Book: Страшила



Страшила

Майкл Коннелли

Страшила

Джеймсу Крамли

за «Последний поцелуй»

Глава первая

«Ферма»

Карвер ходил по операционному залу, наблюдая за работой «Фронта-40». Перед ним стройными рядами стояли вертикальные блоки, или «вышки», как их здесь называли, издававшие негромкое ровное жужжание и напоминавшие Карверу об огромных достижениях новейших электронных технологий. О том, в частности, как много всего можно втиснуть в небольшое пространство. С установкой новой аппаратуры он обрел возможность получать не какие-то жалкие струйки и ручейки, а буквально реки, потоки информации, стекавшейся к нему со всех сторон. И Карвер мог в любой момент наклониться к одному из стоявших на металлических подставках устройств и глянуть, не поступило ли что-то ценное. Это было похоже на добычу золота из породы.

Но намного легче.

Подняв голову, Карвер проверил висевшие под потолком температурные датчики: в зале серверов все пребывало в полном порядке, — потом скользнул взглядом по мониторам находившихся перед ним рабочих станций. Рядом с ним три инженера из его отдела трудились над текущим проектом, подстраивая новую, разработанную им систему, предназначенную для пресечения утечки информации. Все попытки взломщиков проникнуть в святая святых предприятия наталкивались на опыт, талант и целеустремленность Карвера.

Очередной злоумышленник не смог взломать базу данных, зато повсюду оставил следы, своего рода электронные отпечатки пальцев. Карвер с ухмылкой наблюдал, как его люди с помощью поискового устройства отслеживали в потоке трафика местоположение компьютерного адреса, двигаясь, образно говоря, по просыпанным парнем хлебным крошкам прямо к источнику. Скоро Карверу доложат, кто его противник, на какую фирму работает, что искал и какие преимущества рассчитывал получить в случае успеха. Потом последуют ответные действия со стороны Карвера, в результате которых незадачливый хакер будет стерт в порошок. Карвер не проявлял снисхождения к подобным субъектам. Никогда.

Над головой прозвучал зуммер, предупреждавший о том, что в запретную зону вошел посторонний.

— Экраны! — скомандовал Карвер.

Молодые люди почти синхронно набрали на клавиатуре команду, которая активировала защиту, позволявшую скрыть их работу от нежелательных визитеров. В следующую минуту дверь операционной комнаты распахнулась и в помещение вступил Макгиннис в сопровождении незнакомого человека в деловом костюме.

— Это наш операционный зал, а там, за окнами, вы можете видеть то, что мы называем «Фронт-40», — сказал Макгиннис. — Сюда поступает и здесь хранится самая важная информация. Здесь же будут храниться и материалы вашей фирмы. У нас сорок «вышек», контролирующих более тысячи серверов. И разумеется, предостаточно места для архивов наших клиентов. Сколько бы их ни было.

Мужчина в костюме глубокомысленно кивнул.

— Меня волнует не проблема места, а проблема безопасности.

— Именно по этой причине я и привел вас сюда. Хочу представить вам Уэсли Карвера, который, так сказать, носит у нас много разных шляп. Во-первых, он шеф нашего научно-технического отдела, а во-вторых — ведущий инженер и дизайнер этого частного информационного центра. Он расскажет вам все, что необходимо знать клиенту о существующих у нас мерах безопасности.

«Еще одно шоу, чтобы показать товар лицом», — подумал Карвер, пожимая руку мужчине в деловом костюме. Тот отрекомендовался как Дэвид Уэйт из адвокатской конторы «Мерсер и Гиссал» из Сент-Луиса. Карверу сразу пришли на ум твидовые костюмы и отутюженные белые рубашки. Впрочем, на безупречном галстуке мистера Уэйта красовалось-таки жирное пятно от барбекю. Когда потенциальные клиенты приезжали в город, Макгиннис вел их обедать в ресторан Рози, где барбекю считалось главным блюдом.

Карвер повел Уэйта по залу, объясняя назначение тех или иных устройств и приборов, а также давая исчерпывающие ответы на вопросы, которые носивший шелковые носки потенциальный клиент считал нужным задать. Судя по всему, мистер Уэйт прибыл с разведывательной миссией и по возвращении в Сент-Луис ему предстояло рассказать коллегам о своих впечатлениях. Он просто обязан сказать им, что будущее за новыми технологиями и адвокатская контора «Мерсер и Гиссал» тоже должна придерживаться их, если хочет идти в ногу со временем.

Тогда Макгиннис подпишет с конторой выгодный контракт.

Пока они разговаривали, Карвера не оставляли мысли о злоумышленнике, которого в настоящий момент вычисляли его люди. По его разумению, этот парень наверняка не уделяет должного внимания случившемуся и даже не подозревает, какая на него может обрушиться беда. А между тем Карвер и его люди могли аннулировать не только его банковский счет, но и саму его идентичность. Или, еще лучше, подбросить ему в компьютер фотографии мужчин, занимающихся сексом с восьмилетними детьми, а потом вживить в него какой-нибудь зловредный вирус. Не сумев разобраться с вирусом самостоятельно, парень, несомненно, вызовет специалиста, который в процессе ремонта обнаружит эти фотографии и позвонит в полицию.

И тогда злоумышленнику конец. А Страшила сможет записать на свой счет еще одну отраженную угрозу.

— Уэсли? — окликнул Макгиннис.

Карвер вздрогнул и вернулся мыслями к реальности. Как выяснилось, «пиджак» задал очередной вопрос. Между тем Карвер уже успел забыть его имя.

— Извините?..

— Мистер Уэйт интересуется, не было ли случаев проникновения в базу данных нашего информационного центра.

Макгиннис улыбался, так как заранее знал ответ.

— Нет, мистер Уэйт. Вскрыть нашу базу данных невозможно. Хотя такие попытки, конечно, предпринимались. Но все они провалились, а тех, кто пытался это сделать, постигла самая суровая кара.

«Пиджак» с понимающим видом кивнул.

— Мы представляем интересы лучших семейств Сент-Луиса, — сказал он. — И неприкосновенность наших файлов и списков клиентуры имеет для нашей деятельности определяющее значение. Поэтому я и приехал к вам лично.

«А еще для того, чтобы посетить за наш счет стриптиз-клуб, куда тебя непременно отведет Макгиннис», — подумал Карвер, но озвучивать свои мысли не стал и вместо этого изобразил на губах любезную улыбку, которой, однако, не хватало тепла. Потом, возблагодарив мысленно Макгинниса за то, что тот напомнил ему фамилию потенциального клиента, произнес:

— Не беспокойтесь, мистер Уэйт. Ваши мешки с зерном на этой «ферме» будут в полной безопасности.

Уэйт одарил его ответной улыбкой.

— Именно это я и рассчитывал услышать, — произнес он.

Глава вторая

Бархатный гроб

Когда я вышел из офиса Крамера и двинулся по проходу в сторону своего сектора, все, кто находился в зале новостей, наградили меня продолжительными взглядами, а когда на тебя так смотрят, путь кажется вдвое длиннее. Записки в розовых конвертах обыкновенно разносили по пятницам, и сотрудники уже были в курсе, что я получил «черную метку». Ибо в последнее время розовые конверты в большинстве случаев содержали не стандартные вызовы «на ковер», а уведомления об увольнении по сокращению.

Поглядывая исподтишка на меня, работавшие в зале люди испытывали облегчение при мысли, что «черная метка» досталась мне, а не им. При всем том они отлично понимали, что от подобной судьбы никто не застрахован. И одновременно с облегчением испытывали чувство тревоги, задаваясь вопросом, кто получит аналогичный розовый конверт в следующую пятницу.

Впрочем, когда я добрался до своего сектора, миновав висевший в этом месте под потолком логотип отдела, на меня уже никто не смотрел. Благополучно проскользнув в свою кабинку и опустившись на стул, я мгновенно скрылся из виду, как солдат, провалившийся в лисью нору.

Сразу же зазвонил телефон, на дисплее которого обозначился номер моего приятеля Лэрри Бернарда. Его ячейка находилась через две от моей, но он знал, что если явится ко мне, так сказать, во плоти, то это снова возбудит ненужный ажиотаж у обитателей новостного зала, которые начнут один за другим заходить ко мне и задавать обычные в таких случаях банальные вопросы. Репортеры — животные стадные.

Я надел наушники и нажал кнопку переговорного устройства.

— Привет, Джек, — сказал Лэрри.

— Привет, Лэрри, — ответил я.

— Итак?

— Что «итак»?

— Что хотел от тебя Крохобор?

Так прозвали Ричарда Крамера из-за того, что он, работая у нас несколько лет назад выпускающим редактором, придирался к репортерам по мелочам и уделял основное внимание правильному оформлению, а не качеству публикаций. У Крамера имелись и другие прозвища, использовавшиеся сотрудниками в зависимости от ситуации.

— Ты отлично знаешь, чего он хотел: уволить меня. И сегодня я наконец сподобился получить соответствующее уведомление.

— Вот дьявольщина! Выходит, тебе дали пинка под зад?

— Совершенно верно. Но запомни, что нынче это называется вынужденным расставанием.

— Тебе, наверное, нужно собрать вещи? Хочешь, помогу?

— Не надо. Мне предоставлено на сборы две недели. Но после двадцать второго я уж точно стану частью истории этой газеты.

— Две недели? Но почему он дал тебе две недели?

Обычно уволенным предлагалось очистить ячейку незамедлительно. Такой подход стали практиковать после происшествия с одним из уволенных репортеров, дорабатывавшим до конца месяца. Он стал появляться на своем рабочем месте с теннисным мячом, который сжимал в пальцах, крутил и тискал, а также бросал об пол или об стену. Только много позже узнали, что мяч у него каждый день был новый и он, улучив удобную минутку, ходил в туалет и спускал его в унитаз. Примерно через неделю после ухода этого парня выяснилось, что в редакции произошел тотальный засор канализационных труб, имевший катастрофические и в прямом смысле дурно пахнущие последствия.

— Две недели даны мне с условием, что я введу в курс дела нового сотрудника, взятого на мое место.

Лэрри с минуту молчал, словно размышляя над тем, насколько унизительно натаскивать человека, пришедшего тебе на замену. Но что касается меня, то я думал об этом в другом ключе. Все-таки двухнедельная оплата — неплохие деньги, а я не в таком положении, чтобы от них отказываться. Это не говоря уже о том, что две недели предоставляли мне время попрощаться как должно со своими коллегами и даже насолить кое-кому из них напоследок. Честно говоря, мне не улыбалось выходить сейчас в сопровождении охраны из зала, держа в руках картонную коробку, наполненную моим нехитрым скарбом. На мой взгляд, это даже более унизительно, нежели натаскивать преемника. Конечно, отныне за мной будут следить, чтобы не приносил с собой на работу, скажем так, теннисные мячи, но я не собирался делать ничего подобного. Это, знаете ли, не в моем стиле.

— Значит, он так тебе прямо и сказал? Еще две недели — и проваливай?

— Ну что ты. Он пожал мне руку и заметил, что я очень симпатичный парень и мне обязательно следует попробовать свои силы на телевидении.

— Вот гад, а? По такому поводу просто нельзя не выпить, не так ли?

— Обязательно выпьем. Даже не сомневайся.

— Как все-таки несправедливо…

— В этом мире полно несправедливостей, Лэрри.

— А кого берут на твое место? Похоже, им нужен тип, который не создавал бы никому проблем.

— Анджелу Кук.

— Подойдет. Копам она, во всяком случае, понравится.

Хотя Лэрри считался моим другом, мне не хотелось обсуждать с ним в данную минуту перипетии этого дела. Мне требовалось посидеть в одиночестве и подумать о том, как быть дальше. Я приподнялся на стуле и посмотрел поверх окружавших мою ячейку легких четырехфутовых стенок на других сотрудников. Все они, казалось, напрочь обо мне забыли. Потом бросил взгляд в сторону застекленных офисов редакторов. Крамер стоял в своем «аквариуме» в полный рост и обозревал сквозь стеклянную стену новостной зал. Когда наши глаза через некоторое время встретились, он поторопился перевести взгляд на моего коллегу в соседней ячейке.

— И что ты теперь будешь делать? — спросил Лэрри.

— Я еще не думал об этом. Но собираюсь. Кстати, куда бы ты хотел пойти выпить — в «Биг Ванг» или «Шорт-стоп»?

— В «Шорт-стоп». В «Биг Ванге» я был вчера вечером.

— В таком случае в «Шорт-стопе» и увидимся.

Я хотел уже было повесить трубку, но тут Лэрри задал мне еще один вопрос. Весьма существенный.

— Он, случайно, не сказал, под каким номером ты проходишь?

Вот оно. Лэрри, ясное дело, хотел выяснить, каковы его собственные шансы на выживание в последнем раунде затеянного корпорацией кровопускания.

— Когда я вошел, он начал распространяться о том, какой я хороший работник и как трудно ему было принять это решение. А в конце сообщил, что в списке уволенных я числюсь на девяносто девятом месте.

Двумя месяцами раньше в редакции объявили, что в целях оптимизации расходов и ублажения наших корпоративных богов число постоянных сотрудников будет сокращено на сто человек. Так что я позволил Лэрри озаботиться на минутку вопросом, кто окажется сотым, а сам тем временем снова бросил взгляд в сторону офиса Крамера. Он по-прежнему стоял у стеклянной стены своего «аквариума».

— На твоем месте, Лэрри, я бы опустил сейчас голову пониже, — сказал я в микрофон. — Ибо вешатель в данный момент гипнотизирует взглядом зал, высматривая жертву под номером сто.

Сказав это, я нажал кнопку отключения, но наушники с головы не снял. Полагал, что это удержит кое-кого из коллег от личного визита в мою ячейку. Лэрри Бернард способен в течение пары минут растрезвонить всем нашим приятелям о факте свершившегося «вынужденного расставания», после чего они могли заявиться ко мне с ненужными словами сочувствия и утешения.

Сейчас мне следовало сосредоточиться на дописывании репортажа об аресте подозреваемого по делу о заказном убийстве, которое раскручивал отдел по расследованию убийств полицейского управления Лос-Анджелеса. После этого я мог с чистой совестью оставить новостной зал и отправиться в ближайший бар, дабы выпить по поводу завершения своей карьеры журналиста крупного печатного издания. Ничего другого мне просто не оставалось. В данный момент на рынке не существовало ни одной газеты, которая согласилась бы взять в свой штат криминального репортера с возрастом за сорок. Особенно при переизбытке дешевой рабочей силы в лице алчущих работы выпускников факультетов журналистики вроде Анджелы Кук. Все они изучили новейшие технологии в сфере средств массовой информации и были готовы вкалывать буквально за гроши. Если разобраться, я был своего рода мамонтом, и мое время подходило к концу, как подходили к концу времена классических газет, печатавшихся типографской краской на специальной газетной бумаге. Сейчас обозначился уклон в сторону Интернета, онлайн-репортажей и блогов, снабженных к тому же телевизионными роликами с места событий. Телефоны же криминальные репортеры теперь чаще использовали для отсылки сообщений и фотографирования, нежели для переговоров со свидетелями и информаторами. Так что утренние газеты теперь можно с полным на то основанием назвать «Дневные размышления о случившемся», ибо все события, происходившие ночью, почти мгновенно отображались и фиксировались на сайтах Интернета.

У меня в наушниках послышался зуммер телефона, и я уже подумал, что звонит моя бывшая жена из вашингтонского новостного бюро, прослышав о сокращениях в нашей редакции. Однако на дисплее вместо ее номера высветились два слова: «Бархатный гроб». Должен признать, что я испытал некоторое потрясение, так как Лэрри при всем старании не мог еще донести известие о моем увольнении до широкой общественности. Хотя разговаривать с новым абонентом мне и не улыбалось, я тем не менее снял трубку. Разумеется, звонил Дон Гудвин, назначивший сам себя летописцем и хроникером всего того, что происходило в последнее время в «Лос-Анджелес таймс».

— Только что узнал, — сказал он.

— Когда?

— Говорю же: только что.

— Как? Я сам узнал об этом меньше пяти минут назад.

— Брось, Джек. Ты же понимаешь, что я не могу раскрывать свои источники. Считай, что в зале новостей у меня повсюду установлена прослушка. Ты едва успел выйти из офиса Крамера, а я уже знал о том, что ты попал в «тридцатый лист».

«Тридцатым листом» Дон называл список журналистов, уволенных из газеты с того времени, когда она начала клониться к упадку. Возможно, потому, что на сленге журналистов слово «тридцать» означало «конец истории». Гудвин и сам попал в этот лист. В свое время он тоже работал в «Лос-Анджелес таймс» и даже весьма успешно продвигался по служебной лестнице, но потом издание сменило владельца, что принесло изменения и в финансовую политику. Когда Гудвин отказался работать больше и интенсивнее с меньшим числом сотрудников, ему намекнули, что стоит подумать о другой работе. В те времена неугодным сотрудникам, соглашавшимся без лишнего шума уйти из газеты, еще предлагали неплохие отступные. Потом, когда владевшая «Лос-Анджелес таймс» корпорация попросила включить ее в федеральную программу защиты от банкротства, перестали.



Короче говоря, вовремя подсуетившийся Гудвин получил свои отступные и открыл небольшое электронное издательство с собственным сайтом, где вел блог, повествуя во всех подробностях о внутренней жизни «Лос-Анджелес таймс». Свой сайт он назвал «бархатный гроб.com» — это мрачноватое название апеллировало к временам расцвета газеты, когда работать в ней было столь комфортно, что однажды попавший в нее человек соглашался оставаться в команде до конца своих дней. Однако в связи с постоянными сменами владельцев, идеологии, финансовыми неурядицами и сокращениями штата газета все больше начинала напоминать простой сосновый ящик, куда, по мнению Гудвина, ей и предстояло сыграть в самое ближайшее время. Именно об этом — то есть о неизбежном падении могущественного некогда издания — Гудвин и писал в своем блоге, отслеживая каждый шаг, ведший в этом направлении.

Его блог обновлялся чуть ли не каждый день, и сотрудники, хотя и тайно, с энтузиазмом читали и обсуждали его. Сомневаюсь, однако, что за пределами массивных, как у бомбоубежища, стен «Лос-Анджелес таймс» все это хоть кого-нибудь интересовало, поскольку и без блога было понятно, что эта газета, так же как и классическая журналистика в целом, катится в тартарары, и это давно уже никакая не новость. Даже хранимая Богом старейшая «Нью-Йорк таймс» ощущала значительные неудобства из-за того, что общество все чаще обращалось к Интернету за новостями и рекламой. Так что писания Гудвина по большому счету представляли для меня лишь бесконечный рассказ о том, как распределялись и перераспределялись места на палубе «Титаника».

Впрочем, еще две недели — и все это перестанет меня задевать. Я стал мысленно делать прикидку, чем буду заниматься в дальнейшем, в каковой связи вспомнил о хранившемся в памяти моего компьютера некогда начатом, но давно уже заброшенном мной романе. Я решил, что, когда вернусь домой, сразу же вызову его из небытия и попытаюсь определить, чего он стоит. По моим подсчетам, сбережений мне должно было хватить месяцев на шесть безбедной жизни. Кроме того, у меня имелись кое-какие акции, хотя и сильно упавшие в цене после последнего кризиса на бирже. Но все-таки при необходимости их можно продать. Кроме того, я мог сменить машину и экономить на бензине, катаясь на некоем подобии консервной банки с гибридным двигателем, такие транспортные средства в нашем городе все больше входили в моду.

Прошло совсем немного времени после вручения мне «черной метки», а я уже начал подумывать, что увольнение открывает передо мной неплохие, в сущности, перспективы. Дело в том, что в глубине души каждый журналист лелеет мечту стать писателем. Между искусством и ремеслом существует известная разница, и пишущий человек подсознательно стремится к тому, чтобы его воспринимали как художника. Почему бы и мне не попробовать себя на этом поприще? — мысленно произнес я, втайне надеясь, что хранившийся у меня в компьютере незаконченный роман, сюжет которого я даже не мог до конца припомнить, может стать для меня пропуском в новую счастливую жизнь.

— Тебя попросили удалиться сегодня? — спросил Гудвин.

— Нет. Дали возможность поработать еще пару недель, если я соглашусь натаскать своего преемника. Я согласился.

— Как это, на хрен, благородно с их стороны! Они что — решили, что гордость и человеческое достоинство уже ничего не значат?

— Если честно, мне чертовски не хотелось выходить сегодня из редакции с картонной коробкой в руках. Кроме того, плата за две недели — не такие уж плохие деньги.

— Но ведь ты не считаешь это справедливым, не так ли? Сколько ты на них вкалывал? Шесть, семь лет? И за все труды они дали тебе лишь две недели?

Он пытался выманить у меня какую-нибудь резкую ремарку. Но я тоже репортер, и все эти приемы мне хорошо знакомы. Ему требовалось нечто остренькое, жареное — такое, чтобы можно было вставить потом в свой блог. Но я на это не купился и сказал Гудвину, что у меня нет никаких комментариев для «Бархатного гроба» относительно произошедшего. Пока по крайней мере я еще числюсь в составе редакции. Гудвина этот ответ, ясное дело, не устроил, и он продолжал донимать меня вопросами в надежде узнать мое мнение по поводу сложившегося в редакции положения. Неожиданно я услышал в наушнике пиканье, наведшее меня на мысль, что кто-то пытается дозвониться мне по параллельному аппарату. Я бросил взгляд на дисплей, но вместо номера или идентификационного кода обнаружил на нем ряд «иксов» — хххххх. Тогда я подумал, что со мной пытаются связаться через коммутатор, причем делает это человек, который скорее всего не знает моего номера. Лорейн, телефонный оператор зала новостей, сидевшая в ячейке на возвышенном рабочем месте, переключила на меня неизвестного абонента, ибо последнему, похоже, удалось убедить ее в важности информации, которую он хотел довести до сведения вашего покорного слуги.

Я решил побыстрее отшить Гудвина.

— Послушай, Дон, как я уже говорил, комментировать случившееся мне не хочется. Кроме того, меня вызывают по другому аппарату. И похоже, по работе.

Сказав это, я торопливо нажал кнопку отключения, чтобы избавить себя от новых словесных атак Гудвина, не терявшего надежды пополнить свой блог за счет моих высказываний по поводу увольнения, после чего снял трубку параллельного аппарата и поднес к уху.

— Джек Макэвой у телефона, — произнес я, надавив на соответствующий тумблер.

Ответом мне послужило молчание.

— Здравствуйте, меня зовут Джек Макэвой. Чем могу помочь?

Наконец звонивший соизволил произнести несколько слов. Вернее, соизволила, ибо звонила особа женского пола, каковую я мгновенно идентифицировал как необразованную чернокожую бабенку из бедного квартала.

— Макэвой? Вы когда скажете правду об этом деле, Макэвой?

— Кто со мной говорит?

— Вы все врете, Макэвой. Вы — и ваша газета.

«Ах, если бы это и вправду была моя газета», — подумал я, но сказал другое:

— Мадам, если вы назовете свое имя и сообщите, в чем заключаются ваши претензии, я, так и быть, выслушаю вас. В противном случае…

— Они говорят, что Мизо — совершеннолетний. А это наглая ложь и дерьмо цыплячье. Кроме того, никакой шлюхи он не убивал.

Я сразу понял, кто мне звонит и почему. Такие звонки проходили у нас по разряду «протесты невиновных». Обычно мне звонили матери или подружки подозреваемых, чтобы сообщить, что все было по-другому и я все не так написал. Такого рода протесты поступали постоянно, но мне, по счастью, осталось выслушивать их очень недолго. Обдумав все это, я решил спустить дело на тормозах. Очень вежливо и очень быстро.

— Кто такой Мизо?

— Зо. Мой сын Зо. Иначе говоря, Алонзо. Он ни в чем не виноват, а кроме того, он несовершеннолетний.

Я знал, что она скажет дальше. Не секрет, что абсолютно все подозреваемые невиновны. Никто не звонит вам с сообщением, что полиция поступила правильно и что их сын, муж или любовник совершил все то, в чем его обвиняют. Никто, кроме того, не звонит вам из тюрьмы, чтобы признаться в содеянном. Как известно, все преступники сидят за то, чего не делали, или по ложному обвинению. Я одного только не мог понять — почему она в своей протестной речи упомянула некоего Алонзо. Насколько я помнил, о задержанных с таким именем мне писать не приходилось.

— Мадам, вы уверены, что обратились к нужному человеку? Боюсь, о парне с таким именем я никогда не писал.

— Как так не писали? Передо мной лежит газета со статьей, подписанной вашим именем. И в ней сказано, что он засунул труп той шлюхи в багажник, и прочая чушь в том же роде.

Элементы головоломки наконец сложились у меня в мозгу в цельную картину. Случай, о котором она упоминала, имел место на прошлой неделе, и я написал о нем не статью, а заметку, поскольку в редакции он никого не заинтересовал. Некий юный наркодилер придушил одну из своих клиенток и засунул труп в багажник ее же автомобиля. Хотя это было межрасовое преступление, ажиотажа оно не вызвало, ибо задушенная девушка обладала не только белой кожей, но и патологической привязанностью к зелью, в каковой связи это дело перекочевало в разряд наркоманских разборок, а они происходили постоянно. В самом деле, стоит только начать курсировать по южному Лос-Анджелесу в поисках героина или крэка, можете не сомневаться: серьезных неприятностей вам не миновать. И главное, симпатий со стороны широкой публики при таком раскладе вам не дождаться. Да и со стороны репортеров тоже. Так что на газетных страницах место при описании такого рода происшествий экономили. Небольшая заметка — вот и все, на что можно претендовать в подобном случае.

Тут я подумал, что имя Алонзо незнакомо мне по той причине, что в полиции имен задержанных подростков репортерам не называют, а подозреваемому, если мне не изменяет память, не более пятнадцати-шестнадцати лет.

Пододвинув к себе стопку газетных номеров за прошлый месяц, я быстро пролистал ее и нашел в разделе криминальных новостей упомянутую заметку, датировавшуюся позапрошлым вторником. Расправив на столе нужную страницу, я внимательно перечитал свой материал. На статью или репортаж он действительно не тянул, однако выпускающий редактор по какой-то неведомой мне причине поставил под ним мое имя. Если бы не это, то разговаривать с данным абонентом мне бы не пришлось. Как говорится, не повезло так не повезло.

— Итак, ваш сын Алонзо, — произнес я в трубку, — был арестован две недели назад по подозрению в убийстве некоей Дениз Бэббит. Я правильно излагаю?

— Я уже сказала вам, что все это ложь.

— Положим… Но вы именно эту историю имеете в виду, не так ли?

— Да, эту. И меня интересует, когда вы напишете об этом случае правду.

— А правда заключается в том, что ваш сын невиновен?

— Совершенно верно. Вы все неправильно поняли и написали ерунду, а тем временем моему сыну шьют дело как взрослому, хотя ему всего шестнадцать. Как можно так поступать с мальчиком?

— А у вашего Алонзо фамилия, надеюсь, имеется?

— Уинслоу.

— Значит, он — Алонзо Уинслоу. А вы, значит, миссис Уинслоу?

— Нет, меня зовут по-другому, — с негодованием произнесла она. — Но я не скажу вам свое имя, поскольку вы пропечатаете его в своей очередной лживой статье.

— Нет, мадам. Пока я нигде не буду его печатать. Просто хочу знать, с кем разговариваю.

— Тогда зовите меня Вандой Сессамс. Повторяю, я не хочу, чтобы мое имя фигурировало в вашей газете. От вас мне нужно одно: чтобы вы напечатали правду об этом деле. Назвав моего мальчика убийцей, вы уничтожили его репутацию.

Слово «репутация» в протестных звонках употреблялось очень часто. Но в данном случае его использование меня откровенно рассмешило, особенно после того, как я еще раз просмотрел свою заметку.

— Я написал, что его арестовали по подозрению в убийстве, миссис Сессамс. Но тут никакой ошибки нет, ибо дело совершенно ясное.

— Да, его арестовали. Но он никого не убивал. Мой мальчик не мог обидеть даже мухи.

— Полиция, однако, утверждает, что на него было заведено дело еще в двенадцатилетнем возрасте, когда его взяли за продажу наркотиков. Это тоже, по-вашему, ложь и дерьмо цыплячье?

— Ну приторговывал парнишка «дурью» на углу — и что с того? Это вовсе не означает, что он способен кого-то придушить. Между тем полиция необоснованно обвиняет его в убийстве, а вы закрываете на правду глаза и во всем с ней соглашаетесь.

— В полиции мне сказали, что он сознался в убийстве женщины, а также в том, что спрятал ее тело в багажнике.

— Все это ложь! Он этого не делал.

Я так и не понял, к чему относились ее слова — к преступлению, в котором обвиняли ее сына, или подписанному им признанию. Впрочем, большого значения это не имело, так как я уже собирался уходить. Бросив взгляд на экран компьютера, я заметил в разделе «почта» шесть крохотных «конвертиков» с электронными сообщениями. Все они пришли, после того как я вернулся из офиса Крамера. Похоже, электронные стервятники уже начали кружить надо мной. Читать эти сообщения мне совершенно не улыбалось. Мне хотелось одного: побыстрее завершить никчемный разговор и передать все, что связано с этим делом, в руки своей преемницы Анджелы Кук. Пусть она разбирается с этой вздорной бабой и другими протестующими личностями, твердящими вопреки фактам о невиновности своих родственников. Как говорится, с меня хватит.

— О'кей, миссис Уинслоу…

— Ошибочка! Моя фамилия Сессамс, как я уже вам говорила. Похоже, вы и в своем деле постоянно допускаете ошибки.

Надо сказать, что эти ее слова здорово меня задели. И я, прежде чем ответить ей, сделал небольшую паузу, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.

— Извините, миссис Сессамс. Давайте договоримся так: я еще раз просмотрю все материалы по делу вашего сына и, если обнаружу что-либо обнадеживающее, о чем можно написать, обязательно перезвоню вам. Ну а пока позвольте пожелать вам удачи и…

— Вы этого не сделаете.

— Чего не сделаю?

— Не позвоните мне.

— Я же сказал: обязательно позвоню, если обнаружу…

— Вы даже не удосужились спросить номер моего телефона. Вам на меня наплевать. Вы такой же сукин сын, как те полицейские, которые хотят посадить моего мальчика за то, чего он не совершал.

С этими словами она повесила трубку. Я же с минуту сидел без движения, размышляя над ее словами, а также о назначении отдела криминальных новостей в нашей газете. Потом посмотрел на свой журналистский блокнот, лежавший на столе перед клавиатурой компьютера. Пока мы разговаривали, я не сделал ни одной записи, ни одной пометки, и она с полным на то основанием могла обвинить меня и в наплевательском отношении к работе.

Откинувшись на спинку стула, я стал медленно исследовать взглядом содержимое своей ячейки. Здесь находились письменный стол, компьютер, телефоны и несколько полок с файлами, журналистскими блокнотами и старыми выпусками газеты. На одной полке помещался переплетенный в красную кожу толковый словарь английского языка — такой старый, что название издательства — «Уэбстер» — почти полностью стерлось с корешка. Этот словарь мне подарила мать, когда я сказал ей, что хочу стать писателем.

Вот и все, что я нажил, занимаясь двадцать лет журналистикой. И из всего этого я собирался через две недели забрать с собой только словарь, который один представлял для меня хоть какую-то ценность.

— Привет, Джек.

Я мгновенно завершил предпринятую мной импровизированную инвентаризацию, повернулся на голос и устремил взгляд на красивое лицо Анджелы Кук. Я не был знаком с ней лично, но знал, что это наша новая сотрудница, принятая в штат после окончания факультета журналистики одного из престижных университетов. Такого типа журналистов нового поколения у нас называли мобильниками. Во-первых, все они были очень молоды и легки на подъем, ну а во-вторых, обладали знаниями новейших электронных устройств и технологий в области средств массовой информации, изучили секреты Интернета и могли оперировать с материалами на вебсайтах, используя различную аудио- и видеоаппаратуру. При этом они, разумеется, изучали и классическую журналистику и могли с легкостью переключаться с бумажных носителей информации на электронные и обратно. Но это в идеале. На самом деле все эти знания и умения на практике ими пока не применялись, хранились, так сказать, втуне, и эти ребята, если разобраться, продолжали оставаться обычными практикантами, желторотыми неоперившимися птенцами, которым только еще предстояло, образно говоря, встать на крыло.

Такой же молодой, зеленой и совсем еще неопытной журналисткой была и Анджела Кук, получавшая, судя по всему, долларов на пятьсот в неделю меньше меня, каковое обстоятельство, впрочем, делало ее весьма ценным приобретением для нашей газеты, учитывая новую финансовую философию, взятую на вооружение хозяйствующей корпорацией. При этом никого не волновало, что полноценных репортажей у нее не получится, потому что источников информации у нее нет, и что полицейским, если у них вдруг возникнет такая необходимость, не составит труда манипулировать ею.

Возможно, впрочем, она здесь долго не задержится. Поработает пару лет, накопит необходимый опыт, напишет две-три громкие статьи, заработает определенную репутацию — и займется куда более перспективными вещами. Например, станет специализироваться в области юриспруденции или политики. Или даже уйдет на телевидение. Лэрри Бернард был прав: она действительно оказалась красоткой, каких мало, — высокой стройной блондинкой с розовыми пухлыми губками и зелеными глазами. Можно не сомневаться, что копам будет доставлять немалое удовольствие созерцать ее в своей штаб-квартире. Пройдет неделя, не больше, и они напрочь забудут о моем существовании.

— Привет, Анджела.

— Мистер Крамер сказал, чтобы я зашла к вам.



Быстро, однако, они действуют, ничего не скажешь. Прошло не более четверти часа с тех пор, как я получил уведомление об увольнении, а преемница уже тут как тут.

— На это я вам вот что скажу, — произнес я. — Сейчас вечер пятницы, и рабочий день подходит к концу. Давайте начнем наше деловое сотрудничество с понедельника, хорошо? Встретимся где-нибудь за чашкой кофе и поговорим. А потом я отведу вас в Паркер-центр и познакомлю с нужными людьми. Согласны?

— Разумеется. Я… слышала о том, что произошло, и сочувствую вам.

— Спасибо за добрые слова, Анджела. Но, как говорится, все, что ни делается, к лучшему. Уйдя из газеты, я получу наконец возможность заниматься тем, чем хотел. Однако если вы продолжаете испытывать сочувствие к моей скромной персоне, то можете после работы зайти в заведение «Шорт-стоп» и купить мне выпивку.

Она улыбнулась мне, но несколько напряженно и неуверенно. Мы оба знали, что совместной выпивки у нас не получится, поскольку и в новостном зале, и за его пределами журналисты новой и старой школы обычно держались друг от друга на почтительном расстоянии. Тем более ей не следовало пить со мной — человеком, который практически стал уже частью истории этой газеты. Это не говоря о том, что пить с уволенными — значит, поставить себя на одну доску с неудачниками и аутсайдерами. Так что отправиться сегодня в «Шорт-стоп» все равно что посетить колонию прокаженных.

— Ладно, отложим это мероприятие до другого раза, — быстро сказал я, приходя ей на помощь. — Итак, встречаемся утром в понедельник. О'кей?

— О'кей, утром в понедельник. Но кофе покупаю я.

Она снова одарила меня очаровательной улыбкой, и я подумал, что Крамеру следовало дать совет попробовать свои силы на телевидении не мне, а ей.

Моя преемница повернулась было, чтобы идти.

— И еще одно, Анджела…

— Слушаю вас.

— Не называйте своего шефа «мистер Крамер». В конце концов, у нас редакция, а не адвокатская контора. Кроме того, большинство здешних редакторов обращения «мистер» не заслуживают. Помните об этом — и никогда не попадете впросак.

Она улыбнулась мне на прощание и вышла из ячейки. Я же пододвинул свой стул поближе к компьютеру и открыл новый документ. Мне нужно было дописать репортаж об убийстве, прежде чем отправляться топить свои печали в красном вине.


На мои «поминки» явились только три репортера: Лэрри Бернард и еще два парня из спортивного отдела, которые, как мне показалось, посетили бы «Шорт-стоп» в любом случае. Так что если бы наши посиделки почтила своим присутствием Анджела Кук, то я бы почувствовал себя неловко.

«Шорт-стоп» находился на бульваре Сансет в Эхо-парке, то есть недалеко от стадиона «Доджерс», каковой факт позволяет предположить, что заведение получило свое название от позиции при игре в бейсбол. Кроме того, этот бар располагался неподалеку от полицейской академии Лос-Анджелеса, и поначалу его посещали в основном копы. О такого рода «полицейских» барах можно прочитать в романах Джозефа Уэмбо, писавшего, что копы посещают подобные заведения, чтобы побыть среди людей своего круга, которые хорошо понимают мотивацию их поступков и не осуждают их. Впрочем, эти времена давно прошли, да и сам район Эхо-парка сильно изменился, приобретя особый голливудский флер и лоск. Так что теперь в «Шорт-стоп» ходили большей частью молодые представители свободных профессий, селившиеся на прилегающих улицах. Нечего и говорить, что цены за последние годы здесь здорово подскочили, и полицейские выбирали для своих встреч поилки попроще и подешевле. При всем том в помещении продолжали висеть на стенах старые полицейские плакаты, распоряжения по личному составу, различные памятки и объявления о розыске преступников, способные ввести в заблуждение современного копа, если бы ему вдруг вздумалось воспользоваться ими как руководством к действию.

Но я любил этот бар при всех его недостатках. Возможно, потому, что он находился недалеко от центра и по пути к моему дому в районе Голливуда.

Время было еще относительно раннее, поэтому нам удалось расположиться на высоких стульях у стойки бара. Мы выбрали места напротив телевизора. Мы — это я, Лэрри и Шелтон с Романо, работавшие в спортивном отделе. Этих двух парней я знал не очень хорошо, и порадовался, что Лэрри сел рядом со мной, став своего рода буфером между ними и вашим покорным слугой. Большую часть времени Шелтон и Романо обсуждали циркулировавшую в последнее время в редакции сплетню относительно того, что рубрику тотализатора уберут из спортивного раздела. Они надеялись, что это будет касаться не всех видов спорта и возможность поставить десятку или двадцатку на результаты игр между «Доджерс» и «Лейкерс», а также команд, относившихся к футбольной лиге ЮСК и высшей баскетбольной лиге, в газете все-таки сохранится. Я знал, что эти ребята отлично пишут — как, впрочем, и все, кто работает в спортивном отделе. Должен заметить, что меня всегда поражало искусство спортивного репортажа. Ведь в девяти случаях из десяти читатель знает об исходе того или иного матча или спортивного события еще до того, как открывает спортивный раздел газеты. Он уже в курсе, кто выиграл, кто забил победный гол, и даже скорее всего видел описываемый матч по телевидению или на стадионе. Но при всем том охотно читает статью, написанную спортивным журналистом, который, должно быть, обладает неким неведомым мне специфическим набором знаний и средств выражения, затрагивающих чувства болельщика, а также способен дать совершенно оригинальное толкование некоторым аспектам того, что, казалось бы, видели и знают миллионы людей.

Мне полюбилась работа криминального репортера по той именно причине, что он рассказывает историю, которую читатель еще не знает. Или о том дурном, что может произойти с ним при тех или иных условиях. Как известно, жизнь полна опасностей. И горожанину, сидящему за утренним кофе с тостом, нравится читать об ужасных событиях, произошедших с кем-то другим, но счастливо миновавших его самого. Или о людях из подпольного преступного мира, с которыми он никогда не встречался, но не прочь узнать об их жизни. Моя работа сообщала мне некую дополнительную энергию, особенно когда я возвращался ночью домой с места преступления, предвкушая, как опишу все это в своей статье. В такие минуты я чувствовал себя царем горы.

Сидя в баре со стаканом красного вина в руке, я думал, что в дальнейшей жизни мне будет не хватать этого больше всего.

— Знаешь, что я слышал? — конфиденциально произнес Лэрри, отворачиваясь от репортеров из спортивного отдела.

— Не знаю. А что ты слышал?

— Историю об одном парне из Балтимора, которого, так же как тебя, уволили из местной газеты. Ну так вот: он уже получил расчет и ему оставалось отработать всего один день. И в этот последний день он накропал такой потрясающий материал, что вызвал общегородскую сенсацию. Полагаю, впрочем, он все это выдумал.

— Но репортаж-то напечатали?

— Напечатали. Но о том, что он сенсационный, в редакции поняли только на следующий день, когда читатели оборвали у них все телефоны.

— И о чем же был этот репортаж?

— Я точно не знаю, но что-то из серии «А идите вы, начальнички, к такой-то матери». Короче, всех обгадил и показал своему менеджеру большую фигу.

Глотнув вина, я обдумал слова Лэрри и наконец сказал:

— Сомневаюсь!

— В чем ты сомневаешься? Говорят, все именно так и было.

— Сомневаюсь, что он добился чего хотел. Наверняка менеджмент после этого собрался на совещание, и его представители, согласно кивая, говорили, что правильно сделали, избавившись от такого склочного и несдержанного парня. Вот если ты действительно хочешь показать при увольнении большую фигу кому-нибудь из руководства, то надо сделать это так, чтобы начальник сильно пожалел, что уволил тебя. Иначе говоря, ты должен написать такое, что навело бы его на мысль о твоей незаменимости.

— Ты это, что ли, собираешься сделать?

— Нет, парень. Я собираюсь уйти из редакции незаметно, тихо прикрыв за собой дверь и растворившись в ночи. И опубликовать наконец свой роман, который в случае успеха и станет той самой фигой для нашего руководства. У меня уже и рабочее название соответствующее имеется: «Да пошел ты, Крамер!»

— Здорово!

Бернард расхохотался, после чего мы заговорили о другом. Но, беседуя с приятелем на другие темы, я продолжал думать о той самой пресловутой большой фиге. В частности, о романе, который собирался реанимировать и довести до конца. При этом временами меня охватывал такой сильный писательский зуд, что хотелось сорваться с места, уехать домой и немедленно засесть за работу. А еще я думал о том, что это, возможно, скрасит оставшиеся мне до ухода из редакции две недели. Особенно если я буду каждый вечер вовремя возвращаться к себе и упорно трудиться над текстом.

Неожиданно зазвонил мой сотовый. Бросив взгляд на дисплей, я понял, что звонит моя бывшая жена и неприятного разговора с ней не миновать. Соскочив со стула, я двинулся по проходу между столиками к выходу из бара, чтобы пообщаться с ней на парковке, где было не так шумно.

Хотя в Вашингтоне рабочий день давно закончился, у меня на дисплее тем не менее проецировался номер телефона ее офиса.

— Кейша, ты еще на работе? Что-то случилось?

Я бросил взгляд на часы. Стрелки показывали около семи, соответственно в Вашингтоне время приближалось к десяти вечера.

— Жду откликов по поводу одной из статей «Пост».

Счастье и проклятие работы в крупной газете Западного побережья заключается в том, что ее гранки подписываются к печати самое раннее через три часа после того, как отправляются на покой «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс» — крупнейшие печатные органы страны, являющиеся ее главными конкурентами. Это, в свою очередь, означает, что «Лос-Анджелес таймс» имеет время и возможности для внесения корректив и уточнений в уже опубликованный базовый материал, а также для того, чтобы дать ему дальнейшее развитие, если представится такая возможность. Таким образом, утренний выпуск «Лос-Анджелес таймс» может содержать продолжение истории, начало которой напечатано на страницах указанных выше изданий вечером предыдущего дня. Это не говоря уже о наличии дополнительной пикантной или просто любопытной информации, до которой так падки читатели. Что же касается правительственных чиновников, обитающих затри тысячи миль от Лос-Анджелеса, то для них компьютерная версия нашей газеты онлайн является по утрам чуть ли не единственным серьезным информационным бюллетенем.

Итак, Кейша Рассел, являясь представителем отдела новостей вашингтонского бюро «Лос-Анджелес таймс», сидела у себя в кабинете, дожидаясь дальнейшего развития событий или реакции на ранее опубликованные материалы, а также отыскивала и подбирала новые интригующие детали и комментарии, которым предстояло расцветить наш утренний выпуск.

— Плохо дело, — сказал я.

— Ну уж не хуже, чем у тебя. Я знаю, что случилось сегодня в редакции.

Я кивнул:

— Да, Кейша, меня сократили.

— Мне очень жаль это слышать, Джек.

— Все так говорят. Но все равно спасибо за сочувствие.

Мне следовало понять, что я нахожусь под прицелом у наших боссов уже два года — тогда меня не послали в округ Колумбия, но это уже другая история. Установившееся в трубке молчание все ширилось, разделяя нас, и я попытался как-то изменить это.

— Собираюсь стряхнуть пыль со своего романа и наконец закончить его, — сказал я. — У меня есть кое-какие сбережения и акции, так что год, полагаю, я продержусь. Или становиться писателем сейчас — или никогда.

— Уверена, — произнесла Кейша с наигранным энтузиазмом, — что у тебя все получится.

Я знал, что, когда мы с ней еще жили вместе, она нашла как-то мою рукопись и прочитала ее. Но ничего мне об этом не сказала, поскольку в противном случае ей бы пришлось разговаривать со мной по поводу прочитанного. Но она предпочла промолчать, нежели сообщить нелестное для меня мнение.

— Ты останешься в Лос-Анджелесе? — спросила она.

Хороший вопрос. Рукописный вариант моего романа хранился в Колорадо, где я вырос, но мне нравилась энергия Лос-Анджелеса, и я не хотел покидать его.

— Я еще не думал об этом. Кроме того, мне не хочется продавать дом при установившихся нынче на рынке дерьмовых ценах. Уж лучше я в случае необходимости возьму заем под залог недвижимости. Впрочем, об этом еще слишком рано думать. В настоящий момент я, например, отмечаю свое сокращение.

— Где? В «Ред уинде»?

— Нет, в «Шорт-стопе».

— Кто пришел?

Если бы она знала, как унизила меня этим вопросом…

— Ну-у… Компания известная. Лэрри и наши знакомые ребята из криминального отдела. Ну и несколько парней из отдела спорта.

Она держала паузу всего секунду, но я сразу понял, что она в курсе и моего настроения, и того, что я, скажем так, несколько преувеличил число гостей. То есть, попросту говоря, соврал.

— Думаешь, ты справишься с этим, Джек?

— Ясное дело, справлюсь. Просто сейчас мне надо понять, как дальше…

— Извини, Джек, вынуждена прервать наш разговор. Звонит человек с необходимой мне информацией…

Голос у нее был напряженный, из чего я заключил, что этот звонок представлял для нее большую важность, ибо второго могло и не быть.

— Так бери скорее трубку! — быстро сказал я. — Мы с тобой позже договорим.

Я отключил телефон, мысленно возблагодарив неизвестного мне вашингтонского политика, избавившего меня от унижения обсуждать свою жизнь с бывшей супругой, чья карьера росла как на дрожжах, в то время как моя собственная клонилась к линии горизонта подобно закатному солнцу на побережье. Засовывая телефон в карман, я неожиданно задался вопросом, уж не выдумала ли она звонок информатора, чтобы лично завершить этот непростой разговор и тем самым положить конец моим нравственным мучениям.

Я вернулся в бар, где, решив вести себя по-взрослому, заказал крепчайший коктейль «Ирландская бомба». Опрокинув его и почувствовав, как виски «Джемисон» горячей струей обожгло мне пищевод, я стал наблюдать по телевизору за перипетиями только что начавшегося матча между командой «Доджерс» и столь ненавидимым мной клубом «Джайентс». Надо сказать, что у «Доджерс» игра не заладилась с самого начала, и это также не прибавило мне настроения.

Первыми отлепились от стойки и отправились по домам Романо и Шелтон. Даже обычно стойкий Лэрри Бернард ближе к концу игры налакался так, что его потянуло на философию и он стал заплетающимся языком повествовать мне о не слишком радужных перспективах, ожидающих нашу газету в частности и газетное дело в целом.

Потом, приблизив ко мне лицо и положив руку на плечо, он интимным шепотом произнес:

— Это не мог быть я…

— О чем ты? — спросил ваш покорный слуга.

— О том, что я такой же, как все, кто занимает ячейку в зале новостей. Они могли уволить любого из нас. Но выбрали именно тебя, потому что… потому что ты был велик! Как мистер Бестселлер, удостоившийся интервью у самого Ларри Кинга, и прочие парни в том же роде. Когда семь лет назад тебя приглашали на работу, то посулили слишком много, и теперь считают, что переплатили. Потому-то они и взяли тебя на прицел. Если честно, я удивляюсь, что они так долго с этим тянули.

— Пусть так. Но мне от этого не легче.

— Знаю, но я должен был сказать тебе это… Мне надо идти. Ты сам-то идешь домой?

— Иду. Но сначала пропущу еще стаканчик.

— Не стоит, парень. По-моему, ты выпил вполне достаточно.

— Еще один — и все. Не беспокойся, я буду в норме. А если нет — возьму такси.

— Главное, не садись в подпитии за руль. Могут быть большие неприятности.

— Ну и что они со мной сделают? Уволят, что ли?

Он кивнул, словно желая тем самым показать, что понял мою невеселую шутку, после чего с силой хлопнул меня по спине и направился нетвердым шагом к выходу из бара. Я остался у стойки в одиночестве и еще некоторое время смотрел по телевизору игру, сопровождая процесс созерцания щедрыми возлияниями. Сначала я заказал бармену «Гиннесс» и «Бейли» со льдом, а потом переключился на виски «Джемисон». Выпил, разумеется, не стаканчик, как обещал Лэрри, а много больше. Глядя на экран и накачиваясь крепкими напитками, я думал, что моя карьера еще далеко не кончена и что придет время, когда мне будут платить по десять тысяч долларов за репортаж, а «Эсквайр» и «Вэнити фэр» будут вставать в очередь, чтобы получить их. Настанет день, когда не я буду ходить к работодателям, но они сами потянутся к моей двери. При этом, разумеется, я буду писать о чем хочу и как хочу.

Я заказал бармену еще одну порцию виски, после чего он поставил мне условие, сказав, что будет наливать только в том случае, если я отдам ему ключи от машины. Мне это показалось разумным, и я отдал ему ключи.

Подогреваемый изнутри виски, я продолжал размышлять над своей ситуацией и о том, что рассказал мне Лэрри о парне из Балтимора, решившем на прощание показать своему начальству большую фигу. Если мне не изменяет память, я пару раз согласно кивнул, вспоминая его поступок, и даже поднял тост в его честь.

Неожиданно мне пришла на ум мысль, буквально прожегшая мозг и отпечатавшаяся в нем, как клеймо на старинном кубке. Это был своего рода местный вариант балтиморской большой фиги. Идея представлялась мне настолько цельной и ясной, что не требовала никаких корректировок и исправлений — только достойного воплощения. Опершись локтями о стойку бара, я снова высоко поднял свой стакан. Но выпил на этот раз за самого себя.

— Моя сфера деятельности — смерть, — пробормотал я себе под нос. — С нее я стригу купоны и зарабатываю себе на жизнь. На ней я создал себе профессиональную репутацию.

Кто-то уже говорил эти слова ранее, но по другому поводу. Тем не менее, как выяснилось, они отлично подходили и мне. Я удовлетворенно кивнул, зная уже, как разберусь с этим делом. За годы работы в прессе я написал по меньшей мере тысячу репортажей об убийствах. И мне нужно написать еще один. Такой, который станет своего рода моим надгробным памятником. Такой, который будет напоминать обо мне еще долго после того, как я уйду.


Весь уик-энд я страдал от похмелья и чувства унижения, а также злился на весь мир, обдумывая свое будущее и не находя в нем ничего для себя привлекательного. Более того, складывалось впечатление, что после увольнения из редакции у меня его вроде как и вовсе нет. Немного протрезвев после пятничных возлияний, я в субботу утром засел за компьютер, вызвал из его памяти на дисплей свой роман и начал читать. Довольно скоро я осознал то, что осознала моя бывшая жена несколько лет назад и что мне самому давно следовало понять. Романа, в сущности, не было, и я, считая его наполовину написанным, выдавал желаемое за действительное, занимаясь самообманом.

Выводы, сделанные мной в этой связи, были неутешительными. В том случае если бы я решил всерьез заняться писательством, мне предстояло начать работу с самого начала, основываясь на имевшихся разрозненных путаных заметках и записях, каковая мысль вызвала у меня не только отторжение и неприятие, но даже чисто физическую слабость. Чтобы развеяться, я решил поехать в «Шорт-стоп» и забрать оставленную на парковке машину, но не удержался и зашел в заведение, где и просидел до самого закрытия, то есть до раннего утра воскресного дня. При этом я наблюдал по телевизору за второй игрой «Доджерс», также закончившейся их поражением, и пьяным голосом повествовал случайным собутыльникам о тяжелом положении «Лос-Анджелес таймс» и других печатных средств массовой информации.

Все воскресенье я проспал, а утро понедельника посвятил приведению себя в норму, что, надо признать, мне удалось лишь отчасти. Ко всему прочему, забирая машину с парковки у «Шорт-стопа», я еще и опоздал на сорок пять минут на работу. Это не говоря о том, что от меня продолжало разить алкоголем, выходившим, казалось, из всех пор моего тела.

Анджела Кук уже сидела у меня в кабинке рядом с рабочим столом, позаимствовав для этого стул в одной из пустых ячеек, которых появилось довольно много с тех пор, как управляющая корпорация начала кампанию сокращений и увольнений.

— Извините за опоздание, Анджела, — сказал я. — Начиная с вечера пятницы, уик-энд превратился в один сплошной праздник отмечания моего ухода. Жаль, что вы на него не пришли.

Она сдержанно улыбнулась, как если бы точно знала, что никакого праздника не получилось, а имел место лишь одинокий загул отчаявшегося неудачника.

— Я принесла вам кофе, но, боюсь, он уже холодный, — произнесла она.

— Благодарю.

Я взял пододвинутый мне пластмассовый стаканчик и пригубил напиток. Девушка сказала правду: кофе и впрямь совершенно остыл. Но в «Лос-Анджелес таймс» хорошо то, что в кафетерии сотрудникам выдают бесплатный кофе. Пока, по крайней мере.

— Давайте сделаем так, — сказал я. — Сейчас выясню, нет ли срочных дел по моей части, и если таковых не обнаружится, то мы с вами возьмем по стаканчику свежего горячего кофе, уединимся где-нибудь и поговорим о вашей будущей работе.

Я оставил ее в своей ячейке и отправился в редакцию криминального отдела, остановившись по пути у стеклянной будки электронного коммутатора. Она стояла как часовой в центре зала новостей и была достаточно высока, чтобы операторы могли, обозревая зал, видеть, кто из сотрудников на месте, и передавать им необходимое сообщение или переключать тот или иной телефонный звонок. Я остановился у края будки, и одна из сидевших сбоку операторов, опустив глаза, увидела меня.

Это была Лорейн, которая, кстати, дежурила на коммутаторе и в прошлую пятницу. Подняв палец, она дала мне понять, чтобы я немного подождал, после чего, пощелкав тумблерами, сняла наушник с левого уха и поманила меня к себе.

— У нас ничего для тебя нет, Джек, — сказала она.

— Знаю. Я хотел поговорить о прошлой пятнице. Во второй половине дня ты переключила на меня звонок некой дамы по имени Ванда Сессамс. У тебя остался номер ее телефона? Я забыл спросить ее об этом.

Лорейн снова надела наушники, чтобы принять очередной звонок, после чего, вновь приподняв левый наушник и повернувшись ко мне, сообщила, что номера этого абонента в ее записывающем устройстве не осталось. Она не дала команду запомнить, а автомат без дополнительных указаний хранил в памяти лишь последние пятьсот номеров, с которых звонили в новостной зал. С того времени как позвонила Ванда Сессамс, прошло уже два полных дня, а коммутатор новостного зала принимал ежедневно до тысячи звонков.

Лорейн предложила мне позвонить по номеру 411 в отдел общей информации и спросить, не осталось ли записи об упомянутом звонке там. Сотрудники часто забывали об этом отделе, который в свое время считался одним из базовых в плане идентификации абонента. Я поблагодарил ее и продолжил путь к редакторскому столу. Должен признать, что я звонил по номеру 411 еще из дома, но никаких сведений о миссис Ванде Сессамс там не получил.

В настоящее время отделом городских новостей заведовала дама по имени Дороти Фаулер. Должность редактора этого отдела считалась одной из самых сложных, и люди на ней не задерживались, ибо она требовала не только практического ума и хватки, но еще и умения ориентироваться в очень сложном мире городской политики. Как говорили в новостном зале, в этот редакторский кабинет вела не обычная, а вращающаяся дверь — словно в холле какой-нибудь гостиницы. В прошлом Фаулер считалась отличным правительственным корреспондентом и занимала место редактора отдела городских новостей лишь около восьми месяцев, пытаясь контролировать пеструю армию репортеров, освещавших городские дела. Я хорошо относился к этой женщине, но считал, что ей не дано преуспеть в своей миссии, особенно при нынешней политике тотального сокращения расходов и увольнений.

Как уже говорилось выше, у Фаулер имелся свой кабинет, но она предпочитала, по ее собственному выражению, «толкаться среди людей» и сидела за столом в том же секторе, где за аналогичными письменными столами располагались ее заместители. Этот сектор на сленге новостного зала назывался «запрудой» — так близко друг к другу стояли в этой части помещения столы и прочие предметы канцелярской мебели.

Все городские репортеры были приписаны к тому или иному заместителю, или заму, отвечавшему за определенный аспект жизни города. Я состоял в команде Алана Прендергаста — зама, начальствовавшего над всеми журналистами и репортерами, писавшими на полицейские и криминальные темы. Как зам по криминалу он работал в основном во вторую смену, то есть приходил в отдел не ранее полудня, поскольку большинство криминальных новостей официально обнародовались правоохранительными органами и прокуратурой во второй половине дня. Это не говоря уже о том, что большинство противоправных действий осуществлялось с наступлением темноты, то есть вечером или ночью.

Таким образом, если иметь в виду начальство, то в начале рабочего дня я первым делом встречался с Дороти Фаулер или главным заместителем редактора отдела городских новостей Майклом Уорреном. Обычно я старался предстать пред светлые очи Дороти. Во-первых, потому что она здесь самая главная, а во-вторых, потому что я не ладил с Уорреном. У нас не сложились отношения еще с тех давних, почти заповедных времен, когда мы оба работали в провинциальной газете «Роки-Маунтин ньюс» в Денвере и конкурировали за место ведущего репортера. В этой конкурентной борьбе Уоррен, на мой взгляд, позволял себе не совместимые с журналистской этикой поступки. По этой причине, должно быть, я не доверял ему и как редактору.

Дороти гипнотизировала дисплей компьютера, и мне, чтобы привлечь внимание к своей особе, пришлось окликнуть ее по имени. Мы не разговаривали с ней с прошлой пятницы, когда я получил в розовом конверте «черную метку» и она, повернувшись, одарила меня сочувственным взглядом, обычно приберегаемым для знакомых, у которых диагностировали, скажем, рак поджелудочной железы.

— Пойдем со мной, Джек, — сказала она, выбираясь из-за стола в «запруде» и направляясь в свой редко посещаемый кабинет.

Там она села за рабочий стол. Я же остался на ногах, поскольку знал, что мое дело займет всего несколько минут.

— Прежде всего я хочу сказать, что мне и всему нашему отделу будет очень недоставать тебя, Джек.

Я склонил голову в знак благодарности.

— Надеюсь, Анджела наилучшим образом впишется в коллектив.

— Она очень умная девушка и рвется работать, но проблема заключается в том, что у нее нет ни хватки, ни опыта. Ведь пресса, если разобраться, должна быть цепным псом общества, защищающим его интересы. Но нам во имя экономии на эту роль присылают щенков. А ведь наша газета в годы расцвета большой журналистики разоблачила такое множество коррупционеров и злоупотреблявших властью чиновников, что и сосчитать невозможно. Уместен вопрос, как эти проблемы будут решаться теперь — во времена, когда денег на прессу отпускают все меньше и многие печатные издания низведены до уровня жалких листков. И кто их будет решать — правительство? Сильно сомневаюсь. Тогда, быть может, телевидение? Или блоги в Интернете? Никогда в это не поверю. Один мой приятель из Флориды, которого, между прочим, тоже сократили, сказал, что без зоркого ока газетчиков коррупция расцветет в этой стране махровым цветом и станет новой огромной отраслью индустрии.

Она сделала паузу, словно желая тем самым подчеркнуть печальное положение вещей.

— Впрочем, не пойми меня неправильно. Это все проклятая депрессия так на меня действует. На самом деле я уверена, что Анджела покажет себя на этой работе с лучшей стороны и года через два-три даже до некоторой степени сравняется с тобой. Но дело в том, что в промежутке между нынешним временем и тем будет упущено множество возможностей и останутся ненаписанными множество статей, которые могли бы послужить обществу. Я уж не говорю о серьезных материалах, которые за это время мог бы написать ты!

В ответ на ее прочувствованную речь я лишь пожал плечами. Теперь это были ее проблемы, не мои. Через двенадцать дней я покину газету навсегда.

— Ладно. Что сделано, то сделано, и теперь уже ничего не изменишь, — сказала она после паузы. — Но повторяю, мне жаль, что ты уходишь. Мне всегда нравилось работать с тобой.

— Ну, у меня еще есть немного времени. Возможно, за оставшиеся две недели мне удастся раскопать какой-нибудь интересный материал и произвести сенсацию, которая и будет сопровождать мой уход.

Она вся засветилась от улыбки.

— Это было бы великолепно!

— Кстати, что-нибудь любопытное сегодня в сводках по городу проходило?

— Ничего особенного, — произнесла Дороти уже без прежнего энтузиазма. — Намечается встреча шефа полиции с чернокожими лидерами по поводу убийств на расовой почве. Но такие встречи происходят регулярно и всех уже задолбали.

— Ну, раз так, отправлюсь-ка я с Анджелой в Паркер-центр. Вдруг нам удастся зацепить там что-нибудь вкусненькое?

— Очень хорошо.

Несколькими минутами позже мы с Анджелой уже сидели в кафетерии газеты с полными стаканчиками горячего кофе и разговаривали. Кафетерий находился на первом этаже, и в начале прошлого века, когда журналистов не разводили еще по отдельным помещениям и клетушкам, именно здесь от начала и до конца создавалась и версталась «Лос-Анджелес таймс».

Беседа у нас с Анджелой поначалу не заладилась. Повторяю, я слишком мало ее знал. Видел несколько минут, когда шесть месяцев назад Фаулер водила эту девушку, только что поступившую к нам на работу, по новостному залу, знакомя с сотрудниками. Но с тех пор я ни строчки вместе с ней не написал, ленчем ее не кормил, кофе не поил и в питейные заведения, которые посещали наши редакционные зубры, не водил. Если разобраться, я с ней даже парой слов не перекинулся.

— Вы откуда приехали, Анджела?

— Из Тампы. Училась в Университете Флориды.

— Хороший университет… Факультет журналистики посещали, да?

— Диплом уж точно писала по журналистике.

— А криминальные или полицейские репортажи вам писать не приходилось?

— Прежде чем приступить к диплому, я два года проработала в печатных изданиях Сент-Пита. И год из этих двух посвятила писанию статей о преступлениях.

Я глотнул кофе, почувствовав, как он теплой волной растекся у меня по желудку. Мне обязательно следовало подкрепиться, поскольку последние двадцать четыре часа мой организм категорически отказывался принимать пищу.

— Вы работали в Сент-Питерсберге? Говорят, там бывает не более двух-трех дюжин убийств в год.

— Бывает и меньше. Если год удачный.

Сказав это, она улыбнулась, почувствовав заключавшуюся в ее словах иронию. Как известно, криминальному репортеру нужно, если так можно выразиться, хорошенькое убийство, чтобы написать хороший репортаж. И удача криминального репортера почти всегда сопряжена с большой человеческой неудачей, обыкновенно именуемой трагедией.

— Здесь все по-другому, — сказал я. — Удачным считается год, когда количество убийств не превышает четырех сотен. Очень удачным. Так что Лос-Анджелес — ваш город, если хотите писать об убийствах и преступлениях. Серьезно писать, а не в ожидании того, что вам подвернется другая тема — более перспективная. Если так, тогда, конечно, это вам вряд ли понравится.

Анджела покачала головой:

— Меня мало волнуют другие темы. Я хочу заниматься только этим. То есть писать репортажи об убийствах. Более того, я хочу писать об этом книги.

Мне показалось, что она говорила искренне. Я тоже был молодым, искренним и преданным своему делу. Когда-то, целую вечность назад.

— Ну что ж, — произнес я. — Предлагаю вам прогуляться по Паркер-центру. Там встречаются интересные типы. В основном детективы. И они вам помогут. Но только в том случае, если вам удастся завоевать их доверие. Если же нет, то единственное, на что вы можете рассчитывать, — это пресс-релизы.

— Но как мне добиться этого, Джек? Как завоевать их доверие?

— Со временем вы об этом узнаете. Ну а пока пишите статьи и репортажи. Максимально честные, объективные и точные. В основе доверия лежат дела. Стоит запомнить еще кое-что. В этом городе у копов полно знакомых, информаторов и осведомителей, и сведения о репортерах распространяются в их среде очень быстро. Если вы честны и справедливы, они скоро узнают об этом. Но если, к примеру, будете спать с одним из них, то они об этом тоже очень скоро узнают. Кстати, если такое случится, доступ в полицейскую среду вам будет закрыт. Полностью. Уж таковы законы этого сообщества.

Моя граничившая с цинизмом и грубостью откровенность, похоже, ее покоробила. Ничего, ей придется привыкнуть к таким речам, коль скоро она хочет иметь дело с копами.

— И еще одно, — сказал я. — Каждый коп — человек чести, склонен к благородным порывам и отзывается на них, хотя тщательно это скрывает. Разумеется, я настоящих копов имею в виду. И если вам удастся в своих репортажах затронуть эти струнки, сыграть на них, то с этих пор коп — ваш друг навек. Так что не забывайте в своих писаниях, образно говоря, рассыпать крохи благородства. Это вам зачтется. Обязательно.

— Хорошо, Джек. Я постараюсь.

— Ну, раз так, все у вас будет хорошо.


Пока мы бродили по Паркер-центру и я знакомил Анджелу с народом, нам заодно удалось столкнуться в отделе нераскрытых преступлений с одним любопытным случаем. Это старое дело только что раскрыли благодаря тому, что в недрах отдела хранения доказательств министерства юстиции нашли наконец запропастившиеся куда-то анализы образцов ДНК, взятых с тела жертвы, пожилой женщины, убитой и изнасилованной двадцать лет назад, и прокрутили их через главный полицейский компьютер. Один образец полностью совпал с ДНК некоего парня, отбывавшего ныне срок в тюрьме Пеликан-Бей за попытку изнасилования, так что на преступника, которого еще не успели освободить на основании закона об условно-досрочном освобождении, завели новое дело прямо в тюрьме. Случай, конечно, не сенсационный, поскольку убийца уже находился за решеткой, но написать небольшую заметку по этому поводу все-таки стоило. Широкая публика любит читать истории о неотвратимости наказания и насчет того, что, как веревочке ни виться, конец у нее рано или поздно обнаружится. Последнее, впрочем, касалось в основном экономических преступлений.

Когда мы после похода в Паркер-центр вернулись в новостной зал, я попросил Анджелу набросать статейку — кстати, первую из серии «криминальных» со времен ее водворения в стенах «Лос-Анджелес таймс» — о только что услышанной нами истории, а сам решил любой ценой добраться до миссис Ванды Сессамс. Удивительное дело: все, что было связано с прошлой пятницей, вызывало у меня повышенную эмоциональную реакцию.

Поскольку в записях электронного коммутатора новостного зала номера телефона миссис Сессамс не осталось, я провел быструю проверку всех других электронных ресурсов «Лос-Анджелес таймс», где этот номер мог, образно говоря, «заваляться», и, не обнаружив такого, позвонил детективу Гилберту Уокеру из полицейского управления Санта-Моники. Уокер числился главным дознавателем по делу Алонзо Уинслоу, арестованного по подозрению в убийстве Дениз Бэббит. Если честно, я особых надежд на этот звонок не возлагал. Во-первых, я не знал лично упомянутого детектива, а во-вторых, Санта-Моника проходила у нас в новостях крайне редко. Это было довольно спокойное в криминальном отношении прибрежное поселение, располагавшееся между Венисом и Малибу. Там имелись, правда, проблемы с вторжениями бездомных, но серьезные преступления случались не часто. И хотя местный отдел по расследованию убийств расследовал ежегодно несколько убийств, почти все они происходили на бытовой почве и интереса для широкой публики не представляли. Что же касается убийств на пляжах, то ими занималась так называемая пляжная полиция, а они формально к Санта-Монике не относились. Убийства вообще куда чаще происходили в южной оконечности Лос-Анджелеса, так что обнаруженный в Санта-Монике женский труп в багажнике, должен был, по моему мнению, рассматриваться там как случай отнюдь не ординарный.

Мой звонок застал Уокера на рабочем месте. Детектив разговаривал со мной довольно любезно, пока я не отрекомендовался репортером из «Таймс». После этого голос у него стал словно замороженный. Что ж, такое бывает. Я проработал в этом городе криминальным корреспондентом семь лет, почти всех копов знал лично, а многих даже считал своими приятелями и источниками информации. Но иногда бывало так, что мне не удавалось связаться с человеком, который вел то или иное дело, и я, пользуясь своими связями, получал необходимую информацию через голову следователя, а подобное не забывается. Вывод: всех знать невозможно, как, равным образом, быть всеми любимым и уважаемым. Это не говоря уже о том, что пресса и полиция довольно часто вступали между собой в конфронтацию по поводу того или иного дела. Как уже было сказано выше, средства массовой информации — цепной пес общественности, защищающий ее интересы, а никому, включая полицию, не нравится, когда за вами подглядывают в процессе исполнения вашей профессиональной деятельности. Так что между двумя организациями — полицией и прессой — с незапамятных времен пробежал холодок отчуждения, и существовало, скажем так, некоторое взаимное недоверие. Настороженное отношение со стороны полиции касалось прежде всего щелкоперов — неглубоких журналистов-торопыг и любителей сенсаций, которые, быстро накропав репортаж, обращались к полицейским лишь для уточнения некоторых деталей.

— Что вам угодно? — холодно осведомился Уокер.

— Я пытаюсь найти мать Алонзо Уинслоу и подумал, что вы можете мне в этом помочь.

— А кто такой Алонзо Уинслоу?

Я хотел было сказать ему: «Бросьте, детектив, вы все отлично знаете», — но тут мне пришло в голову, что я по идее не должен быть в курсе фамилии подозреваемого. Ибо существовал закон, запрещавший обнародовать фамилии преступников, не достигших совершеннолетия.

— Ваш подозреваемый по делу об убийстве Бэббит.

— Где вы узнали это имя? Я лично ничего в данном случае подтвердить не могу.

— Я все понимаю, детектив, и не прошу, чтобы вы подтвердили имя подозреваемого. Я и так его знаю. В пятницу мне позвонила мать парня и назвала это имя. Проблема заключается в том, что она не оставила мне свой номер телефона, а мне необходимо связаться с ней, чтобы…

— Хорошего вам трудового дня, — сказал, перебив меня, Уокер и повесил трубку.

Я откинулся на спинку стула, дав себе мысленную установку напомнить Анджеле, что все сказанное мной о благородстве копов относится далеко не ко всем представителям этого племени.

— Вот черт! — громко произнес я, подытоживая свои мысли.

Потом некоторое время барабанил пальцами по столу, стремясь найти выход из создавшегося положения, и, разумеется, нашел его, подумав, что именно этот план мне и следовало задействовать с самого начала.

Сняв трубку, я позвонил детективу из Южного бюро полицейского управления Лос-Анджелеса. Этот парень, считавшийся моим приятелем и источником, принимал, насколько мне известно, непосредственное участие в задержании Уинслоу. Дело об убийстве Бэббит находилось в ведении полиции Санта-Моники, поскольку автомобиль с трупом в багажнике был обнаружен на парковочной площадке городка рядом с пирсом. Но когда всплыла информация о том, что подозреваемым является Алонзо Уинслоу, резидент южной части Лос-Анджелеса, к делу подключилось и полицейское управление Лос-Анджелеса.

Действуя согласно протоколу, полиция Санта-Моники известила о возможном подозреваемом Лос-Анджелес, где команда детективов из Южного бюро, хорошо знавшая свою территорию, в скором времени выследила и арестовала Уинслоу, после чего перевезла в полицейском автомобиле в Санта-Монику и передала местным властям. Наполеон Бразелтон — так звали моего источника в Южном бюро, участвовавшего в этом задержании. Я позвонил ему и коротко обрисовал ситуацию, честно сообщив все, что сам знал о ней. Ну почти все.

— Помнишь дело двухнедельной давности, когда в багажнике нашли тело девушки? — спросил я.

— Помню. Дело в юрисдикции Санта-Моники, — сказал он. — Мы лишь немного помогли им.

— Вы тогда взяли некоего Алонзо Уинслоу. Я звоню, чтобы навести справки об этом парне.

— Дело по-прежнему в их юрисдикции, старина.

— Я в курсе, но мне никак не удается связаться с Уокером, а других парней из полиции Санта-Моники я не знаю. Зато знаю тебя и хочу задать несколько вопросов об аресте, а не о деле.

— Что, поступили жалобы на жестокое обращение? Да мы и пальцем этого паренька не тронули.

— Нет, детектив, никаких жалоб такого рода не поступало. Насколько я знаю, все было сделано грамотно. Но мне нужно знать, где жил этот парень, взглянуть на его дом… возможно, поговорить с его матерью.

— Мысль хорошая, но он жил не с матерью, а с бабушкой.

— Ты уверен?

— Во время брифинга перед операцией нам так именно и сказали — с бабушкой. Так что мы выступили в роли больших злых волков, напавших на бабушкин домик. Папаша с ними не живет, а мать то приходит, то уходит и обретается в основном на улице. Наркоманка — что с нее взять?

— О'кей. Тогда я поговорю с бабушкой. Так где, говоришь, находится этот бабушкин домик?

— Ты что — собираешься прокатиться туда на машине и, помахав ручкой, сказать «всем привет»?

Он произнес это с известной долей иронии, и я его понял. Я был белым, и соседи бабушки вряд ли встретили бы мое появление у домика старушки радостными криками.

— Не беспокойся. Я прихвачу с собой кое-кого. Мы их числом задавим.

— В таком случае желаю удачи. Только постарайся провернуть все это в мое дежурство, которое, как известно, заканчивается в четыре.

— Постараюсь. Кстати, ты забыл назвать мне адрес…

— Квартал Родиа-Гарденс. Подожди минутку…

Он положил трубку и отправился выяснять номер дома. Пока выяснял, я подумал о том, что Родиа-Гарденс, расположенный в Уоттсе, — огромный жилой квартал, почти город. И город, надо сказать, опасный. Его назвали в честь Саймона Родиа, художника, создавшего одно из чудес Лос-Анджелеса — башни Уоттса. Но, помимо названия, ничего выдающегося в квартале Родиа-Гарденс не было. Более того, в этом месте наряду с бедностью десятилетиями процветал порок. Здесь свили себе гнездо проституция, воровство, наркомания и часто происходили убийства. Целые поколения местных жителей рождались и умирали в этом квартале, не находя в себе сил или желания вырваться за его пределы. Многие из обитавших здесь людей никогда не видели самолета и ни разу не были в театре или в кино. Да что там кино или театр — они даже на городском пляже ни разу не были.

Бразелтон вернулся на свое место, взял трубку и продиктовал мне полный адрес, добавив, что номера телефона этого семейства не знает. Я спросил, знает ли он хотя бы, как зовут бабушку, и он сообщил имя и фамилию, которые мне уже доводилось слышать: Ванда Сессамс.

Бинго! Вот и звонившая мне женщина. Она или соврала относительно того, что приходится подозреваемому матерью, или полиция, устанавливая степени родства обитателей дома, все перепутала. Как бы то ни было, теперь у меня на руках находился адрес, и скоро я, если так можно выразиться, приставлю лицо к голосу, изводившему и будоражившему меня в прошлую пятницу.

Завершив разговор с Бразелтоном, я повесил трубку, вышел из своей ячейки и отправился в фотоотдел. Там я нашел шефа отдела по имени Бобби Азмития и спросил, нет ли у него в пределах досягаемости какого-нибудь фотографа, работающего на нашу газету на правах свободного художника. Бобби заглянул в свой гроссбух и назвал мне двух парней, которые к отделу новостей отношения не имели и в настоящий момент раскатывали на своих машинах по городу в надежде сделать удачный снимок для украшения одной из газетных заставок. Я знал обоих этих вольных стрелков, в частности, чернокожего парня по имени Сони Лестер, и попросил Азмитию договориться с ним о совместной прогулке по фривею-110 для интересной работы. Азмития согласно кивнул, вызвал машину Лестера, переговорил с ним, после чего сообщил мне, что фотограф через четверть часа встретит меня у главного вестибюля, украшенного глобусом.

Вернувшись в новостной зал и проверив, как продвигаются дела у Анджелы, набиравшей текст статьи, сюжет которой мы почерпнули в отделе нераскрытых преступлений Паркер-центра, я отправился к «запруде» и подошел к столу «своего» заместителя главного редактора. Прендергаст обеими руками печатал план публикаций нашего раздела в новом номере. Прежде чем я успел что-либо сказать, он поднял на меня глаза и бросил:

— Анджела уже заслала мне «патрон».

На нашем сленге патроном назывался план будущей статьи с заглавием и указанием на примерное количество печатных знаков в законченном материале. Ближе к вечеру, когда состоится обсуждение нового номера, редакторы отделов, собравшись вокруг большого редакционного стола, будут на основании заключенной в этих «патронах» информации решать, какие статьи и заметки пойдут в печать, а какие перекочуют на страницы веб-сайта электронной версии газеты. Ну и так далее в том же духе.

— Да, она, похоже, девица хваткая, — сказал я и, с минуту помолчав, произнес: — Хотел поставить тебя в известность, что собираюсь прокатиться в южную часть города, прихватив с собой фотографа.

— Наклевывается что-нибудь интересное?

— Не знаю пока. Но когда вернусь, у меня, возможно, найдется, что тебе рассказать.

— Не возражаю.

Прендо всегда старался протянуть репортеру руку помощи, хотя сейчас, конечно, это уже не имело для меня большого значения. Тем не менее, пока кампания по сокращению штатов и интенсификации трудового процесса еще не набрала силу, он обычно предоставлял репортерам полную свободу в выражении мыслей и никогда не проверял и не сокращал их писаний, особенно у тех, кому доверял. Мне он доверял, так что мы с ним отлично ладили. В частности, я не отчитывался перед ним относительно того, где провожу рабочее время и какую тему разрабатываю. Кроме того, он всегда предоставлял мне шанс доработать свой материал и придать ему законченный вид, даже если поджимали сроки сдачи.

Я отлепился от стола Прендо и двинулся в направлении алькова, где скрывались лифты.

— Четвертаки есть? — крикнул Прендергаст мне вслед.

Я, не оборачиваясь, вскинул над головой руку и помахал ему. Это была традиция. Он всегда задавал мне вопрос о четвертаках, когда я отправлялся в странствия по городу собирать материал для очередного репортажа. Раньше, бывало, репортеры в затруднительных случаях звонили в редакцию из телефонов-автоматов — к примеру, когда оказывались в Чайнатауне. Нынче таксофонами уже никто не пользуется. Даже я. Но посыл понятен: держись и будь на связи, парень. Приятно, хотя и малость сентиментально.

Вестибюль с глобусом на углу Ферст и Спринг считался официальным входом в здание газетного комплекса. Бронзовый глобус размером с автомобиль «фольксваген» вращался на стальной оси в самом центре помещения. На глобусе были отмечены все американские и заморские бюро и представительства «Лос-Анджелес таймс», эти метки представали перед взором посетителей всякий раз, когда глобус делал оборот, хотя в связи с сокращениями финансирования многие бюро и представительства давно уже не функционировали. Мраморные стены вестибюля украшали заключенные в рамки многочисленные плакаты и фотографии, запечатлевшие важнейшие вехи в истории газеты, полученные ею Пулитцеровские премии и портреты сотрудников, ставших лауреатами этой премии. Здесь же висели портреты корреспондентов, павших при исполнении своего журналистского долга. Это был настоящий музей, в который, по моему разумению, предстояло в скором времени превратиться и самой газете. Поговаривали даже, что скоро здание будет выставлено на продажу.

Но меня, если разобраться, волновали в связи с газетой только последующие двенадцать дней. В течение этого времени мне предстояло завершить свой последний проект и написать последний криминальный репортаж.

Когда я, толкнув тяжелые деревянные двери, вышел из вестибюля, Сони Лестер уже ждал меня на парковке в служебной машине. Я забрался в салон и сообщил ему, куда ехать. Он сделал широкий разворот в виде буквы и, выехал на Бродвей и покатил мимо здания суда к требовавшемуся нам шоссе. Не прошло и четверти часа, как мы уже неслись по шоссе, держа путь в южную часть Лос-Анджелеса.

— Догадываюсь, почему меня выбрали для этого задания, — сказал Лестер, когда мы миновали центр города.

Я неопределенно посмотрел на него и пожал плечами.

— У меня лично никакой информации по этому поводу нет. Спроси Бобби Азмитию. Я лишь сказал ему, что мне нужен фотограф на колесах, и он назвал твое имя.

Лестер небрежно кивнул в ответ, давая понять, что он в мой треп не особенно верит, но ему лично глубоко на все это наплевать. Надо сказать, что газета «Лос-Анджелес таймс» имела прочную устоявшуюся репутацию борца со всякого рода сегрегацией и расовые проблемы для нее как бы не существовали. Действительно, никаких проблем на расовой почве в газете не отмечалось, но при всем том нельзя сказать, что руководство совсем уж не обращало внимания на цвет кожи или разрез глаз своих сотрудников. Обращало, да еще как, и использовало это, к своему преимуществу, с чисто практической точки зрения. Так, землетрясение в Токио освещал репортер-японец, а в случае, когда премию «Оскар» получила чернокожая кинозвезда, газета послала интервьюировать ее чернокожего репортера. Когда же пограничный патруль захватил в Калехико грузовик, в кузове которого обнаружились двадцать четыре трупа нелегальных эмигрантов, новостной отдел направил туда репортера с латинскими корнями, прекрасно говорившего по-испански. Вот так у нас в газете делались дела, и я отлично отдавал себе отчет в том, что присутствие чернокожего Лестера может обеспечить мне защиту в случае возникновения какой-нибудь заварушки в южном Лос-Анджелесе. А ничего другого мне и не требовалось. Признаться, я меньше всего думал в эту минуту о политкорректности, так как все мои помыслы были сосредоточены на задуманном репортаже.

Лестер задал мне пару вопросов о предстоящей совместной работе, и я ответил ему в нескольких словах, сообщив все, что только мог. Собственно, и говорить-то было особенно не о чем, ибо в моем распоряжении имелось очень мало информации. Тем не менее я довел до его сведения, что мы едем к женщине, пожаловавшейся на мою статью, в которой ваш покорный слуга назвал ее внука убийцей. Далее я сказал Лестеру, что надеюсь разыскать эту женщину и переговорить с ней на предмет обвинений, выдвинутых против ее внука. Возможно, добавил я, нам даже удастся опротестовать эти обвинения или часть их, особенно при условии, что она и ее внук согласятся со мной сотрудничать. Полностью я в свой план Лестера не посвятил, но считал, что он достаточно умен, чтобы самостоятельно дойти до всего остального.

Когда я закончил свой рассказ, Лестер согласно кивнул в знак того, что принимает информацию к сведению, и оставшуюся часть пути мы с ним хранили молчание. В квартал Родиа-Гарденс мы въехали примерно в час дня, когда здесь царила благолепная тишина. Занятия в школах еще не закончились, а наркоманы и наркоторговцы обычно выходили на улицы с наступлением сумерек. Иными словами, местные бандиты, дилеры и наркоманы еще почивали сладким сном в своих постелях.

Жилой комплекс как таковой представлял собой скопище двухэтажных домиков и служебных построек, выкрашенных в два цвета. Коричневый и бежевый тона доминировали на жилых зданиях, а лимонный и кремовый — на всех прочих. Растительности вокруг домов не наблюдалось, поскольку считалось, что кусты и купы деревьев могут служить целям укрывательства наркотиков и оружия. В целом квартал производил впечатление новостройки, где много чего не успели доделать, возвести и провести. Однако при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что краска на стенах домов выцвела и местами облупилась, а сами дома уже далеко не новы.

По адресу, данному мне Бразелтоном, мы без труда нашли дом миссис Сессамс и поднялись в ее апартаменты. Нужная нам квартира оказалась угловой, находилась на втором этаже и обладала декоративной лестницей с лестничной площадкой в правой части здания. Прежде чем мы двинулись к дому, Лестер вытащил из салона тяжелый кофр с фотоаппаратурой и запер автомобиль.

— Там тебе все это не понадобится, — сказал я. — Даже если она позволит фотографировать, делать это придется быстро.

— Да хоть бы вообще не пришлось снимать… Я свою аппаратуру в этом квартале в машине без присмотра не оставлю.

— Понятно…

Когда мы поднялись к апартаментам, я заметил, что передняя дверь распахнута, а за ней виднеется вторая, так называемая экранная, дверь с окном, забранным железными прутьями. Перед тем как постучать, я окинул взглядом с лестничной площадки пространство двора, но не заметил ни одной живой души ни в этом дворе, ни во дворах соседних домов. Складывалось такое впечатление, что квартал совершенно обезлюдел.

Я постучал.

— Миссис Сессамс!

Через некоторое время сквозь экранную дверь до нас донесся женский голос. Я сразу узнал его, поскольку слышал по телефону в прошлую пятницу.

— Кто там?

— Меня зовут Джек Макэвой. Мы разговаривали с вами в пятницу, когда вы звонили в «Таймс». Помните?

Экранная дверь была грязной, с многолетними наслоениями копоти и пыли на стекле, так что заглянуть внутрь апартаментов мне не удалось.

— И что вы здесь делаете?

— Приехал, чтобы поговорить с вами, мадам. В уик-энд у меня было достаточно времени, чтобы подумать о том, что вы мне сказали по телефону.

— Как, к дьяволу, вам удалось меня найти?

Судя по голосу, она подошла к экранной двери и находится по ту ее сторону, но сквозь грязное мутное стекло я различал лишь некий расплывчатый силуэт.

— Просто я узнал, где арестовали Алонзо. Выяснилось, что у вас дома.

— А что это за тип стоит у вас за спиной?

— Наш фотограф Сони Лестер. Работает в газете вместе со мной. Я, миссис Сессамс, приехал сюда, чтобы переговорить с вами о деле Алонзо. Если вдруг выяснится, что он невиновен, я приложу все усилия к тому, чтобы его освободили.

Говоря это, я подчеркнул голосом слова «если вдруг».

— Ясное дело, невиновен. Он не сделал ничего дурного.

— Мы можем наконец войти и поговорить об этом? — быстро спросил я. — Необходимо выяснить, что тут можно сделать.

— Войти я вам, так и быть, позволю, но только при условии, что вы не будете фотографировать. Никаких снимков, хорошо?

После этих слов экранная дверь слега приоткрылась. Я ухватился за дверную ручку и с силой за нее дернул. Дверь распахнулась. И я сразу же понял, что стоящая в дверном проеме женщина именно бабушка, а не мать Алонзо Уинслоу. Хотя бы потому, что на взгляд ей можно было дать не меньше шестидесяти. А еще она красила волосы, седые корни которых проглядывали сквозь спутанную темную курчавую массу, отличалась поразительной худобой — ее тело можно было сравнить разве что с ручкой метлы — и, несмотря на теплую погоду, носила шерстяной свитер и голубые джинсы. То, что по телефону она назвала себя матерью парня, было, конечно, любопытной деталью, характеризовавшей ее, но не бог весть какой серьезной. У меня появилось чувство, что эта женщина и впрямь в определенном смысле является и матерью, и бабушкой подозреваемого Алонзо Уинслоу.

Она указала нам на крохотное подобие гостиной в прихожей, где помещались диванчик и кофейный столик. И в гостиной, и в других помещениях, открывавшихся взгляду из прихожей, на всех предметах мебели лежали стопки запакованной в бумажные пакеты одежды. Некоторые пакеты были слегка надорваны, на некоторых красовались написанные от руки чьи-то фамилии и инициалы. Я услышал доносившийся снизу некий неясный шум, напоминавший приглушенный рокот барабана стиральной или сушильной машины, и сразу подумал о небольшой прачечной — маленьком частном бизнесе, располагавшемся в предоставленном властями социальном жилье. Возможно, именно по этой причине она не хотела, чтобы у нее дома фотографировали.

— Переложите куда-нибудь это барахло, присядьте и расскажите, что вы собираетесь сделать для моего Зо, — произнесла она.

Я переложил стопку бумажных пакетов с дивана на боковой столик и присел, машинально отметив про себя, что сквозь дырочки или разрывы в упаковке не проглядывало ни единого клочка ткани красного цвета. Квартал Родиа-Гарденс контролировался бандой «Крипе», и ношение одежды красного цвета, считавшегося отличительной чертой конкурирующей уличной банды «Бладз», могло навлечь на местного обитателя большие неприятности.

Лестер опустился на диван рядом со мной, поставив кофр с фотоаппаратурой на пол между ногами. Я заметил у него в руке небольшую камеру, которую он в следующую минуту, расстегнув одну из молний на кофре, спрятал в предназначавшееся для нее отделение. Все это время Ванда Сессамс стояла перед нами, не сводя с нас глаз. Но когда мы наконец уселись, придвинула к себе корзину с выстиранными вещами и начала по одной доставать их оттуда и аккуратно складывать, расправляя по швам.

— Я бы хотел поподробнее ознакомиться с делом Зо, — произнес ваш покорный слуга. — Если он невиновен, как вы утверждаете, я смогу вытащить его из тюрьмы.

Я снова сделал ударение на слове «если». Обставлялся, так сказать, Ничего не хотел обещать или гарантировать, не зная сути дела.

— Черта с два вы его оттуда вытащите. Если уж это не удалось мистеру Мейеру в суде, то у вас тем более кишка тонка!

— Насколько я понимаю, мистер Мейер — его адвокат?

— Совершенно верно. Общественный защитник. Еврей, между прочим.

По той интонации, с какой она это произнесла, у меня сложилось странное ощущение, что она чуть ли не гордится сложившимся положением. В частности, что ее внук оказался достоин того, чтобы его интересы защищал адвокат-еврей.

— Что ж, я поговорю об этом с мистером Мейером. Иногда, миссис Сессамс, газеты добиваются такого, чего никто не способен добиться. Так, если я сообщу миру, что Алонзо Уинслоу невиновен, мир, несомненно, прислушается к этим словам. Адвокатов же обычно слушают вполуха, поскольку они вечно твердят, что их клиенты невиновны, вне зависимости от того, уверены они в этом или нет. Вспомните басню о мальчике, кричавшем: «Волки! Волки!» Адвокаты так часто провозглашают невиновность своих клиентов, что, когда их подзащитный и в самом деле оказывается невиновным, люди в это не верят.

Она с недоумением посмотрела на меня, и со стороны можно было подумать, будто мои слова смутили ее или она ощутила в них некий подвох. Я же продолжал говорить, чтобы она, не дай Бог, не забрала себе что-нибудь в голову и не отказалась от моих услуг, убедив себя в моей неосновательности, легкомыслии и бесполезности.

— Итак, миссис Сессамс, я собираюсь лично расследовать это дело, а для этого мне нужно, чтобы вы позвонили мистеру Мейеру, дабы мы с ним могли объединить наши усилия. Как вы понимаете, мне необходимо пролистать дело, прочитать протокол предварительного слушания и выяснить, на чем он строит защиту. Открытие уже имело место?

— Нет у него никаких открытий. Он лишь твердит, что все будет хорошо и чтобы мы сидели тихо и не лезли куда не просят.

— Но я, миссис Сессамс, под словом «открытие» подразумевал судебный термин, означающий представление материалов дела суду. Государство в лице прокуратуры должно представить на рассмотрение защиты собранные им документы и улики, свидетельствующие против вашего внука. Уж если я возьмусь за дело Алонзо, то мне необходимо исследовать их.

Похоже, я зря расходовал порох, поскольку в этот момент все помыслы моей собеседницы неожиданно сосредоточились на совершенно ином предмете. Опустив руку в корзинку с бельем, она вытащила из нее двумя пальцами крохотные красные трусики. При этом на лице у нее проступило выражение ужаса и брезгливости, как если бы она достала из корзинки дохлую крысу.

— Ну что за глупая девчонка! Сунула, видите ли, на дно корзинки свои красные трусы! Не понимает, что ли, что играет с огнем и за это может достаться не только ей, но и другим людям?

Она направилась в угол комнаты, где стояло помойное ведро, нажала на педаль, чтобы открыть крышку, и швырнула «дохлую крысу» в помойку.

Я согласно кивнул, словно одобряя это ее деяние, после чего попытался вернуть внимание хозяйки дома к своей скромной особе.

— Миссис Сессамс, вы понимаете, о чем я говорю? О документах и уликах, которые прокуратура должна…

— Но как вы докажете невиновность моего мальчика, если прежде написали в своей статье, что всё свидетельствует против него? Между тем все эти ваши факты ложь, чистая ложь. Такое ощущение, что их подбросил сам враг рода человеческого!

Мне понадобилось не меньше минуты, чтобы подобрать нужные слова, которые дошли бы до ума и сердца этой женщины, особенно принимая во внимание то обстоятельство, что говорила она в основном на сленге квартала и щедро приправляла свою речь ссылками на Священное Писание.

— Я снова проверю все эти факты и сам сделаю выводы, — сказал я. — Когда писал эту историю на прошлой неделе, то основывался на данных, предоставленных полицией. Теперь же займусь этим делом лично. Если ваш Зо невиновен, я это узнаю. И напишу по этому поводу новую статью. Когда ее опубликуют, ваш Зо выйдет на свободу.

— Вот и хорошо. Вот и славно. Господь поможет вам вернуть моего парня домой!

— Но мне понадобится и ваша помощь, Ванда!

Я назвал ее по имени, чтобы она поняла, что отныне это и мое дело и мы с ней теперь вроде как близкие друзья или родственники.

— Когда дело касается моего Зо, я всегда готова помочь, — сказала она.

— Отлично, — проговорил я. — Теперь расскажу, что вам надо делать.

Глава третья

«Ферма»

Карвер сидел в своем офисе за закрытой дверью. Напевая что-то себе под нос, он наблюдал за огромным дисплеем, на котором отображалась информация, поступавшая с тридцати шести камер слежения. Одним движением пальца он мог изменить угол наклона той или иной камеры и при необходимости перенести привлекшую его внимание картинку в центр экрана, сильно увеличив и сдвинув другие изображения на периферию.

За конторкой расположилась Женева, читавшая роман в бумажной обложке. Он подкорректировал фокус, с тем, чтобы посмотреть, что именно она читает. Заглавия не увидел, зато рассмотрел имя автора наверху страницы: Джанет Иванович. Он знал, что Женева прочитала уже несколько книг этой писательницы, и неоднократно замечал, что, читая ее романы, она улыбалась.

Эту информацию следовало принять к сведению. В ближайшее время он отправится в книжный магазин и купит пару книг Иванович. Важно, чтобы эти книги торчали у него из пакета, когда он будет проходить мимо конторки, и Женева увидела их. Романы Иванович, став предметом обсуждения, могут сыграть роль ледокола при знакомстве, за которым может последовать более непринужденное общение и даже более близкое знакомство.

Чуть изменив с помощью тумблера на пульте положение камеры, он заметил, что открытая сумочка Женевы лежит на полу рядом с ее стулом, демонстрируя свое содержимое. Он подкрутил фокус и рассмотрел пачку сигарет, пакетик жевательной резинки, два гигиенических тампона, связку ключей, коробок спичек и бумажник. Так вот в чем дело — у нее, наверное, месячные. Возможно, по этой причине Женева почти не обратила на него внимания, когда он в первый раз вошел в вестибюль, ограничившись лишь коротким «здравствуйте».

Карвер посмотрел на часы. Дневной перерыв подходил к концу. Скоро появится Иоланда Чавес из администрации и позволит Женеве покинуть место у конторки. Итак, еще пятнадцать минут. Карвер и дальше планировал наблюдать за ней с помощью камер. И не важно, куда она потом направится: в курилку, туалет, комнату отдыха, чтобы навести красоту, — он все время будет видеть ее. У него везде камеры. Он сможет наблюдать за каждым ее шагом.

Когда Иоланда вошла в вестибюль, в дверь Карвера постучали. Он мгновенно набрал комбинацию, уничтожившую интересовавшие его картинки, вместо которых на дисплее восстановилось изображение блоков трех различных серверных «вышек». Правда, сигнала о проникновении в зал постороннего он не слышал, но подумал, что, сосредоточившись на прелестях и маленьких тайнах Женевы, мог пропустить его.

— Кто там? Войдите…

Дверь распахнулась. Оказалось, это всего лишь Стоун. Карвер расстроился, что напрасно удалил заветный экран и Женева некоторое время будет находиться вне его поля зрения.

— В чем дело, Фредди? — нетерпеливо спросил он.

— Вообще-то я зашел спросить об отпуске, — громко произнес Стоун.

Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь и, по-хозяйски придвинув к пульту стул, уселся на него, не спросив у Карвера разрешения даже взглядом.

— На самом деле плевать я хотел на отпуск, — сказал он. — Отпуск важен для тех парней, что разгуливают за стенами «фермы». Я хотел поговорить об «айрон мейденс» — железных телках. Похоже, в прошлый уик-энд мне удалось найти еще одну подходящую девицу.

Фредди Стоун был на двадцать лет моложе своего босса. Карвер заприметил его, когда под другим именем и личными данными сидел в чате «Айрон мейденс». Он попытался выследить его, но Стоун оказался слишком умен для этого и, что называется, растворился в туманных просторах Интернета.

Раздосадованный, но еще более заинтригованный, Карвер подстроил ему ловушку, создав сайт «Мамочки в кандалах.com». Ясное дело, Стоун в скором времени там объявился. На этот раз Карвер вступил с ним в прямой контакт, после чего начался танец ухаживания. Пораженный его юным возрастом, Карвер тем не менее рекрутировал парня, заставил изменить внешность и личные данные и стал его наставником.

Если разобраться, Карвер спас его тогда, но четыре года спустя Стоун окончательно распоясался, и временами Карвер просто не мог его выносить. Фредди слишком много себе позволял. Вел себя запанибратски, называл его на ты и мог — вот как сейчас — войти в операционный зал и развалиться в кресле, даже не удосужившись спросить у босса разрешения.

— Неужели? — осведомился Карвер, подпустив в голос скептические нотки.

— Ты обещал, что следующую будет позволено выбрать мне. Помнишь? — бросил Стоун.

Карвер действительно дал такое обещание, но это произошло под воздействием момента. Они ехали по шоссе, возвращаясь с пляжа в Санта-Монике, окна были открыты, ярко светило солнце, и влажный ветер с моря овевал их лица. Короче, Карвер находился тогда в таком приятном, расслабленном состоянии, что имел глупость пообещать своему молодому помощнику предоставить выбор следующей девицы ему.

Но теперь это обещание придется забрать. Честно говоря, Карверу больше всего на свете хотелось сейчас наблюдать за Женевой — увидеть, к примеру, как она меняет в туалете тампоны, — а не вести глупые дебаты со Стоуном. Тем не менее избежать этого не представлялось возможным.

— Тебе никогда не надоедает эта песенка? — осведомился вдруг Стоун.

— Что такое?

Карвер неожиданно для себя осознал, что продолжает вполголоса бубнить мотивчик, который напевал всякий раз, когда вспоминал о Женеве. Смутившись, но не подав виду, он проигнорировал вопрос парня и перешел прямо к делу.

— Так кого же ты нашел? — спросил он.

Стоун широко улыбнулся и покачал головой, как если бы ему до сих пор не верилось в свою удачу.

— Телка что надо. Имеет свой порносайт. Я скинул тебе адресок, чтобы ты досконально ее проверил, но она, уверяю, тебе понравится. Между прочим, я докопался до ее налоговых документов и установил, что за последний год она заработала двести восемьдесят тысяч баксов только на подписчиках, ежемесячно вносивших на счет ее сайта по двадцать пять долларов, для того чтобы полюбоваться, как она трахается с разными типами.

— И где ты ее нашел?

— В бухгалтерской конторе «Дьюи и Бах». На нее наслало аудит некое учреждение, известное под названием «Налоговая палата штата Калифорния», и эти парни проверяли ее подноготную. Так что все ее девяносто — шестьдесят — девяносто находились на месте. Как, равным образом, и все ее бумажки. Говорю тебе, эта телка — то, что нам надо. И сайт у нее соответствующий: «Мэнди для тебя точка ком». Это железная фурия с длинными ногами. Как раз наш тип.

Карвер почувствовал, что тут что-то не так, но ощущение было слабое и неопределенное, а он не хотел ошибиться.

— Где конкретно она живет в Калифорнии? — поинтересовался он с напускным равнодушием.

— На Манхэттен-Бич, — ответил Стоун.

Карверу вдруг захотелось протянуть руку через пульт управления и дать Стоуну по морде, так чтобы его башка врезалась в один из плазменных экранов, которые загораживала.

— А ты знаешь, где находится этот самый Манхэттен-Бич? — вместо этого спросил он.

— По-моему, где-то между Ло-Джоллой и Сан-Диего.

Карвер покачал головой.

— Во-первых, не «Ло-Джолла», а «Ла-Джолла». А во-вторых, Манхэттен-Бич находится совсем в другом месте. Он в Лос-Анджелесе, недалеко от Санта-Моники. Так что забудь об этой бабе. Нам в тех местах показываться еще долго будет нельзя. Ты ведь знаешь правила.

— Но, Карв, она просто идеально подходит для нашего дела. Я уже собрал на нее целую кучу файлов. Лос-Анджелес — большой город, и жителям Санта-Моники будет совершенно наплевать, если что-то случится на Манхэттен-Бич.

Карвер с решительным видом покачал головой:

— Можешь засунуть свои файлы туда, откуда ты их взял. Запомни: город Лос-Анджелес как бы сгорел и не существует для нас еще минимум три года. Мне плевать, какой объект ты нашел и насколько он безопасен с твоей точки зрения. Я не собираюсь из-за этого нарушать правила. И еще одно: меня зовут Уэсли, а не Уэс и тем более не Карв. Заруби это себе на носу.

Стоун опустил глаза и стал с тоскливым видом исследовать взглядом стеклянную панель пульта управления. Казалось, отказ Карвера совершенно его уничтожил.

— Вот что я тебе скажу, — произнес Карвер. — Я буду продолжать работать в этом направлении и сам найду нужный объект. Так что тебе лишь остается сидеть и ждать. Гарантирую, баба тебе понравится.

— Но в этот раз была моя очередь выбирать…

Стоун уже не сокрушался, а дулся и капризничал.

— Да, была. Но ты облажался, — сказал Карвер. — Так что очередь переходит ко мне. Почему бы тебе в этой связи не вернуться на свое место и не поработать немного? Ты еще не составил рапорты по текущему состоянию «вышек» с восьмидесятой по восемьдесят пятую. Между тем они нужны мне уже к вечеру.

— Как скажешь…

— Иди, Фредди, работай. И не вешай нос. Мы снова выйдем на охоту еще до конца этой недели.

Стоун поднялся со стула и побрел к двери. Карвер наблюдал за парнем, пока тот шел по комнате, задаваясь вопросом, сколько еще будет терпеть его выходки, пока окончательно от него не избавится. К сожалению, рано или поздно от помощников приходится избавляться. Конечно, работать с партнером всегда приятнее, чем с обычным наемником. Но со временем партнеры слишком близко подбираются к тебе и слишком много о тебе узнают. Кроме того, они начинают практиковать по отношению к тебе панибратство и называют придуманными ими глупыми прозвищами или смешными именами, а этого уже никак нельзя допускать, поскольку они свыкаются с мыслью о равноправном партнерстве и о том, что их голос при обсуждении того или иного плана равен твоему. Нет, все это неприемлемо и даже опасно. Ибо существует лишь один глава предприятия — он сам.

— Закрой дверь, пожалуйста, — сказал Карвер.

Стоун сделал, как ему было велено, и Карвер вернулся к своим дисплеям. Быстро активировав камеру в вестибюле, он увидел, что за конторкой теперь сидит Иоланда, а Женевы и след простыл. Тогда, попеременно включая и отключая камеры, он начал искать ее.

Глава четвертая

Три больших нуля

Когда мы с Сони Лестером вышли из апартаментов Ванды Сессамс, жизнь в квартале начала оживать и местные аборигены высыпали на улицы. В школах закончились занятия, а наркоманы и наркодилеры потянулись к «точкам», где обделывали свои делишки и совершали сделки по купле-продаже. Скоро парковочные площадки, места для детских игр и лишенные растительности промежутки между домами заполнились детьми и взрослыми.

Сделки по купле-продаже наркотиков представляли собой тщательно спланированные операции, в которых участвовали наблюдатели и помощники всех возрастов, провожавшие покупателя сквозь хитросплетения улиц к «торговому пункту», положение которого менялось несколько раз в день. Правительственные архитекторы, планировщики и застройщики, спроектировавшие и построившие этот квартал, даже помыслить не могли, что создали идеальную среду для распространения социальной болезни, которая так или иначе затрагивала и поражала большую часть местного населения.

Я знал об этом, поскольку неоднократно принимал участие в рейдах подразделения по борьбе с наркотиками южного Лос-Анджелеса, когда писал репортажи о войнах местных банд, промышлявших торговлей зельем, или составлял регулярные полугодичные обзоры о положении дел с наркотиками в этой части города.

Пересекая лужайку перед домом и двигаясь к парковочной площадке, где стояла наша служебная машина, мы с Лестером старались по сторонам не глазеть, смотрели все больше себе под ноги и вообще имели вид людей, углубленных в свои мысли и занятых исключительно своими делами. На самом деле мы хотели одного: как можно быстрее унести отсюда ноги. Мы уже почти добрались до нашего автомобиля, как вдруг я увидел некоего молодого субъекта, небрежно облокотившегося о крышу машины рядом с дверцей водителя. Он носил незашнурованные рабочие ботинки, приспущенные на бедрах синие джинсы, позволявшие видеть пояс его голубых трусов в стиле «боксер», и без единого пятнышка белоснежную футболку, едва ли не сверкавшую в ярких лучах дневного солнца. Упомянутый наряд являлся униформой уличной банды «Крипе», контролировавшей этот квартал. Помимо общеизвестного — «Крипе», — банда также имела сокращенное название в виде аббревиатуры ОБ, которая расшифровывалось как «Охотники на Бладз» или «Охотники за барахлом» — в зависимости от того, кто это название расшифровывал.

— Как дела? — осведомился субъект в белой футболке, поднимая голову и устремляя взгляд на нас.

— Спасибо, хорошо, — сказал Лестер. — Возвращаемся с работы домой.

— А вы, случайно, не из «по-по»?

Лестер рассмеялся так, как если бы в жизни не слышал лучшей шутки.

— Нет, парень. Мы работаем в газете.

Сказав это, Лестер демонстративно уложил свой кофр в багажник, запер его, после чего подошел к дверце водителя, где стоял парень в футболке. Тот не сдвинулся с места.

— Нам надо ехать, брат. Могу я сесть в машину?

Я стоял у другой дверцы нашего редакционного автомобиля, и в этот момент почувствовал, как внутри меня все напряглось. Если суждено произойти чему-то дурному, то это произойдет именно сейчас. Тем более что я различил краем глаза несколько парней в характерном для банды «Крипе» облачении, укрывавшихся в тени домов по краям парковочной площадки и готовых по первому знаку своего приятеля прийти ему на помощь. В том, что все они вооружены или спрятали оружие где-то поблизости, я не сомневался.

Молодой человек в белой футболке стоял, как скала, мешая фотографу открыть дверцу. Это продолжалось не менее минуты. Потом, сложив на груди руки, он обратился к Лестеру:

— О чем ты разговаривал с мамашей со второго этажа, брат?

— Мы разговаривали с ней об Алонзо Уинслоу, — сказал я, приходя на помощь Лестеру. — Мы не верим, что он убил человека, и хотим как следует копнуть его дело.

Молодой человек в белой футболке отлепился наконец от машины и повернулся в мою сторону.

— Это правда?

Я кивнул.

— Мы работаем над этим, но находимся еще в самом начале пути, поэтому и приехали сюда, чтобы лично переговорить с миссис Сессамс.

— Если так, то она наверняка рассказала вам о налоге.

— Каком налоге?

— Здесь каждый, кто занимается каким-нибудь делом, платит налог.

— Неужели?

— Да, парень. Это называется налогом улицы. Так что люди из газеты, приехавшие поговорить с ней о Зо, тоже должны заплатить его. Готов лично принять у вас деньги.

Я согласно кивнул.

— Сколько?

— Пятьдесят долларов в день.

Что ж, заплачу, подумал я. Посмотрим, что скажет потом по этому поводу Дороти Фаулер. Сунув руку в карман, я достал бумажник и открыл его. В общей сложности у меня было пятьдесят три доллара. Я быстро вынул две двадцатки и десятку.

— Получите, — сказал я, двинувшись к багажнику машины. Парень в белой футболке двинулся в том же направлении, только с другой стороны, так что Лестеру удалось отпереть дверцу, забраться в салон и включить зажигание.

— Нам пора ехать, — произнес я, вручая бандиту деньги.

— Поезжай, газетчик. Только запомни, что если вернешься сюда, то налог возрастет в два раза.

— Понятно…

Мне не следовало ни о чем его спрашивать, но я не удержался и все-таки задал один вопрос:

— Для вас не имеет никакого значения, что мы хотим вытащить Зо из тюрьмы?

Молодой человек поднял руку и потер подбородок, как если бы мой вопрос навел его на некие серьезные размышления. Я заметил у него на костяшках пальцев вытатуированное ругательное слово: ФАК, — бросил взгляд на его другую руку, украшенную буквенно-цифровой комбинацией: ДА50, — и понял, что вместе это означает «ФАК ПОЛИС», то есть «На хрен полицию». При таком отношении к властям и ко всему официальному обществу нет ничего удивительного в том, что он вымогал у нас деньги, хотя мы и хотели помочь местному парню, возможно, члену его же собственной банды. Здесь все предоставлены сами себе, каждый сражается за себя и умирает в одиночку.

Бандит рассмеялся и отвернулся от меня, так ни слова и не сказав. Похоже, он просто хотел продемонстрировать мне татуировку у себя на руках и испытал от этого немалое удовольствие.

Я забрался в машину, и Лестер, подавая кормой, начал выруливать с парковки. Я бросил взгляд в зеркало заднего вида, сподобившись узреть, как тип, только что ограбивший меня на пятьдесят долларов, выделывался в стиле «Крипс». Сначала наклонился, изобразив пантомимой, как полирует свою грубую обувь отобранными у меня двадцатидолларовыми купюрами, а потом, распрямившись, слегка подпрыгнул, ударив при этом каблуками ботинок друг о друга. Последний финт считался фирменным па «крипсов». Стоявшие по краям парковки приятели с восторгом наблюдали за его действиями, а когда он направился к ним, разразились приветственными кликами.

Сковывавшее меня напряжение начало ослабевать только тогда, когда мы выехали за пределы квартала и покатили по фривею-110 в северном направлении. Через некоторое время я выбросил из головы проклятые пятьдесят долларов и, припомнив, сколько всего было сделано за время сегодняшней поездки, пришел наконец в хорошее расположение духа. Прежде всего Ванда Сессамс согласилась сотрудничать со мной в расследовании дела Дениз Бэббит — Алонзо Уинслоу. Воспользовавшись моим мобильным телефоном, она позвонила общественному защитнику своего внука Джейкобу Мейеру и сказала, что как опекунша подзащитного дает официальное согласие на то, чтобы я получил неограниченный доступ ко всем документам и свидетельствам по этому делу. Выслушав ее, Мейер не без колебаний согласился встретиться со мной на следующее утро в перерыве между слушаниями в городском ювенальном суде. Если разобраться, выбора у него не было. Я сказал Ванде, что если Мейер откажется работать со мной, найдется множество частных адвокатов, которые ухватятся за такую возможность и будут защищать ее внука бесплатно в надежде на сенсационные статьи в «Лос-Анджелес таймс» с их именем в заголовках. Мейеру оставалось или скооперироваться со мной и получить свою порцию внимания со стороны средств массовой информации, или вообще отказаться от этого дела.

Ванда Сессамс согласилась также провести меня в тюрьму временного содержания юных преступников — чтобы я смог взять интервью у Алонзо. Но сначала я предполагал при посредстве общественного защитника основательно изучить дело парня, уделив повышенное внимание различным деталям и мелочам. Согласно моему плану интервью с Алонзо должно было лечь в основу репортажа, который я собирался написать, и мне требовался материал из первых рук. Прежде чем брать интервью, я хотел знать об этом парне все, что знали о нем судейские и копы.

Чрезвычайно удачная поездка, как на нее ни посмотри, стоившая уличного налога в пятьдесят долларов, подытожил я, и стал размышлять, как лучше преподнести свой план Прендергасту. Из этого состояния меня вывел Лестер.

— Я знаю, что ты задумал, — сказал он.

— И что же?

— Прачка, похоже, слишком глупа, а адвокат ослеплен перспективой блестящих заголовков на первой странице газеты, чтобы заметить это. А я заметил.

— О чем это ты толкуешь?

— Они все думают, что ты прискачешь на белом коне и в белых доспехах как рыцарь без страха и упрека, расследуешь это дело и вытащишь парня из тюрьмы. Но на самом деле ты сделаешь обратное этому. Используешь их, чтобы влезть в это дело, добраться до всех его сочных деталей, а потом напишешь историю о том, как шестнадцатилетний подросток стал хладнокровным убийцей. Освобождение невиновных посредством журналистского расследования уже набило оскомину, стало клише. Но забраться в мозг несовершеннолетнего преступника, показать, что у него внутри, и то, как общество проходит мимо таких парней, способствуя развитию в них порока, — это уже кое-что. Это, братец, может потянуть на Пулитцеровскую премию.

С минуту, не меньше, я хранил молчание. Лестер, что называется, взял меня тепленьким, когда я меньше всего этого ожидал. Наконец, выстроив мысленно кое-какую оборону, я заговорил снова.

— Я ничего не обещал ей, кроме того, что лично займусь этим делом. А уж куда заведет меня расследование, одному только Богу известно.

— Чушь собачья! Ты используешь ее, потому что она глупая и необразованная и не понимает твоих целей. И внучок ее скорее всего тоже глупый, необразованный и недалекий, и тебе не составит труда его обработать. Ну а адвокат готов с потрохами продать подзащитного за одни только заголовки в газете со своим именем. Скажи, ты и вправду рассчитываешь получить за это Пулитцеровскую?

Я покачал головой и ничего не сказал. Однако в следующую секунду понял, что краснею, и, чтобы скрыть это, отвернулся к окну.

— Эй, чего приуныл? — осведомился Лестер. — Я лично ничего дурного в таком подходе не вижу.

Я повернулся и посмотрел на него в упор.

— Ты чего добиваешься, Сони?

— Своего куска пирога, ясное дело. С этого дня мы будем работать в команде. Я поеду с тобой в тюрьму Силмар и в суд и сделаю полный набор снимков. Фотографии здорово украсят твои репортажи, не говоря уже о материале в целом. Его цена резко возрастет. Особенно в случае выдвижения.

Он имел в виду выдвижение на Пулитцеровскую или другую престижную журналистскую премию.

— Послушай, — сказал я, — я не рассказал об этом проекте даже своему редактору. Ты слишком забегаешь вперед. Я пока не уверен, что они согласятся…

— Проект понравится, и ты отлично об этом знаешь. Руководство сразу же заставит тебя впрячься в эту телегу, а заодно, глядишь, впряжет и меня. Нет, в самом деле, вдруг мы и впрямь огребем за эту работу какой-нибудь приз? И запомни: тебя не смогут уволить, если ты получишь, скажем, Пулитцеровскую премию.

— Ты опять забрался в своих мечтаниях черт знает куда, Сони. Это просто сумасшествие какое-то. Меня уже уволили, понимаешь? И мне осталось доработать лишь двенадцать дней, а ты все толкуешь о каких-то Пулитцеровских премиях. Да меня, можно сказать, здесь уже нет.

Я заметил, как при известии о моем увольнении у него удивленно округлились глаза. Но он довольно быстро освоился с этой мыслью и согласно кивнул, словно внося исправления в уже почти готовый сценарий.

— Тогда это с твоей стороны вроде как последнее «прощай», — сказал он. — Короче, я тебя понял. Хочешь показать им большую фигу — написать такой потрясающий материал, чтобы его включили в различные номинации, несмотря на то что тебя уже и след простыл. Так, да?

Я промолчал. Вот уж не думал, что мои заветные планы можно расшифровать с такой легкостью. Бросив взгляд в окно, я заметил, что шоссе забирает вверх, по причине чего перед моим взором стали открываться ряд за рядом все новые и новые городские дома. У многих крыши были затянуты синим брезентом, что свидетельствовало об их плачевном состоянии. В южной части города синие брезентовые шапки на домах скорее правило, нежели исключение.

— Знаешь что? — сказал Лестер. — Я хочу принять участие в твоем прощальном расследовании.


Получив доступ к документам Алонзо Уинслоу и его делу, я почувствовал, что готов обсудить проект со своим редактором. Для меня это прежде всего означало, что заместитель главного внесет его в соответствующие списки для представления на редколлегии. С мыслями об этом я, вернувшись в новостной зал, двинулся прямым ходом к «запруде», где и нашел Прендергаста, сидевшего на своем привычном месте. По обыкновению, он что-то печатал на своем компьютере.

— Привет, Прендо. Свободная минутка найдется?

Он даже не посмотрел на меня.

— Не сейчас, Джек. Мне необходимо составить план нашего раздела к четырем часам. У тебя есть что-нибудь на завтра помимо писульки Анджелы?

— Нет. Я хотел поговорить о большом новом материале.

Он перестал печатать, перевел взгляд на меня, и тут я понял, что он пребывает в некотором смущении. Должно быть, его озадачили мои слова о большом материале, поскольку он отлично знал, что до ухода мне осталось всего двенадцать дней.

— Не пугайся. Мой материал не настолько велик. Если ты сейчас занят, можем обсудить его вечером или завтра. Кстати, Анджела сдала статью?

— Нет еще. Ждет, наверное, когда ты оценишь ее творение. Можешь сделать это, чтобы она представила наконец материал? Хочу как можно скорее вставить его в нашу вебстраницу.

— Считай, что я уже его просматриваю.

— Отлично. Относительно твоего материала поговорим позже. Или можешь прислать мне квинтэссенцию своего замысла по электронной почте…

Я отвернулся от его стола и окинул взглядом зал. Признаться, я как-то подзабыл, что размерами он равен футбольному полю и что непривычному человеку отыскать в нем ячейку с нужным человеком не так-то просто. У меня, однако, не оставалось сомнений, что Анджела находится где-то рядом. Чем моложе сотрудник, тем ближе его ячейка к «запруде». Самые дальние предназначались для ветеранов, которые, как считалось, в дополнительном контроле и руководстве не нуждаются. Южный сектор назывался «Байя метро» и был заселен репортерами предпенсионного и пенсионного возраста, которые, впрочем, продолжали еще работать и выдавать на-гора ценный материал. Северный сектор именовался «Дедвуд форест», иначе говоря, «Мертвый лес». Там собрались сотрудники, которые как репортеры работали редко и мало, а больших статей так и вовсе никогда не писали. Это были, так сказать, наши священные коровы, обеспечившие себе привилегированное положение связями с политическим истеблишментом или комитетом по Пулитцеровским премиям. Или особым талантом так низко держать голову, что их не замечали даже раздававшие задания заместители редакторов и ответственные за сокращения штатов представители администрации.

В одной ячейке неподалеку от «запруды» я заприметил светлую макушку Анджелы и направился к девушке.

— Как дела?

Она от неожиданности вскочила с места.

— Извините. У меня и в мыслях не было пугать вас.

— Все нормально. Просто я с головой ушла в чтение материала…

Я ткнул пальцем в экран компьютера:

— Это, что ли, ваша история?

Она покраснела. Я обратил внимание, что она собрала волосы на затылке в узел, воспользовавшись в качестве заколки редакционным карандашом. Как ни странно, эта прическа придавала ей даже более сексуальный вид, чем прежде.

— Нет. Если честно, это материал из архива. Статья, рассказывающая о вас и об убийце по прозвищу Поэт. Все, о чем здесь написано, так ужасно…

Я склонился к дисплею. Она извлекла из архива историю, написанную двенадцать лет назад. В те времена я работал на «Роки-Маунтин ньюс» и пытался своими репортажами конкурировать с репортажами «Лос-Анджелес таймс», освещая события, разворачивавшиеся на территории от Денвера до Восточного побережья. Это была крупнейшая серия репортажей, какую я когда-либо создавал. Я лично считал ее вершиной своего журналистского творчества, даже, если хотите, высшей точкой всей своей жизни, и не любил, когда мне вольно или невольно напоминали, как давно все это было и сколько лет я уже спускаюсь с горы.

— Да, жутковатые были события… Скажите, вы уже закончили свою статью?

— Что случилось с тем агентом ФБР, в чьей команде вы состояли? Ее звали Рейчел Уоллинг, так? В одной из статей сказано, что на нее наложили дисциплинарное взыскание из-за того, что она, общаясь с вами, нарушила некие этические нормы.

— Да ничего с ней особенного не случилось. Жива и, как говорится, здравствует. Между прочим, здесь, в Лос-Анджелесе, обитает, если мне не изменяет память… Но хватит об этом. Быть может, взглянем наконец на вашу статью? Прендо хочет как можно скорее разместить ее на нашей веб-странице.

— Конечно, взглянем. Она давно уже готова. Просто я не хотела ее сдавать, пока вы не посмотрите.

— Позвольте, я для начала раздобуду себе стул…

Я притащил стул из ближайшей пустой ячейки. Анджела подвинулась, освобождая для меня место у компьютера. Устроившись таким образом, я прочитал заметку из двенадцати строк, которую она написала. Зная нашу кухню, можно не сомневаться, что ее заметку сократят до восьми, хотя в веб-изданиях можно писать больше, поскольку там нет ограничения по месту. Каждый репортер, заслуживающий этого звания, обязательно превышает планку в смысле числа строк и знаков, ибо эго говорит ему, что его материал так хорошо написан, так интересен и насыщен таким количеством любопытных деталей, что даже у самого жестокосердного редактора просто рука не поднимется сокращать его. Это заблуждение всеобщее и от издания не зависит.

Первая моя редакторская правка заключалась в том, что я вычеркнул свое имя со строчки с именами авторов.

— Как же так, Джек? — запротестовала Анджела. — Ведь мы просматривали это дело вместе.

— Совершенно верно. Но статью написали вы, и авторство будет принадлежать только вам.

Она протянула руку к клавиатуре и накрыла ладонью мои пальцы.

— Прошу вас оставить свое имя рядом с моим. Для меня это очень важно.

Я одарил ее ироническим взглядом.

— Анджела! У вас заметка на двенадцать строк, которые, возможно, урежут до восьми да еще и засунут куда-нибудь на самое дно. Это просто очередное короткое сообщение об убийстве, и ему двойное авторство просто не требуется.

— Но это моя первая история об убийстве в «Лос-Анджелес таймс», и я хочу, чтобы над ней вместе с моим стояло и ваше имя.

Ее ладонь по-прежнему покоилась на моей руке. Я пожал плечами и кивнул:

— Как скажете.

Она оставила мою руку в покое, и я снова напечатал свое имя на строке, где помещались имена авторов. Неожиданно она снова протянула руку и коснулась моей правой.

— Это та, куда вас ранили?

— Угхм…

— Можно посмотреть?

Я перевернул руку ладонью вверх и продемонстрировал ей звездчатый шрам во впадине между большим и указательным пальцами. Интересно, что пробившая мне в этом месте руку пуля в следующее мгновение поразила прямо в лицо убийцу по прозвищу Поэт.

— Я заметила, что вы не пользуетесь большим пальцем, когда печатаете, — сказала Анджела.

— Пуля порвала в этом месте сухожилие, и мне потом даже делали операцию, но полностью восстановить подвижность большого пальца так и не смогли.

— А какое при этом возникает чувство?

— Нормальное. Чувствительность-то у него осталась, просто с тех пор он не делает того, что должен.

Она рассмеялась негромким, интеллигентным смехом.

— Что такое?

— Я хотела спросить, какое испытываешь чувство, когда убиваешь такого человека.

Наша беседа становилась несколько странной. Я никак не мог взять в толк, откуда у этой женщины — девушки — такое любопытство к убийствам и смерти.

— Знаете что, Анджела? Я не люблю об этом разговаривать. Это произошло много лет назад, и, если разобраться, не я убил этого человека. У меня сложилось впечатление, что он сам повернул оружие против себя. Захотел умереть, понимаете? Ну и нажал на спуск.

— Мне нравятся истории о серийных убийцах, но я не слышала о Поэте до сегодняшнего дня, когда за ленчем незнакомые мне сотрудники упомянули в разговоре это прозвище. Тогда я поискала его в «Гугле», и нашла кое-какую информацию о нем. Теперь мечтаю заполучить написанную вами книгу. Слышала, что она была бестселлером.

— Мне просто повезло… Да, десять лет назад она считалась бестселлером. Но последние пять лет ее ни разу не переиздавали.

Я подумал, что если она услышала о Поэте и этой книге за ленчем, значит, люди судачат обо мне. Наверняка обсуждают мое увольнение и говорят, что прежде я был автором бестселлеров и самым высокооплачиваемым криминальным репортером, но все это мне не помогло.

— Готова поспорить, что дома у вас есть лишний экземпляр и вы даже можете одолжить его мне, — сказала Анджела, с вызовом посмотрев на меня.

Прежде чем ответить, я с минуту исследовал взглядом ее лицо. В этот момент она представлялась мне человеком, повернутым на смерти. Она хотела писать истории об убийствах, поскольку ей казалось, что другие криминальные репортеры и телевизионщики, описывая и показывая смерть, убирают из соображений политкорректности многие важные детали. Я не сомневался, что копы полюбят ее, и не только потому, что она хорошенькая. Эта девушка, затаив дыхание, с открытым ртом будет слушать их рассказы с места преступления со всеми кошмарными кровавыми подробностями, и они ошибочно примут ее восхищение перед мрачным обаянием смерти за восхищение их личностями.

— Обещаю поискать у себя лишний экземпляр этой книги сегодня же вечером, ну а пока давайте вернемся к вашей истории. Прендо хочет, чтобы она лежала у него в «корзинке» сразу после четырехчасового совещания.

— О'кей, Джек.

Она вскинула руки в знак капитуляции, соглашаясь с моим требованием, после чего я снова вернулся к работе и добрался до конца статьи за десять минут, сделав лишь одно исправление. Анджела нашла в Сети высказывания сына жертвы, изнасилованной и убитой в 1989 году. Этот парень весьма эмоционально выражал свою благодарность полиции за то, что она не забыла дело его матери и все-таки раскрыла его. Ну так вот: я переместил эти строки из конца в начало статьи.

— Делаю это, чтобы редактор ненароком не вырезал именно эти слова, — объяснил я. — Такая цитата дорогого стоит в глазах полицейских, и с ее помощью вы заработаете у них дополнительное очко в свою пользу. Многие копы подсознательно жаждут признания широкой публики, поскольку ради нее работают и рискуют жизнью. Поместив слова благодарного горожанина в начало, мы тем самым заложим основы того доверительного отношения между начинающим криминальным репортером и полицейскими, о котором я упоминал ранее.

— Понятно.

— Когда работа над статьей завершилась, я позволил себе одну небольшую вольность — напечатал в самом конце число «тридцать».

— Что это значит? — спросила Анджела. — Я видела такие же цифры в конце многих материалов, опускавшихся в «корзинку» редактора.

— Это своего рода традиция старой школы, — сказал я. — Когда я только еще начинал карьеру журналиста, число «тридцать» всегда ставилось в конце статьи. Если разобраться, это код, который обязан своим происхождением, как я полагаю, еще тем временам, когда вовсю пользовались телеграфом. Означает — «конец истории». В наши дни его использовать не обязательно, но многие продолжают печатать его, поскольку…

— О Господи! Вот почему, оказывается, уволенных называют людьми, попавшими в «тридцатый лист».

Я посмотрел на нее и кивнул в подтверждение, хотя, признаться, несколько удивился, что она не в курсе этого.

— Совершенно верно. Вот и я в силу традиции использую этот код, а коль скоро мое имя будет находиться рядом с вашим…

— Конечно, Джек. Какие тут могут быть вопросы? Думаю, это будет круто. Возможно, я сама буду делать так.

— И тем самым продолжите традицию, Анджела. — Я улыбнулся и поднялся. — Что вы думаете относительно того, чтобы прогуляться завтра утром в Паркер-центр и понаблюдать, как полицейские распорядятся своим ночным уловом?

Она нахмурилась.

— Вы хотите сказать, что я должна отправиться туда без вас?

— Вот именно. Поскольку у меня завтра утром встреча в суде относительно одного дела, над которым я сейчас работаю. Впрочем, я, вероятно, вернусь в новостной зал еще до ленча. Но вы, полагаю, и сами справитесь с заданием.

— Ну, если вы так полагаете… А над каким делом вы сейчас работаете?

Я коротко сообщил ей о визите в квартал Родиа-Гарде не и о своих планах в связи с делом Алонзо. Потом заверил, что у нее не будет никаких проблем с визитом в Паркер-центр, поскольку, после того как она побывала там в моей компании, ее уже авансом считают своим человеком.

— Не волнуйтесь. Все у вас получится. А когда завтра утром выйдет ваша статья, у вас обнаружится там столько друзей, что вы просто не будете знать, что с ними делать.

— Ну, если вы так считаете…

— Да, я так считаю. Но в случае чего обязательно позвоните мне на сотовый.

Потом, ткнув пальцем в материал, который она просматривала на экране своего компьютера, я осведомился:

— Ну-с, а как мы распорядимся с этим дитятей?

Это была цитата из романа «Вся королевская рать» — лучшей, на мой взгляд, книги о журналистах и журналистике, когда-либо написанной в Америке. Но Анджела, увы, на мои слова не отреагировала, и я понял, что эту книгу она не читала. Ничего не поделаешь: старая гвардия уходит, а у нового поколения свои ценности.

Вернувшись к себе в ячейку, я сразу заметил на своем телефоне часто мигавшую алую лампочку. Это означало, что в мое отсутствие мне звонили, причем неоднократно, и оставили несколько сообщений. Быстро выбросив из головы странный, хотя и не лишенный любопытства разговор с Анджелой Кук, я снял трубку и поднес к уху.

Первое сообщение поступило от Джейкоба Мейера. Он сказал, что на завтра ему назначили слушание нового дела, поэтому наша завтрашняя встреча в ювенальном суде переносится на половину десятого, то есть на полчаса позже ранее оговоренного времени. Я не имел ничего против этого. Во-первых, я мог чуть больше поспать, а во-вторых, уделить чуть больше времени подготовке к предстоящему интервью.

Второе сообщение было как голос из прошлого. Мне позвонил Ван Джексон, совсем еще зеленый тогда журналист, которого я пятнадцать лет назад натаскивал на амплуа полицейского репортера в «Роки-Маунтин ньюс». Надо сказать, что впоследствии он сделал в газете неплохую карьеру и успел подняться до поста главного редактора отдела городских новостей, пока этот печатный орган несколько месяцев назад не закрылся. Пришел конец уважаемому печатному изданию, выпускавшемуся в Колорадо на протяжении 150 лет, что явилось для меня едва ли не главным символом приближающегося тотального краха всей нашей газетной индустрии. Насколько я понял из сообщения, Джексон после закрытия газеты постоянную работу в сфере журналистики, которой посвятил всю свою жизнь, так и не нашел и находился в положении свободного художника — вернее сказать, безработного.

— Джек, — прозвучал в трубке его голос, — я слышал новость о твоем увольнении. Плохо дело, парень. Мне жаль, что так случилось. Позвони мне, и мы поплачемся друг другу в жилетку. Я по-прежнему живу в Денвере, перебиваюсь случайными заработками и ищу работу.

Потом последовало весьма протяженное молчание, и я догадался, что Джек подыскивал слова, чтобы сообщить о денверских перспективах.

— Должен сказать тебе правду, парень. В плане журналистики тут на горизонте ничего не видно. Я уже было хотел начать продавать автомобили, но и с продажей автомобилей здесь тоже все очень плохо, и большинство дилеров разорились. Приезжай, может, замутим что-нибудь вместе, торговлишкой какой-нибудь мелкой займемся по Интернету? Приезжай, а?

Я прослушал сообщение до конца, после чего стер. Сто раз подумаю, прежде чем перезвонить ему. Мне не хотелось опускаться ниже того уровня, на котором я пребывал в данный момент. Хотя в моем активе красовалось три больших нуля, кое-какие перспективы у меня все-таки были. Во-первых, я все еще числился на работе. Ну а во-вторых, у меня в компьютере лежал незаконченный роман.


Джейкоб Мейер опоздал на нашу встречу, назначенную на утро вторника. Я прождал его не менее получаса, сидя в комнате ожидания при офисе публичных защитников, назначаемых государством. Люди, не имеющие средств, чтобы нанять адвоката, полагались на правительство в плане предоставления бесплатного защитника, хотя то же самое правительство в лице прокурора возбуждало против них дело. В Конституции записано: если у вас нет средств на адвоката, вам предоставят его бесплатно, — но мне всегда казалось, что в этих строчках заключено известное противоречие. Как если бы государство занималось своего рода рэкетом, контролируя одновременно и поставку, и спрос.

Мейер оказался совсем молодым человеком, который, похоже, вылупился из стен юридического колледжа не более пяти лет назад. Тем не менее он работал в ювенальном суде, защищая еще более молодых людей, почти детей, обвиненных в убийстве. Он вышел из зала суда с пузатым портфелем таких огромных размеров, что его просто неудобно было нести за ручку, по причине чего адвокат тащил его под мышкой. Подойдя к конторке, за которой располагались секретарши офиса, и задав одной из них пару вопросов, он повернулся в мою сторону. Подойдя ближе, адвокат, прежде чем пожать мне руку, переместил свой безразмерный портфель из-под правой подмышки под левую. Мы поздоровались и назвали себя.

— Пройдем в заднюю часть помещения, — сказал адвокат. — И сразу же приступим к работе. У меня очень мало времени.

— Я вас не задержу. На данной стадии развития дела мне от вас требуется минимум.

Мы с ним двинулись по длинному, похожему на вагон коридору, почти сплошь заставленному книжными шкафами, забитыми папками с бумагами. С точки зрения пожарной безопасности этот коридор представлял собой настоящую ловушку, где правила по борьбе с огнем нарушались чуть ли не на каждом шагу. В другое время я обязательно зафиксировал бы такого рода детали и припрятал на черный день. Я даже заголовок соответствующий придумал: «Защитники общества в любой момент могут сгореть заживо», — но походя, чисто автоматически, поскольку через несколько дней мне такого рода заголовки, как и истории под ними, станут без надобности. Мне осталось написать всего одну историю и покончить с этим ремеслом навсегда.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Мейер.

Я проследовал за ним в зал для совещаний адвокатов, представлявший собой перегороженное вдоль и поперек легкими стенками просторное помещение со стоявшими в центре отгороженных клетушек столами.

— Дом, милый дом, — пропел Мейер. — Возьмите стулья из соседней секции. — Там располагался в одиночестве еще один адвокат, просматривавший бумаги. Я выдвинул стулья из-за стоявшего в клетушке второго стола и отнес их в наш загончик, после чего мы с Мейером наконец уселись.

— Итак, Алонзо Уинслоу, — сказал адвокат. — Его бабушка на редкость своеобразная женщина, не так ли?

— А уж какое своеобразное у нее окружение…

— Она сказала вам, насколько горда тем, что ей удалось заполучить для своего внука адвоката-еврея?

— Ну… в общем и целом…

— На самом деле я ирландец, но мне не захотелось разочаровывать старушку. Итак, что вы собираетесь предпринять для блага Алонзо?

Я достал из портфеля крохотный магнитофон размером с зажигалку, включил и поставил на стол между нами.

— Не возражаете?

— Ни в малейшей степени. Я бы и сам с удовольствием пользовался такими приспособлениями, если бы они здесь имелись.

— Как я уже сообщил вам по телефону, бабушка Зо совершенно убеждена в невиновности своего внука и считает, что копы задержали его по ошибке. Я пообещал ей вникнуть в это дело, поскольку именно я написал репортаж, где цитировал полицейских, убежденных в его виновности. Миссис Сессамс, являющаяся по закону опекуншей Алонзо, предоставила мне возможность контролировать это дело и иметь доступ ко всем документам, связанным с ним.

— Очень может быть, что она действительно является его законной опекуншей, хотя мне еще предстоит в этом удостовериться. Но тот факт, что она открыла вам доступ к этому делу со всеми связанными с ним документами и уликами, с точки зрения закона совершенный нонсенс. Вы понимаете меня, не так ли?

Когда мы разговаривали с ним по телефону, а рядом стояла Ванда Сессамс, он пел совсем другие песни. Я хотел напомнить ему о том разговоре и его обещании сотрудничать, но, заметив, как он метнул через плечо взгляд на сидевшего в соседней секции адвоката, понял, что эти его слова предназначаются, возможно, не столько для моих ушей, сколько для ушей этого парня.

— Несомненно, — сказал я, вместо того чтобы возмутиться. — И я знаю, что у вас имеются правила, призванные дозировать информацию такого рода, сообщаемую третьей стороне.

— Очень хорошо, что вы это понимаете. И мы, думаю, отлично с вами сработаемся, если вы будете демонстрировать подобное понимание и впредь. Я буду отвечать на ваши вопросы, но на данной стадии расследования имею полное право придержать важную информацию, касающуюся, например, основополагающих документов или улик.

Сказав это, он еще раз бросил взгляд на своего коллегу в соседней секции, чтобы удостовериться, что тот сидит спиной к нам, после чего торопливо протянул мне небольшое, похожее на тренерский свисток устройство для хранения электронных файлов, известное под названием «флешка».

— Вам бы хотелось получить данную информацию из прокурорского офиса или из полиции? — спросил Мейер.

— А кто из прокуроров занимается этим делом?

— Поначалу его передали Розе Фернандес, специализирующейся на несовершеннолетних преступниках. Теперь, однако, прошел слух, что парня будут судить как взрослого, так что ситуация с прокурором может измениться.

— Надеюсь, вы выразили протест в связи с перемещением этого дела из ювенального суда во взрослый?

— Разумеется. Моему клиенту всего шестнадцать, а школу он перестал регулярно посещать лет в десять — двенадцать. Таким образом, он является незрелым субъектом не только с точки зрения возраста, но и с точки зрения умственного развития, которое не соответствует даже уровню шестнадцатилетнего подростка.

— Полиция, однако, утверждает, что преступление совершено умело и дерзко, а также имеет в качестве составляющей извращенную сексуальную компоненту. Иначе говоря, жертву, прежде чем убить, изнасиловали, после чего совали в ее природные отверстия инородные предметы. Подобные действия напоминают пытку.

— То есть вы склоняетесь к тому, что мой подзащитный виновен?

— Полицейские сказали мне, что он во всем признался.

Мейер ткнул пальцем во флешку, которую передал мне.

— Верно, — согласился он. — Полиция так именно и сказала. Но по этому поводу мне тоже есть что сказать. Так, мой опыт свидетельствует, что если вы сажаете шестнадцатилетнего подростка на девять часов в одиночную камеру, не кормите и не поите его должным образом, лжете ему относительно существующих против него улик и не позволяете переговорить с кем-либо из взрослых — ни с бабушкой, ни с матерью, ни с адвокатом, ни с кем, — то он в подавляющем большинстве случаев готов признаться в чем угодно, лишь бы его после этого выпустили из камеры. И еще одно: меня беспокоит вопрос, в чем именно он признался, ибо моя и полиции точки зрения по этому поводу коренным образом расходятся.

Я с минуту молча смотрел на него. Наша беседа хотя и казалась мне весьма интригующей, становилась тем не менее все более загадочной. Мне было необходимо отвезти Мейера в такое место, где он смог бы говорить совершенно свободно.

— Не хотите ли выпить кофе?

— К сожалению, у меня нет для этого времени. Кроме того, я не могу обсуждать с вами все детали этого дела, о чем и поставил вас ранее в известность. Все-таки мы имеем дело с подростками, хотя государство часто об этом забывает. И самое интересное то, что прокурорский офис, собирающийся предъявить моему клиенту обвинения как взрослому человеку, насядет на моего босса и меня, если мы позволим себе нарушить правила, связанные с ограничениями в обсуждении ювенального дела. Впрочем, я не сомневаюсь, что у вас в полиции есть источники, которые быстро восполнят этот пробел.

— Несомненно.

— Вот и хорошо. Ну а теперь, если вам необходимо узнать мое мнение относительно этого дела, я скажу, что мой клиент — кстати, согласно правилам я не имею права обнародовать его имя — почти такая же жертва этого преступления, что и Дениз Бэббит. Конечно, главной пострадавшей в этом деле по праву считается Бэббит, так как именно она потеряла жизнь, это не говоря уже о том, что ее убили с невероятной жестокостью. Но и мой клиент пострадал, так как его лишили свободы и посадили за решетку за то, чего он не делал. Думаю, я смогу это доказать, когда начнутся разбирательства в суде, и будет ли это взрослый суд или ювенальный, по большому счету не имеет значения. Короче говоря, я буду защищать своего клиента изо всех сил и до последней возможности, поскольку считаю его невиновным.

Заявление Мейера показалось мне основательным, хорошо продуманным и аргументированным, так что лучшего и желать не приходилось. Тем не менее общение с адвокатом несколько меня озадачило. Мейер определенно нарушил правила, тайно передав мне флешку с некоей дополнительной информацией, и мне оставалось только гадать, зачем ему это понадобилось. Я лично видел его первый раз в жизни и никогда ничего не писал о нем, так что говорить о взаимном доверии или даже приязни, которые, бывает, возникают между автором и героем его статьи или очерка, не приходилось. Таким образом, напрашивался вопрос, ради кого, если не ради меня, Мейер пошел на нарушение правил? Ради Алонзо Уинслоу? Мог общественный защитник с портфелем, набитым папками с делами несовершеннолетних преступников, искренне верить в то, о чем только что говорил? О том, в частности, что Алонзо совершенно невиновен и даже является в этом деле жертвой?

Тут мне пришло в голову, что я зря теряю время. Следовало как можно скорее вернуться к себе в офис и посмотреть, какие сведения содержит неожиданно полученная мной флешка. Очень может быть, что я найду в этом маленьком электронном носителе информации ответы на все интересующие меня вопросы.

Я протянул руку и выключил свой маленький магнитофон.

— Благодарю за содействие.

Говоря это, я подпустил в голос саркастические нотки, с тем чтобы их различил сидевший в соседней секции адвокат. Потом я откланялся, подмигнул Мейеру и вышел из комнаты.


Вернувшись в зал новостей, я сразу направился к себе в ячейку, даже не удосужившись подойти к «запруде» или заглянуть в загончик Анджелы Кук, чтобы узнать, там ли она. Подключив флешку к компьютеру и выведя информацию на дисплей, я просмотрел названия хранившихся в ней трех файлов. Они назывались: «Общие документы», «Документы по аресту» и «Документы по факту признания». Третий файл был самый объемный. Я открыл его для первоначального ознакомления, с некоторым удивлением обнаружив, что признание Алонзо Уинслоу и прилагающиеся к нему документы насчитывают в общей сложности 928 страниц, после чего снова закрыл, предварительно сохранив в памяти компьютера. Я предположил, что раз в название файла входит слово «признание», то это скорее всего не материалы допросов из полиции, а переданные Мейеру документы из прокуратуры. Нынче миром правит электроника, поэтому меня нисколько не удивил тот факт, что девятичасовой допрос подозреваемого был передан в прокуратуру, а из прокуратуры ушел к защитнику в электронном формате. Распечатывать все эти 928 страниц на бумаге слишком накладно — да и хлопотно, если учесть, что у полиции и прокуратуры в разработке тысячи подобных дел. Если же Мейеру понадобится впоследствии печатная версия документов, то распечатывать их ему придется за свой счет, но это, как говорится, его трудности.

Сохранив файлы в памяти своего компьютера, я отправил их по электронной почте в копировальный центр газеты, чтобы при необходимости иметь под рукой нечто более осязаемое, нежели эфемерные строчки на дисплее. Я лично всегда предпочитал держать в руке бумажную копию той или иной статьи или репортажа, нежели дискету с их электронным аналогом.

Изучать документы я решил в том порядке, в каком они находились на флешке, хотя в общих чертах был знаком с предъявленными Алонзо Уинслоу обвинениями и примерно представлял себе процедуру его ареста. Первые два документа как бы закладывали фундамент для его последующего признания, каковое я считал основополагающим для своего репортажа.

Открывая файл с «Общими документами», я предположил, что это будет сравнительно небольшой отчет о действиях следственной группы, возглавляемой уже знакомым мне Гилбертом Уокером. Так и вышло. Автором документа действительно оказался Уокер, столь «любезно» разговаривавший со мной по телефону третьего дня. От этого отчета, содержавшего описание событий, предшествовавших аресту Уинслоу, я, честно говоря, многого не ожидал. Краткое изложение произошедшего заняло у Уокера всего четыре страницы, написанных в весьма специфическом стиле, а потом чуть подкорректированных для электронного документа, копию которого я в настоящее время читал. Уокер отлично знал, что этот документ будут исследовать критическим взглядом на предмет различных несоответствий и процедурных ошибок как прокуратура, так и адвокат, и прибегнул к испытанной в таких случаях мере защиты — краткости. Судя по тому, что фактов и различных описаний в его сообщении содержался минимум, он в своей миссии преуспел.

Что удивило меня в «общем документе» помимо краткости — это прилагавшийся отчет о проведенной аутопсии жертвы, рапорты сотрудников полиции, а также фотографии с места преступления. Эти документы будут мне весьма кстати, если я задумаю воссоздать в своем репортаже картину преступления.

В каждом репортере есть по меньшей мере частица гена вуайериста. Так что прежде чем приступить к чтению, я некоторое время рассматривал прилагавшиеся к рапортам фотографии. Всего в файле находилось сорок восемь цветных снимков Дениз Бэббит, запечатлевших ее в багажнике собственного автомобиля «мазда-милления», где она была обнаружена, а также в момент извлечения тела в процессе его осмотра представителями экспертизы и, наконец, в черном пластиковом мешке, в котором его увезли в морг. Помимо этого фотографии изображали интерьер автомобиля и его багажник после извлечения тела.

На одном фото было особенно хорошо видно лицо жертвы сквозь закрывавший ее голову прозрачный пластиковый пакет, стянутый на горле лигатурой, напоминавшей обыкновенную бельевую веревку. Я заметил в мертвых открытых глазах Дениз Бэббит застывший предсмертный ужас. Мне неоднократно приходилось видеть мертвых людей и на фотографиях, и в реальности, но я так и не смог привыкнуть к их глазам. Недаром один детектив — мой собственный брат, если уж на то пошло, — говорил мне, чтобы я избегал заглядывать в глаза мертвецов, мотивируя это тем, что их взгляд еще долго после этого будет преследовать меня.

У Дениз оказались именно такие глаза, чье выражение приковывало к себе, заставляя задаваться вопросом, о чем она думала, что видела и что испытала в последние мгновения перед смертью.

Покончив с фотографиями, я вернулся к текстам рапортов и донесений и прочитал их все от корки до корки, уделяя особенное внимание тем параграфам, которые считал для себя важными, и перенося эту информацию в новый, создаваемый мною документ, получивший обозначение «Полицейская история. doc». При этом я многое переписал своими словами, ибо язык полицейских рапортов, помимо прочих недостатков, обычно перегружен специфическими оборотами, акронимами и аббревиатурами. Иначе говоря, я хотел создать собственный вариант этого документа, более удобоваримый и подходящий для широкой публики.

Закончив работу, я еще раз просмотрел свою компиляцию, проверяя ее на точность и читабельность. Я знал, что многие куски из этого опуса войдут в мой репортаж в почти неизменном виде и допущенная сейчас ошибка может перейти и в публикацию.

В исправленном варианте материал выглядел следующим образом:

«Дениз Бэббит была найдена мертвой в багажнике своей машины „мазда-милления“ в 09:45 в субботу 25 апреля 2009 года патрульными офицерами из Санта-Моники Ричардом Клэди и Роберто Хименесом. Детективы Гилберт Уокер и Уильям Грейди возглавили расследование этого преступления.

Патрульных вызвал сторож парковочной площадки, обнаруживший указанный автомобиль на общественном пляже неподалеку от отеля „Каса дель мар“ в Санта-Монике. На парковке и прилегающей к ней территории автомобили позволено парковать круглосуточно, но с 9 вечера до 5 утра за парковку взимается плата и выдается соответствующий талон, каковой помещается на ветровое стекло. Сторож парковочной площадки Вилли Кортес приблизился к „мазде“, чтобы удостовериться в наличии талона, и заметил, что машина пуста, двери открыты, а в замке зажигания торчит ключ. На пассажирском месте лежала открытая дамская сумочка, содержимое которой было разбросано вокруг нее на сиденье и на полу. Почувствовав, что дело неладно, сторож позвонил в полицейское управление Санта-Моники, в результате чего на место происшествия прибыли патрульные Клэди и Хименес. Проверяя номера машины в целях установления владельца, офицеры заметили, что в том месте, где багажник соприкасается с корпусом, из щели торчит фрагмент яркого женского платья. Они забрались в салон и нажали на кнопку открывания багажника.

В багажнике находилось тело женщины, впоследствии идентифицированной как Дениз Бэббит. Она была обнажена, а ее белье, одежда и обувь лежали в багажнике поверх трупа.

Двадцатитрехлетняя Дениз Бэббит работала танцовщицей в голливудском стриптиз-баре клуба „Снейк-Пит“ и проживала в апартаментах на Орхид-стрит в Голливуде. Согласно данным полиции, год назад она подверглась аресту за хранение героина, дело приостановлено судом и решение по нему не вынесено, поскольку упомянутая Бэббит дала согласие пройти курс лечения по программе борьбы с наркотиками. Бэббит была арестована во время рейда подразделения по борьбе с наркотиками в квартале Родиа-Гарденс, когда переодетые в штатское сотрудники подразделения следили за потенциальными клиентами наркодилеров, фиксировали сделки по купле-продаже и задерживали покупателей при выходе из пункта реализации запрещенных к распространению веществ.

Среди улик в виде волос и различных волокон, найденных в салоне машины, обнаружены многочисленные фрагменты собачьей шерсти, принадлежащей собаке неустановленной короткошерстной породы. Известно, однако, что у Дениз Бэббит собаки не было.

Жертва задушена посредством надетого на голову пластикового пакета и лигатуры в виде куска обыкновенной бельевой веревки, затянутой вокруг шеи поверх пакета. Отмечены также следы лигатуры на запястьях и на ногах, в этих местах жертва связывалась в целях обездвижения во время похищения. Аутопсия показала, что жертва подвергалась сексуальному насилию, причем во второй раз — посредством введения в тело некоего инородного предмета. Обнаруженные в вагине и анусе жертвы микроскопические частицы позволяют предположить, что означенным предметом являлась деревянная рукоять метлы или иного инструмента. Улик в виде семенной жидкости или волосков насильника на трупе не найдено. Время смерти: от 12 до 18 часов до обнаружения тела.

Жертва отработала ночную смену согласно графику в упомянутом выше клубе „Снейк-Пит“ и вышла из заведения в 02:15 в пятницу, 24 апреля. Ее соседка по комнате Лори Роджерс, 27 лет, также исполняющая стриптиз в „Снейк-Пите“, сообщила полиции, что Бэббит после работы домой не вернулась и вообще не показывалась в апартаментах на Орхид-стрит всю пятницу. Равным образом она не вышла на работу в клуб в свою вечернюю смену, а на следующее утро ее тело обнаружили на пляже в багажнике собственной машины.

Установлено, что во время своего последнего выступления в клубе жертва получила в качестве чаевых около 300 долларов, однако в сумочке, найденной в машине на пляже, этих денег не оказалось.

Исследовавшие место преступления детективы установили, что субъект, бросивший на пляже машину с трупом жертвы в багажнике, предпринимал попытки уничтожить свидетельства своего присутствия в салоне посредством протирания поверхностей, где могли остаться его отпечатки пальцев, а именно: дверных ручек, рулевого колеса и ручки переключения передач. Равным образом тщательно протерты ручки дверей снаружи кузова, а также крышка багажника. Тем не менее членам следственной группы удалось зафиксировать отчетливый отпечаток большого пальца (предположительно левой руки) на поверхности интерьерного зеркала заднего вида, появившийся, по всей вероятности, тогда, когда управлявший машиной субъект по какой-то причине поправлял его.

При компьютерном сравнении означенного отпечатка большого пальца с другими отпечатками из полицейской базы данных техническими сотрудниками департамента был выявлен аналог, принадлежавший некоему Алонзо Уинслоу, 16 лет, арестовывавшемуся за продажу наркотиков в том же квартале, где Дениз Бэббит приобретала героин и подвергалась аресту годом раньше.

В результате у следствия возникла версия произошедшего. После ухода из клуба ранним утром 24 апреля жертва поехала в квартал Родиа-Гарденс в целях приобретения героина или другого наркотика. Несмотря на то что Бэббит белая, а 98 процентов населения квартала составляют горожане с темным цветом кожи, жертва чувствовала себя в этом квартале вполне комфортно, поскольку неоднократно приобретала там наркотики и была хорошо знакома с обстановкой. Очень может быть, что она лично знала некоторых наркодилеров из Родиа-Гарденс, включая и Алонзо Уинслоу.

В этот раз, однако, она была связана и похищена упомянутым Алонзо Уинслоу и, возможно, его неизвестными сообщниками. Затем жертву отвезли в некое место, где сексуально терроризировали от шести до восемнадцати часов. Судя по многочисленным лопнувшим капиллярам вокруг глаз, можно выдвинуть предположение, что жертву, помимо всего прочего, пытали удушением посредством надевания на голову пластикового пакета, снимавшегося, когда жертва теряла сознание. Натешившись, преступник окончательно задушил ее, затянув на шее лигатуру, после чего поместил в багажник ее автомобиля и отвез в находившуюся на расстоянии двадцати миль Санта-Монику, где оставил машину на пляже рядом с парковочной площадкой местной гостиницы.

Располагая в поддержку своей версии такой серьезной уликой, как отпечаток пальца, и связывая Бэббит с ее знакомым наркодилером в Родиа-Гарденс, детективы Уокер и Грейди добились разрешения на арест Алонзо Уинслоу и, получив соответствующий ордер, обратились в полицейское управление Лос-Анджелеса, с тем чтобы сотрудники последнего определили местонахождение и осуществили захват указанного Уинслоу на подведомственной им территории в порядке сотрудничества и оказания дружеской помощи. Захват прошел успешно, в результате чего подозреваемый был доставлен без всяких происшествий в воскресенье, 26 апреля, в полицейское управление Санта-Моники и помещен в камеру, где после длительных допросов сознался в совершенном убийстве. Сообщение о задержании преступника опубликовано на следующее утро».

Закрыв файл «Общие документы», я подумал, как быстро следствие вышло на Уинслоу — и все благодаря отпечатку большого пальца, который он забыл стереть с зеркала заднего вида. Непростительная небрежность. Возможно, он считал, что расстояние в двадцать миль между Уоттсом и Санта-Моникой достаточно велико, чтобы полиция могла додуматься связать его с этим убийством. Но она додумалась, и вот теперь он сидел в тюрьме в Силмаре, ругая себя последними словами за то, что прикоснулся к этому проклятому зеркалу для того, чтобы узнать, не увязался ли за ним патрульный автомобиль.

Неожиданно зазвонил стоявший у меня на столе телефон. Я бросил взгляд на идентификационный дисплей и увидел на нем имя Анджелы Кук. Честно говоря, я не хотел поднимать трубку, поскольку стремился сохранить сосредоточенность на этом деле, но Анджела, не дождавшись ответа, обязательно связалась бы с коммутатором, где ей объяснили бы, что я сижу у себя в ячейке и, похоже, слишком занят, чтобы ответить на ее звонок.

Мне не хотелось, чтобы она так думала, и я снял трубку.

— Анджела? Что случилось?

— Джек! В данный момент я в Паркер-центре. Там определенно что-то заваривается, но никто не хочет говорить мне, что именно.

— А почему вы думаете, что там что-то заваривается?

— Потому что туда понаехали представители чуть ли не всех средств массовой информации города, включая телевизионщиков с кинокамерами.

— Где конкретно вы сейчас находитесь?

— В вестибюле. Я как раз собиралась уходить, когда начала съезжаться вся эта публика.

— А вы обращались к офицеру по связям с прессой?

— Разумеется, я наводила справки. Но никто не хочет мне отвечать.

— Извините за глупый вопрос. Знаете что? Сейчас я кое-кому позвоню, а вы оставайтесь на месте на тот случай, если придется вернуться. Я скоро вам перезвоню. Кстати, вы уверены, что парни с кинокамерами именно телевизионщики?

— Похоже на то.

— Вы знаете, как выглядит Патрик Денисон?

Денисон считался главным криминальным репортером «Дейли ньюс» — единственного конкурента «Лос-Анджелес таймс» на местном уровне. Как корреспондент он был очень хорош, временами разражался эксклюзивами, и мне приходилось его догонять. Надо сказать, что для корреспондента нет ничего хуже, чем следовать по пятам своего конкурента и подбирать объедки с его творческого стола. Но в данном случае я нисколько не опасался пропустить некую сенсацию, тем более что в здание, по словам Анджелы, прибыли телевизионщики. Согласно моим наблюдениям, появление телевизионщиков обычно свидетельствовало о том, что на повестке дня некое прошлое событие и они приехали, чтобы снимать какую-нибудь пресс-конференцию. В этом городе телевизионщики не зафиксировали на свои камеры ни одной сенсации с 1991 года, когда Пятый канал вышел в эфир со скандальными кадрами избиения Родни Кинга.

Переговорив с Анджелой, я позвонил лейтенанту из отдела тяжких преступлений, чтобы узнать, что происходит. Если бы он не смог ответить мне на этот вопрос, я перезвонил бы в отдел убийств и вооруженных ограблений, а потом в отдел по борьбе с наркотиками. Я не сомневался, что скоро узнаю, почему представители средств массовой информации штурмуют Паркер-центр, как не сомневался и в том, что «Лос-Анджелес таймс» узнает об этом в последнюю очередь.

Перекинувшись словом с несколькими секретаршами, отвечавшими на вопросы в отделе тяжких, я довольно скоро добрался и до самого лейтенанта Харди. Харди находился на этой должности менее года, и я все еще с ним, так сказать, заигрывал, надеясь со временем заручиться его доверием и превратить в надежный источник информации для криминального раздела «Лос-Анджелес таймс». Назвавшись, я в непринужденной форме осведомился, чем заняты сейчас «парни Харди». Я взял себе за правило называть детективов из его отдела «парнями Харди», поскольку знал, что это тешит самолюбие лейтенанта, придает ему ощущение собственной значимости и увеличивает самооценку. Истина же заключалась в том, что он, по сути, был лишь менеджером отдела, а находившиеся под его началом детективы вели расследования вполне самостоятельно. Но считать его большим начальником и крутым парнем было частью затеянной мной игры, и этот ее элемент пришелся к месту как нельзя лучше.

— У нас сегодня все тихо, Джек, — сказал Харди. — Даже и рассказать-то не о чем.

— Ты уверен? Я слышал от одного надежного человека, что телевизионщики заполонили все здание.

— Есть такое дело. Но мы не имеем к этому никакого отношения.

Что ж, по крайней мере я выяснил, что мы не пропустили ничего интересного, связанного с отделом тяжких. Уже хорошо.

— А кто имеет к этому отношение? — спросил я.

— Чтобы узнать об этом, тебе нужно связаться с Гроссманом из офиса шефа. Это они созвали пресс-конференцию.

Тут мне стало любопытно по-настоящему. Шеф полиции почти не собирал пресс-конференций, чтобы обсудить истории, ставшие уже достоянием прессы. Обычно он сам обнародовал какую-нибудь новость, чтобы иметь возможность контролировать информацию и стяжать потом все лавры, если таковые намечались.

У меня также вызвал интерес и тот факт, что Харди упомянул капитана Арта Гроссмана, занимавшего пост начальника по расследованиям преступлений, связанных с наркотиками. Удивительное дело, но мы как-то проглядели приглашение на эту пресс-конференцию.

Я торопливо поблагодарил Харди и распрощался, пообещав, что свяжусь с ним позже. После этого позвонил Анджеле. Она взяла трубку почти мгновенно.

— Возвращайтесь в здание и поднимайтесь на шестой этаж. Намечается какая-то пресс-конференция по проблеме наркотиков в присутствии шефа полиции и Арта Гроссмана, главного по наркоте.

— О'кей. В какое время?

— Не знаю точно. Но все равно идите туда — на тот случай, если она начнется прямо сейчас. Неужели вы о ней ничего не слышали?

— Ничего! — произнесла она обиженным тоном.

— А сколько времени вы там провели, если не секрет?

— Все утро. Пыталась познакомиться с нужными людьми…

— Понятно. Итак, делайте, что я сказал. Я вам через некоторое время позвоню.

Повесив трубку, я начал действовать сразу по нескольким направлениям: отправил по телефону в отдел Гроссмана запрос относительно возможности переговорить с кем-либо из руководства, а пока эта проблема утрясалась, взялся просматривать сайт городской службы новостей. ГСН имела на своем сайте постоянно обновлявшуюся колонку новейших событий с бегущей строкой, заполненную полицейскими сводками, рапортами и отчетами с мест происшествий. Помимо всего прочего, там можно обнаружить объявления о пресс-конференциях полицейских начальников, а также узнать о ходе текущих расследований или детали недавних преступлений. Будучи криминальным репортером, я просматривал эту колонку по несколько раз в день, словно финансист — биржевую сводку. Конечно, я мог подписаться на новости из этой колонки и получать электронную почту или телефонные звонки с информацией по интересовавшим меня вопросам, но не сделал этого. Почему? Потому что я старомоден и терпеть не могу, когда меня отвлекают от размышлений постоянными звонками, свистками или другими звуковыми сигналами, которые подают современные средства коммуникации, когда пытаются связаться с вами.

Однако я не сообщил о подобной опции Анджеле. А так как она провела все утро в Паркер-центре, а я — за разбором дела Бэббит, все эти новомодные звонки и свистки миновали нас, осуществить же поиск на сайте в ручном режиме, по старинке, так никто до сих пор и не удосужился.

Итак, я начал исследовать сайт ГСН, отыскивая в колонке новостей информацию о пресс-конференции в Паркер-центре или о каком-нибудь неординарном преступлении, как вдруг раздался звонок из секретариата Гроссмана. Секретарша поставила меня в известность, что капитан уже поднялся в конференц-зал и в офисе никого из руководства нет.

Но стоило мне повесить трубку, как я обнаружил на сайте ГСН то, что искал, а именно объявление об одиннадцатичасовой пресс-конференции на шестом этаже Паркер-центра. Помимо этого информации в колонке было до обидного мало. Говорилось лишь, что будут обнародованы детали крупнейшей операции отдела по борьбе с наркотиками, проводившейся прошлой ночью в одном из жилых комплексов квартала Родиа-Гарденс.

Вот так. Не новая уже история, которой вы начали заниматься на почти теоретическом уровне, просматривая электронные носители, странным образом переплелась с совершенно конкретным отчаянным ночным полицейским рейдом. Я почувствовал, как с силой забившееся сердце начало гнать в кровь адреналин. В жизни репортера часто бывает, что новости текущего дня позволяют ему рассказать о новостях дня прошедшего больше, нежели он предполагал.

Я перезвонил Анджеле.

— Вы уже на шестом?

— Да. Но ничего еще не началось. Кстати, о чем будут трепаться? Я не хочу спрашивать об этом телевизионщиков, чтобы они не посчитали меня за дуру.

— Ну и правильно. Не спрашивайте. А трепаться будут о вчерашнем ночном рейде сил правопорядка на базу наркоторговцев в Родиа-Гарденс.

— Всего-то?

— Только не надо поспешных выводов. Дело может оказаться куда интереснее, чем вы думаете. Возможно, в определенной степени это реакция на убийство, о котором я вам вчера рассказывал. Мертвая женщина в багажнике, изнасилованная и убитая, причем, очень может быть, именно в этом квартале. Помните?

— Ох! Помню-помню…

— Анджела! Это так или иначе связано с делом, над которым я сейчас работаю. Хочу написать об этом историю и попытаться продать ее Прендо, поскольку под этим соусом можно протолкнуть и остальной материал.

— О'кей. Возможно, мы сможем работать в паре? Я лично попытаюсь извлечь максимум из того, что услышу здесь.

Я хранил молчание, но не слишком долго. Деликатность деликатностью, но и решительность не помешает.

— Нет. Я сам приеду на эту конференцию. Если она начнется до моего появления, запишите все самое важное. А потом отдайте свои заметки Прендо, чтобы он разместил их на веб-странице. Но остальное я напишу сам, поскольку это часть задуманного мной большого репортажа.

— Хорошо, Джек, — ответила она без малейших колебаний. — Вы не думайте — я не собираюсь перебегать вам дорогу. Это, что называется, ваше дитя, и вам его растить и лелеять. Но если понадобится моя помощь — только скажите.

Похоже, в попытке застолбить свой участок я малость перестарался. Мне стало стыдно, что я повел себя с девушкой как самый последний эгоист.

— Благодарю, Анджела. Позже мы все обсудим и решим, как быть. Ну а пока я скажу Прендо, чтобы включил нас с вами в сегодняшний план и оставил побольше места.


Паркер-центр доживал последние месяцы. Давшее трещину, постепенно разрушавшееся здание являлось командным и оперативным центром полиции Лос-Анджелеса на протяжении пятидесяти лет, причем последние десять официально считалось устаревшим и не приспособленным для своей деятельности. Тем не менее оно хорошо послужило городу, пережив несколько землетрясений, пару широкомасштабных бунтов и бесчисленное количество всевозможных гражданских протестных акций, демонстраций и преступлений. Это не говоря уже о том, что за годы его существования в нем состоялись тысячи всевозможных пресс-конференций вроде той, что я собирался посетить. Однако необходимо признать, что как оперативный центр и штаб-квартира здание давно не справлялось со своими функциями. В нем просто не хватало места для многочисленных отделов и подразделений полицейского управления Лос-Анджелеса, а канализационная система, равно как система обогрева и кондиционирования воздуха пришли в почти полную негодность. Здесь, кроме того, совершенно не осталось места для административных офисов, камер для задержанных и подозреваемых, а парковочные площадки постоянно работали в чрезвычайном режиме. Полы на этажах потрескались, линолеум отошел от основы, а краска на стенах местами вспучилась и облупилась. Но хуже всего было то, что здание, прошедшее сквозь ряд серьезных природных катаклизмов, не соответствовало более нормам в плане прочности и у инженеров имелись большие сомнения, что оно выдержит еще одно землетрясение. Поговаривали — то ли в шутку, то ли всерьез, — что лос-анджелесские детективы предпочитают работать на улице и как можно реже показываться в здании, чтобы не оказаться засыпанными в нем в случае следующего «большого толчка».

Оставались буквально недели до окончания строительства и открытия нового огромного полицейского центра на Спринг-стрит, в двух шагах от комплекса «Лос-Анджелес таймс». Не приходилось сомневаться, что новый центр станет последним словом в плане технологий, планировки и комфорта, не говоря уже о самом современном оборудовании, установленном в новых просторных офисах, и прослужит городу и департаменту верой и правдой следующие пятьдесят лет. Но я знал, что, когда настанет время переезда, меня в здании «Лос-Анджелес таймс» уже не будет, а мое место в отделе криминальных новостей займет красивая девушка, которая и будет посещать новый центр. Поднимаясь на скрежетавшем лифте на шестой этаж, я вдруг подумал, что это правильно, и я, уйдя из газеты, буду скучать по Паркер-центру по той именно причине, что сам такой же битый жизнью и старомодный.

Пресс-конференция была в полном разгаре, когда я вошел в большой актовый зал, находившийся рядом с офисом шефа полиции. Проскользнув мимо стоявшего в дверях офицера в форме и выхватив у него из рук несколько отпечатанных на принтере страничек с тезисами доклада, я поднырнул под устремленными на подиум объективами кинокамер — вынужденная вежливость, надо признать, — добрался до рядов стульев и опустился на свободное место. Интересно, что я посещал этот зал еще тогда, когда стульев здесь не было и в помине и посетители располагались в нем, стоя на своих двоих.

В связи с тем, что темой сегодняшней пресс-конференции стал рейд подразделения по борьбе с наркотиками, зал был забит до отказа. Аудитория выглядела очень внушительно. Я выделил из толпы взглядом представителей пяти из девяти местных телевизионных каналов, двух репортеров с радио и целую кучу репортеров из печатных средств массовой информации. Потом заметил Анджелу. Она сидела во втором ряду, держа лэптоп на коленях, и что-то печатала. Я предположил, что она в режиме онлайн и передает информацию о пресс-конференции на нашу веб-страницу прямо с места. Без сомнения, ее с полным на то правом можно было бы назвать сверхсовременной «электронной» девицей.

Я прочитал распечатку, чтобы побыстрее вникнуть в суть дела. Она представляла собой один длинный абзац — в сущности, перечисление фактов, которые шеф полиции и его заместитель по наркотикам хотели довести до сведения собравшихся.

«После убийства Дениз Бэббит, как предположительно имело место в жилом квартале Родиа-Гарденс, Южное бюро по борьбе с наркотиками при полицейском управлении Лос-Анджелеса производило в течение недели разведку указанного квартала в тех местах, где отмечалась повышенная активность торговцев наркотиками, после чего провело в квартале в предутренние часы полицейский рейд, в результате которого захвачено шестнадцать подозреваемых в торговле наркотическими веществами. Среди арестованных одиннадцать взрослых членов местной банды и пять несовершеннолетних. Во время рейда в двенадцати различных апартаментах квартала обнаружено и конфисковано значительное количество героина, крэка, кокаина и метамфетамина. В дополнение к вышесказанному полиция Санта-Моники и следственная группа окружной прокуратуры, заручившись тремя ордерами на обыск, провели оперативные действия в плане продолжения расследования дела об убийстве Бэббит и обнаружения дополнительных свидетельств против шестнадцатилетнего подозреваемого в убийстве, а также его возможных сообщников».

Просмотрев за годы работы тысячи пресс-релизов, я отлично умел читать их между строк. Так, упомянутое в бумаге «значительное количество» не имело конкретного цифрового выражения. Это означало, что объемы конфискованных наркотиков смехотворно малы. Равным образом, сведения об «оперативных действиях», предпринятых для обнаружения «дополнительных свидетельств против шестнадцатилетнего подозреваемого в убийстве», не сопровождались в пресс-релизе указанием на некий положительный результат, из чего следовало, что таковые свидетельства вряд ли получены. В противном случае результат превозносился бы до небес и сопровождался комментарием на предмет того, что благодаря обнаружению новых улик дело об убийстве получило окончательное разрешение.

В общем, все это представляло для меня лишь преходящий интерес. И повышенный выброс в кровь адреналина вызвал лишь факт, что этот полицейский рейд был задуман как ответный ход за убийство Бэббит. Между тем это мероприятие могло спровоцировать в квартале расовые волнения. Я не сомневался, что именно эти гипотетические волнения помогут мне продать материал своему начальству.

Я бросил взгляд на подиум в тот момент, когда шеф полиции уступил место на трибуне Гроссману. Капитан подошел к микрофонам и начал свое выступление с рассказа о, так сказать, военнопленных, захваченных во время рейда. На экране слева от подиума стали одна за другой появляться фотографии задержанных со списком обвинений, которые против них выдвигались.

Затем Гроссман углубился в описание деталей проведенной операции, уделив повышенное внимание тому эпизоду, когда двенадцать команд, состоявших из шести человек каждая, одновременно в шесть пятнадцать утра ворвались в двенадцать различных квартир в квартале Родиа-Гарденс. Далее он сказал, что, несмотря на напряженный характер операции, ранения получил только один офицер, да и то из-за неблагоприятного стечения обстоятельств: как говорится, оказался не в том месте и не в то время. Упомянутый офицер торопливо шел по улице, чтобы занять позицию у задней двери одного из домов, в то время как его товарищи стучали в главную дверь. В этот момент разбуженный стуком подозреваемый, опасаясь, что у него во время обыска найдут нелицензированное оружие, подошел к окну и выбросил принадлежавший ему двуствольный обрез на улицу. Так уж случилось, что при этом обрез угодил точно в голову несчастного офицера, в результате чего последний упал без сознания. Однако находившиеся поблизости парамедики быстро привели его в чувство и, оказав первую помощь, отвезли в больницу для обследования.

Неожиданно на экране появился снимок того самого парня, который третьего дня отобрал у меня пятьдесят долларов в этом квартале. Гроссман представил его как Дарнелла Хикса, двадцати одного года, и назвал «уличным боссом», на которого работали несколько молодых людей и подростков, помогавших реализовывать наркотики. Не скрою, при виде физиономии парня я испытал немалое удовлетворение и решил, что в моем завтрашнем репортаже в списке задержанных его имя и фамилия будут фигурировать на первом месте. Это был мой способ «выделываться» — своего рода маленькая месть за «выделывание в стиле „Крипе“». Этот стиль Дарнелл Хикс мне тогда продемонстрировал.

Гроссман занял у аудитории еще десять минут, доводя до сведения общественности детали, которые департамент счел нужным обнародовать, после чего настал черед журналистов. Два телевизионных репортера задали Гроссману пару-тройку легких вопросов, словно метнув в него почти невесомые мячики для игры в софтбол, которые он так же легко отбил. Надо сказать, что трудных вопросов Гроссману никто не задавал — пока не поднял руку я. Гроссман сканировал взглядом зал и заметил мою руку. Он знал и меня, и где я работаю и на мячики для софтбола с моей стороны не рассчитывал, поэтому продолжал сканировать взглядом аудиторию — возможно, в надежде увидеть руку еще одного тупого телевизионщика. Но капитану не повезло, так как телевизионщики, похоже, решили взять тайм-аут, и ему пришлось-таки повернуться в мою сторону.

— У вас вопрос, мистер Макэвой?

— Да, капитан. Хотелось бы узнать, когда вы ожидаете выступлений со стороны темнокожего населения этого квартала.

— Выступлений со стороны темнокожего населения? Мы ничего подобного не ожидаем. Неужели кто-то будет протестовать против ареста наркодилеров и бандитов? Заверяю вас, что мы добились полной поддержки местного сообщества в связи с этой операцией. У темнокожего населения просто не может быть повода для недовольства.

Я засунул эту самую «полную поддержку местного сообщества» в задний карман — на будущее — и продолжил разрабатывать затронутую мной тему:

— Хорошо известно и даже задокументировано, что проблемы уличных банд и наркотиков тревожат население Родиа-Гарденс на протяжении долгого времени. Но департамент решился на проведение здесь широкомасштабной операции только после похищения и убийства в этом квартале белой женщины из Голливуда. Вот я и спрашиваю вас, задавался ли департамент вопросом относительно того, какова будет реакция местного населения, если эта операция получит дальнейшее развитие.

Белое лицо Гроссмана порозовело. Он метнул быстрый взгляд в своего шефа, но шеф полиции даже не подумал взять ответ на этот вопрос на себя или вообще хоть как-то помочь своему заместителю. Гроссману предлагалось выпутываться из затруднительного положения самостоятельно.

— Мы… Уг-м… смотрим на это дело по-другому, — начал он. — Убийство Дениз Бэббит лишь высветило проблемы в этом квартале и привлекло к ним всеобщее внимание. Наша сегодняшняя акция и аресты помогут здешнему сообществу стать лучшим, более комфортным местом для проживания. И никакого элемента расизма во всем этом нет. Разве мы в первый раз проводим подобные рейды в этой части города?

— Но пресс-конференцию по этому поводу вы уж точно созвали в первый раз, не так ли? — спросил я, чтобы еще немного позлить капитана.

— Честно говоря, не помню, — с запинкой ответил Гроссман.

Его глаза продолжали исследовать зал в поисках поднятой репортерской руки, но никто, увы, не пришел ему на выручку.

— У меня еще один вопрос, — сказал я. — Вам удалось, получив все эти ордера на обыск по делу Бэббит, найти место, где ее держали после похищения и где, натешившись над ней вволю, в конце концов убили?

Гроссман был готов к этому вопросу и дал на него классический уклончивый ответ:

— Это дело не в компетенции нашего департамента. Поговорите с полицией Санта-Моники или с кем-нибудь из офиса окружного прокурора.

Казалось, ему самому понравилось, как он ответил, срезав меня.

Действительно, со стороны все выглядело именно так, ибо я ему вопросов больше не задавал. Гроссман же, исследовав взглядом зал в последний раз и не заметив более поднятых рук, завершил пресс-конференцию. Я стоял рядом со стулом и ждал, когда Анджела Кук протолкается ко мне в конец зала из своего второго ряда. Я собирался сказать ей, что мне нужны от нее лишь заметки, касавшиеся начала конференции, так как все остальное я зафиксировал.

Однако первым ко мне приблизился офицер в форме, у которого я взял распечатки тезисов доклада, и указал на дверь в противоположном конце зала. Я знал, что эта дверь ведет в боковую комнату, где находится оборудование для демонстрации видеофильмов или фотографий, иллюстрировавших доклады полицейского начальства.

— Лейтенант Минтер хочет кое-что вам показать, — сказал офицер.

— Отлично. А я хочу кое-что у него спросить.

Мы прошли в эту дверь, за которой я встретил поджидавшего меня Минтера, сидевшего на краю стола. Это был красивый парень со стройным мускулистым телом, гладкой, кофейного цвета, кожей и ослепительной улыбкой, открывавшей белоснежные зубы. Ко всему прочему он обладал хорошо поставленной речью, данное обстоятельство как нельзя лучше соответствовало занимаемому им посту офицера по связи с прессой. Этот пост считался весьма важным в полицейском управлении Лос-Анджелеса, что, признаться, всегда вызывало у меня некоторое удивление. В самом деле, почему окончивший полицейскую академию коп, учившийся вести расследование и палить из пушки, должен заниматься болтологией, общаясь с журналистами, вместо своей непосредственной деятельности? Конечно, благодаря должности лейтенант чуть ли не ежедневно фигурировал в полицейских сводках в разделе новостей в газетах и на телевидении, но это не имело никакого отношения к настоящей полицейской работе.

— Привет, Джек, — сказал Минтер в приятельской манере, пожимая мне руку.

Я ответил так, как если бы получил официальное приглашение на пресс-конференцию, а не узнал о ней волею случая.

— Приветствую, лейтенант. Спасибо, что пригласили для личного общения. Я как раз задавался вопросом, не могу ли я попросить у вас фотографию подозреваемого по имени Хикс. Очень нужна для моего репортажа.

Минтер согласно кивнул:

— Без проблем. Он совершеннолетний. Может, еще какие-нибудь требуются?

— Вроде нет. Думаю, обойдусь одной. В газете не очень любят перепечатывать фотографии в стиле полицейского досье.

— Забавно, что вам понадобился именно снимок Хикса.

— А что тут такого?

Он сунул руку за спину и взял со стола, на краю которого сидел, папку из манильского картона. Открыв ее, протянул мне фотографию восемь на десять. Определенно она была сделана с помощью оборудования для слежения, о чем свидетельствовали цифры полицейского кода, проставленные в углу. Но самое интересное заключалось в другом. На снимке красовался я в момент передачи Дарнеллу Хиксу пятидесяти долларов. Эту сумму тот назначил в качестве уличного налога. По крупному зерну на снимке я мгновенно определил, что снимок сильно увеличен и фотографировали со значительного расстояния и под низким углом. Представив себе парковочную площадку, где происходил акт передачи купюр, я вспомнил, что находился в самом центре Родиа-Гарденс, и сделать этот снимок можно было только из окна одного из домов, окружавших парковку. Теперь я знал, что понимал Гроссман под словами «полная поддержка местного сообщества». По крайней мере один из обитателей Родиа-Гарденс позволил полицейским использовать свои апартаменты в качестве наблюдательного пункта.

Я помахал фотографией у него перед носом.

— Предлагаете мне наклеить ее в свой альбом для газетных вырезок и снимков?

— Нет. Просто хочу, чтобы вы рассказали мне, что тогда произошло. Если у вас проблема, Джек, я могу вам помочь.

Сказав это, он одарил меня своей ослепительной, ничего не выражавшей дежурной улыбкой. Однако я был не так прост и сразу понял, откуда ветер дует. Он пытался давить на меня. Фотография, отосланная боссу или конкуренту, могла навести на ненужные размышления. Сообразив все это в долю секунды, я ответил Минтеру такой же ослепительной улыбкой.

— Что вам нужно от меня, лейтенант?

— Нам бы не хотелось возбуждать противоречивые мнения там, где для этого нет оснований. Посмотрите на это фото. Оно может иметь различные толкования. Вам это надо?

Его посыл был ясен как майский день: «Не смейте затрагивать тему расовых противоречий в Родиа-Гарденс». Минтер отлично знал, что «Лос-Анджелес таймс» является в городе средством информации номер один и пользуется максимальным доверием читателей. И стоит ей только поместить на своих страницах статью, затрагивающую эту тему, как за ней потянутся другие печатные органы и телевизионщики. Если же «Лос-Анджелес таймс» не будет муссировать этот вопрос или спустит на тормозах, то другие средства массовой информации вполне удовлетворятся версией, предложенной Гроссманом.

— Похоже, вы еще не читали меморандум, лейтенант, — сказал я. — Между тем в газете мне дали пинка. В пятницу я получил в розовом конверте уведомление об увольнении. И теперь вы ничего не можете мне сделать. Мне осталось доработать последние две недели, после чего я автоматически оказываюсь за дверью. Так что вы можете сколько угодно посылать эту фотографию моему начальству. Если хотите, я сам передам ее Дороти Фаулер — редактору новостного отдела. Но это ничего не изменит в плане того, что я говорю или о чем собираюсь писать. Да, чуть не забыл! Скажите, парни из разведывательного отдела Южного бюро в курсе, что вы имеете обыкновение демонстрировать представителям общественности фотографии оперативного характера? Это, знаете ли, может дурно отразиться на разведывательной работе, лейтенант!

Я снова помахал фотографией у него перед носом, чтобы он мог оценить ее с этой точки зрения.

— Если разобраться, этот снимок говорит не столько обо мне, сколько о команде, ведущей наблюдение в этом квартале из окон одного из домов. Если парни из банды «Крипе» увидят его, то, вполне возможно, устроят в этом квартале большую охоту на ведьм. Надеюсь, вы помните, что произошло пару лет назад на Блайт-стрит, не так ли?

Улыбка на губах Минтера стала как наклеенная, а глаза затуманились от происходившего в его голове мыслительного процесса. Около трех лет назад полиция проводила подобный рейд на территории, контролировавшейся бандой торговцев наркотиками латиноамериканского происхождения. Улица Блайт-стрит в Ван-Нисе являлась у них основной торговой магистралью, по ней-то и был нанесен главный удар. Когда представленные разведкой фотографии сделок по купле-продаже наркотиков были предъявлены адвокатам арестованных, оставшиеся на свободе члены банды довольно скоро вычислили, из окон какого дома производилось фотографирование, и однажды ночью забросали этот дом бутылками с горючей смесью. В результате сгорела заживо в своей постели шестидесятилетняя женщина. Тогда полиция огребла по полной от средств массовой информации за преступную небрежность, и я не сомневался, что Минтер в курсе этого фиаско и не хочет его повторения.

— Мне пора бежать, — сказал я Минтеру. — Писать надо, знаете ли. А нужную мне фотографию я получу без проблем в отделе связей с прессой. Спасибо за содействие, лейтенант.

— Будьте здоровы, Джек, — произнес Минтер спокойным деловым тоном, как если бы никакой перепалки между нами и не происходило. — Надеюсь, мы еще увидимся до вашего ухода из газеты?

Я открыл дверь и вышел в конференц-зал. Несколько телевизионщиков там еще присутствовали и занимались упаковкой аппаратуры. Я огляделся в надежде увидеть Анджелу Кук, но она, как выяснилось, меня не дождалась.


Забрав в отделе связей с прессой фотографию Дарнелла Хикса, я вернулся в здание «Таймс» и поднялся на третий этаж, в зал новостей. К столу своего редактора я не подошел, поскольку уже отправил ему по электронной почте развернутый план статьи по поводу недавнего полицейского рейда. У меня был план: сделав несколько звонков и просмотрев дополнительный материал, попытаться нарастить плоть вокруг скелета и уже после этого отправиться к Прендо, чтобы убедить его в большом потенциале репортажа и предложить ему дать мой материал на первых полосах не только нашей вебстраницы, но и печатного издания газеты.

Когда я вошел в свою ячейку, перепечатанный 928-страничный файл с признанием Уинслоу, как, равным образом, и другие материалы, отданные мной в копировальный отдел, уже лежали на краю стола и дожидались меня. Я сел за стол, подавив усилием воли почти необоримое желание немедленно погрузиться в чтение распечаток, содержавших исповедь подозреваемого. Затем, отодвинув во избежание соблазна как можно дальше от себя пачку бумаг толщиной шесть дюймов, включил компьютер, вывел на монитор адресную книгу и начал просматривать ее в поисках адреса и номера телефона достопочтенного Уильяма Тречера. Последний являлся главой Ассоциации служителей церкви южного Лос-Анджелеса, и его мнение об обстановке и событиях в этой части города всегда резко расходилось с мнением руководства управления.

Я уже поднял трубку, чтобы позвонить Попу Тречеру, под этим прозвищем священник был известен среди своей паствы и сотрудников новостного зала, как вдруг почувствовал присутствие у себя в ячейке еще одного человеческого существа. Я поднял голову и увидел Алана Прендергаста.

— Ты что — не получил мое сообщение? — спросил он.

— Нет. Я только что вернулся и хотел позвонить Попу Тречеру, прежде чем заняться другими делами. А в чем дело? Случилось что-нибудь из ряда вон выходящее?

— Я хотел поговорить с тобой по поводу статьи.

— Разве ты не получил ее развернутый план? Позволь мне все-таки быстренько позвонить Тречеру и переговорить с ним. Возможно, после этого у меня появится интересный дополнительный материал.

— Я не сегодняшнюю твою историю имею в виду. Кук уже готовит ее к публикации с кое-какими своими добавлениями. Я хочу узнать поподробнее о задуманном тобой большом репортаже, поскольку через десять минут начнется обсуждение перспективных планов новостного отдела.

— Погоди-ка. Что значит: «Кук уже готовит ее к публикации с кое-какими своими добавлениями»?

— То и значит, что она сидит и пишет ее. Вернувшись с пресс-конференции, Кук сообщила мне, что вы работаете над этой статьей вместе. Она и Тречеру уже позвонила и узнала у него кое-что любопытное.

Я едва не брякнул, что мы с Кук не договаривались, что будем работать вместе. Это была моя история, и я так прямо ей об этом и сказал.

— Итак, что ты раскопал, Джек? Я правильно понимаю, что этот твой большой репортаж имеет отношение к сегодняшним событиям?

— В определенном смысле, — пробормотал я. Надо сказать, что действия Кук меня весьма озадачили. Конечно, в конкуренции репортеров нет ничего необычного, но я не ожидал, что она будет лгать, чтобы влезть в дело, которым занимался я.

— Конкретнее, Джек. У меня мало времени.

— Конкретнее? Хорошо. Да, мой репортаж повествует об убийстве Дениз Бэббит, но я собираюсь разрабатывать эту тему, сосредоточив основное внимание на подозреваемом. Хочу рассказать во всех подробностях, почему полиция обвиняет в этом убийстве шестнадцатилетнего парня по имени Алонзо Уинслоу.

Прендо кивнул.

— Ты в теме?

Прендо осведомлялся, насколько глубоко я влез в это дело. Его не интересовал материал, где на каждом шагу будут встречаться фразы типа: «по мнению компетентных источников» или «полиция считает, что…» Чтобы представить новый проект руководству, ему требовалось нечто более существенное, нежели обтекаемые «возможно» или «очень может быть». Он хотел получить криминальную историю из гущи реальной жизни, которая шла бы куда дальше сегодняшней дежурной статьи, описывавшей уже известные всем события, и могла бы потрясти воображение читателя. Иными словами, ему были нужны перспектива, глубина суждений и точность в описаниях и оценках, которыми всегда славилась «Лос-Анджелес таймс».

— Я завязан с этим делом напрямую и уже договорился о сотрудничестве с бабушкой подозреваемого и его адвокатом. Вероятно, завтра я отправлюсь в тюрьму, чтобы проинтервьюировать этого парня.

Сказав это, я ткнул пальцем в толстенную пачку бумаг, лежавшую у меня на столе:

— Это настоящий клад. Исповедь подозреваемого на девятистах страницах. Вообще-то мне не положено владеть этим документом, тем не менее удалось его заполучить. И никто, кроме меня, не смог бы этого сделать.

Прендо снова кивнул, на этот раз одобрительно. Судя по выражению его лица, он в данный момент напряженно размышлял, как лучше продать эту историю руководству. Выйдя на секунду из ячейки, он схватил первый попавшийся стул и вернулся с ним ко мне.

— У меня есть идея, Джек, — сказал он, усаживаясь рядом и наклоняясь к вашему покорному слуге. Интересное дело: сегодня он слишком часто называл меня по имени, слишком близко наклонялся ко мне, нарушая мое личное пространство, и вообще держал себя со мной так, как прежде никогда себе не позволял. Все это казалось мне странным и, надо сказать, приятных чувств не вызывало. Что-то за всем этим крылось.

— И в чем она заключается, Алан?

— Что, если в своем репортаже ты расскажешь не только о том, как этот парень стал преступником? Что, если присовокупишь к нему историю, как эта девушка стала жертвой убийства?

Я с минуту обдумывал это предложение, после чего медленно наклонил голову. И совершил ошибку, поскольку, когда начинаешь с кем-то соглашаться и говорить «да», сказать потом «нет» гораздо труднее.

— Разделенное внимание потребует больше усилий и времени.

— Нет, не потребует, поскольку у тебя в фокусе по-прежнему останется только этот парень. А ту часть истории, которая будет повествовать о жертве, возьмет на себя Кук. Ну а потом, Джек, ты пройдешься по материалу рукой мастера и свяжешь обе эти линии воедино. И тогда, Джек, у нас на руках окажется убойный репортаж, достойный первой колонки.

Первая колонка первой страницы ежедневно резервировалась для главного материала номера. Она считалась визитной карточкой газеты, и туда попадали, не побоюсь этого слова, выдающиеся материалы, привлекавшие всеобщее внимание. Если история была безупречно написана, имела тщательно проработанный, лихо закрученный сюжет и интересных героев, то она попадала в эту самую колонку и по выходе номера мгновенно становилась хитом. Интересно, подумал я, знает ли Прендергаст, до какой степени он искушает меня? За семь лет работы в «Таймс» я не написал ни одной истории, которая заслужила бы чести быть опубликованной в первой колонке. Подумать только! За две тысячи рабочих дней мне так и не удалось стать автором «материала номера». И вот теперь Прендо предлагал такую возможность, позволявшую мне покинуть газету с гордо поднятой головой. Более того, он водил ею у меня перед носом словно здоровенной красной морковкой.

— Это она подкинула тебе эту идею?

— Кто?

— Как кто? Кук, конечно.

— Нет, парень. Эта мысль пришла в голову мне. Причем только что. Ну и что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, кто займется текущими делами, пока мы с Кук будем трудиться над созданием совместного шедевра.

— Вы же и займетесь. В паре-то удобнее. А в случае необходимости я постараюсь прислать вам в помощь ребят из группы широкого профиля. Брось, Джек; даже если бы ты работал над материалом один, мне бы все равно пришлось привлекать тебя к текущей работе.

Я вспомнил о репортерах так называемого широкого профиля, чьи криминальные репортажи и статьи отличались поверхностностью, легковесностью и дилетантизмом. Так писать на нашу тему нельзя. С другой стороны, что я так беспокоюсь об этом? До ухода из газеты мне осталось доработать жалких одиннадцать дней.

Если честно, я ни на секунду не поверил в россказни Прендергаста и его посулы опубликовать мой репортаж на первой полосе. Но не мог не признать, что его предложение — не важно, он был его инициатором или Кук, — пошло бы работе только на пользу. При таком раскладе я получал куда больше шансов добиться поставленной перед собой цели.

— Репортажу можно дать общее название «Коллизия», — сказал я. — Он будет повествовать о том, как и при каких обстоятельствах встретились эти двое — убийца и жертва — и как они, повинуясь судьбе, шли по жизненному пути навстречу друг другу.

— Отличное название! — вскричал Прендергаст. Потом поднялся и одарил меня широкой улыбкой. — Мне пора на встречу с нашими газетными бонзами. Почему бы вам с Кук, пока я буду отсутствовать, не объединиться и не набросать ближе к вечеру общий план работы? Я собираюсь поставить руководство в известность, что репортаж выйдет полностью еще до конца недели.

Я обдумал его слова. Времени, конечно, маловато, но успеть можно. Кроме того, я знал, что при необходимости всегда сумею выторговать день или два.

— Договорились.

— Вот и хорошо, — сказал Прендо. — Ну, я побежал…

С этими словами он торопливо вышел из ячейки и отправился на заседание. Я же сел к компьютеру и, старательно подбирая слова, отправил Анджеле Кук электронное сообщение, предлагая встретиться в кафетерии и поговорить за чашкой кофе. В моем послании не содержалось ни единого намека на то, что я огорчен сложившейся ситуацией или держу на нее зло. Она ответила мне почти мгновенно, написав, что спустится в кафетерий через четверть часа.

Поскольку сегодняшний репортаж взялась писать Анджела и у меня до встречи с ней оставалось пятнадцать минут, я пододвинул к себе толстую пачку листов и стал читать признание Алонзо Уинслоу.

Интервью с ним проводили работавшие по этому делу детективы Гилберт Уокер и Уильям Грейди из полицейского управления Санта-Моники. Оно началось в воскресенье, 26 апреля, в 11 часов утра, примерно через три часа после того, как Уинслоу был доставлен в Санта-Монику и заключен в камеру. При интервью использовалась стандартная форма «вопрос — ответ», содержавшая очень мало описаний. Читать его было легко, поскольку и вопросы, и ответы поначалу отличались лапидарностью. Все это чем-то напоминало игру в пинг-понг.

Детективы начали с того, что зачитали Уинслоу его права и, принимая во внимание шестнадцатилетний возраст подозреваемого, заручились подпиской с его стороны относительно того, что он понимает, о чем идет речь. Потом детективы задали ему серию стандартных вопросов, какие обычно задают при интервьюировании несовершеннолетнего. Означенные вопросы предназначались для выяснения, понимает ли несовершеннолетний разницу между добром и злом в широком смысле этого слова. Когда с этим было покончено, начался собственно допрос, который я бы скорее назвал своеобразным словесным поединком.

Уинслоу пал жертвой собственной самоуверенности и допустил древнюю как мир ошибку, решив, что он умнее следователей и сможет перехитрить их. Он не только надеялся убедить их в своей полной непричастности к этому делу, но, похоже, и выведать кое-какую информацию о том, что им известно, и вообще о ходе расследования. Так что он охотно согласился разговаривать с ними — ибо какой подросток, не чувствующий за собой вины, откажется от разговора с полицейскими? — и они играли с ним как кошка с мышкой. Улыбались, кивали, делали вид, что верят каждому слову, и с готовностью записывали все его невероятные объяснения и лживые ответы.

Я быстро пролистал около двухсот страниц, где Уинслоу все отрицал, утверждал, что знать ничего не знает и не видел ничего, даже отдаленно касавшегося убийства Дениз Бэббит. Тогда, в самом разгаре завязавшейся между ними непринужденной беседы, детективы неожиданно озадачили парня вопросом относительно его местонахождения в ночь убийства. Они надеялись или поймать его на явной лжи, чтобы потом, когда она выплывет наружу, ткнуть парня в нее носом, или — что было для них равно полезно — установить некий реальный факт, который, взятый в качестве отправной точки, помог бы им строить допрос в дальнейшем.

Уинслоу ответил им, что спал дома и его «мамаша» — читай: Ванда Сессамс, — может это подтвердить. Он также продолжал отрицать свое знакомство с Дениз Бэббит и говорил, что никогда даже не слышал о ней. Кроме того, он в очередной раз повторил, что ничего не знает о ее похищении и убийстве. Он стоял на этом как скала, но, начиная со страницы 305, детективы начали лгать и расставлять ему ловушки.

Уокер:

— Нет, Алонзо, так дело не пойдет. Пора уже сказать хоть что-нибудь. Надеюсь, ты не думаешь, что твои постоянные «нет» и «я ничего не знаю», помогут тебе выйти отсюда? Мы в курсе, что кое-что тебе все-таки известно. Я лично в этом не сомневаюсь, сынок.

Уинслоу:

— Ни черта я не знаю. Я даже не видел ту девушку, о которой вы все время упоминаете.

Уокер:

— Неужели? Тогда как ты оказался на записи, запечатлевшей тебя выходящим из машины, брошенной на парковочной площадке у пляжа?

Уинслоу:

— О какой такой записи вы говорите?

Уокер:

— О той, что сделана видеокамерой, установленной на парковке. Она зафиксировала, как ты выходишь из этой машины. Кроме тебя, согласно записи, никто к этой машине даже не приближался до того времени, пока в ее багажнике не обнаружили труп. Эта запись возлагает вину за убийство на тебя, парень.

Уинслоу:

— Нет, это был не я. Я этого не делал.

Насколько я знал из документов суда, предоставленных мне адвокатом, никакой видеозаписи, где была бы зафиксирована стоявшая на пляже у парковки «мазда» жертвы, не существовало. Но я также знал, что Верховный суд США не возражал против того, чтобы полицейские лгали подозреваемым «для пользы дела» и в том случае, если ложь не могла повредить невиновным. Следователи же, отталкиваясь от оставленного Уинслоу отпечатка пальца, априори определили его как виновного и толковали установку суда расширительно, то есть не останавливались ни перед какой ложью, чтобы подтвердить его причастность к убийству, что, как я понял, и заставило Уинслоу в конечном счете сдать свои позиции.

Однажды я написал репортаж о допросе, во время которого детективы продемонстрировали подозреваемому полиэтиленовый пакет, маркированный значком «Вещественное доказательство», где хранился пистолет, использованный в убийстве. На самом деле этот пистолет не был реальным орудием преступления и лишь являлся копией. Но когда подозреваемый увидел его, то сразу сознался в убийстве, поскольку решил, что полицейские нашли-таки его пушку и теперь у них на руках все козыри. И хотя преступник был изобличен, у меня, честно говоря, этот полицейский трюк добрых чувств не вызвал. Мне вообще кажется недопустимым, когда представители закона используют ложь и различные трюки для доказательства вины подозреваемого, — не говоря уже о том, что это делается с одобрения Верховного суда.

Я продолжил просматривать документы допроса и пролистал еще около сотни страниц, когда у меня в ячейке зазвонил телефон. Я бросил взгляд на дисплей и понял, что зачитался и опоздал на встречу с Анджелой.

— Анджела? Извините, ради Бога, за опоздание, но меня, что называется, одолели дела. Сейчас же спускаюсь к вам.

— Поторопитесь, пожалуйста. У меня тоже дел невпроворот. В частности, надо закончить сегодняшнюю историю.

Я сбежал по лестнице на первый этаж и присоединился в кафетерии к Анджеле. На столике перед ней стояла пустая чашка. Я опоздал на двадцать минут, и ей пришлось пить кофе в одиночестве. Помимо чашки на столике помещалась стопка бумажных листов печатной стороной вниз.

— Не желаете ли еще одну чашечку кофе с молоком?

— Нет, спасибо.

— О'кей.

Я огляделся. Время близилось к вечеру, и в кафетерии почти никого не было.

— Джек, в чем дело? Мне уже пора возвращаться наверх…

Я посмотрел на нее в упор.

— Просто я хотел сказать вам с глазу на глаз, что мне не понравилось, как вы повели себя в случае с утренней историей. Если разобраться, это мой сюжет, и я еще утром поставил вас в известность, что мне нужна эта статья, поскольку она является составной частью задуманного мной большого материала, над которым я в данный момент работаю.

— Извините. Я сильно переволновалась, когда вы начали задавать на пресс-конференции острые вопросы, и, вернувшись в новостной зал, неверно оценила положение вещей. Вероятно, выдавая желаемое за действительное, я брякнула, что мы с вами будем работать над этим материалом вместе. Прендо же велел мне немедленно приступить к написанию статьи.

— Вы именно тогда сказали Прендо, что готовы подключиться к написанию большого репортажа?

— Ничего такого я не говорила, и не понимаю, на что вы намекаете…

— Когда я вернулся, он заявил мне, что теперь мы с вами будем работать в паре, причем я возьму на себя разработку линии убийцы, а вы — линии жертвы. — Тут я решил, что называется, взять ее «на пушку» и проверить кое-какие свои догадки. — Он, кроме того, сказал, что это была ваша идея.

С медленно наливавшимся краской лицом она сокрушенно покачала головой. Я же, глядя на нее, подумал, что столкнулся сегодня с двойной ложью. С ложью Анджелы я еще мог примириться, ибо это была, если так можно выразиться, честная ложь. Просто девушка стремилась кратчайшим путем достичь того, чего хотела. Но вот лукавство и хитрость Прендо вызвали у меня чувство неприятия и душевную боль. Все-таки мы с ним проработали вместе не один год, и за все это время у меня ни разу не возникало мысли, что он может оказаться лжецом или манипулятором. Или все дело в том, что я ухожу, а Анджела остается и он, смирившись с этим фактом, уже представляет ее на моем месте? Что ж, тогда нет ничего удивительного, что он отдает ей предпочтение и поощряет ее инициативу. Ведь за ней будущее.

— Честно говоря, не ожидала, что он так меня подставит, — пробормотала Анджела.

— А я предупреждал вас, что в новостном зале нельзя доверять абсолютно никому и без всяких оговорок, — ответил я. — Даже редакторам.

— Похоже, вы были правы.

С этими словами она взяла со стола пустую чашку и оглянулась, не оставила ли чего на своем месте, хотя и знала, что ничего там нет. Все только для того, чтобы избежать моего взгляда.

— Послушайте, Анджела! Да, мне не понравилось, как вы повели себя сегодня, но в то же время я не могу не восхищаться вами. Вашей, скажем так, настырностью и неуемным стремлением к достижению цели. Все лучшие репортеры, каких я знаю, отличались этим. Кроме того, должен заметить, что ваша идея соединения двух линий — линии убийцы и линии жертвы — в одном репортаже показалась мне очень удачной.

Теперь она смотрела на меня во все глаза, а лицо у нее просветлело.

— Джек, я действительно очень хочу работать в паре с вами.

— А я хочу, чтобы вы хорошенько себе уяснили, что все это затеял я и мне это заканчивать. Так что, когда репортерское расследование завершится и весь материал будет собран, именно я сяду за стол и напишу всю эту историю от начала и до конца. Согласны?

— Совершенно. После того как вы рассказали, над чем сейчас работаете, мне вдруг страшно захотелось принять участие в этом проекте. Так что даже если я возьму на себя разработку линии жертвы, этот репортаж все равно останется вашим. Вы сами его напишете, и ваше имя будет стоять первым в графе «авторы».

Я некоторое время исследовал ее лицо, пытаясь отыскать в нем замаскированные признаки притворства или коварства, но она ответила мне открытым, искренним взглядом и я ей поверил.

— На том и порешим. Мне лично добавить к этому нечего.

— Вот и хорошо.

— Вам нужна помощь в написании статьи, касающейся утренних событий?

— Нет. Похоже, я сама с ней справлюсь. Я получила интереснейшие отклики от представителей сообщества на предмет затронутой вами на пресс-конференции темы. В частности, достопочтенный Тречер назвал этот рейд еще одним примером скрытого расизма в департаменте. Полицейские, указал он, проводят специальные операции, когда убивают белую женщину, употребляющую наркотики и раздевающуюся за деньги, но и пальцем не хотят пошевелить, чтобы спасти от насилия и нападений бандитов восемь сотен честных граждан, проживающих в этом квартале.

Слова, конечно, хорошие и справедливые, спору нет, только произнес их неподходящий субъект. Поп Тречер был тот еще проныра, и я никогда не верил, что он отдает все свои силы деятельности на благо общины. На мой взгляд, он защищал прежде всего свои интересы, а телевидение и прочие средства массовой информации только способствовали увеличению его популярности и тех дивидендов, которые эта самая популярность ему приносила. Помнится, как-то раз я даже предложил своему редактору расследовать деятельность Тречера, но тот сразу дал мне понять, чтобы я забыл об этом и думать. «Он нам нужен, Джек», — сказал мне тогда редактор.

И это была чистая правда. Такие люди, как Тречер, нужны газете — чтобы озвучивать противоположные мнения, давать едкий комментарий к действиям властей и вообще поддерживать у читателя интерес к затронутой теме. Они как раскаленные уголья, не дающие затухнуть костру.

— Все вроде бы неплохо, — сказал я Анджеле. — Так что возвращайтесь к себе и заканчивайте этот материал. Я же займусь составлением развернутого плана для следующей статьи.

— Вот, — произнесла Анджела, подталкивая ко мне стопку отпечатанных страничек.

— Что это?

— Так, ничего особенного, кое-какие заметки, но они, возможно, сэкономят вам немного времени. Вчера вечером, прежде чем отправиться домой, я довольно долго размышляла над всей этой историей и даже хотела позвонить вам, чтобы поговорить об этом и предложить свои услуги в разработке некоторых аспектов темы, но так и не решилась. Вместо этого, задействовав поисковую систему «Гугл», занялась исследованием убийств, характерной чертой которых было обнаружение трупа в багажнике автомобиля. Оказывается, этот вопрос имеет давнюю историю и таких случаев превеликое множество. Интересно, что среди мертвых тел, обнаруженных в багажниках автомобилей, особенно много женщин. И, как ни странно, бандитов.

Я взял со стола бумаги, перевернул их лицевой стороной к себе и бросил взгляд на первую страницу. Там помещалась перепечатка истории из «Лас-Вегас ревью джорнал» примерно годичной давности. В первом параграфе рассказывалось о суде над разведенным мужчиной, обвиненным в убийстве бывшей жены. Как выяснилось, убив ее, он засунул труп в багажник своей машины, которую поставил затем в собственный же гараж.

— Я перепечатала эту историю, поскольку она немного походила на рассказанную вами, — сказала Анджела. — Моя подборка также содержит ряд случаев, ставших уже достоянием прошлого. К примеру, вот этот — из девяностых годов, когда одного известного деятеля кино нашли в багажнике его «роллс-ройса», припаркованного на холме рядом с Голливудским амфитеатром. Я даже нашла сайт, озаглавленный «Труп в багажнике точка ком», но он, правда, еще в стадии становления.

Я медленно кивнул, как если бы меня одолевали некоторые сомнения в необходимости проделанной Анджелой работы.

— Ну что же… Благодарю… Не уверен, что воспользуюсь собранной вами информацией, но быть в курсе все равно полезно.

— Я так именно и подумала: быть в курсе не помешает.

Она отодвинула стул, поднялась с места и взяла в руки пустую чашку из-под выпитого кофе с молоком.

— Итак, расходимся. Я отправлю вам сегодня по электронной почте копию статьи, освещающей утренние события, как только сочту, что она готова для публикации.

— В этом нет никакой необходимости. Теперь это ваша история.

— Я так не считаю. Ваша фамилия там тоже будет стоять. Ведь вы, и никто иной, озадачили руководство управления вопросами, обеспечившими ей нужные «Р» и «Г».

То есть «размах» и «глубину». Именно этого добиваются от нас редакторы. На этих пресловутых «размахе» и «глубине» когда-то сделала себе имя наша «Лос-Анджелес таймс». О необходимости наличия этих качеств у сдаваемых в печать материалов вам твердят с первого дня работы в газете — или «бархатном гробу», как называет ее летописец нашей деградации Дон Гудвин. Мало просто сообщить о случившемся, говорят новичкам редакторы, надо вскрыть подоплеку события и рассказать, как оно вписывается в жизнь города и каким боком касается читателя.

— Что ж, спасибо на добром слове, раз так, — произнес я. — Отправляйте, если считаете это необходимым, я же со своей стороны обязуюсь прочитать ее как можно быстрее.

— Может, поднимемся на третий этаж вместе?

— Я, пожалуй, посижу еще немного в кафетерии. Выпью кофе и просмотрю собранные вами материалы.

— Как вам будет угодно.

Надув губки, она наградила меня недовольной улыбкой, из которой явствовало, что я допускаю большую ошибку, отказываясь от прогулки с ней, и направилась к выходу. Я наблюдал, как она, уходя, сунула свою чашку в контейнер для использованной посуды, и неожиданно задался вопросом, что вообще происходит и какова моя роль в этом спектакле, именовавшемся затянувшимся увольнением. Кто я ныне — свободный художник и партнер Анджелы или же ментор, призванный натаскать ее по теме криминальной журналистики перед своим уходом? Но быть может, ничего этого ей не надо и она уже фактически заняла мое место? Чутье подсказывало мне, что с этой девушкой нужно держать ухо востро, даже несмотря на то что мне осталось работать в газете всего одиннадцать дней. И я решил не спускать с нее глаз все то время, пока буду находиться в этих стенах.


Написав и отослав по электронной почте Прендергасту план следующей статьи, я прочитал и завизировал опус Анджелы, допустив таким образом его к печати, после чего нашел в дальнем конце новостного зала пустую ячейку, чтобы, не отвлекаясь на звонки, вызовы с коммутатора и электронные сообщения, продолжить изучение «признания» Алонзо Уинслоу. Погрузившись в чтение, я около часа пребывал почти в полной неподвижности, лишь переворачивал страницы и подчеркивал показавшиеся мне особенно любопытными места желтым редакционным маркером.

Чтение шло легко и быстро, за исключением тех случаев, когда в диалогах, этой словесной игре в пинг-понг, обнаруживались значимые для дела моменты, которые приходилось перечитывать. Так, в одном случае детективам удалось обманным путем заставить Уинслоу сделать важное признание, самым пагубным образом отразившееся на его дальнейшей обороне. Чтобы лучше уяснить детали использованного детективами метода, я возвращался к этому месту несколько раз. Насколько я понял, детектив Грейди продемонстрировал Уинслоу небольшую измерительную рулетку и предложил измерить расстояние между подушечками его указательного и большого пальцев.

Уинслоу согласился подвергнуться этой процедуре, после чего детективы объявили, что результаты обмеров соответствуют расположению на шее жертвы странгуляционных пятен. В ответ на это заявление Уинслоу разразился возмущенной тирадой, вновь и вновь отрицая свою причастность к убийству, после чего допустил большую ошибку.

Уинслоу:

— Помимо всего прочего, эту шлюху придушили отнюдь не руками. Сукин сын — я убийцу имею в виду — надел ей на голову пластиковый пакет и затянул его вокруг шеи.

Уокер:

— А ты откуда об этом знаешь, Алонзо?

Я чуть ли не воочию увидел улыбку на лице Уокера, когда он задавал этот вопрос. Уинслоу поскользнулся — да так, что чуть не скатился с горки.

Уинслоу:

— Ну, я уже не помню. Возможно, об этом говорили по телевизору. Короче, я где-то об этом слышал.

Уокер:

— Нет, сынок. Ты не мог слышать об этом, поскольку эту информацию мы никому не давали. Единственным человеком, который мог об этом знать, был субъект, убивший Бэббит. Ну, хочешь сказать что-нибудь по этому поводу? Сделаешь добровольное признание, мы поможем тебе. Но если будешь играть в молчанку, то огребешь в суде по полной программе как нераскаявшийся.

Уинслоу:

— Говорю же вам, дьяволы, что не убивал ее. Все было совсем не так.

Грейди:

— Хорошо, тогда расскажи нам, как было дело.

Уинслоу:

— Ничего не было. Никакого дела!

Ошибка, однако, уже была допущена, Уинслоу проговорился и теперь продолжал скользить вниз. Не надо быть высококлассным следователем вроде парня, допрашивавшего Абу Гариба, чтобы понять, что время всегда играет против подозреваемого. Уокер и Грейди же демонстрировали завидное терпение, никуда не спешили, и по мере того как минуты складывались в часы, Алонзо Уинслоу начал постепенно сдавать свои позиции. Ему оказалось не под силу противостоять двум опытным следователям, обладавшим, помимо всего прочего, дополнительной информацией по этому делу, о которой Уинслоу ничего не знал. Так что я нисколько не удивился, когда на странице 830 этого файла Уинслоу стал колоться.

Уинслоу:

— Я хочу домой, к своей мамаше. Пожалуйста, отпустите меня и позвольте поговорить с ней. А завтра я вернусь и снова буду в полном вашем распоряжении.

Уокер:

— Этого не будет, Алонзо. Мы не имеем права отпустить тебя, не услышав ни слова правды об этом деле. Вот если ты начнешь давать правдивые показания, тогда мы, вероятно, сможем договориться о том, чтобы тебе позволили вернуться домой хотя бы на время.

Уинслоу:

— Я не делал того, в чем меня обвиняют. И никогда не встречал эту шлюху.

Грейди:

— Тогда каким образом твои отпечатки оказались в той машине и как вышло, что ты в курсе удушения Бэббит пакетом?

Уинслоу:

— Ничего я не знаю. А насчет моих отпечатков вы все врете. Это не может быть правдой.

Уокер:

— Понятно, почему ты считаешь, что мы солгали насчет отпечатков. Потому что ты тщательно протер всю машину, не так ли? Но забыл об одной вещи, сынок. А именно о зеркале заднего вида. Помнишь, как ты повернул его, чтобы убедиться, что за тобой нет «хвоста»? Да да, тогда это и произошло. Ты оставил на нем отпечаток, то есть допустил роковую ошибку, которая отправит тебя в камеру до конца твоих дней, если ты не перестанешь все отрицать и не скажешь, как это пристало мужчине, всю правду о том, что тогда произошло.

Грейди:

— Мы в состоянии понять тебя, парень. Подвернулась симпатичная белая девушка, ну и пошло-поехало… Возможно, она слишком вызывающе себя вела, или хотела поторговаться, просила в долг, или еще что… В таких делах всякое бывает. Но потом вдруг что-то произошло, и она из живой стала мертвой. Если ты расскажешь, что тогда случилось, то мы замолвим за тебя словечко — возможно, даже уговорим начальство отпустить тебя домой к мамаше.

Уинслоу:

— Нет, ты все не так понял.

Уокер:

— Знаешь что, Алонзо? Я устал от твоих постоянных уверток и вранья. Мне тоже давно хочется домой. Обедать. Между тем мы сидим здесь с тобой, пытаясь выручить тебя из затруднительного положения, в котором ты оказался. Так что или колись и выкладывай всю правду — или отправляйся назад в камеру. Я сам позвоню твоей мамаше и скажу, что домой ты не вернешься. Никогда.

Уинслоу:

— Зачем вам все это надо? Я ведь никто. Пустое место. Почему вы хотите меня подставить?

Грейди:

— Ты сам себя подставил, парень, когда придушил эту девушку.

Уинслоу:

— Я не делал этого!

Уокер:

— Как скажешь. Завтра ты сможешь сообщить об этом через стекло своей мамаше, когда она явится на свидание. Поднимайся. Сейчас ты отправишься в камеру, а я поеду наконец домой.

Грейди:

— Сказано тебе — поднимайся!

Уинслоу:

— О'кей, о'кей. Я все скажу. Скажу, о чем знаю. И тогда вы отпустите меня домой, хорошо?

Грейди:

— Ты скажешь нам о том, что произошло в действительности.

Уокер:

— И тогда мы обсудим вопрос о твоем временном освобождении из-под стражи. У тебя на обдумывание десять секунд. Не заговоришь — считай, договор не состоялся.

Уинслоу:

— Ладно, я буду говорить. Расскажу про все это дерьмо. Вот, значит, как было дело. Я гулял с Факфейсом и заметил ее машину у одной из высоток. Заглянул в салон и увидел ключи в замке зажигания, а на сиденье — сумочку.

Уокер:

— Погоди-ка… Кто такой Факфейс?

Уинслоу:

— Моя собака.

Уокер:

— У тебя есть собака? И какой породы?

Уинслоу:

— Ну есть. А порода известно какая — питбуль. Для зашиты, значит.

Уокер:

— Это короткошерстная порода?

Уинслоу:

— Да, она маленького роста. Коротенькая такая…

Уокер:

— Я говорил о собачьей шерсти. Она ведь не длинная, не так ли?

Уинслоу:

— Какая там длинная. Словно щетина…

Уокер:

— О'кей. Где была девушка?

Уинслоу:

— Да нигде. Говорю же вам, я ее не видел. Живой, я имею в виду.

Уокер:

— У нас что — история про мальчика с собачкой? Или все-таки о чем-то другом?

Уинслоу:

— Короче, я сел в эту тачку и отвалил.

Уокер:

— С собакой?

Уинслоу:

— Ясное дело, с собакой.

Уокер:

— И куда же ты поехал?

Уинслоу:

— Кататься. Захотелось, понимаешь ли, подышать свежим воздухом.

Уокер:

— Опять понес ахинею… Повторяю, мне надоело то дерьмо, которое ты излагаешь. Так что ты сейчас же отправишься в камеру.

Уинслоу:

— Подожди: не надо так спешить. Я поехал на помойку, понятно? В Родиа-Гарденс. Где еще можно без помех обыскать автомобиль и осмотреть добычу? Ну так вот: загнав автомобиль за мусорные ящики, я заглянул в ее сумочку и обнаружил в ней что-то около двухсот пятидесяти долларов. Потом слазил в отделение для перчаток и вообще обшарил весь салон. Ну а после этого наведался в багажник — и увидел ее. Она была в чем мать родила, с пакетом на голове и уже мертвая, но я ее и пальцем не тронул, понятно? Такая вот приключилась дерьмовая история.

Грейди:

— Стало быть, ты хочешь уверить нас в том, что, угнав стоявшую без присмотра машину, обнаружил в ее багажнике мертвую девушку?

Уинслоу:

— Точно так. И вы с приятелем мне ничего другого не пришьете. Увидев ее труп в багажнике, я так испугался, что захлопнул крышку быстрее, чем ты успеешь сказать «твою мать». Потом быстренько сел за руль и уехал с помойки. Сначала хотел оставить машину у той же высотки, где ее обнаружил. Но потом подумал, что полиция начнет подозревать моих парней из квартала, и решил ехать на пляж и бросить тачку там. Я как тогда рассуждал? Раз эта девица белая, то лучше оставить ее у моря, где живут белые. Короче, сделал как задумал. А больше ничего не делал.

Уокер:

— А где ты стер свои отпечатки с автомобиля?

Уинслоу:

— Да там же, на пляже, и стер. Но, как ты говоришь, пропустил отпечаток на зеркале заднего вида. Чтоб его черти взяли.

Уокер:

— Кто помогал тебе потрошить машину?

Уинслоу:

— Никто не помогал. Я был один.

Уокер:

— А отпечатки пальцев кто стер?

Уинслоу:

— Я сам и стер.

Уокер:

— Где и когда?

Уинслоу:

— Говорю же — на пляже около парковки, когда приехал туда.

Грейди:

— А как ты добирался оттуда ночью до своего квартала?

Уинслоу:

— Пешком большей частью. Топал чуть ли не всю ночь. А когда дотопал до Оуквуда, сел на автобус.

Уокер:

— И все это время при тебе находилась собака?

Уинслоу:

— Нет. Я оставил ее у одной знакомой девчонки. Собака живет у нее, поскольку моя мамаша не одобряет домашних животных. Считает, что они гадят где придется, а у нее типа прачечная и всюду разложены выстиранные вещи.

Уокер:

— Но кто же все-таки убил девушку?

Уинслоу:

— А я откуда знаю? Она была мертва, когда я ее нашел.

Уокер:

— И ты лишь угнал ее машину и выпотрошил сумочку?

Уинслоу:

— Точно так. Это все, что я сделал. И в этом признаюсь.

Уокер:

— К сожалению, Алонзо, это не согласуется с имеющимися у нас уликами. Так, эксперты обнаружили на теле твою ДНК.

Уинслоу:

— Ничего они не обнаружили. Вы все врете!

Уокер:

— Нет, не врем. Ты убил ее, парень, и тебе придется ответить за это.

Уинслоу:

— Нет! Я никого не убивал!

Сходный с этим диалог продолжался на оставшихся ста страницах. Полицейские продолжали лгать подозреваемому и выдвигать против него обвинения в убийстве, Уинслоу же все отрицал. Заканчивая чтение, я вдруг осознал одну вещь, выделявшуюся из текста, как аршинные буквы заголовка. Алонзо Уинслоу так ни разу и не сказал, что сделал это. Не признался в том, что задушил Дениз Бэббит. Более того, многократно, как минимум пару десятков раз, отрицал это. Его единственное признание в так называемом признательном документе заключалось в том, что он забрал из сумочки жертвы деньги и оставил машину с трупом в багажнике на пляже около парковки. Но от этого до добровольного признания в убийстве было как до луны.

Я поднялся с места и быстрым шагом направился к себе в ячейку, где начал рыться в пачке старых газет на полке в поисках пресс-релиза, распространенного полицейским управлением Санта-Моники после ареста Уинслоу. Найдя наконец нужный номер, я положил на стол страницу со статьей и внимательно прочитал. Обладая знанием, полученным после изучения документов по делу Уинслоу, я довольно быстро понял, как полиция посредством манипуляций заставила средства массовой информации опубликовать то, что не соответствовало истине.

«Полиция Санта-Моники выпустила сегодня официальное заявление относительно того, что шестнадцатилетний член уличной банды из южного Лос-Анджелеса арестован и препровожден в место заключения за убийство Дениз Бэббит. Подросток, чье имя не может быть обнародовано согласно закону о возрасте преступника, пребывает в данный момент в месте временного содержания несовершеннолетних в Силмаре.

Представитель сил правопорядка сообщил, что детективов вывели на след подозреваемого отпечатки пальцев, найденные в машине жертвы, после того как ее тело обнаружили в багажнике в субботу утром. Подозреваемый был задержан в квартале Родиа-Гарденс в Уоттсе, где, как считается, имели место похищение и убийство упомянутой выше Дениз Бэббит.

Подозреваемому предъявлены обвинения в убийстве, похищении, изнасиловании и грабеже. В своем признательном заявлении подозреваемый сообщил, что оставил машину с трупом в багажнике на пляже рядом с парковочной площадкой в Санта-Монике, чтобы отвести подозрения от обитателей Уоттса.

Полиции Санта-Моники выражает благодарность полицейскому управлению Лос-Анджелеса за содействие в поимке подозреваемого и препровождении его в место заключения».

Вообще-то пресс-релиз нельзя было назвать неточным, ибо многие приведенные в нем факты отвечали действительности, но я, глядя на него глазами умудренного знанием и опытом журналиста и читая между строк, хорошо видел, как наряду с установленными фактами в текст внедрялась ложная информация. В частности, о том, что преступник якобы признался в совершенном убийстве, чего на самом деле и близко не было. Адвокат Уинслоу сказал правду: это так называемое признание не стоило и гроша, и у него имелись хорошие шансы выиграть процесс.

Бытует мнение, что посредством журналистского расследования можно ниспровергнуть даже президента, но это нечто вроде журналистской Чаши Грааля, в реальности же добиться освобождения несправедливо обвиненного в преступлении обычного человека ничуть не менее почетно и важно. И плевать, что со мной и Сони Лестером в квартале Родиа-Гарденс обошлись, скажем так, не слишком любезно: оправдание невинного подростка в глазах широкой публики окупает все моральные издержки такого рода. Тем более что Алонзо Уинслоу, который, кстати сказать, официально не признан пока виновным ни по одному из предъявленных ему обвинений, уже фактически осужден и назван преступником и убийцей средствами массовой информации.

Между прочим, я сам принимал косвенное участие в этом своеобразном суде Линча и теперь осознал, что в моих силах все исправить и сделать в своей жизни нечто по-настоящему хорошее и праведное. А именно вытащить парня из тюрьмы.

Тут мне в голову пришла одна любопытная мысль, и я оглядел свой стол в поисках собранных Анджелой материалов о найденных в багажнике трупах. Потом, правда, вспомнил, что выбросил их, вскочил со стула, выбежал из новостного зала, торопливо спустился по лестнице в кафетерий и направился к мусорному баку, куда швырнул распечатки Анджелы. Оставшись в кафетерии после ее ухода, я небрежно пролистал бумаги, после чего отверг их, будучи уверенным, что старые истории о найденных в багажнике трупах не могут иметь никакой связи с делом шестнадцатилетнего подростка, обвиненного в убийстве стриптизерши.

Теперь, однако, я не был столь безоговорочно уверен в этом. Мне вспомнились некоторые детали репортажа из Лас-Вегаса, которые в свете выводов, сделанных мной после чтения «признания» Алонзо Уинслоу, уже не казались слишком абстрактными и удаленными от нынешних событий.

Мусорный бак, куда я отправил бумаги Анджелы, представлял собой большой стандартный металлический ящик с крышкой, сняв которую, я понял, что мне здорово повезло: распечатки лежали поверх неприятного содержимого бака и нисколько не пострадали от остатков кофе, соусов и прочих жидких отходов.

Неожиданно меня осенило, что я мог просто включить поисковик «Гугл» и получить из Интернета все те сведения, которые добыла Анджела, без унизительного копания в мусорном баке. Однако бумаги теперь находились у меня прямо перед носом, а стало быть, тратить время на рысканье по Интернету не приходилось. Я вытащил распечатки из помойки и отнес на ближайший стол, чтобы еще раз просмотреть их.

— Эй!

Я поднял голову и увидел перед собой чрезвычайно полную женщину с забранными в сетку волосами. Уперев пухлые руки в необъятную талию, она с подозрительным и даже, пожалуй, воинственным видом гипнотизировала меня взглядом.

— Вы решили все так и оставить?

Я огляделся и заметил снятую и забытую мной на полу крышку от пресловутого мусорного бака.

— Извините.

Я вернулся к помойке и не без торжественности водрузил крышку на место, после чего решил, что просматривать бумаги мне будет спокойнее в новостном зале. Редакторы по крайней мере не забирают волосы в сетку и, глядя на меня, не подбочениваются.

Вернувшись за свой стол, я снова пролистал распечатки. Анджела нашла несколько историй о трупах в багажниках. Большинство показались мне слишком старыми и никак не связанными с моим делом. Но вот статьи из «Лас-Вегас ревью джорнал» произвели на меня впечатление куда более актуальных. Всего статей было пять, и они повествовали в развитии об одном и том же событии. А именно рассказывали о перипетиях ареста и суда над мужчиной, обвиненным в убийстве бывшей жены, чей труп он засунул в багажник своей машины.

По иронии судьбы эту серию репортажей написал человек, которого я знал лично. Его звали Рик Хейкс, и он тоже работал в «Лос-Анджелес таймс», пока не стал жертвой одного из первых сокращений. Получив от «Таймс» при увольнении неплохие деньги, он переехал в Лас-Вегас и поступил на работу в местный «Ревью джорнал», где с тех пор и обретался. Надо сказать, что он отлично зарекомендовал себя в этом журнале и считался там одним из лучших репортеров. По моему мнению, «Таймс», уступив такого перспективного журналиста другому изданию, совершила большую глупость.

Я быстро просмотрел репортажи, пока не наткнулся на тот, чьи детали запали мне в память. Он рассказывал о ходе процесса, в частности о показаниях, которые дал на нем коронер округа Каунти.


«КОРОНЕР: БЫВШУЮ ЖЕНУ ДЕРЖАЛИ В ЗАТОЧЕНИИ И ПОДВЕРГАЛИ ПЫТКАМ НА ПРОТЯЖЕНИИ МНОГИХ ЧАСОВ

Рик Хейкс,

штатный корреспондент „Ревью джорнал“


— Результаты аутопсии показывают, что Шарон Оглеви подвергалась пытке удушением на протяжении 12 часов после ее похищения, — заявил коронер округа Каунти в среду на процессе бывшего мужа жертвы, обвиненного в ее убийстве.

Гэри Шоу, выступавший на процессе как свидетель обвинения, сообщил новые детали, связанные с похищением, изнасилованием и убийством жертвы. В частности, он сказал, что, согласно данным аутопсии, смерть жертвы наступила через 12–18 часов после того, как Оглеви, по словам свидетеля, затащили в фургон в парковочном гараже, расположенном на заднем дворе отеля казино „Клеопатра“ и „Резорт“, где жертва работала танцовщицей в экзотическом шоу „Феммез фаталь“.

— По меньшей мере двенадцать часов она находилась наедине со своим похитителем и перенесла ужасные пытки, прежде чем ее окончательно умертвили, — сказал Шоу, отвечая на вопросы обвинения.

Днем позже тело жертвы было обнаружено в багажнике автомобиля ее бывшего мужа офицером полиции, зашедшим в его дом в Саммерленде, чтобы справиться относительно местонахождения бывшей жены. Бывший муж позволил полицейским обыскать дом, в результате чего они нашли труп в машине, стоявшей в гараже при домовладении. Брак семейной пары распался восемь месяцев назад, завершившись официальной процедурой развода, сопровождавшейся ожесточенной перепалкой между сторонами. Шарон Оглеви потребовала от суда вынесения вердикта, обязывающего ее бывшего мужа, дилера казино, держаться от нее на расстоянии не менее ста футов. В своем заявлении она указала, что муж угрожал убить ее и закопать в пустыне.

Брайан Оглеви был обвинен в убийстве первой степени, похищении и изнасиловании посредством инородного предмета. Следователи сообщили, что, по их мнению, он положил труп в багажник машины с намерением захоронить его впоследствии в пустыне. Он отрицал свою причастность к убийству, утверждая, что его подставили. Однако, учитывая серьезность обвинений, ему отказали в выходе под залог, и он содержался в тюрьме до суда.

Шоу раскрыл на процессе некоторые ужасные отталкивающие детали совершенного преступления. В частности, сообщил, что Шарон Оглеви неоднократно подвергалась изнасилованию, в том числе через анальное отверстие неустановленным инородным предметом, вызвавшим серьезные травмы внутренних органов. Шоу, кроме того, указал на повышенное содержание в тканях гистамина, усиленная выработка которого организмом свидетельствует, что травмы и ранения нанесены жертве задолго до смерти, последовавшей от удушения.

Шоу показал, что Оглеви задушили пластиковым пакетом, надетым на голову и сильно стянутым в области шеи. Он сказал также, что специфические следы лигатуры на шее и многочисленные мелкие кровоизлияния в области глаз указывают на медленное удушение, в процессе какового, возможно, лигатура ослаблялась и жертва вновь приходила в сознание, после чего лигатура затягивалась снова.

Хотя показания Шоу проиллюстрировали теоретические выкладки прокурора относительно того, как именно было совершено убийство, в деле тем не менее осталось довольно много белых пятен. К примеру, полиции Лас-Вегаса так и не удалось найти место, где Брайан Оглеви предположительно держал в заточении и подвергал пыткам свою бывшую жену. Эксперты потратили три дня, исследуя жилище Оглеви после ареста последнего, и выступили с заявлением, что убийство вряд ли имело место в этом домовладении. Равным образом не удалось доказать какую-либо причастность подозреваемого к фургону, в котором, по словам свидетелей, похитители увезли Шарон Оглеви.

Адвокат подозреваемого Уильям Шифино неоднократно выражал протест во время выступления коронера, указывая суду на тенденциозность и обвинительный уклон в высказываниях последнего, в то время как тот должен был лишь перечислить факты, ставшие известными ему после аутопсии. Несколько раз протесты Шифино принимались к сведению, но большей частью суд не мешал Шоу излагать свое мнение.

Судебный процесс продолжается. Шифино собирается произнести речь в защиту своего клиента на следующей неделе. Брайан Оглеви отрицает факт убийства им бывшей жены с того момента, когда известие об этом преступлении получило распространение, однако до сих пор не сказал ни слова относительно того, кто, по его мнению, мог его подставить и кому это могло быть выгодно».


Я просмотрел посвященные этому процессу статьи, вышедшие раньше и позже только что прочитанного мной репортажа, но ничто не заинтересовало меня более отчета по аутопсии. Приведенные в нем факты, а именно: время, прошедшее между похищением и смертью жертвы, пластиковый пакет как орудие преступления и медленная асфиксия как его метод, — совпадали с фактами из дела об убийстве Дениз Бэббит. Ну и, разумеется, эти два дела объединяло то обстоятельство, что и в том и в другом случае трупы были найдены в багажнике автомобиля.

Я откинулся на спинку стула и погрузился в размышления. Может ли в самом деле существовать некая связь между двумя этими преступлениями, или это всего лишь фантазии репортера, повернутого на том, что невиновных обвиняют в преступлениях, которых они не совершали? Или Анджела благодаря своему прилежанию и отчасти наивности действительно раскопала в Интернете то, что по какой-то причине избегло внимания правоохранительных органов?

Я не мог дать ответ на этот вопрос. Пока. Но у меня имелся способ все это выяснить. Для этого мне требовалось съездить в Лас-Вегас.

Я поднялся со стула и отправился к «запруде», чтобы проинформировать Прендо о своих намерениях и получить у него разрешение на поездку. Однако моего редактора на месте не оказалось.

— Кто-нибудь видел Прендо? — осведомился я, обращаясь к другим обитателям «запруды».

— Ушел на обед раньше, чем обычно, — ответил кто-то. — Думаю, через час вернется.

Я бросил взгляд на часы. Было уже начало пятого, и мне, чтобы преуспеть в своей миссии, следовало пошевеливаться — заехать домой, переодеться, взять необходимые вещи и отправляться в аэропорт. Если же удобного рейса не подвернется, тогда — что делать? — придется ехать в Лас-Вегас на автомобиле. Я заглянул в ячейку Анджелы, но она тоже зияла пустотой. Тогда я прошел к будке электронного коммутатора и поднял глаза на восседавшую там Лорейн. Она, поворачиваясь ко мне, сняла, по обыкновению, один наушник.

— Анджела Кук уже выписалась?

— Сказала, что отправляется на обед со своим редактором и будет позже. Дать номер ее сотового?

— Спасибо, не надо. У меня он есть.

Я вернулся в свою ячейку с одолевавшими меня в равной степени злостью и подозрениями. Мой редактор и моя преемница отправились вместе вкушать пищу, не только не пригласив на трапезу меня, но даже не соизволив поставить об этом в известность. Для меня это значило только одно: они планируют новую совместную атаку на мой репортаж.

Что ж, пусть планируют, подумал я. Опережая их как минимум на шаг, я и впредь собирался сохранить положение лидера. Пока они будут строить мне козни, я смотаюсь отсюда и займусь действительно серьезными делами. И доберусь до конца этой истории раньше их.

Глава пятая

«Ферма»

Карвер весь день работал, проверяя, как функционирует разработанное им устройство для объединения информационных сетей, предназначенное для перекачки базы данных адвокатской фирмы «Мерсер и Гиссал» из Сент-Луиса. Работа увлекла его, и он вернулся к намеченным им оперативным мероприятиям лишь во второй половине дня. Проверяя установленные ловушки, он почувствовал, как радостно забилось у него сердце, когда увидел, что кто-то попался в один из его капканов. Об этом ему сообщила появившаяся на дисплее заставка в виде мультипликационного изображения жирной серой крысы, бегавшей внутри заключенного в клетку колеса с табличкой «Труп в багажнике».

Воспользовавшись «мышкой», Карвер открыл виртуальную клетку и извлек из нее крысу. У рисованного животного были красные злые глазки и острые зубы, блестевшие от жемчужного оттенка слюны. На шее красовался ошейник с металлическим идентификационным жетоном. Он направил стрелочку на жетон и кликнул «мышкой», чтобы высвободить заключенную в нем информацию. Крыса сообщила ему время и дату визита, имевшего место после проведенной им последней проверки. Не далее как вчера вечером некто посетил открытый им в Интернете новейший сайт «Труп в багажнике.com». Визит продолжался всего двенадцать секунд, но и этого хватило, чтобы принять к сведению главное: кто-то загрузил слова «труп в багажнике» в поисковую систему. Теперь оставалось только выяснить, кто это сделал и зачем неизвестному это понадобилось.

Буквально через пару минут у Карвера снова учащенно забилось сердце. Следуя за сообщенным ему устройством отслеживания трафика ИП — идентификатором положения адресата, — он добрался до провайдера и там сделал два важных для себя открытия: хорошее и плохое. Хорошая новость заключалась в том, что провайдер оказался небольшим — никакого сравнения, скажем, с Яху, у которого такие широкие ворота и такой мощный трафик, что искать адресата можно хоть по всему миру, а это требует очень значительного времени. Плохо же было то, что этот небольшой частный провайдер имел самое непосредственное отношение к домену, именовавшемуся «Лос-Анджелес таймс.com».

«Вот черт, „Лос-Анджелес таймс“!» — подумал он, почувствовав, как что-то сжалось в груди. Выходит, его сайт «Труп в багажнике.com» почтил своим присутствием некий репортер из этой газеты. Карвер откинулся на спинку стула и погрузился в размышления, как с пользой для себя воспользоваться этими сведениями. Хотя ИП-адрес у него имелся, имени репортера он не знал. Он даже не был уверен, что его сайт посетил именно репортер, ибо в «Лос-Анджелес таймс» работала прорва самого разного народа.

Карвер подъехал на своем стуле на колесиках к другой рабочей станции, находившейся в операционном зале. Обозначив себя как Макгиннис, чей код он давно расколол, Карвер зашел на веб-сайт «Лос-Анджелес таймс» и в поисковом окошке архива онлайн-новостей напечатал все те же слова: «Труп в багажнике».

Поисковая система мгновенно выдала названия трех репортажей, содержавших эти слова и опубликованных в последние три недели, включая тот, что был опубликован на веб-сайте в этот вечер и должен был появиться в печатном издании лишь на следующий день. Карвер вывел на экран новейшую историю и стал читать ее.


«АНТИНАРКОТИЧЕСКИЙ РЕЙД ПОЛИЦИИ ВЫЗВАЛ ВОЗМУЩЕНИЕ В ОДНОЙ ИЗ ГОРОДСКИХ ОБЩИН

Анджела Кук и Джек Макэвой,

штатные корреспонденты „Таймс“


Рейд подразделения по борьбе с наркотиками в жилом квартале в Уоттсе вызвал протесты местных активистов. По их словам, управление проявило интерес к этому кварталу с темнокожим населением по той только причине, что там предположительно убили белую женщину.

Полиция объявила об аресте шестнадцати жителей квартала Родиа-Гарденс по обвинению в хранении и торговле наркотиками, а также о конфискации некоторого количества запрещенных к распространению веществ. Этим событиям предшествовала разведывательная операция сил правопорядка, продолжавшаяся около недели. Представитель полиции заявил, что операция проводилась в ответ на убийство 23-летней Дениз Бэббит из Голливуда.

В Родиа-Гарденс полиция также арестовала 16-летнего члена местной уличной банды по подозрению в убийстве. Тело Бэббит обнаружили две недели назад в багажнике ее автомобиля на пляже у парковочной площадки в Санта-Монике. Следы преступления привели группу дознавателей во все тот же Родиа-Гарденс, куда, как считает представитель полиции Санта-Моники, Бэббит приехала в целях приобретения наркотиков, но была похищена и удерживалась несколько часов на неизвестной квартире, где ее насиловали и пытали, а потом задушили.

Активисты местного сообщества задаются вопросом, почему полицейский рейд по пресечению торговли наркотиками и обузданию уличного насилия в квартале не был проведен до убийства. В этой связи они не замедлили подчеркнуть тот момент, что жертва преступления обладала белой кожей, в то время как члены местного сообщества почти поголовно афроамериканцы.

— Давайте взглянем правде в глаза, — сказал достопочтенный Уильям Тречер, глава объединения, именующегося „Священники южного Лос-Анджелеса“, известного также как СЮЛА. — Что это, как не еще одна форма полицейского расизма? Долгое время полиция игнорировала Родиа-Гарденс, способствуя превращению квартала в рассадник преступности и наркомании. Но вот убивают белую женщину, принимавшую наркотики и снимавшую с себя за деньги одежду, и полиция вдруг резко активизируется, устраивая в квартале рейд силами группы особого назначения. Но о чем думала полиция раньше, и где находилась до этого момента вышеупомянутая группа? Почему потребовалось убить белую женщину, чтобы привлечь внимание властей к проблемам этого темнокожего сообщества?

Представитель полиции отрицал наличие в этой акции какого-либо расового мотива и сказал, что подобные операции неоднократно проводились в Родиа-Гарденс и в прошлые годы.

— Не представляю, кому может прийти в голову протестовать в связи с арестами наркоторговцев и бандитов, — сказал возглавлявший операцию капитан Арт Гроссман, обращаясь к представителям общественности».


Карвер бросил читать статью, поскольку никакой угрозы в ней для себя не ощутил. Тем не менее он так и не нашел объяснения тому факту, почему кто-то из «Таймс» — предположительно Кук или Макэвой — напечатал слова «труп в багажнике» в поисковике Интернета. Может, все дело в том, что они слишком методичные люди и решили на всякий случай заглянуть и в Интернет? Или под этим кроется что-то другое? Карвер просмотрел две предыдущие статьи, предложенные поисковиком архива, и обнаружил под ними подпись Макэвоя. В них журналист просто освещал события, связанные с убийством Бэббит. В первой рассказывал об обнаружении ее тела, а во второй, появившейся днем позже, — об аресте юного члена уличной банды, подозревавшегося в ее убийстве.

Карвер не смог сдержать улыбки, читая о том, сколь усердно полицейские шили парню мокрое дело. Но овладевшее им хорошее настроение не могло заставить его забыть об осторожности. Загрузив в поисковик фамилию Макэвой, он через минуту получил из архива названия сотен статьей, повествовавших о преступлениях в Лос-Анджелесе. Похоже, этот Макэвой был крупным репортером, писавшим на криминальные темы. Внизу каждой статьи красовался электронный почтовый адрес автора: «Джек Макэвой@ЛАтаймс.com».

После этого Карвер загрузил в поисковик Анджелу Кук, но добился куда менее впечатляющего результата. Как выяснилось, она писала для «Таймс» всего шесть месяцев и лишь в последнюю неделю переключилась на криминальные истории. До того ее статьи и заметки касались чрезвычайно широкого спектра тем — от забастовки мусорщиков до соревнований из серии «Кто больше съест». Складывалось такое впечатление, что раньше своей темы у Анджелы Кук не было и ее только на этой неделе перебросили в отдел криминальных новостей, поскольку в последних двух статьях рядом с фамилией Макэвоя красовалось и ее имя.

— Он натаскивает ее — вот в чем дело, — громким голосом произнес Карвер.

Напрашивался вывод, что Кук — совсем молодая женщина, а Макэвой — парень тертый, опытный и в возрасте. При таком раскладе Кук можно рассматривать как куда более простой объект для манипуляций. Карвер решил удостовериться в этом и вошел в раздел «Лица редакции», используя фальшивую идентичность, которую сфабриковал для себя несколько лет назад. Хотя этот раздел не предназначался для широкой публики, фотография Анджелы Кук, конечно же, там имелась. Корреспондентка оказалась настоящей красоткой со светлыми, до плеч, волосами, большими зелеными глазами и пухлыми губками, изогнутыми в профессионально-любезной, с тщательно отмеренной долей скепсиса улыбке. Гордячка и недотрога, наверное, подумал Карвер, исследуя взглядом ее лицо и улыбку. Что ж, это нетрудно изменить.

К сожалению, фотография представляла собой поясной портрет. Карвер огорчился, что не может рассмотреть женщину целиком, узнать, в частности, какой формы и длины у нее ноги.

Карвер начал напевать себе под нос. Это всегда его успокаивало. В основном его репертуар состоял из песен шестидесятых — семидесятых годов. В те почти доисторические времена он был совсем еще юным пареньком и ему нравились исполнители тяжелого рока и их подружки, призывно изгибавшиеся в танце и выставлявшие напоказ свое тело.

Карвер продолжал шерстить сайт, стремясь узнать побольше об Анджеле Кук. Так, он обнаружил принадлежавшую ей веб-страничку «Мое пространство», начатую несколько лет назад, впоследствии заброшенную, но не уничтоженную, и ее профессиональный профиль в разделе «На связи», с которого вышел на чрезвычайно богатый в плане информации блог «ГородАнджелы.com». В нем журналистка описывала свою жизнь в Лос-Анджелесе чуть ли не по дням, фактически вела дневник.

В последней дневниковой записи Анджела с большим энтузиазмом повествовала о своем переходе в отдел криминальных новостей, особенно выделяя тот факт, что готовить ее к новой работе будет заслуженный ветеран этого цеха Джек Макэвой.

Карвера всегда поражали наивность и доверчивость некоторых молодых людей. Казалось, им не приходило в голову, что кто-то, читая их откровения и рассматривая выложенные в Интернете фотографии, может потом воспользоваться этими сведениями в своих целях. К примеру, из блога Анджелы он мог получить всю необходимую ему информацию. В частности, узнать ее адрес, имена подруг по колледжу, даже кличку ее собаки. Просматривая блог Анджелы, Карвер также выяснил, что ее любимой музыкальной группой является «Дес кэб фор кьюти» и что она предпочитает пиццу из ресторанчика под названием «Моцца». Потом он узнал дату ее рождения, а также о том, что ресторанчик «Моцца» находится в двух кварталах от ее апартаментов. Он словно ходил около нее кругами, с каждым разом все сужая их и все ближе к ней подбираясь, а она не имела об этом никакого представления.

Через некоторое время он наткнулся на довольно пространную запись, сделанную Анджелой девять месяцев назад и привлекшую повышенное его внимание, ибо этот опус был озаглавлен «Десять наиболее почитаемых мной серийных убийц». Далее шло перечисление серийщиков под именами, известными всей стране, ибо эти люди и впрямь стали знаменитостями, хотя и в своем роде. Первым в списке значился Тед Банди с комментарием: «Теда я уважаю больше всех, поскольку сама из Флориды, а он, как известно, окончил свои дни там».

Карвер ухмыльнулся. Определенно ему нравилась эта девушка.

Прозвучал сигнал тревоги, и Карвер мгновенно уничтожил все следы своих странствий по Интернету. Затем включил камеры и увидел на дисплее шагавшего по коридору хорошо ему знакомого человека. Крутанувшись в кресле, Карвер с минуту наблюдал, как открывалась дверь и в операционный зал входил Макгиннис. Электронная карточка-ключ болталась на цепочке у него на поясе. С этой своей цепочкой он походил на ключника.

— Ты что это здесь делаешь? — осведомился он.

Карвер поднялся с кресла и закатил его в свободное пространство под одной из станций.

— Отрабатывал у себя в офисе одну программу, а потом решил зайти сюда и посмотреть, как функционирует система по перекачке файлов фирмы «Мерсер и Гиссал».

Макгиннису, похоже, было наплевать на то, что говорил Карвер. Подойдя к окну, он заглянул в зал серверов — святая святых его бизнеса.

— Как продвигаются наши дела с фирмой? — спросил он.

— Аппаратура в полном порядке, за исключением некоторых шероховатостей в настройке, которые мы уберем в рабочем порядке, — сказал Карвер. — Возможно, для этого мне придется ненадолго к ним съездить.

— Хорошо. А где все? Ты что — один здесь?

— Стоун и Эрли в задней части здания — строят новую «вышку». Я наблюдаю за процессом отсюда. Тем более скоро моя смена.

Макгиннис одобрительно кивнул в ответ на его слова. Новая «вышка» — значит, больше информации, больше бизнес.

— Происшествия были?

— Проблемы с тридцать седьмой. Я перенаправил ее нагрузку на другие «вышки». Временно. Пока не разберусь, что с ней случилось. Но полагаю, ничего серьезного.

— Какие-нибудь потери в этой связи есть?

— Ничего такого, о чем стоило бы говорить.

— Чей блок пострадал?

— Частной закрытой лечебницы в Стокгольме, штат Калифорния. Небольшое предприятие.

Макгиннис кивнул. Действительно, об этом клиенте волноваться не стоило.

— Какие сведения о попытке проникновения на прошлой неделе? — спросил он.

— Мы уже разобрались с этим. Нацеливались на Гутри и Джонса. У них «табачная» тяжба с фирмой «Биггс, Барлоу и Каудри». Кто-то из «Биггса» — какой-то гений местного пошиба — считал, что Гутри утаивает информацию, и решил лично это проверить.

— И что же?

— ФБР завело на него дело на предмет распространения детской порнографии. Сомневаюсь, что он хоть как-то обеспокоит нас ближайшие несколько лет.

Макгиннис снова одобрительно кивнул и расплылся в улыбке.

— Вот какой у меня Страшила, — сказал он. — Да тебе просто нет равных.

Карвер сам отлично знал об этом, так что Макгиннис мог и промолчать. Но Макгиннис — босс, и рот ему не заткнешь. Если разобраться, Карвер у старика в большом долгу за то, что тот позволил ему создать собственную лабораторию и информационный центр. Кроме того, он ввел его в дело, хотя недостатка в желающих не наблюдалось.

— Благодарю.

Макгиннис подошел к двери.

— Позже я отправлюсь в аэропорт. К нам приезжает кое-кто из Сан-Диего. Экскурсия, само собой, завтра.

— И куда ты повезешь этого парня?

— Сегодня вечером? Возможно, к Рози. На барбекю.

— Как обычно. А потом в «Хайлайтер», да?

— Если понадобится. Хочешь с нами? Ты знаешь, как произвести впечатление на эту публику, и твое присутствие здорово облегчило бы мне жизнь.

— Боюсь, самое большое впечатление на эту публику производят обнаженные женщины. Но я в такие места не хожу. Мне там не нравится.

— Да, это та еще работенка, но кому-то ее делать надо, не так ли? Ладно, оставайся, раз тебе это не по нутру.

С этими словами Макгиннис вышел из операционного зала. Его офис находился на поверхности в передней части здания. Обстановка в офисе отличалась комфортом, и Макгиннис проводил там большую часть времени, разговаривая с перспективными клиентами. Возможно, он редко покидал офис еще и по той причине, что не хотел встречаться с Карвером. Их беседы в «бункере» всегда сопровождала некоторая натянутость, даже напряжение. И Макгиннис, казалось, стремился свести общение с ним до минимума.

Бункер принадлежал Карверу. Для решения деловых вопросов он обращался к Макгиннису и административному составу, располагавшимся в верхних помещениях. Наверху же находился компьютерный центр, хостинг, — его, так сказать, внешняя, в определенной степени декоративная часть. Там тоже сидели операторы, дизайнеры и всякого рода обслуживающий персонал. Но операционный зал с самой важной и секретной аппаратурой располагался под землей, в «бункере», и носил кодовое название «Ферма». По настоянию Карвера доступ в «бункер» был разрешен лишь нескольким, тщательно отобранным специалистам. Так Карверу больше нравилось.

Карвер снова опустился в кресло перед терминалом, опять вошел в Интернет и проник на сайт «Таймс», где некоторое время рассматривал фотографию Анджелы Кук, после чего задействовал поисковик «Гугл». Настала пора узнать, насколько Джек Макэвой умнее Анджелы Кук в плане защиты от компьютерного вторжения.

Загрузив имя репортера в поисковик, Карвер очень скоро испытал новый всплеск эмоций. Оказалось, что Макэвой не ведет блог и не имеет своей веб-странички ни в разделе «Лица редакции», ни где-либо еще. При всем том его имя часто встречалось в «Гугле». Карвер вдруг подумал, что фамилия Макэвой знакома ему, и попытался понять откуда. И вспомнил, что лет двенадцать назад Макэвой написал потрясающую книгу о серийном убийце по прозвищу Поэт и что он, Карвер, читал и перечитывал ее. Интересно, что Макэвой не только написал книгу о серийном убийце, но оказался тем самым журналистом, который открыл этого, так сказать, Поэта миру. Более того, он настолько близко к нему подобрался, что в прямом смысле слышал его последнее дыхание.

«Бог ты мой, — подумал Карвер. — Да этот Макэвой — истинный победитель великанов».

Кивнув в такт своим мыслям, Карвер с минуту рассматривал небольшой портрет Макэвоя на обложке его бестселлера, найденного на старой странице сайта крупнейшего распространителя печатных изданий «Амазон».

— Привет, Джек, — произнес он громким голосом. — Что и говорить, я польщен.


Анджелу Кук подвела ее собака. Ее звали Арфа — если верить пятимесячной давности сообщению в блоге. Карверу оставалось только модернизировать эту кличку так, чтобы она уложилась в шестизначный пароль. Получилось единственно возможное слово «арфист», вписавшееся в графу «пароль» как по маслу и позволившее ему успешно прописаться на сайте «Лос-Анджелес таймс.com».

Карвер всегда испытывал приятное возбуждение, взламывая чужой компьютер. Должно быть, от врожденного неуемного стремления всюду совать свой нос. Вот и сейчас у него сладко заныло под ложечкой. Он словно проник в чужое тело и мозг и сам стал на некоторое время человеком, привлекшим его внимание.

Первым делом он наведался в раздел электронной почты. И обнаружил там только два непрочитанных сообщения — прочие были просмотрены и сохранены. Ни слова от Макэвоя. Первое послание из непрочитанных содержало стандартный вопрос из серии: «Как там у тебя дела в Лос-Анджелесе?» — и было отправлено подругой, проживавшей во Флориде. Карвер узнал об этом по серверу «Роуд раннер», зарегистрированному в Тампа-Бей. Второе послание представляло собой внутреннее сообщение из служебного обмена информацией между начальником и подчиненным. Об этом свидетельствовала прежде всего его форма.

«От кого: Алан Прендергаст

„Алан Прендергаст@ЛАтаймс.com“

Тема: Коллизия

Дата: 12 мая 2009 года, 2:11 дня тихоокеанского времени

Кому: „Анджела Кук@ЛАтаймс.com“

Сообщение: Будьте стойкой. За две недели может произойти многое.


От кого: Анджела Кук „Анджела Кук@ЛАтаймс.com“

Тема: Коллизия

Дата: 12 мая 2009 года, 1:59 дня тихоокеанского времени

Тема: Коллизия

Кому: „Алан Прендергаст@ЛАтаймс.com“

Сообщение: Вы сказали, что Я БУДУ ПИСАТЬ его!»

Похоже, дела у Анджелы шли не совсем так, как ей бы того хотелось, и она пребывала в печали. Но поскольку Карвер не знал ситуации в редакции, то не стал умствовать по этому поводу и перешел к чтению уже просмотренных Анджелой сообщений. Тут ему повезло больше, ведь Анджела не стирала их по меньшей мере несколько дней и перед Карвером оказались просто залежи информации. Самое главное, он обнаружил среди этих посланий несколько писем от ее коллеги и соавтора Джека Макэвоя и начал читать их по порядку с самого раннего, надеясь получить исчерпывающие сведения по интересовавшему его вопросу.

Скоро он понял, что эти сообщения вполне невинны и представляют собой обычный обмен мнениями двух коллег по поводу тех или иных репортажей. Одно сообщение содержало предложение сходить в кафетерий и выпить кофе. Короче, ничего непристойного или вызывающего. Читая эти письма, Карвер понял, что Макэвой и Кук свели знакомство совсем недавно, поскольку тексты изобиловали разного рода формальностями, не принятыми среди друзей. Сленг и различные прозвища также не использовались. Так он и думал: Кук перевели в отдел криминальных новостей буквально на днях и приставили к ней Макэвоя в качестве ментора.

В последнем послании, отправленном всего несколько часов назад, Джек предлагал Анджеле ознакомиться с составленным им развернутым планом репортажа, над которым они оба работали. Карвер с жадностью прочитал этот документ, с каждым его словом все больше убеждаясь, что беспокоиться ему, в общем, не о чем.

«От кого: Джек Макэвой „Джек Макэвой@ЛАтаймс.com“

Тема: Коллизия, „патрон“

Дата: 12 мая 2009 года, 2:23 дня тихоокеанского времени

Кому: „Анджела Кук@ЛАтаймс.com“

Сообщение: Анджела, вот что я собираюсь отправить Прендо в качестве заявки на будущее. Дайте мне знать, если вас что-то не устраивает в этом проекте.

КОЛЛИЗИЯ: 25 апреля найдено тело Дениз Бэббит в багажнике ее автомобиля на пляже рядом с парковочной площадкой в Санта-Монике. Девушка изнасилована, задушена пластиковым пакетом, надетым на голову и стянутым на горле бельевой веревкой. Исполнительница экзотических танцев со склонностью к наркомании умерла с широко открытыми глазами. Вскоре после этого полиция обнаружила на зеркале заднего вида отпечаток пальца, принадлежащий 16-летнему наркодилеру и члену уличной банды из южного Лос-Анджелеса. Алонзо Уинслоу рос в нездоровой обстановке инфицированного преступностью квартала, не знал своего отца, редко видел мать и арестовывался в детском возрасте по обвинению в торговле наркотиками. На допросе в полиции он признался в содеянном и в настоящее время пребывает в ожидании судебного разбирательства. Учитывая серьезность преступления, прокуратура собирается привлечь его к суду по статье, применяемой к совершеннолетним. Далее мы беседуем с подозреваемым и его родственниками, а также с теми, кто знал жертву, чтобы установить, как произошла их последняя встреча и как они шли к ней по дорогам жизни. Предполагаемый размер: 90 дюймов. — Макэвой и Кук. Фотографии Лестера».

Карвер перечитал документ и почувствовал, как напрягшиеся было у него на шее мышцы начали расслабляться. Макэвой и Кук ни черта не поняли. Победитель великанов Джек карабкался по другому бобовому стеблю.

Все произошло в полном соответствии с его, Карвера, планом. Он дал себе мысленную установку прочитать развернутый вариант этой статьи, когда она выйдет из печати. Он будет одним из всего лишь трех людей на Земле, включая и бедолагу Алонзо Уинслоу, знающих, что все это ложь от начала до конца.

Карвер закрыл страницу «входящих» и сосредоточился на отправленных Кук посланиях. Однако они в своем большинстве отличались лапидарностью, представляли собой деловую переписку с Макэвоем и Прендергастом по текущим делам и в силу того, что редакционной текучки Карвер не знал, оказались для него бесполезны.

Тогда он переключился на браузер, чтобы выяснить, какие веб-сайты посетила Кук за последние дни. Среди них на браузере отмечались его собственный сайт «Труп в багажнике.com», несколько обращений к поисковику «Гугл» и вебсайты других газет. Но вот его внимание привлек веб-сайт, отличавшийся, скажем так, нестандартным содержанием. Он именовался «ДаникасДанджен.com», имел самое непосредственное отношение к проблемам садомазохизма и доминирования и был декорирован фотографиями женщин, пытавших и мучивших особей мужского пола. Карвер ухмыльнулся, так как у него возникли сильные сомнения относительно того, что посещение этого сайта связано с журналистской работой Кук. Похоже, он коснулся области личных интересов репортерши, причем их темной, неафишируемой стороны.

Впрочем, задерживаться на этом он не стал, хотя и отметил про себя, что подобное знание со временем может ему пригодиться, и занялся исследованием подноготной Прендергаста, поскольку пароль показался ему очевидным. Он начал с его прозвища Прендо и, что называется, попал в точку с первой же попытки. Люди подчас бывают такими глупыми и примитивными, подумал он, заглядывая в почтовый ящик редактора. И обнаружил там послание Макэвоя, пришедшее буквально две минуты назад.

— Ну-с, до чего ты докопался, Джек?

С этими словами Карвер открыл письмо.

«От кого: Джек Макэвой „Джек Макэвой@ЛАтаймс.com“

Тема: Коллизия

Дата: 12 мая 2009 года, 4:33 вечера тихоокеанского времени

Кому: Алан Прендергаст@ЛАтаймс.com

Копия: „Анджела Кук@ЛАтаймс.com“

Сообщение: Прендо, я искал тебя, но ты ушел обедать. Содержание репортажа меняется. Алонзо не признался в убийстве, и я даже полагаю, что это не его рук дело. Сегодня вечером я еду в Вегас, чтобы завтра кое-что там разведать. О результатах доложу. В мое отсутствие заниматься темой будет Анджела. Привет. Четвертаки у меня есть.

Джек».

У Карвера в горле образовался комок, мышцы шеи напряглись, а желудок сдавило словно железной рукой. Он даже откатился на кресле от терминала и вытащил из-под него пластиковый контейнер для мусора из опасения, что его сейчас вырвет. Зрение тоже подвело, и в глазах у него потемнело. Через минуту, правда, все пришло в норму.

Отправив ударом ноги контейнер для мусора под терминал, он снова придвинулся к монитору и прочитал сообщение еще раз.

Бог мой! Макэвой проследил связь с Лас-Вегасом. В эту минуту Карвер подумал, что винить в этом, кроме себя, некого. Он слишком быстро повторил свой «модус операнди», и вот теперь Джек — победитель великанов сел ему на хвост. Страшная, непростительная ошибка. Макэвой доберется до Лас-Вегаса, покопает там и, если ему хоть немного повезет, поймет, что к чему.

Это нужно остановить. Даже очень большая ошибка далеко не всегда становится фатальной, сказал себе Карвер. Прикрыв глаза, он некоторое время напряженно размышлял. И уверенность снова вернулась к нему. По крайней мере часть ее. Какого черта! Если разобраться, он готов к любым неожиданностям. Постепенно у него в голове начал формироваться план антикризисных мер. Первым делом он уничтожил сообщение, маячившее на экране у него перед глазами, а потом, вернувшись в почтовый ящик Анджелы, стер предназначавшуюся ей копию. Прендергаст и Кук никогда не увидят это сообщение, а если Карверу будет сопутствовать удача, никогда не узнают то, что узнал Джек Макэвой.

Уничтожив письмо Макэвоя, Карвер загрузил в компьютер Прендергаста шпионскую программу, предназначавшуюся для отслеживания деятельности редактора в Интернете. Благодаря ей Карвер будет в курсе, какие электронные письма посылает и получает Прендо, с кем контактирует и какие сайты посещает. Аналогичную программу Карвер загрузил и в компьютер Кук.

На очереди был Макэвой, но Карвер подумал, что с ним можно разобраться чуть позже — когда тот прибудет в Вегас и начнет в полной изоляции работать там. На повестке дня имелись вещи и поважнее. Поднявшись с места, он подошел к стеклянной двери, ведшей в зал серверов, и приложил руку к считывающему устройству. После того как идентификация состоялась, замок открылся и Карвер распахнул дверь. Его шаги эхом отзывались под потолком помещения с металлическими стенами и полами и строго выдерживаемой температурой 62 градуса по Фаренгейту. Подойдя к шестой «вышке» в третьем ряду, он отпер находившимся при нем ключом переднюю панель размером с дверцу от небольшого холодильника и на четверть дюйма выдвинул два находившихся за ней информационных блока. Потом закрыл панель, вышел из зала и направился к своему рабочему месту.

Через несколько секунд установленные в операционном зале терминалы начали один за другим издавать тревожные звуки. Он напечатал команду на выдачу протокола, потом, подождав еще несколько секунд, протянул руку к стоявшему на столе телефону, включил интерком и напечатал пароль, связывавший его с кабинетом Макгинниса.

— Эй, босс, ты еще в офисе?

— Что случилось, Уэсли? Я как раз собирался уходить…

— Проблемы с третьим кодом. Тебе лучше спуститься и взглянуть на это лично.

Слова «третий код» означали: «Бросай все и беги ко мне».

— Сейчас буду.

Карвер едва заметно скривил губы в улыбке. Он приложит все усилия, чтобы Макгиннис ничего не узнал и не понял. Минуты через три щелкнул кодовый замок и в операционный зал влетел Макгиннис. От быстрой ходьбы по лестнице он запыхался и тяжело переводил дух.

— Какие проблемы, Уэсли? Что у нас не так?

— Только что разбомбили базу данных Девью и Баха из Лос-Анджелеса. Вся линия накрылась.

— Боже мой! Как это произошло?

— Пока не знаю.

— А кто их атаковал?

Карвер пожал плечами:

— Не могу сказать, находясь здесь. Возможно, это их внутренние дела.

— Ты уже звонил им?

— Нет. Хотел прежде довести этот факт до твоего сведения.

Макгиннис стоял за спиной у Карвера, раскачиваясь на каблуках и бросая время от времени взгляд через стекло в зал серверов, как если бы они могли сообщить ему всю правду о произошедшем.

— Ну а сам-то ты что думаешь? — спросил он Карвера после минутной паузы.

— Проблема не у нас — я все здесь проверил, — а на их конце. Думаю, нужно послать нашего человека посмотреть, что у них случилось, и снова наладить трафик. Полагаю, Стоун подойдет для этой миссии как нельзя лучше. После его визита мы узнаем, откуда нанесен удар, и сделаем так, чтобы ничего подобного не повторилось. Если это хакеры, то мы их сожжем заживо прямо в постельках.

— Сколько времени это потребует?

— В аэропорту рейсы на Лос-Анджелес объявляют каждый час. Я посажу Стоуна на самолет, и он сможет приступить к работе уже завтра утром.

— А сам почему не едешь? Я требую максимального внимания к этому делу.

Карвер сделал вид, что колеблется. Ему хотелось, чтобы Макгиннис считал, что это его идея.

— Думаю, Фредди Стоун и без меня сможет урегулировать ситуацию.

— Но ты лучший у нас, а я хочу, чтобы Девью и Бах раз и навсегда уяснили себе, что мы подходим к их проблемам очень серьезно и, если у них что-то случилось, посылаем на выручку ведущего специалиста, а не какого-то сопливого юнца. Можешь взять с собой Стоуна или любого другого сотрудника. Но для меня важно, чтобы в Лос-Анджелес полетел именно ты.

— В таком случае я выезжаю немедленно.

— Держи меня в курсе дела.

— Обязательно.

— Между прочим, мне самому пора в аэропорт. Встречать гостей.

— Да, тебе предстоит непростая работенка.

— Только не надо прохаживаться на мой счет. Как говорится, каждому свое.

Хлопнув на прощание Карвера по плечу, Макгиннис вышел из операционного зала. Карвер еще некоторое время неподвижно сидел в кресле, ощущая плечом остаточную энергетику чужого прикосновения. Он терпеть не мог, когда до него дотрагивались.

Наконец он зашевелился, придвинулся к терминалу и, войдя в систему подачи тревожного сигнала, завизировал протокол, после чего уничтожил его.

Потом взял сотовый телефон и нажал на кнопку быстрого набора номера.

— В чем дело? — осведомился Стоун.

— Ты с Эрли?

— Да. Мы, как ты знаешь, сооружаем очередную «вышку».

— Возвращайся в операционный зал. У нас проблема. Даже, я бы сказал, целых две. И их необходимо срочно урегулировать. В данный момент я занимаюсь разработкой плана по этому поводу.

— Уже в пути.

Карвер с громким щелчком захлопнул крышку аппарата.

Глава шестая

На безлюдной дороге

В девять часов утра в среду я медитировал у запертой двери адвокатской конторы «Шифино и партнеры», находившейся на четвертом этаже офисного здания в Чарлстоне недалеко от центра Лас-Вегаса. Я здорово устал, поэтому, соскользнув спиной вниз по стене, уселся на покрытый ворсистым ковром пол у входа. Признаться, в этом городе, который по идее должен приманивать удачу, я чувствовал себя самым большим неудачником на свете.

А начиналось все очень неплохо. Прописавшись около полуночи в отеле «Мэнделай-Бэй», я понял, что из-за владевшего мной возбуждения совершенно не способен уснуть, и отправился в казино, имея в бумажнике двести долларов наличными, которые прихватил с собой на всякий случай. В казино я немного поиграл в рулетку и «двадцать одно», в результате чего втрое увеличил захваченную из дому сумму.

Тот факт, что я оказался в выигрыше, а также подававшаяся в казино бесплатная выпивка, самым благотворным образом сказались на моих нервах, поэтому, вернувшись в отель, я почти сразу завалился спать. События начали принимать драматический оборот после разбудившего меня телефонного звонка, хотя мне никто не должен был звонить, тем более рано утром. Меня разбудил местный менеджер и сообщил, что электронная платежная система отеля отвергла выданную «Таймс» кредитную карточку «Американ экспресс».

— Это какая-то бессмыслица, — сказал я. — Вчера я купил по этой карточке авиационный билет, а также арендовал автомобиль в конторе Маккаррана и прописался в отеле. И все было нормально. Ведь кто-то из ваших взял ее?

— Совершенно верно, сэр. Но ночью деньги с нее не сняли. А когда в шесть утра попробовали сделать это, то наша платежная система отвергла ее. Не могли бы вы спуститься в вестибюль и дать нам другую карточку?

— Нет проблем. Тем более я собирался встать сегодня пораньше, чтобы выиграть в вашем казино как можно больше.

Проблема, как выяснилось, все-таки имела место, поскольку платежная система отеля отказалась принимать находившиеся при мне три другие карточки. В этой связи мне, чтобы выйти из отеля, пришлось выложить половину вчерашнего выигрыша. Добравшись до арендованной машины, я достал свой сотовый, чтобы позвонить в выдавшие мне карточки кредитные компании, но не смог этого сделать. И не потому, что оказался в «мертвой зоне», или по какой другой причине: просто мой телефон был полностью отключен, и никак не реагировал на попытки набрать номер.

Раздраженный и обескураженный, но тем не менее не сломленный неудачами, я отправился на поиски адвокатской конторы Уильяма Шифино. Как-никак мне надо было писать продолжение своего репортажа.

В пять минут десятого из лифта вышла женщина и двинулась по коридору в мою сторону. Я заметил появившееся у нее на лице опасливое выражение, когда она увидела меня, сидевшего на полу, привалившись спиной к двери конторы. Я поднялся на ноги и, когда она подошла ближе, приветствовал ее кивком.

— Скажите, вы работаете у Уильяма Шифино? — спросил я с улыбкой.

— Да, я работаю у него секретарем. Чем могу помочь?

— Мне необходимо поговорить с мистером Шифино. Я приехал из Лос-Анджелеса и…

— Вам назначено? Мистер Шифино встречается с потенциальными клиентами только по предварительной договоренности.

— Нет у меня никакой договоренности, но я не потенциальный клиент, а репортер. И хочу поговорить с ним о Брайане Оглеви. В прошлом году его осудили по делу…

— Я знаю, кто такой Брайан Оглеви. Его дело подано на апелляцию.

— Я знаю об этом. И у меня появилась новая информация по его делу. Думаю, мистеру Шифино будет небезынтересно поговорить со мной.

Она поднесла было ключ к замочной скважине, но заколебалась и, повернувшись ко мне, впервые всмотрелась как следует в мое лицо.

— Я просто уверен, что он согласится выслушать меня, — бодро произнес я.

— Можете войти в офис и подождать. Не знаю, когда он придет. Если мне не изменяет память, ему нужно в суд только во второй половине дня.

— Возможно, имеет смысл позвонить ему?

— Возможно…

Мы вошли в офис, и она указала мне на диванчик в небольшом закутке для посетителей, ожидающих приема. Мебель в офисе показалась мне комфортабельной и сравнительно новой. Похоже, этот Шифино преуспевающий адвокат. Пока я обдумывал все это, секретарша проскользнула на свое рабочее место, включила компьютер и стала готовиться к предстоящему рабочему дню.

— Вы будете ему звонить? — спросил я.

— Как только выдастся свободная минутка. Устраивайтесь пока поудобнее и подождите немного.

Я попытался последовать ее совету, но поскольку ждать и сидеть без дела не люблю, вынул из сумки портативный компьютер лэптоп и включил его.

— «Вай-фай» у вас есть? — поинтересовался я.

— Есть.

— Можно я подключусь и проверю свою почту? Это займет всего несколько минут.

— Боюсь, что нет.

Я посмотрел на нее в упор.

— Извините?

— Я сказала «нет». Наша система обладает специальной защитой, и мне необходимо получить разрешение на подключение у мистера Шифино.

— В таком случае позвоните ему и спросите разрешение, а заодно скажите, что его здесь ждут.

— Непременно. В самое ближайшее время.

Она одарила меня профессионально-любезной улыбкой и вернулась к своим текущим делам. Потом зазвонил телефон, она сняла трубку, раскрыла регистрационную книгу и стала договариваться с клиентом о встрече, упомянув вскользь о кредитных карточках, которые принимает их контора. Это напомнило мне об отвергнутых отелем моих собственных карточках. Чтобы не думать о грустном, я взял со столика какой-то журнал и начал его пролистывать.

Журнал назывался «Невада лигэл ревью» и был почти под завязку забит объявлениями и рекламой адвокатских фирм, нотариальных контор и прочих учреждений, имевших отношение к области права. Помимо рекламы это издание содержало статьи, рассказывавшие о подоплеке преступлений, связанных в основном с казино и сферой лицензирования игорных заведений. Я уже минут двадцать читал очерк, повествовавший о наступлении представителей закона на группу, пытавшуюся на легальных основаниях открыть игорные заведения в Лас-Вегасе и округе Каунти, когда дверь конторы распахнулась и в помещение вошел некий джентльмен. Отвесив мне короткий поклон, он вопросительно посмотрел на секретаршу, продолжавшую болтать по телефону.

— Подождите минуточку, — сказала она в трубку, а потом указала на меня. — Мистер Шифино, этот господин явился без предварительной записи. Утверждает, что репортер из Лос-Анджелеса и прибыл сюда, чтобы поговорить о…

— Брайан Оглеви невиновен, — сказал я, перебивая секретаршу. — И я полагаю, что смогу это доказать.

Шифино смотрел на меня в упор несколько секунд. Он обладал темными волосами и неровным загаром на лице от ношения бейсболки. Из этого я сделал вывод, что он в свободное время играет в гольф или выступает в качестве тренера-любителя, а возможно, совмещает оба этих занятия. Взгляд у него был острый, и он довольно быстро пришел к определенному мнению относительно меня.

— В таком случае вам, думаю, лучше пройти ко мне в кабинет, — сказал он.

Я проследовал за ним в кабинет, где он сел за большой письменный стол, жестом предложив мне занять стул напротив.

— Вы работаете в «Таймс»? — спросил он.

— Да.

— Хорошая газета. Но насколько я знаю, в последнее время испытывает значительные затруднения. Финансовые, чтобы быть точным.

— К сожалению, сейчас все газеты находятся в таком положении.

— Итак, как вы, сидя у себя в Лос-Анджелесе, пришли к выводу, что мой подзащитный, обитающий в этом городе, невиновен?

Я одарил его самой ослепительной улыбкой из своего арсенала.

— Ну, пока я не знаю этого наверняка и, чтобы прояснить этот вопрос, решил приехать к вам. Теперь послушайте, чем я располагаю. У меня в Лос-Анджелесе на примете есть парень, сидящий в тюрьме за убийство, которого, как мне кажется, он не совершал. Суть проблемы заключается в том, что детали преступления, в котором его обвиняют, во многом напоминают детали преступления из дела Оглеви — по крайней мере те, что я знаю. Просто убийство в Лос-Анджелесе произошло всего две недели назад.

— А раз детали совпадают, то, значит, у моего клиента появляется алиби, поскольку существует некая третья сторона, которая и совершила эти преступления?

— Точно так.

— Ладно, давайте рассмотрим в подробностях, чем вы располагаете.

— Я надеюсь, это будет двусторонний процесс и вы тоже покажете мне свои наработки?

— Справедливое требование. Тем более что мой клиент в настоящее время находится в тюрьме и вряд ли будет возражать против того, чтобы сведения о его деле стали достоянием другого человека, особенно если это хоть как-то облегчит его положение. Кроме того, большинство материалов можно найти в судебном архиве.

Шифино вытащил свои файлы, после чего началась взаимная демонстрация материалов с комментариями по ходу дела. Я рассказал адвокату все, что знал об Алонзо Уинслоу, стараясь держать себя в руках, чтобы владевшее мной возбуждение не прорывалось наружу. Однако когда мы приступили к сличению улик, фактов и особенно фотографий, мне стало трудно сдерживать эмоции, поскольку фотографии из дела Оглеви являлись чуть ли не зеркальным отображением снимков, запечатлевших убитую Бэббит. Это не говоря уже о том, что жертвы походили друг на друга.

— Невероятно, — сказал я. — Такое впечатление, что мы созерцаем одну и ту же женщину.

Обе были высокими брюнетками с большими карими глазами, вздернутыми носиками и длинными стройными ногами танцовщиц. Неожиданно меня осенило, что убийца мучил и душил не первых попавшихся женщин, но тщательно отбирал их. Похоже, они соответствовали некоему конкретному типу, который и стал определяющим в выборе жертвы.

Шифино, видимо, владели чувства, аналогичные моим. Он протягивал мне снимок за снимком, указывая подрагивавшим от волнения голосом на поразительное сходство между фотографиями, сделанными на месте преступления в Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе. Обеих женщин задушили пластиковыми пакетами, затянутыми у шеи тонкой белой веревкой. Обеих положили в багажник обнаженными и лицом вниз, а их одежду небрежно бросили поверх мертвых тел.

— Боже мой! — воскликнул он. — Стоит только взглянуть на фотографии, как сразу начинаешь понимать, что оба убийства абсолютно идентичны. Не надо быть экспертом, чтобы прийти к подобному выводу. Честно говоря, Джек, когда вы явились сюда утром, я подумал, что передо мной очередной писака, помешанный на поисках дешевых сенсаций, и в глубине души уже готовился посмеяться над вами, но это… — Он указал на разложенные на столе парами снимки. — Это в чистом виде свобода для моего клиента. Его выпустят!

Он стоял перед своим столом, размахивая руками, слишком возбужденный, чтобы усидеть на стуле.

— Но как это могло случиться? — спросил я. — Почему оба этих дела так легко проскочили, не вызвав почти ни у кого сомнений?

— Потому что все произошло очень быстро, — сказал Шифино. — В обоих случаях полицейским сразу подсунули очевидных подозреваемых, и им просто в голову не пришло искать кого-либо другого. Да и зачем? Преступники у них в руках, улики — тоже, так какого дьявола суетиться?

— Но откуда убийца знал, что прячет труп Шарон Оглеви именно в багажник машины ее бывшего мужа? Как он вообще узнал, где она находится?

— Этого я не знаю, да и не в этом дело. Главное, оба этих убийства настолько похожи, что при сравнении снимков не остается никаких сомнений в непричастности к ним Брайана Оглеви и Алонзо Уинслоу. Уверен, что и остальные улики так же хорошо впишутся в эту схему, когда начнется новое расследование. Но мне, помимо всего прочего, кажется, что вы, расследуя случай с Алонзо Уинслоу, наткнулись на что-то очень большое и зловещее. Я имею в виду, вы уверены, что жертв только две? Ведь могут быть и другие.

Я кивнул в знак того, что принимаю его слова к сведению. Признаться, я не думал об этом, поскольку Анджела Кук выловила из Интернета только дело Оглеви. Но два дела — это уже система. Так что жертв действительно может оказаться больше.

— Ну и что вы теперь будете делать? — спросил я.

Шифино наконец опустился на стул и, размышляя над моим вопросом, стал крутиться на вращающемся сиденье из стороны в сторону.

— Я собираюсь составить исковое заявление о представлении арестованного в суд для рассмотрения законности его содержания в тюрьме. Новая информация полностью оправдывает его, а посему отправится прямиком к судье.

— Но у меня нет права на владение этими файлами. Вы не сможете ссылаться на них.

— Еще как смогу. Но при этом мне вовсе не обязательно говорить, где я их достал.

Я нахмурился. Источник станет очевидным, как только я опубликую свой репортаж.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы передать иск в суд?

— Мне придется кое-что проверить и подсобрать, но, думаю, к концу недели исковое заявление с приложением всех необходимых документов будет составлено и отправится по назначению.

— Черт! Тогда все это дело выплывет наружу. А я не уверен, что смогу к концу недели закончить свой репортаж.

Шифино широко развел руками и покачал головой.

— Мой клиент сидит в Элае уже более года. А это тюрьма с таким строгим режимом, что я знаю случаи, когда приговоренные к смерти просили побыстрее привести приговор в исполнение — только чтобы вырваться оттуда. Там день как год. Это вы хоть понимаете?

— Я, конечно, все понимаю, но…

Тут я сделал паузу, чтобы снова хорошенько обдумать это дело. И пришел к выводу, что чисто по-человечески у меня нет никаких причин задерживать в тюрьме Брайана Оглеви хотя бы на день, чтобы я получил возможность написать свой репортаж. Шифино был прав.

— О'кей. В таком случае я хочу, чтобы вы поставили меня в известность, когда подготовите документы для передачи в суд, — сказал я. — И еще одно: мне нужно переговорить с вашим клиентом.

— Нет проблем. Вы получите право на эксклюзивное интервью, когда он выйдет на свободу.

— Нет, не тогда. Сейчас. Я хочу написать историю, которая свяжет его и Алонзо Уинслоу, так что мне необходимо поговорить с ним сегодня же. Как это сделать?

— Он находится под строжайшей охраной, и, если вашего имени нет в утвержденном администрацией списке приглашенных, вас к нему не допустят.

— Но ведь вы можете провести меня к нему, не так ли?

Шифино оперся локтем о свой авианосец, который лишь по ошибке именовался письменным столом, возложил подбородок на ладонь и некоторое время сидел так, обдумывая мой вопрос. Потом кивнул:

— Пожалуй, я смогу провести вас. Нужно только написать письмо администрации тюрьмы, что вы дознаватель, работаете на меня и вследствие этого имеете право на свидания с Брайаном. Я дам вам такое письмо, и вы, приехав туда, предъявите его охране. По закону, если вы работаете на адвоката, государственная лицензия вам не требуется. Вас пропустят.

— Формально я на вас не работаю. А у нашей газеты очень строгие правила на этот счет. Иначе говоря, я как репортер «Таймс» не имею права, представляясь, говорить, что занимаюсь другим делом, тем более если это не соответствует действительности.

Шифино вытащил из кармана бумажник, выудил из него купюру в один доллар и швырнул через стол мне. Я протянул руку и взял деньги.

— Ну вот, — произнес адвокат. — Я заплатил вам доллар. Теперь вы формально работаете на меня.

Не могу сказать, что эта небольшая махинация полностью решала проблему. С другой стороны — что я так об этом волнуюсь, если мне осталось работать в газете менее двух недель?

— Полагаю, с формальной точки зрения этого достаточно, — проговорил я. — Но меня вот что еще интересует: далеко ли до этой самой тюрьмы Элай?

— Все зависит от того, с какой скоростью вы предпочитаете ездить. В принципе она в трех-четырех часах езды к северу от Лас-Вегаса и находится посреди пустыни. Дорогу туда называют самой безлюдной в Америке. Уж и не знаю почему. То ли потому, что она ведет к тюрьме, то ли из-за окружающего ландшафта. Но раз так называют, то причина, наверное, есть. Впрочем, там имеется небольшой аэродром, так что вы можете добраться туда на «тарахтелке».

Обдумав его слова, я пришел к выводу, что «тарахтелка» — это все равно что «кукурузник», как у нас именуют небольшие винтовые самолеты с поршневым двигателем. Надо сказать, что лететь туда на «кукурузнике» мне совершенно не улыбалось. Должно быть, потому, что я написал слишком много статей об авариях небольших частных самолетов. Если у меня был хоть какой-нибудь выбор, я предпочитал такими самолетами не пользоваться.

— Я, пожалуй, поеду на машине… Что ж, приступайте к написанию рекомендательного письма администрации. Кстати, мне понадобятся копии всех ваших документов.

— Сейчас напишу письмо, а потом посажу Агнесс делать копии. Кстати, копии ваших документов мне тоже понадобятся. Будем считать, что я приобрел их у вас за тот самый доллар.

Я согласно кивнул и подумал, что мне будет приятно, если он заставит поработать на меня свою Агнесс, которая слишком уж важничала и держала себя подчеркнуто официально.

— Позвольте задать вам один вопрос, — сказал я.

— Задавайте.

— Прежде чем я приехал сюда и выложил перед вами все эти документы, вы верили в невиновность Брайана Оглеви?

— Не для печати?

Я пожал плечами. Эти слова не устраивали меня, но приходилось брать, что дают.

— Ну, если без этой преамбулы вы ответить не можете…

— Вот что я вам на это скажу. Если для печати, то я буду твердить как заведенный, что верил в невиновность Брайана Оглеви с самого начала и был абсолютно уверен, что он не мог совершить такое ужасное преступление.

— А не для печати?

— Я считал, что он виновен как последний сукин сын. Лишь вера в это позволила мне жить и работать, после того как я проиграл процесс.


Сделав остановку у универмага «Севн-илевн» и купив простейший сотовый телефон с оплаченными ста минутами переговоров, я поехал через пустыню на север по хайвею-93 в направлении государственной тюрьмы Элай.

Хайвей-93 проходил мимо базы военно-воздушных сил «Неллис», после чего соединялся с Северным шоссе номер 50, по которому я и покатил дальше. Прошло совсем немного времени, и я стал понимать, почему это шоссе называли самым безлюдным в Америке. Вокруг, насколько хватало глаз, лежала бескрайняя, выжженная солнцем пустыня. Временами на горизонте появлялись подобия гор или скал, не имевших на своей выветрившейся до камня поверхности даже малейших следов какой-либо растительности. Единственными признаками цивилизации здесь являлись собственно бетонка — шоссе с двумя белыми разделительными линиями — и гигантские столбы высоковольтной передачи, сваренные из стальных балок и казавшиеся пришельцами из иных миров.

Первые звонки с приобретенного мной в универмаге нового телефона я сделал в кредитные компании, озадачив клерков вопросом, почему отказываются принимать выданные ими карточки. На все эти вопросы мне был дан стандартный ответ, что вчера я сам заявил об их краже и потребовал временно заморозить счет, сообщив при этом все необходимые данные по карточкам и их шифры. Я, конечно, сказал, что не звонил им и карточки находятся при мне, но не это главное. Суть проблемы заключалась в том, что кто-то отлично знал все мои шифры, коды и номера, как, равным образом, и мой домашний адрес, дату рождения, девичью фамилию матери и номер карточки социального обеспечения. Я потребовал от представителей кредитных компаний, чтобы они снова открыли мне счет, на что они с радостью согласились. Ирония ситуации, однако, заключалась в том, что карточки с новыми номерами им еще только предстояло изготовить и отослать мне домой, а на это могло уйти несколько дней. Выходило, что на этот срок я был полностью лишен какого-либо кредита. Сказать по правде, таких гнусных штук со мной еще никто никогда в жизни не проделывал.

Потом я позвонил в свой банк в Лос-Анджелесе и обнаружил, что с моим банковским счетом произведены сходные манипуляции, но с куда более неприятными последствиями. Хорошая новость состояла в том, что моя дебетовая карта еще функционировала. Плохо же было то, что на моем счете совершенно не осталось денег, так что оплачивать покупки мне стало нечем. Как выяснилось, вчера вечером я, общаясь с банковскими службами онлайн, перевел все свои сбережения на счет некоего благотворительного фонда «Мейк-э-увиш» в качестве добровольного пожертвования. В этой связи не приходилось сомневаться, что я полностью разорен и неплатежеспособен. Не приходилось также сомневаться в том, что благотворительный фонд «Мейк-э-увиш» здорово от всего этого выиграл.

Я отключил телефон и огласил пустынное пространство животным воплем отчаяния. Так громко я еще никогда в жизни не кричал, но прежде со мной ничего подобного не происходило. Мне, конечно, приходилось читать в газетах многочисленные истории о похищенных идентичностях, но теперь, похоже, жертвой подобной манипуляции стал я сам, и мне потребовалось некоторое время, чтобы освоиться с этим.

В одиннадцать часов я позвонил в отдел новостей и выяснил, что происходящие со мной бедствия продолжают шириться и добрались уже до моего рабочего места. Когда трубку взял Прендергаст, я сразу понял, что последний пребывает в сильном нервном возбуждении, ибо когда он находился в таком состоянии, то непроизвольно повторял одну и ту же фразу несколько раз.

— Ты где, ты где? Тут намечается заварушка с участием священников, а я никого не могу найти…

— Я же сказал тебе, что нахожусь в Лас-Вегасе, где…

— В Вегасе, в Вегасе? Что ты там, черт возьми, делаешь?

— Ты что — не получил мое письмо? Вчера перед отъездом я отправил тебе электронное сообщение.

— Ничего я не получал. Ничего. Вчера ты словно растворился в пространстве, но я закрыл на это глаза. Зато сегодняшний день очень для меня важен. Скажи мне скорее, Джек, что ты находишься в аэропорту и через час будешь в Лос-Анджелесе.

— Фактически я сейчас не в аэропорту и даже не в Лас-Вегасе, а еду среди пустыни по шоссе. А что там, кстати, затеяли священники?

— Что затеяли, что затеяли? Собираются проводить демонстрацию — вот что. Хотят пройти толпой по Родиа-Гарденс в знак протеста против действий полиции в этом квартале. Полагаю, эта история начинает приобретать всеамериканскую известность. И вдруг ты говоришь мне, что находишься в Лас-Вегасе. Да и Кук куда-то запропастилась… Между прочим, что ты там делаешь, Джек?

— Я сообщил тебе об этом в электронном послании, которое ты не соизволил прочитать. Суть дела в том, что…

— Я регулярно проверяю свою почту, Джек, — сухо заметил Прендергаст. — Твоего послания там не было. Не было.

Я хотел было сказать ему, что он плохо смотрел, но тут мне пришла на ум история с моими кредитными карточками. Если некий субъект сумел аннулировать мои кредитные карточки и банковский счет, то ему, вероятно, не составило большого труда уничтожить и мои электронные послания.

— Послушай, Прендо, происходит какая-то странная вещь. У меня отключился мобильник, не активируются кредитные карточки, и вот теперь ты говоришь, что не получил мое электронное письмо. Что-то здесь не так. Я…

— В последний раз тебя спрашиваю: что ты делаешь в Лас-Вегасе?

Я тяжело вздохнул и бросил взгляд из окна автомобиля на расстилавшийся вокруг ландшафт, который, казалось, не менялся с тех пор, как люди начали обживать землю, и не изменится даже после краха человеческой цивилизации.

— Тема репортажа об Алонзо Уинслоу меняется, — сказал я. — Я выяснил, что он этого не делал.

— Он не делал этого, не делал этого? Ты имеешь в виду убийство той девушки? О чем это ты толкуешь, Джек?

— Да, я имею в виду ту девушку. Ну так вот: он не убивал ее. Он невиновен, Алан, и я могу это доказать.

— Он признался, Джек. Об этом говорилось в твоей же собственной статье.

— Разумеется. Поскольку об этом твердили копы. Но я прочитал его так называемое признание и выяснил, что он сознался лишь в угоне ее машины и краже денег. Угоняя машину, он не знал, что в багажнике лежит труп.

— Джек…

— Послушай, Прендо, что я тебе скажу. Я связал это убийство с другим, произошедшим в Лас-Вегасе. Очень похожие преступления. Здесь женщину тоже задушили и засунули в багажник. Она тоже была танцовщицей. И в тюрьме здесь тоже сидит парень, который не делал этого. В настоящее время я еду в эту тюрьму, чтобы поговорить с ним. Хочу собрать все сведения об этом деле и написать к четвергу статью. Надо обязательно напечатать ее в пятницу, поскольку в пятницу, похоже, все это выплывет наружу.

В трубке установилось молчание.

— Прендо, ты где?

— Я здесь, Джек. Нам необходимо серьезно об этом поговорить.

— Признаться, я полагал, что мы уже говорим об этом. А где Анджела? В мое отсутствие священниками должна заниматься она. Как-никак она моя преемница.

— Если бы я знал, где Анджела, то отправил бы ее с фотографом в Родиа-Гарденс. Но она еще не приходила. Вчера вечером перед концом рабочего дня она сказала мне, что утром, прежде чем идти в редакцию, зайдет в Паркер-центр и попытается разведать там обстановку. Но в редакцию так до сих пор и не явилась.

— Не волнуйся. Возможно, она беседует с родственниками Дениз Бэббит. Ты пытался звонить ей?

— Разумеется, я ей звонил. Несколько раз. И оставил сообщения. Но она почему-то не перезвонила. Возможно, считает, что ты в редакции, и по этой причине игнорирует мои звонки.

— Послушай, Прендо, дело, о котором я тебе говорю, покрупнее, чем демонстрация во главе с Попом Тречером. Так что готовь побольше места. Представь: на свободе разгуливает убийца, избегнувший радаров полиции, ФБР и прочих правоохранителей. А тут, в Вегасе, живет один адвокат, который в эту пятницу собирается разоблачить его махинации. Так что нам ни в коем случае нельзя от него отставать. Я собираюсь поговорить с парнем, который сидит здесь в тюрьме, после чего вернусь. Когда — пока не знаю. Отсюда путь до Вегаса и аэропорта неблизкий. Хорошо еще, что у меня есть обратный билет. Слава создателю, я купил его до того, как некий тип обнулил мои кредитные карточки.

И снова в трубке установилось тягостное молчание.

— Прендо?

— Знаешь что, Джек? — произнес он неожиданно спокойно. — Мы оба в курсе, что здесь происходит. И ни мне, ни тебе не дано это изменить.

— О чем это ты толкуешь?

— О твоем увольнении, конечно. И если ты думаешь, что, явившись в газету с сенсационной историей, сможешь сохранить свое место, то сильно ошибаешься.

Теперь уже замолчал я, поскольку у меня от злости перехватило горло.

— Джек, ты меня слушаешь, ты меня слушаешь?

— Слушаю, Прендо. И единственное, что я могу сделать, выслушав до конца, — послать тебя подальше! Я ничего не придумал, и все, о чем говорю, правда. Я действительно нахожусь сейчас посреди пустыни, а кто-то пытается вредить мне, вывести из игры.

— Ладно, ладно. Не горячись, Джек. О'кей? Я вовсе не считаю, что ты…

— Черта с два не считаешь! Считаешь, да еще как! Ты сам, твою мать, только что об этом сказал!

— Джек! Я не стану разговаривать с тобой, если ты и впредь будешь общаться со мной в подобной манере. Ты что — забыл, что на свете существует нормальная человеческая речь?

— Извини, Прендо, мне надо кое-куда позвонить. Если не хочешь печатать мой репортаж — так и скажи. Я найду другого, кто ухватится за эту историю. Но если честно, я не ожидал, что мой собственный редактор будет вставлять мне палки в колеса, в то время как я нахожусь на задании в дикой глуши, где никто не защищает мою задницу.

— Послушай, Джек, ты все не так понял…

— Я отлично тебя понял, Прендо. Так что пошел на хрен. Я с тобой позже поговорю.

Я отключил телефон, после чего едва не выбросил его от злости из окна машины, но вовремя остановился, поскольку вспомнил, что у меня нет денег для покупки нового. Затем, стараясь привести нервы в порядок, некоторое время ехал словно в ступоре, целиком сосредоточившись на дороге и процессе вождения. Мне предстояло сделать еще один звонок, и я хотел, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.

Выглянув из окна, я бросил взгляд на голубевшие на горизонте горы. Что и говорить, они были красивы, хотя в них и ощущалось что-то первобытно-дикое. Я где-то читал, что десять миллионов лет назад их атаковали ледники, но они уцелели, хотя и лишились многих своих вершин, и теперь вечно тянутся к солнцу.

Через некоторое время я вынул из кармана свой неработающий сотовый, наведался в телефонную книгу и, найдя там номер ФБР в Лос-Анджелесе, набрал его на своем новом аппарате. Когда оператор отозвался, я сказал, что хочу поговорить с агентом Рейчел Уоллинг. Меня переключили на другую линию, что потребовало какого-то времени. Зато, когда у меня в микрофоне снова послышались гудки, трубку на том конце провода сняли почти сразу.

— Служба разведки, — отозвался мужской голос.

— Могу я поговорить с Рейчел?

Я произнес это по возможности спокойно. Специально не просил позвать агента Рейчел Уоллинг, чтобы не возникло вопросов, кто звонит, зачем и так далее. Она могла насторожиться и изобрести предлог, чтобы отказаться от разговора. Я надеялся на то, что меня примут за коллегу-агента и без лишних слов соединят с ней.

— Агент Уоллинг.

Это была она. Я не слышал ее голос по телефону уже много лет, но узнал почти мгновенно.

— Алло? Говорит агент Уоллинг. Чем могу помочь?

— Рейчел? Это я, Джек.

Теперь настала ее очередь играть в молчанку.

— Как поживаешь?

— Какого черта ты звонишь мне, Джек? Кажется, мы договорились, что будет лучше, если мы прекратим общаться.

— Помню… Просто мне нужна твоя помощь. Я попал в беду, Рейчел.

— Полагаешь, я приду тебе на выручку? А что, собственно, случилось?

Меня обогнала машина, мчавшаяся на скорости более ста миль в час, по причине чего мне на мгновение показалось, что моя собственная словно приклеилась к автостраде.

— Это длинная история. В настоящее время я в Неваде. В пустыне. Веду журналистское расследование. Понимаешь, на свободе разгуливает убийца, и никто об этом не знает. Нужен человек, который поверил бы мне и оказал необходимое содействие.

— Джек, ты обратился не к тому человеку, и знаешь об этом. Я не могу помочь тебе. Кроме того, у меня самой полно дел. Так что ты меня извини, но я пойду заниматься ими.

— Рейчел, не вешай трубку! Ну пожалуйста…

Она промолчала, но трубку не повесила, и я стал ждать, когда она заговорит снова.

— Джек, у тебя какой-то бесконечно усталый голос… Что с тобой происходит?

— Не знаю. Кто-то вредит мне. Перехватывает мои электронные послания, отключил мой телефон, аннулировал мои кредитные карточки и даже банковский счет. Представляешь? Я мчусь сейчас посреди пустыни, а у меня нет ни одной кредитной карты, которая бы исправно функционировала.

— А куда ты едешь?

— В тюрьму Элай, чтобы поговорить с одним парнем.

— С заключенным?

— Совершенно верно.

— Тебе что — кто-то позвонил, назвался безвинной жертвой, и ты все бросил и помчался к нему в надежде доказать, что копы опять дали маху?

— Ничего подобного. Парень, о котором я говорю, душит женщин пакетом, а потом прячет трупы в багажник. Он творит со своими жертвами ужасные вещи, и это сходит ему с рук уже по крайней мере пару лет.

— Джек, я читала твою статью о девушке в багажнике. Убийца — член уличной банды, признавшийся в своем преступлении.

Я ощутил неожиданный подъем духа, узнав, что она читает мои опусы. Впрочем, этот факт вряд ли помог бы мне убедить ее в своей правоте.

— Не надо верить всему, что пишут в газетах, Рейчел. Я почти добрался до истины, и мне нужен человек — желательно авторитетный специалист, имеющий властные полномочия, — который занялся бы этим делом и…

— Ты отлично знаешь, что я уже не в поведенческой секции Бюро. Почему ты позвонил именно мне?

— Потому что могу тебе доверять.

Эти слова вызвали продолжительное молчание на линии. Похоже, пора было вешать трубку, но я не хотел делать это первым.

— Откуда ты знаешь? — наконец произнесла она. — Мы ведь так долго не виделись…

— Не важно. После того, что нам довелось пережить вместе, я всегда буду доверять тебе, Рейчел. И я знаю, что ты сумеешь мне помочь. А заодно, возможно, и записать кое-что на свой счет.

Мои последние слова, похоже, оскорбили ее.

— Ты о чем это, Джек? Погоди — не отвечай. Ибо это не имеет никакого значения. Прошу мне больше не звонить. Основание: я не могу помочь тебе. Так что позволь пожелать тебе удачи и с тем распрощаться. Береги себя, Джек.

И она повесила трубку.

Я прижимал телефон к уху почти минуту после того, как она закончила разговор. Возможно, я надеялся, что она изменит свое мнение и перезвонит мне. Но поскольку этого не случилось, я в конце концов опустил руку и сунул телефон в карманчик с правой стороны сиденья. Больше мне звонить было некому.

Обогнавшая меня машина давно исчезла за подъемом дороги на горизонте. У меня появилось чувство, что я остался в полном одиночестве на поверхности Луны.


Как и у большинства людей, въезжавших в ворота государственной тюрьмы Элай, моя судьба не изменилась к лучшему, когда я добрался до места назначения. Меня пропустили сквозь дверь, предназначавшуюся для следователей и адвокатов. Достав из кармана письмо, написанное Шифино, я продемонстрировал его капитану охраны. Последний вышел, оставив меня в комнате для лиц, ожидающих свидания, где я просидел минут двадцать в надежде, что сейчас распахнутся двери и передо мной предстанет Брайан Оглеви. Но когда двери распахнулись, я увидел все того же капитана охраны. Одного. Без Брайана Оглеви.

— Мистер Макэвой, — сказал капитан, коверкая мою фамилию, — боюсь, вам не удастся сегодня встретиться с заключенным, упомянутым в документе.

Тут мне пришло на ум, что я разоблачен. Администрация в курсе моего журналистского задания и знает, что я никакой не следователь и не помощник адвоката.

— Что вы хотите этим сказать? У меня все бумаги в порядке. И при мне письмо адвоката, на которого я работаю. Вы только что его видели. Это не говоря уже о том, что он лично отправил вам факс с уведомлением о моем прибытии.

— Да, мы действительно получили этот факс и собирались поступить согласно договоренности, но неожиданно выяснилось, что парень, которого вы хотите увидеть, в настоящее время, скажем так, недоступен. Вам придется вновь прийти к нам завтра, и тогда встреча, без сомнения, состоится.

Я сердито покачал головой. Если бы моя злость обладала способностью воспламеняться, я спалил бы этого капитана дотла.

— Послушайте, я ехал сюда четыре часа из Вегаса, чтобы проинтервьюировать его. И вот теперь вы говорите мне, что я должен вернуться назад, а завтра с утра снова проделать весь этот путь? Я не собираюсь…

— Я не предлагал вам вернуться в Вегас. На вашем месте я бы отправился в наш город и остановился в отеле «Невада». Поверьте, это не такая уж плохая гостиница. Не говоря уже о том, что в ней имеется игорный зал и круглосуточно работает бар. Вы проведете там ночь, а завтра явитесь к нам и встретитесь с нужным вам человеком. Я вам это твердо обещаю.

Я снова покачал головой — на этот раз сокрушенно, поскольку почувствовал свою полную беспомощность. Здесь мне могли предложить что угодно, и я должен был с этим согласиться, поскольку выбирать мне не приходилось.

— Я приду в девять утра, — сказал я. — Вы будете здесь?

— Буду. И лично прослежу, чтобы встреча прошла как положено.

— А почему я не могу увидеть его сегодня?

— Это связано с вопросами безопасности.

Я в третий раз покачал головой, но уже обреченно — по причине овладевшего меня разочарования.

— Что ж, капитан… Похоже, мне остается лишь поблагодарить вас и удалиться. Надеюсь, завтра увидимся?

— Я приведу вам его.

Вернувшись к машине, я сел в салон, загрузил сведения об отеле «Невада» в городе Элай в Джи-пи-эс, и точно следовал всем выданным мне прибором инструкциям, пока не добрался через тридцать минут до упомянутой гостиницы. Загнав машину на парковочную площадку, я, прежде чем выйти из нее, вывернул карманы и пересчитал имевшуюся наличность. Весь мой капитал составил двести сорок восемь долларов. Я знал, что как минимум семьдесят пять долларов нужно отложить на обратную дорогу до Вегаса и аэропорта, а сорок — на такси в Лос-Анджелесе. Пищу я собирался вкушать самую скромную, так что у меня оставалось еще около ста долларов на ночлег. Взглянув на старое, обшарпанное шестиэтажное здание отеля, я решил, что этой суммы мне вполне хватит, вылез из машины и, прихватив дорожную сумку, направился к гостинице.

Я получил комнату за сорок пять долларов на четвертом этаже. Она оказалась аккуратной и чистенькой, а постель в ней — довольно удобной. Стрелки часов показывали только четыре вечера, и я решил, что спускать оставшиеся у меня в запасе доллары на спиртные напитки в баре рановато. Достав приобретенный в универмаге «одноразовый» телефон, я сделал несколько звонков. Прежде всего позвонил Анджеле Кук — и на ее мобильный телефон, и на служебный, — но так и не дождался ответа. Тогда, оставив ей два сообщения и спрятав гордость в карман, перезвонил Алану Прендергасту, извинившись за грубую манеру разговора и не совсем приличные слова, которыми приправлял свою речь в общении с ним. Потом очень спокойным голосом постарался довести до его сведения, почему оказался в Неваде, что здесь происходит, а также сообщил о давлении, оказываемом на меня неизвестным недоброжелателем. Он отвечал односложно и довольно скоро заявил, что ему пора отправляться на заседание. Я сказал ему, что при необходимости могу передать свой репортаж в режиме онлайн, но он предложил мне не торопиться.

— Прендо, эта информация должна появиться в газете в пятницу, иначе она станет всеобщим достоянием и грош ей тогда цена.

— Послушай, я говорил об этом на последнем собрании редакторов новостного отдела, где было принято решение проявить в этом вопросе максимальную осторожность. Ты носишься по пустыне, а Анджела Кук словно сквозь землю провалилась, и у нас до сих пор нет от нее никаких известий. Если честно, я начинаю волноваться, поскольку она давно уже должна была прийти. Так что прошу тебя об одном: возвращайся как можно скорее. Когда вернешься, сядем вместе за стол и все обсудим.

По идее я снова должен был оскорбиться на него за недостаток внимания к своим делам, но сдержал себя, поскольку понял, что в данный момент его куда больше моего репортажа беспокоит отсутствие Анджелы.

— Ты что — не получал от нее сообщений весь день?

— То-то и оно. Ни одного. Я даже послал курьера в ее апартаменты, но на стук никто не вышел. Так что мы не имеем ни малейшего представления, где она находится.

— А такие случаи с ней прежде бывали?

— Бывало несколько раз, когда она звонила в разгар рабочего дня и сказывалась больной. Может, с похмелья страдала, откуда мне знать? Но по крайней мере звонила. Но сегодня ничего, ни одного звонка.

— Если какая-нибудь информация о ней появится, дай мне знать, хорошо?

— Обязательно, Джек.

— Ладно, Прендо. Поговорим, когда я вернусь.

— Четвертаки есть? — спросил он. Я расценил его слова как своего рода предложение мира.

— Пара штук найдется. Итак, поговорим, когда увидимся.

С этими словами я отключил телефон и задумался об Анджеле, задаваясь вопросом, уж не является ли это частью некоей общей системы — ее исчезновение и оказываемое на меня давление, включая аннулирование карточек и пропавшие электронные сообщения. У меня, однако, имелось слишком мало данных, чтобы я мог ответить на этот вопрос. Мне никак не удавалось понять, в какой точке пересекаются элементы этой головоломки.

Окинув взглядом комнату в сорок пять долларов за ночь, я обнаружил на столике небольшой буклет и пролистал его. Там, в частности, говорилось, что отелю «Невада» исполнилось семьдесят пять лет и в свое время он считался самым высоким зданием в этом штате. Семьдесят пять лет назад медные шахты принесли городу Элаю богатство и процветание, а о Лас-Вегасе тогда никто даже не слышал.

Я достал из сумки портативный компьютер лэптоп и, воспользовавшись бесплатной гостиничной линией связи «Вай-фай», попытался просмотреть свою электронную почту. Система, однако, отказалась принимать мой пароль, хотя я вводил его трижды, и я понял, что отрезан также и от своего почтового ящика. Тому, кто аннулировал мои кредитные карточки и отключил мобильный телефон, не составило труда изменить также и мой пароль.

— Просто какое-то безумие! — воскликнул я.

Не сумев установить контакт с окружающим миром посредством компьютера, я сосредоточился на его содержимом. Выведя на дисплей хранившуюся в нем информацию по этому делу и достав из дорожной сумки отпечатанные на бумаге материалы, я начал писать историю, рассказывавшую о моих приключениях в Неваде. Не прошло и часа, как у меня уже был готов репортаж объемом добрых тридцать дюймов. И смею вас заверить, это был хороший репортаж. Возможно, лучший из тех, что я писал в последние годы.

Прочитав текст и кое-где подправив его и подчистив, иначе говоря, сделав необходимую редактуру, я ощутил, что активная творческая работа способствовала возникновению у меня чувства голода, и, вновь пересчитав свою наличность, отправился в бар, тщательно заперев за собой дверь. В баре я заказал кружку пива и сандвич с мясом, примостился за угловым столиком и стал смотреть, что происходит в зале игровых автоматов, являвшемся как бы естественным продолжением помещения бара.

Наблюдения привели меня к невеселой мысли, что депрессивная обстановка этого заведения более всего напоминает обстановку какого-нибудь второразрядного шалмана и находиться здесь оставшиеся до встречи с заключенным Брайаном Оглеви двенадцать часов мне совершенно не улыбается. Выбора, однако, у меня не было. Меня словно приклеили к этому месту, и мне предстояло пребывать в подобном приклеенном состоянии до самого утра.

Снова пересчитав наличность, я отправился к стойке, чтобы купить вторую кружку пива, а также разменять несколько долларов на четвертаки, принимавшиеся самыми дешевыми из находившихся здесь игральных автоматов. Затем, заняв место в ближайшем к выходу из зала ряду, я начал скармливать никелевые монетки электронной машине, игравшей в покер. Первые семь четвертаков машина сожрала у меня почти мгновенно, но потом мне выпала выигрышная комбинация «фул хаус», за которой последовали «флеш» и «стрейт». Так что я довольно скоро стал подумывать о приобретении третьей кружки пива.

Через две машины от меня расположился еще один игрок. Я почти не обращал на него внимания, пока он не решил восполнить убыток от постоянных проигрышей приятной беседой.

— Приехали сюда за пиписьками? — с улыбкой осведомился он.

Я окинул парня оценивающим взглядом. Это был тридцатилетний блондин, носивший большие, в форме котлет, бакенбарды. Его грязные светлые волосы покрывала видавшая виды пыльная ковбойская шляпа, на руках красовались кожаные перчатки для вождения, а глаза закрывали зеркальные солнечные очки, хотя в зале царил полумрак.

— Боюсь, не совсем понял, что вы имеете в виду…

— А чего тут понимать? Говорят, на окраине города имеются два борделя, и я задаюсь вопросом, в каком из них шлюхи красивее. Специально прикатил сюда из Солт-Лейк-Сити, чтобы поразвлечься с ними.

— Я ничего об этом не знаю, приятель.

Я вновь сосредоточился на покерной машине, пытаясь понять, какие карты сбросить, а какие оставить. В данный момент у меня на руках были туз, тройка, четверка и девятка пик, а также туз червей. Итак, к чему мне стремиться: к комбинации «флеш» или проявить сдержанность и оставить пару в надежде на следующий туз или новую пару?

— Все птички у тебя на руках, — сказал парень с бакенбардами.

Я искоса посмотрел на него. В ответ парень ободряюще кивнул мне, словно хотел тем самым сказать, что дает мудрые советы совершенно безвозмездно. Я заметил на зеркальной поверхности его очков отражение дисплея моего игрального автомата. Только этого еще не хватало — чтобы какой-то тип лез ко мне со своими советами при игре в грошовый покер. Я придержал пики, сбросил туза червей и нажал на кнопку. Бог из машины произвел следующую выдачу. Мне достались валет пик, как следствие этого выигрышная комбинация «флеш» и выплаты семь к одному. Тут я пожалел, что остановил свой выбор на автоматах, принимавших только четвертаки.

Нажав на кнопку «Выдача выигрыша», я услышал звон сыпавшихся в лоток никелевых монеток, составивших в совокупности четырнадцать долларов. Я сгреб их в пластмассовую миску для мелочи и двинулся к зарешеченному окошку кассы, оставив парня с бакенбардами у себя в тылу.

В кассе я разменял мелочь на долларовые купюры, так как мне уже совершенно расхотелось играть с автоматом на четвертаки, зато появилось необоримое желание обменять выигрыш на две бутылки пива и вернуться с ними в свой номер. Там я мог написать еще пару главок для своего опуса или уделить дополнительное время подготовке к утреннему интервью с Брайаном Оглеви. Как-никак мне предстоял разговор с человеком, отсидевшим больше года за преступление, какового он, по моему глубокому убеждению, не совершал. Завтрашний день вообще рисовался мне в розовых тонах, так как должен был положить начало миссии, о какой втайне мечтает всякий уважающий себя журналист, занимающийся расследованиями, — освобождению из тюрьмы человека, попавшего за решетку по ложному обвинению.

Стоя в коридоре в ожидании лифта, я прижимал бутылки с пивом к бедру, чтобы они стали как можно более незаметными, — опасался нарушить какие-нибудь правила, существовавшие в отеле на этот счет. Войдя в кабинку, я нажал на кнопку четвертого этажа, после чего отошел в дальний угол. Двери уже начали закрываться, когда в промежутке между створками возникла рука в перчатке, пересекшая инфракрасный луч безопасности, после чего двери раздвинулись снова.

В кабинку вступил мой приятель с бакенбардами. Подняв было палец, чтобы нажать на кнопку нужного ему этажа, он неожиданно опустил руку.

— Эй, а мы, оказывается, живем на одном этаже, — произнес он.

— Очень приятно, — сказал я.

Парень с бакенбардами занял противоположный угол кабинки. Я знал, что он снова сейчас со мной заговорит и укрыться от его речей мне негде. Так что оставалось только ждать, и ожидания не обманули меня.

— Ты уж извини, что я пристал к тебе внизу со своими советами. Моя бывшая жена имела обыкновение говорить, что я слишком много болтаю. Должно быть, поэтому мы и развелись.

— Не беспокойтесь об этом. У меня мысли давно уже заняты другим, поскольку мне предстоит сейчас поработать.

— Значит, вы приехали сюда работать? И какой же бизнес мог заманить такого стильного парня, как вы, в эту Богом забытую глушь?

«И ты туда же», — с тоской подумал я. Между тем лифт двигался так медленно, что я быстрее добрался бы до своего номера по лестнице.

— Завтра в тюрьме у меня назначена встреча.

— Понял. Стало быть, вы адвокат одного из заключенных?

— Нет. Я журналист.

— О! Писатель, значит? Что ж, позвольте пожелать вам удачи. По крайней мере вы после интервью вернетесь домой — в отличие от сидящих там бедолаг.

— Да, в этом смысле мне здорово повезло.

Когда кабинка достигла четвертого этажа, я сразу подошел к двери, давая тем самым понять своему собеседнику, что разговоры закончились и я мечтаю лишь об одном — как можно скорее оказаться у себя в номере. Между остановкой кабинки и открыванием дверей прошло какое-то время, показавшееся мне вечностью.

— Желаю вам хорошего вечера, — сказал я.

Я быстро вышел из лифта и повернул налево. Моя комната была третьей слева по коридору.

— И тебе того же, партнер, — пробасил парень с бакенбардами мне вслед.

Чтобы достать ключи, мне пришлось переложить пивные бутылки из правой руки в левую. Стоя перед дверью и выуживая из кармана ключи, я краем глаза заметил, что парень с бакенбардами двинулся по коридору в мою сторону. Я повернулся и посмотрел направо. В коридоре располагались еще три двери номеров, а в конце находился выход на лестничную площадку. Меня не оставляла мысль, что среди ночи этот парень постучит ко мне в номер и предложит спуститься в круглосуточный бар, с тем чтобы выпить пива или подцепить там каких-нибудь девок. Поэтому я, войдя в комнату, собирался первым делом позвонить портье и потребовать, чтобы мне дали другой номер. Этот тип не знал моего имени, и ему будет не так-то просто разыскать меня.

Наконец я вставил ключ в замок и толкнул дверь. Затем оглянулся на парня с бакенбардами и наградил его прощальным кивком. Когда тот приблизился ко мне, я различил у него на лице улыбку, показавшуюся мне странной, если не сказать — зловещей.

— Привет, Джек! — произнес кто-то из глубины моей комнаты.

Я мгновенно повернулся на голос и увидел женщину, поднимавшуюся со стоявшего у окна стула. В следующую секунду я идентифицировал ее как Рейчел Уоллинг. На лице у нее проступало чрезвычайно серьезное, деловое выражение. Я почувствовал, как парень, пройдя мимо дверей моей комнаты, двинулся дальше по коридору к своему номеру.

— Рейчел? — спросил я. — Что ты здесь делаешь?

— Почему бы тебе не войти и не закрыть дверь?

Продолжая пребывать в потрясенном состоянии от этого неожиданного визита, я тем не менее сделал так, как мне было велено, и захлопнул за собой дверь. В следующее мгновение я услышал аналогичный хлопок в коридоре. Похоже, парень тоже вошел в свой номер.

Медленно и осторожно я сделал несколько небольших шажков в глубь комнаты.

— Ну так как же ты все-таки попала сюда?

— Присаживайся, и я подробно расскажу тебе об этом.


Двенадцать лет назад у нас с Рейчел Уоллинг была связь — короткая, страстная и, как сказали бы некоторые, ненужная и не ко времени. Несколько лет назад, правда, я видел ее фотографии в газете в связи с одним делом, когда она помогла полиции выследить и ликвидировать преступника в Эхо-парке. Но во плоти мы с ней встречались в последний раз в зале суда десятью годами раньше. При всем том за все эти годы почти не проходило дня, когда бы я не вспоминал о ней. Она являлась одной из причин — возможно, самой главной, почему я рассматривал те времена как вершину своей жизни.

С тех пор она на удивление мало изменилась внешне, хотя я знал, что ей пришлось пройти через множество трудностей и испытаний. Она заплатила за наши взаимоотношения пятилетней, назовем это так, ссылкой в южную Дакоту, где работала в крохотном офисе, обитателем которого являлась лишь она сама. Профилированием и серийными убийцами она, разумеется, уже не занималась и расследовала в основном пьяные драки с применением холодного оружия в барах индейских резерваций.

Но ей удалось-таки выбраться из этой ямы, и в течение последних пяти лет она работала в лос-анджелесском отделении ФБР, в секретном разведывательном подразделении. Я позвонил ей, когда узнал, что она обосновалась в нашем городе, но получил отставку по всем статьям. Признаться, она даже не захотела со мной разговаривать. С тех пор я с ней не общался, хотя и старался по возможности не выпускать ее из своего поля зрения. И вот теперь эта женщина стояла передо мной в номере отеля, расположенного чуть ли не на краю земли. Воистину жизнь распоряжается нами подчас очень странно, даже, я бы сказал, прихотливо.

Хотя мое изумление при виде Рейчел через пару минут несколько улеглось, я по-прежнему смотрел на нее во все глаза и широко улыбался. Она же держала себя подчеркнуто официально, но, несмотря на это, я заметил в ее взгляде некий проблеск интереса ко мне. Что ж, наше поведение легкообъяснимо: бывшие любовники встречаются наедине по прошествии многих лет не так уж часто.

— Что за тип сопровождал тебя до номера? — спросила она. — У тебя на этом задании фотограф есть?

Я повернулся и бросил взгляд на запертую дверь.

— Нет, я здесь сам по себе. А этого парня не знаю. Прицепился ко мне не то от скуки, не то от нечего делать в зале игровых автоматов. Если не ошибаюсь, его комната находится недалеко от моей.

Рейчел прошла мимо меня, распахнула дверь и посмотрела в оба конца коридора. Потом снова закрыла дверь.

— Как его зовут?

— Не знаю. Признаться, я даже не удосужился познакомиться с ним. Лишь отвечал на его вопросы.

— А в какой комнате он остановился?

— Знаю, что она на этом этаже, но номер мне неизвестен. Но что, собственно, случилось? Как ты оказалась в моей комнате?

Я со значением указал на свою кровать, где помещался открытый лэптоп, вокруг которого веером лежали документы, переданные мне адвокатами Шифино и Мейером. Распечатки Анджелы Кук из ее странствий по поисковику «Гугл» тоже находились на месте. Не хватало только толстой пачки бумаг с так называемым признанием Алонзо, но я не взял ее с собой, поскольку она оказалась слишком тяжелой.

Честно говоря, я оставил все это в несколько другом порядке, когда уходил.

— Это ты просматривала мои бумаги? Рейчел, я просил тебя о помощи, но это вовсе не означает, что ты можешь вламываться в мой номер и…

— Послушай, может, ты все-таки присядешь?

В комнате имелся всего один стул — тот самый, на котором сидела Рейчел, поджидая меня. И я сел на кровать, закрыв лэптоп и торопливо сложив бумаги в стопку. Рейчел, несмотря на это, осталась стоять.

— О том, как я здесь появилась… Ничего особенного. Показала менеджеру свое удостоверение и попросила провести в твой номер. Сказала ему, что твоя жизнь, возможно, находится под угрозой.

Я в смущении покачал головой:

— О чем ты говоришь? Никто не знает, что я здесь.

— Я бы на твоем месте не демонстрировала столь несокрушимую уверенность по этому поводу. К примеру, ты сказал мне, что направляешься в тюрьму в этих краях. Кому еще ты сказал об этом? Кто еще в курсе?

— Ну… Не помню уже. Положим, я сообщил об этом своему редактору. И один адвокат из Вегаса знает. Вроде все…

Она кивнула:

— Уильям Шифино. Я разговаривала с ним.

— Ты с ним разговаривала? Но зачем? Что вообще происходит, Рейчел?

Она снова кивнула, но не в знак согласия, а потому, что сейчас ей предстояло рассказать о событиях, приведших ее сюда. Возможно, вопреки правилам и установкам ФБР. Вытащив стул на середину комнаты, она наконец опустилась на него. Лицом ко мне.

— Когда ты позвонил мне, Джек, смысла, ты уж извини, в твоих речах было мало. Похоже, пишешь ты куда лучше, чем рассказываешь. Как бы то ни было, но из всего того, что ты мне поведал, меня более всего поразила история об аннулированных кредитных карточках, отключенном сотовом телефоне, пропавшем банковском счете и исчезнувших электронных посланиях. Я знала, что не смогу помочь тебе, но когда ты повесил трубку, стала размышлять над твоими словами и пришла в сильное беспокойство.

— Почему?

— Да потому что ты, как мне кажется, воспринимаешь все это как некое временное неудобство. Как своего рода неудачное стечение обстоятельств, неприятность, произошедшую с тобой по дороге, когда ты ехал по делам своего журналистского расследования, целью которого является выведение на чистую воду некоего предполагаемого убийцы.

— Это не предполагаемый, а совершенно реальный убийца. Но ты, похоже, считаешь, что этот тип каким-то образом влияет на мои дела и поступки? Между прочим, я тоже думал об этом, но потом оставил эту мысль. Парень, которого, как ты говоришь, я хочу вывести на чистую воду, не имеет ни малейшего представления, что я под него копаю, а также где нахожусь и с кем встречаюсь.

— Откуда у тебя такая уверенность в этом, Джек? На самом деле этот человек использует классическую охотничью тактику — сначала полностью изолирует жертву, а потом подкрадывается к ней, чтобы нанести фатальный удар. А в наши дни изолировать человека означает увести подальше от привычного окружения, комфортной среды обитания, а потом прервать все его связи с прежним миром. То есть лишить его мобильного телефона, Интернета, кредитных карточек, банковского счета, наконец.

Она перечисляла вещи, которых я лишился, загибая один за другим пальцы.

— Но откуда этот парень узнал обо мне? Я сам ничего не знал о нем до вчерашнего дня. Послушай, Рейчел, я безумно рад тебя видеть и все такое, но на это не куплюсь. Только не пойми меня неправильно, мне льстит твоя обеспокоенность безопасностью моей скромной особы, но… Кстати, как тебе удалось так быстро добраться сюда?

— Очень просто. В Лос-Анджелесе я села на принадлежащий ФБР реактивный самолет, доставивший меня на авиабазу «Неллис», а оттуда меня подбросили до Элая на вертолете.

— Боже мой! Почему ты просто не перезвонила мне?

— Потому что не могла. Твой звонок транслировался через наш коммутатор без идентификационного кода. Так что твоего номера у меня не осталось. Кроме того, я догадывалась, что ты звонишь мне с какой-то левой, возможно, временной или даже незарегистрированной линии.

— Интересно, что сделают с тобой твои боссы, когда узнают, что ты, бросив все, полетела мне на выручку? Тебя сидение в южной Дакоте ничему не научило?

Она небрежно помахала у лица ладонью, словно отметая заботы и ненужные мысли. Этот жест чем-то напомнил мне прежнюю Рейчел и, более того, нашу первую встречу. Интересно, что та встреча тоже произошла в комнате отеля. Рейчел тогда придавила меня лицом к матрасу и надела мне наручники. А потом помахала рукой улица. Нечего и говорить, что это не было любовью с первого взгляда.

— В Элае находится один заключенный, который уже четыре месяца состоит в моем списке интервьюируемых, — сказала она. — Официально я приехала допрашивать его.

— Он что — террорист? Ваш отдел ведь такими типами занимается, не правда ли?

— Джек, я не имею права говорить об этой части своей работы. Зато могу рассказать, как вычислила тебя и как выяснила, что я не единственная, кто интересуется тобой. За тобой следят.

Слово «следят» основательно меня покоробило, так как было связано в моем воображении с различными крайне неприятными вещами.

— Что ж, — пробормотал я. — Расскажи, если так.

— Когда ты позвонил мне и сообщил, что направляешься в тюрьму Элай, я сразу поняла, что ты собираешься интервьюировать кого-то из заключенных. Я позвонила в тюрьму, спросила, прибыл ли ты, и мне ответили, что ты только что уехал. Я разговаривала там с капитаном Генри, поставившим меня в известность, что запланированное тобой интервью перенесено на завтра. Он также сказал, что порекомендовал тебе поехать в город и остановиться в отеле «Невада».

— Да, там начальник охраны капитан Генри. Я имел дело, именно с ним.

— Совершенно верно. Ну так вот: я спросила его, почему интервью отложили, и он ответил, что Брайана Оглеви перевели в строго охраняемую камеру, поскольку в отношении его поступили угрозы.

— И кто ему угрожал?

— Не спеши так… Я к этому и веду. Сегодня директор тюрьмы получил электронное послание, в котором говорилось, что АБ собирается в этот день совершить террористический акт в отношении твоего подопечного, и последнему из соображений безопасности запретили свидания. Это уже не говоря о том, что его перевели в другую камеру с усиленным режимом.

— Неужели они восприняли эти угрозы серьезно? Мне представляется, что это АБ — так называемое Арийское братство — угрожает всем, кто не является его членом. К тому же фамилия Оглеви, насколько я понимаю, еврейская?

— Тюремщики восприняли эти угрозы серьезно, поскольку электронное сообщение поступило от личного секретаря главного тюремного надзирателя штата. Но вся штука в том, что секретарша это письмо не посылала. Его отправил некий аноним, проникший в компьютерную систему департамента по наказаниям штата. Некий хакер, который или работает в департаменте наказаний, или является человеком со стороны. В данном случае это не важно. А важно то, что тюремщики Элая отнеслись к этому сообщению как к официальному письму именно из-за канала, по которому оно поступило. Так что они от греха подальше заперли Оглеви в камеру с усиленным режимом, не позволив тебе встретиться с ним, а тебя отправили переночевать в город, где ты оказался в полном одиночестве и незнакомом окружении.

— Все это кажется мне несколько надуманным. Что-нибудь еще у тебя есть?

Я нарочно разыгрывал из себя скептика в надежде на то, что она скажет чуть больше, нежели намеревалась.

— Я спросила капитана Генри, звонил ли кто-нибудь еще в отношении тебя, и он сказал, что звонил адвокат Уильям Шифино, на которого ты якобы работаешь, чтобы узнать, приехал ли ты, и получил от капитана такой же ответ, как и я. То есть капитан сказал ему, что свидание отложено и ты отправился ночевать в город, в отель «Невада».

— Понятно…

— Я позвонила Уильяму Шифино. И он поставил меня в известность, что в тюрьму насчет тебя не звонил.

Я пару секунд смотрел на нее широко раскрытыми от удивления глазами, чувствуя, как холодный палец страха совершает путешествие сверху вниз у меня по позвоночнику.

— Тогда я поинтересовалась у Шифино, звонил ли ему, помимо меня, кто-то другой на твой счет, и он ответил, что звонил редактор из «Лос-Анджелес таймс» — кажется, он назвал фамилию Прендергаст — и осведомлялся, приходил ли ты к адвокату. Шифино сказал, что приходил, но уже ушел и отправился по делам в тюрьму Элай.

Я не сомневался, что мой редактор не мог звонить Шифино, поскольку электронного послания относительно моей поездки в Вегас не получал и ничего об этом не знал. Рейчел была права: кто-то действительно отслеживал каждый мой шаг, и делал это очень квалифицированно и профессионально.

Тут я подумал о парне с бакенбардами, ехавшем со мной в лифте и проследовавшем за мной по коридору в свою комнату.

Что было бы, если бы он не услышал голос Рейчел? Прошел бы он тогда мимо или, втолкнув меня в дверь, вошел бы вместе со мной?

Рейчел встала со стула, подошла к столику с телефоном, набрала номер оператора и велела позвать менеджера. Ей пришлось ждать около минуты, прежде чем менеджер взял трубку.

— Говорит агент Уоллинг, — сказала она менеджеру. — Я по-прежнему в десятой комнате. Мистер Макэвой локализован мной и находится в безопасности. В данный момент меня интересует, есть ли гости в трех других комнатах по коридору слева от лифта. Если не ошибаюсь, это номера одиннадцать, двенадцать и тринадцать.

Она некоторое время молчала и слушала, что ей говорили.

— И еще один вопрос, — произнесла она. — В конце коридора находится дверь с надписью «Выход». Куда она ведет?

Еще с минуту послушав менеджера, она поблагодарила его и повесила трубку.

— В тех комнатах жильцов нет. А дверь выходит на лестницу, которая ведет на нижние этажи и выводит на парковочную площадку.

— Ты думаешь, что парень с бакенбардами — тот самый убийца?

Она снова опустилась на стул.

— Очень может быть.

Мне представились его зеркальные солнечные очки, кожаные перчатки для вождения и ковбойская шляпа. Большие бакенбарды, которые он носил, закрывали значительную часть лица и отвлекали внимание от его черт. Я понял, что если бы мне предложили описать его внешность, то я вспомнил бы только шляпу, торчавшие из-под нее светлые волосы, автомобильные перчатки, солнечные очки и бакенбарды. А все это, на мой взгляд, вполне могло быть элементами своего рода театрального облачения и грима, предназначавшимися для сокрытия внешности и легкозаменяемыми.

— О Господи! Каким же болваном я показал себя в этом деле. Даже не верится… Но все-таки: как этот парень узнал обо мне и выяснил всю мою подноготную? Мы обсуждали план репортажа не более двадцати четырех часов назад, тем не менее он оказался в игорном зале рядом со мной и играл с автоматом, находившимся от меня в двух шагах.

— Надо будет спуститься в игорный зал и проверить этот автомат на отпечатки.

Я покачал головой:

— Бесполезно. У него на руках были перчатки для вождения. Думаю, тебе не помогут даже установленные под потолком камеры слежения. Он носил ковбойскую шляпу и зеркальные солнечные очки. Все его одеяние — чистой воды камуфляж.

— Мы в любом случае позаимствуем пленку из этих камер. Может, увидим хоть что-нибудь стоящее.

— Сильно в этом сомневаюсь.

Я снова покачал головой, скорее отвечая на собственные мысли, нежели реагируя на ремарки Рейчел.

— Подумать только, он подобрался ко мне совсем близко…

— Его трюк с отсылкой почты от лица секретарши главного тюремного надзирателя показал, что он очень умен и квалифицирован. Полагаю, тебе следует смириться с фактом, что с некоторых пор всю твою электронную почту просматривают.

— Но это не объясняет, как он на меня вышел. Чтобы взломать мой почтовый ящик, он должен был по крайней мере знать о моем существовании и замыслах.

Я в сердцах хлопнул ладонью по покрывалу и кивнул:

— Ладно. Положим, я пока не знаю, почему он заинтересовался мной, но совершенно точно знаю, что вчера посылал электронные письма. Они предназначались моим редактору и соавтору и сообщали о том, что я решил изменить тему репортажа и в этой связи отправляюсь в Вегас. Сегодня я разговаривал по телефону с редактором, но он сказал, что никаких писем от меня не получал.

Рейчел с глубокомысленным видом кивнула:

— Он уничтожает исходящую информацию, что отлично вписывается в концепцию изоляции жертвы. А твой соавтор получил письмо?

— Мой соавтор — женщина, но я не знаю, получила ли она мое послание, поскольку на телефонные звонки и сообщения не отвечает и вообще ее никто…

Я замолчал, оборвав свое повествование на полуслове, и со значением посмотрел на Рейчел.

— В чем дело?

— На работе весь день ее никто не видел, она никому не звонила, а связаться с ней не удается. Редактор даже отправил к ней на квартиру курьера, но она не отозвалась на стук.

Рейчел вскочила.

— Нам необходимо срочно возвращаться в Лос-Анджелес, Джек. Да и вертолет ждет.

— А как же мое интервью? Кроме того, ты хотела просмотреть записи с камер слежения из игорного зала…

— А как же твой соавтор? Мне представляется, что с интервью и записями можно подождать.

Я смутился, кивнул и поднялся с кровати, на которой мне так и не пришлось поспать. Действительно, настало время уезжать отсюда.


Я не имел представления, где жила Анджела Кук, но рассказал Рейчел все остальное, что знал о ней, в том числе о ее странной фиксации на деле Поэта и о том, что она вела блог, который, впрочем, я никогда не читал. Рейчел передала эту информацию по радио агенту в Лос-Анджелесе еще до того, как мы поднялись на борт военного вертолета и взяли курс на юг в направлении военно-воздушной базы Неллис.

На время перелета мы надели наушники, чтобы не оглушал рокот мощного ротора, по причине чего разговаривать не могли и при необходимости обменивались записочками. Рейчел взяла мои файлы и, пока мы находились в полете, не менее часа изучала их. Я наблюдал, как она сравнивала фотографии Дениз Бэббит и Шарон Оглеви с аутопсии и места преступления. Она работала с выражением сосредоточенности на лице, время от времени делая необходимые записи в служебном блокноте, извлеченном из сумочки. Особенное внимание Рейчел уделила снимкам мертвых женщин, без конца разглядывая те, что были сделаны в момент обнаружения трупов и позже — на анатомическом столе.

Большую часть полета я просидел в жестком кресле с прямой спинкой, пытаясь найти удобоваримое объяснение той быстроте, с какой разворачивались события. Иначе говоря, пытался понять, почему убийца начал охотиться за мной практически в тот самый момент, когда я впервые заинтересовался им. К тому времени, когда мы приземлились в Неллисе, я пришел к выводу, что надумал кое-что по этому поводу, и стал ждать удобного момента, чтобы довести результаты своих размышлений до сведения Рейчел.

В Неллисе нас почти мгновенно пересадили из вертолета в стоявший на взлетной площадке реактивный самолет, где мы оказались единственными пассажирами. Когда мы расположились в салоне в помещавшихся наискосок друг от друга креслах, пилот сказал, что Рейчел вызывают по междугородной телефонной линии и звонок переключен на борт. Мы пристегнулись к креслам ремнями безопасности, после чего Рейчел сняла трубку, а самолет стал выруливать на старт. По громкой связи пилот сообщил, что мы прибудем в Лос-Анджелес в течение часа. Я подумал, что приятно все-таки, когда к твоим услугам средства связи и транспорта федерального правительства. Так путешествовать можно. Одно плохо — самолет оказался небольшим, а маленькие самолеты всегда вызывали у меня почти животный ужас.

Рейчел, разговаривая по телефону, в основном слушала своего абонента, потом задала ему несколько вопросов и повесила трубку.

— Анджелы Кук нет дома, — сказала она. — И ее никак не могут найти.

Я промолчал, ибо в этот момент меня пронизало столь острое и болезненное чувство страха за свою преемницу, что можно было подумать, будто меня ударили ножом под ребра. Появившееся болезненное чувство еще более усугубил момент взлета, так как наш реактивный самолет поднимался в воздух под куда более крутым углом, нежели пассажирский лайнер, и я, пережидая этот момент, мертвой хваткой вцепился в подлокотники кресла, едва не оторвав их. Только после того как взлет состоялся и самолет занял в воздухе горизонтальное положение, я нашел в себе силы отреагировать на слова Рейчел.

— Знаешь что? Думаю, я понял, почему этот тип так быстро на нас вышел. На Анджелу во всяком случае.

— Понял — скажи.

— Нет, сначала ты. Расскажи мне, что вынесла из просмотренных файлов.

— Не мелочись, Джек. Эта игра растет на глазах и, как мне представляется, уже вышла за рамки газетной статьи.

— Это не значит, что ты не можешь начать первая. ФБР привыкло считать свои дела самыми важными и гребет всю информацию под себя, ничего не давая взамен.

Рейчел не отреагировала на сарказм в моих словах.

— Отлично. Пусть первой буду я. И для начала, Джек, позволь сделать тебе комплимент. После изучения собранных тобой материалов по обоим убийствам у меня не осталось никаких сомнений в том, что их совершил один и тот же человек. Ему удалось избегнуть внимания властей по той причине, что в обоих случаях они с подозрительной легкостью и быстротой обнаружили альтернативных подозреваемых и все необходимые улики, и это словно надело на них шоры. Иными словами, они схватили тех, кого считали преступниками, почти в самом начале расследования и уже не обращали внимания ни на что другое. Правда, в случае с Бэббит в деле возникла легкая шероховатость, поскольку подозреваемый оказался подростком.

Я наклонился к ней, исполнившись уверенности в своих силах после сделанного мне комплимента.

— И что самое интересное, в главном преступлении он так и не сознался, хотя полицейские основательно его прессовали, — сказал я. — У меня в офисе остался протокол этого интервью. Они допрашивали его девять часов, но он не признался в убийстве Бэббит. Сказал лишь, что украл ее машину и деньги. Относительно же самой Бэббит сообщил, что ее труп находился в багажнике еще до того, как он сел в автомобиль. Он ни разу не сказал, что убил ее.

Рейчел кивнула:

— Я предполагала нечто подобное. Поэтому, просматривая твои материалы, занималась в основном профилированием. Иначе говоря, пыталась определить почерк убийцы.

— Почерк очевиден. Он любит душить свои жертвы полиэтиленовым пакетом.

— Технически они были не удавлены и не повешены, а именно удушены посредством искусственной асфиксии. А это, между прочим, большая разница.

— Как скажешь.

— Мне известны случаи с использованием пластикового пакета и шнура вокруг шеи в качестве орудия преступления, но я искала нечто не столь очевидное. Кроме того, я пыталась установить возможную связь или сходство между жертвами. Если мы установим эту связь, то поймаем убийцу.

— Они были стриптизершами.

— Это лишь часть более объемного целого. Кроме того, формально одна из них считалась стриптизершей, а другая — исполнительницей экзотических танцев. Тоже разница, хотя и небольшая.

— Как бы то ни было, они обе зарабатывали на жизнь, публично обнажая свои тела. Это единственное сходство между ними, обнаруженное тобой?

— Нет, разумеется. Как ты, наверное, заметил, они очень похожи внешне. Между прочим, разница в весе между ними всего три фунта, а в росте — не более полудюйма. У них также сходный тип лица и волосяного покрова головы. Интересно, что физический тип является определяющим в выборе жертвы. Беспринципный, скажем так, убийца приканчивает тех, кто попадается ему на пути. Но когда перед нами две мертвые женщины фактически одного физического типа, это наводит на мысль о терпеливом хищнике, тщательно выслеживающем и выбирающем свою добычу.

Похоже, она хотела что-то добавить, но вдруг замолчала. Я немного подождал, но продолжения не последовало.

— Почему молчишь? — осведомился я. — Ведь ты знаешь куда больше, чем только что сказала.

И тогда она, отбросив колебания, продолжила свой рассказ:

— В начале своей карьеры я входила в поведенческую секцию Бюро. Тогда профилировщики имели обыкновение усаживаться вокруг стола и рассуждать о сходстве между хищниками, на которых охотились мы, и хищниками из дикой природы. Ты бы удивился, когда узнал, насколько похож серийный убийца на леопарда или шакала. То же самое можно сказать и о жертвах. Когда разговор заходил о типе тела, или — шире — физическом типе, мы частенько причисляли убитых к той или иной породе животных. Этих двух женщин, к примеру, мы назвали бы жирафами, так как они обе высоки и длинноноги. Из этого следует, что наш хищник предпочитает жирафов.

Мне очень хотелось записать кое-что из ее откровений, с тем чтобы позже использовать этот материал в своем репортаже, но я опасался, что малейшая попытка с моей стороны зафиксировать ее реминисценции заставит Рейчел замкнуться, и сидел тихо, боясь даже пошевелиться.

— У меня есть еще кое-какие мысли на этот счет, — сказала она, — но это уже из области предположений. По крайней мере на данной стадии расследования. Оба рапорта об аутопсии описывают следы на ногах жертв как бороздки, оставленные лигатурой. Но это, возможно, ошибка.

— Почему?

— Позволь показать тебе одну вещь.

Тут я наконец сдвинулся с места. Поскольку мы сидели лицом друг к другу и несколько по диагонали, я расстегнул ремень безопасности, поднялся со своего кресла и, сделав шаг, пересел в то, что находилось рядом с ней. Между тем она, раскрыв папку с документами, извлекла из нее несколько фотографий с места преступления и сделанных на анатомическом столе.

— Видишь поперечные линии на ногах выше и ниже коленей — тут, тут и тут?

— Вижу. Похоже, в этих местах им связывали ноги.

— Не совсем.

Рассказывая, она иллюстрировала свои выводы, подчеркивая детали на снимках кончиком отполированного и покрытого прозрачным лаком ногтя.

— На мой взгляд, эти линии слишком симметричны, чтобы их можно было принять за банальные следы от веревок. Кроме того, привычнее видеть следы от лигатуры вокруг щиколоток. Если бы ты хотел связать человека так, чтобы он не мог убежать, то наверняка перетянул бы ему щиколотки. Но в данном случае следы лигатуры на щиколотках не просматриваются. На запястьях они есть, а на щиколотках — нет.

Она сказала правду. Я лично не обратил на это внимания, пока она не объяснила мне, что к чему.

— О чем в таком случае говорят эти линии на ногах?

— Не могу ответить на этот вопрос со всей уверенностью, но когда я работала в поведенческой секции Бюро, мы сталкивались с новыми случаями парафилии почти в каждом деле. И даже начали классифицировать их.

— Ты имеешь в виду сексуальные извращения?

— Ну, мы их так не называли.

— Хочешь сказать, что вам приходилось проявлять политкорректность по отношению к серийным убийцам?

— Просто между перверсией и половой аномалией существует-таки разница, хотя нюансов, конечно, много. Мы, во всяком случае, называли наших подопечных парафиликами.

— О'кей. Стало быть, эти линии указывают на парафилию?

— Вполне возможно. Я лично думаю, что эти следы оставлены ремнями.

— Какими ремнями?

— Ремнями от ножных перетяжек.

Я чуть не расхохотался.

— Ты шутишь?.. Выходит, есть люди, повернутые на перетянутых ремнями ногах?

Рейчел кивнула.

— У этой аномалии даже название имеется. «Абасиофилия». Психосексуальная фиксация на ножных ремнях. Да, существуют люди, которых это возбуждает. И их не так уж мало. В Интернете можно найти веб-сайты и чаты абасиофиликов. Некоторые специализируются на ножных перетяжках из металла, именуемых кандалами или шинами. Женщин же, которые носят такие штуки из железа, называют «айрон мейденз», или «железные девы».

Слова Рейчел лишний раз напомнили мне, какой въедливой и скрупулезной она может быть, когда дело касается работы. Она была одним из лучших специалистов по профилированию, каких я когда-либо знал. Неудивительно, что в свое время она вычислила Поэта. Временами я даже считал, что она обладает пророческим даром. Меня завораживала ее способность делать всеобъемлющие выводы на основании крохотных фрагментов информации и второстепенных, казалось бы, деталей. И вот теперь она снова занялась прежней работой. А я, как и прежде, находился рядом с ней.

— А у тебя были дела, сходные с этим?

— Да, нечто подобное произошло как-то в Луизиане. Мужчина похитил женщину с автобусной остановки и удерживал против ее воли в рыбацкой хижине на берегу залива. Ей удалось убежать и, преодолев болота, добраться до дома. Ей повезло, поскольку четверо других, похищенных преступником, убежать не смогли. Мы нашли фрагменты их останков в топях.

— Этот случай также относится к области басиофилии?

— Абасиофилии, — поправила она. — Да, спасшаяся женщина рассказала нам, что этот тип заставлял ее носить ножные ремни с продольными металлическими накладками, охватывавшие ноги от щиколоток до бедер.

— От твоих рассказов по коже мурашки ползут, — сказал ваш покорный слуга. — Я знал, конечно, что серийные убийцы и разного рода извращенцы отличаются изобретательностью, но ножные ремни? Как, интересно знать, развивается фиксация на подобном предмете?

— Неизвестно. Установлено, однако, что предпосылки парафилии закладываются в раннем детстве. Если разобраться, парафилия — склонность к особым, даже, я бы сказала, экзотическим способам достижения сексуального возбуждения и удовлетворения. Все это очень индивидуально, и никто тебе, к примеру, не ответит, почему тот или иной субъект испытывает возбуждение, надевая на себя ножные ремни и кандалы или видя их на своем партнере. Но все это пришло из детства. Это, так сказать, медицинский факт.

— Как думаешь, тот парень из Луизианы мог бы дать какие-нибудь разъяснения?..

— Нет. Потому что его казнили за несколько убийств. Я сама при этом присутствовала. Впрочем, этого парня болтливым не назовешь. Мы пытались поговорить с ним на эту тему, но он в буквальном смысле не сказал нам ни слова.

— Что ж, тот факт, что его казнили, дает ему стопроцентное алиби по нашему делу, — попытался пошутить я. Но Рейчел даже не улыбнулась, и я снова посерьезнел. — Все эти ножные ремни, железные браслеты и перетяжки… Их трудно достать?

— Такого рода причиндалы ежедневно покупаются и продаются через Интернет. Иногда они довольно дороги, так как представляют собой дизайнерскую работу и декорируются всевозможными пряжками, лямками и цепочками. Когда в следующий раз запустишь поисковик «Гугл», попробуй загрузить в него слово «абасиофилия» — увидишь, что будет. Мы говорим сейчас о темной стороне Интернета, Джек. А это своего рода место встреч для людей с самыми разными, скажем так, нестандартными интересами и увлечениями. Только представь: ты считаешь себя полным ублюдком, одиночкой и отверженным, но вдруг, забравшись в Интернет, обнаруживаешь, что таких, как ты, много и эти люди готовы оказать тебе теплый прием и рады общению с тобой.

По мере того как она все это говорила, у меня начала возникать мысль, что это неплохой задел для статьи, не имеющей ничего общего с трупами в багажнике. Возможно, на эту тему можно даже написать книгу. Обдумав все это, я отложил идею на будущее и вернулся к делу, которым мы занимались.

— И что же, по-твоему, этот убийца делает? Заставляет женщин надевать на ноги всю эту сбрую, а потом насилует? А удушение в данном случае несет какой-то смысл?

— Каждая деталь имеет определенный смысл, Джек. Важно научиться считывать эти смыслы. Преступник создает сцену, отражающую его вариант парафилии. Очень может быть, что убийство как таковое не играет в данном случае никакой роли. Для него главное создать психосексуальный образ, отвечающий его фантазиям. А убивает он их уже после того, как насытился ими, поскольку не хочет, чтобы они поведали о его, если так можно выразиться, чудачествах. Мне представляется, что он даже извиняется перед ними, прежде чем натянуть им на голову пластиковый пакет.

— Обе его жертвы были танцовщицами. Как ты думаешь, он заставлял их танцевать или проделывать какие-нибудь па такого рода?

— Тут мы опять вступаем в область предположений, но в принципе такое может иметь место. Однако я продолжаю настаивать на том, что для него главное — физический тип, тип тела. Как я уже говорила, он предпочитает жирафов. А танцовщицы в силу своей профессии имеют в большинстве своем длинные стройные мускулистые ноги. Если ему нужно именно это, мы сосредоточимся на танцовщицах.

Я подумал о том, что эти две женщины, учитывая время их похищения и смерти, находились в распоряжении убийцы несколько часов. Что произошло за это время? Впрочем, каким бы ни был ответ, совершенно понятно, что их ждал ужасный конец.

— Кажется, ты говорила, что тебе видится нечто знакомое в случае удушения пакетом с затягиванием шнурка вокруг шеи. Что ты имела в виду?

Прежде чем ответить, Рейчел с минуту размышляла.

— Мне вдруг подумалось, что кое-какие детали мне известны. Может, отложились в памяти из другого дела?

— А ты собираешься пропустить материалы этого дела через ПИПСОЖ?

— Как только у меня появится такая возможность.

Созданная ФБР Программа по изучению преступлений, совершенных с особой жестокостью, обладала огромной базой данных с деталями тысяч убийств и изнасилований. Ее регулярно использовали для обнаружения сходных преступлений, вводя в нее данные по новым случаям.

— Необходимо отметить еще одну вещь, характерную для нашего убийцы, — сказала Рейчел. — В обоих случаях он оставляет пакет и веревку на голове и шее жертвы, но снимает с нее ремни и прочую сбрую для ног.

— Совершенно верно. Но что это значит?

— Не знаю, но смыслов может быть несколько. Совершенно понятно, что жертва, образно говоря, страшно скована в момент совершения преступления. И морально, и физически — посредством всех этих ремней, шин, кандалов. Это не говоря уже о надетом на голову пакете. Но, сняв ножные скрепы, пакет у нее на голове он все-таки оставляет. Это может оказаться своего рода декларацией преступника, его, так сказать, факсимиле, и, вполне возможно, имеет совершенно конкретное смысловое наполнение, сути которого мы пока не понимаем.

Я согласно кивнул, пораженный ее скрупулезным подходом к делу. Она ничего не оставляла на волю случая.

— Как много ты всего знаешь! Сколько же лет ты проработала в поведенческой секции?

Рейчел улыбнулась, но я уже понял, что, стремясь сделать ей комплимент, невольно причинил боль.

— Несколько лет. Но давно уже там не работаю.

— Типичный бюрократический идиотизм, — сказал я. — Забрать из секции человека, который словно для нее создан, и засунуть в другое место — верх глупости и недальновидности.

Мне требовалось срочно вернуть ее к обсуждавшимся нами текущим проблемам, поскольку, если разобраться, именно наши взаимоотношения лишили ее возможности заниматься любимым делом.

— Ты думаешь, что если мы возьмем этого парня, то нам удастся узнать его подноготную?

— Узнать подноготную этих людей невозможно, Джек. В лучшем случае мы получаем разрозненные намеки относительно особенностей их душевной организации. К примеру, убийца из Луизианы был сиротой и воспитывался в пятидесятые годы. В его окружении встречались парни с полиомиелитом, носившие особые приспособления из металла и кожи для поддержания суставов и мышц ног. Но почему подобные ортопедические устройства стали со временем вызывать у него нездоровое возбуждение и фактически послужили побудительной причиной его трансформации в серийного убийцу, никто сказать не может. Множество мальчиков были сиротами и воспитывались в аналогичных условиях и окружении, но серийными убийцами не стали. Остается только догадываться, почему отдельные индивидуумы избирают подобный путь.

Я повернул голову и посмотрел в иллюминатор. Мы летели над пустыней между Лос-Анджелесом и Вегасом, и под крылом проплывало сплошное море тьмы.

— Тебя послушаешь, так в голову невольно лезут мысли, что мы живем в больном мире.

— Возможно, в определенном смысле так оно и есть, — сказала Рейчел.

Мы хранили молчание еще некоторое время, потом я повернулся к ней и спросил:

— Есть еще какие-нибудь связи между жертвами?

— Я составила список сходных черт, как, равным образом, и расхождений между этими двумя убийствами, и собираюсь все это основательно изучить. Но в данный момент скрепы и ремни на ногах представляются мне в плане аналогии наиболее существенными признаками. К этому можно добавить внешнее сходство жертв и способ их убийства посредством удушения пакетом. Но должно быть еще одно связующее звено между этими женщинами. Какое — я пока не знаю.

— Узнав это, мы поймаем преступника.

— Совершенно верно… Ну а теперь твоя очередь, Джек. Расскажи мне, к каким выводам ты пришел, изучая это дело.

Я согласно кивнул и быстро сообщил ей о результатах своих изысканий.

— Мой соавтор Анджела, исследовавшая этот вопрос посредством введения в поисковик «Гугл» слов «труп в багажнике», включила в свой список дело в Лас-Вегасе, которым мы сейчас занимаемся, и еще несколько старых дел, имевших место в Лос-Анджелесе. Так?

— Положим.

— Но помимо этого она сказала мне, что обнаружила во время поиска веб-сайт «Труп в багажнике точка ком», находившийся, по ее словам, в стадии становления. То есть, когда она зашла на него, там ничего, кроме заставки и названия, не оказалось. Но из сказанного тобой я сделал вывод, что этот парень обладает очень высоким уровнем познаний в области электронных средств коммуникации, а стало быть, почти наверняка орудует и в Интернете. Вот я и подумал, что…

— Ну конечно! Это могла быть ловушка для идентификации человека, интересующегося данным вопросом. Должно быть, его озаботил тот факт, что кто-то исследует Интернет на эту тему. И когда Анджела зашла на этот сайт-ловушку, он получил возможность узнать ее компьютерный адрес, а потом, добравшись до нее, вышел и на тебя.

Наш реактивный самолет начал снижение, а поскольку он обладал небольшими размерами, угол снижения у него оказался гораздо круче, чем у пассажирских лайнеров. Я прежде ничего подобного не испытывал и, ощутив неприятную сосущую пустоту в районе солнечного сплетения, снова впился пальцами в подлокотники кресла.

— Очень может быть, этот тип здорово разволновался, когда увидел твое имя, — заметила Рейчел.

Я поднял глаза и посмотрел на нее.

— О чем это ты толкуешь?

— О твоем послужном списке, Джек. Как-никак ты был тем самым репортером, который лично преследовал печально известного Поэта. Ты ведь написал о нем книгу, не так ли? И стал «мистером Бестселлер», удостоившимся беседы с самим Ларри Кингом. Между прочим, серийные убийцы с большим вниманием следят за такими вещами. И читают такого рода книги. Даже, я бы сказала, изучают.

— Приятно слышать. Надо будет надписать этому парню один экземпляр.

— Готова держать пари, что когда мы возьмем этого парня, среди его вещей обязательно обнаружится этот самый экземпляр.

— Надеюсь, что нет.

— И я могу заключить с тобой еще одно пари. Прежде чем мы его возьмем, он выйдет с тобой на прямой контакт. Он позвонит тебе или пришлет электронное сообщение. Или просто попытается встретиться с тобой.

— Зачем? Какого дьявола ему идти на такой риск?

— Скажем так: когда он узнает, что раскрыт и мы в курсе его дел, ему захочется внимания. И с твоей стороны, и со стороны общественности. Они все такие. Требуют к себе внимания. И совершают тем самым роковую ошибку.

— Никаких пари, Рейчел.

Мысль о том, что я каким-то образом питал и будировал больную психику этого парня, не содержала для меня ничего особенно лестного.

— Ну нет так нет, — сказала Рейчел, догадавшись о моем состоянии.

— Но меня воодушевило, что ты сказала «когда мы его возьмем», а не «если мы его возьмем».

Она кивнула:

— Не беспокойся, Джек. Рано или поздно мы обязательно до него доберемся.

Я отвернулся от нее и снова посмотрел в иллюминатор. Внизу, после того как мы пересекли демаркационную линию между дикими просторами пустыни и зоной цивилизации, снова показался мерцающий ковер огней. Их было так много, что на горизонте светилось напоминавшее восход зарево. Но я знал, что даже всех этих миллионов ламп и лампочек недостаточно, чтобы высветить темные закоулки в душах некоторых людей.


Мы приземлились в аэропорту Ван-Нуйса и сели в машину, которую Рейчел оставила там на парковочной площадке. В машине Рейчел сделала несколько звонков, чтобы узнать, не всплыла ли новая информация об Анджеле Кук, но ей сказали, что никаких новостей на этот счет не поступало. Отключив телефон, она перевела взгляд на меня.

— А где твоя машина? На парковочной площадке международного аэропорта Лос-Анджелеса?

— Нет, я приехал в аэропорт на такси. Так что она у меня дома. В гараже.

Я никогда не думал, что такие простые слова могут обладать столь зловещим звучанием: «В гараже». Как бы то ни было, я дал Рейчел свой адрес, и мы поехали.

Время близилось к полуночи, и движение на шоссе было редкое. Мы поехали по дороге через Сан-Фернандо-Вэлли, а потом свернули на Кауэнга-Пасс. Затем Рейчел пересекла бульвар Сансет в Голливуде и покатила в западном направлении.

Мой дом находился в Курсоне, в паре кварталов южнее Сансета. Это было приятное тихое место, застроенное небольшими аккуратными домиками, предназначенными для представителей среднего класса. Интересно, что из-за близости Голливуда собственность здесь постоянно поднималась в цене. В моем владении находился крохотный деревянный домик с двумя спальнями и гаражом на одну машину на заднем дворе. Задний двор тоже был такой маленький, что даже китайская собачка породы чихуахуа наверняка испытала бы там клаустрофобию. Я купил этот домик двенадцать лет назад, когда получил гонорар за книгу о Поэте. Все деньги, поступавшие от продаж этого бестселлера, я честно делил с вдовой своего брата, стремясь помочь ей дать воспитание и образование их дочери. Хотя мне не доводилось видеть чеков с причитавшимся мне процентом от продаж уже очень давно, а свою племянницу и того дольше, я тем не менее мог с чистой совестью сказать, что за прошедшие годы построил себе дом и дал образование ребенку. Даже когда я разводился, моя бывшая супруга не предъявила на этот дом никаких претензий, поскольку он был построен еще до брака и мне оставалось платить по закладной еще три года, чтобы он окончательно перешел в мою полную и безраздельную собственность.

Вывернув руль, Рейчел покатила по подъездной дорожке к задней части домовладения, остановилась на заднем дворе, но фары не выключила, и бившие из них снопы света уперлись в закрытую гаражную дверь. Мы вышли из машины и крадучись, как если бы служили в городской команде по разминированию, двинулись к гаражу.

— Никогда не запираю его, — сказал я. — Там нет ничего стоящего, за исключением самой машины.

— Ну а машину ты запираешь?

— Нет, обычно забываю.

— А на сей раз?

— Думаю, забыл, по обыкновению.

Дверь моего гаража относилась к разряду поднимающихся. Я надавил на тумблер, и она поползла вверх. Одновременно внутри гаража вспыхнул свет, осветив стоявший там автомобиль «БМВ». Я уже держал ключи от машины наготове. Когда я нажал на кнопку в салоне, мы услышали звук открывшегося багажника.

Рейчел подошла к багажнику и без колебаний рывком подняла крышку.

За исключением кучи старой одежды, которую я собирался отдать в Армию спасения, в багажнике ничего не оказалось.

До этого момента Рейчел сдерживала дыхание и только сейчас с шумом выпустила из легких воздух.

— Если честно, — сказал я, — я почти не сомневался, что…

Рейчел сердито захлопнула крышку.

— Ты расстроилась из-за того, что ее там нет? — спросил я.

— Нет, Джек. Я расстроилась, потому что этот субъект пытался мной манипулировать. Он заставил меня думать определенным образом, а потом ткнул носом в мою ошибку. Этого не повторится. Давай войдем в дом и проверим, как обстоят дела там.

Рейчел нажала на выключатель, свет в гараже погас, после чего мы через заднюю дверь вошли в кухню. В доме слегка пахло плесенью. Впрочем, в нем всегда так пахло, когда я запирал его и уезжал куда-нибудь на несколько дней. Этот запах не отбивал даже аромат перезревших бананов, миска с которыми помещалась в центре кухонной стойки. Я шел впереди, всюду включая по пути свет. На первый взгляд в моем жилище, с тех пор как я покинул его, ничего не изменилось. То есть прибрано оно было довольно чисто, если не считать лежавших на столах и даже на полу стопок газет.

— Хороший у тебя дом, — пробормотала Рейчел.

Мы проверили комнату для гостей, которую я использовал в качестве кабинета, но ничего подозрительного в ней не обнаружили. Пока Рейчел осматривала, так сказать, хозяйскую спальню, я включил компьютер и убедился, что попасть через Интернет в свой почтовый ящик на сайте «Таймс» по-прежнему не в состоянии. Выключив его сердитым нажатием на кнопку, я вышел из кабинета и присоединился к Рейчел в спальне. Постель находилась в разобранном состоянии, я всегда оставлял ее так, если не ждал гостей. В комнате было душно, и я направился к окну, чтобы открыть его, пока Рейчел исследовала находившийся здесь встроенный шкаф.

— Почему ты не повесишь эту штуку на стену, Джек? — осведомилась Рейчел.

Я повернулся к ней и увидел, что она держит забранный в рамку рекламный анонс «Нью-Йорк таймс» о выходе моей книги. Он хранился в шкафу уже несколько лет.

— Раньше она висела у меня в кабинете, но так как за первой книгой ни второй, ни третьей не последовало, мне показалось, что держать это на виду — своего рода насмешка над хозяином, и я спрятал ее.

Она кивнула в знак того, что принимает мои слова к сведению, и отправилась осматривать ванную. Я замер, лихорадочно задаваясь вопросом, какого рода антисанитарию и беспорядок она может обнаружить там. Потом до моего слуха донесся шорох отодвигаемой душевой занавески, а еще через пару секунд дверь ванной распахнулась и Рейчел вернулась в спальню.

— Время от времени ванну надо мыть, Джек… А кто все эти женщины?

— Какие женщины?

Она указала на бюро, где стояли на подставочках заключенные в рамки небольшие фотографии. Я, тыча в снимки пальцем, перечислил изображенных на них представительниц прекрасного пола.

— Племянница, жена брата, моя мать, бывшая жена.

— Бывшая жена? Стало быть, тебе удалось изгнать меня из памяти?

Сказав это, она улыбнулась. Я одарил ее ответной улыбкой.

— Я был женат очень недолго. Она работала репортером. Когда я пришел в «Лос-Анджелес таймс», мы с ней вместе занимались криминальными новостями. Одно за другое — и мы поженились, но, как довольно скоро выяснилось, допустили ошибку. Теперь она работает в вашингтонском бюро нашей газеты, и мы с ней, так сказать, дружим, поскольку расстались без взаимных упреков и озлобления.

Я хотел сказать больше, но что-то внутри меня воспротивилось этому. Между тем Рейчел повернулась и вышла из спальни в холл. Я отправился за ней в гостиную. Там мы стояли некоторое время, молча друг на друга поглядывая.

— Что теперь? — произнес я.

— Даже не знаю, что сказать. Надо подумать. Возможно, мне следует уйти и предоставить тебе возможность немного поспать. Как думаешь, здесь с тобой ничего не случится?

— А что здесь может со мной случиться? Кроме того, у меня есть пушка.

— У тебя есть пушка? Зачем она тебе, Джек?

— Интересно, почему люди, обладающие оружием, всегда задают этот вопрос тем, кто им не обладает? Ну а если честно, я приобрел ее после знакомства с Поэтом.

Она кивнула, поняв, что я имел в виду.

— Что ж, в таком случае я оставлю тебя здесь наедине с твоей пушкой, а завтра утром позвоню. Возможно, к тому времени один из нас придумает, где искать Анджелу.

Я кивнул, зная, что Анджела тут ни при чем, это только слова, и судьба предоставляет мне сейчас шанс вернуть Рейчел — или позволить ей уйти, как в прошлый раз.

— А что, если мне не хочется, чтобы ты уезжала? — спросил я.

Она одарила меня взглядом, но не сказала ни слова.

— А что, если я всегда помнил только о тебе?

Она опустила глаза и стала смотреть в пол.

— Джек… десять лет — это чертова уйма времени, почти вечность. Мы стали другими людьми.

— Неужели?

Она снова подняла на меня взгляд. Наши глаза встретились, и мы смотрели друг на друга не отрываясь не меньше минуты. Потом я сделал шаг вперед, обнял ее за шею, притянул к себе, и мы поцеловались. Страстный поцелуй продолжался довольно долго, но за это время она не предприняла ни одной попытки оттолкнуть меня или как-то иначе дать мне понять, что ей не хочется этого.

Сотовый телефон, который она держала в руке, выпал из ее ладони. Мы сжимали друг друга в объятиях, оказавшись во власти внезапно нахлынувшего на нас экстатического состояния. В нем не было места нежности, так как нами владело одно всепоглощающее стремление к физическому обладанию. Иначе говоря, мы находились во власти чувственности. Любовь же… Что касается любви, то она или хотя бы ее суррогат является непременной составляющей сближения двух нормальных взрослых людей. Так по крайней мере мне кажется.

— Давай вернемся в спальню, — прошептал я, овевая горячим дыханием ее щеку.

Она улыбнулась под моим поцелуем — я почувствовал это губами, — после чего мы умудрились, не размыкая объятий, прошествовать в спальню, спотыкаясь о встречающиеся нам на пути предметы, но не замечая этого. Потом мы сорвали с себя одежду, бросились на постель и занялись любовью. Все закончилось, прежде чем я успел осознать, что мы делаем и к чему это может привести. После секса мы лежали на спине бок о бок, и моя левая рука покоилась у нее на груди. При этом мы оба шумно, быстро и натужно дышали.

— Ты такая горячая, — с улыбкой сказал я.

Услышав это, она тоже улыбнулась.

— Это может как-нибудь на тебе отразиться? Насколько я знаю, у «Таймс» существуют определенные правила относительно романов с «врагами», не так ли?

— Интересно, кого ты подразумеваешь под «врагами»? Впрочем, какая разница? На прошлой неделе я получил уведомление об увольнении. Мне осталось доработать неделю, после чего я стану частью истории этой газеты.

— Что такое?

— Что слышала. Я пал жертвой Интернета. Короче говоря, меня сократили, предоставив пару недель, чтобы натаскать Анджелу, а потом убираться.

— О Господи! Но это ужасно, Джек. Почему ты не сказал мне об этом?

— Даже не знаю. Как-то не пришло в голову.

— Но почему сократили именно тебя?

— Потому что я получаю большую зарплату, а Анджела — маленькую.

— Какая глупость.

— В этом меня убеждать не надо. Но так в последнее время ведется бизнес во всех крупных газетах. Спроси любого журналиста — и он скажет тебе то же самое.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю пока. Возможно, усядусь за стол в своем кабинете и напишу роман, о котором болтаю последние пятнадцать лет. Но мне представляется более насущным другой вопрос: что мы с тобой будем делать?

Вместо того чтобы посмотреть мне в глаза, она стала с отсутствующим видом поглаживать меня по груди.

— Надеюсь, это не одноразовый акт любовной страсти, — сказал я. — По крайней мере мне бы этого не хотелось.

Она молчала, наверное, целую минуту.

— Мне тоже, — произнесла она, нарушая наконец затянувшееся молчание.

Но больше ничего не сказала.

— О чем ты думаешь? — осведомился я. — У тебя всегда такой глубокомысленный вид.

Она посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась.

— Уж не пытаешься ли ты заниматься профилированием моей скромной особы?

— Ничего подобного. Просто хотел знать, о чем ты думала.

— Если честно, я думала над словами человека, с которым встречалась пару лет назад. У меня были свои трудности морального плана, он же постоянно вспоминал бывшую жену, хотя она жила за тысячи километров от Лос-Анджелеса. Однажды мы с ним разговорились, и он поведал мне о «теории одной пули». Знаешь, что это такое?

— Ты имеешь в виду одну из теорий, связанных с убийством Кеннеди?

Она шутливо ткнула меня в живот кулаком.

— Нет, глупый. Я имею в виду любовь всей жизни. Каждому человеку в этой жизни дается лишь один любимый человек. Так сказать, «одна пуля». И если тебе повезет, ты встретишь этого человека. Но если ты встретишь его и твое сердце будет прострелено любовью, то не жди никого другого. Не важно, что произойдет потом — развод, смерть, измены, новые встречи, — никто уже не будет столь близок тебе, как был близок он. Вот такая, значит, теория.

Она кивнула, словно в подтверждение своих слов. Похоже, верила в эту теорию.

— Ты хочешь сказать, что это он был твоей «пулей»?

Она покачала головой:

— Наоборот, что он ею не был. Он опоздал. Я, видишь ли, была прострелена другим. До него.

Я одарил Рейчел долгим взглядом, а потом приник к ее губам поцелуем. Через некоторое время ей удалось высвободиться из моих объятий.

— Мне пора ехать. Нам с тобой есть о чем подумать. Об этом — да и обо всем остальном.

— Оставайся. Будем думать вместе. А утром проснемся и поедем на работу.

— Нет. Я должна вернуться домой, поскольку в противном случае мой муж с ума сойдет от беспокойства.

Я вздрогнул и резко сел на постели. Она же расхохоталась так, что сползла с постели на пол, после чего, поднявшись, начала одеваться.

— Не смешно, — мрачно сказал я.

— А мне кажется, что очень смешно, — не сдавалась она.

Я поднялся с постели и тоже стал одеваться. Рейчел же продолжала смеяться, причем настолько заразительно, что я невольно подпал под ее влияние и тоже начал подсмеиваться. В подобном веселом расположении духа я натянул брюки и рубашку, после чего отправился в обход постели в поисках своих носков и туфель. Я нашел то, что искал, за исключением одного носка, который все никак не находился, так что мне пришлось встать на колени и заглянуть под кровать.

И тогда мне стало не до смеха.

Из-под кровати на меня смотрели мертвые глаза Анджелы Кук. Я невольно отпрянул от нее, врезавшись спиной в бюро и столкнув с него лампу, со звоном рухнувшую на пол.

— Джек? — вскричала Рейчел.

Я ткнул пальцем в то, что так напугало меня.

— Анджела под кроватью!

Рейчел подбежала ко мне, облаченная лишь в черные трусики и белую блузку, которые успела надеть. Потом опустилась на колени и заглянула под кровать.

— О Господи!

— Я думал, ты там посмотрела, — взволнованно произнес я. — Когда я вошел сюда, мне представлялось, что ты все уже здесь обыскала.

— А я думала, что это сделал ты, пока я копалась в твоем шкафу.

Рейчел встала на четвереньки, сунула голову под кровать и довольно долго исследовала взглядом пространство под ней, прежде чем снова повернулась ко мне.

— Такое впечатление, что она мертва по меньшей мере день. Удушена посредством пластикового пакета. Также полностью обнажена и завернута в прозрачную полиэтиленовую пленку. Глядя со стороны, можно подумать, что ее подготовили к транспортировке. Или же обернули в полиэтилен, чтобы не распространялся запах разложения. Место преступления отличается…

— Рейчел, я знал ее! Не могла бы ты немного подождать со своими выводами?

Я запрокинул голову и некоторое время в полном молчании созерцал потолок.

— Извини меня, Джек. И за себя, и за нее.

— Как ты думаешь, он пытал ее или просто…

— Не могу ответить на этот вопрос. Думаю, надо срочно звонить в полицию.

— Знаю.

— Полиции мы сообщим следующее: я довезла тебя до дома, после чего мы обыскали твое жилище и нашли труп. Остальное опустим. О'кей?

— О'кей. Отлично. Как скажешь…

— Но для начала мне необходимо привести себя в порядок.

Она поднялась с колен и встала во весь рост. Я же, посмотрев на нее, подумал, что та женщина, с которой я только что занимался любовью, словно испарилась. Теперь ее место занимал профессиональный агент Бюро. Закончив одеваться, она некоторое время стояла перед кроватью, рассматривая постель под разными углами. Потом, наклонившись, стала собирать с подушки и простыней свои волоски, дабы их не обнаружили сотрудники следственной группы и судмедэксперты, которым предстояло в скором времени прибыть в мое домовладение. Пока она занималась всем этим, я не сдвинулся с места и не пошевелил даже пальцем. Сидя на полу, откуда можно было видеть мертвое лицо Анджелы, я пытался свыкнуться с тем, что произошло.

Я едва знал Анджелу и, сказать по правде, не больно-то жаловал ее, но при всем том она была слишком молода и полна жизни, чтобы умереть столь неожиданно и такой ужасной смертью. В свое время я видел множество трупов и написал о множестве самых разных убийств, в том числе и об убийстве собственного брата, но сильно сомневаюсь, что все увиденное и описанное мной ранее потрясло меня сильнее воскового лица Анджелы Кук, обтянутого прозрачным пластиковым пакетом. Голова у нее слегка запрокинулась назад, так что если бы она стояла, то смотрела бы прямо на меня. В ее распахнутых глазах застыл ужас, и они, отражая свет электричества, словно горели неярким желтоватым огнем, созерцая меня из-под темного пространства кровати. Со стороны могло показаться, что какой-то демон утаскивал ее во мрак, а она остановившимся взглядом ловила последние сполохи света, широко раскрыв рот в немом отчаянном вопле протеста.

У меня возникло странное чувство, что я нарушаю некое сакральное правило, некую заповедь, позволяя себе смотреть на нее в этот момент.

— Нет, так дело не пойдет, — сказала между тем Рейчел. — Нам необходимо избавиться от этих простыней и подушек.

Я поднял на нее глаза и стал наблюдать, как она стаскивала с постели простыни и увязывала их в узел.

— Неужели мы не можем сказать полицейским, что в действительности здесь произошло? О том, в частности, что мы нашли ее после того, как…

— Подумай об этом, Джек! Как-то раз я уже призналась в подобном, и последующие десять лет наши сотрудники никогда не проходили мимо, не отпустив шуточки на мой счет. Да если бы только это… Я тогда потеряла работу. Извини, но снова проходить через все это мне совершенно не хочется. Мы сделаем так, как говорю я, а копы подумают, что убийца забрал эти вещи с собой.

Она связала постельное белье в большой узел.

— Возможно, на простынях остались улики, указывающие на этого парня.

— Вряд ли. Он слишком осторожен и прежде никогда не оставлял после себя следов. Если бы ему пришло в голову, что на этих простынях осталось что-то после него, то он, без сомнения, сам бы забрал их. Я также сильно сомневаюсь, что он убил ее на этой постели. Просто завернул в полиэтилен и положил под кровать — чтобы ты ее там нашел.

Она говорила все это спокойным, деловым тоном. Похоже, в этом мире не осталось ничего, что могло бы удивить ее или напугать.

— Поднимайся, Джек. Нам пора действовать.

С этими словами она вышла из комнаты, прихватив узел с простынями и подушками. Я медленно поднялся на ноги, нашел наконец проклятый носок, завалившийся за ножку стула, забрал туфли и вышел со всем этим в гостиную. Надевая носки и обувь, я услышал, как хлопнула задняя дверь. Рейчел вошла в комнату с пустыми руками, из чего я сделал вывод, что она сложила простыни и подушки в багажник своего автомобиля.

Потом она нагнулась и подняла с пола свой сотовый, но вместо того чтобы звонить, обхватила голову руками и стала ходить в глубокой задумчивости по комнате из стороны в сторону.

— О чем ты думаешь? — спросил я. — Ты звонить копам собираешься или нет?

— Собираюсь. Но прежде чем разразится скандал, пытаюсь понять, о чем думал убийца. Чего, к примеру, он планировал достичь таким образом?

— Ну, это очевидно. Хотел повесить на меня убийство Анджелы. План, надо сказать, довольно глупый, поскольку во время убийства я находился в Вегасе и могу доказать это. Экспертиза установит время смерти и покажет, что я просто не мог сделать этого и что труп Анджелы подложили в мой дом, чтобы подставить меня.

Рейчел покачала головой.

— Когда мы имеем дело с удушением, установить точное время смерти довольно трудно. Может образоваться временной коридор в два-три часа, который не позволит тебе окончательно очиститься от подозрений.

— Иными словами, ты хочешь сказать, что авиаперелет и пребывание в Вегасе не составят мне стопроцентного алиби?

— Нет, если время смерти не будет точно указывать на твое пребывание в воздухе или Лас-Вегасе. Полагаю, этот парень достаточно умен, чтобы все просчитать. Полагаю, более того, что это было частью его плана.

Я медленно кивнул, почувствовав, как во мне темной волной начал подниматься ужас. Мне вдруг представилось, что я могу оказаться в положении, сходном с положением Алонзо Уинслоу и Брайана Оглеви.

— Но ты не волнуйся, Джек. Я не позволю им засадить тебя в тюрьму.

Наконец она поднесла телефон к уху и позвонила. Я слушал, как она короткими уверенными фразами доводила информацию до сведения своего абонента — возможно, некоего вышестоящего офицера. Она не сказала ни слова ни обо мне, ни о деле в Неваде. Просто поставила шефа в известность, что при ее участии обнаружен факт убийства и она собирается в этой связи вызвать полицию.

Затем она позвонила в полицию, представилась, дала копам мой адрес и потребовала прислать следственную группу. После этого назвала номер своего мобильного аппарата и выключила телефон. Потом посмотрела на меня.

— Теперь твоя очередь. Воспользуйся представившейся возможностью и позвони кому надо. Когда приедут копы, они тебе этого не позволят.

— Хорошо.

Я достал свой «одноразовый» телефон и позвонил в отдел новостей «Таймс», потом посмотрел на часы и понял, что время давно перевалило за час ночи. Иными словами, газета уже отправилась на покой. Тем не менее мне требовалось поставить там хоть кого-нибудь в известность о происходящем.

Ночным редактором оказался ветеран газеты Эстебан Сэмюэль. Он проработал в «Таймс» почти сорок лет, счастливо избежав за это время всех пертурбаций, сокращений и увольнений, связанных с изменением финансовой и внутренней политики этого печатного органа. Он достиг этого благодаря тому, что никогда не высовывался и не возражал вышестоящим. Кроме того, он приходил на работу не ранее шести вечера, когда редакционный вешатель Крамер и корпоративные сторонники сокращений отправлялись по домам. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Пока это срабатывало.

— Сэм! Это Джек Макэвой.

— А… Джек Мак! Как поживаешь?

— Неважно, и у меня плохие новости. Убили Анджелу Кук. Агент ФБР и я только что обнаружили ее труп. Я знаю, что утренний выпуск уже набран и в редакции никого нет, но ты мог бы позвонить кому-нибудь, чтобы известить об этом или хотя бы оставить сообщение на эту тему в приложении.

Приложение представляло собой целую кучу сообщений, разрозненных и незаконченных историй, которые Сэмюэлю предстояло за ночь хоть как-то систематизировать и привести в порядок, чтобы положить затем на стол утреннему редактору.

— О Господи! Как это ужасно! Бедная девочка…

— Да, это ужасно.

— Но что случилось?

— Это связано с репортажем, над которым мы с ней работали. Но всех обстоятельств дела я не знаю. В настоящее время мы ждем приезда полиции.

— Где ты? И где это все случилось?

Я знал, что этого вопроса мне не миновать.

— У меня дома, Сэм. Не знаю, насколько ты в курсе этой истории, но вчера вечером я отправился в Лас-Вегас, а сегодня Анджела пропала. Я вернулся сегодня ночью домой в сопровождении эскортировавшего меня агента ФБР, мы с ним обыскали мой дом и под кроватью обнаружили ее труп.

Когда я закончил, этот рассказ даже мне самому показался чистой воды бредом сумасшедшего.

— Тебя арестовали, Джек? — смущенно спросил Сэмюэль.

— Нет. Хотя убийца, конечно, пытается подставить меня. Но находящийся со мной агент ФБР знает, что происходит. Мы с Анджелой вышли на убийцу, и он каким-то образом об этом узнал. Он убил Анджелу и пытался добраться до меня в Неваде, но там ему помешало ФБР. Как бы то ни было, все это войдет в историю, которую я напишу завтра. Приеду в редакцию, как только разберусь с тем, что произошло здесь. Этот материал также пойдет в пятничный номер. Ты все понял? Прошу тебя, сделай так, чтобы мои слова дошли до редакторов новостного отдела.

— Понял тебя, Джек. Сейчас начну звонить. Ты же оставайся на связи.

Если смогу, подумал я, давая ему номер своего «одноразового» аппарата. Потом отключил телефон и посмотрел на Рейчел. Она продолжала мерить комнату широкими шагами.

— Признаться, твоя речь показалась мне не слишком убедительной, — заметила она.

Я пожал плечами.

— Знаю, что говорил как псих. Но лучше не смог. У меня вообще плохое предчувствие относительно этого дела, Рейчел. Боюсь, никто мне не поверит.

— Поверят, Джек. И я, кажется, знаю, что этот тип пытается сделать. Постепенно элементы головоломки выстраиваются в цельную картину.

— В таком случае расскажи, что надумала. Ибо копы могут быть здесь с минуты на минуту.

Рейчел наконец опустилась на стул, выдвинутый из-под кофейного столика. Устроившись, она начала свое повествование.

— Тебе необходимо взглянуть на это дело с его точки зрения и на основании этого сделать некоторые предположения относительно его возможностей и дислокации.

— Попробую.

— Прежде всего он близко. Первые две известные нам жертвы проживали в Лос-Анджелесе и Лас-Вегасе. Убийство Анджелы, а также его попытки добраться до тебя произошли в Лос-Анджелесе и отдаленной части штата Невада. Так что, по моему мнению, он живет или в одном из этих городов, или в их пригородах. Он имел возможность в течение нескольких часов оказывать непосредственное воздействие и на тебя, и на Анджелу.

Я согласно кивнул. В ее словах было много правды.

— Второе. Его, так сказать, технические возможности. Мы знаем по его электронному посланию в тюрьму из офиса главного надзирателя, а также по атакам на твои телефон и финансы, что он способен оказывать давление на разных уровнях и что его способности как специалиста по электронике весьма высоки. Так что он, взломав твой почтовый ящик, почти наверняка взломал базу данных и самой «Лос-Анджелес таймс». А получив доступ в эту базу данных, он без труда мог узнать и твой адрес, и адрес Анджелы Кук. Так?

— Так. Эта информация должна быть на сайте газеты.

— А насчет твоей отставки он мог узнать? Эта информация по электронной почте или по другим носителям проходила?

Я кивнул.

— Я получил тонны сообщений на эту тему. От друзей, коллег из других газет — отовсюду. Да и сам сообщил об этом по электронной почте нескольким людям. Но какое отношение это может иметь к расследуемому нами делу?

Она кивнула, словно предвидела мой вопрос. Складывалось такое впечатление, что она все время шла на шаг впереди меня и мои вопросы и ответы отлично вписывались в выстраиваемую ею схему.

— Итак, что можно сказать, подводя предварительный итог? А сказать можно то, что Анджела или ты, послав некое электронное сообщение или затеяв поиск в Интернете, встревожили нашего парня и заставили сосредоточить внимание на твоих изысканиях.

— «Труп в багажнике точка ком».

— Я проверю этот сайт, как только смогу. Возможно, это действительно поставленная им ловушка, а возможно, и нет. Но в данный момент это не столь важно. А важно то, что он забеспокоился и пролез на сайт «Лос-Анджелес таймс», чтобы узнать, что вы двое против него замышляете. Мы не знаем, какие электронные письма посылала Анджела, но знаем, что ты в своих электронных посланиях сообщал о планах вечерней поездки в Лас-Вегас. Готова держать пари, что как только наш парень прочитал их, а заодно и другие письма, пришедшие на твое имя, то начал строить против тебя планы.

— Мы все время говорим «наш парень»… Может, стоит придумать ему какое-нибудь имя или прозвище?

— В Бюро мы называли таких людей «неустановленный субъект», пока не удавалось их идентифицировать. Сокращенно «несуб».

Я поднялся с места, подошел к окну и посмотрел сквозь щелочку в шторах на улицу. Улица казалась пустой и темной. И никаких копов поблизости. Я подошел к стене и нажал на тумблер, включив внешнее освещение домовладения.

— Хорошо, пусть будет «несуб», — сказал я. — Но что ты имела в виду под словами «начал строить против тебя планы»?

— Как что? Стал разрабатывать схему, как нейтрализовать угрозу с твоей стороны. Он догадывался, что ты вряд ли сообщил начальству о своих подозрениях. Репортеры обычно приберегают такие истории для себя. И это работало на него. Тем не менее действовать ему надо было быстро. Он знал, что Анджела остается в Лос-Анджелесе, а ты едешь в Лас-Вегас, и решил начать с нее. Он схватил девушку, убил и подготовил все для того, чтобы с помощью ее трупа подставить тебя.

Я откинулся на спинку стула.

— Да, это очевидно.

— Потом он сосредоточил усилия на твоей персоне. Отправился в Вегас — возможно, ночью на машине или утренним авиарейсом — и проследил тебя до города Элай, что не составило ему большого труда. Полагаю, это тот самый человек, следовавший за тобой по коридору гостиницы. Думаю, он хотел войти вслед за тобой в комнату и закончить дело. Но остановился, поняв, что ты не один, а в компании. Надо сказать, этот пункт по-прежнему вызывает у меня недоумение.

— Но почему?

— Да потому что он не завершил свой план. Неужели по той только причине, что услышал мой голос? Мы отлично знаем, что этот парень никогда не останавливается перед убийством. Неужели для него представляло такую уж большую разницу убить тебя одного или вместе с женщиной, находившейся в твоей комнате?

— Итак, почему же он не завершил свой план?

— Да потому что в его планы не входило убивать ни тебя, ни кого-либо в твоей комнате. Его план заключался в том, чтобы заставить тебя покончить с собой.

— Перестань…

— Подумай об этом. Для него, во всяком случае, это лучший способ избежать обнаружения. Если бы тебя убили в гостиничном номере, это вызвало бы ненужную шумиху и серьезное расследование, которое могло привести к неприятным для него последствиям. С другой стороны, самоубийство в гостиничной комнате в Элае повело бы расследование совсем по другому пути.

Я с минуту обдумывал ее слова, после чего понял наконец, к чему она клонит.

— Уволенный, без перспектив получить новую работу пожилой репортер, которому словно в насмешку поручили натаскивать его преемницу, — произнес я, перечисляя по пунктам свои реальные беды, — неожиданно впадает в депрессию и подумывает о самоубийстве. Затем сочиняет историю о серийном убийце в качестве прикрытия, а сам похищает и убивает свою молодую напарницу-конкурентку. После этого отдает все деньги на благотворительность, аннулирует кредитные карточки и убегает на край земли, где убивает себя в гостиничном номере, желая положить конец ставшей никчемной жизни.

Пока я произносил весь этот бред, Рейчел согласно кивала, словно китайская статуэтка.

— Кое-чего не хватает, не так ли? — произнес я. — Как он собирался убить меня, чтобы потом обставить все это под самоубийство?

— Если мне не изменяет память, ты выпивал, — сказала Рейчел. — И даже в номер заявился с двумя бутылками пива. Я очень хорошо запомнила это.

— Ну было дело, выпил две бутылочки в игорном зале… — протянул я. — И с собой принес. Но собирался работать…

— Между тем это помогло бы созданию соответствующей обстановки. Добавило бы ей, так сказать, нужных красок. Неубранная комната с валяющимися на полу бутылками, взбудораженный алкоголем, нетрезвый разум — ну и так далее…

— Но уж пиво-то не убило бы меня, верно? Как он собирался прокрутить это дело?

— Но ты уже дал ответ на этот вопрос, Джек, когда сказал, что у тебя есть пушка.

Вот теперь все стало на свои места. Я поднялся и отправился в спальню. У меня имелся кольт 45-го калибра модели «Гавернмент» 70-й серии, который я купил двенадцать лет назад, после того как схлестнулся с Поэтом. В те годы он еще разгуливал на свободе, и мне требовалась защита на тот случай, если бы ему пришло в голову заявиться ко мне. Я хранил револьвер в ящике тумбочки рядом с постелью и раз в год доставал оттуда, отправляясь на стрельбище попрактиковаться в стрельбе.

Рейчел последовала за мной в спальню и некоторое время наблюдала, как я выдвигал ящик тумбочки. Оружия на месте не оказалось.

Я повернулся к Рейчел.

— Ты спасла мне жизнь, знаешь об этом? Теперь у меня нет никаких сомнений.

— Я рада.

— Но откуда он узнал, что у меня есть пушка?

— Она зарегистрирована?

— Разумеется… Но ты как будто хочешь сказать, что он проник в базу данных стрелковых обществ при министерстве юстиции? Это уж слишком, ты не находишь?

— Не нахожу. Если он взломал базу данных департамента по исполнению наказаний, не вижу, почему бы ему не проникнуть в файлы с регистрационными номерами пистолетов и револьверов, принадлежащих частным лицам. Кроме того, вряд ли это единственный источник, из которого он почерпнул сведения о твоей пушке. Помнится, в те годы тебя интервьюировали все подряд — от Ларри Кинга до «Эсквайра». Неужели ты ни разу не проговорился относительно того, что у тебя есть оружие?

Я покачал головой.

— Невероятно. Ведь я действительно говорил об этом — и не раз. Надеялся, что слух о приобретенной мной пушке быстро распространится по стране и это удержит Поэта от неожиданного визита.

— Вот так бывает…

— Бывает по-всякому. К примеру, я никогда не давал интервью «Эсквайру». Они сами состряпали репортаж обо мне и Поэте, не озаботившись заручиться моим согласием.

— Извини…

— Да чего уж там. Как говорится, дело прошлое. Но между прочим, этот парень не так умен, как кажется. И его план грешил одним большим недостатком.

— Это каким же?

— Когда я летел в Вегас, весь багаж пропускали через металлодетектор. Я бы ни за что не смог пронести пушку на борт.

Рейчел кивнула.

— А может, и смог. Насколько я знаю, ни одна даже самая совершенная конструкция не дает стопроцентной гарантии. Конечно, следователи в Элае, зная об этом, долго чесали бы головы, но в конце концов спустили бы дело на тормозах — при прочих очевидных признаках самоубийства. В любом расследовании существуют торчащие из дела нитки.

— Давай вернемся в гостиную? — предложил я.

Рейчел первой вышла из спальни. За ней последовал и я, бросив взгляд на кровать, перед тем как затворить за собой дверь. В гостиной я плюхнулся на диван и некоторое время сидел так, расслабляясь. Я не спал последние тридцать шесть часов — а за это время произошло многое — и страшно устал. Тем не менее я знал, что отдыхать мне еще долго не придется, и морально готовился к этому.

— Я тут подумал еще об одном парне. Шифино.

— Знаю. Это адвокат из Лас-Вегаса. А что с ним не так?

— Я отправился к нему в первую очередь, и он знает все. Он бы не поверил в версию моего самоубийства.

Рейчел пару секунд обдумывала мои слова, потом согласно кивнула.

— Не поверил бы. И из-за этого мог подвергнуться огромной опасности. Возможно, убийца планировал, убрав тебя, вернуться в Вегас и покончить с ним. Но потом, когда он упустил шанс разделаться с тобой согласно своему плану, возвращение в Лас-Вегас потеряло всякий смысл. У нас в Вегасе есть полевой офис. Я позвоню туда и попрошу, чтобы к Шифино приставили охрану.

— А ты собираешься вернуться в Элай и забрать пленки из видеокамер слежения в игорном зале? Ведь там я впервые увидел «нашего парня».

— Сделаю, как только смогу.

Зазвонил сотовый телефон Рейчел, и она сразу же поднесла его к уху.

— Сейчас здесь только я и хозяин дома, — сказала она. — Мистер Джек Макэвой. Он репортер и работает в «Таймс». Жертва, кстати, тоже репортер.

С минуту послушав своего абонента, она обратилась ко мне:

— Мы выходим.

Потом сложила сотовый, сунула его в карман и сообщила, что полиция ждет нас за пределами дома.

— Кажется, они будут чувствовать себя комфортнее, если мы выйдем к ним.

Мы подошли к главной двери, и Рейчел распахнула ее.

— Держи руки так, чтобы их было видно, — вполголоса произнесла она.

С этими словами она вышла наружу, размахивая над головой удостоверением. Перед домом стояли две патрульные машины, а напротив, через улицу, располагался автомобиль детективов. Четверо полицейских и двое детективов в штатском ждали нас на подъездной дорожке. Полицейские в форме направили на нас свои фонарики.

Когда мы подошли ближе, я узнал двух детективов. Они держали пистолеты у бедра стволами вниз, но не приходилось сомневаться, что воспользуются ими, если я предоставлю им хотя бы малейший повод.

Я не предоставил.


Я добрался до «Таймс» только около полудня четверга. Здание гудело как улей от происходившей в нем активной деятельности. Репортеры и редакторы сновали по лестницам и коридорам во всех направлениях, как пчелы во время роения или медосбора. Я знал, что это в первую очередь связано с убийством Анджелы. Действительно, приходя на работу, вы отнюдь не каждый день узнаете о жестоком убийстве своего коллеги.

А также о том, что в это убийство вовлечен другой ваш коллега.

Когда я поднялся по лестнице и вошел в зал, первой меня заметила редактор отдела городских новостей Дороти Фаулер. Выскочив из-за своего стола в «запруде», она подбежала ко мне и взволнованным шепотом произнесла:

— Джек, пройди в мой офис, пожалуйста.

Я последовал за ней по новостному залу в ее «аквариум», зная, что в это мгновение на меня вновь устремлены глаза всех наших сотрудников. Но не по той причине, что я получил в розовом конверте уведомление об увольнении по сокращению. Теперь они смотрели на меня, потому что я, очень может быть, собственными руками придушил бедняжку Анджелу Кук.

— Осложнений с полицией не возникло? — спросила она.

Вот так: никаких «здравствуй» или «как дела, Джек?» — а с места и в карьер к прозе жизни. Впрочем, мне такой подход импонировал.

— Как сказать, — произнес я. — Меня допрашивали — часов восемь по меньшей мере. Сначала парни из полиции, потом ребята из ФБР, к которым чуть позже присоединились полицейские из Санта-Моники. Затем мне предоставили часовой перерыв, после чего мне пришлось повторить свой рассказ полицейским из Лас-Вегаса, прилетевшим сюда только для того, чтобы побеседовать со мной. После этого меня отпустили, но домой идти не велели, поскольку сейчас мое жилище рассматривается как место преступления. По этой причине я попросил их отвезти меня в «Киото-Гранд», где прописался в номере, указав, что все расходы покроет газета «Таймс», поскольку карточки у меня аннулированы. Потом принял душ, привел себя в порядок и приехал сюда.

Отель «Киото-Гранд» находился на расстоянии квартала от комплекса газеты «Таймс», и последняя при необходимости использовала его для временного поселения визитирующих репортеров, кандидатов на место, практикантов и прочей мелкой пишущей братии.

— Отлично, — произнесла Фаулер. — И что же ты сказал полиции?

— В основном то, что пытался втолковать вчера Прендо. О разгуливающем на свободе убийце, прикончившем Дениз Бэббит и женщину из Лас-Вегаса по имени Шарон Оглеви. Каким-то образом мы с Анджелой, проводя свои изыскания, привлекли внимание этого парня, понявшего, что мы напали на его след. В этой связи он предпринял кое-какие действия для нейтрализации угрозы. Означенные действия включали убийство Анджелы и попытку ликвидировать меня в Неваде. Но тут мне повезло. Не сумев убедить в своей правоте Прендо, я тем не менее смог заинтересовать своим рассказом агента ФБР, которая прилетела в Неваду, чтобы побеседовать со мной об этом деле. Не говоря уже о том, что ее присутствие отпугнуло убийцу, который буквально дышал мне в затылок. Если бы агента не оказалось на месте, сейчас вы составляли бы из разрозненных элементов информации статью о том, как я убил Анджелу, после чего отправился в пустыню и покончил с собой. Ибо таков был план «несуба».

— «Несуба»?

— «Неустановленного субъекта». Так этого парня именуют в ФБР.

Пораженная услышанным, Фаулер покачала головой. Со стороны можно было подумать, что ей трудно во все это поверить.

— Удивительная история. Ну и как повела себя полиция — приняла ее?

— Вы хотели сказать, поверила ли она мне, не так ли? Как видите, меня выпустили.

Лицо редактора порозовело от смущения.

— У меня от всего этого просто голова кругом идет, Джек. В нашей газете еще никогда ничего подобного не происходило.

— По правде сказать, если бы я сам поведал копам эту историю, то они, думаю, не поверили бы мне. Но рядом со мной почти весь вчерашний день находилась агент ФБР. Мы с ней даже думаем, что в Неваде видели убийцу, так сказать, во плоти. И она была рядом со мной, когда я вернулся в свой дом в Лос-Анджелесе. Она же обнаружила под кроватью труп Анджелы, когда мы обыскивали мое жилище. Она же помогла мне договориться с копами. Если бы не она, то вам, возможно, пришлось бы беседовать со мной сквозь плексиглас.

Упоминание о трупе Анджелы вызвало в разговоре тяжелую паузу.

— Это так ужасно, — произнесла наконец Фаулер.

— Да, ужасно. Она казалась мне такой милой девушкой. Мне даже страшно подумать, какими были последние часы ее существования.

— Как ее убили, Джек? Как девушку в багажнике?

— Очень похоже. По крайней мере на первый взгляд. Но всю правду о ее смерти мы узнаем только после аутопсии.

Фаулер мрачно кивнула.

— Ты в курсе, как идет расследование?

— Насколько я знаю, для расследования этого дела создана специальная сводная группа, в которую входят детективы из Лос-Анджелеса, Лас-Вегаса и Санта-Моники. Можно не сомневаться, что ФБР также будет держать его под контролем. Полагаю, скоро у них состоится конференция на эту тему в Паркер-центре.

— Это проверенная информация? Мы можем вставить ее в номер?

— Готов подтвердить ее. Кроме того, я единственный из журналистов, с которым копы сейчас соглашаются беседовать. Сколько дюймов вы можете выделить мне для статьи?

— Как раз об этом, Джек, мне бы и хотелось поговорить с тобой.

Я почувствовал, как у меня спазмом перехватило желудок.

— Главный репортаж пишу я, не так ли?

— В данном случае мы готовы продемонстрировать невиданную доселе щедрость. Вместо полосы на первой странице мы собираемся предоставить для этой истории целый разворот.

Места хватало с избытком. Но чтобы освободить его, им придется удалить репортажи других авторов, что для некоторых равносильно маленькой смерти.

Между тем Дороти продолжала излагать свой план.

— Джерри Спенсер уже вылетел в Лас-Вегас, а Джил Мейерсон находится на пути к тюрьме Элай, чтобы побеседовать с Брайаном Оглеви. Что же касается первой полосы, то часть ее займет Го-Го Гонзмарт с рассказом о трагической судьбе Анджелы Кук, а во второй колонке Тери Спаркс поведает о судьбе подростка, обвиненного в убийстве Бэббит. На первой странице, кроме того, будет помещен портрет Анджелы, и возможно, не один.

— Алонзо Уинслоу выпустят сегодня из тюрьмы?

— Точно не знаю. Возможно, это произойдет завтра, и мы посвятим этому отдельный большой материал.

Даже если Уинслоу не выпустят, публикаций, связанных с этой темой, должно выйти много, очень много. Это не говоря уже о том, что командировки репортеров новостного отдела на запад и освещение проблемы с разных сторон многочисленными авторами было таким деянием, какого мне не приходилось наблюдать в «Таймс» со времен прошлогодних пожаров в нашем штате. Мне было приятно находиться в гуще этой затевавшейся огромной кампании, хотя вызвавшая ее причина вряд ли могла кого-нибудь обрадовать.

— Хорошо, — сказал я. — Но предварительно мне нужно проинструктировать сотрудников, которые займутся разработкой указанных тем, а кроме того, собрать воедино разрозненные статьи и материалы для большого репортажа.

Дороти кивнула, с минуту поколебалась, а потом сбросила бомбу.

— Большой репортаж будет писать Лэрри Бернард, Джек.

Я отреагировал мгновенно.

— Что вы несете, Дороти? Это мой репортаж! Мой и Анджелы Кук, если уж на то пошло.

— Успокойся, Джек, и контролируй по возможности свою речь. Я не позволю разговаривать со мной в той же манере, в какой ты общался вчера с Прендо.

Я приложил максимум усилий, чтобы сдержать эмоции и сохранить самообладание.

— Виноват. Примите мои извинения за грубые обороты речи — и по отношению к вам, и по отношению к Прендо. Но вы не можете забрать у меня этот репортаж. Это моя история. Я ее начал, пишу в настоящее время и обязательно должен завершить.

— Джек, ты не можешь быть автором этого репортажа, и знаешь об этом. Потому что ты сам по себе грандиозная история. На мой взгляд, ты должен сходить к Лэрри Бернарду, чтобы он мог тебя проинтервьюировать. К нам на коммутатор приходят десятки заявлений от репортеров различных изданий, которые просто жаждут взять у тебя интервью. Среди них представитель «Нью-Йорк таймс», Кэти Корик, даже Крейг Фергюсон из «Лейт-Лейт шоу».

— Фергюсон не репортер.

— Какая разница? Ты сейчас — главная история дня, и в этом все дело. Разумеется, нам потребуется твоя помощь, знание всех деталей и особенностей этой истории, но мы не можем позволить, чтобы главный герой сам писал ее. Ты находился в полиции на допросе на протяжении восьми часов, и то, что ты рассказал там, легло в основу начатого ими расследования. Как, интересно знать, ты собираешься писать об этом? Сам себя будешь интервьюировать, что ли? Или писать от первого лица?

Она сделала паузу, чтобы я мог ответить, но я промолчал.

— Что ж, на этом и закончим, — сказала она, подводя итог. — Ты не можешь быть автором этого репортажа. Не можешь — и точка. Уверена, ты сам это понимаешь.

Я словно сгорбился под тяжестью этого известия и обхватил лицо руками. Я знал, что она права и так будет. Даже до того, как вошел в «аквариум».

— А я-то считал, что с помощью этого репортажа мне удастся перед уходом громко хлопнуть дверью. Очистить подростка от ложных обвинений и выйти наружу с лавровым венком победителя. Поставить, так сказать, три восклицательных знака в последней строке своей карьеры.

— Ты в любом случае будешь в центре внимания. Без тебя эта история ничего не стоит. А лавровый венец на тебя возложат Кэти Корик, «Лейт-Лейт шоу» и другие… ты будешь просто купаться в славе.

— Я хочу написать эту историю, а не рассказывать о ней другим репортерам.

— Послушай, давай подождем, пока это дело завершится и уляжется пыль. А уж потом подумаем о твоем личном вкладе. Обещаю, что по прошествии времени я дам тебе карт-бланш на предмет освещения того или иного аспекта этой истории.

Я опустился наконец на стул, поднял на Дороти глаза и впервые заметил висевшую у нее за спиной на стене картинку. Это был цветной снимок, изготовленный посредством монтажа из кадра детского фильма «Чудесный волшебник из страны Оз». На нем Дороти шла по выложенной желтым кирпичом дороге в сопровождении Железного дровосека, Льва и Страшилы. Внизу картинки кто-то фломастером печатными буквами написал:

«ДОРОТИ! ТЫ ДАВНО УЖЕ НЕ В КАНЗАСЕ»

Черт! Я и забыл, что Дороти Фаулер пришла к нам в газету из «Орла Вичиты».

— Ладно. Если вы обещаете дать место под мою собственную историю.

— Обещаю, Джек.

— Ну, раз так, пойду и расскажу Лэрри о том, что знаю.

Хотя формально мы обо всем договорились, я продолжал чувствовать горечь поражения.

— Прежде чем ты удалишься, мне необходимо убедиться в одной вещи, — сказала Дороти. — Ты комфортно чувствуешь себя, когда тебя интервьюирует с включенным магнитофоном другой репортер? Может, тебе перед этим стоит проконсультироваться с адвокатом?

— Не понимаю, о чем вы говорите…

— О том, Джек, что тебе необходимо подумать о защите. Ведь идет расследование, и мне бы не хотелось, чтобы потом полицейские использовали во вред тебе отдельные фразы или фрагменты из напечатанного в газете интервью.

Я поднялся и, хотя внутри у меня все кипело, самообладание на этот раз сохранил.

— Другими словами, вы мне не верите. Ни одному моему слову. А верите в то, что этот парень навязывает широкой публике. Вроде того, что я убил свою напарницу, находясь в состоянии сильнейшей депрессии после увольнения.

— Нет, Джек. Я верю тебе. Просто хочу защитить. Но о каком парне ты все время толкуешь?

Я ткнул пальцем в стекло, за которым открывался вид на новостной зал.

— А вы о ком подумали? Я лично имею в виду все того же ублюдка, «несуба», убившего Анджелу и остальных.

— Я поняла. Мне не следовало затрагивать юридические аспекты этого дела. Пойдем. Я отведу тебя в конференц-зал, где вашему с Лэрри разговору никто не помешает.

Она поднялась с места и пролетела мимо меня в зал, чтобы найти Лэрри Бернарда. Я вышел вслед за ней и обозрел пространство, почувствовав, что меня невольно тянет заглянуть в ячейку, где раньше располагалась Анджела. Подойдя поближе, я заметил, что кто-то положил на ее стол букетик цветов, завернутый в прозрачный целлофан. Меня поразила эта упаковка, напомнившая прозрачный пластиковый пакет, которым ее задушили. Перед моим мысленным взором вновь предстало ее лицо, будто исчезавшее в темноте под кроватью.

— Здравствуйте, Джек!

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности, повернулся на голос и увидел Эмили Гомес-Гонзмарт. Она считалась одним из лучших репортеров новостного отдела — вечно куда-то спешила, что-то вынюхивала, высматривала, короче, находилась в процессе погони за новостями.

— Привет, Го-Го.

— Извините за беспокойство, но мне необходимо написать статью об Анджеле Кук, и я хотела попросить вас о содействии. А уж если вы скажете что-нибудь такое, что можно потом процитировать, — это было бы просто великолепно.

Она выжидающе посматривала на меня, держа в одной руке ручку, а в другой — свой рабочий блокнот.

— Конечно, я вам помогу. Но дело в том, что я почти не знал ее, — произнес я. — Если разобраться, мы еще только знакомились, но из того малого, что узнал о ней, мог бы сказать следующее. Она обещала быть прекрасным репортером. В ней имелось то самое, в нужных пропорциях, сочетание любопытства, драйва и решительности, требующееся хорошему журналисту. Всем нам будет здорово не хватать ее. И мы не до конца еще понимаем, кого потеряли. Кто знает, какие истории она могла бы написать и скольким людям помочь благодаря этому?

Я дал Го-Го минуту, чтобы она успела все это записать.

— Ну как?

— Очень хорошо, Джек, спасибо. Могли бы порекомендовать кого-нибудь из копов, который отозвался бы о ней в положительном ключе?

Я покачал головой:

— Не знаю таких. Она была новичком в Паркер-центре, и я не уверен, что успела произвести там на кого-нибудь должное впечатление. Кстати, я слышал, что она вела блог. Вы заглянули в него?

— Да, я просмотрела его и уже обменялась сообщениями кое с кем из его участников. В частности, с профессором Фоли из университета Флориды, где она училась, и с несколькими другими. Так что с этим проблем не будет. Мне нужен местный житель, не связанный с газетой, который знал бы ее и смог бы сказать о ней что-нибудь хорошее.

— В понедельник она писала статью по материалам отдела «старых дел» об убийстве двадцатилетней давности. Возможно, там вы найдете кого-нибудь, кто согласится сказать о ней пару слов. Спросите Рика Джексона или Тима Марсия. Кажется, она разговаривала именно с этими парнями. И еще с Ричардом Бенгстоном. Попробуйте поговорить с ним.

Она записала названные мной имена.

— Спасибо. Я непременно их всех обзвоню.

— Желаю удачи. Если понадоблюсь, обращайтесь. Я буду неподалеку.

Она удалилась, после чего я повернулся к столу Анджелы и вновь бросил взгляд на лежавшие на нем цветы. Прославление невинно убиенной Анджелы шло полным ходом, и мне оставалось утешать себя мыслью, что я тоже приложил к этому руку, особенно если в статью Го-Го войдут в качестве цитаты мои слова.

Назовите меня циником, если хотите, но я не мог не задаваться вопросом, кто положил этот букет: кто-то из сотрудников, действительно скорбевший о трагической судьбе этой девушки, или кто-то из руководства, дабы потом сфотографировать его и поместить снимок в следующем утреннем издании.


Часом позже я сидел напротив Лэрри Бернарда в конференц-зале, где обычно проводятся заседания новостной секции. Перед нами на столе были разложены собранные мной материалы, и мы шаг за шагом исследовали действия, предпринятые мной в связи с задуманным репортажем. Барри держал себя согласно поведенческой модели А из своего арсенала — то есть изображал понимающего и тонко чувствующего журналиста, доверяющего каждому слову интервьюируемого и входящего в его положение. Он также отлично знал, что мне хочется обострить ситуацию, и собирался действовать в этом ключе. При всем том я не мог не видеть, что он гордится доставшейся ему миссией автора сенсационной статьи, которой предстояло облететь всю страну, если не весь мир. Мы с Лэрри прошли вместе долгий путь, ибо начинали еще в «Роки» в Денвере, так что если бы мне предложили выбрать репортера, который заменил бы меня в качестве автора этого репортажа, то я скрепя сердце выбрал бы именно Лэрри.

Для Лэрри было важно получить официальное подтверждение моим словам от полиции и ФБР до написания статьи, поэтому справа от себя он держал блокнот, куда записывал вопросы, которые впоследствии собирался провентилировать с представителями правоохранительных органов. По этой причине Лэрри не шутил и не уводил беседу в сторону, но был очень деловит и конкретен. И это, надо сказать, мне нравилось, поскольку надоело вести пустопорожние разговоры на эту тему.

Мой «одноразовый» телефон дважды звонил у меня в кармане за последние четверть часа. В первый раз я не потрудился вынуть его и лишь нажал на кнопку записи сообщения. Мы с Лэрри в тот момент обсуждали один из ключевых вопросов, и я не хотел, чтобы нам мешали. Однако тот, кто звонил, не захотел ограничиться посланием, поскольку приглушенного звонка, обозначающего прием устного сообщения, не последовало.

И вот теперь телефон зазвонил снова. На этот раз я достал его из кармана и бросил взгляд на дисплей в надежде обнаружить идентификационный код. Но там обозначился лишь некий номер, который, впрочем, я узнал, поскольку звонил по нему последние пару дней. Это был номер сотового телефона Анджелы Кук. Я набирал его, после того как узнал, что она исчезла.

— Одну минутку, Лэрри. Я сейчас вернусь.

Я вышел из-за стола и направился в свою ячейку, нажав по пути кнопку включения.

— Слушаю вас.

— Это Джек?

— Да, это я. А вы кто?

— Ваш друг, Джек. Из Элая.

Я сразу понял, кто говорит со мной. В голосе абонента отзывалась мертвенность пустыни. Бакенбарды! Я сел за свой стол и как можно ниже склонил голову, чтобы меня в этот момент никто не увидел.

— Что вам угодно?

— Узнать, как вы поживаете.

— Я поживаю не так уж плохо, но не благодаря вам. Скажите, почему в коридоре «Невады» вы остановились? Почему не привели в исполнение свой план, а прошли мимо?

В микрофоне послышался тихий смешок. Или мне это только почудилось?

— Вы находились в компании, Джек, а я этого не ожидал. Кто эта женщина — ваша подружка?

— Вроде того. И она, значит, нарушила ваши планы, так? Вы ведь хотели, чтобы все выглядело как самоубийство?

Он снова хихикнул.

— Похоже, вы очень умный парень, — сказал он. — Или повторяете то, что они вам сказали?

— «Они»?

— Не глупите, Джек. Я отлично знаю, что происходит. Кота вытащили из мешка. В завтрашнем номере по этому поводу появится множество статей. Но ни одна из них не будет подписана вашим именем, не так ли? Хотелось бы знать почему?

Из его слов я понял, что он по-прежнему чувствует себя в базе данных «Таймс» как рыба в воде. Действительно, для завтрашнего номера написано и пишется множество статей. Тут я задался вопросом, не поможет ли следственной группе присутствие убийцы в базе данных «Таймс» вычислить его.

— Вы еще здесь, Джек?

— Да, здесь.

— Похоже на то, что вы все еще не знаете, как меня называть.

— Что вы имеете в виду?

— Вы собираетесь в конце концов дать мне какое-нибудь имя? Как известно, у всех парней нашего склада есть имена или прозвища. К примеру, Йоркширский потрошитель, Душитель с холма, Поэт, наконец. Вы ведь хорошо знали этого парня, не правда ли?

— Да, мы придумали вам имя. Мы решили назвать вас Айрон Мейден. Ну как, нравится?

На этот раз он не засмеялся, и ответом мне послужило молчание.

— Вы еще здесь, Айрон Мейден?

— Вам следует проявлять осторожность, Джек. Я ведь могу еще раз попробовать добраться до вас. И вы это знаете.

Я рассмеялся.

— Я в городе и ни от кого не прячусь. Попробуйте, если смелости хватит.

Он продолжал хранить молчание, поэтому я решил надавить на него еще немного.

— Чтобы убивать беззащитных женщин, требуется большое мужество, не так ли?

— Вы такой предсказуемый, Джек. По сценарию, что ли, работаете?

— Я всегда работаю самостоятельно.

— Мне понятны ваши действия. Надеетесь раззадорить меня своей глупой бравадой и предложить себя в качестве наживки? Надеетесь выманить меня в Лос-Анджелес, чтобы я начал охотиться за вами? Между тем за вами будут следить люди из ФБР и полиции, которые набросятся на монстра в тот самый момент, когда он покусится на вашу особу? Так, Джек?

— Это вы сказали, не я.

— Нет, Джек, так дело не пойдет. Я очень терпеливый человек, Джек. Пройдет много времени, возможно, несколько лет, и только тогда мы снова встретимся с вами лицом к лицу. Без камуфляжа. И тогда я верну вам вашу пушку.

Он снова рассмеялся тихим смехом, и у меня сложилось впечатление, что он сознательно приглушает голос, чтобы не привлекать к себе внимания в том месте, откуда звонил. То ли это был офис, то ли другое публичное место, но он явно находился там не один и поэтому старался себя контролировать. Я не сомневался в этом.

— Возвращаясь к разговору о пушке… Как должно было объясниться ее появление? Вы ведь отлично знаете, что я летел в Вегас, но потом у меня каким-то образом оказалась пушка, из которой я себя и пристрелил. Не кажется ли вам, что это недостаток вашего плана?

На этот раз он рассмеялся в полный голос, от души.

— Джек, вы ведь не знаете всех фактов, не так ли? Если бы знали, то сами убедились бы, до какой степени безупречен этот план. Моя единственная ошибка — проглядел присутствие в комнате женщины. Не видел, как она туда вошла.

Я тоже не видел, но не стал говорить ему об этом.

— Раз так, значит, не столь уж ваш план и безупречен.

— Я всегда могу усовершенствовать его.

— Послушайте, у меня очень мало свободного времени и много работы. Вы зачем вообще мне позвонили?

— Я же сказал: чтобы узнать, как вы поживаете. Поближе познакомиться с вами. Теперь мы с вами связаны до конца дней, не так ли?

— Пока вы на линии, не позволите ли задать несколько вопросов для репортажа, который мы готовим к публикации?

— Боюсь, что нет, Джек. Этот разговор предназначен только для нас с вами и уж никак не для широкой публики.

— А знаете, вы правы. Я бы не дал вам места. Неужели вы думаете, что я позволил бы вам вылезти на страницы газеты с объяснениями своих безумных идей и извращенного мира?

В трубке снова установилось тяжелое молчание.

— Послушай, парень! — наконец сказал он с едва сдерживаемым гневом. — Тебе следует проявлять ко мне больше уважения.

Теперь уже рассмеялся я.

— Уважения? К кому? К тебе? Да пошел ты… Ты убил молодую женщину, которая ни в чем не провинилась…

Он перебил меня, издав звук, похожий на приглушенный кашель.

— Ты это слышал, Джек? Понял, что это означает?

Я промолчал, и тогда он повторил этот звук снова. Это напоминало какой-то слог… Потом он опять повторил его.

— О'кей. Сдаюсь, — сказал я.

— Это была она, произносившая твое имя сквозь пластик, когда воздуха в пакете уже почти не осталось…

Он засмеялся. Я же не сказал на это ни слова.

— Знаешь, что я говорил им, Джек? «Дышите как можно глубже, и все это закончится для вас гораздо быстрее».

Он снова засмеялся, и смеялся долго и натужно, словно хотел, чтобы я слышал в трубке только его зловещий смех. Когда он закончил разговор и в трубке послышались гудки, я еще некоторое время сидел без движения, продолжая прижимать телефон к уху.

— Эй!

Я поднял голову и увидел Лэрри Бернарда, смотревшего на меня поверх одной из стенок, окружавших мою ячейку.

— Ну что, долго еще? — прошептал он.

Я отнял телефон от уха и прикрыл ладонью микрофон.

— Еще несколько минут, и я в полном твоем распоряжении.

— О'кей. Я тогда пойду отолью.

Как только он ушел, я мгновенно набрал номер Рейчел. Трубку сняли после четвертого гудка.

— Джек, я не могу сейчас говорить, — произнесла она вместо приветствия.

— Ты выиграла пари.

— Какое пари?

— Он только что позвонил мне. Этот «несуб». У него сотовый телефон Анджелы.

— Что он сказал?

— Не много. По-моему, он пытается выяснить, кто ты.

— Что ты хочешь этим сказать? Как он узнал обо мне?

— Он ничего о тебе не знает и пытается выяснить, кто была женщина, оказавшаяся в номере отеля в Элае. Своим присутствием ты разрушила его планы, и он, ясное дело, проявляет по твоему поводу любопытство.

— Послушай, Джек. Что бы он ни сказал, ты не можешь цитировать его в газете. Такого рода вещи лишь подбрасывают топливо в огонь. Если он попадет в заголовки, то это станет для него побудительной причиной еще больше активизировать свои действия. Он может начать убивать только для того, чтобы попасть в заголовки.

— Не беспокойся. Здесь никто не знает, что он звонил мне. А так как репортаж пишу не я, то он не будет в нем фигурировать. Я приберегу его для другого случая — когда сам возьмусь за перо. Когда начну писать книгу.

Я впервые упомянул о возможности создания на этом материале книги, но при сложившихся обстоятельствах это казалось мне вполне реальным. Так или иначе, но я должен написать эту историю.

— Ты записал разговор на пленку? — спросила Рейчел.

— Нет, он позвонил совершенно неожиданно.

— Нам нужен твой телефон. С его помощью мы попытаемся определить, откуда он звонил, по крайней мере установим расположение транслятора.

— Он говорил приглушенным голосом, почти шепотом, и я подумал, что он не хочет привлекать к себе внимания. Возможно, находился в каком-то офисе или подобном месте. И еще одно: разговаривая со мной, он допустил ошибку.

— Какую?

— Я хотел задеть его, вывести из себя и…

— Джек, это безумие! Зачем?

— Он пытался меня запугивать, и я здорово разозлился. Короче, я начал наезжать на него, а он подумал, что я говорю согласно сценарию, разработанному в полиции. Он считал, что я намеренно оскорбляю его, чтобы заставить начать охотиться за мной. И проговорился. Сказал, что я с благословения полиции изображаю из себя наживку, пытаясь выманить его в Лос-Анджелес. Так именно он и сказал: «Выманить меня в Лос-Анджелес». Стало быть, он живет за пределами города.

— Хорошо, что ты это заметил, Джек. Но тебе не приходило в голову, что он, возможно, играет с тобой? И сказал это по той именно причине, что обитает в Лос-Анджелесе? Вот почему этот разговор следовало записать. По крайней мере мы смогли бы его проанализировать.

Увы, я совершенно упустил это из виду.

— Извини, записи нет. Зато я заметил еще одну вещь.

— Что именно?

Она говорила коротко и по-деловому, и у меня закралось подозрение, что наш разговор, возможно, прослушивается.

— Он или взламывает всякий раз сайт, или установил там шпионское устройство, передающее нужный ему материал.

— Ты имеешь в виду веб-сайт «Таймс»? Что навело тебя на эту мысль?

— Он в курсе планов выпуска завтрашнего номера. Знает, к примеру, что завтра под моим именем не выйдет ни одной статьи.

— Если это правда, мы сможем это проверить, — произнесла Рейчел с волнением.

— В таком случае позволь пожелать тебе удачи в плане кооперации с руководством «Таймс». И еще одно: если этот парень так умен, как ты говоришь, он знает, что этот разговор станет достоянием властей, и по этой причине или уже снял свое передающее устройство, или считает его слишком хитроумным или продвинутым, чтобы его можно было обнаружить.

— Попытаться тем не менее не помешает, верно? Я встречусь с кем-нибудь из наших офицеров по связям с прессой, чтобы урегулировать вопрос с «Таймс». По-моему, дело того стоит.

Я согласно кивнул.

— Кто знает? Возможно, это станет началом новой эры сотрудничества между средствами массовой информации и представителями сил правопорядка. Вроде нашего с тобой, Рейчел, сотрудничества — только на более высоком уровне.

Я произнес это с улыбкой, надеясь, что она тоже улыбнется.

— Ты неисправимый оптимист Джек. Кстати, о сотрудничестве. Я могу сейчас прислать человека за твоим телефоном?

— Несомненно. Но как насчет того, чтобы прислать собственную особу?

— Я не смогу приехать. Мне надо заниматься своими делами. Я же тебе говорила.

Я задумался, не зная, как истолковать ее слова.

— У тебя неприятности, Рейчел?

— Еще не знаю. В любом случае мне пора идти.

— Скажи, ты входишь в состав объединенной следственной группы? Твое начальство не сняло тебя с этого дела?

— Пока не сняло.

— Что ж, уже хорошо.

— Да.

Мы договорились, что я встречусь с ее агентом за пределами главного входа в здание «Таймс» через полчаса. Настала пора расставаться.

— Что же ты не вешаешь трубку, Рейчел? — спросил я.

— А ты, Джек?

Мы отключили телефоны почти одновременно. Несмотря на то что за последние тридцать шесть часов была убита Анджела, я сам подвергся нешуточной опасности, а несколько минут назад слышал угрозы убийцы, этот разговор по какой-то непонятной причине вдохновил меня. Более того, я давно уже не чувствовал себя таким счастливым и полным надежды.

Правда, почти сразу после этого у меня появилось чувство, что продлится это очень недолго.

Глава седьмая

«Ферма»

Карвер внимательно наблюдал за мониторами камер слежения. Два человека у конторки демонстрировали Женеве свои жетоны. Карвер не мог сказать, из какой службы эти люди. Когда он собирался увеличить изображение, они спрятали жетоны в карманы.

На экране Женева сняла трубку телефона и набрала номер из трех цифр. Карвер знал, что она звонит в офис Макгинниса. Женева произнесла в микрофон несколько фраз, помолчала, слушая ответ, после чего повесила трубку и указала посетителям на стоявший в углу диван, то есть предложила подождать.

Карвер старался держать овладевшее им волнение под контролем, хотя внутренний голос нашептывал ему, что надо или бежать, или вступить с врагами в открытую конфронтацию. Прежде всего не надо пороть горячку, говорил он себе, размышляя над тем, где допустил ошибку. Если, конечно, ошибка вообще имела место. Он застрахован от любых случайностей и поворотов судьбы и находится в полной безопасности. А его план безупречен. Озабоченность вызывал только Фредди Стоун, которого можно определить как слабое звено. И Карвер начал подумывать о том, какие следует предпринять шаги, чтобы изъять его из цепочки.

Между тем на экране появилась Иоланда Чавес, заместитель Макгинниса по административным вопросам. Войдя в вестибюль, она подошла к сидевшим на диване представителям власти и пожала им руки. Они снова продемонстрировали свои жетоны, после чего один из них вынул из внутреннего кармана пиджака некий сложенный вдвое документ, развернул и протянул ей. Иоланда некоторое время изучала его, потом вернула хозяину и жестом предложила представителям власти следовать за ней. Хотя дверь за ними захлопнулась, Карвер мог с помощью камер слежения наблюдать за их перемещениями и внутри здания.

Убедившись, что они направились в административную часть, Карвер поднялся с места и запер дверь своего офиса. Вернувшись за рабочий стол, он поднял трубку и набрал номер девушки-клерка, сидевшей за конторкой.

— Женева? Это мистер Карвер. Я как раз проверял систему безопасности и увидел двух незнакомых джентльменов, демонстрировавших тебе свои жетоны. Кто они такие?

— Агенты ФБР, сэр.

Эти слова потрясли его, но он, однако, нашел в себе достаточно сил и выдержки, чтобы скрыть это. Иными словами, его голос остался таким же спокойным, как прежде. Между тем Женева, переведя дух, продолжала говорить:

— Эти господа сказали, что у них есть ордер на обыск. Я его не видела, но они показывали его Иоланде.

— А что, собственно, они собираются здесь искать?

— Боюсь, я не в курсе, мистер Карвер.

— Кого они просили позвать?

— Никого. Сказали только, что хотят переговорить с кем-нибудь из руководства. Я позвонила мистеру Макгиннису, и тот прислал Иоланду, чтобы она проводила их к нему.

— О'кей. Спасибо, Женева.

Карвер повесил трубку и напечатал несколько команд, включавших дополнительные камеры, в том числе те, что позволяли следить за происходящим в административных офисах, включая офис Макгинниса. Эти камеры были вмонтированы в помещавшиеся под потолком детекторы дыма, и обитатели офисов не имели о них ни малейшего представления. Необходимо отметить, что в офисе Карвера появлявшееся на экранах изображение сопровождалось звуком с записывающих устройств.

Карвер увидел, как два агента ФБР вошли в офис Деклана Макгинниса, и щелкнул «мышкой» по значку этой камеры, после чего изображение заполнило весь экран. Благодаря особым линзам Карвер мог наблюдать эту сцену не перпендикулярно, а под углом. Войдя, агенты сели на стулья спиной к камере, Иоланда же оккупировала стул справа. Так что, когда главный исполнительный директор компании, обменявшись рукопожатиями с агентами, занял свое место, Карвер получил возможность лицезреть Макгинниса во всей красе. Что же касается агентов, то один из них был чернокожим, а другой — белым. Они представились как Бантам и Ричмонд.

— Мне сообщили, что вы предъявили ордер на обыск. Так ли это? — осведомился Макгиннис.

— Точно так, сэр, — сказал Бантам.

Он снова вынул документ из внутреннего кармана пиджака и, приподнявшись со стула, положил его на стол.

— На вашем хостинге обнаружен веб-сайт «Труп в багажнике точка ком», и нам необходимо узнать все, что только возможно, об этом сайте.

Макгиннис ничего не ответил, поскольку читал документ. Карвер поднял руку и задумчиво провел пальцами по волосам. Ему требовалось взглянуть на ордер, чтобы понять, как близко эти парни подобрались к нему. Он пытался успокоить себя, мысленно повторяя, что подготовился к подобному развитию событий. Если разобраться, он даже ожидал чего-то подобного, поскольку знал о ФБР больше, нежели ФБР знало о нем. Еще раз обдумав проблему, он решил начать действовать немедленно.

Выключив звук и изображение, он выдвинул ящик стола и извлек из него пачку рапортов по серверам, которые его сотрудники подготовили на этой неделе. Обычно он складывал их в папки, пока Макгиннис не звонил ему и не требовал представить их. Тогда он посылал к нему с этими папками одного из своих инженеров, который использовал возможность выбраться из подземелья, чтобы покурить на свежем воздухе. Но на этот раз Карвер решил доставить эти документы шефу лично. Постучав стопкой папок о край стола, чтобы выровнять их, он вышел из офиса, не забыв запереть дверь на ключ.

Войдя в операционный зал, он сообщил Миццу и Курту, двум дежурным инженерам, куда направляется, и вышел из зала через дверь, где стояло устройство, предупреждавшее о появлении незнакомцев, — иначе говоря, «ловушка». Хорошо еще, что Фредди работает сегодня в ночную смену. Существует вероятность, что возвратиться в «Вестерн дата» ему больше не придется. Карвер знал, как действуют агенты ФБР: обычно загружают в компьютер имена сотрудников и прокручивают по своим базам данных. При таком раскладе они, вполне возможно, узнают, что Фредди Стоун никакой не Фредди Стоун, и в скором времени явятся за ним.

Карвер не допустит его ареста. Ибо у него в отношении Фредди свои планы.

Сев в лифт, он поднялся на верхний этаж, после чего двинулся к административному офису, опустив голову, словно читал наклейку на верхней папке из стопки, которую держал в руках. Войдя в офис и бросив сквозь открытую дверь кабинета Макгинниса равнодушный взгляд на собравшуюся там компанию, он подошел к столу секретарши.

— Передайте это Деклану, когда освободится, — сказал он. — Ничего спешного.

Потом повернулся, чтобы выйти из офиса, втайне надеясь, что принесенная им толстая пачка документов привлечет внимание Макгинниса, однако дошел уже до самых дверей коридора, но никто его не окликнул и не позвал.

Он положил ладонь на ручку двери.

— Уэсли? — прозвучал голос Макгинниса, звавшего его из своего кабинета.

Карвер повернулся и посмотрел в ту сторону. Макгиннис, поднявшись с места, делал ему рукой знаки, предлагая зайти.

Карвер зашел. Поклонившись гостям и проигнорировав Иоланду Чавес, которую считал полным ничтожеством и бесполезным для дела человеком, он огляделся, но свободного стула не обнаружил. Впрочем, ему было на это наплевать. Более того, будучи единственным стоящим на своих двоих, он словно захватил в кабинете командные позиции.

— Уэсли Карвер! Позволь представить тебе агентов ФБР Бантама и Ричмонда, — сказал Макгиннис. — Уэсли — главный технолог и дизайнер этого информационного центра. Он, кроме того, начальник нашего отдела безопасности. Обычно я называю его наш…

— У нас проблемы? — перебивая шефа, спросил Карвер.

— Возможно. Господа агенты заверили меня, что на нашем хостинге имеется веб-сайт, вызвавший особенное внимание их почтенного учреждения. В этой связи они получили ордер, дающий право на осмотр всей нашей документации и записей наших операций.

— Терроризм?

— Они отказываются назвать причину.

— Может, мне пригласить Дэнни?

— Нет. Инженеры и специалисты, обслуживающие хостинг, им пока не нужны.

Карвер сунул руки в карманы своего белого лабораторного халата, поскольку знал, что эта поза придает ему глубокомысленный и даже ученый вид. Потом повернулся к агентам.

— Дэнни О'Коннор — главный инженер и дизайнер хостинга, — сказал он. — Прежде всего вам следует обратиться к нему. Надеюсь, вы не думаете, что он террорист или что-то в этом роде?

Он произнес эти слова с улыбкой, словно его развеселила одна только мысль об этом. Агент Бантам, который был выше ростом и мощнее своего напарника, сказал:

— Нет, мы ничего такого не думаем. Просто проводим по одному вопросу конфиденциальные изыскания, и чем меньше людей будут знать о них, тем лучше. В особенности это относится к сотрудникам, обслуживающим хостинг.

Карвер кивнул и выразительно посмотрел на Чавес. Но агенты не отреагировали на это и Чавес осталась на заседании.

— О каком веб-сайте вообще идет речь? — спросил Карвер.

— «Труп в багажнике точка ком», — ответил Макгиннис. — Я только что проверил его и выяснил, что он сегмент весьма разветвленной сети с эккаунтом в Сиэтле.

Карвер кивнул, продолжая хранить на лице глубокомысленное выражение ученого мужа. По этому поводу у него имелся план. Он превосходил и будет превосходить этих людей, поскольку у него всегда наготове план.

Он указал на экран на столе Макгинниса:

— Можно взглянуть на него — или этот компьютер…

— Мы бы предпочли этого в данный момент не делать, — сказал Бантам. — Боимся наследить и сбить настройку, поскольку это совсем новый сайт и находится в стадии конструирования. Да там и смотреть-то не на что. Мы, однако, полагаем, что это сайт-ловушка.

— И вы, значит, не хотели бы в нее попасть, — сказал Карвер.

— Именно.

— Могу я взглянуть на ордер?

— Разумеется.

Документ передали со стола Бантаму, который, в свою очередь, вручил его Карверу. Последний развернул его и прочитал, стараясь, чтобы овладевшие им эмоции не проступили у него на лице. Он также приложил максимум усилий к тому, чтобы не загнусавить себе под нос какую-нибудь мелодию, что обычно происходило с ним в состоянии задумчивости.

Ордер на обыск был интересен тем, что упустили выписавшие его люди. У Бюро имелся весьма сочувствовавший этой организации федеральный судья, который в самых общих словах и выражениях определил суть расследования как поиски неизвестного субъекта, использующего Интернет и вскрывающего государственные сайты с целью мошеннических махинаций и хищения важных сведений. Слово «убийство» в ордере ни разу не упоминалось. В исполнительной части содержалось требование предоставления полного и свободного доступа ко всем документам и базам данных, так или иначе связанным с указанным выше сайтом, а также ко всем источникам его финансирования.

Карвер знал, что Бюро постигнет огромное разочарование, когда оно обо всем этом узнает.

Сложив документ, он кивнул:

— Что ж, мы можем предоставить вам все, о чем здесь говорится. Какой у них эккаунт в Сиэтле?

— «Си Джейн Ран», — сказала Чавес.

Карвер повернулся к ней с таким видом, как если бы только что заметил ее присутствие.

— Мистер Макгиннис попросил меня проверить, — объяснила она, почувствовав исходившее от него недоверие, — и я выяснила, что это название компании.

Хоть на это способна, подумал Карвер, а не только проводить экскурсии по предприятию в отсутствие шефа. Он повернулся к агентам таким образом, чтобы Чавес могла созерцать только его спину, в прямом смысле отгородив ее от участия в разговоре.

— О'кей, мы с этим разберемся, — произнес он.

— Сколько примерно времени вам понадобится? — спросил Бантам.

— Почему бы вам не посетить наш чудный кафетерий и не заказать по чашечке кофе? Я вернусь, прежде чем он успеет остыть до такой степени, чтобы его можно было взять в рот.

Макгиннис хихикнул.

— Никакого кафетерия у нас нет, но он имеет в виду, что наша аппаратура способна разогреть кофе выше точки кипения.

— Что ж, — сказал Бантам, — мы бы с удовольствием приняли ваше любезное предложение, но нам бы хотелось лично проконтролировать, как соблюдаются постановления ордера.

Карвер кивнул.

— В таком случае держитесь меня, и вы получите всю необходимую вам информацию. Однако возможны осложнения.

— Какие осложнения? — осведомился Бантам.

— Ну как же? Вы хотите получить всю информацию по интересующему вас сайту, но при этом отказываетесь от услуг сотрудников хостинга. Так дело не пойдет. Лично я готов прозакладывать собственную голову, что Дэнни О'Коннор не террорист. Думаю, нам придется-таки взять его в свою компанию, если мы хотим, чтобы дело было сделано на должном уровне и получены ответы по всем пунктам.

Бантам кивнул и принял это предложение, правда, с оговоркой.

— Давайте двигаться шаг за шагом. А если мистер О'Коннор нам понадобится, то мы вызовем его.

Карвер с минуту хранил молчание, делая вид, что рассчитывал на большее, но потом согласно кивнул:

— Как вам будет угодно, агент Бантам.

— Благодарю вас.

— Не спуститься ли нам в таком случае в «бункер»?

— Обязательно.

Оба агента поднялись с места, а вместе с ними и Чавес.

— Желаю удачи, джентльмены, — с пафосом произнес Макгиннис. — Надеюсь, вы поймаете плохих парней. Мы же готовы помочь вам всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами.

— Благодарю вас, сэр, — сказал агент Ричмонд.

Когда они выходили из административного сектора, Карвер заметил, что за агентами увязалась Чавес. Карвер придерживал дверь для гостей, но когда настала ее очередь проходить, отсек женщину от компании.

— Дальше, полагаю, мы найдем дорогу сами. Благодарю вас, — сказал он, нырнул в дверной проем и захлопнул дверные створки прямо у нее перед носом.

Глава восьмая

Дом

Утром в субботу я сидел в своем номере отеля «Киото» и читал напечатанный на первой странице репортаж Лэрри Бернарда об освобождении из заключения Алонзо Уинслоу, когда мне позвонила одна из детективов Голливудского отделения. Ее звали Байнам. Она поставила меня в известность, что мой дом отныне не рассматривается как место преступления и вновь передается в мое полное распоряжение.

— Значит, я могу туда вернуться?

— Совершенно верно.

— Означает ли это, что расследование закончилось? Не считая поимки и ареста того парня, разумеется.

— Нет, некоторые аспекты дела по-прежнему изучаются, так как не получили пока удовлетворительного объяснения.

— Какие аспекты?

— Я не имею права обсуждать с вами это дело.

— Но задать вам вопрос об Анджеле я могу?

— А что бы вам хотелось узнать о ней?

— Я хотел спросить… подвергалась ли она перед смертью пыткам или… насилию…

В трубке воцарилось молчание. По-видимому, детектив решала, что можно сообщить, а что нельзя.

— К сожалению, да, подвергалась. Имеются свидетельства того, что ее изнасиловали инородным предметом. Кроме того, ее убили посредством медленного удушения пластиковым пакетом, то есть в той же манере, что и других женщин. На шее отмечены многочисленные следы лигатуры. Он душил ее, пока она не теряла сознание, потом приводил в чувство, и процесс повторялся снова. Пока не установлено, делал ли он это для того, чтобы выведать у нее детали репортажа или некую информацию о вашей особе, или просто следовал своему привычному «модус операнди». Полагаю, ответ на этот вопрос может дать только он сам, когда мы поймаем его и станем допрашивать.

Я хранил молчание, думая о тех ужасах, через которые пришлось пройти бедняжке Анджеле.

— Что-нибудь еще, Джек? Сегодня суббота. Я надеялась уйти с работы пораньше, чтобы погулять с дочерью…

— Нет, спасибо. Извините, что задержал…

— Ну а вы теперь можете отправляться к себе. Желаю вам хорошей субботы.

Байнам повесила трубку, я же некоторое время сидел в прежней позе, размышляя над ее словами. Называть свое жилище домом у меня как-то не поворачивался язык. Более того, я вовсе не был уверен, что мне хочется возвращаться туда. Как я буду там спать, если даже в отеле мне ночью пару раз являлся образ Анджелы Кук с пластиковым пакетом на голове и кричал что-то задушенным голосом, который столь мастерски изобразил убийца, желая поселить ее предсмертный стон в моем сознании? Впрочем, в моих снах все происходило под водой. Руки у Анджелы не были связаны, и она, опускаясь на дно, протягивала их ко мне. Под конец она издавала приглушенный крик о помощи, очень похожий на тот, что воспроизвел «несуб», и я просыпался в холодном поту.

Обдумав все это, я пришел к выводу, что жить, а тем более спать у себя дома не смогу. Поднявшись, я раздернул шторы и выглянул из единственного окна своего небольшого номера. Так как отель находился в самом центре, передо мной открывался вид на большое красивое здание городской ратуши. Рядом с ним расположилось здание городского суда — на мой взгляд, ничуть не менее уродливое, нежели тюрьмы, куда из суда отправляли осужденных. Прилегающие улицы и обрамленные зеленью бульвары были пустынны. В субботу и воскресенье мало найдется желающих тащиться в центр. Я задернул шторы.

Еще немного подумав, я решил оставить номер в «Киото» за собой и жить в нем, пока газета будет за него платить. К себе домой я, конечно, заеду, но только для тою, чтобы взять некоторые предметы гардероба и другие необходимые вещи. Во второй половине дня позвоню риелтору и попробую договориться о продаже дома. А что? Пусть установит рядом с ним табличку с надписью «Продается» — и дело с концом. Все остальное — вопрос времени. Тут я подумал, что на табличке, помимо слова «Продается», можно написать, что в этом находящемся в отличном состоянии бунгало серийный убийца прикончил свою очередную жертву. Интересно, это будет способствовать увеличению числа потенциальных покупателей?

Зазвонил сотовый телефон, вернув меня к реальности. Это был мой старый привычный телефон, который днем раньше мне удалось снова подключить к сети. На идентификационном дисплее высветилась надпись: «Частный номер», — а я не так давно пришел к выводу, что такими звонками пренебрегать ни в коем случае не стоит.

Звонила Рейчел.

— Привет, — сказал я.

— У тебя печальный голос. Что-нибудь случилось?

Действительно, она большой мастер по части профилирования. Расшифровала мое состояние по одному только слову. Я решил не говорить ей, что сообщила мне детектив Байнам об Анджеле.

— Ничего особенного. Просто я… Ладно, оставим это. Скажи лучше, что происходит с тобой. Неужели все еще сидишь на работе?

— Да, я работаю.

— Не хочешь сделать небольшой перерыв и выпить со мной чашку кофе или прогуляться? Я в центре.

— Не могу.

Я не видел ее с того времени, когда мы сообщили об обнаружении тела Анджелы и детективы, разлучив нас, увезли меня на допрос. И хотя с тех пор прошло только сорок восемь часов, я чувствовал себя одиноко. Это не считая всего прочего. Ибо разнообразных чувств и мыслей во мне накопилось много и все они были нерадостными. Поднявшись со стула, я стал нервно расхаживать по комнате.

— Но когда же я смогу наконец увидеть тебя? — спросил я.

— Не знаю, Джек. Тебе надо проявлять терпение на мой счет. Я тут нахожусь под прицелом.

Я смутился и решил сменить тему.

— К вопросу о нахождении под прицелом. Я был бы не прочь воспользоваться вооруженным эскортом.

— Зачем это?

— Представительница управления только что заявила мне, что я могу вернуться домой. Однако я сомневаюсь, что смогу там жить. Тем не менее мне нужно забрать оттуда кое-какие вещи, но мысль о том, что мне придется шарить у себя в спальне по шкафам в одиночестве, вызывает у меня холодный озноб.

— Извини, Джек, я не смогу сопровождать тебя. Однако если тебя действительно беспокоит вопрос собственной безопасности, мне не составит труда позвонить в соответствующий отдел.

Постепенно картина стала проясняться. Такое уже происходило у нас с ней прежде. Мне следовало свыкнуться с фактом, что Рейчел — дикая, неприрученная кошка, которая гуляет сама по себе. Она могла проявлять интерес к человеку и даже испытывать к нему нежность, но как только вопрос касался хотя бы подобия близких отношений, выгибала спину, шипела и отпрыгивала. И чем больше ты старался подтащить ее к себе, тем сильнее она шипела и выпускала когти.

— Ладно, Рейчел, не обращай внимания. Просто мне хотелось выманить тебя из стен твоего учреждения.

— Мне очень жаль, Джек, но я действительно не могу оставить работу.

— А зачем тогда позвонила?

— Чтобы узнать, в порядке ли ты, и сообщить кое-какие новости. Если, конечно, тебе это интересно.

— Ты имеешь в виду новости по делу? Что ж, рассказывай.

— Вчера пришло подтверждение, что сайт «Труп в багажнике точка ком» действительно являлся ловушкой, в которую Анджела и попалась. Но это уже обрубленный конец.

— Обрубленный? А я-то думал, что в Интернете можно проследить все, что угодно.

— Физически сайт располагается на хостинге, имеющем пункт технического обеспечения в городе Мезе, штат Аризона. Обеспечивающая фирма называется «Вестерн дата консультантс». Наши агенты отправились туда с ордером и получили возможность выяснить все детали относительно устройства этой ловушки. Сайт был зарегистрирован через компанию в Сиэтле, именующуюся «Си Джейн Ран», которая регистрирует, конструирует и поддерживает многочисленные сайты при посредстве «Вестерн дата». Это типичный пример сотрудничества между такого рода компаниями, поскольку первая не имеет помещений для серверов и прочего оборудования, а «Вестерн дата», наоборот, обладает хорошими техническими возможностями. Таким образом, «Си Джейн Ран» поддерживает сайты для клиентов, занимается дизайном и организационной работой и платит компании вроде «Вестерн дата» за услуги хостинга. Короче, предприятие-посредник смешанного типа.

— Ваши ребята, значит, отправились потом в Сиэтл?

— В Сиэтле этим делом занимается местное отделение ФБР.

— И?..

— Его сотрудники установили, что сайт «Труп в багажнике точка ком» создан и оплачен через Интернет. В фирме «Си Джейн Ран» никто владельца этого сайта не видел. Адрес же, который он дал два года назад, когда создавал и регистрировал сайты, представляет собой координаты почтового ящика около поселка Си-Так, давно уже заброшенного и забытого. Можно было, конечно, и туда съездить, да что толку? Наверняка это мертвый конец. Что и говорить, этот парень умен, очень умен.

— Ты сказала «сайты». Значит, у нашего парня были и другие?

— Заметил, молодец. Действительно, на него записаны два сайта. Первый уже известный тебе «Труп в багажнике точка ком», а второй — «Денслоу дата». Кстати, под этим именем — Билл Денслоу — он оба этих сайта и зарегистрировал. За оба сайта уплачено авансом на пять лет вперед. При этом использовался денежный перевод, который также невозможно проследить, за исключением места отправки. Еще один мертвый конец.

Я пододвинул к себе блокнот и кое-что записал.

— О'кей, — сказал я. — Значит, Денслоу — «несуб»?

— Фигурант под фамилией Денслоу действительно «несуб», но, я уверена, он не настолько глуп, чтобы использовать при регистрации сайтов свое настоящее имя.

— Что в таком случае может означать вымышленное? Д-Е-Н-слоу… Такое впечатление, что это часть акронима или что-то в этом роде.

— Все может быть. Мы сейчас работаем над этим, но пока далеко не продвинулись. Мы работаем и с возможным акронимом, и с именем Билл, даже прогнали эти имя и фамилию через наш компьютер, но ничего инкриминирующего на Билла Денслоу или субъекта с похожим по звучанию именем или фамилией не обнаружили.

— А вдруг так звали парня, которого «несуб» ненавидел с детства? Может, это был его сосед или школьный учитель?

— Вероятно.

— Интересно, зачем ему два веб-сайта?

— Один использовался как ловушка, а второй — как НП.

— НП?

— Наблюдательный пост.

— Что-то я уже совсем ничего не понимаю…

— Попробую объяснить доходчиво. Итак, «Труп в багажнике точка ком» использовался для получения ИП — идентификационного пункта, или, если угодно, компьютерного адреса субъекта, заинтересовавшегося этим сайтом. Короче, любого, кто зашел на него. Именно это произошло с Анджелой. Это хоть тебе понятно?

— Абсолютно. Она осуществляла поиск по конкретной теме и наткнулась на этот сайт.

— Правильно. Этот сайт собирал ИП посетителей и автоматически транслировал их на другой сайт, а именно: «Денслоу дата». Вообще-то это стандартная практика. Когда ты входишь на сайт, твой компьютерный адрес фиксируется и используется затем в Интернете для разного рода акций, чаще всего рекламных. Это, если хочешь, основа спама.

— О'кей. Положим, компьютерный адрес Анджелы Кук оказался на сайте «Денслоу дата». Что дальше?

— Ничего. Он остался на этом сайте.

— Тогда каким образом…

— Тут используется особый трюк. «Денслоу дата» создавался в целях, прямо противоположных целям сайта «Труп в багажнике точка ком». Он не фиксирует данные визитеров. Понимаешь, к чему я клоню?

— Ни черта.

— Ладно. Давай посмотрим на это дело с точки зрения «несуба». Он создал сайт «Труп в багажнике точка ком» для захвата ИП каждого, кто ищет его или пытается на него выйти. Проблема заключается в том, что если он решит узнать, какая набралась в ловушке добыча, сайт зафиксирует и его собственный ИП. Конечно, он может проверить свой сайт с другого компьютера, но адрес этого компьютера тоже останется на сайте и будет способствовать его обнаружению. Иначе говоря, по следу от подставного компьютера можно выйти и на его собственный.

Я кивнул, начиная постепенно осознавать механизм этой игры.

— Понятно. Итак, он переправляет захваченные адреса на другой сайт, где отсутствует механизм захвата и где он может безбоязненно проверять свою добычу, не опасаясь оставить там следы, по которым его можно вычислить.

— Совершенно верно.

— Значит, после того как Анджела посетила «Труп в багажнике точка ком», «несуб» наведался на «Денслоу дата», взял оттуда ее адрес и проследил ее до сайта «Таймс», после чего сделал вывод, что, возможно, не одно только праздное любопытство заставило ее напечатать в поисковике «Гугл» фразу «труп в багажнике». Тогда он взламывает сайт «Таймс» и выходит не только на Анджелу, но и на меня, а также получает возможность просмотреть наши статьи. Он, кроме того, читает мои электронные послания, адресованные ей и моему редактору, и понимает, что мы напали на его след. Вернее, что я напал на его след и еду в этой связи в Лас-Вегас.

— Все так и было. Узнав об этом, он начинает строить планы, как ликвидировать вас обоих, что ему отчасти и удалось. Я имею в виду в отношении Анджелы.

Я некоторое время хранил молчание, снова прокручивая информацию в голове. Все сходилось, хотя результат, прямо скажем, вызывал у меня отторжение.

— Он убил ее из-за моего электронного послания.

— Нет, Джек. Ты в этом не виноват. Ее судьба, если так можно выразиться, свершилась, когда она зашла на сайт «Труп в багажнике точка ком». Ты не можешь винить себя за письмо, которое отправил своему редактору.

Я не ответил ей. В данный момент я пытался изгнать из своего сознания чувство вины, чтобы сосредоточиться на «несубе».

— Джек, ты еще здесь?

— Здесь. Просто задумался. Значит, у нас нет никакой возможности проследить «несуба»?

— В нынешнем нашем положении — нет. Но как только мы его схватим и наложим лапу на его компьютер, то обязательно найдем в нем следы, которые ведут к сайту «Денслоу дата». Это будет железное свидетельство против него.

— Ты хочешь сказать, в том случае, если он использует свой компьютер.

— Точно так.

— Что-то я в этом сомневаюсь, учитывая его квалификацию и осмотрительность.

— На мой взгляд, все зависит от того, как часто он проверяет свои ловушки. Он захватил Анджелу всего через двадцать четыре часа после того, как она посетила «Труп в багажнике точка ком». А из этого следует, что он проверяет свои ловушки ежедневно — это для него своего рода рутина. Очень может быть, что для такого рода регулярных проверок он использует собственный компьютер. Или в крайнем случае тот, что находится у него под рукой.

Обдумывая ее слова, я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. То новое, что я узнал о мире, вызывало депрессию.

— Я хотела сообщить тебе еще одну вещь, — сказала Рейчел.

— Какую?

— Мы выяснили, как ему удалось заманить Анджелу в твой дом.

— Как?

— Ты сам это сделал.

— О чем это ты толкуешь? В это время я…

— Да знаю я, знаю… Просто хотела поставить тебя в известность, как это выглядело со стороны. У нее на квартире мы нашли лэптоп. В его почтовом ящике обнаружилось электронное послание, отправленное тобой во вторник вечером. В послании говорилось, что ты обнаружил кое-какую интересную информацию по делу Уинслоу. Далее ты, то есть «несуб», писал, что документы очень важные, и приглашал ее к себе, чтобы она могла лично оценить их значение.

— О Господи!

— Она отправила тебе ответное послание, где написала, что немедленно выезжает. Короче говоря, когда она приехала к тебе, он уже ее поджидал. Это произошло после того, как ты уехал в Вегас.

— Должно быть, он следил за моим домом и видел, как я уходил.

— Когда ты ушел, он пробрался в твой дом и воспользовался твоим домашним компьютером, чтобы отослать это письмо. Потом стал ждать ее появления, а покончив с ней, отправился за тобой в Лас-Вегас, чтобы завершить разработанный им план. То есть прикончить тебя, представив твою смерть как самоубийство.

— А как насчет моей пушки? Уж если он проник в дом, то найти ее ему не составило никакого труда. После этого он мог приехать с ней в Вегас на машине. Но это не объясняет, как она могла оказаться у меня в Вегасе. Я ведь летел на самолете, а в аэропорту чемоданы и ручная кладь проходят через металлодетектор. Пробел в плане, не так ли? И не маленький.

— Полагаю, нам удалось заполнить этот пробел.

Я снова прикрыл глаза.

— Расскажи мне об этом.

— Вызвав Анджелу, он на твоем компьютере напечатал бланк перевозчика грузов «ГО!»

— Го? Я никогда не слышал ни о каком Го.

— Это фирма, конкурирующая с «Федерал экспресс» и другими. В ее названии обе буквы — заглавные, а на конце восклицательный знак. «ГО!» Расшифровывается как «Гарантированная доставка в течение одной ночи!» Для доставки грузов они используют авиацию. Между прочим, расширяющийся бизнес, учитывая, какие ограничения аэропорты накладывают на багаж и ручную кладь пассажиров и какие деньги берут за превышение веса. А бланк на транспортировку товара можно заполнить в Интернете, что «несуб» и сделал, воспользовавшись твоим компьютером. Собственно, товар представлял собой небольшую посылку, которую ты, так сказать, послал сам себе из международного аэропорта Лос-Анджелеса в аэропорт Лас-Вегаса. По прилете подходишь к соответствующему терминалу и забираешь ее. Подписи не требуется, показываешь лишь копию бланка компании-перевозчика. Ты вполне мог успеть оставить посылку перевозчику, когда прибыл в международный аэропорт Лос-Анджелеса в одиннадцать вечера.

Мне оставалось только сокрушенно покачать головой.

— Вот как, с моей точки зрения, все это происходило, — сказала Рейчел. — Он вызывает к тебе Анджелу, после чего на твоем же компьютере оформляет бланк. Потом появляется Анджела, и он некоторое время занимается ею. После этого, оставив ее — мертвой или еще живой, мы пока точно не знаем, — он едет в аэропорт и передает пакет с револьвером перевозчику. В фирме «ГО!» местные небольшие грузы не досматриваются и рентгеном не просвечиваются. Затем он едет в Вегас на автомобиле или летит на самолете — возможно, на том же, что и ты. Так или иначе, добравшись до Вегаса, он идет в отдел фирмы при аэропорте и забирает пакет. Готово! Пистолет у него. Далее он следует за тобой в Элай, чтобы завершить свой план.

— Тут все рассчитано буквально по минутам. Ты уверена, что он мог все это провернуть?

— Действительно, расписание плотное, но успеть можно.

— А как поживает Шифино?

— Мы проинформировали его о возможной опасности, но он полагает, что сейчас ему уже ничто не угрожает, даже если опасность и существовала. То есть от охраны он отказался. Но мы все равно держим его под наблюдением.

Я задумался о том, осознавал ли адвокат из Лас-Вегаса, как близко находилась от него смерть. Рейчел между тем продолжала говорить:

— Я полагаю, что если бы «несуб» снова вышел с тобой на связь, ты бы перезвонил мне, не так ли?

— Нет, больше он мне не звонил. Кроме того, я отдал тебе тот телефон. Попыток контакта по нему не было?

— Нет.

— А вам удалось проследить его звонок?

— Нам удалось установить, что его звонок передавался через транслятор в Маккарране, где терминал компании «Юс-эйруэйз». В течение двух часов после звонка с этого терминала отправились в путь рейсы в двадцать четыре американских города. Он мог находиться на любом из них.

— А в Сиэтл он мог направиться?

— Прямого рейса из Маккаррана не было, но он мог сделать пересадку в аэропорту, где есть такая линия, и добраться до него. Мы выбили сегодня у прокуратуры ордер, который даст нам возможность получить списки пассажиров со всех этих рейсов, после чего прогоним их через компьютер. Посмотрим, что из этого выйдет. Это первая ошибка, допущенная нашим приятелем, и я очень надеюсь, что ему придется заплатить за нее.

— Ошибка? Какая? Что-то я ничего не заметил.

— Ему ни в коем случае не следовало звонить тебе и пытаться установить с тобой контакт. Теперь мы имеем кое-какую информацию о нем, а также сведения о его маршрутах и дислокации.

— Но ты сама сказала, что он обязательно позвонит мне — или попытается каким-либо иным способом связаться со мной. Что же ты так удивляешься? Ты ведь ожидала этого.

— Верно, ожидала. Но до того как узнала то, что знаю теперь. На основании этих сведений я составила новый профиль «несуба» и пришла к выводу, что подобные эскапады для него совершенно нехарактерны.

Я несколько секунд обдумывал ее слова, потом задал следующий вопрос:

— Чем еще занимаются в Бюро в связи с этим делом?

— В настоящий момент профилируем Бэббит и Оглеви. Мы знаем, что они вписываются в его программу, и теперь пытаемся определить, где и как их пути могли пересечься. Кроме того, мы все еще пытаемся отыскать его подпись.

Я взял блокнот, написал слово «подпись» и дважды подчеркнул его.

— Мне почему-то представляется, что его подпись отличается от программы.

— Да, Джек. Программа — это то, что он делает с жертвами. Подпись же — нечто такое, что он оставляет на трупе, помечая свою работу. Существует отличие между картиной и подписью художника. Полотна Ван-Гога узнаёшь и выделяешь из прочих, бросив на них один только взгляд. Но он при этом всегда подписывал свои работы. Подпись серийного убийцы не столь очевидна. И мы обычно замечаем ее постфактум, когда убийца пойман и у нас на руках все материалы дела.

— Тебя этим, что ли, заставили заниматься? Ты сейчас исследуешь этот аспект?

— Да.

Прежде чем ответить, она заколебалась, и я заметил это.

— Используешь свои заметки, сделанные на основании моих материалов?

— Совершенно верно.

Теперь уже заколебался я, но это продолжалось очень недолго.

— Это ложь, Рейчел. Что вообще с тобой происходит?

— Не понимаю, о чем ты говоришь…

— Я говорю о том, что твои записи находятся у меня, Рейчел. Когда в четверг меня наконец отпустили, я потребовал, чтобы мне вернули все мои файлы. И полицейские отдали твои заметки, думая, что они принадлежат мне. Так что твой служебный блокнот хранится теперь у меня вместе с другими документами по этому делу. Скажи, Рейчел, почему ты солгала мне?

— Я не лгала тебе, Джек. Неужели ты думаешь, что, если мои записи оказались у тебя, я не в состоянии…

— Где ты сейчас находишься? Мне почему-то кажется, что не в Лос-Анджелесе… Тогда где? Ответь мне, Рейчел. Только не лги, хорошо?

С минуту поколебавшись, она наконец выдохнула:

— Я в Вашингтоне…

— Вот черт! Ты наверняка продолжаешь изыскания по поводу фирмы «Си Джейн Ран», так? Немедленно к тебе вылетаю.

— Я не в том Вашингтоне, Джек.

Ее слова совершенно меня озадачили, но мой внутренний компьютер очень быстро выдал новый сценарий возможного развития событий. Я подумал, что за выдающиеся успехи в деле разоблачения «несуба» Рейчел позволили вернуться к прежней работе, что меня, надо сказать, очень даже устраивало.

— Тебе перевели в поведенческую секцию?

— Я бы очень этого хотела. Но в настоящее время нахожусь в штаб-квартире ОПО и жду разбирательства, которое назначено на утро понедельника.

Я знал, что ОПО — это отдел профессиональной ответственности, иначе говоря, служба внутренней безопасности Бюро.

— Ты что — рассказала им о нас? Они тебя за это преследуют?

— Нет, Джек. Я никому ничего не рассказывала. Дело связано с реактивным самолетом, который я затребовала в среду для перелета в Неллис. После того, как ты позвонил мне.

Я вскочил со стула и снова стал расхаживать по комнате.

— Ты что — шутки со мной шутишь? Что они вменяют тебе в вину?

— Пока не знаю.

— Неужели для них не играет никакой роли, что ты спасла по крайней мере одну человеческую жизнь — я имею в виду свою скромную особу — и в процессе этого привлекла внимание сил правопорядка к убийце, которому до этих пор удавалось оставаться в тени? Ваше начальство отдает себе отчет в том, что благодаря тебе вчера из тюрьмы выпустили шестнадцатилетнего подростка, ложно обвиненного в убийстве? А оно в курсе, что при твоем посредстве скоро должны освободить человека, несправедливо обвиненного и отсидевшего в невадской тюрьме больше года? Да они медаль должны тебе дать, а не разбирательства по твоему поводу устраивать!

Рейчел некоторое время хранила молчание, потом заговорила снова:

— А тебя, Джек, должны повысить в должности, а не увольнять. Послушай, я очень ценю то, что ты сказал по моему поводу, но реальность сурова. Если разобраться, я действительно нарушила ряд правил, совершая упомянутые тобой действия, а мое начальство больше волнуют именно эти нарушения, а также связанные с ними дополнительные расходы. Вот так ставится вопрос.

— О Господи! Я тебе, Рейчел, на это вот что скажу — если с твоей головы упадет хотя бы волос, информация об этом судилище появится на первой странице газеты. Я сделаю все, чтобы…

— Послушай, Джек. Я вполне в состоянии позаботиться о себе. Так что будет лучше для всех, если ты в данный момент сосредоточишься на собственных делах. Договорились?

— Нет, не договорились. В какое время в понедельник у тебя начнутся слушания?

— В девять утра.

Я собирался привлечь к этому делу свою бывшую жену Кейшу. Я знал, что в зал для слушаний ее не пустят, ибо это внутриведомственная разборка, но если парни из ОПО узнают, что рядом с дверью зала прогуливается репортер «Таймс», то они, возможно, дважды подумают, прежде чем вынести непопулярное решение.

— Джек! Я знаю, о чем ты думаешь. Но я очень прошу тебя не предпринимать никаких действий и позволить мне урегулировать эту ситуацию самостоятельно. В конце концов, это моя работа и разбираться будет мое дело. О'кей?

— Прямо не знаю, что и сказать. Я не могу просто сидеть и смотреть в окно, зная, что в этот момент издеваются над человеком, которого я… к которому я, скажем так, неравнодушен.

— Спасибо за теплые слова, Джек, но если ты действительно неравнодушен ко мне, то должен сделать так, как я прошу. Я позвоню тебе и сообщу, как все прошло, когда слушания закончатся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я снова раздернул шторы, и в комнату хлынул теплый солнечный свет.

— Ладно.

— Благодарю. Ты поедешь домой? Если тебе по какой-то причине не хочется появляться там в одиночестве, я найду человека, который встретит тебя у двери.

— Не стоит. Со мной все будет в порядке. Просто я разыграл перед тобой маленькую сценку. Потому что хотел тебя увидеть. Но если тебя нет в городе… Кстати, когда ты успела добраться до Вашингтона?

— Сегодня утром с красными от недосыпа глазами. Все хотела оттянуть эту поездку насколько возможно, чтобы продолжать заниматься этим делом, но в Бюро свои взгляды на такие вещи.

— Понятно…

— Итак, я уже здесь, и в скором времени у меня состоится встреча с представителем защиты. Если честно, он должен прийти с минуты на минуту, а мне еще надо просмотреть кое-какие бумаги…

— Отлично. Действуй. Защищай свои позиции. Кстати, ты где там остановилась?

— В отеле «Монако» на Эф-стрит.

На этом наш разговор закончился. Я стоял у окна и смотрел на улицу, но не видел ничего из того, что там происходило. Я думал о Рейчел и о том, что на разбирательстве ей предстоит основательно побороться за свою работу. А еще я думал о том, что помимо работы существует кое-что другое, связывающее ее с этим миром.

Неожиданно мне пришло на ум, что мы с ней не слишком отличаемся друг от друга.

Глава девятая

Мрачные сны

Карвер наблюдал за домом в Скоттсдейле из темного салона своей машины. Было еще слишком рано приступать к действиям. Он будет сидеть в машине, ждать и наблюдать, пока не убедится, что никакой опасности нет. Но это его мало волновало. Ему нравилось сидеть в темноте в одиночестве. Это было его любимое состояние. Кроме того, в наушниках наигрывала музыка: пел Лизард Кинг, чье творчество сопровождало Карвера чуть ли не всю жизнь.

«Я хамелеон. Смотри, как я меняюсь. Я хамелеон, меняющийся на глазах».

Интересно, что эти строки сделались со временем его жизненным кредо, а песня въелась в кровь и плоть, став неразрывной частью его существования и во многом определяя его. Он сделал музыку погромче, нажал на кнопку сбоку сиденья, чтобы ниже опустить спинку, после чего откинулся на нее и прикрыл глаза.

Музыка унесла его в далекое прошлое. Пронизав сознанием наслоения из воспоминаний и ночных кошмаров, он оказался в гардеробной комнате наедине с Альмой. По идее она должна была за ним присматривать, но так как глаза и руки у нее были заняты шитьем, она довольно часто выпускала его из своего поля зрения, и винить ее за это не стоило. В заведении существовали строгие правила отношений между матерями и детьми. За все отвечала мать, даже когда находилась на сцене.

Маленький Уэсли ловко и тихо, как мышка, проскользнул между занавешивавшими кровать шторками. Он был такой худой, что потревожил всего несколько висюлек. Миновал холл, Уэсли прошмыгнул мимо ванной комнаты, откуда неприятно пахло, и направился туда, где ярко полыхал свет.

Завернув за угол, он увидел облаченного в смокинг мистера Грейбла, сидевшего на стуле. В руке он держал микрофон, дожидаясь, когда закончится песня. В этой части холла музыка слышалась особенно громко, однако не настолько, чтобы Уэсли не мог различить приветственные клики, равно как и примешивавшиеся к ним насмешливые выкрики. Присев на корточки за стулом мистера Грейбла, он глянул в пространство между ножками. Слепящий белый свет заливал сцену. И в центре сцены он увидел ее — обнаженную и в окружении мужчин. Доносившаяся со сцены музыка заполнила мальчика, пульсируя внутри его маленького тела.

«Девочка, ты должна любить избранного тобой мужчину…»

Женщина двигалась в полном согласии и гармонии с музыкой, как если бы эта вещь была написана специально для нее. Он смотрел на нее с восторгом, постепенно приходя в состояние транса. Он не хотел, чтобы музыка кончалась, — ведь она такая прекрасная… Женщина на сцене тоже была прекрасная, и он…

Неожиданно кто-то схватил его сзади за ворот футболки и поволок по холлу в обратный путь. Он ухитрился извернуться и поднять голову. Его тащила за собой Альма.

— Ты очень плохой маленький мальчик! — воскликнула она.

— Нет! — возразил он. — Просто я хотел посмотреть на мою…

— Только не сейчас. Сейчас нельзя!

Она проволокла его мимо расставленных в холле кроватей и снова втащила в гардеробную, после чего толкнула на груду мягких боа из перьев и шелковых шарфов.

— У тебя большие неприятности. Что это такое, а?

Она тыкала в него пальцем, указывая на место пониже живота, откуда по всему телу распространялось странное ощущение.

— Неправда, я хороший мальчик.

— Хороший? А как быть с этим? — произнесла Альма. — Ну-ка давай посмотрим, что там у тебя…

Она наклонилось к нему, сунула руку ему за пояс, а потом стала стягивать с него штанишки.

— Маленький извращенец — вот кто ты такой, — сказала Альма. — Сейчас я покажу тебе, как у нас расправляются с извращенцами.

Уэсли замер от ужаса. Его пугало слово, которым девушка обозвала его, поскольку не понимал, что оно значит. Он не знал, что делать.

Громкий удар металла по стеклу заглушил звучавшую у него в ушах музыку и властно вторгся в его сон. Карвер открыл глаза и выпрямился. Долю секунды он осваивался с обстановкой, соображая, где находится, затем извлек из ушей наушники.

Выглянув из окна машины, он увидел Макгинниса, стоявшего на улице. В руке Макгиннис держал легкий кожаный поводок, тянувшийся к ошейнику на горле маленькой собачки. Карвер заметил на пальце у босса перстень с изображением Нотр-Дама. Должно быть, он стукнул им по ветровому стеклу, дабы привлечь его внимание.

Карвер опустил стекло, одновременно он ударом ноги загнал под сиденье лежавший на полу пистолет.

— Уэсли, что ты здесь делаешь?

Собачка начала тявкать до того, как Карвер успел ответить, и Макгиннис начал ее успокаивать.

— Хотел поговорить с тобой, — сказал Карвер.

— Почему в таком случае не зашел в дом?

— Потому что заодно хотел кое-что тебе показать.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь…

— Садись, я отвезу тебя.

— Отвезешь? И куда, позволь спросить? Сейчас почти полночь. Мне бы не хотелось…

— Это связано с недавним визитом фэбээровцев. Мне кажется, я знаю, кого они разыскивают.

Макгиннис сделал шаг к машине и всмотрелся в лицо Карвера.

— Уэсли, что происходит? Что ты подразумеваешь под словами «я знаю, кого они разыскивают»?

— Садись в машину. Я все объясню тебе по дороге.

— А как же мой четвероногий друг?

— Можешь взять его с собой. Поездка не займет много времени.

Макгиннис покачал головой, словно давая понять, что вся эта затея ему не нравится, но тем нее менее обошел вокруг машины и взялся за ручку двери. Карвер быстро нагнулся, подобрал с пола пистолет и засунул за пояс брюк сзади. Ничего не поделаешь, придется смириться с некоторыми неудобствами.

Макгиннис посадил собачку на заднее сиденье и только после этого опустился в кресло для пассажира.

— Это не «он», а «она», — сказал Макгиннис.

— Что такое? — удивился Карвер.

— У меня сучка, а не кобелек. Я собаку имею в виду.

— Да какая, на хрен, разница? Надеюсь, она не будет писать у меня в машине?

— Не беспокойся, я только что ее выгулял.

— Ну и отлично.

Карвер завел мотор и начал выезжать с парковочной площадки у дома.

— Ты дом-то запер? — спросил он.

— Конечно. Я всегда запираю дверь, когда выхожу гулять. Соседские детишки способны на всякие мелкие пакости. Знают, что я живу один.

— Умно поступаешь.

— Так куда мы все-таки едем?

— Туда, где живет Фредди Стоун.

— О'кей, расскажи мне наконец, что происходит и каким образом все это связано с ФБР.

— Я же сказал, что это надо видеть.

— В таком случае объясни, что ты хочешь мне продемонстрировать. Ты разговаривал со Стоуном? Спросил у него, где он все это время шлялся?

Карвер покачал головой:

— Нет, я с ним не разговаривал. Сегодня я специально поехал к нему очень поздно, поскольку надеялся-таки застать дома. Там его не оказалось, зато я нашел у него кое-что любопытное. Разработки по веб-сайту, о котором расспрашивали парни из ФБР. Этот веб-сайт — его рук дело.

— Иначе говоря, как только он услышал о визите фэбээровцев с ордером, так сразу и задал стрекача?

— Похоже на то.

— Необходимо позвонить в ФБР, Уэсли. Мы не должны производить впечатление людей, которые покрывают этого парня, что бы он там ни сделал.

— Но если информация такого рода попадет в газеты, то это может дурно отразиться на бизнесе.

Макгиннис покачал головой.

— Издержки, конечно, будут, но тут уж ничего не поделаешь, — взволнованно произнес он. — Попытка замести следы может нам аукнуться куда сильнее.

— Ладно. Сейчас приедем к нему, а уж от него позвоним в ФБР. Ты помнишь фамилии тех двух агентов?

— Их карточки остались у меня в офисе. Одного звали Бантам. Я запомнил это, потому что он такой здоровенный парень, а фамилия у него «куриная». Бантамами называют маленьких задиристых петушков, а еще — боксеров-легковесов, которые раза в два меньше и легче этого агента.

— Точно. Я тоже вспомнил, как его зовут.

Неожиданно перед капотом их машины вспыхнули огни «Феникса» — высочайшего жилого комплекса в центре города. Карвер замолчал, Макгиннис тоже перестал разговаривать — уж больно величественное оказалось зрелище. Одна только собачка Макгинниса дрыхла на заднем сиденье и ничего этого не видела.

У Карвера в ушах снова зазвучала музыка, которую он слышал во сне. Зачем, спрашивается, он прошел тогда весь тот длинный коридор, чтобы добраться до ослепительно освещенной сцены? Карвер знал ответ, но хранил его в самых глубоких тайниках подсознания, куда никому не было доступа.

Глава десятая

Пятичасовые новости

В субботу я так и не вышел из отеля, хотя некоторые репортеры из субботней смены звонили мне и приглашали в «Ред уинд» после работы на выпивку. Они отмечали тот знаменательный факт, что репортаж с различными приложениями уже второй день появляется на первой странице. Последним вкладом в эту тему была статья, повествовавшая о выходе на свободу Алонзо Уинслоу, а также о ходе розысков подозреваемого по делу «Труп в багажнике». Честно говоря, я не испытывал большого желания отмечать успехи истории, которую у меня отобрали. Да и в «Ред уинд» мне не хотелось идти, поскольку местные умники развесили там над писсуарами первые страницы наших разделов: новостного, криминальных событий, спортивного, да и всех прочих. Зато в зале установили плазменные экраны, настроенные на волну таких телевизионных монстров, как «Фокс», Си-эн-эн и «Блумберг». Стремились в оскорбительно-шутливой форме продемонстрировать посетителям, что время классической журналистики уходит.

Вместо похода в «Ред уинд» я решил посвятить субботу работе над файлами, задействовав, помимо собственных материалов, попавшие мне по случаю заметки Рейчел. С ее отъездом в Вашингтон профилирование преступника было отдано на откуп неким неизвестным мне парням из объединенной следственной группы или из Квонтико, к чьим способностям в этой области я, знавший о талантах Рейчел, относился весьма скептически. Кроме того, это была моя история, и я собирался довести ее до конца. Более того, опередить, если удастся, официальное расследование.

Я работал до поздней ночи, собирая воедино и анализируя детали из жизни двух жертв в поисках некоей глубинной связи между ними, о которой не уставала повторять Рейчел. Эти две женщины родились в небольших городах и мигрировали оттуда в два разных мегаполиса в двух разных штатах. Насколько я понял, их жизненные пути никогда не пересекались, если не считать того, что Дениз Бэббит могла-таки слетать разок в Лас-Вегас, дабы принять участие в массовом шоу «Феммез фаталь» в заведении «Клеопатра».

Могла ли эта поездка, даже если она и впрямь имела место, быть тем самым связующим звеном, объединявшим обеих женщин? Я лично сильно в этом сомневался.

Отбросив эту ниточку как бесперспективную, я решил подойти к делу с совершенно другой точки зрения. А именно с точки зрения преступника. Взяв блокнот Рейчел и открыв на чистой странице, я начал записывать на ней все, что, по моему мнению, «несуб» должен был знать, чтобы осуществить оба этих преступления, сообразуясь со своим методом, временными рамками и выбранным местом. Задача оказалась не из простых, и около полуночи я почувствовал, что совершенно вымотался и уже мало что соображаю. Преклонив голову на пачки разбросанных по кровати бумаг, я сам не заметил, как уснул.

От овладевшего мной тяжелого забытья меня избавил в четыре часа утра звонок ночного портье, чему я только порадовался, так как созерцать в своих снах мертвые глаза Анджелы мне уже было невмоготу.

— Слушаю вас, — сказал я в трубку хриплым со сна голосом.

— Мистер Макэвой, прибыл ваш лимузин.

— Мой лимузин?

— Управлявший им парень сказал, что он из Си-эн-эн.

Я совершенно забыл о том, что отдел по связям с общественностью газеты «Таймс» здорово подставил меня в пятницу, принудив выступить на раннем всеамериканском воскресном телешоу, начинавшемся в восемь утра и продолжавшемся до десяти. Проблема заключалась в том, что оно проходило с восьми до десяти на Восточном побережье, в то время как на Западном этот временной промежуток начинался в пять и заканчивался в семь. В пятницу продюсер еще не знал, в какую часть шоу телевизионщики собираются втиснуть мою скромную особу, поэтому велел мне на всякий случай быть готовым к пяти утра.

— Скажите ему, что я спущусь через десять минут.

Мне, однако, понадобилось не менее четверти часа, чтобы принять душ, побриться и натянуть единственную оставшуюся у меня в запасе рубашку, которую можно было, пусть и с некоторой натяжкой, назвать чистой. Водителя мое небольшое опоздание, похоже, нисколько не обеспокоило, и он, лениво покручивая баранку руля, покатил на небольшой скорости к Голливуду. Движение на улицах было редкое, и поездка оказалась на удивление приятной.

Наш автомобиль, в сущности, к категории лимузинов не относился. Это был просто большой «линкольн-таун». Год назад я написал серию статей об адвокате, который, расследуя одно дело, буквально дневал и ночевал в просторной задней части этого автомобиля, в то время как клиент возил его по нужным местам. В данный момент я тоже сидел в задней части такого же «линкольна», и мне понравилось там ездить. Оттуда открывался отличный вид на утренний Лос-Анджелес.

Небоскреб Си-эн-эн находился на бульваре Сансет недалеко от здания Голливудского отделения полиции. Пройдя через пункт охраны, я поднялся в студию, где немедленно подвергся допросу с пристрастием по дальней связи со стороны обозревателя из Атланты, желавшего внести завершающие штрихи в свое воскресное шоу «Си-эн-эн ньюс». Затем меня отвели в другую студию, с зелеными стенами, где я увидел Ванду Сессамс и Апонзо Уинслоу. Не знаю почему, но меня шокировало, что их подняли в такую рань и поместили в совершенно непривычную им остановку студии только для того, чтобы они могли обменяться со мной несколькими словами. Вряд ли они чувствовали себя здесь комфортно.

Ванда посмотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. Алонзо, похоже, клонило в сон, и его глаза напоминали щелочки.

— Ванда, вы помните меня? Я репортер Джек Макэвой. Приезжал к вам месяц назад.

Она согласно кивнула, щелкнув при этом плохо пригнанными зубными протезами. Когда я был у нее дома, она их не носила.

— Совершенно верно. Вы тот самый тип, напечатавший в своей газете кучу всякой лжи про моего Зо.

Это заявление взбодрило Алонзо и заставило поднять голову.

— Но ведь он вышел на свободу, не так ли? — сказал я.

Я подошел к ним и протянул руку ее внуку. Он осторожно и не без колебаний пожал ее, но мне показалось, что парень не до конца отдает себе отчет в том, кто я такой.

— Рад, что мы наконец встретились с тобой, Алонзо, и что тебя освободили. Меня зовут Джек. Я тот самый репортер, который разговаривал с твоей бабушкой и начал расследование, приведшее к твоему освобождению.

— Моей бабушкой? Да идите вы к черту! О чем вы говорите?

— Он всегда говорит невпопад, — быстро сказал Ванда.

Я понял, что допустил серьезную ошибку. Ванда действительно была его бабушкой, но играла роль матери — так называемой мамаши, — поскольку его настоящая мать вечно шлялась по улицам. Возможно, парень до сих пор думал, что настоящая мать — его сестра, если вообще имел представление о ее существовании.

— Извините, похоже, я ошибся, — сказал я. — Но как бы то ни было, интервьюировать нас будут вместе.

— А какого дьявола они будут вас интервьюировать? — осведомился Алонзо. — Ведь это я сидел в этой гребаной тюрьме, а не вы.

— Полагаю, потому, что я помог вытащить тебя оттуда.

— Вот умора! А Мейер говорил, что это он меня вытащил.

— Его освободил наш адвокат, — сказал Ванда, подпевая внучку.

— Почему в таком случае ваш адвокат не присутствует на этом шоу, организованном Си-эн-эн?

— Он еще придет.

Я кивнул. Это оказалось для меня новостью. Когда я в пятницу уходил с работы, речь шла лишь обо мне и Алонзо. Теперь же, помимо внука, мы имеем на борту мамашу и адвоката. Я подумал, что это вряд ли отразится на шоу. Слишком многолюден. Без сомнения, возникнут непредвиденные осложнения. Не говоря уже о нагрузке, которая падет на цензора, «запикивающего» неприличные слова. Я подошел к столику, на котором стоял кофейник, и налил себе чашечку кофе. Потом достал пончик из коробки «Криспи крим». Я старался сосредоточиться на своих мыслях, временами бросая взгляды на суетившихся вокруг телевизионщиков, готовившихся к началу шоу, которое должно было транслироваться чуть ли не на всю страну. Через некоторое время в студии появился специалист по звуку, прикрепил к воротникам наших рубашек небольшие микрофоны, вставил каждому в ухо приемопередающее устройство размером с горошину и расправил под пиджаками проводки, чтобы их не было видно.

— Я могу поговорить с продюсером? — спросил я. — Наедине?

— Разумеется. Я сейчас же передам ему вашу просьбу…

Я присел на диванчик подождать и сидел около четырех минут, пока не услышал мужской голос, произнесший мое имя.

— Мистер Макэвой?

Я огляделся, но никого не увидел. Лишь секундой позже до меня дошло, что ко мне обращаются по приемопередающему устройству, находившемуся у меня в ухе.

— Да, я здесь.

— С вами говорит Кристиан Дюшато из Атланты. Я продюсер сегодняшней программы, и хочу поблагодарить вас, что поднялись так рано, чтобы прибыть на место. Мы все досконально обсудим, когда вас переведут через несколько минут в студию. Но быть может, вам нужно сказать мне несколько слов до того?

— Да. Подождите секундочку.

Я вышел из студии с зелеными стенами в холл и закрыл за собой дверь.

— Прежде всего хочу спросить: у вас надежный человек на запикивающем устройстве? — произнес я приглушенным голосом.

— Я вас не понимаю, — сказал Дюшато. — Что вы имеете в виду под «запикивающим устройством»?

— Не знаю точно, как эта штука называется, но вам следует иметь в виду, что хотя Алонзо Уинслоу всего шестнадцать лет, он произносит слова вроде «идите вы все к такой-то матери» и «гребаный» так же часто, как вы говорите «студия» или «мотор».

В приемопередающем устройстве установилось молчание, которое, впрочем, не продлились слишком долго.

— Я вас понял, — сказал Дюшато. — Спасибо за предупреждение. Обычно мы стараемся проводить пробные интервью с нашими гостями, но у нас не всегда есть для этого время. Адвокат уже пришел?

— Нет.

— Мы нигде не можем его найти, а на телефонные звонки он не отвечает. Между тем я надеялся, что ему удастся хотя бы до определенной степени контролировать своего клиента.

— В настоящее время его нет и контролировать Алонзо некому. Вам, Кристиан, надо иметь в виду еще одну вещь. Хотя этот парень не совершал убийства, в котором его обвиняли, он отнюдь не невинное дитя, если вы понимаете, на что я намекаю. Он член уличной банды «Крипе», и сейчас ваша зеленая студия здорово поголубела из-за одежды, которую он носит. На нем голубые джинсы и голубая вышитая рубашка… Даже бандана, которой он обмотал себе голову, и та голубая. Фактически он будет демонстрировать в открытом эфире и в реальном времени цвета своего бандитского клана…

На этот раз продюсер не колебался ни минуты.

— Я разберусь с этим, — сказал он. Потом, помолчав, спросил: — Если все пойдет наперекосяк, не могли бы вы выступить соло? Сегмент минут на восемь с видеовставкой по этому делу посередине. За вычетом видеовставки и короткого сообщения о том, кто вы и что вы, у вас останется четыре-пять минут реального времени, чтобы выступить в качестве гостя на нашем шоу в Атланте. Сомневаюсь, что кому-то удастся изобрести вопрос, который вам не задавали ранее по этому делу.

— Ну, если вы так считаете… Я лично не против.

— Вот и хорошо. Свяжусь с вами позже.

Дюшато отключил свое приемопередающее устройство, а я вернулся в зеленую студию и уселся на диван напротив Алонзо и его бабушки-мамаши. Раньше я пытался втянуть его в беседу, но теперь эту миссию взял на себя он.

— Так вы, говорите, начали все это дело?

Я кивнул.

— Да, после того как твоя… после того как Ванда позвонила и сказала мне, что ты не делал этого.

— Но почему? Ни один гребаный белый ни разу до этого не проявлял ко мне хотя бы малейшего интереса.

Я пожал плечами:

— Это часть моей работы. Ванда сказала, что полицейские повели себя по отношению к тебе предвзято, вот я и решил это проверить. Раскопал еще одно дело, похожее на твое, и сопоставил их.

Алонзо глубокомысленно кивнул:

— Понятно. Хотите сделать миллион долларов?

— Что?

— Вам заплатили зато, что вы сюда пришли? Мне лично — ни цента. Я попросил у телевизионщиков несколько долларов за беспокойство, но они мне даже гребаного цента не дали.

— Ничего не поделаешь. Это новостная программа. Обычно здесь не платят.

— Эти типы делают на нем деньги, — заквакала Ванда, вторя внучку. — Почему бы не заплатить мальчику хотя бы самую малость?

Я снова пожал плечами:

— Думаю, не будет большого греха, если ты снова их об этом попросишь.

— Точно. Я попрошу у них денег, когда начнется интервью и мы выйдем в эфир. Интересно, что запоют эти сукины дети тогда, а?

Я неопределенно кивнул. Полагаю, Алонзо не отдавал себе отчета в том, что микрофон у него включен и кто-то в аппаратной, а возможно, и в самой Атланте слышит его сентенции. Примерно через минуту после того, как он озвучил свой план, в зеленую студию вошел технический сотрудник Си-эн-эн. Подойдя ко мне, он жестом предложил выйти за дверь. Когда мы двинулись к выходу, Алонзо повернулся и крикнул:

— Эй, куда вы уходите? И почему в тот самый момент, когда я оказался наконец на телевидении?

Технический сотрудник не произнес в ответ ему ни слова.

Когда мы вышли из студии и двинулись по коридору, я одарил техника скользящим взглядом и понял, что он здорово обеспокоен.

— Вам поручили сообщить Алонзо, что его не будут интервьюировать?

Он с обреченным видом кивнул.

— Это еще не самое страшное. Сказать по правде, я очень рад, что этого парня провели в холле через металлодетектор. Я специально это проверил — так что не волнуйтесь.

Я одарил его ободряющей улыбкой и пожелал ему удачи.

Глава одиннадцатая

Холодная твердая земля

Время приближалось к восходу. Карвер видел формировавшийся над вершинами гор легчайший световой ореол, очерчивавший в темноте горную гряду. Было очень красиво. Карвер сидел на обломке скалы и созерцал в сером предрассветном сумраке трудившегося перед ним в поте лица Стоуна. Его молодой помощник энергично махал лопатой, все глубже зарываясь в землю, казавшуюся обманчиво мягкой на поверхности, но в реальности холодной и твердой — стоило только снять переложенный песком тонкий плодородный слой.

— Фредди, — спокойно произнес Карвер, — я хочу, чтобы ты повторил свои слова.

— Я тебе уже все сказал!

— Значит, тебе не составит труда сказать это еще раз. Мне нужно знать каждое слово, чтобы я мог оценить степень ущерба.

— Не было никакого ущерба. Ничего не было.

— Повтори дословно то, что ты мне говорил раньше.

— О Господи!

Стоун в сердцах ткнул лопатой в землю. Ее лезвие соприкоснулось с фрагментом скальной породы, произведя резкий скрежещущий звук, эхом разнесшийся над пустынным плоскогорьем. Карвер огляделся, чтобы лишний раз убедиться в том, что они здесь в полном одиночестве. Далеко на западе полыхали огни Мезы и Скоттсдейла, напоминавшие зарево разгоравшегося лесного пожара. Карвер сунул руку за пояс и обхватил пальцами рукоять пистолета, потом с минуту размышлял, доставать его или нет, после чего решил, что время терпит. Фредди еще мог понадобиться. Просто ему надо преподать хороший урок.

— Повтори, — в который уже раз произнес Карвер.

— Я просто сказал, что ему повезло, понятно? — ответил Стоун. — И ничего больше. Ну и разумеется, попытался выяснить, кто была та бабенка в его номере. Та самая, которая все испортила.

— Что еще?

— Вроде все. Ах да… Добавил только, что в один прекрасный день верну ему его ствол. При личной встрече.

Карвер кивнул. Когда он расспрашивал парня о беседе с Макэвоем, Стоун всегда говорил одно и то же.

— И что он тебе ответил?

— Я уже сто раз говорил тебе, что он все больше отмалчивался. Полагаю, перепугался до смерти.

— Я не верю тебе, Фредди.

— Какого черта?.. Погоди… Кое-что он все-таки сказал.

— Что именно?

— Он узнал об одной вещи…

— Какой вещи?

— О железках… ну, об этих ножных браслетах…

Карвер старался говорить очень спокойно, хотя внутри у него все кипело.

— Это каким же образом? Ты ему, что ли, сказал об этом?

— Нет. Ни черта я ему не сказал. Он знал. Знал, понимаешь? Узнал откуда-то…

— Что конкретно он знает?

— Ну, типа, он сказал, что нас надо называть…

— Так и сказал — «нас»? Он что — знает, что нас двое?

— Да ни черта он не знает. Я не это имел в виду, просто неудачно выразился. Короче, он сказал, что в его газете меня решили называть «Айрон Мейден». Меня, а не «нас»… Полагаю, он сказал это, чтобы как следует меня разозлить, вывести из себя.

Карвер обдумал его слова. Определенно Макэвой знает куда больше, чем ему положено. Кто-то ему помогает. И этот кто-то имеет доступ к закрытой информации самого высокого уровня секретности. И обладает специальными знаниями. Еще с минуту подумав, Карвер решил, что, пожалуй, догадывается, кто была та женщина в номере, фактически спасшая жизнь Макэвою.

— Ну что — яма достаточно глубока или еще нет? — спросил Стоун.

Карвер на время выбросил загадочную женщину из головы и сосредоточился на текущих делах. Поднявшись с обломка скалы, он подошел к могиле и посветил в нее фонарем.

— Все в норме, Фредди, можешь начинать. Первой положишь собачку.

Когда Стоун поволок к могиле собачий трупик, Карвер отвернулся.

— Помягче с животным, Фредди. Нежнее.

Кто бы знал, как ему не хотелось убивать собачку. Ведь она не сделала ничего дурного. Тем не менее пришлось-таки свернуть ей шею. Впрочем, он постарался сделать это быстро и по возможности безболезненно для жертвы.

Закончив с собакой, Стоун подтащил к яме труп Макгинниса. Схватив его за щиколотки, он начал медленно и осторожно, головой вперед, опускать его в могилу. У противоположного ее конца торчала ручка забытой им лопаты. Пока Стоун заталкивал в разверстую землю Макгинниса, Карвер подошел к краю захоронения и вытащил лопату из земли.

Наконец Стоуну удалось совладать с трупом, и последний с глухим стуком упал на дно ямы глубиной три фута. В следующее мгновение Карвер с силой ударил ничего не подозревавшего Стоуна ручкой лопаты в спину, мгновенно сбив у него дыхание, нарушив равновесие и сбросив его в могилу вслед за трупом Макгинниса.

Стоун, ловя ртом воздух, оказался на дне захоронения в прямом смысле лицом к лицу с Макгиннисом. Карвер, расставив над могилой ноги, наклонился и приставил лезвие лопаты к шее своего молодого помощника.

— Осмотрись как следует, Фредди, — произнес Карвер. — Нравится? Я специально велел копать глубже, чтобы положить тебя поверх босса.

— Прошу тебя…

— Ты нарушил правила. Я не приказывал тебе звонить Макэвою и вступать с ним в беседу. Но ты сделал это. Между тем я постоянно твержу тебе, что ты должен ни на шаг не отступать от моих инструкций и не позволять себе никакой самодеятельности.

— Я все понимаю. Провинился. Осознаю. Это больше не повторится.

— Конечно, не повторится, если я сейчас тебя закопаю.

— Не делай этого… я тебе еще пригожусь… я отработаю, компенсирую… И никогда больше…

— Заткнись.

— О'кей. Но я…

— Заткнись, я сказал! И слушай!

— О'кей.

— Слушаешь?

Стоун кивнул, стараясь не смотреть в безжизненные глаза Макгинниса.

— Ты помнишь, из какой дыры я тебя вытащил?

Стоун торопливо кивнул.

— Ты двигался по темному тоннелю, и впереди тебя ждали лишь непереносимые муки. Но я спас тебя. Дал тебе новое имя, новую жизнь. Предоставил тебе возможность присоединиться ко мне, дабы мы вместе могли предаваться наслаждениям, страсть к которым оба разделяем. Это не говоря уже о том, что я многому тебя научил и продолжаю ежедневно делать это. А что я потребовал взамен? Одну-единственную вещь. Помнишь какую?

— Ты сказал, что мы станем партнерами, но это партнерство не будет равным. Ибо ты мой учитель, а я — твой ученик, и должен поступать так, как ты говоришь.

Карвер сильнее надавил лезвием лопаты на шею Фредди.

— Тем не менее мы пришли к тому, к чему пришли. Ты подвел меня, Фредди.

— Я никогда ничего подобного больше не сделаю. Поверь мне… Ну пожалуйста…

Карвер поднял голову и бросил взгляд на горную гряду. Из-за вершин стали проглядывать острые золотистые лучи, а небо окрасилось оранжевым. Дело пора заканчивать — и побыстрее.

— Ты, Фредди, неправильно понял. Это я не позволю тебе сделать ничего подобного.

— Дай мне шанс реабилитироваться… Я не подведу, обещаю…

— Хорошо, ты получишь такой шанс.

Карвер убрал лезвие лопаты с шеи парня, распрямился и сделал шаг в сторону от могилы.

— Давай закапывай их…

Стоун посмотрел на него снизу вверх. В его глазах все еще плескался страх. Карвер положил лопату на край могилы. Стоун выбрался из нее и взял лопату в руки.

Карвер вытащил из-за пояса пистолет и несколько секунд не без удовольствия наблюдал, как у Фредди от ужаса медленно расширялись глаза. Затем, дабы не длить мучений парня, вынул из кармана платок и стал тщательно стирать с оружия отпечатки пальцев. Покончив с этим, он бросил пистолет в яму к ногам Макгинниса. Ему даже в голову не пришло, что Фредди может спрыгнуть туда и схватить пистолет. Сейчас парень находился в полной его власти.

— Извини, Фредди, но как бы ни сложились у нас дела с Макэвоем, пистолет мы ему не вернем. Ходить сейчас с его оружием слишком рискованно.

— Ты, как всегда, прав.

Еще бы, подумал Карвер.

— Поторапливайся, — сказал он. — Скоро рассвет.

Стоун кивнул и принялся сильными быстрыми движениями засыпать яму.

Глава двенадцатая

От побережья до побережья

Как я и ожидал, мой сегмент утреннего шоу вышел в эфир лишь во втором часу. Сорок пять минут я сидел в маленькой затемненной студии и ждал своей очереди, следя по монитору камеры за первой половиной программы. В ней повествовалось об Эрике Клэптоне и «Перекрестке» — новом лечебном центре для наркоманов, созданном им на Карибах. Сегмент завершился исполнением его знаменитой композиции «Где-то над радугой», стилизованной под блюз со вставками в духе соул. Это была трогательная, прекрасно аранжированная вещь, пробуждавшая в душе чувство надежды, любви к миру и своему ближнему. Жаль только, что ее обрезали, чтобы втиснуть в положенные для коммерческого ролика пятьдесят секунд.

Потом наступил небольшой перерыв, а затем я получил сигнал о минутной готовности и в скором времени предстал перед телезрителями обоих побережий, а также всех находящихся между ними территорий и даже, возможно, заграницы. Ведущий шоу из Атланты задавал мне стандартные, в общем, вопросы, на которые я с энтузиазмом отвечал, что создавало ложное впечатление спонтанности и живого обмена мнениями, хотя, как справедливо было замечено ранее, все это не раз обсуждалось за последние три дня в редакции «Таймс». Когда мое выступление закончилось и программа переключилась на обсуждение другой проблемы, Кристиан Дюшато сообщил мне по приемопередающему устройству, что я свободен и волен отправляться, куда мне угодно, а также поблагодарил за, как он выразился, «спасение» шоу, которое присутствие Алонзо Уинслоу могло скандализировать. Под конец он заметил, что лимузин отвезет меня в отель или куда я скажу.

— Надеюсь, Кристиан, вы не будете возражать, если я попрошу шофера ненадолго остановиться в одном месте, тем более что это по пути?

— Ни в коей мере. Алонзо повезет другой человек, так что можете использовать лимузин всю первую половину дня, как вам заблагорассудится. Помните, я перед вами в долгу.

Это устраивало меня как нельзя лучше. Я забежал в зеленую студию, чтобы перехватить еще стаканчик кофе, и, к своему большому удивлению, обнаружил там Алонзо и Ванду. Похоже, они все еще ждали, что кто-то войдет и позовет их на интервью. Никто так и не сказал им, что их выступление отменено, а они по своей наивности не поняли этого.

Я решил, что не стану играть роль гонца, принесшего дурную весть, сказал им «до свидания» и вручил карточки с номером своего сотового.

— Эй, а я видел вас по телевизору, — сказал Алонзо, указывая кивком на висевший на стене плоский экран. — Вы, блин, оказывается, крутой парень. После вас, думаю, наступит моя очередь.

— Благодарю за комплимент, Алонзо. Заботься о себе…

— Обязательно позабочусь. Когда мне дадут миллион долларов.

Я кивнул, присовокупил к стаканчику кофе еще один пончик из стоявшей на столике коробки, после чего, снаряженный таким образом, выскочил из студии, предоставив Алонзо дожидаться миллиона долларов, который пока что никто не собирался ему ссужать.

Усевшись в лимузин, я назвал водителю место, куда ехать, и тот сообщил, что уже получил указание возить меня, куда мне вздумается. Мы подкатили к моему дому двадцать минут восьмого, и я почти минуту обозревал свое домовладение из окна, прежде чем набрался мужества выбраться из машины и войти в него.

Отперев ключом главную дверь, я сразу же наступил ботинком на лежавшие на полу конверты пришедших в мое отсутствие писем, которые почтальон бросал в предназначенную для этого щель в дверной створке. Ни дождь, ни снег, ни даже желтая полицейская лента, огибавшая мое жилище по периметру, не могли послужить препятствием для выполнения им своего профессионального долга. Наскоро просмотрев почту, я обнаружил два заказных отправления с новыми кредитными карточками, выписанными на мое имя. Я засунул конверты с кредитными карточками в задний карман брюк, а остальные оставил на прежнем месте у двери.

Следы, оставшиеся после исследования места преступления, всюду присутствовали в моем жилище. В частности, остатки черного порошка, применяющегося для локализации отпечатков пальцев, виднелись почти на всех горизонтальных и вертикальных поверхностях. Также на полу повсюду валялись использованные резиновые перчатки и упаковки от разнообразных химических и медицинских препаратов. Не приходилось сомневаться, что работавшим здесь судмедэкспертам и техническим сотрудникам было совершенно наплевать на человека, которому предстояло вернуться сюда, после того, как они покинут эти стены.

С минуту поколебавшись, я пересек коридор и направился к себе в спальню. Там стоял запах плесени, показавшийся мне даже сильнее, нежели в тот день, когда мы с Рейчел обнаружили труп Анджелы, что, признаться, меня удивило. Моя кровать, включая каркас, ножки и пружинный матрас, отсутствовала, из чего я сделал вывод, что она отправлена в полицию для проведения анализов или в отдел хранения доказательств.

Остановившись у двери, я некоторое время разглядывал место, где раньше находилась моя постель. Я хотел бы сказать, что в этот момент мое сердце пронзила скорбь по безвременно ушедшей Анджеле Кук, но ничего подобного не произошло. Должно быть, я уже пережил стадию острого восприятия действительности, или организм воздвиг защитную стену вокруг моего сознания, не позволявшую мне слишком углубляться в такие вещи. Поэтому я, глядя на царивший вокруг беспорядок, думал только об одном: удастся ли мне при таких условиях быстро продать дом. Больше всего мне хотелось как можно скорее унести отсюда ноги.

Я быстрым шагом подошел к гардеробу, вспомнив написанную когда-то мной статью о частной компании, предлагавшей свои услуги по очистке помещения, где имело место самоубийство или убийство. Тогда мне это показалось забавным, но сейчас я подумал, что это, очень может быть, вполне процветающий серьезный бизнес, и решил, выкопав статью из архива, позвонить несколько позже этим ребятам. Возможно, они даже предложат мне скидку.

Я достал с верхней полки гардероба большой чемодан, поставил на пол и открыл. На меня сразу же повеяло затхлостью, поскольку я не пользовался им с того дня, как въехал в этот дом, а с тех пор уже минуло десять лет. Не обращая внимания на мелочи вроде запаха, я начал заполнять его вещами из гардероба, стараясь укладывать лишь те предметы своего облачения, которые носил регулярно и к которым привык. Набив большой чемодан, я взял с полки видавшую виды дорожную сумку, которой пользовался куда чаще, и стал укладывать в нее коробки с обувью, а также носки и галстуки, хотя и понимал, что галстуки в скором времени мне будут без надобности. Покончив с этим, я отправился в ванную, где ссыпал все, что стояло у меня там на полочках, в пластиковый пакет, извлеченный из мусорного ведра.

— Помощь не требуется?

От неожиданности и удивления я дернулся, едва не сорвав закрывавшие душ пластиковые шторки. Повернувшись, я увидел водителя, которого минут десять назад оставил во дворе в лимузине, сказав, что вернусь через пять минут.

— Вы испугали меня, приятель.

— Я просто зашел узнать, не требуется ли вам содействие… Что здесь, собственно, произошло?

Он созерцал удивленным взглядом валявшиеся на полу резиновые перчатки, упаковки из-под препаратов и отличавшийся более насыщенным цветом прямоугольник паркета в центре комнаты, где раньше стояла моя кровать.

— Это длинная история… Если надумали помочь, будьте так любезны — отнесите в машину большой чемодан. Я возьму остальное. Но прежде чем уйти отсюда, мне нужно кое-что проверить в своем компьютере.

Я снял с крюка в ванной висевшую в чехле ракетку для ракетбола и последовал за нагруженным большим чемоданом водителем во двор, прихватив по пути дорожную сумку. Все это мы положили в багажник лимузина, после чего я вернулся в дом, заметив краем глаза стоявшую на противоположной стороне улицы соседку, внимательно наблюдавшую за нашими с водителем манипуляциями. В руке она держала свежий номер «Таймс», который ей, по-видимому, только что принесли. Я помахал ей, но она не ответила на мой приветственный жест, и я понял, что с этого дня она будет относиться ко мне с подспудной враждебностью и неприязнью. Еще бы! Ведь я принес в наш тихий квартал мрак и ужас смерти.

Оказавшись внутри дома, я направился прямиком в кабинет, но стоило мне только открыть дверь, как я сразу заметил, что моего домашнего компьютера на столе нет. Он исчез, словно его никогда здесь не было, и я понял, что его конфисковала полиция или ФБР. Надо сказать, мысль о том, что чужие люди просматривают мои статьи, записи, частную переписку и даже страницы моего незавершенного романа, неприятно поразила меня, и я почувствовал себя чуть ли не голым среди толпы. Более того, особым образом униженным. Ведь я не преступник и не убийца, тем не менее ФБР сочло себя вправе забрать мой компьютер. Когда Рейчел вернется из Вашингтона, я попрошу ее приложить все усилия, чтобы мне его вернули.

После этого у меня как-то сразу поникли плечи, и я подумал, что взятые мной на вооружение непоколебимость и равнодушие, каковые, по моему представлению, должны были помочь мне вернуться в дом, слишком быстро оставили меня. Ибо они мне несвойственны. Нет, здесь мне не забыть произошедшего в этих стенах ужаса и не избавиться от являвшихся во сне остекленевших глаз Анджелы Кук. Единственное мое спасение заключается в бегстве, более того, в постоянном движении. В широком смысле этого слова.

Перед тем как окончательно оставить свое жилище, я зашел на кухню, выключил холодильник и швырнул все находившиеся в нем продукты, благо их оставалось не много, в мусорное ведро. Туда же я отправил бананы из стоявшей в центре кухонной стойки вазы для фруктов, а также полбуханки хлеба, хранившейся в одном из кухонных шкафчиков. Потом я вышел из дома через заднюю дверь и запер гараж, после чего, вновь вернувшись в дом, покинул его через главную дверь и, заперев ее, направился к поджидавшей меня большой машине.

— В отель «Киото», — сказал я водителю.

Если разобраться, день только еще начинался и у меня оставалось предостаточно времени для работы.

Когда мы отъезжали, я заметил, как моя соседка торопливо скрылась за дверью своего домика, вероятно, представлявшегося ей по сравнению с моим самым безопасным местом на свете. Когда мы проехали еще немного, я не выдержал, повернулся к заднему окну и бросил прощальный взгляд на свое бунгало. Это был мой единственный дом, и раньше я даже помыслить не мог, что мне придется жить в другом месте. Неожиданно мне пришло в голову, что один убийца дал его мне, а другой — забрал.

Потом мы свернули на Сансет, и я его больше не видел.

Глава тринадцатая

Снова вместе

Карвер как проклятый работал на компьютере, в то время как Стоун собирал вещи, которые хотел взять с собой. Временами Карвер делал перерыв в поиске и пропускал сквозь машину для резки бумаг несколько совершенно бесполезных документов. Хотел, чтобы ребятам из ФБР было чем заняться, когда они придут сюда.

Но он прекратил всякую деятельность, когда на экране появились фотография и статья. Быстро просмотрев материал, он бросил взгляд на Стоуна, швырявшего как попало свою одежду в черный пластиковый мешок. Как выяснилось, у него не оказалось даже чемодана. По его скованным движениям Карвер понял, что он все еще испытывает боль.

— Я был прав, — сказал Карвер. — Она в Лос-Анджелесе.

Стоун бросил мешок на бетонный пол, подошел к Карверу и поверх его плеча посмотрел на монитор. Карвер, дважды щелкнув «мышкой», увеличил изображение.

— Она? — спросил Карвер.

— Я же говорил тебе, что, когда проходил мимо номера, мне удалось только мельком заглянуть в него. Я даже ее лица как следует не разобрал. Она сидела на стуле в стороне от двери, а в комнате царил полумрак. Возможно, это она, а возможно, и нет.

— А я все-таки думаю, что это была она. Рейчел и Джек. Они снова вместе.

— Постой, ты сказал «Рейчел»?

— Да. Специальный агент Рейчел Уоллинг.

— Мне показалось, что он произнес это имя.

— Кто?

— Макэвой. Когда открыл дверь и вошел в комнату. Я в тот самый момент проходил мимо, задержался на долю секунды у дверного проема и слышал, как она сказала: «Привет, Джек». А потом он тоже что-то сказал и, как мне показалось, назвал ее по имени. Думаю, он сказал: «Рейчел, а ты что здесь делаешь?»

— Ты уверен? А почему раньше об этом молчал?

— Молчал, потому что забыл. Но ты вот сейчас назвал ее по имени, и я вспомнил.

Карвер ощутил приятное волнение, уяснив, что его, возможно, будут разыскивать два таких известных человека, в результате чего кривая его самооценки резко скакнула вверх.

— А о чем вообще здесь написано? — осведомился Стоун.

— О том, как она и один лос-анджелесский коп выследили и затравили парня по прозвищу Мешочник. Он резал женщин на куски и прятал фрагменты трупов в мешках для мусора. Эта фотография сделана на пресс-конференции, посвященной успешному завершению дела. Они, знаешь ли, пристрелили этого Мешочника.

Карвер слышал, как Стоун громко сопел у него за спиной.

— Давай, Фредди, заканчивай уже паковаться.

— Но что мы будем теперь делать? Отправимся на охоту за этой бабой?

— Не думаю. Будем сидеть и ждать.

— Чего?

— Не чего, а кого. Будем ждать, когда она явится за нами. Рейчел станет нашим призом. Наградой за терпение и старания.

Карвер с минуту подождал, не скажет ли что-нибудь по этому поводу Стоун. Может, возразит или предложит собственный план? Но Стоун хранил молчание, показывая всем своим видом, что утренний урок не пропал даром.

— Как спина? Болит еще? — спросил Карвер.

— Побаливает, но в целом я чувствую себя хорошо.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ну и славно.

Карвер выключил Интернет и поднялся с места. Потом протянул руку и вырвал из терминала провод клавиатуры. Он знал, что специалисты Бюро собирают образцы ДНК, анализируя микроскопические чешуйки кожи, скапливающиеся между клавишами. Такую улику он им не оставит.

— Надо поторапливаться и побыстрее все здесь заканчивать, — сказал он. — После этого я сделаю тебе массаж спины, и у тебя все пройдет.

— Не надо никакого массажа. Мне и так хорошо.

— Хорошо, да не очень. А мне нужно, чтобы ты был в форме. Запомни, тебе понадобятся силы, когда агент Уоллинг выйдет на нас.

— Не беспокойся. К тому времени я буду в отличной форме.

Глава четырнадцатая

Один неверный шаг

В понедельник утром я решил ориентироваться на дневное восточное время, чтобы быть наготове, когда Рейчел позвонит из Вашингтона. Поэтому поднялся очень рано и в шесть утра уже входил в новостной зал «Таймс», где собирался продолжать свои изыскания.

В новостном зале не было ни души. Я не увидел даже дежурного репортера или редактора и с ностальгической грустью подумал о том, насколько в газете все изменилось со времен процветания. В прежние времена в новостном зале мне всегда хорошо работалось, ибо царившая здесь обстановка бурной деятельности, духа товарищества и деловой конкуренции, приправленная едкими циничными замечаниями и шутками, сопровождавшимися раскатами смеха, и вечными дебатами по тому или иному вопросу, невольно будировала мозговую и творческую деятельность. Это позволяло мне писать умные, хлесткие репортажи, напитанные энергией дня, реагируя на актуальные события, происходившие в городе, и чувствовать, что я делаю нужное для жителей Лос-Анджелеса дело. Теперь же, в силу постоянных сокращений и экономии, газета постепенно превращалась в бледную тень некогда уважаемого энергичного и боевого печатного органа, и мне представилось, что скоро она станет напоминать этот пустынный зал, освещенный кое-где голубоватыми лампочками дежурного света. В определенном смысле я даже испытывал известное облегчение, зная, что скоро уйду отсюда, ибо не хотел быть свидетелем ее полного развала и краха.

Обосновавшись в своей ячейке, я проверил пришедшую на мой рабочий компьютер электронную почту. В прошлую пятницу газетные техники восстановили мой эккаунт и снабдили его новым паролем. Оказалось, что за прошедший уикэнд я получил более сорока писем — в основном от незнакомых мне людей, высказывавших свои мысли относительно серии статей на тему «Труп в багажнике». Я прочитал их одно за другим, после чего уничтожил, не желая тратить время на ответы. Два послания разительно отличались от прочих и пришли от субъектов, утверждавших, что они сами серийные убийцы и уже включили меня в список своих будущих жертв. Эти два я сохранил, чтобы потом показать Рейчел, хотя особого беспокойства по их поводу не испытывал. Один из авторов вместо «серийный» написал «серейный», из чего я заключил, что имею дело или с шутником, или с типом с дефектом умственного развития.

Кроме того, я получил сердитое послание от фотографа Сони Лестера, утверждавшего, что я подвел его, не подключив к освещению этой истории, хотя твердо обещал ему это. Я ответил не менее сердитым посланием, где поинтересовался, какую конкретно историю он имеет в виду, поскольку ни под одной из опубликованных в последнее время статей нет моей подписи. Далее я написал, что в связи с отстранением от работы над репортажем пострадал куда больше, чем он, и предложил адресовать все жалобы редактору новостного отдела Дороти Фаулер или главному редактору.

После этого я достал лэптоп, обложился принесенными с собой файлами и приступил к работе. За прошлую ночь я довольно далеко продвинулся в своих изысканиях и практически завершил исследование документов по убийству Дениз Бэббит. Более того, я составил профиль убийства, присовокупив к нему впечатляющий список вещей, связанных с жертвой, которые убийца должен был знать, чтобы совершить преступление в свойственной ему манере. Теперь же я занялся изучением документов по делу Шарон Оглеви, отбирая и классифицируя аналогичную информацию.

Меня никто не отвлекал, и мне удалось спокойно и продуктивно поработать пару часов. Я до такой степени погрузился в дело, что не заметил, как новостной зал начал постепенно оживать и заполняться сотрудниками. Держа в руке стаканчики с утренним кофе, они обменивались новостями и сплетнями, готовясь к началу первого рабочего дня новой рабочей недели. В восемь часов я решил сделать перерыв, чтобы немного отвлечься, попить кофе и съесть пончик, после чего сделал ряд звонков — в частности, в редакцию криминального отдела, чтобы узнать, не проходило ли ночью по нашим источникам что-нибудь заслуживающее внимания.

Удовлетворенный тем, что ночь прошла сравнительно тихо, я вернулся к своим файлам и уже начал печатать профиль убийства Шарон Оглеви, когда мне на электронную почту пришло первое письмо текущего дня. Я посмотрел на заглавие. Выяснилось, что оно отправлено нашим главным редакционным вешателем Ричардом Крамером.

Послание оказалось кратким, но содержало намек на интригу.

«От кого: Ричард Крамер РичардКрамер@ЛАтаймс.com

Дата: 18 мая 2009 года, 9:11 утра по тихоокеанскому времени

Кому: ДжекМакэвой@ЛАтаймс.com

Содержание: Джек, загляни ко мне, когда представится возможность.

Р.К.».

Я приподнялся со стула и обозрел новостной зал поверх окружавших ячейки стенок, сосредоточив внимание на секторе, где располагались «аквариумы» редакторов. Крамера в его стекляшке я не заметил, однако из своей ячейки мне не удалось рассмотреть его письменный стол. Возможно, он находился на рабочем месте, размышляя над тем, кому в связи с безвременной кончиной Анджелы Кук передать ставшую вакантной должность в отделе криминальных новостей. Очень может быть, что вашему покорному слуге снова предложат натаскивать очередного молодого журналиста, водить в Паркер-центр и знакомить с теми же самыми людьми, с которыми неделю назад знакомил бедняжку Анджелу.

Я решил прояснить эту проблему как можно быстрее, поэтому поднялся с места и направился в редакторский сектор. Крамер действительно сидел за своим письменным столом и что-то быстро печатал на компьютере. Возможно, электронное послание будущей жертве сокращения. Хотя дверь в его офис была открыта, я тем не менее постучал костяшками пальцев в стеклянную стену.

Крамер оторвал глаза от монитора и жестом предложил мне войти.

— Присаживайся, Джек. Ну-с, как у нас сегодня утром обстоят дела?

Я взял один из двух находившихся в офисе стульев и уселся напротив Крамера.

— Не знаю, как у вас, но у меня, учитывая известные вам обстоятельства, все более-менее нормально.

Крамер с глубокомысленным видом кивнул:

— Да, с тех пор как ты десять дней назад сидел на этом стуле, произошли удивительные вещи.

Если разобраться, десять дней назад, когда он объявил мне об увольнении, я сидел на другом стуле, но сейчас вряд ли стоило напоминать ему об этом. Итак, я хранил молчание в ожидании, что он скажет мне — или «нам», уж коли ему втемяшилось в голову обращаться сразу к нам обоим.

— У меня хорошие известия для тебя, — наконец сказал он и, ухмыльнувшись, взял некий отпечатанный на плотной бумаге документ, лежавший с краю, и передвинул его в центр стола ближе ко мне. Интересно, что при этом он старался на меня не смотреть и исследовал взглядом в основном крышку стола и лицевую часть документа.

— Мы тут подумали и решили, что история «Труп в багажнике» обязательно будет иметь продолжение. Не знаю, скоро ли правоохранительные органы поймают этого парня, но мы в любом случае собираемся уделять ей внимание и освещать связанные с ней события еще некоторое время. А в этой связи нам нужен ты, Джек. Короче, вопрос ставится так: ты готов и дальше копать это дело?

Я одарил его холодным взглядом.

— Вы хотите сказать, что мое увольнение отменяется?

Крамер продолжал гнуть свое, как если бы не слышал моего вопроса. Со стороны можно было подумать, что мне вообще не полагалось в данный момент что-либо говорить.

— Мы хотим предложить тебе шестимесячный контракт на разработку этого дела, который вступит в силу с момента подписания, — сказал он.

— Стало быть, смысл вашего заявления в том, что мое увольнение откладывается на шесть месяцев?

Крамер щелчком переправил мне документ с поверхности стола, чтобы я мог прочитать его.

— Это стандартная форма продления срока найма, которую мы собираемся в ближайшее время активно вводить в употребление.

— Я работал не по контракту. Как он может быть продлен, если я работал в штате на постоянной основе?

— В данном случае эту форму решено назвать именно так, поскольку ты после увольнения из постоянного штата работаешь на временной основе, то есть фактически по контракту, а стало быть, данный документ есть не что иное, как его продление. Наши юристы продумали этот вопрос, Джек, так что с точки зрения закона здесь нет противоречий.

Я не хотел вести с ним дискуссию по поводу неуместности термина «продление контракта» в моем случае, поскольку торопливо читал первую страницу, стараясь побыстрее ознакомиться с документом, который казался мне весьма гладким, пока я не наткнулся на находившиеся внизу своеобразные подводные камни.

— Согласно этому документу я должен получить тридцать тысяч долларов за шесть месяцев работы, — сказал я.

— Да, это стандартная такса, которую мы установили для контрактников.

Я быстро произвел в уме необходимые подсчеты.

— Что примерно на восемнадцать тысяч долларов меньше, чем я получаю за шесть месяцев сейчас. Таким образом, вы предлагаете мне значительно меньшую сумму за написание первоклассного материала для первой страницы. Позвольте, кроме того, высказать предположение… — Тут я стал просматривать последние абзацы, продолжая при этом говорить: —…что здесь не упоминаются ни медицинское страхование, ни стоматологическое обслуживание за счет газеты, а также нет ни слова о пенсионных отчислениях. Это правда?

Я так и не смог найти эти пункты в тексте, из чего заключил, что моя догадка оказалась верной и они попросту не входят в контракт.

— Послушай, Джек, — произнес Крамер увещевающим голосом, — я могу обсудить с тобой некоторые аспекты финансовой стороны этого документа, но в принципе в отношении сотрудников мы собираемся придерживаться впредь контрактного метода, так что ты в своем роде обогнал время и заглянул в будущее.

Я положил контракт на стол и посмотрел на Крамера.

— Посмотрим, понравится ли это вам, когда упомянутая программа коснется редакторов.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он.

— А вы что думаете, управляющая корпорация ограничится только рядовыми сотрудниками — репортерами, заместителями редакторов и копировщиками? Полагаете, что если будете проталкивать эту систему в жизнь, то она вас помилует?

— По-моему, Джек, сейчас на повестке дня не мое положение, а…

— Это меня мало занимает. Потому что я подписывать этот контракт не буду. Уж лучше стану безработным и рискну предложить свои услуги на свободном рынке. Но я точно знаю, что когда-нибудь руководство предложит подписать вам подобный контракт и вы сразу начнете задаваться вопросом, кто будет платить за медицинское и стоматологическое обслуживание, образование ваших детей и прочее в том же роде. Надеюсь, впрочем, вас все устроит, поскольку вы всегда устремлены в будущее и считаете себя двигателем прогресса.

— У меня и детей-то никаких нет, Джек, — сказал Крамер. — Между тем ты пытаешься запугивать меня…

— Да не пытаюсь я вас запугивать, и вообще дело не в этом… Суть проблемы заключается в том… — Я замолчал и некоторое время смотрел на заместителя главного редактора. — Ладно, проехали. Будем считать, что этого разговора не было.

С этими словами я поднялся со стула, вышел из офиса и направился к себе в ячейку. По пути бросил взгляд на часы и сразу же извлек из кармана свой сотовый, чтобы посмотреть, не пропустил ли какое-нибудь важное сообщение. Но ни сообщений, ни звонков на мой сотовый не поступало. Рейчел продолжала хранить молчание, хотя в Вашингтоне время приближалось уже к часу дня.

Вернувшись в ячейку, я проверил электронную почту компьютера и записывающее устройство своего стационарного телефона, но новых сообщений не оказалось и там.

До сих пор я не пытался звонить Рейчел или как-то иначе выяснить ее положение, но мне требовалось узнать, что с ней происходит. Поэтому я позвонил ей на мобильник и оставил устное сообщение — просил позвонить мне, как только она сможет. На тот случай если она выключила телефон или забыла включить его после слушаний, что, в общем, было маловероятно, я позвонил в отель «Монако» и попросил соединить с ее номером, но мне сказали, что утром она выписалась.

Как только я отключил свой сотовый, зазвонил телефон, стоявший у меня на столе. Звонил Лэрри Бернард, занимавший ячейку через две от моей.

— Что хотел от тебя Крамер? Предложил остаться на работе?

— Да.

— Правда? Ты не шутишь?

— Но на условиях снижения оплаты. Я сказал ему, чтобы проваливал.

— Разве так можно? Они ведь держат тебя за яйца! Куда, спрашивается, ты отсюда пойдешь?

— В любом случае я не стану работать по контракту, согласно которому мне станут меньше платить и лишат всех социальных благ. Так я ему и сказал. Но как бы то ни было, я еще на работе и мне нужно идти. А ты чем занимаешься? Производишь сверку деталей и наводишь справки относительно сегодняшней статьи?

— Именно так. Навожу справки.

— Ну и как — узнал что-нибудь новое?

— В полиции мне пока ничего не сказали. Но в любом случае время еще раннее. Кстати, видел тебя вчера по телевизору на шоу Си-эн-эн. Ты, как всегда, отличился, ничего не скажешь. Но если мне не изменяет память, на этом шоу должен был выступать Уинслоу. Я потому телик и включил, чтобы на него посмотреть. Ведь интервью с ним обещали еще с пятницы, а потом почему-то исключили из программы.

— Он пришел в студию, но сотрудники компании решили в эфир его не выпускать.

— Это почему же?

— Из-за его привычки вставлять через слово свои любимые выражения «мать вашу так» и «гребаный».

— Точно. Он злоупотребляет ими. Я еще в пятницу, когда разговаривал с ним, заметил это.

— Ну, это трудно не заметить… Извини, мне пора идти. Я тебе позже перезвоню.

— Понял. А куда ты собрался?

— На охоту.

— Куда?

Я повесил трубку на этом вопросе, закрыл свой лэптоп, собрал разбросанные по столу файлы и, засунув все это в нейлоновую дорожную сумку, двинулся через зал к лестнице. Возможно, в прежние годы новостной зал и впрямь был лучшим в мире местом для работы — но только не сейчас. Люди вроде нашего вешателя и стоявших за ним представителей управляющей корпорации приложили максимум усилий к тому, чтобы уважающий себя журналист начал испытывать здесь чувство дискомфорта и клаустрофобии. Лично мне срочно требовалось куда-нибудь отсюда убраться. Интересно, что при этом у меня не имелось ни дома, ни офиса, где я мог бы уединиться. Зато у меня была машина, а машина в Лос-Анджелесе — это все.


Я некоторое время ехал к западу, потом перебрался на шоссе и покатил к пляжу. Транспорт по шоссе двигался преимущественно в сторону города, так что ехать было легко, и скоро я почувствовал свежее дыхание океана. Я не знал точно, куда еду, но некая подсознательная мысль на этот счет у меня, безусловно, имелась, поскольку руки, лежавшие на руле, и ноги, давившие на педали, уверенно делали свое дело, хотя мозг определенного маршрута так и не выработал.

В Санта-Монике я сначала проехал по Четвертой улице, а затем свернул на Пико, ведшую к пляжу. Машину я припарковал на известной мне из материалов дела парковке, рядом с которой Алонзо Уинслоу бросил автомобиль Дениз Бэббит. Парковка пустовала, и я поставил автомобиль ближе к кромке прибоя — возможно, в том самом месте, где сторож обнаружил принадлежавшую Бэббит «мазду-миллению».

Солнечным лучам все никак не удавалось пробиться сквозь стлавшийся над океаном туман, небо казалось пасмурным, а стоявшее на пирсе чертово колесо виделось мне будто сквозь мутное стекло.

«Что теперь?» — подумал я и снова проверил сотовый, но, как и прежде, сообщений не обнаружил. Потом мой взгляд упал на выходивших из океана серфингистов, завершивших свои утренние упражнения. Молодые люди оживленной толпой направились к машинам, на ходу стягивая мокрые костюмы для серфинга. Затем, раздевшись до трусов и купальников, они ополоснулись пресной водой, которую привезли с собой в канистрах, и переоделись в сухое. Все это представляло собой освященный годами ритуал катания на доске до начала рабочего дня. У одного из серфингистов на машине красовался позабавивший меня стикер: «Почему бы нам не купить наконец одну длинную доску на всех?»

Я расстегнул молнию на нейлоновой сумке и вынул служебный блокнот Рейчел. Последние несколько страниц были исписаны моей рукой, и я от нечего делать решил снова просмотреть свои записи.

ЧТО ЕМУ НУЖНО БЫЛО ЗНАТЬ

Дениз Бэббит

1. Детали ее ареста в связи с покупкой наркотиков.

2. Расположение предметов в багажнике ее машины.

3. Точное место работы.

4. Рабочее расписание, учитывая, что похищение будет иметь место после работы.

5. Соответствуют ли ее ноги и тело условному физическому типу «жираф».


Шарон Оглеви

1. Отношения с мужем.

2. Расположение предметов в багажнике его машины.

3. Точное место работы.

4. Рабочее расписание, учитывая, что похищение будет иметь место после работы.

5. Соответствуют ли ее ноги и тело условному физическому типу «жираф».

6. Местоположение дома мужа.


Оба списка были короткими и почти не отличались друг от друга. Но я чувствовал, что, ответив на эти вопросы, мы с Рейчел установим связь между жертвами и убийцей. Преступнику, чтобы начать действовать, требовалось знать все это. По крайней мере я так думал.

Опустив окно, я впустил в салон влажный солоноватый морской воздух. Я думал о «несубе» и о том, почему он избрал в качестве жертв именно этих двух женщин, проживавших в разных городах.

Простейший ответ заключался в том, что он видел их. И та и другая публично демонстрировали свои тела. Если он искал женщин определенного физического типа, то мог видеть и Дениз Бэббит, и Шарон Оглеви на сцене.

Или на экране компьютера. Прошлой ночью, составляя эти списки, я рыскал по Интернету и установил, что экзотическое ревю «Феммез фаталь» и клуб «Снейк-Пит» имели вебсайты с фотографиями исполнительниц. На сайтах публиковались многочисленные снимки всех участниц этих шоу в разнообразных позах и в полный рост, позволявшие разглядеть их ноги и ступни. На сайте «Феммезфатальсатеклео.com» участницы коллектива были запечатлены в ряд со вскинутыми высоко вверх ногами. Если парафилия «несуба» заключалась в необходимости созерцать ножные скрепы, тела и конечности «жирафового» типа, как предполагала Рейчел, то эти сайты позволяли ему производить выбор жертв, не сходя с места.

Как только жертва избиралась, убийце предстояло идентифицировать женщину и проделать немалую работу в плане заполнения прочих граф в списке. Можно так, а можно и по-другому. У меня имелись сильнейшие подозрения, что в этом деле значительную роль играли вещи другого плана, то есть жертвы были связаны с убийцей как-то иначе.

Достав фломастер, я обвел кружочком первый пункт в обоих списках. Нетрудно было догадаться, что убийца старался по возможности составить себе представление о жертве как социальном типе и ее отношении к закону.

Так, в случае с Дениз Бэббит он знал, что в прошлом году она подвергалась аресту за приобретение наркотиков и что арест имел место в пределах квартала Родиа-Гарденс. Эта информация навела его на мысль оставить тело жертвы в багажнике автомобиля неподалеку от этого квартала в надежде, что машина будет угнана и брошена в другом месте, но полицейские разыщут ее и в процессе своих изысканий обязательно вернутся в упомянутый квартал. Очевидным объяснением этого факта явилось бы то обстоятельство, что жертва снова отправилась сюда с целью приобретения наркотиков. Мне лично представлялось, что преступник навязывал это объяснение органам дознания, с тем чтобы исказить реальную картину происшедшего.

В случае с Шарон Оглеви преступник, несомненно, находился в курсе обстоятельств ее развода. Важно отметить, что он также знал о высказанной мужем угрозе убить жену и закопать труп в пустыне. Из этого знания могла родиться идея спрятать ее труп в багажнике его машины.

В обоих случаях детали такого рода могли быть получены преступником из документов судебных разбирательств, открытых для широкой публики. По крайней мере в моих файлах не имелось никаких указаний на то, что информация о разводе четы Оглеви каким-то образом ограничена к распространению. Что же касается Дениз Бэббит, то все связанное с ее проступком было зафиксировано в заведенном на нее уголовном деле, хранившемся в суде.

И тут меня осенило. Вернее, я осознал, что именно пропустил в цепочке своих рассуждений. Хотя Дениз Бэббит арестовали год назад, к моменту смерти женщины разбирательство ее дела продолжалось, но шло вяло, решение по нему не выносилось, и оно считалось, выражаясь языком адвокатов, «отложенным», то есть из серии «посмотрим на твое поведение в дальнейшем». Ее адвокат сообщил, что она готова пройти курс лечения и реабилитации по антинаркотической программе, частью каковой являлось ежемесячное тестирование мочи на наличие наркотиков. Суд же проявил по отношению к Бэббит снисходительность в надежде, что она исправится, пообещав в случае полного отказа от зелья снять предъявленные ей обвинения. При хорошем адвокате она могла добиться даже изъятия записи об аресте из своего личного дела.

Я знал об этом из файлов и раньше, но не придавал этой информации значения и лишь сейчас сосредоточил на ней внимание. Если разбирательство по ее делу — пусть и формально — продолжалось, то его подробности не обнародовались, а значит, обыватель не мог получить сведения о них ни через компьютер, ни посредством посещения судебного архива. Закономерен вопрос, как в таком случае «несуб» узнал о деталях, требовавшихся ему для совершения преступления.

Я с минуту обдумывал этот вопрос и пришел к выводу, что мог бы получить ответ на него лишь у самой Дениз Бэббит или у человека, напрямую связанного с этим делом, — у прокурора, к примеру, или ее адвоката. Я пролистал бумаги в файле Бэббит, нашел имя ее защитника и, не откладывая дела в долгий ящик, позвонил ему.

— «Дэли и Миллз». Неванна на проводе. Чем могу помочь?

— Я могу поговорить с Томом Фоксом?

— Мистер Фокс с утра в суде. Хотите оставить ему сообщение?

— Скажите, он вернется в контору к ленчу?

Я бросил взгляд на часы. Стрелки приближались к одиннадцати, и этот факт снова заставил меня озаботиться вопросом, почему Рейчел мне не звонит. Из-за этого я чувствовал себя не в своей тарелке.

— Обычно к этому времени он возвращается, но гарантировать я не могу.

Я назвался, продиктовал номер своего сотового, сообщил, что работаю в «Таймс», и попросил секретаршу передать Фоксу, чтобы перезвонил мне, поскольку дело не терпит отлагательства.

Сунув телефон в карман, я достал из сумки лэптоп и вставил в него карточку, позволявшую работать в Интернете. Я решил проверить свою версию и узнать, удастся ли мне получить материалы по делу Бэббит, так сказать, онлайн.

Я исследовал эту возможность минут двадцать, и за указанное время мне удалось узнать мало об аресте Бэббит как из публичных судебных источников, так и из частной поисковой службы, услугами которой пользовалась «Лос-Анджелес таймс». Там, однако, мне удалось получить адрес электронной почты ее адвоката, по которому я отправил послание в надежде, что он получит его на свой мобильный и перезвонит мне раньше, нежели доберется до своей конторы.

«От кого: Джек Макэвой „ДжекМакэвой@ЛАтаймс.com“

Тема: Дениз Бэббит

Дата: 18 мая 2009 года, 10:57 тихоокеанского времени

Кому: „ТФокс@дэлимиллз.com“

Содержание: Мистер Фокс, я репортер газеты „Лос-Анджелес таймс“, работающий над продолжением статьи об убийстве Дениз Бэббит. Возможно, Вы уже беседовали с одним из моих коллег о ее деле, но мне необходимо срочно переговорить с Вами в свете открывшихся новых деталей и нового подхода. Прошу как можно быстрее перезвонить мне или послать электронное сообщение. Заранее благодарен.

Джек Макэвой».

Я отправил это послание, зная, что мне остается одно — ждать. Машинально бросив взгляд в правый нижний угол компьютерного экрана, где отображалось время, я осознал, что в Вашингтоне, округ Колумбия, уже третий час дня. По моему мнению, как бы ни затянулись слушания по делу Рейчел, они не могли продолжаться так долго.

Неожиданно мой компьютер пискнул, я опустил глаза и увидел, что на мой почтовый адрес уже поступило сообщение от Фокса.

«От кого: Том Фокс. „ТФокс@дэлимиллз.com“

Тема: Дениз Бэббит

Дата: 18 мая 2009 года, 11:01 тихоокеанского времени

Кому: „ДжекМакэвой@ЛАтаймс.com“

Содержание: Привет. Не могу дать более пространный ответ, поскольку нахожусь в суде. Обязательно свяжусь с Вами лично или через помощницу Мэдисон, как только позволит время. Благодарю Вас.

Том Фокс, старший партнер „Дэли и Миллз,

советник в области права“.

дэлимиллз.com».

Это был стандартный ответ, отправленный автоматом, каковой означал, что Фокс мое послание не прочитал, и я подумал, что получу от него известие не раньше ленча, да и то если мне повезет.

Я заметил в углу послания адрес веб-сайта адвокатской конторы и щелкнул по нему «мышкой», после чего перед моим взором предстала нарядная заставка, где всячески расписывались услуги, предоставляемые фирмой состоятельным клиентам. Как выяснилось, адвокаты конторы специализировались не только в области уголовного, но и гражданского права. Справа красовалось оконце с надписью: «Какое у вас дело?» — где посетитель сайта мог изложить суть своей проблемы и получить короткий бесплатный ответ или мнение по данному поводу одного из местных экспертов.

Внизу страницы перечислялись по именам партнеры фирмы. Я уже хотел щелкнуть по имени Том Фокс, чтобы узнать биографию этого парня, когда мой взгляд упал на строчку в самом внизу: «Дизайн сайта и его оптимизация поддерживаются „Вестерн дата консультантс“.»

Я испытал чувство, как если бы присутствовал при рождении нового мира. Передо мной словно из воздуха материализовалось недостающее звено. Адвокатская контора имела тот же хостинг, что и сайты «несуба». Это было слишком большим совпадением, чтобы быть совпадением. Во мне распахнулись внутренние порталы, и в кровь хлынул адреналин. Я быстро щелкнул «мышкой» по названию фирмы и оказался на домашней странице «Вестерн дата консультантс».

Веб-сайт предлагал всем желающим совершить экскурсию в город Мезу, штат Аризона, где упомянутая выше фирма обязалась взять на себя все заботы клиента по охране секретной информации, а также по ее хранению, поддержанию и сетевому обслуживанию — что бы это ни значило.

Я щелкнул по иконке с надписью «Бункер» и оказался на странице, пестревшей фотографиями и описаниями подземного серверного центра, или «Фермы», как это помещение именовалось на сайте. Этот был чрезвычайно сложный в техническом отношении узел, где хранилась конфиденциальная информация клиентских корпораций и разного рода предпринимателей. Клиенты имели круглосуточный доступ к своим базам данных посредством высокоскоростной оптико-волоконной связи и мощных интернет-провайдеров. Сорок серверных вертикальных блоков, или «вышек», стройными рядами красовались на выложенных на странице снимках. Стены зала обладали бетонной прокладкой, были снабжены инфракрасными детекторами и герметичны, как консервные банки. Все это хозяйство находилось на глубине двадцати футов под землей.

Веб-сайт коротко, но веско информировал о существовавшей в «Вестерн дата» системе безопасности: «То, что попало к нам, никогда не выйдет из наших стен без вашего разрешения». Компания предлагала за очень разную плату услуги крупным и мелким бизнесменам, обеспечивая как постоянные, так и временные, через определенные интервалы, контроль и поддержку. При постоянном контроле, к примеру, каждое нажатие клавиши на клавиатуре компьютера в адвокатской конторе в Лос-Анджелесе фиксировалось в «бункере» Мезы и заносилось в базу данных конторы.

Я просмотрел свои файлы и нашел те, что дал мне Уильям Шифино в Лас-Вегасе. Среди них находился файл со сведениями о разводе семейства Оглеви. Я загрузил в поисковое устройство имя адвоката Брайана Оглеви, ведшего его бракоразводный процесс, и получил адрес и контактный номер, но без указания веб-сайта. Потом напечатал в поисковом окне имя адвоката Шарон Оглеви и на этот раз получил полный набор: адрес, номер телефона и веб-сайт.

После этого я отправился на веб-сайт конторы «Аллманд, Брэдшо и Уорд» и сразу же устремил взгляд на надпись внизу домашней страницы. Так и есть!

«Дизайн сайта и его оптимизация поддерживаются „Вестерн дата консультантс“.

Итак, мне удалось подтвердить связь, но я ничего не знал о ее характере и специфике. Просто две адвокатские конторы пользовались услугами фирмы „Вестерн дата консультантс“ для поддержания своих сайтов. Ничего из ряда вон. Мне же требовалось знать, хранится ли конфиденциальная информация этих клиентов на серверах в „Вестерн дата“. Я с минуту раздумывал о том, как это выяснить, после чего достал сотовый и позвонил в контору.

— „Аллманд, Брэдшо и Уорд“. Чем могу помочь?

— Я бы хотел поговорить с вашим менеджером по техническим вопросам.

— Соединяю вас с его офисом.

Я ждал, мысленно повторяя строки из придуманного мной сценария в надежде, что моя придумка сработает.

— Офис мистера Кэнни. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Можете. Меня зовут Джек Макэвой. Я работаю в фирме „Уильям Шифино и партнеры“ и нахожусь в процессе создания сайта и надежного хранилища информации для фирмы. Недавно у меня состоялся разговор с сотрудниками „Вестерн дата“ в Аризоне относительно предоставляемых ими услуг, и они упомянули „Аллманд, Брэдшо и Уорд“ как одного из своих клиентов в Вегасе. Если это возможно, я бы хотел переговорить с мистером Кэнни на предмет того, как им работается с „Вестерн дата“.

— Мистера Кэнни сегодня нет в офисе.

— Быть может, вы в таком случае порекомендуете мне человека, с которым я мог бы поговорить на эту тему?

— Мистер Кэнни главный в нашей фирме по вопросам веб-сайта и хранения информации. Вам нужно поговорить именно с ним.

— Но вы пользуетесь услугами „Вестерн дата“ для хранения? Я не был в этом уверен, поскольку техническое обслуживание веб-сайта — это одно, а хранение информации — совсем другое.

— Да, мы пользуемся такого рода услугами „Вестерн дата“, но чтобы получить более детальную информацию, обратитесь все-таки лично к мистеру Кэнни.

— Благодарю вас. Я обязательно перезвоню вам завтра утром.

Добившись желаемого от „Аллманд, Брэдшо и Уорд“, я перезвонил в „Дэли и Миллз“ и сыграл с их представителями в аналогичную словесную игру, получив второе подтверждение своей гипотезы от одного из помощников менеджера по техническим вопросам.

Я чувствовал, что связующее звено у меня в кармане. Обе адвокатские конторы, представлявшие интересы жертв „несуба“, хранили свои файлы в „Вестерн дата консультантс“ в городе Мезе. Очень может быть, что именно в этом месте пересеклись тропы Дениз Бэббит и Шарон Оглеви. Там „несуб“ увидел их и выбрал в качестве жертв.

Я собрал все файлы, сунул в сумку и завел машину.

По пути в аэропорт я позвонил в авиакомпанию „Саутуэст эйрлайнз“ и приобрел билет на рейс из международного аэропорта Лос-Анджелеса, отправлявшийся в час дня на другой конец страны с промежуточной посадкой в Фениксе. Потом отправил по электронной почте заказ на аренду машины и уже начал подумывать о том, что сообщить редактору криминального отдела относительно своих дальнейших действий, когда зазвонил мой сотовый.

На дисплее проступили слова „частный звонок“, и я сразу же понял, что Рейчел наконец соизволила мне ответить.

— Алло?

— Джек, это я…

— Пора бы уж. Ты где?

— В аэропорту. Возвращаюсь в Лос-Анджелес.

— Поменяй билеты и встречай меня в Фениксе.

— Что?

— Я нашел недостающее звено и связь между жертвами. Это „Вестерн дата“. Отправляюсь туда немедленно.

— Что ты имеешь в виду, Джек?

— Расскажу подробно, когда увидимся. Ну так как — ты прилетишь в Феникс?

На линии установилось продолжительное молчание.

— Рейчел, так мы увидимся?

— Да, Джек. Я буду там.

— Отлично. Я уже арендовал машину. Быстро меняй билеты и сообщи мне о времени прибытия. Я подхвачу тебя в аэропорту Скай-Харбор.

— О'кей.

— Как прошли слушания в ОПО? Не могу отделаться от впечатления, что они продолжались слишком долго.

И снова на линии установилось молчание. Я даже расслышал на заднем плане какое-то объявление по аэропорту.

— Рейчел?

— Я подала в отставку, Джек. Я больше не агент ФБР.


Рейчел вышла из ворот терминала в Скай-Харбор, держа в одной руке ручку тяжелого чемодана на колесиках, а в другой — портфель с лэптопом. Я стоял в ряду водителей лимузинов, державших в руках плакатики с фамилиями тех, кого они встречали, и увидел Рейчел раньше, чем она меня. Ища меня, она смотрела то налево, то направо, то оборачивалась, не обращая внимания на тех, кто находился прямо перед ней.

Я сделал шаг вперед, и Рейчел почти наткнулась на меня. После этого она остановилась как вкопанная, слегка расслабившись, но продолжая сжимать в руках свой багаж. Это выглядело как приглашение, поэтому я, не откладывая дела в долгий ящик, раскинул в стороны руки и заключил ее в объятия. Я не целовал ее, просто крепко сжимал в руках. Она ткнулась носом мне в шею и, не говоря ни слова, оставалась в таком положении не менее минуты.

— Привет, — нарушил наконец затянувшееся молчание я.

— Привет, — ответила Рейчел.

— Длинный сегодня день, не так ли?

— Длиннейший.

— Ты в порядке?

— Со временем оклемаюсь.

Я вынул у нее из ладони ручку тяжелого чемодана на колесиках. Потом повернул Рейчел лицом в сторону парковочной площадки при аэропорте.

— Сюда, пожалуйста. Я уже арендовал автомобиль и снял номер в отеле.

— Отлично.

Мы молча двинулись к парковке. Я свободной рукой обнимал ее за талию. Рейчел сказала мне по телефону очень немного. Только то, что подала в отставку, дабы избежать репрессий за неправильное расходование государственных фондов. Иными словами, за то, что гоняла принадлежавший ФБР реактивный самолет в Неллис, чтобы спасти меня. Я не хотел давить на нее, с тем чтобы узнать подробности этого дела, но если честно, мне было здорово любопытно, как проходило это судилище. Ведь она, если разобраться, потеряла работу только потому, что бросилась мне на выручку. Эта мысль не давала мне покоя, и я дал себе слово основательно разобраться в этом вопросе и попытаться восстановить справедливость. То есть написать об этом, ибо это был единственный известный мне способ добиться правды.

— Отель очень неплохой, — сказал я. — Предупреждаю сразу: я снял только один номер. Но если тебе…

— Меня вполне устроит номер с одной спальней. Теперь мне незачем беспокоиться о всякого рода условностях.

Я согласно кивнул, позволив себе предположить, что отныне она может безбоязненно спать с человеком, с которым проводит совместное расследование. Тут мне пришло в голову, что мысли у меня постоянно вертятся вокруг ее работы и карьеры, и я решил сменить тему, тем более что серьезного разговора о ее увольнении нам, так или иначе, не избежать.

— Ты есть хочешь? Может, перекусим где-нибудь? Или предпочитаешь сразу двинуться в отель?

— Так что там у тебя с „Вестерн дата“? — спросила она, проигнорировав мои вопросы на бытовые темы.

— Я позвонил им и договорился о встрече. Мне сказали, что встреча состоится завтра, поскольку их главное начальство сегодня отсутствует.

Я посмотрел на часы. Стрелки приближались к шести вечера.

— Думаю, рабочий день у них, так или иначе, подходит к концу. Поэтому поедем туда завтра к десяти утра и спросим парня по фамилии Макгиннис. Похоже, он там всем заправляет.

— И он, по-твоему, клюнет на ту сказочку, которую ты собираешься завтра ему скормить?

— Никаких сказочек. У меня есть письмо от Шифино, согласно которому я официально являюсь его сотрудником.

— Ты способен убедить себя в чем угодно, верно? Между тем в твоей газете, если мне не изменяет память, в своде правил есть пункт, запрещающий сотрудникам называть себя представителями иной профессии.

— Да, у нас есть что-то такое в кодексе поведения сотрудников, но обходные тропки всегда можно найти. Сказать, к примеру, что я был вынужден работать под прикрытием, поскольку получить важную информацию иным путем не представлялось возможным.

Я небрежно пожал плечами, как если бы хотел дать ей понять, что все это мелочи и уделять этому слишком много внимания не стоит. Затем мы погрузили в багажник арендованной машины большой чемодан Рейчел и забрались в салон.

— Джек, я хочу поехать туда прямо сейчас, — сказала Рейчел, устраиваясь на пассажирском сиденье.

— Куда?

— В „Вестерн дата“.

— Мы не можем попасть туда без предварительной договоренности, а встреча нам назначена на завтра.

— Отлично. Значит, мы не будем входить в здание. Но мне бы очень хотелось осмотреть это учреждение хотя бы снаружи.

— Зачем тебе это?

— А затем, что мне надо хоть чем-нибудь занять свои мысли. Отвлечься оттого, что произошло в Вашингтоне. О'кей?

— Я тебя понял. Хорошо, едем туда.

Я нашел адрес „Вестерн дата“ в своей записной книжке, после чего перенес его в находившуюся в машине систему Джи-пи-эс. В скором времени мы катили по шоссе на восток от аэропорта. Движение на дорогах интенсивностью не отличалось, и мы, сменив два фривея, добрались до Мезы уже через двадцать минут.

Очертания „Вестерн дата консультантс“ показались на горизонте, когда мы въехали на Маккеллипс-роуд в восточной части Мезы. Это был развивающийся район новой застройки, где концентрировались разного рода складские помещения и здания небольших фирм и предприятий, окруженные колючим кустарником и кактусами. Когда мы подъехали поближе, выяснилось, что „Вестерн дата“ представляет собой одноэтажную постройку, сложенную из блоков песчаного цвета и имевшую лишь по два окна по сторонам от главного входа. В правом верхнем углу здания красовался номер дома, но никаких других обозначений, включая название учреждения, нигде не было видно.

— Ты уверен, что это именно то место? — спросила Рейчел, когда я на малой скорости проехал мимо здания в первый раз.

— Да. Женщина, с которой я договаривался о встрече, сказала, что их предприятие никак не маркировано и не имеет на стенах или фасаде никаких знаков и надписей. Она также сказала, что отсутствие наружной рекламы и указателей на то, чем они занимаются, — элемент принятой у них системы безопасности.

— Снаружи это предприятие представляется значительно меньше, чем я думала.

— Не забывай — основная его часть находится под землей.

— Верно…

Через пару кварталов от „Вестерн дата“ находилась кофейня „Хайтауэр граундз“. Я развернулся около нее на сто восемьдесят градусов, после чего мы отправились во второй разведывательный рейс. На этот раз „Вестерн дата“ находилась с той стороны, где сидела Рейчел, и она вертела головой во все стороны, чтобы лучше рассмотреть владения фирмы.

— У них повсюду расставлены видеокамеры, — сказала она. — Только снаружи одна, две, три… шесть камер слежения.

— Согласно информации на веб-сайте, у них камеры слежения снаружи и внутри, — ответил я. — Они именно это и продают. Безопасность.

— Или только ее видимость.

Я посмотрел на свою спутницу.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она пожала плечами:

— Ничего особенного. Просто отметила, что снаружи у этих камер очень впечатляющий вид. Но если за мониторами никто не следит, грош им цена.

Я согласно кивнул.

— Хочешь, чтобы я развернулся в конце улицы и проехал мимо фирмы еще раз?

— Нет. Я видела вполне достаточно. Кроме того, я проголодалась, Джек.

— О'кей. Куда в таком случае поедем? Помнится, когда мы съезжали с шоссе, на обочине стоял ресторанчик. Можем также, если хочешь, посетить ту кофейню, где я разворачивался…

— Я хочу в отель, Джек. Вызовем гостиничную службу и в ожидании заказа опустошим мини-бар.

Я снова посмотрел на нее, и мне показалось, что на ее лице промелькнула тень улыбки.

— Отличный план, ничего не скажешь.

Я вставил в устройство Джи-пи-эс адрес отеля „Меза-верде-инн“, куда мы и добрались за десять минут. Я припарковал машину в гараже на заднем дворе, после чего мы вошли в помещение.

Добравшись до номера, мы сбросили обувь, плюхнулись на постель и, обложившись подушками, стали пить пиратский ром из предназначавшихся для воды стаканов, то и дело соприкасаясь друг с другом плечом или бедром.

Через какое-то время Рейчел издала громкий протяжный вздох, словно избавляясь от владевшего ею весь день оцепенения. Потом села на постели и воздела к потолку руку со стаканом с остатками рома.

— Хорошая штука, — сказала она.

Я кивнул, выражая полное согласие с ее словами.

— Мне уже доводилось пить такой. Его привозят с острова Ангвилла, входящего в состав Британской Вест-Индии. Я даже ездил туда на медовый месяц. Местечко называлось Кап-Джулука. Там в каждом номере отеля стоит целая бутылка этого напитка. Настоящая большая бутылка, а не эти крохотные бутылочки, которыми имеют обыкновение заполнять мини-бары в американских отелях. Помню, однажды ночью мы выпили всю эту бутыль до дна. Причем пили только чистый ром, ничем не разбавляя.

— Я не желаю ничего слышать о твоем медовом месяце, понятно?

— Извини. Это скорее был отпуск, нежели что-либо другое. И происходило все это через год после того, как мы поженились.

После этих слов в комнате установилось продолжительное молчание. Я не желал нарушать его и сидел смирно, лишь время от времени украдкой бросая взгляд на отражение Рейчел в висевшем на стене большом зеркале. Через минуту она неожиданно замотала головой, словно прогоняя одолевавшие ее тяжелые мысли.

— Знаешь, что я скажу тебе, Рейчел? Пошли ты их всех подальше. Природа бюрократии в том и заключается, чтобы избавляться от талантливых, нестандартно мыслящих людей, деятелей. В которых, если разобраться, она более всего и нуждается.

— Да плевать я хотела на природу бюрократии. Я была агентом ФБР. Что, по-твоему, мне теперь делать? Что нам обоим теперь делать?

Мне понравилось, что она, задаваясь вопросом относительно того, что ей делать, использовала во второй его части местоимение „нам“.

— Что-нибудь придумаем. Кто знает: вдруг мы, объединив усилия, станем частными детективами? Я словно воочию вижу вывеску нашей конторы: „Уоллинг и Макэвой. Расследование конфиденциальных дел“.

Она снова сокрушенно покачала головой, но под конец улыбнулась.

— Спасибо хотя бы за то, что на вывеске ты поместил мою фамилию впереди своей.

— На этот счет можешь не беспокоиться. Начальником у нас будешь ты. И на всех рекламных объявлениях будет красоваться твоя фотография. Уверен, это обеспечит успех нашему бизнесу.

После этого она впервые рассмеялась по-настоящему. Уж и не знаю, что развеселило ее — ром или, быть может, мои слова. Поставив свой стакан на прикроватный столик, я повернулся к ней. И наши лица оказались в какой-нибудь паре дюймов друг от друга.

— Ты у меня всегда будешь на первом месте, Рейчел. Всегда.

Она положила руки мне на плечи, притянула к себе и поцеловала.

После того как мы позанимались любовью, Рейчел, казалось, приободрилась еще больше, в то время как я чувствовал себя усталым и опустошенным. Спрыгнув с постели, она, как была нагая, направилась к своему чемодану на колесиках, открыла его и принялась рыться в содержимом.

— Не вздумай одеваться, — сказал я. — Неужели мы не можем хотя бы еще немного поваляться вместе в постели?

— Я и не собиралась одеваться. Просто у меня есть для тебя подарок, и я пытаюсь его отыскать. А вот, кстати, и он.

Она подошла к постели и протянула мне небольшой, обтянутый черной замшей футляр, какие, я знал, дают в ювелирных магазинах. Я открыл его, и на постель выпала серебряная цепочка с подвеской в виде оправленной в серебро пули.

— Серебряная пуля? Мы что — готовимся к охоте на оборотня или вампира?

— Нет. Это „единственная пуля“. Помнишь, я рассказывала тебе теорию своего приятеля об „одной пуле“?

— А-а… Помню…

Я почувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что у меня не вовремя прорезалось чувство юмора. Эта теория по какой-то причине была важна для нее, а тут вылез я со своей глупой шуточкой об оборотне.

— Где ты это взяла?

— Вчера у меня было много свободного времени, и я от нечего делать забрела в ювелирный магазин рядом со штаб-квартирой ФБР. Похоже, торговцы хорошо изучили вкусы своих соседей, раз продают такие вещи как ювелирные украшения.

Я кивнул и некоторое время вертел пулю в пальцах.

— На ней нет имени. Между тем согласно этой теории на каждой такой пуле должно быть проставлено чье-то имя.

Рейчел пожала плечами.

— Вчера был воскресный день, и гравер отдыхал. Мне сказали, что если я хочу выгравировать на ней надпись, то мне нужно заглянуть к ним сегодня. Но сегодня, как ты сам понимаешь, у меня не нашлось для этого ни единой свободной минуты.

Я расстегнул застежку и протянул к Рейчел руки, чтобы надеть пулю ей на шею. Но она подняла ладонь, остановив меня.

— Нет. Это твоя пуля. Я купила ее для тебя.

— Знаю. Но почему ты не отдала мне ее позже — с уже вырезанным на ней своим именем?

Она некоторое время обдумывала мой вопрос, после чего опустила руку, так что я уже без каких-либо препон надел цепочку ей на шею и защелкнул застежку. Она посмотрела на меня и улыбнулась:

— А я здорово проголодалась!

Я едва не расхохотался, восхитившись ее способностью столь резко менять предмет разговора.

— Отлично. Давай позвоним в службу гостиничного сервиса.

— Я хочу бифштекс. И еще рома.

Мы сделали заказ, после чего, в ожидании, пока принесут еду и напитки, приняли душ. Обедали мы в банных халатах, сидя друг против друга за столиком, который вкатил официант. Я видел серебряную цепочку на шее Рейчел, но серебряную пулю скрывал от меня воротник ее белого махрового халата. Хотя после душа у нее капала вода с волос и они совершенно растрепались, она казалась мне настолько соблазнительной, что я готов был съесть ее на десерт.

— Тот парень… ну, который поведал тебе теорию о „единственной пуле“, был копом или агентом, так?

— Копом.

— Я его знаю?

— Знаешь ли ты его? Сомневаюсь, что кто-то знает его по-настоящему, включая и меня. Но я встречала его имя в нескольких твоих статьях за последнюю пару лет. А почему ты спрашиваешь?

Я проигнорировал ее вопрос и задал собственный:

— Это ты указала ему на дверь или имело место обратное?

— Кажется, я. Знала: так дальше продолжаться не может.

— Отлично. Стало быть, этот парень, которого ты бросила, разгуливает сейчас по улицам, вооруженный пушкой. А между тем ты сошлась со мной и…

Она улыбнулась и покачала головой:

— Это не тема для разговора. Может, поговорим о чем-нибудь другом?

— А о чем тебе бы хотелось поговорить? Может, все-таки расскажешь мне, как проходили слушания?

Прежде чем заговорить снова, она прожевала и проглотила кусочек бифштекса.

— Не о чем особенно рассказывать, — сказала она. — Они меня поимели. Я солгала своему начальнику относительно интервью в Элае, и он разрешил полет. Потом история выплыла наружу, Бюро произвело некоторые подсчеты, и мне вменили в вину использование в личных целях авиационного топлива класса А ценой около четырнадцати тысяч долларов, а такого рода растрата правительственных фондов тянет на уголовное преступление. У них и прокурор наготове был — расхаживал по коридору, на тот случай если бы мне вздумалось оспаривать это и вообще продолжать тяжбу. Думаю, если бы я проявила упорство, меня бы прямо там и арестовали.

— Это просто невероятно.

— Ирония заключается в том, что я действительно планировала провести интервью в Элае, и если бы провела, то комар бы носа не подточил. Но обстоятельства изменились, когда ты сообщил мне об исчезновении Анджелы, и до Элая я так и не добралась.

— Это все бюрократия в худшем ее проявлении. Я обязательно напишу об этом.

— Не напишешь, Джек. Ибо такова часть сделки. Я подписала конфиденциальное соглашение, которое, между прочим, уже нарушила, рассказав тебе об этом. Но если это попадет в печать, мои кураторы, очень может быть, пойдут на то, чтобы выдвинуть против меня обвинения.

— Не выдвинут, если история окажется настолько неприглядной, что единственным способом для них выгородить себя окажется вообще забыть об этом деле и восстановить тебя в должности агента.

Рейчел налила себе очередную порцию рома в один из маленьких стаканчиков, принесенных вместе с бутылкой. Потом положила в ром кубик льда и, прежде чем поднести стаканчик к губам, покатала его между ладонями.

— Тебе легко это говорить. Ведь не тебе придется ставить все на карту, рискуя в случае проигрыша оказаться в тюрьме.

Я покачал головой.

— Рейчел, твои действия, будучи формально ошибочными и даже в определенной степени нелегальными, спасли мне жизнь, а возможно, и не мне одному. Взять, к примеру, Уильяма Шифино и других людей, до которых „несуб“ так и не добрался, поскольку благодаря твоим усилиям оказался в центре внимания общественности и вынужден был затаиться. Неужели это ничего не значит и не оправдывает затраты на авиационное топливо класса А?

— Ты, Джек, ничего не понимаешь. Я всегда не нравилась некоторым типам в Бюро. И когда им представился повод сплавить меня подальше, они им воспользовались, считая, что больше никогда меня не увидят. Но как бы то ни было, я выбралась из южной Дакоты, куда они меня законопатили, воспользовавшись для этого, помимо всего прочего, и некоторыми своими связями. Им это не понравилось, и они не забыли об этом. В жизни часто так бывает. Один неверный шаг — и ты становишься очень уязвимым. Они дождались, когда я совершила ошибку, сделавшую меня уязвимой, и набросились на меня. И не важно, сколько людей я спасла или помогла спасти. Твердых свидетельств этого не существует. Зато существует совершенно реальный чек на оплату авиационного топлива. Он и является самым что ни на есть твердым свидетельством.

Я сдался. Она была безутешна. Вернее, не хотела утешиться. Я видел, как она опрокинула одним глотком стаканчик рома, затем выплюнула на дно стакана не растаявший до конца кубик льда и налила себе новую порцию.

— Ты это… тоже давай приобщайся к рому… Не то я выпью все одна, — сказала она.

Я протянул ей свой стаканчик, и она налила мне солидную дозу. Я чокнулся с ней и сделал большой глоток. Ром проскользнул по пищеводу в желудок легко, словно мед.

— Будь осторожна, — предупредил я. — Ром коварен. Легко пьется, но от него здорово развозит.

— А я хочу, чтобы меня развезло.

— Между прочим, нам завтра нужно выехать в девять тридцать утра, чтобы успеть к назначенному времени.

Она тяжело и пьяно поставила свой стакан на край стола.

— Да, как насчет завтрашнего дня? Что мы там будем делать, Джек? У меня ведь больше нет жетона. У меня даже пушки нет, а ты собираешься вот так запросто ввалиться туда?

— Я хочу видеть все это. Хочу понять, там он или нет. Если там, мы можем позвонить в Бюро, в полицию или куда ты только скажешь. Но это моя идея, и для начала я просто хочу туда попасть.

— А потом ты напишешь об этом в своей газете?

— Возможно, если мне позволят. Но, так или иначе, я собираюсь об этом написать. Обо всей этой истории. Так что я просто обязан оказаться там первым.

— Не забудь изменить мое имя в своей книге во избежание конфликта интересов.

— Обязательно. Как бы ты хотела именоваться?

Она покачала головой и сжала губы, словно всерьез задумалась об этом. Затем подняла стакан и отпила из него. Потом ответила:

— Как тебе нравится „агент Мисти Мунро“?

— Похоже на сценическое имя порнозвезды.

— Ну и отлично.

Она поставила стакан на стол и посерьезнела.

— Ладно… Хватит игр и шуток. Итак, мы входим завтра в это учреждение… и что дальше? Спросим: „Кто у вас тут серийный убийца“?» — так, что ли?

— Нет, мы входим туда под видом потенциальных клиентов. Совершаем экскурсию по предприятию, стараясь познакомиться при этом с максимально возможным числом сотрудников. Задаем вопросы о системе безопасности и о людях, имеющих доступ к конфиденциальным файлам. Я вижу это примерно так.

— И?..

— Будем надеяться, что один из сотрудников выдаст себя. Возможно, мне повезет и я узнаю того парня с бакенбардами из Элая.

— Ты уверен, что сможешь узнать его без камуфляжа?

— Не уверен. Но он-то об этом не знает. Возможно, увидев меня, он попытается удариться в бегство или еще что-нибудь, и тогда — па-па-па-пам! — считай, он у нас в руках.

Я вскинул над головой руки, как фокусник, делающий пассы перед публикой.

— Все это мало похоже на осмысленный план, Джек. Похоже, ты, войдя внутрь, собираешься действовать, основываясь на том, что придумаешь что-нибудь по ходу дела. Иначе говоря, больше полагаешься на импровизацию.

— Возможно. Потому-то ты мне там и понадобишься.

— Что ты имеешь в виду?

Я поднялся с места, обошел вокруг стола и, подойдя к Рейчел, встал перед ней на одно колено. Она уже хотела было поднять тост в мою честь, но я опустил руку ей на предплечье и заставил поставить стакан на стол.

— Послушай, Рейчел, мне без надобности и твой значок, и твоя пушка. Ты нужна мне там потому, что если кто-нибудь из сотрудников совершит ошибку, сделает неверный шаг, пусть даже небольшой, ты сразу заметишь это, и тогда мы поймем, кто убийца.

Она сбросила мою руку со своего предплечья.

— Ты преувеличиваешь мои возможности. Если ты считаешь, что я обладаю даром провидца или умею читать чужие мысли, то…

— Нет, я так не считаю. Но у тебя отлично развита интуиция, и ты так же хорошо делаешь свою работу, как Мэджик Джонсон играет в баскетбол. То есть в тебе счастливо соединяются знания, умение, опыт и, так сказать, чувство поля. Поговорив со мной пять минут по телефону, ты увела самолет у ФБР и помчалась в Неваду, поскольку поняла, что я в беде. Ты знала об этом с самого начала, Рейчел, и благодаря этому знанию спасла мне жизнь. Это инстинкт, Рейчел, или интуитивное знание. Вот почему я хочу, чтобы завтра ты находилась там со мной.

Она с минуту смотрела на меня в упор, после чего слегка наклонила голову. Совсем чуть-чуть, так, что я едва заметил это.

— О'кей, Джек, — сказала она. — В таком случае я там буду.


Крепкий ром не самым лучшим образом отразился на нашем состоянии на следующее утро. Мы с Рейчел все делали довольно медленно, тем не менее нам удалось-таки выйти из отеля со значительным временным запасом, чтобы не опоздать к назначенной на десять часов встрече. Сначала мы заехали в «Хайтауэр граундз», чтобы купить кофе, после чего проехали назад по улице несколько кварталов до «Вестерн дата».

Ворота предприятия были открыты, и я, миновав их, остановился на ближайшей к главной двери парковке. Прежде чем выключить мотор, я глотнул кофе из пластмассового стаканчика и обратился к Рейчел:

— Когда агенты из офиса ФБР в Фениксе заезжали сюда на прошлой неделе, они сообщили местным, из-за чего вся эта суета?

— Нет. Они вообще старались говорить о цели расследования как можно меньше.

— Стандартная процедура. А как насчет ордера на обыск? Там приводились конкретные сведения по этому делу?

Рейчел покачала головой.

— Ордер был выдан Большим жюри и содержал сведения самого общего характера относительно расследования мошеннических операций в Интернете. И сайт «Труп в багажнике» отлично вписывался в эту схему. Даже обеспечивал своего рода маскировку.

— Отлично.

— Мы сделали свою часть дела, Джек. А ваши парни — Нет.

— О чем это ты толкуешь?

Сказав это, я отметил про себя, что она употребила местоимение «мы».

— Ты интересуешься, осознает ли «несуб», который может находиться здесь, а может и отсутствовать, что фирма «Вестерн дата» оказалась в центре внимания представителей правоохранительных органов? Ответ: да, осознает. Но не по той причине, что представители Бюро что-то сделали не так. Именно твоя газета, Джек, в статье о смерти Анджелы Кук упомянула, что следственные органы проверяют возможную связь преступника с веб-сайтом, который она посещала. Ты не сообщил название сайта, но это могло ввести в заблуждение лишь твоих коллег журналистов или читателей. «Несуб» же совершенно точно знает, о каком сайте идет речь, как знает и о том, что если мы всерьез занялись его исследованием, то рано или поздно, разобравшись в его хитростях, снова окажемся у дверей этого предприятия.

— Мы?

— Они. То есть Бюро.

Я кивнул. Она была права. Статья в «Таймс», несомненно, могла вызвать у «несуба» настороженность.

— В таком случае, полагаю, нам надо поторапливаться, пока «они» сюда не прикатили.

Мы вылезли из машины. Я прихватил с заднего сиденья спортивного покроя пальто и, пока мы шли к двери, набросил на плечи. Еще в отеле я надел новую рубашку, купленную за день до того в аэропорту, и галстук, который носил два дня подряд. На Рейчел был стандартный костюм агента ФБР темно-синего цвета и темно-синяя же блузка. Надо сказать, выглядела она очень представительно, хотя агентом ФБР уже не являлась.

Прежде чем нас впустили в помещение, мы нажали на кнопку звонка на двери и идентифицировали себя по интеркому. За дверью находился небольшой холл с конторкой, за которой восседала молодая женщина. Я предположил, что мы переговаривались по интеркому именно с ней.

— Мы пришли чуть пораньше, — сказал я. — У нас на десять часов назначена встреча с мистером Макгиннисом.

— Очень хорошо. Миссис Чавес покажет вам предприятие, — сказала женщина-клерк с улыбкой. — Сейчас узнаем, готова ли она провести экскурсию, учитывая, что вы пришли на несколько минут раньше.

Я покачал головой:

— Нет. Нам была назначена встреча с мистером Макгиннисом, исполнительным директором фирмы. Мы прилетели из Лас-Вегаса, чтобы встретиться с ним.

— Из