граф? Нет, он был графом, но, прославившись как маркиз де Сад, решил именоваться так впредь. Маркиз де Сад — это как псевдоним, как Максим Горький, хотя в данном случае он вполне мог носить имя: Маркиз Сладкий!..

Маленький Донасьен рос в неге, роскоши и ласках. В основном его воспитывали женщины и, соответственно, прививали ему мягкость манер и романтическую нежность. Однако в мальчике проявились совсем иные черты: неистовость и страстность, себялюбие и жестокость. Сеем одно, а вырастает что-то другое…

Далее последовал колледж Луи-де-Гран и служба в армии. В 15 лет Донасьен Альфонс Франсуа получил звание младшего лейтенанта без содержания. А тут вскоре приключилась Семилетняя война, и маркиз де Сад стал ее участником. Никаких военных подвигов он не совершил, зато, будучи в Пруссии и уже став капитаном бургундской кавалерии, предался чувственным наслаждениям. Нанимал немецких проституток за деньги. Грешил и… каялся. Снова грешил и снова каялся, проявляя тем самым двойственность своей натуры.

Тут сделаем отступление и обелим плотоядного молодого человека. В какое время он жил? Во времена вседозволенности и эротической распущенности среди аристократии. Достаточно вспомнить бабушку маркиза, Шарлотту де Бон. Эта великосветская дама имела любовную связь с Генрихом IV и одновременно с герцогом де Гизом. К тому же она была фавориткой Екатерины Медичи и, как другие приближенные к королевской особе дамы, должна была пребывать в состоянии полной обнаженности, когда королева настраивала свой организм на встречу с любовником. Женские обнаженные попки возбуждали Екатерину Медичи, она с удовольствиям шлепала по ним и таким образом возбуждалась.

Еще пример. Герцог Орлеанский Филипп, регент при малолетнем Людовике XV, помимо многочисленных женщин пользовал и собственных дочерей. Он выдавал их замуж, а затем на глазах у молодых супругов занимался с ними сексом. Подобные кровосмесительные связи были не редкостью, а просто любовная распущенность — банальностью. Церковь на сексуальные излишества и даже преступления взирала весьма либерально, установив всего лишь папский «тариф» — размер штрафов за те или иные плотские прегрешения.

Так что сексуальные фантазмы маркиза де Сада возникли не на голом месте. Он был дитя своего времени. Просто, в отличие от других, все делал намеренно дерзко и бросал вызов нравственным устоям общества, ведь де-юре оно все же было ханжеским и лицемерным по отношению к порокам. Де Сад же стал певцом и глашатаем порока, за что и был наказан.

Сначала ничего не предвещало бури. Уволенный из армии бывший капитан, молодой и богатый человек, просто срывает цветы удовольствий, вступая в любовную связь то с одной женщиной, то с другой. Родные обеспокоены: ему надо жениться! Брак с мадемуазель Лор де Лори не получился, а вот с Рене-Пелажи де Монтрей состоялся. Причем принес де Саду дополнительные значительные финансовые выгоды. Венчание состоялось 15 мая 1763 года в церкви Сен-Рош в Париже. Женившись на Рене-Пелажи, де Сад стал добиваться ее младшей сестры Анн-Проспер. Дуплетом в угол?!.. Безоблачными были лишь первые месяцы брака, а потом пошли косяком сплошные неприятности. Когда жена была на пятом месяце беременности, де Сад укатил от нее в Лион со своей любовницей мадемуазель Бовуазен. А затем и вовсе скандал из скандалов. Роз Келлер. Но не она была первой в садистских усладах маркиза.

Первый садистский его «подвиг» относится к осени 1763 года (да, да, он только что женился!). Маркизу 23 года, и он проделал некую экзекуцию над уличной женщиной Жанной Тестар. Он привез ее к себе в некий уединенный домик и выпорол. И еще проделал несколько сексуальных экспериментов: к примеру, устроил ей вагинальный душ. При этом все время угрожал бедной женщине пистолетом. Жанне Тестар удалось вырваться от своего мучителя из мрачной черной комнаты, и она обратилась к стражам порядка за помощью. Так, впервые маркиз де Сад попал «на заметку». Его обвинили в «преступном разврате» и заключили в Венсенский замок. Мне довелось увидеть этот замок в предместьи Парижа, он довольно мрачный. Неуютно, наверное, было там и маркизу де Саду. Он публично раскаялся в своих прегрешениях и 13 ноября 1763 года был выпущен на свободу и отправлен в ссылку, в Нормандию, в дом Монтреев в Эшофуре.

Однако вскоре он объявился в Париже и, сняв сразу несколько квартир, устраивал в них оргии — ночи безумной любви, в них принимали участие до четырех женщин. Содомия стала коньком де Сада. А другой конек: сечь своих любовниц розгами и испытывать при этом оргазм. Живописать далее подобные «игры», наверное, не имеет смысла. Зато интересно узнать, как относилась к ним жена маркиза Рене-Пелажи (как вы знаете, все тайное со временем становится явным)? Сначала она, естественно бурно возмущалась, потом как-то примирилась, как обычно примиряются многие жены с какой-то «слабостью» своих мужей: ну, вот он такой, что делать?.. Но относительное хладнокровие Рене-Пелажи взорвали не шалости мужа на стороне — любовная связь с ее сестрой Анн-Проспер. Это уже было слишком! Де Сад оправдывался, и его слова врачевали сердце Рене-Пелажи. И долгие годы маркиз не только жил с обеими сестрами, но и по-садистски сообщал в письмах о своих развлечениях и забавах: с младшей — старшей сестре, со старшей — младшей. Бедные женщины, проклиная все на свете, тем не менее не могли оторваться от этих писем, охваченные жаждой познания. Мазохизм? Это уж точно. Мазохизм и любопытство.

Супруга де Сада то гневно удалялась от маркиза, то страстно сближалась с ним. В результате одного из сближений в августе 1767 года родился сын, Луи-Мари де Сад, а затем и второй — Донасьен Клод Арман, зачатый во время посещения Рене-Пелажи тюрьмы, в которую во второй раз угодил ее беспутный супруг.

Ни рождение сыновей, ни смерть старого отца, ни другие драматические события не могли, однако, остановить любвеобильного, нет, точнее — сексообильного маркиза. В его садистском гареме со всякими «штучками» — ремнями, хлыстами, цепями (сегодня все это преспокойно продается в любом секс-шопе) побывали многочисленные жертвы его — или собственной порочности.

В день Пасхи в 1768 году де Сад пригласил к себе молодую нищенку Роз Келлер, немку по происхождению, и устроил с ней сеанс садизма: поначалу выпорол, затем, связав, резал ножом, точнее говоря, делал надрезы на теле, лил в них расплавленный воск, а затем врачевал раны какой-то особой мазью. Беззащитность жертвы крайне возбуждала маркиза.

Дело Роз Келлер получило огласку. Семья Монтрей хотела откупить блудного сына за 2400 ливров и семь луидоров на лечение, но Роз Келлер заупрямилась. Началось судебное разбирательство. Королевский двор был взбешен — и не тем, что де Сад издевался над какой-то уличной девкой, а что это издевательство произошло именно на Пасху, в святой день. И снова — тюрьма. Отсидев некоторое время, маркиз был отпущен в свой родовой замок Ла Кост.

Успокоился де Сад? Конечно, нет. Он устроил очередную оргию с четырьмя девицами. Их имена попали в мировую историю: Мариэтта Борелли, Марианна Лаверн, Марианетта Ложье и Роза Кост. В оргии принимал участие и верный слуга маркиза Латур. Итак, формула секс-битвы 2x4. Содомия во всех вариантах, с возбуждающими «конфетками» и тонизирующими розгами. Секли и самого маркиза, а он, одержимый магией цифр, скрупулезно подсчитывал полученные им удары. Раз — оргазм, два — оргазм…

Вся эта история всплыла наружу (две девицы чуть не простились с жизнью), и де Сад, спасаясь от ареста, обратился в бегство. Жене Рене-Пелажи он поручил подкупить участниц оргии, а сам со слугой и младшей сестрой жены отбыл в Марсель. Тем временем суд в Экс-ан-Провансе постановил обезглавить маркиза де Сада, тело его сжечь и пепел развеять по ветру, ну прямо как Лжедмитрия.

После долгих поисков власти герцогства Сардинии по просьбе французских властей и главным образом семейства Монтрей в ночь на 8 декабря 1772 года арестовали де Сада и препроводили его в старинную крепость Молан. Просидев всего четыре месяца, де Сад подкупил тюремщиков и бежал из крепости: уже аналогия с графом Монте-Кристо. Вернулся во Францию и без тревог зажил у себя в замке Ла Кост. Жил, разумеется, по-своему, по-де садовски: эротизировал и содомизировал рекрутируемых им женщин, как бы репетируя свои будущие страницы из «120 дней Содома». Снова разгорелось общественное возмущение, и вновь маркиз вынужден был скрываться, на этот раз в Италии. В Риме на площади Навона де Сад предавался историческим фантазиям, вспоминая времена Древнего Рима и ненасытную императрицу Мессалину, супругу Клавдия. Если бы существовала «машина времени», то они могли бы многое поведать друг другу — Мессалина и де Сад, — и обменяться огромным сексуальным опытом. Однако было бы неправильно говорить только о чувственных интересах французского секс-пилигрима: маркиз де Сад в Италии восхищался и прекрасными произведениями мастеров искусства: архитектурой, живописью, скульптурой.

По возвращении во Францию и после очередных оргий в феврале 1777 года в одном из парижских отелей де Сада арестовывают и отправляют в уже знакомую ему Венсенскую крепость. Его теща, г-жа Монтрей, уговорила-таки нового короля Людовика XVI оградить общество от опасного сексуального маньяка. И вот — одинокая камера в Венсене. Де Саду 37 лет.

Рассказывать дальше? Как говорят в Одессе, вы будете смеяться, но маркиз снова бежал из застенка, и, разумеется, вновь был пойман. В тюрьме де Сад испытал гамму разнообразных чувств, от слез и отчаяния до гнева и ярости. Стражники побаивались этого сатанинского маркиза, как они его называли. С внешним миром де Сад общался посредством писем. Он писал жене Рене-Пелажи, ее сестре и второй жене де-факто Анн-Проспер, писал всем представителям французских властей. «Я либертен! — упорно повторял де Сад. — Но я не преступник и не убийца!»

«Либертен» значит свободный человек, вольный в своих желаниях. «Я уважаю любые пристрастия и любые фантазии, какими бы странными они ни казались», — аргументировал маркиз свою позицию.

Тюремная жизнь — бесконечно долгая жизнь, и надо было ее чем-то заполнить. Де Сад много читал, в частности досконально изучил «Исповедь» Руссо и «Человеко-машину» Ламетри, а потом принялся сочинять сам — пьесы и романы.

29 февраля 1784 года (де Саду уже 44 года) его переводят в Бастилию и заточают в одну из мрачнейших башен, которая в насмешку называется «башней свободы». Именно там, в Бастилии, де Сад пишет свою книгу «120 дней Содома». Писал тайно, тщательно пряча от тюремщиков написанные листки. В Бастилии де Сад написал «Злоключения добродетели», «Жюстину», «Новую Жюстину» и другие свои книги, насыщенные эротическими фантазиями. В этих книгах он выступал почти как «французский Боккаччо», с той лишь разницей, что у Боккаччо описываемые им сексуальные утехи полны шаловливости и игривости, а у де Сада они изощренны и предельно мрачны.

Тем временем во Франции происходили различные революционные события и потрясения. Уловив момент, 2 июля 1785 года де Сад из своего тюремного оконца через металлическую трубу, которую он обратил в рупор, обратился к собравшейся толпе около тюрьмы и призвал взять Бастилию штурмом. В конечном счете Бастилия пала, но в ней маркиза уже не было: его перевезли в приют для умалишенных в Шарантон к юго-востоку от Парижа. А народ, к которому взывал де Сад, не только овладел Бастилией, но и растащил все бумаги, которые не успел взять с собой писатель. Так что часть литературного архива де Сада оказалась утраченной навеки.

2 апреля 1790 года после 13 лет заключения маркиз по амнистии был освобожден. Началась новая глава жизни: согласно новым республиканским веяниям, маркиз де Сад, становится гражданином де Садом. Он проклинает семейство Монтрей, жену Рене-Пелажи и… влюбляется в свои 50 лет в актрису Мари-Констанс Кене, которая была почти вдвое моложе его. Именно с Мари-Констанс прожил 24 года, разлучаясь только на время своего очередного заключения. Любовь? Или «и на старуху находит проруха»? Ответа нет, известно лишь, что де Сад питал к ней нежные чувства, а, может быть, параллельно и садистические, — кто знает? Напечатанный роман «Злоключения добродетели» он посвятил именно Мари-Констанс.

На свободе де Сад пишет новые пьесы, — их ставят в театре, но они не имеют успеха. Де Сад огорчен: его фамильный замок Ла Кост полностью разграблен «революционными массами» и нужен элементарный доход, чтобы жить. Он записывается в национальную гвардию и сочиняет революционные памфлеты, бичуя Людовика XVI и Марию-Антуанетту, воспевает тиранию якобинского режима и приветствует усиление репрессий против «врагов народа». Де Сад в роли защитника простого народа? Неожиданный поворотец!..

Апофеоз слияния с массами: де Сад становится председателем революционного суда в округе, но при этом (еще один парадокс) проявил себя принципиальным противником смертной казни. Он помиловал семейство Монтрей, хотя вполне мог насладиться местью.

Атмосфера тотального террора не пугала де Сада, он утверждал, что большая кровь революции в конечном итоге приведет к установлению справедливого и добродетельного общества. Также заблуждались в России многие революционеры и большевики: сначала кровь, а потом благоденствие…

Всего три года провел де Сад на свободе и — новый арест, на этот раз теми самыми республиканцами, которыми он так восторгался. «Друзья народа» обвинили маркиза в предательстве на основании того, что он переписывался с неугодными революции людьми. 27 марта 1794 года де Сад оказался в камере бывшего монастыря Пикпюс, из окна которой была прекрасно видна гильотина, установленная в тюремном дворе. Вот уж действительно ирония судьбы! Прежде де Сад получал удовольствие от криков и стонов своих жертв, а теперь сам трепетал от страха, когда приводили в действие адскую машину террора. В письме к своему управляющему Гофриди (хотя управлять, строго говоря, уже было, нечем) де Сад написал, что видел 800 мужчин и женщин, которые пошли на смерть ради удовлетворения амбиций Робеспьера, «верховного существа», как он себя именовал.

Чтобы избежать ужаса от душераздирающих сцен, де Сад приступил к «Философии в будуаре». В новой книге маркиз все более отходил от механического эротизма и погружался в философию сексуальных влечений. И, пожалуй, впервые для себя исследует истоки лесбийской любви.

Де Саду повезло, он избегает эшафота: был казнен «пламенный революционер» Робеспьер, ситуация изменилась, и маркиз-литератор вышел на свободу 15 октября 1794 года, проведя в тюрьме 10 месяцев.

Свобода пришла вместе с нищетой. Как написал в своей книге Дональд Томас, де Сад предстал свету как «безработный служащий, непризнанный драматург, ограбленный землевладелец». Осталось одно «богатство» — Мари-Констанс (Анна-Проспер умерла давно: в 1781 году), Де Сад издает «Новую Жюстину», сборник новелл «Преступления любви», но особых денег это не приносит. Он упорно ищет место хранителя какого-нибудь музея или библиотеки с небольшим, но гарантированным доходом, но, увы, такого места не находит.

Между тем Франция попадает под пяту первого консула Наполеона Бонапарта, и все в стране разом заговорили не столь о свободе и равенстве, сколь о сильном правительстве, твердой руке и нравственном возрождении. А кто расшатывал моральные устои французского общества? Конечно, де Сад. Любому режиму нужны знаменитые узники! И 6 марта 1801 года маркиз де Сад арестован — в седьмой раз. И опять насмешка судьбы: именно тогда, когда он пребывает в заключении, его семье вернули остатки состояния. Есть деньги, но есть и тюрьма! Обидное сочетание, и де Сад умоляет Наполеона в письме вернуть ему свободу. Но Бонапарт непреклонен: не выпускать до смерти! Из тюрьмы Бисетр узника переводят в Шарантонский приют умалишенных.

Что остается? Де Сад вновь погружается в литературное творчество, как в омут забвения, но полицейские стражи строго следят, что он пишет, и изымают сочинителя часть крамольных, на их взгляд, рукописей,

В 1812 году де Сад написал «Аделаиду Брауншвейгскую». В этом историческом романе нет ни единой непристойной сцены. Просто рассказана скучная история. Помимо романов, де Сад сочиняет и ставит пьесы, которые разыгрывают самодеятельные актеры из числа умалишенных или считающихся таковыми. Это позволило уже в наши дни Петеру Вайсу написать пьесу «Преследование и убийство Марата, представленное артистической труппой психиатрической лечебницы в Шарантоне под руководством маркиза де Сада».

В 1810 году умерла жена де Сада, многострадальная Рене-Пелажи. Но маркизу эта смерть не принесла никакой боли, он давно считал своей женой другую — Мари-Констанс. В последние годы своего пребывания в Шарантоне он привязался к юной дочери одной из служащих приюта — Мадлен. Когда ей исполнилось 14 лет, Мадлен стала любовницей почти 70-летнего маркиза, причем с благословения матери. О времена, о нравы?.. Очевидно, сыграли свою роль не только деньги. Днем Мадлен работала швеей, а по вечерам навещала старого де Сада. Она мечтала стать актрисой и просила маркиза научить ее секретам заветной профессии. Де Сад учил.

Он научил ее многому, и чувственной Мадлен эта «учеба» пришлась по нраву.

Надо отметить, что в конце жизни судьба улыбнулась маркизу: Мари-Kонстанс ухаживала за ним, Мадлен ублажала, в его распоряжении была обширная библиотека и небольшой сад для прогулок. Де Сад с удовольствием пользовался всеми этими благами, подчас забывая о том, что он находится в неволе.

В конце ноября 1814 года маркиз почувствовал какое-то недомогание. Затем ему стало получше, и он размечтался о новой близости с Мадлен, заранее предвкушая аромат ее юной плоти. Но около полуночи 2 декабря де Сад тихо скончался, без боли и страданий. Он прожил 74 года и еще ровно 6 месяцев. Долгая и чрезвычайно бурная жизнь!

Эпилог, или эхо де Сада

Маркиз де Сад покинул сей мир без всякого раскаяния, будучи уверенным, что он жил правильно, то есть именно так, как того хотел. Не демоны его искушали, а он сам рождал демонов в своей душе и в своем теле.

Согласно завещанию, де Сад хотел быть похороненным в саду в Мальмезоне (там были его родовые земли) без всяких церемоний и почестей. Но, как это часто бывает, завещанием пренебрегли, и умершего похоронили на Шарантонском кладбище по церковному обряду (похороны обошлись в 65 ливров); над могилой поставили каменный крест как знак примирения богохульного маркиза с религией. Через несколько лет тело де Сада перезахоронили, и точное местоположение могилы ныне неизвестно. Некий прыткий и любознательный доктор Рамон при перезахоронении изъял череп де Сада, принялся его изучать и пришел к выводу, что он напоминает череп одного ив святых отцов церкви. Потом череп исчез, говорят, что его вывезли в Америку. Так что от маркиза де Сада не осталось никаких следов. Кроме книг, разумеется, но и то им пришлось долго ждать своего часа.

Всю литературоведческую часть опускаю, поговорим лучше на тему «Маркиз де Сад и Россия».

Когда-то Шарль Бодлер говорил: «Надо постоянно возвращаться к де Саду, чтобы наблюдать за родом человеческим в его естественном состоянии и понять сущность зла». Как вы знаете, сам Бодлер написал сборник «Цветы зла». Эти цветы и цветочки нашли благодатную почву в России. Возможно, по подсказке интуиции де Сад в своей «Жюльетте» вывел чудовищный персонаж — некоего Минского, родом из России, с берегов Волги, обосновавшегося в окрестностях Флоренции. На счету этого Минского много кошмарных преступлений. «Я люблю засыпать с мыслью, — говорит этот монстр, — что в любой момент могу совершить шестнадцать убийств».

Стоит ли вспоминать нашего Ивана Грозного и прочих отечественных людоедов? А наша славная Октябрьская революция 1917 года? Де Саду и не снились такие масштабы убийств и такие чудовищные зверства. Маркиз де Сад хлестал женщин по розовому заду, чтобы получить сексуальное удовлетворение, а тут уничтожали миллионы людей во имя прекрасного и мифического будущего. Вечно живой и кровавый садизм. Помните строчку Владимира Маяковского: «Через четыре года здесь будет город-сад…»? Может быть, поэту надо было написать де Сад?..

Жизнь давно превзошла все «преступления страсти» маркиза де Сада и превратилась в грандиозную мистерию торжества мирового зла.

Если говорить о советском периоде истории, то он вписывается в литературные творения двух писателей: маркиза де Сада и Леопольда фон Захер-Мазоха — садизм властей и мазохизм народа. Кстати, следует отметить, что термин «садизм» и его антоним «мазохизм» ввел в оборот Краффт-Эбинг в своей работе «Psychopatia Sexalis» (1876). Бьет — значит любит. И мазохистская тоска по крепкой руке. По хозяину…

Все мысли маркиза де Сада в основном вращались вокруг mone Veneric (Венерин холм — лат.), ну, а последователи де Сада уничтожали всего человека. Бога нет! — и все можно. Рядом с «бесами» Достоевского маркиз де Сад всего лишь урчащий котенок, игриво бьющий своей лапкой.

Что касается секса, то ныне мы живем при его весеннем разливе, идет полномасштабная сексуализация и садизация всего сущего. Откроешь газету, а там объявление солидного медицинского центра: «Секс — наше богатство!» Или взять многочисленные объявления частных лиц, ну, например, такое:

«Эффектная и стильная, гармонично сочетающую в себе ум и сексуальную привлекательность, красивая москвичка будет рада познакомиться с солидным мужчиной. Со мной возможны любые Ваши сокровенные желания и фантазии».

Далее — номер телефона, имя и важная приписочка: «Дорого». Но встречаются объявления, где совсем недорого, и, что весьма существенно: «В любое время».

Здравствуйте, маркиз де Сад!..

P. S. Сегодня мы живем в мире войн, коррупции, заказных убийств и черных масок. Так неужели прав де Сад, который устами одной из своих героинь говорил: «В полностью развращенном мире не посоветую тебе ничего другого, кроме порока»?

Правда, подули другие ветры. И нам предлагают порядок. Железный порядок.

Человеческая комедия

Возможно, равенство — это право, но никакая сила на земле не сделает его фактом.

Оноре де Бальзак
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Трудно измерить влияние французской литературы на русскую жизнь. От Вольтера до Пруста, от Расина до Сент-Экзюпери. От… Тут надо остановиться, чтобы не утонуть в перечислениях и вспомнить хотя бы еще одно имя: Бальзак, автор необъятной «Человеческой комедии». Склоним голову перед великим романистом. Хотя, историзма ради, нужно оговориться: не все в России почитали и любили французских писателей, включая Бальзака. Так, Василий Жуковский гневливо писал в 1835 году:

«Тенденции современной литературы, и особенно литературы французской, меня приводят в ужас. В ней царит какой-то наглый материализм. Я уже не осмеливаюсь прикасаться ни к одной из книг, если вижу на обложке имена Бальзака, Жанэна и компании…»

«Наглый материализм» — усмехнемся мы сегодня. Да, романтик Жуковский живописал «Людмилу» и других «спящих дев», предпочитал подталкивать жизнь к идеалу, «творца, друзей, любовь и счастье воспевать». А Бальзак, этот неисправимый материалист и прожженный реалист, в своих книгах раскрывал, как осуществляется власть денег, как действуют социальные механизмы, как калечатся судьбы людей. Писатель отразил в своих книгах мир, в котором бушуют страсти, господствуют ложь, шантаж и безответственность, где все покупается за деньги и где нет ни справедливости, ни правды.

Как сказал в своей надгробной речи 26 августа 1850 года на кладбище Пер-Лашез Виктор Гюго: «Господин Бальзак был одним из первых среди великих, одним из лучших среди избранных… Все его произведения составляют одну книгу — книгу живую, блистательную и глубокую, где живет, движется и действует страшная, жуткая и вместе с тем реальная наша современность… сам того не зная, хотел он того или нет, согласился бы с этим или нет — автор этого огромного и причудливого творения был из могучей породы писателей-революционеров».

Высоко ставил Бальзака Фридрих Энгельс. А Владимир Набоков считал Бальзака гигантом, но из глины. Что ж, каждый имеет свое мнение. А что думал о себе сам Бальзак? В одном из писем к Эвелине Ганской он написал:

«Три человека заслужат бесконечную жизнь: Наполеон, Кювье, О’Коннел, — и я хочу быть четвертым. Первый жил жизнью Европы, он сросся с армиями! Второй объял земной шар! Третий воплотил в себе народ (отстаивал независимость Ирландии. — Ю. Б.). Я отражу все общество в своей голове!»

И отразил. Его «Человеческая комедия» — шедевр, созданный подлинным гением.

Бальзак для Франции то же, что пирамиды для Египта.

А теперь очень кратко биография Бальзака. Он родился в провинциальном Туре 20 мая 1799 года и, значит, был старше Пушкина всего лишь на 17 дней. Отец писателя носил простую фамилию Бельса, но переиначил ее на аристократический лад — де Бальзак. Когда Оноре де Бальзаку было 15 лет, семья переехала в Париж. Честолюбивый провинциал мечтал его завоевать. Кем он только не был, прежде чем стать одним из великих писателей своего времени! Клерк у нотариуса, издатель газеты, владелец типографии (быстро разорившийся), журналист, делец. Он попытался спекулировать серебром, добываемым на шахтах острова Сардиния, из-за чего чуть не оказался в долговой тюрьме. Он не умел благоразумно относиться к деньгам и всегда был в долгах.

Рассказывают, что однажды к писателю явился кредитор с требованием вернуть долг. У Бальзака денег не оказалось, что возмутило посетителя.

— Я к вам прихожу уже не в первый раз! Но вас или нет дома, или, когда вы дома, у вас нет денег!

— А что ж тут странного? — парировал должник. — Когда у меня есть деньги, зачем мне сидеть дома?

Писательство не принесло Бальзаку материального благополучия, хотя он очень старался заработать как можно больше. Деньги легко приходили к нему и с такой же легкостью покидали его.

С самого начала своей писательской карьеры Бальзак мечтал стать Наполеоном в литературе. Около письменного стола в его кабинете всегда стоял мраморный бюст покойного императора. Бальзак работал по 18–20 часов в сутки и написал огромное число произведений, которые принято разделять на три группы: этюды о нравах, философские этюды и аналитические этюды. В его романах «Человеческой комедии» действуют 2504 персонажа: банкир Нусинген, финансист Тийе, ростовщик Гобсек, фабриканты Куэнте и отец Горио, молодые честолюбцы Рафаэль и Люсьен и сотни других людей различных профессий и устремлений. И, конечно, множество женщин, среди которых выделяется Евгения Гранде, одноименный роман о которой стал первой книгой Бальзака, переведенной на русский язык. «Евгению Гранде» перевел Достоевский в 1843 году.

Игорь Северянин в своих «Медальонах» дал такую поэтическую характеристику Бальзаку:

В пронизывающие холода

Людских сердец и снежных зим суровых

Мы ищем согревающих, здоровых

Старинных книг, кончая день труда.

У камелька, оттаяв ото льда,

Мы видим женщин, жизнь отдать готовых

За сон любви, и, сравнивая новых

С ушедшими, все ищем их следа.

Невероятных призраков не счесть…

Но «вероятная невероятность» есть

В глубинных книгах легкого француза,

Чей ласков дар, как вкрадчивый Барзак,

И это имя — Оноре Бальзак —

Напоминаньс нежного союза…

Итак, есть мостик для дальнейшего рассказа: женщины. Бальзак и женщины. Он их знал. Он их любил. Он их описывал. Один из его романов, «Тридцатилетняя женщина», породил выражение «бальзаковская женщина» или «женщина в бальзаковском возрасте» — зрелая, опытная, понимающая толк в любви и спешащая воспользоваться последней надеждой. Была ли такой Эвелина Ганская? Об этом чуть позже. А вот Лора де Берни — точно, она была в летах (ей шел пятый десяток) и одинокой, и она в течение 15 лет утешала молодого Бальзака, который был на 20 лет ее моложе. Особенность писателя: молодым женщинам он предпочитал зрелых. При знакомстве он неизменно говорил: «У меня никогда не было матери. Я так и не познал настоящей материнской любви». Естественно, его утешали.

Другая категория женщин состояла из поклонниц его таланта, им очень хотелось узнать, а каков автор романов в постели. Один из биографов Бальзака отмечал: «Он не был особенно разборчив. Он спал с аристократками, куртизанками и просто шлюхами. Его сексуальные способности были столь же ослепительно разнообразны, как и его литературный стиль. Его жажда настоящего, глубокого, подлинного романа, как, впрочем, и все остальные его аппетиты, была просто ненасытной».

«Женщины — это хорошо накрытый стол, — заметил однажды Бальзак, — на который мужчина по-разному смотрит до и после еды».

Однако все любовные романы и утехи писателя со временем как-то сошли на нет, и на первый план вышла неведомая никому, да к тому же не живущая во Франции — Эвелина Ганская. Истинно бальзаковская женщина?

Эвелина Ганская, урожденная Ржевусская, была замужем за бароном русско-польского происхождения Венцеславом Ганским, который был старше ее на 20 лет. Жила она в имении Верховня на Украине, далеко от так называемой западной цивилизации. Раз в год местная знать ездила на балы в Киев, еще реже — в Москву и Петербург. Замкнутая, тихая, сельская идиллическая жизнь без телевизора, радио, видео и прочих игрушек XX века. Оно и понятно: на дворе начало XIX столетия. Чем занимались молодые женщины? Музыка, рукоделие, болтовня, книги. Новости черпали из французских газет и книг, получаемых по абонементу из Парижа. Газеты и книги читали и активно обсуждали. Эвелина Ганская свободно владела французским, говорила еще и по-немецки и знала немного английский — тогда это было в порядке вещей и никто этому не удивлялся.

Конечно, жизнь текла скучновато, и надо было ее чем-то разнообразить. И тут Эвелине и ее знакомым дамам попалась на глаза какая-то книга Бальзака, а может быть, рецензия на его книгу. Прочитали вслух. Заинтересовались и решили написать автору письмо, поиграть в некий эпистолярный флирт. Письмо получилось зазывно-романтическим. Гувернантка мадмуазель Анна Борель переписала его начисто красивым почерком, а госпожа Ганская подписала французским словом L’etrangere, что означает — «незнакомка, иностранка».

Письмо с Украины полетело в Париж и попало в руки Оноре де Бальзака. Как романист, он ему нисколько не удивился и только подумал: «Une femme et une fortune» («Женщина — это удача» — франц.) Почему-то Бальзаку представилось, что дама, приславшая письмо, очень богата и очень красива, и эти два обстоятельства были как никогда кстати: Бальзак вечно страдал от долгов, а что касается красоты, то какой француз может устоять?..

С фантастически случайного письма завязалась вполне реальная переписка, в которой у каждой из сторон был свой интерес. В конце концов и самолюбию Эвелины Ганской льстило повышенное к ней внимание знаменитого писателя. Первая их встреча произошла в Швейцарии. Бальзак с радостью констатировал, что его адресат вполне соответствует его мечтам: еще молодая, около 30 лет, холеная, элегантная — светская дама до кончиков пальцев. А как выглядел Бальзак? Плотного телосложения, коренастый, с лицом несколько одутловатым, — увы, не красавец, но книги, книги свидетельствовали о том, что их создатель — гениальный человек.

В течение нескольких лет шла переписка и происходили отдельные встречи — в Швейцарии, Италии, в Вене. Наконец умирает муж Эвелины Ганской, и она становится вдовой, богатой вдовой. Казалось бы, открыта дорога к новому браку и 20-летняя переписка должна увенчаться брачными кольцами, но нет, Эвелина Ганская застывает как бы в раздумье.

Шведская писательница Герд Реймерс в книге «В тени гениев. Жены и музы» размышляет следующим образом:

«Возможно, Эвелина просто устала от игры в прятки за спиной барона? Или теперь, когда появилась возможность выйти замуж, у нее пропало желание стать мадам Бальзак? Видимо, жизнь в русском Полесье, несмотря на всю ее изолированность, все-таки была столь прекрасной в своей беззаботности, что она не хотела лишаться ее. Не было ли здесь влияния родственников? Не надо забывать и о материальной стороне дела. Может быть, она просто не хотела рисковать своим состоянием ради пожирателя денег из Парижа? Какую роль во всей этой истории играла ее дочь Анна? Дочь была чисто внешней отговоркой, к которой мадам прибегала вначале. Но, может быть, это было больше, чем просто отговорка. Женщина, родившая семерых детей, шестеро из которых умерли, должна была испытывать к единственному оставшемуся в живых ребенку более сильные, чем обычные материнские, чувства. Ее вполне можно понять…»

Итак, на предложение Бальзака руки и сердца Эвелина Ганская ответила отказом.

В письме к брату Ганская делится своими сомнениями: «…Его письма — большое событие в моей одинокой жизни. Я жду их, я мечтаю о том обожании, которое изливается на меня с их страниц. Меня переполняет искреннее желание стать для него тем, чем ни одна другая женщина не была. Ибо он гений, один из самых великих людей, которых когда-либо дала миру Франция, и, когда я думаю об этом, все другие мысли отступают, а мою душу охватывает радость от сознания его любви, хотя я, по существу, не стою его. И тем не менее, когда мы с ним наедине, я не могу не отметить значительные различия между нами, и мне больно при мысли, что и другие могут обратить на это внимание и сделать свои выводы…»

Наконец сомнения и колебания устранены, и в 1845 году в Дрездене Эвелина Ганская встречается с Бальзаком, но не одна, а с дочерью Анной, которая только что вышла замуж за графа Жоржа Мнишека (знакомая фамилия по русской истории). Все вчетвером они совершают увлекательное путешествие по Европе. И неожиданный сюрприз: 45-летняя Ганская забеременела от Бальзака. Но — преждевременные роды, и она теряет ребенка.

Бальзак не перестает ежедневно умолять Ганскую вступить с ним в официальный брак. Почти весь 1849 год писатель гостит (в качестве кандидата в женихи?) в ее имении.

В холодное и серое утро 2 марта 1850 года Эвелина Ганская сдалась и пошла под венец в костеле Св. Варвары в Бердичеве.

Бальзак записал в своем дневнике: «Итак, три дня назад я женился на единственной женщине, которую любил, люблю больше чем прежде… Мне кажется, что Господь вознаградил меня этим союзом за столько бедствий, столько лет труда, столько трудностей, перенесенных и преодоленных. У меня не было ни счастья, ни юности, ни цветущей весны. Но у меня будет самое сверкающее лето и самая теплая осень».

На «лето» и «осень» судьба отпустила Бальзаку немногим больше пяти месяцев: 18 августа 1850 года писатель умер. Он убил себя титанической работой и губительным образом жизни: чрезмерно много ел, много употреблял кофе и вина — его излюбленными напитками были бордо и порто.

Восемнадцать лет длился последний любовный роман Бальзака в письмах, встречах и в короткой женитьбе. Любила ли его Эвелина Ганская? Ответить на этот вопрос трудно: диапазон ответа от «нет» до «да».

А нам следует затронуть другой вопрос: Бальзак в России.

В первый раз писатель приехал в нашу страну в 1843 году: 29 июля он появился в Петербурге, поселился на Большой Миллионной, напротив особняка Эвелины Ганской. «Мы не виделись с самой Вены, — записывал Бальзак. — Прошло долгих семь лет, и все это время она оставалась среди пшеничных просторов, а я — в людской пустыне, именуемой Парижем».

Бальзак ради любимой женщины готов был остаться в России и заниматься здесь литературой и театром, но его останавливало незнание русского языка. Его приезд не остался незамеченным, более того, российские власти внимательно за ним следили, о чем свидетельствует шифрованная депеша, которую поверенный в делах граф Киселев отправил из Парижа своему министру, графу Нессельроде:

«Если г-н Бальзак, романист, еще не появился в Санкт-Петербурге, то он появится со дня на день, поскольку уже 14 июля ему была выдана виза, с тем чтобы он выехал из Дюнкерка в Россию. Так как финансовые дела этого писателя постоянно находятся в критическом состоянии, а в настоящий момент хуже, чем когда бы то ни было, вполне вероятно, несмотря на противоположные утверждения газет, одной из целей его путешествия является литературная спекуляция. В таком случае, идя навстречу г-ну Бальзаку в его желании заработать денег, можно попытаться использовать перо этого автора, который сохраняет еще здесь некоторую популярность, как, впрочем, и в Европе, и убедить его написать нечто противоположное враждебному и клеветническому сочинению г-на Кюстина».

Книга маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» считалась очернительной и вызывала гнев властей. Сам маркиз так оправдывал свою позицию: «Моя ли в том вина, если, прибыв в страну с неограниченной государственной властью в поисках новых аргументов против деспотизма у себя дома, против беспорядка, именуемого свободой, я не увидел там ничего, кроме злоупотреблений, чинимых самодержавием?..»

Свою книгу Кюстин закончил таким «ужасным» пассажем: «Нужно жить в этой пустыне без покоя, в этой тюрьме без отдыха, которая именуется Россией, чтобы почувствовать всю свободу, представленную в других странах Европы, какой бы там ни был образ правления… Всегда полезно узнать, что существует на свете государство, в котором немыслимо счастье, ибо по своей природе человек не может быть счастливым без свободы».

Опровергать Кюстина и обелять Россию в глазах Запада бросился Николай Греч, но у него это плохо получилось. Российские власти возлагали большие надежды на Бальзака: вот кого действительно могут послушать в Европе. И предложили французскому гостю политико-литературную сделку. Оноре де Бальзак с холодной вежливостью отказался. В дневнике об этом он написал так:

«Мне говорят, что я упустил возможность заработать большие деньги, отказавшись написать „опровержение“. Какая глупость! Ваш монарх слишком умен, чтобы не понимать, что наемное перо никогда не вызовет доверия. Я не пишу ни за, ни против России».

Так что золотое перо Бальзака не стало наемным. Он сохранил самого себя и свое достоинство. Но при этом не заработал денег и явственно ощутил холодок правительственных чиновников. «Я получил пощечину, предназначенную Кюстину», — так охарактеризовал он свой первый приезд в Россию по возвращении во Францию.

А вслед ему петербургский журнал «Северная пчела» делился своими размышлениями с читателями: «Бальзак провел у нас два месяца и уехал. Многие теперь задаются вопросом, что он напишет о России. С некоторых пор Россия хорошо знает себе цену и мало интересуется мнением иностранцев о себе, зная наперед, что от людей, приезжающих сюда туристами, трудно ждать истинного суждения, потому что они черпают информацию у своих друзей, вместо того чтобы лично изучить жизнь страны и ее жителей».

Прожитые в России два месяца Бальзак провел в вакууме: ему не удалось познакомиться ни с одним русским писателем, журналистом или критиком. Своими личными впечатлениями он поделился лишь однажды, сравнив Невский проспект с парижскими бульварами: «Проспект похож на Бульвары не больше, чем стразы похожи на алмаз, он лишен этих живительных лучей души, свободы поиронизировать над всем… свободы, которой так славятся парижские фланеры… Повсюду одни мундиры, петушиные перья, шинели… Ничего непредвиденного, ни дев радости, ни самой радости. Народ, как всегда, нищ и за все отдувается».

Ну что? Очередная филиппика? Навет? Или суровый реализм Бальзака?..

В 1847 году писатель приехал погостить на Украину в имение Эвелины Ганской. Гостил он еще раз в 1848 году, и наконец — венчание в 1850. 24 апреля на огромном рыдване, набитом багажом, Бальзак и Ганская покинули Верховину, направляясь в Париж, где молодые супруги поселились на улице Фортюне (ныне улица Бальзака). А дальше — горестный финал. Примечательно, что вдова Бальзака на Украину так и не вернулась. Однако в Бердичеве до сих пор вспоминают необыкновенную пару: украинскую аристократку и французского писателя. В его честь бердичевские пищевики уже в наше время выпустили слабоалкогольный напиток «Оноре де Бальзак». И в местных магазинах можно услышать фразу: «Дай-ка, хозяюшка, пару бальзачков на опохмел».

«Человеческая комедия» продолжается.

На десерт высказывания Бальзака, отточенные, как афоризмы:

— Всякая власть есть непрерывный заговор.

— Деньги нужны даже для того, чтобы без них обходиться.

— Скупость начинается там, где кончается бедность.

— Быть повсюду дома могут только короли, девки и воры.

— Адюльтер приносит больше зла, чем брак — добра.

— Ухаживая за женщинами, многие, так сказать, подсушивают дрова, которые будут гореть не для них.

— Каждой ночи необходимо свое меню.

И в заключение любопытный факт из жизни Бальзака. В Париже, в Булонском лесу находится дом писателя, в котором он скрывался от своих кредиторов. Для друзей был установлен пароль: «На мне бельгийские кружева». Тому, кто приходил без «кружев», дверь не открывали.

Любимый мой читатель, вы носите «бельгийские кружева»? Или проще: читаете ли вы Бальзака?..

Наблюдатель человеческого сердца

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Он оставил нам прекрасные романы, удивительные описания путешествий и систему взглядов и мыслей — «бейлизм» — особую манеру чувствовать и жить. Гоняться за счастьем и поклоняться красоте и искусству.

Но сначала не о Стендале, а о себе. Как тяжело сражаться со Стефаном Цвейгом и Андре Моруа! Очень сильные противники! Это все равно, чтобы какой-то физкультурный клуб «Макаронник» или «Железобетон» противостоял на футбольном поле таким грандам лиги чемпионов, как «Бавария» или «Манчестер юнайтед». Премьер-лига всегда предпочтительнее и победна. Разный класс. Разный уровень игры (в нашем случае игра слов).

О Стендале писали не только Цвейг и Моруа, но и другие маститые авторы, к примеру, Анатолий Виноградов — «Три цвета времени». Попробуем и мы: попытка не пытка. Дерзость города берет, тем более что Стендаль — это псевдоним, взятый по названию германского городка (а мог быть и Ульм). Будем писать о Стендале, опираясь на «наработки» классиков мемуарного жанра (Остап Бендер сказал бы: «классики нам помогут!»)

Коротко о жизненном пути. В «Автобиографических заметках» Стендаль писал: «Я родился в Гренобле 23 января 1783 года в семье, заявлявшей претензии на благородство происхождения, то есть принимавшей всерьез дворянские предрассудки, оправдывавшие классовые привилегии. Католицизм почитался в семье, ибо вся семья признавала, что религия есть опора трона. Это семья, имя которой я ношу, по существу была семьей зажиточных горожан-буржуа…»

У Анри Бейля (настоящее имя Стендаля) были непростые отношения в семье. Отца Шерюбена Бейля и особенно тетушку Серафи он откровенно не любил, зато любил всю материнскую линию, особенно маленького Анри восхищал Ромен Ганьон, местный сердцеед. Почти все мы формируемся в детстве. Уже в 8 лет человек становится пессимистом или оптимистом и не меняется до конца жизни. Стендаль с ранних лет испытал на себе тиранию, сначала отца, потом священника. Вот почему уже мальчиком он делил человечество на две части — на негодяев и на людей возвышенных, которые всегда романтичны и в кого-то влюблены. В дальнейшем, отмечает Моруа, чертами характера Стендаля стали благородство, стремление не быть человеком заурядным, человеком низменным. Он не обладал никаким мужским тщеславием. Почти все женщины, которых он любил, не отвечали ему взаимностью. Не было в нем и честолюбия. «Жизнь слишком коротка, и не следует проводить ее, пресмыкаясь перед жалкими негодяями», — писал он.

В 16 лет Стендаль покинул Гренобль и отправился в Париж. Формально он поехал поступать в Политехническую школу, а на самом деле, чтобы избавиться от провинции, испытать, что такое Париж, этот манящий и волшебный город! Париж встретил юношу неприветливо: еще один искатель счастья в столице! Спас юношу его дядя Пьер Дарю, близкий человек к всемогущему Бонапарту. Он устроил Анри в военное министерство, где ему пришлось заниматься рутинной работой — письмами, докладами и рапортами.

Начались наполеоновские войны, и Стендаль уже унтер-офицер 6-го драгунского полка. Толстый и пухлый, он не очень смотрелся в кавалерийском наряде, и к тому же он сделал открытие, что «не требуется много ума, чтобы размахивать саблей». Тем не менее Стендаль участвовал в итальянском походе Наполеона. В 19 лет вышел в отставку, пробовал себя на писательском поприще и снова вынужден был вернуться в армию. С 1806 по 1814 год в качестве военного интенданта он исколесил Германию, Австрию, Польшу. Был очевидцем Бородинского сражения, видел, как горела Москва, и вместе с разгромленным наполеоновским войском покинул Россию. После падения Наполеона Стендаль уезжает в Италию. Он «наелся» войной и хочет жить исключительно для себя. Довольно с него всяких полномочий и бумаг, отечеств и битв, чинов и орденов. Он не хочет отдавать другим приказы, но и сам не желает никому подчиняться. Италия — это страна его мечты. «Моя навязчивая идея — восхищаться Италией», — признается Стендаль в одном из писем. Какие прекрасные пейзажи, какая замечательная архитектура, какие внушительные статуи, величественные дворцы, а сколько интересного таят в себе итальянские музеи!..

В одном из музеев однажды Стендаль от чудовищного восхищения потерял сознание и долго потом приходил в себя. Этот случай, описанный позднее самим писателем, вошел в мировую психиатрию как синдром Стендаля. Восхищение красотой до крайних пределов. Упоение красотой.

Восхищаясь Италией, Стендаль постоянно толковал о свободе, и это, естественно, вызывало подозрение властей (свобода во всех странах — подозрительная вещь), и Стендаль в 1821 году возвращается в Париж. Пишет статьи и книги, посещает литературные салоны. Но, как замечает Цвейг, ни одна из дам не берет его с собою после окончания вечеринок (тусовок — по нынешнему времени), не приглашает его к себе. Как рассказчик анекдотов он еще котируется, но в остальном не представляет для женщин никакого интереса…

В 1830 году Стендаль становится французским консулом в Триесте, затем в Чивитавеккьи, где провел последнее десятилетие своей жизни. Ну, а смерть настигла Стендаля в Париже на пороге его славы: восторженная статья Бальзака о «Пармской обители». Но здоровья уже нет. Стендаль грузен и тяжело передвигается с помощью палки. 22 марта 1841 года прямо на улице около Парижской биржи Стендаля настигает удар. 23 января он умирает в возрасте 59 лет. В своей маленькой комнате отеля, заваленной бумагами, начатыми трудами и тетрадями дневников. И в одной из них написаны странно пророческие слова: «Не вижу ничего смешного в том, чтобы умереть на улице, если только это не намеренно».

Стендаля похоронили на Монмартрском кладбище. На надгробии надпись: «Арриго Бейле. Миланец. Жил. Писал. Любил». Почему миланец? И почему Арриго? Француз Анри Бейль, родившийся в Гренобле, просто пошутил в последний раз. Вводить других в заблуждение — такова была его постоянная забава. Быть честным с самим с бой — такова его подлинная, непреходящая страсть.

Лишь немногие лгали больше и мистифицировали мир охотнее, чем Стендаль. Лишь немногие полнее и глубже него говорили правду, — это замечание Стефана Цвейга. Свои письма Стендаль всегда подписывал другим псевдонимом. Усердные биографы выудили более 200 таких фантастических подписей: Коттинэ, Гайяр, барон Дорман и т. д. Вопреки распространенному мнению причина этого шутовства — не только страх перед черным кабинетом австрийской полиции, но и врожденная, от природы присущая страсть дурачить, изумлять, притворяться, прятаться. Стендаль не прочь приврать без всякого внешнего повода — только для того, чтобы вызвать к себе интерес и скрыть свое собственное «я». Он вообще был странным человеком этот Стендаль, впрочем, как и каждый гений или талант. Лишь слабоодаренные люди всегда обычны и нормальны.

Согласно завещанию Стендаля громадный деревянный ящик с бумагами достался его двоюродному брату Ромэну Коломбо (детей у Стендаля не было, впрочем, как и жены). Коломбо вскрыл ящик и подивился: сколько всякого вздора нагородил этот брат-графоман, да еще многое к тому же зачем-то зашифровал, чтобы скрыть истинный смысл своих записей. Бумаги — не деньги, и они были спокойно отправлены в гренобльскую библиотеку — все 60 томов! — долгие годы пылились в библиотечном архиве. Господи, сколько всяких бумагомарак на свете! И все пишут, пишут…

Через пару десятилетий имя Стендаля, как писателя, было основательно забыто, но вмешалось Провидение или счастливый случай. Молодой польский преподаватель языков Станислав Стриенский, заброшенный в Гренобль и отчаянно скучающий там, роется в библиотеке и наталкивается на архив Стендаля. Чем больше он читает, тем интереснее становится материал. Нет, это не должно пылится на полках! — решает Стриенский, находит издателя: на свет появляются дневник, романы «Анри Брюлар» и «Люсьен Левен», а вместе с ним впервые и подлинный Стендаль.

С молодых лет Стендаль хотел стать писателем и делал многочисленные попытки, начинал писать, бросал недописанные рукописи и снова начинал. Его литературное ученичество затянулось на долгие годы. Он увлекается музыкой и живописью. Музыку Стендаль называл своей «самой сильной» страстью. Он написал работы «Жизнь Гайдна, Моцарта и Метастазио», «Жизнь Россини». Тяготел к операм Чимароза, к симфонизму Гайдна и Моцарта. Еще Стендаля увлекала живопись: «История живописи Италии», «Рим, Неаполь и Флоренция», «Прогулки по Риму». Пишет он и исследование «Расин и Шекспир».

Но по-настоящему Стендаль садится за работу лишь в 40 лет, когда его стала одолевать полнота, денег становилось все меньше, а незаполненного времени все больше и практически никакого успеха у женщин, — и вот тогда книги становятся для Стендаля спасением. Стефан Цвейг добавляет: «Кроме того, попутно можно развлечься, иной раз выставить дураками своих врагов, поиздеваться над тупостью света; можно поведать самые тайные движения своей души, приписывая их какому-нибудь вымышленному юноше, чтобы не выдать себя под этой маской и не подвергнуться насмешкам первого попавшегося тупицы, можно быть страстным, не компрометируя себя, и по-мальчишески грезить в пожилом возрасте, не стыдясь себя самого. И вот творчество становится для Стендаля наслаждением, затаеннейшим восторгом умудренного искателя наслаждений…»

Высшее благо для Стендаля: одиночество и независимость. То и другое дают ему книги. Он пишет их для себя. «Стареющий эпикуреец нашел себе новую, последнюю и тончайшую усладу — писать или диктовать при двух свечах, за деревянным столом, у себя наверху, в мансарде, и эта интимная безмолвная беседа со своей душой и своими мыслями становится для него к концу жизни важнее, чем все женщины и утехи, чем дебаты в салонах и даже музыка».

В 43 года Стендаль начинает свой первый роман — «Красное и черное» (более ранний — «Арманс» — не может идти в счет), в 50 лет — второй, «Люсьен Левен», в 54 года — третий, «Пармская обитель». Эти три романы — три литературные вершины Стендаля. И все они сделаны по одной схеме. Как отмечает Моруа: «Это всегда история молодого человека, который приобретает жизненный опыт и ощущает трагический разрыв между волшебным миром детства и миром реальной действительности». И опять же противостояние героя с врагами, с отпетыми негодяями. Все три героя Стендаля — Жюльен, Фабрицио и Люсьен Левен грезят Наполеоном. И все они несут навстречу женщине смятенное и нетронутое сердце, полное затаенной страсти… Где ныне эти стендалевские юноши? Можно мечтать о них. Ждать их. Звать. Но никто не откликнется: их нет. Они вымерли, как динозавры. Романтические динозавры.

Последний роман Стендаля «Анри Брюлар» — роман о самом писателе, воспоминание о самом себе. Он написал его как свой автопортрет, — искренне, «как частное письмо», но при этом Стендаль не достиг художественных высот, хотя, возможно, он к этому не стремился, ему было важно просто зафиксировать мгновения своей жизни, чтобы с помощью пера оживить сцены прошлого.

В письме Бальзаку Стендаль писал: «Говоря по правде, я вовсе не уверен в том, что я обладаю достаточным талантом, чтобы заставить читать меня. Иной раз мне доставляет большое удовольствие писать. Вот и все».

Стендаль зря сомневался: его читают! И еще как — с упоением. Вот что записал далеко не рядовой читатель Корней Чуковский в своем дневнике от 19 июня 1917 года: «Совсем не сплю. И вторую ночь читаю „Красное и черное“ Стендаля, толстый 2-томный роман, упоительный. Он украл у меня все утро. Я с досады, что он оторвал меня от занятий, швырнул его вон. Иначе нельзя оторваться — нужен героический жест; через пять минут жена сказала о демонстрации большевиков, произведенной в Петрограде вчера. Мне это показалось менее интересным, чем вымышленные страдания Жюльена, бывшие в 1830 г.».

Кстати, о политике. В «Пармской обители» Стендаль образно сказал: «Политика в литературном произведении — это как выстрел из пистолета посреди концерта…»

Но Стендаль — это не только книги, а еще и дневник. Он без устали делал заметки, записывая всякое движение чувства, всякое событие. С одинаковой точностью он вел запись своим сокровенным душевным тайнам и франкам, потраченным на обед, на книги или стирку белья. Стендаль обладал некоей нервической графоманией: все записывать, все фиксировать, «остановить мгновение», хотя оно чаще не прекрасное, а, наоборот, безобразное. И эта «писанина» отражена в его литературном наследстве — в беллетристике, в письмах, в собранных даже анекдотах, где главный герой — сам Стендаль. Вот почему он мало заботился о стиле, цельности, рельефности — все, что он торопливо набрасывал на бумаге, это как бы не литературный текст, а всего лишь письмо к приятелю. И Стефан Цвейг делает вывод о Стендале, что он не живописец слова, а всего лишь фотограф-моменталист. Поэтому у Стендаля и отношения к собственным книгам как в забавным пустячкам. Никакого величия, никакой напыщенности.

Другое дело — женщины. Это куда серьезнее. Тем более что природа обделила Стендаля мужской красотой. Физиономия — круглая, красная, мещански дородная. Насмешка судьбы: нежная душа мотылька заключена в изобилии плоти и жира. У Стендаля были и соответствующие прозвища: китаец, обойщик, дипломат с физиономией аптекаря… Но в этом гигантском теле, как замечает Цвейг, дрожит и трепещет клубок чувствительных до болезненности нервов. И как с такой внешностью добиваться успеха у женщин? Он мечтал быть Казановой, а у женских ног превращался в робкого гимназиста. Он рано потерял свои волосы и был вынужден постоянно прикрывать свою лысину. Выбранный им лиловый парик был не самым лучшим его украшением. А еще большой нос, толстые щеки и короткие ноги. Впоследствии появился и живот.

Первый же опыт с женщиной закончился конфузом. А всего у Стендаля было всего 6 или 7 побед, в том числе неоднократно бравшиеся уже другими крепостями или добровольно капитулирующие добродетели. Многие из женщин, которых любил Стендаль, были для него недостижимы, включая и самую первую из них. Он признавался: «Я всегда хотел покрыть поцелуями свою мать и хотел, чтобы при этом на ней не было никакой одежды… Я всегда хотел покрыть поцелуями ее грудь». Она умерла, когда Стендалю было 7 лет.

Первая покорившаяся ему женщина — это было в Милане, в 1800 году, — наградила его сифилисом. Там же в Милане через год Стендаль пылал страстью к полногрудой Анжеле Пьертрагруа, но не мог признаться ей в любви, которую она щедро раздавала другим мужчинам. Спустя 10 лет Стендаль снова встретился с Анжелой и, наконец, признался, что был в нее влюблен. «Господи, — удивилась она, — почему же вы тогда молчали? Но, честно говоря, и сейчас не поздно», — сказала дама и увлекла Стендаля на кровать. В ознаменование любовной победы Стендаль попросил вышить на своих помочах эту знаменательную для него дату: 21 сентября 1814 года, в половине двенадцатого утра…

Были и другие женщины в жизни Стендаля: Адель Ребюффель, Меланж Гилберт, Александра Дарю, танцовщица Луазон, аристократка Джулия Роньери, которая бросила Стендалю уничтожающую фразу: «Вы старый и некрасивый…» Была еще Матильда Дембовски, вдохновившая писателя на создание книги «О любви» (любопытно, что за 10 лет после ее публикации удалось продать всего лишь 17 экземпляров).

Мысль о своей донжуанской несостоятельности постоянно угнетала Стендаля. Оставалось только теоретизировать и в своем трактате писатель классифицировал, что есть 4 вида любви: любовь-страсть, любовь-влечение, физическая любовь и любовь-тщеславие. А еще он ввел понятие «кристаллизация чувств», когда мужчина украшает женщину достоинствами, которыми она не обладает.

В своем творчестве Стендаль взял блистательный реванш за жизнь, за свои любовные неудачи. Матильда его обманула, зато Люсьен Левен женится на мадам Шатель. Анжела ему изменяла, зато герцогиня Санаверина сходит с ума по Фабрицио. В романах Стендаля происходит великий праздник сбора винограда любви — компенсация за кислый виноград личных любовных неудач писателя.

Но будущим донжуанам Стендаль оставил два великолепных завета: «Гибкость ума может заменить красоту». И второй: «Сумейте занять женщину, и она будет вашей».

Если внимательно посмотреть на всю жизнь Стендаля, то ее он построил как сознательную оппозицию своей эпохе. Будучи писателем, он игнорирует устоявшиеся литературные формы; будучи солдатом, глумится над войной. Как политик иронически относится к истории, как француз откровенно издевается над французами. Короче, Стендаль не хотел быть «бараном из стада».

Цвейг пишет о Стендале: «Он счастлив, что не подходит ни к каким классам, расам, сословиям, отечествам… лучше стоять в стороне одному, только бы остаться свободным. И Стендаль гениально умел оставаться свободным, освобождаться от всякого принуждения и влияния. Если из нужды ему приводится принять какую-нибудь должность, надеть форму, то он отдает только минимум, необходимый для того, чтобы удержаться у общественного корыта, и ни на грош больше, а всякой должности, во всяком деле, чем бы он ни занимался, умеет он, действуя ловкостью и притворством, остаться совершенно свободным и независимым».

Все это похоже на некое швейкианство, но без глупой улыбки Йозефа Швейка. У Стендаля лишь презрительная улыбка в душе.

Стендаль говорил: «Моею истинною страстью было познавать и испытывать. Эта страсть никогда не получала полного удовлетворения». И еще он говорил: «Я не порицаю, не одобряю, а только наблюдаю…» И определение: «Я наблюдатель человеческого сердца». Он же и аналитик, который в своих книгах переводит «язык страстей» на «язык математики». Соединение ума и сердца — вот что такое Стендаль.

Цвейг определил Стендаля как «нового Коперника в астрономии сердца». По существу, Стендаль разъял отдельного человека, расщепил его на кусочки и увидел в нем множество тончайших оттенков. Ну, а в себе обнаружил тартюфское ханжество. Помните, как маркиз де ла Моль в «Красном и черном» пришел в бешенство, когда узнал о романе Жюльена с Матильдой:

«Ответ подвернулся из роли Тартюфа.

— Я не ангел…»

Ни Жюльен, ни Стендаль, конечно, не ангелы, они — люди со своими пороками и заблуждениями. И что делать? Андре Моруа перефразировал обращение Стендаля к читателю о том, что не надо проводить свою жизнь «в страхе и ненависти», в иное: «Друг читатель, проводи свою жизнь в любви и в высоких устремлениях».

Ну, а теперь о значении Стендаля. В 1994 году в Москве проходил коллоквиум «Стендаль и Россия». Первыми почитателями французского писателя были люди, близкие к декабристам, и в частности князь Петр Вяземский. Одним из самым прилежных читателей Стендаля являлся Лев Толстой, на которого большое впечатление произвела батальная сцена из «Пармской обители». Привлекала Толстого и стендалевская тема человеческого счастья. Психологические открытия Стендаля повлияли и на творчество Достоевского. «Уроки» Стендаля оказали влияние на Максима Горького, Эренбурга, Фадеева и многих других советских писателей.

Французский исследователь Жорж Нива отмечает и такую странную на первый взгляд связку: Стендаль и Набоков. Нива обращает внимание на похожесть двух писателей — «абсолютным неверием, поисками счастья, страхом перед пошлостью, изгнаннической судьбой, творящей из неудобства какой-то устав веселья. „Приглашение на казнь“ Набокова — пародия на всю литературу о тюрьме… пародия на Стендаля — и в ироничности слога…»

«На всем пути от Жюльена к Цинциннату, — добавляет Жорж Нива, — русская литература старалась приспособить к себе, принять и понять Стендаля, но почти ничего не выходило. Несомненно, в ней слишком сильна неспособность к легкому, веселому неверию. Лишь постороннему ей писателю, изгнаннику Набокову, удалось хоть как-то ввести Стендаля в свой странный аллегорический мир».

Конечно, кинематограф не мог пройти мимо Стендаля. В 1947 году французский режиссер Кристиан-Жак поставил «Пармскую обитель», где Фабрицио дель Донго играл блистательный Жерар Филип, красавец и аристократ с безупречными манерами (мечта Стендаля), а в роли Джины снялась Мария Казарес. Спустя 7 лет, в 1954 года, Жерар Филип снялся в роли Жюльена Сореля в «Красном и черном» (режиссер Клод Стан-Лара). Высокий, сухопарый, с матовым цветом лица, Жерар Филип олицетворял собою силу и веру и мгновенно стал благодаря стендалевским персонажам национальным героем, символом обожания и гордости. А Фанфан-Тюльпан добавил Жерару Филипу всемирной славы. В «Красном и черном» его партнершами были Даниэль Дарье (г-жа де Реналь) и Антонелла Луальди (Матильда).

В 1976 году Сергей Герасимов тоже очаровался стендалевским романом и создал свой вариант «Красного и черного». В облике Жюльена Сореля предстал Николай Еременко, аббата Шелана сыграл Вацлав Дворжецкий, ну, а дамами предстали Наталья Бондарчук (г-жа де Реналь) и Наталья Белохвостикова (Матильда де ла Моль). Конечно, они были не француженками, им явно не хватало женственности и шарма, но тем не менее они были представителями слабого пола, суть которых так хорошо понимал Стендаль.

«Мадемуазель де Соммери, будучи поймана своим любовником на месте преступления, храбро это отрицала, а когда тот стал горячиться, заявила: „Ах, я прекрасно вижу, что вы меня разлюбили; вы больше верите тому, что вы видите, чем тому, что я говорю“».

Узнаете женскую логику? А еще, конечно, пленительная вещь — красота. Но, как справедливо замечал Стендаль, «чрезвычайно красивые женщины вызывают не такое уж изумление при второй встрече».

Стендаль был знатоком красоты, но отчетливо понимал: «красота есть лишь обещание счастья».

Добавим от себя: счастье — не что иное, как химера, но как упоительно гоняться за счастьем. И это, пожалуй, главный урок всей жизни Анри Бейля, известного нам под именем Стендаля.

Сплошной боваризм


Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Среди писателей первой величины, безусловно, следует назвать Флобера. Он один из первых, кто был ярым сторонником теории «искусства для искусства». Окружающий его мир буржуа, чиновников и лавочников был ему ненавистен. Ни в какие социальные преобразования он не верил. К революциям и бунту относился отрицательно. Считал, что надо отрешиться от всякой житейской суеты и от стремления ко всевозможным радостям бытия. Убежище и спасение — только искусство, именно Флобер сказал, что необходимо подняться «на самый верх» и замкнуться в «башне из слоновой кости».

Уже после смерти Флобера Валерий Брюсов в 1896 году сформулировал три завета «Юному поэту» — помните: «юноша бледный со взором горящим…»:

Помни второй: никому не сочувствуй,

Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству,

Только ему, безраздумно, бесцельно.

Флобер принес в жертву литературе время, покой, имущество… Писатели флоберовского типа всегда стремились освободиться от каких бы то ни было гражданских обязанностей: уклонялись от военной службы, сторонились общественной жизни, не принимали никаких должностей, а на пороге зрелости оказывались перед дилеммой: семейный очаг или безбрачие…

Краткая биография

Биографию можно излагать по-разному: сухо, академично, минуя все возможные подробности — только даты и факты; а можно и цветисто, эмоционально, с собственным мнением и субъективными оценками. Как это написал, к примеру, Петр Вайль в книге «Гений места» (1999), назвав Флобера «склонным к аскезе мономаном».

Но первая фраза должна быть у всех пишущих биографов одинакова: Гюстав Флобер родился 12 декабря 1821 года в Руане. Ну, а дальше — вариации. И что у Вайля?

«Сын и брат врачей, проведший детство при больнице, Флобер и писателем был каким-то медицински стопроцентным. Примечательно, что от карьеры юриста, навязанной семьей, ему удалось избавиться не путем убеждения — кто б ему поверил? — а убедительным для отца физиологическим способом. Что-то вроде эпилептического припадка свалило его в возрасте двадцати трех лет. Оправившись, Флобер возобновил занятия юриспруденцией, и припадок тут же повторился. Приходил в себя он долго: „Сегодня утром я брился правой рукой, — это письмо брату. — Но задницу подтираю все еще левой“, приступы случались еще и еще, и отец принял решение: сын бросил учебу и в итоге зажил тихой жизнью в Круассе на содержании семьи. Так исполнилось его намерение, четко осознанное еще в детстве, — десятилетний Флобер писал другу: „Я тебе говорил, что буду сочинять пьесы, так нет же, я буду писать романы…“

Так начался писательский период в жизни Гюстава Флобера, длившийся тридцать шесть лет, — до смерти, чисто писательский, сугубо писательский, исключительно писательский („Я — человек-перо“) — возможность никогда не отвлекаться ни на что другое (музыку и живопись он лишь полушутя называл „низшими искусствами“), не заботиться о публикациях и гонорарах, с прославленной медлительностью составлять и переставлять слова. Письма Флобера пестрят свидетельствами этого мазохистского наслаждения: две фразы за пять дней, пять страниц за две недели…»

Тут требуется остановка для личного негодования. И восклицания: если бы я так кропотливо складывал буквы и фразы, то я бы умер с голоду в первый же месяц. Но за Флобером была семья, рента, доходы поместья. Флобер не бился за гонорары и не вел изнурительные тяжбы с издательствами. Он занимался только искусством.

И еще один штрих из жизни Флобера: обильная еда. «У меня несварение от излишка буржуа. Три ужина и обед! И сорок восемь часов в Руане. Это тяжело, — признавался Флобер. — Я до сих пор отрыгиваю на улицы своего родного города и блюю на белые галстуки».

Флобера раздражало не только обжорство своих соотечественников, но и многое другое. «Я прошел пешком через весь город и встретил по дороге трех или четырех руанцев. От их пошлости, их сюртуков, их шляп, от того, что они говорили, у меня к горлу подступала тошнота…»

Флобера раздражал родной город и в мечтах он уносился в далекое прошлое — в эпоху Перикла, Нерона, Ронсара, куда-то в Китай, Индию, Судан, в прерии и пампасы. Однако в реальной жизни Флобер совершил лишь два продолжительных путешествия: одно — по Бретани, другое — на Восток. Побывал в Греции, Сирии, Палестине, на развалинах Карфагена. Восток произвел на него сильное впечатление. Сфинкс, стороживший египетские пирамиды, потряс писателя настолько, что ему стало дурно.

Флобер жил в основном в Круассе, а в Париже бывал наездами. «Я, как говорится, медведь, — писал в одном письме. — Живу монахом; иногда (даже в Париже) по неделям не выхожу из дому… Я посещаю ограниченный круг людей». В этот круг входили братья Эдмон и Жюль Гонкуры, Эмиль Золя, Альфонс Додэ, Иван Тургенев. С ними Флобер встречался на «обедах у Маньи», а затем на «обедах пяти». Дружеские чувства Флобер питал к Жорж Санд, Леконт де Лилю, Шарлю Бодлеру, Эрнесто Фейдо («ты — очаровательнейший из смертных») и к своему «ученику» Мопассану.

Запись из дневника Эдмона Гонкура: «Вторник 14 апреля 1874 года. — Обедал в кафе „Риш“ с Флобером, Тургеневым, Золя, Альфонсом Доде. Обед уважающих друг друга талантливых людей; в следующие зимы мы хотим устраивать такие обеды ежемесячно. Начинаем с обширных рассуждений о способностях к литературе людей, склонных к запорам и поносам, а потом переходим к механизму французского языка…»

7 января 1876 года: «Веселый прелестный обед у Доде вокруг миски с рыбной похлебкой, приправленной чесноком, и корсиканского жаркого из дроздов. Все чувствуют себя в тесном кругу симпатичных людей, среди уважающих друг друга талантов, и едят с большим аппетитом. Удовлетворение Флобера прорывается в резкости слов, от которых милая г-жа Доде вздрагивает и вся словно сжимается…»

Да, выезды в Париж были для Флобера иногда приятны, но туда он приезжал не часто. Своей многолетней «подруге» Луизе Коле Флобер писал: «Ты спрашиваешь, где я буду жить? Понятия не имею. Я на этот счет очень требователен. Все зависит от случая, от помещения. Но ниже улицы Риволи и выше бульвара я жить не буду. Я придаю большое значение солнцу, красоте улицы и ширине лестницы…»

Капризный? Привередливый? Жан-Поль Сартр в своей книге «Идиот в семье. Гюстав Флобер от 1821 до 1857» высказывается покруче. По его мнению, писатель-человек — это причудливое существо, состоящее из истерии, неврозов, извращений и отшельничества. Злой завистник, ненавидящий отца, мать, брата и все человечество, Флобер, как пишет Сартр, «претерпел свою тоталитарную интенцию дисквалифицировать то, что есть, во имя того, чего нет». Говоря иначе: происходящее в душе ему нравилось больше происходящего на улице. К людям же Флобер относился с таким скептицизмом, что еще в 9-летнем возрасте писал приятелю: «А еще тут есть одна дама, которая приходит к папе и всегда рассказывает нам какие-то глупости, я буду их записывать». Выходит, что мадам Бовари он видел в раннем детстве?..

В своей книге Сартр безжалостен к Флоберу. От «Идиота в семье» несет ужасом. Но за всеми психоаналитическими экзерсисами по поводу характера и поведения Флобера скрывается сам Сартр (разоблачая другого, он разоблачает самого себя) и его знаменитая формула «Ад — это другие». Кстати, одно из юношеских произведений Флобера называется «Мечты в аду» (1837).

Коли затронули творчество, то отметим, что первые произведения, вышедшие из-под пера Флобера («Пляски мертвецов», «Записки безумца» и другие), наполнены мрачностью. Главный роман Флобера «Госпожа Бовари. Провинциальные нравы» («Madame Bovary. province») вышел в 1857 году, когда писателю шел 36-й год. В 1858 году роман был переведен на русский язык как «госпожа», позднее как «мадам». Роман «Саламбо» появился в 1862 году. Посвящен борьбе Древнего Рима с Карфагеном. Далее — «Воспитание чувств» (1869), в котором юный Фредерик Моро пытается приобщиться, встроиться, интегрироваться в буржуазные нормы бытия, драма «Искушение Святого Антония» (1874), «Иродиада» (1877) про Иудею I века до нашей эры. И, наконец, неоконченный роман «Бувар и Пекюше».

Работая над последним романом, Флобер вернулся к своей юношеской работе — сатирическому «Лексикону прописных истин». Когда-то этот «Лексикон» читался интересно, сегодня уже не очень, разве что про блондинок и брюнеток?

БЛОНДИНКА — Более пылки, чем брюнетки.

БРЮНЕТКИ — более пылки, чем блондинки.

А еще «АКТРИСЫ» — пагуба наших сыновей… «БАЯДЕРКИ» — все восточные женщины… «ОДАЛИСКИ» — смотри «Баядерка» и т. д.

Про «Газеты» — нельзя без них обойтись, но надо их ругать. «Литература» — занятие праздных. «Проза» — легче сочиняется, чем стихи, и, пожалуй, последнее — «Эгоизм» — жаловаться на чужой и не замечать своего.

Чтобы многое понять в творчестве и личности писателя, весьма полезно посетить его дом, побывать в его «рабочей мастерской». Именно этим были движимы братья Гонкуры, когда в октябре I863 года отправились в Круассе к Флоберу, в его строгий провинциальный дом.

«Вот мы в рабочем кабинете Флобера, свидетеле столько великих, упорных и неустанных трудов, кабинете, откуда вышли „Госпожа Бовари“ и „Саламбо“… дубовые книжные полки с витыми колоннами, соединяющиеся с другими полками, идущими вдоль всех стен комнаты. Стены обшиты белыми деревянными панелями, а на камине отцовские часы из желтого мрамора, с бронзовым бюстом Гиппократа. Возле камина — бездарная акварель, портрет томной и болезненной англичанки, с которой Флобер в молодости был знаком в Париже… На дверях и окнах — драпировка из шелковой материи старинного вида… В углу — тахта, покрытая турецкой тканью, со множеством подушек. Посреди комнаты — рабочий стол Флобера, большой круглый стол с зеленым сукном и чернильницей в виде жабы. Там и здесь, на камине, на столе, на книжных полках, на консолях и просто на стенах, — всевозможные восточные безделушки: египетские амулеты, музыкальные инструменты, медные блюда, ожерелья из стеклянных бус… аляповатый Восток, и сквозь артистическую натуру хозяина проглядывает черты варварства».

Другая запись, от 1 ноября 1863 года: «Он никогда не выходит из дома, он живет своими рукописями, своим рабочим кабинетом. У него нет лошади, нет лодки… Весь день громовым голосом, с выкриками, как у актера бульварного театра, он читал нам свой первый роман, написанный в 1842 году… Сюжет: молодой человек теряет невинность с „идеальной куртизанкой“. В этом юноше есть много от Флобера, от его приступов отчаяния, от его неосуществленных стремлений, от его меланхолии, мизантропии, от его ненависти к массам…»

Спустя 9 лет — 21 июня 1872 года — уже один Эдмон Гонкур записывает о разговоре в кафе с Флобером: «И здесь, за рюмкой ликера, он продолжает: „Нет, теперь я не в состоянии переносить никаких неприятностей… Нотариусы из Руана считают меня не совсем нормальным… Знаете, по поводу раздела имущества я заявил им: пусть они берут что хотят, но только ни о чем не говорят со мной; пусть лучше меня обворуют, чем будут приставать ко мне, и так во всем, то же самое и с издателями… Заниматься чем-нибудь я теперь совершенно не могу, у меня такая лень, что для нее просто нет названия; единственно, что я могу еще делать, это работать“.

Потом он провожает меня на вокзал и, прислонившись к перилам, где стоит очередь за билетами, говорит о своей глубокой скуке, о разочаровании во всем, о желании умереть, и умереть без переселения души, без загробной жизни, без воскресения, навсегда избавиться от своего „я“.

Слушая его, — пишет далее Гонкур, — мне кажется, что я слушаю свои ежедневные мысли. О! Какое физическое расстройство влечет за собой умственная жизнь, даже у самых сильных, у самых крепких. Положительно, все мы больны, почти безумны и готовы окончательно сойти с ума». (Эдмон и Жюль де Гонкур. «Дневники»).

Сильный удар по психике Флобера пришелся от судебного разбирательства, связанного с публикацией «Госпожи Бовари». Флобер суд выиграл, но, несмотря на победу, был окончательно подавлен. «Я так разбит физически и морально после всего этого, что не в состоянии держать в руке перо…»

Последние годы жизни Флобера были безрадостными и даже мрачными. Он пережил тяжелое финансовые невзгоды, банкротство, в которое увлек его муж одной из племянниц. Тщетно пытался знаменитый писатель получить по конкурсу место библиотекаря в Париже. Хотя какая работа! Он был болен. Припадки падучей участились, он не мог работать, незадолго до смерти Флобер писал г-же Роже де Жанетт 25 января 1880 года:

«…Два с половиной месяца я провел в абсолютном одиночестве; …и в общем очень хорошо, несмотря на то, что навиделся ни с кем; мне не приходилось выслушивать глупостей! Нетерпимость к людской глупости превратилась у меня в болезнь; и это еще слабо сказано.

Почти все смертные обладают даром раздражать меня, и я могу свободно дышать лишь в пустыне…»

Гюстав Флобер умер 8 мая 1880 года в Круассе. Скончался внезапно за письменным столом, выронив перо из рук, упал, как говорили его друзья, — «убитый своей великой, единственной страстью — любовью к искусству». Ему шел 59-й год.

Как писал наш Гавриил Державин:

Приходит смерть к нему, как тать,

И жизнь внезапу похищает.

«Внезапу» — так нынче не говорят. Но как правильно!.. И еще приведем строки Державина из стихотворения «На смерть К. Мещерского»:

Смерть, трепет естества и страх!

Мы — гордость, с бедностью совместна;

Сегодня бог, а завтра прах;

Сегодня льстит надежда лестна,

А завтра: где ты, человек?..

Но такие люди, как Флобер, не исчезают. Остаются книги. Они дают возможность погрузиться во внутренний мир писателя.

Стиль — это Флобер

Кто не любит писательскую лабораторию слова, тот может спокойно не читать эту главку: в ней нет страстей и интриг, а есть описание того, как работает писатель, что такое вдохновение и что такое стиль, к которому так страстно стремился Флобер.

Максим Горький назвал Флобера «величайшим мастером стиля».

Откроем Литературную энциклопедию на слово «СТИЛЬ». «Стиль — от латинского stilus — остроконечная палочка для письма, манера письма, способ изложения, — общий тон и колорит художественного произведения; метод построения образа и, следовательно, принцип мироотношения художника…»

Оборвем цитату: чересчур литературно! Давайте что-нибудь попроще. «Ленинский стиль работы» — было такое расхожее выражение в советские времена, — нет, это не то. Скорее — «Стиль — это человек». Вот это уже ближе.

Итак, стиль — манера письма. Флобер писал об «ужасах стиля», «мучениях с ассонансами», «пытках с периодами». «Сколько унижений я терплю от прилагательных, как обижают меня относительные частицы речи, вроде „что“ и „который“…» — жаловался Флобер Луи зе Коле. Но при этом Флобер «любил свою работу неистовой, извращенной любовью, как аскет власяницу, царапающую ему тело».

«Я — человек-перо, — отмечал Флобер в письме от 1 февраля 1852 года, — я существую из-за него, ради него, посредством него. Я больше всего живу с ним».

И еще: «Я стараюсь опьянить себя чернилами, как другие опьяняют себя водкой, чтобы забыть общественные бедствия и личные горести» (22 мая 1871).

Мопассан оставил картину того, как работал Флобер: «С наклоненной головой, с лицом и шеей, налитой кровью, напрягая все мускулы, как атлет во время поединка, он вступал в отчаянную борьбу с идеей и словом, схватывая их, соединяя, сковывал и мало-помалу с нечеловеческими усилиями порабощая мысль и заключая ее, как зверя в клетку, в точную, неразрушимую форму».

Флобер говорил о стиле, словно о живом прекрасном юноше: «Больше всего я ценю крепкую, ясную форму с выпуклыми мускулами, со смуглой кожей». Он соглашался принимать всерьез только хорошо написанные книги. Под старость сетовал, что никто больше не любит красиво написанной фразы.

Вот как, к примеру, написано Флобером о смерти первой жены Шарля в «Мадам Бовари»:

«Спустя неделю у Элоизы, в то время, когда она развешивала во дворе белье, пошла горлом кровь, а на другой день, когда Шарль отвернулся, чтобы задернуть оконную занавеску, она сказала: „Аx, боже мой!“, вздохнула и лишилась чувств. Она умерла, удивительно!»

Вот это чисто флоберовский стиль! Он мечтал написать книгу без сюжета, плана, реального содержания, состоящую из одних прекрасно написанных фраз, которая бы только на них и держалась. Писать, как дышать воздухом, легко и свободно.

Луизе Коле Флобер резко писал: «Я не хочу рассматривать искусство как сточную канаву для страстей, как ночной горшок». И «Смешно делать литературу орудием своих страстей».

В сущности, работа Флобера над стилем сводилась к тому, чтобы подчинить слово мысли… творчество Флобер сравнивал с лишаем на коже: «Я чешусь и кричу. Это одновременно удовольствие с пыткой».

Приведем еще несколько высказываний Флобера о писательском труде:

«Чтобы удержать сюжет все время на высоте, необходим чрезмерно выразительный стиль, ни разу не ослабевающий».

«Вот уже три дня, как я валяюсь по всем диванам в самых разнообразных позах, придумывая, что писать!..»

«Меня увлекают, преследуют мои воображаемые персонажи, вернее, я сам перевоплощаюсь в них. Тогда я описывал отравление Эммы Бовари, у меня во рту был настоящий вкус мышьяка».

«Человек, посвятивший себя искусству, не имеет право жить как другие».

«Честность — первое условие эстетики».

И последнее о творчестве Флобера и его стиле. Французский писатель и критик Теофиль Готье подсмеивался над Флобером: «У него на душе есть один страшный грех, угрызения совести отравляют ему жизнь и скоро сведут его в могилу: в „Госпоже Бовари“ у него, видите ли, стоят рядом два существительных в родительном падеже: „венок из цветов апельсинного дерева“. Он в полном отчаянии, но сколько ни старается — иначе не скажешь…»

Стиль — это быть заложником формы.

Мадам Бовари

«Госпожа Бовари — это я», — заявлял Флобер. То ли серьезно, то ли иронически.

«Ужасная работа! Какая мука! — признавался писатель, когда бился над романом. — О искусство, искусство! Что же это за чудовищная химера, выедающая нам сердце, и ради чего? чистое безумие — обрекать себя на такие страдания…»

«Как надоела мне Бовари! Но понемногу я все же начинаю в ней разбираться. В жизни ничего мне не давалось с таким трудом, как теперешняя моя работа, как обыденный диалог; а сцена в гостинице потребует месяца три. Бывают минуты, когда я готов плакать от бессилия. Но я скорее издохну, чем обойду ее…»

Флобер работал над романом о Бовари около пяти лет. У героини романа был прототип, согласно мемориальной плите: «Дельфина Даламар, урожденная Кутюрье. Мадам Бовари. 1822–1848».

В письмах к различным адресатам Флобер уверял, что в «Госпоже Бовари» нет ничего от него, что он не вложил сюда ни своих чувств, ни переживаний, что все, что он любит, отсутствует в «Госпоже Бовари». При этом он жаловался, как трудно ему влезать в шкуру несимпатичных ему людей, изображать пошлость. Главную героиню он называл «бабенкой» и предупреждал одну свою хорошую знакомую, чтобы она не сравнивала себя с Эммой Бовари: «Это до известной степени испорченная натура, женщина, чьи чувства и поэтичность фальшивы».

«Она хотела умереть и одновременно хотела жить в Париже» — это суть Бовари. И, как отмечал ее создатель Флобер: «Сейчас в провинциальных городках страдают не менее 20 Бовари».

В юности Флобер пережил точно такие же иллюзии, какими он наделил Эмму Бовари, ее тоску по романтике, по идеальной любви. Свое разочарование, свой крах былых мечтаний писатель вложил в провинциальную мещаночку Эмму. В ней он как бы бичует собственные заблуждения молодых лет. Какова главная причина несчастий литературной героини Флобера? Причина в том, что Эмма ждет от жизни не того, что жизнь может ей дать, не того, что сулят авторы романов, поэты, художники, путешественники. Она верит в счастье, в необычайные страсти, в опьянение любовью, во все яркое и необыкновенное, ибо все это вычитано из книг, и это все ласкает и манит.

Жюль де Готье назвал боваризмом умонастроение тех, кто тщится «вообразить себя иным, нежели он есть в действительности».

Что можно сказать по этому поводу? В характере почти каждого человека можно обнаружить малую толику боваризма. «В любом нотариусе можно обнаружить осколки поэта», — и это верно.

Эмма Бовари по природе своей — эти боваризм в чистом виде. Она не желает видеть того, что ее окружает, она грезит о совсем иной жизни и не желает жить той жизнью, какая ей дана. В этом ее порок, — делал вывод Андре Моруа, — в этом же был и порок Флобера.

«Но ведь это и твой порок, лицемерный читатель!» — восклицал Моруа.

«Извечный спор: „Госпожа Бовари — это я“. По правде говоря, госпожа Бовари — это любой из нас».

И далее Моруа отмечает, что Бовари «пока только грезит о любовниках в духе Вольтера Скотта и о шикарных нарядах, она всего лишь поэт». Но едва она делает попытку сблизить мечту и реальность, тут же она погибает, — нельзя красивую бабочку трогать грубыми пальцами: она слишком нежна для этого…

А теперь цитата из Владимира Набокова: «Эмма живет среди обывателей и сама обывательница. Ее пошлость не столь очевидна, как пошлость Омэ (аптекаря Омэ. — Ю.Б.). Возможно, слишком сильно сказать о ней, что банальные, стандартные, псевдопрогрессивные черты характера Омэ дублируются женственным псевдоромантическим путем в Эмме; но не избавиться от ощущения, что Омэ и Эмма не только фонетически перекликаются эхом друг с другом, но в самом деле имеют нечто общее — это нечто есть вульгарная бессердечность их натур. В Эмме вульгарность, пошлость завуалированы ее обаянием, ее хитростью, ее красотой, ее изворотливым умом, ее способностью к идеализации, ее проявлениями нежности и сочувствия тем фактом, что ее короткая птичья жизнь заканчивается человеческой трагедией».

Роман Флобера был воспринят по-разному: кто-то хвалил, а кто-то хулил. Нашлось много критиков флоберовского метода и стиля письма. «Во многих областях по-разному, — писал строгий аналитик Сент-Бев, — проявляются особенности новой литературы: знание, наблюдательность зрелость, сила, известная жесткость. Это характерные признаки людей, стоящих во главе новых поколений. Сын и брат выдающихся врачей, Гюстав Флобер, держит перо, как иные — скальпель. Анатомы и физиологи, я нахожу вас повсюду…»

«Романист-медик», «хирург» — такие ярлыки приклеивали Флоберу. В печати было множество статей, карикатур и пародий… А еще был суд. Он состоялся 31 января 1857 года.

Суд против Бовари и Флобера

Отрывки романа напечатали в журнале «Парижское обозрение», и разразился скандал. В результате его Флобер, редактор Лоран-Пиша и типограф Пиле были привлечены к судебной ответственности по обвинению их в «оскорблении общественной морали, религии и добрых нравов».

Прокурор Пинар обвинял Флобера в том, что он прославлял в романе «адюльтер», «поэтизировал супружескую измену», отрицательно, комически обрисовал представителя церкви и т. д. Прокурор находил двусмысленными слова о молодожене, который наутро после свадьбы выглядел так, будто «это он утратил невинность», и возмущался фразой, где говорилось, что Шарль был «весь во власти упоительных воспоминаний о минувшей ночи» и, «радуясь, что на душе у него спокойно, что плоть его удовлетворена, все еще переживал свое блаженство, подобно тому, как после обеда мы еще некоторое время ощущаем вкус перевариваемых трюфелей».

По поводу прогулки Эммы и Леона в карете по Руану прокурор негодовал, что тут «ничего не написано, но все подразумевается».

Каково?! Подразумевается!..

Защитник Флобера Сенар, удачно приводя цитаты из классиков, отрицал наличие в романе «похотливых картин», на которые ссылался прокурор, и высмеял его уверения в прославлении адюльтера, приводя описания страданий Эммы Бовари.

Хотя приговор суда и снял с Флобера предъявленные ему обвинения, но роман постановлением суда был все же опорочен, черное пятно осталось на платье Бовари и на репутации Флобера. Критики направо и налево раздавали оплеухи героине романа: «буржуазная Мессалина», «дама с камелиями», «куртизанка» и так далее. Ошеломленный Флобер признавался: «Кроме всего, меня тревожит будущее: о чем же можно писать, если столь безобидное создание, если бедная моя госпожа Бовари была схвачена за волосы и, словно гулящая девка, доставлена в исправительную полицию?»

Сегодня эти нападки смешны и непонятны. Сегодня не намеки, а описание акта, — секс без конца и без края, во всех проявлениях и во всех красках. Вот одна интеллигентная поэтесса пишет:

Потрогай здесь меня — и ты поймешь,

Что женщина всегда изнанка рыбы:

Все эти жабры, впадины, изгибы

и внутренностей шелковая дрожь…

Или в прозе: «…ее цепкое скифское влагалище плотной варежкой обхватило…» Что? И ежу понятно… Стихи, анекдоты, шутки — все на одну и ту же тему. Чем ниже — тем ближе. И ничего. Прокуроры молчат, — такие нынче нравы свободные, раскрепощенные, сладкие плоды сексуальной революции… А вот бедный Флобер пострадал.

Через полвека после смерти Флобера, в 1928 году в Париже был поставлен спектакль под названием «Бум в пространстве», в котором невесть откуда явившаяся Эмма Бовари рассказывала о своих приключениях. И был инсценирован судебный процесс над романом, разумеется, не в серьезных, а уже в гротескных тонах. В заключение спектакля на сцене возникал памятник Флоберу, воздвигнутый в Люксембурском саду 12 декабря 1921 года по случаю 100-летия со дня его рождения, и прозвучала речь министра народного просвещения, превозносившего Флобера — «великого моралиста XIX века, которого Республика имела честь прославлять».

Суд перечеркнут. Забыт. А терновый венок славы надет на голову. Все аплодируют…

Флобер и Луиза

Флобер — не Мопассан. Это у Мопассана были сотни женщин, и он прославился как половой гигант, Флобер остерегался женщин и рекомендовал писателям половое воздержание. Мол, отвлекаться не надо. Только искусство! Литература — и ничего больше!..

В юности Флобер испытал сильное чувство к Марии Шлезингер, 28-летней красавице, жене музыкального издателя, в доме которого он бывал. Но Гюстав не смел даже подойти к ней и выражал свою любовь весьма оригинально, гладя и целуя ее собаку, которую она любила ласкать. Прямо как Сергей Есенин:

Ты за меня лизни ей нежно руку

За все, в чем был и не был виноват.

А потом появилась Луиза Коле — крупная южанка с низким хриплым голосом, который Флобер находил обольстительным. Альфред Мюссе называл Луизу «Венерой Милосской, изваянной из теплого мрамора». Она приехала в Париж из Прованса и мечтала о литературном успехе: Жорж Санд в те времена вдохновила многих женщин. Луиза была красива и это весьма помогала ей на избранном поприще. Получив известность, она завела литературный салон, в котором бывали многие писатели и поэты, пели ей осанну и присвоили ей даже титул «богини романтиков». Французская академия не раз отмечала ее стихи.

Итак, красивая Луиза Коле и Гюстав Флобер. В молодые годы Флобер тоже был почти красавцем, это потом он стал толстым и лысым стариком, а поначалу выглядел весьма привлекательно: длинные светлые локоны ниспадали до плеч, выразительный высокий лоб и большие умные глаза. Золотистая бородка, высокий рост, бархатный голос, — такой мужчина не мог не нравиться многим женщинам, поклонником Флобера стала и Луиза Коле: помимо всего прочего, ее привлекал и литературный талант Флобера.

Роман Флобер с Луизой длился 8 лет и протекал, если не бурно но не совсем плавно — с разрывами, объяснениями и примирениями. Они познакомились в 1846 году. Флоберу было 25 лет, Луизе — на 13 лет больше. Разницу в возрасте Флобер не чувствовал, он видел перед собою только красоту голубоглазой Венеры, а она почуяла в нем гения («Мадам Бовари» еще не была написана). Они стали любовниками. Флобер любил Луизу «с бешенством, почти до потребности убить». Из своего Круассе он писал ей в Париж: «Да убьет меня молния, если я когда-нибудь забуду тебя… Я предан тебе на всю жизнь — тебе, твоей дочери, всем, кому прикажешь…»

«Ты очаровательная женщина, я в конце концов буду любить тебя до безумия!..» Но безумие к женщине вскоре стало ослабевать и сходить на нет, а, страсть к литературе возрастать непомерно, и вот уже совсем другая тональность в письме: «Мне уже давно следовало ответить на ваше длинное и ласковое письмо, которое меня очень тронуло, но я сам, дорогая, бесконечно устал, ослабел и измучен…» (ноябрь 1851).

Устал. Париж, хотя и рядом, но Флобер устал, и они встречаются по дороге между Парижем и Круассе в Манте, ибо мать Флобера категорически запретила Луизе Коле бывать в Круассе: «Тебе она не пара!..» Редкие свидания в Манте изводили Луизу и на Флобера обрушивался поток упреков, слез и ревности. А потом между ними встала другая женщина — мадам Бовари, которой Флобер увлекся не на шутку. Литература затмила любовь…

Луиза Коле бушует: она хочет стать женой Флобера, но его такая перспектива просто пугает (былое безумие давно испарилось). И он увещивает Луизу: «…Разве ты не знаешь, что я не отрок? Как же ты хочешь, чтобы такой человек, изголодавшийся в вечных поисках идеала, которого он не может найти, человек с обостренной, точно лезвие бритвы, чувствительностью… любил, как двадцатилетний юноша?..»

Луиза Коле — женщина и писательница: она хочет, чтобы Флобер ее любил, и она хочет, чтобы он помогал ей в ее сентиментальных писаниях. С 1852 года Флобер, занятый днем и ночью своим романом, тем не менее просматривает и редактирует рукописи Луизы, которые она присылает ему в Круассе. Она торопит Флобера. Она много пишет, совершенно не заботясь о совершенстве стиля (антогинист Флобера!), и жаждет печататься. Флобера, естественно, это раздражает, и в одном из писем он ворчит: «Как вы все там, в Париже, стремитесь стать известными, спешите, приглашаете жильцов, когда еще не готова крыша для жилья! Где люди, которые следуют совету Горация — держать свое произведение 9 лет под спудом, прежде чем решиться показать его?»

Это последнее дошедшее до нас письмо Флобера к Луизе Коле. Оно датировано 1854 годом.

Все написанное Луизой было насквозь женским: «О чем думают любя», «То, что в сердце женщины» и т. д. Все писания Коле для Флобера были легковерными сочинениями, и он ей советовал: «Ты достигнешь полноты таланта, если освободишься от своего пола». Совет, конечно, абсурдный. Как освободиться от пола?

В письме от 24 апреля 1852 года Флобер открывает глаза Луизе на истинную духовную и анатомическую природу женщин: «…Ангела легче нарисовать, чем женщину; крылья скрывают горб… они искренне сами с собою, они не признаются себе в своих плотских чувствах, они принимают свой зад за свое сердце… из-за своей природной склонности к косоглазию он не видят ни истинного, когда его встречают, ни прекрасного, где оно есть…»

Можно себе предоставить, как пылала от возмущения Луиза Коле, читая эти флоберовские выпады против женщин. Да и другое признание своего любовника — «у меня человеческое сердце, и если я не хочу иметь собственного ребенка, то только потому, что тогда, я чувствую это, оно станет слишком отцовским…»

Флобер хотел одного, чтобы сердце оставалось преданным только литературе. Когда однажды Теофиль Готье спросил его, почему он не женился на Луизе Коле, Флобер ответил: «Она могла бы войти в мой кабинет». В святое святых! Нет, это невозможно!..

После окончательного разрыва Луиза никак не могла успокоиться и отдалась целиком чувству мести. Она писала Флоберу анонимные письма, в которых называла его шарлатаном, а позднее осуществила и чисто литературную месть: вывела Флобера в своем романе «Он» в образе бесчувственного эгоиста, растоптавшего прекрасные чувства любящей женщины.

Кто-то сказал: «Сладчайшая месть — это прощение». Луиза Коле не простила Флобера.

Флобер и Жорж Санд

Еще одна «флоберовская» женщина — Жорж Санд. Она была старше Флобера на 17 лет, и тут, конечно, была чистая платоника, дружба и взаимная симпатия между двумя писателями. Сверстник Флобера Шарль Бодлер относился к Жорж Санд скептически, считая, что ей «свойственна известная плавность стиля, столь дорогая сердцу буржуя…» Да, она была писательницей противоположного Флоберу стиля, но, несмотря на это, Флобер после знакомства с ней в 1857 году испытывал к ней явную симпатию и большое уважение.

«Это я — таинственное существо? — спрашивал Флобер в письме к Жорж Санд в сентябре 1866 года. — Полно, дорогой маэстро. Я считаю себя отвратительно пошлым и временами страшно досадую на буржуа, который сидит во мне…»

«Дорогой маэстро» — прелестное обращение. Они переписывались в течение 10 лет — с 1866 по 1876 год — до смерти Жорж Санд. Основная тема переписки: творчество и, если выражаться высокопарно, лаборатория мастерства. «У Вас поток идей течет непрерывно, как река, у меня же как маленький ручеек…» — не то сообщал, не то жаловался Флобер.

Это были два антипода: Флобер — трудный, склонный к уединению гений, опередивший свое время, Жорж Санд — плодовитая и популярная писательница.

«Вы пишете на века, — рассуждала Жорж Санд в письме к Флоберу, — а меня, думаю, совсем позабудут или крепко очернят уже через полвека. Таков естественный конец истории. Ведь я пытаюсь влиять скорее на моих современников… заставляя их разделить мое представление о добродетели и поэтичности».

Флобер — Жорж Санд: «Вы одна и грустите; то же самое происходит со мной здесь (в Круассе. — Ю.Б.). Откуда берутся приступы мрачного настроения, которые по временам овладевают нами? Они набегают как морской прибой, чувствуешь себя так, словно утопаешь, хочется бежать. Я в таких случаях ложусь на спину, бездельничаю, и волна отливает…»

Флобер и Жорж Санд частенько писали о своем самочувствии, о настроении, о каких-то житейских делах, но все же основное в их переписке было творчество, проблема вечного искусства, Флобер считал, что «любой буржуа может обладать и отзывчивостью, и утонченностью, другими величайшими достоинствами, но при этом не быть творцом». Жорж Санд возражала: «Вы забываете, что есть нечто, что выше творчества, мудрость, и любое творчество есть не что иное, как выражение мудрости».

«Ах, мой дорогой мэтр! — отвечал Флобер. — Если Вы только научитесь ненавидеть! Именно ненависти Вам не достает. Ведь своими прекрасными загадочными очами Вы видите мир сквозь золотистую дымку…»

А что, собственно, говоря, надо ненавидеть? Объектами ненависти у Флобера были избирательное право и христианство. «Неокатолицизм, с одной стороны, и социализм, с другой, оглупили Францию, — возмущался Флобер. — Все теперь сводится либо к непорочному зачатию, либо к завтракам для рабочих». И в другом письме: «Я ненавижу демократию… потому что она основана на морали и Евангелии, а ведь они — что бы там ни говорили — сама аморальность, поскольку возвышают милосердие в ущерб справедливости…»

Для Флобера справедливость — больная тема, ибо весь он во власти несправедливого отношения к его творчеству. У Жорж Санд иная позиция, и она пишет: «Я никогда не умела отделять справедливость, о которой Вы говорите, от любви… Тот, кто отрицает любовь, отрицает саму истину и справедливость».

А потом грянули исторические события: унизительное поражение Франции в войне с Пруссией и разгул насилия в период Парижской Коммуны, — все это не могло не отразиться во взглядах Флобера и Жорж Санд.

«Пройдет немалого времени, прежде чем мы снова двинемся вперед, — пророчествовал Флобер. — Возможно, возродятся расовые войны, и через столетия мы увидим, как миллионы людей убивают друг друга?»

Через 34 года после смерти Флобера разразилась кровопролитная Первая мировая война…

Возражая против яростной нетерпимости Флобера, Жорж Санд писала ему: «Вы слишком любите литературу. Она убьет Вас, а Вы так и не сможете уничтожить человеческую глупость. Эту несчастную, дорогую мне глупость, к которой я отношусь по-матерински. Ведь она подобна младенчеству».

Флобер не согласился: «Не уверяйте меня, что „глупость свята, как младенец“. Ведь у глупости нет производительной силы. Дозвольте мне по-прежнему верить в то, что мертвые ничего не ищут, а покоятся в мире. На земле достаточно мук, пусть же и нам дадут отдохнуть в могиле».

Очень мрачным был господин Флобер. Очень мрачным. Читал его переписку с Жорж Санд, как бы сам участвуешь в интеллектуальной оргии, затеянной двумя титанами литературы. Однако, как отметил английский критик, налицо парадокс: мрачная раздраженность Флобера не только не угнетает, а, наоборот, бодрит нас, а мягкая доброжелательность Жорж Санд успокаивает…

Ну что ж, успокоившись, перейдем к следующей главке.

Флобер и Тургенев

Флоберу понравился Иван Тургенев, этот высоченного роста русский барин, русоволосый, всем своим обликом излучающий добродушие и печаль. Флоберу исполнилось 47 лет и он пригласил Тургенева к себе в гости: «Наконец-то мы хоть немного побудем вместе, дорогой друг! Советую вам ехать утренним поездом, который прибывает в Руан в 0.40. Там будет ждать карета, которая доставит вас в Круассе за 20 минут».

Флобер и Тургенев к этому времени знакомы уже лет пять. Они встречались в Париже на «Обеде освистанных авторов», на «Обедах пяти» и на «Обедах Флобера», где постоянно велись горячие споры по проблемам литературы. Знакомство перешло в дружбу, о которой американский писатель Генри Джеймс писал так:

«Между ними было некоторое сходство. Оба — высокие, массивные мужчины, хотя русский был несколько выше нормандца. Оба отличались большой честностью и искренностью и обладали прекрасно развитым чувством юмора. Они горячо привязались друг к другу, но мне казалось, что в отношениях Тургенева к Флоберу заметно было сочувствие к судьбе друга, удивляться этому не приходилось, у Флобера было больше неуспехов, чем удач. Громадный труд не дал ожидаемых результатов… Его усилия были поистине героическими, но за исключением „Мадам Бовари“ он сам скорее „топил“ свои произведения, чем способствовал их успеху… Флобер был слишком холоден, хотя изо всех сил старался воспламениться, и не найдете в его повестях ничего подобного страсти Елены к Инсарову, чистоте Лизы, скорби стариков Базаровых. А между тем Флобер во что бы то ни стало хотел быть патетическим… Было нечто трогательное в этом сильном человеке, который не мог вполне выразить самого себя».

Переписка Тургенева и Флобера 1863–1880 годов была опубликована во Франции под заголовком «Нормандец и москвич», в ней выражено восхищение друг другом. Флобер восхищался тургеневскими «Записками охотника», Тургенев — «Мадам Бовари» и сетовал на то, что повстречал французского романиста «так поздно» в своей жизни.

Оба классика были разными людьми, но, может быть, эти разности и притягивали их друг к другу. Тургенев был рассеян, склонен к тихой грусти, скептичен, немного ленив и в то же время активно жизнелюбив, изъяснялся он на изумительном французском языке, каким пользовались, по свидетельству Ипполита Тэна, в салонах XVIII века. Личная жизнь Тургенева известна: «на краю чужого гнезда» в семействе Полины и Луи Виардо.

Нормандец (Флобер — житель Нормандии) был одинок, эгоцентричен, подвержен приступам ипохондрии — словом, представлял собой законченный тип «артистической натуры». Дом в Круассе, по свидетельству Генри Джеймса, он превратил в жилище литературного поденщика. Здесь он трудился «как помешанный», «как 36 миллионов негров», «как целое племя чернокожих невольников», здесь оттачивал художественное совершенство своих произведений.

Флобер трудно сходился с людьми, Тургенев явился редким исключением — с ним «нормандец» любил беседовать, читал ему свои рукописи, изливал душу, «для меня вы — единственный Человек, которого я считаю действительно достойным так называться», — писал Флобер Тургеневу в марте 1873 года. «Никогда ни к кому не тянуло меня так, как к вам. Общество моего милого Тургенева благотворно для моего сердца», — писал Флобер в 1878 году. И подобных признаний в 250 письмах, написанных Флобером Тургеневу, очень много.

Но, увы, Тургенев тяжел на подъем, он только обещает приехать в Круассе — «нам есть что рассказать друг другу, от чего затрясутся стены комнаты!» Флобер в предвкушении потирает руки, смотрит на стены — они не трясутся, и Тургенева как не было, так и нет. Но тем не менее Тургенев, бывая в разных уголках Европы, регулярно присылает Флоберу вырезки из статей, где упоминаются книги Флобера.

В своих посланиях Тургенев дает Флоберу всякие советы (русские обожают советовать!), например ходить пешком: «Я знаю, вы не любите ходить пешком, но нужно, чтобы вы принуждали себя к этому». В ответ следует письмо Флобера: «Знаете ли вы, что я сломал ногу ровно через пять минут после того, как прочел письмо, в котором вы рекомендуете мне совершать пешие прогулки? Разве это не забавно?»

Тургенев чувствовал, что его французского друга гнетет тоска, и в своих письмах старался передать частицу покоя и тепла, другими словами, утешал. Тургенев постоянно делал вид, что здоровье его совершенно не занимает, и когда говорил о надвигающейся собственной старости, то делал это с изрядной долей самоиронии: «Я стал похож на перезревшую грушу или разношенный башмак». Возможно, Тургенев так делал специально, подлаживаясь под пессимизм своего французского друга и желая дать ему почувствовать, что тот не одинок в своих бедах. Тургенев умел хорошо сочувствовать, тем более что у него было отменное лекарство от собственной тоски — приехать в Россию и «бродить по аллеям старого парка в Спасском-Лутовинове и вздыхать полной грудью сельские запахи».

У Флобера такой отдушины нет. На него природа действовала угнетающе. По совету врачей он отправлялся в горы в Швейцарию, но возвращался с еще более расстроенной нервной системой. «Я не принадлежу к числу любителей природы, — признавался Флобер Тургеневу. — Я говорю ей:

— Ты прекрасна — недавно я вышел из тебя и вскоре вновь возвращусь в твое лоно. Оставь же меня в покое, мне нужны другие увлечения».

Эти «увлечения», согласно переписке, нескончаемые беседы со своими персонажами: святым Антонием, служанкой Фелисате из романа «Простая душа» («моя добрая подружка»), с забавными чудаками Буваром и Пекюше… Книги для Флобера были выше всяких гор и любой природы.

Если собственные книги порождали у него порой тоску, то некоторые произведения других авторов доставляли ему наслаждение. После того как он прочел присланный ему Тургеневым роман Толстого «Война и мир», его буквально взорвало: «Расскажите мне об этом писателе! Это его первая книга? Как хотите, а это богатырь! Превосходно, действительно, превосходно!»

Тургенев чаще посылает в Круассе подарки, чем является сам.

«Здесь, в Круассе, непрерывные дожди; люди утопают, — сообщает Флобер Тургеневу в письме от 8 ноября 1876 года. — Но так как я не выхожу из дому, мне наплевать, да к тому же ведь у меня имеется ваш халат!!! Дважды в день благословляю вас за этот подарок: утром, поднимаясь с постели, и вечером около 5–6 часов, когда я облекаюсь в него, чтобы „посумерничать“ на диване.

Пожалуй, нет надежды увидеть вас у моих пенат до нового года…

Целую вас, дорогой старинушка».

И «старинушка» старел, и Флобер был не в форме. «Чувствую себя в полной прострации от усталости. Бувар и Пекюше мучают меня, и настал час положить всему этому конец. Не то конец придет ко мне», — сообщал Флобер Тургеневу.

6 мая 1880 года Тургенев отравил пиьмо в Круассе, которое заканчивалось словами: «Обнимаю и скоро увижу вас…»

Не увидел и не обнял. Ибо 8 мая Гюстав Флобер скончался от кровоизлияния в мозг. Дружба в письмах иссякла. А 3 сентября 1883 года в Бужевале, под Парижем, умер и Иван Сергеевич Тургенев.

По следам Флобера

Рожденная фантазией Флобера мадам Бовари вошла в мировую галерею великих женских образов: Джульетта, леди Макбет, Дульцинея Тобосская, Джен Эйр, Евгения Гранде, Анна Каренина, ибсеновская Нора, Настасья Филипповна, Скарлетт О’Хара…

В большую книгу афоризмов вошли высказывания Флобера:

«Художник должен присутствовать в своем произведении, как Бог во вселенной: быть вездесущим и невидимым».

«Женщины слишком доверяют мужчинам вообще и слишком доверяют им в частности».

Флоберовский сюжет «Саламбо» лег в основу оперы Мусоргского и балета Арендса под тем же названием «Саламбо».

Что касается литературных влияний Флобера на других писателей, то их было немало, многие использовали в своих героинях прием Флобера, приговорившего Эмму Бовари к банальности. Спустя 120 лет, в 1968 году, англичанин Джон Фаулз создал «Мадам Бовари» на свой лад, написав роман, тоже ставший знаменитым, — «Женщина французского лейтенанта». Ее героиню Сару Дудраф и Эмму Бовари роднят не только возраст, эпоха и фасон платья, но и многое другое. Но есть и отличие: Сара в отличие от Эммы не губительница, а проводник Жизни, хотя, возможно, поворот заключен и в мужчине, ибо старая истина: мужчина находит в женщине то, что ищет. Если сравнивать оба романа, то нюансы заключены в акцентах: Флобер призывает жить без иллюзии, а Фаулз зовет претерпеть жизнь, постоянно очищая ее от наслоений ложных смыслов, пошлости, привычки, — по крайней мере так считает молодой критик Гела Гринева.

От литературы в кино.

«Мадам Бовари» четырежды была экранизирована в кино. В 1934 году фильм по роману Флобера снял французский режиссер Жан Ренуар. В 1937 году к Флоберовскому роману обратился немецкий режиссер Герхардт Лампрехт. В его картине роль Эммы великолепно сыграла Пола Негри, немецкая и американская киноактриса, полька по национальности. В 1949 году вышла в США лента режиссера Винсента Миннелли (отца Лайзы Миннелли). И последняя экранизация — фильм Клода Шаброля «Мадам Бовари» с Изабель Юппер в главной роли. Юппер сыграла Бовари многозначно и впечатляюще, недвусмысленно показывая зрителям, что ад находится в нас самих.

Любопытно вспомнить, как в предисловии к изданному у нас однотомнику Флобера в 1947 году было отмечено, что «творчество Флобера в значительной мере носит критический характер, а острота флоберовской „буржуафобии“ — одна из положительных сторон его литературного наследия».

А мы-то все думали, что главное…

Вот и Максим Горький ошибался в своем признании «О том, как я учился писать» (1928): «Помню, — „простое сердце Флобера я читал в троицын день, вечером, сидя на крыше сарая, куда залез, чтобы спрятаться от празднично настроенных людей. Я был совершенно изумлен рассказом, точно оглох, ослеп, — шумный весенний праздник заслонила передо мной фигура обыкновеннейшей бабы, кухарки, которая не совершила никаких подвигов, никаких преступлений. Трудно было понять, почему простые, знакомые мне слова, уложенные человеком в рассказ о „неинтересной“ жизни кухарки, — так взволновали меня? В этом был скрыт непостижимый фокус, и, — я не выдумываю, — несколько раз, машинально, как дикарь, я рассматривал страницы на свет, точно пытаясь найти между строк разгадку фокуса“.

Вот что значит великий стилист Флобер! А вот Максим Горький стилистом не был. Бунин был превосходным, а вот Горький — нет. Но не будем отвлекаться.

Лично мне повезло: я побывал на родине Флобера в Руане. Это произошло 15 мая 2005, и этот день был для меня примечательным. Автобусная остановка „La Flaubert“, цветочная лавка „Сад Эммы“, магазин „Видео Бовари“, „Галереи Бовари“ и так далее, но все же главное в Руане — Жанна д’Арк, здесь ее сожгли, и все туристы фотографируются около фанерной Орлеанской девы. Устав бродить по Руану, мы заглянули в летний ресторан, который осенял памятник Флоберу. Небольшой, но весьма живой: Флобер изображен в расстегнутой куртке с бантом на шее, одна рука в кармане и весь он устремлен вперед, к каким-то неведомым далям. Народу много. Все сидят, пьют, жуют, болтают и, вроде, им нет никакого дела до Флобера. Ну, был когда-то такой писатель, ну, и что?!. Это как раз та новая генерация буржуа со старыми взглядами и манерами, которых так не любил писатель

Пустые. Напыщенные. Сосредоточенные только на самих себя.

Странно, но во время писания этого опуса (эссе?) меня преследовал незатейливый мотив старой песенки — ариэтки Александра Вертинского» и слова печальные-печальные:

Я помню эту ночь. Вы плакали, малютка.

Из Ваших синих подведенных глаз

В бокал вина скатился вдруг алмаз…

И много, много раз

Я вспоминал давным-давно ушедшую минутку…

На креслах в комнате белеют Ваши блузки.

Вот Вы ушли, и день так пуст и сер.

Грустит в углу Ваш попугай Флобер,

Он говорит «jámais» и плачет по-французски.

Почему попугая некая актрисулька назвала Флобером, — знает только она. Может быть, это была очередная Эмма Бовари, мечтавшая о любви и счастье, а получившая только боль и печаль…

Писатель иронии и надежды


Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Иногда тянет сопоставить себя с кем-то из знаменитых писателей. Сравнить свой литературную судьбу с чужой. Найти нечто схожее и от этого испытать особое удовольствие: не я один…

К примеру, Анатоль Франс и моя скромная особа. Я, как и он, закоренелый книжник. Извлекатель книжной премудрости. Упорный книгочей. Уважающий книги собратьев по перу и любитель цитирования. Ну, и, конечно, ирония. Иронический взгляд на мировую историю, на человека и на все его проявления. Легкая усмешка и мягкий юмор. И осознание того, что:

«Неведение — неизбежное условие, я не скажу счастья, но самого существования, если бы мы знали все, мы не могли бы перенести и час жизни. Ощущения, которые делают нам ее приятной или, по меньшей мере, выносимой, рождаются из обмана и питаются иллюзиями».

Это — Анатоль Франс.

«Чем больше я думаю о человеческой жизни, тем более я уверен, что должно дать ей свидетелем и судьей Иронию и Сострадание, как египтяне призывали к своим мертвым богиню Изиду и богиню Нефтис. Ирония и Сострадание — хорошие советчицы: одна, улыбаясь, делает нам жизнь приятной, другая, плача, освящает ее. Ирония, которую я призываю, вовсе не жестока. Она не насмехается ни над любовью, ни над красотой. Она нежна и доброжелательна. Ее смех смягчает гнев, и она учит нас смеяться над злыми и глупцами, которых без нее мы могли бы по слабости ненавидеть».

И это опять Франс. Разве не замечательно сказано? Не проникновенно? То-то и оно.

У нас с Анатоль Франсом (как приятно звучит: у нас с Франсом)) много общего в подходах к жизни и в отношении к книгам. Только вот разница: он жил с детства среди книг (сын букиниста), а в моем доме книг практически не было, и я с детства-юности пасся в библиотеках. Особенно мне повезло, когда я учился в Плехановке (ныне Экономическая академия им. Плеханова) и работал в Доме Радио на Пятницкой, — и в институтской библиотеке и на Радио были довольно-таки фундаментальные собрания книг — раздолье и пиршество. Я много читал, вникал и выписывал понравившиеся мне отрывки и пассажи или отдельные высказывания и мысли. Горы исписанных тетрадок. И когда сегодня ко мне приходят корреспонденты брать интервью и спрашивают, откуда я все знаю и где беру материал, — я неизменно шутливо отвечаю: «Из тумбочки». А если серьезно, то это хранящиеся плоды давнего интереса, любознательности и желания узнать, как можно больше,

С Анатоль Франсом я познакомился поздно, в 22 года, в апреле 1954 года, когда запоем читал его «Сад Эпикура» и прочие рассказы и новеллы. Он поразил меня своей глубиной и одновременно легкостью изяществом и мудростью. И еще — совершенным литературным стилем. Отточенным. Точным. Элегантным.

Вот одна из выписок того времени, привожу ее спустя 54 года. Анатоль Франс — одна из сказок:

«Когда юный принц Земир вступил на персидский трон, он созвал ученых своего государства и сказал им:

— Мой учитель объяснил мне, что короли, чтобы избежать ошибок, должны знать историю народов. Напишите же для меня всемирную историю, и позаботьтесь, чтобы она была полной.

Через двадцать лет ученые снова представились королю в сопровождении каравана из двадцати верблюдов, и каждый верблюд вез 500 томов.

Секретарь академии произнес краткую речь и передал королю 6000 томов.

Король был очень занят делами правления.

— Но, — сказал он, — я уже достиг середины жизни своей, и если я проживу даже до глубокой старости, я не успею прочесть столь пространную историю. Сократите ее.

Ученые проработали еще двадцать лет и пришли снова, в сопровождении трех верблюдов, везших 1500 томов.

— Вот наш труд; думаем, что мы не пропустили ничего существенного.

— Возможно. Но я уже стар. Сократите историю. И спешите.

Лишь через десять лет пришли они снова в сопровождении молодого слона, на котором было только 500 томов. Теперь они были очень сжаты.

— Правда. Но жизнь моя приходит к концу. Еще сократите!

Через пять лет явился снова секретарь. Он шел на костылях и вел на поводу ослика, на спине которого лежал толстый том.

— Спеши, — сказал офицер, — король при смерти.

— Мне придется умереть, не узнав историю людей, — проговорил король.

— Нет, — ответил старый ученый, — я изложу вам все в трех словах: рождались, страдали и умирали».

Такова сказка Анатоля Франса. А для меня далекий 1954 год был трудным: нищий студент, без особых перспектив на будущее, да еще рано женившийся и заимевший ребенка. Настроение тех дней, записанное в дневнике:

«Сегодня пасмурно и дождливо и на душе не все ясно, холодная равнодушная змея отравляет меня ядом размышлений и сомнений. Змея напоминает мне о моем положении студента, об экзаменах, о дырявом кошельке, об общественном мнении, которое порицает меня за то, что не стою крепко на своих ногах, о том, что завел семью и т. д. И этот внутренний голос совести, голос дьявола портит все…»

И далее в записи от 2 мая 1954 года:

«Но не надо казаться более слабым, чем ты есть. Смелее в будущее! И притом — с улыбкой! И, пожалуйста, уверенно шагайте через лужи и канавы, презирая их. Только нытики и пессимисты не дойдут до цели и погрязнут в мещанской тине покорности.

А ты, слезливая совесть, не ломайся и трагически не отпевай своего хозяина. Сентиментальная щепетильность не идет к моим надменным усам. Цыц, истерика! Все тверже и уверенней мой шаг. И как писал один мой знакомый:

Ты будешь первым,

Не сядь на мель.

Чем тверже нервы,

Тем ближе цель».

Вот так я писал в 22 года, под влиянием прочитанных книг (хотим мы этого или не хотим, но книги исподволь влияют на нас, формируют, корректируют, направляют… но это, правда, было тогда, когда росло читающее поколение, а нынешнее — смотрящее и исключительно визуальное… а мы были вербальным).

Однако, чтобы снять некий возникший пафос, вспомним один из афоризмов Анатоля Франса: «Никому не давайте своих книг, иначе вы их уже не увидите. В моей библиотеке остались лишь книги, которые я взял почитать у других».

От печки к Франсу

Франс — странная фамилия. Когда-то такими географическими фамилиями возмущался Василий Розанов, «мы скромные люди. А то Джек Лондон! Анатоль Франс. Ведь Франс это Франция. Хорош бы я был Василий Россия, да я стыдился бы нос показать».

Франс — псевдоним. Настоящее имя писателя Анатоль Франсуа Тибо. Родился он 16 апреля 1844 года в Париже. Начало биографии дадим по «литературным портретам» Андре Моруа. Француз о французе, писатель о писателе:

«В начале жизненного пути Франса — так же как у Стендаля, как у Бальзака — можно обнаружить немало обманутых надежд, связанных с порою детства и отрочества. Отец будущего писателя, книготорговец и издатель, был легитимистом и милитаристом, он испытал почтение перед своими богатыми клиентами. Мать Анатоля, женщина скромная, болезненная, набожная, обожала единственного сына и на первых порах приобщила его к своей ревностной католической вере, мальчик вырос в Париж; он почти все время проводит в книжной лавке, расположенной на берегу Сены, и совсем не знает природы; строй его чувств будет отмечен печатью урбанизма и книжности… В коллеже святого Станислава подросток получает классическое образование, слегка окрашенное богословием. Почти все его товарищи по коллежу принадлежали к знатным или богатым семьям, и мальчик страдал от сознания своей униженности. В самом Франсе было нечто от Пьеданьеля, подобно тому как в Стендале было нечто от Жюльена Сореля. Коллеж святого Станислава сделал его бунтарем на всю жизнь. Следует упомянуть также о юношеской любви Франса к актрисе „Комеди Франсэз“ Элизе Девойо, которую он обожал издалека. Это вынуждало юношу подавлять чувственность, и позднее в своих произведениях Франс рисовал образы актрис, капризных и сладострастных.

Первые влияния? Прежде всего — Мишле. Франс унаследует от него способность „ненавидеть сильно и страстно“. Он вообще будет развиваться „в направлении, противоположном тому, к которому его готовило полученное им воспитание“. Затем — Вольтер; ему Франс обязан своей иронией и чувством сострадания к людям. Анатоль Франс восторгается революцией, но не любит людей кровожадных: „Жестокость всегда остается жестокостью, кто бы к ней ни прибегал“. Гёте учит его спасительной гармонии, античности и культу богини Немезиды, которая олицетворяет собою не возмездие, а чувство меры и нелицеприятную справедливость. Дело в том, что этот юный бунтарь достаточно консервативен. Режим Второй империи смутно влечет его к себе. Грозная сила Парижской коммуны внушаете ему страх. Он боится и не приемлет яростных революционных взрывов, связанных с ними проявлений жестокости, он считает, что они неминуемо обречены на неудачу…»

А свой небольшой «литературный портрет» Андре Моруа заканчивает таким пассажем:

«В двух своих последних книгах — „Маленький Пьер“ и „Жизнь в цвету“ — Франс стремится описать „самого себя, но не такого, каким он был, а такого, каким он постепенно становился перед лицом старости и смерти“. У Пьера Нозьера был свой учитель, господин Дюбуа, подобно тому, как у Жака Турнеброша также был свой учитель. Но оба эти персонажа, вместе взятые, „в силу обретенного им единства раскрывают тайну их автора — тайну его двойственного существования“. Владевший им дух сомнения превратился в источник мудрости. Разумеется, существуют и всегда будут существовать фанатики и люди крайних взглядов. Анатоль Франс был другим. „Никем еще не опровергнуто, — заключает Жан Левайан (автор огромного исследования об Анатоле Франсе в 900 страниц. — Ю.Б.), — что чувство меры также служит непременным условием для спасения человека“. Таков же и мой вывод, о великая Немезида!»

Ну, что ж, спасибо, г-н Моруа, спасибо, г-н Левайан, вы дали почти готовый портрет Анатоля Франса. Осталось кое-что добавить, добавления касаются прежде всего книг, написанных Франсом. Но сначала два мнения.

Максим Горький: «Анатоль Франс для меня — владыка мысли, он родил, воспитывал ее, умел эффектно одеть словом, элегантно и грациозно выводил в свет…»

Юрий Нагибин: «Только русские писатели до конца серьезны (у нас невозможен Анатоль Франс в качестве национального гения), ибо слова не бросаются на ветер, слово предполагает давление, в каждом — зерно поступка, стон души и начало жеста…»

О-ля-ля! — как говорят французы.

Как писатель Анатоль Франс начинал с журналистики: писал заметки в библиографические каталоги, статьи в энциклопедии и справочники, рецензии, то есть писал о книгах, перед которыми у него был настоящий пиетет, «книги приносят счастье лишь тому, кто испытывает наслаждение, лаская их, — утверждал Франс. — Я с первого взгляда узнаю настоящего библиофила потому, как он дотрагивается до книги». Любовь к книгам и сделала его писателем да таким, который «непрочь засунуть вселенную в книжный шкаф».

Свою первую книгу, посвященную поэту Альфреду да Виньи, Франс написал в 24 года, книга вышла в 1868 году. После чего книги Франса стали появляться одна за другой: сборник «Золотые поэмы», поэма «Коринфская свадьба», повесть «Тощий кот». Известность Франсу принес роман «Преступление Сильвестра Боннара» (1881), дневник старого ученого-филолога, влюбленного в старину и книги, наивного и беспомощного в практической жизни. В этой книге Франс обнажает фальшь буржуазных законов, несправедливость установленных социальных порядков. Пошлости и убожеству верхов он противопоставляет наслаждение духовными ценностями и чувственными радостями.

Далее увидели свет роман «Таис», сборник «Литературная жизнь» (более 170 статей, ранее опубликованных в газете «Время»), сборник афоризмов «Сад Эпикура», «Саламандра», «Суждения господина Жерома Куэньяра». В последних двух действует герой аббат Куаньяр, мудрец и бродяга, любящий жизнь во всех ее проявлениях и относящий ко всему с большой дозой иронии, много различных новелл — «Валтасар», «Перламутровый ларец», «Клио» и другие. «Современная история» — сатирическое обозрение Франции конца XIX века. Подлинных высот сатиры Франс добился в романах «Остров пингвинов» и «Восстание ангелов».

Нельзя забыть и исторический роман «Боги жаждут» (1912) о французской революции. В нем Франс утверждает пессимистическую идею о вечной неизменности мира и, соответственно, об обреченности всякой революции. Другой исторический труд Франса — «Жизнь Жанны д’Арк». Еще романы — «Под городскими вязами» и «Ивовый манекен», герой которых господин Бержере смотрит на происходящее с позиции иронического наблюдателя. Он говорит так, что сразу и не понимаешь: говорит ли он серьезно, или шутит. Все это дало повод критикам обозначить подобное поведение, как «эффект Бержере», когда главный герой Франса созерцает мир и держится всегда лишь «на периферии событий».

Однако «на периферии событий» оставаться было невозможно, когда разразилась Первая мировая война. Как гуманист, Франс был раздавлен. «Думают, что умирают за родину, на деле умирают за промышленников», — с печалью констатировал писатель, «меня просто покидает разум; и больше всего меня убивает не злоба, людей, а их глупость», Франс жаждал гармонии, а увидел в мире жестокую бойню.

Не все оказалось благополучным и на личном фронте. Его связывала многолетняя дружба с мадам да Кайаве, которая с ним познакомилась, когда он был еще несмелым, неловким, занимался литературными, поделками, она заставила работать его по-настоящему, убедила заняться делом Дрейфуса, сделала знаменитым. Властная, слишком хорошо понимающая свои заслуги (муза-тиран), она в конце концов стала невыносимой, что и привело Франса к разрыву с ней, — так утверждает Ян Парандовский в своей книге «Алхимия слова». В 1910 году мадам де Кайаве умирает, и Франс испытывает потрясение от ее утраты, переосмысливая свои давние связи с ней.

Кстати говоря, Франс — один из немногих писателей-мужчин, относящийся ко всем нюансам женского существования очень внимательно. Он умел глубоко проникнуть в женский внутренний мир, и от этого все его литературные героини — Таис, Элоди, госпожа дез Обель, Атенаис, Роза Тевенен — не манекены в юбках, а живые, трепетные, вибрирующие существа. И каждая любит — мужа, сына, духовного наставника, Бога или любовника… и часто Бога, как любовника; любовника, как мужа… или сына… И при автор Франс не осуждает женщин. Он их понимает.

В начале XX века Анатоль Франс сблизился с социалистами, и социализм виделся ему как единственный положительной идеал будущего. Он горячо приветствовал русскую революцию 1905–1907 годов и стал даже председателем основанного им Общества друзей русского народа и присоединенных к России народов. Выступал на митингах и собраниях в защиту русской революции. Поражение русской революции было ударом для писателя.

В июле 1913 года Анатоль Франс приехал в Москву, — о, эта загадочная русская душа! — ему было жгуче интересно посмотреть на этот неведомый ему мир. Франс остановился в гостинице «Националь» и тотчас по прибытии, несмотря на усталость… «посетил Кремль, где побывал и в Гранавитой палате, и во дворцах, и в старинных соборах, осмотрел Царь-колокол и Царь-пушку…» — отмечал газетный репортер. Страстный книголюб, Франс много ходил по лавкам московских букинистов. Критик Абрам Эфрос, встретивший его в известной книжной лавке Старицына в Леонтьевском переулке, рассказывал, что «Анатоль Франс уверенными движениями перебирал книжные внутренности и вытягивал томики и брошюры… В своих черных перчатках он напоминал хирурга». В интервью газете «Голос Москвы» Франс сказал, что «Москва — это сердце России».

После Москвы Франс отправился в Петербург и ознакомился с богатствами Эрмитажа. Его сотрудников он поразил своими комментариями, словно он не раз бывал здесь. По поводу русской литературы Франс сказал, что очень жалеет, что не владеет русским языком и не может прочесть Пушкина, Лермонтова, Толстого и Тургенева в подлиннике.

1917 год Франс встретил восторженно. Он стал одним из первых друзей и защитников молодой Советской республики. В своем приветствии к 5-й годовщине русской революции Франс писал: «Она посеяла семена, которые при благоприятном стечении обстоятельств обильно взойдут по всей России и, быть может, когда-нибудь оплодотворят Европу».

Ему так хотелось. Ему так верилось. И, конечно, он ошибся. Он не знал многих ужасающих подробностей русской революции, даже не мог предположить, что Россию накроет кровавая волна насилия и установится жесткий режим диктатуры. Из знаменитой формулы французской революции: «Свобода, равенство и братство — или смерть», — в новой России уверенно торжествовала именно смерть. Франс не признавал никаких абсолютов, ни непререкаемых истин, а именно это вовсю торжествовало в советской России!

В 1896 году Анатоль Франс был выбран во Французскую академию. Примечательно, что он до этого высмеивал и Академию, и академиков, а вот с удовольствием надел на себя академическую мантию. В 1921 году он получил Нобелевскую премию. Во Франции издано полное собрание сочинений Франса в 25 томах. Много издавался Франс и у нас, ибо, как отмечал нарком Луначарский, Франс эволюционировал от иронии к надежде, и от скептицизма пришел к идеям коммунизма. Это, конечно, не соответствует книгам и взглядам Франса. Но нам так хотелось…

Многие советские писатели пытались подражать Анатолю Франсу, в частности Лидия Сейфуллина. Она попыталась писать, как Франс, «по-культурному»: «Потела я года — даже больше, сочиняла, ну просто прелесть: пейзажи, завязка, все как у людей. Прочитала на публике — и провалилась. Дышит вежливо аудитория, но пейзаж мой до нее не доходит. Ужасное положение, когда кругом дышат вежливо» (1927, по дневнику К. Чуковского).

Нет, под Франса нельзя. Надо быть просто Франсом.

Последние 10 лет жизни Анатоль Франс провел вдали от Парижа в Сен-Сир-сюр-Луар, в предместье города Тур, в небольшой усадьбе «Ла Бешеллери», откуда изредка наезжал в Париж, на Лазурный берег и за границу. Жил Франс в старинном особяке среди венецианских зеркал, итальянской мебели, античных скульптур, картин и множества других, предметов искусства. Но главное — это башня-библиотека, в ней Франс проводил многие часы, среди книг, которых были тысячи и тысячи. Полки с ними уходили под самый потолок и, чтобы достать их, писателю приходилось пользоваться высокой передвижной лестницей. Массивный стол, за которым он работал, был постоянно завален грудами газет и журналов: писатель хотел быть в курсе всех мировых событий. В свой 80-летний юбилей Франс выступил по проблеме мира: «Мы должны обеспечить мир — прежде всего…»

Анатоль Франс умер 12 октября 1924 года, на 81-м году жизни, в здравом уме и твердой памяти.

Послесловие

Франс умер и что?.. Его стали активно развенчивать на родине. Особенно усердствовали сюрреалисты, выпустившие брошюру под название «Труп», а их лидер Анри Бретон обозвал даже Франса полицейским. Бесновался и Поль Элюар. Критики Франса были модернистами, и им была чужда классичность Анатоля Франса. Они были молоды и полны всяких революционных замыслов, а Франс был стариком и отчетливо понимал, чем все кончается.

«Молодость прекрасна тем, что она может восхищаться, не понимая, — говорил Франс. — Позже является желание постигнуть известные соотношения вещей, а это уже большое неудобство».

Ирония Франса была для многих как кость в горле, многие его высказывание вызывали возмущение, типа «Создать мир легче, чем понять его» или другое — «Случай — псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться своим собственным именем» и т. д.

И уж совсем возмутительное: «будущее укрыто даже от тех, кто его делает» (не слышится ли в этом черномырдинское: «хотели, как лучше, а вышло, как всегда»?). Служители церкви считали Франса атеистом и подрывателем общественных устоев. Ватикан в 1922 году попросту наложил запрет на все произведения Франса — «Ватикан жаждет?!»

Но Анатоль Франс пережил многих критиков. Кстати, вспомним и Анну Ахматову. 2 октября 1955 года Лидия Чуковская записала свой разговор с Анной Андреевной, которая в то время переводила Франса на русский и сетовала:

— Идет с подозрительной легкостью. Перевела в один день 13 страниц. Кончится это каким-нибудь скандалом.

— А вы не любите Франса?

— Нет, что вы! Показная эрудиция, все это выписки, когда-то мне нравились «Боги жаждут» — посмотрела недавно — да это сырой материал настриженный ножницами и еле соединенный!

Анна Ахматова судила частенько излишне строго и наотмашь. А вот другая поэтесса, прошедшая семь кругов ада в ГУЛАГе, Анна Баркова посвятила Франсу стихи:

Отношусь к литературе сухо,

С ВАППом правоверным не дружу,

И поддержку горестному духу

В Анатоле Франсе нахожу.

Боги жаждут… Будем терпеливо

Ждать, пока насытятся они.

Беспощадно топчут ветви сливы

Красные до крови наши дни.

Все пройдет. Разбитое корыто

Пред собой увидим мы опять,

Может быть, случайно будем сыты,

Может быть, придется голодать.

Угостили нас пустым орешком.

Погибали мы за явный вздор.

Так оценим мудрую усмешку

И ничем не замутненный взор.

Не хочу глотать все без разбору

Цензором одобренную снедь.

Лишь великий Франс — моя опора.

Он поможет выждать и стерпеть.

Что добавить? «Тоска поэтов — золоченая тоска, — утверждал Франс. — Нe жалейте их слишком: те, кто умеет петь, умеют скрашивать свое отчаяние; нет еще такого волшебства, как волшебство слова.

Поэты, подобно детям, утешают себя образами».

Лично я себя утешаю афоризмом Анатоля Франса: «Случай — вообще Бог». И «нам не дано предугадать…» Что будет? Как будет? Как сложится? «Непроницаемым туманом сокрыта истина от нас» — это Державин, а может, Карамзин. Иногда в этих книжных знаниях можно и утонуть. Свои критические статьи Франс называл «приключениями собственной души в мире книг!»

И финальный вздох: да здравствует великий скептик и ироник Анатоль Франс!

«Ирония — последняя стадия разочарования». Печально, но верно. Ибо мир не способен нас очаровать. В этом убеждают нас книги Анатоля Франса.

Поставил точку. Задумался. Нет, так не пойдет! Концовка какая-то упадническая, поищем еще у Франса: «Не следует предаваться сожалением о прошлом, ни жаловаться на перемены, которые нам в тягость, ибо перемена есть самое условие жизни».

И уж самое последнее:

«Жить — значит действовать».

Послушайтесь старика Франса.

«Венера в мехах» на площади Ленина

И змеи окрутили

Мой ум и дух высокий

Распяли на кресте.

И в вихре снежной пыли

Я верен черноокой

Змеиной красоте.

Александр Блок. 1907
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Как изменилось время, вернее, не время, а мир, в котором мы жили. Все годы советской власти нам усиленно вбивали в голову, что «человек — это звучит гордо» и «человек создан для счастья, как птица для полета», и вообще что «мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Нам откровенно лгали, что только на тлетворном Западе могут процветать насилие, преступность, коррупция, проституция и прочие человеческие пороки. А мир социализма — это солнечный и благородный мир, где человек человеку — товарищ и брат. И кто-то верил и, увы, продолжает верить в эту социальную идиллию, в гармонию человеческих отношений.

Слово «садизм» пугало — это там возможно, но только не у нас! Понятие «мазохизм» отталкивало своей непонятностью. И вот все это сразу обрушилось на бедного российского гражданина: отрицаемые советской пропагандой человеческие пороки и язвы (так называемые «пережитки капитализма») вылезли наружу, и все вокруг закрутилось в страшном вальсе вражды, ненависти и кровавого насилия.

Но не будем касаться всех аспектов зла (оно многолико). Поговорим только об одном, о неведомом прежде мазохизме. Что это такое и с чем это едят? Термин «мазохизм», введенный венским психиатром Краффт-Эбингом, появился как следствие творчества австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха. Хотя, конечно, желание быть объектом насилия и получать от этого удовольствие известно с давних времен, а Захер-Мазох просто облек эту модель человеческого поведения в литературный образ и «освятил» его своим именем.

Леопольд фон Захер-Мазох родился 27 января 1836 года в Лемберге (так тогда назывался Львов), в семье еврейских выходцев из Испании, бежавших в средние века с Иберийского полуострова от преследований. Печальная участь предков подтолкнула молодого Захер-Мазоха к изучению истории. Он получил образование в университетах Праги и Граца, был удостоен ученой степени и стал преподавать историю. Однако в дальнейшем интерес к литературе пересилил любовь к истории, и Захер-Мазох, отказавшись от профессуры, вступил на путь профессионального литератора.

Сначала он пишет романтически окрашенные новеллы, рисующие быт и нравы угнетенных народностей Австро-Венгерской монархии (сборники «Галицийские рассказы», «Еврейские рассказы» и т. д.). Затем из-под его пера появляются романы. Один из первых, «Венера в мехах» — роман эротический, выйдя в 1870 году, он принес писателю всемирную славу. Появление его было поистине громом среди ясного неба. Маркиз де Сад находился под запретом. Литература в основном была стыдливой и лицемерно-ханжеской, со многими умолчаниями относительно сексуальных тем, и вдруг Леопольд Захер-Мазох решил воспроизвести на страницах своего романа особые отношения между мужчиной и женщиной. О подобном, естественно, знали — знали, что так иногда бывает, но говорить об этом, то есть о мазохизме, публично было не принято.

Так что же такого ужасного изобразил Захер-Мазох в своем романе «Венера в мехах»? Он просто аналитически домыслил эпизод из своего детства, когда в десятилетнем возрасте был влюблен в свою дальнюю родственницу, гордую и надменную графиню в соболиных мехах (то есть в роскошной шубе). Графине — 40 лет, она зрелая красавица, и маленький Леопольд тихо от нее млел, и об этом он впоследствии рассказал в заметках «Воспоминания о детстве и размышления о романе».

Вышло так, что графиня «застукала» бедного мальчика, когда она в спальне принимала любовника, а Леопольд сунул туда свой нос. Графиня, рассердившись, хлыстом отстегала своего юного воздыхателя, и это событие запечатлелось в его душе, «словно выжженное каленым железом». Его били, а он получал восторг от ударов. Как отметил писатель, он открыл «таинственную близость жестокости и сладострастия»: удар хлыста от обожаемой женщины причинял ему боль и наслаждение одновременно — он испытал тот самый пресловутый мазохизм в его чистейшем виде.

Итак, жестокость и любовь, боль и наслаждение — все это органично вписывается в рамки извечной войны полов, извечной вражды между мужчиной и женщиной, борьбы за господство друг над другом. Вспоминается чисто русская поговорка: бьет — значит, любит.

Вот это первое детское мазохистское ощущение писатель положил в основу романа «Венера в мехах». Правда, он его подкрепил и взрослым опытом, заключив с двумя дамами странный договор. Один из них, с госпожой Фанни фон Пистор, он заключил 8 декабря 1869 года. Договор сроком на шесть месяцев ставил Захер-Мазоха в положение раба. Но в это положение он поставил себя добровольно, ему страстно хотелось испытать все прелести мазохизма на собственной шкуре. В переносном и в буквальном смысле этого слова. Ему хотелось стать рабом и безропотно поклоняться хозяйке. Госпоже.

В договоре отмечалось: «…при каждом его проступке, упущении и оскорблении величества госпожи (Фанни фон Пистор) она может наказывать своего раба (Леопольда Захер-Мазоха), как ей заблагорассудится. Словом, ее подданный должен повиноваться своей госпоже с рабским покорством, принимать изъявления ее милости как восхитительный дар, не предъявлять никаких притязаний на ее любовь, никаких прав в качестве ее возлюбленного. Со своей стороны Фанни фон Пистор обещает по возможности чаще носить меха, особенно тогда, когда она выказывает жестокость…»

Оригинально, да? В Европе, в конце XIX века — и такие отношения. Госпожи и раба. С одной стороны — право проявлять жестокость. С другой — полнейшая покорность и… благодарность.

Такой же примерно договор Захер-Мазох заключил с Авророй фон Рюмелин, которой тоже было дозволено проявлять «величайшую жестокость».

Приобретя необходимый мазохистский «опыт» с этими дамами, Леопольд Захер-Мазох благополучно завершил свой роман. В нем шаг за шагом описана история некоего богатого галицийского дворянина Северина фон Кузимского и 24-летней вдовы Ванды фон Дунаев. Северин упросил (буквально упросил) влюбленную в него Ванду воспринимать его не как возлюбленного, а лишь как безропотного раба Григория. Северин в романе говорит: «Перед мужчиной один только выбор — быть либо тираном, либо рабом». Тираном Северин быть не хочет, значит, остается быть рабом, тем более что именно рабства и наказаний жаждет его плоть…

И вот Ванда, — продолжаем пересказывать роман «Венера в мехах», — сначала отнекивается от этого сексуального эксперимента, но постепенно осваивается в нем и находит даже некоторое удовольствие; образовалась классическая садо-мазохистская парочка. Она стегает Северина (или раба Григория) хлыстом, а он, корчась от боли, испытывает при этом блаженное удовольствие. Такой вот эксцентрический сценарий. И еще в нем предусмотрена маленькая деталь: меха. Меха возбуждают Северина. Меха и хлыст — символы высшей степени эротического наслаждения. Известно, что сексуальным стимулятором может быть все что угодно. Пушкин вожделел к женской ножке. Кого-то возбуждают чулки, различные предметы нижнего женского белья. Чилийский поэт Пабло Неруда по всему свету таскал с собою чемодан с трусиками любимых им женщин. Для него это была реликвия. Символ сладостных любовных побед. Так что ни в коем случае не надо удивляться причудам Леопольда Захер-Мазоха. У него в главных эротических фетишах ходили меха.

Да и вообще ничему не надо удивляться. Сотрудники отдела сексологии института Минздрава России получают самые разнообразные письма-исповеди. Вот одно из таких писем: «Мне 29 лет, и, сколько я себя помню, всегда испытывал желание, чтобы меня унижали, физически издевались надо мной. Я встречался с девушками, любил, был любим, но мне всегда хотелось, чтобы они издевались, но сказать об этом не решался. Хочу быть рабом женщины 18–45 лет, желающей физически и морально издеваться надо мной».

Это вам не вымышленный герой романа «Венера в мехах», а конкретный человек. Так сказать, живой россиянин. Но механизм желания один и тот же: стать рабом, ощущать себя мазохистом. В этом контексте следует читать и такие строки Александра Блока:

Ты смела! Ты еще будь бесстрашней!

Я — не муж, не жених твой, не друг!

Так вонзай же, мой ангел вчерашний,

В сердце — острый французский каблук!

Любопытно, что литературоведы, приводя эти строчки, обычно критикуют Блока за то, что ему-де изменило чувство стиля, мол, фи! — французский каблук, это, мол, совсем не лирика. Но тем не менее в этих строках Александр Блок абсолютно точен: он, может быть, интуитивно передал желание мазохиста быть ущемленным, почувствовать боль, пострадать и через страдание получить порцию наслаждения. Удовольствие, если выражаться в терминах философии, как трансцендентальный принцип устройства человеческой души.

Возвращаясь к роману «Венера в мехах» и ее автору, поставлю вопрос: а был ли Леопольд Захер-Мазох сам мазохистом? Старая-престарая история: правомерно ли отождествлять героев литературных произведений с их создателями? По одним сведениям, Захер-Мазох не отличался в повседневной жизни особыми сексуальными отклонениями. Возможно, невероятные желания гнездились в его писательской голове и обретали форму определенных фантазий — так сказать, для творческих целей, но выхода «в жизнь» он все же им не давал. Попутно выскажу крамольную мысль: каждый человек — потенциальный Раскольников, но убивают старуху процентщицу лишь единицы, те, которые преступают моральный закон, отбрасывая евангельскую заповедь «не убий». Так обстоит дело и с сексуальными извращениями. Фантазировать на эту тему могут многие, осуществлять на практике — опять же единицы.

Что касается Леопольда Захер-Мазоха, то внешне он был вполне респектабельный господин. Собирал книги. Обожал кошек («Женщина, которая носит меха, не что иное, как большая кошка», — утверждал он). Довольно красив. «Весь в черном, тонкий, с бледным лицом, лишенным растительности, с острым профилем…» Таким впервые увидела его будущая супруга, а в целом «Захер-Мазох произвел на меня впечатление молодого богослова».

Еще одно свидетельство: «Захер-Мазох очаровывал всех женщин, и все они бегали за ним. У него бывали самые изящные, самые красивые и интересные женщины, но ни одной из них он не сумел внушить глубокого чувства».

Что-то не получалось с женщинами у Захер-Мазоха. Вернее, он не желал ровных бюргерских отношений. Ему хотелось принципиально иного, и в конце концов он нашел это «иное», заключив договор с двумя вышеупомянутыми дамами.

Одна из них — Аврора фон Рюмелин — впоследствии стала его женой. Это произошло в октябре 1873 года. Леопольд Захер-Мазох был в роковом пушкинском возрасте: 37 лет. Аврора была значительно моложе его. Она со школьной скамьи знала и почитала писателя Захер-Мазоха, более того, мечтала о том, чтобы быть с ним вместе. «Я воображала себя женой писателя в изящном доме, окруженной прелестными детьми», — вспоминала она потом. А вначале писала своему кумиру письма весьма необычного содержания:

«Доктор! Во мне бушует демон! Я не знаю, любовь или ненависть заставляет меня жаждать видеть Вас у моих ног изнывающим от желания и боли. Я хотела бы видеть Вас умирающим от страсти, — о, как дрожит мое сердце, пока я пишу это, от нетерпения…»

Расчет был верный: Аврора играла в его игру. И вот она уже превращается в Ванду фон Дунаев. Фантазия обратилась в явь, литература обернулась жизнью. Они поженились. По одной из версий, брак их был ничем не примечательным (ну, как у многих: вначале любовь, потом дети). Захер-Мазох оказался образцовым отцом. Оба — Леопольд и Аврора — занимались литературой. Аврора оказалась весьма способной к литературным упражнениям и взяла себе псевдоним: Ванда фон Дунаев. В Лейпциге, куда перебрались супруги, они основали литературный журнал. Затем жизнь в Париже. Снова интенсивная работа, обилие публикаций. Леопольд Захер-Мазох работал до последних дней. Он умер 9 марта 1895 года, в возрасте 59 лет, в немецком городе Линдхейме.

Вдова после смерти писателя опубликовала мемуары «История моей жизни». В них она нарисовала совсем иной образ мужа. Трудно сказать, что было на самом деле в их союзе, какие тайные страсти обуревали Леопольда Захер-Мазоха, а что представляет собой литературный вымысел. Но в воспоминаниях Авроры-Ванды Леопольд Захер-Мазох представлен истинным и махровым мазохистом, который провозгласил: «Любовь — это рыцарское служение, это песнь трубадура, это цепи раба».

Вдова писала, как муж заставлял ее бить его хлыстом. «Не проходило дня, чтобы я не била моего мужа… Вначале я испытывала необычайное отвращение, но мало-помалу привыкла, хотя всегда исполняла это против воли». Но хлыст — это еще не все. Захер-Мазох якобы заставлял ее встречаться с другими мужчинами и для этого самолично давал объявления в газетах. На этих организованных им самим рандеву он прятался в кустах и испытывал мазохистское наслаждение оттого, что его любимую жену обнимает другой. Погружаясь в бездну страданий, он получал от этого свое удовольствие. Поступал в духе своих романов. А Аврора, согласно мемуарам, все это терпела, выполняла эротические причуды своего мужа и продолжала любить его беззаветно. Ни один мужчина, по ее уверению, не смог сравниться с Захер-Мазохом.

Верить этим откровениям или нет? Был ли Леопольд Захер-Мазох в жизни мазохистом? Вопрос остается открытым.

А теперь вернемся к тому, с чего мы начали. К рассуждениям о человеке. Садизм и мазохизм — лишь некоторые составляющие сложной человеческой натуры. Гомо сапиенс — набор противоречий. Вспомните, как в гётевском «Фаусте» Мефистофель говорит, подхихикивая, Господу:

Божок вселенной, человек таков,

Каким и был он испокон веков.

Он лучше б жил чуть-чуть, не озари

Его Ты Божьей искрой изнутри.

Он эту искру разумом зовет

И с этой искрой скот скотом живет.

Прошу простить, но по своим приемам

Он кажется каким-то насекомым.

Увы, XX век принес полное разочарование в человеческой природе. Великий режиссер Федерико Феллини говорил: «В нашей духовной жизни есть вертикаль, ведущая от животного к ангелу. Мы колеблемся то туда, то обратно. Каждый день и каждую минуту мы рискуем сорваться, скатиться к животному…» Таких дней и минут в XX веке было предостаточно, и это не только две мировые бойни.

Ну и где выход? В идеалах? Да. Леонид Лиходеев остроумно отмечал: «Люди задыхаются без идеалов. Без идеалов они начинают хрюкать».

Предвижу крик: «Были идеалы!» Да, были, но какие? Марксистско-ленинские? Партийно-советские? Коммунистические? Да, такие существовали, но они были основаны на… мазохизме. Да-да, не удивляйтесь, на мазохизме, но не сексуальном, а социальном. Вчитаемся еще раз в роман «Венера в мехах», героиня, она же госпожа, заключает:

«В моих руках вы — слепое орудие, которое беспрекословно выполняет все мои приказы… перед вами нет у меня никаких долгов, никаких обязательств… Мне позволена величайшая жестокость, и, даже если я вас изувечу, вы должны снести это безо всяких жалоб. Вы должны работать на меня, как раб, и, если я утопаю в роскоши, а вас заставляю прозябать, терпеть лишения и попираю ногами, вы должны безропотно целовать ногу, попирающую вас…»

Многие люди по натуре рабы. Они были рабами. Они хотят ими остаться. Так что «Венера в мехах» — это не только роман об эротике.

Два культовых человека — маркиз де Сад и Леопольд Захер-Мазох — заострили внимание общества на двух человеческих склонностях — к садизму и мазохизму. Две стороны одной и той же медали. Садизм палача и мазохизм жертвы сосуществуют вместе. Любое насилие — это проявление садистического начала в человеке. Последовавшие за де Садом и Захер-Мазохом писатели, ученые и философы, пытаясь проникнуть в природу насилия, неожиданно пришли к ее апологии. Проблематика насилия лежит в основании «философской рефлексии» Мишеля Фуко, Жиля Делеза, Жака Дерриды, Жоржа Батая и других таких последователей. Есть подобные интеллектуальные радикалы и в России. XX век стал веком страшных тоталитарных режимов, веком крови и насилия. XXI век принял эту эстафету и понесся дальше, увлеченный новым видом преступления — международным терроризмом. Вперед ко вселенской катастрофе?!..

А теперь о России. В недавние советские времена партийно-государственная номенклатура купалась в роскоши, а народу доставались крохи с барского стола. Государству дозволялось все: нещадно эксплуатировать и выжимать из своих граждан (почти рабов) кровь и пот. А еще плюс жестокость. Чуть поднял голову, пикнул — и все! Для этого был создан громадный репрессивный аппарат. Следственные пытки. Изоляторы, тюрьмы. Печально знаменитый ГУЛАГ. Психушки для инакомыслящих. Но всего этого было мало. Государство требовало, чтобы его любили, клялись ему в любви и верности! Помните эти массовые демонстрации на праздниках, портреты и транспаранты, крики радости и восторга? Разве это не социальный мазохизм?

Боль и наслаждение. Радость преодоления искусственно создаваемых трудностей. Унижение и счастье. Все было перемешано в том ушедшем от нас мире. Но разве он ушел окончательно? К сожалению, болезнь социального мазохизма еще не прошла, да и пройдет ли когда-либо?

Распался Советский Союз. Исчезла всесильная власть КПСС. В стране новые времена, новые властители, новая «вертикаль власти». На словах — свобода и рынок. На деле — беспредел сильных мира сего. И как реакция на него — жажда железного порядка. И не нужна ни демократия, ни свобода, ни права личности. Суть желаний людской массы: дайте минимум жизненных благ, но чтобы при этом страна была сильной и чтобы во всем мире ее боялись. Зачем «экономическое чудо», главное — имперское величие. И все с радостью ложатся под власть и требуют: бейте нас! насилуйте нас! Господи, как больно и как сладко!..

Зигмунд Фрейд утверждал: мазохизм составляет национальную черту русского характера. Мазохистско-садистский менталитет.

Можно сказать так: мы — идущие вместе с Захер-Мазохом. Вот только украинцы немного подвели: никак не хотят переименовывать улицу Коперника во Львове, где родился в доме № 22 Захер-Мазох, в улицу имени писателя. Украинские националисты резко против, считая, что Захер-Мазох писал на немецком, большую часть жизни прожил в Австрии, да к тому же в его жилах текла еврейская кровь… Короче, геть! Не нужен. Но геть не геть, а куда денешься от мазохизма: он и на Украине, только с национальной спецификой.

Чуден мазохизм при любой погоде…

«В поисках утраченного времени»

«Потом мы заговорили о Прусте, и она час целый излагала мне содержание романа „Альбертина скрылась“. Покончив с Альбертиной, Анна Андреевна вскочила и накинула черный халат (он порван по шву, от подмышки до колена)…»

Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 20 июля 1939 год

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Анна Ахматова обожала Марселя Пруста. Она считала, что вся мировая литература XX века держится на трех китах: на Прусте, Джойсе и Кафке. Так что Пруст — один из трех основополагающих китов. Но кит этот очень странный. Писателя Пруста знают почти все, но никто не читал всех его книг до конца.

Обозреватель английской газеты «Гардиан» Стивен Мосс писал в начале 2000 года: «Мы знаем, как его манера описывать время, проводя связь между прошлым и настоящим, и прослеживать работу ума навсегда изменила искусство сочинения романа; мы знаем, что его барочный стиль письма, эти бесконечные лирические рассуждения со сменяющими друг друга метафорами, переходящими со страницы на страницу и теряющимися в складках его безграничного воображения, подобны волнам, набегающим на берег под низким ноябрьским небом. Мы знаем, что его манера письма уникальна, что она завораживает, берет нас в плен. И все же мы не читаем его. Вернее, пытаемся читать и чаще всего капитулируем. Возможно, теперь все изменится. Пруст сегодня в большой моде. Задача лишь в том, чтобы найти время на чтение».

Де Боттон, автор книги «Как Пруст может изменить вашу жизнь», пишет: «Начался новый век, и кто-то, наверное, говорит себе: „Я наконец одолею Пруста. В прошлом веке мне это не удалось. Но теперь можно начать сначала“».

«Грустно, что для чтения Пруста надо или сильно заболеть, или сломать ногу», — признавался брат писателя Роберт Пруст.

«Я сам, — продолжает Стивен Мосс, — несколько раз пытался прочесть эпопею Пруста, но не далеко продвинулся. А в середине декабря, став жертвой лихорадки вокруг нового тысячелетия, снова взялся за чтение Пруста. Теперь я уже прочитал больше, чем когда-либо раньше, и с удовольствием продолжаю читать. Я все еще на опушке леса, но намереваюсь пройти внутрь его по этим странным петляющим тропинкам. Мне не только нравится само это путешествие как таковое. Меня также радует сознание того, что я получу своего рода литературное отпущение грехов…»

Эти строки точно соответствуют и моему подходу к Прусту, и ощущению от его книг: тонкое и ароматное послевкусие, хочется не двигаться дальше, а остановиться и предаться наслаждению. Сюжет — ничто. Стиль письма — вот главное, вот что магнетизирует и завораживает. «Обретенное время» Пруста — манящий горизонт для каждого читателя. И это при том, что Марсель Пруст остается не только великим, но и самым трудночитаемым писателем XX века.

Разобраться с его творчеством действительно нелегко. Рассказать о его жизненном пути значительно проще: факты и события известны, они изложены в многочисленных биографиях.

Итак, начнем…

Начало начал

Марсель Пруст родился 10 июля 1871 года в пригороде Парижа — Отее. Отец — Адриеи Пруст (1834–1903), известный врач-гигиенист, специалист по инфекционным болезням Востока, член Медицинской академии. Мать Марселя — Жанна (1849–1905), происходила из богатого еврейского рода Вейль. В 1873 году семья перебралась в Париж, где прошла большая часть жизни писателя.

Как отмечает Андре Моруа в своей работе «Марсель Пруст», мать его, Жанна Вейль, была, по-видимому, женщиной образованной, с душой нежной и тонкой и для сына своего навсегда осталась воплощением совершенства. Именно от нее перенял он отвращение ко лжи, совестливость, а главное — бесконечную доброту. Андре Берж разыскал в каком-то старом альбоме вопросник — один из тех, которыми девушки той эпохи изводили молодых людей; Прусту было четырнадцать лет, когда он отвечал на него:

— Как Вы представляете себе несчастье?

— Разлучиться с мамой.

— Что для Вас страшнее всего? — спрашивают дальше.

— Люди, не понимающие, что такое добро, — отвечает подросток, — и не знающие радостей нежного чувства.

Отвращение к людям, не любящим «радостей нежного чувства», сохранилось у него на всю жизнь. Боязнь причинить огорчение навсегда оставалась для него движущим инстинктом. Рейнальдо Ан, бывший, вероятно, его лучшим другом, рассказывает, как Пруст, выходя из кафе, раздавал чаевые; расплатившись с официантом, обслужившим его, и заметив в углу другого официанта, который ничем не был ему полезен, он бросался к нему и так же, как первому, предлагал бессмысленно огромные чаевые, говоря при этом: «Ему, наверное, было бы очень обидно остаться незамеченным».

Наконец, уже собравшись садиться в машину, он внезапно возвращался в кафе. «Кажется, — говорил он, — мы забыли попрощаться с официантом; это неделикатно!»

Деликатный… «Слово это играло в его словаре и его поступках важную роль…» — заключает Андре Моруа.

Деликатный и болезненный. Пруста с девяти лет преследовала астма, ее приступы мучили его и во многом обусловили восприятие и образ жизни. Физиология давила на него. Не случайно тема болезни проходит через все его творчество, начиная с первой книги «Наслаждения и дни».

И тем не менее Пруст закончил престижный лицей Кондорсе и два года служил добровольцем в пехотном полку, расквартированном в Орлеане. По возвращении в Париж поступает в Высшую школу политических наук, однако ни политическую, ни торговую карьеру, как хотел отец, Пруст не сделал, его увлекла стихия парижских салонов. Именно там он прошел своеобразный университет светской жизни, посещая эту «ярмарку тщеславия», там нашел многих своих будущих персонажей.

Как выглядел Марсель Пруст? Один из его лицейских друзей Даниэль Галеви отмечал «огромные восточного типа глаза, большой белый воротник и развевающийся галстук», что напоминало всем образ «беспокойного и беспокоящего архангела», вызывая гамму противоречивых чувств: с одной стороны, восхищение и любовь, с другой — удивление, неловкость и ощущение «несоизмеримости» с ним.

О «притягательной загадочности» Пруста времен лицея вспоминал и Робер Дрейфус. Он отмечал «утонченную, неисчерпаемую» любезность Пруста, которая воспринималась окружающими как нечто утомительное. Он был сотворен «словно бы из иной субстанции». Иная «субстанция» — это душевная конституция, какой, увы, мало кто обладает.

Другой наперсник юности, Леон Пьер-Кэн, таким нарисовал портрет Марселя: «Широко открытые темные сверкающие глаза, необыкновенно мягкий взгляд, еще более мягкий, слегка задыхающийся голос, чрезвычайно изысканная манера одеваться, широкая шелковая манишка, роза или орхидея в петлице сюртука, цилиндр с плоскими краями, который во время визитов клали тогда рядом с креслом; позднее, по мере того как болезнь его развивалась, а близкие отношения позволяли ему одеваться, как он хотел, он все чаще стал появляться в салонах, даже по вечерам, в меховом пальто, которое не снимал ни летом, ни зимой, ибо постоянно мерз».

Многие годы Марсель Пруст провел как рафинированный и богатый денди, нигде не работая по найму и служа только искусству, наслаждаясь чужими произведениями и создавая свои.

В письме к Даниэлю Галеви он писал в 1888 году: «Я не являюсь декадентом. В этом веке я особенно люблю Мюссе, старика Гюго, Мишле, Ренана, Сюлли-Прюдома, Леконта де Лиля, Галеви, Тэна, Бэка, Франса. Мне доставляет большое удовольствие Банвиль, Эредиа и своеобразная идеальная антология, составленная мною из фрагментов творчества поэтов, которых я в целом не принимаю: „Цветы“ Малларме, „Песни“ Поля Верлена и т. д. и т. д.»

В круг его интересов входили и многие другие имена: Бальзак, Шатобриан, Жорж Санд, Бодлер, Лев Толстой, Федор Достоевский, Джордж Рёскин, а также философы Шопенгауэр, Ницше Бергсон и другие.

Затворничество

В 1903 году скончался отец Пруста, в 1905 году — мать. Эти две потери в корне изменили его жизнь.

«Угрызения ли совести по отношению к матери, так верившей в него, но не дождавшейся результатов его работы, заставили его тогда стать настоящим затворником, или дело было только в болезни? А может, болезнь и упреки совести были только предлогом, которым воспользовалась жившая в нем бессознательная потребность написать произведение, уже почти созданное воображением? Трудно сказать. Во всяком случае, именно с этого момента начинается та самая ставшая легендой жизнь Пруста, о которой его друзья сберегли для нас воспоминания». Так пишет Андре Моруа.

Потеря близких одновременно означала и свободу устроить жизнь по-новому, не оглядываясь и не боясь никого. В 1906 году Марсель Пруст переезжает на бульвар Османа, в дом 102, и заставляет обить стены пробкой, чтобы шум и городская суета не мешали его сосредоточенной работе, погружению в свои воспоминания. Он живет при постоянно закрытых окнах, дабы запах каштанов, болезненный для него, не проникал внутрь. По распоряжению Пруста все предметы дезинфицируются. Сам он носит вязаные шерстяные фуфайки, которые, перед тем как надеть, обязательно греет у огня.

Друзья называют его «солнцем полуночи», поскольку всю ночь Пруст проводит при искусственном освещении в окружении бесчисленных записных книжек, тетрадок, книг и фотографий. Пруст заполняет двадцать больших тетрадей, составляющих главную его книгу. Он выходит лишь ночью и только по необходимости, чтобы найти или уточнить какую-то деталь для своего произведения. Чаще всего он отправляется в ресторан «Риц» и расспрашивает официантов и метрдотеля о разговорах посетителей. Это исключительно литературные вылазки. Так он пишет с 1910 по 1922 год свой шедевр «В поисках утраченного времени». Произведение состоит из семи томов общим объемом в пять тысяч страниц — это около полутора миллионов слов. В книге (это по существу одна книга) действуют сотни персонажей, время действия с 1840 по 1916 год.

Однажды, в апреле 1955 года, Анна Ахматова разразилась монологом по поводу Эрнеста Хемингуэя в присутствии своей постоянной слушательницы Лидии Чуковской, заметив при этом: «В „Прощай, оружие!“ говорится про кого-то „у него даже был где-то отец“. Полная противоположность Прусту: у Пруста все герои окутаны тетками, дядями, папами, мамами, родственниками, кухарками…»

Это так. «В поисках утраченного времени» — это гигантская семейная и социальная фреска, отражающая угасание французского дворянства на рубеже XIX–XX веков, крах его как класса и приход на смену ему власти «денежного мешка» — буржуазии. Голубая кровь Сен-Жерменского предместья больше не в почете. Аристократы выходят из моды. И впереди всех французов ждут окопы Вердена — общество накануне Первой мировой войны. В своем многотомном романе Пруст выступает как подлинный летописец быта деградирующего класса (позднее в этой роли выступил и наш Бунин, живописуя угасание помещичьего быта).

Первую книгу своей эпопеи Марсель Пруст предложил издательству «Нувель ревю франсез». Ему отказали, не вникая особенно в текст, так как у автора не было, по существу, никакого «положения» в литературе, зато было отрицательное «реноме» завсегдатая светских салонов. После первого отказа последовали другие. И только в 1913 году Прусту удалось опубликовать свой первый том, «В сторону Свана», у издателя Бернара Грассе, и то исключительно за свой счет.

Второй том, «Под сенью девушек в цвету», появился на свет в 1919 году и принес Прусту весьма престижную Гонкуровскую премию. Читающая публика вдруг заметила нового писателя и оценила его по достоинству. Последовали переводы на другие языки. Забрезжила мировая слава. Но она пришла с большим запозданием: осенью 1922 года Марсель Пруст скончался.

Последние годы

Как жил Пруст в последние годы? Многие друзья считали его мнимым больным, но он был действительно болен. К тому же сжигал себя кошмарным режимом (ночью — работа, сон — днем), снотворными и иными лекарствами и напряженной работой. Он все время вносил дополнения, вставлял в рукопись все новые и новые куски, правил корректуры и постоянно находился в атмосфере творческого экстаза. Экзальтация истощала его, и тогда он неизменно впадал в депрессию.

В 1919 году Пруст потерял свою квартиру на бульваре Осман и переселился в убогую меблированную квартирку, весьма напоминающую аскетическую келью какого-то писателя-мистика. За ним ухаживала молодая женщина Селеста Альбаре. Нет-нет, ничего такого, Пруст был ориентирован совсем не на женщин, но об этом чуть позже. Селеста прибирала в комнатах, насколько это представлялось возможным, и готовила хозяину еду. Основным питанием — если это можно назвать питанием — для писателя были кофе с молоком да еще липовый отвар. Пруст работал ночами, до семи утра, при этом не ложилась спать и верная служанка. А потом он принимал веронал и спал до трех часов пополудни.

Бывший красавец с орхидеей в петлице с каждым месяцем все более терял свой лоск и изящество. Один из современников так описывает позднего Пруста: «Я увидел человека крупного, тучного, с высоко поднятыми плечами, затянутого в длинное пальто. Он не снял его, словно больной, который боится простуды. Поражало его необычайное лицо: голубоватые плоть залежавшейся дичи, большие глаза египетской танцовщицы; запавшие, обведенные широкими полумесяцами тени; волосы прямые, черные, подстриженные плохо и давно; усы запущенные, черные. У него вид и улыбка гадалки. Несмотря на свои усы, он похож на шестидесятилетнюю еврейскую даму со следами былой красоты. Молодой, старый, больной и женоподобный…»

Убийственная характеристика. И кто виноват в таком падении?..

Удушливый вечер бессмысленно пуст,

Вот так же, в мученьях дойдя до предела,

Вот так же, как я, умирающий Пруст

Писал, задыхаясь… —

складывал строки в эмиграции Георгий Иванов. И далее по-русски, наотмашь:

…Какое мне дело

До Пруста и смерти его? Надоело!

Я знать не хочу ничего, никого!

Георгий Иванов бился в Париже за кусок хлеба, а Марсель Пруст лихорадочно торопился завершить свою книгу-симфонию. Он вовремя успел написать слово «конец», так как заболел воспалением легких. Отказавшись от помощи врачей, он обрек себя на быструю гибель. Может быть, Пруст просто торопился выйти за таинственный круг жизни?

В свои последние часы писатель пытался диктовать сделанные им дополнения и поправки к месту в его книге, где описана смерть Бергота — коллеги-писателя, созданного его воображением. Рассказ о смерти Бергота заканчивается следующими словами:


«Он умер. Умер навсегда? Кто может сказать? …Мысль о том, что Бергот умер не навсегда, не лишена правдоподобия.

Его похоронили, но всю эту ночь похорон в освещенных витринах его книги, разложенные по трое, бодрствовали, как ангелы с распростертыми крыльями, и для того, кто ушел, казалось, были символом воскрешения…»

Марсель Пруст умер 18 ноября 1922 года. Он прожил 51 год, 4 месяца и 8 дней. И отправился в бесконечный путь к своему любимому Свану.

Пороки г-на Пруста

Пить, когда никакой жажды нет, и во всякое время заниматься любовью только этим мы отличаемся от других животных.

Пьер Бомарше

В книге Пруста «У Германтов» можно прочесть следующее: «Конечно, разумнее жертвовать жизнью ради женщин, чем ради почтовых марок, старых табакерок, даже чем ради картин и статуй. Но только на примере этих коллекций мы должны были бы понять, что хорошо иметь не одну, а „многих женщин“…»

Но вот сам Пруст не тяготел, не вожделел к женщинам. Он был «голубым», врожденным или сформировавшимся позднее, кто знает. Не он первый. Не он последний. Список знаменитых геев довольно обширен: Сократ, Александр Македонский, святой Августин, Петроний, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Шекспир… Среди поздних писателей — Артюр Рембо, Уолт Уитмен, Андре Жид, Пазолини, Мишель Фуко… И отечественные — Чайковский, Дягилев, Нижинский, Нуриев…

В этом ряду и Марсель Пруст. Развитая его матерью жажда ласки и нежности привела маленького Марселя к мастурбации. Однажды за этим сладостным занятием его застал отец, который как врач понял, что юношу съедает сексуальная лихорадка. Чтобы утихомирить плоть, отец дал сыну 10 франков на бордель, куда и отправился младший Пруст. Но вскоре выяснилось, что будущего писателя привлекали больше юноши, чем юные и зрелые женщины. Своему другу Жану Бизе, сыну известного композитора, Марсель Пруст признавался: «Я очень нуждаюсь в твоей дружбе… Мое единственное утешение — это любить и быть любимым».

Еще одно свидетельство, более чем откровенное. В письме к Даниэлю Галеви Пруст пишет: «Есть молодые люди, которые любят других мальчиков, всегда хотят видеть их (как я Бизе), плачут и страдают вдали от них. Они не хотят ничего другого, кроме как целовать их и сидеть у них на коленях. Они любят их тело, ласкают глазами, называют „дорогой“ и „мой ангел“, пишут им страстные письма, но ни за что на свете не занялись бы педерастией. Однако зачастую любовь их увлекает, и они совместно мастурбируют. Но не смейся над ними. В конце концов это же влюбленные. И я не знаю, почему их любовь недостойна обычной любви».

По причудливой ассоциации вспоминается Михаил Кузмин, голубой поэт Серебряного века:

Нагой Амур широкими крылами

В ленивом мёде неба распластался…

Но вернемся к Прусту. Став взрослым и посещая светские салоны (особенно выделялся среди них салон князя Робера де Монтескье), он получил широкие возможности удовлетворять свои гомосексуальные наклонности. Хотя при этом действовал крайне осторожно, боясь, что слух о его нетрадиционных связях дойдет до обожаемой матери.

Среди любовников Пруста был композитор Рейнальдо Ан, сын писателя Альфонса Доде — Люсьен Доде, завитой и напомаженный светский фат. Были и другие мужские привязанности. А когда Пруст потерял родителей и стал свободным от родительского надзора, то тут писатель перестал стесняться и дал волю своей пагубной страсти. В доме на бульваре Османа у него постоянно жили молодые любовники. Пруст представлял их в качестве своих друзей или секретарей, а одного из них — молодого уроженца Монако Альфреда Агостинелли он определил в водители (у Пруста для того времени был редкостной марки автомобиль). Со временем Альфред Агостинелли привел в дом Пруста свою возлюбленную Анну (он был бисексуал), на что писатель никак не возражал, более того, приобщил Анну к издательским делам, и она покорно переписывала рукопись «По направлению к Свану». Идиллическая связь: любовь втроем, в которой дележом была не женщина, а мужчина — Альфред. Пруст его очень любил, и когда тот захотел стать летчиком, купил ему аэроплан. Что делать? Когда любишь, то готовься выполнить любые прихоти любимого. Однако новое увлечение Альфреда Агостинелли недолго его радовало. Совершая свой второй полет над Средиземным морем, тот погиб: вместе с своим аэропланом рухнул в воду и вошел в историю как один из пионеров воздушных катастроф.

Пруст очень переживал гибель Альфреда и обессмертил его образ в романе «Под сенью девушек в цвету». Все, что касается героини Альбертины, является зеркальным отображением той сложной любовной драмы, которую переживал Пруст с шофером и летчиком Альфредом.

Еще одна глубокая привязанность Пруста — молодой бретонец Альбер де Кузье. И снова Прусту пришлось раскошеливаться на своего любовника: писатель финансировал проект первого в Париже публичного дома для гомосексуалистов, который затеял Кузье, — «Отеля Мариньи». Более того, Пруст передал в бордель доставшуюся ему от родителей старинную мебель. Сам часто посещая «Отель Мариньи», Пруст со сладострастием (и, может, с некоторым садистическим удовольствием) наблюдал, как на фамильных диванах, кушетках и креслах кувыркаются посетители борделя — мальчики и мужчины. И опять же — месть детству? — Он частенько приносил с собой семейные альбомы и показывал всем идиллически благопристойные фотографии матери и ее подруг. Неизвестно, горько ли он при этом усмехался или наивно погружался в печаль воспоминаний.

Частенько Пруст снимал в борделе мальчика, просил его раздеться и заняться самоудовлетворением. При этом писатель лежал в постели и под простыней занимался тем же. Это было каким-то особым вариантом «голубой» любви.

Но не порицайте, достопочтимый читатель, господина Пруста. У всех нас есть свои слабости, все мы грешим по-своему — таков уж род человеческий. В конце концов в истории и в памяти остаются не прегрешения тех или иных персон и личностей, а похвально известные их дела, поступки и творения. Поэтому оставим сексуальные причуды Марселя Пруста, вспомним то, что он оставил нам в наследство. В Национальной библиотеке Франции хранится грандиозный архив писателя — 8 тысяч страниц рукописей, все машинописные экземпляры и все гранки с обширной правкой — тщательно систематизированные, реставрированные и микрофильмированные. Эх, нам бы так!..

Но это не все. Издательство «Галлимар» выпускает два специальных периодических издания — «Прустовские исследования» и «Тетради Марселя Пруста». Другое издательство, «Плон» выпускает том за томом «Переписку Марселя Пруста» (издано уже более 20 томов).

В юбилейные даты проводится множество семинаров, симпозиумов, коллоквиумов, лекций, книжных и художественных выставок — Марсель Пруст обожал живопись и проникновенно писал о ней. О Прусте вышла и продолжает выходить многочисленная литература, в центре внимания которой не греховные слабости Пруста как человека, а его взгляды и восприятие мира.

Глоток литературоведения

Литературоведческий анализ творчества Марселя Пруста не входит в мою задачу. Я не литературовед и уж совсем не прустовед. Поэтому сделаем всего лишь небольшой глоток из огромного и изящного сосуда под названием «Марсель Пруст».

Во-первых, присоединимся к словам одного из издателей Пруста, который сказал, что созданная писателем эпопея «заключает в себе всю классическую литературу и начинает литературу будущего».

Во-вторых, приведем отрывок самого писателя из книги «Против Сент-Бёва»:

«Все мы пред романистом — как рабы пред императором: одно его слово, и мы свободны. Благодаря ему мы переходим в иное состояние, влезаем в шкуру генерала, ткача, певицы, сельского помещика, познаем деревенскую и походную жизнь, игру и охоту, ненависть и любовь. Благодаря ему становимся Наполеоном, Савонаролой, крестьянином и сверх того — состояние, которое мы могли бы так никогда и не познать, — самим собой. Он — глас толпы, одиночества, старого священника, скульптора, ребенка, лошади, нашей души. Благодаря ему мы превращаемся в настоящих Прометеев, поочередно примеряющих все формы существования. Меняя их, мы ощущаем, что для нашего существа, обретшего такую ловкость и силу, формы эти не более чем игра, жалкая либо забавная личина, лишенная какой бы то ни было реальности. Наши невзгоды или успехи на мгновение перестают нас тиранить, мы играем ими, равно как невзгодами и успехами других. Вот отчего, перевернув последнюю страницу прекрасного романа, пусть даже грустного, мы чувствуем себя такими счастливыми».

Все это предоставлял своим читателям и Марсель Пруст. Но не только это.

В своей эпопее Пруст учит вспоминать. Воспоминание как вторая жизнь. Воспоминания далекого прошлого через непосредственные ощущения (через запах пирожного «Мадлен» восстанавливаются картины детства). Как отмечает шведский писатель Ларе Юлленстен, величайшее открытие Пруста — «галлюцинаторные, вкусовые и обонятельные рефлексии».

Справедливо и мнение о Прусте советского наркома Луначарского, который был знатоком западной литературы: «Богатство его воспоминаний — это и есть его произведение. Его власть здесь действительно огромна. Это мир, который он может приостанавливать, комбинировать, раскрывать во всех деталях, чудовищно преувеличивать, класть под микроскоп, видоизменять, если это нужно. Здесь он бог, ограниченный только своим богатством, волшебной реки своей памяти…»

Наш современник, молодой критик Глеб Шульпяков отмечает: «Жар-птица настоящего времени, за которой охотились модернисты, — это ведь так просто: Джойс пишет 700-страничный „Улисс“ для того, чтобы поймать в мельчайших подробностях один-единственный и крайне заурядный день. Пруст блуждает во временах — с тем, чтобы объяснить то, что видят его глаза в настоящий момент. Отсюда та пространственность цикла, которая напоминает картину или — лучше — готический витраж: мы видим его целиком в божественном полумраке, но все же вольны изучать, переводя взгляд с одного участка на другой, — и порядок чередования будет так же непредсказуем…» («Независимая газета», 26 ноября 1997 года).

Еще один опыт, завещанный нам Прустом: не возноситься слишком высоко. В работе «Марсель Пруст» Андре Моруа пишет:

«Пруст наблюдает своих героев со страстным и вместе с тем холодным любопытством натуралиста, наблюдающего насекомых. С той высоты, на какую возносится его изумительный ум, видно, как человек занимает отведенное ему место в природе, — место чувственного животного, одного из многих. Даже его растительное начало озаряется ярким светом. „Девушки в цвету“ — это более чем образ, это непременный период в короткой жизни человеческого растения. Восхищаясь их свежестью, Пруст уже различает в них неприметные симптомы, предвещающие плод, зрелость, а затем и семя и усыхание: „Как на каком-то растении, чьи цветы созревают в разное время, я увидел их в образе старых женщин на этом пляже в Бальбеке — увидел же жесткие семена, те дряблые клубни, в которые подруги мои превратятся однажды“».

Марсель Пруст срывает романтические покровы и с таких извечных чувств, как Любовь, Ревность, Ненависть, Равнодушие, которые составляют нашу эмоциональную жизнь. Пруст анатомирует все эти состояния. Мы влюбляемся отнюдь не в какое-то определенное существо, но в существо, волею случая оказавшееся перед нами в момент, когда мы испытываем необъяснимую в том потребность, утверждает Пруст. Любовь наша блуждает в поисках существа, на котором сможет остановиться. Комедия уже готова в нас полностью. Не хватает лишь актрисы на главную роль. Она непременно появится, и при этом облик ее сможет меняться как в театре, где роль, исполняемую основным актером, могут впоследствии играть дублеры…

Безжалостный Пруст развенчивает не только любовь, но и понятие счастья. Счастья, утверждает Пруст, в реальности нет, оно в нашем воображении. Изменится игра воображения — и счастье рассеется, исчезнет, как пыль.

Пруст и Флобер едины в том, что единственно реальный мир — это мир искусства и что подлинным является лишь тот рай, который утрачен. «Может ли рядовой человек исповедовать эту философию?» — задает вопрос Андре Моруа и сам на него отвечает: «Конечно же, нет».

Но у творцов, естественно, все по-другому. «Истинное искусство — это искусство, которое улавливает реальность удаляющейся от нас жизни…» — говорит Пруст в романе «У Германтов».

Писатель доказал, что произведение искусства — это найденное время, борьба с небытием и бесследностью…

«Все эти дни я читал „Свана“, — записывал в своем дневнике художник Константин Сомов. — Наслаждался и потел, и голова трещала, когда надо было добираться в его бесконечных извилинах и скобках до конечного смысла его мысли. Он — Пруст — великолепен и мучителен…»

Однако не всем он по душе. Исаак Бабель как-то сказал о нем: «Большой писатель. А скучно…»

Это Бабель, а что же говорить о массовом читателе, который не в состоянии одолеть мучительно неторопливое, подробнейшее повествование, стилистически сложное, метафорически насыщенное, где одна фраза порой растягивается на целую страницу. В «круговети расплывчатых впечатлений» (слова самого Пруста) читатель теряет голову и откладывает книгу. Да и мечта романиста «обежать весь мир в погоне за умчавшимся днем с его быстротечной прелестью» не всех привлекает. Куда лучше что-то конкретное и осязаемое — попить пивко «Клинское» или сжевать какой-нибудь «сникерс». Выпил, съел — как в известном рекламном слогане — «и порядок!».

И все же Пруст — это затягивает

Скучно. Тягомотно. Неинтересно. Но в то же время крайне заманчиво. Интригующе. Остро.

Одному из переводчиков Пруста, Николаю Любимову, кто-то из его знакомых написал следующее:

Коля, Пруста дай прочесть!

Окажи такую честь!

От Марселя-то, от Пруста

Ошалела наша Русь-то.

Ходишь нынче без Пруста,

Словно ж… без хвоста.

Коля, Пруста дай прочесть!

Окажи такую честь!

Даже бабы, будь им пусто,

День и ночь читают Пруста.

Только ляжешь к ней в постель,

Глядь — а там уже Марсель.

Коля, Пруста дай прочесть,

Окажи такую честь!

Николай Любимов (1912–1992) — знаменитый переводчик с французского. Переводил Рабле, Бомарше, Мериме, Флобера, Метерлинка и многих других классиков. Свое переводческое мастерство Любимов применил и к текучей неуловимости стиля Марселя Пруста.

Первый том Пруста в переводе Николая Любимова вышел в 1973 году, второй — в 1976, в 1980 году — третий. Переводы давались нелегко, тяжело приходилось преодолевать и издательские барьеры. К примеру, том «Содом и Гоморра» вышел в урезанном, искалеченном виде. Николай Любимов скончался, едва закончив перевод «Беглянки», так и не увидев ее вышедшей из печати и, главное, не успев перевести последний роман цикла — «Обретенное время».

Первым же переводчиком Марселя Пруста был Адриан Франковский в середине 30-х годов. Франковский умер от голода в блокадном Ленинграде 13 февраля 1942 года (20 лет спустя после смерти самого Пруста). Перевод им романа «Пленница» долгое время считался безвозвратно потерянным. В 1940 году основной машинописный экземпляр перевода, гранки и набор были уничтожены соответствующими органами (искусствоведами в штатском) по идеологическим причинам. Второй — и последний — рукописный экземпляр перевода «Беглянки» чудом уцелел. Его спасла известный филолог-германист Раиса Френкель. В 70-е годы роман был заявлен в «Литературных памятниках», но из издательских планов выпал: официальным властям Пруст был неугоден. И вот наконец перевод Франковского увидел свет, и знатоки французского получили прекрасную возможность сравнивать, чей перевод лучше и ближе к оригиналу: Любимова или Франковского.

В последнее время издатели накинулись на Пруста как на кассового автора. Как язвительно заметил Феликс Штирнер, «целый век Россия любит Пруста на вдохе. Целый век вместе с Марселем жует липовые „мадленки“, зябнет в тени цветущих деревьев и бесконечно теряет время». И грустный итог: «Пруста ждали — и дождались. Измазанного и коммерчески поспешного. Формула „время — деньги“ применительно к „Обретенному времени“ выглядит глупо и пошло».

Известное дело, Россия — страна крайностей: или не любим и не издаем, или любим безоглядно и издаем без разбора — в погоне за деньгами, разумеется. Пруст и деньги — что может быть нелепее! Позволительно скаламбурить: Пруст хорош, когда ты пуст. А коли богат деньжатами, то тебе нужен не Пруст, а «мерседес» и казино.

На Западе положение другое. Там изобилие, роскошь, богатство — не помеха интересу к творчеству и персоне Марселя Пруста. Можно даже сказать, что существует некая «прустомания»: множество изданий его книг и биографий о нем. Есть даже сайт в Интернете «Пруст сказал». Пруст охватил столько разных тем, чувств и проблем, что его эпопея — это подлинная Всемирная паутина. Выходят в свет специальные книги о нем — «Пруст: возвращенные рецепты изысканной кухни», «Прогулки Пруста», «Гербарий Пруста» и другие.

Не отстает и кинематограф, хотя, казалось бы, язык Пруста, как и Кафки, не поддается переложению на киноязык. И тем не менее в 1984 году вышел на экраны фильма Фолькера Шлендорфа «Любовь Свана». В роли Свана выступил Джереми Айронс, в роли Одетты — Орнелла Мути. В фильме снимались Ален Делон, Фанни Ардан и другие актеры. Картина получилась одновременно удачной и неудачной: удачной потому, что позволила приобщиться к Прусту миллионам телезрителей, неудачной — потому что невозможно передать на экране авторскую изощреннейшую цепь ассоциаций и воспоминаний и воспроизвести работу человеческой памяти, которая стоически борется с забвением, пытается отыскать утраченное время и вновь обрести его.

В 1999 году другой режиссер — чилиец Рауль Руис снял ленту по роману «В поисках утраченного времени» и тоже только слегка вскрыл многослойный пласт книги.

В Лондоне с успехом прошла тематическая выставка 16 художников, посвященная Марселю Прусту. Многие специалисты сходятся на том, что в писательской манере Пруста было что-то от кубизма. Он без конца описывал один и тот же вид, используя разные образы и смотря, к примеру, на шпиль церкви в Комбре под разными ракурсами. Это кубистский прием, и Пруст бессознательно пользовался им — так считают знатоки.

Кто-то подметил еще одну специфическую черту Пруста — писатель с таким умением и сладострастием подглядывает и подслушивает за всем происходящим вокруг него, что невольно напоминает профессионального шпиона. Забавно, не правда ли? Пруст как художник-кубист и как профессиональный соглядатай.

А вот шутовская забава в честь Пруста: ежегодно в Сан-Франциско проводятся «поминки» по писателю. Облаченные в смокинги мужчины с нафабренными, как у Пруста, усами слушают камерную музыку и потягивают шампанское. Пруста, который черпал вдохновение, макая в чай бисквит (и подробнейшим образом описал этот процесс и испытываемые им чувства), наверное, позабавила бы шутка устроителей одного из вечеров в Сан-Франциско: в зале гости увидели скульптуру Пруста во весь рост, сделанную из бисквита и марципанов.

Парадоксы бессмертия: одиночество, тоска и страдания писателя превращаются в бисквиты и марципаны. Можно изготовить и Пруста в шоколаде. Это уже совсем легко, просто и вкусно. Хотя неизвестно, как относится ко всему этому Пруст, наблюдая за земными утехами с олимпийских небес. Может быть, он огорчен. А может, тихо радуется и потирает руки: «Я всегда говорил, что люди — это только насекомые, падкие на сладкое».

И финальный аккорд. Весной 2000 года мне довелось снова побывать в Париже — о, сладостный город! Так как денег у русских (не «новых») туристов всегда в обрез, я решил продать свою книгу «Клуб 1932» и отправился в русский книжный магазин на бульвар Бомарше. Там почему-то не оказалось скупщика, и мне предложили, оценив мою книгу в 80 франков (евро еще не ввели), поменять ее на любую книгу в пределах этой суммы. И тут я увидел темно-зеленный том «По направлению к Свану» петербургского издательства «Амфора» — ценою ровно в 80 франков. «Вот эту!» — не раздумывая сказал я.

Выйдя на улицу, я долго не мог прийти в себя: каков обмен — я и Пруст! По одной цене! Мое авторское честолюбие играло победный марш. Приятно было хоть таким образом побыть рядом с Прустом. Произошел этот исторический для меня обмен 14 апреля 2000 года.

Доктор Фаустус мировой литературы

Кто такой писатель? Тот, чья жизнь — символ. Я свято верю в то, что мне достаточно рассказать о себе, чтобы заговорила эпоха, заговорило человечество, и без этой веры я отказался бы от всякого творчества.

Томас Манн. Дневники
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Итак, Томас Манн. Классик XX века, сумевший существенно раздвинуть рамки романа и насытить его новым содержанием. Томас Манн вслед за Достоевским показал бездны, о которых не ведал гуманизм прошлого. Он проложил путь учению Фрейда на страницы литературы, ведя в своих романах захватывающий диалог рационального с бессознательным. Но при этом писатель никогда не забывал, что у весов две чаши, истина не посередине, а в равновесии. Он и называл себя так — «человек равновесия».

Литературовед Игорь Эбаноидзе, занимающийся творчеством Томаса Манна, рассказывает: «Еще в школе я стал читать „Доктора Фаустуса“, далеко не все, наверное, понимая или понимая очень по-своему. Но поразило меня тогда безгранично бережное отношение Манна к внутренней жизни человека — как раз то свойство его художнического мира, которое Станислав Лем счел анахронизмом для двадцатого века. А потом я прочел „Волшебную гору“, буквально „проглотил“ два тома…»

Директор архива писателя (Цюрих, дом на углу Шёнбер-гассе и Доктор-Фауст-гассе) в благодарственной речи по случаю вручения ему в 1993 году премии Томаса Манна, объясняя, почему он посвятил свою жизнь творчеству этого писателя, сформулировал семь тезисов. Вот первые два из них:

«1. Универсальность Томаса Манна. Читая его, имеешь дело со всей мировой литературой — от Ветхого и Нового Заветов, от Гомера, Вергилия, Данте… до Джойса и Пруста…

2. Интеллектуальность Томаса Манна, его способность прояснять человеческие ситуации… Он хочет видеть сразу во многих перспективах, одновременно со всех сторон… Но этот художник познания хочет видеть также и то, что стоит за вещами, за человеком, — старается видеть насквозь. А для этого сквозного видения мало рациональности, оно связано также и с ненавистью, и с любовью…»

Томас Манн родился 6 июня 1875 года в Любеке, он — младший брат писателя Генриха Манна и отец писателя Клауса Манна (на всякий случай, чтобы не было путаницы среди литературных неофитов). Еще в гимназии Томас Манн начал писать стихи. Попробовал чиновничьего хлеба: был служащим страховой компании. Свой первый рассказ «Падшая» опубликовал в 1894 году.

Широкую известность принес ему роман «Будденброки» (1901) с подзаголовком «Упадок одной семьи». Российское телевидение показывало экранизацию романа, а многие и просто читали его, поэтому нет смысла пересказывать сюжет и идеи, заложенные в нем. Отметим, что за «Будденброки» писатель в 1929 году был удостоен Нобелевской премии.

Последующие сочинения Томаса Манна органично вошли в классику мировой литературы: «Тонио Крёгер» (1914), «Признания авантюриста Феликса Круля» (1922), четырехчастевый роман-эпопея «Иосиф и его братья», над которым Манн работал с 1926 по 1942 год, «Волшебная гора» (1924), «Доктор Фаустус» (1947) и другие. И, конечно, известнейшая новелла «Смерть в Венеции» (1913), по которой режиссер Висконти поставил прекрасный фильм. Новелла лирична и философична одновременно.

Для нас важно и то, что Томас Манн любил русскую литературу и однажды назвал ее даже «святой». Он написал несколько статей о творчестве русских писателей, в частности, о Льве Толстом, которого называл гигантом, и Чехове. «Все творчество Чехова, — отмечал Манн, — отказ от эпической монументальности, и тем не менее оно охватывает необъятную Россию во всей ее первозданности и безотрадной противоестественности дореволюционных порядков…»

К своей известности Томас Манн относился весьма сдержанно: «Прижизненная слава — вещь очень сомнительная; мудро поступит тот, кто не позволит ей ни ослепить, ни даже взволновать себя. Никто из нас не знает, как и в каком ранге предстанет он перед потомством, перед временем».

Главное для Манна было писательство, литературный процесс, который доставлял ему наслаждение. «Искусство, — говорил он, — самый прекрасный, самый строгий, самый радостный и благой символ извечного, неподвластного рассудку стремления человека к добру, к истине и совершенству…»

О, если бы к добру, истине и совершенству стремились все люди на земле! Увы и увы!..

11 февраля 1933 года Томас Манн отправился с женой из Мюнхена в лекционную поездку. Ему предстояло прочесть в Амстердаме, Брюсселе и Париже известный доклад «Страдание и величие Рихарда Вагнера». На родину писатель уже не вернулся.

Обстановка в Германии изменилась почти в одночасье. К власти пришли фашисты, и тут же была развернута травля писателя: ему припомнили прошлые антифашистские высказывания, обвинили его в «пацифистских эксцессах», в «духовной измене родине» и прочих смертельных грехах. Возвращаться домой было опасно, и Томас Манн превратился в писателя-эмигранта: сначала осел во Франции, позднее переехал в Швейцарию.

В Швейцарии, в Лугано, в отеле «Вилла Кастаньола», 27 марта 1933 года он записывает в дневнике:

«Бесконечный, неисчерпаемый разговор о преступном, омерзительном безумии, о садистских патологических типах властителей, которые доходят до сумасшедшего бесстыдства ради достижения абсолютной, не подверженной критике власти… Две возможности их падения: экономическая катастрофа либо внешнеэкономическое столкновение. Душой жаждешь этого, готовый к любой жертве, к любым последствиям. Никакой крах не кажется слишком большой ценой за крах этих гнуснейших выродков…»

Обратите внимание: это написано в конце марта 1933 года, задолго до варварского нашествия на страны Европы, до Освенцима, Лидице, Орадура и Дахау, до «похода на Восток» и прочих злодеяний фашистской клики. Нутром художника Томас Манн распознал звериную поступь фашизма и охарактеризовал его как «преступное, омерзительное безумие».

Еще одна запись. 8 ноября 1933 года:

«Вечером читал… речь фюрера о культуре. Поразительно. Этот человек, представитель мелкого среднего класса с неполным средним образованием, ударившийся в философствование, — явление поистине курьезное. Нет сомнения, что ему, в отличие от типов вроде Геринга или Рема, есть дело не только до войны, но и до „германской культуры“. Мысли, которые он выстраивает, беспомощно, без конца повторяясь, все время соскальзывая в сторону и совершенно убогим языком, — мысли беспомощно пыжащегося школяра. Это было бы даже трогательно, если бы не свидетельствовало о столь ужасающей нескромности. Никогда еще власть имущие, мировые деятели, занявшиеся политикой, не изображали из себя таким образом учителей народа и всего человечества. Ни Наполеон, ни Бисмарк этого не делали…»

Фашизм и культура — вещи несовместимые. Когда после войны сын Томаса Манна Клаус вернулся в Мюнхен, он нашел дом отца обезображенным: его использовали для спаривания тевтонских самцов с нордическими самками, чтобы получить чистую арийскую нацию. В необузданной страсти нацисты сломали и испортили почти все.

Томаса Манна больше волновал даже не дом, а дневники (сокровенные записи, не предназначенные для чужих глаз), которые там остались. Дневники должен был вывезти из Мюнхена шофер писателя Ханс Хольцнер, но он отнес чемодан с дневниковыми тетрадями прямехонько в «коричневый дом» — мюнхенскую штаб-квартиру нацистской партии. Выяснилось, что Ханс Хольцнер давно являлся нацистским агентом и осуществлял за писателем слежку. В конечном счете дневники все же вернулись к Томасу Манну, чему он был бесконечно рад.

Несколько лет писатель провел в Соединенных Штатах. Там его тоже подстерегала напасть: по свидетельству журнала «Шпигель», Федеральное бюро расследований внимательно следило за политическими взглядами писателя. И в роли осведомительницы якобы выступала его дочь Эрика. По утверждению профессора Штефана, между 1940 и 1951 годами она передавала ФБР сведения о немецкой эмигрантской колонии в Штатах и о политической позиции отца. Так ли это было на самом деле или нет? Не будем гадать. По крайней мере слежка, если она и была, никак не отразилась на судьбе Томаса Манна. Последние годы своей жизни он провел в Швейцарии и скончался в Цюрихе 12 августа 1955 года в возрасте 80 лет.

12 августа 1975 года, в 20-ю годовщину его смерти, были вскрыты согласно завещанию четыре больших пакета, хранившихся в его цюрихском архиве. В них находились дневники: тридцать две тетради, более пяти тысяч довольно плотно исписанных страниц.

Большую часть своих дневников и записных книжек Томас Манн уничтожил. Он регулярно вел дневник с ранней молодости, но потомкам оставил лишь небольшую часть, относящуюся к годам перелома, эмиграции. Сохранились записи с 1918 по 1919 год и с 1933 до смерти в 1955 году.

Когда дневники были опубликованы, то читатели изумились, что гений (каковым себя считал Манн, невзирая на периодические приступы сомнения в себе) способен ежевечерне делать такие по-человечески обыкновенные, даже слишком обыкновенные записи. Равнозначно мыслям на политические и исторические темы в дневниках описываются приобретение башмаков, посещение парикмахера, прогулки, обеды, чаепития. Семье и друзьям отведена роль статистов, цель в самоотражении, выявлении самого себя. Наблюдения Манна постоянно направлены на его самочувствие, как физическое, так и душевное.

Вот, к примеру, запись от 18 марта 1933 года:

«…В постели рассказ Лескова… Спал сегодня до половины шестого. По пробуждении возрастающее возбуждение и упадок духа, состояние кризисное, с восьми под наблюдением К. Ужасная эксцитация, растерянность, дрожь мышц, озноб и страх утратить разум. При ласковом внимании К. и от таблетки люминала и компресса постепенное успокоение. Смог выпить чаю и съесть яйцо. Сигарета…»

Томасу Манну идет 58-й год. Но в данном случае дело даже не в возрасте. Это его натура.

Бросается в глаза аполитичность Томаса Манна, он не хотел быть бойцом и не бросался в гущу политических схваток. Лишь чрезвычайные обстоятельства (такие, как приход к власти нацистов) заставляли его занимать определенную позицию. Не случайно еще в 1918 году он написал «Записки аполитичного». В них он признавался, что относится к демократии с той же неприязнью, что и к писателям, вмешивающимся в политику. В пику своему брату Генриху он называл последних литераторами-цивилизаторами (как тут не вспомнить некоторых наших литераторов, с головой окунувшихся в пучину политики).

И все же «когда грянул гром», Томас Манн решительно поднял свой голос против чумы фашизма. «Страдая Германией» — так назвал впоследствии писатель свой сборник антифашистской публицистики, работая над которым он не раз обращался к дневниковым записям.

«Я не мог бы жить, не мог бы работать, я бы задохся, если бы хоть изредка, как говорят старики, не „изливал душу“, если бы время от времени не выражал прямо и недвусмысленно своего отношения ко всем гнусным речам и гнусным делам, которые наводнили Германию…»

Но все это только «изредка», а в основном записи писателя вертятся вокруг собственного самочувствия. В письме к Агнесс Майер (16 июля 1941 года) он жаловался, что в течение нескольких недель «пребывал в очень плохом и подавленном состоянии… Врач что-то предпринял для повышения моего кровяного давления… и я чувствую себя здоровяком. Вот как зависим мы, жалкие существа, от маленьких изменений в химии нашего тела. Измените в человеке функционирование нескольких желез, „внутреннюю секрецию“, и вы поставите его вверх ногами как личность. Есть тут что-то позорное и возмутительное».

Прибавим к этому рассуждение Нафты, одного из героев «Волшебной горы»: «…Человеку присуща болезнь, она-то и делает его человеком… в той мере, в какой он болен, в той мере он и человек… гений болезни неизмеримо человечнее гения здоровья…»

Что ж, это так: гениальность есть некий вывих, отклонение от нормы.

Томас Манн в своих дневниках предстает писателем с высшей степенью откровенности. В январе 1919 года он, прочитав вслух жене «Песнь о детке», записал в дневнике: «Она была очень растрогана, не одобрив лишь описание самого интимного. Самое же интимное одновременно является и самым общностным, самым человечным. Кстати, мне такие сомнения совершенно незнакомы».

Спустя годы, 7 июля 1941 года, он пишет Агнесс Майер: «…Тяжкая жизнь? Я художник, то есть человек, который хочет развлекаться, — и не надо по этому поводу напускать на себя торжественный вид. Правда, — и это опять цитата из „Иосифа“, — все дело в уровне развлечения: чем он выше, тем больше поглощает тебя это занятие. В искусстве имеешь дело с абсолютным, а это тебе не игрушки. Но все-таки, оказывается, это игрушки, и я никогда не забуду нетерпеливых слов Гёте: „Когда занимаешься искусством, о страдании не может быть речи“».

Таким был Томас Манн, писатель и мыслитель, помогающий нам, его читателям, далеко не писателям и не мыслителям, брести по неизведанным лабиринтам жизни — по крайней мере, без отчаяния и пессимизма. Утешение (одновременно с пониманием и разумением всех сложностей жизни) всегда можно почерпнуть у Томаса Манна, у Иосифа и его братьев. Недаром близкие называли писателя не иначе как «великий чародей».

«Ну а личная жизнь Томаса Манна?» — непременно спросит кто-то из дотошных. Она на удивление скромна и небогата. В этом смысле Томас Манн — явная противоположность таким писателям, как Александры Дюма — отец и сын, Мопассан, Гюго, Байрон и другие корифеи пера, которые в своей жизни сочетали творчество с увлечением женщинами, писание книг у них перемежалось с любовными приключениями, а творческое вдохновение вполне уживалось с сердечными драмами, более того, в них они черпали силы для литературной работы.

Томас Манн стоит не в этом ряду.

«Я не доверяю наслаждению, — признавался он, — не доверяю счастью, считаю их непродуктивными. Я думаю, что сегодня нельзя быть слугой двух господ — наслаждения и искусства, что для этого мы недостаточно сильны и совершенны. Я не думаю, что сегодня можно быть бонвиваном и в то же время художником. Надо выбирать одно из двух, и моя совесть выбирает работу».

Как художник Манн был страстным и неравнодушным; как человек — уравновешенным и спокойным. Избрав свой путь, он не разбрасывался чувствами, берег эмоциональные выбросы исключительно для литературы. У него была одна-единственная жена Катя, урожденная Прингсгейм (1883–1980), которая была моложе его на 8 лет.

С ней Томас Манн прожил долгую и счастливую жизнь, 11 февраля — день своей свадьбы — они отмечали неизменно и трогательно.

Как произошло знакомство? Чинно и благородно. 28-летний Томас Манн пишет брату Генриху из Мюнхена 27 февраля 1904 года:

«…Я введен в светское общество к Берштейнам, к Прингсгеймам. Прингсгеймы — впечатление, которым я переполнен. Тиргартен с высокой культурой. Отец — университетский профессор с золотым портсигаром, мать — красавица в ленбаховском вкусе, младший сын — музыкант, его сестра-близнец Катя (ее зовут Катя) — чудо, нечто неописуемо редкое, драгоценное существо, которое самим фактом своего бытия может заменить культурную деятельность 15 писателей и 30 живописцев… В этих людях нет и намека на еврейское происхождение, не чувствуешь ничего, кроме культуры…

Возможность возникла передо мною и приводит меня в трепет. Я не могу думать ни о чем другом. Болван-чурбан упал с лестницы и все-таки получил в жены принцессу. А я, черт побери, я больше, чем болван-чурбан! Дело тут ужасно сложное, настолько, что я многое отдал бы за то, чтобы устно обсудить его с тобой в каком-нибудь тихом уголке. Сразу скажу: не стоит спрашивать, будет ли это моим „счастьем“. Разве я стремлюсь к счастью? Я стремлюсь к жизни и тем самым, наверно, „к своему творчеству“. Далее, я не боюсь богатства…»

Незадолго перед свадьбой, 23 декабря 1904 года, Томас Манн пишет очередное письмо старшему брату, в который раз пытаясь объяснить, что такое счастье лично для него:

«…Я не облегчил себе жизнь. Счастье, мое счастье — оно в слишком высокой степени переживание, волнение, познание, мука, оно слишком далеко от покоя и слишком сродни страданию, чтобы долго быть опасным для моего художничества… Жизнь, жизнь! Она остается тягостью. И поэтому она со временем еще, наверно, даст мне повод для нескольких хороших книг…

Последняя половина периода сватовства — сплошная психологическая нагрузка. Обручение — тоже не шутка, поверь мне. Изнурительные усилия войти в новую семью, приспособиться (насколько удается). Светские обязанности, сотни новых людей, надо показывать себя, надо вести себя…»

И наконец 11 февраля 1905 года свадьба. Томасу Манну идет 30-й год. Он женился на богатой невесте и испытывает все тяготы богатого дома (для него это действительно тяготы): «Я сейчас живу с Катей на широкую ногу, с „ленчами“ и „дине“, а по вечерам смокинг и лакеи в ливреях, забегающие вперед и отворяющие тебе двери… Кстати, это не хвастовство счастьем! У меня, вопреки уверениям отовсюду насчет гигиенической пользы брака, не всегда в порядке желудок, а потому и не всегда чиста совесть при этой сказочной жизни, и я нередко мечтаю о чуть большей доле монастырской тишины и… духовности. Если бы я непосредственно перед свадьбой не успел чего-то закончить, а именно „Фьоренцы“, у меня было бы, наверно, очень скверно на душе…»

Да, любовь, да, брак, но главное все же — творчество!..

У Кати проблемы с тяжелыми родами, у Томаса Манна — острый приступ нервной диспепсии, из-за которого ему прописан массаж. В письме брату он пишет 6 декабря 1905 года:

«Катя снова на ногах… Она кормит маленькую, которой это идет на пользу. Иногда, просыпаясь утром с размягченным после массажа телом и окрепшим желудком, слыша, как плачет ребенок, и чувствуя желание работать, я испытываю такое пронзительное ощущение счастья, какого у меня не было уже двадцать лет…»

Плач ребенка и желание работать — в этом весь Томас Манн. В дневниках писателя то и дело встречается упоминание о жене, он сокращенно обозначает ее буквой «К». «К», как правило, выступает в роли заботливой жены и матери его детей.

В семье Манн выделим двух детей: Эрику (1903–1969) и Клауса (1906–1949). Эрика — артистка, впоследствии журналистка и писательница. Клаус стал писателем под влиянием отца. И, как Лев Львович Толстой, сын Льва Николаевича, вечно мучился напоминанием о том, что в литературе он как бы изначально и навек только сын своего отца. Клаус Манн написал несколько значительных книг («Мефисто», «Поворотный пункт» и другие), в которых отразил историю интеллигента между двумя мировыми войнами, то есть человека, которому решающие годы жизни пришлось провести в социальном и духовном вакууме. Сам Клаус Манн окунулся в гущу политической борьбы (не в пример отцу), но не вынес всех ее драматических противоречий.

Но «старик» выдержал. Опять же спасительная сила духа. Неукротимый дух и любовь к искусству делали его настоящим Фаустом. И последняя цитата из дневников, которой вполне можно подвести черту под его богатым творчеством и скудной личной, частной жизнью:

«Искусство и там, где речь идет лично о художнике, означает повышенную насыщенность жизни. Оно счастливит глубже, пожирает быстрее. На лице того, кто ему служит, оно оставляет следы воображаемых или духовных авантюр; даже при внешнем монастырском образе жизни оно порождает такую избалованность, переутонченность, усталость, нервозное любопытство, какие едва ли может породить жизнь самая бурная, полная страстей и наслаждения».

Так что конфликты, авантюры, страсти, любовь, рок — все это, уважаемые читатели, ищите не в жизни Томаса Манна, а в его книгах.

На этом можно, конечно, поставить точку. Но, пожалуй, необходимо бросить пару темных пятен на излишне светлый портрет Томаса Манна. Добродетель никогда не гуляет в одиночку, всегда за ней тянутся какие-то черные тени. Что касается Манна, то это его гомосексуализм и антисемитизм, хотя, разумеется, это никаким образом не портит Томаса Манна как великолепного творца и художника.

Как пишет Евгений Беркович в статье «Томас Манн: между двух полюсов»: «Буквально накануне помолвки с Катей у Томаса закончился долгий, почти пятилетний роман с художником и виолончелистом Паулем Эренбергом, ставшим прототипом скрипача Руди Швердфегера в романе „Доктор Фаустус“.

Нельзя забывать, что в то время однополая любовь однозначно осуждалась обществом. С женитьбой на Кате Прингсхайм Томас Манн выбрал судьбу добропорядочного гражданина. Однако глубоко спрятанное влечение к молодым голубоглазом юношам, прорывающееся в его дневниках, до старости жило в примерном муже и отце шестерых детей».

Если внимательно читать «Волшебную гору», то легко предположить что герои романа Томаса Манна — утонченный Ганс Касторп и воинственный Иоахим Цимсен — являются для автора волнующими и притягательными образами, к ним писатель испытывает физическое влечение.

Что касается второго «греха» Манна — его антисемитизма, — то он, очевидно, связан с его провинциальностью: Любек не Берлин. К евреям Манн относился двояко. То, что он категорически осуждал в евреях, он ненавидел в себе самом. То, чем он гордился в себе, он превозносил в евреях. Один из его идейных противников Теодор-Лессинг в связи с этим назвал Манна «засахаренным марципаном из Любека». И ирония: жена — еврейка. Пожалуй, об этом он лишь однажды обмолвился брату в письме: «Это своебразная, хорошенькая и эгоистически вежливая маленькая евреечка».

Другая еврейка в жизни Томаса Манна — Ида Герц, которая была страстной поклонницей писателя, вела его библиотеку и архив, собирала все, что относилась к жизни и творчеству ее кумира, и пополняла на протяжении десятилетий сначала в Германии, потом в Лондоне, куда она эмигрировала, ставший грандиозным архив Манна. Ида Герц боготворила Манна, несмотря на все обиды и унижения с его стороны. Она умерла в 1984 году в 90-летнем возрасте.

Подводя итог, можно сказать, что антисемитизм Томаса Манна был все же мягким и никаким не оголтелым, но тем не менее фашисты зачисли Манна в свои враги и назвали его «бесспорно, большим другом евреев».

И, наконец, последняя точка. Великий Томас Манн трудной дорогой шел к идеалу и добру, и он взобрался на эту трудную «Волшебную гору». А мы все копошимся и боимся к ней даже подойти.

Исследователь человеческой души

Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Литературная мода, как и любая мода, меняется. В первой половине XX столетия среди европейских авторов возвышался Стефан Цвейг, а во второй половине столетия на первый план вышли Кафка, Беккет, Музиль, Сартр. Цвейг оказался немного задвинутым, впрочем, как и Андре Моруа. Цвейг и Моруа, признаюсь, мои кумиры в жанре исторических портретов. Им я не столько подражаю, сколько ими восхищаюсь: блистательнее стилисты, исследователи человеческой души, Томики Стефана Цвейга попались мне еще в школьные годы и покорили сразу, я испытал от его новелл некий «амок», — так это было необычно, интригующе и остро.

В своем творчестве Цвейг неутомимо исследовал психологию и дух человека, измерял, подобно Достоевскому (кстати, это его любимый писатель), глубины и пропасти души. Как историка, Цвейга интересовали разные звездные часы человечества и «роковые мгновения», герои и злодеи. При этом Цвейг оставался мягким моралистом. Тончайшим психологом. Рафинированным популяризатором. Он умел захватить читателя с первой страницы и не отпускать его до конца, водя по интригующим тронам человеческой судьбы. Цвейг уверен, что «судьба неизменно оказывается богаче выдумкою, чем любой роман», — вот почему его больше привлекали исторические биографии, а не художественные обманы. Заглядывая в чужие истории, Цвейг больше понимает своё собственное существование. Цвейговские параллели всегда поучительны и интересны.

В новелле о поэте Фон Клейсте Цвейг отмечает: «Всякое страдание становится осмысленным, если ему дана благодать творчества. Тогда он становится высшей магией жизни. Ибо только тот, кто раздвоен, знает тоску по единству. Только гонимый достигает беспредельности…»

Цвейг любил не только покопаться в биографиях знаменитостей, но и вывернуть их наизнанку, чтобы обнажились скрепы и швы человеческого характера. Вот, к примеру, ключевая Фраза по поводу министра полиции Жозефа Фуше: «Из всякой должности человек может сделать то, что ему хочется». Фуше хотелось власти и денег, и он этого добился. Но операция заглядывания вовнутрь не применима к самому писателю. Цвейг был чрезвычайно скрытным человеком. Не любил говорить о себе и о своей работе. Написанная им автобиография «Вчерашний мир» по сути не является автобиографией. В ней много о других литераторах, о своем поколении, о времени, и минимум личных сведений! Всё скрыто и все плотно занавешено. В этом смысле «Вчерашний мир» — молчаливая книга. Поэтому попробуем нарисовать хотя бы приблизительный портрет Стефана Цвейга и бегло проследовать по вехам его жизни.

Стефан Цвейг родился 28 ноября 1881 года в Вене, в богатой еврейской семье. Отец Морис Цвейг — фабрикант, преуспевающий буржуа, хорошо воспитанный и испытывающий тягу к культуре. Мать Ида Бреттауэр, дочь банкира, красавица и модница, женщина с большими претензиями и амбициями. Своими сыновьями Стефаном и Альфредом она занималась мало, отдав их на откуп гувернанткам. Дети росли ухоженными красавчиками, в богатстве и роскоши. Летом с родителями они отправлялись на курорт в Мариенбад или в Австрийские Альпы. Внешне всё замечательно, а внутри высокомерие и деспотизм матери давит на чувствительного Стефана. Вот почему он как только поступает в Венский институт, то сразу покидает родительский дом и живет самостоятельно. Хватит гнета, советов и назиданий! Да здравствует либерти! Да здравствует свобода!.. «Ненависть ко всему авторитарному сопровождала меня всю жизнь», — признается позднее Цвейг.

Годы учебы — годы увлечения литературой и театром. К чтению Стефан приобщился с детства. Вместе с чтением возникла и другая страсть — собирательство. Уже в юности Цвейг стал коллекционировать рукописи, автографы великих людей, клавиры композиторов. Он мог часами вглядываться в буквы, написанные Гёте, и нотные значки Бетховена, стремясь разгадать тайный шифр гения. Ну и, конечно, стихи. Новеллист и биограф знаменитых людей, Цвейг начал свою литературную деятельность как поэт. Свои первые стихи он опубликовал в 17 лет в журнале «Дойче Дихтунг»…

В 1901 году, в издательстве «Шустер унд Леффлер» вышел первый стихотворный сборник «Серебряные струны». Один из рецензентов откликнулся так: «Тихая, величественная красота льется из этих строк молодого венского поэта. Просветленность, какую редко встретишь в первых книгах начинающих авторов. Благозвучие и богатство образов!» Действительно, у Цвейга легкие и летучие строки, в которых даже чувство тоски и меланхолии лишены тяжести. Не случайно, что несколько стихотворений Цвейга были положены на музыку.

Итак, в Вене появился новый модный поэт. Но сам Цвейг сомневался в своем поэтическом призвании и уехал в Берлин продолжать образование, а заодно и знакомиться с жизнью берлинской богемы. Знакомство с бельгийским поэтом Эмилем Верхарном подтолкнуло Цвейга к переводческой и издательской деятельности: он стал переводить и издавать Верхарна. Вплоть до 30 лет Цвейг вел кочевую и насыщенную жизнь, разъезжая по городам и странам — Париж, Брюссель, Остенде, Брюгге, Лондон, Мадрас, Калькутта, Венеция… Путешествия и общение, а иногда и дружба со знаменитыми творцами — Верденом, Роденом, Ромен Ролланом, Фрейдом, Рильке… И накопление знаний. И вскоре Цвейг становится знатоком европейской и мировой культуры, человеком энциклопедических знаний, д’Аламбером и Дидро своего времени.

Стихи забыты, Цвейг полностью переключается на прозу. В 1916 году он пишет антивоенную драму «Иеремия». В середине 1920-х годов создает свои самые известные сборники новелл: «Амок» (1922) и «Смятение чувств» (1929). Это — «Страх», «Улица в лунном свете», «Лепорелла», «Закат одного сердца», «Фантастическая ночь», «Мендель — букинист» и другие новеллы с фрейдовскими мотивами, вплетенными в «венский импрессионизм» да еще сдобренные французским символизмом. Основная тема — сострадание к человеку, зажатому «железным веком», да к тому же опутанному своими неврозами и комплексами. Те же блоковские метания: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

В 1929 году появляется первая цвейговская беллетризованная биография «Жозеф Фуше», посвященная одному из министров наполеоновской Франции. Этот жанр увлек Цвейга, и он создает замечательные исторические портреты: «Мария Антуанетта» (1932), «Триумф и трагедия Эразма Роттердамского» (1934), «Мария Стюарт» (1935), «Кастелио против Кальвина» (1936), «Магеллан» (1938), «Америго, или История одной исторической ошибки» (опубликована в 1944).

Еще книги о Верхарне, Ромен Роллане. «Три певца своей жизни — Казанова, Стендаль, Толстой», и другие. Осталась незаконченной биография Бальзака, над которой Цвейг работал около 30 лет.

Одному из своих коллег по перу Цвейг говорил: «История жизни выдающихся людей — это история сложных душевных конструкций… в конце концов, история Франции девятнадцатого века без разведки таких личностей как Фуше или Тьер, была бы неполной. Меня интересуют пути, по которым шли те или иные люди, создавая гениальные ценности, вроде Стендаля и Толстого, или поражая мир преступлениям вроде Фуше…»

Цвейг изучал своих великих предшественников тщательно и любовно, пытаясь разгадать их поступки и движения души, при этом он не любил победителей, ему ближе были проигравшие в борьбе, аутсайдеры или безумцы. Одна из его книг — о Ницше, Клейсте и Гельдерлине — так и называется «Борьба с безумием».

Среди победителей был, пожалуй, один — Джакомо Казанова. О нем Цвейг писал: «Робкие юноши напрасно будут перелистывать его 16-томное „Искусство любви“, чтобы вырвать у мастера тайну его побед: искусству соблазна так же нельзя научиться из книг, как советской России». Цвейг писал: «… Так, в вашей! России Зиновьев, Каменев, ветераны революции, первые соратники Ленина расстреляны, как бешеные собаки, — повторяется то, что сделал Кальвин, когда отправил на костер Сервета из-за различия в толковании Священного Писания. Вечно та же техника, как у Гитлера, как у Робеспьера: идейные разногласия именуются „заговором“; разве не было достаточно применить ссылку? Она была бы даже более суровым наказанием, чем „миграция, которая /см. Троцкий/ медленно грызет, убивает, доводит до бессилия… Я понимаю, как Вы должны были страдать в эти месяцы, при Вашем сострадании к побежденным и угнетенным, при Вашем отвращении к лжи, при Вашей жажде справедливости“». Эти строки писались Цвейгом после расстрела оппозиционеров в СССР.

Конечно, политика волновала Цвейга, но главное для него было все же писательство. В книге «Люди и встречи» Владимир Лидин писал: «Цвейг вызвал меня телеграммой. Было портовое дождливое утро, когда приехал я в Гамбург. На пузырящейся от дождя воде Внутреннего Альстера плавали мокрые белые лебеди. Цвейг жил на маленькой улочке где-то возле Гостенваль-Ринга. Он жил один в большом Гамбурге. Он любил писать свои книги в чужих, незнакомых городах: слишком много людей знали его в Вене и Зальцбурге. Здесь, в квартирке какой-то вдовы, сдавшей ему на месяц жилище со всей обстановкой, его не знал никто. Цвейг писал