Book: Палач, сын палача



Палач, сын палача

Юлия Андреева

Палач сын палача

Купить книгу "Палач, сын палача" Андреева Юлия

Автор выражает сердечную благодарность писателю, художнику и историку Николаю Бессонову за его книгу «Суды над колдовством», а так же Юрию Романову за помощь в поиске исторического материала.

Часть первая. Оффенбург и его жители

Глава 1

Семья палача

Да будет известно судье, что обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину, что еще больше возбуждает против них подозрения.

Генрих Инститорис[1], Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Германия, Оффенбург 1628 год.

Окошко с маленьким изящным балкончиком, увитым диким виноградом и уставленным горшками с розами, выходило на тюремный дворик.

Впрочем, именно по этой причине жена палача, белокурая Грета Миллер, особенно следила за этим своим крохотным цветником, то и дело покупая или принося от соседей только что зацветшие растения, и немедленно убирала утратившие цветы.

Конечно же, в доме были и другие окна, на которых стараниями прекрасной госпожи Миллер тоже были цветы, но все они были лишь жалким подобием того – главного окна. Ухаживая за своим цветником, фрау Миллер думала прежде всего о несчастных заключенных, для которых, быть может, вид ее веселого балкончика останется последним приятным впечатлением в жизни. Грета Миллер была доброй женщиной.

Ее муж знал о том, что жена тратит деньги, покупая цветы для арестованных, но не пытался как-то помешать ей. Что за радость для молодой, красивой женщины жить в таком месте? Пусть хоть это немного облегчит ее жизнь.

Двухэтажное здание тюрьмы было построено из грубого некрашеного кирпича. Двор покрывал коврик зеленой травки, которую выкашивали дети стражников, приставленные к этому несложному делу и получавшие за работу из городской казны по тридцать альбусов за каждый покос. Скошенная трава приятно благоухала. Сыновья тюремщика, одноногого господина Дрейпа, собирали ее в охапки и относили кроликам, которых разводили в специальном помещении перед кухней.

Когда приходило время скашивать траву, незакованные узники подтягивались на руках к высоким оконцам, втягивая ноздрями запахи травы и цветов.

Из-за плетеных крючком кружевных занавесок фрау Миллер видела, как чьи-то руки обхватывали прутья решетки, и затем в окне появлялось бледное лицо.

Иногда ей удавалось опознать выглянувшего на свет божий и оценившего ее старания узника, иногда нет.

От мужа она знала, кто и в какой камере сидит, а также кто прикован к стене или болеет, а кто может подойти к окну, и поэтому нет-нет на ее балконе появлялись и другие цветы: дети осужденных, которых госпожа Миллер приводила в дом палача, чтобы показать малышей сидящим в тюрьме матерям.

Это был достаточно смелый или просто необдуманный поступок, так как горожане сторонились людей осужденных и особенно осужденных за колдовство, и, решись кто-нибудь донести на жену палача, ей, несомненно, припомнили бы и цветы, которые, как известно, лучше всего растут именно у ведьм. Но фрау Миллер не могла жить иначе. Поэтому Петер, муж Греты, просил ее только о том, чтобы она помогала лишь уголовным преступникам, обещая самостоятельно позаботиться об осужденных по делам ведовства.

Уголовные преступники занимали первый и второй этаж, в то время как идущие по ведовским процессам арестованные находились в подвале. Особенно госпожа Миллер пеклась о них.

Крохотные оконца подвала или, как его окрестили местные жители, «Ведьминого подземного замка» больше походили на норы сусликов, нежели на окна, так как арестованных по специальному предписанию следовало держать без света и почти без еды и питья. Много раз фрау Миллер спрашивала мужа, видны ли ее цветы из подвальных камер, и тот отвечал, что лично проверил это: из каждого оконца ее балкон был вполне обозрим.

Петер Миллер был добрый человек и врал жене. Потому что для них – для осужденных из подвала до этих окошек еще следовало доползти. А легко ли это сделать, будучи закованными в кандалы, посаженными на цепь или с раздробленными испанскими сапогами ногами?

Сын Петера, девятилетний Клаус, прекрасно знал о том, что отец врет матери, так как сам нередко бывал с ним в подвальных камерах, но клялся и божился ей в том, что осужденные из подвала только и делают, что смотрят на цветы. Клаус тоже был добрым мальчиком и не хотел расстраивать маму.

Услышав это, фрау Грета размашисто крестилась, благословляя господа, надоумившего ее делать это доброе дело.

* * *

Однажды, играя на улице вместе с другими мальчишками, сын кузнеца Губерт бросил в Клауса камнем.

– За что? – не понял Клаус. До этого дня он ни разу не ссорился с Губертом, впрочем, и друзьями их нельзя было назвать.

– Ты, палачово отродье, одет в одежду мертвых! – выпалил Губерт. Он был на голову выше Клауса и шире в плечах. Целый день вместе с отцом Губерт Крохт работал в кузнице и, как говорили ребята с их улицы, мог руками колоть орехи и растирать в крошку кирпичи.

– Имущество казненного наследует палач, – выдохнул Клаус заученную формулировку, исподлобья глядя на сына кузнеца. На нем сегодня действительно была новенькая безрукавка, которую оставил отцу повешенный недавно столяр. Мать выстирала и немного укоротила безрукавку, так что Клаус целую неделю ждал, когда же наступит первый морозный денек для того, чтобы одеть эту красивую, точно одежда пажа из дома вельможи, красную с синими полосами безрукавку. И вот теперь все настроение было испорчено.

– Твой отец – палач – он убивает людей! Лучше бы работал, как все, а то занимается душегубством и за это золото лопатой гребет! – выплевывая каждое слово и нагло ухмыляясь при этом, сообщил Губерт. – А твоя мать – ведьма – поливает свои цветы человеческой кровью! Скажешь не так?!

В этот момент за спиной Губерта появился его отец, кузнец Крохт, на шум и голоса вылезший из кабака и подоспевший как раз вовремя, еще до того, как мальчишки затеяли драку.

– Как ты смеешь, щенок, говорить такое о семье господина Миллера! – заорал он громовым голосом. – Неужто не помнишь, как я учил тебя, что палач – орудие в руках закона! Все мы под Богом ходим! Никто не знает, что будет дальше. А случись самое страшное, так господин Петер Миллер у нас ведь не простой палач! Лучший палач на все герцогство! Во всем христианском мире! – он сделал широкий жест руками. – Господин Миллер может с одного удара отсечь любую голову, так что ты, паршивец, даже и не заметишь. Большая честь попасть в руки к господину Миллеру, потому как господин Миллер нашего брата жалеет. И жалеючи, не позволяет долго мучаться, как другие палачи, которые и голову с трех ударов секут, и вешают так, что человек нипочем умереть не может, страдая и моля о смерти.

Так и скажи своего отцу, Клаус, что кузнец Губерт Крохт его уважает, и вся семья его палачову работу почитают. Что же касается Губерта младшего, так я его, не извольте беспокоиться, посеку уж. Вот уж божье наказание какое – иметь сына олуха!

* * *

Клаус не знал, что ответить, тогда кузнец извлек из-за пояса монетку и положил ее на ладонь мальчика.

– Купите себе, господин Клаус Миллер, печатный пряник или пирожок, какой повкуснее, и не держите зла на моего оболтуса, – говоря это, здоровенный кузнец только что не свернулся в три погибели рядом с маленьким Клаусом.

В этот момент к говорившим подошел сам Петер Миллер и встал возле сына.

– Добрейший денек, господин Миллер, – приветствовал его кузнец, немного разогнувшись, так как главный в Оффенбурге палач был весьма миниатюрен. А разговаривать с ним, возвышаясь, точно пожарная каланча, кузнец считал опасным, так как Петер Миллер мог счесть это явным оскорблением. Подобострастно улыбаясь, Крохт поспешил протянуть палачу руку. Клаус отметил, что пальцы Губерта старшего при этом слегка тряслись.

Петер ответил на рукопожатие, скупо улыбнувшись соседу и обняв за плечи сына.

– Скидовай шапку, нахалюга, – Губерт отвесил подзатыльник сыну, заставив его поклониться главному в городе палачу. – Вот, господин Миллер, учу мальца уму разуму. А то оболтусом растет, не пойму в кого.

– Все хорошо, господин Крохт, – Петер попытался увести с улицы Клауса, но кузнец решил, что его объяснения случившегося пришлись не по нраву палачу, поэтому он потащился за Миллером, громыхая на всю улицу о том, какой у них в Оффенбурге замечательный палач:

– Господин Миллер и в тюрьме людей лечит, кто заболеет. И настойки, какие ни попросишь, изготавливает! И ведьму завсегда спознать могет. А ведь всем известно, что все беды от ведьм!

– Верно говоришь! – к кузнецу подошел бывший солдат. – Господин Миллер так вытянул в колодках мою ногу во время допроса по делу старой Марты Бирсфельд, что та хрустнула, а потом снова стала гнуться. А ведь все соседи знают, что я был ранен в схватке с людьми знаменитого Кровавого Перца, чтоб черти припекли его хилую задницу в аду! И с тех пор уже не мог встать на ногу и передвигался только при помощи костылей!

– Хорошо, хорошо, – Петер Миллер открыл дверь в дом, затолкнув туда сына и продолжая раскланиваться с соседями.

В этот момент взгляд его упал на стоящего в толпе офицера в мундире цвета вареного рака с золотыми позументами на груди, как носили офицеры личной гвардии бургомистра, и, обреченно вздохнув, пригласил его войти.

Растроганный здравицами, которыми соседи славили его отца, Клаус замешкался было в прихожей, снимая уличную обувь.

В то время как офицер вдруг приблизился почти что вплотную к Петеру и тихо, но внятно произнес:

– Меня прислал к вам магистр ордена. Скажите только «да» или «нет». Только это и хочет услышать от вас Гер Кульер, этого желают все наши братья. Решайтесь, господин Миллер. Как честный человек, вы не можете стоять в стороне, наблюдая, как мир сползает в преисподнюю! Умоляю вас, скажите магистру «да», и мы все не пожалеем положить свои жизни для защиты вас и вашей семьи!

– В том-то и дело, дражайший господин Мейфарт, что, как честный человек, я не могу рисковать жизнями своих близких. Кроме того, то, чего вы требуете от меня – совершенно незаконно. А я всегда придерживался буквы закона.

– Но люди же гибнут! Бароны наживаются на аутодафе, а беднейшие из бедных оплачивают своей кровью их роскошества! Решайтесь, Гер Миллер, и господь не оставит вас! Жители нашего города знают вас как самого справедливого, честного и добропорядочного человека. Не побоюсь этого слова, но на сегодняшний день вы единственная надежда Оффенбурга.

С этими словами офицер порывисто сжал руку палача и распахнул дверь на улицу, махнув на прощание черной шляпой с алым страусовым пером.

Сконфуженный речью молодого человека, пожалуй, даже больше, нежели льстивыми похвалами соседей, Гер Миллер стащил, наконец, сапоги и, надев домашние разношенные тапки, отправился к рукомойнику. При этом он старался не смотреть в глаза сына, точно опасался того, что сейчас и его маленький Клаус вдруг начнет славить и превозносить его способности и душевные качества. Что и он начнет его о чем-то просить и требовать.

Впрочем, все, о чем говорили соседи и молодой протестант Йохан Мейфарт, было чистейшей правдой. Господин Миллер считался непревзойденным палачом в округе. Не было равных ему в поисках ведьминого клейма и в запрещенном ныне испытании каленным железом. Потому все знали, ежели Петер Миллер ручается, что никакой чертовой метки на теле подозреваемой нет, следовательно и пытки бесполезны, спорить с ним – дело неблагодарное и бесполезное. Потому как, коли уж сам господин Миллер не отыскал, никто уже не отыщет. А посему не мучить дальше нужно человека, ожидая, что он под пыткой оклевещет себя, а отпустить подобру-поздорову.

Ни один раз герцог Годельшаль звал Миллера главным палачом в Ортенау или был готов сделать его комиссаром по ведовским процессам. Но Петер Миллер не желал покидать свой уютный домик, отрывая сына от его друзей и жену от родичей и подруг. Потянешься за тяжелым кошельком, уедешь в столицу, а там, на глазах у правителя, дел не сделаешь, за каждым шагом догляд. Другое дело заштатный городок, где даже судьи – свои люди, а судебные исполнители, тюремщики и даже стражники в твоем непосредственном подчинении. Из страха и немалого почтения не то что большой пакости не учинят, так и каждую мелочь лишний раз обсуждать являются. Можно жить, не тужить.

Что же касается почетной должности комиссара, то для нее Петер Миллер хоть и лучше других подходил, потому, как умел сказать, кто виновен, а на кого напраслину возвели, но сам считал, что такая работа хороша для бессемейного. Ему же – мужу и отцу – не солидно каженный день по городам и деревням разъезжать, словно он не человек, а пес приблудный, своего угла неимеющий. Не ровен час, в дороге захвораешь, а ухаживать за тобой и некому.



Глава 2

Наложница дьявола

Слово дьявол (diabolus) происходит от «dia» (т. е. duo, два) и «bolus» (т. е. morsellus, укус, смерть), так как он несет двойную смерть, а именно – телу и душе. В переводе с греческого слово это обозначает «замкнутый в темницу». Это тоже верно, то есть, ему не разрешается вредительствовать столько, сколько он хочет.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Однажды в ворота тюрьмы постучала восьмилетняя девочка, пришедшая пешком из соседней деревни. Впрочем, это было не удивительно, дорога прямая, так что, если идешь, в любом случае доберешься до места. Странности начались позже.

Девочка явилась на рассвете, и заспанный Петер, натянув штаны и накинув на плечи платок жены, пошел открывать дверь.

Впустив малышку в дом, он зачерпнул себе из стоящей на скамье кадки в кружку воды и, выпив, спросил у гостьи, зачем та пожаловала.

Петер умел вправлять людям кости или лечить от язв, пролежней и ожогов, так что к нему частенько обращались за помощью. Поэтому и на этот раз господин Миллер решил, что девочку послали к нему за какой-нибудь мазью.

– Я полюбовница дьявола, – величаво представилась малявка, окидывая сухопарую, тщедушную фигурку палача с нескрываемым презрением.

– Кто? – сделал вид, что не расслышал Петер, исподволь разглядывая явившееся к нему исчадье ада.

– Любовница я его, – девчонка шумно вытерла сопли рукавом и, сверкая глазами, уставилась на палача. – Желаю предстать перед судом и принять смерть на костре. Пишите, я щас все расскажу.

– Что расскажешь-то? – Петер выпил еще немножко и, наполнив кружку еще раз, протянул ее девочке.

– Расскажу, как и что у нас было. Как и где встречались, любились. Хочешь, расскажу, какой у моего черта хрен? Как у мерина. Хочешь, расскажу, какая у него….

– Может, ты есть хочешь? – казалось, Петер не замечает сказанного девчонкой. На самом деле, опустив голову так, что светлые кудри закрыли лицо, он тишком разглядывал ее, примечая черты безумия, и соображая, временное ли это помешательство или давно запущенная болезнь.

– Есть, конечно, хочется, – девчонка сразу же присмирела, сопя носом и переступая босыми ногами, не смея больше глаз поднять на палача.

– Ну, тогда проходи, гостьей будешь, – Петер ласково подтолкнул ее в светелку, где уже копошилась у камина жена.

Накормив девочку и позволив ей поспать до обеда, Петер отправил ее домой с местным торговцем, отправляющимся в те края для закупки конопляной пряжи. Строго-настрого наказав купцу доставить пигалицу в дом ее родителей в целости и сохранности, после чего господин Миллер посчитал свою миссию исполненной, но ошибся.

* * *

Через неделю девочка заявилась снова. На этот раз, стуча уже не в двери тюрьмы и не в дом палача, располагающийся тут же, а в двери судьи Тенглера. Так что ее пришлось арестовать и передать в руки господину Миллеру, так как, согласно инструкции, девочки, достигшие возраста шести лет, уже могли иметь половые сношения и иметь детей. А, следовательно, могли оказаться и любовницами дьявола.

На этот раз малышка истошно вопила, что у нее уже трое детей от отца тьмы. Причем сначала она родила двух червей, а затем белую мышь, которых дьявол заставил ее съесть.

Ворча себе под нос, Петер поместил малолетнюю нахалку в камеру, где заставил два часа простоять лицом к стене. После чего, перетрусившую и озябшую девочку он отправил пешком в ее деревню, в сопровождении стражника, которому было дано предписание внушить ее отцу, чтобы тот прилежно выпорол «лже-наложницу дьявола», так как в следующий раз ему, господину Миллеру, придется замуровать их чадо на вечные времена, дабы она не отвлекала его от более важных дел.

На этом история с девочкой и закончилась.

Глава 3

Рыцарь-разбойник Фон Бер

Если бог попустил грех честолюбия у благороднейших созданий, со сколь большим правом он может пропускать чародеяния ведьм вследствие их больших грехов.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Как уже было сказано, семья палача Миллера жила в доме соединенном с тюрьмой крохотным двориком. Так что на службу Петер мог ходить, даже не надевая на себя куртки. Тем не менее, в холодное время года фрау Грета всегда следила за тем, чтобы шея мужа была обмотана теплым шерстяным шарфом.

Однажды, это случилось ранней осенью, когда у прохожих на улицах, да не только у прохожих и проезжих, но даже у собак и лошадей изо рта валил густой пар, а мальчишки вырезали себе из дерева трубочки, дуя в них и притворяясь, будто курят.

Солнце в голубом безоблачном небе светило ярко, но уже вовсю дули настоящие зимние ветра.

Было приятно придти со стужи домой, где всегда было жарко натоплено и вкусно пахло мясной похлебкой и пирогами.

В тот день фрау Миллер приготовила похлебку из свинины и запекла кулебяку. Обед удался на славу, и довольная Грета, поставив на стол бутылку сливянки, поджидала теперь своего мужа.

Петер запаздывал, а голодный Клаус бродил вокруг стола, глотая слюнки. Последнее время Петер частенько приходил позже, и в этом не было его вины. Недавние события словно заморозили обычную жизнь горожан, наполнив их сердца страхом и заставив мужчин, заперев дома и лавки, вооружиться, кто чем горазд, чтобы вновь и вновь отправляться на поиски человека, о котором было известно единственно то, что он похитил пятилетнюю дочку окружного судьи Иеронима Тенглера.

Девочку похитили в среду, и было доподлинно известно, что до пятницы изувер держал ее в арендованном им доме. Но когда дом окружили заподозрившие неладное соседи, он умудрился сбежать оттуда, прихватив с собой ребенка.

Это случилось утром, после чего солдаты и члены добровольной дружины ринулись обыскивать дом за домом в квартале, в котором до этого держали девочку. Петер принимал участие в поисках, ища ребенка с таким рвением, словно это была его собственная дочка.

То и дело фрау Миллер подходила к окну и смотрела на улицу, не возвращается ли муж. Днем несколько раз к ней забегали соседки поделиться новостями. Так, Грета узнала, что похитителем был человек рыцарского звания, некто господин фон Бер, который промышлял разбоем после того, как его собственный дом был уничтожен пожаром. Время от времени он похищал людей, требуя за них выкуп.

Тем не менее, никто из обчищенных коварным фон Бером не собирался свидетельствовать против него в суде, так как говорили, будто бы он всегда уходит от стражи, а сбежав от правосудия, вполне может нагрянуть к обидчикам и поквитаться с ними.

Когда-то это был сильный и уважаемый всеми воин. Поговаривали, что он в одиночку мог вырезать целый отряд вооруженных до зубов врагов. Словом, поймать его было достаточно почетным делом. Но горожан больше заботила судьба невинного ребенка.

Пока Грета размышляла о своем, на лестнице послышались шаги, и вскоре в дом вошел Петер. Обняв подлетевшего к нему сына и кивнув жене, он бросил молниеносный взгляд на накрытый стол и, облизнувшись, велел дать ему с собой кусок пирога.

– Ты даже не сядешь за стол?! – возмутилась Грета, которой было обидно, что муж не пожелал попробовать ее стряпню. Одновременно ей самой жутко хотелось услышать об успехах поисков.

– Не могу, дорогая, некогда, – Петер взял с полки несколько инструментов и, вытащив из-под лавки свой сундучок, принялся укладывать в него инструменты. – Клаус, помоги-ка мне собраться.

Немного разочарованный поначалу тем, что отец не останется на обед, мальчик тут же ожил и бросился на подмогу. Он-то прекрасно знал, какие инструменты обычно должен был носить с собой палач.

Все они были приобретены в разное время, сделаны лично Петером, его отцом, или заказаны у местных кузнецов. Каждая игла, каждый крюк, тиски или закрепляющие винты имели свою историю. Палач никогда не давал своих личных инструментов коллегам, так как опасался, что те могут прикарманить их или нанести какой-нибудь вред, включая наложение заклятия. Разумеется, при пыточных камерах всегда был необходимый набор инструментов. Стоял деревянный конь с острой спинкой, на которых «катали» голых ведьм, усаживая их нежным местом на острый выступ и привязывая к ногам мешки с песком. Возвышался «ведьмин трон» –железное, все истыканное торчащими гвоздями кресло, в котором должна была корчиться подозреваемая. Никто не таскал с собой дыбу или растягивающую лестницу. Но, вот, что касается очень эффективной пытки с подвешиванием, тут многие палачи доверяли исключительно своим кольцам и крепежам, так как свой инструмент завсегда знаешь, как облупленный, в то время как коварный сменщик может подложить неисправный крепеж, с которым ведьма шмякнется об пол в самый неурочный момент и, чего доброго, расквасит себе башку. А за такое дело палачу придется держать ответ перед судьей. И одним штрафом после такого промаха не отделаешься.

– Неужели поймали?! – всплеснула руками Грета.

– Поймали. Но только фон Бера. Ребенка нигде нет. И, если я сейчас не вытяну из паршивца, куда он дел девочку, боюсь, что завтра будет уже поздно.

– Почему поздно? – не понял Клаус.

– Ночи нынче холодные, – не глядя в глаза сына, пояснил Петер, – если этот нехристь оставил ребенка в каком-нибудь подвале, на складе или в заколоченном доме, до утра она успеет замерзнуть. И тогда никто уже не сможет подтвердить, что это был он. У нас только один шанс судить фон Бера – если на него укажет ребенок, потому как никто не видел, как он похитил дочку судьи. Никто вообще не видел их вместе. А если и видел – нипочем не признается. Так что, если потом мы и найдем мертвую девочку, но фон Бер не признается, что это он ее похитил, его придется отпустить.

– Как же можно отпускать такого… – Фрау Миллер не могла подобрать подходящих слов. То есть подходящие слова были, но их нельзя было произносить в слух и тем более в присутствие Клауса.

– Ни одно из преступлений фон Бера не доказано. Никто не станет свидетельствовать против него, – Петер взял из рук сына клещи и аккуратно положил их в сундучок. – А значит, если против него никто ничего не покажет, то на каких же основаниях его тогда тащить в суд?

Бережно завязав сверток с мясным пирогом в узел, Петер нес его в левой руке, в то время как сундучок с инструментами отяжелял его правую руку. Палач Миллер никогда не клал еду к пыточным инструментам.

В несколько прыжков перемахнув через дворик, Петер вошел в дверку, специально предназначенную для заплечных дел мастеров. Там он пробрался в свою каморку и, переодевшись в рабочую одежду и запихнув в рот кусок пирога, отправился к арестованному.

Глава 4

Перед допросом

Однако насильственная смерть, является ли она заслуженной или незаслуженной, всегда искупляет грех если она встречена в терпении и с благодарностью. Здесь мы говорили о наказаниях, налагаемых за грехи других людей.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Обычно Миллер приводил в застенки сына, но на этот раз он понимал, что над рыцарем-разбойником придется возиться долго и упорно, потому как фон Бер был сильным и достаточно выносливым человеком, который привык терпеть боль и лишения. Кроме того, судя по всему, проклятый разбойник не был дураком или простофилей, а значит он понимал не хуже самого палача, что его дело – терпеть до того времени, когда горожане как-нибудь сами собой не наткнутся на его замерзшую жертву и, наткнувшись, будут вынуждены закрыть дело. Потому что он, фон Бер, им все равно ничего не скажет, а мертвые, как известно, молчат.

Мимо палача прошел писарь. Увидев закусывающего перед допросом Миллера, писарь низко поклонился ему, дружески предложив флягу с вином.

– Угощайтесь, моя жена сделала в этом году замечательный сидр, яблочки из собственного сада. Этими руками выращенные, – он улыбнулся, зябко поеживаясь и косясь на просторную округлую комнату, где должен был проходить допрос.

Заслышав шаги приближающегося судьи, писарь сорвался с места, усаживаясь за стол и раскладывая перед собой письменные принадлежности. Дожевывая пирог, Петер поклонился судье и, как ни в чем не бывало, устроился у горящего камина. Его помощник запаздывал, и палачу это было на руку, так как он еще не видел фон Бера и не выбрал, с чего придется начать.

Вскоре стражники ввели гремящего цепью арестованного, и сразу за ним в зал вбежал взмыленный первый помощник палача Михель Мегерер с красным капюшоном морковкой на голове.

– Зачем это? – не понял Петер, уже зная ответ. – Поди, не казнь, да и ты еще не настоящий палач. Чего ради вырядился?

– А если потом этот Ирод меня в темном переулочке споймает? Пусть лучше не знает, каков я с виду. И вам, господин Миллер, посоветовал бы лицо чем-нибудь прикрыть. Не ровен час... Говорят, одному стражнику в Мюнхене он нос откусил, а другому, едва освободился, все причиндалы отрезал.

– Снимай или пошел вон. Мне такой помощник не нужен, – Петер злился, потому что Михель отвлекал его от мыслей.

Извинившись за опоздание, в зал торопливо вошли сразу трое – приор церкви Святого Георгия, главный инквизитор Оффенбурга и доктор богословия из Кельна. Все они были приглашены с целью увещевания непокорного фон Бера.

Судья Себастьян фон Канн задал первый вопрос. Петер следил за лицом фон Бера. Ему было неинтересно, о чем спрашивают преступника. Явно не о погоде и самочувствие родственников.

Арестованный отрицательно замотал головой. И Петер отметил, что бычья шея фон Бера могла бы двигаться и половчей. Это могло говорить о давней ране или болезни. И то, и другое обычно было на руку палачу.

Судья посмотрел в сторону Петера, поманив его пальцем. Палач медленно поднялся и, подойдя к столу, за которым сидел Себастьян фон Канн, встал перед ним.

– Как думаешь, может, показать ему для острастки твои инструменты?

– Не-а… не подействует, – Петер мельком глянул на фон Бера, понимая, что тонкие клещи, иглы, валик с шипами и даже дыба скорее насмешат, нежели напугают сурового воина.

– Тогда делай, что знаешь, – развел руками судья. – Но чтобы этот голубчик мне к ночи сознался, куда дел дочку судьи Тенглера.

Петер кивнул и, подойдя к фон Беру, посмотрел на него сверху вниз. Картинка получилась престранная – маленький, жилистый палач с длинными светлыми как у бродячего актера волосами и здоровенный детинушка с наглой улыбочкой перед ним.

Правда, руки преступника стягивали железные наручники, но Петер понимал, что это не мешает фон Беру смеяться над ним.

– Нельзя ли узнать, с чего вы собираетесь начать? – не выдержав явно затянувшейся паузы, подал голос судья.

– Представлюсь, как это и положено порядочным людям, – не оборачиваясь, бросил ему Петер и, улыбнувшись пленнику, слегка наклонив корпус в сдержанном поклоне, произнес: – Разрешите представиться, мое имя Петер Миллер.

После чего сидящий напротив него великан вдруг вскочил, звеня цепью, и, не удержавшись на скрепленных кандалами ногах, как подкошенный рухнул к ногам лучшего в Оффенбурге палача.

Глава 5

Допрос с пристрастием

Те, которые уже раньше были пытаемы, выносят пытки лучше, так как они (при поднятии на дыбах) тотчас же вытягивают руки, а потом подгибают их. Хотя есть среди подобных пытаемых и такие, которые оказываются менее выносливыми.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Удовлетворенный произведенным эффектом и празднуя первую победу, Петер приступил к делу, приказав стражникам и Михелю раздеть подозреваемого. Зная о том, что впечатление, произведенное на фон Бера громким именем и славой, идущей вслед за обладателем этого имени, вскоре развеется, и тогда рыцарь-разбойник будет стоять уже до конца, Петер не думал торопиться, внимательно изучая тело своего противника.

Он стазу же заметил следы, оставленные огнем и режущими предметами. Да, этого человека рубили секирой, кололи, резали и пытали огнем. Возможно, он уже ни один раз бывал в суде и знал, что здесь его по головке не погладят. Тем не менее, он до сих пор был жив!

Один неверный шаг, единственная ошибка, сделанная вначале, и проклятый похититель перестанет верить в гений работающего с ним палача.

Петер стоял, перебирая в памяти инструменты, которые следовало бы применить к этому быку. Но ничего не получалось. С одной стороны, хотелось подвесить задержанного за руки и за ноги к потолку, причем лучше в стальных наручниках, еще лучше, утяжелив мешком с песком. Такую пытку мало кто выдерживал. Но, что-то подсказывало палачу, что гер рыцарь уже переживал нечто подобное, а раз пережил один раз, решит, что выдержит и во второй.

Он обошел сидящего теперь на полу арестованного, исследуя глазами его многочисленные увечья и шрамы. Потом подошел ближе и вперился взглядом в сероватый фрагмент кожи под лопаткой. Должно быть, несколько лет назад господин фор Бер получил удар топором по плечу, а еще до этого его бок был жестоко обожжен, отчего этот кусочек кожи сделался безжизненным. Сюда явно не поступала кровь. Петер ощупал пальцами место под лопаткой и вокруг него и остался довольным.

Опыт палача подсказал господину Миллеру, что, если проткнуть это место иглой, оттуда не потечет кровь и, скорее всего, разбойник не ощутит боли. А тогда уже можно будет привлекать его не только как похитителя младенца, но и как опасного колдуна.



Петер обрадовался этой своей догадке, но решил приберечь козырь на последнее.

– Ну что, господин фон Бер, будете говорить, куда дели дочку судьи Тенглера, – спокойно и вполне дружелюбно осведомился он.

– На что мне чужие дети? – рыцарь поежился на каменном полу. – У меня даже жены нет.

– Возможно, вы похитили ребенка с целью получения выкупа? – миролюбиво предположил Миллер.

– Докажите, – пленник качнулся вперед, назад, а потом с неожиданной ловкостью для своей комплекции встал на ноги, сделавшись сразу на две головы выше палача и вчетверо шире его в обхвате.

– Докажем, – успокоил арестованного Петер и привычно протянул руку к помощнику. Боязливо Михель подошел к своему наставнику, обливаясь холодным потом и не сводя перепуганных глаз со здоровенного разбойника.

Заметив его неприкрытый страх, арестованный дернулся к нему, звякнув цепью и страшно выпучив глаза.

Не помня себя от ужаса, Михель Мегерер выхватил из сундучка, который должен был держать перед Петером, шило и приготовился к обороне.

– И с этим вот копьем вы собрались идти на меня! Ой, матушки с батюшками, насмешили! – загремел на всю тюрьму фон Бер.

– Это, копье подождет, – улыбнулся Петер, обещая себе при случае объяснить парню правила хорошего тона в пыточной камере. Порывшись в сундучке с видом заправского фокусника, он вытащил оттуда обычную волосяную веревку.

– Господа, – обратился он к стоящим тут же стражникам, принесите, пожалуйста, господину рыцарю другой табурет.

Когда его просьба была удовлетворена, господин Миллер усадил ничего не понимающего и, по всей видимости, ожидающего, что его будут прижигать раскаленной кочергой или растягивать на дыбе, фон Бера. После чего, встав перед арестованным, накинул на его бычью шею волосяную веревку и начал быстро тянуть то за один, то за другой ее конец так, что вскоре веревка перетерла кожу на загривке и потекла кровь.

– Ты хочешь, чтобы я истек кровью, проклятый?! – вопил от боли фон Бер.

– Никак нет. Заметьте, я не задеваю жизненно важных артерий и сосудов, – успокоил его палач, прервавшись для того, чтобы обойти арестованного со спины, и поглядеть, как глубоко веревка засела в загривке жертвы. – Ну и здоровы же вы, господин рыцарь, – так же миролюбиво восхитился он, вытаскивая из раны волокна веревки, – до костей еще пилить и пилить!..

Через двадцать минут работы, Гер рыцарь рассказал, где он спрятал дочь судьи, и Петер остановил пытку, залатав фон Беру рану и перевязав его по всем правилам.

Глава 6

О том, как палач Петер Миллер совершил первый в своей жизни неблаговидный поступок

После взятия под стражу обвиняемой разрешается прибегнуть к защите, если судья против этого не возражает.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Теперь можно было умыться и поесть. Тем не менее, Петер не спешил возвращаться домой, так как проклятый фон Бер мог соврать, куда он дел ребенка, и тогда ему все равно пришлось бы продолжать пытку.

Устроившись в крохотной комнатке, выделенной главному палачу для отдыха и хранения личных вещей, Петер дождался, когда вернется отряд, посланный освобождать ребенка. Вопреки обыкновению, отряд на этот раз состоял не из одних судебных исполнителей, а, ввиду особого случая, включал в себя офицеров и воинов личного отряда бургомистра.

К счастью, те действительно вскоре явились. По словам возглавляющего отряд судебного исполнителя Филиппа Баура, считавшегося первым после Миллера палачом в городе, девочка была жива и после того, как ее растерли и влили в горло изрядное количество первоклассного пойла, даже смогла говорить и была готова опознать похитителя.

– Лучше бы она померла, в самом деле, господин Миллер, – попытался заговорить с ним проштрафившийся Михель. – Поди, тогда можно было бы господину судье приговорить Гера фон Бера за убийство. А так, только за похищение. И нам бы дополнительная работенка не помешала… и мертвый-то он, поди, уже не отомстит.

Петер лихорадочно думал. Действительно, разбойника не следовало отпускать. Даже если его сошлют на каторжные работы, даже если посадят на цепь, при его силе и выносливости он быстро найдет возможность выйти на свободу, и что тогда? Опять гоняться за ним? Или трястись за свою шкуру, как это и предсказывал Михель.

Петер поднялся и отправился домой, где переоделся в свой парадный камзол и отправился в дом к верховному судье, господину Себастьяну фон Канну.

Был уже поздний вечер, горожане закрывали тяжелые ставни на окнах и лавках, то тут, то там были видны торговцы, увозившие на тачках свой непроданный за день товар. Многие здоровались с проходившим мимо них палачом, кто-то из соседей пытался завязать разговор, надеясь получить какую-нибудь информацию о допросе фон Бера. Петер не отвечал, прибавляя шага и стараясь не терять драгоценного времени.

Находясь в присутственных местах или при дворе бургомистра, Миллер одевался во все черное, как это обычно было принято у врачей. Его фигуру элегантно обтягивал камзол из тонкого камлота, обшитый серебряным позументом. Манжеты на рубашке и жабо были выполнены из тонких брабантских кружев серого цвета. Кроме этого, на голове Гера Миллера красовался тщательно завитый пышный каштановый парик, за которым он очень следил, так как все знают, что ничто не выдает положение и достаток человека так, как это делают его туфли, манжеты и парик.

Обычно в таком виде он выступал в суде, но сегодня ему предстоял официальный визит к судье, которому Петер Миллер придавал особое значение.

Перед домом судьи палач оглядел еще раз свои бархатные штаны, чулки и туфли со здоровенными, по последней моде, серебряными пряжками и, найдя их безупречными, постучал дверным молотком.

Ему открыла миловидная горничная, которая тут же пригласила его подняться в кабинет своего господина. Так, словно господина Миллера тут давно уже ждали. От внимательного взора Петера не укрылось, что, приседая перед ним в книксене, плутовка специально потупила глазки, выставив на обозрения гостя пару хорошеньких грудок, в ложбинке которых поблескивал золотой крестик.

– Я знаю, как довести фон Бера до эшафота! – вместо традиционных приветствий с порога выпалил Миллер, глядя в глаза судье.

– Вы… вы предлагаете? – судья поспешно поднялся из-за стола, за которым до этого сидел, что-то читая, и торопливо подбежав к Миллеру, плотно закрыл дверь, в которой любопытная горничная оставила для себя крохотную щелочку.

Фон Канн был тем более удивлен, что до сих пор никто не только из судейских, но даже его милость сам бургомистр Оффенбурга не сумели заставить непокорного палача добиться фальшивого признания от невиновного. Миллер был кристально честен и совершенно неподкупен, так что его было невозможно, как задобрить подарками, так и запугать угрозами.

– Я могу доказать, что он колдун! И тогда вы сможете послать его на костер. Или как пожелаете, – Петер стоял, скромно держа в руках широкополую шляпу и глядя перед собой. Его лицо залила краска, но это была не краска стыда, а лихорадочный румянец человека решившегося на важный шаг и теперь рвущегося в бой.

– А мы получим его чистосердечные признания? – судья приблизился к Миллеру так близко, что палач явственно различил запах чеснока перемешанного с табаком, исходящий от Себастьяна фон Канн.

– Возможно, что и не получим. А может и удастся. В крайнем случае, можно будет казнить его как нераскаявшегося грешника. Я же говорю, я могу предъявить доказательства, в которые поверят самые уважаемые комиссары страны, и с которыми согласится как церковный, так и светский суд. В которые поверит Рим, наконец! А что еще нужно?

– Заманчиво, заманчиво, черт возьми… – судья сел на свое место, жестом предлагая Миллеру последовать его примеру. – Но, вы уверены, что фон Бер еще и колдун?

– Я знаю, что на его теле есть дьявольская метка, и то, что его нельзя оставлять в живых. А какая разница, за что его удастся припечь? Главное, что он должен умереть, а как колдун или как убийца, какая нам, в сущности, разница?..

Так господин Петер Миллер совершил первый неблаговидный поступок в своей жизни.

* * *

Когда за палачом Миллером закрылась дверь, судья посидел еще некоторое время за столом, после чего, вытерев вспотевшее лицо завитым париком, подошел к картине на стене, и, повернув завиток на раме, открыл замаскированную за картиной дверь, в проеме которой стоял молодой офицер в мундире цвета вареного рака с золотыми позументами на груди. Привычно перешагнув через раму картины, Йохан Мейфарт вопросительно уставился на судью.

– Я правильно понял, это ведь был Гер Миллер? Палач, к которому ваша милость и магистр ордена отсылали меня пару месяцев назад? Признаться, не узнал бы его в этом роскошном костюме и парике.

– Да, это он, – судья и сам не мог придти в себя. – Такое чувство, что сама судьба вдруг решила принести нам знаменитого гордеца на золотом блюдечке. Велики дела твои, господи! Непостижимо!

– Действительно непостижимо. Я два раза приходил к нему домой. Умолял, заклинал, пытался подкупить. И вдруг, ни с того, ни с сего он сам…

– Теперь, главное не давить на него, Миллер не любит, чтобы над ним кто-то стоял и указывал, как нужно поступать. Тем не менее, при случае, просто заверните к нему и скажите, что, чтобы ни случилось, какая бы помощь ему не понадобилась, он может целиком и полностью рассчитывать на меня. Откройте ему, что я Себастьян фон Канн являюсь гроссмейстером ордена Справедливости и Милосердия и, не зависимо от того, собирается ли он сотрудничать с нами, я лично готов оказать ему любую помощь и поддержку.

– Но, господин судья, открывая вашу принадлежность к ордену, мы рискуем… – попытался возразить офицер, но судья остановил его с отеческой заботой, поправляя кружевной воротник на мундире своего юного собрата по ордену.

– Я уже достаточно пожил на этом свете. Если палач Миллер сдаст меня властям, я всего лишь умру на несколько лет раньше того, что должен. Но, если мы не сделаем этого, Миллеру не к кому будет обратиться в случае затруднения, которое с легкостью смогут разрешить члены ордена, и за которое никогда не возьмутся слуги нашего сеньора. Впрочем, вас же он не предал! Отчего же должен выдать меня?!

Глава 7

Похороны меча

Еще до воплощения Христа и до пунической войны, в Галлии один волк украл меч из ножен во время вигилий.

Викентий «Зерцало истории»

Дни шли за днями, давным-давно уже просвистел топор, отсекая голову славного разбойника фон Бера из стариннейшего рыцарского рода. Перед казнью фон Бер принародно пожал палачу руку, прощая и умоляя простить его самого. После чего приговоренный осведомился, приходил ли к Петеру кто-нибудь из его друзей или былых однополчан, чтобы передать золото за хорошую казнь.

Господин Миллер сказал, что никто не приходил и ничего не приносил, но он сам чувствует некоторую вину перед фон Бером, поэтому казнь будет осуществлена с его стороны бескорыстно по отношении к самому господину рыцарю, Петер будет рад и своей обычной плате из казны.

Услышав, что былые друзья и подельники позабыли его в тяжелый момент жизни, фон Бер было расстроился, а потом снял с себя дорогой плащ, который был на нем, и перстень с руки, прося принять все это в уплату за хороший удар.

Петер пожал руку осужденному, заверив его, что, не смотря на размер его шеи, он отрубит его голову с такой легкостью, что добрейший фон Бер ничего и не заметит. После этого он уступил место священнику, и «раскаявшийся колдун» принял последнее утешение, после чего господин Миллер сам помог ему удобнее устроиться на плахе, так как у разбойника все еще болела подпиленная шея. Успокоив его, как он это умел, Миллер принял из рук своего помощника Михеля лежащий в чехле и обернутый алым шелком топор. Занеся его над головой, маленький Миллер застыл на мгновение подобно соколу, готовящемуся камнем упасть на куропатку, после чего, сверкнув молнией, топор опустился на плаху, так что голова отделилась от тела в одно мгновение, подпрыгнув на месте и покатившись по помосту.

Следившие за казнью зеваки невольно зааплодировали искусству палача.

Не обращая внимания на зрителей, палач Миллер бережно передал помощнику топор, после чего поднял с помоста голову фон Бера, и, поклонившись ей, закрыл разбойнику глаза.

Господина фон Бера казнили на месяц раньше, чем в Оффенбурге должно было пройти аутодафе с шествием кающихся грешников, выставлением на всеобщее обозрение и побитие камнями клетки с настоящей ведьмой и прочими обычными для этого действия потехами. Причиной тому было ходатайство палача Миллера, который считал бесчеловечным не столько выставить фон Бера как отъявленнейшего слугу дьявола, которым он, по сути, и являлся, сколько позорить дворянина и рыцаря перед толпой простолюдинов. Ведь тогда бы господина фон Бера в одной рубахе и босяком вели бы по улицам города, в то время как помощник палача стегал бы его кнутом, а всякий, кому не лень, бросался в рыцаря гнилыми овощами и тухлыми яйцами.

Фон Бер догадался об этой милости и благодарил судьбу, что она позволила ему умереть с честью, смертью, приличествующей его роду и рыцарской чести.

После смерти разбойника и рыцаря фон Бера Петер был вынужден явиться в городскую управу, где попросил похоронить его меч с честью. Так как казнь фон Бера была сотая и, согласно традиции, после того, как меч отрубал сотую голову, над ним следовало провести обряд посвящения и похоронить как рыцаря.

Нет слов, как палачу не хотелось расставаться с прекрасным и верным ему мечом, но он верил в приметы и старался исполнять все обычаи и предписания. Поэтому в ноябре 1628 года в главном кафедральном соборе города Оффенбург был торжественно похоронен меч.

Петер слышал одну историю о палаче, который отказался похоронить свой меч. Но это была плохая история. Говорили, что не успокоенный церковной землей меч ожил после сотой казни и перестал слушаться собственного хозяина.

Сначала он отсек палачу ногу, потом руку. А когда тот упал на землю, истекая кровью, меч самопроизвольно поднялся в воздух и искромсал беднягу на мелкие кусочки.

После летающий по воздуху меч был замечен в разных городах, где он творил зло и бесчинства, упиваясь человеческой кровью.

Все это случилось, потому что в меч вселился дьявол, которого только через два года сумел изгнать епископ города Мюнхен в Баварии, спрыснув его святой водой. После чего меч все-таки похоронили.

Глава 8

Коллега Филипп Баур

Демон скупости и богатства носит название Mammon (Маммон), о котором говорил Христос в евангелие от Матфея.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

После истории с сыном кузнеца, Клаус почти перестал общаться с соседскими детьми, так как от проницательного взора мальчика не укрылся тот факт, что взрослые относились к его отцу с подобострастьем, продиктованным чувством глубочайшего страха, а дети попросту боялись его, считая исчадьем ада. Будучи воспитанным в семье католиков, Клаус не мог позволить кому-либо даже в мыслях скверно отзываться о его родителях.

Поэтому он предпочел тихие тюремные дворики шумным улицам и компанию работающих при тюрьме взрослых обществу своих сверстников.

Зная, что в этой жизни у него одна дорога – продолжить дело отца и деда, Клаус занимался изучением инструментов палача, убирался в залах для допроса. Заматывая рот и нос шарфом, помогал разносить еду арестованным и время от времени замачивал в кадке с холодной водой окровавленную одежду отца. Вот и все занятия.

К слову, закрывать рот и нос приходилось не одному Клаусу, а всякому, не привыкшему к тюремной вони людям, так как прикованные к полу или стене арестанты испражнялись под себя, и затем спали на этом дни, недели, месяцы, а бывало и годы, зарабатывая язвы, гнойники и другие опасные болезни. Но, если в тюрьме Оффенбурга положение несчастных было еще более или менее сносным, так как палачи и судебные исполнители понемногу подлечивали своих подопечных, а такого страшного наказания, как пожизненное замуровывание в камере не было вовсе, в других, более просвещенных в плане борьбы с ведьмами городах людей запирали без света в мрачных подземных колодцах, время от времени подкармливая страдальцев через специальное окошко, которое запиралось, едва осужденный брал свою еду.

В таких местах уже никто не мог придти на помощь арестованной по обвинению в колдовстве женщине, перевязав ее раны или дав ей возможность умыться. Одни лишь крысы, мухи да пауки посещали эти мрачные жилища.

После того, как тюремщик докладывал о том, что осужденная на пожизненное замуровывание уже приличное время не подает признаков жизни, по всей видимости, умерла и давно в аду, страшную темницу открывали, после чего оттуда выволакивали объеденный крысами труп и, если того требовало строгое начальство, в камере немного прибирали.

Впрочем, все эти ужасы не имели ровным счетом никакого отношения к маленькому Клаусу, которого никто ни не собирался подпускать к опасным колдуньям ближе, чем это предписывал тюремный устав.

* * *

Однажды, когда Клаус сидел на крылечке своего дома, мастеря деревянного солдатика, к нему подошел палач Филипп Баур, который числился вторым в Оффенбурге палачом. Первым был Петер Миллер. Кроме них палачову работенку справляли еще несколько судебных исполнителей, но главными все же были Петер и Филипп.

Обычно Филипп Баур подменял отца Клауса в случае его болезни или когда главному палачу нужно было куда-нибудь отлучиться.

– Привет, Клаус! Ты не занят? – спросил его Филипп, по-мальчишески поигрывая расшитым кушаком. – Не хочешь зайти ко мне?

Клаус послушно поднялся, решив, что должно быть Геру Бауру понадобилась его помощь. Стражники частенько посылали мальчика в соседний трактир за пивом, давая ему при этом монетку на пряник, а жены тюремщиков нередко просили его что-нибудь приколотить в доме или помочь поднести тяжелую корзину. Такая работа традиционно вознаграждалась спелым яблоком, засахаренными грушами, а то и только что снятым со сковороды жареным пирогом с требухой. Но мальчик был рад помогать соседям и просто так, уж больно скучно одному сидеть дома, ожидая, когда отец возьмет тебя с собой поиграть в комнату пыток.

Филипп шел впереди, засунув руки в потертые и вылинявшие настолько, что уже не возможно было определить их изначальный цвет, штаны, на нем была мятая рубаха и кожаный жилет на распашку. В отличие от любящего чистоту и порядок Петера, Филипп был больше похож на землекопа, нежели на судебного исполнителя и второго палача.

Подойдя к дому, Гер Филипп распахнул перед мальчиком дверь, приглашая его зайти внутрь.

Клаус никогда прежде не бывал в доме палача Баура, поэтому теперь он озирался по сторонам, разглядывая неожиданно богатую обстановку. На дверях были тяжелые шторы с золотым рисунком, а под ногами теплые, аккуратные коврики зеленого цвета. На стене висело небольшое зеркало в виде сердечка. Под зеркальцем была прикреплена полка, на которой лежали шпильки и ленты, при помощи которых крепились шляпки и чепцы фрау Баур и их с Филиппом дочери Эльзы.

Другая полка у самого пола предназначалась для уличной обуви. Вешалка для одежды прикрывалась небольшой ширмой, так что Клаус ее поначалу не приметил.

Разрешив мальчику не разуваться, Гер Баур проводил его в комнату, но вместо работы, которую ожидал Клаус, Филипп посадил его за стол и, принеся из кухни пышущий жаром чайник, разлил по чашкам ароматный напиток. Тут же на столе оказались свежайшие лепешки и две миски с медом, куда Гер Баур рекомендовал макать лепешки, чтобы было вкуснее. Кроме этого, он достал из резного и очень красивого буфета бутылочку малаги и, подлив ее в чай, предложил мальчику. На закуску, кроме лепешек, пошли лесные орехи и сушеные фрукты, которые в этом году стоили аж по десяти альбусов за горсть.

Угощая мальчика горячим чаем со сладостями, Филипп рассказывал ему о том, что всегда мечтал иметь сына, которого он мог бы обучать мастерству. Чета Баур жили вместе уже более двадцати лет, но кроме красавицы дочери других детей им так и не подарил господь. Правда, в своей единственной дочери – семнадцатилетней Эльзе Баур – Филипп и его жена Жанна души не чаяли, одевая ее как принцессу и ежечасно балуя. Но сын – это же совсем другое дело. Кому старый Филипп передаст премудрости мастерства? Кого обучит тонкостям, помогшим ему лично сколотить недурственное состояние? Во всяком случае, не этим лодырям и бездарностям, судебным исполнителям Бэка и Веселину, которые даже винты как следует закрутить не могут, не то, что воспользоваться ведьминым троном или лестницей для растягивания. Куда им, только и думают, как деньгу загребать да пузо набивать. И уж, конечно, не Михелю Мегереру, что ходит в учениках отца Клауса. Таких олухов, как этот Михель, еще поискать нужно. Потому, как мало того, что Михель Мегерер трус, каких мало, так он еще и до баб чрезмерно охочь. А это в палачовом деле недостаток самый скверный. Потому, как работать приходится с одними только женщинами, а тех следует донага раздевать да по разному связывать и выкручивать, так что человеку более чувствительному и смотреть-то тошно.

А ведьмы – они ведь, прежде всего, бабы и бабы хитрые. Вот прознает одна такая, что Михель Мегерер к ней воспылал страстью, и поставит условия, мол, я тебе – а ты мне. А Михель, он же дурак наипоследний, уши развесит и непременно бабу ту из тюрьмы вытащить попытается. А это же прямая дороженька на виселицу!

Так что, как-то само выходило, будто Филипп Баур оказывался кругом прав, и, действительно, не мог никому передать своего умения.

Все это было очень печально, отчего полупьяный Клаус жалел старину Филиппа чуть ли не до слез. Его то распирала обида за такого доброго и обходительного человека господина Баура и его жену, и он мечтал отправиться к господу, чтобы спросить его по-свойски, отчего тот не желает осчастливить семью Гера Филиппа долгожданным младенцем, то был готов прямо сейчас жениться на его дочери, с тем, чтобы Филипп мог называть его зятем и знал, что его знания и опыт не пропадут даром.

Он хотел было уже сделать это великодушное предложение, проглотив даже тот факт, что Эльза старше его на целых семь лет, а ему самому еще рано думать о женитьбе. Подумаешь, большое дело, когда речь идет о престиже профессии и о том, чтобы доставить удовольствие такому милому человеку, как палач Баур.

Потом Филипп вдруг опустился на корточки и, подняв расшитый шелком подзор, свисающий с кровати, извлек оттуда сундучок с инструментами. Обрадованный, что есть возможность блеснуть знаниями, порадовав тем самым добрейшего хозяина, Клаус тут же опустился на колени рядом с заветным ящиком и начал рассказывать, что там и для чего. Довольный Филипп то и дело кивал, хваля мальчика и гладя его по голове.

Время пролетело незаметно, так что, когда за окном послышался голос матери Клауса, зовущей его домой, мальчик с плохо скрываемым сожалением в голосе попрощался со своим новым другом.

Глава 9

Палачовы деньги

Не все наши злые помыслы исходят от черта. Они часто рождаются из движений нашей собственной воли.

Августин из книги «О церковных догматах»

На следующий день Клаус специально сидел на крылечке, поджидая, когда работающий в этот день Филипп выйдет из двери тюрьмы подышать свежим воздухом или отправится домой обедать, чтобы перекинуться с ним парой слов.

На самом деле он, конечно же, хотел продолжить начатый вчера разговор, но был бы доволен и простым приветствием, которым обычно обменивались между собой соседи. Он просто хотел увидеть господина Баура и еще раз почувствовать вдруг вспыхнувшую вчера дружбу.

Вопреки самым смелым ожиданиям мальчика, палач Баур не только поздоровался с ним и пожал ему руку, а еще и пригласил зайти в тюрьму, где он в этот день должен был дежурить в паре с Веселином.

Клаус много раз бывал в тюрьме и раньше, поэтому не заставил просить себя дважды.

На этот раз господин Филипп приготовил бутылку наливки и пирог с говядиной, который дала ему с собой жена. Откушав и поболтав о пустяках, Филипп вдруг сделался серьезным и спросил Клауса, собирается ли он служить в Оффенбурге вместе со своим непревзойденным в мастерстве отцом, или отец примет, наконец, должность комиссара, оставив работу на Клауса.

Обо всем этом мальчик не имел никакого понятия. Тогда Филипп поинтересовался, где, по мнению Клауса, лучше работать – на постоянном месте при каком-нибудь суде, тюрьме, или на разъездах.

Мальчик сказал, что, вероятнее всего, более интересно было бы переезжать с места на место, на что Филипп рассмеялся, заметив, что лучше работать там, где больше платят.

Он – Филипп уж поездил по свету. Был и в Баварии, где еще жива легенда о том, как сын местного герцога, вопреки воли отца женился на простой банщице. А отец потом, обвинив невестку в колдовстве, спешно произвел дознание, суд, да еще и утопил бедняжку, пока сын со свитой и друзьями был на охоте.

Правда, с утоплением там заминочка вышла, местный палач оказался незнакомым с методикой проведения этой казни, он привязал железный лом к волосам приговоренной и сбросил ее в воду. Но лом отвязался в воде, и женщина спаслась. Так что пришлось топить ее во второй раз. Уж он-то, Филипп, не опростоволосился бы таким образом. После того случая в Мюнхене всегда служили самые лучшие палачи.

Работа в разных княжествах отличалась только тем, что приходилось привыкать к твердым ценам, принятым на этой земле, хотя, по сути дела, оплата мало чем отличалась. Везде все было похоже, и повсеместно оплата зависела от сделанной работы. Потому что это же форменное безобразие, когда палач получает, как простой солдат, фиксированное жалование. Так же никакого старания не будет.

Например, в Лейпциге, кроме всего прочего, местный герцог оплачивал само присутствие палача на пытке. Это стоило 2 гульдена и 30 геллеров. Так что, даже если допрос каким-то чудным образом обходился без пыток, что случалось, правда, крайне редко, палач мог рассчитывать хотя бы на эти скудные барыши. В то время как в баварском Мюнхене палачу не платили ни альбуса за то, что он поднимал свой зад с супружеской постели и шел на допрос. Но зато там платили целый рейхсталер за то, что палач показывал перед допросом с пристрастием орудия пыток подозреваемым, запугивая их.

Порка розгами в Дармштадте оценивалась в 3 гульдена 30 крон, в Мюнхене 1 рейхсталер, включая стоимость прутьев, которые должен был закупать сам палач или его помощник. Здесь могли выгадать палачи, имеющие сыновей, так как, в то время когда сам палач был занят более серьезным делом, сынок мог сбегать к ближайшему пруду и наломать там свежих веток, не платя торговцам.

Но ни в Дармштадте, ни в Мюнхене, никто не мог сказать точно, сколько ударов полагается на одну порку! Каково?! – он весело шлепнул Клауса по плечу. – Понимаешь, один лентяй ударит пять-шесть раз и все, а другой может и увлечься. А платят-то, платят одинаково!

Во всем нужен точный расчет, чтобы никто не смел отлынивать. В Косфельде, например, помощник палача стоит рядом и считает удары, за каждый – палач получает по 4 крейцера. Но прутья опять же за счет палача.

В Дармштадте сжатие ноги в испанском сапоге или зажимание пальцев в тисках может принести палачу 2 гульдена 30 геллеров, а у нас в Оффенбурге 1 рейхсталер 26 альбусов, и ни на один альбус больше. Но зато у нас палач получает целых 2 гульдена 26 альбусов за вправление вывихнутых суставов после пытки и лечение ожогов и ран мазью. В Косфельде же палачи, точно добрые самаритяне, обязаны лечить этот сброд на свои средства! – он хлопнул себя по коленкам и, вскочив, прошелся по комнатке. – А не лечить нельзя! Потому как, если у тебя человек помирает после первой же пытки, ты же не получишь того, что можешь заработать в ходе последующих допросов! А казнь – это же самые большие деньги! Но если у тебя подох преступник до казни, за казнь тебе ни за что не заплатят! Мало этого – судья еще может привлечь тебя к денежному штрафу или назначить до пятидесяти ударов по спине. А после порки, какая уж тут работа! Лежишь строго на животе и повернуться не моги. Ни тебе сесть, ни рукой пошевелить. Помочиться в горшок – пытка.

Было заметно, что Филипп знает, о чем говорит, и пороли его за смерть подследственных и штрафы налагали далеко ни один раз.

– Я еще не сказал о сожжении заживо! – по лицу Филиппа поползла довольная улыбка, рука потирала руку. – В Дармштадте за это платили 14 гульденов. Но сюда уже входило все про все. В Мюнхене за тоже 4 флорина. И еще приходится делиться с помощниками, потому как одному трудно со всем справиться. А вот в Косфельде – как раз полнейший порядок – само сожжение стоит, конечно, неправдоподобно низко, – он сделал выразительную паузу, предоставляя мальчику назвать цену, но когда Клаус запнулся, Филипп выдавил из себя: – Всего 4 флорина! – брызнув при этом слюной. – Но зато там все прописано по пунктам: сложить костер 1 флорин, высыпать пепел сожженной в освещенную воду – еще флорин. И дальше аккуратно пункт за пунктом.

– Вот, такие пироги. – подытожил сказанное Гер Баур. – Жаль, что не все палачи понимают это. Твой отец, например, лучший в Оффенбурге, да и вообще – лучший. Но, только одного не пойму, как он может выпускать на свободу ведьм, всего лишь проткнув их в нескольких местах иглой? Ведь проверка иглой по деньгам – мелочь. Если же ты палач и отпускаешь подозреваемых, мол, они не виновны, кого ты, прежде всего, этим наказываешь?

– Никого не наказываешь. – не понял вопроса Клаус. – Кого же наказывать, если виноватых нет.

– Вот-вот, тогда самыми виноватыми получаются родные и близкие палача. Потому как папа не сумел выбить из глупой, пустой старухи, которую уже ему словили и готовенькую притащили, признания в связи с нечистым. А значит, он на ней ничего толком не заработал, и, вместо того, чтобы кушать сдобные булки с медом и есть крольчатину, его семья, точно проклятые французы, день-деньской хлебает пустую луковую похлебку. Ну, разве ж это справедливо?!

– А посылать невиновных на казнь справедливо? – заступился за отца Клаус.

– Людишки, они завсегда в чем-нибудь да виноваты, ни в этом, так в другом. Ну, ни в колдовстве, так в блуде с соседом. Ни в полетах на шабаш, так в воровстве. Какая разница кого и за что? Господь справедлив и сам разберется, кто у него по какому делу пойдет. К тому же, раньше умерший человек не успевает сделать кучу пакостей, которые, быть может, дьявол уже приготовил для него! А значит, на том свете ему уже меньше отвечать. Что же касается невиновного, то тут и вовсе замечательно все выходит. Потому как, коли палач казнит невиновную, господь непременно ее сразу же в рай и определит. Следовательно, палач он кто? – Он молодец! И потом, если ты думаешь, что на нашем ремесле можно кучу золота загрести и дворец до неба выстроить, то это не так. Мы, палачи, получаем сущую ерунду по сравнению с тем, что идет нашим господам и в городскую казну, следовательно, мы уничтожаем злых и вредных людишек и, одновременно с тем, приносим ощутимый доход в казну.

– Вот, погляди, например, у меня даже один документик сохранился, – Гер Баур порылся в кармане подбитой мехом телогрейки и вытащил оттуда сложенный вчетверо листок, – ты читать-то умеешь?

Клаус утвердительно кивнул головой.

– Погляди вот расценочный лист на казнь знаменитого разбойника и колдуна фон Бера, которую столь блистательно провел твой отец. Погляди, господин Петер Миллер, как непосредственный исполнитель воли суда, то есть палач, получил от города 10 рейхсталеров 5 альбусов. Говоря откровенно – не жирно, но и совсем не плохо. Сколько у него перебывало этих фон Беров... Другое дело, что здесь же мы видим, перед казнью был устроен торжественный банкет в честь поимки и предстоящей казни разбойника, на который ушло 30 рейхсталеров и 30 альбусов! – он отодвинулся от Клауса, наблюдая за его реакцией. – Каково?! Это же втрое больше по сравнению с тем, что получил твой отец, который, в сущности, и проделал все дело, за исключением самой поимки негодяя!

Скажу для сравнения, что за содержание фон Бера в течение, кажется, полутора месяца под стражей и в уплату самой стражи со всеми тюремщиками, конвойными и сторожами ушло всего-то 33 рейхсталера 25 альбусов.

Ты понимаешь, о чем я? Даже если палач и вытягивает клещами ложное признание, тем самым зарабатывая себе медный грошик, его нельзя за это винить. Потому что эти деньги необходимы ему для поддержания собственной жизни, а также жизни жены и возлюбленных чад, которые должны быть накормлены и одеты, которые должны каждый день получать приятные эмоции. В то время как отец семейства обязан ежедневно нырять в само адово пекло за парой-тройкой вшивых рейхсталеров!

Лицо Гера Баура при этом раскраснелось, на лбу выступил пот.

– Я говорю это к тому, милый Клаус, что комиссары, палачи и тюремщики недовольны тем, что делает твой отец. Он слишком уж совестливый, слишком добрый и благородный палач. Рядом с ним мы не можем зарабатывать столько, сколько нам дает господь. Поэтому я не удивлюсь, если в один из дней, если ты, конечно, не попросишь его принять должность комиссара и уехать от нас, ему на голову может свалиться его же топорище, которое вдруг окажется плохо приделанным к основанию, или он вдруг споткнется спьяну и упадет в горящий камин. Всякое бывает. Но не давать нам зарабатывать то, что дал нам всемогущий гос…

– Или дьявол! – В дверях, бледный и взволнованный стоял Петер Миллер. Клаус тот час же бросился к отцу, плача и умоляя простить его за невольную измену.

– Еще раз попытаешься соблазнять или запугивать моего сына, пожалеешь, что родился на свет. – коротко посулил Петер. – Правда, я тебя убивать, скорее всего, не стану, а просто сообщу куда следует о том, как ты мухлюешь с иглами, и тебя погонят взашей, отправив все твое имущество в казну. Но, ежели только я сообщу кому-нибудь свыше или проболтаюсь на исповеди о том, что ты соорудил с распятьем… – он сокрушенно покачал головой. – Тебя ждет, по меньшей мере, четвертование!

С этими словами отец забрал сына и вместе они вышли из душной тюрьмы.

Глава 10

Палач палачу рознь

Опыт, практика и многообразные занятия дают судьям столько знаний, что они могут вернее решать, что дозволено, а что нет.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Они молча прошли через тюремный дворик и вернулись домой. Клаус чувствовал себя виноватым, Петер думал о своем.

Отец первый поднялся на крыльцо, вытирая о коврик ноги, Клаус замешкался, в последний момент приметив фигуру молодого человека, подпирающего спиной стену дома и качнувшегося на встречу мальчику так, словно хотел что-то ему сказать.

Им оказался сын священника из церкви Девы Марии, что за мостом, недавно окончивший университет с дипломом бакалавра медицины, Густав Офелер. Не смотря на разницу в возрасте, Густаву было двадцать лет, он всегда был добр к младшим ребятам, и несколько раз даже выручал Клауса мелкой монеткой для игры в шарики.

Косясь на отца, Клаус поздоровался с Густавом, показывая глазами, что сейчас ему не до него. Вслед за отцом мальчик вошел в дом, продолжая думать о Густаве, явно не случайно забредшего в их район и теперь оставленного на улице, точно он и не человек, а какой-нибудь приблудный щенок.

Он хотел было уже сказать отцу об Офелере. Но едва он открыл рот, как Петер быстро присел перед сыном на корточки, держа его руки в своих и заглядывая в глаза.

– Тебе что сильно нравится Филипп Баур? – горячо зашептал он. – Он же не друг тебе, неужели не понятно?!

– Не нравится… – глаза Клауса увлажнились слезами. – Мне просто было очень скучно, а Гер Баур так занятно рассказывает. С ним так интересно, и потом мы говорили о моей будущей профессии, о нашей профессии. Ты же сам не раз говорил, что я должен учиться, вот я и…

– Учиться гробить свою душу? Ради всего святого, Клаус! Если хочешь погубить свою бессмертную душу, сделай это с наименьшим вредом для окружающих! Ведь Филипп Баур посылает на смерть невинных, кровь которых когда-нибудь падет на его грешную голову!

– Но… разве палач не должен убивать людей? – Клаус старался не смотреть в пронзительные глаза отца и не дышать в его сторону, понимая, что с такого расстояния, он без труда учует запах вина.

– Палач исполняет приговор. Это так. Палач помогает в дознании: при помощи простого шила я могу доказать, что женщина ведьма или что она не имеет отношения к колдовству. Но я делаю это честно. Нашел ведьмин знак – говорю об этом судье. Не нашел, проверил еще раз. Нет – значит, нет. И мне плевать, что об этой женщине ходит дурная слава. Что ее не любят соседи или на нее поступил донос.

Когда у пивовара киснет пиво, он желает выместить зло на ком-либо. Обвинить кого-то другого, но только не себя, за то, что допустил ошибку во время закладки сусла. Вот он сидит в своем погребке, чешет бороду и припоминает события минувшего дня. А потом является в суд с жалобой, мол, именно в этот день мимо его дома прошла баба с черным котом, которая к тому же остановилась и попросила его хозяйку вынести ей чашку воды. Когда женщина ушла, он открыл бочку, пиво в которой оказалось кислее уксуса. Кто же эта женщина – если не ведьма?!

После этого «ведьму» хватают, и палач должен определить, действительно ли она ведьма или пивовару все привиделось. Так вот, Бауру безразлична вина этой женщины, он только считает, сколько получит за пробу иглой, сколько за растягивание, сколько за сжатие. Поэтому он специально затягивает проверки, требуя новых и новых допросов. И в результате измученная и искалеченная женщина признается в том, что наложила порчу на бочонок пива. Признается в чем угодно, лишь бы ее только прекратили истязать.

Еще десять лет назад от палача требовали искать конкретное ведьмино клеймо – родинку или пятно в виде кошачьего или собачьего следа, или чтобы оно было похоже на козла. Причем, при прокалывании это место должно было быть нечувствительным, и из него не должна была течь кровь. Сейчас стараниями таких палачей как Баур мы ищем точку, которую, может быть, вообще не видно, мол, ведьмино клеймо находится глубоко под кожей. То есть, палач тычет иглой куда ни попадя, пока не найдет похожее место.

Так что, если прежде не честный палач мог сам тайком нарисовать на теле подследственной кошачий след, теперь… – Петер махнул рукой, поднимаясь и потирая натруженные колени. Они вошли в светелку, где на столе была постелена белая скатерть с вышивкой и стояла миска с яблоками.

– Но, господин Баур проводит испытание иглой в присутствие судейских, которые видят все и свидетельствуют затем в суде. – Клаус вошел в комнату вслед за отцом и сел на стул у стола, глядя на румяное, смотрящее на него яблоко. – Нарисовать клеймо это одно, но сделать так, чтобы из ранки не текла кровь…

– Ты прав, в этом-то и состоит дьявольский умысел Филиппа и ему подобных. Дело в том, что мы используем иглу с так называемым треугольным кончиком и утолщением к основанию. Такая игла прорезает ткани и как бы расширяет дыру, из которой естественно течет кровь, в то время как Филипп и его дружки берут тончайшую иголку с закругленным кончиком. Эта иголка может войти в тело человека, вообще не вызвав кровотечения, или сделать его настолько минимальным, словно такового и не было.

Кроме того, я уже слышал о специальном шиле, иголка в котором убирается в рукоятку, как нож комедианта. То есть, палач прижимает рукоятку к телу подследственной так, что все думают, будто бы иголка вошла в плоть, в то время как она скрылась в рукоятке. Женщина не чувствует боли – клеймо найдено!

Клаус посмотрел в окно, с удивлением для себя приметив, что Густав Офелер все еще мнется там, так и не собравшись с силами подергать дверной колокольчик.

– Это очень грязно и гадко. – наконец подытожил Клаус, беря яблоко и вытирая его о свою курточку. – А дьявол действительно метит людей своим клеймом?

– Не знаю. – утомленно отец сел рядом с ним, смотря в пол. – Мне только известно, что ведьмино клеймо реальность. И если можно послать на костер только тех, у кого не идет кровь и кто не ощущает боли, я так и делаю. Но остальных – остальных я рекомендую суду отпустить за недоказанностью связи с дьяволом и преступлений против церкви. И если я не прав – пусть господь накажет меня за это заблуждение. Наша профессия грязна и мерзка! – Он снова поднялся и подошел к окну, смотря на начавший накрапывать дождик. – Но… человеческая злоба в сто крат грязнее, поэтому я утверждал и продолжаю утверждать, что для этих несчастных мы палачи – единственная и последняя надежда на человеческую справедливость. Потому что – если Папа сказал, что следует казнить только обладателей чертовой метки или, как ее еще называют, ведьминого клейма, то у нас появляется реальный шанс спасти остальных.

В городе Ортенау раз в неделю проходит лекция для палачей, судебных исполнителей и юристов, на которой ученые мужи будут рассказывать о пробе водой, которую святейшая церковь рекомендует использовать после пробы иглой, если последняя дала положительный результат. Кто знает, может быть, после того как была отменена проба раскаленным железом, эта проба водой позволит нам спасти от огня невинных. Я давно уже отпросился у нашего бургомистра, и он через месяц даст мне подорожную и письма к хозяину Ортенау, чтобы я мог все как следует разглядеть и перенять.

Кстати, – он повернулся к сыну, подзывая его к себе, – не кажется ли тебе, что это, господин, который уже битый час мокнет под нашими окнами ни кто иной, как ученый бакалавр Гер Густав Офелер? Если так, беги и зови его в дом! Еще не хватало, чтобы тот, кто должен лечить других сам слег в постель от простуды!

Глава 11

История одного похищения

Действительный же демон блуда и князь инкубата и суккубата называется Asmodeus (Асмодей), а в переводе – «носитель суда».

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Едва Клаус выскочил в переднюю, как в дверь кто-то громко постучал. Мальчик распахнул дверь, но на пороге стоял не Офелер, которого Клаус намеревался позвать на чай и который был в этот момент у окна на другой стороне дома.

Перед Клаусом стоял невысокий человек с тонкими усами и острым лихорадочным взглядом. Одет незнакомец был в потертый камзол цвета вареного рака, с расшитыми на груди золотыми позументами, как одевались обычно офицеры личной гвардии бургомистра. В руках его была черная шляпа с красным страусовым плюмажем, которой он, судя по всему, очень дорожил.

Скользнув взглядом по лицу мальчика, офицер заглянул в дом, и, приметив Петера, поклонился ему, проходя в светелку.

– Вас срочно просят прибыть в кабинет начальника тюрьмы. Верховный судья Себастьян фон Канн и окружной судья Иероним Тенглер уже там. – сообщил он официальным тоном, с трудом переводя дух, отчего можно было вообразить, будто бы он был вынужден бежать вместо того, чтобы как все офицеры скакать на коне или ехать в карете. – Мы поймали мерзавца, так что теперь дело за вами. Дело деликатное, но там без бутылки сам черт ногу сломит… – более доверительно продолжил он.

Петер быстро переоделся за старенькой ширмой и, наскоро попрощавшись с сыном, вышел вслед за офицером.

Мальчик остался один.

На самом деле происходило следующее: единственную дочь барона Шварцкофа, наследницу огромного состояния и самую завидную после дочери самого губернатора невесту, угораздило влюбиться в картежника, волокиту и сорви голову – тридцати двух летнего офицера из Дармштадта Ганза Гортера. У которого мало того, что просто не водилось денег, Ганз Гортер был в долгах как в шелках, пил, гулял, водил компании с местными отбросами общества и дрянными девками и попеременно состоял любовником нескольких богатых вдовушек, которые одевали его, кормили и периодически выкупали из долговых ям.

Увидев как-то в окне красавицу дочку барона Шварцкофа юную Мари, волокита тотчас выяснил о ее приданом и остался приятно-довольным известием. После чего он начал фланировать под окнами девицы, рассказывая ей о своей пламенной любви и умоляя бежать с ним.

Вскорости ему удалось-таки склонить фреккин Мари дать ему согласие на побег. Подготовив коляску и сообщив девушке, что в одной деревенской церкви их ждет священник, он назначил время побега и сообщил, что будет ждать ее за домом барона. Кутаясь в накидку с капюшоном, девушка вышла через заднюю дверь, придерживая подол платья, чтобы оно не намокло от росы, пробежала по дорожке сада до калитки, где ждал ее красавец жених. Дрожа от страха и любви, юная баронесса прижалась щекой к мундиру красавца Ганза, уже видя себя фрау Гортер, когда тот бережно взял ее за ручку и, ласково, но властно обнимая за плечи, открыл перед ней дверцу в карету.

Через секунду Мария Шварцкоф оказалась окруженной кромешным мраком. В карете были задернуты занавески, она хотела посмотреть в последний раз на дом, в котором выросла, но ее возлюбленный тут же плотно закрыл за собой дверь, притиснувшись к девушке и обдавая ее винными ароматами.

Она попробовала открыть окошко, но похититель тут же удержал ее за руку, не давая возможности запомнить дорогу. Желая немного отвлечь девушку, он сжал ее в объятиях и страстно поцеловал в губы.

Мария ответила на поцелуй, воображая себя героиней какой-то старинной легенды, романа или сказки, которые обычно рассказывают друг другу юные девушки.

Тревога, появившаяся в начале из-за зашторенных окон и излишней таинственности, понемногу отступила на второй план.

«Должно быть, все идет как нужно, – думала Мария, – меня же еще никогда не похищали. Откуда мне знать?!»

Они ехали какое-то время, не разговаривая. По тому, что телега стала вдруг больше трястись, баронесса поняла, что они выехали за город. Тем временем, ее кавалер налегал на нее все больше и больше, так что не привыкшей к подобному обращению девушке сделалось трудно дышать. Она попыталась отстраниться от Густава, но он только рассмеялся в ответ.

– Куда вы так торопитесь, мой дорогой? – Мари попыталась смягчить остроту ситуации. – После венчания я буду принадлежать вам полностью и на всю жизнь.

– После венчания! – Гортер вновь залился звонким смехом, который вдруг так не понравился его юной невесте.

– А знаете ли вы, что за ваше сопротивление, я могу вообще не жениться на вас? – спросил он с издевкой в голосе. – Тем не менее, ваши родные уже начали вас искать, и, даже если я отпущу вас сейчас на все четыре стороны, для них вы все равно будите потерявшей девичью честь блудницей. Кто поверит, что вы были с таким человеком как я, и остались нетронутой? Ваша репутация и репутация вашего отца навеки окажутся погубленными. Поэтому, мой вам совет. Не ерепеньтесь и, главное, не мешайте мне сделать то, ради чего мы сегодня предприняли столь смелый вояж. И тогда, быть может, я помилую вас и соглашусь принять от вашего отца выкуп и приданое и назовусь его зятем.

Глава 12

Зять барона Шварцкоф

Демон заносчивости называется Lewiathan (Левиафан), т. е. «добавление», т. к. черт при искушении Адама и Евы обещался добавить им богоподобие.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Проклятый Гортер сдержал слово. Он поселил Мари Шварцкоф в деревенском домике под охраной своего денщика, где жил с ней как с женой три дня, за которые он регулярно высылал письма отцу девушки с угрозами и требованием о выдачи ему ее приданого. А так же дополнительно крупной суммы денег и гарантий о том, что будущий тесть поможет Ганзу Гортеру получить приличествующую положения зятя барона Шварцкоф должность.

Три дня унизительного плена, за которые Ганз Гортер то грозился отрезать своей юной невесте пальцы, чтобы послать их в коробочке отцу, то запирал ее в холодном подвале, то грозился, что за непокорность она будет отдана на потеху солдатне. Юной Мари Шварцкоф казалось, что она попала в ад. Каждое утро она писала отцу, умоляя спасти ее из позорного плена, после чего в течение дня выполняла всю черную работу по дому, чтобы к ночи сделаться покорнейшей рабой своего похитителя, служа ему в постели.

Так днем коварный Гортер отправлялся в Оффенбург, для того чтобы встретиться с отцом «невесты», а ночью он изводил ее своими ласками.

Через три дня барон согласился передать приданое своей дочери и все деньги за выкуп своему будущему зятю, после чего Ганз Гортер как честный человек должен был в присутствие отца обвенчаться с Мари. Встреча была назначена за старым кладбищем, в маленькой церквушке, где уже грезившего себя богатым и уважаемым человеком жениха ждали гвардейцы бургомистра и личная охрана барона Шварцкоф.

Схваченный во время получения выкупа «жених» был доставлен в тюрьму, куда вскоре после этого был приглашен главный палач Оффенбурга Петер Миллер.

Дело с дочкой барона было настолько щекотливым и тонким, что судейские желали покончить с ним как только возможно быстрее, поэтому верховный судья фон Канн приехал в тюрьму сам, а не стал вызывать никого к себе домой или в судейскую палату, дабы не терять драгоценного времени.

В тесной комнате начальника тюрьмы сидели все участвующие в деле: лица сам верховный судья Себастьян фон Канн, окружной судья Иероним Тенглер, принимающие участие в захвате похитителя и освобождении его жертвы офицеры стражи, а так же секретари суда и писари.

Когда с поклоном туда вошел Миллер, судья фон Канн сразу же приступил к делу:

– Итак, господа. Господин главный палач. Дело, которое мы сегодня рассматриваем, имеет первостепенную срочность и такую же важность, так как задействована честь одного из знатнейших и богатейших людей в Оффенбурге и непосредственно его дочери.

Имена не произносились, но все и так знали о ком речь, так что предосторожности были излишними.

Миллер улыбнулся этой мысли, и тут же судья обратился к нему:

– Не скрою, вся надежда на вас, мой друг. Если вы не справитесь с насильником и похитителем до темна, завтра весь город будет вопить о бесчестье девицы… – он замялся, разводя руками. Мол, как тут по-другому сказать. Зашифровывай, перезашифровывай, а бесчестье все одно бесчестьем останется.

– Ваша честь, – Петер поднял на судью свои ясные голубые глаза. – Я, конечно, рад помочь. Кроме того, это моя обязанность перед городом, но только не уточните ли вы, что именно я должен сделать?

– Похититель и насильник пойман, девица спасена и в настоящее время вместе со своим отцом находится недалеко отсюда с тем, чтобы прибыть в тюремную часовню по первому вашему зову.

– Вы хотите сказать, что я должен заставить Ганза Гортера жениться на госпоже… – Петер закашлялся, чтобы не назвать всем известного и давно пытающегося сорваться с уст имени.

– Вот именно. Мы не можем послать на казнь мерзавца, потому как в этом случае благородная девица будет опозорена до конца своих дней. Поэтому барон и обещает прекратить преследования Гортера, назвав его своим зятем.

– Разве мало того, что проклятый Ганз Гортер похитил девушку из благородного дома и мучил ее несколько дней? Вы требуете от меня, чтобы я помог передать теперь ее же ему, чтобы господин Гортер продолжал издеваться над несчастной теперь уже на законных основаниях?!

– Что делать, господин Миллер! – судья Тенглер всплеснул руками. – Что делать, нам придется подчиниться! Высокому суду остается одно из двух, либо казнить насильника, либо заставить его жениться на своей жертве, тем самым смыв ее позор.

– Какой позор?! – Петер понимал, что зашел уже за дозволенную грань, но не мог остановиться. – Ваша честь, – Миллер резко развернулся, так что его взгляд встретился с взглядом окружного судьи, – разрешите вопрос, как поживает ваша дочь?

Удар достиг цели, судья Тенглер смертельно побледнел, затравленно глядя на палача.

– Скажите, Гер Тенглер, можете ли вы, находясь в здравом уме и трезвой памяти, отдать свою дочь, чуть было не умершую от холода в заброшенном доме, смогли бы вы после спасения вернуть ее в руки ее похитителя, если бы обстоятельства были схожими?

– Моей дочери только шесть лет… – язык судьи заплетался, он облизал пересохшие губы, с ужасом обводя взглядом присутствующих.

– Как вы знаете, по предписанию, взятому из книги господ Инститориса и Шпренгера, девочка шести лет считается пригодной к соитию и деторождению.

– Но дьявол фон Бер не насиловал мою дочь! Он похитил ее единственно с целью получения выкупа! Клянусь богом, господин верховный судья, он не дотронулся до моего ребенка!

– А если бы! – Петер не сводил с судьи приковывающего взгляда. – Если бы госпожа Мария Шварцкоф была ваша дочь, вы отдали бы ее во второй раз в руки насильнику?

– Я? Никогда! Я уехал бы из города и увез отсюда мое дорогое дитя, чтобы никто, никто в целом мире не узнал о ее позоре и не посмел бы косо глянуть в ее сторону. Я дрался бы, наконец! С фон Бером, с Гортером, с целым миром! – судья тяжело отдышался. – Но, хотя… откуда я знаю… То есть, я хотел сказать, что господин барон дал нам четкие инструкции, и вы должны, нет, просто обязаны спасти честь его дочери.

– А какое наказание тогда понесет ее соблазнитель? Ее мучитель? Как я должен казнить его? В наказание он сделается зятем барона? Порядочным человеком? Получит в жены красавицу баронессу? Наследует титул? Кучу денег? Должность? Тогда все молодые люди начнут воровать богатых девиц, насиловать их и затем получать титулы и поместья!

– Так или иначе, либо беритесь за дело, либо за него возьмется Филипп Баур. – снова взял слово притихший было во время перепалки фон Канн. – Все, что я хотел бы услышать от вас, это время, которое понадобится вам для того, чтобы сломить волю подлеца, принудив его к браку с девицей Шварцкоф. Черт возьми, Миллер, из-за вас я сам произнес это имя, хотя обещал господину барону, что все останется в глубочайшей тайне.

– Останется, как же… – усмехнулся сидящий тут же офицер Мейфарт. – Да этот Гортер, что сорока, языком мелет почище мельницы.

– Для того, чтобы ответить на ваш вопрос, мне сперва нужно взглянуть на задержанного. – Миллер помялся еще какое-то время, ожидая решения судей, но поскольку никто не препятствовал ему, палач поклонился и вышел из комнаты начальника тюрьмы, прикрыв за собой дверь.

Спускаясь в подвал, где должны были приготовить к пытке Ганза Гортера, Миллер вдруг увидел, что его сын, которого он оставил дома, преспокойно сидит на одной из ступенек лестницы, чертя мелом что-то на полу. Нимало не удивившись сыну, Петер кивнул ему и, когда мальчик поднялся и пошел за отцом, не стал ему в этом препятствовать – какой ребенок не хочет похвастаться перед сверстниками, что первым видел пойманного разбойника.

Прекрасно зная расположение тюрьмы, Петер понимал, что Ганза Гортера могли поместить либо в камеру предварительного заключения, либо в подвал, где проходили непосредственно пытки. Но поскольку все происходило в столь спешном порядке, десять против одного, что и преступника уже приготовили для него в камере пыток.

Его расчеты оказались верны, и вскоре Петер Миллер узрел Ганза Гортера. Им оказался изумительно красивый мужчина в снежно-белой сорочке с кружевными оборками на рукавах, коротких сатиновых панталонах серого цвета и черных башмаках из дубленой козлиной кожи. Должно быть, во время задержания на кладбище он потерял свой камзол и шляпу. Но, если не считать этих мелких деталей, во всем остальном его вид был безупречным.

Стоящие возле Гортера стражники одновременно поклонились палачу, не говоря ни слова и не мешая Миллеру разглядывать свою жертву.

Ганз Гортер был прекрасно сложен – с широкими плечами, тонкой талией и крепкими ногами. Его густым каштановым волосам, которые Петер поначалу принял за парик, могла бы позавидовать любая девушка.

Тем не менее, прекрасно разбирающийся в людях Миллер тут же распознал в лице и фигуре Гортера черты безнадежной испорченности и скверных наклонностей. Он понял, что этот красивый, богато одаренный от природы человек знает цену своей внешности и умеет пользоваться ею, точно разменной монетой. В считанные секунды он словно перенесся в мир этого такого красивого и такого опасного человека, увидев богатых женщин, отдающих молодому авантюристу деньги и драгоценности мужей, а затем вынужденных побираться по папертям или кончать жизнь самоубийством. Увидел, как оскорбленный красавчиком Гортером муж убивает изменившую ему жену и после кидается в воду сам, оставив маленьких детей сиротами. Он увидел зло, творимое спокойно сидящим перед ним теперь человеком, и, ужаснувшись им, вынес свой приговор.

Несколько минут палач и арестованный, не мигая, смотрели друг на друга, Миллер с омерзением, Ганз Гортер с нарастающим ужасом и одновременно с напускным пренебрежением. Наконец, контакт глаз разорвался. Тяжело дыша, палач отвернулся от преступника и опустился на корточки перед своим сыном.

– Послушай, Клаус, – шепнул он на ухо сыну. – Беги прямо сейчас к судье фон Канну, он в комнате начальника тюрьмы. Так вот, вызови его на секунду и скажи, что тебя послал я – палач Петер Миллер. И я согласен со всем, что они мне предлагали. Скажи, что я сказал «да» и не отступлюсь уже никогда! И еще, скажи, что я нуждаюсь в его помощи! Запоминай. Сегодня в полночь состоится венчание, после которого от здания тюрьмы отойдет карета с новобрачными. Думаю, это будет совсем простая карета, так что важно не пропустить. Скажи, что я просил, нет, умолял не трогать женщину.

– Пусть они выступят под видом обыкновенных грабителей. Пусть делают все что угодно с женихом. Но невеста, невеста не должна пострадать! Ты понял? – он тряхнул сына, которого слова отца ввели в некий столбняк. После чего Клаус кивнул головой и выскочил из пыточной камеры.

Услышав колокол, Петер сообразил, что уже около десяти часов вечера, и, подозвав к себе одного из стражников, велел ему идти в кабинет начальника тюрьмы и сказать там, что палач Миллер просил передать, мол, пусть священник и невеста ждут в часовне ровно в полночь.

После чего переоделся у себя в рабочую одежду и, не дожидаясь вечно опаздывающего Михеля, подошел к закованному в цепи преступнику.

– Доброй ночи, Гер Гортер, – безразличным тоном поздоровался он.

– Спустите с меня шкуру? – с черной иронией поинтересовался похититель, не сводя безумного взгляда с палача. – Чтобы вы не делали, прошу не забывать, что я дворянин и офицер… – он попытался глотнуть слюны, но во рту пересохло. – У меня есть связи, вы даже не понимаете, что сделает с вами госпожа Камилла Барра, если вы нанесете какой-либо урон моей внешности и…

– И она будет, конечно же, счастлива, поздравить вас с вступлением в законный брак. – закончил за него фразу Миллер, вынимая из сундучка и раскладывая на столике захваченные с собой иглы и крючки.

– С чего вы вообще взяли, будто я собираюсь жениться, тем более после того унижения, которому подверг меня мой тесть, господин барон, на кладбище! Разве так относятся к будущему родственнику?! В наказание я удваиваю, нет, утраиваю свои требования против сказанного! Я…

Миллер стоял в шаге от трясущегося от страха Гортера, решая с чего начать. Что до него, то он с нескрываемым удовольствием переломал бы насильнику все кости, но в таком виде он мог серьезно напугать свою и так пострадавшую невесту, нанеся ей новую, может быть, не менее глубокую по сравнению с первой рану. Так что, если палач и мог отвести душу, избив до потери сознания Ганза Гортера, то только таким образом, чтобы на теле последнего не оставалось ни единого синяка и руки самого Петера Миллера оставались не повреждены.

– Вы слышали, я дворянин и офицер…

– Вы говорили. – Миллер выбрал тонкий рыбий нож и приблизился с ним к Гортеру.

– Мне кажется, сначала вы обязаны увещевать меня. – затрясся преступник.

– Увещевание, так увещевание – так вы женитесь на баронессе Марии Шварцкоф?

– Нет! – Ганз Гортер в ужасе смотрел на то, с каким вселенским спокойствием и неизбежностью готовился к пытке Миллер.

– Но нельзя же так сразу! По крайней мере, вы обязаны показать мне орудия пытки, черт возьми, так поступают все уважающие себя палачи…

– Хотите осмотр, можно и осмотр. – Миллер приблизился вплотную к Гортеру, схватив его за волосы и повернув голову так, что лицо теперь смотрело в прокопченный потолок. – Только сначала я хотел бы попробовать нечто, что лично вам, несомненно, понравится. – он прицелился и проткнул ножом кожу под левым глазом преступника, оставляя кончик лезвия в ране. – Хотите осмотр, можно и осмотр, но вам же не обязательно смотреть двумя глазами.

Глава 13

Орден Справедливости и Милосердия

В главе «de maleficiis, 1 eorum» говорится: «Те же, которые подобное совершают, чтобы труды человека не пострадали от урагана или от града, заслуживают не наказания, а вознаграждения». Антоний в своей «Сумме», где приводятся канонические и гражданские законы, придерживается того же мнения.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Через час со льдом на глазу и в новых панталонах, так как его собственные пострадали в результате несостоявшейся пытки, господин Ганз Гортер был готов жениться не только на баронессе Марии Шварцкоф, но и вообще на ком угодно. Кроме того, палач Миллер убедил отца невесты вызвать в тюрьму нотариуса, в присутствие которого жених составил завещание согласно которого, после его смерти единственной наследницей всего его имущества сделается его законная супруга.

Нотариусу, в виду спешного вызова в ночное время суток, было положено тройное, против обычного, вознаграждение. Не остался в убытках и прибывший к указанному времени в тюремную часовенку священник. И нечего говорить о том, что в тот день господин Миллер получил кошелек, вес которого соответствовал оплате его трудов приблизительно за полгода.

Все шло более-менее удачно, если не считать появления невесты, которая уже давно дожидалась венчания то в карете, то в одной из холодных и страшных камер тюрьмы, где ее бил озноб и терзал неодолимый страх. Не смотря на то, что супруга господина Миллера и жена начальника тюрьмы были рядом с ней, ведя милые разговоры и угощая несчастную чаем, Мари страдала от стыда и гадливости к себе. Отчего считала, что после того, что она совершила, тюрьма самое подходящее для нее место. Час венчания был, наверное, самым страшным для униженной и запуганной девушки. Юная баронесса проклинала тот час, когда, поддавшись соблазну, позволила коварному Гортеру увести ее из родного дома. И теперь, понимая, что он женится на ней отнюдь не по любви, а в результате пытки, представляла, как он теперь отыграется за это унижение и боль на ней. Во время тягостного ожидания она несколько раз теряла сознание, так что госпожа жена начальника тюрьмы все венчание была вынуждена стоять за спиной Мари с пузырьком соли наготове.

После венчания новобрачный обнял свою, готовую умереть на месте от позора, унижения и страха, жену так сильно, что у несчастной затрещали кости. Находящийся тут же в качестве гарантии того, что Гортер не передумает и не откажется от своих слов, Миллер хотел было уже броситься на негодяя, но сдержался, предчувствуя скорую развязку и с ужасом приглядываясь к баронессе.

В какой-то момент ему показалось, что рассудок новобрачной не в состоянии вынести новых испытаний, которые еще только должны были свалиться ей на голову, но отменять нападение было уже поздно. Кроме того, он прекрасно знал, что орден Справедливости и Милосердия или, как его называли посвященные, Орден по борьбе с инквизицией, никогда не отменял своих решений и не отступал от намеченного.

* * *

На следующий день по городу разнесся тревожный слух о том, что ночью Ганз Гортер и баронесса Марии Шварцкоф сочетались законным браком в присутствие отца невесты и самых уважаемых людей города, после чего новобрачные сели в карету, направляясь в загородное поместье невесты, чтобы провести там медовый месяц. Но по дороге с ними случилось чудовищное несчастье, шайка головорезов напали на карету молодой четы Гортер. Ганз защищался как лев, спасая себя и свою молодую жену, но был жестоко убит.

Разбойники забрали все деньги и сняли с мертвого Гортера и его перепуганной юной супруги все драгоценности, после чего неожиданно на помощь пострадавшим пришли патрулирующие улицу гвардейцы, которые мужественно отбили у бандитов несчастную женщину, но ее мужу уже ни что не могло помочь.

К сожалению, не смотря на героические действия военных, убивших троих и ранивших пятерых нападавших, им самим пришлось уходить, спасая жизнь только что овдовевшей госпоже Гортер. Из-за этого, безусловно, уважительного обстоятельства, им не удалось, не только арестовать кого-либо из нападавших, но и собрать трупы. Так что разбойники забрали раненных и убитых с собой.

На следующий день после означенных событий палач Петер Миллер был во дворце правосудия, откуда он вышел с маленьким серебряным крестом, Спаситель на котором был не распят, а спокойно парил в небе с широко разведенными точно для объятий руками. В этом неприметном с виду крестике только посвященные могли углядеть знак принадлежности к ордену Справедливости и Милосердия.

Глава 14

Секрет юного бакалавра

Руководители церкви и причащающий народ всегда должны проявлять особую бдительность, когда женщины принимают причастие со слишком широко открытым ртом, вытянутым языком и поднятым платьем; чем большее внимание будет уделяться этому, тем больше ведьм таким образом будет разоблачено.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

В тот день, когда офицер спешно вызвал Петера Миллера допрашивать в тюрьму треклятого Ганза Гортера, Клаус вдруг неожиданно для себя вспомнил, что отец послал его пригласить в дом мокнущего под дождем Густава Офелера, и, накинув на плечи куртку и натянув шляпу до самых ушей, вышел искать молодого человека.

На этот раз ни у крыльца, ни под окнами никого не оказалось, должно быть молодой Офелер отправился к себе домой, что было в такую погодку самым разумным.

Погуляв немного под дождем в поисках исчезнувшего гостя и для очистки совести заглянув во все подворотни, где только несчастный юноша мог укрыться от дождя, Клаус решил уже возвращаться домой, как вдруг дорогу ему преградил сам Густав, который появился точно из под земли и теперь скромно улыбался Клаусу, чуть-чуть приподнимая намокшую шляпу за поля, но из предосторожности накатить себе за шиворот воды, не снимая ее.

– Здравствуй, Клаус! Ведь тебя зовут Клаус? – неуверенно начал Офелер, протягивая мальчику свою тонкую в кожаной перчатке руку.

Клаус ответил на рукопожатие. Какое-то время они стояли друг напротив друга, не зная с чего начать, с полей шляпы Густава стекала струйка воды.

–… Я видел за твоим отцом прислали военного… а я как раз хотел поговорить с ним… – Густав старался не смотреть в глаза Клаусу, и тот догадался о причине замешательства юного бакалавра медицины. Должно быть, тот решил, что Петер Миллер был арестован. Но разве же так арестовывают? Нет, определенно, Офелер ничего не видел вокруг кроме своих учебников.

– Моего отца вызвали допрашивать преступника, – назидательно пояснил Клаус, – понятно?

– Слава всевышнему! А я то уже… – Офелер смутился, – извини меня, Клаус. Скажи, когда твой отец вернется домой, мне срочно нужно с ним переговорить.

Понимая, что мать вот-вот вернется домой и застанет его за прогулкой под дождем, Клаус вежливо пригласил Густава Офелера в дом. На самом деле он – Клаус, рассчитывал за чашкой горячего чая с пряниками выведать у мягкотелого медика его секрет, как это учил его делать отец.

Непогода и явное желание Густава излить кому-нибудь душу помогли умненькому мальчику расположить Офелера к себе самым изумительным образом, так что вскоре он стал обладателем тайны бакалавра.

Оказалось, что Густав был страстно влюблен в дочь Филиппа Баура Эльзу и, заручившись согласием девушки, просил ее руки у отца. Густав происходил из приличной и достаточно обеспеченной семьи священника, кроме того, в свои двадцать лет он уже умудрился закончить дрезденский медицинский колледж, получив степень бакалавра медицины. Так что на первый взгляд, все складывалось весьма удачно и у Филиппа не было повода отказать претенденту на руку его дочери.

Но неожиданно Филипп Баур выдвинул свое условие, сообщив ошарашенному Густаву, что, согласно семейной традиции, его дочь может выйти замуж только за палача, который станет продолжателем семейной традиции, и, кроме того, унаследует не только капитал, но место Филиппа после его смерти.

Напрасно молодой человек упрашивал Гера Баура изменить решение и позволить ему быть хотя бы тюремным врачом, Филипп стоял на своем, уверяя юного Офелера в том, что даже если он и согласится принять в свой дом медикуса, при тюрьме просто не может быть такой должности, как лекарь. Так как палачи сами оказывают посильную помощь подследственным, и, лиши Гер Офелер их этого преимущества, они сразу же потеряют часть своего законного заработка. Кроме того, палачи привыкли сами диагностировать состояния здоровья допрашиваемых, и ни один из них не потерпит, чтобы его работу контролировали посторонние люди, говоря палачу, когда ему следует работать, а когда останавливаться. Исключение составляли комиссары, которые нет-нет, да и наведывались с проверками в тюрьмы.

«Начнется хаос, и это только усложнит работу правосудия. – качал головой Филипп. – Куда же это годится, чтобы я лично шел в городскую управу, выклянчивая не просто место для своего зятя, а новую должность, какой у нас тут с роду не было? Пойдут разговоры. Мы, простые люди, господин Офелер, и привыкли жить и работать по старинке».

Говоря это, Филипп не без удовольствия крутил в руках новенький диплом Густава Офелера: зять – медик – что может быть лучше. Этот парень не будет бояться крови и не смутится женской наготы. Он сумеет оправдать Филиппа в случае, если по вине того погибнет кто-нибудь под пытками, и одновременно с тем, уж явно лучше, чем сам Филипп, сумеет выходить сильно пострадавшего.

Все это делало юного Густава лучшим из кандидатов в женихи прекрасной Эльзы Баур. И палач решил стоять до последнего.

Опечаленный таким поворотом событий Густав взял сутки на обдумывания предложения господина Баура, но, так ничего и не решив, отправился к дому Петера Миллера, которого почитал весь Оффенбург, как честного человека.

Именно у палача Петера несчастный влюбленный рассчитывал найти защиту и управу на отца своей невесты. Но, как мы уже знаем, вместо того, чтобы подойти к Геру Миллеру на улице или постучаться в дверь его дома, он так и простоял на дожде, пока палача спешно не вызвали на допрос в тюрьму.

Меж тем, время, отпущенное Гером Бауром, заканчивалось. И юный Офелер должен был либо сообщить о желании поменять профессию Филиппу Бауру, либо распрощаться на век с любимой девушкой.

Услышав историю Офелера, Клаус сразу же вызвался помочь ему и, отпросившись у матери, бросился в тюрьму, где рассчитывал застать отца и упросить его немедленно принять Густава или переговорить с господином Бауром.

Но, опять это «но», именно в тот день Петер Миллер был страшно занят похитителем и насильником Ганзом Гортером, поэтому, едва увидев сына в тюрьме, он тут же приказал ему бежать к судьи фон Канну, не слушая, зачем тот явился и что желает.

Так, по вине все того же треклятого Ганза Гортера, юный бакалавр медицины Густав Офелер был вынужден пойти в ученики к Геру Бауру, став помощником второго в Оффенбурге палача.

Глава 15

Ведьмина колыбелька

Если и последующие пытки не повлекли за собой признания обвиняемого, его можно освободить. Если же он сознается и попросит церковь о прощении, то он считается уличенным еретиком и подлежит передаче в руки светской власти.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Два ящика гвоздей и двухметровое устройство, похожее на глубокое корыто, заказанное и купленное в рассрочку у столяра с улицы Роз, были доставлены в дом второго палача Филиппа Баура неделю назад. Все свободное время жена и дочка слушали из своих светелок однообразный стук топора и тихое пение главы семейства. Обычно Филипп пел, когда его посещало вдохновение, а пел он довольно часто.

В отличие от многих других судебных исполнителей, отправившихся на службу за тяжелым кошельком, Филипп был потомственным палачом, кроме этого, он был настоящим изобретателем и, как мрачно шутил о нем верховный судья фон Канн, художником.

Именно его неугомонному гению другие палачи были обязаны совершенно новыми инструментами дознания. Но особенно все радовались новинкам небольшого размера, которые можно было таскать с собой.

Всем известно, что при тюрьмах существует деревянный конь, скамья на высоких ножках, верх которой сделан в виде острого конуса, так что, когда палачи сажают на нее ведьму верхом, острый выступ врезался ей в самое нежное место. Но, как известно, деревянный конь – штука тяжелая, которую затруднительно перетаскивать с места на место. Поэтому Филипп Баур создал усеянную острыми гвоздями метлу, потом его гением была сделана скалка с шипами, которую не гнушался покатать по спинам подозреваемых даже чопорный Миллер.

После скалки он поработал над кроватью, так же усеяв ее гвоздями и снабдив специальными ремнями для того, чтобы ведьма не могла поменять позу, хоть как-то ослабив боль. Говорили, что ведьмино ложе Филипп создал специально для одной знатной дамы, которая в день ареста собиралась под венец. Понимая значимость дня, Филипп украсил обновку белыми розами, точно ложе новобрачной.

Среди судебных исполнителей потом долго ходили легенды о том, как простолюдин Баур укладывал на брачное ложе невесту капитана личной гвардии бургомистра.

После ведьминого ложа Филипп не занимался изобретениями с год, считая, что уже обессмертил свое имя, создав самое прекрасное, что только мог. Но потом вдруг палач из Ортенау возьми и переплюнь работу Баура. Взяв за основу обычный ведьмин трон – деревянное кресло, утыканное гвоздями, он сделал его железным, оставив под сидением и под подставкой для ног место для жаровни. Таким образом, пытка стала воистину ужасной, и ведьмы настолько боялись проклятого стула, что нередко признавались, едва взглянув на дьявольское устройство.

Съездив лично в Ортенау и узрев ужасное творение конкурента, Филипп был вынужден признать новый ведьмин трон непревзойденным шедевром и рекомендовать городской совет приобрести адскую штуковину.

Сам же Филипп Баур поначалу запил на неделю, так что его пришлось приводить в чувства, отливая водой и до пущего отрезвления оставляя спать в подвале тюрьмы. Оправившись и немного придя в себя, Филипп несколько месяцев ходил печальный и задумчивый, рисуя что-то на клочках бумаги и тут же безжалостно уничтожая свои творения.

Только через год после приобретения бургомистром ведьминого кресла Филипп сообщил в городской совет, что работает над орудием пытки, страшнее которого не видел до этого свет. После чего он отправился к столяру и заказал ему деревянный ящик, похожий на корыто с высокими стенками, и купил гвозди. Никто, даже судебные исполнители, числящиеся помощниками Баура, даже юный Офелер, его будущий зять и ученик, не знали, что готовит Филипп.

Первым, кому палач собирался показать свое творение, был окружной судья Иероним Тенглер, который в свое время принял Баура на должность и всячески способствовал его продвижению по службе. В назначенный час Гер Тенглер пожаловал в роскошный дом палача, где к его приходу был уже накрыт праздничный стол.

Взволнованный Филипп Баур был одет в белую сорочку и голубоватый камзол с серебряными вышивками, его прямые, пшеничного цвета волосы были тщательно вымыты и зачесаны назад. Короткие панталоны оканчивались бантами под коленками, ниже икры стягивали белые чулки и заканчивали картинку тяжелые туфли с массивными короткими каблуками и золочеными розетками. Рядом с мужем стояла Жанна Баур, полноватая, приятная на вид женщина с румянцем на пухленьких щечках и в белом чепце с кружевными оборками и голубыми атласными лентами. На госпоже Баур было синее бархатное платье с отложным кружевным воротничком и кружевным же передничком, который был надет явно не для работы по дому, а исключительно для кокетства и очарования. Их дочь, семнадцатилетняя Эльза, была в кремовом шелковом платье и бархатной шнурованной безрукавке, которая так шла к ее огромным, голубым глазам. Головку фрекен Баур украшал атласный чепец кремового цвета с бордовой ленточкой.

Первым делом, усевшись за стол, господин судья счел за благо произнести тост за здоровье бургомистра, после чего Филипп предложил выпить за самого судью и его семейство.

– Сколько же всего ты создал, дорогой наш господин Баур? Скольким же обязаны тебе суды герцогства?! – улыбаясь, чествовал хозяина судья Тенглер, с удовольствием откушивая предложенные ему яства и не спеша отправиться в мастерскую Филиппа Баура, где, несомненно, его ждала какая-нибудь очередная мерзость, после которой он, как любой впечатлительный человек, не сможет не то что есть, а даже спокойно спать в своей постели.

Тем не менее, время шло, и вскоре Иероним Тенглер был вынужден подняться из-за стола и просить достойнейшего господина второго палача показать ему, наконец, созданную им диковинку.

После чего все вместе они отправились в мастерскую.

Изобретение, которое палач на этот раз собирался продемонстрировать в городком совете было еще ужаснее, нежели ведьмин стул, и куда страшнее проклятого ложа.

Просторная мастерская была тщательно выметена и из нее для большего эффекта были вынесены почти все посторонние предметы, чтобы взгляд падал сразу же на ужасный ящик, висящий посреди комнаты на канатах. Сверху он был прикрыт прозрачной кисеей, чуть скрывающей его очертания и добавляющей в жуткий предмет нечто домашнее.

– Это же… это… – госпожа Баур побледнела и, возможно, лишилась бы чувств, если бы ей не пришла на помощь дочь, поддержав ее и дав нюхнуть заранее приготовленной соли.

– Это гигантская колыбель, – догадался судья Тенглер и подошел ближе.

Опередивший его Баур качнул невероятных размеров люльку, и она полетела, колыша тонкий тюль занавески и оставляя на стене причудливые тени.

Полюбовавшись какое-то время на качающуюся колыбель, Филипп Баур подошел к судье и, поставив перед ним скамейку, предложил ему самому заглянуть внутрь люльки, что тот и сделал, опираясь на руку палача.

То же, что открылось взору господина Тенглера, надолго лишило его сна и аппетита. Вся внутренняя поверхность жуткой колыбели была унизана торчащими гвоздями.

– Представьте себе, ваша честь, сюда мы кладем ведьму как на ведьмино ложе, но только не привязываем ремнями, чтобы она могла кататься из стороны в сторону. А потом…

– Я понял. – Тенглер спрыгнул с табурета, делая вид, будто что-то попало ему в глаз. На самом деле судья боролся с приступом рвоты.

– Обратите внимание, – не догадываясь о затруднениях судьи, Филипп тыкал пальцем в сторону люльки, принуждая заглянуть под ее дно. – Вот здесь у меня прорез кровоток, который затыкается перед пыткой и открывается после, чтобы служителям было легче убирать. Эта модель сделана мной в виде люльки, то есть подвесная, но на самом деле в дальнейшем можно будет усовершенствовать и колыбель. Думаете, оценят наши подопечные такое укачивание?

Глава 16

Донос

Некоторые канонисты и юристы полагают возможным при наличии худой молвы, улик и обличающих показаний свидетелей, считать обвиняемых, упорно отрицающих свою вину, заслуживающими немедленного заключения до тех пор, пока они не признаются.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Немного очухавшись после мастерской Баура и влив в себя изрядное количество вина, Гер Тенглер пожелал побеседовать с Филиппом наедине.

Теперь, когда кошмарное изобретение было надежно заперто, Тенглер мог даже похвалить его, назначив день для демонстрации возможностей устройства, которая, как обычно, должна была проходить в пыточном зале при тюрьме.

– Если я не ошибаюсь, это пятое принятое городским советом и оплаченное ваше изобретение всего-то за шесть лет? – поинтересовался он у весело потягивающего сидр Филиппа. – По одному на год. Так не работал у нас ни кто до вас. И вряд ли кто-нибудь еще превзойдет вас, несравненнейший вы наш господин второй палач.

Филипп Баур расплылся в добродушной улыбке, прижимая руку к груди и благодарно кланяясь своему высокопоставленному гостю.

– Второй палач, – продолжил свою мысль Иероним Тенглер, вдруг остановившись и задумавшись на полуслове. – А почему, собственно, только второй? Странно, не припомните драгоценнейший наш господин Баур, а как часто радовал за те же шесть лет своими изобретениями и нововведениями нас господин первый палач Петер Миллер?

– У господина Миллера изобретения другого рода, – пожал плечами Баур. – Он действительно отличный мастер и может разговорить человека при помощи каких-нибудь, смешно сказать, пары вареных яиц! – он довольно расхохотался, стуча себя по коленкам. – Слышали шутку? Пару лет назад Петера Миллера вызвали в одну деревню, где следовало допросить местного ворюгу, куда он дел украденное добро. А у Миллера, как на грех, с собой почти ничего не было. В гостях он был что ли или в церкви. В общем, без инструмента. Хоть плач. Так он велел сварить ему вкрутую два яйца, а потом взял их в руки, быстро засунул подмышки ворюге и прижал его руки по швам, обняв его со всей силой, чтобы тот не разжал рук и не избавился от горячих яиц.

Говорят, бились они минуты три, после чего вор взмолился о пощаде и все добро выдал. Вот, какие изобретения у нашего Миллера! Люблю я его, хоть он и чистоплюй, каких мало!

– Чистоплюй, говорите вы?.. – судья медлил, похвалы в адрес Миллера никак не входили в его планы. – Честно говоря, я думаю, что слава Петера Миллера – это мыльный пузырь над тазом с грязным бельем. Вот и все. – судья опустил голову, собираясь с мыслями. – Признаться, я уже устал бороться с ним, слишком много воли дано мерзавцу, а он и пользуется. Наши солдаты и судебные исполнители с риском для жизни арестовывают и доставляют ему ведьм, а он, бывает, даже не осматривает их, а так – гонит прочь. А ведь – каждая ведьма – это деньги и деньги не малые…

– Чистая правда, ваша честь, – Баур даже погрустнел. – Сам не работает и другим не дает. Но палач он все-таки знатный. Тут уже нечего сказать. Лучший!

– Лучший… Видал я и получше! – Иероним Тенглер махнул рукой. – Вы, например, вполне могли бы занять место первого палача. И я бы в этом помог. Только, как скинуть проклятого Миллера, кто бы подсказал?

– Меня первым палачом? – Баур стер рукавом испарину со лба, пьяно пялясь на окружного судью. – Меня первым – это хорошее дело. Я бы потянул. И работаю я тщательнее Миллера, и при мне уж ведьмы не забалуют, потому как для каждой время найдется. И ночью могу и днем. Чтобы допросы шли безостановочно и исчадия ада с силами собраться не успевали.

– Для того, чтобы тебя, мой друг, первым поставить, нужно сперва нынешнего первого подвинуть, – улыбнулся Тенглер, отмечая про себя, что Филиппу понравился его дружеский тон и польстило обращение на «ты». – Но, только, как это сделать? Как сделать так, чтобы Миллер проштрафился перед городским советом или самим бургомистром? На чем его поймать, этого лучшего друга всех ведьм?

– Может, если у Миллера вдруг ни с того, ни с сего умрут несколько подследственных, это убедит городской совет, что Петер никудышный палач? – трясясь от страха и возбуждения, прошептал Филипп.

– Как будто у тебя они мало умирают?! – возмутился Иероним Тенглер. – Если хочешь знать, Миллер как раз работает более, чем аккуратно, и пытаться поймать его на каком-то трупе глупо и бездарно. Потому что в этом случае, придется изгонять всех палачей, у которых во время пыток подыхают люди. И ты здесь будешь в первых рядах. Думай еще. Как можно честное имя человека грязью измарать, чтобы никто уже ему руки не подал, вот что нужно сделать.

– Остается, кому-нибудь подать на него донос, что, мол, он того, с нечистой силой якшается, и она, нечистая, его учит, как ведьм из под суда чистыми выводить.

– Хорошо мыслишь, только выпутается Миллер, он ведь сызмальства к таким делам привык. Опомниться не успеешь, как он уже из подозреваемых снова в первых палачах окажется и нам же за свои обиды отомстит. Другое дело, если бы кто-нибудь написал на его жену. И чтобы она созналась в том, что она, скажем, любовница дьявола. Ничто не может так испоганить репутацию человека, как арест его жены!

– Фрау Греты?! – Баур вскочил и прошелся по комнате, запустив длинные пальцы себе в волосы так, словно хотел вырвать их все с корнем. – Да, Грета Миллер самое дорогое существо для Петера, да если только кто косо в ее сторону посмотрит, он с того голову снимет. Да если только станет известно, что под доносом мое имя нацарапано, Миллер же мне все кости переломает, причем таким образом, чтобы снаружи все выглядело целым и нетронутым. Он на такие штуки мастер!

– Напишешь донос, а дальше мы дадим ход делу. – попытался успокоить его Иероним Тенглер. – Вот увидишь, Миллер уйдет тогда из города и следов его не найдешь. А ты займешь его место. Честью клянусь, второй палач завсегда встает на место первого.

– Я почти грамоте-то не обучен. Не получится у меня. – попытался отвертеться Баур. – Да и зачем мне, если вдуматься, место первого палача? Так, для смеху, что ли. Заработать я всегда могу и на своем месте. Так что?..

– Твой будущий зять, я слышал, не очень-то хорошо осваивает палачово ремесло. Ему бы должность лекаря при тюрьме. Но, жаль, нет такой должности. – судья заметил, что при упоминании о зяте Филипп прекратил бегать по комнате, сев напротив Тенглера. – Если бы ты помог мне с доносом, я замолвил бы за него словечко. – судья улыбнулся. – Подумай сам, ведь все, для чего человек живет, трудится, надрывается – это его родные, жены, дети – семья. Так он – Миллер, сам не живет, и другим не дает. Стража преступников ловит, Миллер их выпускает. Как будто не знает, что каждая из отпущенных им на свободу ведьм может вызвать ураган, который сметет наш бедный городок с лица земли или сделает так, что у кого-то дети не будут рождаться.

При упоминании о детях по лицу Филиппа Баура пробежала едва заметная судорога. Судья заметил это и продолжил давление.

– Донос вовсе не нужно подписывать. Кто же подписывает доносы?! Только те, кто не боится ведьм, а поскольку таковых нет, значит, подписанный донос – фальшивка. Человек знает, что клевещет на невинную, которая не отомстит ему после, вот и подписывается всласть. Нет, настоящие доносы как раз без подписи. В суде это давным-давно уже взяли на заметку.

Так что не тяни, господин второй палач, не тяни, Филипп, сколько лет тебя знаю – ты все такой же. Не о себе думать нужно, а о своих близких. О жене – красавице, о дочке, ее еще замуж нужно выдать. По давнему обычаю Оффенбурга городской совет вручает каждой вступающей в брак невесте набор серебряной посуды, и в этом году приготовленные блюда, кубки и особенно кувшин на диво прекрасны. Устроим свадьбу на весь Оффенбург. И заживем!..

Глава 17

История одной сказочницы

Женщины больше склонны к колдовству, чем мужчины, а девственницы скорее, чем падшие.

Иост Дамхудер[2]

Старая Марта Зиделебен и в юности не блистала красотой и умом, должно быть поэтому она так и не вышла замуж, живя всю жизнь одна одинешенька. День-деньской она проводила на своем крошечном огородике или возилась с серыми овцами, которых у Марты было три. Привычка работать внаклонку сделала ее спину горбатой, руки загрубели от лопаты и тяпки, но зато сердце оставалось добрым и отзывчивым.

Не имея своих детей, она никогда не отказывалась посидеть с детишками соседей или полечить заболевшую скотину. Нянчась с оставленными на ее попечение малышами, Марта рассказывала им сказки.

Говорили, что когда фрау Марта была еще девочкой, сказки ей рассказывал ее дедушка, а когда его не стало, Марта каждый день старалась пересказывать хотя бы по одной дедушкиной сказке, храня их как величайшие драгоценности. Постепенно сказок стало больше, некрасивая Марта, сидя на поленнице, рассказывала о мире фей и эльфов, о чертях и оборотнях, о приходящих на помощь верующим людям святых.

Сказки – были единственным миром, в котором Марта чувствовала себя по-настоящему счастливой. Когда фрау Марте исполнилось семьдесят лет, она уже окончательно выжила из ума, потеряв границу между придуманным и произошедшим на самом деле.

В этот-то момент она и попала под наблюдение судебного исполнителя Бэка, и уже по его навету оказалась в руках Филиппа Баура. Тут-то все, наконец, и узнали, что некрасивая Марта только притворялась уродиной. На самом деле черт, с которым она была повенчана еще в юности, специально прятал ее ослепительную внешность под отвратительной маской, которая была приращена к ее лицу. Так как не желал, чтобы кто-нибудь видел, какая Марта на самом деле, и, не дай бог, не пожелал на ней жениться.

Черт же дал ей несметные богатства, которые старая Марта черпала деревянным ведром и хранила в овчарне, чтобы никто его не заметил.

Правда, на суде женщина не смогла снять с себя маску, вдруг сделавшись красивой. Никакого золота в ее доме и тем более в хлеву так же не было найдено. Но судья объяснил это таким образом, что, поскольку старая Марта отказалась служить черту, он и отступился от нее, не желая больше молодить свою неверную подругу и отобрав у нее весь нажитый капитал.

Довольная, что высокий суд, наконец, возжелал слушать ее побасенки, Марта заливалась соловьем, рассказывая о потусторонних силах, что они умеют и чего сделать никак не могут. Она могла часами рассказывать о султанах востока и иноземных обычаях, но отчего-то судей интересовали только возможности местных ведьм. Поэтому Марта бесхитростно рассказала им о ночных полетах на шабаш, когда ветер приятно развивает волосы и дух захватывает от открывающейся взору красоты. Рассказывала о крупных звездах, которые подобно блистательной свите окружают летящую ведьму, и о посеребренных лунным светом куполах святых храмов.

Рассказывала о том, как один раз заигравшись в воздухе со своей подругой, она чуть было не напоролась брюхом на крест собора Святого Марка. И как однажды ее сбил с метлы колокольный звон, так что она камнем полетела на землю и спаслась только потому, что черт в последний момент подстелил ей стог соломы.

Все рассказы фрау Марты были записаны на многих страницах протоколов, а она все говорила, и говорила.

Не смотря на то, что на ее теле не было обнаружено никакого ведьминого клейма, было достаточно и того, что она сама призналась в своей вине.

О бедной фрау Марте вздыхал, сидя на кухне своего дома, палач Петер Миллер, который в момент ареста женщины был занят с похитителем и насильником Ганзом Гортером, так что фрау Марта сразу же была передана его сменщику Бауру, и тот без особого труда выжал из нее признания.

И еще, по полоумной Марте вздыхал в прошлом бакалавр медицины, а ныне ученик палача Густав Офелер. Он-то понимал, что несчастная женщина просто выжила из ума. Но, что он мог сделать, когда сама Марта ежедневно во время допросов оговаривала себя, не желая ни за что на свете отказываться от своих показаний. Лишь один раз, когда он намекнул ей на то, что без нее зачахнет ее огородик, и овечки, которых она воспитывала как родных дочек, будут пущены на мясо, старая Марта попыталась было отречься от показаний, но было уже поздно.

Старую Марту сожгли в поле, недалеко от ее любимого огородика, так как согласно результату произведенного дознания ее служба дьяволу подразумевала, что Марта портила урожай соседей.

Глава 18

Приметы зла

Самый быстрый и удобный способ разбогатеть – это посылать на костер ведьм.

Фридрих фон Шпее[3] «Предостережение судьям».

2 октября 1628 года, а именно через месяц после помолвки Эльзы Баур и Густава Офелера, все судьи, заседатели и судебные исполнители были вызваны в здание суда Оффенбурга. Там их сначала пригласили в церковь, находящуюся при здании суда, где в тот день читал свою проповедь прибывший по такому случаю из Кельна епископ Фредерик Аугуст Беккер.

Он говорил о том, что городу Оффенбургу, наконец-то, следует покончить с ведьмами раз и навсегда, особо нажимая на то, что истинное зло предпочитает прятаться там, где его не ищешь.

– Добрый христианин привык видеть зло в гулящих девках, но дьявол знает это и, смеясь над слугами христовыми, вселяется в непорочную девицу. Мы считаем, что слуги сатаны не могут перейти порога храма, а они ходят туда куда как чаще, нежели добрые христиане, потому что, во первых, они стараются гадить в самых святых местах и, во вторых, отец лжи учит их смиренным видом и регулярным посещением церкви отводить глаза добрым христианам от их зла и козней.

Снова и снова говорю вам, присматривайтесь, прислушивайтесь да услышите! Женщины, имеющий склонность чуть-что осенять себя крестным знамением и через каждую фразу поминать господа бога – ведьмы! Ведьмы и те, кто молится в храмах дольше других, как бы выставляя на показ свое благочестие. Но ведьмы еще и те, кто ходит в церковь редко и редко же вкушает святых даров.

Ведьмы – те, у кого заметен богатый урожай и обильно доятся коровы, потому как дьявол ублажает своих прислужниц, следя за тем, чтобы всего у них было в достатке. Но ведьмами могут оказаться и те, у кого урожай побил град и коровы перестали доиться. Потому как легче легкого ведьме прикинуться пострадавшей от чужого колдовства.

Дьявол может на погибель мужчинам сделать лицо женщины необыкновенно привлекательным, красота и очарование – две явные приметы ведьм. Но дьявол, дабы уберечь свою служанку, может сделать ее безобразной.

Ищите женщин с детьми и, найдя, наблюдайте. Потому что, когда мать начинает гневаться на своих чад, она может послать их к черту. А это явный признак ведьмы. Но, если мать дрожит над своим дитятей, боясь, лишний раз поднять на него голос или наподдать, – это еще более страшная ведьма, готовящая своего ребенка для посвящения князю тьмы.

Важная примета ведьмы – у нее хорошо растут различные растения и цветы могут распуститься во славу дьявола посреди зимы. Увидев этот явный знак – хватайте ведьму без промедления и жалости.

К ведьмам льнут различные животные. И если вы видите, что какую-то женщину или девочку любят кошки и собаки, если птицы клюют в нее присутствие корм, не страшась – это ведьма. Но, если животные по неизвестной причине ненавидят ту или иную женщину – это тоже ведьма, причем не просто ведьма, а ведьма оборотень. И животные чувствуют, что сея женщина тоже в какой-то степени животное, поэтому они и избегают общения с ней.

* * *

Смиренно опустив голову, Миллер поглядывал на лица других судебных исполнителей. Филипп Баур внимательно слушал святошу, наматывая сказанное на ус, его лицо порозовело и на лбу выступили капельки пота, глаза сияли.

Петер покачал головой, разглядывая свои начищенные до блеска туфли. Мысли Баура были ему прекрасно известны – если начальство прикажет самим выискивать ведьм, как это уже давно ведется в ряде герцогств, этот мерзавец будет ходить с шилом по рынкам, тыча им направо и налево, пока не отыщет чертово клеймо.

– Я слышал, что наш бургомистр принял решение платить за доносы на ведьм. – шепнул Петеру на ухо сидящий справа от него Михель Мегерер. – А я так думаю, что даже если платить будут и немного, наши местные забулдыги быстро поймут, где можно разжиться парой-тройкой альбусов на опохмелку. Твари! – он хотел было сплюнуть, но вовремя сообразил, что находится в церкви.

– Откуда знаешь? – Миллер продолжал смотреть на свои туфли, лихорадочно соображая, можно ли как-либо помешать дьявольскому промыслу.

– Сам слышал, – потупился Михель, – но это еще не все, господин Баур говорил с бургомистром сегодня утром, нас троих – Баура, меня и Герберта Веселина, вызывали до проповеди, я хотел предупредить вас, но не успел. Филипп Баур сказал, что язык мне отрежет и сообщит окружному судье, будто бы моя жена, моя Катрин, ведьма!

– Что?! – на секунду Миллер забыл об осторожности, чуть было не выдав себя. – Никто не посмеет послать жену судебного исполнителя на проверку. – зашептал он на ухо трясущемуся точно осиновый лист Михелю. – Вот еще глупости, так можно договориться до того, чтобы проверять жен и дочерей наших судей, министров или самого бургомистра. Ерунда какая-то! Может, где-нибудь на юге такое и случается, но у нас кишка тонка. Не бери в голову, мало ли что Филипп наболтает. Больше его слушай.

– У Баура, поди, не тонка. Да, он и Веселину угрожал. А за ним, за Филиппом Бауром, не заржавеет. Он всех хочет под корень извести, чтобы единственным палачом сделаться, да еще своего зятя, этого бывшего медика, к делу поскорее пристроить. Но я не то хотел сказать – господин бургомистр оттого решил сделать Филиппа Баура ответственным за выявление ведьм, что тот предложил устраивать рейды по городу. Он хочет идти малыми отрядами по улицам и дом за домом проверять всех находящихся там женщин! С тем, чтобы, проверив всех, мы могли бы вздохнуть с облегчением, отписав в Рим, что никаких ведьм у нас больше не осталось.

– Господи, на все твоя воля, но лучше бы Баура все-таки пораньше черти прибрали. – Миллер закрыл лицо руками, пытаясь придти в себя. – Такой скотине и реальную власть!..

– Что вы, господин Миллер, опомнитесь, – потряс его за плечо Михель, – смотрите, Гер Бэка косится в нашу сторону, не ровен час поймет в чем дело, и тогда меня запорют до смерти за разглашение тайны. Или Филипп исполнит свою угрозу и пошлет донос на Катрин. Побойтесь Бога!

Петер быстро взял себя в руки, дружелюбно кивнув судебному исполнителю Бэка и знаком показывая, что у него, мол, разболелась голова.

Глава 19

Рейды

При наличии распространенной о ней (о ведьме) дурной молвы и большого количества обличающих ее свидетелей судья может предать ее сожжению.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Рейды начали через три дня после знаменитой проповеди Фредерика Аугуста Беккера и приказа бургомистра. Непростое это было дело для судебных исполнителей Оффенбурга, потому как все новое кажется на первый взгляд несуразным и пугающим.

Впрочем, даже после того, как рейды стали вполне привычными для глаз горожан, они не переставали удивлять и возмущать своими размахами и жестокостью.

Сначала шли военные, которые перекрывали улицу с одной и другой стороны, с тем, чтобы оттуда никто не сумел выбраться. Так что желающие отсрочить проверку жители прятались в дома, где их и брали тепленьких пришедшие по их души стражники.

Судебные исполнители хватали всех оказавшихся в кольце женщин, которых связывали, чтобы они не мешали проверкам. На голову надевался мешок. После чего судебный исполнитель приступал к осмотру тела – к знаменитому испытанию иглой.

При этом судебные исполнители имели полное право сорвать с горожанки платье и нижнюю рубашку с тем, чтобы проткнуть иглой каждое ее родимое пятно прямо на глазах у домочадцев и соседей. Тут же неизменно стоял писарь, фиксирующий прохождение проверки. Так что, если женщина начинала ругать лезущих куда не надо судебных исполнителей, или если она вдруг застывала, точно готовая тут же упасть в обморок, – это считалось явным знаком ведовства и поводом для немедленного ареста. Согласно инструкции, полученной судебными исполнителями, при аресте женщин они должны были особенно внимательно приглядываться к поведению последних, слушать и записывать все, что те скажут. Так как считалось явным свидетельством вины, если во время ареста женщина скажет, что всегда знала о том, что за ней придут. Или вдруг ни с того, ни с сего начнет отрицать свою вину, умоляя отпустить ее домой.

Петер Миллер, как главный палач Оффенбурга, был официально освобожден от участия в рейдах, но уже после первого дня работы он понял, что просто обязан быть среди других судебных исполнителей, так как те тащили в тюрьму каждую вторую встреченную ими на улицах женщину, включая находящихся на сносях.

В полном ужасе Миллер шел вместе с другими судебными исполнителями и стражниками через базарную площадь, все входы и выходы из которой были уже перегорожены стражей, латки и торговые палатки были перевернуты, по мощеной булыжником мостовой были разбросаны овощи и фрукты. Блеяли привезенные на продажу овцы, ржали оставшиеся без хозяев кони.

Миллер подошел к стене, возле которой сидели и стояли отловленные для проверки женщины.

Михель Мегерер тут же подался вперед, приказывая стражникам отпускать мужчин и мальчиков, которых согнали к церкви, подальше от связанных женщин. Кто-то ругался, кто-то умолял стражников позволить вывести с рынка малолетнюю дочь, кто-то тут же совал служивым горсть монет, мол, только выпустите.

С тяжелым сердцем Миллер подошел к ожидающим самого страшного женщинам, среди которых он сразу же углядел зеленщицу, у которой обычно отоваривалась жена, и тут же отвернулся от нее, опасаясь, как бы та не бросилась к нему с мольбами и просьбами. Произойди подобное, и Миллер был бы просто обязан послать зеленщицу в тюрьму.

Не привыкший к спешке, на этот раз Петер понимал, что действовать придется быстро и четко, поэтому он подошел к первой попавшейся бабе и, глядя в ее наполненные ужасом голубые глаза, вынул из футляра иголку и, нацелившись на крупное родимое пятно на шее, слегка проткнул его.

Лицо женщины исказилось гримасой боли. Благожелательно кивнув ей, Миллер заглянул ей за ворот, выискивая другие опасные пятна, и, проткнув еще одно, велел стражникам отпустить бабу. Писарь прилежно зафиксировал ее имя и адрес с тем, чтобы после выдать ей сертификат о прохождении проверки. Этот документ придумал сам верховный судья и гроссмейстер ордена Справедливости и Милосердия господин фон Канн, и он был одобрен самим бургомистром. Так что Миллер ничем не рисковал.

Проверив еще пару перепуганных насмерть женщин и не найдя на них никаких чертовых меток, Миллер заметил среди сидящих на земле горожанок жену судебного исполнителя Бэка и, подойдя к ней, подал ей руку, помогая подняться.

– Неужели вам, дорогая фрау Магдалина, муж не сказал, где будет проходить рейд? – с легким укором прошептал Миллер. – Вроде взрослый человек, должен соображать.

– Простите меня, господин Миллер, Петер, ради всего святого…

Но палач не стал слушать дальнейшего, подведя Магдалину к начальнику стражи и попросив отпустить фрау Бэка, как пойманную по недоразумению. Ласково улыбнувшись юной Магдалине, Петер велел одному из стражников проводить ее до дома, так как опасался, что на обратном пути ее могут поймать судебные исполнители, идущие другим рейдом.

Юная и прекрасная, как небесный ангел, Магдалина была всего полгода назад выдана за судебного исполнителя Йохана Бэка, который был вдвое старше ее и не обладал ни привлекательной внешностью, ни острым умом. Но зато был великолепным рассказчиком и просто добрым человеком. Будучи женатым во второй раз, Йохан Бэка имел дочь и сына от первого брака и не раз делился с Миллером своей сокровенной мечтой – иметь детей от прекрасной Магдалины.

Отпустив фрау Бэка и убедившись, что ей ничто не угрожает, Миллер осмотрел всех пойманных стражниками девочек, слегка приподнимая их платьица и даже не пытаясь применять более жестких мер. После он бегло осмотрел их матерей, также подтвердив их непричастность к силам зла.

Правда, пришлось арестовать устроившую шумную истерику старушенцию да приказать заковать пару торговок, устроивших драку со стражей. Остальные же птички стараниями Петера Миллера благополучно упорхнули из охотничьей сети.

В общем, улов главного палача в тот день был более чем скромным, чего нельзя было сказать об арестованных Филиппом Бауром и работающим с ним в паре Бэка.

Благодаря уже проведенным рейдам, работы у палачей теперь было выше головы, так как приходилось участвовать в проверках на улицах и проводить дополнительные проверки непосредственно в тюрьме. Здесь уже было не так просто взять и отпустить пойманную стражниками и другими судебными исполнителями пташку. Допрос проходил в присутствие судьи, инквизитора, приора одной из церквей Оффенбурга, кого-нибудь из ученых богословов и писарей. Кроме того, в случае признания своей вины от ведьмы следовало допытываться имена других прислужниц дьявола. А это порождало новые аресты.

В разгар рейдов прибыл комиссар из Мюнхена, который учил, как именно следует арестовывать ведьм, с тем, чтобы те не сумели причинить вреда своей черной магией. Так как многие судебные исполнители и простые стражники боялись участвовать в задержании, полагая, что в последний момент ведьма может наложить страшное заклятие на пленившего ее человека и его семью.

– Для того, чтобы максимально обезопасить себя от действия черных сил, – вещал приехавший в Оффенбург комиссар, – ведьму, прежде всего, следует оторвать от земли. Так как под землей расположен ад, поддерживающий ведьму своей силой. Таким образом, оторванная от источника силы ведьма теряет возможность получить новую порцию магии, способной сокрушить арестовывающего ее стражника или судебного исполнителя.

Комиссар тут же вызвал к себе сидящих поодаль помощников и Михеля Мегерера, который должен был исполнять перед другими судебными исполнителями роль ведьмы. Помощники комиссара ловко подошли к Михелю-ведьме со спины, после чего один из них зажал ему рот, а другой ловко поднял его, положив себе на плечо.

Показав три приема задержания, весьма довольные собой помощники сели на скамью, где их ждали кружки с пивом.

– Ведьме, желательно, сразу же заткнуть рот и еще лучше надеть на голову мешок или подол ее же платья. – доверительно сообщил комиссар, утирая взмокший лоб париком. – Рот мы закрываем с той целью, чтобы чертовка не успела произнести заклинание. Что же касается мешка на голову, то лучше, когда ведьма не знает, куда ее несут. Во-первых, она уже не может связаться с дьяволом, чтобы тот помог ей сбежать, во-вторых, пусть лучше думает бог весть что, вам же потом будет проще с нею работать.

Среди судебных исполнителей прошел довольный ропот.

– Но, если вы хотите быть уверенными в том, что связанная и лишенная возможности позвать на помощь своего покровителя ведьма обезврежена на момент задержания, необходимо сделать следующее: пойманную чертовку нужно тут же раздеть донага, так как отмечено, что частенько эти твари носят на теле бумаги со специальными черными молитвами, которые помогают ведьмам выдерживать пытки и при помощи которых черти всегда могут найти своих верных прислужниц для того, чтобы продолжить вредить через них.

– Что же, если меня послали арестовывать какую-нибудь достойную госпожу, которая еще, возможно, и не окажется дьявольской наложницей, я должен раздеть ее при всем честном народе? – возмутился Бэка. – А муж ее мне потом за это ноги переломает! Виданное ли дело, чтобы до оглашения приговора людей срамить!

– Это очень сложный вопрос, господин, – комиссар кивнул писарю, чтобы тот зафиксировал фамилию и должность смутьяна, и, когда тот записал, продолжил начатую фразу: – Так вот, это, действительно, очень сложный вопрос, потому как все мы знаем, что порядочная и уважаемая женщина никогда не являет своей наготы посторонним мужчинам. Но в том-то и дело, что если вы разденете ведьму так, чтобы ее при этом видели соседи, можете быть уверенными, что в девяноста случаях из ста это сломит ее волю еще до того, как вы примените первые пытки. Что же касается того, что задержанная не всегда оказывается на поверку ведьмой, то утешайте ее семью тем, что полбеды, если ее раздели, но потом оправдали. Куда как хуже было бы, если бы ее после этого еще и сожгли, объявив ведьмой, а ее детей – ведьмиными отродьями. Так что, как говориться, из двух зол… Кроме того, вы же всегда сможете успокоить главу семьи тем, что за арест жены, ее проверку и содержание под стражей он должен заплатить неизмеримо меньше, нежели, если бы ее пришлось сжигать или казнить каким-нибудь другим способом. А следовательно, получается, что он еще и выиграл в денежном вопросе.

* * *

После проведения инструктажа комиссар задержался для того, чтобы отобедать с бургомистром и провести несколько дней в Оффенбурге с тем, чтобы отдохнуть и осмотреть достопримечательности. После чего он должен был отправиться в Ортенау, где ученые мужи Эдвард Иленшфельдт и Карл Альберт Кольрен должны были демонстрировать новейшее достижение в области проверок ведьм – пробу водой. Так что Петер Миллер и его помощник решили присоединиться к эскорту комиссара для того, чтобы прибыть вместе с ним в Ортенау.

На ознакомлении Миллера с этим чудесным открытием настаивал и гроссмейстер ордена Справедливости и Милосердия верховный судья фон Канн, считавший, что это хорошая возможность спасти часть приговоренных уже к смерти женщин.

Глава 20

Донос

Бывают такие женщины, которые стали ведьмами вследствие нужды и лишений, сманенные другими ведьмами и потерявшие частью или полностью веру. Таких, еще не полностью испытанных, ведьм, черт оставляет во время суда без поддержки. Поэтому они легко признаются.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Тюрьмы были битком набиты пойманными после рейдов женщинами, которые, в свою очередь, оговаривали под пытками своих товарок и соседок. Петер Миллер разрывался между приказом гроссмейстера ехать в Ортенау и желанием остаться, защищая от других судебных исполнителей арестованных.

И было от чего защищать. Согласно приказу бургомистра, пытки, содержание под стражей и казни оплачивались за счет близких родственников арестованных, при этом, если десятую долю от полученных сборов получали судебные исполнители, стражники и судьи, девяносто процентов отходило в казну бургомистра, и это был единственный и постоянный источник доходов всего города. Поэтому бургомистр давил на судей, а те, в свою очередь, на судебных исполнителей.

Во время перерывов на отдых и сон судебные исполнители лакали купленное на деньги арестованных вино, подсчитывая барыши. Каждый день в церквях проходили мессы, на которых святые отцы объясняли пастве, насколько важно вырвать из общества семена зла.

Проповедники обращались непосредственно к пришедшей послушать их пастве с пламенными речами. Иногда кто-нибудь из них просил подниматься на кафедру сидящих в зале людей, спрашивая их, богоугодное ли дело – нахождение и обличение ведьм? И когда тот, окруженный знакомыми и соседями, перепуганный таким явным вниманием к своей скромной персоне, говорил «да», ему тут же задавали второй вопрос. Но, если зло засело в твоем доме, чем ты готов поступиться, для того, чтобы очистить свое жилище от скверны и избавить свою семью от дурной и заразной болезни, имя которой колдовство?

Готов ли ты отдать за это свою жизнь? Честь? Имущество?

Когда же напуганный горожанин отвечал, что согласен на все, проповедник тут же призывал собрание произнести хвалу господу и успокаивал окончательно сбитого с толку прихожанина тем, что избавляющая от скверны церковь не требует отдать за это самое избавление жизнь, достаточно только заплатить положенное за проверки, пытки и казни. Что, в сущности, дороже: несколько вязанок дров в этой жизни или спасение души и жизнь вечная? Смешной вопрос!

Все это раздражало Миллера, заставляя его жить, ощущая под ногами клокочущий и брызжущий искрами и каплями расплавленного металла ад. Впрочем, ад был, как обычно, внизу, под землей, но в эти дни, он вдруг словно начал расширяться, поднимаясь все выше и выше к земле, пока его отдельные искры не начали прорываться на свет божий, зажигая живые факелы во славу преисподней.

В один из таких «горячих» дней Миллера вызвал к себе судья фон Канн. Полагая, что речь опять пойдет о необходимости отъезда в Ортенау и о водной пробе, Петер шел в дом судьи, заранее продумывая, какими словами будет отказываться от предложенной ему чести. Та же горничная открыла ему дверь, кокетливо поправляя чепец и приглашая палача пройти в кабинет господина. Миллер галантно поклонился красотке и тут же встретился с повелительным взглядом экономки, которая присела перед палачом в реверансе с таким видом, словно делала ему великую честь.

Услав служанку, грозная дама сама провела гостя по лестнице ведущей в кабинет судьи, освещая путь свечой. Из-за холодного времени года ставни были закрыты, поэтому свеча не была лишней.

Поравнявшись с дверью в кабинет, экономка постучала и, услышав ответ, кивнула Миллеру. Проходя мимо дамы, Петер машинально бросил взгляд на держащую канделябр руку и отметил, что у судейской экономки нет среднего пальца и все ногти на руке должно быть несколько лет назад были безжалостно выдраны.

Эта пикантная подробность заставила было его помедлить, но судья тут же нетерпеливо позвал его. Подсвечник дрогнул в руках экономки, и Миллер заметил, как она покраснела, пряча глаза, и поспешно ретируясь в темноту лестничного проема.

Себастьян фон Канн ходил из угла в угол своего кабинета, его красивый каштановый парик небрежно валялся на столе, бант на шее был слегка ослаблен, а зеленый камзол выглядел весьма неопрятно.

Прижимая палец к губам и косясь на дверь, судья взял Миллера под руку и провел его к окну, где усадил на изящный плюшевый диванчик, устроившись рядом.

– Дражайший господин Миллер! – начал судья, дергая ртом, как это случалось у него в момент наивысшего волнения. – Я вызвал вас столь спешно, потому что дело не терпит отлагательств.

– Вы хотите поговорить об отъезде? – палач попытался встать, но судья предусмотрительно усадил его обратно. – Я не могу уехать, потому что сейчас я, как никогда прежде, нужен здесь. Как вы не можете понять?!

– Я понимаю, я все прекрасно понимаю, господин Миллер, но…

– Послушайте, господин судья, вы же все знаете, – Петер попытался предать голосу как можно больше мягкости, – вы же понимаете, что я главный палач, и в тюрьме я единственный человек, который может опровергнуть любые результаты дознания и, если это необходимо, поставить под сомнение действия любого из судебных исполнителей. Ввиду моих особых заслуг, мне разрешается перепроверять любую пробу, не позволяя закрывать дело. Если хотите знать, с начала проведения проклятых рейдов я почти что живу в тюрьме, где я постоянно кому-нибудь нужен и где ждут меня мои подопечные и…

– Вот именно о подопечных я и хотел поговорить с вами, любезнейший господин Миллер. Петер, признаться, я отношусь к вам как к сыну и то, что я должен сказать вам сегодня, разрывает мое сердце. Послушайте, не далее как сегодня ко мне поступил донос на вашу супругу, вашу Грету. Миллер!

Услышав имя жены, Петер вскочил, как если бы его ошпарили. Его лицо почернело, глаза метали молнии.

– На мою жену?! – взревел он. – Кто посмел клеветать на мою Грету?!

– Не столь важно, кто это сделал, – скривился судья, – конечно, я могу уничтожить донос, порвать бумагу, будто ее и не было никогда. Но, наш бургомистр…

– Неужели на меня клевещет кто-то из людей бургомистра? – взорвался Миллер. Сорвавшись с места, он начал расхаживать по комнате, как до этого делал судья. – Потому что я мешаю им казнить этих несчастных женщин, лишаю их кровавых денег! Гадость!

– Успокойтесь, дорогой мой! – судья поспешно поднялся, пытаясь взять Петера за руку, но тот ходил по комнате, ругая под нос оффенбургского сюзерена. – Послушайте, что я должен открыть вам. Постойте же хоть минутку на месте, признаться, я не могу ни угнаться за вами, ни кричать на весь дом. Здесь тоже, сударь мой, есть уши, и я не хочу оказаться на месте ваших подопечных. Посему умоляю, сядьте и поговорим, как нормальные люди. То, что пришел донос на фрау Грету, полбеды.

Наконец, ему удалось усадить неугомонного Миллера на диванчик и сесть самому, переводя дух.

– Так вот, это полбеды, потому что я могу и потерять этот самый донос, да и самого доносчика можно случайно потерять, не суть. Найдется другой подонок, придет другой донос. Но я хотел поговорить с вами совсем о другом. Дело в том, что не далее как вчера наш бургомистр надумал качественно изменить рейды. То есть, если раньше судебные исполнители брали людей на улицах или обходили дом за домом, теперь он хочет, чтобы испытания прошли все жены чиновников. А чтобы народ меньше роптал о творимых в застенках ужасах, начать будет приказано с жен и дочерей самих судебных исполнителей!

Услышав это невероятное известие, Миллер снова попытался подняться, но умудренный опытом судья предусмотрительно остановил его порыв.

– Завтра, после полудня, вы знаете, как у нас любят пунктуальность, бургомистр прикажет приводить в тюрьму по одной из жен судебных исполнителей с тем, чтобы они прошли проверки и доказали свою невиновность. Посему, я предлагаю вам уже сегодня посадить жену в карету и уехать вместе с ней в Ортенау. Куда вы отправляетесь по моему личному предписанию для ознакомления с технологией проведения водной пробы.

Уже в Ортенау, вы найдете возможность увезти госпожу Миллер так далеко, как это только вам удастся. Ну что, вам нравится мой план?

* * *

Какое-то время Миллер сидел молча, обдумывая сказанное, его лицо при этом оставалось темным, глаза блистали, как у больного лихорадкой.

– Если вы соберетесь быстро, то успеете уехать вместе с комиссаром, с которым вы договаривались об этом путешествии заранее. Никто не посмеет обвинять вас в том, что вы увезли из города жену, так как вы выезжаете под покровительством святой церкви, по повелению верховного судьи и за день до того, как бургомистр объявит о своем решении. То, как вы будете затем объяснять, отчего фрау Грета осталась в Ортенау или уехала к родственникам – ваше дело. Главное, чтобы она была как можно дальше от этого проклятого города.

– Да, вы правы, главное, чтобы моя Грета успела убраться из Оффенбурга. Жена и сын – это все, что у меня есть.

– Я понимаю вас, как я вас понимаю, только мой вам совет, – судья поднялся и, напялив на голову парик, вернулся к Миллеру, – не везите с собой сына. Если вы вдруг решились прокатить с собой жену – одно дело, но если вы разом вывезете отсюда всю семью, боюсь, кое у кого возникнут ненужные подозрения, и тогда сам господь Бог не сумеет вызволить вас из беды. Поверьте мне драгоценный господин Миллер, ваш сын вне опасности, а вот жена, с женой все плохо. Увозите жену, и, если хотите, мы спрячем ее под защитой ордена. Я же прямо сейчас иду, нет, бегу к нашему бургомистру, чтобы черти его в аду припекли на сковородке, и выправляю для вас подорожные.

Глава 21

Водная проба

Судья не должен требовать обвинительного акта и формального введения в процесс. Он обязан прекращать возникающие во время суда излишние словопрения, тормозящие разбор дела апелляции, пререкания защитников и вызывания излишних свидетелей.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Ноябрь 1628 года выдался достаточно теплым и спокойным, деревья еще были одеты разноцветной праздничной листвой, а дороги, хоть местами и разжижились после недавних дождей, все равно были еще вполне сносными.

Миллер не сказал жене, что она уезжает из Оффенбурга на долгое время, и теперь лихорадочно думал, как будет объяснять – отчего той придется разлучиться с сыном.

Грету Петер рассчитывал передать под покровительство ордена, который должен был заботиться о ней и, по мере надобности, защищать.

Для всех остальных его Грета уезжала в Кельн ухаживать за внезапно заболевшим отцом. В случае, если бургомистр Оффенбурга станет требовать ее ареста, занятый устройством и распределением на новые места жительства бежавших из под присмотра церковного или светского суда по делам о ведовстве женщин святой отец Фридрих фон Шпее, с которым Миллер намеревался встретиться в Вюрцбурге, должен был обеспечить ее необходимыми подорожными и рекомендательными письмами, крышей над головой и деньгами на первое время. Сам Петер уже начал подумывать о необходимости принятия на себя должности проверяющего суды и тюрьмы инспектора или, как говорили тогда, комиссара. Ведь только так он мог безбоязненно покинуть город вместе с сыном и нажитым добром. Только приняв должность, причем по приказу свыше. В противном случае, Миллер рисковал и сам угодить на дыбу.

Первым делом Петер позаботился о безопасности жены, специально свернув с дороги и отправившись короткой дорогой в Вюрцбург, где сразу же по прибытии явившись в дом к фон Шпее и вручив ему письмо от гроссмейстера.

Затем, оставив Грету устраиваться в ее временном доме, он погнал коней в Ортенау, где видные ученые Эдвард Иленшфельдт и Карл Альберт Кольрен проводили инструктаж по водной пробе. Переживая за супругу, Миллер старался действовать, как это только возможно, спокойнее, так чтобы, если даже за ним и была установлена слежка, соглядатаи не смогли бы усмотреть в его действиях явной измены. Подумаешь – большое дело, отвез жену в дом к знакомому духовнику, не в суд же ее с собой тащить, в самом деле?!

* * *

В большом зале суда собралось человек десять судебных исполнителей из разных городов, а так же судей, различных чиновников, представителей духовенства и ученых богословов. Ввиду особого расположения, двоюродный племянник правителя города всемилостивейшего герцога Аугуста Годельшаль сюзерена Ортенау граф Альберт Годельшаль разрешил допустить на лекцию желающих ознакомиться с практической стороной нового метода студентов юридического, медицинского и богословского факультетов, которые также стекались в Ортенау в изобилие.

Лекции проходили каждую пятницу в здании суда и через вторник непосредственно в замке графа, который славился своей ученостью, так как не сторонился нового в науке и щедро покровительствовал людям знания.

Лекция, которая изначально планировалась, как практический инструктаж судебных исполнителей, пользовалась ошеломляющим успехом именно из-за ее практической стороны, так как во второй части лекции ученые мужи приглашали слушателей пройти с ними к озеру в парке, где со специальных мостков можно было пронаблюдать за проведением этой самой водной пробы.

Письмо, данное Миллеру бургомистром Оффенбурга и верховным судьей, давало ему некоторые преимущества перед другими слушателями, поэтому сразу же после лекции палачу было передано приглашение от его сиятельства графа Альберта Годельшаль на обед, устраиваемый сразу же после проведения показательной водной пробы.

Понимая, что знакомство с графом может помочь ему в дальнейшем и лишний раз подтвердит его нахождение в Ортенау, Миллер сразу же согласился, не преминув выразить восторг по поводу внимания к его скромной персоне такого прославленного человека и передового мыслителя, как Его сиятельство.

Слуга тот час передал ответ Миллера графу, и тот остался им весьма довольным. Сам граф присутствовал на лекции, сидя подле ученых мужей и, казалось, мысленно повторяя за ними каждое произнесенное слово. Что было не мудрено, так как лекции велись чуть ли не два раза в неделю, и охочий до научных экспериментов граф бывал практически на всех из них.

Поговорив немного о пользе нового метода и вызвав в качестве свидетелей нескольких судебных исполнителей из городов, в которых водяная проба практиковалась уже по несколько лет, ученые предложили собранию проследовать в графский парк, на озере которого можно было увидеть проверку в подробностях.

Миллеру велели подойти к графу, так как с его места все было видно куда как лучше, нежели из толпы. Болтая о пустяках и расспрашивая Петера о порядках судопроизводства в Оффенбурге, граф забавлялся батистовым платком, который то подбрасывал в воздух, то ловил, прижимая к губам. Должно быть, платок был получен им в дар от какой-нибудь прекрасной дамы, но Миллер не знал Ортенау и не имел еще возможности приобщиться к местным сплетням. Тем не менее, он старался выглядеть веселым и беззаботным, поддерживая светские разговоры. Понимая, что, если придет такое время, когда ему придется подыскивать себе работенку, не лишним будет знать лично хотя бы несколько вельмож, под крылышком которых, возможно, удастся когда-нибудь устроиться.

По аллеям парка ходили бабы с корзинами полными пирожков, тут же торговали цветами две миловидные девушки. Помощник аптекаря выставил на всеобщее обозрение переносной лоток с нюхательной солью. Должно быть, во время проведения водной пробы здесь нет-нет, да и падали в обморок, а, следовательно, лекарства здесь были более, чем кстати.

Бряцая броней и оружием, на дорожке, ведущей к озеру, появилась стража, за которой следовали три босые женщины, на ногах которых грустно позвякивали цепи. Еще две, должно быть, с изуродованными испанскими сапогами ногами, сидели на телеге.

Завидев ведьм, толпа возбужденно заверещала. Миллера попытались было затереть в задние ряды, но телохранитель графа отогнал тростью зарвавшихся судебных исполнителей, расчищая поле обзора для своего господина и его гостя.

Это было не лишним. Женщин загнали на помост у воды, после чего помощники палача сорвали с них рубища. В толпе довольно загоготали, в то время как палач невозмутимо осмотрел тела своих жертв на предмет обнаружения у них амулетов дьявола. Как будто во время допросов в тюрьме этого не было сделано раньше.

Осмотрев женщин, палач поклонился графу и лекторам, после чего слово взял один из ученых. В воцарившейся тишине Эдвард Иленшфельдт велел положить самую молоденькую и прелестную из ведьм на помост, под его строгим руководством судебный исполнитель согнул ее ноги в коленках.

В толпе раздались смешки и рукоплескания. С равнодушным лицом мужчина скрестил уже согнутые ноги изрядно напуганной девчонки, после чего привязал большой палец ее правой ноги к большому пальцу левой руки и большой палец левой ноги к большому пальцу правой руки, так что получилось, будто ноги ведьмы скрещены, как у турка на базаре.

Но это было еще не все. Обездвижив ведьму таким ловким способом, судебный исполнитель привязал ей на талию еще одну веревку, после чего легко поднял ее, держа под мышки.

Довольные лицезрением девчоночной дырки студенты счастливо лыбились, потирая руки и подталкивая друг дружку в бока. Миллер внимательно следил за способом завязывания узлов, придя к выводу, что оказавшаяся в воде девка без сомнения тут же начнет биться и вывихнет себе все пальцы. Но, на это можно было пойти, зная, что такой небольшой жертвой она, возможно, сумеет сохранить себе жизнь.

Гер Кольрен тут же объяснил, перекрикивая хрюкающую и улюлюкающую толпу, что веревка на талии ведьмы поможет палачу вытащить ее из воды, едва только будет установлено, что она действительно пошла ко дну, дабы не дать ей утонуть, и, одновременно с тем, не подвергать самого палача опасности простудиться во время проведения казни из-за того, что ему придется лезть за ней в воду.

Это замечание было встречено одобрительным гулом и редкими аплодисментами со стороны судебных исполнителей.

После чего, стражник слегка потеснил толпу для того, чтобы как следует размахнуться и бросить испытуемую в воду.

Здоровенный палач легко поднял девку и, слегка раскачав ее на руках, швырнул в воду. Истошный визг, плеск воды. Какое-то время девка барахталась на поверхности, выставляя на всеобщее обозрение мохнатый лобок, после чего начала погружаться в воду. Когда она опустилась на дно, палач потянул ее за веревку, другой конец которой для страховки крепился на его поясе, и вытащил изрядно нахлебавшуюся воды девушку.

– Оправдана всемогущим господом! – весело воскликнул граф. Миллер отметил, что правая рука Его светлости во время всей проверки неустанно нашаривала что-то в кармане штанов. Это объясняло неиссякаемое желание ближайшего родственника хозяина города лично присутствовать на всех водных пробах, проводимых в Ортенау.

Едва только прозвучал оправдательный вердикт, как тут же несколько студентов бросились с медяками к аптекарю, покупая флакончики с солью и оказывая помощь не успевшей еще очухаться после перенесенного ужаса девице.

– Все-таки, в каком еще пресвященном городе можно вот так сначала посмотреть представление с обнаженной натурой, а потом еще и пощупать пульс, склонившись над самым лоном только что вынутой из воды блестящей красотки? – ядовито пошутил кто-то из толпы за спиною Миллера. Но Петер сделал вид, что не расслышал упрека, продолжая наблюдать за происходящим.

Тем временем граф велел тащить вторую ведьму и толпа занялась ею, оставив на время все еще связанную и, по всей видимости, недостаточно хорошо понявшую, что же произошло, девушку.

В результате были проверены все ведьмы, только одна из которых осталась на плаву.

Возбужденная толпа кричала хвалу устроившему представление графу. Судебные исполнители развязывали спасенных женщин, стараясь не повредить при этом веревки. Миллер ухмыльнулся, понимая, что за веревки эти ребята платили сами, посему берегли их. Совсем по-другому обстояло дело с пальцами оправданных. Они были черными или синими, вывинченными и переломанными. Но, Миллер понимал, что это ничто по сравнением с мучением на костре. И за небольшую плату палач тут же вправит суставы. А, следовательно, проба водой была более полезна, чем вредна.

Глава 22

Окончательная проба

Некоторые считают возможным, чтобы судья обещал такой ведьме жизнь, но смертный приговор обязан вынести уже другой судья, а не тот, который уверил ее в сохранении жизни.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

После проведения испытания слуги графа пригласили ученых мужей Эдварда Иленшфельдта и Карла Альберта Кольрена, Миллера и еще нескольких почетных гостей в замок, где в их честь были вызваны музыканты и поданы изысканные яства.

Петер приметил среди гостей коренастого человечка с совершенно черной бородой и такими же черными кустистыми бровями. Господин был весьма низок ростом. Но это нисколько не мешало ему, так как все присутствующие при виде коренастого низко кланялись ему, выражая знаки внимания и своего расположения.

Петер Миллер сидел за длинным столом рядом с палачом из Кельна, он старался, по возможности, не обращать на себя внимания, спокойно наблюдая званый обед, угощаясь и слушая разговоры.

Подняв бокал с малагой, ученый Эдвард Иленшфельдт продолжил расхваливать преимущества водной пробы, утверждая, что это наилучший из способов, при помощи которых можно с точностью определить степень виновности обвиняемой.

С ним спорил коренастый, превозносивший пробу взвешиванием, которая вот уже три года практиковалась в его родном городе Оудевотер. Проба эта была дороже, нежели проба водой, так как для ее проведения в Оудевотере пришлось приобрести и установить специальные весы, при помощи которых и определялось, является ли взвешиваемый прислужником дьявола или он честных христианин.

– Как всем известно, черти носят ведьм по воздуху, следовательно, ведьмы должны быть легче добрых христиан, – вещал коренастый. – Нашими учеными установлен минимальный вес истинного христианина, он составляет пятьдесят фунтов и, если проходящий взвешивание не соответствует этой мере, следовательно, он или она должны быть сожжены.

– Вы сами сказали, уважаемый доктор Пенкштак, – подал голос Карл Альберт Кольрен, – что весы стоят денег, а кто будет платить? Если за водную пробу мы можем получить деньги с родственников испытуемых. Кто, скажите за милость, согласиться заплатить за огромные весы для взвешивания живых людей?

– Во имя господа городской совет Оудевотера пожертвовал необходимую сумму из своей казны, не вводя дополнительных налогов, – расплылся в улыбке Гер Пенкштак, – но зато, теперь к нам едут из других городов и стран, чтобы пройти взвешивание и получить сертификат, о проведении пробы.

За каких-нибудь полгода весы оправдали себя полностью и теперь приносят деньги в казну. Кроме того, я не особо верю этой вашей знаменитой водной пробе, потому как, если баба сильно бьется на воде, она может и не утонуть, в то время как, если она сразу нахлебается воды, то пойдет ко дну. Зная это и обладая маломальской выдержкой, можно обмануть следствие и уйти от возмездия. В то время как вес подделать более, чем сложно.

– Если невидимые черти сядут на весы вместе с ведьмой, ее вес сделается больше на то количество чертей, сколько оказалось вместе с ней. – попытался опровергнуть пробу взвешивания граф, весело подмигивая Миллеру. – К тому же проба водой куда как более зрелищна! С тех пор, как с благословения господа,в Ортенау проводят пробу водой, у нас по пятницам и вторникам стало меньше разбоев на улице, все насильники ходят на лекции!

Заявление графа вызвало волну смеха, после чего Эдвард Иленшфельдт предложил провести еще одну водную пробу, используя для этого дела всего двух ведьм: одну, о которой доподлинно известно, что она ведьма и достойна костра, и вторую – самую чистую и невинную во всем Ортенау девицу.

Идея понравилась графу и он повелел привести из подвала, приготовленную к казни на костре ведьму, отравившую собственную семью и признавшуюся в этом. В качестве же непорочной девицы он предложил, дабы не мучиться с поисками, схватить первую попавшуюся цветочницу на улице. Что было сделано.

Так что, выбравшись из-за стола, компания вновь отправилась на то же самое озеро для проведения еще одной проверки.

Приговоренная к сожжению на ближайшем аутодафе ведьма поражала безобразием своего облика: это была огромная, большеголовая баба с опаленными огнем волосами, синими от непрестанных пыток руками. Ее рубище было все в дырах, крови и копоти, из под которого проглядывало черное от синяков и запекшихся ран тело. Все пальцы на ногах ведьмы были черно-синими, большие пальцы были выдраны. Тем не менее, исчадье ада твердо стояло на своих ногах, богохульничая и сверкая на судебных исполнителей и гостей графа полными бешенства глазами.

Цветочницу взяли прямо возле озера. Одну из девушек, торгующих здесь во время проведения водной пробы. Несчастную тут же раздели и, связав, бросили рядом с приговоренной к сожжению ведьмой.

По сигналу графа два судебных исполнителя подняли здоровенную ведьму и, размахнувшись и чуть было сами не угодив в озеро, бросили ее в воду. Но, вопреки ожиданию, мерзавка сразу же камнем пошла ко дну, так что палачам пришлось ее спешно поднимать на поверхность воды.

Второй в воду была брошена цветочница, которая вдруг осталась на поверхности воды, сверкая мокрой промежностью и воя от страха.

– Что же это получается, ваше сиятельство, – Миллер позволил себе придвинуться к не меньше его озадаченному графу. – Теперь вы что же отпустите эту… эту отравительницу? А девушка, девушка ведь вообще была выбрана случайно? Что же…

Граф стоял, теребя реденькую бородку, положение действительно было более, чем щекотливое. Перед ним на досках валялась огромная, страшно изуродованная баба с опаленным лобком и переломанными пальцами, которая поносила бога, но которая была оправдана перед свидетелями в результате демонстративно проводимой пробы. И, с другой стороны, девушка, на которую не поступало ни одного доноса и которая проходила пробу просто для примера. Наконец, он принял решение. Граф поднял руку, приказывая, таким образом, остальным помолчать.

– Что ж, обе эти женщины должны быть сожжены на ближайшем аутодафе, – изрек граф Годельшаль. – Цветочница будет сожжена как ведьма, потому как она не прошла водной пробы, а значит, сам бог указал на нее, как на виновную, чудным образом приведя ее в наши руки. Что же касается этого отродья, то она умрет, потому что… – он сделал королевскую паузу, слушая, как плещется о деревянный мостик вода. – Она умрет, потому как я уже давно отдал такое распоряжение, а отменять собственные приказы – не мой стиль.

Сказав это, граф победно оглядел собрание и, пригласив еще раз своих гостей вернуться в замок, где их ждал квартет специально приглашенных музыкантов, взяв под руку одного из ученых мужей, отправился во главе процессии.

Часть вторая. Новые порядки

Глава 1

Внутренние проверки или дьявол в твоем доме

Если у нее имеется служанка или есть подруги, то и их полезно подвергнуть лишению свободы даже в случае отсутствия доноса на них.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

– Дьявол может соблазнить твою мать, сестру, жену или дочь. Он может улыбаться тебе из колыбели крошечного дитяти. Но слуги христовы должны иметь мужество и силу духа для того, чтобы выявить зло и уничтожить его на корню! – вещал с трибуны кардинал Олеариус Мартесон, и его слова разносились по белому свету, вызывая приступы черного ужаса.

Как жить, когда дьявол караулит тебя повсюду? Как быть?

Едва за городскими вратами Оффенбурга скрылись кареты комиссара и едущей за ним четы Миллеров, все судебные исполнители были собраны в очередной раз в здании суда. Перед заседанием они, как это уже было установлено, прослушали проповедь, после чего помолились и отправились послушать новый указ бургомистра.

Оттого, что собрание не было объявлено заранее и за каждым судебным исполнителем был послан одетый в красное, как палач во время казни, гвардеец, настроение в зале стояло тревожное. Судебные исполнители переглядывались, пытаясь выяснить друг у друга о причине столь спешного сбора. Но никто и ничего толком не знал.

Бледный и взволнованный Филипп Баур то и дело поправлял замызганный шейный платок, который он не успел сменить, так как посланный за ним офицер застал его на дежурстве в тюрьме. Филипп ощущал, как от его одежды несет потом, серой и гарью, что не добавляло хорошего настроения, наполняя сердце палача гадливостью.

Судебный исполнитель Бэка несколько раз подходил к стоящим по стойке смирно у дверей стражникам, умоляя отпустить его в тюрьму, где он, Бэка, по всей видимости, плохо закрыл клетку с особо опасной ведьмой, которая не применит возможностью сбежать из тюрьмы, а потом ее, поди, поймай.

Еще хуже обстояло дело с третьим судебным исполнителем Гербертом Веселином, который из-за спешки не успел освободить висящую за вывернутые руки в камере пыток женщину. Привязав ее по всем правилам и подтянув к потолку, Веселин наставительно пообещал, что она сдохнет без покаяния. После чего отправился в соседнюю комнатушку промочить горло с отдыхающим там после трудов Филиппом Бауром, когда за ними явились из суда. Теперь несчастный Веселин плакал, умоляя дать ему возможность, пока не поздно, спасти жизнь подследственной, потому как за смерть по неосторожности на него возложили бы огромный штраф, а то и примерно выпороли бы кнутом.

* * *

– Возглавляемые господином Бауром рейды помогли выявить в Оффенбурге более тысячи ведьм, – начал свою речь бургомистр, лоснящееся лицо которого сияло точно поминальный блин. – Но, можем ли мы сегодня с чистой совестью отписать в Рим о том, что в Оффенбурге не осталось ни одной прислужницы дьявола? – он обвел взглядом собрание, и не получив утвердительного ответа, опустил голову. – Конечно, нет. Вы скажете, что мы не можем этого сделать, потому что не все находящиеся под арестом исчадья ада еще преданы огню. И будете правы. Но и это еще не все! Мы не можем сообщить в Рим о своей безоговорочной победе над злом, потому что не все еще женщины в Оффенбурге прошли проверку! – он выдержал паузу, наблюдая за реакцией слушателей. – Я говорю о женах, дочерях и сестрах всех представителей власти, направляющей и карающей. Все жены и дочери чиновников, вплоть до последнего судебного исполнителя, должны добровольно придти в тюрьму и пройти испытание.

Те же, кто по какой-либо причине откажутся явиться туда, будут арестованы, согласно букве закона, и допрошены с особым пристрастием. Все это делается для того, чтобы никто не посмел обвинить нас в том, что, преследуя жен и дочерей простых горожан, мы не ведаем то, что творится в наших собственных семьях. Что на самом деле судьями и судебными исполнителями манипулировал дьявол, слуги которого угнездились в домах представителей закона, направляя меч правосудия на невинных!

* * *

На какое-то время в зале воцарилась тишина, которую вдруг разрушил писклявый голос Михеля Мегерера:

– Но, господин бургомистр, ваше сиятельство, господин граф, будучи проездом в Баварском Мюнхене, я слышал, как ученый теолог господин Франц Фенш, говорил, что, если человек добровольно и без принуждения идет в судебные исполнители, ангелы небесные берутся охранять его семью от посягательств нечистого. – Михель поднялся на трясущихся ногах и обвел глазами собрание, ища поддержки. Все понимали, как сложно ему выступать в этом зале, да еще и когда рядом нет учителя и покровителя Петера Миллера. – Это было десять лет назад на городском собрании, когда герцог Баварии объявил о доборе в карающий отряд. – запинаясь, начал он. – Поговаривали, что дьявол будет мстить судебным исполнителем, накликая через ведьм проклятия на них самих и их семьи, отчего никто не хотел идти работать при суде или тюрьме, в которой будут держать чертовок.

Но после разъяснения господина ученого, все сразу же стало на свои места. Он рассказал, как можно обезопасить себя во время арестов, например, отрывать ведьму от земли, сразу же беря ее на руки, затыкать ей рот, чтобы она не успела произнести вредоносное заклинание.

Согласно разработанной методике господина Инститориса и дополнений внесенных господином Феншем, мы вот уже сколько лет вводим ведьм в зал суда не иначе, как спиной и держа за волосы, чтобы ведьма, не дай бог, не поразила судью, приора церкви, господ теологов и всех других господ, сидящих за судейским столом, своим взглядом.

Уже начиная с первого допроса, мы проводим детальный обыск подозреваемых, отнимаем одежду и выжигаем факелом все волосы на теле ведьмы. Благодаря добрейшему господину Францу Феншу, дай бог ему здоровье, да еще святой книге господ Инститориса и Шпренгера «Молот ведьм», мы избежали столикого зла, что лично я считаю, что мы можем доверять им всецело и в том пункте, что касается обязательной защиты семей штатных палачей и судебных исполнителей.

А если так – к чему нужно устраивать проверки в семьях судебных исполнителей, если сами ангелы небесные защищают их?!

* * *

Слова Михеля Мегерера были встречены возгласами одобрения. Некоторые судебные исполнители даже поднялись со своих мест, выражая согласие с мнением коллеги. Кто-то стучал ногами и хлопал в ладоши, кто-то громко выражал свои чувства, рассказывая что-то соседу.

Михель кратко поклонился собранию и, покраснев как рак, сел на свое место.

– Не без интереса я выслушал речь господина Мегерера, но должен сказать, что все сказанное ныне, как это не печально, не про вас, – бургомистр протянул руку, и слуга тут же подал ему кружку с подогретым вином, которую давно уже держал на подносе, не смея приближаться к господину без особого на то разрешения. – Конечно, обычно мы не проверяем жен и дочерей судебных исполнителей и палачей, подразумевая, что их мужья отдали долг обществу и святой церкви в борьбе со злом. Но, в данном случае я ничего не могу поделать, – он отхлебнул из кружки, невольно улыбнувшись мягкому вкусу, после чего снова сделался мрачным. – Как сюзерен этого города, я без сомнения мог бы избавить от обязательной проверки ваших женщин, но на этот раз все обстоит куда как плохо. Дело в том, что две недели назад я получил подробнейший отчет о допросах, производимых в Бамберге, на одном из которых допрашиваемая ведьма показала, что одна из ее товарок по шабашу была женой судебного исполнителя из нашего города. При этом чертовка не смогла назвать ни имени, ни фамилии этой своей знакомой, умерев от ран в камере. Верховный судья Бамберга послал нам подробные выписки из протоколов допроса, рекомендовав выявить ведьму.

Он снова замолчал, приложившись к кружке.

– Вы спросите, отчего я сразу же не дал ход делу? Объясняю, вас жалел, – на секунду он миролюбиво улыбнулся, после чего его лицо снова омрачилось. – Я думал, что, возможно, не стоит верить словам ведьмы, которая уже умерла и не может быть допрошена в Оффенбурге. Но события последних дней заставляют меня поверить в то, что, не смотря на проведенные рейды, в городе остаются неарестованные ведьмы, или ведьма. И не исключено, что это именно та злодейка, на которую указывала бамбергская ведьма.

О том, что чародейка есть, свидетельствуют уже такие бесспорные факты и верные приметы, как невозможно задержавшаяся теплая осень и повсеместный отел наших коров черными телятами. В городе вдруг ни с того, ни с сего появилось слишком много нищих. Кроме того, наши медики утверждают, что в деревне Брагаза, где недавно проходило торжественное сожжение ведьм с последующим разбрасыванием по полям их останков, вдруг обнаружились больные чумой! Что это – если не месть за сожженных?

* * *

Оглушенные, испуганные судьи и судебные исполнители слушали страшные слова, не в силах до конца уразуметь их смысл.

– Если под следствием окажется жена или дочь палача, следует ли ему положить свои инструменты и уступить место коллеге, дабы не пытать самому близкого человека? – подал голос Герберт Веселин.

– В этом вы вольны, поступать так, как велит вам ваша совесть, – посоветовавшись с присутствующим на собрании приором церкви Святой Терезы и верховным судьей, ответил бургомистр. – Пытать должен тот, у кого подошла очередь. Поэтому, если палач желает допрашивать свою жену сам, не доверяя сменщикам, он должен выкупить очередь у того, кто дежурит в этот день.

Если же палач, чья очередь пытать пришлась на день допроса жены или дочери, не желает сам причинять боль своим близким, он может попросить другого палача подменить его. Рассчитавшись с ним так, как это заведено в данной тюрьме или как они порешат между собой.

* * *

– Должны ли судебные исполнители, судьи и другие слуги закона платить за пытки и казни наряду с обычными горожанами? – вставил словечко Баур.

– Христианский долг предписывает каждому по мере сил и возможностей бороться со злом, – вышел на середину кардинал Мартесон, чью проповедь палачи выслушивали перед собранием у бургомистра. – Посему, если в вашем доме затесалась прислужница сатаны – следовательно, вам и следует удалить ее. Отрезав, так сказать, больную ветвь, дабы она не вредила здоровым. Но услуги садовников, как известно, всегда оплачивались звонкой монетой.

– Но, возможно, ввиду нашего особого положения, господин бургомистр согласится на какие-нибудь скидки? – поинтересовался Бэка. – Что за сапожник без сапог?

– Если выяснится, что в ваших домах, домах служителей господа, проживает слуга дьявола, с вас, по справедливости, следует получить втрое больше, нежели с обычных горожан. Потому кому, как ни вам уметь распознавать козни нечистого, – парировал очень довольный своей сообразительностью бургомистр.

Глава 2

Аресты

Ежели уличенная не сознается в преступлении, то она передается светской власти для сожжения. Ежели она признается, то она или передается названной власти для смерти, или пожизненно заточается.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»[4]

После собрания судебные исполнители, не сговариваясь, отправились в кабак к папаше Густаву Бланку, чтобы выпить там крепкого пивка и обсудить происходящее. Пугало, что теперь вместе с ними нет Миллера, который умел разговаривать с властями, был вхож в дом верховного судьи и близко знал бургомистра, а значит, мог посодействовать в столь сложном и опасном деле.

Бледный и взволнованный Баур пил пиво, не ощущая его вкуса и не в силах остудить клокотавший в его груди ад.

– Что вы думаете, о приказе бургомистра? – стуча зубами, спрашивал он, силясь разгадать посланные судьбой знаки. – Пошлете ли вы своих жен на проверки или будете ждать Миллера?

– Если не явятся сами, как сказал бургомистр, приведут под конвоем, а зачем нам лишние слухи? Нам здесь жить, – сокрушенно вздыхая, Бэка опрокинул в горло кружку пива. – Кто как знает, а моя Магдалина завтра же предстанет перед судьей. И да поможет нам Господь!

– Моя Гертруда… – голос Герберта Веселина дрожал, – моя Гертруда тоже, наверное, может даже завтра. Пойдет. Что делать-то? Делать что-то ведь нужно? Это же невозможно, чтобы силком тащили? Позора не оберешься.

– По уму было бы бежать из города, – Михель трясся точно его пронизывал холод, лицо его из серого сделалось зеленым. – Это нам за грехи наши, за то, что вытягивали признания. А теперь что? Теперь нужно драпать куда подальше и лучше туда, куда поехал господин Миллер. Он еще о беде нашей не знает. А так глядишь, поможет, чем сможет. Но только, что хотите делайте, Катрин я пытать не позволю. Либо сам, либо никто. Виданное ли дело, чтобы посторонний мужчина снял с нее платье! Что опосля соседи-то говорить будут? Какие слухи поползут?!

– Бежать удумал Мегерер, вот дурак-то! Бежать раньше надо было, а теперь – дудки! Да сейчас на всех дорогах уже кордоны поставлены. Поймают, ни тебе, ни твоей бабе мало не покажется, – усовестил его Филипп Баур.

– Пуститься в бега – значит признать свою вину. А распутывать начнут с особым пристрастием, не только за жену возьмутся, а всех под корень, – сокрушенно покачал головой второй судебный исполнитель Бэка. – Ничего не поделаешь – лучше добровольно и по уму. Нужно друг за дружку стоять. Выручать. А не панику наводить, точно глупые бабы.

Судебные исполнители и не заметили, как за окном стемнело. Когда из-за туч вышла круглобедрая луна, в тюрьме под закопченным потолком отошла в мир иной замученная женщина. Веселин вспомнил о ней лишь на следующее утро, за что и получил пятьдесят плетей от Филиппа Баура, после чего слег на неделю в постель.

* * *

Всю ночь в домах судебных исполнителей горел свет. Напуганные страшным известием женщины молились перед иконами о том, чтобы господь послал им терпение и стойкость вынести пытки, сами же судебные исполнители, велев принести им бумагу, чернила и свечи, до самого утра кропали не привыкшими к подобной работе пальцами подробные доносы на жен своих же коллег.

Бургомистр получил сведения всего об одной ведьме, имя которой ему неизвестно, думали все. Возможно, прочитав донос и поняв, откуда на самом деле дует вредоносный ветер, он не станет проверять всех подряд. А обратит карающий меч правосудия против конкретной чертовки.

Писали на молодую и красивую жену Бэка, что та-де за неимением приданого применила приворотный заговор с тем, чтобы выйти замуж и стать уважаемой горожанкой.

Кляли жену Миллера за пристрастие к цветам и за то, что, вопреки всему, она принимала участие в судьбах подследственных ведьмах. Значит была одной из них.

Жену Филиппа Баура обвиняли в том, что она-де любовница дьявола и из любви к роскоши и веселью требовала от мужа, чтобы тот вытягивал признания из невиновных. Это подтверждалось уже тем, что Филипп Баур получал за свою работу чуть ли не втрое больше по сравнению с любым другим судебным исполнителем, включая первого палача Оффенбурга Петера Миллера. А его очаровательная дочь Эльза Баур была уличена в том, что она неоднократно летала с матерью на шабаш и была приготовлена для вступления в любовный союз с дьяволом, который должен был состояться в день ее свадьбы с судебным исполнителем Густавом Офелером.

Против жены Герберта Веселина, которую все любили и всегда ставили в пример за то, что та ездила на богомолья и ни разу не пропустила ни одной воскресной мессы, было выдвинуто обвинение в том, что она посвящала в ведьмы женщин, которые только проходили мимо нее, брызгая в них специальной микстурой и приговаривая заклинания.

Жена Михеля Мегерера обвинялась в убийствах нескольких младенцев, с матерями которых она либо была знакома, либо жила на одной улице.

Сразу же после получение всех этих писем бургомистр сначала схватился за голову, а затем повелел немедленно арестовать всех чертовок и, если кто-нибудь попытается встать на защиту этих служительниц дьявола, применять силу.

Так, в одной камере в тюрьме в один день оказались сразу же пять жен судебных исполнителей, двоих из которых – Катрин Мегерер и Магдалину Бэка – арестовывали их собственные мужья, дежурившие в этот день в городе.

Все женщины были тотчас же переодеты в тюремные робы, их посадили на жесткий, холодный пол, заковав ноги в колодки.

Никто из дежуривших в тот день судебных исполнителей не спешил начинать допросы, так как все прекрасно понимали, что, в случае, если не удастся доказать, что женщина виновна, после можно схлопотать от ее мужа. С другой стороны, если бы удалось вытянуть признания как минимум у одной из арестованных, можно было бы доложить бургомистру, что значащаяся как подруга сознавшейся по Бамбергскому делу ведьма схвачена и обличена полностью. А, следовательно, был шанс, послав на костер жену сослуживца, спасти от страшной участи свою собственную.

Шло время, а допросы все не начинали. Дежурившие в тюрьме Баур, Офелер и Бэка молча играли в кости, думая о своем. Время от времени кто-нибудь из них все же под каким-то предлогом отлучался в камеру к арестованным для того, чтобы дать воды, сунуть кусок пирога и сказать пару добрых слов своим женщинам. Филипп Баур, казалось, сделался старше своих лет, горе скрутило его спину, а на висках появились первые седые волоски. Затравленным взором палач смотрел на своих подельников, прикидывая, кому именно из них отдадут на расправу его женщин.

Не менее его взволнованный и убитый происходящим Офелер сразу же отказался пытать свою невесту и ее мать, говоря, что готов не только заплатить за это, но и сам занять место рядом с арестованными женщинами.

Несколько раз он порывался отправиться в дом к бургомистру, чтобы на коленях умолять его сжалиться над его прекрасной невестой, позволив ему пройти испытание вместо нее.

Но все знали, что это только навлечет на нее гнев хозяина города. Поэтому Баур велел своему юному зятю сидеть как мышь, дожидаясь невесть чего. К обеду в тюрьму заявились верховный и окружной судьи, которые наконец-то и определили очередность прохождения испытания женщин и очередь палачей.

Филиппу Бауру досталось первому пытать Магдалину Бэка. Отправляя его в пыточную камеру, окружной судья Иероним Тенглер задержал палача на несколько минут рядом с собой.

– Что же это делается, ваша честь?! – запротестовал палач. – Вы же говорили, что напиши я донос на Грету Миллер, тем самым мы уязвим ее мужа и откроем мне дорогу наверх. А вышло-то, что вышло, я вас спрашиваю? Какая ведьма из Бамберга? Какие доносы? Почему я вынужден пытать жену моего подчиненного Бэка, к которому у меня нет никаких претензий, в то время как пройдоха Миллер и его жена давно уже далеко отсюда?

– Я и сам не понимаю, дорогой мой, – Иероним Тенглер выглядел растерянным и озабоченным происходящими событиями. – Я точно знаю, что ваш донос был доставлен прямехонько в руки господина верховного судьи. Но дальше… дальше, я ни чего не слышал о нем. И не знаю, как господин фон Канн поступил с бумагой. О Бамбергской ведьме я услышал вчера в первый раз, так что не знаю, что и сказать. Хотя, возможно, что я понимаю, откуда тут ветер дует. Возможно, что сам верховный судья по какой-то неведомой мне причине покровительствует проклятому Миллеру, оттого он и не дал ход делу, уничтожив донос. А если это так, то получается, что мы с вами избрали не того противника и лучше до поры до времени вообще забыть о том, что мы планировали устранить Петера Миллера, пока он и его покровитель не устранили нас с вами.

Получив такой всеобъемлющий ответ, Филипп Баур проклял в душе Иеронима Тенглера, после чего отправился в зал допросов, где уже ждали его судейские, и на специальном табурете сидела ни жива, ни мертва от страха Магдалина Бэка.

Глава 3

Допрос Магдалины Бека

Если обвиняемая, наконец, призналась, то пусть ей пообещают, что она получит больше, чем просит. Это делается для того, чтобы она стала более доверчивой.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Допрос проходил в обычной атмосфере, горели свечи, приятно полыхал огонь в камине. Густав Офелер приготовил инструменты пытки и, разложив их на специальном вышитым крестом полотенце, встал рядом с Филиппом Бауром, ожидая дальнейших приказаний.

На самом деле было глупо показывать инструменты жене судебного исполнителя, которая ни один раз в своей жизни видела эти иголки и крючья, точно такими же вещами пользовался ее муж, и она могла назвать их по памяти.

Кроме того, Магдалина Бэка была молодой и сильной, а ее муж, на долю которого пришлась участь арестовывать свою благоверную, успел нашептать ей на ухо, чтобы она держалась молодцом. Так как бургомистр приказал проводить обычное дознание и, если она все выдержит, ее отпустят на свободу, а он Йохан Бэка подарит ей шелковое платье и пару туфель, которые она давно просила у него.

Когда с арестованной снимали платье, воспользовавшись возникшей паузой, Бэка слегка приоткрыл дверь в пыточную камеру, поймал взглядом стоящего за Магдалиной Филиппа и показал ему увесистый кошелек. Немного смущенный таким поворотом дела, Баур вышел к своему подельнику, велев Офелеру приготовить испытуемую. После чего, коротко переговорив с трясущимся от страха Йоханом Бэка и уверив его в том, что он обойдется с Магдалиной по-христиански, Баур вернулся к своим обязанностям.

Поскольку подозреваемая упорствовала, настаивая на своей невиновности, Баур был вынужден, взяв зажженный факел, сунуть его к лобку женщины, моментально отведя его в сторону. Волосы вспыхнули, а Магдалина вскрикнула от ужаса. Впрочем, ожога не получилось. Филипп старался не смотреть на красивое тело юной Магдалины, думая над тем, что именно он должен делать, чтобы та выдержала его смену и не оговорила себя. С другой стороны, он не мог не думать о своей собственной жене и дочке, которых другой палач мог и не пожалеть. Опалив волосы в подмышках дамы и опять поздравив себя с тем, что не нанес увечий, за которое пришлось бы отвечать перед ее мужем, Филипп подошел к судье, прося у него разрешения не срезать волосы Магдалины.

К сожалению, проводивший допрос Иероним Тенглер не позволил оставить на голове испытуемой ни одного волоска, так что Филиппу пришлось сначала аккуратно срезать волосы ножницами, а затем, предупредив Магдалину, чтобы она не боялась, облил ее голову спиртом и поднес к ней факел. На несколько секунд голова фрау Бэка превратилась в факел, но Филипп тот час затушил пламя.

Как обычно, для палача время в пыточном зале шло быстро. Баур дважды отходил от подследственной, для того чтобы промочить горло, каждый раз возвращаясь на свое место.

Он уже зажимал в тисках ее большие пальцы, умудрившись не повредить их при этом, и подвешивал ее за связанные за спиной руки. Подняв Магдалину к прокопченному потолку, он резко отпустил винт, так что женщина полетела вниз. Но не успела Магдалина коснуться пола, как Баур снова схватился за винт, и она повисла, вопя от боли и теряя сознание.

Два взлета и два сокрушительных падения – как будто достаточно? Он вопросительно поглядел на судью, ожидая приказа остановиться.

Похоже, истязаний действительно было предостаточно. Ему разрешили развязать госпожу Бэка, вправив ей суставы. Взмокнув и чувствовав себя уставшим после пытки, Филипп попросил подменить его Офелеру, которому, как медику, было привычнее, нежели Бауру вправлять всевозможные вывихи. Подойдя к двери, за которой стучал зубами от страха и радости за мужество своей супруги Йохан Бэка, Филипп устало улыбнулся ему, протягивая руку. Мужчины обменялись рукопожатиями. После чего Бэка вручил Филиппу обещанный кошелек. Судья утомлено поднялся со своего места, разрешая писарю написать, что Магдалина Бэка полностью оправдана и дело закрыто.

Довольный таким исходом дела бледный и взволнованный Офелер подошел к пострадавшей, желая оказать ей необходимую медицинскую помощь и сократить страдания.

В этот момент все услышали истошный вопль Магдалины, которая, увидев приближающегося к ней нового судебного исполнителя, решила, что пытки будут продолжены, и от страха признала себя ведьмой.

Не поняв до конца, что произошло, Филипп Баур бросил кошелек в руки убитого горем мужа, устремившись к судье и заверяя на ходу господина Бэка, что он сейчас все уладит.

Но было поздно! По распоряжению судьи писарь зачеркнул фразу о признанной невиновности госпожи Магдалины Бэка, сообщив о полученных от нее в ходе пыток признаниях.

Униженный происходящим Филипп Баур не мог поверить, что с ним так обошлись. Снова и снова он умолял окружного судью Тенглера не принимать полученных уже после окончания дознания признаний фрау Бэка, ссылаясь на временное помутнение рассудка испытуемой.

Но, что тот мог сделать, когда Магдалина Бэка покаялась в присутствие свидетелей?

В бешенстве Филипп ходил по пыточному залу, еще и еще раз перетасовывая в голове этапы проведенной пытки. Пытаясь понять, что же лично он сделал не так. Ведь выдержи проклятая Магдалина Бэка еще несколько минут, она сейчас была бы свободна. Волосы – что волосы – они выросли бы, а синяки зажили. Филипп мог поклясться перед иконами, что ни один сустав, ни одна косточка на теле жены Бэка не была сломана, а места, где пришлось выжигать волосы, хоть и были черны от копоти, но их было довольно три-четыре дня смазывать маслом, для того чтобы кожа утратила красноту.

Все что он сделал, было безупречным, и, окажись в этот момент в тюрьме сам Петер Миллер, он сумел бы по достоинству оценить ювелирную работу палача. Но Петера Миллера не было в городе, в то время как другие палачи вдруг как по команде окрысились на несчастного Баура, считая его повинным в злой участи Магдалины Бэка.

Теперь каждый из них считал его – сделавшего все, чтобы спасти женщину – чудовищем, и каждый жаждал крови его жены и дочери. Вот с чем, а не с потерей денег, не мог смириться Филипп Баур.

Глава 4

Казнь Магдалины Бэка

Если она продолжает запираться, то пусть судья предложит ей доказать свою невиновность судом божьим через раскаленное железо. Все ведьмы согласны на это испытания, так как они знают, что дьявол предохранит их от ожога. Вследствие этого, однако, подобное испытание им не разрешается.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

На следующий день судья приказал продолжить допрос Магдалины Бэка. На этот раз палачу следовало вытянуть из признавшейся в служении дьяволу ведьмы имена ее сообщниц. Для чистоты эксперимента Магдалина была передана в руки дежурившего в тот день Михеля Мегерера, и тот в присутствие судьи, писаря и стражи получил от нее необходимые сведения.

Во-первых, Магдалина Бэка назвала самую злющую ведьму Оффенбурга, погрязшую в разврате и пороке, жену второго палача Филиппа Баура Жанну Баур, преступлениям которой, по словам Магдалины, не было конца. Оговаривая жену пытавшего ее палача, женщина желала отомстить за свою загубленную жизнь, так как, живя с судебным исполнителем и постоянно слушая истории об осужденных ведьмах, она прекрасно понимала, что, что бы ни обещали ей судьи, закончит она свою жизнь на костре. При этом Магдалина не понимала, да и не могла понять, что всеми своими действиями Филипп Баур пытался защитить ее. Куда ей, если это не пожелали понять даже служащие и учащиеся у второго палача города судебные исполнители. Правда, оклеветать еще и дочь ненавистного Филиппа у Магдалины не хватило смелости. Уж слишком нежной и невинной казалась девушка. Фрау Бэка милостиво пожалела невесту, посчитав, что с Филиппа будет достаточно и того, что вместе с Магдалиной сожгут его драгоценную Жанну.

Второй она назвала жену судебного исполнителя Герберта Веселина Гертруду и далее всех остальных жен судебных исполнителей, исключая из числа ведьм жену палача Миллера, так как Петер спас ее во время проведения рейда, дав охрану до самого дома, и жену допрашивающего ее на второй день палача Михеля Мегерера – Катрину Мегерер, так как по мнению Магдалины, второй день по мягкости проводимых с ней приемов значительно отличался от первого, когда ее допрашивал изверг Баур. На самом деле, все отличие состояло, прежде всего, в поведении самой Магдалины, которая в первый день следствия все отрицала, провоцируя, таким образом, усиление пытки, а во второй день начала давать показания. Так что, какое бы то ни было применение силы было просто не нужно.

* * *

Через три дня после начала дознания по делу Магдалины Бэка ее муж Йохан Бэка получил счет за арест, содержание жены под стражей, проводимые пытки, а также предписание либо оплатить, либо подготовить лично костер для сожжения Магдалины.

Не желая выставлять на всеобщее обозрение свое горе, господин Бэка обратился к бургомистру с жалобой относительно непомерных трат, свалившихся на его голову в связи с делом жены. В своей жалобе Йохан Бэка просил дать ему скидку, учитывая прошлые заслуги и то, что сам участвовал в аресте собственной супруги, и стало быть не должен платить за это.

Бургомистр ознакомился с письмом Йохана Бэка и оставил его жалобу без ответа. Но на самом деле Бэка и не ждал ничего другого. Стареющий, лысеющий, с брюшком после смерти своей первой жены он сначала занимался воспитанием и образованием своих детей, и когда те оставили его дом, заведя собственные семьи, Бэка долгое время думал, что его жизнь закончилась и пора умирать. Именно в это время на пути его вдруг неожиданно засветилась светом утренней звезды Магдалина. Молодая, если не сказать юная, красавица соседка была на двадцать пять лет моложе своего неказистого мужа. Она всегда жила в домике напротив роскошного дома Бэка, она была ребенком, девочкой, подростком. Прежде, живя с женой и детьми, Йохан Бэка ни разу не подумал о соседской девочке, как о ком-то, кто мог скрасить его старость.

Раз столкнувшись на улице с повзрослевшей и сделавшейся настоящей красавицей Магдалиной, Бэка начал заглядывать к ее родителям, рассказывая разные занимательные истории, играя в карты или бросая кости. Постепенно он начал замечать, что дичащаяся его до этого девушка начала задерживаться рядом с ним, стараясь сама завязать разговор, пришить пуговицу к камзолу, или почистить шляпу.

Тем не менее, Бэка не спешил с предложением, присматриваясь к юной Магдалине и выискивая в ее поведении черты алчности и желание устроить свою жизнь. Потерпев в этом мероприятии фиаско, Йохан Бэка решился на брак, поговорив для начала с отцом девушки. Тот дал согласие, и вскоре красавица Магдалина переехала через дорогу в дом судебного исполнителя Бэка.

И вот теперь старый, плешивый, пузатый и не нужный никому в целом свете Йохан Бэка снова остался один.

* * *

Казнить Магдалину Бэка взялся только что вернувшийся из Ортенау Петер Миллер, которого в Оффенбурге ждали как бога. Первым делом, перечитав все материалы произведенных в его отсутствие допросов и поняв, что Магдалине Бэка уже не помочь, он отправился на городскую площадь, где должна была состояться казнь, и куда привез собственные дрова судебный исполнитель Бэка.

Подойдя к нему, Петер протянул руку, стараясь не смотреть в глаза подельнику. Бэка пожал руку Миллера, сетуя на то, что главный палач так надолго задержался в Ортенау.

Миллер принял упрек. Рядом с ними крутились помогающие сколачивать помост другие судебные исполнители, занятые сегодня в подготовке казни. Оглянувшись на них, Петер понимал, что ему не удастся, по всей видимости, оговорить с Йоханом особенности казни его жены. Он попытался было отвести Бэка в сторону, но тут же понял, что за старым товарищем следят. Поэтому Миллер решил играть до конца, откашлявшись, он порылся в кармане безрукавки и, вытащив оттуда счет, предъявленный судом господину Бэка на проведение и организацию казни, начал громко зачитывать его пункт за пунктом, называя уплаченные суммы и проверяя сделанную работу.

Работающие тут же судебные исполнители останавливались, для того чтобы подойти ближе, слушая странные речи главного палача, в то время как сам Бэка вдруг покраснел, словно его окатили кипятком, глаза его налились кровью, а кулаки непроизвольно сжались. Казалось, еще немного и он набросится на издевающегося над ним палача.

– Итак, господин Бэка, вы были обязаны поставить дерево для устройства помоста либо денежный эквивалент в размере одного рейхсталера. Не так ли?

– Я платил деньгами. Вот подпись казначея! – чуть ли не закричал Йохан Бэка, тыча кривым пальцем в закорючку оставленную казначеем.

– Ага. Вижу, вы еще должны были поставить дрова. Так, вы уже привезли их. Собственно столб?

– Столб поставил судебный исполнитель Веселин, но он тоже куплен у него на мои деньги, – трясся оскорбленный до глубины души Бэка.

– Веревка, которой будет привязана ваша жена к столбу – 3 альбуса.

– Вот она веревка – вот она! – Йохан потряс перед невозмутимым лицом первого палача только что купленной толстой крученой веревкой. – Не вырвется, хоть на медленном огне жгите. Отличная веревка! Мы свои обязанности знаем!

– Веревка за 5 альбусов – тонкая, – безразличным тоном продолжал Петер, делая вид, будто продолжает читать из списка.

– Какая еще веревка в 5 альбусов? К чему такая дорогая? – Йохан какое-то время тупо таращился на Миллера, смутно догадываясь, о чем тот.

Дорогая, но крепкая и тонкая веревка в 5 альбусов была нужна для того, чтобы придушить человека до того, как его охватит пламя. Вот, что собирался сделать для его Магдалины, рискуя собственной шкурой, главный палач Оффенбурга Петер Миллер.

– Пять альбусов. Как же – а я-то запамятовал, – он запустил трясущиеся пальцы в висящий на поясе кошелек и извлек от туда пять монет. – Простите, дурака старого, запамятовал. Стараясь выглядеть, по возможности, невозмутимее, он поклонился Миллеру, и, потоптавшись около помоста еще некоторое время, ушел в тюрьму, где как раз в это время исповедовалась перед казнью его жена.

По мнению городского совета и лично бургомистра казнь Магдалины Бэка должна была успокоить горожан, считавших, что судебные исполнители зверствуют, не признавая над собой никакой власти. Мол, вот же и на старуху бывает проруха – и жену палача сожгут сгоряча.

Как всегда не спеша и делая все обстоятельно, Миллер дождался, когда судья произнесет приговор и священник отчитает все полагающиеся молитвы, после чего самолично связал приговоренную женщину, туго прикрутив ее к столбу казенной цепью, которую использовали много раз во время казни. На самом деле изначально он собирался дать женщине немного яда, но потом передумал, опасаясь, как бы другие судебные исполнители не заметили подвоха.

Зайдя к Магдалине со спины, Миллер в последний раз попрощался с ней и, делая вид, будто бы поправляет цепь на груди женщины, аккуратно затянул на ее шее тонкую белую веревку. Магдалина напряглась, захрапела и тут же поникла головой, точно провалившись в краткий обморок. Убедившись, что жена коллеги мертва, Миллер аккуратно извлек веревку, спрятав ее в рукаве своего красного палаческого одеяния. Спустившись вниз с помоста, он принял факел из рук своего помощника Михеля Мегерера и поджог под трупом дрова.

Когда через три часа костер отпылал и помощники палача отправились разгребать золу, Миллер поискал глазами стоящего в уже изрядно поредевшей толпе зевак Йохана Бэка и, подойдя к нему, молча протянул ему веревку.

Не смотря на то, что Петер прекрасно понимал, что Йохан видел всю казнь и, должно быть, догадался, что его жена не кричала во время сожжения единственно потому что, была мертва, отдавая веревку, как немое доказательство содеянного, он надеялся хоть таким образом немного уменьшить боль старого приятеля, дав понять ему, что Магдалина умерла не мучаясь.

Глава 5

Огонь и полымя

Если судья хочет узнать, дано ли ведьме колдовское упорство в сокрытии правды, пусть исследует, может ли она плакать, когда находится на допросе или на пытке. По мнению сведущих людей и на основании личного опыта, это отсутствие слез указывает самым определенным образом на вышеназванный колдовской дар.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Понимая, что в его отсутствие в Оффенбурге произошли ужасные события, и не желая запускать все еще больше, Миллер распорядился в день казни Магдалины Бэка отменить все пытки и допросы. В этом помог ему верховный судья фон Канн, который без Миллера просто не знал с какой стороны и подойти к проклятому дельцу. Потому как все судебные клеветали на всех. И не успевший свыкнуться с неизбежностью казни жены Йохан Бэка буквально на следующий же день после полученных Филиппом Бауром признаний от Магдалины отправился на палаческое дежурство в тюрьму, где сразу же взялся за супругу самого Баура.

На этот раз все было по-настоящему. И если Филипп лишь аккуратно опалил волосы на лобке Магдалины Бэка, мстительный Йохан заставил Жанну Баур расставить ноги, после чего пихнул в самый центр раскаленной головней, задержав ее там на несколько секунд, так что несчастная женщина тут же от жуткой боли потеряла сознание.

Очнувшись и увидев желтоватые, безумные глаза палача, Жанна Баур смекнула, что этот человек одержим жаждой мщения и скорее разрежет ее на куски, чем отпустит без признания. Поэтому она решила не бороться с ним, терпя лишние муки, и, придя в себя, сразу же согласилась давать показания.

– Вы можете прижигать меня раскаленной кочергой, можете вырывать из меня клочья мяса, вы все равно не сделаете мне больнее, чем делают каждую ночь проклятые черти! – смело сообщила она. – Да. Признаю, я посвященная ведьма. Наложница дьявола и погубительница рода человеческого. Я была посвящена в ворожбу и магию еще в раннем детстве, но после, когда вышла замуж и господь подарил мне дочку, раскаялась и хотела вернуться в лоно матери церкви. Но тогда дьявол потребовал, чтобы я отдала ему свою единственную и горячо любимую дочь, – она вздохнула, опуская голову, и тут же смело посмотрела перед собой, словно как раз в этот момент дьявол стоял напротив нее. – Я сказала, господин дьявол, можете делать со мной все что угодно, но никогда вы не получите души моей дочери! С тех пор, черти каждую ночь издеваются надо мной, выкручивая мне суставы, распарывая живот и подкладывая туда раскаленные угли. На утро же мои раны волшебным образом зарастали, так что невозможно было найти никаких следов. Но, знали бы вы, господа, у меня внутри все истекает кровью! Но, никогда, пока бьется мое сердце, пока я могу давать отпор нечистой силе, я не отдам чертям мою дочь!

После подобной отповеди судьям оставалось только одно – приговорить к сожжению Жанну Баур и думать, что делать с ее дочерью Эльзой. В этом вопросе им помог Миллер, явившийся в смену Герберта Веселина, и, как ни в чем не бывало, переодевшись в свою рабочую одежду, вытолкав дежурившего судебного исполнителя за дверь. Улыбнувшись собранию, он сразу же подошел к девушке и, велев раздеть ее, обошел Эльзу со всех сторон. Нимало не смущаясь тем, что поставил в несколько неловкое положение Веселина, который должен был проводить дознание. Перед ничего не понимающим окружным судьей Тенглером он самостоятельно провел проверку на причастность к ведовству, доказав, что девушка чиста и невинна перед богом и матерью святой церковью.

После чего он ходатайствовал перед судом о необходимости отпустить Эльзу Баур к ее отцу, смиренно опустив голову и выказывая полное почтение и подчинение любому решению суда. Впрочем, какое решение должен был принять друг палача Баура судья Иероним Тенглер? Девушка была незамедлительно оправдана и отпущена домой.

Хуже обстояло дело с другими арестованными женами судебных исполнителей. Жену помощника и друга Петера Миллера Михеля Мегерера – Катрин Мегерер – три раза пытали, сажая на проклятый ведьмин стул, под которым разводили огонь. Ноги женщины были изломаны испанскими сапогами, все тело покрывали ужасающие ожоги, но все же она каждый раз умудрялась отказываться от показаний, говоря, что вместо нее говорила пытка и даже на костре она станет отрекаться от своих признаний, добиваясь того, чтобы все честные горожане сочувствовали ей.

Жену Михеля пытали попеременно Герберт Веселин и Филипп Баур. Когда же пришла палаческая очередь самого Веселина, ему выпало допрашивать собственную супругу, от чего он тут же отказался, говоря, что никогда не поднимал на нее руки и не сможет сейчас причинить ей хотя бы незначительную боль. Напрасно, на место Веселина тут же заступил желающий отомстить ему за издевательства над Катрин Михель Мегерер, который в первый же день вытянул признание у Гертруды Веселин, прямехонько отправив ее на костер.

Петер Миллер попытался было отбить у судейских явно оболгавшую себя Гертруду, которая показала, между прочим, будто бы убивала своей магией соседских детей, некоторые из которых на момент проведения допроса были живы и здоровы. Дай ему судья хоть немного времени, он без сомнения сумел бы доказать, что Гертрудой руководили боль и страх, но вновь бунтующий Оффенбург требовал казни еще одной палаческой жены, и Гертруда Веселин была сожжена.

Еще хуже дело обстояло с отчаянной Катрин Мегерер, женой помощника палача Михеля Мегерера – эта женщина неистово желала жить.

Ознакомившийся с протоколами ее допросов, Петер Миллер заметил в них явные несуразности, рассчитывая спасти претерпевшую уже так много женщину. Но в тот день, когда Миллер обратился с просьбой к верховному судье фон Канну передать ему подсудимую Катрин Мегерер, она вдруг скончалась во время пытки.

Как это было записано в протоколе, женщина умерла внезапно, так что никто просто не успел придти ей на помощь.

Осмотрев труп несчастной Катрин и вызвав к себе присутствующих на допросе стражников и писаря, Миллер устроил собственное расследование и выпытал у них настоящую причину «скоропостижной смерти» жены друга. Впрочем, им не было никакого смысла отпираться, так как согласно того же протокола подсудимая Мегерер была посажена на ведьмин трон в полдень, в 12.10 под ним был разведен костер. После чего палачи и стража отправились обедать, так что, выйдя из-за стола в три часа дня, они сняли с кресла поджаренный труп.

На лицо была явная месть третьего судебного исполнителя Герберта Веселина за смерть своей супруги Гертруды.

* * *

На очередном собрании у бургомистра, куда явились одетые в траурные одежды судебные исполнители, ибо все они овдовели в результате последних проверок, Петер Миллер представил своего сына Клауса, как своего ученика и законного продолжателя древнейшей семьи палачей Оффенбурга. Это было кстати, так как по его ходатайству третий судебный исполнитель Герберт Веселин формально был под судом за погибшую во время пытки подсудимую и остальные судебные исполнители ходили с петлей на шеях.

Когда окружной судья Иероним Тенглер спросил Петера Миллера, куда он дел свою супругу, имя которой достаточно часто фигурировало в протоколах допросов ныне покойных жен судебных исполнителей, тот объявил, что его супруга Грета Миллер умерла, находясь в доме своего отца в Кельне.

Не будучи предупрежден о хитрости отца, Клаус побледнел и разрыдался, прижимаясь к черному камзолу Петера. Утешая сына, первый палач Оффенбурга думал только об одном, как им поскорее сбежать из проклятого города, чтобы где-нибудь далеко отсюда соединиться снова с давно ожидающей их Гретой.

Хотя, должно быть, тогда ее будут звать уже не Грета, у нее будет другое имя, другие родители, она будет жить в другом городе. Но палач Миллер прекрасно знал, что это будет именно она, его возлюбленная, жена и мать их единственного сына Клауса – Грета.

Глава 6

Фридрих фон Шпее

«Бог не позволит обвинить невиновного»?! Откуда они знают, что бог не позволит этого? Он попускает и худшие дела – мученичество, поругание причастия и тому подобное.

Фридрих фон Шпее «Предостережение судьям».

– Ваш муж скоро вернется за вами, госпожа Миллер, – утешал Грету Фридрих фон Шпее, его темная сутана вылиняла под солнцем и дождями, но казалась еще вполне крепкой и приличной. – Вот увидите, пройдет еще совсем немножко времени и Гер Миллер явится за вами вместе с сыном.

– Мы могли забрать Клауса с собой, когда выезжали из Оффенбурга! – уже неделю фрау Грета не могла ничего делать, все валилось из рук, не могла думать, ни о чем другом, как только о муже и сыне, быть может, именно в этот момент отвечающих на вопросы судьи по поводу отсутствия Греты. Она была готова отправиться в Оффенбург на мужицкой телеге или пешком, чтобы предстать перед судом и ответить на все интересующие их вопросы. – Почему Петер так поступил со мной, почему оставил меня в Вюрцбурге, когда мне было бы достаточно только поговорить с господами судьями и все тот час бы разрешилось. Муж сказал, что на меня поступил донос. Так, что же в этом такого? Я бы пошла в городской совет и попросила разъяснить мне что к чему и кто мой обвинитель. Мне бы сказали, в чем меня обвиняют, и я бы дала разъяснения. Вот и все.

– Они стали бы вас пытать, – Фон Шпее устроился в стареньком уютном кресле, глядя из под опущенных ресниц на Грету.

– К женам судебных исполнителей и штатных палачей не применяют пыток, – отмахнулась Грета и подошла к окну. За стеклом висела млечная пелена тумана.

– Теперь применяют, – отец Фридрих продолжал разглядывать Грету, видя в ней совсем другую женщину, черты лица которой преследовали его много лет. Некоторое время, правда, ему казалось, что незабвенный образ начал тускнеть, и вот теперь вдруг его старый друг и брат по ордену Себастьян фон Канн отправил к нему палача Миллера и эту женщину. Сходство фрау Греты и той далекой и прекрасной, как несбыточная мечта, Бертой Фрост было пугающим. Так что поначалу фон Шпее решил, что, сделав в воздухе убийственную петлю, за ним пришла смерть. Но потом, вникнув в дело четы Миллер, он понял, что господь сжалился над ним, позволив хоть на этот раз спасти любимую женщину. Не ту, юную и прекрасную Берту Фрост, которая была желанна его плоти, а эту, другую, более взрослую, занятую только собой, не принадлежащую ему и не замечающую его Грету Миллер.

– Скажите, святой отец, – Грета запнулась, поняв, что ее голос звучит излишне резко, – скажите, господин фон Шпее, а как вы оказались в ордене?

Слово «орден» больно кольнуло самолюбие госпожи Миллер, ведь об этом самом ордене, в котором, как выяснилось, вопреки опасности быть арестованным, находился ее собственный муж – человек, которому она должна была безоговорочно доверять и который вдруг, по неизвестной фрау Грете причине, отступился от закона, чтобы спасать чужих ей женщин.

– Как оказался? – отец Фридрих, покачал головой. – Давно это было, фрау Миллер, давно, и грешно даже вспоминать, – он пожал сутулыми плечами, голова чуть тряслась, так что, если бы Грета не видела лица иезуита, она могла бы подумать, что перед ней сидит согбенный старец. – В орден меня привел ваш верховный судья и мой друг Себастьян фон Канн, – начал он с неохотой. – Теперь вы знаете, что именно он пригласил в свое время вашего мужа для вступления в орден, и затем с его помощью удалось вывести из Оффенбурга вас, – он улыбнулся бескровными губами, понимая, что просто обязан расположить к себе эту погруженную в себя женщину. – Я служил тогда при тюремной церкви Кельна, где выслушивал исповеди отправляемых на костер женщин, – простовато начал он. – Одна, другая, мне казалось, что эти женщины все пропитаны ложью, потому что они все как одна лгали перед смертью, пред лицом творца вместо того, чтобы повторить то, что говорили на допросах, и облегчить тем самым свою душу.

Потом я понял, что даже очень смелый и отчаянный человек не станет лгать стоя одной ногой в могиле, а покается. Тогда я вдруг по-настоящему осознал, что вместо них на допросах говорила пытка! – Фон Шпее замолчал, разглядывая свои жилистые руки. – Нет, пожалуй, не так. Я и понимал, и не желал понимать это одновременно. Слишком уж страшно сознавать, что провожаешь на смерть невиновных, даешь им последнее утешение в этой жизни, а сам думаешь, уж лучше б они и не рождались, если такое!

Однажды ко мне обратилась девушка, сестра которой находилась в застенках, она просила, чтобы я замолвил словечко за подследственную. Но, что я мог сделать? Мне не разрешали даже передать крохотной записки на волю, а когда я все же позволял уговаривать себя, можно было даже не заглядывать в эти письма. Все они были об одном и том же, все писали своим родным и близким, что невиновны и постараются выдержать все. Просили, чтобы родные не верили, даже если палачам удастся сломить их волю.

– Грех это – читать чужие письма, – Грета поднялась и, взяв кочергу, поправила дрова в камине.

– Знаю, что грех, но я рисковал, уже передавая эти вполне невинные записки. Представляете, что было бы, если бы у меня нашли что-нибудь более преступное? Например, план убийства кого-нибудь из мучителей, или захват членов их семьи, судьи или важного чиновника в городе, чтобы потом совершить обмен. Уголовные преступники частенько шли на такие дела, и, если бы меня поймали за передачей подобных писем, думаю, что мы бы уже теперь не разговаривали с вами любезная фрау, – Фон Шпее закашлялся, спешно накапав себе на хлеб лекарство из пузырька и запив водой.

Я понимал, что сестра моей просительницы ни в чем не виновата, но ничего не сделал для того, чтобы вызволить ее из тюрьмы.

При этом надо сказать, что несколько раз ко мне обращались с предложениями о сотрудничестве с некой организацией, помогающей подследственным спастись от суда. Но я опасался, что это может быть подстроено, и всякий раз выгонял посланцев.

Вместо того, чтобы что-то делать для подследственных, я просил, нет, умолял своего духовного наставника помочь мне перейти на другую должность и, по возможности, убраться как можно дальше от проклятого Кельна, в котором, как мне казалось, не осталось ни одного порядочного человека. Но, должно быть вы слышали, любезная фрау, что говорят о людях, имеющих несчастье служить при судах или тюрьме? О них говорят, что с этих должностей они могут уйти только вперед ногами.

Как-то раз меня попросили съездить во владения герцога Брауншвайгского, который по каким-то причинам отменил пытки в судах над ведьмами. Это казалось странным, и я, не особо смелый от природы человек, не мог поверить, что кто-то вообще способен на столь отважный и рискованный поступок.

Собравшись, я отправился в путь и вскоре встретился с всемилостивейшим герцогом, для которого у меня были письма от городского совета Кельна и приора церкви Воскресенья Христова.

Герцог Брауншвайгский оказался прелюбезным человеком, который согласился ответить на все мои вопросы, связанные с судопроизводством в его владениях. Мне был оказан очень милый и радушный прием. Его сиятельство оказался очень милым человеком лет тридцати семи, с мягкими чертами лица и безукоризненными манерами.

Кроме меня ко двору Брауншвайгского герцога были приглашены еще три иезуита, которых я знал по долгу службы. Все мы прибыли с тайными миссиями от своих наставников и начальства посмотреть на то, что происходит в герцогстве, и, по возможности, повлиять на великосветского отступника.

Но, едва мы отдохнули и поели с дороги, Брауншвайгский герцог пригласил нас в тюрьму, где как раз в это время томилась пойманная ведьма. Поначалу я был удивлен, увидев палача и обычные орудия пыток. Но потом, рассудив здраво, пришел к выводу, что мой наставник получил фальшивую информацию на счет излишнего миролюбия местного сеньора, в то время как здесь творилось тоже, что и везде.

Ведьму раздели, и палачи приступили к своей обычной работе. Ну и разговорчива же, сударыня, доложу я вам, оказалась эта женщина. Мало того, что она почти сразу же созналась, что много раз бывала на шабаше на горе Брокен, так она начала рассказывать о том, каких чудес там повидала. Герцог Брауншвайгский был ученым человеком, желающим добраться до самой глубины проблемы, поэтому он велел двум писарям записывать за ведьмой, и та поведала о разврате и плясках с чертями. О поедании некрещеных младенцев и полетах на метле.

Когда же ее стали спрашивать, кого она видела там, и она сказала, что похуже любых ведьм и даже чертей были четыре настоящих иезуита, частенько являющихся на шабаш. Все они были на самом деле отъявленнейшими колдунами и оборотнями. Эти развратники превращались то в козлов, то в хряков для того, чтобы в таком обличие вступать в противоестественные отношения с ведьмами. Этих мерзавцев боялись все ведьмы, потому что они были необыкновенно изобретательны в блуде и доставляли ведьмам одну только боль, так что многие умирали, не выдержав надругательства над собой.

Когда же палач потребовал назвать имена проклятых иезуитов, ведьма, – фон Шпее улыбнулся, отхлебывая из своей кружки, – не догадываетесь, любезная фрау?

Грета отрицательно помотала головой. Рассказ отца Фридриха казался ей увлекательным и одновременно излишне уж скабрезным для духовного лица и тем более для женских ушей, коим он предназначался. Муж бы ни за что не позволил себе рассказывать ей такое!

– Она назвала наши имена, места рождения, проживания и службы. Потом она подошла к нам и, тыча в лицо каждого окровавленным пальцем с выдранным ногтем, дала показания, глядя на нас безумными глазами и повторяя наши имена и свои проклятия.

Это было настолько страшно, что один из братьев тут же рухнул в обморок, двое других попытались было бежать, но куда денешься из хорошо охраняемой тюрьмы? Что же касается меня, то я так и вовсе не мог пошевелиться от страха.

Ужасные палачи стояли против нас, точно цепные псы, ожидая команды своего господина взять нас живыми или мертвыми. Я представлял уже себя на дыбе или с раздробленными в испанских сапогах ногами. Поджаренным на медленном огне или с содранной со спины кожей. О, господи, я был невиновен, но показаний проклятой ведьмы было достаточно, для того чтобы со мной не церемонились.

И тут я услышал тонкий, словно колокольчик смех Брауншвайгского герцога. Его сиятельство возвышался надо мной в своем светлом атласном камзоле и коротких панталонах с бантами, раскачиваясь от безудержного смеха.

– Я слышал, что святая церковь, равно как церковные и светские суды повсеместно верят в показания ведьм, данные ими под пыткой, и даже арестовывают тех, на кого указали подследственные, так словно это информация исходит не от признанной ведьмы и прислужницы дьявола, а от Святой Девы!

Насколько я слышал, все вы считаете такие показания истинными. И если кто-то от боли и страха, только чтобы ее прекратили мучить, скажет, что видел на шабаше человека, и назовет его имя, этого достаточно для немедленного ареста последнего. Но раз так, если вы не признаете, что, не выдерживая боли, женщины способны оговорить и святого, то тогда… – он лукаво поглядел на нас. И все мы были вынуждены замолчать, потупившись, точно пойманные на лжи школяры.

Тот день – 20 ноября, я считаю своим вторым днем рождения, так как светлейший герцог отпустил нас с миром, пожелав на прощание больше думать своей головой и больше слушать собственное сердце.

Вернувшись домой, я тот час явился к судье фон Канну и просил его посвятить меня в рыцари ордена с тем, чтобы я мог как-то искупить причиненное мною зло.

Тогда наше движение еще только начиналось, мы похищали палачей перед казнью, притворяясь ночными грабителями, взламывали двери тюрем, чтобы вывести от туда приговоренных к сожжению женщин.

– Отличное, сударыня, доложу я вам время! – Фон Шпее встал, его тонкие черты лица освещал счастливые румянец, глаза блистали юношеским задором, спина распрямилась.

– Вскоре после вступления в орден я получил назначение в Вюрцбург, где служу до сих пор.

Сейчас, когда мои силы на исходе и болезнь подтачивает меня словно гнусный червь дерево, я уже почти не участвую в самих вылазках и налетах, спокойно живя в монастыре и время от времени принимая бежавших из под следствия женщин и детей. После чего наши братья выписывают им подорожные да рекомендательные письма, дают новые имена, сертификаты о прохождении проверок и тайно переправляют в другие города. Кто-то получает работу горничной, кто-то выходит на новом месте замуж. На сегодняшний день у нас существуют целые деревни, в которых сплошь живут спасенные нами люди и их семьи.

– Я тоже должна буду отправиться в одну из таких деревенек? – Грета опустила голову, глотая слезы.

– Нет, пока палач Миллер ни в чем не обвиняется, поэтому вы будете жить в Вюрцбурге, ожидая его прибытия. Когда же он вступит в должность комиссара, вы, как его супруга, будете сопровождать его в то место назначение, которое ему будет указано, а, может быть, станете переезжать из одного города в другой. Как знать…

Глава 7

Сертификат

Следуя утверждению таких ученых, как Гостиенсис и Гофферд, надо изгонять суетное суетным.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Прошел месяц после казни Жанны Баур, тем не менее дочь Филиппа Эльза Баур все еще не решалась выйти из дома. Напрасно отец старался втолковать ей, что никто не считает ее виновной, девушке повсюду чудились подкараулившие ее судебные исполнители.

Пришлось взять в дом служанок. Целыми днями Эльза просиживала в своей комнате, общаясь только с отцом или женихом, которым доверяла.

Не зная, как помочь дочери Филипп, приглашал к ней докторов, но все было бесполезно. Однажды проснувшись рано утром, Баур вышел как обычно на службу и, обернувшись, чтобы помахать рукой дочери, обомлел – на стене их дома прямо под окошечком Эльзы красовалась надпись, сделанная дегтем: «Дом маленькой ведьмы».

Вне себя от бешенства Филипп бросился стирать проклятую надпись, пока ее не заметили соседи, но деготь не так уж просто отчистить, так что, в конце концов, ему пришлось отправиться в тюрьму, где он сунул деньги первому попавшемуся стражнику, велев купить краски и покрасить фасад его дома.

Полдня Филипп провел в самом мрачном расположении духа, когда же пришло время обеда, он опрометью кинулся домой, издалека замечая, что его дом теперь сияет чистой голубой краской. Но теперь проклятая надпись, столь благополучно исчезнувшая со стены дома палача, перемахнула на забор.

Не зная, кто именно вознамерился мстить ему, Филипп покрасил и забор, после чего, вместо того чтобы поесть или отправиться на службу, постучался в дом к Петеру Миллеру и вытребовал у него сертификат о непричастности дочери к колдовству.

Нимало озадаченный поведением второго палача Петер тот час выписал просимый документ, поставив дату проводимой проверки и свою подпись. На самом деле его больше насторожило не то, что Филипп попросил его о сертификате, а то, что он не побеспокоился обзавестись последним сразу же после того, как Эльзу выпустили из темницы. Хотя, после казни жены до того ли ему было?

После Миллера Филипп Баур отправился к окружному судье Иерониму Тенглеру, от которого так же вышел с бумагой.

Оба листа Филипп принес в трактир, где обычно после работы пил пиво, и нарочно громко, чтобы всем было его слыхать, сообщил собранию, что, мол, его дочь полностью и безоговорочно оправдана перед законом. В доказательства правоты сказанного Филипп достал из-за пазухи оба документа и предъявил их.

– Это, конечно, большое дело, что сам господин Миллер проводил проверку и нашел твою дочь неповинной в колдовстве, – подошел к нему вразвалочку Веселин. – Миллер врать не станет, и если уж написал, что проверка прошла, значит так оно и было. Лично я, какого бы мнения не был о тебе, грязная ты душонка, а против господина главного палача не пойду. Другое дело, что Миллер ведь здесь поставил дату проверки, значит подтвердил, что на тот день девушка была невиновна в том, в чем ее обвиняли. Но с той поры уже прошел целый месяц, и кто знает, может именно сейчас, когда ты, уважаемый, глушишь пиво и потрясаешь этими бумажками, она раздвигает ноги перед дьяволом. Ведь с женщин какой спрос, и ты, господин второй палач, это, должно быть, уже понял, если вместо того чтобы готовиться к свадьбе дочери с честным Густавом Офелером, бегаешь по городу пытаясь доказать то, чего нет.

Взбешенный больше прежнего Баур кинулся было на Веселина, но хозяин трактира вовремя встрял между ними, грозясь позвать стражу и свести обоих драчунов в тюрьму.

Так что Филиппу Бауру пришлось убираться подобру-поздорову. Тем не менее он не был на столько пьян, чтобы не услышать угрозы в словах третьего судебного исполнителя. Мол, любая выданная бумага, подтверждающая прохождение проверки, может потерять свою ценность буквально уже на следующий день, а значит в таком важном деле следует заручиться не однодневным сертификатом, а документом на всю оставшуюся жизнь. Но где такой взять?

Ломая голову над этой задачей, Баур вернулся к себе домой, где застал дочь, мирно беседующую с Густавом Офелером, который поднялся со своего места, едва только заслышав тяжелые шаги второго палача.

– Воркуете, значит, – Филипп отдышался и поманил юношу к себе. – Вот что, голубок, – он взял Густава за руку и отвел его в гостиную. – Вот что – либо ты женишься на моей Эльзе, либо не приходи к нам. Виданное ли дело, чтобы вот так целыми днями компрометировать честную девицу, а сам ни полслова о женитьбе?!

– Да я ведь с превеликим удовольствием, господин Баур! – Густав зарделся, точно девица на выданье. – Но вот только траур же… церковь не разрешает.

– Траур по ведьмам запрещен специальным приказом, – процедил сквозь зубы Филипп. – Видел ты в нашем доме, чтобы закрывали зеркала или кто-нибудь носил черные одежды? Нет? И не увидишь. Враг господа – мой личный враг. И если врагом стала моя жена – значит она враг и мне, враг и ничего больше. И я, как честный человек, за нее заплатил сполна. И будет.

Дочь же моя должна в самое ближайшее время выйти замуж. Так чтобы колокола звенели по всему городу, и чтобы городской совет преподнес ей как всем серебряную посуду. Только так и не иначе сможем мы доказать всем, что Эльзу никто уже не считает ведьмой. Понятно?

– Благодарю вас, отец! – Густав порывисто обнял Филиппа и, не зная, что еще можно сказать, попросил разрешение вернуться к своей невесте и сообщить ей радостную новость.

Глава 8

Свадебный сервиз

При продолжающемся запирательстве судья подсылает ей (ведьме) в камеру достойного уважения мужчину, к которому она питает доверие. Этот мужчина заводит разговор о том, что может обличить ведьму. А в это время особые свидетели слушают за дверями и запоминают сказанное в камере.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Довольный, что ему удалось найти решением этого скользкого вопроса, Филипп умылся и, напялив свой лучший парик и взяв в руки трость с набалдашником из слоновой кости, отправился в Городской Совет, где объявил о желании выдать дочь замуж. После чего лично отправился в кладовую, чтобы заранее выбрать подарок, который будет вскоре вручен его Эльзе.

Впрочем, особенно выбирать и не пришлось, единственный свадебный набор посуды занимал целую полку. Осмотрев его, Филипп остался довольным увиденным.

Теперь-то уличные пачкуны будут вынуждены проглотить свой собственный яд. Потому как, если девушка с благословения городских властей, церкви и родителей выходит замуж, получает подарок от родного города, и на ее свадьбе гуляют самые уважаемые люди города – каждому же понятно, что она не ведьма, не изгой, а значит ее нельзя травить и ей небезопасно угрожать.

Целый день Филипп обходил лавки, закупая все необходимое к свадьбе и приглашая гостей. Поравнявшись с дворцом бургомистра, Баур замедлил шаг, стараясь разглядеть, что происходит за вышитыми шелком занавесками. Дело в том, что только что к дворцу подъехала карета, из которой выпорхнула нынешняя пассия бургомистра, и Филипп успел даже заметить, как скрылся в дверях ее алый шлейф.

Постояв немного на улице и поглазев на стоящих в своих будочках часовых, Филипп отправился в дом к одному из своих друзей, живущих недалеко от дворца.

В это время новая возлюбленная бургомистра Оффенбурга на чем свет стоит бранила своего неповоротливого любовника.

– Ну, это же надо, сударь! Мало того, что вы позволили себе явиться в мой дом, когда меня там не было. Мало того, что вы выхлестали все вино. Ладно вино – вы сами и платили за него. Но отчего же уходя, вы не удосужились прикрыть дверь, так что вор забрался в гостиную и выкрал из комода набор серебряной посуды, подаренный нам с мужем на свадьбу городским советом и врученной вашей же женой?!

– Простите меня дорогая, признаться, я просто пил вино, ожидая вас. Пил из того бокала, который мне подала ваша служанка, и не видел никакой другой посуды. Когда же я уходил, я не прикрыл дверь, потому что привык, что это делают служанки. Я даже не мог подумать, что ваша девка окажется такой глупой и нерасторопной, что не заметит моего ухода.

– Так или иначе, а в моем доме произошла покража. Что я теперь скажу мужу? Мол, все серебро мышки съели?

– Ваш муж недавно получил новую должность, – поморщился бургомистр, ему нравилась дама, но был неприятен разговор. – Ну, хотите, я прямо сейчас прикажу страже искать вора?

– Нет, боюсь, на это уйдет слишком много времени! – рыдала дама.

– Тогда мы с вами прямо сейчас поедим и купим другую серебряную посуду, еще лучше прежней? Как думаете, дорогая, не покажется ли вашему мужу подозрительным, если свадебная посуда будет с другими рисунками или с другим числом предметов?

– Ах, что вы такое говорите! Конечно же, он заметит подмену, но я всегда смогу сказать ему, что поменялась с кем-нибудь из подруг. Куда хуже, если, вернувшись сегодня вечером домой, он не обнаружит посуды вообще.

После чего бургомистр подал ей руку и вместе они вышли из дворца и сели в карету.

Сначала задача купить серебряную посуду показалась бургомистру наилегчайшей, но вскоре он был вынужден изменить свое первоначальное мнение. Дело в том, что в посудных лавках были лишь сервизы на шесть персон, причем по одному виду, так что не было никакой возможности купить два маленьких посудных набора и затем соединить их в один большой. К тому же, это была самая обычная посуда, без намека на свадебные церемонии.

В замешательстве они объехали все лавки, но так ничего и не нашли. Возможно, бургомистру следовало забраться в буфет своей собственной супруги, дабы вытащить оттуда ее посуду на двенадцать персон, но он прекрасно понимал, что жена не сможет не заметить исчезновения сервиза, который без малого занимал целую полку. Поэтому он бесполезно колесил по городу, проклиная свою неосторожность при посещении дома любовницы и невозможность отказать прекрасной даме.

В поисках подходящих кубков, ложек и тарелок бургомистр завернул даже в городской совет, где неожиданно натолкнулся на требуемый сервиз. Кубки с выгравированных на них лебедями были прекрасны, а небольшой, но изящный кувшинчик для сладкого вина смотрелся так, словно был создан для дворца. Кроме того, это был самый настоящий свадебный сервиз, так что, подарив его своей даме, бургомистр как бы намекал ей на то, что считает ее не любовницей, а именно своей женой.

Забрав сервиз, бургомистр передал его своей возлюбленной, счастливый уже тем, что все так удачно разрешилось. Он хотел было уже занять место рядом с ней в карете, когда за спиной его послышался дребезжащий голос служащего.

– Простите, господин бургомистр! – попытался остановить его один из спохватившихся секретарей совета. – Но этот сервиз мы предназначали дочери второго палача Баура, и он уже видел его, и…

– Так выдайте ему другой, – огрызнулся бургомистр.

– Но другого нет, – затрясся слуга.

– Купите, – бургомистр старался ретироваться.

– Согласно вашему же приказу о денежных тратах на текущий месяц, мы уже и так немного превысили положенное, новая посуда будут привезена в следующем месяце, это последний набор, купленный на ноябрьские деньги, – не отставал секретарь. – Что я должен сказать Филиппу Бауру, когда он потребует свой подарок? Мы же не успеем приобрести новую посуду до свадьбы. Приглашения уже разостланы и разрешение на венчание выдано.

– Передайте второму палачу Филиппу Бауру, чтобы зашел ко мне, – сказав это, бургомистр сел в карету, не слушая причитания служителя.

Глава 9

Повторная проверка

Если он (адвокат) неправомерно станет защищать человека, обвиненного в ереси, он становится как бы князем ереси, как это явствует из XXIV, qu 3 qui illorum. Этим защитник возбуждает против себя сильнейшее подозрение в покровительстве еретикам.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

– В городском совете мне сказали, что ваша милость желает видеть меня? – спросил Баур, входя в кабинет бургомистра. Лицо его при этом побелело, губы сделались почти что синими.

– Да, почтеннейший. – бургомистр окинул неказистую фигуру второго палача, думая, как поступить с ним. – В городском совете мне сказали, что ты якобы намерен выдать дочь замуж. Это правда?! – бургомистр отметил, что Филипп чего-то боится, и решил сыграть на этой неожиданной слабости своего гостя.

– Выдаю, – Филипп развел руками, мол, что здесь такого, каждая девушка рано или поздно должна выйти замуж.

– Выдаешь и того не думаешь, что сам факт брака с девушкой, мать которой была признана ведьмой и казнена, может быть расценен как акт вседозволенности и несправедливости по отношению к другим. Я лично слышал, как другие судебные исполнители говорили, будто бы господин Миллер тогда ошибся, говоря, будто твоя дочь невинна перед матерью святой церковью. Что он, мол, был утомлен дорогой и испытывал горе в связи со смертью жены. Говорят, что он буквально падал от усталости и даже не применил ни одной из предписываемых в таких случаях пыток. Это правда?

– Господин Миллер лучший из палачей, – Филипп почувствовал, как пол уходит из-под его ног, на лбу выступил пот. – Возможно, господин первый палач и не провел в тот день всех полагающихся пыток или даже вообще не пытал мою Эльзу, но, честное слово, господин бургомистр, все ведь знают – Петер Миллер видит зло насквозь! А он сам подписал сертификат о том, что моя дочка невиновна. А слово господина Миллера у нас, у палачей, – это закон! – он попытался восстановить сбившееся дыхание, сердце при этом случало так, словно пыталось разорвать грудную клетку и выскочить на волю.

– Вот видите, не пытал он ее, а сертификаты раздает. Этого вашего Миллера самого на дыбу пора, да жалко, мастер он действительно от бога, – бургомистр задумался. – Как вам это, объяснить, уважаемый, не я запрещаю эту свадьбу, а народ. Потому что все же видели, как жгли вашу жену. А теперь, мы вдруг ни с того, ни с сего станем ублажать подарками вашу дочь? В монастырь ее сдать, что ли?.. А то «на каждый роток не накинешь платок».

– Но, моя Эльза все-таки оправдана или нет? – Баур невольно схватился за сердце.

– Не оправдана и не обвинена. Так, между небом и землей, так что – либо она пройдет настоящую проверку, а не ту, что устроил для нее этот лентяй Миллер, либо пусть сидит тихохонько, словно мышка.

– И долго ей так сидеть? – потупился Баур.

– А пока на нее очередного доноса не поступит. – зевнул бургомистр. – Что хотите делайте, любезнейший господин второй палач, а венчать в церкви не прошедшую проверку ведьму, это как-то… – он сморщил нос, обмахиваясь надушенным платком. – В Риме нас не поймут. Впрочем, – бургомистр сделал вид, будто его вдруг посетила гениальная мысль. – Пусть она пройдет настоящую проверку. Выберите палача, который проведет все честь по чести, и пусть он пытает ее день, и затем еще день, чтобы ни у кого уже не осталось и тени сомнения.

– Легко сказать, выбрать палача, – Филипп скорчился от боли, ощущая стеснение в груди. – Они же меня ненавидят, особенно те, с чьими женами я работал. Да согласись я, чтобы эти нелюди проводили испытание моей дочери, они же ее на клочки порвут, кровиночку мою ненаглядную.

– Тогда пытайте сами. – бургомистр нетерпеливо постучал костяшками пальцев по столу. – Вы же не враг своего дитяти, разберетесь, что к чему. Не мне вас учить. Если хотите, я могу издать приказ, чтобы вы работали со своей дочерью лично, и никто к вам не лез. Так что никто уже не сумеет подкопаться, отчего вы сами взялись за палаческие инструменты. Смотрите, Гер Баур, сегодня у нас десятое ноября, мы напишем, что семнадцатого, то есть через неделю вы обязаны арестовать свою дочь. В тот же день соберете судейских и проведете первую проверку. На следующий день – восемнадцатого – еще одну. И все. Дальше можете делать все, что вам угодно! – бургомистр чарующе улыбнулся. На самом деле, предлагая устроить проверку дочери Баура, бургомистр преследовал только одну цель, а именно протянуть время.

Пусть палач Баур произведет над своей дочерью какие-нибудь манипуляции, в результате которой ей придется повременить со свадьбой, не пойдет же девица под венец с синяками и ссадинами. А пока она будет лечиться после пыток, в Оффенбург привезут новые свадебные наборы, и о проделке бургомистра никто и ничего не узнает.

Конечно, хозяин города мог поступить и менее жестоко, признавшись Бауру в своем проступке и попросив его подождать следующего месяца. В конце концов, Филипп и его дочь прекрасно обошлись бы и без новой посуды, но загвоздка тут была в том, что по давным-давно сложившейся традиции свадебный сервис новобрачной дарила жена бургомистра, и та бы сразу же начала задавать ненужные вопросы и, несомненно, докопалась бы до мужнего адюльтера.

Глава 10

Эльза на суде

Апостол Павел (В послании к Коринф. 11) изрекает: «Женщина должна носить покрывало на голове для ангелов». Многие католики толкуют это место в том смысле, что здесь надо под ангелами понимать инкубов.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Решив, что бургомистр сказал свое последнее слово, Филипп Баур не стал больше спорить и вернулся домой, где огорошил дочь и ее жениха неожиданным известием. При этом он старался утешить Эльзу, смеясь и уверяя ее в том, что новая проверка может быть проделана почти совсем без боли, так как по специальному приказу бургомистра, пытать ее поручено именно ему, любящему отцу, который ни за что на свете не причинит вреда любимой доченьке.

– Пытать должен Миллер, – неожиданно решился высказать свое мнение Офелер. – Господин Миллер знает Эльзу с самого рождения и не причинит ей зла. Кроме того, он уже осматривал ее и выдал сертификат со своей подписью, а значит ему будет сподручнее проводить новую проверку.

– Миллера?! – вытаращился на него Баур. – Да чем я-то хуже?! Неужели ты думаешь, что я могу обидеть своего ребенка?!

– Миллер опытнее, и потом, он может все проделать таким образом, что Эльза вообще ничего не почувствует. Заплатите ему как положено, он свое дело знает, – стоял на своем жених.

– Можно подумать, что я буду над ней издеваться! К тому же, окружной судья – мой первейший друг, а друг друга нипочем не выдаст.

– Но Миллер же лучший! И потом, чему свидетельству скорее поверят судейские? Они же смогут сказать потом, что вы их надули, в то время как господин Миллер лицо незаинтересованное, и, ко всему прочему, судебные исполнители говорили, мол, он вхож в дом к верховному судье, а верховный судья всяко выше окружного.

– Вот именно – верховный судья! – в голове Баура крутился рой мыслей одна опаснее другой. – Я написал донос на Грету Миллер, – стуча зубами от страха и возбуждения, прошипел Филипп. Петер отомстит мне за это.

– Вы писали? Зачем? – не поверил Густав. – Петер Миллер отродясь никому зла не причинял, а его жена и подавно…

– По глупости, наверное. – Баур понимал, что ляпнул лишнее, но сказанного не воротишь.

– Но никакого суда над Гретой Миллер не было. – Густав казался растерянным. – И потом, я лично не слышал ни о каком доносе.

– В том-то и дело, что донос лег на стол верховного судьи и больше его никто не видел, зато Петер был спешно отправлен в Ортенау, якобы, для ознакомление с новыми видами проверки ведьм, и Грета поехала с ним.

– Но, может Петер Миллер уехал до того, как фон Канн получил донос. А потом, госпожа Грета умерла, и никто уже, ясное дело, не станет вытаскивать ее из могилы, для того чтобы она предстала перед судом. Так что возможно, господин Миллер и не знает, что такой донос когда-либо вообще был.

– Может да, а может и нет. – Филипп почувствовал, как слабеют его руки и ноги, как усталость начинает завладевать телом. Язык не хотел ворочаться, глаза слипались от вдруг нахлынувшей на него усталости. – Ну, если фон Канн показал ему по дружески мое письмо, меня уже не спасет то, что я не поставил под ним своей подписи, Миллер не такой глупец, чтобы его можно было провести вокруг пальца. Говорю тебе – он видел документ и догадался, кто его враг.

Поговорив с будущим зятем и велев ему ложиться в комнате для гостей, Филипп отправился в комнату дочери, где просидел до рассвета, разглядывая тонкие пальчики и пушистые светлые волосы Эльзы, выбившиеся из под чепца.

Оставшуюся до ареста неделю Филипп старался сделать самой приятной для своей дочери, даря ей подарки и покупая всевозможные лакомства. Сам он старался выглядеть веселым и жизнерадостным, уверяя умирающую от страха Эльзу, что с умением ее отца вести допросы не больно, ей нечего бояться.

Утром семнадцатого ноября, поев и помолившись вместе богу, Филипп вывел под руку свою перепуганную почти до обморочного состояния дочь. Не смотря на то, что до тюрьмы нужно было всего-то перейти через двор, эти несколько шагов дались Эльзе с огромным трудом. Вдруг внезапно ослабев, она еле передвигала ногами, опираясь на руки отца и возлюбленного.

Стараясь успокоить дочь, Филипп шептал ей на ушко, что он будет делать и как следует повернуть инструмент, чтобы все решили, будто бы подследственная испытывает адовы муки, в то время как она будет чувствовать лишь легкий дискомфорт. Но, что это в сравнении со спокойной жизнью и возможностью выйти замуж за любимого человека?

Перед допросом Филипп помог дочери снять платье и облачиться в свежую сшитую из добротного шелка рубашку. Зная, какое впечатление обычно производит на арестованных необходимость надеть тюремную рубашку, Баур старался избавить от этого своего ребенка.

Когда все судейские собрались в пыточном зале, стража и Офелер ввели туда Эльзу Баур, которая, потупив глазки села на предложенный ей табурет.

Судья задал несколько вопросов об имени и месте проживания подследственной, но от страха Эльза вдруг словно лишилась дара речи, напуганная до смерти, она исподволь оглядывала жуткий зал, ощущая себя неодетой и не прибранной.

После того как судья дал знак приступать к допросу с пристрастием. Филипп вышел на середину зала, и ободряюще подмигнув Эльзе, начал раскладывать на полотенце свои инструменты, для начала демонстрируя их суду. Опасаясь, как бы его не упрекнули в том, что он собирается пытать дочку игрушечными инструментами, Филипп спешил не просто показать, а дать подержать каждый крючок, каждое лезвие судейским.

После того как они убедились в подлинности инструментария, Баур хотел уже подойти к дочери, приготовив для начала вполне безобидный зажим, который можно было прикрепить таким образом, что тоненький пальчик девушки был бы стеснен, но не раздавлен, когда она вдруг истошно закричала и, упав с табурета, начала громко каяться!

Так Эльза призналась в том, что она ведьма, плача и умоляя не применять к ней пыток.

Глава 11

Приглашение на праздник

При пытках ведьм для познания правды приходится прилагать столь же большое или даже еще большее усердие, как при изгнании бесов из одержимого.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Обезумивший от ужаса Филипп бросился к дочери, обнимая ее и умоляя молчать, в то время как писарь запротоколировал признание новоявленной ведьмы. Оставив девушку на попечение Офелера, палач одним прыжком оказался у стола, умоляя не принимать показаний Эльзы. Но те были уже зафиксированы и скреплены подписями присутствующего на допросе приора церкви Святой Екатерины инквизитора и судьи. Не помня себя от горя, Баур вылетел из здания тюрьмы и побежал к дому Петера Миллера, который уже ждал его, облачившись в свой черный с серебром камзол.

– Вот пилюли, сунешь одну в рот дочери, пока я отвлекаю судейских, скажем, что у нее жар и бред. – скомандовал Миллер. – Только одну пилюлю, а то конец. – сообщил он, протягивая Филиппу деревянную табакерку.

– Ты думаешь, я настолько погряз в грехе, что готов отравить свою собственную дочь?! – возмутился Баур.

– Я думаю, что у тебя руки трясутся, а значит вполне можешь и лишнее всыпать, – не глядя на коллегу, пояснил он, всовывая ноги в изящные туфли с золотыми розетками.

Вместе они вернулись в пыточный зал, как раз когда судья приказал страже вывести оттуда Эльзу.

– Постойте, постойте, господин окружной судья! – подлетел к Тенглеру Миллер. – Я как первый палач Оффенбурга имею честь заявить, что испытание было проведено с нарушениями правил! И не может быть зачтенным! Потому как у Эльзы Баур жар, и она бредила. Мы же не станем, ваша честь, приносить бургомистру бред больной девушки! Он же нас на смех с такими показаниями поднимет! К тому же, – лицо Миллера вдруг стало удивительно серьезным. – К тому же, кто вам сказал, что отец имеет юридическое право пытать свою дочь?

– Это право зафиксировано в приказе бургомистра, заверено его собственноручной подписью и скреплено печатью. – осадил его присутствующий на допросе инквизитор.

– Пусть так, но Эльза Баур была моей подследственной, я выдал ей сертификат о непричастности к колдовству, а, следовательно, это мое дело и допрашивать должен я.

– Господин Миллер прав, – попытался помочь первому палачу Баур, – я не имел права соваться в его дела. Его подследственная, значит его. А я, я приношу свои извинения.

– Дело, которое якобы начал вести господин Миллер было закрыто, в связи с его же уверениями, что девушка невинна перед святой церковью. Теперь это новое дело и все происходит по правилам. – помог не знавшему, как поступить Тенглеру его первый помощник.

– Господа, – Миллер вежливо поклонился собравшимся, на лицах которых читалась скука и желание поскорее убраться из пыточного зала и надраться пивом в каком-нибудь трактире. – Господа, признаться, сегодня день рождение моего сына Клауса, – Миллер лучезарно улыбнулся, – и я имею честь пригласить вас в кабачок под аппетитным названием «Жареный каплун», где мы сможем поесть и попить всласть. Что же касается подарка, – он изящно махнул в воздухе батистовым платком, – то подарите мне этот протокол, и будем считать, что никакой проверки сегодня не было. Завтра же или в любой день, какой вы сами назначите, я лично допрошу Эльзу Баур, и уверяю вас, эта проверка будет самой что ни на есть подлинной и настоящей.

Теперь на лицах судейских можно было прочесть желание поступить, так как им советовал Миллер, и в то же время крайнюю досаду.

– Мы были бы счастливы, принять ваше любезное приглашение, Гер Миллер, – облизывая губы, сообщил за всех судья, – но именно сегодня мы отозваны к жене бургомистра и не можем…

– Но тогда, возможно, завтра. А протокол, вы отдадите мне протокол сегодня, – голос Миллера дрогнул, Филипп понял, что он сделал все что мог и теперь терпит фиаско.

– Мы идем к жене бургомистра и не сможем не встретиться там с самим бургомистром, – виновато сообщил окружной судья. – Сожалеем, господин Миллер, господин Баур. Но все мы в руках всевышнего.

* * *

– Теперь только одно, Филипп, – потряс Баура за рукав Миллер. – Отправляйся немедленно к бургомистру и умоляй его дать мне возможность провести дополнительные проверки. Говори, что Эльза больна и сама не понимает, что говорит и что делает.

– Но, я не могу оставить ее здесь! – сердце палача разрывалось на части. С одной стороны он прекрасно понимал, что Миллер прав и ему следует бежать к бургомистру и на коленях умолять его помиловать девушку. С другой, он опасался, что в его отсутствие кто-нибудь из судебных исполнителей или тюремщиков могут обидеть его ребенка. Вообще-то в тюрьмах, где содержались женщины, изнасилования были не редкость, но в Оффенбурге такого уже года два как не случалось. Теперь же после последних событий, Филипп мог ожидать всего что угодно.

– Беги! Я позабочусь об Эльзе. – толкнул его в спину Миллер.

– Ты не знаешь, ты не знаешь, Петер, как меня тут все ненавидят! – стонал Баур, брызжа в лицо Миллера слюной. – Да стоит мне шаг сделать за порог, как любой из наших судебных исполнителей изрежет ножиком личико моей девочки.

– Сначала им придется сразиться со мной. – Миллер невозмутимо показал на свою шпагу, которая у него висела на боку. – Поверь, я сумею защитить Эльзу так, как если бы это был мой ребенок.

– Но… – Филипп хотел еще что-то сказать, но в последний момент передумал и выскочил на улицу.

* * *

На коленях, как последний раб, второй палач Оффенбурга Филипп Баур вполз в кабинет бургомистра, простершись перед ним на натертом до блеска полу.

Так он ползал затем целую неделю, умоляя хозяина города назначить еще одну проверку его дочери. Бургомистр отказал.

* * *

В тот день, когда Эльза Баур неожиданно дала против себя показания, Миллер посидел какое-то время рядом с ней, после чего велел Офелеру собрать всех судебных исполнителей и объяснил доходчиво каждому, чего им следует ожидать, если хотя бы один волос упадет с головы девушки. После этого, он вышел из здания тюрьмы, направившись прямой дорогой в дом к верховному судье, умоляя его принять меры для спасения девушки, которую он рассчитывал тайно вывести из города в собственной карете в Ортенау, куда он должен был отправиться теперь по назначению в качестве комиссара.

В последнем ему было решительным образом отказано.

Глава 12

Ночной налет

Если судья будет действовать вышеуказанным способом при судопроизводстве и обвиняемую заключит в тюрьму на некоторое время, при отсутствии очевидных улик, но при наличии сильного подозрения, то она, сломленная тяжким заключением, признается.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Казнь Эльзы Баур была назначена на воскресенье. В ночь с субботы на воскресенье Филипп Баур и его ученик и будущий зять Густав Офелер отправились вызволять из тюрьмы Эльзу.

– Стражников, возможно, придется поубивать, – шепнул своему будущему тестю Офелер. – Об одном прошу, если там окажется Миллер, не причините ему зла. Другого такого защитника у Эльзы в жизни не будет.

Филипп кивнул в знак согласия, его отношение к Миллеру за последнее время улучшилось, но Баур все еще не мог простить себе предательского доноса.

Они постучали в дверь тюрьмы, но им никто не ответил, должно быть, стража играла в карты где-нибудь поближе к кухне и подальше от сквозняков. Филипп вытащил свой ключ, но дверь оказалась открытой. Ничего не понимая, мужчины переглянулись и, освещая себе путь факелами, прошли внутрь.

На полу живописно изукрашенная синяками и кровоподтеками лежала связанная стража. Переглянувшись, Филипп и Густав прошли в тюрьму и спустились в подвал, где держали ведьм.

Все камеры были распахнуты, по коридорам гулял ветер. Ни в одной камере не было ни единого человека. Добравшись до черного хода, через который обычно ходили палачи, Филипп услышал какой-то чуть различимый разговор и цокот копыт и, выглянув в тюремный дворик, увидел в свете нескольких факелов изящную фигурку всадника на коне. Мужчина был одет в черный с серебром камзол и каштановый парик. К его груди припала девушка, в которой Баур тот час опознал дочь. Рядом с ними на белом коне гарцевал высокий сутулый священник, немного поодаль люди в кирасах грузили на телеги обессиленных женщин, которых они перед этим вывели и вынесли из тюрьмы. Еще один всадник в сверкающих дорогих доспехах был не кем иным, как верховным судьей фон Канном, который с юношеским удальством сдерживал пляшущего под ним коня. Сказав что-то человеку в черном камзоле, он принял у одного из военных сразу двоих детей и послал своего конька рысцой. За ним ехал человек в плаще иезуитского ордена.

Вжавшись в стену, Баур наблюдал за тем, как эти люди спасают от смерти его дочь, не смея показать, что он заметил их. В противном случае, его попросту изрубили бы на куски, не разобравшись, кто он и для чего приперся в тюрьму в столь поздний час.

Эльза Баур казалось, мирно спала на руках у бережно обнимающего ее мужчины.

Желая разглядеть дочь получше, Филипп сделал шаг вперед, в этот момент под его ногой хрустнула ветка, и человек в черном взглянул на него.

Показывая на прильнувшую к нему девушку, Петер Миллер отсалютовал Бауру, после чего дал коню шпор и они умчались в ночи.

* * *

На следующее утро палач Петер Миллер, как ни в чем не бывало, пришел на службу. Правда, в виду отсутствия подследственных работы ему в тот день так и не досталось, так что он, проскучав до обеда и оставив за себя Михеля, отправился в дом к верховному судье, где уже ждали его подорожная и рекомендательные письма от бургомистра Оффенбурга и суда к властителю Ортенау.

Вернувшись домой, Миллер велел Клаусу собирать вещи, а сам пошел в последний раз попрощаться с тюрьмой. Разгадав этот маневр бывшего первого палача, Баур рванул за ним, надеясь услышать что-либо о дочери.

Миллер молчал, не пытаясь подойти к Филиппу или как-то ободрить его. На всех дорогах были выставлены посты, повсеместно поднята стража, но беглянок и след простыл.

Попрощавшись с бывшими сослуживцами, Петер Миллер подошел, наконец, к Филиппу, поздравив его с новой должностью первого палача, попросив отпустить с ним Густава Офелера.

– Мой сын еще очень юн и неопытен, – безразличным тоном сообщил Миллер. – А помощник мне, ой, как нужен. Не хочу брать Михеля, он мне надоел, а возьмешь парня с улицы, значит учи его по новой. В то время как твой Густав вроде уже поднаторел в нашем ремесле. Так что, уступишь мне парня?

– Так всегда, Петер, как ученика готовить, так я, а как забирать, так ты, – заворчал в ответ Баур. – Впрочем, на что он мне теперь? Думал женить его на Эльзе, а получилось… – Он махнул рукой. – Забирай.

– Вот и отлично, – просветлел лицом Миллер. – Попрошу, чтобы отписал тебе, как устроимся в Ортенау.

– Нужны мне его письма, – отвернулся Филипп. На самом деле он был почти счастлив тем, что дочка жива, тем, что увозят ее не невесть куда, и будет там она под присмотром жениха, и, может быть, через некоторое время Миллер или Офелер действительно напишут ему, пригласив к себе. Но все это Филипп Баур держал в себе, боясь жестом или неаккуратно оброненным словом выдать свою тайну.

Так закончилась служба Петера Миллера в Оффенбурге.

Глава 13

Две ведьмы и верховный судья

Следует ли при взятии ведьм под стражу внезапно подымать их на руки, не допуская того, чтобы они прикасались к земле, и уносить их в корзине или на плечах в камеру заключения? По мнению канонистов и некоторых богословов, это допустимо.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Спустя два года после отъезда Миллера из Оффенбурга, оттуда спешно выехал бывший верховный судья фон Канн. Не заладилось у него после позорной истории с исчезновением из-под следствия сразу же всех арестованных ведьм. Точнее, Гер фон Канн проявил весь свой организаторский гений, собирая отряды из стражи и сколачивая дружины из местных жителей, которые регулярно отправлялись на поиски в окрестные города и села, но пропавшие ведьмы точно в воду канули.

За допущенные упущения и попустительства Себастьян фон Канн чуть было не лишился места и сам не пошел под суд, но против него так и не набралось достаточно улик, а единственный свидетель похищения Баур делал вид, что ничего не знает.

Тем не менее через два года, как уже было сказано, Себастьян фон Канн был вынужден оставить должность и спешно выбираться из Оффенбурга, бросив часть своего честно нажитого имущества и спасая свою собственную жизнь.

Произошло же вот что – целых пятнадцать лет в доме фон Канна жила экономка Глэдис, которую в свое время еще молодой тогда судья фон Канн буквально вырвал из подвалов Оффенбургской тюрьмы.

Дело было так, двадцатипятилетний Себастьян фон Канн был приглашен в Оффенбург на должность верховного судьи, что было для него весьма почетно и необычно, так как Оффенбург прежде не знал верховного, находящегося в столь юных летах.

Приступив к службе, фон Канн первым делом обратил внимание на процесс над неведомой ему Глэдис Шварцберг, обвиненной в сожительстве с дьяволом. На первый взгляд в деле было все: свидетельские показания двух совершеннолетних свидетелей, объяснение самой Глэдис о том, как было дело, и собранные на месте преступления вещественные доказательства.

Тем не менее вот уже месяц, как Глэдис упрямо твердила, что овладевший ею дьявол не получил ее души, а только тело. Кроме того, сделал он это бесчестно, явившись девице в виде ее любовника плотника Михаэля.

Заинтересовавшись, Себастьян фон Канн начал читать дело и вскоре узнал обо всем в подробностях.

После смерти родителей девица Глэдис Шварцберг осталась на попечение тетки, которая, по всей видимости, не уделяла ей должного внимания, так что сиротка вскоре завела себе хахаля, с которым и встречалась почти что каждую ночь.

Однажды Михаэль явился в дом к Глэдис, едва только стемнело, и, не тратя времени на пустую болтовню, лег с ней в пастель. Какое-то время они занимались любовным делом, после чего любовник пожелал выйти во двор, а Глэдис осталась ждать его, нежась под одеялом.

Выходя, Михаэль не закрыл за собой дверь так что она осталась полуоткрытой. Вот в эту-то щель и проник неизвестный. Скорее всего, это был возвращавшийся из кабака прохожий, который заметил незапертую дверь и шмыгнул туда, рассчитывая чем-нибудь поживиться.

Войдя в дом, он почти сразу же наткнулся на лежащую на постели полуобнаженную девицу и лег с ней рядом. Решив, что это вернувшийся со двора Михаэль, Глэдис обняла его, позволив сделать все, что он хотел.

Едва закончив любовное дело, незнакомец заслышал шаги возвращавшегося Михаэля и поспешно вскочил с постели. В этот-то момент его увидел Михаэль и проснувшаяся от резкого толчка Глэдис. Поняв, что в доме посторонний, девушка заорала, зовя на помощь, так что разбуженная тетушка успела увидеть улепетывающего мимо нее черного человека.

«Черный человек» – вот что насторожило судей. Они потратили время на то, чтобы выудить какие-нибудь подробности внешности ночного посетителя Глэдис, и узнали только то, что тот был черен точно ночь.

Что на самом деле было делом немудреным уже потому, что на дворе была непроглядная ночь, а в комнате не горела свеча.

После осмотра спальни Глэдис судебные исполнители нашли там только куски земли, которая должно быть пристала к сапогам ночного визитера, и рассыпанную по полу золу, которая так же могла попасть туда из печки, когда перепуганный Михаэль отскочил, выпуская дьявола вон из дома.

Тем не менее за Глэдис взялись с утроенной силой, выколачивая из нее признания. Просмотрев сообщения о проведенных пытках, фон Канн пришел в ужас, понимая, каково же пришлось девушке.

Пытки начинались с рассвета и проходили в течение дня с редкими перерывами, так как палачи все-таки живые люди, которым время от времени требуется отдых и еда. Пытая Глэдис, они подменяли один другого, в результате чего на теле девицы буквально не осталось живого места. Все ее пальцы были раздроблены, и два уже пришлось отрезать из опасения, что начнется воспаление. Ее регулярно секли розгами и кнутом с привязанным к нему лезвием. Ее растягивали не на обычной дыбе, а на неструганной доске, оставляющей в спине девушки чудовищные занозы, в ее лоно засовывали железный цветок, который затем распахивал лепестки, доставляя мученице неимоверные страдания.

И что же – за все время пыток палачи и судья не услышали от Глэдис Шварцберг ничего нового. Она снова и снова признавалась в блуде, но не с дьяволом, а с обычным человеком, которого она любила. Что же до дьявола, то хоть Глэдис и признавала, что тот овладел ею, но продолжала утверждать, что произошло это во сне, когда она не понимала, что с ней происходит, а значит и не была повинна в содеянном.

Слух о деле Глэдис Шварцберг дошел до бургомистра, и тот повелел, либо выколотить из упрямицы признание, либо отправить самих палачей и судейских отвечать перед законом герцогства за истязания невиновной. Надо ли говорить, что с этого момента вытянуть признание у Глэдис Шварцберг стало делом чести, а может и делом спасения практически для всех палачей города, работающих с ней.

Выступить на стороне Глэдис Шварцберг означало настроить против себя всех, все и вся. И если это было по силам человеку пожилому, мудрому и просидевшему на своем месте долгие годы, для новичка вступать в подобное сражение было смерти подобно. Тем не менее Себастьян фон Канн сделал свой выбор, посадив на скамью подсудимых судей и спася девицу, добившись признания судом Оффенбурга Глэдис Шварцберг оправданной за недостаточностью собранных улик. Себастьян фон Канн добился того, чтобы половина работающих с ней палачей была оштрафована, а половина разжалована и отпущена на все четыре стороны после бития их кнутом. Немалый штраф заплатил и отец Петера Миллера, занимавший тогда должность первого палача в Оффенбурге. в общем, как говорится, справедливость восторжествовала, и Глэдис могла, не скрываясь, смотреть в лица соседей.

Но, как выяснилось почти сразу же, одно дело вытащить человека из тюрьмы и совсем другое дать ему возможность достойно жить. Любовник оставил Глэдис Шварцберг, еще когда та находилась в тюрьме. Ее тетка была вынуждена отдать почти все деньги за содержание девицы под стражей и проведение пыток, так что, когда Глэдис получила свободу, у нее уже не было ни дома, ни денег, ни доброго времени. Кроме всего прочего, проведшую больше месяца в тюрьме девушку следовало лечить, иначе она попросту умерла бы, не сумев оправиться.

В результате Себастьян фон Канн был вынужден забрать Глэдис к себе, сначала выхаживая ее после истязаний, а потом сделав своей служанкой, а позже и экономкой.

Верой и правдой Глэдис проработала у судьи фон Канна пятнадцать лет, всячески стараясь отблагодарить его за спасение.

И все бы было замечательно, если бы в один прекрасный день Себастьян фон Канн не решился взять в дом еще одну спасенную им женщину. История не сохранила ее имени. Поначалу все шло вполне обычно. Глэдис Шварцберг управляла хозяйством и отдавала распоряжение всем слугам в доме, в то время как новенькая служанка работала по кухне и помогала заправлять пастели.

Постепенно Глэдис начала замечать, что новенькая ведет себя слишком уж расковано с хозяином, стараясь чаще маячить у него перед глазами. Все свое свободное время она тратила на то, чтобы пробраться в личный кабинет судьи или его спальню, где терла и полировала пол и мебель, стелила и перестилала постель, и вообще, старалась сделать что-нибудь особенное для своего спасителя и освободителя.

Взбешенная таким открытием Глэдис сделала было замечание новенькой, но та не только не изменила своего поведения, но, казалось, сделалась еще более настырной и наглой.

Желая показать самозванке, кто здесь главный, Глэдис заставила ее в течение недели выносить горшки и чистить выгребную яму. Ответом на это был донос в суд, в котором девушка обвиняла Глэдис Шварцберг в том, что она принуждает ее отдаться дьяволу.

По заявлению служанки, экономка вошла в ее положение, предложив ей выгодно выйти замуж и переехать в другой город, где о ней ничего не будут знать. И никто не сможет уколоть ее, намекая на то, что она была в тюрьме. Разумеется, девушка сразу же согласилась с предложением, не почувствовав подвоха и поблагодарив добрую женщину. В условное время Глэдис Шварцберг отвела ее в один старый дом, который, на сколько это знала девушка, долгое время был заколочен, но теперь в нем горели свечи, и было накрыто на стол.

Экономка провела девушку в небольшую комнату, где ее ждал приятный молодой человек, назвавшийся сыном богатого негоцианта. Вместе они сели за стол, покушали и выпили по несколько бокалов вина, после чего юноша предложил ей выйти за него замуж.

Взволнованная свалившейся на нее нежданной радостью девица перекрестилась, славя Бога. В тот же момент ее жених исчез, точно его и не было. Не стало свечей и обильно накрытого стола, а сама девушка оказалась одна одинешенька в пустом доме.

Когда к ночи она добралась до дома своего господина, экономка была уже там. Она сразу же отвела девушку в кухню, где приказала ей молчать обо всем, и тогда она сделает так, чтобы жених не мстил ей за принесенные ему неудобства.

Но девушка уже поняла, кто такой – этот ее таинственный жених, и сразу же написала донос.

По начатому делу были арестованы двое – обвиняемая Глэдис Шварцберг и обвинившая ее служанка. Так как всем же ясно – если девушку принуждают выйти замуж за дьявола, значит она его избранница, а следовательно враг церкви.

Напрасно фон Канн пытался вызволить обеих женщин. Дело дошло до бургомистра, и он запретил верховному судье, как заинтересованному лицу, лезть в это дело.

Когда суд Оффенбурга признал их виновными и достойными сожжения, фон Канн попросил дать ему отставку и спешно убрался восвояси так, словно невидимые языки пламени уже лизали его пятки, подбираясь к одежде.

Часть третья. Комиссар по делам ведьм

Глава 1

Ведьма и дровосек

Ему дается также имя Satanas (сатана) и Behemoth, т. е. зверь, т. к. он дает людям звериные наклонности.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

На въезде в Биттерфельд образовались столпотворение и давка, так как стража получила строжайший приказ не пропускать в город подозрительных личностей, и особенно отслеживать приезжих и пеших путников, ведущих свой путь из Мосбурга. Последних мог выдать южный говорок, столь нехарактерный для жителей Биттерфельда, так как достославный граф Альберт Иероним Маульташ, хозяин города Биттерфельд, в очередной раз насмерть поссорился с Мосбургским бароном, запретив впускать в Биттерфельд подданных своего врага. На улицах города в этот момент шли повсеместные проверки на предмет выявления опасных приезжих и их арест, так как герцог не без основания подозревал мосбургцев в желании во славу своего барона нагадить ему лично. Кроме того, пленные могли понадобиться во время ставшего уже традиционным обмена людьми. А его милость, граф Альберт Иероним Маульташ, не желал прослыть жестоким человеком, отказавшимся выкупать из плена своих людей. Одновременно с тем, платить он тоже не собирался, предпочитая менять голову за голову.

Из-за этих правительственных дрязг пришлось отложить даже заранее запланированный рейд против ведьм, так что прибывший специально для того, чтобы проследить законность задержания подозреваемых в ведовстве, комиссар Петер Миллер теперь был вынужден бездельничать, кормя клопов в снятых для него комнатах гостиницы.

Петер поел внизу у хозяйки и уже совсем собрался прогуляться вдоль вырытого еще весной пруда, как неожиданно в его дверь постучали.

На пороге стоял молодой человек, одетый в замшевую зеленоватую курточку пажа и кирпичного цвета берет с пером. Юноша вежливо поклонился Петеру и, заикаясь от волнения и страха, сообщил, что его, комиссара по делам ведьм, срочно требует к себе окружной судья Тристан фон Шен, которому необходимо спешно посоветоваться с господином Миллером по неотложному делу.

Быстро переодевшись для визита, надев парик и взяв в руки увесистую трость, Петер вышел вслед за юношей.

Впрочем, дело, по которому судья фон Шен вызывал Миллера, было хоть и спешным, но отнюдь не секретным. И как выяснилось, о нем знали не только пришедший за комиссаром Миллером паж и ожидающий их внизу почетный эскорт, но и чуть ли не все в городе.

Так что пришедшей с пажом страже пришлось оттеснять любопытствующих копьями и раздавать подзатыльники, так как народ словно сошел с ума, показывая на Петера Миллера пальцами и пытаясь забежать перед ним, заглядывая в глаза.

Оказалось, что во время патрулирования улиц отрядом местной стражи на окраине города, там, где купцы держат свои склады, через огромный лаз в стене проникает в город всякий не желающий платить въездную пошлину. Там, во время утренней проверки стражники приметили коренастого мужчину, который, завидев синие камзолы военных, вдруг припустился бежать от них, порываясь нырнуть в проклятую дырку и скрыться в ближайшем леске.

Решив, что убегающий является шпионом Мосбурга, стража бросилась вдогонку, и вскоре подозрительный тип был свален на землю со связанными за спиной руками. Задыхаясь от одышки, начальник стражи поставил на поверженного нарушителя спокойствия свой замшевый сапожок, ругаясь, на чем свет стоит.

Стражники порылись в карманах задержанного, но не нашли в них ровным счетом ничего, кроме жареных семечек и какого-то мусора. Тем временем один из солдат принес суму подозреваемого, которую тот выбросил, спасаясь от стражи. Суму развязали и содержимое ее вытряхнули прямо в дорожную пыль перед распростертым на земле задержанным и возвышающимся над ним начальником стражи.

И тут-то все и началось. Из сумы вывалилась окровавленная женская рука, которая шмякнулась о землю рядом с завернутым в не менее окровавленную тряпицу аккуратненьким топориком.

Крестясь и читая молитвы, стража сгрудилась рядом с рукой, боясь до нее дотронуться. Тот час задержанный был скручен самыми крепкими веревками и доставлен в тюрьму, куда теперь вели Миллера.

Первоначально было выдвинуто сразу две версии происходящего. По одной, задержанный был убийцей, расчленившей свою мертвую жертву на куски и теперь закапывающей ее в разных местах. По второй, он являлся опасным колдуном, пришедшим в город с целью вредить ее жителям и особенно великому герцогу. Руку же он отрезал у какой-нибудь повешенной или вытащил из оскверненной им же могилы с тем, чтобы с ее помощью совершать свои дьявольские манипуляции.

Но едва преступник был явлен пред светлые очи герцога, инквизиторов и судей, он, не дожидаясь палачей, сразу же начал давать показания. По его версии, он, простой лесоруб, валил большое дерево, когда вдруг из чащи на него набросилась огромная волчица. Не помня себя от ужаса, он схватил топор и ударил им зверя, отрубив лапу.

Раненое животное умчалось в лес, после чего дровосек поднялся с земли и, взяв лапу как охотничий трофей, отправился домой.

Но не прошел он и полмили, как увидел в кустах истекающую кровью женщину, которая пыталась сделать себе перевязку. Приблизившись к ней, дровосек увидел, что у женщины не хватает кисти руки.

Не зная, что и думать, он вернулся в город, рассчитывая рассказать все судье, куда его, впрочем, и доставили.

Тут же стража и судебные исполнители были посланы в указанный дровосеком лесок, где по кровавому следу удалось найти пострадавшую и с превеликими предосторожностями доставить ее в суд.

Судья был готов вынести женщине смертный приговор, не вникая в то, как она сама видит суть дела и будет ли оправдываться. Но тут герцог неожиданно вспомнил о находящемся в городе комиссаре, который по роду своей деятельности должен был несравненно лучше разбираться в таких делах, чем все судьи и инквизиторы Биттерфельда вместе взятые. Сказано-сделано, за Петером Миллером был послан паж.

Не заставляя себя просить дважды, Миллер велел посадить женщину и дровосека в двух разных камерах, после чего изъявил желание допросить сперва дровосека. Им оказался крепкий на вид мужчина двадцати семи лет отроду, по имени Пауль Тетте.

Внимательно выслушав историю во второй раз, Петер Миллер велел дровосеку раздеться и осмотрел его кожу, особенно обращая внимание на свежие царапины. Для опытного взгляда палача, было очевидно, что царапины на теле дровосека нанесены ногтями человека, а не когтями животного. Но это было трудно доказать людям крайне редко имеющим дело с какими-либо ранами. На одежде его так же не было заметно шерсти, которая неминуемо оказалась бы там, если бы на дровосека напал волк.

После допроса дровосека Миллер пожелал увидеть женщину. Берта Гросвинтер была еще молодой и весьма привлекательной особой. Вдова рыбака, живущая сбором хвороста, который она доставляла в Биттерфельд.

– Два дня был сильный ветер, господин инспектор, – еле сдерживая слезы боли, сообщила женщина. – Я как обычно отправилась в лес за хворостом. Надо сказать, что господь не оставил меня, и хвороста было более чем достаточно. Я дважды возвращалась к себе домой, и когда пошла в третий… Неужели господь наказал меня за жадность?! Когда я пошла в третий раз, я сразу же почувствовала, что в лесу кроме меня еще кто-то есть. Я позвала раз, другой, но поскольку мне никто не ответил, решила, что мне послышалось. Я перекрестившись и прочтя молитву деве, пошла по своей обычной тропинке.

Но едва я наклонилась, чтобы поднять большую ветку, сзади на меня напали. Я отбивалась, что было сил, но незнакомец рвал на мне платье, пытаясь овладеть мной.

Мне удалось перевернуться на спину и оттолкнуть от себя напавшего ногами, после чего я увидела, что это мой сосед – дровосек Пауль Тетте, который обычно здесь же рубит лес.

Я закричала на него, обещая, что пойду жаловаться в суд. Тогда дровосек вынул из-за пояса небольшой топорик и, схватив меня за волосы, поволок к дереву, где я думала, что лишусь головы, но мерзавец отсек мне кисть руки. Как я теперь буду без руки, ваша милость?! Мало мне того, что прошлым летом утоп мой Яков, что чума унесла двоих наших детей, теперь я урод, который может только попрошайничать на улицах и сдохнет в какой-нибудь канаве!

– Теперь для вас важнее, чтобы вас не объявили ведьмой и не сожгли на костре, – мягко сообщил ей Петер. После чего приказал женщине одеться в тюремную робу и забрал ее одежду.

Осмотрев бедное платье, нижнюю рубашку и старенький бархатный корсаж подозреваемой, Миллер так же не обнаружил на вещах волчьей шерсти.

Глава 2

Суд в Биттерфельде

Судья должен пускать в ход разные способы воздействия, не исключая и хитростей, предлагая друзьям обвиняемого склонить его к сознанию в преступлении и стремясь получить добровольные обличающие его показания.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Судья считал необходимым как можно скорее казнить Берту Гросвинтер и отпустить дровосека. Миллер же был решительно против такого решения, считая, что права все-таки женщина.

Он снова допросил дровосека, и тот показал, что не знает никакой фрау Гросвинтер, что было само по себе странно, так как женщина показала, что они часто работали в одном лесу, кроме того, Пауль Тете является ее соседом. А значит они не могли не знать друг о друге.

Маленькая ложь порождает большое недоверие. Миллер спросил дровосека о том, почему он убегал от стражи, и тот ответил, что бежал по привычке, так как забыл заплатить в казну пошлину за пользование лесом и потому что вообще привык бегать от стражи. Потому что так поступали все горожане с самого детства и потому как чего от них ждать, кроме неприятностей, от этих военных?

Когда Миллер поинтересовался, что было в суме Пауля Тете, тот, не моргнув глазом, ответил, что там лежала волчья лапа.

«Почему вы не выбросили лапу в лесу»?

«Потому что хотел показать ее друзьям. Не каждый же день удается встретиться в лесу с волком и остаться в живых».

Миллер скреб подбородок, измышляя, как спасти явно невиновную женщину, в то время как вокруг тюрьмы собирались толпы народа, требующие немедленного сожжения ведьмы. Тут же выяснилось, что у кого-то волк задрал овцу, а у кого-то напал на собаку. Кто-то пожаловался на внезапную смерть некрещеного младенца. У кого-то вдруг, ни с того ни с сего, появился нарыв на самом интересном месте.

Народ требовал справедливого возмездия, и судья, уже жалеющий, что поручил дело заезжему инспектору, теперь ходил кругами вокруг Петера Миллера, умоляя его как можно скорее вытянуть у ведьмы признание, чтобы можно было ее благополучно сжечь.

Наконец Миллер пришел к единственно правильному, как казалось, решению, разрешив для успокоения толпы устроить показательный процесс.

Дав высказаться Паулю Тете, Миллер снова спросил его – знает ли он госпожу Гросвинтер, и тот подтвердил сказанное на допросе, что она ему не известна. Тогда, довольный собой Миллер, попросил помогающего ему судебного исполнителя поведать суду, где живет Пауль Тете и где проживает Берта Гросвинтер, и могло ли быть такое, чтобы Пауль Тете не знал или хотя бы не видел этой женщины?

После чего дровосек взял свои слова обратно, признавшись, что, безусловно, знаком с фрау Гросвинтер, тем не менее боялся признаваться в этом, так как та оказалась ведьмой и оборотнем, в чем он готов поклясться под присягой.

После чего Миллер показал суду одежду Пауля Тете и Берты Гросвинтер, объясняя, что ни на той, ни на другой нет никакой шерсти, что странно, так как тело волка покрыто шерстью, которая должна была выпасть в момент превращения из волка в женщину.

На что присутствующий тут же обвинитель возразил, что ему известно о процессах над оборотнями, где говорилось, в частности, о том, что во время трансфигурации оборотня в человека, шерсть испаряется подобно серому туману.

Петер Миллер показал на царапины на теле Пауля Тете, утверждая, что те сделаны ногтями, а, следовательно, дровосек боролся с женщиной, а не с волчицей.

На что обвинитель возразил, что природа ногтей оборотня может быть как чисто волчьей, так и представлять собой некую смесь между волком и человеком. И почему бы ведьме не обратиться в волчицу с человеческими ногтями?!

Последнее утверждение показалось суду надуманным, ибо, если уж женщина обратилась волком для того, чтобы убить свою жертву, зачем ей было оставлять на лапах хрупкие человеческие ногти?

Так что Петер Миллер получил лишний плюс и похвалы присутствующих на суде зрителей.

После чего он еще раз попросил Пауля Тете рассказать суду, при каких обстоятельствах на него напала волчица. Когда же он снова сообщил о том, что волчица застигла его за рубкой огромного дерева, Миллер вызвал начальника стражи, который по его просьбе рассматривал оное дерево. Вместе с другим стражником они взялись за руки, показывая, каким дерево было в обхвате. И Пауль Тете подтвердил ими сказанное.

– Тогда, отчего же вы рубили такое огромное дерево таким крохотным топориком? – выбросил свой последний козырь Петер.

В зале суда возникло замешательство. Все кричали, спорили, доказывая друг другу невозможность справиться с такой огромной работой таким незначительным орудием.

– Я отрубал им сучья! – уже понимая, что попал в собственные силки, перекрикивая собрание, пытался выкрутиться Пауль Тете.

– Я могу понять, что вы взяли с собой два топора, – примирительно начал Миллер, – но как объяснить, что когда на вас напал матерый волк, вы бросили большой топор, вынули из сумки маленький и только после этого приступили к отражению атаки?

Желая окончательно добить дровосека, Миллер тут же спросил у начальника стражи, называя его бравым офицером и настоящим героем, может ли он представить себе подобный порядок действий. И к чему может привести медлительность человека, на которого внезапно нападает здоровенный волк.

На что тот сразу же ответил, что если бы все было так, как изложил господин комиссар, Пауля Тете сейчас не было бы в живых. Или, по крайней мере, он был бы на смертном одре,изорванный когтями и зубами хищника.

Понимая, что своим расследованием он уже перевел Пауля Тете из категории жертвы в категорию насильника и лжесвидетеля, но при этом не помог ни на йоту действительно пострадавшей женщине, которую теперь обвиняли жители Биттерфельда, считавшие, что она ведьма и оборотень, Миллер решил во что бы то ни стало спасти ее от костра.

Это было сложно, так как народ давно уже толпился возле здания суда, требуя возмездия или грозясь в любой момент напасть на стражу и подпустить в здание суда красного петуха.

Чувствуя себя угрем на сковородке, Миллер принял единственное возможное в таком случае решение и на правах инспектора во всеуслышанье объявил Пауля Тете колдуном и оборотнем.

Во внезапно наступившей тишине он сообщил, что на самом деле Пауль Тете напал на госпожу Гросвинтер единственно с целью, изуродовав ее, забрать руку, которая была необходима ему для дьявольского ритуала.

Судья попросил дровосека подтвердить и опровергнуть сказанное комиссаром, и тот, трясясь точно осиновый лист и писая себе в штаны, прошептал, что не имеет отношения к колдовству и является честным католиком. После чего заседание прервалось, а Пауль Тете был доставлен в камеру, и вскоре к нему был вызван палач.

Прекрасно понимая, что посылает на костер невиновного, Миллер утешил себя тем, что за содеянное преступление Тете все равно грозила бы виселица, а так и город получит вожделенный костер, и несчастная Берта будет освобождена.

В том, что местный палач знает свое дело, он был уверен, хотя, если бы его об этом попросили, не погнушался бы помочь вытянуть необходимое признание.

Так что уже на следующий день состоялось заключительное слушанье, на котором Пауль Тете был приговорен к сожжению.

Понимая, что Берта Гросвинтер теперь не может уже зарабатывать себе на жизнь сбором хвороста, Миллер забрал ее с собой, объясняя свой поступок тем, что не все еще понятно с этой особой, и самое милое показать ее другим комиссарам в Ортенау, где есть возможности для проведения знаменитой водной пробы и где она будет находиться вплоть до окончании расследования.

В тот же год, Берта Гросвинтер была отправлена в одну из деревенек, в которой жили сбежавшие из тюрем люди, где она была приставлена пасти стада гусей.

Глава 3

Опасный преступник

Демоны, отосланные на греховные дела, находятся не в аду, а здесь, в пределах нашего темного земного воздуха. Поэтому-то они и имеют здесь иерархию, которая будет отсутствовать в аду.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Петер вернулся в Ортенау, где теперь у него был большой дом и где жили Грета и Клаус, через неделю, после того как туда переехал со всем добром, библиотекой и оставшейся прислугой фон Канн. Он заранее знал дом, который приглядел для себя бывший верховный судья, и даже помогал ему, наводя справки о соседях и одолжив на первое время свою экономку. Тем не менее встретиться им не удалось.

Дом фон Канна был закрыт и запечатан, никого из слуг не было. Почесав в затылке, Миллер решил разузнать в городском совете, куда мог подеваться его друг и покровитель, но не успел это сделать, так как его самого спешно вызвали туда.

От внимания Миллера не укрылось, что у парадного подъезда, где кроме лакеев в любое время дня и ночи стоит пост гвардейцев, сегодня теснились кареты с гербами судей Ортенау.

Поднимаясь по белой мраморной лестнице, Миллер был принужден вертеть головой, постоянно здороваясь и раскланиваясь с местной знатью, это могло говорить только об одном – сегодня в Ортенау решается что-то архисерьезное, и это что-то имеет отношение к суду, палаческому мастерству, и возможно, ведовству. Иначе, зачем было вызывать малозначительного инспектора по делам ведьм в такое прекрасное собрание. На втором этаже у дверей в главный зал толпились приглашенные придворные. Так что Миллер хотел было встать в сторонку, дожидаясь вместе со всеми аудиенции у герцога или кого-нибудь из важных чинов, по чьему приказу Миллер был вызван в городской совет, в то время как присланный за ним слуга упорно приглашал его зайти в зал.

Все это было более чем странно и малоприятно, так как маленький Петер Миллер вдруг оказался в центре внимания, а этого ему вовсе не хотелось.

Украшенные золотом двери распахнулись как раз в тот момент, когда Миллер поравнялся с ними, так, словно стоящий за дверьми лакей подглядывал за приглашенными через замочную скважину.

Петера Миллера тут же взяли за руку и, заперев за ним дверь, проводили в самый темный угол зала, где ждал его разодетый по случаю собрания в свой лучший камзол розового цвета и каштановый парик герцог Аугуст Годельшаль, сюзерен Ортенау.

Сюзерен города в тот день был встревожен и более взвинчен, чем обычно. Казалось, что он пытается решить какую-то важную и пугающую его самого задачу, но просто не может заставить себя приступить к ней.

– Должно быть, вы уже догадываетесь о цели, ради которой я попросил вас явиться сегодня? – проницательно глядя на Миллера, начал разговор герцог.

– Понятия не имею, – Миллер простовато развел руками.

– Ну да, ну да, конечно. Признаться, самый догадливый из наших подданных не смог бы предсказать того, что у нас приключилось! Тем не менее я все же надеялся, что вы окажетесь умнее умных. Впрочем, не будем ходить вокруг да около. Эти крысы давно уже толкутся на лестнице, и я не могу заставлять их ждать дольше положенного. Так что сразу к делу, – он нервно сцепил пальцы, так что перстни на них ударились друг об друга. – До того как принять должность комиссара, вы служили в Оффенбурге первым палачом. Так ли это?

– До того как принять должность главного комиссара с особыми полномочиями карать или миловать, – поправил герцога Миллер, сдвинув брови. Начало разговора ему не понравилось.

– Все верно. Не будем придираться к словам, у нас слишком мало времени. Да и речь, честно говоря, не о вас.

Петер напрягся, герцог Годельшаль говорил почти шепотом, так что Петеру приходилось нагибаться к самым устам хозяина Ортенау, тем не менее светлейший герцог не догадывался или попросту не собирался предложить ему стул.

– Помните ли вы верховного судью Оффенбурга господина Себастьяна фон Канн?

– Прекрасно помню, – у Миллера сжалось сердце.

– Замечательно, – судья старался не глядеть в лицо Миллера, разглядывая свои перстни. Один из них оказался недостаточно блестящим, и герцог был вынужден потереть его об атласные панталоны. – И каков он был в Оффенбурге?.. этот ваш верховный судья?

– Что я могу сказать о своем бывшем начальстве? Начальство как начальство. Насколько я знаю, когда я уезжал из Оффенбурга, он верой и правдой служил тамошнему бургомистру свыше десяти лет и…

– И за эти десять с лишним лет на его работу не было никаких нарекании?! – всплеснул руками герцог Годельшаль.

– Простите, мой господин, светлейший герцог, но откуда мне знать? – смутился Миллер, ему не нравилось стоять, согнувшись, так как начинала ныть спина. – Нижестоящие обычно не должны лезть в дела вышестоящих, – он чуть разогнул поясницу, переминаясь с ноги на ногу.

– Никто и ничего не знал. Признаться, я сам пригласил Себастьяна фон Канн и даже предложил ему на выбор несколько должностей при моей особе и в суде. Но, кто же мог знать! В общем, оказывается в Оффенбурге сейчас идет шумный процесс по делу двоих работавших у него женщин, которые признались в том, что они посвящали себя дьяволу, служа ему в постели. А дьяволом был сам фон Канн!

– Себастьян фон Канн! – Миллер поймал себя на том, что чуть не выкрикнул это имя, выдохнув его, как выдыхают вопль боли.

– Да, мне написал бургомистр Оффенбурга, к письму прилагаются копии протоколов допросов, в которых эти женщины разоблачают коварного судью. И я не вижу повода для недоверия. В общем, так. Я приказал задержать фон Канна со всей его прислугой, и теперь он находится в нашей тюрьме. От вас же я жду, чтобы вы на время заняли место палача и вытянули из преступника показания, – говоря это, герцог Годельшаль вдруг начал заикаться, его глаза бегали, а руки не находили себе места, теребя золоченые пуговицы камзола или дергая великолепные кружева манжеток. – Потому как для человека такого ранга, как фон Канн, я обязан дать и лучшего палача. А у меня нет лучшего палача! Одни бездарности и тупицы! Короче, господин Миллер, я повелеваю вам лично заняться фон Канном и сделать все так, как вы умеете.

Оглушенный и опустошенный свалившемся на него известием Петер Миллер вернулся домой, где взял свой старый костюм, сундучок, и приказав жене собрать с собой все самое вкусное, что ни есть в доме, и упаковать пару бутылок дорогого, купленного на случай неожиданного визита к Миллерам кого-нибудь из начальства, Петер кликнул с собой Клауса. И вместе нагруженные и молчаливые она отправились в тюрьму.

Идти следовало недалеко, всего-то два квартала, но Петеру Миллеру вдруг показалось, что он идет и идет по бесконечной мощеной булыжником мостовой, и, никогда не будет конца этой дороге. Да лучше бы так и было, лучше бы ему идти и идти, смотря на дома и серое небо. Идти вечно. Лучше бы никогда больше ему не видеть тюрьмы, где ждет его приготовленный к пытке гроссмейстер ордена Справедливости и Милосердия, добрейший и справедливейший из людей, когда-либо живущих на земле – Себастьян фон Канн.

Тем не менее он шел, прекрасно понимая, что просто не может позволить себе малодушно умереть где-нибудь на дороге, потому как Себастьян фон Канн в этот момент ждет именно его – своего друга, и, кто знает, может быть именно он – Петер Миллер, сумеет спасти его тело от костра.

Глава 4

Перевернутая ворона

Если при этом допросе выявились улики ее колдовского искусства в виде упорного умалчивания правды или в виде отсутствия слез, или в виде нечувствительности при пытке, сопровождаемой скорым и полным восстановлением сил, то тогда судья прибегает к различным, в свое время указанным уловкам, чтобы узнать правду. Если несмотря на все ухищрения, обвиняемая продолжает запираться, то ее ни в коем случае нельзя выпускать на свободу. Ее следует держать в грязи камеры и в мучениях заключения по крайней мере один год, очень часто допрашивая, и в особенности в праздничные дни.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Себастьян фон Канн сидел в крохотной одиночной камере с окошком, за которым было видно голое почерневшее от частых дождей дерево. На этом дереве любили сидеть вороны, по три на ветке, так что фон Канн, насчитав их в свой первый день ровно девять штук, теперь мог констатировать, что число пернатых не уменьшалось и не увеличивалось день ото дня.

Вороны сидели на ветках, зорко вглядываясь в крохотные зарешеченные окошки тюрьмы, точно птичьи глаза могли видеть, что происходит в темных камерах и не менее темных душах пленников.

После птицы шумно обсуждали увиденное и услышанное, споря и время от времени даже возбужденно махая крыльями, взлетая и тут же возвращаясь на свое раз и навсегда избранное место.

Когда приходило время, вороны спали на тех же ветках, которые занимали днем, цепко обхватывая ветки своими крепкими пальцами с кривыми черными когтями. Иногда их сгонял тюремный сторож, иногда сами птицы вдруг снимались с дерева, улетая по своим птичьим делам. Но потом возвращались, чтобы снова занять свои места.

Однажды утром Себастьян фон Канн поднялся от птичьего крика. Подойдя к окну, он первым делом увидел кружащихся вокруг дерева ворон и, приглядевшись, понял, в чем дело. Одна из ворон не проснулась, спокойно умерев во сне, в то время как ее лапки, по всей видимости, окоченели и продолжали как ни в чем не бывало удерживать мертвое тело на ветке.

Догадавшиеся о произошедшем птицы начали сталкивать покойницу с дерева, тыча в нее клювами, но ничего не получилось, мертвая птица упорно продолжала торчать на ветке. Тогда птицы предприняли новый маневр, они отлетали в сторону и затем неслись на покойницу, чтобы столкнуть ее своими телами. Это привело к тому, что мертвая ворона покосилась в бок и застыла параллельно земле.

К полудню тюремные жители из своих окон могли наблюдать любопытнейшее зрелище – девять сидящих на дереве ворон, из которых восемь сидели ровно, а девятая держалась за ветку, вися в скособоченном положении.

Вечером птицы долго не могли заставить себя заснуть, снова и снова атакуя покойницу.

Утром, выглянув из окна, Себастьян фон Канн чуть было не закричал, пораженный увиденным. Мертвая ворона висела вверх ногами, с упорством статуи держась за ветку мертвыми когтями и пальцами, в то время как ее уже должно быть отчаявшиеся товарки сидели прямо, тихо переговариваясь друг с другом.

После обеда местный сторож не выдержал и начал кидать в перевернутую ворону камнями, пытаясь скинуть ее с дерева, но и у него ничего не получилось.

Мертвая птица провисела на своей ветке еще три дня, после чего вдруг самопроизвольно свалилась к ногам проходящего через тюремный дворик невысокого человека в черном камзоле и в аккуратном парике, за которым следовал светловолосый мальчик в теплой короткой курточке и шерстяных панталонах. В руках Петер Миллер нес сундучок с палаческими приспособлениями, а его сын Клаус – узел с едой и вином, который завернула для них и фон Канна Грета.

Не смотря на то, что Себастьян фон Канн знал о приезде Миллера и где-то даже был рад, что хозяин Ортенау догадался вызвать именно его, при мысли о пытках сердце его ушло в пятки, а на лбу выступил холодный пот. Дело в том, что мудрый верховный судья Оффенбурга и неуловимый гроссмейстер ордена Справедливости и Милосердия больше всего на свете боялся боли.

Он не терпел боль ни в каких ее проявлениях и впадал в отчаяние при первых симптомах появления зубной боли. Но не собственные страдания на самом деле страшили некогда всесильного гроссмейстера, а единственно то, что под пыткой он мог выдать секреты своего ордена, имена и местонахождение спасенных из-под следствия людей. Это не давало ему покоя, заставляя просить у бога скорой, но, по возможности, безболезненной смерти.

Несколько раз он пытался проломить себе голову о тюремную стену и всякий раз в последний момент малодушно подставлял руку. Фон Канн ненавидел себя за эту слабость – но ничего не мог поделать.

Когда дверь камеры открылась и тюремщик велел ему следовать за собой, фон Канн поднялся на нетвердых ногах, но тут же оправился и, поправив кружевные манжеты и изрядно помятый воротник, постаравшись выглядеть достойно.

Его провели по узкому коридору в небольшой полутемный зальчик, в котором жарко был натоплен камин и за столом сидели равнодушные к его судьбе судьи. Сколько раз сам фон Канн был по ту сторону барьера. Сколько раз он видел, как производятся дознания и пытки, скольких он спас, вырвав из рук правосудия, и вот теперь…

Ему вдруг показалось, что тюрьма сама хочет отомстить гроссмейстеру ордена за то, что тот много раз лишал ее законной добычи. Пытка, за успех которой в Оффенбурге молились перед началом допроса палачи и их жертвы, вдруг словно обрела плоть и начала наступать на него подобно ужаснейшему существу с обрубленными пальцами, болтавшимися из стороны в сторону глазными яблоками и с вывороченной челюстью.

Фон Канн хотел было закрыться от ужасного видения, но в этот момент дверь скрипнула, и вошедший Петер Миллер прогнал адское создание, поклонившись суду и ободряюще улыбнувшись, фон Канну.

Начался допрос. Петер Миллер наблюдал за тем, как судья Якоб фон Гуффидаун и приглашенный инквизитор, имени которого Миллер не расслышал, спрашивают у подсудимого о его имени, должности и месте жительства. Перебрасывая взгляд с лица судьи на лицо фон Канна, Миллер пришел к выводу, что фон Гуффидаун до смерти боится этого, такого влиятельного прежде человека, смущаясь и ненавидя свои обязанности. То же было написано и на лице приора церкви Святого Иоанна. Впрочем, приор и не собирался присутствовать на пытках, шепнув что-то судье и чиркнув свою подпись в протоколе, он поспешно покинул зал суда, не удосуживаясь лишний раз взглянуть на подсудимого.

Это был далеко не первый допрос, но именно сегодня в первый раз на него был приглашен палач. Это говорило о том, что судейские, учитывая высокое положение бывшего верховного судьи, прилагали немыслимые усилия, для того чтобы разговорить подследственного, выводя его на добровольные признания.

На самом деле суд над таким человеком как фон Канн был не нужен ни герцогу Годельшаль, ни Ортенау. Потому как в случае казни последнего могли начаться пересуды и недвусмысленные намеки на то, что известный своей праведной жизнью бывший верховный судья был оболган и убит в городе, сюзерен которого желал прославиться за его счет. У фон Канна могли найтись именитые покровители и друзья, которые не преминули бы отомстить за поругание его честного имени.

В общем Оффенбургу здорово повезло, что фон Канн уволился со службы и уехал подальше от них, так что теперь, что бы ни случилось с ним, они были бы уже не причастны к произошедшему.

* * *

Воспользовавшись тем, что фон Канн вдруг отказался отвечать на какой-то вопрос и, следовательно, пришла очередь уступить место палачу, Миллер подошел вплотную к столу и вежливо предложил судье немного передохнуть после напряженного начала допроса, в то время как он – Петер Миллер попробует подыскать подходящие ключики к упрямству подсудимого.

Это было не по правилам, тем не менее, посоветовавшись с инквизитором, судья с радостью принял предложение. Шутка ли сказать – фон Канн мог в любой момент оказаться невиновным, и тогда, выбравшись на свободу, кому он станет мстить за произведенные над ним издевательства, палачу – который производил пытку, или судье – которого на этот момент времени вовсе не было в пыточном зале?

Выставив вон стражу и отправив в соседний трактир писаря, и оставшись, таким образом, с подсудимым наедине, Петер Миллер тут же вызвал в пыточный зал своего сына, который сервировал судейский стол. После чего они все втроем славно отобедали, вспоминая прошлые дела и промывая косточки знакомым, оставшимся в Оффенбурге.

Оказалось, перед приездом Миллера Себастьян фон Канн съездил в Вюрцбург, где посетил фон Шпее, который принял у него последнюю исповедь и по просьбе самого фон Канна подготовил его душу к смерти.

– Все, о чем я вас прошу, драгоценный мой друг, – фон Канн улыбнулся Миллеру, поднимая бокал за его здоровье, – все, о чем я смею умолять вас, находясь, по сути дела, на смертном одре, это просьба помочь мне поскорее отойти в мир иной, – он посмотрел в чистые глаза Миллера, стремясь предать своему взгляду как можно больше твердости.

– Постойте, ваша честь, я все-таки комиссар и сделаю все возможное, для того чтобы вытащить вас из тюрьмы. Не так ли, Клаус! – попытался ободрить фон Канна Миллер. – Вы еще вполне здоровый, сильный человек и сможете выдержать пару дней допроса с пристрастием, даже если мне и придется доставить вам некоторые связанные с моей работой неудобства. Впрочем, я говорю только о неудобствах, так как, уж поверьте моему опыту, многие пытки можно сделать страшными только внешне. Я, конечно, не говорю о дыбе и пресловутых ведьминых креслах, о ложе или о люльке, которую изобрел и создал некогда работающий под моим началом Филипп Баур, и которую наши палачи почему-то зовут кобылой. Но, думаю, что до этого и не дойдет. Что же касается зажимов, то тут все вполне легко.

– Простите, господин Миллер, Петер, но я говорю то, что знаю. Я не выдержу пыток, и тогда пропадут все. Все, Петер, и даже вы!

– Но, – Миллер задумался, – ваша честь, должно быть, не поняли, что я могу сделать вашу пытку страшной только для стороннего наблюдателя, в то время как вы почувствуете разве что небольшой дискомфорт. Возможно, вам придется потерпеть небольшое сжатие, или я проткну у вас кожу иголкой. Простите, но от этого еще никто не умирал. Главное, протянуть время. И если не удастся оправдать вас перед судом, тогда фон Шпее соберет наших людей и мы возьмем штурмом тюрьму!

– Стража утроена, – фон Канн махнул рукой, точно отгоняя от себя навязчивое видение скорой смерти. Рядом с Миллером ему было не страшно, а даже напротив, как-то изумительно покойно и светло. Так бы и сидел с ним, попивая винцо всю жизнь. – Стража в тюрьме утроена, и, возможно, ожидая что-нибудь подобное, герцог подтянул для охраны города армию. Мы не сможем укрыться, и, следовательно, вам все же придется как-то убить меня.

– У меня нет с собой даже яда! – оценив ситуацию, сокрушенно помотал головой Миллер. – Давно не применял, вот и не запасся. Что же остается – разве что…

– При этом я хотел бы взять с вас честное благородное слово, драгоценный мой господин Миллер, что вы все сделаете таким образом, чтобы вас самого потом не обвинили в преднамеренном убийстве подследственного. Максимум по неосторожности.

– По неосторожности, так по неосторожности, – Миллер оценивающе оглядел изящную фигуру фон Канна. – Я, конечно, мог бы пронзить ваше сердце иглой, во время поиска ведьминого клейма. Укол останется крохотным и вряд ли его можно будет заметить… – размышлял вслух палач. – Или можно как бы случайно затянуть веревку на шее, я имею ввиду, в момент фиксации головы веревка вдруг скользнет на шею, а палач, не заметив, продолжит закручивать винт. Мне кажется, должно получиться…

– Попрошу без леденящих кровь подробностей! – запротестовал фон Канн. – Ради бога, делайте, что можете, и простите меня за оказанные вам при этом неудобства, ведь, насколько я понимаю, вас ведь накажут за мою смерть?

– Потерпим, – лицо Миллера залила краска стыда, так что он поспешил отвернуться от друга. До сих пор у прославленного палача Миллера ни разу не умирали люди во время допроса, и позволить свершиться подобному было равнозначно для Миллера потерять свою палаческую честь.

Но фон Канн расценил это как стыд за то, что по закону на палача, у которого во время допроса умирал подследственный, возлагался денежный штраф и, кроме того, означенного коновала судья мог приговорить к прилежной порке в пыточном зале или даже при всем честном народе.

Иными словами, прося об услуге добрейшего Миллера, фон Канн отправлял его на болезненное и позорное наказание. Еще более неприятное тем, что здесь, в Ортенау, Миллер занимал достаточно высокое положение.

Осознав это, Себастьян фон Канн так расстроился, что чуть было не лишил себя жизни сам, выхватив у Миллера из-за пояса нож и уже направив на себя острие, когда палач выбил у него оружие.

– Полноте, ваша милость, таким образом вы, пожалуй, еще в рай не попадете. Самоубийство – тяжкий грех, – в своей спокойной манере он старался утешить фон Канна. – Будьте покойны, уже сегодня вы в лучшем виде предстанете перед творцом, так как я даю слово, что убью вас.

Миллер улыбнулся, поправляя на фон Канне кружева. В это время Клаус молча собирал остатки завтрака в платок. К приходу судейских все должно было быть убрано.

Глава 5

Смерть по неосторожности

Среди любых пятидесяти осужденных на сожжение ведьм едва ли найдется пять или две действительно виновных.

Фридрих фон Шпее «Предостережение судьям».

Но хорошо пообещать убить человека, а вот как это сделать при свидетелях, и по возможности, не мучая его?

Тем временем с обеда начали возвращаться судейские. Миллер молча поприветствовал судью, отметив про себя, что тот набрался, пожалуй, больше обычного. На этом можно было сыграть.

Тем временем Клаус уже припрятал свой изрядно похудевший узелок и был готов покинуть пыточный зал, когда судья ласково подозвал его к себе, задавая вопросы о том, как мальчик видит свое будущее и не страшно ли ему перенимать палачево искусство.

В Ортенау все знали про самого юного ученика палача – Клауса, но до сих пор Миллер не брал его с собой ни на заседание городского совета, ни на прием к светлейшему герцогу, ни в суд. Мальчик пару раз выезжал с ним по инспекторским делам в соседние деревни, где, судя по отчетам местных властей, показал себя с наилучшей стороны. В тюрьме же Ортенау он был в первый раз, поэтому не удивительно, что ведущий дело фон Канна судья Якоб фон Гуффидаун выказал к нему интерес и расположение.

Миллер не мешал их общению, думая, что, возможно, сумеет сделать свое дело, пока судья отвлекается на посторонние разговоры.

– Скажи, Клаус Миллер, а ты когда-нибудь сам пытал человека? – спросил судья, заглядывая в голубые глаза мальчика. Тринадцатилетний Клаус был весь в отца, такой же миниатюрный и светловолосый, так что его никак нельзя было принять за ученика палача, проведшего почти всю свою жизнь в тюремном дворике и знавшего о пыточных инструментах ни в пример больше, нежели сам судья да и многие заправские заплечных дел мастера.

– Нет, ваша честь, – Клаус покосился на отца, но так как тот не возражал, шмыгнув носом, продолжил. – Я только иногда ношу за отцом сундучок с инструментами и помогаю ему, распутывая веревки или стирая его вещи.

Откровенность мальчика приятно порадовала фон Гуффидауна еще и потому, что в голосе юного Клауса не чувствовалось ни страха, ни заискивания. А о работе своего отца он говорил хоть и без восторга, но и без омерзения.

– Но, должно быть, ты умеешь не только распутывать узлы? – судья подмигнул ему. – Согласись, что для ученика палача этого не достаточно.

– Я умею связать человека или сковать, знаю, как работают многие устройства, – Клаус потупился. – Что еще сказать, отец учил меня, как следует проводить водную пробу, но у меня все одно пока не хватит сил поднять женщину и перебросить ее через борт лодки или сбросить с моста.

– О, это придет, обязательно придет со временем, – судья ласково погладил Клауса по волосам, продолжая удивляться его спокойствию и уверенности в себе. Мало кто из детей могли вот так просто смотреть в глаза грозного судьи, тем более находясь в этих стенах.

– Скажи, Клаус, когда в тюрьму по ведовскому делу попадают дети до десяти лет, что палач может сделать по отношению к ним, а чего не может? – Задал он очередной вопрос, желая испытать мальчика.

– Палач может воспользоваться тисками для зажимания пальцев, – спокойно ответил Клаус. – Других пыток не разрешается в Ортенау, впрочем, – он убрал с лица непокорную челку, – можно посадить на цепь, которая будет идти от пояса и закрепляться на стене, чтобы ребенок мог лечь, сесть и даже встать. Или цепь может быть прикреплена к ноге, – он нагнулся и показал где. – Лишать же маленьких детей жизни в Ортенау разрешается только одним способом – ванна с теплой водой и перерезанные вены, – он развел руками. – В других городах, отец говорил, дети подвергаются тем же наказаниям, что и взрослые, их даже могут послать на костер и сжечь живьем, но у нас – нет.

– А не хочешь ли ты, Клаус, попробовать начать свою палаческую карьеру прямо сейчас? – судья подмигнул мальчику, рассчитывая, что тот начнет увиливать, но Клаус, продолжая спокойно смотреть в глаза судье, кивнул в знак согласия.

– Я мог бы помочь отцу привязать подследственного, – скромно предложил он.

– Как думаете, Гер Миллер, а может, разрешить вашему приемнику показать сейчас свое искусство? – оживился судья, настроение его от общения с юным палачом заметно улучшилось, на лице пылал румянец.

– Не будет ли это нарушением протокола? – замялся было инквизитор, оглядывая изящную фигуру наблюдавшего весь экзамен фон Канна. – Случись что, стража донесет…

– Пошли вон, – скомандовал Якоб фон Гуффидаун, стражникам. – Ради такого дела я оставлю только писаря. Но он свой человек. И, потом, что такого, если мальчик покажет свое искусство. На ком-то он ведь должен тренироваться, в конце концов. А то, одна теория, а когда же практика?!

– Я думаю, не будет ничего страшного, если мальчик привяжет подсудимого, скажем, к этой дыбе, – предложил инквизитор. – Мы же говорим не о самих пытках, а всего лишь о фиксации тела, которую обычно осуществляет помощник палача.

– Я полагал, что он поступит на службу лет в восемнадцать… – Миллер подтолкнул сына к выходу, но судья нетерпеливо остановил мальчика, велев ему вернуться.

– Думаю, здесь отдаю распоряжения я, и никто другой, – раздражительно запротестовал фон Гуффидаун, меча грозные взгляды на Миллеров. – Вы сами виноваты, что привели мальчика в тюрьму, где ему не место, а теперь еще и прерываете наш разговор.

– Простите меня, – Миллер поклонился судье. – Конечно же, Клаус, как ученик палача, может поучаствовать в допросе, если вы того хотите.

– То-то же, – Якоб фон Гуффидаун приободрился, заносчиво глядя в глаза знаменитого палача, который после высказанного ему замечания казался еще тоньше и ниже ростом.

Клаус подошел к фон Канну и, поклонившись ему, застыл в ожидании дальнейших распоряжений. Его сердце при этом билось, в висах стучала кровь.

– Помоги, пожалуйста, господину фон Канну снять сорочку, – попросил Петер, и Клаус сделал то, о чем его просили. Судья не сводил глаз с движений мальчика, думая, как далеко можно зайти в этом эксперименте.

Петер Миллер подвел фон Канна к дыбе, которая в тюрьме Ортенау была сделана в форме скамьи, на которую клали человека, растягивая затем его при помощи веревок, стягивающих запястья и голени, и специального винта, облегчающего работу палача. В особых случаях еще одна веревка фиксировала грудь или шею подследственного, врезаясь в тело в момент растягивания и принося дополнительные страдания.

Мальчик сделал петлю и прикрепил ее к ноге подследственного, в то время как его отец, склонившись над Себастьяном фон Канн, осторожно перекрестил его в последний раз. Оффенбургский верховный судья, превозмогая страх, улыбнулся Петеру, опасаясь, однако, выдать себя рукопожатием, и, закрыв глаза, погрузился в молитву. Тем временем Клаус привязал ноги фон Канна и хотел было уже отойти в сторону, когда пьяный фон Гуффидаун вдруг потребовал, чтобы он сам полностью закрепил подследственного.

Не зная, как ему поступить, и прекрасно понимая, что как раз в этот момент отец должен особым образом закрепить веревку на груди или шее Себастьяна фон Канн, чтобы с ее помощью задушить подследственного, мальчик с испугом уставился на судью, но тот был неумолим.

На трясущихся ногах Клаус обошел дыбу и, сделав петлю, прикрепил ее к правому запястью фон Канна.

– Вас, господин Миллер, я бы попросил выполнить более тяжелую работу, а именно, кручение винта, – пояснил свой план судья.

– Как прикажете, ваша честь, – Петер мрачно следил за действиями сына, не имея возможности подсказать ему, как следует поступить, в то время как фон Канн вдруг прекратил молитву, с ужасом взирая на происходящее и понимая, что обещанного избавления еще возможно придется ждать.

– Я протестую, – наконец попытался он помочь самому себе, – меня должен пытать настоящий палач, а не вот такой недотепа и малолетка! – взвизгнул он, на что судья сразу же предложил фон Канну одуматься и начать давать показания. Карие глаза гроссмейстера ордена встретились с голубыми и печальными глазами Петера Миллера, с минуту длилась бессловесная борьба, после чего фон Канн разрешил младшему Миллеру продолжать его дело.

Понимая, что теперь все зависит от него одного и что именно ему придется покончить с добрейшим фон Канном, который не сделал ему ничего плохого и даже помог спасти дочь Филиппа Баура Эльзу, Клаус старался нарочно все делать медленно, продумывая каждый свой шаг. На самом деле он не знал, как закрепить веревку так, что она вдруг начнет душить подследственного. На это был нужен элементарный навык, в то время как Клаус до этого только время от времени связывал слуг или отца, оттачивая мастерство.

Пытаясь догадаться, как это собирался проделать отец, Клаус еще раз оглядел устройство, и тут в его голову пришла шальная идея, он ловко накинул петлю на шею фон Канна, закрепив ее не на скамейке, а на лебедке, которой управлял винт. Завязав последний узел, Клаус поднял красное возбужденное лицо на отца, и тот тут же рванул с места винт, так что фон Канн моментально задохнулся, удавленный веревкой Клауса.

Мальчик взвизгнул, отскочив к стене. Со своего места повскакивали писарь, инквизитор и внезапно протрезвевший судья.

Сделав вид, что только что заметил произошедшее Миллер сначала рванулся к фон Канну, определяя, действительно ли тот мертв, и только после этого к винту, который заело. Петер бросился к ящичку с инструментами, выхватив оттуда молоток, и принялся с его помощью сдвигать с места непослушный винт, так что, когда он, наконец, пришел в движение, фон Канн был уже мертвее мертвых.

Глава 6

Смерть друга

Кара, которой мы подвергаем ведьм, поджаривая и сжигая их на медленном огне, на самом деле не так уж велика, ибо не идет ни в какое сравнение с истязаниями, которые они по воле сатаны переносят на этом свете – не говоря уже о вечных муках, ожидающих их в аду.

Жан Боден[5]

– Ну, вот, доигрались, ваша честь! – в сердцах воскликнул Миллер, отвязывая подследственного от дыбы. – Оправдывайтесь теперь, как хотите, перед герцогом. Но только учтите, что не я предложил вам позволять производить пытку неопытному ученику! Вот что получилось!

– Господи Иисусе, так я же всего лишь попросил его привязать подследственного, только привязать! – заламывал себе руки фон Гуффидаун. – Вы-то куда смотрели, Миллер?

– Вы приказали ему привязать человека к дыбе, в то время как любой палач вам скажет, как важно уметь правильно связывать. Чуть пережмешь, человек может лишиться руки или ноги. А вы приказали Клаусу привязывать господина фон Канн к дыбе, зная, что я стою на винте!

– Ну, глупость свалял, бывает, – судья подошел вплотную к Миллеру, – послушайте, господин палач, господин инспектор. Но всяко же бывает. Неужели у вас это в первый раз?.. – он попытался виновато улыбнуться Миллеру, наткнувшись на острый взгляд, в котором играл дьявольский огонь.

– Такого у меня еще ни разу не было! – растягивая каждое слово, выдавил из себя палач. – Такого позора, такого непрофессионализма! Ни-ког-да!

– Ну, хорошо, я дурак. Но мы ведь с вами в этом деле все одно вместе отвечать должны. Я был не прав, но, да и вы же меня не остановили. Чего не брякнешь по-пьяни. Ладно. Давайте лучше подумаем, как горю помочь.

– Как хотите, а я свою спину ради вашего сумасбродства подставлять не намерен, – огрызнулся Миллер, – и сына не дам. Что он такого, в конце концов, сделал, чтобы за ваши прихоти отвечать?!

– Хорошо, хорошо, – примирительно замахал на него руками судья. – Считайте, что Клауса здесь и вовсе не было. Уходи, миленький, и ради всего святого, забудь о случившемся. – Он помедлил: – Я заплачу штраф, отдельно подарю по пятнадцать рейхцмарок вам и вашему сыну.

– Стражу тоже придется подмаслить, они ведь видели Клауса и могут смекнуть, что к чему, и решить, что вы, ваша честь, не просто так их удалили, а единственно чтобы покончить с фон Канном.

– Стражу я возьму на себя, – судья цеплялся за последнюю возможность. – Но только вы, Гер Миллер, уж сделайте так, чтобы все решили, будто фон Канн умер своей смертью или хотя бы по вашей неосторожности.

Петер медленно подошел к лежащему на скамье фон Канну и, оглядев его потемневшее лицо, вывалившийся язык и след от веревки на шее, уверил судью, что сделает все возможное.

* * *

Выставив участников процесса из зала и оставив там одного писаря, Петер Миллер слегка привел лицо покойника в относительный порядок, после чего проткнул кожу у него на шее в нескольких местах, так словно по ней поездила утыканная гвоздями скалка. Получилось недурно, так как кровь еще не успела застыть в жилах. Перемазав тело как мог, Петер замаскировал жуткий след.

По его версии больное сердце Себастьяна фон Канн не выдержало именно пытки гвоздями, чего, по понятным причинам не могли предсказать палачи. Что же касается темного лица покойного, то удушение произошло никак не из-за веревки, а единственно из-за того, что от боли фон Канн постоянно сдерживал дыхание, так что в конце и вовсе задохнулся.

Объяснение было конечно не ахти, но Якоб фон Гуффидаун был уважаемым судьей, а Миллер комиссаром и лучшим палачом Ортенау. Так что в результате за смерть подследственного был выписан крупный штраф, уплата которого тут же была взята на себя незадачливым судьей, который до последней минуты считал себя единственным виновником досадного и печального происшествия.

Глава 7

Графский шабаш

Ведьмы заявляют, что получают такое удовольствие, с коим ничто на земле не сравнится… Во-первых, эти злые духи принимают необычайно красивый и привлекательный внешний вид; во-вторых, у них в наличии инструменты необычайных размеров, которыми они вызывают наслаждение в интимных местах. Черти могут даже вибрировать членом, когда он находится внутри.

Дикасте (инквизитор)

Через неделю после трагической гибели в тюрьме Ортенау бывшего верховного судьи фон Канна граф Альберт Годельшаль пригласил Петера Миллера посетить его импровизированный шабаш. Как изволил выразиться сам, весьма довольный собой, Его сиятельство.

Когда же Петер, вытаращившись на него, попросил повторить сказанное еще раз, граф беззлобно улыбнулся, сообщив, что на самом деле предлагает знаменитому комиссару и одному из лучших палачей в герцогстве да и, пожалуй, во всей Германии поучаствовать в своеобразном научном эксперименте.

Еще не успевший забыть водную пробу, ради которой ему пришлось в свое время тащиться из Оффенбурга, Миллер счел за благо принять любезное приглашение. Рассудив, что двоюродный племянник сюзерена Ортенау как-никак видная шишка, обижать которого глупый и недальновидный поступок. Тем более, что если уж один раз он согласился проделать дорогу из другого города, то теперь, для того чтобы прибыть в замок второго лица в герцогстве, ему можно было даже не седлать лошадь. Замок графа находился в пятнадцати минутах ходьбы от дома семьи Миллеров.

Немного удивляло то, что добрейший граф пожелал видеть его в половине двенадцатого ночи, когда все добрые христиане давным-давно спят. Но на то Альберт Годельшаль и славился как оригинальнейшая личность своего времени и видный ученый, чтобы назначать для своих экспериментов столь невероятное время и приглашать на них именитых гостей, в том числе и из других земель.

Петер Миллер прибыл вовремя, и тут же слуги проводили его в богато убранный зал, где на мягких диванах и креслах уже сидели несколько гостей Его сиятельства. А на крохотных столиках возле каждого гостя стояли фрукты, вино и пирожные.

Зал был обильно украшен ветками елей и листьями папоротника, повсюду горели свечи.

В углу зала Петер приметил художника, который спешно набрасывал на лист бумаги загадочную обстановку зала.

Удивленный сверх всякой меры Миллер хотел было спросить о происходящем у проводившего его до кресла слуги, но тот показал жестами, что ему приказано молчать.

Заиграла музыка, Миллер не видел невидимых музыкантов, но догадался, что, должно быть, они спрятаны за фальшивой стеной или хоронятся в специальной нише, как это нередко делалось в богатых домах.

Вскоре со всей торжественностью в зал вошел большой подвижник науки Его сиятельство граф Альберт Годельшаль в сопровождении сухопарого господина, которого он тут же представил, как прибывшего из Кельна доктора богословия. Миллер попытался было запомнить мудреное имя, но тут же забыл, увлеченный происходящим.

Меж тем Альберт Годельшаль весело поздоровался со всеми присутствующими, сообщив, что все они приглашены с единственной целью быть свидетелями его нового и грандиозного эксперимента, который граф Годельшаль собирался изложить в своей книге о колдовстве, которую вот уже несколько лет писал.

Приглашенный художник должен был в точности воспроизвести на бумаге все, что будет происходить здесь, так как лучшие из его произведений предполагалось использовать в качестве иллюстраций к книге.

Действие должно было начаться в полночь, до которой оставались считанные минуты, так что граф вкратце объяснил, что в течение полутора лет им лично были отобраны несколько подлинных ведьм, томящихся в тюрьмах Ортенау и других городов герцогства, которые согласились не просто рассказать, а показать знаменитые танцы на шабаше.

По словам графа, сами ведьмы в настоящий момент были совершенно безвредны. Впрочем, этот эксперимент Его сиятельство проводил аккуратно раз в месяц в полнолуния в течение полутора лет, и до сих пор никто из присутствующих на этом импровизированном шабашей гостей не умирал и не высказывал каких-либо претензий относительно увиденного или услышанного.

Сообщив все это, граф сел на разукрашенное шелковыми розами кресло в центре зрительного зала, и велел запускать чертовок.

Музыка зазвучала громче. В то время как трое слуг с проворством не единожды производимых движений легко пробежались по залу, убирая лишние свечи.

Теперь обстановка в зале сделалась во истину таинственной. Редкие свечи на заднем плане сияли, как светлячки. На переднем, то есть прямо под ногами у зрителей, они были выставлены в ряд, дабы гости графа, не дай бог, не пропустили интересующих деталей и подробностей.

Подгоняемые человеком в красной одежде палача в зал выбежали совершенно голые девицы, которые быстро встали в хоровод лицами к публике и, взявшись за руки, побежали противосолонь.

– Вот знаменитый хоровод, который испокон веков ведьмы всех стран танцуют на шабаше! – пояснил собранию весьма довольный представлением граф Годельшаль.

Меж тем девушки разомкнули руки и начали крутиться, кто во что горазд. Их тела были белыми, сочными и бесконечно привлекательными, длинные волосы были распущены и убраны цветами и травами.

Правда, свет от в основном стоящих на полу свечей немного портил их милые лица, делая их зловещими, но это даже добавляло некоторую пикантность происходящего.

– Веселей, ведьмины отродья! – подбадривал танцовщиц граф. – Покажите, как танцем вы соблазняете чертей на шабаше. Ну же, больше страсти! А то быстро окажетесь в руках палача!

После этого все ведьмы как по команде начали извиваться точно змеи, некоторые из них ложились на пол, задирая ноги, другие слали воздушные поцелуи публике, третьи, обнявшись, облизывали соски друг друга.

Смущенные и взволнованные необыкновенным зрелищем зрители, топили свое смущение в серебряных кубках сладковатого вина, постепенно становясь раскованнее и счастливее.

Когда все закончилось, некоторые гости не могли сразу же подняться со своих мест, околдованные и очарованные произошедшем. Прощаясь с графом, Миллер заметил, как некоторые из гостей выбравшие себе по танцовщице, получили всемилостивейшее приглашение Его сиятельства остаться с ними в замке на ночь.

Сам Петер Миллер отправился коротать остаток ночи дома. Его не могла смутить женская нагота, так как в тюрьме все женщины были либо обнажены, либо одеты в одну единственную тюремную сорочку. Куда больше он был поражен цинизмом, с которым родственник герцога устроил себе личный театр.

Конечно, он не имел возможности выяснить имена этих несчастных девушек и проверить по документам, числились ли они в тюрьме, были ли приговорены к пожизненному замуровыванию или сожжены. Но твердо знал, что подобное злодеяние не должно долго оставаться без возмездия.

Глава 8

Сексуальные похождения дьявола

Мы видим, что многие ведьмы, после признания в своих преступлениях, намереваются лишить себя жизни через повешение. На это их толкает враг рода человеческого, чтобы ведьмы с помощью исповеди не получили прощения от бога.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Однажды главный инквизитор Ортенау приказал Миллеру отправляться с проверкой в Виттенберг, в тюрьме которого последние два года начали происходить странные и дивные вещи.

Одна за другой содержащиеся под стражей ведьмы беременели и исправно рожали от отчего-то возлюбившего эту тюрьму дьявола. Причем плодовитого черта не сдерживали ни такие отталкивающие вещи, как засранные камеры и лежащие на гнилой соломе среди собственных нечистот полубезумные создания, так и вид гноящихся после допросов с пристрастием ран. Похотливый дьявол не гнушался ни женщинами в возрасте, ни малыми детьми.

Жалобу на коварного духа, как это ни парадоксально, подали два инквизитора, не выдержавшие бесчеловечного поведения сатаны. Что было подозрительно уже потому, что обычно установленный факт сожительства с нечистым давал возможность суду без дальнейших проволочек отправить распутницу на костер, а посему по какому-то своему неведомому людям расчету рогатый способствовал торжеству правосудия. И это было невозможно отрицать, так как все находящиеся в заточении беременные женщины беременели именно в тюрьме, где никаких мужчин не должно было быть в принципе. Причем некоторые по нескольку раз. Следовательно, кто же отец незаконных чад, как не их старый приятель дьявол? Это было железное обвинение.

Добил же инквизиторов факт жестокого изнасилования шестилетней девочки, которая на следующий день после надругательства над собой не могла встать на ноги и вскоре из-за перенесенных страданий умерла.

Приехавший в Виттенберг с сыном Миллер первым делом обошел тюрьму, пытаясь потолковать с пострадавшими женщинами. Желая расположить арестованных, он принес немного еды и лекарства, которые должны были хоть немного сократить их страдания.

Мягкая манера Петера Миллера, лекарства и еда на этот раз не дали никаких результатов. Арестантки как одна говорили о посещении их в камерах рогатого и хвостатого демона, который бил их, сковывал так, что они не могли сопротивляться, после чего насиловал их, обещая проклясть на вечные времена.

Не раз слышавший о сексуальных подвигах нечистого по мере прохождения расспросов Петер Миллер мрачнел все более и более. До сих пор допрашиваемые им ведьмы в Оффенбурге и Ортенау рассказывали о радостях соития с сатаной, по сравнению с которыми даже полет на шабаш казался вполне обыденным и невзрачным делом. Здесь же черт действовал нагло и весьма жестоко.

Велев принести в комнату для допросов больше света, Миллер осмотрел раны и синяки ведьм, особенно отмечая следы оставленные кандалами и наручниками. После чего перечитал протоколы допросов и отметил, к своему удовольствию, что у некоторых ведьм, которым согласно написанного не одевали железных браслетов на щиколотки, тем не менее там имеются следы последних.

Допросив работающих с этими женщинами палачей, он получил подтверждение в пятидесяти случаях из шестидесяти, что ножные зажимы цепи и кандалы действительно не использовались. В десяти случаях местные писари просто забывали указывать это, считая способ заковывания малозначительным фактом.

После чего Миллер, пользуясь теми же документами, составил своеобразный график сексуальной активности дьявола и пришел к выводу, что ни один из работающих в Виттенбергской тюрьме палачей не вписывался целиком и полностью в этот график. Тогда, переговорив с местной обслугой и стражей, Петер Миллер явился к начальнику тюрьмы со своими наблюдениями и пожеланиями.

Первое и единственное, что предложил Миллер, было немедленное увольнение со службы имеющего возможность входить во все камеры без исключения и сковывать там женщин по своему желанию, так чтобы они становились не способными к сопротивлению, тюремщика. Миллер рекомендовал взять на работу другого, известного своим тихим нравом и набожностью тюремщика, имеющего семью, из любви к которой он не станет повторять гнусности предшественника, подцепляя опасные болезни и рискуя потерять работу. В Виттенберге в то время было множество оставшихся без работы горожан, поэтому место при тюрьме было достаточно лакомым кусочком, терять который было бы обидно.

– Еще лучше держать при тюрьме двоих или троих тюремщиков, – объяснял свою позицию Миллер, – которые менялись бы посменно согласно составленного графика и с которых в случае чего можно было бы спросить.

Результат расследования известного комиссара поверг начальника тюрьмы в ужас, но, немного поразмыслив над сказанным Миллером, он решил, что куда более опасно отвечать за тюрьму, в котором орудует дьявол, чем получить выволочку от начальства за омерзительное поведение своего подчиненного.

Помогая судьям и инквизиторскому трибуналу, уже много лет работающим в этом городе, разобраться с идущими по делу об изнасилованиях женщинами, Миллер был вынужден задержаться в Виттенберге на целый месяц.

Все это время Клаус был при нем, помогая отцу приводить в чувство замученных и запуганных женщин, многие из которых, переживая чуть ли не ежедневное насилие, были готовы признать себя служителями сатаны и взойти на костер, только бы не видеть проклятого тюремщика.

С отчаяньем видящих свою погибель и желающих только смерти эти женщины продолжали утверждать, что их мучитель был дьяволом, так что Миллеру, в конце концов, пришла запоздалая мысль, что из воспитательных соображений и чтобы никому в Виттенберге не пришло на ум продолжать столь позорное и бесславное дело, следовало сжечь самого тюремщика. Но, когда хватились, того уже и след простыл.

Пытаясь помочь отцу, Клаус продолжал ежедневно лечить подследственных. Но если, обходя камеры, Петер Миллер пользовался зашитым в платке кусочком ладана, который он то и дело нюхал, чтобы меньше тошнило, Клаус покупал на улице букетик синих фиалок, который носил на плече. Запах фиалок прекрасно отбивал царившую в камерах вонь.

Однажды, принеся недавно арестованной госпожи Минне Кетц настойку, которой можно было смазать ее истыканное иглами тело, Клаус заметил хрупкую девочку, лежащую на соломенном тюфяке в шаге от его пациентки.

Нежное личико девочки было почти прозрачным от недоедания и перенесенных страданий, темные волосы были растрепаны, но еще почему-то не сбриты. Увидев Клауса, она с удивлением поглядела на свою сокамерницу, точно хотела спросить ее, что этот мальчик делает в тюрьме, но та была занята своими ранами и не обратила внимание на девочку.

Клаус подошел к ней и, присев на корточки, спросил о ее имени и о том, как она оказалась здесь.

Выяснилось, что ее зовут Клер и она уже во второй раз попадает в тюрьму. В первый раз – три года назад с матерью, теперь уже сама по себе. Доносы на обеих женщин, что не скрывалось, были написаны отцом Клер, которому до смерти надоела его рано состарившаяся супруга и недотрога дочь. Это был сильный и крепкий мужчина, днем работающий в кузнице, а ночью ищущий для себя крепкого вина и податливого женского тела.

Зная об изменах мужа, мать Клер и не думала обвинять его в чем-то. Было уже хорошо и то, что нашедший себе потаскушку муж, не изводил ее своими грубыми ласками. Но вышло все куда как хуже.

Последний роман кузнеца оказался более долгим, нежели предыдущие, и пухленькая и аппетитная, словно сдобная булочка, молочница Ингрет начала требовать от него, чтобы тот поскорее прогнал старую жену и взял в дом ее.

Но, легко сказать, но трудно сделать. Для того чтобы поместить жену, скажем, в монастырь, требовалось заплатить матери настоятельнице огромную сумму. Просто же взять и выставить ни в чем не повинную женщину на улицу было немыслимо, так как за нее, несомненно, сразу же вступилась бы церковная община. Оставалось последнее, но верное средство – назвать жену ведьмой.

Что он и сделал, сдав заодно и могущую заступится за мать дочь.

После месяца проведенного в камере мать Клер сдалась, признав себя ведьмой, но, оговорив при этом невиновность дочери, которая после того, как ее мать была сожжена, вернулась в дом отца.

Сначала она жила с мачехой и отцом, выполняя всю черную работу по дому, но потом молодая жена пожаловалась мужу, что будто бы Клер пыталась ее отравить или наслать порчу.

Немного подумав, кузнец снова пожаловался властям, и теперь уже Клер ждал неминуемый костер.

Помня ужасы тюрьмы, она не сопротивлялась пришедшей за ней страже, сразу же согласившись дать показания против себя, лишь бы только не терпеть мук.

Она говорила сама, припоминая услышанные три года назад в тюрьме истории арестованных, и недвусмысленно интересовалась у суда, что именно они желают от нее услышать. После чего подтверждала все пункт за пунктом, давая необходимые разъяснения и внося дополнения по ходу дела.

Оказавшись в одиночной камере и воспользовавшись тем, что ее ввиду хорошего поведения не посчитали нужным сковывать, Клер разорвала свой фартук и нижнюю юбку, сплела из обрывков веревку и попыталась повеситься.

К сожалению, девушка решила покончить с собой в первый же день заточения, не успев разобраться с местными правилами и не зная, что, буквально едва ее ноги повиснут над грязным полом, придет время кормить узников.

Клер уже начала задыхаться, когда в камеру вошел тюремщик с кусочком хлеба и кружкой воды. Увидев повешенную, он с криком бросился к ней, обхватив ее ноги и приподнимая тело, чтобы девушка не успела задохнуться. Тут же на его вопли прибежала стража. Все вместе они перерезали веревку и откачали весьма огорченную своим спасением Клер.

Когда после судья спросил девушку, для чего она решила повеситься, она сказала, что, по ее мнению, повешение более легкая смерть, нежели сожжение на костре.

За такое ослушание судья сразу же приговорил ее к сожжению живьем, отметив при этом, что за ее первоначально хорошее поведение подумывал рекомендовать палачу изначально милосердно придушить Клер. Дабы избавить ее от мук на костре. Так что, попытавшись лишить себя жизни, она упустила свой шанс.

Выслушав историю Клер и возмутившись поведением ее родного отца, Клаус поспешил к Петеру, умоляя его вступиться за невиновную девушку. Но тот был вызван совершенно по другому делу и не мог помочь.

Единственный вариант, который приходил в голову, это снова воспользоваться помощью фон Шпее и ордена Милосердия и Справедливости, и возмущенный происходящим в Виттенберге Петер Миллер уже сделал это. Но срок казни неумолимо приближался, а из Ортенау и Вюрцбурга не было и не было ответа.

Уходя из камеры Клер, Клаус неизменно оставлял там букетик фиалок, которым девушка утешалась до следующего его появления.

Глава 9

Нежданный гость

Если обвиняемая не хочет признаваться после первой, второй или третьей пытки, ее сажают в самую жуткую темницу, заковав в кандалы и цепи, оставляют изводиться от постоянного ожидания в лишениях и тревоге.

Фридрих фон Шпее «Предостережение судьям».

Именно в это время на глаза Миллеру стал с завидным упорством попадаться высокий молодой человек в зеленоватом камзоле, расшитом золотыми позументами, плаще, подбитом мехом, и тяжелыми туфлями с золочеными розетками. Молодой человек неизменно был при шпаге и в шляпе, украшенной страусиными перьями. Панталоны незнакомца были такого же цвета, как и фрак, ниже колен они были украшены пышными бантами. В общем, он был настоящим франтом, знатным человеком, придворным шаркуном, сыном какого-то важного лица, который должен был посещать светские балы и флиртовать с красавицами, а не бродить вокруг тюрьмы.

Все это было странно и подозрительно. В первый день, увидев у дверей тюрьмы, куда он направлялся, этого франта, Миллер прошел мимо него, отметив про себя щегольской вид молодого человека и его голубые, блеклые, словно осеннее небо, глаза. Вечером все тот же франт встречал его, нахлобучив на самые брови шляпу и нервно поигрывая светлыми локонами парика.

Петер Миллер снова прошел мимо, удивляясь еще больше, но, решив про себя, что если незнакомец ждет его, то это его обязанность заговорить первым.

Тем временем обстановка в тюрьме Виттенберга начала мало по малу налаживаться.

Из-за опасения навлечь на себя необоснованные подозрения новые тюремщики сразу же постановили бывать в тюрьме строго по сменам и не под каким предлогом не давать ключи от камер даже работающим в Виттенбергской тюрьме палачам. Это без сомнений добавило им работенки, так как тюремщикам приходилось ходить хвостом за приходящими в тюрьму священниками, палачами и получившими разрешение на посещение узниц посетителями. Правда, таких кот наплакал, так как часть тюрьмы, где располагались камеры, в которых содержались ведьмы, называемая в просторечии колдовским домом, крайне редко принимала гостей, так как ведьмы не должны были видеть новые лица, приобретая через них хотя бы малую толику надежды.

Эти меры без сомнения обезопасили не могущих постоять за себя арестованных женщин, но в то же время Клаус утратил надежду видеть в тюрьме Клер. Их любовь продолжалась через закрытую дверь одиночной темницы, в которую вскоре снова перевели девушку.

Теперь Клаус не мог уже видеть милого личика Клер, слыша только ее голос. Как не просил Клаус дать ему ключи от камеры, сколько денег не предлагал, новые тюремщики слишком боялись, что из-за его увлечения их может постигнуть кара. Поэтому Клаус общался со своей любимой, стоя на коленях рядом с окошечком, через которое тюремщик раз в день передавал хлеб и воду. Никто не посмел отказать Клаусу Миллеру в посещении тюрьмы, так как именно его отец, Петер Миллер, изгнал оттуда похотливого дьявола.

Но в то же время новые тюремщики боялись, как бы юный Клаус не оказался подосланным своим строгим отцом для того, чтобы искушать тюремщиков отдать ему ключи. Поэтому на все просьбы и причитания влюбленного мальчика они отвечали неизменным отказом.

* * *

Петер Миллер еще неделю назад собирался отправиться в Ортенау, но его останавливало отсутствие писем от фон Шпее. Он не знал, явятся ли на этот раз по его зову отряды ордена, которым он должен будет передать точный план расположения тюрьмы, или нет. Поэтому с риском для себя он затягивал инспекцию, проверяя работу палачей и употребляемое ими оборудование и инструменты.

Этой вынужденной задержкой комиссара в Виттенберге, сидящие в темницах женщины кроме избавления их от насильника были благодарны судьбе еще и за частичное истребление крысиного полчища, которое жило под тюрьмой и регулярно совершало свои разбойничьи набеги на прикованных и почти обездвиженных таким образом узниц. Правда, никто из них так и не узнал, по чему приказу тюремщики принялись активно рассыпать отраву в коридорах тюрьмы и бить крыс тесаками, которые теперь постоянно носили с собой. Но Гер Миллер и не гонялся за дешевой славой, делая свое дело и поджидая гонцов из ордена.

Однажды возвращаясь с рынка, где он приобрел новое платье и канарейку для жены, Петер увидел у гостиницы мирно подпирающего стену мужчину, одежда которого говорила о достатке и хорошем положении в обществе. Мягкая бархатная шапочка с полями, закрывающими уши от ветра, казалась только что сделанной какой-нибудь мастерицей. На человеке поверх камзола была надета дорогая, подбитая мехом безрукавка, доходящая до колен. Короткие панталоны были бархатными и как будто такого же цвета как шапочка. Теплые шерстяные чулки стягивали плотные ноги, которые были утяжелены туфлями на зимней подошве. В правой руке человека была увесистая трость, могущая в случае чего служить ему недурственным оружием. В левой он нес небольшой походный сундучок, вроде тех, что моряки обычно называют рундуками. Словом, он был одет как богатый негоциант.

При виде Миллера незнакомец направился к нему на встречу. Миллер смело шагнул в сторону незнакомца, когда тот вдруг снял свою лезущую на глаза шапочку и поклонился ему. Перед Петером Миллером стоял его старый знакомый палач из Оффенбурга Филипп Баур.

Не в силах что-либо сказать, Миллер жестом предложил бывшему сослуживцу подняться в его комнаты. Клауса в это время дома не было, и это немного обрадовало Петера, понимающего, что от Баура можно ожидать всего.

Пройдя в дом, Филипп огляделся и, поставив сундук на ближайший стул, медленно извлек из кошеля ключ, и, открыв замок, начал выгружать из сундука различные предметы.

Миллер подошел ближе. Не глядя на него, Филипп вынул футляр и извлек от туда богато украшенный серебром и золотом пистолет. Затем на стол лег нож с широким лезвием, кинжал, пузырек с сомнительной жидкостью, который Баур старался не трясти и вообще относился к нему с повышенной осторожностью и вежливостью, и веревка, на которой Филипп тут же с проворством заправского фокусника создал петлю.

– Вот, – произнес он, оглядывая свои дары. – Я искал тебя, чтобы признаться, наконец, что это именно я послал донос на твою жену, – он поглядел на Миллера, обходя стол таким образом, чтобы оказаться напротив него. – Я написал донос по наущению судьи Тенглера, но писал его сам, находясь в здравом уме и твердой памяти. Так что вот – казни, как считаешь нужным. И получи от этого удовлетворение. Я не стану тебе мешать.

В растерянности Миллер взял со стола пистолет, и Филипп тот час оперся руками на стол, подставляя лоб к черному дулу.

– Последняя просьба несчастного перед смертью, – на лысине Филиппа появилась испарина, но в остальном он держался более чем достойно. – Я пришел просить тебя еще раз спасти мою Эльзу, – он глянул на Миллера из-под дула, и тут же снова опустил глаза. – Да, ты пытался спасти мою жену и вытащил дочь. Хотя я и полный негодяй и предатель, но моя девочка, ты же знаешь, что она совершенно невиновна и…

– Где твоя дочь, и чем я могу ей помочь? – Миллер швырнул на стол пистолет, усевшись напротив Филиппа и предлагая тому последовать его примеру.

– Эльза в тюрьме, которую ты сейчас инспектируешь, – запыхтел Баур, расстегивая застежки на безрукавке.

– Я не видел в списках Эльзы Баур… – Миллер задумался.

– И не мог видеть, твои друзья помогли Густаву Офелеру жениться на ней. Теперь у них другие имена. Она сейчас Эльза фон Розен. И ее ждет костер.

– Не видел там и такую, но завтра же непременно все проверю и просмотрю все протоколы суда, – пообещал Миллер. На самом деле он и не должен был просматривать списки всех арестованных, так как был вызван по конкретному делу и, следовательно, работал с документами, идущими по факту изнасилования в тюрьме дьяволом.

– В общем, меня можешь кончать, как душе угодно, но дочь мою, мою Эльзу, умоляю, спаси…

Филипп поспешно поднял со стола пистолет и, повернув его вперед рукояткой, предложил Петеру.

– Все равно мне не жить с таким камнем на сердце. Судебные исполнители Бэка и Мегерер обещались меня подкараулить как-нибудь на улице и выпустить кишки. Но их я не боюсь. Другое дело, каждую ночь снится, будто ты мстишь за свою Грету. Царствие ей небесное! Каждую ночь с того самого дня, как ты вернулся в Оффенбург и сказал, что она заболела и умерла, – он размашисто вытер несуществующую слезу. – Так что лучше уж прямо сейчас пристрели меня как собаку, чем ждать, когда ты до всего докопаешься и соберешься мне отомстить, – он бережно вложил пистолет в руку Петеру.

– Не буду я в тебя стрелять, – Миллер опустил пистолет, но Филипп тут же поднял его руку, уперев дуло себе в грудь.

– Говорю же, не смогу я жить, зная, что ты можешь меня выследить. Из Оффенбурга бежал. Всего лишился. Если даешь жить, тогда уж и даруй прощение. А то – какая жизнь?..

– Хорошо, Филипп Баур, я прощаю тебя за донос на мою жену, – Миллер был уже не рад, что связался с бывшим вторым палачом Оффенбурга. Ибо, что ж тут ходить вокруг да около, никто, как Филипп Баур в Оффенбурге, не умел вытягивать из человека нужные ему признания.

– Вот спасибо, но, – Филипп продолжал прижимать дуло к своей груди. – в общем, такое дело. Если начал каяться, то нужно уже по полной. В общем, помнишь, ты тогда в Ортенау ездил разузнать о водной пробе и потом нас премудростям обучал?

Петер кивнул, не понимая к чему это.

– Так вот, – виновато улыбнулся Филипп, – я тогда же нашел способ, как обходить эту твою пробу. Помнишь, на талию ведьме крепят веревку, за которую палач вытаскивает ее, коли пошла ко дну. Так вот, я придумал так, если веревку не отпускать полностью, а наоборот, придерживать конец рукой, то никуда она не опустится, как миленькая будет плавать на поверхности, а значит, можно потом с чистой совестью ее сжечь.

Не выдержав, Петер ударил Филиппа по щеке, да так сильно, что мощный Баур едва устоял на ногах.

– Ну и силен же ты, а так не скажешь, в чем душа-то держится не понятно. А тут с одного удара и сразу два зуба! – он почти с удовлетворением отер окровавленный рот рукавом, сплюнув на ладонь выбитые зубы. – Сразу видно профессионала! Ну, так как – простишь меня за осквернение водяной пробы или все-таки передумаешь и пристрелишь?

– Прощаю! – Миллер отвернулся от Филиппа, силясь справиться с охватившим его бешенством, когда Баур уже без всякого шутовства встал на колени, вознося молчаливую молитву творцу за то, что тот хотя бы иногда создает таких странных людей, как Петер Миллер.

– Густав тоже был задержан, но его отпустили, а Эльзу нет, – тихо причитал Филипп, теперь он боялся вызвать неудовольствие Миллера, понимая, что от него одного зависит, будет ли жить его дочь. – Двое деток – внуки мои, стало быть. Невинные ангелочки. Забрал пока не поздно, устроил в Оффенбурге у сестры. Что делать? Хотел было устроиться сюда палачом, чтобы тишком вывести из застенков мою девочку, но не взяли. У них тут с работенкой вообще туго, все держатся за места. Последним тюремщиком не смог устроиться.

Денег дал старому тюремщику, чтобы хоть подвел ее к окошку, он, паскуда, денег взял, а дочь не показал, говорит, ноги у нее шибко повреждены. Встать не может, а носить ее на руках, брюхатую, почти что на сносях, он не станет, потому как от сырости сам спиной мается. Деньги взял. Сволочь! Разве ж мы с тобой так поступали? Разве когда против честного слова шли?

Он запнулся, вспомнив собственные признания о доносе и водяной пробе, и замолчал, смотря в пол.

Глава 10

Новое дело

Дети колдуньи должны быть схвачены, ибо они весьма часто осведомлены о преступлениях матери. Их – поскольку они находятся в нежном возрасте – можно либо убедить, либо заставить говорить.

Жан Боден

Едва Миллер записал адрес гостиницы Баура и, пообещав помочь в его деле, закрыл за бывшим сослуживцем дверь, его окликнули с лестницы, и гостиничный слуга сообщил, что к господину инспектору пришел еще один визитер.

Немало удивленный неожиданно свалившимся на него вниманием Миллер был вынужден выйти навстречу новому гостю, которым оказался молодой щеголь, которого до этого Миллер видел несколько раз.

Не представляясь и не снимая шляпы, молодой человек прошел вглубь первой комнаты, остановившись возле стула, на котором до него сидел Баур, вопросительно покосившись на хозяина. Не смотря на то, что внутренне Миллер безусловно возмутился нахальным поведение гостя, он все же сдержал так и рвущиеся из души нравоучения, улыбнувшись непрошенному гостю и жестом приглашая его присесть.

– Мне сказали, что вы присланный для инспекции нашей тюрьмы комиссар, – не спросил, а скорее констатировал молодой человек, стараясь не смотреть в глаза Миллеру.

– Да, это я, но, простите, с кем имею честь? – начал было Миллер, но молодой человек тут же резко перебил его.

– Мое имя ничего вам не скажет, наши пути никогда не пересекались, и если бы не крайние обстоятельства, поверьте, что я не искал бы встречи с вами или подобными вам.

– Тем не менее, как я понял, наши пути все-таки пересеклись, – решивший было присесть Петер теперь передумал делать это, возвышаясь над своим гостем и пытаясь предугадать его дальнейшие действия. При этом напряжение в комнате достигло такой степени накала, что Миллер невольно пожалел о том, что Филипп уже ушел, так как ворвавшийся в его апартаменты молодой человек был нагл и забылся на столько, что не снял даже шляпы и перчаток. Что же касается его шпаги, то та была при нем, и теперь незнакомец держал ее на коленях, как это обычно делают солдаты, готовые в любой момент нападать или отражать атаку.

– Злой рок, а не я заставил наши планиды, до этого спокойно плавающие где-то в глубинах неба, сойтись. Впрочем, если вы непременно желаете услышать мое имя, я назовусь. Хотя в деле, ради которого я к вам пришел, мне желательно было бы сохранить инкогнито.

– Что ж, оставайтесь до поры до времени инкогнито, только учтите, что иметь дело с анонимами не самое почетное дело, и если только мне покажется предложение, с которым вы обратились ко мне неприемлемым, я потребую, чтобы вы оставили мой дом, – сказав это, Миллер вышел в прихожую, где на вешалке висела его шляпа, надел ее, поправив перед этим завитый парик, и, вернувшись, сел напротив молодого человека.

Такое его поведение заставило на этот раз гостя придти в ярость. Молодой человек вскочил с места, намереваясь ударить Петера по щеке, но палач с ловкостью профессионального дуэлянта перехватил руку противника, выкрутив ее таким образом, что драчун тот час же побелел от боли и был принужден сесть на место.

– Теперь, когда ваш приступ ярости немного остыл, я бы хотел самым вежливым образом напомнить вам, что в настоящее время вы, господин Инкогнито, находитесь в моем, пусть временном, доме. И я не позволю неосторожных жестов или слов, направленных в мой адрес. Впрочем, я все еще готов послушать о вашем деле. Если, конечно, вы по прежнему готовы мне его изложить…

– Но, господин Миллер, после того, что я… – молодой человек густо покраснел, отчего его бесцветные брови и ресницы сделались совершенно белыми, – простите меня ради всего святого, я… я хотел…

– Убить муху, – помог ему Петер. – На дворе глубокая осень, а эта гадость летает по всей гостинице. Терпеть не могу мух!

– О да, я тоже. – На какое-то время воцарилась тишина. – Мое имя Генрих фон Опенштейн, барон Тирольский, и я, господин Миллер, самый несчастный человек на всем белом свете, – Генрих фон Опенштейн снял шляпу и, расстегнув ремень, отложил в сторону изрядно мешавшую ему шпагу.

– Расскажите, что же тревожит вас, и главное, чем я, чужой в этом городе человек, могу помочь? – Миллер хотел было поставить на стол бутылку вина, но вовремя опомнился, так как молодой человек из знатной и уважаемой семьи без сомнения откажется пить с палачом, а это, в свою очередь, вызовет новое напряжение.

– Дело в том, что я влюблен. Страстно влюблен в одну молодую особу, которая была несправедливо оговорена и арестована. Вот уже месяц палачи и судьи склоняют мою Кристину к тому, чтобы она дала показания против себя. Но она крепится. Я же хожу, обиваю пороги сильных мира сего, ежедневно дежурю у тюрьмы, но все без толку. И вот, наконец, судьба послала мне вас, господин Миллер. Признаться, поначалу я не мог предположить, что вы способны как-то повлиять на участь моей несчастной Кристины. Но потом. Потом, я узнал, что вы прогнали человека, на совести которого… – он отвернулся от Миллера. – Я не могу даже повторить того, о чем шептались при дворе. Это так гадко, подло, гнусно!

– И не надо, – Миллер сделал предостерегающий жест.

– Все слушаются вас, господин Миллер. Вы можете пересмотреть листы протоколов и понять, что Кристина Штайнхольц не виновна.

– Боюсь, что вам перехвалили мои скромные заслуги, – потупился Петер. – Тем более, что я здесь не с целью проверять все проходящие через Виттенбергский суд дела, а был вызван только по делу, о котором вы изволили упомянуть, господин барон, – Миллер поклонился. – Посему я, конечно, могу попросить дать мне посмотреть интересующие вас бумаги, но не факт, что мне это будет позволено.

– Но я все же очень, очень прошу вас! – молодой человек запустил руку за пазуху, извлекая оттуда увесистых кошелек. – С моей стороны я всячески буду способствовать вашему расследованию.

– Постойте, – Миллер чувствовал, что его загоняют в угол. – Я еще ничего не сделал. Впрочем, возможно, вы могли бы рассказать мне о существе дела. Хотя бы по какому обвинению она попала в тюрьму, кто, если это конечно известно, на нее донес?

– Как будто у нас уже давно не арестовывают всех подряд? – зло осклабился молодой человек, от чего его лицо вдруг утратило всю щегольскую привлекательность.

– На вашем месте я бы не был столь категоричен, – Миллер произнес это, растягивая слова, и пытаясь понять, не подослан ли к нему этот франт, для того чтобы выяснить, что на самом деле думает знаменитый инспектор. Или что собирается делать орден Справедливости и Милосердия. При одной мысли, что из-за него могут пострадать рыцари ордена, Миллера передернуло. Конечно, согласно плана фон Шпее никто не должен был даже заподозрить участие инспектора Петера Миллера в операциях, проводимых орденом. Мало того, о его причастности к ордену вообще знали всего несколько человек, и те дали страшную клятву не выдать его тайны, так как Петер Миллер был вынужден каждый день являться на работу в ту или иную тюрьму. А значит, он и такие как он рисковали ни в пример больше, нежели участвующие в освободительных операциях воины. Но Петер знал и другое, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что профессиональный палач может развязать язык даже черту, попадись тот ему в руки.

– Вам не хорошо, господин инспектор? – барон поднялся с места и хотел уже кликнуть слуг, но Миллер вовремя пришел в себя и остановил его.

– Обещаю, что я проверю все бумаги идущие по делу Кристины Штайнхольц. Так как мой долг, как комиссара, следить за работой судов. Тем не менее, это пока все, что я могу, – выдавливая из себя каждое слово, Миллер попытался выпроводить незваного гостя.

– О, больше ничего и не нужно! Уверен, что вы сразу же определите, что Кристина ни в чем не виновна и справедливость будет восстановлена! – молодой барон поднялся и, пожав руку Миллеру и схватив в руки шпагу и шляпу, пулей вылетел из комнаты.

Глава 11

Заговор

Главным образом бес побуждает к самоубийству тех, которые не предались ему добровольно. Таким образом, можно определить, какую ведьму черт оставил без поддержки.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Перекрутив на досуге весь диалог с юным Генрихом фон Опенштейном, Петер Миллер пришел к выводу, что ни коем образом не выдал себя, и если даже франт окажется подосланным к нему шпионом, тому не удастся ничего доказать против него.

Тем не менее на следующий же день он затребовал протоколы допросов Кристины Штайнхольц, быстро придя к печальному выводу, что вызволить девушку может только чудо или передовой отряд ордена, так как о ней шла дурная молва.

Говорили, что Кристина Штайнхольц продала душу дьяволу, когда еще в детстве деревню, где она жила с родителями, постигла эпидемия черной оспы, после которой не уцелел ни один человек, кроме самой Кристины.

Безусловно, ее следовало уже тогда сжечь на костре, но на помощь шестилетней племянницы пришел викарий церкви Святой Катерины, взявший ее к себе в дом.

Второе обвинение было не легче первого. Начальник Виттенбергского гарнизона, раз увидев в окне дома злополучную Кристину Штайнхольц, вдруг воспылал к ней такой страстью, что был готов бросить ради прекрасной девы свою законную семью и бежать с ней, куда глаза глядят. Проследив за мужем и поняв, откуда у беды растут ноги, жена влюбленного написала донос на Кристину, обвиняя ее в околдовывании мужа.

После чего специальная комиссия допросила и обследовала начальника стражи. Выводы были не утешительными. Из-за страсти к юной фрекен Штайнхольц доблестный воин изрядно похудел, утратив пивное брюшко, начал одеваться точно щеголь, забыл своих старых друзей по кабакам, а после и вовсе отказался от крепкого солдатского пойла, которое был приучен лакать с детства. Словом, что это, если не колдовство?!

Нет, при таком количестве доказательств в пользу виновности Кристины Штайнхольц ее следовало казнить уже давным-давно, избавив, таким образом, от лишних страданий. Но делу мешал сам барон фон Опенштейн, который ежедневно будоражил кого-нибудь из знати, умоляя заступиться за прекрасную узницу. Тот, в свою очередь, обращался с просьбой о пересмотре дела в суд, и девушку вновь подвергали жестоким проверкам.

Миллер уже совсем собрался сообщить барону, что не видит возможностей спасти его любимую, как вдруг к нему явился посыльный от фон Шпее.

Налет на тюрьму был назначен через неделю, так что от Миллера требовалось нарисовать подробный план тюрьмы и подготовить людей к штурму, после чего не дожидаясь самой атаки, убраться вместе с сыном из города, дабы уйти от подозрений.

Поэтому, вместо того, чтобы расстраивать Генриха фон Опенштейна и, чего доброго, навлекать на себя его гнев, Миллер отправился к Филиппу Бауру сообщить ему, что час освобождения Эльзы настал.

Филипп поселился в старой, но весьма удобной гостинице, смотрящей во все окна фасада на площадь, на которой обычно проходили казни. Миллер сразу же отметил, что его бывший сослуживец, не смотря на крайнее горе, припас здесь хорошие меха и пару тюков кружев. Что говорило о неизменности его характера, привыкшего к роскоши и довольству. В углу Петер приметил знакомый сундучок с палаческими инструментами и улыбнулся ему.

– Если хочешь вызволить дочь, тебе придется устроиться в тюрьму третьим тюремщиком, – без дополнительных экивоков сообщил Миллер.

– Но тюремщиков и так уже двое, – не понял его Филипп.

– А теперь будут трое. Я убедил начальника тюрьмы, что три оптимальное число, – Петер казался веселым и беззаботным, его камзол ладно обтягивал изящную фигурку, а локоны парика были тщательно завиты.

– Хорошо, – Филипп смотрел на него широко открытыми глазами ребенка. Прежде Миллер не замечал за вторым палачом такой особенности и изумился ей. – Ты хочешь сказать, что я должен расковать узников, как когда-то ты это сделал в Оффенбурге? – все с той же простотой и откровенностью поинтересовался он.

– С чего ты взял, что я кого-то расковывал? – Миллер густо покраснел, ответ был очевиден.

– Ну не солдаты же раскрывали наши замки. Они бы в лучшем случае перерубили цепи и выбили все двери, а в Оффенбургской тюрьме те были аккуратно сняты. Опять же – у тебя для этого были все ключи и…

– Удачно, что тогда ты был на моей стороне, – скривился Миллер, было страшно подумать, как до такой очевидной вещи не додумались разбирающие дело следователи. – Тридцатого ноября, то есть через неделю, за час до полуночи, ты откроешь все камеры и раскуешь всех узниц, сколько бы их там не было, и поможешь им выбраться в коридор. Понятно?

Баур кивнул, сглотнув слюну.

– Начнешь с первого этажа, – продолжил Миллер.

– Но я слышал, что мою дочь держат на втором! – вдруг взорвался Баур. – Ты что же хочешь, чтобы я провозился с другими бабами и не успел к Эльзе? А если на защиту тюрьмы придет городская стража? А если ваши похватают несколько человек и дадут деру? У меня всего одна дочь и я не могу ей рисковать!

– Сделаешь все, как тебе сказано, спасешь дочь. Не согласен, как хочешь, – Миллер пожал плечами. – Спасем без тебя или погибнем.

– Согласен, – в глазах Филиппа стояли слезы. Так что Петер Миллер чуть было не выдал бывшему второму палачу, что кроме него в тюрьме в тот день будет действовать еще один человек, рыцарь ордена Справедливости и Милосердия, прибывший в город сразу же после приезда самого Миллера и теперь вот уже две недели как исправно служащий вторым тюремщиком. Именно он и должен был отпирать камеры второго этажа, в одной из которых томилась Эльза. В приступе жалости и милосердия Петер хотел было уже предложить Бауру самому лично освободить его дочь, но вовремя опомнился. Второй тюремщик успел изучить все замки второго этажа, на котором ему предстояло работать в роковую ночь, и, сообщи ему Миллер, что в последний момент ему придется действовать на первом, возможно, это лишило бы его спокойствия, что сразу же сделалось бы подозрительным для прочего персонала тюрьмы.

Получив заверения в преданности и послушании, которые Баур принес, плача в три ручья и порываясь целовать руки своего бывшего начальника, Миллер, наконец, покинул его, велев завтра чуть свет явиться к тюрьме и попроситься на службу.

Глава 12

Перед налетом

Если, как это часто бывает, Господь позволяет ребенку умереть прежде, чем его окрестят, то это нужно, чтобы в будущем он не совершил грехов, которые могли бы сделать его вечные муки более суровыми.

Мартин Дель Рио[6]

В ночь на тридцатое ноября третий тюремщик Баур ждал своего часа. Никто не смог бы уличить в чем-то знающего свое дело Филиппа. И если глаза его время от времени и метали нетерпеливые искры, а лоб был покрыт испариной – это легко можно было списать на легкую лихорадку или пьянку, устроенную новым тюремщиком по поводу своего приема на службу.

Хорошим парнем оказался третий тюремщик Баур. И дело свое знал, от работы почти не увиливал, и выпить не дурак. В общем – душа-человек!

Перед принятием Филиппа на должность начальник тюрьмы особо намекнул на истинную причину увольнения старого тюремщика, о которой судачил уже весь город. Говоря с Филиппом откровенно, начальник тюрьмы пытался выяснить, как новый тюремщик Баур относится к женскому полу и понимает ли он, что теперь, когда тюремщики работают сутки и потом два дня могут бездельничать, в случае чего виновника найти плевое дело?

На что Филипп Баур, перекрестившись, поведал начальнику тюрьмы, что на самом деле страсть как боится ведьм. Даже когда те закованы в цепи. И не станет лезть на рожон, навлекая на себя проклятия и дурные болезни.

Столь правильный подход к сложившейся ситуации очень понравился начальнику тюрьмы, и тот сразу же принял Филиппа на службу.

День перед намеченным налетом Филипп, стараясь не выдать охватившего его волнения, с видимым спокойствием выполнял свои обязанности, отпирая те или иные камеры и помогая страже конвоировать преступниц.

Во время раздачи хлеба и воды вдруг в тюрьму пожаловали сразу три палача с предписанием срочным порядком допросить нескольких подследственных.

Филипп хотел уже бросить раздачу еды и бежать отпирать камеры, снимать цепи и колодки с требуемых женщин. Но тут же выяснилось, что в виду спешки палачам пришлось вытащить из дома только что отработавшего смену второго тюремщика, который теперь и помогал им.

Это обстоятельство, конечно же, не понравилось Филиппу, и он даже подумал о необходимости сообщить обо всем Миллеру. Но легко сказать, да трудно сделать. Согласно строгому уставу Виттенбергской тюрьмы, тюремщики не имели права покидать ее стен вплоть до прихода смены. Кроме того, хитрый Миллер еще вчера ходил прощаться с хозяином города и начальником тюрьмы. Так что теперь – ищи ветра в поле.

Филипп роздал хлеб и воду, покормив тюрей прикованную за руки и за ноги женщину из пятидесятой камеры, после чего обошел еще раз камеры первого этажа, смазывая маслом замки и дверные петли.

Оттого, на сколько быстро он сможет действовать, могла зависеть жизнь его единственной дочери, а может и его собственная.

Все было более или менее нормально. Филипп поднялся на второй этаж и, слушая мерное качание ведьминой люльки, сопровождаемое стонами и воплями, обошел несколько камер, в которых также обработал маслом замки. Отчего-то его детище, его красу и гордость – ведьмину люльку другие палачи упорно называли кобылой, сам Филипп не усматривал видимого сходства его изобретения с конем, отчего только и мог, что пожимать плечами, слушая истории о волшебной люльке.

Проходя мимо двери, за которой томилась его дочь, Филипп на секунду прильнул ухом к окошечку для раздачи пищи, слушая тишину.

Эльза знала о том, что отец рядом и делает все для того, чтобы вызволить ее из тюрьмы. Во время прошлого посещения дочери Филипп покормил ее похлебкой собственного приготовления, умоляя продержаться еще пару дней, после которых он вытащит ее из тюрьмы.

Он ничего не сказал об участии в деле Петера Миллера или знакомого ей ордена, так как опасался, что она выдаст их под пытками.

Большим риском было уже и то, что она знала про Филиппа.

Баур уже совсем было, решился открыть дверь камеры, но в последний момент одумался. Рядом работали заплечных дел мастера, и любой из них мог в любой момент пройти по коридору и застать его.

Нет. Сегодня он не имел право попадаться. Филипп спустился в жарко натопленную комнатушку, в которой обычно отдыхали от дел тюремщики, повесил над огнем прокопченный чайник, дожидаясь условленного времени.

Два раза его отвлекали уходящие домой после работы палачи. Филипп ходил, открывая им двери. Так как, согласно особой тюремной традиции, палачи и тюремщики не пользовались главным входом, как это делали начальник тюрьмы, посетители и стража.

Именно этот черный ход Филипп Баур и должен был отпереть ночью для рыцарей ордена.

Теперь в тюрьме оставалось человека три стражников на главном входе, один принужденный работать до утра палач и еще один тюремщик. По большому счету – никто из этих людей не мог служить сколько-нибудь серьезной помехой для рыцарей ордена.

В одиннадцать ночи Филипп бесшумно поднялся со своего места и, вооружившись ключами и инструментами для расковывания кандалов да заткнув за пояс верный нож, отправился выполнять свою часть сделки.

Как и было условлено, он начал с камер первого этажа, ловко отпирая замки, снимая цепи и разрезая веревки на колодках. После чего он шептал не успевшим разобраться, что к чему женщинам, что они должны ползти в коридор, где ждет их спасение. Вопреки полученной от Миллера инструкции, он не собирался таскать их на своем горбу, теряя драгоценное время.

Руки профессионального палача не тряслись, движения были точными. Освободив около двух десятков женщин, вдруг с пугающей достоверностью Филипп осознал, что нипочем не успеет добраться до второго этажа до прихода рыцарей ордена. Поэтому он бросил ключи, не успев доделать дела и юркнув к черному ходу, и отпер входную дверь, через которую в тюрьму должны были пройти рыцари ордена Справедливости и Милосердия. После чего побежал к камере Эльзы.

Ключ сразу же подошел к замку, дверь не скрипнула на смазанных со вчерашнего дня петлях. Одним прыжком Филипп оказался на середине камеры возле ложа, на котором должна была лежать его дочь.

В камере никого не было!

Глава 13

Все члены у них часто истерзаны от пыток, груди висят в клочьях; у одной переломаны руки, у другой голени перебиты, как у разбойников на кресте, они не могут ни стоять, ни идти, так как ноги их размозжены тисками.

Протестантский проповедник шестнадцатого века, имя не известно

Ошарашенный нежданным ударом Филипп обшарил углы, точно опасаясь, что его собственные глаза играют с ним злые шутки. Но и это не помогло.

Не зная, что предпринять, Филипп Баур вышел в коридор, и тут взгляд его упал на приоткрытую дверь пыточного зала. С пугающей остротой Филипп припомнил незапланированный визит в тюрьму сразу же трех палачей и то, как раскачивалось из стороны в сторону его дьявольское изобретение, его лучшее творение – красота и гордость – ведьмина колыбель!

Не помня себя от ужаса и уже не опасаясь быть застигнутым, Филипп вошел в пыточный зал.

В свете развешенных по стенам канделябров со свечами взад и вперед со слабым скрипом раскачивалась огромная похожая на гроб люлька – кобыла. Брюхо кобылы было красным от свежей и запекшейся крови, из кровотока мерно капали тяжелые капли так, словно чудовищная кобыла менструировала.

Пол под люлькой тоже был весь в крови. Должно быть, пытка была долгой, и лежащая в люльке женщина лишилась всей своей крови.

Палача и второго тюремщика не было поблизости. Они отправились отдохнуть, в то время как их жертва продолжала корчиться на врезавшихся в ее бока гвоздях.

Не помня себя от страха, Филипп подошел к люльке и, взявшись за края, хотел было заглянуть внутрь, как вдруг из люльки вынырнула окровавленная голова с одним глазом и мокрыми от крови патлами. Воя от боли, чудовище схватило Филиппа за горло и, мерзко вереща, начало душить.

Налитый кровью единственный голубой глаз исчадья ада светился безумием, второй болтался на нитке. Правое ухо было разорвано, губы и нос превратились в сплошные раны. Брызжа в лицо Филиппа кровавой слюной, женщина усилила хватку, но ее мокрые от крови руки неминуемо соскальзывали с шеи бывшего палача, так что превратившийся было от страха в соляной столб Филипп сумел, наконец, разжать мертвую хватку, швырнув ведьму во вновь начавшую раскачиваться люльку.

Несколько секунд длилась агония, после которой женщина вдруг затихла.

Филипп хотел уже покинуть пыточный зал, как вдруг внимание его привлекла лежащая на скамье, где обычно отдыхал между пытками палач, ладанка. Точно такую же покойная Жанна давным-давно подарила Эльзе.

Отлично зная, что от арестованных принято отнимать вещи и ценности сразу же после доставки их в тюрьму, Филипп смотрел на дешевую вещицу полными слез глазами, повторяя про себя припев полузабытой детской песенки:

«Счастье бывает.

И чудо бывает.

Где-то бывает,

Где-то не здесь.

Только я знаю,

Только я знаю –

Счастье – оно где-то есть».

Так пела маленькая Эльза. Крошечная Эльза Баур, ради которой отец был готов заниматься любой работой. Ради этой светленькой головки в кудряшках и голубых лукавых глазок он жег и вешал, рубил и колол. Ради того, чтобы любимый ангелочек ни в чем не нуждался. Чтобы у нее все было, и сейчас…

Стон отвлек Филиппа от раздумий. Он решительно поднял со скамьи ладанку и, поцеловав, надел себе на шею, растерев лицо кровавыми руками. Получилось не очень здорово. Но он этого не понял.

Подошел к люльке. В луже собственной крови, не похожая на человека перед ним лежала искалеченная и не могущая умереть женщина. Единственный голубой глаз на красном от крови лице выражал отчаяние.

Филипп вспомнил голубые глаза дочери и, заплакав, вынул из-за пояса нож.

Голубой глаз глянул на него с пониманием и немой мольбой. Кровавое распухшее веко медленно закрылось и снова взлетело вверх, словно женщина пыталась кивнуть.

– Прощай, Эльза! Прощай, мой ангелочек, – прошептал Баур и вонзил нож в сердце страдалице, закричав при этом и заплакав от боли.

Он снова посмотрел на замученную женщину, но теперь уже не ощущая омерзения. Одна только жалость и неизбывное чувство вины.

Прижав к груди безвольный, окровавленный труп, он плакал, чувствуя, как теплое от крови тело в его руках постепенно остывает.

Наконец он сумел разжать объятия и уложить труп обратно в люльку, которая уже не могла причинить несчастной боли.

Потом он извлек из тела свой нож, закрепил его в стоящих рядом козлах, набрал в легкие воздуха и хотел уже упасть на лезвие, когда вдруг пыточный зал огласился тихим, словно ангельский колокольчик, голосом его дочери.

Остановившись в последний момент, Баур уставился на стоящую в дверном просвете женщину. Эльза была одета в тонкий белый саван, который окутывал ее остриженную головку, и причудливым образом закручивался на теле, так что казалось, будто Эльза в платье.

– Что ты здесь делаешь, отец? Пошли со мной.

– С тобой, с ангелом моим ненаглядным, в рай? Да, разве ж я достоин рая, после того, как своими руками убил тебя?!

– Мне трудно стоять. Я вчера рожала, – Эльза обхватила дверной косяк, мотая головой. – Ты не поможешь мне?

Баур тот час бросился к дочери. И вовремя, как раз когда Эльза упала в обморок, и он успел подхватить ее безвольное тело.

Эльза была теплой и легкой. Но легкой, как может быть легкой миниатюрная женщина. Хотя, кто может сказать с достоверностью, взвешивали ли когда-нибудь ангелов? И какой при этом получился вес?

Одного прикосновения к дочери было достаточно для того, чтобы Баур пришел в себя и понял, что его Эльза жива. А только что он заколол, послав без отпущения грехов в ад, совершенно другого человека.

Взвалив Эльзу себе на плечо, Филипп вынырнул в коридор, где оказался окружен людьми в доспехах, которые помогали идти или тащили на себе потерявших последние силы женщин.

Опережая всех, он ринулся к лестнице и вскоре достиг черного хода. Вдоль улицы размещалась вереница телег, крытых повозок, фургончиков и карет, в которые укладывали женщин, наскоро прикрывая их наготу одеялами и плащами, после чего повозки трогались с места, пропадая в темноте ночи.

Тело дочери обтягивала занавеска, содранная каким-то не в меру скромным рыцарем с окна кабинета начальника тюрьмы. Когда Филипп положил ее в карету, она пришла в себя. Не долго думая, Баур нырнул в карету вслед за дочерью, притворяясь раненым.

Карета тронулась с места. Теперь все более или менее начало вставать на свои места. Кто освободил Эльзу? – Конечно же, второй тюремщик, о котором не сказал Миллер, но который был занят камерами второго этажа, в то время пока Баур отпирал двери на первым. Кто была та, убитая Бауром из сострадания, женщина? А какая теперь разница?!

Ехавшие рядом с каретой воины не пользовались ни факелами, ни фонарями, боясь, что огонь может привлечь любопытных. Впрочем, и возница, и сопровождающие рыцари, по всей видимости, знали дорогу.

Уставшая Эльза вскоре заснула на плече отца. Филипп гладил дочь по остриженной головке, обещая ей, что очень скоро он увезет ее далеко-далеко, где вместе они воспитают внуков и вообще все будет хорошо.

Как вдруг напротив Филиппа в карете зашевелилась пустота. Первым делом Баур ощутил запах крови, и тут же одноглазая ведьма бросилась на него, изрыгая проклятия.

Филипп отшатнулся, замахал руками и проснулся.

Карета стояла на месте. Должно быть они прибыли куда-то. Филипп посмотрел в сторону, где должна была находиться его дочь, и ужаснулся, рядом с ним на сидении лежал белый погребальный саван. В то время как Эльза, его Эльза, осталась в тюрьме.

Филипп вскочил, но что он мог сделать? Он взял в руки саван, догадываясь, что должно быть, сошел с ума и вместо того, чтобы спасти свою дочь, вынес из тюрьмы саван.

Проклиная все на свете тюрьмы и всех на свете палачей, Филипп зарыдал и в то же мгновение проснулся. Рядом с ним была дочь, которая проснулась, когда Филипп закричал во сне, и теперь пыталась привести его в чувства.

– Все закончилось, папа. Мы в безопасности, – улыбнулась она Филиппу из темноты кареты.

Филипп сжал ее в объятиях и не отпускал до тех пор, пока кто-то из сопровождающих их рыцарей не открыл дверь кареты и не предложил им войти вместе с другими в обитель, куда везли теперь всех спасенных женщин.

Глава 14

Кардинал-ведьмак

Колдуны обычно принимают весьма набожный вид и усердно выполняют все религиозные обряды. В Меце сожгли одну, которая первой приходила в собор и последней его покидала, непрестанно молилась, и осеняла себя крестом, но все же оказалась виновна в бесчисленных колдовских деяниях.

Николя Реми[7]

Спустя месяц после налета на Виттенбергскую тюрьму в Ортенау состоялся торжественный съезд рыцарей ордена Справедливости и Милосердия, на котором было постановлено выявлять и, по возможности, истреблять людей, множивших процессы против ведьм. В первых рядах числились проповедники, ученые-теологи, занимающиеся вопросами, связанными с методами определения и поимки ведьм, а так же обычные горожане, от которых либо слишком часто поступали доносы, либо которые служили в судах агентами по работе с населением. Таких было тоже немало.

Но опаснее всех все равно были те, кто мог рассказывать о своих наблюдениях и методиках, обучая, таким образом, новых судебных исполнителей и членов добровольных городских дружин.

Причем было решено, что для борьбы с несущими зло следовало пользоваться их же оружием, без крайней нужды не прибегая к таким средствам, как убийства, похищения и шантаж.

Для такой работы идеально подходила кандидатура Филиппа Баура, поэтому Миллер сразу же привлек бывшего сослуживца на помощь ордену, положив ему хорошую оплату и наказав собрать учеников.

На самом деле Бауру, конечно, не следовало лишний раз появляться в Ортенау, где его могли опознать как сбежавшего во время налета тюремщика и посадить в тюрьму. После спасения Эльзы они жили в небольшой деревеньке недалеко от Оффенбурга. Но Баур и сам желал быть полезным ордену. Кроме того, на этом настаивала Эльза, а Филипп хотел выглядеть героем в глазах дочери.

Вместе с Миллером, который к тому времени уже занимал в ордене завидную должность тайного гроссмейстера, они разработали детальный план по тому, каким образом будут карать инквизиторов и сотрудничавших с ними ученых.

Первым в списке был кардинал Олеариус Мартесон, имеющий склонность проповедовать поиск дьявола повсюду и даже в собственной семье. Это из-за него в свое время судебные исполнители Оффенбурга все до одного потеряли своих жен.

– Я, помнится, как-то был на личном инструктаже, который проводил досточтимый Олеариус Мартесон, – почесав бороду, как бы между прочим сообщил Баур, – тогда этот дьявол воплоти предложил оригинальный способ обнаружения ведьм. Все ведь знают, что ведьмы, очень часто желая прослыть набожными, выходят из церкви последними. Когда все добрые христиане уже покинут свои места.

– Да, но, мне кажется, это утверждение весьма спорным. Речь ведь идет о доме божьем, а не о каком-то блядушнике, – брезгливо повел плечами Миллер. Ему было неприятно спорить с Бауром на глазах его нового отряда, который сидел кружком, внимая каждому слову великого Филиппа, лично устроившего налет на знаменитую тюрьму в Виттенберге. Причем среди новобранцев были люди всех возможных возрастов и мастей: от мальчишек лотошников и ангельского вида девочек до глухих старцев.

– Да, да. Ты, без сомнения прав, – Филипп довольно осклабился, – тем не менее судебные исполнители всех известных мне герцогств давно уже взяли это правило на вооружение и успешно пользуются им. Что же касается дражайшего кардинала Олеариуса Мартесона, то тот, кроме всего прочего, предложил беспроигрышный вариант обнаружения ведьмы. Достаточно мальчику в сапожках или туфлях натертых свиным салом, встать у дверей церкви, когда оттуда будут выходить люди, ведьма ни по чем не пройдет, – довольный он оглядел притихшее собрание. – Вот я и думаю…

* * *

Через месяц кардинал Олеариус Мартесон, считавший своей главной задачей обучение судебных исполнителей и обычных людей новейшим методикам поиска ведьм, читал проповедь в церкви Святого Якова в Кельне. Туда уже давно выехал отряд Баура. Несколько специально отобранных человек ходили по пятам Его Высокопреосвященства, примечая его мельчайшие привычки и наклонности, так как Баур считал, что в таком важном деле, как отправка в тюрьму самого кардинала Мартесона, следует действовать наверняка. Либо пан, либо пропал. Иначе второго раза может и не быть.

По согласованию с Миллером и фон Шпее главному инквизитору Кельна начали поступать доносы, сообщающие о том, что кардинал Олеариус Мартесон является опасным вероотступником и колдуном.

Поначалу главный инквизитор не желал верить написанному, но день ото дня писем приходило все больше и больше. Причем все они были анонимными, а кому верить, если не анонимам? Все же знают, что только страх перед дьяволом мешает истинному христианину поставить свою подпись, а страх не бывает беспочвенным.

Одновременно с главным инквизитором письма получали и уважаемые люди города, которые в свою очередь начали требовать проверки подозрительного кардинала.

И вот, наконец, настал час мести. В тот день кардинал Олеариус Мартесон как обычно читал проповедь. Дело происходило в церкви Святого Якова. После проповеди он благословил паству и уже собрался уходить, как вдруг хорошо одетый приезжий привязался к нему с просьбой растолковать какое-то место из святого писания. Кардинал хотел было уже отклонить смиренную просьбу приезжего, но в этот момент к нему подошел служка той же церкви и сообщил, что на улице сильный ливень, и если его Высоко Преосвященство не хочет вымокнуть до нитки, пока будет добираться до кареты, ему лучше переждать непогоду в храме.

Поняв, что ему все равно некуда деваться, кардинал предложил незнакомцу присесть на одну из скамеек, после чего они погрузились в долгий разговор. Пока же они говорили, не замеченный ни кем в церковь проник мальчик, который встал возле дверей, как будто бы тоже пережидая дождь.

Неожиданно разговор был прерван, в церковь ввалились человек десять вооруженных до зубов военных, которых вел коренастый человек в костюме судебного исполнителя Кельна.

– Итак, господа стражники, извольте видеть. Вот мальчик и башмаки, которые час назад в присутствие вас всех были смазаны свиным жиром. Как видите, он стоит у дверей, из-за чего наш драгоценный кардинал Олеариус Мартесон не может выйти из церкви! Смотрите внимательнее, вам предстоит свидетельствовать в суде!

Глубоко оскорбленный происходящим Олеариус Мартесон поднялся и направился к страже, требуя, чтобы его обвинитель немедленно назвал себя и прекратил шутовство.

– Священник и должен находиться в церкви! Где же ему еще быть?! – наставительно загремел он.

– Только разве это ваша церковь? – ехидно поинтересовался судебный исполнитель. Стоящие возле дверей солдаты напряглись было, услышав зычный голос кардинала, но после вопроса судебного исполнителя они словно начали оттаивать, на лицах многих появились подобия улыбок.

– Я читал проповедь и потом разговаривал с этим господином, – Олеариус Мартесон повернулся к своему недавнему собеседнику, но того и след простыл.

– Проповедь вы окончили читать час назад. Что же до собеседника – то, как мне думается, это был дьявол! Взять его, – скомандовал судебный исполнитель, записывая что-то в свою тетрадь.

– Я сидел здесь, пережидая дождь! – попытался возразить кардинал.

В этот момент кто-то из военных распахнул перед ним дверь, показывая залитую солнцем площадь.

– Мы стояли перед дверьми храма, ожидая, когда можно будет войти, и что-то не заметили никакого дождя! – укоризненно покачал головой судебный исполнитель. – Целый час, матерь божья, а ведь для того чтобы арестовать какую-нибудь ведьму, мы обычно выжидаем всего десять минут.

Кардинал был тотчас взят под стражу, его обыскали, сняв для этой цели всю одежду, затем, кое-как натянув облачение единственное с целью прикрыть срам, связали, заткнули кляпом рот и понесли на руках через весь город в тюрьму.

Глава 15

Букетик фиалок

Следователи часто используют фразу, что обвиняемая созналась без пытки, и это означает неоспоримую виновность. Я заинтересовался, стал расспрашивать и узнал, что на самом деле их пытали – но только в железных тисках с ребристыми зажимами, которые сдавливали голени, прессуя их как пряники, выжимая кровь и причиняя нестерпимую боль.

Фридрих фон Шпее

Клаус тяжело переживал потерю Клер. Долго и безрезультатно он стучался во все кельи монастыря, спрятавшего за своими стенами бывших узниц, тряс участвовавших в налете рыцарей и даже самого Фридриха фон Шпее. Но ни кто так и не смог ответить ему, куда же пропала несчастная узница.

Наконец, поняв, что произошла чудовищная ошибка и девушка осталась в тюрьме, Клаус, поругавшись с отцом, отправился обратно в Виттенберг, где продолжал ходить вокруг да около тюрьмы, планируя штурм и спасение любимой.

Все было бесполезно, после недавнего налета стены тюрьмы сделались еще более неприступными, чем были до этого, а наученная горьким опытом охрана из кожи вон лезла, желая загладить прошлую вину.

В отчаянии юноша бросился обратно в Вюрцбург, чтобы упасть в ноги к фон Шпее, но тот тоже ничем не мог помочь, единственно пообещав, что будет молиться о душе несчастной.

Клаус вновь вернулся в Виттенберг и попал прямехонько на казнь Клер. Несчастный и не имеющий ни сил, ни средств, для того чтобы чем-то помочь девушке, Клаус Миллер купил у цветочницы крошечный букетик фиалок и, закрепив его на плече, встал напротив столба, к которому палач как раз в этот момент привязывал Клер.

В толпе говорили, что девушка примирилась с церковью и получила последнее утешение. Полными слез глазами Клаус наблюдал за казнью, стараясь стоять таким образом, чтобы Клер видела его и знала, что она не одна. На какое-то мгновение их глаза встретились, и сердце Клауса затрепетало от вдруг поразившей его жалости и любви. Он не знал, узнала ли его Клер, помнила ли она лицо пару раз приходящего к ней в камеру мальчика? Помнила ли букетики фиалок, которые он приносил ей?

Сам Клаус почти не помнил лица юной пленницы, черты расплывались, преображаясь в невиданную и прекрасную картину любви, которую он сам себе рисовал мысленным взором.

В его мечтах Клер была то прекрасной принцессой, которую он, верный и преданный рыцарь, вызволял из башни, где она была заточена жестоким тираном. Клаус ясно видел, как блестит в свете луны его кираса и развивается орденский плащ. Он видел Клер в блестящем белом платье и серебряной накидке. Как он несет ее на руках и она целует его.

Дальше фантазии Клауса почему-то не распространялись. Он только видел, как спасал Клер то от бандитов, напавших на ее карету, то от морских разбойников, бравших на абордаж корабль. Он был герцогом, который приказывал немедленно освободить девушку из тюрьмы, и священником, который, прокравшись в тюрьму, подсыпал сонного зелья тюремщикам и страже и спасал Клер.

Когда костер отпылал, букетик на плече Клауса сделался совершенно черным, а его бархатный камзол, плащ и волосы насквозь пропахли гарью и запахом сгоревшей человеческой плоти. Приметив юношу и понимая, что в таком состоянии он не должен оставаться один, жена местного палача пригласила его в дом, где Клаус смог умыться и немного собраться с мыслями.

Когда спустя час домой явился сам палач, Клаус попросил его продать что-нибудь из вещей казненной, так как, согласно закону, все вещи Клер должны были перейти в личную собственность казнившего ее палача. Тот покопался в сундуке, вытащив оттуда ладанку, в которой ничего не было. Должно быть, хранившаяся там святыня потерялась во время взятия Клер или была похищена кем-нибудь из следователей, считавших, что в амулете ведьмы сокрыта магическая сила.

Не было никакой гарантии того, что эта вещь когда-либо принадлежала Клер, но Клаус горячо поблагодарил за оказанную ему милость, низко поклонившись палачу и его жене.

Рассматривая ладанку, Клаус попросил палача продать ему немного пепла оставшегося от сожженной.

Этот пепел затем был положен в ладанку, которую Клаус носил у сердца всю свою жизнь.

* * *

Повесив талисман на шею, Клаус высыпал из кошелька все свои деньги, желая отблагодарить палача за помощь, но тот взял лишь положенное ему, покормив юношу и пожелав ему скорее возвращаться к родителям.

Но вместо того, чтобы вернуться к отцу в Ортенау, Клаус прямехонько направился в деревеньку под Оффенбургом, где нашла себе приют семья Филиппа Баура.

Едва увидев грузную фигуру бывшего второго палача Оффенбурга, Клаус сразу же направился к нему и без лишних проволочек попросил бывшего палача помочь ему в одном важном деле. Дело было секретным, поэтому, отдав распоряжение служанкам собрать на стол, Филипп пригласил Клауса в свою комнату, где юный Миллер попросил Филиппа нанести ему какое-нибудь увечье, после которого он не смог бы сделаться палачом, продолжая семейную традицию. После смерти Клер сама мысль находиться близ тюрем и судов, а тем более пытать кого-либо казалась ему кощунственной.

Выслушав юношу, Филипп долго не мог придти в себя. Да, он мог искалечить Клауса. Мог сделать так, что его рука отсохла бы или ноги перестали ходить. Но он слишком боялся Петера Миллера, человека не раз приходившего ему на помощь, Миллера, которому бы не понравилось, если бы Филипп сделал что-нибудь против жизни или здоровья его единственного сына.

Поэтому Филипп отказался, пригласив Клауса пожить у него какое-то время, что тот, в конце концов, и сделал.

Отдых дал свои результаты, и постепенно Клаус немного успокоился, отходя душой рядом с озорными внуками старого палача и его уже начавшей приходить в себя дочерью.

Пряча свою остриженную головку от любопытных глаз, Эльза носила чепец с кружевами, который она надвигала на самые брови. Пока с лица не сошли синяки, она не выходила из дома, ссылаясь на нездоровье.

В их доме прислуживали две девушки, которые делали всю работу по хозяйству и помогали Эльзе с детьми. Поначалу Клаус удивился, как это Филипп Баур пригласил в дом прислугу, которая может выболтать, что у хозяйки нет волос и все тело в синяках и ожогах, но потом, приглядевшись, понял, что эти женщины тоже не отличались особо длинными волосами и наличием всех пальцев. Опасности не было, так как этих женщин в услужение к Бауру предоставил орден Справедливости и Милосердия. А значит им самим было что скрывать, и они не стали бы доносить на дающую им кров и хлеб Эльзу.

Пожив у Баура с месяц и послушав постоянные разговоры о деяниях ордена и лично отряда Филиппа, Клаус согласился, наконец, написать отцу и пойти служить в орден под началом Баура, мстя за погибшую девушку.

Глава 16

Если осужденный принадлежит к духовному сану, то прежде чем передать его светской власти для последнего наказания, его лишают духовного сана.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

После замечательно проведенной операции с арестом кардинала Олеариуса Мартесона Бауру и его ребятам было поручено сделать то же самое с большими любителями водной пробы Эдвардом Иленшфельдтом и Карлом Альбертом Кольреном, уже много лет промышляющими в Ортенау. В то время как Миллер решил заняться непосредственно их покровителем графом Альбертом Годельшаль, приходящимся двоюродным племянником сюзерена Ортенау.

На самом деле Филипп Баур всячески пыжился перед Миллером, уверяя его, что лучше Петера справится с похотливым сеньором, но на этот раз Миллер был непреклонен, так как считал делом чести избавить мир от сластолюбивого графа.

Это было действительно серьезное и опасное дело, так как, если за известных ученых Иленшфельдта и Кольрена могла заступиться ученая братия, близкий родственник герцога Годельшаль, был еще более трудной добычей.

Миллер знал, что граф Годельшаль весьма охоч до женского пола. И насмотревшись вволю на приготовления водной пробы и танцы ведьм, он отправлялся с визитами в самые знатные дома Ортенау, где флиртовал с дочерьми высокопоставленных вельмож.

Одновременно с этим удалось выяснить, что хозяин Ортенау, добрейший герцог Годельшаль состоит в любовной связи с юной баронессой Майфард. Причем стареющий герцог мечтал вторично жениться на Майфард, но не мог сделать этого вплоть до достижения ею приличного для вступления в брачный союз возраста. Поэтому все, что он мог, так это угождать своей маленькой даме, ублажая ее родителей и ревнуя юную красавицу к каждому встречному-поперечному.

Именно этой дурной чертой герцога, а именно ревностью, и воспользовался Петер Миллер, который через своих людей подпустил в высшем свете слух о том, что граф Альберт Годельшаль делает попытки отбить девушку у своего дяди.

Репутация графа была и до сплетни хуже некуда. Но если раньше добрейший герцог закрывал на все глаза, теперь он решил отослать от себя повесу, предложив ему ненадолго оставить Ортенау и поселиться где-то в провинции.

Поняв, что сюзерен Ортенау не станет препятствовать исполнению закона, заступаясь за племянника, Петер Миллер начал второй этап затравливания графа Годельшаль.

Теперь судьи Ортенау и сам герцог получили сообщение, что граф Альберт Годельшаль является епископом церкви сатаны и каждое полнолуние ровно в полночь в его замке проходит сатанинский шабаш, на который он собирает самых злых и могущественных колдуний герцогства.

– Могу ли я верить подобному? – спросил сюзерен Ортенау герцог Годельшаль доставленных по его тайному распоряжению во дворец инспектора по ведовским процессам Петера Миллера, священника, исповедовавшего ведьм перед казнью и присутствовавшего на многих процессах, Фридриха фон Шпее и начальника стражи Герберта фон Гульнштай.

– Единственный способ все проверить – это отправиться туда в полнолуние, – простодушно предложил фон Шпее. – Так мы сможем узнать, оклеветали ли милостивейшего граф, или донос правдив и долгое время рядом с вами находился слуга дьявола.

– Не подумайте, ваша милость, что я в чем-то подозреваю вашего высокочтимого племянника, но для того чтобы положить конец пересудам и кривотолкам, следует нагрянуть туда неожиданно и во главе с большим отрядом, с тем чтобы у нас было как можно больше свидетелей невиновности его сиятельства, – помог начальник стражи. – С моей стороны, в назначенный день я берусь подготовить отряд, вы же, – он кивнул, – святой отец, пригласите ученый мужей, свидетельские показания которых успокоят святую церковь.

Герцог кивнул в знак согласия, после чего тайная операция ордена Справедливости и Милосердия по устранению графа Годельшаль началась.

Сказано, сделано. В полнолуние, которого, к слову, пришлось ждать всего-то три дня, офицеры и особо проверенный и отличившиеся воины личного отряда герцога, несколько человек судебных исполнителей, а так же лично герцог Годельшаль, духовник фон Шпее и инспектор Миллер отправились в замок графа.

Миллер прекрасно знал дорогу, так как уже бывал там прежде, имя же хозяина Ортенау открывало отряду все двери, так что удалось обойтись вообще без какого-либо шума.

Никто не остановил идущих с герцогом людей, никто не поднял тревогу, пытаясь предупредить Альберта Годельшаль, который как раз в это время предавался своему любимому занятию, разглядыванием обнаженных красоток, выплясывающих перед ним точно на шабаше. Замковый оркестрик наигрывал народную мелодию, одна из ведьм в сутане изображала дьявольского священника, вопя и кляня господа.

Сам граф Годельшаль полулежал на обитой шелком софе, потягивая вино и обнимая одну из ведьм, которая обещала показать ему, как она совокуплялась на шабаше с прислуживающим ей бесом.

Увидев своего венценосного родственника, Альберт Годельшаль поднялся ему навстречу с кубком в руках, приглашая принять участие в этом научном эксперименте и полюбоваться красотами созданного им шабаша.

Этого было достаточно для немедленного ареста. После чего герцог потребовал, чтобы всех танцовщиц незамедлительно сожгли, а помещение очистили святой водой и ладаном.

Сам же граф Годельшаль был отправлен в тюрьму, где, по словам хозяина Ортенау, у него должно было появиться больше возможностей изучать быт ведьм, продолжая, таким образом, свои научные занятия и работая над книгой.

Не смеющий поверить в реальность происходящего и решивший, что дядя по какой-то причине желает испытать его, Альберт Годельшаль поначалу вел себя вызывающе и нагло. Но когда его раздели и опалили все волосы на лобке и в подмышках, а потом обрили его голову и, облив остатки волос спиртом, подпалили их, Альберт Годельшаль понял всю серьезность положения, в которое он угодил, и, уже не веря в чудо, поспешно дал показания против себя, подписав все, что приготовил для него Миллер.

Приблизительно в то же время ребята Баура разделались с господами учеными Эдвардом Иленшфельдтом и Карлом Альбертом Кольреном, один из которых во время прочтения лекции вдруг ни с того ни с сего начал корчится и чесаться, а затем вдруг убежал куда-то. Так что когда обеспокоенные странным поведением ученого мужа слушатели зашли в соседнюю комнатку, куда тот убежал, их вниманию предстало удивительное зрелище. В приступе дикой ярости ученый муж сорвал с себя одежду и крест и прыгал по ним, почесываясь и приплясывая, точно одержимый.

Тот час было выдвинуто обвинение в том, что ученый топтал святой крест. За такое преступление, по меньшей мере, его ждало отсечение «виновной» ноги и замуровывание на вечные времена в камере.

Второй ученый был арестован практически сразу же вслед за своим другом, так как против него дал показания сам граф Годельшаль.

Поняв, что смерть близка, ученый потребовал проведения водной пробы, и судья дал свое милостивое разрешение. Правда, тут же возникла заминка в связи с тем, что вдруг куда-то делись все палачи Ортенау. Но тут же помочь правосудию вызвался находящийся по случаю в городе, некогда служивший первым палачом в Оффенбурге, а ныне отошедший от дел Филипп Баур, который за скромную плату согласился провести пробу. В назначенный день Филипп Баур раздел при всем честном народе и двух классах гогочущих студентов их бывшего наставника, и, связав ученого мужа по всем правилам разработанной им же техники проведения пробы, сначала положил его в лодку, а затем отчалил от берега.

Находясь на середине озера, палач поднял обезумившего от страха ученого и бросил его в воду. Знающий правила и прекрасно владеющий собой теолог тут же попытался наглотаться воды, после чего он пошел было ко дну. Но утонуть ему не дал стоящий в лодке Филипп Баур. Незаметным для зрителем движением он придерживал веревку таким образом, чтобы ученый все время находился на поверхности воды.

Проба была признана состоявшейся, и ученый муж был приговорен к смерти через сожжение.

* * *

Без сомнения Петеру Миллеру претили все эти травли и казни, но опыт показывал, что другим способом уже невозможно остановить цепочку арестов невинных людей.

Глава 17

Дьявол стремится соблазнить более святых дев и девочек, к чему имеются основания и примеры опыта.

Генрих Инститорис, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Среди спасенных из Виттенбергской тюрьмы не было двух женщин – подруги Клауса Клер, которая находилась в одной из тех камер первого этажа, которые не открыл Филипп, и Кристины Штайнхольц, которую тот же Филипп Баур прикончил после многочасового истязания в кобыле.

Впрочем, поняв, что по его вине в тюрьме осталась любимая Клауса Миллера, он сразу же придумал версию, согласно которой, девушку тайно перевели на другой этаж тюрьмы, так что Филипп при всем желании не мог оказать ей помощь. Что же касается смерти Кристины Штайнхольц, многим позже он сообщил ордену, что, возможно, именно эта девушка умерла у него на руках, когда он пытался вытащить ее из люльки. Впрочем, он не мог настаивать на последнем, так как не знал Кристину в лицо и мог лишь предполагать, что это была она.

Никто не проверял показаний и так настрадавшегося из-за дочери и потери родившегося в тюрьме третьего внука Баура, а если бы и дознался до правды, то не посмел бы обвинять его в убийстве.

Клаус тяжело переживал потерю Клер, но на этот раз действительно уже ничего нельзя было сделать. Он хотел испросить разрешение у своего отца отправиться в Кельн, где поступить на медицинский факультет в университете, как вдруг его помощь потребовалась для святой мести. И он не смог отказать себе в удовольствие поквитаться за любимую.

Все члены ордена Филиппа Баура были заняты отслеживанием и затравливанием слуг сатаны, как теперь они называли инквизиторов, и всех тех, кто вел или провоцировал суды над ведьмами, так что за обилием событий история с тюрьмой в Виттенберге отошла в сторону.

Во всяком случае, главное действующее лицо операции Петер Миллер совсем уже позабыл об этом деле, когда вдруг перед ним снова возник тирольский барон Генрих фон Опенштейн, высокую фигуру которого и, казалось, лишенное бровей и ресниц лицо, Миллер сразу же узнал.

– Я явился, чтобы напомнить вам, господин комиссар о невинно замученной в тюрьме Виттенберга Кристине Штайнхольц, которую вы обещали мне помочь спасти! – выдавил из себя молодой человек, гневно сверкая на Миллера глазами и загораживая собой дорогу. В этот момент Петер в самом лучшем расположении духа возвращался из суда Ортенау, и неприятности ему были совершенно не нужны.

– Сударь, уверяю вас, что я сделал все что смог, но мои скромные возможности не позволили мне спасти вашу любимую. Простите меня, – Миллер попытался остановить ссору. Был ранний вечер, но на улицах еще были люди. Так что, во всяком случае, он мог позвать на помощь. – Простите, но я еще тогда докладывал вам о том, что не уполномочен казнить или миловать. Да, я посмотрел протоколы допросов Кристины Штайнхольц, но…

– Ты ничего не сделал, мерзавец! – Генрих фон Опенштейн выхватил из-за пазухи пистолет и выстрелил в живот Миллеру.

Все произошло так быстро, что Петер даже не успел выхватить шпаги или попытаться бежать.

На гром выстрела из соседних домов примчались несколько соседей, фон Опенштейн, бросив на землю изукрашенный драгоценностями пистолет, стоял, молча наблюдая мучения знаменитого палача.

Он не оказал никакого сопротивления подоспевшей страже, любезно отдав офицеру шпагу, и пожалевший только об одном, что не может уложить рядом с Миллером всех без исключения палачей проклятого Виттенберга.

* * *

Петер Миллер умирал в своем доме на руках у жены и сына. Всю ночь его сильный организм безрезультатно боролся со смертью, сдав позиции только на рассвете.

Последнее, о чем попросил Петер Миллер своего сына, еще раз подумать на счет своего будущего, и, если Клаус все же передумает становиться врачом, избрать профессию своего отца.

* * *

После смерти гроссмейстера ордена Справедливости и Милосердия Петера Миллера в 1631 году его друг, магистр ордена Фридрих фон Шпее, анонимно выпустил книгу «Предостережение судьям», которая сразу же была отпечатана на печатных станках ордена и разостлана во все герцогства.

В этой работе простым и доступным языком Фридрих фон Шпее рассказывал о судах, объясняя судьям и палачам их возможные ошибки, предостерегая против необоснованной жестокости и пророча ответственность за содеянное перед господом.

В том же 1631 году Клаус Миллер одновременно вступил на должность палача в городе Ортенау и получил посвящение в рыцари ордена Справедливости и Милосердия.

Учитывая славные заслуги его отца, незабвенного и глубоко почитаемого в ордене Петера Миллера, и личный вклад Клауса в производимые операции, он был назначен Фридрихом фон Шпее судьей и палачом над инквизиторами и их прислужниками.

Черное время судов над ведьмами и инквизиции скоро должно было закончиться[8].

Примечания

1

Генрих Инститорис ок. 1430-1508. Член ордена доминиканцев. Профессор богословия. С 1474 года стал инквизитором. В соавторстве с Якобом Шпренгером написал книгу «Молот ведьм».

2

Иост Дамхудер видный немецкий юрист шестнадцатого века. В 1554 году выпустил книгу по ведовским процессам. Был одним из создателей «Каролины» (кодекса законов принятого по инициативе императора Карла Пятого.

3

Фридрих фон Шпее 1591-1635. Духовник из Вюрцбурга. Получил духовное образование в Кельне, Вюрцбурге и Майнце. Написал книгу «Предостережение судьям».

4

Якоб Шпренгер ок. 1436-1495. Член ордена доминиканцев. Профессор богословия. С 1481 года стал инквизитором.

5

Жан Боден 1529-1596 французский мыслитель и общественный деятель. Главный труд «Шесть книг о республике». Принимал участие в судах над ведьмах и даже лично пытал. Написал книгу «Демонология».

6

Мартин Дель Рио иезует, демонолог, автор энциклопедического трактата о колдовстве.

7

Николя Реми 1530-1612. Французский судья над ведьмами и демонолог. За 15 лет по его же собственному признанию сжег 900 ведьм. К концу его жизни число его жертв превысило 1200 человек.

8

В 1782 году в городе Гларусе Швейцарии состоялась последняя казнь осужденной по делу о ведовстве Анны Гельди.


Купить книгу "Палач, сын палача" Андреева Юлия

home | my bookshelf | | Палач, сын палача |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу