Book: Нет чужих бед



Демченко Оксана:

Нет чужих бед

Купить книгу "Нет чужих бед" Демченко Оксана

ПРОЛОГ

Она висела над миром, огромная и яркая, как вторая луна. Она светила по ночам, и в каждом доме жители перед сном гасили огни, выходили на улицу или на балкон – и смотрели, улыбались и повторяли: "Она золотая, теплая и прекрасная, как подобает настоящей мечте".

Она – это великая Ами, которую эльфы до сих пор по привычке называли черепахой , помня ее детство. Нелепо называть черепахой самый быстрый корабль цивилизации Саймили! Но разве допустимо именовать кораблем или даже мазвом – магическим зверем – разумное существо, вмещающее самодостаточный мир? И странствующее вместе со своим экипажем не по приказу или принуждению – да и как можно принудить Ами? – а исключительно по причине общности интересов и родства с пилотом, принцессой Риолой, дочерью королевы эльфов Сэльви-а-Тэи. И еще из любопытства: Ами стремилась узнавать новое каждый день. Или хотя бы беседовать и учиться. Поэтому без экипажа, точнее, без собственного населения она скучала. Особенно теперь, когда выросла и была вынуждена отказаться от визитов в атмосферу родной планеты Саймили, где вылупилась в свое время из яйца, то есть мазвзародыша. Правда, у повзрослевшей Ами есть два малых корабля планетарного класса "А", как их называют дотошные люди. Эльфы именуют их детьми Великой, а гномы уже три десятка лет азартно спорят, выбирая малышам подходящие имена. Все же именно они, подгорники, совершенствовали зародыши мазва, наделяя детей Ами новыми интересными способностями и навыками. Потом встраивали в живую ткань дополнительные модули: анализаторы атмосферы и грунтов, силовые щиты, малые запасные двигатели. Так надежнее! Гномы полагают, эти слова объясняют всё. Точнее, почти всё.

Ведь нельзя смириться с логичным и продуманным решением общего совета планеты: в первый полет Ами уходит, не имея в составе экипажа ни одного человека или гнома… Вернее, в ее корпусе нет бодрствующих людей и подгорников. Для них, имеющих ограничение в продолжительности жизни, время полета – непростительная растрата лет. Поэтому до первого интересного объекта и далее – в пути между звездами – беседовать с Ами, прокладывать курс и изучать черноту неба останутся эльфы, не обремененные проблемой учета прожитых веков.

Когда-то давно люди мечтали о бессмертии, даже пытались тайком исследовать эльфов, добывая образцы ткани и крови. Хотя подданные королевы Сэльви снова и снова повторяли: их жизнь определяется чем-то иным, нежели генетическим кодом или пресловутым "вирусом бессмертия", выделить который стремились люди.

Со временем общими усилиями удалось отодвинуть смерть и обеспечить людям если не бесконечную, то очень длинную жизнь. Первое поколение обновленных возникло два века назад. И некоторые его представители еще живут, не ощущая бремени одряхления. Они признали сами и растолковали другим: старость приходит в душу, мозг, подсознание. Пробирается туда и откладывает личинки пресыщенности, высокомерия, самовлюбленности, лени. Человек перестает стремиться к новому, утрачивает наивную, почти детскую, готовность учиться и познавать. Мир становится серым, праздники лишаются своей сути, сохраняется лишь внешний блеск. И смерть перестает восприниматься как наказание рода людского или его тяжкое бремя. Она – врата к обновлению.

Эльфы умудряются сохранять в душе восторженную радость ребенка – это и есть тайна их вечности. Которую, впрочем, никто и не прячет. У эльфов есть Единственная, именуемая также Сердцем этого народа. Уникальное существо, способное сливаться с природой, ощущать ее полно и живо. Каждую осень Единственная становится на год старше – говорят эльфы. А следующей весной она молодеет…

За три сотни лет до начала первого дальнего плавания Ами королева Сэльви-а-Тэи отпраздновала рождение своей внучки, получившей имя Тиэса, прежде принадлежавшее древней правительнице эльфов.

Гордо продемонстрировав крошечное агукающее существо в пеленках, Сэльви сказала:

– Однажды мы обретем возможность полететь к иным мирам. И тогда у эльфов будет два Сердца. Мое останется биться и тосковать здесь, с вами. А прекрасная королева Тиэса в числе первых увидит новые звезды.

Тогда черепаху Ами еще не звали великой. Диаметр ее панциря составлял всего-то шестьдесят метров. Неплохо для межконтинентальных полетов. Но не более того.

Прошли годы, сложились в десятилетия, соединились в века. Ами поднялась в пустоту над миром Саймили. На дальних орбитах системы родной звезды она облюбовала пояс астероидов. Вкусных, крупных и разнообразных. Черепаха выбирала подходящие, поглощала, перерабатывала – и росла. Училась, меняла себя, обретала полноту сознания.

Наконец, выбравшись из детского возраста, Ами стала все чаще общаться с королевой Сэльви. Она жаждала измениться полностью и стать не магическим зверем, а чем-то гораздо большим. Самостоятельным миром, пусть сперва и небольшим. Ведь иначе нельзя путешествовать, имея в корпусе экипаж…

Ами, создавшие ее эльфы, люди и гномы вместе усердно трудились, заполняя жизнью плоский мир под куполом панциря. Там появились довольно обширные и глубокие недра, фильтрующие воду и возвращающие ее на поверхность сотнями родников. Сама поверхность обрела незначительную вогнутость профиля, уподобившись чаше: по краям расположились горы, от них потекли к большому центральному морю, используя естественный уклон, ручьи и реки. На берегах зазеленели леса, распластались степи. Воздух стал обновляться, дыхание мира породило ветер.

Самым красивым и запоминающимся этапом развития стало купание в солнце. Ами нырнула в его верхние слои, называя свое имя и признавая себя еще одним ребенком звезды – таковы планеты, выращенные родным солнцем. Ее признали.

Назад черепаха вернулась недавно. Заняла удобную стационарную орбиту, не нарушающую порядка в системе родного солнца, что важно при размерах и массе Ами, позволяющих считать ее планетой. Под сводом панциря-неба появилось собственное светило. Мир ожил. Наполнился пением птиц, сухим стуком конских копыт по степной равнине, гудением пчел. На скалах, в долинах и у моря возникли города. Их строили для себя люди и гномы. Заранее готовили жилье к длительному полету без присмотра. Встраивали бытовые системы мазвконтроля, исключающие возможность накопления пыли и появления таких врагов бесхозного жилья, как грибок и плесень. Заклинали материалы против старения, а краски – против выгорания.

Это была кропотливая работа. Точнее, ее завершающая стадия. Потому что Ами кружила на дальней орбите. А на Саймили – далеком, сияющем, синем драгоценном шарике в ожерелье солнца – до хрипоты спорили, утверждая окончательный состав экипажа.

Вот тогда и стало понятно: первое плавание Ами по темным водам безбрежного моря межзвездной пустоты начнется очень скоро. А экипаж великой черепахи будет многочисленным – но не настолько, чтобы в его состав вошли все желающие.

Глава 1 ОХОТА

Они достигли прибрежного пограничья Ольсны, миновали мост и вкатились в грифство Даннар глухой зимней ночью. В такое время багряный диск демонического Ролла не тревожит людей своим лихорадочным огнем, не поит силой тварей, созданных его темными и могучими чарами. Лучший сезон для охоты. И не случайно так все сложилось. Готовил поездку сам Златоголосый маэстро. А он-то, с его опытом и властью, не ошибается.

Ледяной ветер с моря зло царапал слепые окошки кареты, наглухо закрытые и утепленные. Темноту большого экипажа рассеивали две масляные лампы, укрепленные возле переднего и заднего диванов. О тепле заботилась медная печурка, устроенная в середине на полу. И освещение, и жар поступали в достатке, создавая своеобразный путевой уют. Вроде бы на юге и зима – не зима. Снег срывается, чтобы наскоро забелить поля, и снова сходит, уступая место слякоти, куда более коварному врагу путешественника. Больших морозов нет, но сырой холод донимает гораздо сильнее, чем настоящая стужа. А еще эта белесая муть облаков вместо неба. День за днем ни единого просвета, ни малейшей улыбки – хоть мимолетного отблеска лучей сияющего Адалора…

Зрец, пожилой уже мужчина, сидел в удобном глубоком кресле, установленном в самом центре огромной тяжелой кареты, рядом с печкой. Ноги укутаны в густой мех северного ориша, самый дорогой и теплый. Еще бы! Зрецу – все лучшее. Особенно теперь, когда он утомлен охотой и вымотан нескончаемым кашлем. Но держится, как и в прежние дни и ночи. Продолжал поиск, не имея помощи и подмены… Вот и теперь – как все подобные ему, смотрит куда-то вдаль и вверх, странно и неестественно закинув голову. Кресло держит сухое легкое тело плотно, надежно. Длинные бледные пальцы настойчиво щупают воздух, мнут его, как второсортную ткань в лавке мошенника. Вот и губы кривятся недовольно, вроде бы готовя отповедь торгашу. Еще мгновение – и…

– Там, – уверенно сообщил зрец. – Теперь вижу отчетливо. Не более полудня пешего пути.

Сотник стражи светцов зашевелился на переднем сиденье кареты. Когда тебе тридцать два, самое время не мечтать по-детски о славе, а торопиться намыть золотой песок удачи, щедро рассыпанный в ручье деяний. Благо он, сотник, близок к заветным водам. Отмечен благословением самого маэстро. Сопровождает служителей гармонии на Большой охоте. Достаточно привезти всего одну тварь – и двери дворца эргрифа откроются. Вчерашний светец войдет во внутренние покои. Получит право не только слушать гудение струн закона, смиренно склонив голову, но и поддерживать натяжение этих самых струн. А может статься, и будить в них звук.

Поэтому старается страж изо всех сил. Довольно прищурился, получив указание. Быстро совместил жест зреца с положением звезд Южного копья, молча поправил карту и поудобнее переместил светильник. Пальцем прочертил одну дорогу, вторую, третью, не покидая пределов весьма условно обозначенной зрецом области "полдня пути" от нынешнего местонахождения кареты.

Расположившийся на широком диване в задней части просторной кареты гласень чуть насмешливо наблюдал за стараниями сотника. В его возрасте, куда более преклонном, чужое стремление выслужиться вызывает лишь брезгливое недоумение. Дворец! Как же, сильно там ждут очередного простака. А ведь надеется, потеет, закусывает губу от усердия. Седой гласень столичного семивратного Гармониума чуть пожал плечами. Его в очередной раз посетила подобная озарению мысль: как несхожи люди! И в строении, и в предназначении, и в понимании сути вещей…

Сам он худ, жилист и высок. Имеет узкие плечи, легкие руки и длинные пальцы музыканта. Создан великим гласом пламенного белого Адалора для высокого служения. Облачен в синюю, как полуденное небо, мантию, расшитую бледным золотом. Он – светоч, сеятель лучей мудрости. Глашатай Гармониума. И хранитель непроницаемой завесы над величайшими тайнами мира, не предназначенными для слабых и неразумных. Он вооружен словом и знанием.

Сотник тоже высок ростом. А еще непомерно широк, по-звериному ладно скроен, крепко обучен. Вооружен саблей и кинжалом, несколькими парами метательных ножей. Предназначен самой природой служить и исполнять. Делает это, надо признать, рьяно и с умом. За три полных связки дней и ночей извел всех своей неукротимой энергичностью. Карета не стояла ни единого лишнего мгновения. Кони менялись, когда пассажиры трапезничали. И снова карета катилась по каменистой дороге. Приходилось спать на ходу.

Ох, накатались они… Посетили возвышенность у Алых гор, пересекли Шэльс, миновали Ронгу. Попали бы сюда гораздо раньше, если бы не приказ из столицы, вынудивший доехать до границы грифства и пересадить в указанном месте второго зреца в ожидавшую его карету… И снова мчаться на юг, ориентируясь на образ твари и след, уверенно взятый оставшимся единственным в Большой охоте старым опытным зрецом.

Такой распорядок жизни утомителен и непривычен. Но сотник, единственный в карете, выглядит бодрым и довольным. Темно-серые с синими искрами глаза коренного уроженца исконных земель Дарлы азартно блестят. Остриженные коротко, под самый корень, пепельные волосы топорщатся самым боевым образом. Еще бы! Он ведь ждет боя. Жаждет его, своего шанса оказаться полезным. Даже теперь облачен в полную броню. Парадную форму запретил для всей сотни. И гоняет подчиненных нещадно. Прав. Сам не ведает, насколько…

Гласень откинулся на мягкие подушки и прикрыл старческие глаза, подслеповатые, сильно потраченные работой с книгами. Для них ночь не просто темна – черна! Зато в любой тьме ясна и отчетлива цель охоты. И понятна ее важность. Во всем множестве грифств, от одного берега моря до другого, сейчас лишь два зреца. Бессильный старик, забывшийся в кресле посреди кареты, – лучший. Он осуществил не менее десяти личных успешных охот. Прежде твари водились повсюду. Давно, десять кип назад и ранее. С тех пор дни по четыре десятка нудно складываются в ровные связки. Те, в свою очередь, по десятку связок неспешно образуют кипу, включающую полную смену сезонов. И вот уже десять кип – а охот нет… Не ощущают зрецы багрового огня, мерзостного и чуждой, сжигающего ненавистью и жаждой. Впрочем, и зрецов осталось ничтожно мало.

А теперь наконец охота. И, если верить единственному на всю Дарлу столичному внемлецу, последняя – окончательно и бесповоротно. Твари уничтожены. Те, кого на любой проповеди он, гласень, именует краснокожими отродьями багрового Ролла. Выродками спутника и кровного брата белого Адалора, возжелавшими божественной власти.

Народ счастлив, конец борьбе. И не только ей!

Как жить эргрифству без прошедших обряд подчинения краснокожих? Как, если они – незаменимая и спасающая от любых покушений охрана эргрифа и самого маэстро. Основа договора о разделе власти между Гармониумом – духовным радетелем, и двором эргрифа, повелителя мирского? Краснокожие – воплощенный страх, наилучшая опора власти, знак ее крепости. Сейчас у эргрифа таких – две дюжины. Двадцать кип назад было полсотни. А во времена юности гласеня краснокожие и их укротители полностью составляли гвардию эргрифа!

Мир катится в пропасть. Исчезнет страх, а затем и вера начнет слабеть. Пошатнется государственность. Огромное эргрифство, объединяющее все земли известного мира, от берега до берега, станет разваливаться. Кровавый хаос войн между людьми захлестнет всю Дарлу…

Уж он-то, гласень, лучше любого иного понимает: людям просто необходим общий враг. Как мог допустить полное истребление расы вампиров прежний Златоголосый маэстро, предшественник нынешнего?..

– Там, – снова вышел из сонного небытия зрец и указал вперед и в сторону, едва осилив такое движение, тяжкое для ослабевшей руки. – Двое, как я зрю, но смутно мне видение. Отличаю с трудом: один из них, не иначе, еще ребенок. Второй куда приметнее, он взрослый и сильный.

Столь подробное изучение дальних образов окончательно истощило служителя. Голова зреца склонилась на грудь, тонкая струйка крови стала чертить извилистую дорожку от носа к подбородку. Сотник рявкнул, тормозя карету. Вызвал двух лекарей из второго экипажа, везущего слуг. С сомнением глянул на обмякшее тело.

– Ты успел уточнить наш путь по последнему указанию? – поинтересовался гласень.

– Да, о лучедар. Два поселения могут быть прибежищем тварей. Небольшие, что нам на руку. Первое – это замок грифа южных провинций, здесь расположен родовой аориум фамилии Даннар. Второе – сельцо на тракте.

– Их двое, – задумался гласень. – Что ж, занятно. Полагаю, нам нужен аориум. И, кажется, теперь я понимаю, отчего маэстро пошел на их полное истребление.

Последние слова старый служитель произнес так тихо, что никто не смог бы разобрать его шепота. "Твари умны: они нашли слабое место в роду людей", – поежился гласень.

Аориумы – это основа стабильности правящей фамилии. Их создали, подчиняясь воле весьма хитроумного маэстро. Давно, сотню кип назад. Тогда род эргрифа едва не погиб полностью в результате серии успешных покушений. Старались и вампиры, ненавидевшие правителей людей, и сами люди. Ведь гибель одного рода дает нескольким претендентам шанс взойти на высшую ступень. Или, что куда вероятнее, передраться за власть и ослабить страну, разорить ее.

Тогда уцелел лишь никчемный пожилой дядя эргрифа и два дальних родича, молодых, энергичных – и совершенно не годных для престолонаследия ни по характеру, ни по уму, ни по личной знатности. Детей у дяди не было и уже (маэстро давнего времени знал точно, его предупредил опытный внемлец) не могло быть. Из тупика следовало выбираться быстро и без большой крови. Пока не восстали провинции юга, вечно мечтающие о независимости и утверждающие, что их взнос в благополучие грифства – самый крупный. Пока могучий союз трех северных грифств не отрекся от присяги эргрифу.



Тогда в едином радении о мире и покое Серебряный гласень и маэстро, высшие власти Гармониума, издали указ. Вынудили прийти к согласию и разобщенный двор эргрифа, скрепили его печатью новое установление и именем Гармониума и эргрифа потребовали от каждого грифа провинции создать аориум. Надо отметить, молодые претенденты на престол так обрадовались новшеству, что в течение двух, а то и трех кип не появлялись в столице. Исполняли указ…

Аориум – это и люди, и договора союзничества, и обозначение места. Многое скрыто за одним словом. Указ, в сокращении, звучал так:

"Каждому грифу надлежит заботиться о продлении не только жизни своей фамилии, но и разума и чести ее, не допуская случайностей и избегая превратностей судьбы. Для этого необходимо подтвердить вассальные союзы браками и иметь не менее семи таких договоров, по числу цветов в гармонии. Дабы сердце владыки всегда было радостно, а бытие – наполнено. В свою очередь грифы заключают договора с эргрифом и его фамилией.

Для осуществления брачных договоров во внутренние покои аориума допускаются все прямые родственники главы фамилии, указанные в записи Гармониума о кровных узах. Дети жен фамилии, проживающей в стенах аориума, передаются на воспитание Первого гласеня грифства. Из их числа по разумности, таланту и глубине веры в Адалора избирается наследник".

Старый гласень уселся на своем диване поудобнее и усмехнулся. Как красиво можно расписать самую обычную идею отмены прямого наследования! И никто не возразил. Старый дядя эргрифа не мог зачать наследника. Зато он послушно выбрал пять кип спустя крепкого парнишку, сына одного из своих дальних родичей. Никто не знал имени отца ребенка. Гармониум умеет хранить тайны, и свои, и чужие.

Южане обрадовались новшеству больше, чем остальные. С их горячей кровью и любвеобилием аориум – это важное усовершенствование уклада жизни. Здесь, в жарком климате, редко заключается семь договоров. Смотрители посещают практически каждого важного жителя. Не брезгуют и в крестьянский дом заглянуть, если узнают, что в нем имеется красивая девица. И никогда, за редчайшим исключением тупого упорства или старых счетов, не получают отказа. Кто же воспротивится столь желанному и редкому случаю породниться с самими грифами! Тем более что за договором стоят немалые деньги, а сверх того – перспективные связи, знакомства, возможности.

В первые кипы с момента появления указа каждую невесту проверяли гласень грифства и зрец. Позже бросили безнадежное дело, отнимающее недопустимо много времени. И, кажется, вампиры воспользовались этим. Проникли в аориумы и попытались – у него, опытного гласеня, нет сомнений – тайно стать правителями всего рода людского.

Попасть в аориумы для вампиров не составляет труда. Женщины расы поклонников темного Ролла красивы. Обольщение же есть особый дар тварей, порожденных красным оком их нечестивого бога. Скрыться от зрецов сложнее. Но пока вампиров оставалось много, это, по-видимому, удавалось. Потом, слава Адалору, заговор раскрылся и тварей, судя по всему, вынуждены были уничтожать, не считаясь с их полезностью.

Увлеченный своими размышлениями, гласень смежил веки. До места еще далеко и настоящая его работа начнется именно там. Ох, непросто будет попасть в аориум! Особенно сейчас, в зимний сезон. Столица пуста и тиха, дороги севера завалены снегом. Торговля замерла, сельская жизнь затаилась, стала сонной. Ночи черны, отсвет Ролла падает лишь ненадолго, розовым мягким оттенком красит мрак перед восходом Адалора. Мир отдыхает.

Знать разъехалась по замкам и поместьям. Кто-то охотится, а многие, особенно здесь, на юге, проводят ревизию вассальных договоров. То есть смотрят, скольких девиц расторопные управляющие доставили по осени в аориумы. Решают, кому из живущих в верхних покоях по возрасту пора переехать в нижние, не посещаемые никем из родичей грифа. Выясняют, сколько детей выжило и подросло, готовят их к отправке в Гармониумы грифства – на обучение. Или навещают эти самые Гармониумы, чтобы присмотреться к отпрыскам рода в возрасте десяти кип, отбраковать ненужных и слабых. Тех, кто станет служить Адалору, не порицающему телесное несовершенство в своих чадах.

Гласень усмехнулся. Он сам родился в одном из аориумов юга. Может статься, именно здесь. Не приглянулся грифу. Правда, уже при втором смотре – за плечами к тому моменту было шестнадцать кип. Из которых лучше всего помнится до сих пор именно тот день, в деталях… Утро, полное надежд. Презрительный взгляд грифа, не задержавшегося рядом, даже не замедлившего шаг. Стыд отвергнутого. Прощание с друзьями, подобными ему отпрысками знатных родов, отданными на воспитание в Гармониум… Одиночество. Его сразу отослали на север. Снова был смотр. Теперь уже служители решали, на что он годен. Может быть, у юноши имеются скрытые до поры задатки зреца? Или вовсе редкий талант – внемлеца, слышащего глас самого Адалора. Он был молод и глуп. Мечтал искать тварей и вслушиваться в речь бога. Повезло – миновала его сия чаша, и вся горечь ее, и вся сладость.

Много позже гласень осознал: горечи больше. Чтобы обрести чуткость к гласу, приходится отказаться от привычных звуков. Истинное зрение тоже дается не просто так. Он видел, как происходит посвящение. Одно и, возможно, последнее за минувшие десять кип. В летний полдень заставляют смотреть на солнце, расширив веки особым приспособлением. Ждут, пока белое сияние Адалора доведет будущего зреца до беспамятства. Капают в мутные остановившиеся глаза темную вязкую жидкость. На следующий день – еще, и делают это снова, пока привычное зрение не уйдет окончательно, переродившись в иную способность. Ощущать людей вблизи и вдали, распознавать в их словах ложь. И чувствовать вампиров.

Высокая честь – быть зрецом. Особый талант – ведать слова бога.

Но удел гласеня наилучший. Превыше чести стать родовитым грифом. В его власти умы и души. Постигнув это, стоит ли переживать, что не избран наследником? Повелителем земель или, что самое страшное, вторым, его младшим родичем, гнущим спину перед более удачливым сыном аориума?

– Замок на холме, за лощиной, уже видны шпили с факельным светом, – тихо уведомил сотник, всмотревшись во мрак ночи через малое оконце, забранное безмерно дорогим хрустальным стеклом. – На втором по высоте поднят стяг фамилии Даннар.

Не так уж он и глуп, этот расторопный двужильный светец. Усвоил, насколько чутко дремлет гласень. Сообщает и не создает лишнего шума. Не суетится попусту. Поведал нужное и вовремя. Второй шпиль – это запасной наследник. Всегда избирают двух, а то и трех. Гласень поморщился. Лучше застать хозяина, чем его вечного блюдолиза, второго, ждущего своего часа падальщика. Он наследует, если старший свалится с коня на охоте. Или позже, за ужином, подавится костью удачно загнанного зверя…

– Скажи слугам, мне понадобится полное облачение, – прикинул вслух гласень. – Можно ли привести в чувство зреца, когда прибудем к воротам?

– Это убьет его, – почти испуганно согнулся в поклоне сотник. – Уже спрашивал у лекарей, о лучедар.

"Определенно, не глуп", – отметил с новым интересом гласень. Он спрашивал! То есть ума и знания законов хватило, чтобы углядеть всю шаткость их полномочий и сложность ситуации. Гласень и сопровождающие его во время Большой охоты имеют право посетить любой дом. Даже личные покои самого эргрифа. Но лишь по прямому указанию перста зреца. Или на основании доброй воли хозяина. Когда писался закон, никому не пришло в голову, что зрецов однажды станет слишком мало. Что вампиры вымрут!

Само собой, сложно не впустить служителей гармонии. Наименьшее, что грозит гордецу, – тяжелое и долгое разбирательство, огромный штраф и опала. Но возможны и иные последствия, вплоть до лишения свободы и жизни. И даже хуже: сокрушительное по тяжести признание безродным изгоем.

Гриф понял бы и впустил. Его прямой законный наследник – тоже. А младший? Владыка на час, повелитель замка в отсутствие настоящего хозяина… Отказать побоится. Впустить – тоже. И, весьма вероятно, вступит в бессмысленные препирательства, которыми немедленно воспользуется тварь. Ускользнет. Как изворотливого вампира найти снова, если зрец при смерти? Последний настоящий зрец! И он-то, гласень, знает: не добудет живую тварь – не воспитать уже в семивратном храме новых зрецов и внемлецов. Это – одна из величайших тайн Гармониума… И его трагедия.

"Здесь, у берега моря, земля смята, как кожа старика", – с досадой подумал гласень. Вот он, шпиль. Взглянешь – рядом, хоть рукой факельный огонек щупай! А по кратчайшей дороге придется тащиться до самого рассвета, никак не меньше. Ползти в кромешном мраке, преодолевая глубокую складку рельефа.

Пока что карета двигается вниз, в лощину. Сотник решительно покинул экипаж, и его голос почти сразу сухо и четко зашептал приказы впереди, у конских морд. Когда он на ходу запрыгнул в открытую дверцу, то выглядел довольным.

Гласень плотнее запахнул мех накидки. Пронаблюдал, как страж подбрасывает в печурку свежую порцию древесных углей.

– На подъеме припрягут еще четверку коней, я отослал вперед разъезд. Факелами подсветят нам дорогу, чтобы не рисковать каретой на поворотах и над обрывами не сбавлять ход до шага, – вздохнул сотник, сидя на корточках у медного горячего бока печки, грея руки. – И лекаря местного приволокут. Травника.

– Ладно удумал. Что краснокожие?

– Уже оба разбужены и накормлены. Укротители уехали вперед. Десяток стражей с ними. Я приказал проверить дорогу и две дополнительные тропы.

– Если этот мальчишка не впустит нас, – усмехнулся гласень, – он станет жертвой вампиров.

– Воистину так, – охотно одобрил сотник. – Укажите неразумному, где начнем искать? Зрец пока, увы, бесполезен.

– Сперва покои жен. Затем кормилиц, – раздумчиво прикинул гласень. – Опознать будет нетрудно. Я уверен: это женщина. Не девочка уже, но хороша собой. У нее есть примета, которую трудно спрятать. Волосы с оттенком роллова огня. При любой маскировке заметен.

– Я поясню светцам, – отозвался сотник, не показав и тени удивления.

Гласень еще раз порадовался своему выбору. Этого молодого и честолюбивого стража маэстро считал излишне ретивым. Советовал взять другого, более исполнительного и почтительного. Двигались бы спокойнее, отдыхали чаще. И дали запас времени твари! У вампиров настоящее чутье на опасность. Звериное. К тому же нерасторопный и тупой сейчас сделал бы испуганное лицо или вовсе отказался подчиняться. Он ведь знает: охота идет на тварь. Краснокожую и ужасную. Видел подобных не раз в охране маэстро, да и в отряде их двое имеется. Могучие, на голову выше любого воина. В плотной шкуре багряного цвета, с непроницаемыми глазами без зрачка, зеркальными и блеклыми.

А ловить и хватать приказано человека, женщину. Возможно, одну из жен грифа!

– Если мы возьмем ее живой, – на сей раз гласень смотрел прямо в лицо сотника, – я обязательно спрошу и запомню твое имя, чадо. И постараюсь, чтобы дворец эргрифа услышал его. Таково мое слово.

– Это щедрое обещание, о лучедар.

Веки внимательных серых глаз светца чуть дрогнули. И гласень подумал, что несмотря на ужасающее невезение, у охоты есть шанс. Да, их задержала непогода. Затем приболел старый зрец. Затем, вот хуже некуда случай, молодого вызвали в столицу, такова была воля маэстро, переданная через служителя ближнего Гармониума, оповещенного почтовой птицей. Но все же надежда есть. Безродный страж так хочет передать потомкам никому не известную пока фамилию, возведя собственный аориум, что готов разрушить до основания чужой. Рискнуть всем. Не может не понимать: если план сорвется, именно на него спишут ошибки. Зрец при смерти, а гласень – он выше подозрений… Оспаривать изложенное тем, кто самим Гармониумом избран и обучен проповеди и убеждению, бессмысленно.

Карета загромыхала по ровной дороге, достигнув дна низины. С первой и со второй пары лошадей слуги соскочили на ходу, чтобы облегчить экипаж. Коней гнали теперь нещадно, нахлестывали в два кнута. С обочин подтянулась первая пара светцов с запасными лошадьми, уже обеспеченными временной упряжью. Когда карета стала взбираться на подъем, подвели вторую пару. Почти сразу сбился с хода и захрипел жеребец в основной упряжке. Гласень слышал, как рухнул загнанный конь – и остался позади. Пусть. Уже неважно. Цель близка. Ближе с каждым оборотом крупных колес.

Сотник открыл дверцу кареты на условный стук и одним движением втащил икающего тощего заморыша. Верховой поклонился гласеню и сунул на пол корзину, звякнувшую бутылями. Значит, найден и доставлен травник!

Светец отвесил ничего не понимающему лекарю пару пощечин и согнул его железной рукой, заставляя кланяться служителю Адалора и смотреть на него снизу вверх.

– Он должен прийти в сознание, немедленно, – приказал гласень, указав на старого зреца.

– О-о…

Что хотел сказать лекарь, осталось тайной. Страж уже развернул его, плотнее сжав пальцы на слабом плече, и пихнул к корзине с травами и настойками. Маленький человек испуганно сжался. Суетливо завозился, щупая жилку на руке зреца. Поднять голову он не мог – мешала рука сотника на затылке, жесткая, причиняющая боль. И еще гнул страх, который ужаснее любой боли. Правильно, не следует ему знать, что умирающий – не просто служитель, а сам зрец.

Лекарь составил напиток очень быстро. Правда, этого жалкого времени хватило, чтобы еще один конь выбыл из упряжки.

– Это лучшее, что я мог подобрать. Он едва ли выживет, если…

Сотник выхватил чашу и резко толкнул травника, выбрасывая его из кареты. Спихнул туда же, в зимнюю ночь, корзину. Прикрыл дверцу и сам влил содержимое чаши в рот зреца.

– Уже близко, – отметил он, присаживаясь на передний диван. – Я видел, когда избавлялся от… отравителя. Кони пока держатся. Пять. Самая сложная часть подъема позади. Мои люди впрягут еще пару своих, верховых.

– Твои люди понимают, что мы обязаны взять ее живой?

– Да. – Сотник выглянул из кареты. – Я дал знак, в ворота уже стучат. Ваше одеяние готово, его держал слуги. Там, впереди.

– Коня!

Гласень перебрался в седло не очень ловко. Справился он лишь благодаря заботам сотника. Утомленный жеребец, еще недавно белоснежный, как все кони светочей, был темен от пота. Он шел тяжелой рысью и уже не отзывался на плеть, лишь обиженно храпел и опускал голову ниже.

Над воротами, близкими и отчетливо обозначенными огнем, появились двое стражей. Они выслушали слова десятника охоты. Испуганно глянули на скалящих свои жуткие клыки краснокожих. Поспешно, резвым бегом, удалились.

Когда младший наследник фамилии Даннар выбрался на стену, кутаясь в теплый парадный плащ с меховым подбоем, гласень уже привел себя в порядок и стоял перед воротами лично:

– Большая охота. Немедленно открывайте!

– А где же ваш зрец… – вяло зевнул младший, пьяно наваливаясь на парапет. – Нету? Какого тварьего рыла меня подняли без причины? Э-э… то есть оторвали от дел?

– Там, – из подоспевшей кареты, обе створки дверец которой были настежь распахнуты, указал на стену тонкий палец зреца. – Покои женской половины. Отчетливо вижу…

Старик согнулся и обмяк.

Гласень отстраненно подумал: "А ведь его еще можно спасти". Само собой, если верить древним записям, которые ему вообще-то не полагалось читать. Зато появится, того и гляди, способ испробовать на практике тайные, смущающие ум, знания. Зрец того стоит: безупречный служитель, работал до последнего. Терять такого вдвойне не хочется.

Ворота уже ползли вверх. Поднимались резвыми рывками. В замке понимали, что охота идет всерьез. И уже догадывались, чем грозит любая задержка. Как говорится, шея одна, а топоров у эргрифа в запасе много.

– Всяческое содействие, о лучедар, – тонким сорванным голосом взвизгнул младший наследник фамилии и сполз на плиты, прячась за высокий парапет.

Его никто не слушал. В щель, пластаясь, скользнули краснокожие. Следом, пригибаясь, проникли их укротители, за ними светцы – меченосцы и лучники охраны. Затем вошел сам гласень, уже под высокий свод полностью распахнутых ворот. Возле плеча мелькнул сотник, удивительно резво для его сложения умчался вперед. Зарычал, вминая в стену местного стража. Выяснил искомое и побежал дальше. Новый рык.

– Нижние помещения, – уверенно приказал сотник, возникая из бокового коридора. – Одна здесь такая, красноголовая. Кормилица она. Все проверил, кого надо допросил. Дайте мне немного времени, о лучедар.


Рассвет еще нежился в темных подушках снеговых северных туч, а гласень уже вошел в искомый коридор. Впереди азартно визжали краснокожие. Нашли. Так они выражают лишь одно: жажду крови. Пока неполученной. Значит, жива? Неужели он все-таки справился?

Первый же взгляд избавил от тяжести сомнений. Женщина сопротивлялась отчаянно и умело, видно по разорванному в нескольких местах платью, по свежему шраму на загривке краснокожего и повисшей плетью лапе второго. Вампиры всегда отстаивают свою свободу до последней возможности. И стараются умереть, если нет надежды спастись бегством. Впрочем, против двух краснокожих не устоять никому. Прижали к стене, жадно дышат и визжат. Еще бы! Открытая рана на руке вампирши. Теплая кровь. Как не разорвали, даже удивительно.



По виду обычная женщина кип тридцати. Красивая. Загорелая до золотистого цвета кожа. Стройная точеная фигура. Глаза – характерные для ее расы, темные, в них едва различим зрачок. Длинные волосы каштанового цвета сеют блики огненной красноты даже теперь, в жалком блеклом свете пары свечей.

Гласень заинтересованно рассмотрел младенца, беззаботно агукающего и ползающего по кровати. Человеческий, нет сомнений. Хотя именно его зрец опознал как второго вампира – тоже нет сомнений. А все потому, что женщина пыталась напоить ребенка средством, которое и создает, если верить старым записям, внемлецов и зрецов. А еще целит недуги и закрывает раны.

Короткий взгляд на сотника. Превосходный, надежный исполнитель! Уже убрал из комнаты лишних людей. Выставил охрану снаружи, у дверей.

– Несите сюда зреца, бережно, – приказал гласень. – Где конвой?

– Прибыл, – без промедления отозвался сотник.

– Тогда приступайте.

Мягкие широкие браслеты из прочной кожи, усиленные снаружи сталью, закрыли руки женщины от запястья до локтя. На короткой цепи длиной всего-то в три толстых звена они при первой надобности могли крепиться к подобным браслетам конвоя: двух массивных стражей. По одному воину на каждую руку. И не просто стражи – евнухи, к тому же глухие. Сила обольщения вампира огромна. Но в данном случае вся пропадет впустую. Люди так давно знают своего врага, что научились защищаться. Впрочем, пока нужды в конвое, кажется, не возникло.

Зреца внесли и уложили на кровать, ребенка забрали. Еще пара мгновений – и в комнате остались лишь женщина, ее конвой, зрец, гласень и сотник.

– Как твое имя, чадо? – бледно улыбнулся служитель гармонии, устраиваясь в кресле и глядя на светца.

Он расслабился, позволив себе поверить в успех Большой охоты. Сразу навалилась усталость. Тяжелая, многодневная и мучительная. Задрожали руки, спина заныла и напряглась, напоминая о возрасте.

– Фарнор, – поклонился светец.

– Прекрасно. Я запомнил, можешь не сомневаться. Мы с тобой отлично сработали в паре, как полагаешь, Фарнор?

– О да, – негромко усмехнулась женщина, опережая ответ светца. – Такая победа! Сотня светцов, два выродка и полудохлый зрец справились с армией багровой мглы. Со мной, то есть.

Голос у вампирши оказался низким и приятным. Музыкальным. Старые записи предупреждают: они, древняя раса демона Ролла, ведают о гармонии звучания немало. И умеют использовать силу звука. Возможно, не хуже самого маэстро!

Женщина неспешно прошла к кровати, села у плеча зреца. Конвой не мешал. Их учили ни в чем не препятствовать пленнице, пока не получено иных указаний и тварь не пытается выйти из покоев, предназначенных для ее содержания, или убить себя.

Кровь по-прежнему сочилась из надреза на руке женщины, у самого сгиба локтя. Тварь повернула голову зреца и ловко нажала пальцами под челюстью, раскрывая его рот. Струйка потекла по бледным губам, и сотник дернулся, желая прекратить это издевательство. Женщина усмехнулась:

– Малышу Фарнору еще не объяснили, кто из нас настоящий вампир? Слушай же, чадо Адалора. Для меня ваша кровь – яд, обрекающий на безумие обращения. Для вас моя – источник дара зрецов и внемлецов, как вы их зовете. И еще эликсир долголетия. Последнее обстоятельство выяснилось не так давно. Вот тогда нас и стали ловить без счета, по сути – истреблять. Эргриф и просто грифы желали получить бессмертие. Ты знал это, служитель? Судя по выражению лица, нет… И что выдумал вместо правды? Наверное, приписал мне мечту стать грифьей.

– Замолчи, – тихо приказал гласень.

– А то что? – прищурилась женщина. – Я вам нужна живая и относительно здоровая.

– Для обращения – любая, – отрезал гласень. – Хоть с кожей, хоть…

– Не гожусь я для обращения, – почти весело сообщила женщина. – Иначе приняла бы куда более надежные меры, чтобы умереть вовремя. Сейчас очнется зрец и подтвердит. Во-первых, мне далеко за двести. Скорее всего уже поэтому я не переживу воздействие яда. Во-вторых, я так давно соседствую с вами, людьми, в вашей грязи, что подцепила паразитов. То есть совершенно точно не осилю обращение и погибну, что меня вполне устраивает. Усвоил, гласень?

Насмешливое спокойствие пленницы приводило в бешенство. Возможно, намеренно создаваемое звучанием ее голоса. Гласень понимал это, старался гасить влияние – и все же едва владел собой. Рядом тяжело дышал сотник. Дернулся вперед, на миг замер, давая время скомандовать "нельзя", и в тишине молчаливого согласия завершил движение, бросившее женщину назад, скрутившее ее судорогой боли. "Хорошо ударил, грамотно", – отметил гласень. Следов не будет.

– Узнает внемлец храма маэстро, – тихо, одними губами, прошептал пришедший в сознание зрец. – Не делайте так больше. Вы не понимаете, сколь высока ее ценность. Готовьте карету. Мы выезжаем немедленно.

– Вот и я о том же, – кое-как отдышалась женщина, села и снова усмехнулась. Все так же спокойно. – Не стоит ссориться и переходить к угрозам. Нам еще долго ехать вместе. И вам придется выдавать меня за знатную даму. Потому что вампиров теперь представляют несколько… иначе. А если кто не удивится внешности, значит, помнит про эликсир долголетия и положит всех своих воинов, чтобы заполучить меня. Сотни светцов Гармониума не хватит для охраны от жаждущих эликсира, текущего в моих жилах.

– Она права, – тихо подтвердил зрец.

Медленно сел на кровати, бледный, с жутковатыми серыми губами, измазанными кровью. Живой, вопреки всем стонам и страхам лекарей. И, кажется, с каждым мгновением все более крепкий и энергичный.

– Фарнор, – позвал зрец стража.

– Да, о провидец.

– Ты сознаешь, что следует молчать о тайном? Что все, сказанное в этой комнате, именно таково?

– Сознаю.

– Вот и молчи, пока язык цел, – резко и зло посоветовал зрец. – И руки держи на привязи, пока их не отрезали. Перед тобой благородная госпожа Даннар, уличенная в нарушении тайны наследования. Она пыталась родного сына сделать новым грифом. Не более того. Ясно ли?

– Полностью. Я буду хранить госпожу от бед… и не спущу с нее глаз.

– Умный мальчик, – отметила вампирша. – Зовите меня Арина Эрра Даннар. Это звучит достоверно. Вы позволите мне взять с собой некоторые вещи? Вот ту сумку. И дорожный платья, само собой.

Зрец кивнул, сотник вскинул на плечо объемистую сумку. Женщина прошла к сундуку и быстро набросала во вторую, похожую, несколько смен одежды. Отдала стражу и двинулась к двери. Впереди шел гласень, рядом, опираясь на руку одного из евнухов, зрец, возле него – вампирша. Замыкал группу Фарнор, нагруженный сумками.

Во внутреннем дворе замка уже кипела работа. Светцы бесцеремонно выкатили лучшую карету грифа, впрягли отборных свежих коней. Спорить никто не смел. Ворота-то открыли не сразу…

Управляющий замка едва стоял на ногах, его так и клонило вниз, к земле. Гласень усмехнулся. Не иначе, вчера поил наследника, а заодно и сам приложился. Сегодня страх мешается с мутным и тяжким похмельем, удваивая панику. Нет сомнения: он в мыслях своих уже видит занесенный топор столичного мастера пыточных дел. И вторая кара, грифский кнут, рядом, наготове. Потому что вернется повелитель и прознает, что творилось в его отсутствие. Полного отчета потребует. А полный отчет – он никогда не приводит к наградам, наоборот…

– Верные чада Адалора здесь обитают, – шептал плотный мужчина, жалко вздрагивая и задыхаясь. – Не сочтите…

– Истинно, – звучно, в полноте своих возможностей, раскрылся напевный голос гласеня, несравненного в речении слов служителя гармонии. – Ибо дано нам от первого дня звучание Гласа. И сказано: людей глубоко верующих бежит зло багровых теней. Сам Певец заслоняет их. Точно так же наш Адалор заслоняет каждую зиму багрянец мерзости проклятого Ролла. И очищает разум, и наполняет душу сиянием белого света пречистой истины. Нет скверны в сием доме.

– Глас Адалора милостив, – с явным облегчением вымолвил управляющий. Льстиво улыбнулся и передал гласеню тяжелый мешочек, звякнувший весьма определенно. – И чада его благодарны.

– Да пребудет с вами гармония, – воззвал гласень.

Пока он проповедовал, а управляющий старательно изобретал повод всучить мзду, вампирша устроилась в карете. Зрец занял место в своем кресле, перенесенном из прежнего экипажа. Сотник вскочил на свежего коня.

Гласень последним поднялся по ступеням, тотчас сложенным одним из слуг. Дверцы закрылись. Кучер щелкнул кнутом. Слаженно застучали копыта восьмерки коней, впряженных попарно.

– Гласень, а имя у тебя есть? – мирно и буднично уточнила вампирша. – Что мне, всю дорогу тебя обзывать голосящим молитвенную чушь?

– Ты, отродье, лишенное истинного…

– Нагиал его имя, – прервал отповедь зрец. – А мое – Ёрра. Я северянин, как ты понимаешь по речи.

– Меня вы, как и оговорено, будете звать Ариной. Вот и познакомились, – довольно отметила женщина. – Давайте так. Я дам обещание не делать попыток сбежать, а вы отправите в обоз этих глухих дурней-евнухов. С ними ехать тесно и вонюче. И потом: они выдают целиком мою природу тем, кто желает жить долго. Понимаете?

– Недопустимо… – охнул гласень.

– Не лжет. – Ёрра ехидно пропустил свою козлиную бороденку через кулак. – Да и бежать ей некуда. Кто примет женщину зимой, да еще в казенных браслетах со знаком Гармониума? Шубы у нее нет. Можно изъять и туфли, для уверенности. Насколько я знаю, к холоду отродья Ролла весьма равнодушны. В карете не замерзнет. Кинь мех под ноги для надежности, Нагиал. А глухие воняют, вот уж истина!

– Видел бы ты эти туфли, – вздохнула вампирша. – Так, одно название. Подошва да два ремня.

– Тогда сиди в них, – буркнул гласень, удивляясь себе. – И говори полную клятву. В звучании!

Женщина кивнула. Сосредоточенно прикрыла веки. И зашептала, запела, зазвенела голосом, отпущенным на волю. Как тут не поверить, что вампиры знают о гармонии не меньше, а то и больше, чем люди? Он учился звучанию – истинному голосу, убеждающему и не способному лгать, – три десятка кип. Но так сказать не может, хотя признан одним из лучших гласеней столицы.

Для настоящей проповеди ему приходится долго настраиваться, питаться особым образом два-три дня, беречь горло и отстраивать сознание. А тварь лишь прикрыла глаза и уже в полном голосе… Даже жалко, что с такими нельзя ужиться. Что коварство их и чернота души – безмерны.

Евнухи, освобожденные от охранного дела, охотно убрались в карету слуг. Им привычнее находиться там. А здесь – шевельнуться страшно! Да и охрана требует полной сосредоточенности. Вампирша довольно потянулась и подмигнула гласеню.

– А ну как обманула я вас?

– Звучание тебя предаст и парализует, – быстро отозвался гласень.

– Может, да. Но вдруг нет? Что знаете о звуках вы, люди? Мы пытались дать вам свое умение видеть и слышать прекрасное, чтобы смягчить ваши души. Но вы из гармонии создали глупую и никчемную религию. Духовную практику подменили ритуалами, лишенными сути и смысла. И превратили дар в оружие. Как обычно, впрочем…

Женщина тоскливо вздохнула и отвернулась к окну. Гласень чуть расслабился: бежать не собирается. По крайней мере, пока. Зря он копил в себе силу и готовил голос для приказа, спускающего взвод звучания ее клятвы.

Зрец повозился в своем кресле. Неуверенно обшарил подлокотники.

– Арина, я, пожалуй, пересяду к тебе, – как-то очень мирно и по-домашнему сообщил он. – Ну что я тут торчу, с прямой спиной и больной шеей?

– Опять кровушки вампирьей захотелось? – ласково уточнила женщина.

– Пока нет, – виновато отозвался зрец. – Но, по чести признаться, муторно мне. Сердце болит. Вся левая рука отнимается.


Вампирша покладисто кивнула. Встала, прошла к креслу и помогла зрецу подняться, довела до дивана. В карете, пусть и просторной, приходилось двигаться, пригибаясь, постоянно хватаясь за ручки и ремни. Кидало сильно, сытые свежие кони шли резвой рысью.

На диване зрец блаженно занялся собой. Подпихнул под спину две подушки, еще три сунул к стенке, устраивая руку. Снабдил опорой шею. Женщина помогала, кутая ноги в мех.

– Не так я представлял себе Большую охоту и ее последствия, – отметил зрец. – Прежде иначе было. Мы вас ловили, а вы старались умереть. Сильных и молодых обращали сразу. Старых везли в особых каретах, закрытых, с решетками. Выкачивали кровь, ослабляли. Ни разу ни один не согласился на клятву в звучании, ненарушаемую.

– Я бы тоже не согласилась, – мрачно ответила Арина. – В прежние времена. А теперь… Все утратило смысл. Я последняя. Вы – тоже последние. Без нашей крови у вас не станет истинного зрения и слуха. Все рухнет. Власть эргрифа падет, Гармониум лишится своего могущества. И вы скатитесь туда, откуда выползли пять веков назад, – в дикость. Стоит поступиться принципами, чтобы взглянуть на такое напоследок.

– Что за чушь! – встряхнулся гласень. И стал громко повторять то, что много раз сам слушал с усмешкой сомнения: – Мы победили в войне с вами. Устранили угрозу для человечества. Ваши краснокожие чудовищно опасны, и когда их не станет, мы лишь выиграем. Вы начали войну.

– Разве? Давай я расскажу тебе нашу версию истории.

– Попробуй, – согласился зрец, опережая отклик гласеня. – Всегда хотел узнать, что вы о нас думаете.


Арина откинулась на спинку дивана и чуть помолчала, готовясь исполнить обещание. Из-под опущенных век она наблюдала за своими спутниками. И думала. Ей требовалось любыми средствами влить кровь в уста хотя бы еще двоих, помимо зреца. И не простых воинов, а служителей. И еще, возможно, сотника…

Влить кровь, чтобы получить над ними частичный контроль, на полный в ее нынешнем состоянии рассчитывать не приходится. Старость, как говорят люди, не радость… Ей уже двести семьдесят пять зим. Или кип, как любят твердить люди. Впереди, будь время и обстоятельства иными, имелся бы еще полный век жизни. Но усталость накопилась прежде срока. Паразиты, которых она добровольно допустила в свой организм, лишали сна. Снижали полезность любой пищи и ее питательность. Донимали болями в области печени и желудка. Зато именно бессилие болезни даровало полную уверенность в том, что обратить ее невозможно. Гибель наступит мгновенно, едва ее вынудят попробовать отравленную кровь людей. И не будет ужасного перерождения, превращающего разумное существо в вечно голодную тварь, лишенную сознания. Покорную воле того, чья кровь первой попала в горло, – укротителя.

Конечно, лучше и правильнее было бы умереть. И не позориться, не тратить себя на общение с этими мерзкими отродьями "гармонии". С врагами – так проще и честнее. Порвать горло одному и свернуть шею второму. Это она успеет. Звучание, клятва без отмены, вступит в силу чуть позже.

Но нельзя. Если бы в карете ехали обои уцелевшие зрецы! Если бы она осознала их приближение раньше. Если бы…

Все сложилось так, как сложилось. Кто глух к первым шорохам напряжения, должен принять всю мощь внезапного для него обвала. Принять со смирением мудрости – и не роптать.

Главное она сделать успела. И пока все удается. Зрец сперва был плох, а потом неразбавленная теплая кровь его крепко подчинила. Не увидит. Она рядом, яркая и взрослая. А Шарим еще молод и не так отчетлив для поиска. Он ушел из замка одновременно с прибытием передового разъезда. Перерожденные, которых люди зовут краснокожими, не учуяли. Зрец был без сознания. Хорошо. Удачно. Главное – ей оказалось по силам убедить упрямца уйти!

Арина, а точнее леди Аэри, чуть дрогнула губами. Шарим, вся жизнь ее, весь свет. И боль. Так похож на отца! Тот был упрям и силен. Берег свою семью до последнего. Когда их в первый раз выследили люди, более века назад, он справился. Потом стал упорно искать пути спасения рода. Всей расы. Лорд обязан думать обо всех, таков его удел…

Во второй раз уйти оказалось намного труднее. Двадцать восемь зим назад, в ужасную метель темного сезона, имя которому в родном для леди языке – хомх. Багровая звезда по имени Ролл в это время безмерно далека и и свет ее теряется в свете белой, которую люди как раз именуют своим божеством, Адалором. Он одиноко сияет зимним днем, не согревая.

Аэри точно знала, в какой миг оборвалась струна жизни мужа, оставшегося у переправы задержать людей. И ничего не могла сделать. Только исполнить его волю. Уйти, затаиться, выбрать хорошее прикрытие, надежное и удобное, и наблюдать. Когда это задание доверили ей, о ребенке никто не знал. Даже сама она еще сомневалась. Шарим, унаследовавший имя отца и его упорный характер, родился в середине лета. К тому времени на всех просторах Дарлы оставалось не более дюжины представителей ее расы. Наблюдателей, как и она сама. И связных.

Можно гордиться: леди Аэри Эрр Эллог продержалась дольше всех. И до сих пор еще вполне способный к работе наблюдатель. Ее везут в столицу, куда иначе попасть невозможно – лишь сдавшись в плен. А попасть надо! Непонятно, что замышляют люди. Между тем намерение копится, гудит смутным голосом тревоги.

Теперь она все выяснит. Цена не имеет значения. Главное, пусть малыш Шарим справится и уйдет.

Сперва на побережье, он знает, как и куда. Потом отсидеться у рыбаков, дождаться погоды и убедиться, что нет слежки. Там относительно безопасно: всегда полно швали, нищих и изгоев. Новому человеку не удивятся.

А затем через море, в дикие земли, где нет людей. Пока нет. Надолго ли… Может, ее родичам хватит этой передышки, чтобы придумать способ выживания рядом с неуемно жадными соседями? Многочисленными и энергичными, вероломными и безжалостными. С настоящими людьми, одним словом. Впрочем, она, немолодая уже леди, не верит в успех. Увы… И оттого так быстро копится усталость. Безнадежность лишает сил. Нет у ее расы будущего. Нет. И прошлое – лучшее тому доказательство.

– Слушайте. Я начну с очень давних времен. Наш мир исконно был лишен гармонии. Два светила – это многовато… Белое, именуемое вами Адалором, – вполне мирное. Мы верим, что Дарла есть шар и что она кружит возле Адалора. А вот Ролл, несколько более далекий, но могучий… Хоть вы и утверждаете, что мы его дети, но сами мы так не считали никогда. Ролл наполняет лето безумием, будит злобу и туманит память. Он искажает то, что мы зовем полем мира. Иногда даже рвет. И саму землю рвет, и целиком мир уродует… Но нам важнее иные разрывы. Те, что словно расслаивают ткань мира. В прорехи проникают они. Пришлые.

– Не слышал ничего похожего. – Зрец обрадовался как ребенок. – Кто такие пришлые?

– Иногда демоны, – пожала плечами леди Аэри. – Иногда звери. По-разному. Порой прорывы создают намеренно. А иногда они случайны и для нас, и для тех, кто в них попадает из иного мира. Мы живем на этой земле исконно. Видели многих. Воевали с некоторыми. Тяжело, порой едва отстаивая свой дом. Но потом мы накопили мудрость, постепенно создали учение о гармонии. Оно позволило лечить наш мир. Не допускать появления разрывов. Жаль, мы освоили и усвоили учение в полной мере слишком поздно. Вы к тому моменту уже пришли.

– Что? – охнул гласень.

– Вы не родные миру Дарлы, – медленно и внятно сказала Аэри. – Но мы не стали убивать вас тогда, восемь с лишним сотен зим тому назад. Мы уничтожали лишь демонов, стремящихся разрушать все вокруг. И не покушались на жизнь прочих. Вот мех ориша. Этот зверь тоже пришел через разрыв. Задолго до вас пришел. Освоился здесь, прижился.

– Все это ложь, – решительно сообщил самому себе гласень. – Ты нас пытаешься запутать, коварная тварь.

– Зачем? Я просто рассказываю историю. Вы пришли и поселились там, к востоку от дальних гор, возле утреннего берега Дарлы. До сих пор помните это и без моих рассказов: именуете те земли исконными. Вы были дикими и наивными. Мы учили вас растить хлеб и ковать железо. Потом вы повзрослели и показали настоящий свой норов. Может, вы все же родня демонам? Долго копили силы, изучали нас, искали путь к победе в войне, о самой возможности которой мы не догадывались. Вы были коварны и безмерно жестоки. И, ты прав, вы победили. Только вот вопрос: что дальше? Скоро разрывы вновь начнут появляться, мы больше не поддерживаем поле мира в стабильном и гармоничном равновесии. Как вы будете воевать с демонами – настоящими, отнюдь не склонными жить в мире с вами? Более сильными, коварными и опасными, чем люди.

Вампирша грустно усмехнулась и замолчала. Глянула на зреца, недовольно покачала головой. Присела на пол и стала кормить печку углем. Спутника, назвавшегося Ёррой, знобило. Действие крови исчерпало себя, и теперь зрец расплачивался за перегрузку сознания во время одиночного поиска. Старался не показать, как ему плохо, но уже едва мог сидеть.

– Иди сюда, Нагиал, – позвала вампирша. – Его следует уложить и закутать. Жаль, трав нет. Хотя… У меня в сумке должны лежать кое-какие.

– Фарнор! – позвал гласень, чуть повысив голос.

Он не сомневался, что сотник рядом с каретой и не замедлит появиться. Так и есть: заглянул в малое окошко, чуть приоткрыв его. Выслушал распоряжение, кивнул. Минуту спустя сумка лежала на полу кареты.

– Надо было оставить здесь корзину того травника, – буркнул гласень самому себе.

– Да, зря я так погорячился, – покаянно вздохнул сотник, устраиваясь возле вампирши и пристально наблюдая за ее движениями. – Сам он жив, а склянки, почитай, все разбились. Плакал, недокормыш… Твердил, редкие настои погибли.

– Ты искал его? – удивился гласень.

– Да. Все же не отравитель, – смутился светец.

– Тогда поищи снова, раз коня и себя не жаль, – предложил гласень, щедро отсчитывая два десятка золотых монет из мешка, переданного управляющим замка. – Отдай плату за лечение. И рот заткни. Нечего ему лишнее болтать о служителях.

– Исполню, – оживился сотник.

Принял деньги и покинул карету. Частый перестук копыт его коня быстро удалился. Вампирша дрогнула бровью, выражая свое неоднозначное отношение к спутникам.

– Странные вы, люди. Сперва убиваете – потом платите. И даже искренне переживаете, не пострадал ли тот, кому сами же ломали кости. Никогда мне этого не понять.

– Что за травы? – резко перебил гласень.

– Сам смотри, нюхай. Эту зовете душень, ту – ладонец, вот такую – винь. От переутомления помогают, хороши для согрева и крепкого сна. Я сама выпью и тебе тоже советую. Мы все устали сегодня.

– Ладно, – неуверенно согласился гласень. – Пей первая.

– Вот и говорю – странные, – снова нахмурилась вампирша. – Для нашей расы и черная глань со спелыми плодами – не яд. Что же ты хочешь доказать, предлагая мне первую чашу?

– Себя успокаиваю, – отозвался гласень совсем уж нехотя. Однако на сей раз без раздражения. – Думаешь, вы менее странные, чем мы? Я каждый миг жду, когда ты станешь нам шеи сворачивать. Не спасет от тебя клятва, даже со звучанием, я уверен. Что тебя на самом деле сдерживает, а? Определенно, коварства в вас не меньше, чем в нас.

– Только цели и условия разные, – чуть погодя отозвалась женщина. – Готово, заварилась трава. Я оставлю еще порцию в котелочке, пусть томится.

Всего две капли крови из пальца, пораненного острым шипом ладонца, упали в котелочек. Леди Аэри чуть приметно улыбнулась. Для начала достаточно. Не стоит спешить. Ей не хватит сил на полноценный контроль – пока не хватит. Но дорога впереди длинная. А восстанавливаться быстро она умеет.

Главное – не делать ошибок. Не ломать в значительной мере фальшивого и слишком тонкого доверия, наметившегося между спутниками. Других исполнителей ей не найти. Надо воспитывать этих. Привыкать к ним, подстраиваться, искать прочную связь.

Хорошо бы напоить и сотника. Жаль, он не из грифов! Перспективного и сильного повелителя удалось бы вырастить при должном везении. Мудрого, крепкого, безмерно любимого подданными. И, когда это требуется, послушного.

Аэри допила взвар, сполоснула чашу и наполнила повторно. Бережно и терпеливо, по одному маленькому глоточку, с перерывами, напоила впавшего в беспамятство зреца. Укутала его поплотнее, поправила подушки.

– Трогательная забота, – задумчиво отметил гласень. – Смотрю и ужасаюсь. Мы везем в столицу слишком опасное существо, как я полагаю. Лучше тебя убить сейчас. Я убежден в своей правоте.

– Но не в своем праве, – добавила вампирша. – Пей и отдыхай. Вы, люди, редко решаетесь исполнить то, к чему призывает вас внутренний голос. Потому что не знаете, кто бубнит у вас в голове: Адалор, Ролл или собственное больное воображение. Давно, сто с лишним зим назад, я очень хотела воспитать хотя бы одного человека. Сделать подобным нам.

– В чем?


Гласень попробовал теплый настой и недовольно вздохнул – вкусно. И подозрительно. Все они ведут себя странно, слишком мягко по отношению к твари. Да и она не такая, какой представлялась. Лучше бы проклинала и угрожала. Отравить попыталась. Хотя бы гадостью напоила… Так нет – лечит.

Второй глоток Нагиал просмаковал медленно и с удовольствием, дав себе право отказаться от подозрительности всего на один день. Вампирша права: всем нужен отдых. Особенно ему. Проклятая охота вынудила проповедовать много раз в полный голос. Отряд нуждался в помощи и содействии самых разных людей, весьма влиятельных. И не особенно расположенных делиться. Потому что, верно сказала Арина, власть Гармониума уже ослабевает. Трудно скрыть, что на службе осталось всего-то шесть краснокожих. Что во всей стране сейчас один настоящий внемлец…

И что маэстро болен. А он, не самый честолюбивый из служителей, излишне пожилой и не создавший нужного числа связей – все же хотел бы примерить мантию бледного золота… Рассчитывал приблизиться к цели, проведя охоту. И теперь боится ее успешного итога сильнее, чем самой сокрушительной неудачи. Ему не хватит сил и влияния, чтобы сохранить Арину в своем храме. Ее отнимут и используют иные. Прежде казалось – пусть. Прежде, пока он не ведал, сколь много важного и ценного знают вампиры. И не верил, что эти тени Ролла способны делиться и учить. Все выглядело куда проще до встречи в замке Даннар. Найти, обратить, сдать в семивратный храм. Получить вознаграждение и оказаться замеченным высшей октавой служителей. Теми, кто изберет нового маэстро.

А как быть теперь? Как?

Пусть женщина во многом лжет. Но не во всем. Уже понятно, что долгая жизнь в результате приема крови – правда. Это подтверждает и исцеление зреца, и удивительная, непостижимая раньше продолжительность правления прежних эргрифов.

Не наградят его в столице. Тут бы выжить! Отнимут источник здоровья и долголетия, а самого добытчика – подальше от глаз. Лучше всего прямиком на досрочный суд Адалора. И его, и расторопного сотника. А может, и зреца…

Нагиал допил чашу. Приятный вкус. Терпко, пахнет цветами и явно приготовлено на меду. Проясняет рассудок, снимает избыток напряжения, избавляет от неуверенности. Он понимает, во что вовлечен, и не боится! Гласень покачал головой и подумал, что хорошо бы употребление питья осталось без серьезных последствий. Похоже на влияние. Он читал о подобном. Но как? Голос женщина не использует, он бы заметил. Обаяние свое, странное и сложное, держит в узде.

А все же ее жаль. Одна, последняя… Страшно подумать о подобном! Остаться единственным существом своей расы во всем мире – невыносимые, должно быть, по тяжести тоска и боль гнут плечи пленницы.

Гласень снял с вешалки запасной теплый плащ и отдал женщине. Повторил свой вопрос:

– В чем могут люди быть подобны вампирам?

Арина благодарно кивнула, укуталась в плащ, устроилась прямо на полу, загрузив углем печурку. Прикрыла веки и сонно, почти без выражения, ответила на заданный вопрос о схожести и различии людей и вампиров.

– Те, кого у нас звали лордами, управляли всем нашим обществом. Они долго учились сочетать собственную личность и опыт других – внешний, накопленный ранее. К двумстам зимам лорды обычно соединяли в полной мере дар гласеня, зреца и маэстро, как вы их называете. То есть видели важное для всех, слышали советы высших и умели находить баланс, гармонию, управляя подданными. Мне казалось, люди способны на нечто подобное. Правда, отец твердил, что и без того от вас слишком много бед…

– Они что, лишались врожденного слуха, зрения и разума? – охнул гласень.

– Нет, конечно. Я не знаю, почему вы уродуете своих одаренных. Скорее всего, чтобы ускорить процесс и сузить коридор возможностей, – зевнула Аэри. – Зрец, если он настоящий, видит мир вдвое ярче. И платит за это лишь своим временем, истраченным на самосовершенствование. Многими зимами труда, а никак не жалкими часами физической боли. Спи, достойный служитель Нагиал. Отдыхай. Для вас, людей, вредно и непривычно так тесно набивать голову мыслями. Вы болеете от нового. Сильно болеете. Иногда смертельно. А я не хочу никому вредить.

Гласень закрыл глаза и ощутил, что без усилия, сразу, погружается в добрый теплый сон. Целительный, подобный летнему озеру, серебряному в лучах Адалора. Чистому и глубокому.

Леди Аэри Эрр Эллог тоже расслабилась и дышала ровно. Ощущала себя водой, медленно охватывающей, омывающей грязное и спутанное сознание гласеня. Не особенно хороший человек. Но и не худший из них. Еще не миновал ту грань, не опустился до илистого дна, откуда не вытащить. Для подонков свет становится недосягаем. Этот – пока еще не таков, он колеблется. Смешно! Почти стар по человечьему счету зим – и не нашел себя, не выбрал линию поведения. Истину, способную стать для него главной. Помнит обиды, хранит остатки мечтаний о славе, искренне – вот редкость-то! – верит в Адалора. До сих пор читает проповеди с неподдельным рвением. Жаль, по возрасту немного не то – мог бы стать маэстро… Впрочем, отчего не попробовать? Зим десять она способна вернуть этому Нагиалу.

В конце концов, остаток своих дней – и едва ли их будет много – придется провести среди людей. Значит, надо постараться сформировать себе нужный их круг.

Это трудно. Невыносимо трудно. Но вампиры уже давно живут, не ведая радости и надежды.

Озеро древнего и глубокого сознания леди темно от грусти и боли. Но по-прежнему исполнено силы. Два-три человека могут жить на его берегу, купаться в водах и пить из родников знания, не создавая проблем. Конечно, набор не идеальный. Имеется неглупый и умеющий убеждать, чуткий и готовый видеть. Нет еще одного. Определенно, требуется тот, кто способен действовать.

Карета скрипела новенькими кожаными ремнями, стучала по камням большими колесами. Двигались на север. К столице, куда пока им всем не следует спешить. Поэтому леди Аэри позволила себе лишь короткий сон в полчаса, не более.

И со стоном села на полу, кутаясь в плащ. Омывать сознание людей почти так же опасно, как пить их кровь. Слишком много грязи и неорганизованности. Ничего, она опытная и справится.

Леди допила настой, заела его парой ложек меда. Довольно улыбнулась – уже лучше. И слегка стукнула в оконце.

– Что надо? – тихо спросил сотник, приоткрыв узкую щель малой створки.

– Зрец плох, – честно сообщила вампирша. – Привал бы сделать. Ему нужна нормальная кровать, домашнее тепло и хороший травник. Дней на пять самое меньшее.

– Позор, слушаю врага, – скривился Фарнор. – Твое счастье, тварь ты эдакая, что тучи на горизонте, вон, глянь, премерзкие. Того и гляди, всерьез навалится снег. Мокрый южный снег. И увязнем мы… – Мужчина резко махнул рукой, отгоняя слова, слишком уж определенные и недостойные слуха служителей, сидящих в карете. – В общем, сам не без ума. В пяти верстах отсюда имеется деревушка. Нет там ни грифских стражей, ни местных служителей. Тихо, бедно и уютно. К ужину доберемся.

– А где ты сотню свою разместишь? – удивилась вампирша.

– Да какая сотня, – еще энергичнее отмахнулся светец. – Две дюжины отослали с младшим зрецом в столицу, уже давно. Еще пятерых позже, с сообщениями. Семеро слегли с кашлем, двоих кони лягнули, один…

– Я почти готова поверить, что вампиры умеют сглазить удачу, – тихо рассмеялась Аэри. – Досталось вам, охотничкам.

– В общем, сорок человек нас. Поместимся. – Сотник хмуро глянул на пленницу. – И учти, сбежать я тебе не дам. Даже если останусь один. Закрывай оконце, не студи карету.

Леди послушно прикрыла обитую кожей резную деревянную створку. Довольно поправила волосы. Вот и третий. Занятная может получиться подборка. В чем-то уникальная. За последние две сотни зим ни один вампир из числа лордов не подбирался так близко к подходящему материалу. Жаль, нет на этом берегу второго взрослого опытного лорда! Вдвоем бы они обработали набор до чистовой шлифовки.

Пока же надо готовиться к большому делу. Запасать отмеченные кровью листья трав. Структурировать воду во фляге гласеня. И врастать в них. Врастать – всерьез, всей душой.

Глава 2

ПОБЕГ

Когда мама сказала, что следует уходить, он не поверил своим ушам.

Потому что давно решил: не бросит ее, не позволит прикрывать его спину, рискуя собой. Он мужчина и он должен бороться. Так и сказал. Аэри Эрр Эллог смеялась недолго, но искренне.

– Шарим, ты всего лишь ребенок. И ты исполнишь волю леди, даже не желая того.

– Ты моя мама, а не леди. Я не уйду.

– Конечно, не уйдешь, – отозвалась мама, быстро собирая в маленькую сумку пищу, деньги и документы. – Придется бежать во весь дух. У меня нет связи с дальним берегом уже три зимы. Я готовилась отослать тебя летом. Мы здесь работаем, а не развлекаемся. Хотя ты, мамкин защитник, предпочитаешь второе.

– Мам…

– А кто всем наследникам грифа носы свернул? – возмутилась леди. – Я устала их лечить и морочить, чистя память. И потом, ты выглядишь не старше человечьих пятнадцати. Что ты делал вчера на верхнем уровне галереи, мерзкий мальчишка? Ты ухлестываешь за женами грифа. Не спорь. Как нас еще не обнаружили до сих пор, ума не приложу.

– Я не хуже взрослых лордов умею искажать облик, – надулся Шарим. – И кстати, за кем мне ухаживать, если других девушек, наших, нигде рядом нет? Мам, да хватит собирать документы, не уйду я! Буду драться.

– А ты умеешь? – поинтересовалась леди, доставая из сундука длинный кинжал и передавая сыну. – Все, управилась. Садись. У нас еще пять минут. Слушай. Ты сейчас выберешься на внешнюю стену, по веревке…

– Не я, а ты!

Леди тяжело вздохнула, выпрямилась и очень серьезно глянула на сына. Подняла правую руку, тыльной стороной ладони коснулась своего лба. Левую вытянула вперед. Шарим обреченно прикусил губу.

– Именем леди и кровью рода я приказываю тебе исполнить волю мою.

– Так будет, Аэри Эрр Эллог, – выговорили непослушные губы, хотя он закусывал их до боли, мешая ответу на клятву. – Прикажите, и я исполню.

– Ты отправишься на побережье, дождешься безопасного момента. Учтешь погоду. Добудешь лодку и припасы. Отправишься на запад, через море. И ты не обретешь свободу воли, пока не передашь документы своему старшему брату или иному лорду дальнего берега.

– Так будет, леди Аэри Эрр Эллог. – Он плакал, но губы по-прежнему слушались голоса крови, а не собственной воли, сжавшейся в ничтожный узелок отчаяния.

– Прости меня. – Мама устало присела на край кровати. – Иного выхода нет. Ты не сладишь с людьми. Ты слишком молод, тебя используют и обратят. А я… Я исполнила все, что подобает леди. Вырастила детей, проводила свою расу в путь и обезопасила ее исход. Я понимаю твою боль. Мне было так же тяжело, когда твой отец отослал меня против моей воли и остался там, на переправе, двадцать восемь зим назад. Нет, мне было хуже. Я знала, что он умрет. А ты должен верить: я выживу. По крайней мере, еще поборюсь за это. Ну, не стой. Беги. Пора.

И он побежал. Кровь, дар и проклятие вампира, не позволяла нарушить приказ. Теперь она вынуждала не просто исполнять его, но исполнять наилучшим образом, задействуя все знания, все силы. Их не так уж мало. Он – Шарим Эрр Данга. Дважды лорд. По линии матери и по линии отца. Редкое сочетание, могущественное. И мама наверняка права. Старшему брату теперь сто сорок шесть зим. Очень возможно, что именно он лорд в новом мире вампиров по ту сторону моря. Хотя там-то никто не зовет их вампирами, это слово – человеческое изобретение.

Пока где-то глубоко в голове блуждали посторонние мысли, тело и сознание действовали. Шарим выбрался во внешние галереи, нашел неохраняемый участок стены, отследил передвижения передовых воинов Большой охоты там, на ведущей к замку дороге.

Мрачно сплюнул, различив вдали двух обращенных. Мама говорила: бывает так, что обстоятельства сильнее тебя. Но все же не настолько! Позволить людям влить тебе в горло кровь и сделать этим… Почему они не умерли? Может, были трусливы. Или плохо тренировались. Не предвидели ход боя. И вот итог. Служат людям, как шавки. Мама никогда не позволит обстоятельствам так изуродовать свою судьбу.

Шарим скользнул по веревке вниз, беззвучно и стремительно канул в темноту у изгиба стены. Приземлился на два камня, не оставляя следов. Дернул тонкую бечеву, развязывая узел на веревке. Сосредоточенно и стремительно собрал падающую веревку в аккуратную бухту, не дав ей коснуться слежавшейся травы у подножья стен. Одиночные блестки снега и бляшки льдинок остались непотревоженными. Никаких следов! Таков приказ леди.

Юноша запрыгал по камням, удаляясь от замка. Он давно наметил несколько десятков троп для отступления. Тренировался, проходя их в самое трудное время. Зимой, когда ночной дождь покрывал тропу коростой глянцевого скользкого ледка, а беспросветная ночь ослепляла даже его, остроглазого, как и подобает вампиру. Летом, не срывая ни единого клока густой поросли мха. Под взглядами людей на стене, ясным днем, ловко прячась за каждым малым кустом или холмиком…

Теперь наука пригодилась. Он мчался, не раздумывая и не вглядываясь. Поднял из памяти нужное – и использовал сполна.

Склон стек в лощину, от ее дна вверх выгнулась новая спина горы. Их немало еще будет до берега. Придется двигаться напрямик, так быстрее. К тому же люди не ходят напрямик, их тропы огибают кручи. Есть прелесть в упоительном беге на пределе сил. Мышцы прогреваются, связки обретают полноту гибкости, дыхание выравнивается, кровь звенит, он слышит ее ток, наполненный азартом.

Если бы люди могли теперь увидеть бегущего Шарима, они поразились бы его истиной внешности. Кожа обрела свое настоящее, мягко подсвеченное сияние золота. Глаза налились мраком, волосы из каштановых превратились в багровые, очень темные, отливающие даже синевой. Воистину, когда вампир не маскируется, он ничуть не похож на человека.

Достигнув кромки прибоя, юноша удовлетворенно улыбнулся. Первая часть дела закончена. Любая погоня по следу, даже если она есть, займет пять дней. Чего еще ждать от людей, с их-то жалкими возможностями? Только внезапного удара в спину, как обычно, – так говорила мама. Шарим кивнул, принимая мелькнувшие в сознании слова как предупреждение: "Не становись беспечным!" Сел, решительно скинул с плеча сумку. Пора маскироваться. Менять внешность, обдумывать детали легенды для поселка рыбаков. Выбираться на дорогу и снова двигаться.

Юноша глотнул из фляги маминого домашнего медового взвара. С проснувшимся отчаянием глянул вверх. Утро моет серые окна неба… И там, в замке, все уже закончилось. Маму поймали. Она позволила себя схватить, чтобы сын беспрепятственно ушел. Наверняка еще придумала какую-нибудь ловкую комбинацию. Например, подсунула охотничкам ребенка, испившего крови, вместо второго вампира.

Главное – жива. Сердце вещает безошибочно. Кровь – тем более. Мама жива и даже не пострадала.

Шарим недовольно пощупал ткань рукава своей куртки. Типичная одежда для слуги дома Даннар, такую он обычно носил в последние зимы. Удобная, открывающая все двери – там, в замке, и возле него. Делала невидимкой: кому покажется приметным да еще и подозрительным сын конюха или молочника? Да ровным счетом никому. Бегает на посылках, суетится, усердствует…

Родовой замок удаляется с каждым шагом, значит, потребуется иной наряд. Попроще, победнее. Он сын изгоя – начал Шарим строить обстоятельства для пересказа новым знакомым. Усмехнулся: ужасная доля, сгибающая спину и наполняющая речь жалобами и желчной завистью к окружающим. Итак, сын изгоя… никчемный отпрыск преступника.

– Само собой, мама все скрывала, – прикидывал и пробовал тон Шарим, выбирая себе дорожную палку поудобнее. С надрывом вздохнул: следует обязательно упомянуть, как внезапно и шумно обнаружился материн позор, как их грубо выгнали из села.

С горя мама умерла… Вампир вздрогнул и жестом утреннего приветствия Адалору отогнал ужасную небыль, пусть и удобную. Такого он не скажет. Нет! Мама, само собой, жива. Ее приняли на хорошее место в богатом доме. И пришлось взрослому сыну избрать одинокий удел, избавив родительницу от обузы. Гораздо лучше: и пожалеют, и похвалят. Что деньги у прохожих людишек без спросу взял, тоже не вредно добавить. Богатый изгой – он куда нужнее рыбацкой деревушке, чем нищий. Пятнадцать монет – самый подходящий размер состояния. Как раз на лодку и на взнос в артель.

Поверят. Еще и вспомнят с искренней печалью. Мол, первым же штормом унесло неумеху в море, жаль… то есть пожалеют лодку. И порадуются, что приняли сполна залог за право остаться зимовать, что стребовали вперед оплату за старое дырявое корыто с гнилым парусом.

Шарим задумчиво глянул на серое холодное море, смыкающееся у незримого горизонта с пасмурным небом. Надо переодеться и пополнить припасы. Срочно. Значит, либо дурить кому-то голову теперь же, близ замка, спешно лепить маскировку, навлекая на себя риск быть обнаруженным зрецом, или… Либо рискнуть, но несколько иначе.

До аккуратного домика, спрятавшегося в складках холмов, юноша добрался, когда белесый тусклый Адалор кое-как пробился сквозь облачность и повис у горизонта, косматый, меховой, промерзший. Шарим поправил воротник, резко выдохнул и постучал в низкую дверь. Верить людям способен только глупец. Значит, он именно таков.

Зря мама твердила про верхние галереи и шашни с женами грифа. Не нужны ему эти куры, глупые и крикливые. Попал он впервые на ярус жен пару зим назад. Бегом примчался, ощутив чье-то отчаяние, такое огромное и окончательное, что не откликнуться показалось невозможно. Излучала боль новая невеста грифа, привезенная в замок накануне. Шарим привычно справился с хитрым, по мнению людей, замком на двери, скользнул в покои и осмотрелся.

Хорошенькая девчонка, совсем молоденькая, на вид зим пятнадцати самое большее. Стоит, вцепившись в узорную ковку решетки цветочного подоконника, молча смотрит во двор. Если бы плакала или билась в истерике, он бы, пожалуй, ушел. Не страшно: привыкнет, это обычная реакция на новое место и незнакомую обстановку. Многие сперва пугаются, а позже приходят к мысли, что им повезло. Выбор-то у знатной девицы не особенно велик: за грифа или одного из его вассалов. Так или иначе – неизбежно по сговору родителей, как требует человечий обычай. Слезы – его продолжение. Своеобразная дань традиции. Способ выторговать наилучшие возможные условия. Признак капризного норова. Много разных вариантов.

Другое дело, когда принимают свою судьбу так: молча, сосредоточенно и спокойно. Это настоящее отчаяние. И результат его окажется непредсказуем и, весьма вероятно, страшен. Сейчас откроет сворки окошка и сиганет вниз, с высоты третьего яруса, на каменные плиты. Запросто.

– С чем пришел? – не оборачиваясь, уточнила невеста грифа, когда Шарим позволил ей услышать свое присутствие – чуть шевельнул дверь и пару раз шаркнул ногами.

– Плохо тебе, вот и переживаю, – честно признался вампир.

– Отчего же? – усмехнулась невеста. – Такая честь! Из ничтожного рода – и сразу в высшую знать. Теперь мы уважаемые люди. Отец устроился в городе, брат по службе продвинулся, сестра от женихов с трудом отбивается, выбирает самого подходящего. Так что иди. Ничего глупого я не сделаю, напрасно за мной следят. Не могу ведь я испортить жизнь родным.

– А себе?

– Говорят, грифу быстро надоедают жены, – с надеждой сказала девушка и обернулась. Ее лицо дрогнуло жалко и испуганно. – Еще я слышала, фамилия Даннар многочисленна и все ее представители навещают аориум. У нас на севере иначе заведено было. Хоть для знатных фамилий обычные, то есть настоящие семьи запретили, но это лишь для виду. Живем, как жили исконно.

– Чему же радуются твои родные?

– Не радуются, а пользуются, – сухо поправила невеста. – Отец провинился перед служителями гармонии. Он чуть не стал изгоем. К счастью, нас приняли в землях Даннар. Я – плата за вассальный договор. Иди и передай: не буду я делать глупостей. И очень постараюсь улыбаться. Здесь… красиво.

Шарим нахмурился, пытаясь отыскать какой-то выход из неприятной ситуации. Дела людей его не касаются, пока ничем не угрожают безопасности и тайне присутствия в замке. Так мама говорит. Ей проще, она жила в обществе родичей. Он же никого, кроме людей, от рождения не видел. С ними рос, с ними и дружил, и враждовал.

Как тут не вмешаться? Девочку-то жалко.

– А если тебя укусит змея? – задумчиво предположил Шарим. – Договор исполнен, ты здесь. Никто не пострадает. Управляющий даже вынужден будет доплатить твоим родным за недосмотр.

– Хорошо бы. Но где я раздобуду змею, да еще и ядовитую? – расстроилась невеста.

Отошла от окна и села в кресло, с некоторым сомнением рассматривая назойливого собеседника – загорелого недоросля с неровно обрезанными рыжеватыми волосами. Взгляд хитрый, с прищуром. Одежда потрепанная, непонятная. То ли из конюших, то ли из дворни… Как такому верить? И как не верить, ведь больше она решительно никому не нужна.

Шарим тоже пригляделся к невесте внимательнее. И счел, что дела ее плохи. Типичная полукровка. Мама, наверное, брогримская северянка, для них характерны такие замечательные ясные глаза – крупные, серо-зеленые. А папа, надо полагать, из так называемых исконных срединных земель. Вероятнее всего из Шэльса, поскольку Загорье людей не выдает ни Гармониуму, ни даже эргрифу. Там свои законы и свой суд, мама Аэри не раз рассказывала.

Этой семье повезло меньше, вот они и расплатились за вновь обретенный покой, как пришлось… Обычным на юге способом. Личико у девушки чистенькое, светленькое. Волосы густые и длинные, золотистые. Вывод прост: всем она очень понравится. И как сможет пережить всеобщее грубое и требовательное внимание – непонятно.

– Как тебя зовут?

– Эдда.

– Меня тут кличут Шарлем. Слушай внимательно. Сегодня старшего грифа в замке нет. Еще дней десять не будет, наверняка. Прекрати хмуриться и вздыхать и постарайся выглядеть довольной, даже веселой. Многие плачут или дичатся, а потом привыкают, так что тебе поверят. И, доверяя, разрешат гулять в парке, даже выезжать во внешние охотничьи угодья. Поняла?

– Да. Зачем мне парк?

– Там тебя укусит змея, – подмигнул Шарим. – Все признаки отравления я организую. Умрешь, так сказать. Потом я тебя вытащу из склепа и устрою жить здесь, на побережье. У пастухов или у травника. Мне пора, два дня даю на размышление. Подумай как следует. Там, вне замка, мягко говоря, жизнь трудна. И назад дороги не будет.

– Хорошо бы, – вздохнула девушка. – Страшно здесь. Я себя вещью чувствую.

– Дорогой вещью! – уточнил Шарим. – Думай. И мне действительно пора.

– Но разве дверь не запирается? – запоздало удивилась Эдда.

– Я закрою, – согласился вампир. – Ты очень предусмотрительная.

На следующий день он снова пробрался в комнату Эдды. Дождался тихого послеполуденного часа, когда служанки моют посуду после позднего завтрака грифских жен, а заодно перемывают косточки самим женам и всей фамилии Даннар. Вскрыл замок и долго болтал с самой упрямой невестой правителя.

– Ты не умеешь доить коров, – полушутливо уверял Шарим. – У тебя начнет зверски болеть спина. Ты понимаешь, что такое прополка огорода?

– У нас был огород, – с тоской вздыхала Эдда. – Моя семья никогда не жила богато, Шарль. Мне странно просыпаться около полудня и бездельничать до самого заката. А потом полночи сидеть и сплетничать с другими женщинами, живущими тут. Я все понимаю. И про работу, и про бедность, и про отказ от имени. Только здесь я все равно умру.

– От упрямства, – предположил вампир.

– Можешь так считать, – согласилась Эдда. – А зачем ты мне помогаешь? Я тебе нравлюсь? Не хотелось бы сбежать из одного курятника, чтобы попасть в другой.

– Курятника? – восхитился юноша.

– На севере аориумы иначе не зовут. В грифстве Рёссер пять кип дней назад сожгли замок, едва господин рискнул устроить себе курятник. Потом понаехали дознаватели из столицы, от эргрифа и из семивратного Гармониума. Выясняли, что да как. Только никто им ничего не сказал. А по осени еще один замок сгорел. Случайность.

– И снова обошлось?

– Прежний маэстро был умным человеком, как говорила моя тетушка. Он издал тайный приказ: не мешать всем, кто ниже грифа, жить по их разумению. Вот мы и живем. Дурно то, что нынешний высший служитель Адалора совсем озверел, лютует. На севере уже в голос твердят: не человек он, а самая что ни есть тварь. Упырь.

– Вампир, – поправил Шарим.

– Упырь, – зло прищурилась Эдда. – Своим жить не дает. Злоба его душит. На весь свет, вот так. Он багровому Роллу продался. И эргриф продался. Вампира я в жизни ни разу не видела. Все беды – от людей. Знаешь, я думаю, скоро север откажется от руки эргрифа.

– Вот так новости, – удивился Шарим. – Я знаю, что юг не больше доволен этими… курятниками. Двух или трех жен здесь и прежде брали. Традиции, знаешь ли. Но никому не нравится передавать власть невесть чьим детям. Равно не желают допускать в аориумы и нищих родичей. Старый гриф Даннар прошлой зимой по пьяному делу ужасно ругался, зло и шумно, все слышали. Кричал, что оба его наследника – подставные. Выкормыши служителей. Он метку ставил на руку младенцам. А у взрослых ее нет…

Поделившись сплетнями, заговорщики некоторое время сидели молча, обдумывая услышанное. Шарим заинтересованно прикидывал вероятность раскола страны. Пытался понять, что это изменит для его расы. Эдда терпеливо ждала.

– Зачем ты мне помогаешь? – напомнила она свой вопрос. – И как узнал, что мне тут плохо?

– Я догадливый, – отделался шуткой Шарим. – У меня есть приятель. Он травник, хороший. Живет со старой матушкой и двумя младшими братьями. Им нужна хозяйка. Я тебя найму, скажем так, в платные сестры. На всю ближайшую кипу. Заплачу пять золотых монет. Следует дом привести в порядок, всех обучить нормальным манерам, одеть по-людски. И осенью женить моего приятеля. Девушка на примете имеется, но сам он никогда не решится.

– Глупость несусветная, – пожала плечами Эдда. – В чем твой интерес?

– Двумя несчастными в грифстве станет меньше, буду спать спокойно. А то голова ноет от ваших страданий.

Эдда как-то странно посмотрела на собеседника. Задумалась еще крепче. Оглянулась на приоткрытое окно, выходящее в ненавистный двор.

– И что дальше?

– Брат, хоть и платный, у тебя будет, – предположил Шарим. – Ты очень симпатичная. Присмотрите толкового парня, родители договорятся. Или ты вообще против семейной жизни?

– С тобой я как расплачусь? – рассердилась Эдда.

– Понятия не имею, – растерялся вампир. – Мне вроде ничего не надо. Знаешь, давай так. Если потребуется помощь – приду и скажу. К тебе загляну к первой.

– Хорошо, – будто бы успокоилась Эдда. – Шарль, все звучит так глупо, что я уже ни в чем не сомневаюсь. Если бы ты работал на одного из вассалов грифа, то вел бы себя иначе. Точно.

На том и порешили. Восемь дней спустя Эдду уже хоронили. Без шума и особых почестей. Родителям управляющий выдал немалые деньги и просил молчать о несчастье. Шутка ли! Он не уберег невесту грифа. Одна надежда: хозяин ее не видел. Надо описать как дурнушку или хотя бы посредственность. Ревнивые жены повелителя, разумеется, охотно в этом помогут…

Эдда проснулась в хижине травника. Она, само собой, понятия не имела, что яд был настоящий, лишь слегка ослабленный. И что лечили ее вампирьим способом. Сама леди Аэри старалась, предварительно излупив сына, устроившего такой переполох.

– Никто меня не ищет? – спросила Эдда, едва открыв глаза.

– Никто, – все еще сердито отозвалась Аэри. – Глупая девчонка! Кого ты взялась слушать? Он же недоросль. Все следовало делать тоньше и аккуратнее.

– Так ведь удалось, – вступилась за приятеля Эдда.

– Ты едва выжила! Я ему покажу, как следует рассчитывать пропорции для ядов. На примерах покажу… К тому же нельзя просто взять и устроиться в чужом доме! Следует объяснить каждому жителю этих мест, откуда ты взялась. Иначе до замка дойдет слух, и все станет очень плохо.

– Управляющий, наверное, уже искал виноватого, – поежилась Эдда.

– Ходит до сих пор, как незрелое яблоко, – хихикнул Шарим. – Сопливый, кислый и зеленый.

Шутка понравилась и Эдде, и даже маме. Леди Аэри сама продумала историю Эдды. Мол, ехала с севера, заболела, травник спас. Чудесное спасение, ясное дело, состоится нескоро, через два десятка дней, а то и позже, предупредила вампирша. До этого Эдду должны увидеть в одном из поселков, затем и в ближнем городке, больную, бредущую с севера по тракту. Потом к ней вызовут травника и так далее, план получился подробный. Шарим, виновник непродуманности первого плана, все ноги сбил, исправляя свои ошибки. Ближе к зиме Эдда обитала у травника с полным правом. О ней знали и не удивлялись новому человеку. Девушка прожила в хижине зиму и все лето. Женила "брата", устроив дело весьма ловко и грамотно. Почти сразу подобрала себе пару, очень довольная такой самостоятельностью.

И вот уже который день хозяйничает в доме мужа. Небольшом, уютном. И коров доит, и на спину не жалуется. Утро только начинается, а у нее все дела переделаны.

– Шарль! – обрадовалась гостю Эдда, едва рассмотрев его в дверях. – Как хорошо, ты с осени не заглядывал, я соскучилась. Последние дни вовсе на душе неспокойно.

– Попрощаться пришел, – смутился вампир. – Ухожу я. Совсем.

– С госпожой Ариной все хорошо? – побледнела Эдда, падая на лавку. – Не пугай меня. Я и так за вас постоянно боюсь. Вдруг что…

– Вдруг – что? – поразился Шарим.

– Мы две зимы знакомы, – усмехнулась Эдда. – И я не самая глупая курица на свете. Я давно догадалась. И про тебя, и про твою маму. Сюда садись, не стой столбом. Стаскивай куртку, мокрая. Душегрейку надень. Завтрак вот, уже на столе. Одежду я тебе подберу, это быстро. Да не молчи! Что с госпожой?

– О чем догадалась? – тупо уточнил Шарим.

– Вы не люди, – буднично сообщила Эдда, решительно вытряхивая из сундука вещи мужа. – Тебе как, поаккуратнее или победнее?

– Победнее, – рассеянно кивнул вампир. – Что же получается… Ты знаешь, два грифских отпрыска догадываются, это наверняка. Старый гриф, я поклясться готов, с мамой знаком с юности. И никто не сообщил служителям?..

Шарим смолк и принялся уничтожать завтрак. Быстро и жадно. После бега хотелось подкрепиться. Да и новость, как говорится, полезно заесть.

Эдда выбрала вещи, сложила на лавке. Села рядом с гостем и молча дождалась, когда от допьет травяной взвар.

– Что с твоей мамой? Она жива?

– Да. Ее увезли в столицу.

– Кто на вас показал?

– Была охота, зрец нас заметил.

– Плохо. Теперь не выкрасть ее, не спасти так запросто.

– Она запретила. Сказала, я должен исполнить поручение. Эдда, объясни, почему ты не считаешь меня этим… упырем? – окончательно разозлился Шарим. – Тебе следовало бы за вилами сбегать. Каждый гласень твердит, что мы кровопийцы. Люди верят.

– Пока гласени поют во весь голос, им точно верят, – отмахнулась Эдда. – А потом живут своим умом. И травник знает о вас, и его родные. Шарль, твою маму очень уважают. Она стольким людям помогла! Ты не переживай, все устроится, я так чувствую. Если соберешься возвращаться, имей в виду: у тебя здесь дом. И сестра Эдда. Скоро будет еще и племянник.

Шарим проглотил теплый комок и кивнул. На подобное он никак не рассчитывал. Нахмурился, деловито и заинтересованно глянул на Эдду. Отстегнул от пояса флягу с медовым отваром. Задумчиво взболтал.

– А травнику нашему плохо. Я чувствую. То ли побили его, то ли еще какая напасть.

– Мы с мужем соберемся и поедем проведать их дом, сегодня же, – пообещала Эдда.

– Передай. Пусть пьет по глоточку, каждый день.

Чувствуя себя окончательно глупо, Шарим расковырял ранку на руке и сцедил во флягу немного крови. Две зимы он усердно избегал фраз типа "у вас, людей", изобретал объяснения, отчего не взрослеет, пытался сохранить постоянство облика…

Все зря. Можно было столькому полезному научить!

– Выходит, это мы кровопийцы, – грустно отметила Эдда. – Примерно так я и думала. Никогда эргриф и маэстро не станут ретиво искоренять зло, если в том нет личной выгоды. Ваша кровь лечит?

– Все не так просто, – виновато скомкал ответ Шарим. – Кровь для нас – почти божество. Она и память, и сила, и советчик. Иногда, хуже того, темница и конвой. Мама мне приказала уйти, и я не смог ослушаться. Для вас наша кровь – лекарство и даже способ продлить жизнь. Она будит дар зрецов и внемлецов. Длинный разговор, Эдда. А я, скрытный недотепа, истратил две зимы впустую на никчемные тайны.

– Ты меня спас. А доверие – оно возникает не сразу, – вздохнула Эдда и осторожно погладила волосы Шарима. – Я вижу, тебе пора. Переодевайся. Пойду соберу в дорогу поесть.

Эдда проводила вампира до калитки в низеньком заборчике, ограждающем цветник перед домом от посягательств овец и прочей домашней живности. Обняла, поцеловала в лоб и попросила беречь себя. Шарим со странной болью отметил: за две зимы девочка выросла и стала взрослой красивой женщиной. А он все такой же мальчишка… Когда Эдда состарится, он будет выглядеть на двадцать пять человечьих зим. Эдда простит ему и это. Хотя очень трудно смириться с отличием, которое воспринимается как незаслуженное врожденное преимущество. Будь то сила, молодость или здоровье. А уж когда все разом…

– Я не умею чувствовать, как вы с мамой. Но я почему-то уверена, что ты вернешься, – улыбнулась Эдда и сердито смахнула слезы. – Имей в виду, ты просто обязан. Мы с мужем уже решили, что сына назовем Шарлем. Иди.

– Спасибо тебе. Будь счастлива.

Он отвернулся и пошел прочь. Все быстрее и быстрее. Потому что когда Эдда закончит плакать, она вернется в дом. И начнет ругаться. Люди по непонятной причине сердятся, если им оставить деньги. Даже очень нужные и жизненно необходимые именно теперь. Дети – это большая ответственность и серьезные расходы.

Голос Эдды настиг его уже за переломом рельефа. Сестра не стала кричать, напрягая горло на холодном ветру. Она сердито и сосредоточенно думала, верно предполагая, что мысли доберутся до адресата.

"Мальчишка, хулиган, недоросль! И даже – мерзкий упырь! Да разве я тебя за золото твое люблю? Много-то как… Бессовестный. Спасибо, конечно, но я бы не взяла! И вообще, вернешься – отдам с процентами! Себе оставил на дорогу?"

Шарим кивнул, подтверждая: оставил. Удивленно встряхнул головой. Неужели расслышала? Маме бы сказать! Прежде он никогда не общался с людьми мысленно и полагал, что это для них невозможно. Впрочем, Эдду лечила сама леди Аэри. И он помогал. По сути, не зря называет сестрой: стали настоящей кровной родней. Приятно уходить, когда позади не только Большая охота и гнетущая ненависть погони, но и дом. Сестра. И даже, очень скоро, племянник.

Занятый своими мыслями, Шарим миновал еще один горб холма, выбрался на узкую прибрежную тропку и заспешил по ней. Сапоги "нищего" имели три правдоподобных щели в швах. Потертые, кривоносые, со сломанными пряжками. Но теплые и прочные, Эдда собирала его в дорогу тщательно и с умом.

Подошвы влипали в грязь с неприятным звуком. Затем чвякали, покидая ее – южную зимнюю грязь. Холодную, полужидкую, покрытую тонкой, как глазурь, коркой свежего льда. Ветер с моря выстуживал день все сильнее. "К ночи обязательно засеет пляжи отборным белым пшеном круглых мелких льдинок", – вздохнул Шарим, поднимая воротник. Как ни старайся, за шиворот этот неприветливый ветер неизбежно напихает две-три пригоршни ледышек. В рукава тоже проберется.

Одно радует: сумка добротная, а в ней настоящая еда.

Про сумку он в рыбацкой деревне объяснит: украл, как и деньги. Он ведь теперь уже не Шарим и не Шарль. Он безымянный изгой, человечишка жалкий и мерзкий. Пора привыкать. Семнадцать верст до поселочка. Замерзнуть он успеет по-настоящему, точно. Ветер злой, уже копит на серой скатерти горизонта снеговые облака. Вытряхнет над берегом – и тогда прощай, рыбалка, дней на десять. Что ж, удачно. Следует раздобыть съестного в дорогу. Воды набрать.

На другой берег моря! Одному! Шарим впервые подумал о том, каково было маме отсылать его. Путь смертельно опасный и очень трудный. Даже летом.

Деревня не преподнесла ни единого сюрприза – ни гадкого, ни приятного. Историю сына изгоя выслушали безразлично. Лодку позволили выбрать любую из имеющихся на отмели свободных. Одинаково старых, неухоженных и малопригодных для дальнего плавания. Паруса пришлось латать, корпус смолить. Благо память о такой работе хранилась в его крови и просыпалась охотно, откликаясь на приказ леди, отданный именно силой и правом крови.

На ранней заре обманчиво тихого дня Шарим уложил в ящик припасы, наполнил водой пару бочонков, упаковал в дополнительный чехол запасной парус. И стал толкать свой кораблик к стылой воде по темному песку зимнего прибрежья.

– Не делом занят, – буркнул самый сердобольный старик в деревне, пришедший проводить чужака. – Погода испортится уже к ночи. Не вернешься, да и рыбы у берега сейчас нет.

– Все слабаки и лентяи расползлись по домам, – бодро возразил Шарим, изображая должную меру тупости. – На одного рыбака, самого работящего, улова и удачи хватит.

– Тогда прощай, недоумок. – Старик равнодушно отвернулся.

Свои деньги за сушеную рыбу он получил. Канат тоже сбыл удачно, и крючки, и почти новые весла. Совесть очистил, предупредив нелепого сухопутного смельчака о ненастье… Что еще требуется? Вернуться в тепло, сесть у очага и подбрасывать дрова почаще.

Шарим улыбнулся, поднимая простенький парус. Везет ему, определенно. Хоть так, а проводили, даже напутствовали. Глядишь, и доберется до места. Надежды мало, но дело особое. Самое, пожалуй, важное в его жизни.

Ветерок лениво выгнул залатанную бурую ткань, неторопливо оттесняя лодку в открытое море. "Словно в ловушку заманивает", – отметил Шарим. Сначала ласково гладит старый парус, а затем ударит – внезапно, наверняка. Человечья повадка.

Вампир сел на скамью и прикрыл глаза. Соленая вода – она сродни крови. Скорее даже так: она и есть кровь этого мира, родного ему и отзывчивого к близким… Многое может рассказать вода, если спрашивать умеючи. Мама Аэри и сама знала способы, и сына учила. Опустить руку за борт, чуть коснуться пальцами – только подушечками, мягко – кожи моря. Слушать, дышать вместе и постигать. Искать родных. Если получится дать знать о себе – помогут. По ту сторону моря умеют строить превосходные корабли. Жаль, пока до них очень далеко. "Не дозваться, не дотянуться", – с грустью признал Шарим, хаотичное волнение гасит целенаправленный сигнал, растаскивает его, дробит, ломает. Сегодня соленая вода не желает помогать. Ее занимают иные голоса и просьбы.

Стоп. Какие голоса?

Шарим недоуменно зачерпнул холод моря полной горстью. Растер в ладони. Прозрачная кровь океана стекла и каплями простучала по доскам днища. Промолчала… Юноша упрямо повторил поиск. Он шарил в воде, пока не утратил чувствительность пальцев. Пересел к другому борту и попробовал сменить руку. Пока греется правая, левая пусть померзнет в воде. Она, если верить маминой памяти, не годится для отправки сообщения, тем более чужим, незнакомым и не настроенным на прием. Зато чутче ловит сигналы от родных. Можно попробовать именно ловить. Глупо, но вдруг?

С третьей попытки, синея от холода и проклиная свое упрямство, Шарим нащупал голос. Сперва не поверил, но засучил рукава и сунул в воду обе кисти, до самых запястий. Ощущения сделались четче. Удалось определить направление и расстояние. Невозможные дважды!

Те, кто говорит с водами, – на севере, у самого берега, довольно близко. И они – родичи. Существа расы ампари, именуемые людьми (постоянно все путающими и переименовывающими) вампирами.

– А туда-то я доберусь, – вслух подбодрил себя самого Шарим. – Точно!

И стих, ежась и сомневаясь. Лезть в одиночку к острову, расположенному у входа в Срединный канал? Оттуда начинается водная дорога к столице. Плохое место, опасное. Поблизости сейчас находится, может статься, младший зрец людей. На душе темно и сумрачно. Голос крови молчит, не облегчая выбора пути. Значит, мамин приказ можно исполнить, направив лодку к северу? То есть там, у острова, не просто ампари, но один из лордов?

Шарим опасливо глянул на темную воду. Снова переливать в ладонях этот жидкий лед он не решился. Скоро погода испортится, надо готовиться к этому. Ветер уже крепнет, определяется с направлением: тянет к востоку, норовя возвратить в деревню. Чуть поправляет курс к северу… Не так уж и плохо! Шарим прищурился, окончательно решив: он рискнет. Пойдет вдоль берега, отдыхая там, где придется. Если кто-то и не похож на кровожадную тварь, так именно он. Нищий рыбак, мальчишка, потерявшийся в зимнем шторме. Хорошая легенда на одну ночь. Согреться у очага, продать за пару медяков свой улов. Всхлипывая и кашляя рассказать историю ужасных злоключений. И снова в путь, пока не разобрались, не всмотрелись и не сообщили о незнакомом человеке управляющему местного знатного рода или страже ближайшего поселка.

До южной оконечности острова по воде при подходящем ветре дней пять пути. Значит, именно туда он двигаться не просто может – должен!

Очень скоро Шарим гораздо более отчетливо осознал, каким безнадежным было его намерение переплыть море. Не имея опыта и сноровки, бороться с зимним штормом даже один день без передышки и помощи – тяжкая работа, отнимающая все силы. У очага в первой рыбацкой деревеньке не пришлось изображать кашель и хрип. Собственно, туда его, полумертвого, с отмели притащили местные жители. Он промерз до костей, начисто потерял голос и проголодался как зверь. Утром, чуть отдышавшись, с изумлением нащупал два обмороженных участка на коже лица. Не было настоящих холодов! Впрочем, весь день вдали от берега… Без привычки и без навыка никакая выносливость не поможет. Шарим благодарно принял у старой хозяйки лачуги гусиный жир в глиняной плошке. Отдал ей свой ничтожный улов в оплату и упрямо потащился к берегу отвязывать лодку. Женщина плакала, глядя вслед милому мальчику, явно сошедшему в море с ума, неудержимо стремящемуся кого-то найти…

Во второй раз удалось пристать через двое суток. В третий раз он отлеживался целый день, блаженно и бессмысленно улыбаясь жаркому огню очага.

Спустя восемь дней Шарим рассмотрел сквозь густо затертый снежной пылью вечер темный силуэт острова. Прикрыл ненадолго слезящиеся глаза, покрасневшие от ветра, усталости и соленых брызг. Снова разлепил веки и убедился: черный базальт. Весь этот остров, подсказала память его крови, именно таков. Жуткое место. В давние времена ампари звали его Вратами Безумия Ролла. Здесь чаще всего случались прорывы. И демоны приходили в мир, чтобы уничтожать всех, овладеть Дарлой. Ампари вставали на их пути и, не считаясь с ценой, отстаивали мир, которому были родными по крови.

Усталость притупляет впечатления. Ужасный остров? Пусть. Все равно суша, твердая и надежная. Заслон от ветра, затеявшего с самого утра коварный удар – смену направления и затем неизбежный шторм. Пока что масса воздуха ворочается и дышит, мнет тучи, нагнетает черноту и копит силы, чтобы задуть с севера, прямо в лицо, погнать лодочку назад. Шарим закашлялся и устало дернул ворот вверх. Ветер опоздает навредить: он уже добрался, справился! Вот отличная закрытая бухта. "Погода сносная", – упрямо заверил себя юноша. Облака, пусть и темные, имеют довольно мирный вид, вблизи берега шторм не разгуляется. Значит, ночь он проведет спокойно и безопасно. Разведет костер, покушает и отдохнет назло всем демонам.

Шарим вытащил лодку на отмель и привязал. Миновал полосу влажного, скрепленного изморозью песка и выбрался на каменный бок черной скалы. Осмотрелся, приглядел уютную щель, закрытую с трех сторон и защищенную сверху нависающим карнизом. Сбросил сумку, обозначив ею место привала. И стал собирать обломки древесины, радуясь их обилию. Приметил здоровенную корягу. Усмехнулся своей жадности, но шагнул за добычей в воду. Сапоги он купил, натерпевшись в первые два дня, наилучшие. Не промокнут. Пальцы руки коснулись воды на короткий миг. И голоса, до сих пор не желавшие опознаваться, вдруг обрели полноту силы.

Совсем рядом кричал родич – ампари, испытывающий чудовищное, безмерное отчаяние. Шарим охнул, выпрямился и огляделся. Ему казалось, что голос раздался в ушах, а источник крика – здесь, на берегу. Но нет, всего лишь в сознании.

Огрубевшая за последние дни рука снова погладила воду. На сей раз внимательно и настойчиво. Голос вернулся. Теперь Шарим был готов, он ощутил в деталях и направление, и расстояние. Прикрыл глаза, вызывая в памяти карту береговой области. Тот, кто зовет, за мысом, у кромки прибоя. В часе упорного движения на веслах.

Снег все гуще забеливал воздух, придвигая горизонт вплотную. Мелкие белесые штрихи утомляли и обманывали зрение. До края бухты лодка шла быстро по тихой темной воде. Но едва выбралась из-под защиты скал, как в борт ударил порыв северного ветра. Встречного. Движение замедлилось. Шарим греб и часто оглядывался на близкий бок скалы по правую руку, все менее заметный в густеющих сумерках. Ощущал едва ли не панический страх утраты этого единственного надежного ориентира. Стоит заблудиться или ошибиться, и он уже ничем не поможет родичу. Это юноша понимал совершенно отчетливо.

К берегу Шарим добрался глухой ночью, серой от выпавшего снега. По бортам лодки шуршали мелкие льдинки. Юноша попытался вспомнить, замерзает ли здесь на зиму залив. Вроде бы не всегда. Точнее, крайне редко. Настоящая зима начинается севернее, у дальней оконечности Черного острова.

Шарим прихватил веревку, спрыгнул на камни и потащил лодку к отмели. Привязал к огромному валуну, довольно кивнул и осмотрелся. Пусто, мрачно и тихо. Только в снегопад на землю нисходит подобная тишина. Окончательная, словно каждый звук, даже сильный, в полете обрастает пухом снежинок и утрачивает резкость, отчетливость.

Где искать того, кто звал? И есть ли еще смысл искать?.. Шарим со стоном стряхнул рукавицу и побрел к воде. На тот берег он собирался! Герой, как же. Лорд малозимний, недоросль. Море нам по колено. Между прочим, мама говорила: дождись погоды. Явно имела в виду весну! То есть никак не нынешний, самый длинный из зимних сезонов в календаре ампари – шестидесятидневный хомх, или "белый покой". Время, когда Ролл практически не виден в лучах Адалора.

Полагалось бы ждать даже не следующего за ним времени анта, сезона пробуждения, равного по протяженности сорокадневной связке дней из счета сезонов людей, убогого и не связанного с фазами активности светил.

Шарим вздохнул: и время анта – не лучшее для странствий, если уж рассудить по совести и вслушаться в память крови. Следовало сидеть и не высовывать носа из деревни рыбаков хотя бы до наиболее краткого, в два десятка дней, периода арра, равновесия света. Или лучше того, более позднего и теплого рамина кэ, "очага общения"… Именно тогда пробьется трава, зазвенят птичьи голоса. Придет короткая пора теплой и мягкой весны, удобной для путешествия по морю. Ветры еще не злы, воды моря не пьют алых лучей ярости лета, волны пологи, рыба сбивается в косяки, ходит у самой поверхности и ловить ее легко…

Только некоторые не пожелали правильно понять. И теперь имеют возможность чувствовать себя очень, ну очень самостоятельными. До полной глупости!

Шарим еще раз огляделся, нагнулся к самой воде и вздрогнул, краем глаза различив движение. Рука метнулась к кинжалу. Лишние мысли осели холодными брызгами озноба. Сердце сдвоило удары и сменило ритм со спокойного на частый. Где-то глубоко внутри его организма началась подготовка к возможному бою. Резервы уже задействованы, изменения чувствуются. Озноб растворился в потоке приятного тепла. Слух обострился, усталость исчезла, ночь изрядно посветлела, горизонт удалился: зрение обрело удивительную четкость. Теперь Шарим видел в мельчайших деталях все побережье. И причину тревоги – тоже.

На плоском камне, окруженном водой, сидел ампари. Взрослый, великолепно сложенный боец. Голый по пояс, без обуви. Ноги до колена погружены в воду. Глаза плотно прикрыты, на лице застыло то самое отчаяние, звучавшее в зове. Возле правой руки лежит длинный нож. Изредка пальцы гладят его лезвие. Это движение и заметил Шарим.

– Не подходи ближе, – почти без звука выдохнул незнакомец. – Я опасен. Собственно, давно следует признать: я не справлюсь с этим. Пора мне.

– С чем не справишься? – уточнил Шарим.

– С ядом их крови, – горько усмехнулся его собеседник.

Шарим кивнул. Присмотрелся: действительно, отравление уже давно развивается. Прежде он не видел этого ужаса своими глазами. Но слышал об этом от мамы. Отчетливее всего меняется кожа. Золотистая, тонкая, почти неотличимая от человеческой, – постепенно обрастает глянцевыми пластинками багровой брони. Ногти удлиняются, становятся подобны когтям. Спина сутулится… Мама утверждала, что в первые часы обращение можно остановить. Если сам ампари силен и опытен, конечно. Следует по возможности выгнать чужую кровь. Промыть желудок, если отравой поили, прижечь рану, если вводили таким способом. А затем…

– Ты пытался выгнать яд?

– Все, что можно и нужно, сделал, – с трудом выговаривая слова, отозвался незнакомец. – Бесполезно. Где я разыщу на этом берегу лорда? Своего-то я не сберег. Будь прокляты приказы на крови рода! Иди к берегу, спасайся, жди – и все тебе тут…

– Да, жуткое дело, – согласился Шарим. – По себе знаю.

– Не подходи, – повторил ампари.

– Как же тебя лечить без этого? – удивился Шарим.

– А ты что, лорд?

Глаза сидящего на камне ампари удивленно распахнулись. Шарим вздрогнул, опознав второй признак перемен. Зрачок раскрылся полностью, до радужки. Взор бессмысленно блуждает, случайно, слепо, спотыкаясь о предметы. Попадает под влияние их формы, бесконечно отслеживая излом одной и той же скалы. Ампари в отчаянии застонал и снова зажмурился:

– Говорю же – поздно.

– Лучше молчи! – попросил Шарим. – Что там положено делать-то? Ведь учила меня мама, старалась. Ни разу не приходилось применять на практике, но выбора у нас обоих нет. Если что перепутаю, ты уж терпи.

– Чем я, по-твоему, занят? – усмехнулся ампари. – Понятия не имею, откуда тут мог взяться лорд. Не ощущаю в тебе ничего похожего на осознанный баланс силы. Но, как ты правильно отметил, выбора нет. Мое имя Фоэр Атнам.

Шарим сосредоточенно кивнул. Он по крови лорд. По возрасту – еще ребенок. До пятидесяти вампиры не считаются взрослыми. Потому Фоэр и не воспринимает его, не опознает. Плохой баланс, низкий уровень духовного развития и никакого опыта. Глупое оправдание! Ошибаться ведь никак нельзя. Следует обрести умиротворение в душе. Создать баланс покоя-уверенности и убеждения-действия. Один раз у него почти получилось. Прошлым летом. Ах, да: выключить лишние мысли, с этого следовало начать. Сменить дыхание на верхнее, грудное. Снова на нижнее, от диафрагмы. Легкие в порядке, горло куда лучше, чем три дня наза… Убрать лишние мысли!

– Или делай что-нибудь, или я беру нож, – глухо предупредил Фоэр. – Все, сознание поплыло. Опоздаю – сам знаешь, что будет.

Шарим шагнул вперед, впечатал кулак в неровную черную скалу так, что на пасмурном небе прибавилось звездочек. Зато мысли послушно погасли. То, что сформировалось в итоге его жалких неумелых усилий, мало походило на баланс силы. Но другого нет…

– Именем лорда и кровью рода я, Шарим Эрр Данга, приказываю тебе исполнить волю мою.

– Так будет, лорд Шарим Эрр Данга, – отозвался ампари без промедления и с явным облегчением. – Прикажите, и я исполню.

– Истинная кровь не может взывать к безумию. Отвратись от яда и прими лечение, Фоэр Атнам.

Чувствуя себя исключительно глупо, Шарим прохлюпал по воде вплотную к камню, вскарабкался на него и сел рядом с вампиром. Вложил свое запястье в протянутую руку. Согласно маминым наставлениям – ладонью вверх. С нескрываемым любопытством проследил со стороны, впервые в жизни, как ампари растягивает губы в оскале, выдвигает и опускает обычно сложенные и прижатые к нёбу клыки. И делает то, что дает право звать его кровопийцей…

Безумие по-прежнему плескалось в широких зрачках Фоэра. Пил он жадно и охотно. Еще бы! Стараясь ослабить влияние яда, наверняка вскрыл вены на ногах. Что-то мама говорила про этот способ. Мол, надрезать, опустить в морскую воду… дальше было малопонятное ему, недорослю, про концентрацию и медитацию, про отрицание яда и баланс. Мама всегда сердилась и называла его безнадежным: слушая наставления о духовной настройке, Шарим порой умудрялся весьма ловко засыпать с открытыми глазами. То ли дело обучаться бою! Интересно и понятно. Голос – подчиняющий и убеждающий – тоже давался легко. Тепловой баланс, устойчивость к жаре и холоду он освоил за один урок. Но проклятущая концентрация…

С каждым судорожным глотком плечи Фоэра чуть расслаблялись, а хватка пальцев на запястье смягчалась. Шарим же утрачивал вместе с кровью ощущение тепла, отчетливость зрения, тонкость слуха. Потом ослаб, замерз и склонился на холодное голое плечо воина, сидящего рядом. Наконец заснул, провалился в темноту без дна, подобную колодцу.

Из восхитительного полета, кружащего голову, его вырвали грубо и бесцеремонно. Врезали по щекам и в самое ухо прокричали:

– Куда плыть и где лагерь?

Своего ответа Шарим не помнил. Кажется, эти слова он перенял у стражи замка Даннар, давно…

– Два часа работы веслами! – возмущался тот же голос над ухом, когда Шарим очнулся. – И что спросить с недоросля? Но я-то в своем уме, мог бы сам сообразить.

– Что сообразить? – тихо уточнил Шарим.

– Что никакого лагеря нет, – вздохнул Фоэр. – Хорошо хоть, у тебя в запасе сухая одежда нашлась, уже радость. И сапоги. Носки шерстяные – настоящий праздник. Сейчас я тебя усажу и буду кормить. Голова не болит? Кажется, я многовато из тебя вытянул.

– Ноготь на правом мизинце не болит, – обнадежил спутника Шарим. – Остальное пока хуже. Если надо есть сушеную рыбу, лучше не сажай меня.

– Почему сушеную? – возмутился Фоэр. – Я тебе супчик сварил. Ешь и не прикидывайся умирающим. Некогда. Нас вот-вот начнут искать, если еще не начали.

– Кто?

– Люди, – широко обобщил Фоэр. – Зреца у них нет, уж ему я горло успел перерезать. А вот перерожденный, один из четырех, выжил, увы. Он почует нашу кровь. Залив, где я сидел и ждал тебя, найдут быстро.

Шарим кое-как сдержал свои стоны и даже не поделился новой порцией ругательств, достойных пьяного стража. Поднимали его и сажали бережно и заботливо. Одна беда: от боли и мучительного, выворачивающего наизнанку рвотного спазма это не спасло. Головокружение – нелепое слово людей. Им везет: голова может кружиться в одну какую-то сторону. Он сейчас испытывает головоскольжение, танцевание и кувыркание. Одновременно.

– Как ты попался? – кое-как выговорил Шарим, надеясь, что интересная тема отвлечет от тошноты.

– Мы приплыли к берегу острова Ролла из-за того, что возникла прямая угроза формирования разрывов. Собственно, они уже начали создаваться – щели. Лорд приказал всем уходить и не ждать его. А мне – сдерживать людей, пока возможно, и потом, если получится, добраться до воды и ждать. Знаешь, как обращают?

– Примерно.

– Выворачивают руки в суставах, чтобы не мог драться или убить себя сразу. Вливают кровь в горло и отпускают, – усмехнулся Фоэр. – Пока мы меняемся, мы слишком опасны. А потом… Укротителю достаточно свистнуть, и то, чем я должен был стать, явилось бы на зов.

– Думаю, он уже давно свистит, – улыбнулся Шарим.

– Пусть трудится, – зло прищурился Фоэр. – Если краснокожий, как таких зовут, не откликается, по его следу пускают остальных обращенных. Скоро эти звери будут в соседней бухте. Знать бы, сколько их всего в Большой охоте… Но мне пока и одного не одолеть. Надо уходить. Лодка готова. Ешь, пей, и мы отплываем.

– А раньше не могли?

– Я боялся, что ты всерьез заболеешь, – виновато пожал плечами Фоэр. – Я взял силу, как у взрослого, на полное восстановление. Когда очнулся и разобрался, что к чему, за голову схватился. А толку-то… тебе хоть тридцать зим есть, маленький лорд?

– Двадцать семь, – честно сказал Шарим.

– Тебя хорошо учили. Отдыхай.

Голос Фоэра прошелестел мягко и настойчиво, явно используя в полную силу убеждение. Подействовало сразу, глубоко. Сон погасил мысли так надежно, как ни разу не гасила медитация. Сытость медленно и верно грела и питала, восстанавливала и лечила. Постепенно тьма безразличия проредилась. Пришли сны. Мама гладила по голове и рассказывала сказку. Эдда наряжала, подмигивая и хихикая. Точно как тогда, в день ее свадьбы. Было, помнится, много гостей. И все бросали под ноги молодым лепестки ладонца, таков обычай. Почему-то лепестки холодные и сыплются ему в лицо, приходится отворачиваться и натягивать одеяло повыше.

Шарим зевнул, откинул куртку и попробовал осмотреться. Снег валил – густой и пушистый, он заполнял собою весь воздух, теснился и слипался в крупные комки. Полнейший штиль. Юноша осторожно приподнялся на локтях, довольно отмечая: его больше не тошнит. Над головой полог, благодаря чему лишь самые нахальные снежинки добираются до спящего лентяя. Кто не боится снега и не знает лени, тот нашел себе дело.

На передней скамье лодки обнаружился Фоэр. Как при первой встрече, голый по пояс. Ампари работал веслами ровно и удивительно беззвучно. Щурился, когда снежинки садились на ресницы, встряхивал головой, сгоняя их с волос. Никакой маскировки. Кожа темно-красного золота, черные волосы с багровым отливом. Карие глаза, веселые и спокойные. Грести для него – развлечение. Мама говорила про таких. Упоминала род Атнам и еще три других. Воины. Их тренируют с рождения. Дают впитать с кровью старших опыт предков, чтобы могли надежно хранить жизнь лордов.

– Ты быстро очнулся, – отметил Фоэр. – Сейчас уберу весла и накормлю.

– Устал? – ехидно уточнил Шарим.

– Я? – усмехнулся Фоэр. – Не сегодня. Но лорды, было бы тебе известно, они разные. Иногда попадаются капризные. Младшие.

– Странно слышать о нас во множественном числе, – отметил Шарим. – Я кроме мамы иных соплеменников не видел.

– Леди Эрр Эллог жива? – осторожно уточнил воин.

– Да. Ее поймали и везут в столицу, – вздохнул Шарим. – А мне приказано плыть на тот берег. Кровью приказано. Передать документы вашим лордам. Лучше всего брату.

– "Вашим", – усмехнулся воин. – Разве есть иные?

– Я привык к этому берегу.

– Отвыкай. Мы уже отошли от него весьма далеко. Скоро нас подберет корабль. Так что давай я тебя все-таки накормлю. Грести нет ни малейшего смысла, а бесполезные занятия в присутствии лорда – это признак плохого воспитания.

– Пообедаем вместе, – предложил Шарим. – Что-то мне неуютно от ваших… наших традиций.

Фоэр рассмеялся, решительно встряхнулся, разогнав снежинки. Пересел ближе к Шариму, на дно лодки, под защиту натянутого в качестве полога паруса. Стал раскладывать припасы. Выудил из-за борта здоровенную рыбину в сетке, живую. Красивым движением фокусника достал из воздуха нож и стал резать сырое мясо, ловко его сворачивать, украшая найденными в запасах Шарима приправами и сыром. Подобную пищу юноша никогда не пробовал. Нашел ее вкусной, похвалил. Фоэр по-настоящему обрадовался:

– Я рад, что угодил тебе. Видишь ли, обстоятельства таковы, что я виноват перед родом Данга. Крепко виноват. Это меня очень угнетает.

– Что случилось?

– Твою маму увезли в столицу людей. Она приказала тебе идти к морю и лишила надежды спасти ее. Большая боль. Но ты хотя бы ребенок. Я же – взрослый воин, и я приплыл на остров Ролла, сопровождая лорда Арху Эрр Данга, твоего брата. Получил такой же приказ… Теперь его везут столицу, а я гребу от берега.

– Ты не сказал мне сразу, – отметил Шарим.

– Это главная моя вина. Но риск был слишком велик. Я получил от него последний приказ – спасти брата моего лорда. Все стало понятно, когда ты назвал себя. И не мог рисковать всем. Ты бы попытался сформировать новый приказ для нас обоих. Но это было непосильно в том твоем состоянии. К тому же веление крови имеет власть, лишь когда соответствует правилам баланса. Лорд не может просить и приказывать ради прихоти или из мести. Только для общего блага. Иной приказ я способен преодолеть.

– Моя мама очень любила рассуждать о свободе воли в обществе вампиров, – хмуро усмехнулся Шарим. – Прежде мне казалось, что тема надуманная и скучная.

– Было время, когда мы рождались с заранее определенной судьбой. Если я – Атнам, я обязан хранить лордов. Сейчас все куда проще. Мы выбираем. Кстати, в значительной мере благодаря твоему брату. – Воин закончил резать рыбу и убрал нож. Положил на язык тонкий ломтик, прожевал и потянулся за новым. – Он настоящий великий лорд. Вот передам тебя на корабль – и поплыву спасать его.

Шарим тяжело вздохнул и проглотил очередную порцию рыбы. У него возникло стойкое подозрение: на новой родине ампари ему совершенно не понравится. Там его станут считать ребенком и жалеть. Еще додумаются, того и гляди, обозвать сироткой… Приставят воина ради обеспечения безопасности. То есть сбежать и уплыть назад, чтобы спасти маму, будет весьма трудно. А добиться права делать нечто подобное с одобрения лордов и при их поддержке – совершенно невозможно. Надо что-то придумать, и немедленно! Например, обосновать свою полезность для Фоэра. Уж его-то никто не удержит вдали от плененного лорда Архи!

– Ты один не справишься, – начал выполнение плана Шарим. – Ты не знаешь людей. Тебя быстро обнаружат.

– Хорошая попытка, – похвалил воин. – Но я тебя сдам на корабль, даже не сомневайся. Детьми рисковать нельзя. Скажу больше: в твоем роду теперь нет иных мужчин крови Эрр Данга на свободе, только ты. Лорды Эрр – из числа древнейших, ваша кровь не может быть утрачена.

– Трепетное отношение, – хмыкнул Шарим. – А сам вчера клыки выпустил и хлебал как воду. Давай вместе спасать родню. Слушай, ты ведь сам признал, что виноват перед моей семьей. Вот и искупай.

– В целях воспитания могу и искупать, – пообещал Фоэр. – Тебя. В этом заснеженном море. Чтобы остыл и успокоился. Ты не умеешь ни воевать, ни прятаться. Только усердная духовная практика позволяет поддерживать невидимость нашей крови для зрецов. Это во-первых…

– Зато ты говоришь на человечьем наречии с акцентом, – презрительно фыркнул Шарим. – Меня еще надо рассмотреть, а тебя – всего-то один раз послушать.

– Глупости, – возмутился Фоэр, и в голосе прозвучало сомнение. – Я жил в мире людей.

– Зим сорок назад, – мстительно предположил Шарим. – У тебя дико старомодный акцент жителя северных грифств. И внешность южанина. Тебя поймают в первой же лавке торговца. Ты цен не знаешь, погоды прошлогодней – тем более. А еще – новых законов, столичной моды, принятых гимнов приветствия Адалора, имен правящих сейчас грифов и их наследников. Ну, кто полезет за борт лечиться от самоуверенности?

– Ты гораздо больше похож на брата, чем мне показалось вначале, – рассмеялся Фоэр и добавил с оттенком горечи: – Приятно убедиться, что ты умеешь думать, как он. И крайне тяжело признавать, что надежда на его спасение невелика.

– Все равно пойдешь один?

– Да. Я не могу подвергать опасности еще одного лорда из семьи Данга и тем более носителя крови Эрр.

Шарим почувствовал, что вот-вот начнет вести себя окончательно нелепо. Надуется и примется капризно требовать своего. Или, хуже того, станет ругаться и, не приведи Адалор, всхлипывать. Что понял по его мрачному виду спутник, неизвестно. Но понял. Поплотнее укутал в куртку, заботливо уложил под пологом и, наполнив голос силой убеждения, стал рассказывать о жизни на дальнем берегу. Где уже тридцать зим мирно и спокойно обитает народ ампари. Где у родных Шарима есть два больших дома. В одном живет Тойя Эллог Марпа, дочь леди Аэри. Ей сто десять зим. В другом доме жил до последнего времени Арха Эрр Данга. У него большой, в два просторных этажа, особняк у самого берега. Там остался его сын, который всего на одну зиму младше Шарима. В новой столице ампари очень красиво. На высоких скалах бухты живет и семья Атнам. Совсем рядом. Там охотно возьмутся учить бою сына леди Аэри… Фоэр вздохнул и смолк.

– Не убедил я тебя. Прости, маленький лорд. Не могу ничего изменить. На корабле все решения принимает Шагра Эрр Тирго. Он тоже тебе не чужой по линии матери. Ему двести девяносто восемь зим. Всех своих детей Шагра похоронил на берегу людей. И люто ненавидит человечий род, отнявший будущее у его семьи. Может, для тебя, привыкшего к родственным узам человеческого типа, прозвучит странно, но ты для лорда – двоюродный сын. Понимаешь?

– Не отпустит, – нехотя признал Шарим.

– Ты еще ребенок. Мать и брат в плену. Он имеет право назваться твоим вторым отцом. Скорее всего, так и поступит. Он умен и многое даст сыну… Но не позволит рисковать.

– Сбегу, – пообещал Шарим.

– От родни? – без радости в голосе усмехнулся Фоэр. – От человечьих зрецов можно скрыться. Но никак не от отца, пусть и второго. Вас свяжет кровь. И это узы, которые не разрушить.

– Даже если я против?

– Возразишь через двадцать три зимы, обретя взрослость. Пойми, сейчас ты уязвим. Ты не имеешь опыта воина, знания и силы лорда, мудрости советника.

– Маму надо спасать сейчас. Это я знаю и без опыта, и без мудрости. Она у меня сильная, но одной ей не справиться. Я почти наверняка знаю, как к ней пробраться. И смогу хотя бы наладить связь. Да пойми же, это самое главное!

– Я не властен решать. Меня убеждать бесполезно, – виновато отозвался Фоэр. – Вот корабль. И лорд Шагра – смотри, он уже в лодке. Он ждет тебя.

Шарим сел и стал смотреть. Ничего подобного люди строить не умели. Корабль вызывал настоящее восхищение. Он был легким, как перо, и прекрасным, как морская птица. Он нес целую облачную гроздь парусов, способных и в нынешнем безветрии отыскать дуновение, достаточное для движения. Размером корабль был невелик, у берега в портах людей Шарим видел пузатые торговые суда гораздо крупнее. На них имелось по четыре-шесть больших лодок, предназначенных для спасения экипажа, маневров и сообщения с берегом. Здесь – всего две, по одной на каждом борту.

Ближняя уже спущена на воду и скользит, раздвигая узким носом пенку мокрого снега. На носу стоит пожилой вампир. Кожа его бледна, волосы выбелены временем и горем. И, судя по пристальному, жадному взгляду необычно светлых ореховых глаз, судьба Шарима уже решена.

– Скорее на борт и переодеваться, ты утомлен и весь продрог, – велел лорд, не тратя времени на приветствия. И, не глядя на Фоэра, склонившегося в вежливом приветствии, добавил: – Эту рухлядь пока не топить. Человечья лодка может пригодиться.

Шарим виновато оглянулся на своего спутника, тот чуть кивнул – не спорь. Пришлось перебираться в узкую лодку, приняв помощь одного из четырех ее гребцов. Их сильные руки в несколько движений весел пригнали суденышко под самый борт корабля. Шарима буквально передали на палубу. Так же не уточняя его мнения, отвели в каюту, приобняв за плечи. Помогли переодеться. И все это – молча, усердно, сосредоточенно.

– Что дальше? – спросил своего провожатого юноша, решительно пресекая попытку унести старую одежду.

– Когда лорд капитан закончит рассмотрение доклада Атнама и примет решение по его делу, он сразу же пригласит вас, – поклонился мужчина подчеркнуто вежливо, не поднимая взгляда выше подбородка собеседника.

– Какое еще решение? – заподозрил неладное Шарим. – И прекрати ты ради Адалора кланяться, мне уже хочется за борт выпрыгнуть от местных обычаев! Почему ты на меня не смотришь?

– Вы лорд, – удивился услужливый вампир. – Вы не соизволили назвать мне ваше имя и узнать мое. Вы даже говорите со мной на языке людей. Я не угодил вам.

– Ох и влип я, – ужаснулся Шарим. – Слушай, у вас хоть строем не ходят?

– Нет, – окончательно запутался собеседник.

– Уже приятно. Ваш язык я знаю кое-как, потому и не говорю на нем. Зовут меня Шарим. И угождать мне не следует. Что за дело возникло с Фоэром?

– Я Ларта, – поклонился вампир, явно успокоенный разъяснениями. Выпрямился и встал чуть свободнее. – Фоэр вернулся без своего лорда. Он может быть признан виновным в неполноте предоставленной защиты. Если так, его лишат звания воина или даже исключат из памяти кровных родичей, подобное возможно в случае несвоевременного выяснения всех обстоятельств.

– Мама мне твердила, что ампари такие мирные, добрые и славные… Когда сидят на другом берегу, не иначе! И что мы с людьми не поделили? – поразился Шарим. – Ну слово в слово – родной грифский слог. Чуть что – карать и лишать.

– Тяжелые времена, – виновато предположил Ларта. – Нас мало. Утрата лорда – это ужасный удар.

– Ага. Его ведь Фоэр силком на берег затащил, – усмехнулся юноша. – Веди к вашему капитану, быстро. Я в замке никого не позволял карать без вины. У меня вся стража по струнке ходила. Ну, когда мама не видела, само собой… Потом я хромал, охая и страдая. У мамочки тяжелая рука.

Услужливость ампари дала трещину. Он еле справился со смехом и перестал наконец тупо пялиться в подбородок. "Уже неплохо", – отметил Шарим.

– Люди – по струнке? Но как же маскировка и тайна проживания? – решился задать вопрос Ларта.

– Нормально. Главное – знать, кого и где ловить и чем воспитывать. Одни полагали, что в замке есть свихнувшееся на справедливости привидение. Другие знали, что им могут устроить, как это называется у людей, темную. Третьи… Впрочем, долго объяснять. Веди.

Ларта недоуменно пожал плечами, но просьбу выполнил. Вывел на палубу и указал на дверь капитанской каюты, совмещенной с рубкой. Рядом пробежал по своим сугубо морским делам еще один ампари, поклонился низко и вежливо. Шарим ощутил, что начинает всерьез звереть.

– Меня зовут Шарим, – рявкнул он во всю силу легких. – И если хоть один глухой на корабле еще раз вздумает поклониться, делая вид, что мы не знакомы, я за себя не отвечаю. Или я вам синяки организую, или вы мне – но от вежливости все равно поможет.

– Что за детские выходки, лорд Эрр Данга, – ледяным тоном укорил капитан, возникая на пороге рубки. – Идите сюда и извольте объясниться.

– Охотно, – обрадовался Шарим. – К вам и спешу.

Он решительно прошел по палубе и нырнул в каюту. Обнаружил там, в креслах с высокими прямыми спинками, двух ампари средних лет. Третье, центральное кресло пустовало, но к нему уже двигался лорд Шагра, плотно прикрывший дверь. На ходу он указал Шариму его место: чуть в стороне, на широком удобном диване.

Фоэра усадить никто не попытался. И переодеться ему не предложили. Воин так и стоял перед тремя хорошо одетыми важными ампари – голый по пояс, мокрый, усердно изучающий взглядом пол у ножек кресла лорда Шагры. Шарим чуть усмехнулся и пристроился рядом, выбрав себе в качестве объекта исследования сапоги лорда.

– Ты что вытворяешь? – тихо и холодно возмутился капитан. – Сядь куда велено, дитя сестры.

– Мы в равном положении, – покаянно вздохнул Шарим, усердно кланяясь. – Он приплыл без лорда. Я сбежал, не защитив маму. Клянусь белым светом Адалора, моя вина тяжелее – я, Шарим Эрр Данга, сдал в руки врага родную кровь.

– Мое имя Долан. Долан Эрим. Семья Данга никогда не позволяла скучать окружающим, – довольно отметил сидящий справа от капитана ампари. – Их не устраивают наши традиции, они предпочитают вводить свои… И этот ребенок туда же гребет, не зная ровным счетом ничего о законах и правилах.

– Мне мама про законы рассказывала, – утешил родича Шарим. – Слушайте, не стоит тянуть с решением. Мы ужасно и окончательно виновны. Лишайте, проклинайте и так далее, желательно пожестче. И мы тотчас уплывем. Лично я могу и без лодки попробовать.

Фоэр, до сих пор кое-как справлявшийся с приступами смеха, согнулся и закрыл лицо руками. Долан последовал его примеру. Сидящий слева хрипло извинился и покинул каюту. Видимо, его способность адекватно воспринимать происходящее иссякла. Старый лорд Эрр Тирго недовольно покачал головой:

– Не вмешивайся в дело, к которому непричастен. Сядь, сын второй крови.

– Стоп. Не годится, – решительно возмутился Шарим. – У меня есть взрослый родственник, меня нельзя так запросто усыновить без моего и его ведома. Законы я знаю. Мама постаралась.

– Я же говорил – скучно не будет, – отметил Долан. – У мальчика имеется свое мнение.

– Через двадцать зим – и то не стану слушать, – рявкнул Шагра. – Это мой сын, и я решаю, что ему говорить и что делать.

– Я вернул Фоэра с дороги во тьму, – сообщил Шарим. – И сам удержался на краю пропасти лишь благодаря его помощи. Теперь он мой родич, я имею право объявить об этом. Что и делаю.

– Выберемся отсюда – я тебе устрою… по-родственному, – пообещал Фоэр, сжимая в кулак опущенную руку. – Сынуля самозваный! Мало мне было проблем с твоим братом!

– Изволь молчать, упрямец, – без прежнего пыла одернул воина Шагра. – Шарим, что ты говоришь? Твоя мама отослала тебя к родне, чтобы спасти. И здесь никто не творит беззакония. Хотя именно это ты вбил себе в голову. Фоэр не уберег своего лорда. Мы должны выяснить, при каких обстоятельствах. Иначе весь его род будет под гнетом недосказанности и подозрений.

– Если я еще не достиг взрослости, это не означает, что я не способен ощущать ложь. – На сей раз Шарим говорил тихо и смотрел прямо в глаза своего дяди. – Вы осуждаете Фоэра Атнама. Разбираться ведь можно было иначе: сидя за одним столом. Нам обоим сейчас и без ваших упреков больно. Моя мама в руках людей. Худших из этого народа – столичных служителей. Мой брат там же. И если вы хотите судить кого-то, судите всех, кто привел этот корабль к берегу и позволил Архе высадиться на сушу. Тратьте время. У вас его много. У них – нет.

– Извините, лорд, – быстро пробормотал Фоэр, сгреб упирающегося Шарима в охапку и силой усадил на диван.

Сам устроился рядом, не отпуская плечи юноши. Он прекрасно видел и ощущал недавно полученной общей кровью: его маленький лорд устал и держится на ногах лишь благодаря своей упрямой гордости. Надо срочно прекращать все споры и приниматься кормить и лечить. Шагра Эрр Тирго пришел к тому же выводу. Кивнул и тихо, без прежней жесткости тона, попросил соседа позаботиться о пище. Сел на диван с другой стороны и положил ладонь на руку Шарима.

– Те дети, что растут на мирном берегу, в твои зимы еще пускают кораблики и поднимают в полет воздушных змеев, – вздохнул лорд. – Я, оказывается, тоже привык к миру и поверил, что детство длинное. Забыл, как умеют его укорачивать люди. Прости меня, сын сестры. Но ты тоже неправ. Здесь нет той злобы, что правит коварным и лживым законом иного берега. И твоему другу Фоэру никто не желает дурного. Просто вы оба бесконечно упрямы. Он желает остаться в краю людей. Мы все против. Как же быть? Связать вас обоих и больше не развязывать до конца ваших дней?

– А если нас отпустить? – предложил Шарим, устало позволяя Фоэру опекать себя. – Мы вернемся. Честно. Вдвоем мы справимся. Я даже обещаю, что мы не станем никого спасать при наличии избыточного риска. Просто установим связь и выясним, что у них происходит. Я знаю людей и буду осторожен. Фоэр не даст меня в обиду.

Ампари, назвавшийся Доланом, вернулся с подносом, полным разнообразной еды. Придвинул кресло, устроил поднос на коленях и насмешливо прищурился, наблюдая, как маленького лорда кормят едва ли не силком старый лорд Тирго и возмущенно рычащий воин Атнам. Потом в два голоса убеждают его немедленно заснуть и отдыхать долго и полноценно.

Справившись с задачей, оба тяжело вздохнули и встали. Тирго уложил юношу на диване, достал шерстяное одеяло. Накрыл спящего упрямца. Погладил по волосам дрогнувшей рукой.

– Он не хотел вас обидеть, – виновато вздохнул Фоэр. – Просто он жил там и ничего не понимает. Ищет в каждом нашем действии привычное для себя. Раз судят – значит, хотят обвинить в чем-то ужасном и наказать. Раз назвали сыном – принуждают.

– Странно, – тихо отозвался лорд. – Аэри объясняла мне, что люди нас не только ненавидят, но зачастую просто не понимают. Я не верил. Теперь меня не понимает мой второй сын, воспитанный в мире людей. Считает каким-то чудовищем. Того и гляди, я начну с ним враждовать. Неужели мы могли достичь взаимопонимания с теми – на другом берегу? При некотором, пусть и невероятном, везении. И не справились, потому что слишком разны, а не только из-за их безмерной дикости и коварства.

– Не ведаю, – усмехнулся Фоэр. – Но мне-то что делать с новоявленным сыном? Он усвоил начальную часть закона, базис. Уже много для его возраста. И не знает, само собой, наших правил жизни касательно семейной ветви. Как твой сын он всего лишь обретает дом и поддержку. А как мой… Слушай, мне теперь что, делать предложение леди Аэри, если мы ее спасем? Я прекрасно помню твою сестру. Она убьет меня, не дослушав.

– Ты же воин. – Идея развеселила лорда. – Отобьешься. В крайнем случае постараешься спастись бегством. Сам виноват. В твоем возрасте следовало бы иметь семью. Я столько раз пытался обсудить эту тему! Но ты у нас упрям. Ты сразу вскакиваешь из-за стола и начинаешь очередное представление. "Я смиренно приму вашу волю, лорд. Только изложите ее в форме приказа, раз вы снова оказались к истине ближе, чем я…"

– Мог бы хоть сегодня переодеться и покушать, прежде чем портить всем настроение, – добавил Долан. – Парнишка решил, что тебя сейчас казнят, не иначе.

– Я переоденусь и отдохну, – кивнул Фоэр. – Только не уходите пока от берега. Надо вернуть Арху. Или хотя бы увидеть его. Иначе вам придется меня действительно связать!


Сквозь сон Шарим не то чтобы слышал разговор, но улавливал его общий смысл. Кровь – сложная и тонкая структура. Подвижная, капризная, порой предоставляющая удивительные возможности. Она может донести едва ли не дословно чужую мысль, сформулированную в невысказанные вслух слова. Точно так, как произошло возле хижины Эдды. Само собой, услышать можно лишь человека, то есть ампари, которого знаешь давно и очень хорошо. Чувствуешь его настроение, воспринимаешь ток вашей общей, однажды смешавшейся крови. Можно услышать. А бывает и наоборот. Ждешь хоть малой весточки – и не получаешь ее! Он так внимательно вслушивается в мамин образ… Пусто. Нет отклика. Нет теплоты или хотя бы отказа. Совсем ничего. Леди закрыта для общения. Она, как обычно в тяжелые времена, работает.

Шарим проснулся на закате следующего дня. Он чувствовал себя бодрым и совершенно здоровым. А еще постыдно грубым и глупым. Ну зачем шумел? Не разобравшись, никого не выслушав. Забыв начисто все, чему учила мама.

– Шарим! Вставай, ужин на столе, – пригласил голос дяди.

– Вы… ты на меня очень сердит?

– Нисколько. Ты просто уникальное соединение характеров и крови двух несочетаемых и несхожих ампари. Отец – воин и стратег. Мать – советчица, мастерица настройки душ. Он был очень жестким и чересчур прямолинейным, настоящая скала. А моя сестра Аэри всегда избирала путь воды, обтекающей препятствия. Она звала его "мой берег". Мы все боялись, что без мужа Аэри утратит себя.

– Ей было тяжело. И сейчас ей плохо. Мама не верит, что с людьми можно о чем-то договориться.

– Но ты – веришь?

– Не знаю… У меня есть названая сестра. Человек. И друзья были. И враги, которые меня все равно не сдали служителям. Люди разные. Ты правда не сердишься? Мне ужасно стыдно. Я прямо боюсь глаза открывать.

– Броди на ощупь, как распоследний человечий зрец, – посоветовал дядя. – Но если откроешь, придется признать, что я твой второй отец. И я отвечаю за тебя. Не думал, что увижу продолжение своего рода. Младший сын полнее наследует кровь матери. Ты настоящий сын семьи Эрр. Твой брат Арха – он куда более Данга. У него кожа сияющего золота и волосы почти в один тон с ней. Ты смуглее, тоньше. И ты более склонен прислушиваться к словам окружающих, анализировать свои поступки, пусть и с некоторым запозданием. Это замечательно. Аэри гордится тобой, я уверен.

Шарим улыбнулся, открыл-таки глаза и сел. Сегодня, когда он больше не ждал подвоха от соплеменников, капитан не казался ему мрачным или опасным. Скорее утомленным множеством утрат, давних и новых. Шарим запоздало сообразил: суд действительно состоялся. Шагра Эрр Тирго уверен, что именно он виновен в ужасной участи лорда Архи. Сам доставил на остров, сам позволил остаться там фактически в одиночестве… Не уберег.

– Мне странно звать кого-либо отцом, – виновато признался Шарим. – И вдвойне странно ощущать родство. Вот я и вытворяю…

– У меня есть имя, – напомнил дядя. – К тому же ты изволил заиметь двух отцов, капризный лорд. Фоэр до сих пор пребывает в недоумении. Даже не сбежал на берег ночью, как планировал.

– Почему вчера все звали меня на "вы" и кланялись?

– Радовались, что обрели нового лорда. Старались соблюдать обычай людей в той мере, в какой его себе представляют. Удивлялись, что ты не называешь имени. Я полагал прежде, что взаимное непонимание, пропасть отчуждения – это выдумки Аэри. Теперь изменил мнение. Кушай, не отвлекайся.

– Шагра, – попробовал сладить с именем дяди Шарим, – я говорил Фоэру, что ему нельзя идти на берег. У него акцент. У вас у всех, так точнее. А еще он слишком воин.

– Увы, мы твердим то же самое, и не услышаны, – вздохнул капитан. – Он упрям. С твоим братом знаком чуть ли не с его рождения, уважает и обожает лорда.

– Он погибнет. Или хуже того…

– Понимаю. Я был никудышным отцом своим детям, Шарим. Я не мешал им делать то, что они считали правильным. Хотя идеи были опасны и я понимал, насколько… Теперь судьба по безмерной своей доброте позволила мне встретить тебя, сын второй крови. Что же мне делать? Наверняка потерять Фоэра или рисковать вами обоими?

– Я уже не знаю, что правильно.

– Голос крови и все прочие голоса – они советуют, но не принимают решений. Отвечаем за свои поступки мы сами, никто иной. Я сказал бы, что пойду с вами… Но так я лишь уничтожу последнюю надежду. Не заметить трех ампари в одном месте немыслимо. Особенно когда два из них лорды.

– Ты согласен?

– Если вы не вернетесь, я понятия не имею, как и зачем мне жить, – совсем тихо сказал Шагра. – И раньше, чем через два дня, я не приму решения. Никакого. Тебя надо лечить. А Фоэру следует как-то справиться с полученной кровью, содержащей весьма много новых знаний. Твой отец принадлежал к иной школе боя, нежели род Атнам, практически утраченной ныне… Впрочем, ее как раз теперь восстанавливают, не считаясь с сохранностью палубы. Слышишь?

Шарим придвинул блюдо с закусками поближе и улыбнулся. Еще бы – слышит. Действительно трудно поверить, что палуба способна выдержать такое. Хотелось бы знать, что там творится? Одна мысль тотчас потянула за собой другую.

– Шагра, а почему вы приплыли? Фоэр упоминал про разрывы. Это ведь очень опасно, да?

– Смертельно. Сейчас нам не сдержать демонов, нас мало, мы слабы. Людям тем более не справиться. Арха наиболее сильный из ныне живущих лордов – хранителей равновесия. Он пытался хотя бы залатать крупные щели. Мы имели все основания опасаться зимнего прорыва. Уже сейчас он должен был открыться. Как ты, полагаю, знаешь от Аэри, самые сильные демоны приходят именно через расширившийся летом первичный зимний прорыв. Арха его скрепил и заметно поднял уровень общей стабильности поля. Полагаю, такая работа исчерпала его силы целиком. И выкачала кровь, мы ведь регулируем баланс в критических обстоятельствах, используя ее.

– Его захватили в бессознательном состоянии?

– Да. Обращать не пытались, это могу сказать точно. Видимо, везут в столицу. Все очень плохо.

– Тогда я, пожалуй, попрошу добавки, – задумчиво сообщил Шарим. – Надо выздоравливать. Как никак, мне на берегу изображать нищего, да еще при глухонемом убогом родиче.

Дверь чуть не слетела с петель. Фоэр ввалился в каюту по-прежнему голый по пояс, безмерно довольный собой, бурно дышащий, мокрый от пота. Рухнул на диван и с наслаждением вытянулся:

– За глухонемого я тебе шею сверну, сынок.

– Попробуй, – мстительно предложил Шарим. – Станешь по легенде слепоглухонемым. Ты слишком приметный и агрессивный.

– Упустил я свой шанс разминуться с тобой, – отметил Фоэр. – Теперь обречен терпеть оскорбления от невоспитанного малозимнего человеколюбца.

– Подумаешь, – окончательно смутился Шарим. – Слегка поухаживал за парой грифских жен… Чего сразу обзываться? И откуда ты знаешь, в крови нет таких подробных сведений, это для меня не имело значения. Никакого.

– Он всего лишь указал, что ты не способен ненавидеть каждого представителя рода людей, как делают некоторые ампари, – уточнил добрый дядя Шагра. – Шарим, мама не говорила тебе, что в двадцать семь рановато ухлестывать за… эээ…

– Обещала зарезать, если стану вести себя недостойно, – вздохнул Шарим. – Она такая, она может. У нее очень хорошо поставлена школа внезапных атак.

– Н-да… – поежился Фоэр. – Внезапных, говоришь…



Глава 3

ДЯДЯ, ДАЙ МОНЕТКУ!

В первый раз всплыть достаточно близко к поверхности небытия удалось лишь на пятый день, как он предполагал. Или на шестой? Внутренний счет времени, прежде казавшийся нерушимым, дал сбой. Он провалился слишком глубоко. Так глубоко, что выбраться уже не рассчитывал. Еще точнее и честнее – надеялся не вернуться.

Зачем? Он ведь твердо знал, где очнется. В клетке. В той самой, покинуть которую не сможет больше никогда. Уже сейчас, из дальнего преддверия осознанности, нетрудно убедиться в точности исполнения худших опасений. Его везут. Движение медленное, но непрерывное, от побережья в глубь земли людей. На восток, если доверять слабому ощущению тепла светил. Скорее всего, в столицу, выходящую к Срединному каналу Дарлы, утраченного для ампари материка.

Душно, сердце едва справляется с нагрузкой. Резервы организма исчерпаны. Крови из него утекло столько, что печень кажется сухой… Хочется пить. Мучительно, до судороги, до отупения. Пить.

Во второй раз он выбрался из небытия куда полнее. Смог ощутить свое тело, безжалостно скованное сталью, – свидетельство страха людей перед его расой. Руки у запястий и выше локтей, обручи на лбу, шее, поясе, лодыжках… Людям даже не приходит в голову, что без воды он умрет. По мнению этих ничтожеств, ампари – а точнее, вампиры, так здесь говорят, – бесконечно выносливы и столь же опасны.

Темно. Значит, везут в закрытой карете, как делали прежде. Еще не забыли своих методов. И повозки до сих пор на ходу. Узнать бы, уцелел ли Фоэр.

– Дяденька, а дяденька, – раздался снаружи, из-за довольно тонких стенок экипажа, жалобный и тонкий детский голосок. – Дай монетку. Ну дай, что тебе, жалко?

– Сейчас плеткой милостыню отмерю, – устало и неуверенно пригрозил низкий взрослый голос. – Пошел, грязный вонючий форх.

"Кажется, форхом в человечьем языке именуется северная разновидность крысы", – отметил рассудок, кое-как смиряясь с неизбежностью возвращения к реальности. Так зовутся и крыса, и нищий. Люди обожают унижать себе подобных. Определение во многом точное. И крысы, и нищие – жители помоек у стен богатых замков и внутри городов, где сточные канавы невыносимо смердят. Скоро он вспомнит этот гнусный запах. Придется.

– Дядя, ну дай монетку! – Голос малыша перешел к новому, звонкому и явно угрожающему тону. – Дай по-хорошему!

– Ах ты га-а-ад…

"Дядя" взвыл так, что лошади испуганно осели и зафыркали. Карета встала. Послышались малопонятные визги, топот, брань, новые завывания, грохот и азартный писк. Что у них там творится? Судя по писку – форх имеется. Живой настоящий форх.

Вот и спокойные шаги, уверенные, мерные. Два удара, свист плетки. И голос, который слышать не хочется вовсе. Исполненный убеждения и молодой. Гласень. И сильный. Увы, еще и безнадежно испорченный. Черная злоба и багряная самовлюбленность сплетаются в нем, не оставляя места ни сиреневому свету разума, ни золотой доброте сердца.

– Кто смел задержать Большую охоту Гармониума, спешащую в столицу?

– Монетку дай! – заныл неуемный пацан. – Во имя светлого Адалора, слышь? Ты же служитель, ты обязан милосердствовать.

– Мрак и испорченность ощущаю в тебе, чадо, – угрожающим тоном пропел гласень, пробуждая голос для проклятия. – Болезнь и скорую смерть зрю.

– Как любит говорить мама, не дождешься, – ехидно хихикнул голосок. – Сам не подавись своим враньем. Дай монетку!

– По-моему, это упырь, – с нотками отчаяния изрек низкий голос стража, первым заговорившего с ребенком. – Извольте глянуть, о лучедар, он укусил меня! Это опасно?

– Зрю в тебе болезнь и скорую смерть, – оглушительно звонко и противно взвыл пацан, подражая гласеню. – Если не пожалеешь сиротку бездомного, разнесчастного.

– Где родители твои, чадо? – мягко уточнил гласень.

Лорд Арха с удивлением осознал: парень так надоел всем, что там, вне кареты, уже не знают, как избавиться от напасти. Судя по всему, будучи без сознания, он пропустил значительную часть представления. Неужели вся Большая охота не может утихомирить одного нищего?

– Я добровольный сирота, – на редкость ненатурально всхлипнул тонкий голосок. – Мамка есть. Папка есть. Но я сбежал, хоть и трудно это было – ужасть как. Ищут меня, дядечка. Дай монетку! А то найдусь и на вас пожалуюсь. Ты мою маму не видел, не то весь кошель отдал бы.

– Да пристрелите его! – озверел гласень. – На кой у тебя три десятка лучников жалованье получают, сотник?

– Пробовали отогнать, – мрачно сообщил сотник. – Уворачивается. А форх его мерзостный перегрыз тетивы на десяти луках и светцам пальцы перекусал. Может, он страсть какой заразный…

– Упырь я, – горестно вздохнул ребенок и завизжал снова: – Дай монетку!

Ампари заинтересованно проследил шлепанье ног по грязи и расслышал солидный по силе плюх – не иначе, пацан перешел от просьб к действиям. Интересно, чем он кидается? И что это за существо, если с ним до сих пор не сладили?

– Да что за напасть? – взмолился гласень, отплевываясь. – О, Адалор, прогневили мы тебя, раз посылаешь нам сие испытание… Хоть бы промахнулся, вот же отродье Ролла.

– Может, правда упырь? – с надеждой уточнил сотник. – Краснокожих натравить бы…

– Каких? Троих уложил тот подлец, которого вы упустили. А последний – вон он, еле дышит. Чадо, не доводи до греха. Закрою в карете со страшным вампиром.

– Давай, – охотно согласился ребенок, к общему немалому изумлению. – Ни разу не видел вампира. Он точно страшный, обещаешь? И кровь пьет?

– Точно, – с нескрываемым облегчением сообщил гласень.

– Закрывай. Только жратвы дай. А то все начнется с самого начала! Дай монетку!

– Я начинаю подозревать, – буркнул сотник, торопливо звякая запорами кареты, – что не хочу видеть его родителей. Лучше к упырям в логово.

Ампари зажмурился от резкого света, хлынувшего в щель приоткрытой дверцы кареты. По полу стукнуло донышко корзины. "Наверняка с пищей", – жадно сглотнул шершавым сухим горлом Арха.

– Дал бы монетку – и все дела, – предложил неуемный пацан, забираясь в экипаж.

– Две предыдущие тебя чем не устроили, вымогатель? – едва не всхлипнул сотник.

– Старые, стертые и вообще медные, – сообщил чудовищный ребенок. – Ладно, отдыхайте, я пока доволен. Вот глупые вы, дяденьки. Сразу попросил: покажите сиротке все интересное, что везете, а вы "охота, дела, пшел вон"!

– Слава Адалору! – хором и с неподдельным рвением веры сообщило несколько голосов, когда запоры загремели, отделяя охоту от ужасного нищего. – Пусть он тварь донимает. Воистину: роллово – Роллу!

Ампари ощутил, как по ноге взбежал крупный форх. Уже защекотал усами ухо, подышал в шею, начал попискивать. Нищий тоже не бездельничал. Позвенел чем-то, завозился возле руки. Принялся ругаться непонятно и затейливо. Лорд с удивлением убедился: его рука свободна. И подумал, что на берегу людей есть, оказывается, немало любопытного. Уворачиваться от нескольких десятков воинов способен лишь ампари, и то хорошо тренированный. Или демон… То и другое, он не сомневался в своей способности ощущать кровь, исключается в данном случае.

Парой минут позже лорд уже лежал свободно и с наслаждением пил воду. Кожаный бурдюк ему приволок форх. Сам открыл, сам удобно наклонил и держит. Оказывается, бывает и такое! Неужели форхи разумны?

Хозяин крысы тем временем ругается и возится где-то в ногах. Закончил с замками, подполз и уселся рядом, у плеча. Положил руку на лоб. Зашептал сосредоточено – и сила стала самым невозможным образом впитываться в кожу, прямо через эту горячую маленькую ладошку.

– Спасибо, – тихо проговорил Арха на языке людей, напившись и отдышавшись.

Сел, удивленно огляделся. Он ощущал себя если не совершенно здоровым, то активно и стремительно набирающим форму. Ночное зрение обретало прежнюю полноту: мрака в карете больше не существовало. Можно рассмотреть странного спутника, столь внезапного и полезного. Мальчик, на вид – человеческих зим двенадцать-тринадцать. Волосы настолько белые, что кажутся сияющими. Глаза синие, даже в темноте видно. Кожа светлая. Уши какие-то странные… Но в целом обыкновенный ребенок. Куда непонятнее выглядит его форх. Крупный: если учесть длину его тела без хвоста, полтора локтя получится. Рыжий, курчавый, с немыслимой кисточкой на тонком хвосте. С пушистыми усами и черными глазами. Мордочка, коротковатая для форха, выглядит милой и веселой. А действия зверька до странности разумны.

– У тебя монетки нет? – уточнил пацан с улыбкой.

– Нет, к сожалению.

– Ну хоть кровь-то ты пьешь? – расстроился странный незнакомец.

– Только отданную по доброй воле, родственную и будучи в крайнем истощении. Могу показать свои клыки.

– Давай, – обрадовался мальчишка. – Ух ты, здорово. Острые? Дай гляну… ничего вроде. У меня нету таких. Еле убедил этих недотеп, что я гожусь на роль упыря. Того и гляди, тучи разойдутся. И тогда плохи будут мои дела.

– Тебе вредно солнце?

– Найдут меня под ясным небом, – вздохнул синеглазый. – Точно найдут. Хорошо хоть зима у вас, мы прикрыты белым светилом от второго, красного. Если бы ваши солнышки глядели в оба, папа бы меня вычислил.

– Меня зовут Арха, – поклонился ампари. – И я благодарен тебе за помощь, хоть и не понимаю ее природы.

– Орлис, – поклонился в ответ мальчик. – А это мой приятель Баф. Давай для начала знакомства пообедаем.

Форх вежливо пискнул и погладил лапками мех на своей груди. Подтащил корзину, пыхтя и щелкая. Обнюхал содержимое, выбрал сухой хлеб и вгрызся в него. Ампари взял себе копченую рыбу. Мальчик наморщил нос и покопался в мясных припасах. Отломил половину колбасного круга. Быстро сгрыз и облизнулся.

– Ты как, едешь в столицу или затеваешь побег?

– Не знаю даже, – удивленно отозвался Арха. – По уму если, мне надо в столицу. Тут такое дело… как тебе объяснить…

– Я не маленький, пойму. Я ужасно злюсь, когда меня зовут "малыш", а за "милого мальчика" вообще могу со свету сжить.

– Учту. Тогда поясняю, как своим бы сказал. На острове Ролла формируется разрыв ткани мира. Придут демоны, а бороться с ними некому… Моя раса малочисленна и ослаблена. Люди понятия не имеют об этих врагах и не справятся. Но я должен хотя бы предупредить их.

– А что, они умеют слушать?

– Не особенно. Зато я умею убеждать.

– Завтра будет пасмурный день. Давай сбежим, а? Они погонятся за нами, будет весело.

– Не знаю, откуда ты взялся. Но у нас не бывает весело, когда охотятся. Они станут уродовать и даже убивать людей, подозревая их в помощи нам. Отнимать лошадей, травить нас псами. Вытаптывать поля, жечь их.

– Значит, я действительно маленький, раз говорю глупости, – расстроился Орлис. – Тогда давай я найдусь и ты все расскажешь моим родным. Они помогут. Они здесь, недалеко. Собирают информацию и думают, стоит ли вмешиваться. И еще прикидывают: кто у вас нуждается в помощи. Видишь ли, мы в другом месте, далеко отсюда, наслушались историй про вампиров. Взрослые к ним отнеслись очень серьезно. Теперь сомневаются: то ли людей спасать – так им и так неплохо, то ли вас – так и вы живете без особых проблем. А угроза копится. Моя сестра так сказала. Двоюродная.

– У нас говорят: вторая по крови, – вздохнул Арха. – Может, ты и прав, надо с твоими родными пообщаться. Но давай сперва в столицу съездим. Мне почему-то кажется, оттуда будет не особо сложно выбраться. Если с тобой.

– Полагаю, именно так и обстоят дела, – важно кивнул Орлис. Фыркнул и подмигнул своим синим до свечения глазом: – А драться ты умеешь?

Ампари смущено пожал плечами. Он полагал, что умеет. Впрочем, трудно говорить "да", если сидишь в плену, пойманный и побежденный. Пусть даже ты и не дрался, поскольку исчерпал силы до боя, закрывая разрывы ткани мира. Но оправдываться – совсем уж нелепо.

Пацан на молчаливые сомнения нового знакомого отреагировал просто: предложил проверить на практике…

До самого заката светцы ежились и втягивали головы в широкие плечи, недоуменно слушая грохот и вопли, доносящиеся из кареты. Самые жалостливые твердили: надо спасать мальчика! Укушенные и награжденные синяками усмехались и советовали беспокоиться по поводу жизни и здоровья вампира. Все вместе поглядывали в сторону гласеня, невозмутимо едущего поодаль. Ведь следует хотя бы взглянуть и понять, что происходит в карете!

Ночевать Большая охота остановилась, как только стемнело. Гласеню приглянулся небольшой поселочек. Светцы выгнали из двух постоялых дворов и немногочисленных гостей, и владельцев с семьями. Стали нахально устраиваться в соседних домах, тесня хозяев из лучших комнат и радуясь, что сегодня не их дежурство. Вот бедняге сотнику – тому всегда не до отдыха. Он как раз теперь готовится открывать дверцу кареты, в которой взрослый вампир и не менее ужасный детеныш упыря – порода новая, незнакомая, но опасная, судя по всему.

Сотник постарался не оплошать. Выстроил лучников, в первый ряд поставил лучших мечников, смазавших лезвия опасной для вампиров кровью, и вдобавок – особым ядом. Заготовил сеть.

Когда последний засов проскрипел, освобождая проушины, дверца чуть вздохнула – и осталась на своем месте. Закрытая. Сотник обреченно глянул на укушенную руку и нехотя дернул створку. Заглянул внутрь и тяжело вздохнул. Пленники сидели посреди кареты и мирно беседовали. Вампир выглядел вполне здоровым, и ни одно из бессчетных приспособлений не удерживало его от побега.

Форх в сторонке доедал вяленую грудинку.

– Ужин готов? – уточнил нищий вымогатель, подмигнув сотнику своим ненормально синим глазом.

– Да, – сдался светец.

– Тогда мы пошли кушать, – сообщил мальчик. – И учти: вампир мне нравится. Я пока побуду с ним. Он сказал, что едет в столицу.

– Лучше бы вы сбежали, – уныло ответил достойный воин. – Искать вас будут другие. Меня всего лишь отправят на север, в тихий небольшой храм, в опалу. Стану там жить мирно и без затей.

– Что здесь происходит? – возник за спиной сотника гласень. – Почему враг без оков?

– Монетку принес? – угрожающим тоном уточнил мальчик.

– О, Адалор, сколь тягостна твоя опала, – вздохнул гласень. – Что тебе еще требуется, тварье чадо?

– Мы ужинать идем, разоружайтесь, побега не предполагается. Потом будем отдыхать. До рассвета вернемся в карету и снова поедем в сторону столицы, – изложил план мальчик. – Разве вас это не устраивает?

Гласень с сомнением пожал плечами и покинул двор. Форх первым прыгнул из кареты, заинтересованно рассматривая жмущихся к стеночке псов. Продемонстрировал светцам свои безупречно белые и крепкие зубы, пощелкав ими. Зашипел и пару раз угрожающе дернул хвостом. Лучники поняли первыми и опустили оружие. Менять повторно перекушенные тетивы им не хотелось. Форх остался доволен. Чинно, на задних лапах, пошел к дверям трактира. Следом двинулись пленники. На окружающих они обращали возмутительно мало внимания.

– Это наша семейная техника работы с оружием, – вещал мальчик, энергично растирая ухо. – У нас в роду любимое – парные легкие мечи сабельного типа. Довольно короткие, вот такие примерно.

– А защита? – хмурился вампир, массируя свежий синяк на скуле.

– Вся ставка на скорость. – Мальчик тряхнул головой, и его белые волосы взметнулись сиянием. – Доспех малый. Вот здесь локтевые щитки, тут короткий плечевой, один. Ноги совсем чуть-чуть, боковые гребни здесь и вот здесь. Еще тут и тут. Остальное – магия.

– Не понимаю слова, – признал вампир, вежливо открывая дверь своему спутнику и его форху. – Что есть магия?

– Странно, – пожал плечами белоголовый. – У вас накоплено удивительное количество силы. Весь воздух звенит. Я боюсь использовать простейшие заклинания. Все наши боятся! Слишком непомерная концентрация. И вы – не пользуетесь. Это все ваши светила: они создают сложное, как ты сказал, поле. Красный Ролл выбрасывает сырую магию постоянно. Очень нестабильно и опасно действует. Белый Адалор структурирует поток и вливает силу в ваш мир. Но вы ее не принимаете. Когда концентрация достигает предела, баланс нарушается, идет сброс. Те, кто потребляют чужую силу, открывают готовый канал и питаются.

– Демоны, – уточнил вампир.

– Наверное. И я полагаю, им ваш мир очень нужен. Он вроде волшебного стола, на котором обед накрыт всегда и пища не переводится. Вырвутся – мало никому не покажется. Не только здесь.

Дверь давно закрылась, и гласень осознал, что стоит под окном, выбравшись незаметно во двор, и подслушивает. Пожал плечами в глубоком недоумении. Это его Большая охота, его воины и его пленник! Вроде бы так…

Вот только пленнику полагается быть при смерти. Столько сил приложено для умерщвления проклятой твари! Гласень решительно сжал зубы и миновал порог постоялого двора. Ладно, время еще есть. Сперва выслушать и понять, что происходит. А потом использовать один из запасных вариантов – например, яд.

Мужчина прошел к столу вампира и его "гостя", уже обеспечивших себя пищей. Сел и мрачно изучил их обоих:

– О чем разговариваете, тварьи отродья?

– О гармонии, – с едва ощутимой насмешкой отозвался вампир. – Я объясняю Орлису, чем занимался на острове. Вы ведь не худший по одаренности гласень людей. Вы должны были ощущать, как там истончилось поле. Вы зовете его благодатью Адалора. Я истратил все силы, пытаясь заделать прорыв. То есть восстановить полноту благодати.

– Нет твоей тварьей роже дела до благодати, – резко оборвал пленника гласень, возвысив голос так, чтобы слышали все в зале. – Я восстановил полноту сияния благости, лишив тебя сил. Все мы – я, погибший зрец, светцы – воплотили волю маэстро и одолели зло. Вы от века таковы: исполнены яда, отравляющего души и умы чад Адалора искажением истины.

– Посмотрим, как откликнутся на твою проповедь демоны, – усмехнулся вампир. – Те, которых я помню, были неразговорчивы. Последний прорыв, небольшой по силе, мы закрыли девяносто пять зим назад. Их было не более трех сотен. Низшие, малоопасные в сравнении с прочими. Я тогда едва достиг взрослости, но мне дозволили стоять с луком в задних рядах. Демоны имели до семи локтей роста. Сложением были подобны обращенным, которых вы зовете краснокожими. Метали огонь и могли поджигать сам воздух, взрывать его. Они крошили камень, поднимая в полет плоские тонкие базальтовые лезвия…

– Ложь.

– Этой ложью мне укоротило два пальца на левой руке. А старший сын рода Эрр Тирго лишился головы… Тогда мы справились. Теперь ваша очередь, люди. – Усмешка вампира стала грустной. – И защищать мир, и терять воинов. Вы ведь сами решили так, исчерпав наше время на земле Дарлы. Базальтовые лезвия ты видел. Даже везешь с собой пару, пытаясь понять их назначение и природу. Новое оружие рассчитываешь создать, да?

– Разговор для отвлечения внимания, – раздраженно ответил гласень. – Двенадцать дней ты валялся, изображая труп. Мы едва двигались, опасаясь привезти мертвое тело. Однажды даже допустили к тебе травника. И что? В единый миг ты, обманщик, выздоровел, чтобы сплести новую ложь. Готовишь побег?

– Я вылечил его, – вздохнул Орлис. – И бежать он не хочет. Я же сказал: едем в столицу.

– Двенадцать дней? – ужаснулся Арха. – Как я понимаю, нам по этим колеям ползти еще семь, а то и больше. Зима теплая, настоящего санного пути по эту сторону канала нет и, возможно, не будет. Плохо. Прорыв я заделал, но ненадолго. До весны вам потребуется собрать воинов. Не успеете.

– Тебе какая разница? – усмехнулся гласень. – Твоя роль в деле понятна. Сотворил на острове зло и готовишь новое. Моя – тоже ясна. Твоей кровью я должен вернуть здоровье маэстро.

– Или, слегка припозднившись, занять еще теплое кресло покойного, – прищурился вампир. – Ведь так? Ты у нас не просто гласень, судя по перстням и наглости. Ты у нас сам Серебряный. Потому и слышать никого кроме себя не в состоянии.

На длительное время за столом стало тихо. Орлис с интересом наблюдал, как гласень кривится и пытается решить: звать светцов и пробовать скрутить гнусного вампира или перетерпеть обиду и попробовать узнать еще что-то полезное.

Лорд Арха на раздумья времени не тратил. Он ел. Конечно, полученная от нового знакомого сила хороша. Но пользы обычной пищи никто не отменял. Мало ли, как сложится завтрашний день и все последующие.

В том, что за их столом сейчас сидит сам Серебряный, Арха не сомневался. И был недоволен, если можно так сказать, выбором маэстро. Наиболее вероятный преемник всей полноты власти Гармониума – всего лишь самовлюбленный, трусоватый, не особенно умный и весьма жестокий человек. К тому же не готовый принимать реальность. Он знает, что базальтовые лезвия существуют. Но не счел объяснения существенными. Хотя двух пальцев на руке у вампира не хватает.

А еще, что гораздо хуже и опаснее, гласень лжет, грубо и ненатурально. Не было травника и попыток оказать помощь. Зато был и есть страх. Как перед вампиром, войти в карету к которому следовало именно ему, гласеню, так и перед маэстро, который не простит промах, то есть доставку бесполезного трупа… Но зачем же оправдываться теперь, перед пленником? Снова из-за страха и недостатка ума. Которые до сих пор застят глаза и не дают возможности в полной мере оценить странного нищего. Хотя сотник, и тот косится на рыжего форха с суеверным ужасом. Рассмотрел и убедился: никакой это не форх.

– Поел? – грубо бросил гласень.

– Да.

– Тебя отведут обратно в карету. Встал и пошел.

– Не годится, – возразил Орлис. – На вечер у нас запланирована тренировка с оружием.

– С оружием? – тупо переспросил гласень. – Каким еще оружием?

– Чтобы ты не подавился и не околел, – фыркнул мальчик, – всего лишь с палками.

За соседними столами закашляли, глотая смех. Гласень зашипел, встал и обвел взглядом зал. Повисла тяжелая тишина. Серебряный удалился, сделав жест сотнику: сторожи и не спускай глаз. Воин обреченно кивнул. По его личному мнению, явно обозначенному на лице печатью уныния, невозможно помешать побегу пленника, избавившегося невесть каким способом от оков.

– Сотник, мне действительно надо в столицу, – заверил Арха. – К маэстро. Если вам станет легче, я могу принести клятву. Вы воин, исполняете приказ и делаете это неплохо. Я уважаю ваше рвение и не желаю вам никаких бед.

Светец тяжело вздохнул. Огляделся по сторонам и присел за опасный стол, к врагу. Чуть переместил табурет, чтобы оказаться подальше от форха, обгладывающего найденный в кладовой телячий хребет. Смотреть, как зубы относительно некрупного зверя художественно точат крестцовые кости, – зрелище не из приятных. Особенно когда сомневаешься в добродушности поддельного форха.

– Клятву я приму с благодарностью, хоть ты и проклятый вампир, коему верить нельзя, – тихо и твердо молвил сотник.

– Почему же нельзя?

– Потому что нелюдь ты, – твердо заверил светец. – Роллу родня. Из-за вас вся жизнь у нас перевернутая. Беззаконная. Что ни день, войны ждем. Поэтому север от руки эргрифа отказаться готов. И лучедар наш на северную столицу, что по ту сторону канала, все чаще смотрит. Ты верно сказал: он Серебряный. И при нынешнем маэстро не получит власти. А вот опала ему на руку. Обиженный он северянам милее. Пожалеют, не разобравшись.

– Зачем ты мне говоришь об этом? – удивился Арха.

– Да не повезет он тебя к маэстро, – совсем тихо прошептал сотник. – Или отравит, или северянам отдаст. Скорее первое. Я давно служу, в Адалора верую. Если и правда в столицу хочешь попасть, давай свою клятву. Молви, что не сбежишь и что маэстро лечить станешь. Плох он, а мы время в дороге тратим, еле тащимся. Пять дней на острове вовсе зазря проторчали… Сейчас коней велю седлать, верхами уйдем. Карету возьмем утром, на ближнем подворье.

Арха задумчиво кивнул. Чуть помолчал и заговорил напевно, произнося клятву серьезно и в полную силу. Сотник остался доволен. Ушел, едва иссякли слова. Велел выходить во двор чуть погодя. Ампари улыбнулся Орлису, когда зал опустел:

– С людьми почти всегда так. У нас даже поговорка есть: "Сколько людей, столько и истин". Бьемся, объясняем, стараемся наладить мир. Глядь – а нас уже травят. Или того обиднее: собеседник состарился, на его месте сидит молодой и желающий славы сынок… Ты ведь не человек, Орлис?

– Нет, в общем-то. Хотя у нас все расы живут вполне мирно. И люди – тоже.

– Приятно слышать. Идем. Не верю я сотнику ни на медяк. Но гласеню не верю трижды. Держись поближе. Ты хоть и ловок, но все же пока мальчик, а не воин.

– Думаешь, он нас попробует убить?

– Посадить в клетку. Для него так понятнее и привычнее. Кстати, чем ты открыл замки на оковах?

– Магией.

– Хорошо. Значит, с тобой у меня неплохие шансы выжить и достичь столицы.

– С Бафом тоже. Он ваши железяки перекусывает без усилий.

– Он ведь не форх.

– Мы зовем таких жбрыхами. Только мой еще маленький, и я пока что не хочу его выращивать крупным. Ему семь лет. То есть зим. Почему вы меряете время в зимах?

Арха первым выглянул на улицу и кивнул сотнику. Прошел через двор, принял повод коня. Проследил, как устраивается в седле Орлис. Как забирается ему на колени Баф. Отметил, что сотник берет с собой два десятка светцов. Что еще десяток тихо и быстро уводит коней. Улыбнулся, представив себе утреннее настроение гласеня, проспавшего решительно все события. Пешего!

– Пора, – шепнул сотник, выслушав повторившийся дважды крик ночной птицы с дальнего поля. – В седло, роллово отродье.

– Меня зовут Арха, – негромко сообщил ампари, вскакивая на свободного коня. – Нам еще дней семь общаться, не меньше. Может, выучишь.

– Больно надо, – прошипел сотник, сплюнул и уехал вперед.

Ампари чуть улыбнулся и обернулся к своему беловолосому спутнику. Голова Орлиса сияла в ночи, как блик далекого Адалора, скрытого скругленным боком мира. Синева глаз тоже выглядела удивительной, подсвеченной изнутри.

– Мы меряем время зимами, поскольку лето у нас – злое время, – задумчиво сказал Арха. – Летом нет настоящей ночи. Адалор после заката уходит, чтобы светить в иной части мира. И поднимается Ролл. Он напаивает краски тонами багрянца. Смотреть на мир становится тягостно. Нет отдыха глазам. Нет покоя душе. Обучая балансу, обычно говорят, что Адалор – разум и душа, а Ролл – необузданное темное начало. Эдакое второе "я", скрытое в каждом из нас.

– Надо же, не врешь, – нехотя буркнул сотник, слушавший внимательно и даже придержавший ради такого случая коня. – Пожалуй, получше гласеня объяснил. Только время следует мерить кипами. Потому что зима слишком холодна и погодой отвратна, чтобы ей уделять название. А кипа – она вроде обещания тепла. Тонкие палки дней, сложенные в очаге жизни. Накопил, поджог – и уходи к Адалору на суд.

– Мама с папой обсуждали ваши светила, – припомнил Орлис. – И говорили, что когда планета… то есть ваш мир, находится точно между ними, нестабильность поля достигает наивысшего уровня. Это может лишать сна и даже приводить к помутнению рассудка. А полное перекрытие Ролла белым светилом – время избыточной холодности. Поэтому у вас так важно иметь этот самый – баланс.

– Почему ты повторяешь "у вас"? – нахмурился сотник.

– Я родился в свете иных звезд. Мир, который я знаю с детства, он другой. В нем маленькое солнышко. Зима не имеет смысла совсем. Это не время и не сезон. Просто когда надо, ее вызывают для отдыха деревьев. Возле нашего дома никогда не было зимы, ни единого раза. Я и сбежал-то сперва, главным образом чтобы увидеть снег, который лежит повсюду, – тоскливо вздохнул Орлис. – А настоящего снега нет! Одно расстройство.

– Нет зимы? – дружно охнули сотник и Арха, переглянулись и пожали плечами.

Ампари задал второй вопрос:

– А какие тогда у вас светила?

– Оно одно, золотистое, как твоя кожа, – улыбнулся Орлис. – Очень доброе. Его ведь папа создавал.

Сотник снова жалобно глянул на ампари. Не верить малышу почему-то оказалось сложно. Ведь отчетливо видно: не пытается выдумать помудренее, само так говорится. Только, вот ведь беда, еще сложнее представить себе мальчика, папа которого умеет зажечь солнце. Орлис понял причину затянувшегося молчания, охнул и смутился:

– Мне бы помолчать, но я увлекся разговором. Извините.

– И что нам теперь прикажешь думать, чадо языкатое? – возмутился сотник. – Мой папаша тоже ругался на Ролла, прям каждый день. Кричал спьяну: "Погасни, тварья красноносая морда". Так не погасла, даже не покривилась. А ежели твой заругается?

– Не заругается, – твердо пообещал Орлис. – Папа не нарушает законов мира из прихоти. Нельзя так делать. Зато я слышал, как он ругался с мамой. Хотел настроиться на вашего Ролла и попробовать сместить видимое излучение чуть-чуть… ну, попроще если, то к желтому. Мама велела не спешить с этим.

– Ты сейчас что сказал? – мягко уточнил Арха.

– Ну, папа думал попросить, чтоб не так краснел, не до синевы, – выдохнул мальчик окончательно виноватым тоном. – Потому что сырая магия, да еще в сочетании с агрессивной эмоциональной окраской реакции… и все такое…

– Не с того я взял клятву, – запоздало пожалел сотник. – Беленький мальчонка для маэстро будет поважнее тебя, отродье.

– И я, представь себе, зря поклялся, наверняка не туда еду, – в тон сотнику откликнулся Арха. – Надо было к его папе наведаться. Орлис, почему тебя так плохо ищут, ведь ваши взрослые, судя по всему, могут многое?

– Устали они от меня, – улыбнулся мальчик. – Мама в отъезде. Папа делами занят. А остальные… наверное, решили, что несколько дней тишины пойдут на пользу всем. И что я теперь – ваша головная боль.

Сотник и Арха дружно рассмеялись и кивнули. Они чувствовали себя вполне согласными с идеей неизбежности головной боли. Светец почесал в затылке. Звучно, со свистом, выдохнул и глянул вдаль:

– Как тебя там… Арха, да? Слушай, я полагаю, он не сын богов. Но все же их какой-то дальний родственник. Придется оберегать.

– Похоже на то, – согласился ампари.

– Ты теперь не сбежишь, – довольно отметил сотник. – Просто из любопытства. Точнее, ради сведений изрядно ценных. По уму рассудив, добавлю: я дам тебе оружие. Мало ли что гласень учудит. Или еще кто… Звать меня можешь Дифром. И учти: поедем теперь быстро.

Ампари согласно кивнул. Спокойно принял длинный боевой нож, пристегнул к поясу. Шевельнул коленями и подобрал повод, высылая коня в резвую рысь.

Через пару часов движения лорд Арха пришел к выводу: сотники Гармониума – лучшее, что есть в этой нелепой структуре. Конечно, он оказывает влияние на светцов с того самого момента, как очнулся. Но без больших надежд на улучшение отношений, просто впрок. А вот – достигнуто чуть ли не взаимопонимание. К тому же воин, распоряжающийся отрядом, умен и опытен.

Дифр подготовил поспешный отъезд грамотно, детально. Продумал все изгибы пути, выслал вперед гонцов. Теперь они принимали усталых коней и подводили свежих. За ночь предполагалось сделать три смены лошадей. Дорогу сотник выбрал необычную, пригодную лишь для верховых. Сразу повел отряд прямиком на север, к самому каналу. С каждым часом становилось все холоднее. Крепчал северный ветер, сгребал с заснеженных полей дальнего берега за Срединным каналом поземку и бросал в лица. Орлис вертелся, ловил снежинки на язык и смеялся, вслух требуя усиления непогоды. Теперь уже никто в отряде не сомневался: так вести себя может лишь тот, кто не видел зимы ни разу в жизни.

Словно по заказу – точнее, в соответствии с надеждами сотника – утро бросило первые синеватые блики, предвещающие восход Адалора, на тонкую, но вполне приемлемую для легких саней снежную гладь.

В малые крытые санки усадили одного Орлиса. Прочие сменили коней в последний раз за долгую ночь и снова помчались вперед, по самому берегу. Теперь уже на восток, к столице. Арха смог определиться на местности и осознал правоту сотника. Все дни, пока он был без сознания, истрачены впустую. Карета петляла по малозначимым боковым дорожкам, кривым и уводящим от настоящей цели. И продвинулась, если считать от берега по прямой, на один настоящий дневной переход.

Упущенное время Дифр нагонял рьяно. Настоящий отдых с полноценным сном в тепле он разрешил лишь на второй день. И снова поднял отряд, едва успевший восстановить хоть малую часть сил.

Ближе к столице снег кончился так же резко, как появился. Пришлось нанимать карету. Благо, деньгами сотник располагал и пользовался ими без скупости. К исходу пятого дня карета уже громыхала по плотно пригнанным камням мостовой, минуя без остановки столичные ворота. Тучи всерьез грозили скорым густым снегопадом, и потому Орлис смело выглядывал из окна, рассматривая незнакомый город. Арха забрался в экипаж. Следом прыгнул сотник.

– Ты думай обо мне что хочешь, – решительно сказал он ампари. – Свою часть клятвы ты исполнил, не спорю. Даже уважаю. Но теперь отдай оружие. И надень обратно оковы, хотя бы на руки. Для твоего же блага. Учти: звать тебя стану опять отродьем Ролла. Хотя как спутник ты – вполне даже свойский нелюдь, не склочный и без причуд.

– Правильное решение, – одобрил Арха, протягивая руки. – Я понимаю. Очень надеюсь, тебя оставят в моем конвое.

– И я надеюсь, – усмехнулся сотник. – Как-то не по сердцу мне мысль, что тебя станут донимать недоумки. Здесь имеются такие. Поймать врага им не по силам, а вот унижать уже изловленного…

Он смолк, сердито проверил замки оков и выбрался из кареты, резко хлопнув дверцей. Прикрикнул на кучера, требуя гнать, не щадя кнута и конских шкур. Арха откинулся на спинку дивана, усмехнулся и посмотрел на свои руки, скованные сталью.

– Ничего хорошего о маэстро я не слышал ни от наших связных, ни от наблюдателей. Говорят, он подозрителен сверх меры, помешан на идее власти Гармониума и не слишком умен. Готов поверить, поскольку видел Серебряного гласеня, его ближайшего помощника. Не подлежит сомнению и то, что маэстро тяжело болен, это дополнительно ухудшает характер. В тебя и твое происхождение не поверит. Зря Дифр так старается. Главное, чтобы хоть выслушал про демонов и разрывы в поле мира. Потом тебя, надеюсь, отпустят в город. Меня же проводят в башню и запрут.

– Зачем? – испугался Орлис.

– Чтобы пить кровь и тем лечиться. – Лорд Арха усмехнулся еще печальнее. – Я останусь, не охай. Пока так надо. Мне кажется, сюда везут еще одного ампари. Точнее, одну. Пока не удостоверюсь, не уйду из города. Если ты сможешь мне хоть в чем-то помогать, я буду рад.

– У нас имеется Баф, – улыбнулся Орлис. – Он надежный связной. Арха, я понял, зачем они пьют кровь. А что дает кровь тебе? Помогает усвоить чужое знание?

– Да, и не только.

– Мне интересно, если ты отведаешь мою, то поймешь магию?

– Я не люблю принимать серьезные решения, не осознавая последствий, – без раздумий и промедления отрицательно дернул головой ампари. – Не искушай меня. Да, я хотел бы понять твою магию. Но надеюсь, для этого появится и время, и возможность. Кровь очень капризна и личностна. Может дать, но способна и отнять. Кровь людей лишает нас разума. Что учудит твоя – не ведаю. Вдруг отдавать для тебя – опасно? Давай прощаться, солнечный ребенок.

– Я уже взрослый, просто мы меняемся медленно. Мне двадцать зим в вашем счете.

– Как я надеюсь, выслушав море у побережья, у меня растет на этом берегу младший брат. Ему без малого тридцать и он тоже полагает себя взрослым, – улыбнулся Арха. – Пусть тебе сопутствует в нашем мире добрая звезда. Люди бывают разные. Надеюсь, тебе повезет встречать лучших, а не худших. Пока что держись Дифра, он толковый человек.

Орлис кивнул. Хотел сказать что-то еще, но карета уже остановилась. Дверца распахнулась, в проеме возник сотник с мечом наизготовку и строго сведенными в одну линию бровями.

– Выходи, тварье отродье, и без глупостей, – рыкнул Дифр. – Лучники не оплошают.

– Идем, Орлис, – спокойно предложил ампари, видя смятение мальчика. – Все нормально. Это просто ритуал людей: кричать и делать вид, что они важные.

Дифр едва приметно дрогнул уголком губы и нахмурился еще строже. Положил руку на плечо Орлиса и повел его под высокие светлые своды храма. Здание мальчику понравилось. Легкое, изящное, рационально спланированное. Торжественные залы быстро остались позади, начались переходы и коридоры внутренней части.

Сотника и его добычу ждали в небольшом уютном помещении со светлыми стенами и высокими узкими окнами, забранными толстой, красиво выкованной узорной решеткой. То ли украшение, то ли защита.

Доклад сотника, короткий и деловитый, выслушали молча и внимательно. Орлис как раз успел изучить присутствующих. Сперва маэстро – сухого старика, едва способного сидеть без помощи слуг. Кожа имела нездоровую желтизну, а лихорадочно блестящие утомленные глаза жадно изучали Арху.

Затем мальчик рассмотрел остальных семерых, устроившихся в удобных креслах полукругом справа и слева от Златоголосого, как именовали старика окружающие. Напрасно старались льстить его дару: маэстро кашлял и хрипел, будучи едва способен выговорить подряд несколько слов.

– Мальчик сей ловок необычайно. Упырьей крови в нем нет, что подтвердил и гласень. Однако мы все приметили, что необычный он. Про Адалора нашего пресветлого молвит, как про родню. Рассуждает взросло и знает тайное. Вот и решил я, что следует его представить пред ваши очи, мудрый маэстро, – закончил речь Дифр.

Все взоры обратились на Орлиса. Маэстро скривился, пытаясь унять боль в спине. С отвращением взглянул на рыжую крысу.

Как и предвидел Арха, ничего интересного в беловолосом нищем парнишке с форхом у ног служители не нашли. Общее мнение изложил сидящий рядом с маэстро рослый благообразный южанин:

– Сотник, ты удивил нас своим усердием в вере и яростным служебным радением. Ты рассмотрел планы предателя и смог их пресечь, это похвально. Но, увы, попал под ядовитое обаяние голоса твари. Это обычный ребенок. Я вижу без всякого зреца – он не содержит ни единого зерна странности или особого дара. К чести твоей отмечу: даже под влиянием голоса твари ты не предал Гармониум и доставил отродье сюда. Сопротивляемость твоя нас радует и, полагаю, удручает сие чудовище. Ты и впредь будешь его охранять. А теперь иди. Мальчика, раз он тебе дорог, можешь пока оставить жить во внешнем приюте храма, там есть комнаты для сирот. Когда вернется зрец Ёрра, он еще раз оценит ребенка.

Сотник молча поджал губы и не стал возражать. "Возможно, не пожелал ухудшить положение Архи, которого могли передать новому тюремщику", – предположил Орлис. Сам он обрадовался отсутствию интереса к себе и вышел из зала, сопровождаемый Дифром. В коридоре тот ненадолго дал волю ярости. Зарычал, пару раз впечатал кулак в подоконник. Прикрыл глаза и встряхнулся.

– Тебя проводит мой человек. Вот знак храма, носи на руке. С твоим норовом это необходимо. Возьми еще пару, вдруг ты рассеянный? На обе руки и про запас. Если обзовут упырем или заподозрят в чем-то, показывай и ругайся. Хотя… захочешь испортить им день и улучшить мое настроение – тогда, чур, не показывай знаки, – прищурился сотник. – Доставят сюда, и я наконец найду, к кому с пользой приложить руку.

– Договорились, – улыбнулся Орлис. – Не позволяй плохо относиться к Архе.

– Не позволю. Потому и не иду с тобой теперь, – вздохнул сотник. – Береги себя и не таскайся по улицам ночами. Иначе я стану волноваться за тебя. И город слегка вздрогнет, я ведь умею проводить облавы.

– Буду ночевать в вашем приюте, – нехотя кивнул Орлис.

– Просто подожди меня там. Заберу и отведу в толковый уютный дом. Опять же, город покажу. Ночью факелы горят, снег вон как споро сыплет. Светло и красиво – столица.

Обещание сотник сдержал. Закончив с устройством пленника, показал город, даже позволил подняться на храмовую стену, куда разрешен вход лишь служителям и их охране. Подробно рассказал, где поселили Арху. Сунул в руку мальчика, морщась и обзывая себя предателем, записку от ампари. Выяснил, что тот не умеет читать на местных языках. Фыркнул возмущенно и прочел сам. Ничего ужасного и тайного в послании не было. Просто подтверждение того, что у Архи все хорошо.

Баф понюхал пергамент и отобрал у сотника: вкусно. Глаза жбрыха блеснули весело и заинтересованно. Есть всю записку он конечно же не стал, припрятал в кожистый карман на брюхе. Зачем уничтожать столь отчетливый след, ведущий к другу?

К рассвету Орлис устроился в уютном маленьком домике на окраине. Пожилая хозяйка пекарни, где часто покупал хлеб сотник, охотно приняла постояльца. Правда, сначала женщину смутило присутствие крысы. Но Баф мгновенно изменил мнение о себе, изловив еще до рассвета пару мелких форхов. Родичами этих помоечных грязнуль он никак не считал, скорее уж врагами и ворами, угрожающими безопасности детей и сохранности зерна.

Отоспавшись и дождавшись подхода новой облачной стаи, Орлис отправился своими силами исследовать город. Приближался вечер, но времени до сумерек оставалось еще немало. К тому же мальчик не думал, что ему хоть что-то может всерьез угрожать в мире людей. К воротам, через которые въехала в столицу карета, гость спустился на закате. Внимательно изучил стражу. Пропустил мимо несколько телег с продуктами. Усердно поглазел на пять повозок южного купца, простучавших колесами по мостовой в сторону торгового подворья.

– Кто тебе дозволил тут ошиваться, нищета? – буркнул страж, лениво рассматривая светловолосого ребенка.

– Дядя, – ласково улыбнулся Орлис, собираясь исполнить обещание, данное сотнику, – дай монетку!

– Ну-кось, проваливай!

– Вот и светцы меня упырем звали, – сделал круглые глаза наглец. – Но я от них сбег. Дай монетку, очень надо. Прячусь я. Клыки у меня режутся, вот, видишь? И кожа краснеет.

Купец, оплативший въездную пошлину и только-только покинувший сторожку, на ходу завязывал кошель и щурился от едва сдерживаемого смеха. Стража чувством юмора оказалась обделена.

– В Гармониум его! – рявкнул старший. – Мы изловили отродье Ролла!

– Точно, повезло вам, – сокрушенно вздохнул Орлис. – Ведите.

Двигаться через город в сопровождении конвоя, быстро обрастающего толпой зевак, оказалось забавно. Народ в синеглазых упырей двенадцати кип от роду ничуть не верил. И Орлис узнал многое об истинном уважении – крайне незначительном – к правителю и его служивым. Поодаль он приметил светца из сотни Дифра, мелькнувшего и пропавшего за углом.

Сам сотник обнаружился во дворе храма. Он пребывал в наилучшем расположении духа и ждал ловцов и малозимнего упыря с нетерпением, подтягивая плотные боевые перчатки.

– Изловили чадо? – уточнил сотник.

– Истинно так, – хором отозвались стражи ворот, с сомнением изучая перчатки. – Упырь, сразу видать.

– Несомненно, так похож, – кивнул Дифр, пересчитывая взглядом обидчиков своего подопечного и светлея лицом. – Не били?

– Пару раз подзатыльник отвесили, – сообщил "упырь". – Ну я пошел?

– Иди. Только прямиком домой, вечер уже, понял?

Стражи недоуменно переглянулись и усомнились в верности своих выводов. Народ за воротами храма развеселился от души, обнаружив освобожденного упыря. И остался слушать, как проповедует сотник, с пониманием дела прикладывая кулак куда следует… Орлис юркнул в переулки и помчался домой, в пекарню. Заинтересованно прикинул на ходу: завтра на воротах, ясное дело, будет другая смена. Скорее всего, ничего не подозревающая о случившемся.

Едва заря подсветила низкие облака, решившиеся таки принести настоящую зиму в столицу, несносный мальчишка уже ошивался у ворот. И думал: как же здорово, что его до сих пор не нашли. Дома, в корпусе корабля по имени Ами, надо учиться от зари до зари. К серьезным делам не подпустят, и не мечтай. Вниз, на планету – ни ногой.

Если бы он не догадался изъять грузовой посадочный модуль гномов, если бы не додумался в свое время на всякий случай ознакомиться с управлением, так и сидел бы за учебой. А тут погибал бы Арха, замечательный и достойный жизни как никто другой. Единственный из всех встреченных жителей мира, по-настоящему похожий на эльфов рассудительностью и взрослостью взглядов на жизнь. Ну почему мама уперлась и твердит, что от вампиров может исходить какое-то там зло? И что надо разобраться, следует ли помогать, прежде чем помогать. Пока эльфы в безопасности и покое думают, тут гибнут люди и ампари. И что толку думать? Ведь о демонах никто ничего не знает! Он один раздобыл важнейшие сведения. Значит, скоро придется выйти на солнышко и дать найти себя папе, которому любой лучик – родня.

Само собой, для начала ему достанется, и крепко. Мама фыркнет презрительно и скажет: "Иди зубрить основы магии, Орлиссэль-а-Тэи. Я стараюсь вырастить тихого и послушного сына, и я своего добьюсь". А папа скажет: "Ты не имел права так расстраивать маму Лэйли. Я тобой недоволен". Ужасно. Правда, тут он поведает о своих наблюдениях. И все сразу изменится.

Увлеченный приятными мыслями, Орлис чуть не уткнулся носом в куртку стража ворот. Увы, в данный момент занятого иными людьми. С ночи, когда ворота заперты, их под стенами набралась немалая топа.

Мальчик рассмотрел медленно ползущую змейку пеших – и удивленно охнул. Вампирам, то есть ампари, явно нравится посещать столицу! Вот еще пара гостей. Замаскировались, используя то, что весьма похоже на магию в ее примитивной форме. И ждут своей очереди. Старший спокоен, а младший явно переживает. Еще бы! У них не вышло скрыть характерный красноватый отблеск волос. Да и кожа для зимы слишком загорелая, золотистая.

Страж задумчиво изучил обоих:

– Кто такие? Куда идете?

– Дядя, – проникновенно плаксивым голосом взвыл Орлис, – дай монетку!

– Не слушай его! – на ходу заторопился унять пыл приятеля вчерашний конвоир, усердно хромающий от сторожки. – Он это, упырь проклятущий. Вчера я по его вине кровью изошел. У негодника дядя – сотник светцов, своей шкурой проверил. Не слушай поганца!

– Врет он, – взвизгнул Орлис. – Вот мой дядя. И братец с ним. Сотник мне не родной. Пошли спросим, а? Ну пошли…

– Родня у пацана – точно упыри, – мрачно усомнился страж. – Третьего дня огласили описание, чтобы скрытых шпионов вампирьих вылавливать. Отведи всех.

– Сам веди! – возмутился хромой. – Лучше я жалованья лишусь, чем зубов. И так уцелевшие по сию пору качаются, по соседям недавним плачут.

– Я старший, – уперся пока еще здоровый страж, не желающий ни пропускать упырей, ни лишаться зубов. – Приказываю, чего тут не ясно?

Пока оба шумели, Орлис отцепил полученные от сотника знаки и сунул в руку догадливого "брата". Тот довольно хмыкнул и тотчас украсил подвеской браслет на запястье. Демонстративно позвенел знаком, привлекая внимание охраны.

– Пошли в храм. Я согласен, – предложил он.

– Слушай, отродье синеглазенькое, – прошипел хромой страж, скалясь не хуже упыря. – Еще раз увижу – не доведу до дядюшки. Понял ли?

– Понял. Вернусь вечером, – подмигнул Орлис. – Жди.

Страж застонал и двинулся прочь. Мальчик обнаружил, что его новые "родственники" уже миновали ворота и сворачивают за угол, без спешки, но весьма расторопно. Догнал на соседней улице. Пристроился рядом.

– Как вы собирались пройти ворота? – поинтересовался Орлис.

– Задурить ему голову, – честно сообщил младший из ампари. – Мы умеем. Вот двоим туманить глаза – труднее. Спасибо за знаки, так проще и надежнее. Ты кто такой?

– Я… – Орлис пожал плечами. – Так, наблюдатель.

Оба ампари резко остановились и дружно уставились на светловолосого мальчика. Мысль о том, что в городе может существовать наблюдатель некой неизвестной третьей стороны, не людей и не их расы, обоих потрясла. Особенно в сочетании с возрастом и внешностью ребенка. Орлис, наоборот, нашел нормальным изумление своих новых знакомых. Сотник от его откровений кашлял, Арха закатывал глаза. А ведь оба – наиболее стойкие из местных существ, явно малознакомых пока с проблемами воспитания детей с магическими талантами и трудным характером.

– Вы тоже наблюдатели, – сделал неоспоримый вывод Орлис. – У вас как устроена жизнь: есть много разных племен или уже налажено единое управление? Я полагал, что за столицей приглядывает Арха.

Ампари дружно огляделись, убеждаясь в отсутствии поблизости людей, способных услышать столь нестандартные и подозрительные рассуждения. Еще раз изучили странного мальчика. Потом старший сосредоточенно нахмурился и заговорил. Орлис отметил: несколько первых дней Арха точно так же коверкал слова. Потом наловчился произносить без искажения, то есть неотличимо от говора местных жителей. Слух у ампари тонкий, и обучаются они быстро.

– Мое имя Фоэр, это Шарим. Ты давно видел лорда Арху? Он здоров?

– Я Орлис. Видел его без малого два дня назад. Очередную записку он мне прислал с утра, но я еще плохо умею читать на здешнем языке. Судя по всему, он в порядке. Идемте, я поселю вас там, где устроился сам. Деньги на оплату жилья есть?

– Тебе дать монетку? – весело прищурился Шарим.

– Не откажусь. Без денег иногда сложно, но воровать я не могу. Противно… и к тому же мама меня так воспитает – вовек не забуду. А рассказывать ей про крайнюю необходимость бесполезно, – пожаловался Орлис. – Вот записка.

Фоэр бережно принял клок пергамента, прочел, довольно кивнул. Почерк друга Архи он ни с каким иным не перепутает! Переговариваясь и слушая рассказ Орлиса о том, как Большая охота добралась до столицы, ампари и их проводник миновали несколько переулков и оказались возле пекарни, на высоком крылечке которой сидел задумчивый и мрачный сотник. Внешности новых друзей солнечного ребенка он ничуть не удивился. Глянул на обоих мельком, со смесью неодобрения и раздражения. Тяжело вздохнул – и Орлису стало неуютно от дурного предчувствия.

– Гнусный мальчишка! Из-за тебя рушится жизнь и теряет смысл вся моя вера. Ты хоть понимаешь, как это больно? И что мне думать? Родное дитя Адалора без отвращения общается с отродьями. Вон, еще двоих выудил невесть откуда… И не води бровями! Это есть истина, очевидная для моих глаз. Тот тварий сын на острове не исполнял ничего гнусного, я знаю. Что мне теперь, со службы уйти? Или вас всех сдать скопом, чтоб не мучиться.

– Трудная задача, если скопом, – предположил Шарим. – Мы ведь не согласимся.

– Ты в столице людей, – тихо молвил Фоэр. – Не дерзи и прекрати недооценивать их. И сверх того имей уважение к старшим, слушай, а не трепли языком.

– Именно слушай, – грустно кивнул сотник. – Маэстро совсем плох. За жизнь он держится, как распоследний упырь. Смотреть страшно, клянусь белым светом Адалора. Так боится его суда, что готов на все… Хотя проповедовал нам перед Большой охотой, что чада Белого певца должны радоваться встрече с подателем жизни, коль не грешны.

Сотник смолк и некоторое время сидел, бессмысленно глядя в мостовую. Орлис испуганно отметил, что у мужчины дрожат руки. Не крупной дрожью, но безостановочно, словно его всерьез знобит.

– Как действует ваше тварье убеждение? – тихо уточнил сотник, не поднимая головы. – Может, я уже поддался и себя не помню, а?

– Для настоящего воздействия требуется постоянный контакт в течение по меньшей мере полной связки, – отозвался Фоэр, устраиваясь рядом и передавая сотнику флягу. – Ощущаться может по-разному. Часто внушению сопутствует неспособность вспомнить сны. Еще допустимо небольшое головокружение, даже двоение в глазах, но это реже. Восторг уверенности в себе и несомненности решений тоже бывает. Или резкое повышение оценки своих возможностей. По-разному действует, понимаешь?

– Все, что перечислил, не мой случай, – хмуро отметил Дифр. – Жалко мне его.

– Что-то произошло? – испугался Орлис.

– Ночью у маэстро приступ был, – поморщился светец. – Понесли его из спальни прямиком в башню. Там до сих пор и он, и все прочие высшие. Как я понимаю, Златоголосый до следующей ночи не дотянет.

– Дальше, – мягко попросил Фоэр.

– Что – дальше? – Светец уткнулся лицом в ладони. – Тошно мне. Лучше бы я ничего не видел и не слышал. Маэстро хрипит и требует крови, как озверевший упырина. Служители то руки Архе режут, то норовят остановить кровь. Потому что самим полечиться не вредно. Одного уже крепко скрутило, приступ у него, трясется весь. Внизу, под башней, людишки служителей и грифов бегают, записочки беспрестанно носят. Через моих светцов наверх, в башню передают. Те ко мне несут. Всякого я начитался, покуда служители смекнули, что к чему, да нас от охраны отстранили. Гласеней недоученных поставили да глухих стражей, что для особых случаев предназначаются. Но прежде того кой-чего я передал. И несколько клоков утаил.

Сотник обреченно смолк и полез в потайной карман, расстегнув кафтан почти до самого пояса. Перебрал кривые мятые обрывки. Выбрал два и сунул в руку Фоэру. Тот расправил, прочел и задумался. Шарим некоторое время терпеливо ждал пояснений, потом не выдержал и стал их добиваться активно и шумно. Старший ампари осмотрелся и решительно потащил всех в дом, подальше от посторонних глаз и ушей.

– Там все кровью залито, – очнулся сотник, устроившись на скамье и напившись воды, поданной Фоэром. – Арха совсем бледный, но, нелюдь проклятый, выглядит довольным. Он им о щелях на острове Ролла поет почище гласеня. Внушает, значит. Признаки, что ты мне сейчас указал, имеются: служителей распирает от собственной значимости. И головокружение у них самое настоящее. Самое противное то, что никому, кроме вампира, дела нет до демонов и угрожающей нам войны. Орут – себя не слышат. Пробуют определить имя нового маэстро, но пока не могут выбрать, кто им выгоднее. Я этому нелюдю говорю: беги, пока еще на ногах держишься. А он твердит, что теперь от его слов не отмахнутся. Они с кровью глубоко впитаются.

Фоэр положил на стол две записки, спрятанные сотником, и глянул на Шарима. Подвинул чуть вперед одну.

– Здесь сказано, что самое позднее через три дня в столицу попадет еще один вампир. И Арху можно обращать. Он слишком молод, силен и опасен.

Сотник взял себя в руки, выпрямился и коротко кивнул, подтверждая слова ампари. Указал на вторую записку.

– Мне предложили тайно доставить Арху во дворец, к самому эргрифу. Наш правитель тоже стар. Как и маэстро, он нуждается в крови. Обещает озолотить сотника, то есть меня. Что делать станем? Я не верю, что Адалору угодно то, что творят служители. И еще я думаю, что в Архе теперь уже осталось очень мало крови, решать надо быстро. Демоны придут, он не врал. Кто их отражать будет?

– Выкрасть лорда можно? – деловито уточнил Фоэр.

– Полагаю, нет. Он плох. Выглядит не похожим на себя, каким я его помню по дороге. Весь золотой, кожа только что не светится, с человеком не перепутать. Как вывезем? Опять же, вокруг башни стоят гласени и иная стража. Далее – три сотни светцов. Еще дальше – люди эргрифа, их много и у них свой интерес.

Сотник сухо усмехнулся, осмотрел комнату и всех, кто в ней собрался. Пожал плечами:

– Я точно сошел с ума. Думаю, как спасти отродье!

– А если передать его эргрифу? – задумчиво предложил Фоэр. – И потом выкрасть?

– Нет. Все, что происходит сегодня, повторится, – отрезал сотник. – Только охрана во дворце другая, туда вовсе не пробраться. И краснокожие настороже, их у правителя не менее дюжины.

– Раз совсем плохо, остается только признать себя недорослем и позвать папу, – вздохнул Орлис. – И капитана.

– Пока доберутся, – отмахнулся сотник.

Орлис презрительно фыркнул, добыл из-за ворота и погладил некрупную жемчужину на шейной цепочке. Прошептал пару невнятных слов, прикрыл глаза. С облегчением вздохнул, улыбнулся.

– Вроде справился я. Ничего не разрушил, используя магию призыва. Трудно у вас заклинать. Прямо ювелирная работа. Скамейку двигайте. Будем объяснять, что к чему. Ох, хорошо бы, мама еще не вернулась, иначе влетит мне.

– И так влетит, – пообещал на сильно искаженном языке Дарлы голос из коридора.

Фоэр вздрогнул от удивления. Ему прежде казалось, что беззвучно подкрасться к воину ампари с его опытом и выучкой невозможно. Однако сегодня это кому-то удалось.

Низкую дверь, пригнувшись, миновал очень похожий на Орлиса, только взрослого, мужчина. Рослый, с белыми до сияния волосами, синеглазый. За ним следом протиснулся второй, массивный, с огненно-рыжей шапкой волос и воинственно торчащей короткой бородой. Последним вошел стройный и, с облечением подумал сотник, нормальный, по человеческим меркам, мужчина. Чуть выше среднего роста, сероглазый, со светло-каштановыми волосами. Обыкновенный житель срединных земель. Половина исконных столичников – так выглядит. Этот разве что посимпатичнее, взгляд у него приятный, без холода и спеси.

Все трое сели, Орлис вздохнул и, наоборот, встал, усердно изучая древесину столешницы. Фоэр забеспокоился и подвинул мальчика к себе, погладил по плечу.

– Его все жалеют, – отметил синеглазый мужчина. – Я Рахта, отец этого милого ребенка.

– Пап, я же просил.

– Ужасного ребенка, – поправился тот с улыбкой. – Что убедило тебя столь решительно прекратить мои усердные, но, увы, безрезультатные розыски пропавшего сына, Лисенок?

– Моего друга тут убивают. Уже во второй раз… И мы не знаем, как ему помочь.

– Много сведений в паре фраз, – прогудел рыжий гигант. – Я Ррын, двоюродный брат Лиса. Он уже спасал этого друга, как я понял.

– Мне не нравится выбранный тон, – тихо молвил третий прибывший. – Судя по виду Орлиса, дело крайне серьезное. Шутить и тратить время любыми иными способами предлагаю чуть позже. Кто будет говорить? Мы слушаем. Да, я Лоэль, капитан живого корабля по имени Ами.

– Я сам расскажу, – предложил Орлис.

И стал излагать очень коротко то, что успел узнать за время пребывания на поверхности Дарлы. Упомянул фактическое разделение двух рас, достигшее полноты после исхода ампари за море. Рассказал о трещинах и разрывах ткани мира и демонах, которые могут прийти очень скоро. Упомянул Арху, пытавшегося оповестить людей об угрозе. Представил всех, кто собрался в комнате. И передал сжато и точно слова сотника о дележе власти в башне.

– Надо его вытаскивать, ты прав, – кивнул Лоэль. – Только я не люблю создавать новые легенды. Не следует грубо вмешиваться в расклад сил, не понимая его до конца.

– И не надо новых легенд, – улыбнулся Рахта. – Обойдемся старыми. Судя по описанию, я очень похож на ваше представление об Адалоре. Ррын – вылитый Ролл, особенно если волосы чуть подкрасить. Дифр, изложи мне покороче и попроще: как в вашей вере возносятся к светлому богу и уходят к темному?

Сотник сглотнул, закашлялся и обреченно кивнул.

– Праведник же, – нараспев молвил он, явно повторяя наизусть слова служителей, – узрит в последний свой час лик Адалора, поющего утренний гимн свету. И возрадуется, и будет одет в сияние белое, пламенное, и поднимется с ложа смерти. Тот же, кто внял эху в темных пещерах зла и предался Роллу, содрогнется, узрит лик ужаса, багровый и мерзостный. Оглохнет от рычания и навеки утратит свет.

– Невнятно, но сойдет, – кивнул Рахта. – Учтите, петь я не стану. Но звучание труб устроить несложно… Как выглядит твой друг, Лисенок?

– Он весь золотой, не перепутаешь.

– Ясно. Как опознать маэстро? – усмехнулся Ррын, приводя прическу в беспорядок, придавая лицу самое угрожающе-зверское выражение и шепотом, с крайней осторожностью, заклиная смену цвета волос.

– В мантии бледного золота, лежит у окна, седой, кожа желто-серая, все время крови требует, – мрачно буркнул сотник и саданул кулаком по столу. – Это я говорю! Я, человек верующий… Позор на мою голову падет, позор и кара посмертная за осквернение имени Златоголосого и дел его.

– Где их искать? – задал последний вопрос Рахта.

– Там сейчас Баф, он наведет, – сообщил Орлис, вслушиваясь в свои ощущения.

– Идите уже, боги на пять минут, – посоветовал Лоэль. – Канал перехода я стабилизирую. Только не задерживайтесь там.

Капитан шевельнул рукой, словно расправляя воздух возле стены. Рахта засветился переливчатой белизной перламутра. Ррын потемнел, его волосы окончательно уподобились багровому пламени. Оба шагнули к стене и исчезли. Сотник охнул и на всякий случай начертил защитный знак Адалора возле груди.

Мгновения застучали кровью в висках. Шарим сжал кулаки, унимая дрожь рук. Фоэр неотрывно смотрел на стену, поглотившую двух "богов". Орлис бочком подвинулся поближе к капитану Лоэлю. Он понимал: две-три минуты есть. И на всем корабле ему не найти лучшего союзника, чем мамин брат, в семье именуемый Элло.

– Элло, папа сильно рассердился?

– Нет. Сказал, что не стоило так отчаянно запрещать тебе участвовать в изучении этого мира. Он вам с мамой потакает во всем, знаешь ведь. Потому тебя и не нашел…

– Мне разрешат и дальше участвовать в общем деле? Или посадят зубрить магию?

– Разрешат, если ты станешь вести себя по-взрослому, ответственно. Не будешь пропадать, погасив личный опознавательный маяк. Где модуль гномов, воришка?

– Вот координаты. Можно дать сигнал на беспилотное возвращение хоть сейчас. А мама…

– С Кошкой Ли я побеседую. И королева поговорит.

– Ты самый лучший дядя на свете. Спасибо.

– А ты самый несносный племянник. Пожалуйста.

– Можно хоть одним глазком глянуть, как они там? – жалобным тоном попросил Орлис.

– Самому интересно, – подмигнул Лоэль.

Стена помутнела, подернулась дымкой, потемнела до черноты. В следующее мгновение сидящие в комнате вздрогнули от немыслимо низкого раската рычания. Звук стих, свет постепенно восстановился. Стали видны замершие статуями, смолкшие на полуслове высшие служители: с перекошенными от ужаса лицами, бледные, едва способные стоять на ногах. Впрочем, стояли лишь двое. Прочие нашли опору на полу… Один бился в корчах, так и не оправившись от приступа. Двое тихо лежали в обмороке. Остальные, пав на колени, истово молились, с неподдельной верой в то, что на сей раз пронесет и Роллу хватит одной души маэстро.

Арха, бледный и едва способный сидеть, не сползая по стенке, смотрел на происходящее заинтересованно, но с некоторым сомнением. Он первый заметил сияние у окна, быстро набравшее силу и широко расплескавшееся, распахнувшееся красивыми потоками белого света.

Из сияния важно выплыл Рахта, огляделся, нахмурился, припомнив о необходимости звукового оформления своего визита. Трубы торжественно возвестили утро.

– Пришло время ступить в чертоги небесные, чадо, – изрек Рахта и поманил рукой лорда Арху.

Тот на всякий случай уточнил, ткнув пальцем в грудь, мол, действительно я?

Служители захлебнулись словами молитв, глядя с суеверным ужасом на происходящее. Для них деяние Адалора выглядело более ужасным, нежели рык Ролла. Как может Белый звать к себе вампира?!

Арха уже сиял в лучших традициях канонического описания. Оковы с шелестом легли на пол, и ампари гордо удалился, оставив темницу в полном распоряжении своих тюремщиков. Следом, никем не замеченный, метнулся из угла Баф и одним прыжком нагнал уходящего…

Картинка подернулась рябью, сквозь нее проступил контур фигуры Ррына, затем в комнату впрыгнул Баф. Последним шагнул Рахта, бережно поддерживая Арху под руку. Лорд без сил рухнул на скамью, его тотчас подхватил Фоэр. Ампари улыбнулся Рахте, благодарно кивнул сотнику. Орлис устроился рядом, положил руку на лоб друга и стал снова, как и прежде, делиться здоровьем.

– Я сразу понял, что это твой отец, – прошептал лорд. – Вы очень похожи. Спасибо. Не только за спасение, но еще больше – за помощь. Теперь им придется поверить в подлинность демонов и всерьез заняться проблемой обороны. Фоэр, как я рад видеть тебя живым и здоровым.

– Весьма хладнокровный и разумный… вампир, – отметил Лоэль. – Ни капли суеверия, уважаю.

– Дифр, – обернулся Рахта к сотнику. – Избавь меня от опасений. Наш маскарад не подорвал твою веру в Адалора, ведь так?

– Ничуть, – окрепшим голосом сообщил сотник. – Скорее наоборот, я теперь не сомневаюсь в его величии. Я молился и просил об избавлении от бремени непосильных душевных мук. Рвался на части между давним долгом и новыми привязанностями. И я услышан! Хоть вы и не боги, но спасли тех, кого следует, и наставили на путь истины прочих. Вы – орудие Белого! Ведь путь исполнения молитвы может быть любым.

– Прекрасно, – улыбнулся Рахта. – Я спокоен. Видишь ли, мы все во что-то или в кого-то верим. Было бы непоправимой ошибкой утратить стержень души. Для меня такой стержень – вера в первозданный свет. Для Лоэля и иных эльфов – следование заветам Творца. Адалора никто из нас не посмеет отрицать, можешь не сомневаться.

– Ты что, вошел в образ? – пророкотал Ррын, приводя в порядок волосы. – Проповедуешь, честное слово! Давайте перейдем к практическим вопросам. Куда теперь и в каком составе? Как я понял, сюда везут женщину, тоже пленницу. Спасать будем?

Фоэр энергично кивнул. Шарим согласно улыбнулся. Орлис покинул комнату, торопливо порылся на кухне и приволок продукты и кувшин с травяным взваром. Вернулся он так быстро, что умудрился не пропустить ничего важного.

– Арха нуждается в отдыхе и лечении, – отметил Лоэль, принюхиваясь к соблазнительному запаху и выбирая себе хрустящую корочку свежеразрезанного хлебного каравая. – К тому же нам требуются его знания о происходящем здесь. То есть он отправится на корабль. Дифр, ты не дежуришь в ближайшие дни?

– Нет, всю сотню отослали по домам.

– Замечательно, отправишься пока что вместе с Архой. Негоже решать и обсуждать что-либо, не имея хоть одного голоса со стороны людей. Лис…

– Я с Шаримом и Фоэром двинусь навстречу той леди, которую сюда везут, и не спорь! Я помогу с маскировкой, это важно. Баф меня в обиду не даст.

– Быстро наш Лис избавился от чувства вины, – отметил Ррын. – Если что – зови, малыш. Мне понравилось рычать вместо Ролла. Хотя вообще-то я занят, с мелочами не тревожь. Мы с королевой и Кошкой Ли кое-что придумали, пока не стану уточнять. Считаем и обсуждаем.

– Демоны, вот кто меня беспокоит, – вздохнул Лоэль. – Арха, они не пробовали вас использовать для получения некоего нового вида существ? Особой расы своих последователей.

– Странный вопрос, – задумчиво отозвался лорд. – Вы о них что-то знаете? Похоже, так. Потому что – да, пробовали. По сути, обращенные ампари, краснокожие, впервые возникли не без их участия. Более пятисот зим назад, как мы помним, демоны заинтересовались людьми. Прорыв был мощный, они закрепились на острове, и что здесь творилось, наши летописи не могут сказать. Когда мы справились, люди уже получили знание о своей крови и обращении наших воинов. Могу добавить: до того времени мы полагали, что кровь людей совместима с нашей.

– Я подозреваю, что на Саймили, нашей родной планете, очень давно были встречи с демонами, похожими по описанию их деяний на этих ваших… Но как их одолеть окончательно, чтобы никогда не возвращались, знает лишь королева. Старшая, которой с нами в этом полете, увы, нет. Моя мама – Сэльви-а-Тэи.

Сказав все это, Лоэль задумался еще глубже. Ррын энергично кивнул, словно подозрения капитана его даже обрадовали, подтверждая и усиливая позиции в ином, не здесь начатом споре.

Сотник между тем снова и снова задумчиво поправлял свою форму и оружие. Озирался и вздыхал. Наконец он не выдержал.

– Как же это я вдруг возьмусь представлять людей, всех? Кто меня отрядил для такого важного дела?

– Адалор. – Ррын поверг Дифра в окончательное изумление. – Молился – получи. Считай, ты теперь у него на службе, нанят напрямую, без посредничества вашего храма. Ну что, отправляемся?

– Если так, я готов, – кивнул сотник, светлея лицом.

– Фоэр, – позвал Рахта. Вздохнул, словно дело, о котором он собрался говорить, было трудное и заведомо обреченное на неудачу. – Ты присмотришь за моим негодником?

– Постараюсь.

– Маяк больше не глуши, – строго распорядился Лоэль, глянув на Орлиса. – Это приказ капитана. Отчитываться каждый день, и если мне не понравится полнота и обоснованность выводов, сошлю учить магию. Если на тебя пожалуется Фоэр, тот же итог.

– Да понял я, – заулыбался Орлис, поверивший, что его оставляют внизу, на взрослой серьезной работе наблюдателя. – По полной форме. Дважды в день, капитан а-Тэи.

Рахта недоверчиво фыркнул, относя исполнительность и покладистость сына к числу сугубо временных и малодостоверных явлений. Накрыл ладонью руку сотника. Лоэль переместился поближе к Архе и в точности повторил жест эфрита. В следующее мгновение в комнате остались сидеть лишь Фоэр и двое его подопечных – Шарим и Орлис.

– Не сообразил я, – сокрушенно вздохнул воин. – Надо было попросить твоих передать весточку капитану Шагре Эрр Тирго. Ему нелегко было отпустить нас сюда.

– Арха догадается и передаст, – важно сообщил Шарим. – У меня отличный брат. Я горжусь им, он такой замечательный!

– Точно, – согласился Орлис. – Пожалуй, нам следует уйти немедленно. Хозяйке я скажу, что мы отлучимся на несколько дней по торговым делам. Сейчас в башне закончится первый переполох, служители задумаются всерьез, и тогда город могут закрыть.

– Верно, – кивнул Фоэр. – Договаривайся – и в путь. Лошадей и припасы купим по дороге.

– Я вас немножко замаскировал по-своему, – отметил Орлис. – Привыкайте.

– Здорово, – восхитился Шарим. – Мы теперь истинные дети Адалора. И на тебя похожи. Бледненькие, страшненькие, белобрысенькие.

– Кто затеет ссору, на того пожалуюсь, – задумчиво сообщил самому себе Фоэр. – Или Архе скажу, или Рахте. Удобно.

– Пропали мы, – мрачно догадался Шарим, глядя на сына Рахты.

– Да, веселье насмарку. Но дело-то правда серьезное, – отозвался тот, укладывая хлеб в просторную сумку.



Глава 4

ХРАМ РАВНОВЕСИЯ

Леди Аэри сидела на полу кареты, подбрасывая в печурку по одному угольку. Тепла хватало и без добавок угля, но так легче и удобнее думать. За два с половиной десятка дней удалось сделать немало. Да что там, прежде ни разу ни у одного настройщика душ не получался столь интересный расклад.

Гласень после очистки сознания от наслоений юношеских обид и проблем нереализованности своих талантов раскрылся по-новому. Двигается, и то иначе. Плечи расправил, смотрит прямо, спокойно и уверенно. Слушает охотно и думает вполне по-взрослому. Опять же, помолодел. Смотрится теперь зим на сорок пять – пятьдесят в человеческом счете. А как владеет звуком! Освоил основы баланса и уверенно двигается вперед. Отличный ученик, уже давно работающий осознанно, заинтересованно и без стремления тайком сделать гадость.

Зрец и того приятнее. Бывают такие люди: врожденно крепкие, с убеждениями и даже заблуждениями, вызывающими уважение и трудно поддающимися изменению. Ёрра до сих пор нет-нет да назовет ее отродьем Ролла. Беззлобно, но со значением. Помнит, что ампари – иные и людям не родня. Он, кажется, вполне доволен этим фактом. Своим правом на уникальность – так он видит несхожесть двух рас… Если бы удалось вернуть ему зрение! Не ту жалкую толику, что постепенно восстанавливается, а всё, в его полноте! Как порадовался и раскрылся бы Ёрра. Хотя и сейчас он счастлив. Уже восьмой рассвет колет старый тусклый глаз, некогда лишившийся возможности ощущать прикосновение лучей Адалора. Зрец с детским восторгом твердит часами: вот тень, а здесь свет. Просит гласеня Нагиала встать против света и щурится, разбирая его профиль. И нет ему больше дела до вампиров, чья кровь ощущается весьма отчетливо и близко. Куда интереснее предсказывать погоду и вид на урожай почтительным и благодарным селянам. Сообщать светцам, хороши ли дела дома во время их отсутствия, не болеют ли дети. Оценивать справедливость торговых сделок. То есть быть зрецом в самом точном и полном смысле этого слова.

Леди Аэри подбросила еще один уголек. Улыбнулась, глядя, как он обрастает лепестками огня. Научить душу гореть, а не чадить – великий труд. Удается он в полной мере редко. Слишком редко, особенно применительно к взрослым людям. Сотник – ее гордость. Слегка подправила и притормозила быстроту его решений, опасную случайными ошибками, ведущими к запоздалому раскаянию. Сместила жажду успеха к более достойному стремлению принять власть и воздать за нее разумностью и полезностью правления. Пока характер светца еще в движении, но потенциал есть, и великий. Душевная щедрость, умение смотреть в лицо правде, даже неожиданной и непривычной, мужество, уважение к своим спутникам…

Жаль, все успехи не радуют, не спасают от отчаяния, все плотнее сжимающего сердце. Ее сын, ее Арха в беде. На этом берегу – ну почему? Ведь все давно ушли! И не просто на берегу, а в плену у людей. Она ощутила его боль, осознала близость к смерти и несвободу с первого дня этого кошмара. Свет померк. Не осталось настоящего азарта и желания менять людей. Не осталось сил для работы. Правда, странные охотники сами уже привыкли меняться и взялись помогать ей. А еще уступили карету в полное распоряжение, снабдили теплой одеждой, раздобыли травы, полезные для ампари. Ёрра уговорил избавиться от паразитов и твердо заверил: никакое обращение ей не грозит. Он единственный зрец людей, поскольку второй погиб, это не прошло незамеченным. И он скажет что следует.

Леди согласилась и стала лечиться. Пьет мерзкую, вызывающую острые болевые приступы, ядовитую для людей черную глань. Заедает не менее противным тертым корнем арниса. Печень уже освободилась от заразы. Через пару дней станет гораздо лучше, силы начнут прибывать.

А зачем ей силы? И так ощущает: упрямый Шарим не стал ждать весны, как было велено. Поплыл в море, но разве его одолеть зимой? Спасибо хоть, до сих пор жив. Но, увы, находится на берегу людей и подвержен угрозе. Что ему потребовалось в столице? Ведь туда стремится, если уже не попал в этот человечий капкан из каменных стен и вонючих улочек.

Аэри всхлипнула и легла на пол кареты, не находя более сил верить в хорошее. Зачем она живет? Зачем, если впереди лишь плен и одиночество? Утрата сыновей, которую ни одна мать не осилит. К тому же она так и не знает наверняка, выжила ли дочь. Тойю увезли на побережье в столь беспросветно тяжелом состоянии… Конечно, брат обещал, что присмотрит и позаботится. Но голоса крови обоих молчат, не отзываются. Так бывает, когда ампари угасают. Или когда их мысли не возвращаются на покинутый берег.

Дверца чуть скрипнула, в карету запрыгнул сотник Фарнор. Возмущенно охнул, нагнулся, поднял, силком довел до дивана. Уложил, укутал, отругал:

– Сколько можно донимать себя ужасами! Нас учишь, а сама рассыпаешься. Что на сей раз?

– Неважно. Все хорошо.

– Ты перепутала, слепой у нас зрец, – ехидно отметил сотник. – И тот кое-что разбирает благодаря твоим усилиям. Арина, давай я скомандую привал на пару дней. Отдохнешь, погуляешь. Погода установилась: снежок, солнышко. А в столице слякоть, мне купец знакомый сказал, он как раз оттуда.

– Что еще сказал? – цепко вскинулась Аэри.

– Маэстро при смерти, – криво усмехнулся сотник. – Нельзя тебе в столицу. Зарежут и выпьют тебя как последнее средство продлить агонию.

– Не меня, так его, – тихо отозвалась женщина.

– Значит, про вторую охоту ты знаешь, – заинтересованно отметил сотник. –Я так понимаю, у нас отозвали младшего зреца, этого недоучку с вечно задранным носом, когда заметили что-то странное на побережье, на черном острове Ролла. Ёрра давно сказал: зрец погиб. Но, как я вижу, добился своего. Тот, кого схватили, он тебе не чужой?

– Не чужой, – нехотя кивнула Аэри.

– Что ж, надо надеяться на лучшее, – с нажимом велел сотник. – А карету я останавливаю. Не следует нам спешить. Сейчас отнесу тебя в дом, уложу в тепле и накормлю обедом. Заказывай, что подать? Рыбу или курочку?

– Не хочу есть. – Аэри прикрыла глаза.

– Надо. Это все твои травы, от них тягостно на душе. Пройдет. Я закажу кашу. И позову Ёрру, чтобы он тебя кормил. Пусть тренирует глазомер.

Аэри тихонько, почти не желая того, рассмеялась. Еще бы! В прошлый раз зрец пытался напоить ее медовым взваром. Пришлось выбросить мантию Ёрры и ее платье. Липкое горячее питье было повсюду, карету, и ту сменили. А если вместо меда представить кашу?

Рядом с сотником уже сидел гласень. И использовал, подлец, новообретенный голос. Отрабатывал воздействие на ней, своей наставнице. Утешал и убеждал: обойдется. Адалор милостив.

– Мы зовем его Адар, – возмутилась Аэри. – И в нашей вере он не милостив, а всего лишь разумен.

– Чадо, обратись к свету истиной веры, несущему надежду и исцеление боли ран душевных, – мягко и напевно предложил гласень.

– Дожили, – сварливо пожаловалась самой себе Аэри. – На меня пытаются влиять люди! И ведь не без успеха: надежды не прибыло, а вот боли убавилось. Ваша взяла, буду кушать кашу. Где мы?

– Пустой тракт у самой развилки с летним торговым путем на Брогрим, – отозвался Фарнор без задержки. – Справа Лихие скалы, за ними охотничьи угодья эргрифа. Через час доберемся до…

– Погоди, – заинтересовалась Аэри. – Знаю я это место. Вам было бы полезно посетить тут кое-что. Заседлайте мне коня. Пусть прочие едут и готовят стоянку, мы отлучимся ненадолго.

– Куда? – оживился Фарнор. – Люблю я твои затеи.

– Здесь некогда стоял наш храм равновесия, – задумчиво отметила Аэри. Его не разрушили, кажется. К нему просто нет проезда. Закрыт, опутан сетью убеждения. Неподготовленный человек видит стену камня. Но вот Ёрра… он должен рассмотреть врата. Ему будет полезно их искать, хорошая тренировка для зреца.

– Ты говорила, что у ампари нет храмов, – удивился гласень.

– Нагиал, это особый случай, – живо возразила Аэри. – Сто зим назад мы задали вопрос Адару и Роллу. Для того и нашли место и возвели стены, сориентировав их по сторонам света. Нанесли узор, уложили на весы камни истины. И стали ждать.

– Что за вопрос?

– Будет ли достигнут мир, – усмехнулась Аэри. – Мы спрашивали не столько про людей и себя, сколько про демонов. Хотели узнать, есть ли надежда избавиться от утомительных и полных утрат набегов этих страшных существ.

Во взгляде сотника разгорелось жадное любопытство. О демонах он узнал впервые от Аэри на третий день совместного движения. И с тех пор утратил остатки враждебности к вампирше. Для воина общий враг – лучший повод приложить усилия к налаживанию взаимопонимания со сложным, но все же союзником. О прорывах мирового поля и атаках демонов, их возможностях и типах, тактике борьбы с чудовищами, Фарнор мог слушать непрерывно. Без отдыха и сна. Потому что полагал: скоро война и надо заранее знать нового врага. Гласень пусть убеждает служителей, а людьми эргрифа займется он. Война – страшное и тяжелое время. Но в итоге люди сплотятся и откажутся от многих прежних заблуждений. Сменят предводителей, в конце концов.

Гласень и сотник покинули карету, Аэри быстро переоделась для верховой поездки. И отметила, кряхтя и тяжело устраиваясь в седле, что ей и самой интересно. Боги, по мнению ампари, крайне редко соглашаются отвечать на вопросы смертных. По сути своей такой вопрос – это и есть молитва, посланная высшим от лица всей расы, в едином звучании голосов и душ ее опытнейших лордов.

Зрец нашел проход в скалах довольно быстро, Аэри не пришлось помогать ему в непростом деле, и Ёрра теперь ехал первым, вполне заслуженно гордясь собой. Его способности в присутствии Аэри и при ее наставничестве заметно выросли, это признавал даже гласень. Теперь зрец не только видел явления и обстоятельства дальше и глубже, но и утомлялся гораздо меньше. Вот и сейчас: исполнил сложнейший поиск – и даже не сбилось дыхание. А ведь во время охоты умирал, разбитый усталостью.

– Как вы строили храмы? – спросил Ёрра, и эхо его звучного голоса зашуршало в узком коридоре меж скал.

– Собирали лордов, хранителей равновесия, – отозвалась Аэри. – Для получения ответа на важный вопрос звали всех, их обычно было двенадцать. Искали точку открытости, как мы это называли. Из такого места вопрос уходит вверх и не гаснет, не рассыпается на мелкие случайные мысли, подобные неверному эху. В пределах избранной области находили участок на возвышении, желательно с каменным основанием, защищенный от ветра. Еще много требований, но вряд ли они для вас важны. Затем размечали основание, шлифовали площадку до зеркальной ровности, возводили стены и купол. Внутри устанавливали вопрос.

– Устанавливали? – восхитился гласень.

– Да. Скоро увидите сами. Это похоже на сложные многоярусные весы. На каждом уровне – коромысло с двумя необязательно равными по длине плечами, оканчивающимися ладонями чаш. В чаши укладывались шары. Один из них, отрицание перемен, опускают лорды равновесия. Второй, его противовес, опускают в чашу лорды – настройщики душ.

– И потом? – заинтересовался Фарнор, пока не понимающий даже, как выглядит вопрос.

– Поют, используя всю силу голосов. Шаткое равновесие начинает колебаться, чаши приходят в движение. Тогда храм запечатывают и уходят. Надолго. В общем-то по древнему закону узнать настоящий ответ может лишь один из настройщиков душ, почти забывший о храме и случайно оказавшийся возле него.

– Значит, тебя следует именовать лорда Арина, – предположил Нагиал.

– Леди, так правильнее. Я уложила камень в третий ярус весов. В ту часть вопроса, которая предполагает возможность объединения людей и ампари перед ликом общей угрозы, – вздохнула Аэри.

– И ты немало сделала в этом направлении помимо укладки камня, – с уважением отметил Нагиал. – Скажи, а как мы разберем ответ?

– Это просто, – грустно отозвалась леди. – Сами поймете, когда мы откроем двери храма.

Дальше ехали молча. Солнце то высвечивало скальный коридор, то погружало его во мрак, отрезанное очередным поворотом. Ветерок со свистом обтекал каменные бока, то усиливаясь, то стихая до шепота. И тогда торопливые снежинки удивленно замирали в воздухе и принимались неуверенно крутиться, озираясь и выбирая наилучшее место для посадки…

Нагиал дождался очередного момента тишины и негромко пропел несколько звуков полуденного гимна. Отданные скалам в звучании, они не угасли и породили целый вихрь откликов. Как утверждала Арина, можно обновить свои силы, отдавая от всей души. Гласень помнил совет и сейчас как раз пробовал его воплотить.

– Это мне? – удивилась леди, торопливо снимая перчатки и подставляя ладони странному, многозвучному потоку эха. – Спасибо, очень красиво и удачно. Сам видишь, как изменился цвет силы?

– Не совсем отчетливо, – смутился гласень.

– Это оттого, что ты посылал в сомнении, – улыбнулась Аэри. – Сперва пел полный канон. Затем добавил от себя, так показалось точнее. Канон у вас белый, то есть теоретически белый. Но этот цвет и звук не существуют в природе. Они – слияние иных цветов, их превращение. К нам вернулось ставшее красотой эха лишь то, что ты добавил от себя. Попробуй еще раз. И не обесцвечивай голос.

Нагиал покосился на женщину. Трудно с ней. Иногда до полного непонимания или озлобления. "Попробуй"! Да он и так старался во всю силу. Раскрашивал гимн, забыв о правилах. Хотел ее порадовать, а оказалось – бесцветно!

Аэри придержала коня, догадавшись по тяжелому дыханию гласеня о его переживаниях.

– Твой дар куда больше, чем ты сам позволяешь себе увидеть. Не надо думать о каноне. О силе голоса – тоже не надо. И о том, что ты гласень и тебя учили. Просто закрой глаза и сосредоточься, или наоборот – открой и выбери себе снежинку для наблюдения. Спой мне этот полдень. Не какой-то там чужой, отраженный в канонах и отгоревший сотню зим назад. Свой, этот. Как Ёрра нашел тропу, как мы хотим узнать ответ и как ты пожалел старую вампиршу, у которой болит спина. И что рассердился на меня – тоже.

Нагиал кивнул, прикрыл глаза. Сколько ни твердит ему Арина о свободе звучания, поверить невозможно. Вдруг он оскорбит Адалора или, хуже того, воззовет к Роллу? Ведь канон зачем-то существует! Правда, вампирша ехидно намекала, что весь канон – лишь неполная и плохо переведенная на язык людей часть основ знаний о звуке, присущих ее расе. Прочее либо затерялось, либо осталось непрочитанным. Полная основа как раз и предполагает искусство превращения в звук собственного настроения. И позже, на втором этапе – его изменения. А на третьем – создания… Если поверить Арине до конца, то придется принять и это. Что в ее народе имеются более высокие ступени школы звучания. Именно они дают контроль над людскими массами. Храм же восполняет свою безграмотность особой формой сводов.

Как не верить, если проповеди в семивратном столичном храме куда проще в исполнении и находят больший отклик в душах чад Адалора.

Нагиал так рьяно впился взглядом в снежинку, что та, как ему показалось, вздрогнула и сжалась. Полдень… Настроение у него тревожное, хоть за Ёрру и порадовался от души. Мыслей в голове мало, звучание выйдет коротким и блеклым.

К удивлению гласеня, эхо вернулось богатое и сильно измененное. Леди рассмеялась:

– Вот видишь, когда ты не боишься самого себя и не ищешь за каждым кустом хвост притаившегося Ролла, то можешь и отсылать, и изменять звук, не прилагая ни капли силы. Сегодня я довольна тобой.

– Почему вернулся иной звук?

– Потому что это мы и зовем, в самом общем случае, ответом. Ты полагал, что сомнения твои оправданны, но, судя по звучанию, они ложные. Рассеялись. И вернулась только гордость за Ёрру.

– Не понимаю.

– Но уже делаешь, – отметила Аэри. – Хочешь, я тебе спою полдень и даже добавлю вопрос?

– Что ты спросишь?

– Жив ли он. – Голос Аэри сорвался.

В каменный лабиринт метнулось несколько разрозненных звуков и, к общему удивлению, вернулись сильным многоголосым эхом.

– Ты про одного спрашивала? – усомнился зрец.

– Уже и не знаю. В ответе что-то такое намешано, – нахмурилась Аэри. – Люди, ампари… И еще невесть кто. Никогда не слышала о таких. Знаете, сегодня я больше не рискну задавать вопросы. И запомните, кстати: у нас не принято спрашивать часто. Нехорошо это. Лучше именно отдавать настроение и принимать отклик.


Храм открылся внезапно. Тропа обогнула высокую острую скалу и упала вниз, в ровную чашу каменной долины. Фарнор разочарованно вздохнул. Он ожидал увидеть большое величественное сооружение. С колоннами, узорами, а то и – куда денешься от въевшихся за долгие годы представлений – со здоровенной статуей гнусного Ролла. А здесь что? Невзрачная, в три роста конного, башенка. Круглая, никак не украшенная, серая, с остренькой черепичной крышей… Ни единого окна, ни единой щели. Только ворота, массивные, плотно закрытые.

Расчистить площадку перед ними от каменного крошева, дернины и мусора удалось быстро. Засов предусмотрительный сотник сперва промазал запасенным заранее маслом, затем подергал и пошевелил. Наконец мягко отодвинул, удивляясь тому, как легко скользит и как ладно пригнан этот не работавший сто кип механизм. Дверь открылась тоже без особого усилия.

Аэри подобрала камень, примерилась и разбила им глиняную емкость у стены. Оттуда в желоб потекло масло. Фарнор споро отыскал в вещах кремень, раздул паклю и бросил в желоб.

– Можно входить, – тихо сказала Аэри, глядя в пол. – Только я не знаю, хочу ли прочесть ответ. Вообще-то мы задаем вопрос и затем стараемся сами исправить то, что плохо. Я вот людей учу. Вас.

– Идем. – Ёрра обнял вампиршу за плечи и повел в храм. – Я в такой темноте не вижу ничего. Мне и не страшно. Подумаешь, ответ! Можно еще раз спросить, время-то прошло немалое, все переменилось.

– Не понимаю, – удивилась Аэри, глядя на то, что она описала как многоярусные весы. – Я говорила, что прочесть ответ легко, но я ошибалась…

Нагиал изучал чужой храм заинтересованно. Нагнулся, ощупал полированный каменный пол, покрытый толстым ковром слежавшейся пыли. Разгреб ее, пытаясь рассмотреть рисунок. Подошел к центру единственного помещения храма, изучая углубление, полусферу. Оказалась, в ней находится свободно, без всякой фиксации, вставленная ножка нижнего коромысла. Два шара лежат в ладонях – большой светлый в каменной чаше на коротком плече и малый темный – в лотке на длинном. В коромысле, с некоторым смещением относительно нижней ниши в полу, выбрано новое сферическое углубление. В него упирается очередная ножка, более тонкая, несущая свое коромысло – второй ярус. Над ним – третий, снова со смещением. И как такое может стоять, не падая? Выглядит исключительно шатко, а ведь не шелохнется! Самое невероятное, что все три белые шара сведены в одну линию.

– По-моему, вы сделали все, чтобы не получить положительного ответа, – усмехнулся Нагиал. – Как оно до сих пор не рухнуло…

– Если бы рухнуло, а шары укатились за желоб с маслом, это и считалось бы полным отрицанием, – задумчиво отозвалась Аэри, обходя сооружение в третий раз. – Не понимаю! Они словно приклеенные стоят. Отчетливо указывают на полное и окончательное решение. Тройное. Мы с вами будем жить в мире. Демоны уйдут. И вот – мир станет больше. Это совсем уже невозможно! Мы ведь просто указали нижним ярусом, что скоро намереваемся покинуть Дарлу, что уходим за море, смирились с утратой родины, и это данность. А шар занял положение, означающее новые горизонты. Хотя их нет.

– Угодить упырю нельзя, верное присловье, – прогудел Ёрра. – Что тебя беспокоит? Все удачно, глаже ровного! Но ты кипишь, как варево под крышкой.

– Ответ называется! – расстроилась Аэри. – Я и тогда говорила: ни к чему богов беспокоить. Все равно без пользы… Но здесь и здесь, как я понимаю, содержится намек на внешнюю помощь. Нет, я не могу это толковать. Идемте.

– Не может, а толкует преизрядно, – снова не смолчал Ёрра. – Я тоже рассмотрел. Хорошее место. И стрелочки сходятся на свете Адалора, белом и чистом. Все будет успешно. Поехали, Фарнор. Занятно мы прогулялись.

– Завтра вернусь и зарисую, – пообещал самому себе Нагиал. – Необычно выглядит. Глядишь, еще пригодится Гармониуму.

– Вместе съездим, – как о решенном, коротко подтвердил Фарнор.

Аэри не обратила на слова сотника особого внимания, еще раз пристально всматриваясь в положение камней. Сомневаться в столь удивительном ответе нельзя. Но принять его еще сложнее. Ампари ушли, малочисленные и утомленные войнами, непониманием и предательством. Люди утратили часть знаний и единство, находятся на грани внутреннего конфликта. Демоны вот-вот вернутся в мир, лишенный защиты. Ее сыновья на грани гибели… Где же надежда?

Глубоко в ее усталой душе, как бы леди ни усмиряла и не одергивала себя, всегда жила эта самая надежда. Упрямая и неистребимая, уцелевшая вопреки всему. Теперь, когда ей впервые позволили показаться на свет, – испуганная и бледная, как не знавшее солнца растение.

Всю обратную дорогу Аэри проделала молча. Съела полезную кашу, жидкую и не слишком вкусную. Пожелала хорошо отдохнуть своим спутникам и ушла в отведенную для нее комнату. Просторную, теплую, лучшую. Уже засыпая, леди согласилась с самой собой. Признала, что прятаться в замке Даннар было куда труднее. Убеждать старого грифа в собственной полезности, туманить сознание случайных людей, заподозривших ее природу. Каждый день бояться за сына… Ждать неизбежного: такой вот охоты, которая обязательно придет. Рано или поздно. И станет, кто бы мог предположить, не крушением ее надежд, а началом нового пути.

Утром Аэри проснулась в прекрасном настроении. Боли не донимали, слабость понемногу уходила, с каждым днем давая все полнее ощутить: ей еще не так уж много зим. И впереди, если вдуматься, целый век… Ёрра ворчливо потоптался на пороге комнаты, пользуясь своим правом слепца навещать кого угодно и когда вздумается. Обозвал лентяйкой и велел собираться на прогулку. Снега прибавилось, мир светел, каким не был еще с осени. Даже его старые глаза кое-что разбирают за окном. Спорить Аэри не стала. И даже не спросила, куда уехали сотник и гласень. Они ведь еще вчера собирались повторно навестить храм.

И действительно ускакали задолго до зари.

Теперь эти двое сидели на пороге чужого святилища и задумчиво рассматривали свои не особенно грамотные рисунки.

– На кой тебе эта мазня?

– Пусть будет. А на кой тебе понадобилось меня сопровождать?

– Уж я-то поехал не без дела. Слушай, гласень, как нам быть? Ее ведь уморят в столице. Доберемся мы туда через три дня, если не спешить и не мешкать. И что? Сделаем вид, будто ничего не случилось, попробуем жить по-старому?

– Не получится. – Нагиал свернул рисунки в трубку и скрепил завязочками. – Может, обойти Гармониум и отвезти ее к эргрифу?

– Нет. Для служителей она лишь упырь. А для дворца – еще и очень красивая женщина, беззащитная и находящаяся в плену.

– И то правда. Если бы Серебряный сдох, да простит меня Адалор, я бы рискнул… Но при нем – все безнадежно. Мои шансы быть допущенным в высшую октаву невелики. У него там трое надежных союзников. Опять же, маэстро при смерти.

– Гадать я не люблю. Давай так, – звучно рубанул ладонью по порогу сотник. – Завтра отдыхаем. Потом выезжаем к столице и останавливаемся в одном переходе от ворот. Я сам съезжу и гляну, что там творится: жив ли маэстро, цел ли родич нашей леди. И будем решать.

– Наверное, ты прав, – согласился Нагиал. – Странно мне сидеть тут и бояться за нашу Арину. Вон оно за спиной – подтверждение удачи самых смелых планов. Хоть и не людьми установлено, а я в него верю.

– Ты учись у леди, – усмехнулся Фарнор. – Она каменюку положила, а дела не забросила. От вашей тихой веры блага не прибавится. Копи силы и думай, как станешь втолковывать служителям важное. О союзниках думай. Какие у тебя шансы стать нашим новым маэстро?

– Если исключить Серебряного…

– Лично удавлю, – пообещал сотник совершенно серьезно.

– Тогда я один из трех претендентов. Пожалуй, второй по предпочтениям. Но первого не уважают на юге. Если связаться со знатью и задействовать их возможности…

– Уже лучше думаешь, – похвалил Фарнор. – Поехали, позолоченный. Глядишь, дотянем тебя до золотого.

Нагиал кивнул, еще раз покосился на камни, упрямо не желающие ни качаться, ни падать вопреки всем его представлениям о равновесии. Потому что это иное, не свойственное людям качество – умение добровольно создавать баланс. Брать столько, сколько надо, а не столько, сколько хочется… И отдавать – тоже в соответствии с общими интересами. Глупо сомневаться, ведь леди Арина много раз вливала в него свою кровь. С настоем трав или как-то иначе. Омолаживала и лечила, и теперь сама едва способна ходить. Люди не стали бы так делиться. И прощать. Потеряв и продолжая терять родных, все же искать это самое странное, очень важное общее равновесие.

Если он все же достигнет власти маэстро, пообещал себе Нагиал, то постарается привести храм к новому состоянию. Сделать его прибежищем осознанного знания, а не слепой веры, творящей порой слишком страшные дела. И порождающей не свет, а мрак. Нынешний Гармониум – богатый, владеющий землями и золотом – больше похож на разжиревшее грифство, нежели на духовный оплот людей. Но изменить это можно.

Когда Фарнор и Нагиал вернулись в лагерь, там уже обедали. Леди выглядела отдохнувшей и повеселевшей, она даже затеяла пирожки, чтобы побаловать пожилого сладкоежку Ёрру. Зрец вздыхал, морщился и ругался, отчетливо разбирая подначки светцов. Да, у каждого свои слабости. Он, например, готов простить любое прегрешение чада, обратившегося за помощью духовной, но только после хорошего обеда…

Чада уже маялись на пороге, ломая шапки и торопливым шепотом убеждая родню добавить в корзину с подношениями хоть малый горшочек меда. Зрец – гость для селения небывалый. Тем более такой, настоящий. Не про упырей рассуждающий, а про дела понятные, насущные.

Вот если бы он еще на денек остался да глянул, где колодец копать!

Ёрра жевал пирожок и слепо, но безошибочно созерцал сквозь потолок и крышу белого Адалора. Люди перешептывались: ведь точно глядит на него, ни на волос мимо не отклоняет взора! Уже три раза проверяли, на улицу выбегали.

– Колодец ваш мне нужен столь же мало, как и вам самим, – отметил Ёрра. – Что землю зазря копать… Управляющего грифского, над вашим селением поставленного, предъявите-ка сюда.

Дежурный десяток светцов без лишних слов покинул зал. Ёрру в последнее время слушались беспрекословно. Слепой придвинул поближе горшочек с медом, глубоко погрузил плюшку, утопил пальцем для надежности и стал ждать, пока она пропитается насквозь. Леди достала из печи большой пирог, разрезала на дольки и устроила в середине стола.

– С черницею, – довольно возвестил зрец.

– Все ведает, – охнул один из просителей.

Нагиал устроился на скамье и, выбрав кусок покрупнее, заинтересованно изучил срез, прежде чем откусить в первый раз. Действительно, начинку Ёрра назвал верно. Как принято говорить, сегодня он зрит глубоко: то есть ведает тайное, не испытывая утомления и не ошибаясь. Впрочем, с недавних пор всегда так…

На вкус пирог оказался великолепен. Рецепт Нагиал счел совершенно незнакомым и предположил, выбирая второй кусок, что относится он к кухне ампари. И пусть. Главное – вкусно.

В распахнутую дверь два светца внесли под локти управляющего, еле живого от ужаса, волочащего ноги и беспрестанно охающего. Ёрра вспомнил про плюшку и выудил ее, истекающую горячим медом. Принюхался, улыбнулся, откусил кусочек и снова сунул в горшочек.

– Садись, чадо. Перо очини и пиши.

Делать управляющему ничего не пришлось: светцы и усадили, и перо в руку сунули, и пергамент принесли, расправили. Обеспечили чернильницей, поднесли кружку с взваром трав.

– Так, пиши, – благодушно предложил зрец, обнимая горшочек с медом. – Ворую, мол, нещадно. С малолетства тем промышляю. В Адалора не верую, потому что завещал он людям жить в доброте и согласии, а я не умею и не пробовал даже. Пишешь ли? Вот и правильно, чего стесняться-то… Все мы грешники, а Белый милостив. Далее пиши: у грифа украденное золото храню прикопанным в цветочной гряде перед домом моим. В трех кипках, раздельно.

Управляющий всхлипнул и сжался, с ужасом наблюдая за растущую кляксу и понимая, что этот зрец ужасен. Подкупить его вряд ли получится. Тем более – нечем уже, в общем-то…

Ёрра снова откусил от плюшки и погладил горшочек. Глянул на солнышко, крайне довольный столь сладким и ясным днем.

– Украденное же у селян обращаю в товар и землю. Владею я пастбищами и выкосами, хоть и значатся они за иными людьми. А именно… – Зрец задумался. – Ну что это я говорю? Если я за тебя все сообщу, не будет тебе покаяния и спасения. Далее пиши сам. Чадо, знаешь ли ты, как карает Адалор в посмертии? Я могу поведать. Тебе на пользу пойдет, готовиться-то важно заранее. Ждет он тебя. Не изменишься, так уйдешь еще до весны.

Перо хрустнуло в сведенной судорогой руке. Управляющий снова всхлипнул и уставился на залитый чернилами пергамент. В узоре клякс, видимо, содержалось немало подсказок по поводу деталей предстоящей встречи с Адалором. И ни одна не обещала ничего хорошего.

– Вот видишь, сколь тягостно жить во грехе, – вздохнул Ёрра. – А без оного мог бы и до ста кип дотянуть. Здоровье – оно ведь из уважения произрастает. Как пожелают тебе не болеть, от души, всем сердцем, так и отсрочится твое погребение на денек.

– Все золото сам откопаю и в храм отдам, – сипло выдохнул управляющий.

– Зачем в храм? Другу твоему, служителем туточки состоящему, и самому есть что откопать. Ты напомни ему: горшок зарыт за храмом, у ограды парка. Стар он, как бы памятью не ослаб…

– Тебе, чудодей, до последней медной денежки отдам, – заныл управляющий, норовя сползти с табурета и бить поклоны. Не вышло – светцы удержали.

Ёрра склонил голову, вслушиваясь в причитания и стоны управляющего. Тот окончательно запутался: жить хочется, и жить не бедствуя… Или все же просто выжить, спастись от гнева грифа? Глядишь, примет зрец золото да и успокоится. Уедет, а без него прочим рот заткнуть станет проще.

– Я уеду, – понятливо кивнул Ёрра. – Только не полезно мне золото, мед куда лучше. Не оценю мзды и здоровья тебе не пожелаю. В одном ты прав: откопай, чадо. Откопай и пусти на благое дело. Сыну подбери жену, какая ему по сердцу, а не ту, что за золото высмотрел. Жене шубу купи, сколько можно женщину изводить обманом? Дочке денег выдели, негоже ей мыкаться. Опять же, землицу перемеряй, под выгоны недоданную. Колодец выкопай.

– Найму людишек, – часто закивал управляющий.

– Ты, чадо, слухом ослаб? Выкопай, молвлю, а не найми, – нахмурился зрец. – А далее сам думай, как жить. Худо станет – приходи ко мне, присоветую, что и как… Пока же сгинь, нет у меня более слов для тебя. Темный ты, смотреть не в радость. Не жилец пока что, не жилец.

Управляющий сглотнул и вскочил, опрокинув табурет. Тупо и неразборчиво устремился к выходу, двигаясь практически на ощупь. Потрясенные услышанным и увиденным селяне заспешили внести свои дары, раздумав просить что-либо взамен. Ёрра сердито стукнул кулаком по столу:

– Пошли все! Не надобны мне ваши куры да поросята. Разве что мед… да и то одного горшочка довольно. Куда мне больше-то? А колодец он вам в хорошем месте откопает, вот увидите.

– Красиво чудишь, – улыбнулась Аэри, когда просители покинули зал.

– Упражняюсь я, – хитро прищурился старый зрец. – Ох и попляшут у меня теперь служители столичные, да и грифы заодно… Само собой, недели не пройдет, как опамятуются, устрашатся и отправят меня в дальний храм северный. Того мне и надо. Мед запасу, одну связку продержусь, а потом обратно вызовут.

– Многовато я тебе наговорила полезного, – отметила Аэри. – Превыше маэстро славы не ищешь ли?

– У нынешнего славы нет. – Ёрра невежливо облизал свои сладкие пальцы. – Нового, уж поверь, без зреца не изберут. Помаются недолго, но все ж придут и поклонятся. Я теперь понял: нет в вашей крови настоящей силы. Зазря мне глаза испортили. Все спешим мы, краткостью жизни отговариваемся. А быстрее, чем за четыре-пять десятков кип, не создать истинного прозрения. Домой, на север, съезжу, ученика себе подберу – и займусь помаленьку. Чему-то ты меня ведь научила, и я постараюсь передать.

Аэри улыбнулась, кивнула, села к столу пробовать свой пирог. И подумала, что Ёрра прав. Работа внешнего настройщика с его душой окончена… Теперь зрецу не надо ничего давать, он сам может и готов поделиться. Чем немедленно воспользовался расторопный Фарнор:

– А выезжать в столицу советуешь сегодня или завтра?

– Послезавтра, – неторопливо предложил свой вариант Ёрра и снова потянулся к меду. – Завтра наша леди станет печь новый пирог. Пусть старается, у нее хорошо выходит. А когда еще свидимся, да когда еще угостит… Того не ведаю. Слишком я мал, чтобы о моем будущем прозревать, беспокоя богов.

Нагиал усмехнулся столь забавному самоуничижению, последовавшему за точнейшим описанием состояния и местопребывания казны управляющего. Но спорить не стал. Ему небольшая задержка на пользу. Надо, тут Фарнор прав, крепко подумать о возможных союзниках и врагах в столице. Леди отдала им очень много. Пора помогать ей. Не давать в обиду – это уж как самое малое…

К ночи гласень насчитал дюжину людей, с которыми надо переговорить, и немедленно. Утром он зевал, упрямо хмурился, не желая отвлекаться на сон, и вносил в отдельный список опасных врагов – как своих, так и леди Арины… Список получаися не особенно длинный, но имена в нем стояли такие, что не до сна. Первым, понятное дело, маэстро. Будучи при смерти, он любого вампира замучает, лишь бы хоть разок лишний вздохнуть.

Вторым – Серебряный, бойко торгующий своим влиянием и возможностями Гармониума. Для этого человека кровь вампира – очень дорогая жидкость. Существующая не для пробуждения дара зрецов и внемлецов, а для обращения в золото всего, что под руку попадется.

Третьим, хотя такое расположение забавляло самого Нагиала, он вписал эргрифа. Правитель стар и нуждается в постоянном лечении все тем же средством, добываемым у пленных ампари, кровью.

Далее, чуть в стороне и под вопросом, значился гриф крупной северной территории. Человек властный, неглупый и, увы, готовый расколоть страну надвое по линии Срединного канала, основав собственную державу. Нагиал подозревал, что цена такого страшного решения не беспокоит главу знатного рода. Но полной уверенности не испытывал, поскольку прежде не беседовал с грифом лично.

Когда в общую залу, на завтрак, потянулись светцы, переговариваясь и стуча посудой, Нагиал добрался до девятого имени.

– Арине плохо, – тихо сообщил Фарнор, заглянув без стука.

– Опять ее травы? – расстроился гласень, быстро промакнув чернила, свернув пергамент и убирая во внутренний карман.

– Не уверен. Ёрра с ней. Меня позвал и сказал, что маэстро умирает.

– Значит, не травы, – тяжело вздохнул Нагиал. – Нашел наш Златоголосый, у кого добыть хоть несколько часов жизни… Я-то, грешная душа, полагал, что Серебряный своего пленника не повезет в столицу.

– Сложно рассуждаешь, – нахмурился Фарнор. – Что ловили еще одного вампира на Черном острове, я знаю. Но почему не повезут-то?

– Я думал, что Серебряный отдаст его северянам.

– Ты не знаешь сотника Дифра, – возмутился Фарнор. – Злой он до службы, потому как верует в Адалора всей душой. И до столицы доберется, даже если для этого придется гласеня прирезать. Потому маэстро и отослал его к морю.

– Да, Дифра не знаю, – согласился Нагиал, шагая по коридору. – Он в столице недавно. Ох, глупый я гласень, надо было скакать туда самому, бросив вас. Разговаривать, готовить встречу…

В комнату леди Нагиал вошел без остановки, для приличия стукнув костяшками пальцев по доске резной двери. Ёрра обернулся и молча указал на табурет, затем на кувшин с водой. Леди, одетая для утренней прогулки, лежала на застеленной кровати тихо, не было слышно даже дыхания. Глаза сосредоточенно прикрыты, бледные губы сжаты.

– Арина! – позвал Нагиал.

– Бесполезно, – мрачно молвил Ёрра. – Не слышит и не слушает. Как я понимаю, в столице сейчас ее сын. И дело плохо.

– Что ж ты вчера молчал, зрец? – возмутился Фарнор.

– А я и сегодня полагаю, что обойдется, – упрямо сообщил Ёрра. – И ей говорил, но мы ведь в пророчества не верим. И ответов не желаем знать, и Адалор нам не указ… Что ты сел, упырий недоучка? Работай давай! Ты гласень. Вот и голоси, пока не совладаешь. Нельзя ей так далеко уходить. Отчаиваться тоже нельзя.

Нагиал кивнул, налил в кружку воды, сделал пару глотков, успокаиваясь и освежая голос. Нехотя признался самому себе: каноны придется забыть полностью. Не позволяют они добраться до сознания той, кто столь сильно отличается от обычного человека. Ну и пусть. Подумаешь – каноны.

Гласень прикрыл веки и негромко позвал леди, используя звучание.

Имя, будь оно неладно, не желало произноситься. Не шло оно к этой женщине, не помогало найти в ней отклик. Чужое, пустое и холодное. Неродное. Как он прежде не замечал? И чего он стоит, глухой и недоученный…

Пришлось пробовать снова и снова, упрямо меняя тон и подбирая звуки, как бороздки сложной отмычки. Сколько ушло времени, Нагиал не осознавал. В полумраке прикрытых век не осталось ничего, похожего на время. Он ощущал себя потерянным и опустошенным, лишившимся полноты самосознания. Ар… Да со второго звука – нет правды. Словно спотыкается голос, не хватает ему протяженности и гибкости. Аор… Аир… Хорошо хоть, мягких, тянущихся звуков немного. Аэр…

Нагиал довольно улыбнулся и нащупал кружку, подсунутую предусмотрительным Фарнором. Ощутил, как тот поддерживает под спину и заботливо стирает пот со лба. Аэра… Аэрна? Аэрта? Имен ведь таких нет, так то у людей. И не может быть нового спотыкания, у леди характер особенный, текучий, спокойный.

– Аэри, – довольно шепнул гласень. – Леди Аэри, я сегодня хороший ученик.

– Воистину так, – тихо, едва слышно отозвалась ампари, пытаясь сесть.

Ёрра помог ей, устроил голову леди на своем плече и погладил мягкие красноватые волосы. Аэри тяжело вздохнула, выпила воды и снова уткнулась в мантию Ёрры.

– Давно я потеряла сознание?

– Да, – с дрожью в голосе отозвался Фарнор. – Светцы завтракали, а теперь уж полдничать потянулись.

– Спасибо, что вытащил, – улыбнулась женщина бледными губами, погладив руку Нагиала. – Только я совершенно не понимаю, что там произошло. Ваш маэстро мертв. Мой сын исчез. Совсем исчез! Здоров, чувствует себя хорошо – и не ощущается…

– Почему ты не назвала настоящее имя? – возмутился гласень, желая сменить тему.

– Рано было называть его, – задумчиво молвила Аэри. – Для тебя не имело значения мое имя. А мы свое истинное получаем, лишь повзрослев и став теми, кем суждено. Вчера я радовалась, завершив обучение Ёрры. Твое тоже близится к концу. Найди себе истинное имя, гласень. И ты поймешь, сколь многое изменится для тебя.

Нагиал задумчиво кивнул и вышел, не сказав ни слова. Хорошее дело: найди себе имя! Он первого-то, данного при рождении, не ведает. Храм меняет его для отпрысков знатной крови, чтобы помешать опознать ребенка среди прочих воспитанников. Второе имя, Нагиал, ему дали служители. Ткнули пальцем в середину листка или монетку подбросили – и все, готово.

Гласень не помнил, как добрел до комнаты, как рухнул в кресло. Из задумчивости его грубо и нахально вытряхнул Фарнор. Действительно – вытряхнул. Поднял за ворот мантии и пару раз качнул. Усадил, развернул к столу, на котором исходила паром полная миска густого куриного супа.

– На голодный живот ничего не придумаешь. От бессонницы тем более нет проку. Ешь и ложись. Утром в путь спозаранку, я разбужу. Отдыхай, не труди ум.

Гласень послушно кивнул и взялся за ложку. Вычистил миску до дна, с изрядным аппетитом. Запил сладким киселем. Улегся, не желая спорить и ясно осознавая: он не заснет. Слишком много узнал сегодня нового и важного. Это следует ощутить, обдумать, принять… Прикрыл глаза, желая сосредоточиться…

И открыл их, недовольно щурясь и зевая, потому что неугомонный Фарнор уже снова тряс за плечо и ругался:

– Вставай, соня. Кони заседланы, карета готова. Одного тебя ждем.

– Что вы мне подмешали в кисель? – благодушно поинтересовался гласень.

– Ладонец и еще всякого, что на полках стояло, – отозвался сотник. – Шубу застегни, лучедар ты наш раззяванный. Пояс подвяжи. Шапку вот надень. Готов, вопиющий?

– Вроде бы да. А чего ты обзываешься?

– Так имени не знаю, – подмигнул Фарнор. – Идем, хватит спать, начинай думать.

– Далеко до столицы?

– Верхами за сутки дойти можно, а с каретой завтра к вечеру будем, если не мешкать.

Гласень натянул рукавицы и пошел по коридору, зевая и потягиваясь. Выбрался на крыльцо, кое-как вскарабкался в седло, разминаясь и постепенно веселея. Леди улыбнулась ему, приоткрыв оконце кареты. Ёрра погрозил пальцем и велел "поименоваться без промедления". А как? Не слышится пока ничего. Понять бы, хоть с открытого звука или с закрытого? Мягко или потверже? Поди разбери, каков ты есть…

И как он вообще проповедовал, не имея имени? Точки отсчета, как однажды сказала леди Аэри.

Кто он? На-ги-ал… ужасно и ничуть не близко. Извилисто, как хитрый змеиный след! А… О… У… Р-р-р… Нет, не то. Но-ны…

Светцы отъехали вперед, маскируя под кашель свой смех. Еще бы! Едет по дороге важный взрослый служитель – и агукает, повизгивает, щурится, вздыхает, стонет, всхлипывает, рычит…

Определенно, начало у имени глухое и спокойное. Ф… М… Не то! П…

Гласень прищурился и довольно кивнул. Вроде пошло. Дальше звук тянется, а не рубится сплеча, он уверен. А затем спотыкается. Точнее, находит опору – так приятнее думать. А в конце звук опять открывается? Или нет? Вот морока! По… Пу… Пэ… Па… Получше вроде?

Пэр-пар-пан-пат.

Белый Адалор спешил совершить свой предвесенний путь по небу, еще довольно короткий, не достигающий настоящего летнего зенита. И взирал вниз с интересом, не допуская в синь небес ни единой тучи, способной заслонить путников и лишить удовольствия наблюдать выбор.

Патн-патф-патв…

– Дядя, дай монетку, – жалобно, но весьма ненатурально всхлипнул детский голосок далеко впереди.

Гласень вздрогнул и отвлекся от процесса выбора. Странный голос! И, надо отметить, сегодня он слышит как никогда прежде. Словно изменился и теперь – немножко зрец, особенно в отношении созвучий. Мальчик всхлипывает, но сам-то радуется! А сверх того ищет встречи и высматривает кого-то. И речь людей для него чужая, хотя в собственном произношении нет ни единой ошибки.

Захотелось рассмотреть столь странное создание. Гласень сжал коленями конские бока. Скакун в несколько резвых прыжков достиг линии передовых светцов. Вот и жалобщик. Нормальный ребенок, уроженец севера. Волосы сияют светом Адалора, а глаза полны синью его зимних небес. Звать такого должны красиво и ярко. Орль… Что-то похожее, наверняка.

– Тебе покрасивше или побогаче? – умилился сотник, подъезжая к мальчику и спешиваясь.

– Вот чудеса. – Ребенок сосредоточенно прочесал пальцами пушистые волосы. – Первый раз не говорят: "Пошел вон, форх".

– Почему форх? – возмутился сотник, мрачнея и подозрительно глядя на своих светцов.

– Потому вот, – рассмеялся малыш и щелкнул языком.

Из заснеженной купы кустарника выбрался здоровенный рыжий форх, всплеснул лапками и поклонился светцам с самым серьезным и вежливым видом. Фарнор кивнул, успокаиваясь в отношении воспитания своих людей. Развязал кошель и высыпал на широкую ладонь весело зазвеневшие монетки. Присел и вместе с малышом стал перебирать их, изыскивая самую интересную. И попутно выясняя, как такой милый ребенок очутился посреди леса один, зимой и даже без коня. Замерз ли, проголодался или вовсе, не приведи Белый, обижен кем-то?

Карета по накопившемуся за несколько дней снегу, мелкому, но нарядному, подкатилась без стука. Дверца открылась, выпуская Ёрру. Зрец щурился и с растущим интересом изучал беловолосого пацана.

– Эй, чадо проказливое, – подозрительно нахмурился зрец. – Что-то не пойму я, кем ты доводишься Адалору? Вроде родня… а все ж нездешний.

– Так вы меня в карете покатаете? – оживился мальчик. – Я тогда сразу стану счастливым и все расскажу на радостях. Все как есть!

– Невеликая плата, – предположил Фарнор. – Тебя дорога на столицу устроит?

– Лучше бы за леском взять поправее, к старому сгоревшему замку прокатиться, – нахально предложил пацан. – Красиво там, да и не все сожжено из построек. Для ночевки вам места хватит.

– Я бы не спорил, – сообщил свое мнение Ёрра и нащупал руку светца, готового помочь ему вернуться в карету. – Мальчик интересный. Вижу в нем пользу нашему делу. Забирайся в карету, чадо, нахальством своим с упырем сравнимое.

– Превосходящее, – гордо поправил малыш, пропуская перед собой форха. – Мы оба поедем. Баф обожает все новое. Он никогда еще не грыз таких красивых карет. Дядя, давай внутри монетку окончательно выберем, а?

Синева глаз странного ребенка выглядела такой глубокой и удивительной, а прищур казался столь лукавым, что Фарнор ни на миг не заколебался. Кивнул, отдал повод стражу и шагнул на приступку. Гласень, вздохнув и отказавшись от идеи закончить в один прием выбор имени, тоже покинул седло. Устроился на диване рядом с сотником и стал заинтересованно наблюдать, как пацан вертится, прыгает и ползает, изучая полированное дерево рамы, медь отделки, кожаную обивку, ткань шторок. Дверца захлопнулась, кучер звучно щелкнул кнутом, давая знак к началу движения.

– Я бы назвал тебя Орль, – поделился своим наблюдением гласень.

– Орлис, – кивнул мальчик. – Или Орль, или Лис, или еще, совсем длинно, Орлиссэль.

– А не ждет ли нас на развалинах сгоревшего замка упырь с дубиной? – задумчиво предположил Фарнор. – Смотри какая монетка: это из северного города Брогга. На ней чеканят фигурку ориша. Потому как его мех – основа благополучия края. И в лесах добывают, и выращивают зверька вполне успешно.

– Подаришь? – понадеялся Орлис. Дождался кивка и бережно взял добычу с ладони сотника. – Спасибо. Только ты не угадал. Упырь с дубиной – это глупо. У него нормальный меч. А я вот кинжалом обзавелся, смотри. Хороший. Как домой доберусь, я тебя за монетку отдарю получше, у меня имеется замечательный, старой работы, с мордой жбры… то есть форха на рукояти.

– Ты нас в ловушку везешь, Орль? – заинтересовался гласень.

– Не-а, – возмутился мальчик. – На совещание.

– Куда? – дружно не поняли присутствующие.

– Я за вами слежу уже некоторое время, – охотно пояснил Орлис. – Бегаю я лучше коня, это нетрудно, не удивляйтесь – вы же еле ползете. И я пришел к выводу, что вы нормальные люди. Не обижаете леди Аэри и можете нас выслушать, не делая глупостей. Сведения у нас полезные. И важные. Без них вам будет труднее понять, что за переполох в столице.

Некоторое время в карете молчали решительно все, пытаясь переварить услышанное. И смысл, и тон. Потому что от ребенка в возрасте двенадцати кип ждали совершенно иного!

– Сколько тебе зим? – уточнила Аэри.

– Двадцать. Примерно.

– Он не ампари, – отметила леди с недоумением. – И, полагаю, не человек. Я достаточно хорошо ощущаю родство крови или ее чуждость.

– Я непонятно кто, – напоказ горестно, с надрывом, вздохнул мальчик. – Мама утверждает, что я эльфрит. То есть помесь проказливости эльфа с энергичностью эфрита… Боюсь, легче вам не стало от пояснения. Давайте я расскажу, как умею. Родился я в мире, способном плыть между звездами. И летели мы к вам, потому что наша… как бы сказать-то? Ага: наша зрица ощутила здесь беду. Добрались. И стали спорить, кого спасать. Пока взрослые думали, я сбежал. Встретил целую, как вы говорите, кипу занятных людей и не очень людей: Дифра, его светцов, лорда Арху, Шарима, Фоэра…

Аэри охнула и подалась вперед. Столько знакомых имен, а тем более родных, она никак не ожидала услышать. Ёрра довольно кивнул и нащупал кружку. Догадливый Фарнор плеснул туда взвара из укрепленного на печурке кувшина. Подал мальчику. Тот охотно выпил и стал подробно рассказывать, что именно произошло в столице недавно, буквально вчера…

Описание явления фальшивых богов в главном храме Гармониума привело Ёрру в полный восторг. Зрец долго выспрашивал детали, пока гласень пытался понять, насколько это событие изменило весь расклад сил.

Очевидно, что Серебряного в храме нет и вряд ли он вернется в столицу сколько-то значимым человеком, если вообще вернется. Маэстро не просто мертв – очернен в самом буквальном смысле! По словам Орлиса получается: его мантия покрыта мраком, и удалить иллюзию нельзя никак. Переодевание, и то не помогает.

Фарнор пришел в восторг, узнав, что сотник светцов теперь представляет людей в неведомом мире по имени Ами. И там его слушают с полным вниманием!

– Дифр толковый воин, неглуп и честен, – гордо отметил сотник. – А про демонов он знает?

– Знает.

– Мой Арха спасен, – тихо порадовалась леди. – Здоров и свободен. Как хорошо. Он заделал прорыв?

– Если честно, – чуть помялся Орлис, – полагаю, не совсем. Я еще мал и неопытен, но находился довольно близко от острова. К тому же по рождению я – маг. Неважно пока, что означает это слово. В целом… умею видеть то, что вы зовете полем мира и благодатью Адалора. Они по-прежнему искажены. Остался тонкий, как одна вытянутая из ткани нить, прорез. Заделать его можно. Но даже объединенными силами наших взрослых магов, ваших лордов и гласеней – ненадолго. Демоны стремятся вернуться и получить этот мир. По весне придет их разведка, так я думаю. А в середине лета состоится основной прорыв.

– Слишком скоро, – охнула Аэри. – Мы не успеем ничего подготовить. Ужасно.

– Леди, – задумчиво улыбнулся Фарнор. – Помните ваш храм? Этот странный ребенок – он и есть ответ. Третья сила.

– Нам еще долго ехать, – сообщил Орлис. – Хотите поговорить с Дифром и Архой? Я могу устроить. Я должен дважды в день отсылать домой отчет, но это ужас как скучно, если по полной форме.

Орлис стащил через голову длинную цепочку с жемчужиной и подвесил ее под потолком в середине кареты. Погладил, пробуждая сияние, развернувшееся в просторную сферу.

– Упырем родился, упырем и помрешь! – рявкнул на всю карету голос Дифра, отлично знакомый сотнику Фарнору. – Не желаю так учиться, пусть оно и быстрее, и без вреда. Не пью я кровь. Понял?

Сам возмущенный светец возник в сфере – видимый со спины, от макушки до пояса. В легкой рубашке незнакомого покроя, в свободных штанах. Он сидел за столом и шумел, стирая пот большим полотенцем. Напротив полулежал в кресле Арха, лениво щурясь и чуть усмехаясь. Увидел маму, вскочил и в два движения приблизился вплотную, заняв едва не всю сферу своим, ставшим очень крупным, лицом:

– Аэри-о… каэ…

– Молви внятно, – велел Ёрра, щурясь, пытаясь ткнуть пальцем в сферу и попасть в глаз ампари.

– Мама, у меня все хорошо, – исправился Арха, отодвигаясь, словно палец зреца и правда мог ему повредить. – Я так рад, что Орлис опять не исполняет приказов должным образом! Я вчера очень сильно всем нагрубил, требовал отправить меня назад, в столицу, чтобы поскорее увидеть тебя. Нам не хватало тебя все это время. Сестре Тойе лорды вовсе запретили думать о покинутом береге Дарлы, чтобы она не изливала на тебя свою печаль. Шагра собирался плыть на юг и забрать тебя, но не успел.

Аэри кивнула и промолчала, рассматривая сына. Еще более взрослого и похожего на своего отца, чем три десятка зим назад, когда она отправила Арху за море. Весь род Данга в настоящем воплощении их крови таков. Удивительные, словно из золота выточенные. Высокие, сильные, сияющие. Даже волосы – закатного золота, почти без темных тонов багрянца. "Так похож на отца", – еще раз подумала Аэри, прогоняя нечаянную слезинку.

К столику, там, в неведомом мире яркого золотого солнца и теплого лета, подошли две женщины. Крепкая, более рослая и веселая назвалась Норой. Тонкая, гибкая и задумчивая – Риолой.

– Лисенок, мама не обрадуется твоим проказам. И отчета такой сеанс не заменяет, – предупредила Нора. – Изволь помнить, что пообещал капитану.

– Да, тетя Нора.

– Пока ты настроил канал, прими кое-какие полезные мелочи, – попросила Риола. – Это вифы. Как работают, вам знать не обязательно. Носите, не снимая. Пожалуйста. Вреда от них нет. Просто если попадете в беду, у нас будет больше шансов к вам успеть. Лис, лови!

– Канал придется освободить, Ами уходит в зону тени, – непонятно пояснила она. – Мы пытаемся разобраться с вашими двойными звездами. Хотим глянуть поближе на Ролла.

Ладони Орлиса дрогнули, принимая целый клубок цепочек с подвесками. Арха торопливо помахал маме и прошептал еще несколько слов на родном языке ампари. Сфера стала выцветать и сжиматься, терять плотность. Скоро она исчезла окончательно.

Гласень заинтересованно нагнулся, помог мальчику разобрать перепутавшиеся цепочки. Тонкие, незнакомого плетения, красивые и легкие. Ёрра перехватил первую же распутанную и отделенную от прочих, заскользил пальцами по золотому шнуру.

– Мудрено чересчур. Мы так не сделаем, – отметил он. – Будто без единого шва создано. Играет силой, словно полдень в нем заключен.

– Гномий златень, – совершенно непонятно объяснил Орлис. Понял свою ошибку и виновато поправился: – Это не золото. Это… ну, в общем, сплошная благодать Адалора, выглядящая внешне, как золото. По-вампирьему если, то спрессованная информация о поле мира. Нитка, на одном конце которой вы, а на другом – дежурный маг. Пока беды нет, нить спокойна. А если имеется угроза, натягивается и сообщает об опасности.

– Не поняли ни единого слова, – ответила за всех Аэри. – Но носить будем. Попробуй объяснить еще: что за тень, в которую уходит ваша Ами? Между Роллом и Адалором нет никаких теней, там сплошной день.

– Адалор окажется между нами, пребывающими на Дарле, и моими родичами. Слышать друг друга станет труднее.

– Поняла, – довольно кивнула Аэри. – А зачем ты везешь нас к развалинам сгоревшего замка? Вроде мы все обсудили.

– Тут такое дело… – Орлис покосился на зреца. – Не знаю, как и сказать…

– Зрю, двух упырей он припас в засаде, – весело раскрыл секрет Ёрра. – Замаскировал. Только я достаточно коротко сошелся с Адалором и тайну выведал.

– Да что творится на этом берегу? – возмутилась Аэри. – Ампари ходят где им вздумается…

– Мы никого больше ловить не собираемся, – осознал причину недомолвок Фарнор. – Прикидывали вчера вечером, не устроить ли побег для леди, но она против… Так что вези к упырям. Пусть поговорят, о тайной охране условятся. Мало ли что в столице приключится. Дело предстоит всем нам трудное и рискованное.


Гласень получил свою цепочку, застегнул и расстегнул несколько раз странный замочек. Тонкий и хитрый, но весьма удобный. Надел подарок на шею, спрятал под мантию. Погладил, ощущая приятное тепло. Задумчиво улыбнулся. И как-то сразу разрешил мучительный вопрос, висящий еще с вечера:

– Патрос. Хорошее имя, как вы полагаете, леди?

– Вполне, – отозвалась Аэри. – Не знаю, существует ли такое у людей.

– Да. Хоть и редкое оно, – прогудел Ёрра. – К закату от моих родных мест, в Белых горах так называют детей. Редко, правда. Старое оно, из числа уходящих в забвение.

– Потому что происходит от нашего, – улыбнулась Аэри. – Только у ампари оно с открытым завершением – Пэтра. Считается допустимым для настройщиков душ. В закрытом звучании обретает некую дополнительную стабильность. Я довольна своим учеником. И полагаю, что мои занятия с гласенем Патросом закончены.


Глава 5

ЯБЛОЧНЫЙ ПИРОГ КОРОЛЕВЫ

Солнце Ами, золотое и приветливое, плыло под синим сводом панциря к закатным горам. Его лучи заливали лужайку перед домом Лэйли щедро и жарко. Еще бы! Кошка Ли вернулась из длительной отлучки. По ней соскучились и ей рады – и Рахта, и сама Ами, и сестра Риола, и королева Тиэса с мамой Норой и папой Лоэлем, и Ррын. Все они сидят здесь, на плотном зеленом ковре летней травы. И наблюдают за движениями Кошки, которая даже самые серьезные мысли не способна излагать, находясь в неподвижности.

– Потрясающе…В общем, сплошное мяу! – Лэйли сложилась вниз, устроив подбородок между коленей. – Мы с Аррасом почти нырнули в него. Никакого зла, что бы ни утверждали ампари и люди, Ролл не содержит. Просто он с характером, совсем как я.

Кошка выгнула спину, затем выпрямилась и села нормально. Риола с облечением вздохнула, потерла шею.

Потом легла, не желая больше наблюдать изгибы характера и тела сестры. Улыбнулась облаку, похожему на черепашью морду, и стала слушать лето. Оно, хоть никогда и не исчерпывается в мире Ами, постоянно и непрерывно меняется. Здесь и сейчас царит лето зрелое, наполненное звоном кузнечиков. Травы отцветают, перемешивают зной полудня длинными и еще сочными стеблями, кланяются ветру и упрямо распрямляются. "Завтра, самое позднее послезавтра, – прикинула Риола, – следует допустить сюда мальтов". Пусть скосят сочный луг и побалуются рослой спелой травой. Они, летающие, умеют стричь ее ровно и красиво. Режут стремительными движениями гибких хвостов-кос, имеющих острую выдвижную кромку. Очень важно строго напомнить младшим: тонкие стволы молодых цветов мира Дзоэ и их нежные мясистые листья – не для косьбы!

Белое облако растянуло в улыбке свою черепашью пасть, да так ловко: прямо через нее теперь Риола видела солнышко. Словно съеденное призрачной Ами. Дочь королевы эльфов улыбнулась в ответ, отмечая: ей понравилась шутка. И еще она благодарна Ами за попытку рассеять тревогу, накопившуюся за последние дни. Что только они не воображали себе, узнав, что внизу, в мире, названном Дарлой по имени крупного материка, обитают вампиры…

Само собой, этот переполох начался, как и в предыдущие разы, из-за Кошки Ли. Именно она раздобыла на Земле за жалкие три дня посещения огромную библиотеку. Научные труды людей интереса у жителей Ами не вызвали. Слишком недобрые к миру они оказались в своем большинстве. И несовременные. На Саймили уже много веков никто не использует грубо и насильственно ресурсы недр для своих нужд. Потому что недра живого мира нельзя резать бездумно. И кровь его выкачивать тоже нельзя. Не создают на Саймили и мертвые машины, лишенные собственного гибкого ума и одноцелевые. Потому научную литературу разбирал для отчета Лоэль, капитан. Он терпелив и сумел спокойно вникнуть в чужие идеи, пусть даже порой ошибочные и неинтересные. Потом систематизировал их, советуясь с мудрой Вэйль, королевой Тиэсой или самой Ами, и делал весьма неожиданные выводы. Например, итогом просмотра земных книг стала рекомендация относительно сроков следующего визита в этот странный мир, не принявший магию.

Кошка Ли тоже исследовала добычу с Земли. Фильмы, книги, музыка, картины. И растения, само собой, как же без них! Орхидеи одним своим видом примирили Лэйли со всеми недостатками земных людей, а подаренный Евгенией росток дикого лимонника теперь в числе самых любимых вьющихся лиан.

Затем Кошка добралась до книг о вампирах, вспомила разговоры с людьми Земли. Идея существования целой расы, живущей исключительно за счет другой расы, тоже разумной, выглядела омерзительно. Пить кровь, лгать, обольщать и убивать…

Не удивительно, что все обитатели Ами насторожились, когда в разговорах людей Дарлы, расшифрованных в первые же дни исследования мира, прозвучало слово "упырь". Сперва взялись уточнять: может, ошибка перевода или просто суеверие? Неспешно и внимательно проверили. Упырь, вампир, краснокожий, отродье Ролла – такими словами описывали люди своих соседей. Никакой ошибки!

Потом было установлено наблюдение за вампирами на их территории. Удалось увидеть, как один пьет кровь другого. Сомнения переросли в крепнущее предубеждение и даже отвращение. Королева просила не спешить с выводами, но эльфы недоумевали. Неужели они прилетели сюда, чтобы спасать кровопийц? Да, путь развития каждой расы уникален и не может подвергаться осуждению на основании предрассудков… Но и одобрения не заслуживает. Налаживать контакт никто не спешил. Время шло. Наблюдатели щедро расходовали его, изучая людей. И все больше склонялись к мысли о неперспективности любого контакта. Слишком рано. К тому же нет прямой угрозы цивилизации.

Улетать не спешили по двум причинам. Тиэса была решительно против. А Рахта и Ррын настаивали на исследовании уникальной двойной звезды. По всем предварительным расчетам получалось: "братья", хоть и неравны по размеру, светимости и иным параметрам, пребывают в состоянии долгосрочного, малопонятного, шаткого, но нерушимого уже несчетное число тысячелетий равновесия.

Потом вниз, на Дарлу, сбежал непоседа Орлис. Искали его не слишком усердно. Даже в детские для эфрита двадцать зим по местному времяисчислению мальчику ничто не угрожает, взрослые это осознавали. Он природный маг и неплохой воин. Уж всяко для человека средневековья противник наитруднейший, если не сказать непосильный. К тому же Рахта счел, что сыну можно доверить разведку. Сам предложил не нервничать и ограничиться в первые десять дней настройкой экстренного оповещения по сигналам с вифа Орлиса. Эфрит полагал, что у сына хватит рассудительности для своевременного вызова взрослых при серьезной угрозе. И он не ошибся.

Зато как ошиблись все остальные! Кошка Ли, надо отдать ей должное, молчать не стала. Сама пришла к Архе, едва маги закончили его лечение, извинилась за свои глупые подозрения и пригласила в гости. Ампари с радостью согласился. В итоге третий день хозяйничает в доме Лэйли, пока Рахта и Ррын дежурят в рубке, занятые своими новыми идеями и расчетами, а хозяйка навещает багряного Ролла. Недавно Арха ненадолго отлучился на Дарлу, чтобы собрать своих родичей по просьбе королевы Тиэсы.

Риола снова села, удивляясь тому, как мало существенного успела сообщить Кошка Ли за время ее размышлений.

– Лучше бы мы попросили рассказать о полете Арраса, – задумчиво предложила Риола. – Он еще ребенок, но унаследовал обстоятельность Ами.

– Извини, – без признаков искреннего раскаяния отозвалась Лэйли. – Могу совсем коротко и без "мяу"… Ролл и Адалор – вполне сложившаяся звездная пара. Если бы они не нарабатывали магию и не окутывали ею планету, удержать Дарлу на нынешней орбите оказалось бы невозможно. На другой она не годна для этого типа жизни. Слишком холодные зимы и чудовищно жаркое лето, вот ее истинная судьба. А еще нестабильная атмосфера и чудовищно жесткое излучение, убивающее всё на поверхности. Поэтому они и стараются, как умеют.

– Это я предполагал с самого начала, – отметил Рахта.

– Лучше бы ты предполагал, куда собирается свалить наш милый ребенок, – воинственно прищурилась Кошка. – Угнал модуль гномов! Ну я ему… Без меня ведь угнал!

Лоэль рассмеялся и ловко подсек Кошку под колени, вынуждая ее отказаться от эффектного сальто и снова сесть до нудности чинно. То есть не отвлекаться, а делать доклад.

– Выработка магии вошла у Ролла в привычку. – Лэйли неспешно поправила свою зеленую маечку. – Останавливаться он не намерен. И на наш вариант согласен, я трижды спрашивала. Ролл и моему Раа то же самое твердит. Он, знаете ли, общительный. Охотно отзывается. Но лишнего не даст, придется самим стараться. По мощности бы прикинуть, далековато…

– Точно, – пророкотал Ррын. – До дома не дотянем. Так я исходно и не задумывал сразу домой. Сорок пять лет полета отделяют нас от Дзоэ'та. И это – уже после того, как Ами освоила прыжки, экономящие время. Если в движении света мерить, то все семьдесят девять лет. А до дома и того дальше… Не справимся. Силы до донышка вычерпаем, но без пользы.

– Дзоэ'та нам ничего не даст, – отозвалась Риола. – Как можно втягивать в дело малышей и'наэ?

– Рртых надобен, – уверенно сообщил Ррын. – Без его рода ни разу с демонами не справлялись.

– Постоянный канал не наладим, – усомнился Лоэль.

– Сперва организуем разовый контакт, – предложила Нора. – Потом будет видно, что и как. Забавно мне ваше сомнение! Вы исходите из того, что мы знаем и можем больше, чем наши на Саймили. Мы с вами – отрезанный ломоть, как говорят люди. Без нас прошло больше века. Может, там давно научились перемещаться на Дзоэ'та. Королева Сэльви – непоседа… По внукам видно.

– Я выслушал всех, – серьезно подытожил Лоэль, – и как капитан даю согласие и обеспечу все ресурсы для пробы. Завтра в полдень по времени Ами отработаем. Сообщите ампари. Они в магии ничего не понимают, но мне нравится их идея равновесия. Ролла они безупречно стабилизируют, хоть и по наитию, без аналитической проработки.

– Какой ты умный, – вздохнула Кошка Ли с искренней завистью. – Слова умеешь расставлять ужас до чего ловко. Напиши сестричке работу для седьмого круга магии, а? Элло, капитан ты мой обожаемый…

– Нет! – хором отозвались Элло, Рахта и Ррын.

Риола уткнулась лицом в ладони и постаралась приглушить смех до фырканья. Седьмой круг никак не описывает возможности эфрита, сильно отличающиеся от эльфийских. Лэйли знает, но упрямо донимает едва ли не всех толковых магов в мире Ами. Наверное, потому, что сам процесс выведения из равновесия освоила в совершенстве. Арха так и сказал: "Она настоящая леди первозданного хаоса, создающего со временем, постепенно, порядок и саму жизнь".

– Давай я напишу работу, – ласково предложила Нора. – Пошли.

– Пошли, – оживилась Кошка. – Клинок-оса или кинжалы?

– Размечталась! – усмехнулась Нора, поправляя свои роскошные черные волосы. Точнее, возвращая им природный пепельный оттенок, подкрашенный вчера под настроение магией. – Королевская дуэль на сковородках. Спорим, я тебя перепеку?

– На что спор? – слегка расстроилась Лэйли.

– Не наказывай Лиса.

– И ты туда же, – загрустила Кошка. – Ну… ну ладно. На сковородках я проиграю, зато ужин будет вкусный. Пошли. А потом я слазию на цветок и добуду нектар.

– Не сезон, – хором напомнили собравшиеся.

– Ну, с цветком-то я договорюсь, – улыбнулась Кошка. – Он куда добрее вас. Он меня любит.

– Он просто убежать не может, бедняжка, – вздохнула Нора.

Риола поднялась с травы и пошла к дому, подмигнув Ррыну.

– Поучаствую в посрамлении Кошки, – пообещала она мужу. – Тебе гномьи оладьи с перцем, дикий рыжебородый эльф?

– Пожалуй, – довольно прогудел Ррын.

– А как вкусен мамин пирог, яблочный, – загрустил Лоэль. – Без Сэльви плохо.

– Без бабушки ужасно, – кивнула королева Тиэса, уткнувшись в плечо папы-капитана. – Никак не получается наладить связь с Саймилью? Просто голосовую или любую другую.

– Это ты у меня спрашиваешь, Сердечко ты наше? – возмутился Лоэль. – Вчера вместе проблему обсуждали, ведь знаешь.

– Ами не научилась еще слышать настолько дальние объекты. Ни единого сообщения из дома, – погрустнела королева. – Пап, а сколько теперь Рртыху?

– Двести три. В самом возрасте гном, – улыбнулся Лоэль. – Последние века бородачи живут долго, на радость нам, эльфам. Да и люди тоже. Даже мотылек Изоэ еще молод. И его милая сестра Дали. Я до сих пор вспоминаю эту девочку. Такие лиловые глаза – чудо.

Все дружно обернулись и посмотрели на цветок айа, листья которого танцевали и изгибались под несуществующим ветром. Третий ярус давно отрос, сейчас уже готовился к цветению четвертый. А снизу уверенно тянулись два молодых ростка.

Чуть в стороне пушистыми облаками перистой серебряной листвы шелестели взрослые цветы ими… Их посадил незадолго до старта Ами наставник Изоэ, старый Итао'ими.

Целая роща. Живая, говорливая, веселая. Среди цветов Дзоэ всегда радостно и светло на душе. Лорд Арха в первый день отказался уходить оттуда, твердил, что здесь единственное место в мире, где он может ощутить истинное равновесие, не прилагая к тому усилий. И что цветы необходимы его земле, в них обитают мир и покой, способные исцелить даже самые мятежные души.

– До Дзоэ мы дотянемся, – уверенно улыбнулась королева Тиэса. – Цветы помогут. Они уже взрослые и научились общаться с Ами. По сути, последние лет десять мы живем в мире по имени Ами'та, мох пророс и оплел стволы. Справимся.


Сладко и мирно отоспавшаяся Кошка Ли спустилась к завтраку в самом благодушном настроении. Поставила на стол прозрачный сосуд с нектаром айа, подмигнула мужу:

– Наш Лисенок хорошо себя ведет?

– В твоем понимании – прекрасно, – улыбнулся Рахта. – От него бегает стража столицы. От него прячутся местные воришки. Светцы стонут, грифские детишки ходят с разбитыми носами. Мальчик немножко шалит, но не забывает о деле. В столице людей не так уж весело. Люди – они сложные… Без гномов и твоей мамы их не воспитать, вот мое мнение. Хоть все дороги Дарлы цветами айа в три ряда обсади, равновесие не наступит. Жадность не унять изобилием. Злобу не погасить прощением. Людям в начале общего пути сколько пироги ни показывай – а без плетки не управишься… Им требуется дисциплина и неотвратимость кары.

– Может, меня к ним поселить? – задумалась Лэйли.

– Дорогая моя взрывоопасная жена, – вздохнул эфрит, – ты не умеешь дозировать усилие. У тебя или штиль, или ураган.

– Ну, в общем, да, – не стала возражать Лэйли и отодвинула тарелку. – Вкусно. Спасибо, накормил. Откуда будем формировать канал?

– Отсюда. Королева полагает, цветы помогут нам настроиться. Иди встречай лордов. Они очень переживают. Все же в первый раз участвуют в общем деле.

– Ох, как я с ними ошиблась, – виновато дернула плечом Лэйли. – А все эти, с Земли. Ну почему у них любой представитель иной расы – враг и монстр? Эльфы в книгах – высокомерные уроды, гномы златолюбцы и мрачные скряги, а уж вампиры… нехорошо получилось.

Лэйли выскользнула из-за стола и побежала по коридору, ловко выбирая для опоры лишь зеленые узкие плитки многоцветной мозаики пола.

По лужайке к дому уже шли ампари, семеро. Все ныне живущие лорды равновесия. Даже Тойя прибыла, дочь Аэри, которой по возрасту и опыту еще рано именоваться леди в полном смысле слова. Эфрити распахнула дверь, приветливо махнула рукой – заходите. И подумала, как же им повезло с этой странной расой. Живут по соседству с глухим человеческим средневековьем – и вот, ничуть не подобны людям. Не озлобились, хотя их губили и преследовали много веков. Не утратили знания.

Собрались по первому зову и пришли. Без глупых нарядов, демонстрирующих положение в обществе или личный статус, без нелепых титулов и сложного этикета…

– У вас очень красиво, – улыбнулась Тойя. – Брат сказал, что ты любишь растения. Я привезла лиану. У людей называется черная глань, считается ядовитой. Она очень красивая. Цветет необычно. Мы числим ее лучшим средством от всяческих засорений организма. Может, вам и не подойдет…

– Где? – всплеснула руками Лэйли. – Корни не пострадали? Сажать в тени или на солнышке?

К полудню глань вилась по камням стены дома Лэйли. Изящная черная нитка стебля три метра длиной, украшенная частыми розетками широких, узорно вырезанных темных листьев, смотрелась восхитительно. За время перевозки с Дарлы она чуть подвяла, но теперь буквально на глазах восстанавливалась. На листьях проступал серебряный узор прожилок, а суховатые почки наливались багрянцем туго свернутых лепестков. Тойя и Лэйли сидели на траве и смотрели на результат своих трудов, гордые и довольные друг другом. Кошка Ли на удивление мирно рассказывала про цветы айа, даже не пытаясь свернуться в узел или сделать сальто.

– Пора, – негромко позвал Рахта, выглядывая из-за угла дома. – Все готово.

– Трудно представить, чем мы можем помочь вам, – виновато улыбнулась Тойя. – Мы не выучили ни слова из вашего языка, а вы освоили наш за несколько часов.

– Магия, со временем освоите, – отмахнулась Кошка. – Языки мы теперь учим быстро. Моя старшая дочь начудила, потом мы разобрались и усовершенствовали. Копируем тонкий слой сознания, только с речевых и ассоциативных центров, и вживляем себе. Как закончим со срочными делами, я тебе тоже вживлю. Только с меня нельзя копировать. Я немножко слишком скандальная.

Лэйли смолкла, положила руку на загривок жбрыха, подбежавшего от опушки леса, и пошла дальше сосредоточенная, серьезная. Время шуток кончилось. Она достаточно взрослая эфрити, чтобы осознавать свою ответственность. И роль в сегодняшней безумной затее – тоже.

На поляне возле ствола старшего цветка айа завершались последние приготовления. Эльфы настраивали систему мазвконтроля. Ррын вздыхал и маялся, вытаптывал траву в узком круге. Напротив сидел и неподвижно ждал начала работы Рахта. "Наверное, он тоже переживает", – подумала Лэйли. Вот только не разобрать, о чем думает, – умеет собой владеть безупречно. Хотя ему сегодня тяжело, как и самой Кошке. Шутка ли! Рискнуть проверить, действительно ли Алесия, любимое Рыжее Солнышко, помнит родителей…

Кошка Ли села на диск центральной платформы. Рядом устроилась Тойя. Возле Ррына заняли места три ампари, еще трое подошли к Рахте, поклонились и замерли. Королева выбрала себе место у ствола айа. Лоэль, сосредоточенный и серьезный, встал возле систем контроля. Вот и Нора, и Риола – да многие здесь…

– Что мне делать? – еще раз уточнила Тойя.

– Удерживать равновесие, – улыбнулась ей Кошка Ли. – Это похоже на ваши храмы, мне рассказывал Арха. На одной чаше весов устремление, это я. Ты – вторая чаша наших весов. Когда начнем, разберешься, у тебя получится. Мы с тобой – два состояния разлуки. Я страдаю, не видя дочери и не имея от нее никаких вестей. Ты переживала много зим, утратив маму. Мы постараемся вместе избыть беду.

– Хорошо, поняла, – кивнула Тойя.

Лэйли легла, прикрыла глаза и отметила: ампари уже работает. Голос прошелестел мягко, как у этой расы принято говорить "пришел в звучание". И принес покой, уверенность и уравновешенность. Тепло золотистого полудня стало медленно копиться в сознании. Подобное меду, запасаемому в сотах трудолюбивыми пчелами. Капля за каплей. Ощущения обостряются, память проясняется, глубина восприятия растет, число планов и ракурсов множится.

Ветерок тронул листву, прошелестел, принес шепот Тиэсы, позвавшей Ами по имени. И пришел отклик сознания огромного корабля. Сперва надо уловить расположение в пространстве.

Вот солнце греет кожу, впитывается в нее. Золотое – мирный и привычный свет Ами, белое – сияние спокойного Адалора, багряное – горячие всполохи Ролла. Там, где белый Адалор, ощущается и уверенная помощь Рахты. А на месте Ролла вздыхает и переживает Ррын. Между ними пространство пронизано нитями силы и магии. В неровной их сети, как в речных водорослях, плывет Ами. Смотрит вдаль, безошибочно различая свой родной дом, Саймиль. Три звезды – три точки. Первый этап стабильности, как сказали бы лорды ампари, обретен: Лэйли нашла себя в мире.

Вот запах айа, пьяный, горячий, смешанный с ароматом пыльцы мха та – он тревожит и зовет за собой. Напоминает о давнем. Тогда солнце рядом было багряным и несчастным. Зато Алесия жила привычной и нормальной жизнью ребенка, и позвать ее казалось просто. Стоило всего-то сказать: "Алька, Рыжик, где ты?" И была уверенность в ответе, который последует немедленно… Уверенность и теперь есть.

Поймав нужное настроение, Лэйли стала работать четко и быстро. Эмоции хороши для первичной наладки, а дальше – дальше дело техники. Не дикие времена, все просчитано и подготовлено. Силовые каналы держат Рахта и Ррын, она лишь берет и использует. Соединяет, натягивает, балансирует и направляет. И сама скользит вдоль созданного луча.

Головокружение оказалось коротким, но на редкость неприятным, и оборвалось мучительной болью в затылке. Мгновение темноты перед глазами – и вот оно, Рыжее Солнышко Алези-Алесия… Само собой, смотрит на солнце Лэйли с поверхности мира Дзоэ'та. Хотя… не на солнце она смотрит!

– Руку давай, – рявкнул своим непререкаемым басом Рртых, заодно хватая нечто второй рукой со стола или иной поверхности – не разобрать. – Не мешкай, висим на волоске!

Широкая ладонь гнома коснулась пальцев, и все угасло, новая волна нахлынула и потащила сознание назад, в бело-багряное двуцветное сияние.

Когда Лэйли очнулась, рядом по-прежнему сидела Тойя. Бледная, встревоженная, утомленная, но готовая работать еще, если потребуется. Или ждать пробуждения Лэйли сколь угодно долго.

– Мяу, – довольно сощурилась Лэйли. – Какая я умница, какая я разумница.

– Рахта угадал, что ты скажешь, – улыбнулась ампари.

– Неужели? – запереживала Кошка Ли. – Вот еще напасть! Неужели он научился меня вычислять?

– Он угадал только первое слово, – успокоила Тойя.

Кошка рассмеялась и перетекла в сидячее положение, убеждаясь заодно: тело слушается полностью и не хранит следов усталости. Огляделась. Вечер кутает в сине-розовый туманный шарф два нижних яруса листьев цветка айа. Вокруг ни души.

– Слушай, а куда все делись-то?

– Ушли с тем странным человеком, которого ты достала из ниоткуда, – пояснила Тойя. – Прежде никого подобного ему не видела. Словно взяли воина и утоптали сверху… В ширину он раздался, а в высоту уменьшился. Невероятно выглядит. Арха в таком восторге – не передать.

– Достала? – поразилась своим скрытым талантам Кошка. – Вот это да… Пошли. Где он?

– В доме, кажется.

– Рртых, если ты улетел совещаться в рубку, не дождавшись меня, – во всю силу легких возмутилась Кошка Ли, – по маминому методу – прокляну!

– Очнулась? – прорычал в ответ гном с балкона. – Тогда иди к нам. Куда ж я денусь, я твой гость. Можно сказать, из кузни за бороду выволокла…

Лэйли уже не слушала. Разбежалась, прыгнула, пару раз помогла себе руками, оттолкнулась ногой от уступа в удобном рельефе узора стены, дотянулась до перил балкона… Рахта ловко поймал за руку и помог взобраться выше. Жестом пригласил Тойю воспользоваться нормальным способом посещения балкона – войти через дверь на первом этаже и подняться по лестнице. Кошка зашипела, оттолкнула мужа, заслоняющего вид на самое невероятное: Рртыха, живого, во плоти, сидящего в старом резном кресле, его любимом.

– Мы ужо лет десять ждем, когда вы соскучитесь летать невесть где, о доме забыв, – обстоятельно и с хитрой усмешкой прогудел гном. – Настройку держим, а координат полных да точных не знаем. Куда Сэль пальчиком ткнула – туда и целимся. Она не ошибается, уж это неизменно.

– Погоди, – возмутилась Кошка. – Я тебя сюда вытащила? Или ты меня – туда, а потом обратно?

– Кошка, когда с тобой хоть одно дело выходило гладко? – вздохнул Рртых. – Ума моего не достанет, чтобы понять, кто кого тягал. Но ты, ясное дело, переупрямила и перемогла, успокойся. Я тут. Если бы при системе дежурил Изоэ, ты бы его изловила. Или еще кого, у тебя хватка и когти – не отобьешься.

– Ты и не пробовал, – возмущенно фыркнула Лэйли.

– Дык ясное дело! Гном завсегда нужен, я вот для вас – самый ценный сейчас. Про новые разработки знаю, про переброску и прочее, про связь. Все толком изложу, построю и настрою. Через месяц наладим общение, через год откроем врата. Это новая придумка, полезная. Король соорудил, Орильр то есть. Не без помощи прочих, само собой. Виоль крепко расстарался, нельзя его не упомянуть… Мгновенный перенос. Пока не освоили вполне, еще привыкаем.

Лэйли окончательно поверила в реальность гнома и обвела взглядом балкон, нехотя оторвавшись от изучения рыжего, совсем не постаревшего и веселого Рртыха. Заботливый хозяин Рахта угощал ампари пирожками и развлекал беседой. Все прочие гости, эльфы, дружно любовались чем-то, столпившись у соседнего столика. Вздыхали, хихикали и принюхивались… Кошка Ли сердито растолкала невежливых гостей и пробралась к центру общего притяжения. Там обнаружился Лоэль – и кусок пирога.

– Мамин? – восхищенно опознала Кошка.

– Яблочный, – чуть не со слезами на глазах кивнул капитан. – Никому не дам! Ни крошки, так и знайте! Вон какой он маленький. Кошка, я тебя люблю. Ты выдрала Рртыха во время ужина. До того, как он успел хоть раз укусить.

– Погоди. – Лэйли села и обличающе ткнула пальцем в пирог. – Мама что, гостит на Дзоэ?

– Бывала, – прогудел Рртых. – Сперва мы от них сигнал получили, потом описание системы врат. Далее строили, отлаживали – и вот, запустили. Пятый год туда-сюда летаем в отпуск. Или по делам. Твоя любимица Дали'айа сейчас в долине Рэлло, учится и заодно консультирует. Она очень толковая девочка. Построила целую систему защиты и поддержания самобытности природы, так это теперь называется. Потому что миры не следует смешивать, наполняя бездумно и бесконтрольно чужими растениями, животными и прочим всяким.

– Интересно у вас, – промурлыкала Кошка, принюхиваясь и склоняясь все ближе к пирогу.

Лоэль осознал угрозу своему сокровищу, торопливо и жадно откусил от сочной серединки и возмущенно замычал. Кошка уже выхватила добычу, стала ломать и щедро раздавать.

– Для создания врат требуется двухсторонняя настройка, – вещал между тем Рртых. – Без Ами мы туточки не управимся. Хотя место уж больно толковое, богатое магией. Мы вон восемь лет кумекали да силы копили, а все одно: нет стабильности в работе. Отправим корабль – и ворота закрываем, не можем держать канал. Здесь получится иначе. Год всего повозимся – и наладим.

– Нет у нас года, – вздохнул Лоэль, прожевав пирог. – Зато есть, а точнее, скоро появятся, демоны.

– Да ты что? – как-то на редкость спокойно принял новость гном. – Крепко порадовал, Элло! Тоскливо ведь жить Рртыхом и не завалить хоть одного демона! Предки мои старались, и завсегда успешно. А уж туточки, возле багровой звезды, столь прекрасной и трудолюбивой…

– Поклонников Ролла тут зовут упырями, – ехидно уточнила Кошка Ли.

– Пусть меня испробуют и назовут, – без промедления предложил Рртых. – Я только за фамильной секирой схожу, ладно?




Глава 6

ТЕРЕМА И ПОДВАЛЫ СЕВЕРНОГО ГРИФА

Фарнор шел по ночной столице, сияющей праздничным серебром хрустящего снега. Пять дней назад, когда умер маэстро, а малыш Орлис ушел из столицы со своими спутниками искать леди Аэри, холода перемахнули через Срединный канал одним гибким движением змеи-поземки. Холодный и влажный ветер загудел в скалах, ограждающих столичную бухту. Словно серая неопрятность теплой зимы расстроила его, припозднившегося гостя. Люди вздыхали: уже Ролл кажет ночами свой алый коготь на кромке горизонта, уже розовым сиянием беспокоит и дразнит, намекая на скорый приход весны, а настоящих холодов не было и нет.

В считанные часы все переменилось. Булыжники мостовой заполировала ледяная глазурь. Стены домов, черепицу крыш, ветки деревьев – все отяжелила сырость, быстро стынущая, обретающая праздничную красоту и прочность бесценного хрусталя. Заиграли в прозрачной глубине льдинок синие и золотые искры Адалора, безраздельно властвующего в зимнем великолепии дня.

Ночью глянец порыжел от света факелов. Красиво. Даже Аэри признала: в такие дни столица людей достойна восхищения. Нет тяжелого летнего запаха переполненных сточных канав. Нет мух и плесневой сырости.

Леди Аэри въехала в город позавчера утром. Карету у ворот встретили смущенные и настороженные служители, сопровождаемые сотней городских светцов. Когда они смешались со стражами отряда Фарнора, толпа накопилась столь изрядная, что привлекла внимание всего города. Люди шептались и, кланяясь красивой женщине, изредка выглядывающей из-за шторки кареты, сходились во мнении, что едет она к самому эргрифу. И, если повезет, настанет мир у служителей и правителя. Сколько можно враждовать? Пользы от усобицы нет. Зато вред… Север того и гляди отвернется, поборы растут, что ни осень. А вдобавок ко всему гласени предлагают жертвовать на храмы уже не по доброй воле и от щедрости, а в обязательном порядке и узаконенной долей дохода, да немалой!

Старики помнят, что служители в прежние дни говорили: как сгинут проклятые упыри, так и начнется настоящая жизнь. Сытная, мирная и благостная. Нынешняя молодежь и внешнего вида, и боевых возможностей вампира не понимает, нет ведь ни одного, и давно нет! А где же облегчение? Неурожай куда строже эргрифа и маэстро – вторую осень собирает дань, несмотря на все молитвы гласеней. Север заливают дожди, губя зерно на корню. Юг сжигает гневом багрового ока неукротимый Ролл. Болезни донимают скот, дети рождаются слабенькие, переживают первую зиму немногие, да и тех иногда кормить нечем.

Фарнор ехал возле оконца кареты и слышал говор в толпе. Даже крики, слезные мольбы. И усмехался в усы. Странно сложилась дорога. Ничего не понимая, горожане умоляют о помощи вампиршу.

Врата храма распахнулись, пропуская карету, и снова сошлись, едва их миновали последние светцы. Горожане остались гудеть на площади, ожидая новостей и потому не торопясь расходиться. Куда спешить? Все понимают: маэстро то ли умер недавно, то ли сейчас прощается с белым светом, готовый встретить Белого бога… Грядут перемены. А вдруг – к лучшему? Хуже-то вроде некуда. Может, раз в высшей октаве храма имеется женщина, она смягчит противоречие властителей? Не зря рядом с ней сидит в карете сам зрец!

Во внутреннем дворе сотня городских светцов ощетинилась клинками и пиками, со стен выцелили карету лучники. Служители, вся высшая октава, выбрались на парадное крыльцо.

Дверца распахнулась, и на глянец ледяного двора, сияющий в лучах Адалора, выбрался старый зрец. Прищурился, с трудом разбирая силуэты наиболее могущественных и значимых гласеней.

– Что, доигрались, неверьем меченные? – рявкнул Ёрра. – Сколько кип всю страну гневом Белого пугаете, а сами лишь теперь уверовали? Тлен, всюду тлен и чернота! Душно у вас. Смертью пахнет.

На крыльце замерли, не смея шевельнуться и испуганно вслушиваясь в зычные раскаты голоса: многократно усиленные колодцем замкнутого двора, они, возможно, и на площади слышны…

– Сколь отрадно видеть, что лучедар и вы, прорицающий свет, вернулись с охоты не с пустыми руками, – попытался усмирить поток обвинений рослый гласень, щедро используя звучание. – Отродье с вами. Сейчас мы распорядимся…

– Чадо сие, – прервал его зрец, указав на сидящую в карете Аэри, – зла и тьмы не вмещает. Кто осмелится чинить вред, того, как видится мне, не минует разговор с Белым… а может, и багровый Ролл в беседе примет участие. Вы ведь созерцали ясный лик. И рычание Ролла еще стоит над этим храмом, подобное черному туману. Зрю я: все вы тенью накрыты. Слышали слова богов, не вняли, скрыли их и не смеете признаться в том, страхом объятые.

Служители беспокойно осмотрели двор и сочли, что свидетелей столь опасных откровений зреца слишком много. Самый расторопный сделал знак, отсылая прочь лучников. Второй позаботился о том, чтобы сотня светцов удалилась в свои казармы. Задумался ненадолго и чуть кивнул карете, по-прежнему скрывающей от взоров пленницу.

– Предлагаю вам разделить нашу полуденную трапезу.

– Всем? – ехидно уточнил Ёрра. – Ох, мало чтят Адалора в семивратном храме! Не трапезничать следует в полдень, утробу свою теша, но молиться Белому. Идем, чадо. Я выберу тебе келью для уединения. Наш Патрос тем временем помолится с сими убогими. И Фарнор помолится, как без него? Когда война грядет, место светцов – особое. Шутка ли, на демонов выступать готовимся.

Ёрра поймал руку Аэри и повлек ампари за собой, шагая быстро и решительно. Высшая октава затравленно взирала на удаляющегося зреца, не найдя новых возражений и ужасаясь его предсказаниям.

Фарнор усмехался в усы. Он прекрасно знал подробности недавнего визита "богов" и сполна смог оценить сокрушительные последствия того представления. Печать утомления лежала на лице каждого гласеня. За минувшие после посещения дни они, надо думать, молились много, рьяно и искренне. Но Адалор молчал. И страшным грузом давило его безмолвие. Потому что в тишине уши наполняло звучание иных слов: произнесенных отродьем, доставленным с Черного острова. Предрекавшим войну и смерть.

Недавно обретший новое имя гласень Патрос уверенно поднялся по широкой лестнице, едва наметил поклон высшим и вошел в храм. Первый раз в жизни ему предстояло проповедовать – своим же, служителям. И, по мнению Фарнора, Патрос справился. К ночи у леди имелась надежная охрана. Ее уже не рисковали именовать пленницей, чаще используя смущающее умы слово "советник". Гонцы умчались к эргрифу с удивительными и будоражащими рассудок новостями. Маэстро мертв. И нового выберут не сразу, поскольку Серебряный предал Гармониум и его больше не ждут в семивратном храме. Разве что в качестве пленника.

Второй день в столице оказался заполнен суетой и бесконечными встречами. Фарнор помнил их плохо. Его задача сводилась к тому, чтобы стоять за спиной Патроса. Возвышаться эдаким символом крепости власти служителя. И, само собой, гарантировать безопасность гласеня.

Третий день позволил сбыться давней мечте. Фарнор посетил дворец, столь желанный и недосягаемый для него, безродного. И был представлен там. Да не абы как! Сам зрец расстарался.

– Он достоин именоваться воином света, ибо под дланью его соберется войско для одоления демонов, – не слушая никого, изрек Ёрра. И добавил в хрупкой тишине всеобщего изумления: – Скоро соберется. На всю ругань и сомнения у храма и дворца – одна связка дней, уже початая.

После этого заявления Ёрра встал и удалился. А Патрос остался – толковать слова зреца и проповедовать, используя свой удивительный полнозвучный голос. По мнению Фарнора, сила убеждения гласеня росла буквально с каждым днем. Да какое там, с каждым словом. Еще сотник полагал, что быстрее этой силы растет угроза Патросу. Тот, кто накануне избрания маэстро столь ярко возжег дар, опасен. Значит, его следует беречь всеми силами! Сегодня обошлось. Пара ничтожных попыток нападения. Светцы разобрались с подсылами без особых проблем. А что будет завтра… Есть ли смысл загадывать?

Фарнор шел по ночному городу и улыбался в усы. Хорошая получилась у них команда, спасибо уму и стараниям леди! Надежная. Глядишь, и сподобятся все вместе одолеть первый вал беды. А там, позже, вступятся за людей и иные силы, помогут разобраться с демонами. Сейчас важно доказать, что люди достойны помощи и нуждаются именно в поддержке, а никак не в милости или заботе, предлагаемых слабым.

– Куда спешишь, чадо? Постой. Выслушай доброе слово.

Голос обтек тело легкой поземкой, покалывающей кожу, едва ощутимой. И заморозил до неподвижности быстро и резко, на втором шаге. Спокойный, негромкий, полный силы голос. Его обладатель вышел из густой тени бокового переулочка. Приблизился, с насмешливым превосходством рассматривая воина, не способного уже к сопротивлению. "Гласень", – обреченно признал Фарнор. Сознание отчаянно оборонялось, не желая погружаться в омут теплого расположения и доверия к случайному и явно опасному человеку.

– Я не враг тебе, сотник, – прошелестел гласень вкрадчиво, подходя вплотную и не отпуская взгляда Фарнора. – Скорее мы союзники. Кто ты для этого ничтожества Нагиала, в гордыне своей сменившего имя? Ты лишь щит, подставляемый под все удары. Тобою он намерен заслониться от демонов. И погубить в неравном бою.

Фарнор ощутил, как в душе просыпается упрямая злоба отторжения. Не станет он слушать чужие пакостные слова про Патроса. Тем более не позволит этим словам проникнуть в сознание и отравить его недоверием. Здесь, на улице, в свете близких факелов, уже нет сомнения: сам Серебряный заинтересованно заглядывает в лицо и жадно ждет новостей, которые могут сделать его снова полезным. Наделят пониманием, вернут в большую игру. Сила убеждения есть, связи еще целы. Нет сведений о происходящем. За ними и пришел, накопив в голосе ледяного яда.

– Доверься мне, чадо, – почти нежно шепнул гласень. – И я отплачу. Гриф севера не имеет детей. Он примет тебя как наследника. Я же, новый маэстро свободного севера, охотно воспою славу молодому господину. Тебе – земли, мне – души. Никакого обмана. Это они, иные, лгут.

Гласень чуть помолчал. Холод пронизывал непослушное тело все глубже. Фарнор с тоской подумал, что стопы уже едва ощущаются. Он, светец храма, знал лучше других: когда боль угаснет полностью, уйдет и подвижность ног. Безвозвратно…

Серебряный улыбнулся, затем задумчиво свел брови:

– Но может, я ошибаюсь? Вдруг правда на стороне твоих нынешних друзей? Изложи мне доводы, и я познаю свет истины, приму ее и стану помогать вершить общее дело на благо Гармониума. – Гласень сделал новую паузу и резко, хищно оскалился, в третий раз не получив столь желанного ответа. – Ты же знаешь силу мою, упрямец! Изуродую. Безногим, слюнявым и блаженным оставлю здесь. Никому не нужным. Говори, сотник. Спеши, ибо на исходе время твое. И боль растет.

Боль действительно послушалась ледяного голоса, обняла ноги и стала подниматься выше. Фарнору, впрочем, казалось, что он тонет, погружается в ледяную прорубь отчаяния. Черного, мучительного и беспросветного. Никто не придет. Не спасет и не вступится. Придется погибнуть здесь, бессмысленно и жалко, задолго до битвы с демонами… Потому что предать тех, кому поверил однажды и с кем делил многое – хлеб и кров, сомнения и надежды, – он не способен. Даже когда отчаяние умоляет и пугает, ледяным комом забивая горло, лишая дыхания…

– Это он, – обличающе сообщил где-то невероятно далеко, в иной яви, полной тепла и радости знакомый голосок. – Вот этот дядя пожалел монетку для сироты добровольного, стрелами угрожал убить, словами презрения жег и колол.

– Ах ты упырье отродье, – прошипел гласень, оборачиваясь на голос. – Умри!

Фарнор ощутил, как собственное обмякшее тело сползает на мостовую. И порадовался, с трудом уговаривая себя не проваливаться в забытье: так славно, так невыносимо и мучительно наполняет его боль! До самых пальцев ног. Значит, он еще цел.

Краем глаза сотник видел, как гласень вскидывает руку и отпускает на волю звучание. Металлическое, опасное и неодолимое. И одновременно бессильное, опадающее хриплым кашлем.

– Простудился? – ехидно посочувствовал Орлис. – Еще бы! Так визжать на ледяном-то ветру! Кстати, дядечка, ты все время твердишь про упырей. Я решил тебя с одним познакомить. Он голодный – страсть. Кровушки свежей хочет испить. Фоэр, иди сюда. Этого можно и до смерти. Он ничего полезного не знает. И никому не нужен.

– Целиком, – жадно облизнулся вампир, скалясь и демонстрируя во всей красе клыки, выведенные в рабочее положение. – Не старый, в голосе. Вкусно.

Гласень закашлялся, давясь хрипотой и не находя возможности использовать голос, свое главное оружие, для обороны. Вид вампирьих клыков подействовал на Серебряного лучше, чем любое внушение. Вынудил забыть знакомое: знание о том, как опасна вампиру кровь людей. Сотник осторожно пошевелился, стараясь для начала перекатиться на бок, чтобы затем попробовать сесть, опираясь на стену. Серебряный зашелся хрипом и споткнулся, сел на мостовую, пополз назад, энергично отталкиваясь ногами и руками. Фоэр еще раз облизнулся и мягко ступил на два шага вперед.

– Я вхож во дворец высокого грифа севера, – сквозь кашель сообщил гласень. – Я убедил его начать раскол, знаю все нити заговора. Много знаю, о чадо Адалора! Меня нельзя убивать. Ради жалкой капли крови – нельзя, я еще многое могу!

– Не слушай его, – резко потребовал у мальчика Фоэр. – Он мой. Помнишь, гласень, как ты предлагал мне свою кровь там, на острове? Силой в горло вливал. Мне понравилось. Хочу еще! Какая капля? Да из тебя полный котел нацедить можно, если умеючи.

– Цел? – Орлис устроился рядом с сотником, обнимая того за плечи и делясь теплом.

Фарнор глубоко вздохнул, неспешно и с наслаждением впитывая тепло. Слабость еще сохранялась и гнала по телу дрожь. Страх – он только безумцам неведом. Фарнор себя не считал ни безумцем, ни сказочным героем, что практически одно и то же. И полагал совершенно справедливо, что несколько минут назад кое-как, со скрипом, впритирку, разминулся с ужасной судьбой. Теперь, стараясь отвлечься от неприятных мыслей, отметил, что наверняка к нему сейчас применена странная штука "магия". От ледяного яда голоса больше ничем не спасти столь быстро и полно.

Синие глаза мальчика уже расцвели бирюзой улыбки – опознал успех своего лечения! Подмигнул, предлагая включаться в игру.

– Неумный ты, дядька Фар, хоть и здоровенный, – капризно всхлипнул несносный ребенок. – Ну чего не согласился поболтать с ним? А вдруг бы мы припозднились? И вообще, ты что, не хочешь познакомиться с грифом? Я вот за всю жизнь ни одного не встречал и очень заинтересован в знакомстве.

– Могу устроить, – взвизгнул гласень, уворачиваясь от голодного, но почему-то не особенно расторопного вампира. – Все скажу, не губите. Проведу в личные покои.

– Наверняка врет. – Фоэр изловил добычу за ворот мантии и приподнял над мостовой на вытянутой руке, рассматривая с явным подозрением и шумно принюхиваясь. – Хотя пить его… Он чеснок жрал и пиво прихлебывал.

– Не любите чеснок? – хрипло понадеялся гласень. – Я много съел!

– Так и возникают суеверия, – глубокомысленно сообщил Орлис. – Идем, жадный дядя. Знакомь моего друга с грифом. И мы, так и быть, оставим тебя северянам. Ненадкушенного.

Сотник кое-как выпрямился. Потянулся, разминаясь и одолевая ноющую боль. Неловко и медленно заковылял по скользкой мостовой. Каждый камень норовил вывернуться из-под сапога, приплясывал под дрожащими от слабости ногами. Орлис помогал, насколько это посильно ребенку, ловил и направлял. Впереди шагал Фоэр, рослый, крепкий и спокойный. Под его сапогами мостовая, наверное, была иной. Ни разу не поскользнулся! Хотя временами гласень взвизгивал и пытался вывернуться из захвата. То ли наделся сбежать, то ли от ужаса шалел.

Неизменно ампари встряхивал его и направлял вперед, в очередную улочку, заботливо уточнив правильность выбранного пути. Пока, впрочем, специальные указания не требовались: само собой, предстояло подняться от нижнего торгового города к верхнему. Знать издавна селилась отдельно, в каменных особняках, окруженных парками, постройками для слуг, складами для запасов и имущества, конюшнями и кольцом высоких стен. Еще бы! В любом столичном особняке и казна немалая, и документы, которые посторонним видеть не следует. Да и безопасность самого грифа не может подвергаться сомнению.

Север Дарлы, это ведомо каждому человеку, составляют семь грифств. Самое ближнее, южными рубежами выходящее к Срединному каналу, – Рёссер. Оно не особенно велико и примечательно. Живет торговлей, мостит дороги, строит ладьи для движения по каналу и прибрежных плаваний. Севернее вдоль закатного берега тянется до самых льдов грифство Лосморр, славное своими рыбными промыслами. К нему примыкает Брогрим, суровый край, поставляющий наилучшую пушнину. К восходу от Брогрима, у гор, раскинулись земли Моррна с его каменоломнями и приисками. А за горами, наособицу от всех иных грифств, утроились три, относимые к исконным землям людей. И хотя в реестре пишутся они отдельными названиями и разделяются границами, куда чаще именуются просто Загорьем. Сколько ни борется эргриф с самоуправством местных властителей, а толку от той борьбы? Один шум. Указы принимают в столице. Оглашают во всю силу легких, для усиления эффекта сопровождая речь протяжным стонущим звуком медных литавр.

За горы не долетает ни эхо столь великого усердия, ни его смысл. Более трети земель Дарлы – там. На перевалах уже давно и основательно обустроены заставы, и даже гласени из столицы, приезжающие проповедовать в Загорье, спешат первым делом на поклон к управляющим грифа, желая подтвердить свое наилучшее расположение и убедиться в ответной доброжелательности. Само собой, сразу забывают про указ в отношении аориумов, про равенство и полноту власти маэстро и эргрифа… Далеко от перевала до столицы, слишком далеко.

Даже в столице три грифа Загорья отстроились единым замком. Не подворьем или особняком, а именно замком. Он стоит на скале, соединенный с городом хитрым подвесным мостом. Огромный, белокаменный, ничуть не похож на другие дома. Окна на северный манер узкие и высокие. Крыши острые, с большим уклоном скатов: словно и здесь однажды может выпасть столь привычный в Загорье снег выше роста конника, привставшего в седле.

Опять же, хотя грифов три, все знают и терпят тот факт, что правит на самом деле один, сажая на севере и возле утреннего берега Дарлы своих наместников. Иногда родичей, а порой, по слухам, всего лишь управляющих, отмеченных доверием. Живут в Загорье не то чтобы богато, но крепко и достаточно вольно. В памяти отца Фарнора сохранились сведения о походе полувековой давности. Тогда эргриф, воодушевленный победой над вампирами, решил усмирить заодно и собственных подданных из исконных земель. На перевалах он положил больше половины краснокожих тварей, которых в прежние дни водилось немало. И обнаружил, что значительная часть войска дальше пойдет лишь затем, чтобы присоединиться к силам грифа, поскольку происходит из этих земель.

Отец нынешнего грифа Загорья со свойственным жителям этого края своеобразным чувством юмора прислал грамоту эргрифу, бесславно вернувшемуся с перевала в столицу. В ней желал здоровья и подтверждал верность земель единому правителю. И даже предлагал принять своеобразную дань "победителю" – целый воз пустых, аккуратно сложенных, новеньких мешков. Впрочем, эргриф и сам знал, что вернулся ни с чем, и оскорбление стерпел. На том поход и завершился.

Когда бывший Серебряный, всхлипывая и жалуясь на судьбу, свернул на ровную мостовую, прямиком ведущую к подвесному мосту, никто не удивился. Разве что Фарнор возмущенно буркнул, дескать, не верит он, что гриф мог в чем-то сойтись с мерзким гласенем. Не таковы правители в исконных землях!

У подвесного моста необычную по виду группу гостей изучили со спокойным интересом. Гласеню кивнули, чуть брезгливо согласились признать право прохода, изучив перстень в его дрожащих руках. Выделили пять воинов в сопровождение и открыли ворота резного дуба, допуская на мост.

Орлис оживился, подбежал, погладил створки:

– Ух, как ловко сработано. А лак – чудо! Слоев двадцать, и как положен… Ни единого темного пятнышка!

– Ты что, в работе смыслишь? – заинтересовался воин, откатывая створку, упирающуюся двумя металлическими шипами в пару точно прорезанных скользких желобов.

– Ррын учил, – малопонятно пояснил Орлис. – Я вообще-то больше по наличникам. На окнах которые. Прочее пока не освоил.

– Тоже дело, – похвалил воин. – Иди, малец. По правую руку от главного двора стоит терем жены грифа. Там наилучшие по эту сторону гор наличники. Найдешь время – глянь, коль у нас в Загорье не бывал. А пока спеши: прочие-то гости уже далече отошли.


Орлис поблагодарил и побежал догонять изрядно удалившихся "гостей". Подвесной мост ему понравился не меньше, чем ворота. По нему могла свободно проехать карета, разминувшись с верховым, а под ногами десяти пеших мост даже не шевелился. Похвалив и это остроумное и прогрессивное сооружение, маленький эфрит с нехорошим прищуром обернулся к гласеню:

– Эй, злой дядька! А чего ты людям с луками не стал кричать, что упыри вокруг? Хоть вякнул бы, что ты в плену.

– Перестреляли бы всех, – сипло отозвался Серебряный. – Ума не приложу, как твои выходки еще терпят, роллово отродье.

– Ты как-то чудно про ум говоришь, дяденька, – не унялся пацан. – Он у тебя, выходит, что-то вроде примочки на лоб. Или на чирей. Приложил – и сработало. А не приложил, или, там, уксусом смочить запамятовал, так нет пользы.

– Белый, да за что мне это наказание? – искренне взмолился гласень, понурился и продолжил путь молча.

Повторно Серебряный показал перстень страже у ступеней главного дворца и замер, ожидая, пока слуга сообщит о прибывших и получит ответ, как с ними поступить. Фарнор присел на удобную деревянную скамью. Фоэр замер неподвижно, не убирая руку с плеча гласеня. А вот Орлис ждал высочайшего решения шумно. Успел познакомиться со всеми провожатыми и выяснить, что означает узор, вырезанный в камне парадной арки, как и когда работает фонтан на площади, какой породы кони у грифа – и так далее.

– Вас примут, – звонким голосом возвестил слуга, вернувшийся из дворца. – Оружие оставьте здесь. Повторяю наши правила: гласень напрямую к его милости обращаться не должен. Только через провожатого. Следуйте за мной.

– Ух ты! Интересные свечи, – обрадовался Орлис, юркнувший в двери первым. – Воск, да? Вообще, по-моему, следовало бы придать им витую форму. К узору стен больше пойдет. И подкрасить.

– По праздникам витые ставим, – отозвался пожилой слуга, провожающий гостей, не думая сердиться на шумного эфрита. – А красить… Так, почитай, всякий запах утомляет, если целый день его нюхать.

– Можно и без запаха сделать, – обнадежил Орлис. – Эх, Ррына бы сюда! Ему бы понравилось у вас. О, паркет! Воском натираете?

– Лисенок, мама учила тебя хорошим манерам? – вслух задумался Фоэр.

– Да, – односложно отозвался мальчик, тяжело вздыхая.

– Попробуй хоть что-то вспомнить из ее уроков. Если затруднительно, я уточню: грифа следует звать "ваша милость". Кланяться обязательно, и самое малое – в пояс. Смотреть…

– Его милость любит детей, – облегчил страдания Орлиса пожилой слуга. – Сюда пожалуйте. Далее по коридору, в открытые двери. Собственно, вас принимают только из-за мальчика. Негоже ночью детям по городу бродить.

– Только не проси у него монетку, – шепотом предупредил Фарнор.

Зала, избранная грифом для приема неожиданных гостей, оказалась невелика. Толстые ковры глушили звук шагов. Огромный камин шуршал прогоревшими углями, малиновыми с золотом. На низком столике источали ароматный медовый пар чашечки с взваром. Подле каждой был установлен небольшой табурет. Хозяин замка разместился в необъятном кресле, едва различимый в полумраке помещения. Выглядел он массивным и темным. Ни возраста, ни черт лица не разобрать. Свет исходил лишь из камина да от пары тусклых свечей, расположенных у самой входной двери. Стены терялись в тенях. За окнами рыжие факелы подсвечивали заснеженный парк. Орлис, забыв о приличиях и обещаниях, восторженно охнул, едва миновав порог:

– Стекло! Настоящее стекло, я думал, у вас нет такого… То есть, извините, ваша милость, доброй ночи. Имя мое Орлис.

– Верно мне сообщили, необычный ребенок. – Низкий голос грифа чуть дрогнул от едва сдерживаемой улыбки. – Садись. Когда бессонница донимает, полезно слушать внезапных гостей. Ты, гласень, верни перстень и больше не пытайся сюда пройти. С управляющим я побеседовал. Не любо нам твое дело и сам ты нам не по душе. Встань в уголке да помолчи. А вы кто будете, гости неурочные?

– Давай…те я сам расскажу, – оживился Орлис, устраиваясь на табурете и принюхиваясь к взвару.

– Эдакое чудовище белоголовое! – восхитился гриф. – Молви.

– Вот он – сотник светцов, Фарнором зовется. Самый наилучший человек из всех, что я встретил здесь. Душа у него добрая и умом не обижен… Хотя и попался на уловку гласеня. Тот пожелал поймать Фарнора на улице ночью и выведать у него силой, что происходит в столице. Потому что сам Серебряный в бегах, ни в храм ему дороги нет, ни куда-либо еще.

– Знаю, – усмехнулся гриф. – Фарнор… Занятного человека ко мне забросил случай. Хотел повидать тебя. Не думал, что это произойдет сегодня. Садись, сотник. Ты ведь родом из Загорья?

– Точно так, ваша милость. – Фарнор поклонился в пол. – Из Берзени.

– Хорошие места, – тихо отозвался гриф. – Исконные… А вот спутника твоего не могу ни к какой земле определить. По всему – северянин вроде, но держится чуждо, не наш он. И не с побережья.

– Так он вампир, только вы никому не говорите, – громким шепотом сообщил Орлис. – Имя его Фоэр.

– Доброй ночи, ваша милость, – приветствовал грифа ампари.

– Что же получается? – задумался гриф, заинтересованно выныривая из тени глубокого кресла. – Я обещал гласеню поддержку, коли заполучу вампира. И теперь – задолжал?

– Вряд ли. Я привел гласеня, а не он меня, – усмехнулся Фоэр. – Зато он обещал поддержку сотнику. Твердил, что определит Фарнора вам в сыновья.

Гриф полуобернулся к камину, и Орлис, чье зрение и прежде различало куда больше деталей, чем глаза иных, рассмотрел повелителя. Совсем не старого, вряд ли перешагнувшего пятый десяток зим. Действительно рослого и тяжелого, но не рыхлого. С жестким и неожиданно сухим лицом. С цепким и властным взглядом светло-серых глаз. Портила внешность грифа, пожалуй, лишь усталость, накопившаяся морщинками в уголках покрасневших глаз, отметившая кожу бледностью, заложившая излишне резкие складки у губ.

Из полумрака за креслом беззвучно вынырнул страж. Склонился к повелителю, реагируя на незначительный поворот головы. Выслушал тихие слова и кивнул.

Гласень хрипло закашлялся и попытался что-то сказать, но не смог. Фарнор догадался: снова пробовал воспользоваться звучанием и ощутил свое бессилие. Не иначе помешала магия, задействованная Орлисом. Страж прошел через зал и крепкой рукой развернул гласения к дверям, не произнося ни слова.

– Поосторожнее с ним, – молвил гриф, явно переживая за своих людей.

– Горло у бедняжки болит, – мстительно посочувствовал Орлис. – Пожизненно. Как попробует гадости говорить, так и подавится.

– Полезный недуг, – одобрил гриф, чуть шевельнув рукой.

Из тени (как подозревали теперь все – густозаселенной) выбрался слуга и поставил здоровенную серебряную кружку на широкий подлокотник кресла, в специальную выемку. Повелитель откинулся на спинку кресла, прихватив теплое питье. Повозился, устраиваясь и отхлебывая. Щелкнул пальцами.

– Которую кипу дней ищу вампира, – довольно отметил он. – На общение с мразью этой пошел, когда про охоту Гармониума вызнал. И вот – не моими усилиями, а сбылось. Дело у меня имеется к вашему роду. Большое дело. Важное. Можно ли тебе его изложить?


Поддерживаемый двумя слугами, из коридора беззвучно и мягко вплыл, словно невесомый, витой подсвечник на дюжину толстых свечей. За ним последовал второй. Зал осветился, делая заметными стражей у стен. Воины поклонились своему господину и вышли. Фарнор удивленно сообразил: а ведь они все это время стерегли исключительно гласеня! Словно вампир, живой и без оков, вполне даже безопасен.

– Совсем серьезное дело? – сморщил нос Орлис.

– Окончательно, – кивнул гриф.

– Тогда лучше бы говорить сразу с лордом, – сказал Фоэр, задумчиво поглаживая свою подвеску с жемчужиной. – Лис, можно связаться с кем-то через твою магию?

– Ты уже этим занят, – заверил эфрит. – Жди ответа, раз потревожил виф.

– Кого?

– Виф, эту подвесочку, – пояснил мальчик. – Ты отослал сообщение. Его рассматривают. Если дежурит сейчас Нора, как и часом раньше, нам повезло. Она очень решительная. Растолкает капитана, вдвоем найдут Арху, он, полагаю, все там же. И…

– Никогда не видел столь взрослого разума в столь юном теле, – вмешался в разговор гриф. – Ты кто, странное чадо?

– Гость, – пожал плечами Орлис. – Вы не удивляйтесь, сейчас еще один вампир появится. Вот туточки. Они сами так не умеют, это магия.

– Ну да, – весело отозвался гриф. – Что в городе творится, мне ведомо. После явления в храме самого пресветлого Адалора, на диво речистого и чуть ли не во плоти, я уже ничему не удивляюсь. Зато мне интересно. Полагаю, перемены пойдут нам на пользу. Хотя, если соединятся твоя магия и звучание гласеня, да в плохих руках… Впрочем, с чего это я заранее расстроился?

В точке на ковре, указанной пальцем невежливого Орлиса, появилась небольшая область нерезкости. Эдакое странное неудобство для глаз, требующее сморгнуть, исправляя себя. Когда глаза исполнили каприз сознания, Арха уже был в зале. Он торопливо одергивал совершенно не подходящую к случаю легкую летнюю рубашку. Бросил бесполезное занятие, огляделся, поклонился грифу и кивнул Фоэру.

– Если тайная служба эргрифа узнает, как теперь умеют перемещаться вампиры, она не выдержит столь страшного известия, – рассмеялся гриф. – Это вас, полагаю, увел в лучший мир Белый? Если так, то ваше имя действительно Арха. Как мне помнится, оно родовое для семьи Данга. Весьма интересно. Рад, что вы не задержались у Адалора излишне долго.

– Не думал, что кто-то еще хранит знания о нас здесь, в мире людей, – поклонился лорд. – Вы правы, ваша милость Варза Гридим, свет рода Сарычей, имя мое Арха Эрр Данга.

– Садитесь и слушайте, лорд, – кивнул гриф. – Дело важное. Но смысл его умещается в немногих словах. Мы хотели бы вернуть вас. Хотя бы в Загорье. Я не желаю полного раскола страны, но я готов пойти на многое, чтобы обрести утраченное. Мальчик удивил меня, опознав стекло. Он понимает, что это за материал. А мы уже начинаем забывать… И секрет стекла, и тайну лечения травами, и про иные наши общие дела.

– Не ожидал, – честно признался Арха. – Но готов признать – с Загорьем у нас и прежде не было особых… проблем. Вернуться хотят многие, мы ведь помним этот берег. Но уходить во второй раз будет еще труднее и больнее. Насколько серьезно и долгосрочно ваше намерение?

– Настолько, насколько такое возможно для людей, – вздохнул гриф. – Мой отец желал того же. Дед, как вы, возможно, знаете, отказался предоставить дружину для давней войны. Я желаю вас вернуть еще сильнее. Мне пришлось понять, как больно оказаться беспомощным. Есть старые записи, но нет более вас, создавших знание. И слова мертвы, их смысл ускользает от нас. Взимает плату за глупую гордыню и алчность. Мой сын погиб. Во время охоты конь сломал ногу, юноша упал. Ваши лекари вернули бы его к жизни… Теперь умирает моя жена, так и не разродившись вторым ребенком. Я не вижу смысла ловить вампиров, объявлять их кровопийцами и держать для личной пользы в башнях, как делали раньше. Мы губим вас, а затем гибнем сами. Да еще эти демоны! Насколько я знаю, дело плохо. Как вы…

– Ваша жена здесь? – Орлис, морщась от собственной вопиющей невежливости, перебил грифа.

– Да. Но, полагаю, ей уже ни один ампари не поможет, – сухо заметил гриф. – Собственно, я сижу и жду. Возле нее сейчас лекари, меня прогнали.

– Нора, прыгай сюда! – решительно потребовал у потолка Орлис. – Срочно! Я не шучу.

Гриф заинтересованно рассмотрел потолок. Не заметил в нем никаких перемен и перевел взгляд на гостя. Тот виновато дернул плечом:

– Сейчас она разыщет дядю Лоэля – и сразу к нам.

– Не думал, что в мой замок так просто проникнуть, – вздохнул гриф и обернулся на осторожный одиночный стук в створку двери: – Что, еще гости?

– У ворот, ваша милость. – Уже знакомый Орлису пожилой слуга слегка наклонил голову вместо того чтобы согнуться в предписанном правилами поясном поклоне, и возмущенно развел руками: – Вы уж простите старика, но не замок у нас, а прямо придорожный трактир. Стучат, шумят. Теперь вот зрец пожаловал, да еще и гласень с ним. Требуют показать им ребенка этого вот. Переживают крепко, по всему видать.

– Зови, – разрешил гриф. – И устрой нам стол в большом каминном зале. А то еще кто заявится, локтями начнем пихаться. Ага, вот пожалуйста – явилась!

– Доброй ночи, ваша… милость? – осторожно испробовала обращение Нора, торопливо отодвигаясь от каминной решетки, возле которой возникла.

– Храни нас Белый, – охнул слуга и торопливо удалился, бормоча невнятно, но сердито: – Шастают, дел им иных нет… Сон нейдет к господину, беда в доме, а они и рады… Небось все как есть нелюди, роллово отродье… Мало того что беззаконное, дак еще и невежливое.

– …никакого запаса сил не хватит, если так расходовать, – Лоэль закончил начатую в ином месте фразу, кое-как удержавшись от падения в камин. – Ваша милость, рад знакомству, мое имя Лоэль-а-Тэи. Очень далеко от ваших земель моя мама считается королевой – это звание равно грифскому. Полагаю, такое обстоятельство частично извиняет мое безобразное по форме и внезапности вторжение. Кого лечим?

– Благодарю за попытку помочь, – склонил голову гриф. – Но мою жену уже готовят к встрече с Белым. Впрочем, вас проводят, хоть я и не верю в лучшее. Сам бы сидел там, но Берна без сознания уже два дня и дыхание мы определяем лишь по потеющему зеркалу.

– Жбрых на улице, дядя Элло, – сообщил Орлис.

– Будет весьма кстати, – довольно отметила Нора. – Мы пошли. Арха, если что, я тебя выдерну.

Гриф проводил задумчивым взглядом странных посетителей и обернулся к Архе. Уделил пару минут молчаливому созерцанию ампари в его истинном облике, столь странном и знакомом лишь по смутным и неточным описаниям в старинных свитках. Нахмурился, собираясь с мыслями.

– Мы и прежде обдумывали и рассматривали гарантии, но тогда помешала исполнить все по уму начавшаяся война и нелепая верность вассальному долгу. Войны больше нет. А долг… Мы пересмотрели условия соглашения о разделе власти с эргрифом. Сейчас они не столь жесткие. Итак, вот что я предлагаю. Первое время вы могли бы жить отдельно от нас, земли будут предоставлены. Охрану мы обеспечим. Со своей стороны мы нуждаемся в обучении и лечении. Это – самое малое. Полагаю, очень удобным был бы пост советника и наставника при грифе, предоставленный одному из ваших лордов. Это не будет предусматривать прямого вассалитета. Скорее союзничество. Нарушение подобного соглашения со стороны рода Сарычей крайне маловероятно, это вопрос чести. Вы обдумаете мои слова?

– Безусловно. Сперва я донесу их до остальных лордов, мы вместе оценим предложение. Думаю, много времени не потребуется. Пока мы располагаем возможностями гостей, родичей Орлиса, мы перемещаемся очень быстро.

– Гостей… – заинтересованно повторил гриф, глядя на мальчика. – Занятно.

В коридоре зазвучали шаги, под сводами высокого потолка галереи заметалось эхо голосов. Ёрра на ходу сетовал, что погода безобразная, он стар и слеп, а в городе возмутительно скользко! Да еще и темно – вот ведь некстати случаются ночи!

– Упырь на упыре, – возмутился Ёрра, возникая в дверях и с явным облегчением обводя залу подслеповатым взором. – Двое! Ох, зрю я, скоро станет больше, и намного! Что это за хмурость? Ваша милость пребывает в напрасной печали, уж поверьте старику. Все, что возможно, уладится, не травите сердце попусту.

– Ёрра, я тебе уста сомкну звучанием, если сам не уймешься, – возмутился Патрос. – Простите его, ваша милость. Он постоянно предрекает. Я всерьез опасаюсь, что дело кончится не изгнанием, а парой метких стрел в спину.

– Присаживайтесь. Как ни странно, еще есть места. Могу взять на себя полную защиту достойного зреца, – быстро среагировал гриф. – Вы на север не собираетесь, о Ёрра, прорицающий свет?

– Собираюсь, – оживился зрец. – А как же! Знаю я, ученик там меня ждет, сие неизбежно. Утром еще разок напутствую октаву криводушную – и уйду, обожженный их гневливой немилостью.

– С этой минуты вы под защитой рода Сарычей, – с самым довольным видом заверил гриф. – Если пожелаете совершить свой путь пешком, препятствий чинить не стану. Но карета последует за вами.

– Стар я уже, от удобства не откажусь, – со вздохом признался Ёрра.

Вездесущие слуги грифа подтащили к камину удобное кресло от стены, и зрец расположился в нем, улыбаясь сонно и благосклонно. Орлис сорвался с места, отнес Ёрре чашку с взваром и нахально устроился на подлокотнике. Патрос занял табурет Орлиса и с немалым удивлением изучил пестрое собрание гостей. Брови дрогнули особенно отчетливо, когда он увидел Арху:

– И вы здесь? Невероятная ночь. Леди сказала, что беспокоится за Фарнора и нашего малыша Лиса. Ёрра вскочил и помчался через город, как стосковавшаяся по охоте гончая. Но, увы, нас опередили решительно все.

– Зато ко мне на прием ты бы не попал еще дней пять, – сказал гриф. – Не до вас мне ныне. Семья моя гибнет, а тут склоки с выбором маэстро. Ты вроде к мантии примеряешься? Когда октава будет решать…

– Никогда, – хохотнул Ёрра, допив взвар. – В страхе они великом, нового явления Ролла боятся, коли решат не по правде. Я им растолковал, сколь опасен гнев богов. Завтра еще чуток пугану. И объявят они выбор по общей воле. Помните ли, что сие значит?

– Еще бы, – оживился гриф. – Давно такого не было, занятно. Для тебя поясню, малыш, – улыбнулся он Орлису. – Горожане станут на площади слушать проповеди троих обозначенных октавой гласеней. И чью примут, тот и возглавит Гармониум.

Гриф задумчиво глянул на Патроса, затем на Фарнора. Наклонился вперед и звучно поместил кружку на стол, давая знак слугам: емкость пуста. В коридоре засуетились, внесли блюда с угощением и новое питье.

– Не боишься шею свернуть? – прищурился гриф, глядя прямо на гласеня. – Я понял Ёрру. Он раскатывает златотканый коврик для тебя, печется о благе веры. Прочие же помнят о демонах и о войне. И не спешат принять власть, когда она слишком опасна.

– Если не справимся, не будет уже ни власти, ни самого Гармониума, – серьезно ответил Патрос. – Я искал с вами встречи не ради поддержки моих интересов. Хотел просить о помощи. Фарнор пока единственный, не считая сотника Дифра, кто понимает, что такое демоны и как все серьезно. Он воин, но сотней тут дела не решить. Гармониум – старая и дряхлая карета, не способная двигаться достаточно быстро. В одну связку дней не соберут дружину. Никто не сделает подобного. Про эргрифа я лучше помолчу.

– Да, там решают не связками дней, а многими кипами. Искал ты меня с правильной мыслью. Лорд Арха, ваши люди – то есть ампари, я верно говорю? – они предполагают отражать демонов?

– Конечно.

– Хорошо, – довольно кивнул гриф. – Замок у меня большой, посторонних тут нет… обычно. Заселяйтесь. И ваши воины, и сотник. Дружину я ему выделю. Сколь тяжкой будет война?

– Весной они не пойдут большими силами, – уверенно сообщил Арха. – К тому же у нас с вами, как ни странно звучат эти слова, объединяющие людей и ампари, теперь имеется союзник. Родичи Орлиса.

Гриф согласно кивнул, наблюдая, как мальчик собирает на узорную серебряную тарелку угощение со стола – для Ёрры. Снова устроился на подлокотнике кресла и принялся шептать в самое ухо зреца, заботливо поясняя, что принес. Кивает, режет, на вилку сам накалывает… И зрец, вопреки своему сложному характеру, охотно принимает опеку. Жмурится и капризничает, выбирая еду повкуснее.

Внимание к себе, быстро ставшее общим, Орлис заметил. И воспользовался им – как обычно, с самой непочтительной практичностью:

– А на севере Ролла тоже считают злом?

– Нет, – отозвался гриф. – С нашими зимами разве можно почитать врагом подателя урожая? Без его багряного света не вызреет хлеб. Опять же, – властитель хитро прищурился, – все смотрины, сговоры и сами свадьбы затеваются в роллово время. Летом любая девка вдвое краше выглядит. Мне ли не знать! Серебряный-то, недоумок, на то и рассчитывал. Одним из ранних детей думал тебя объявить, Фарнор. Все знают: женился гриф Варза поздно, уж третий десяток кип разворошил, а все девок высматривал, самую красивую избирал. Летом милуемся, а как пройдет роллово время да разум поостынет, так и берусь строить очередной терем. У нас ведь как? Или женись, или обеспечь всем. Теремов я возвел, почитай, целый поселок, если их в одно место свезти. Коров покупал что ни осень, лошадок…

– Интересная жизнь, – прогудел Ёрра. – Зрю я внятно: нет на тебя обиды у тех девиц.

– И не должно быть! Что ни вечер, под окнами собирались, проказницы, и хихикали, туда-сюда по двору бегали. До того доходило – в оконце шишки бросали, чтоб выглянул. Всяко случалось, – вздохнул гриф, грустно усмехнувшись, – пока Берну не заприметил. Она вдвое младше меня в ту зиму была, мать ее ни за что не соглашалась на сватовство…

– А разве можно грифу отказать? – сделал большие глаза Орлис.

– В грифа, как я помню, – усмехнулся Варза, оживляясь, – можно даже поленцем кинуть, и не раз. Но переупрямить вряд ли получится, коли я что решил. У нас говорят: ежели любовь в зиму не замерзла – она крепкая… Только я полагал, жена меня к Адалору проводит, а не я, старый, по ней убиваться стану.

Гриф снова нырнул в глубину кресла и смолк, вернувшись мыслями к своему горю. Как выяснилось – очень вовремя. По паркету галереи прошуршали торопливые шаги, в дверях появилась Нора, сосредоточенно кивнула присутствующим. Чуть дернула головой, отметив движение Архи, – помощь ампари не требуется. Прошла и села на последний свободный табурет:

– Когда ей в первый раз стало плохо? Два месяца назад… то есть почти что две охапки дней, или как их там?

– Я понял, – сухо кивнул гриф. – Точно так.

– Причину знаете?

– Сама она подозревала, что отравили, – тихо и нехотя вымолвил гриф, темнея лицом. – Почти сразу появился гласень, так все ловко одно к одному… выбора уже не осталось. Роду Сарычей еще больше оказался надобен вампир.

– Значит, в основном понимаете, – вздохнула Нора. – Служанка сыпала в питье отраву. Не ее вина, обманули женщину и заморочили голову. Голосом, у вас это умеют. Арха, займись, надо бы ее в трезвый ум вернуть.

– Лучше я, – мягко предложил Патрос. – Мне куда понятнее, что мог натворить гласень.

– Ребенка никак нельзя было спасти, – очень тихо и виновато выговорила Нора. – Собственно, его гибель и привела к нынешнему состоянию женщины. Обещать что-либо я не рискну. Мы мало знаем о вас, у нас нет опыта лечения здешних людей. Вы согласны отправить жену на некоторое время к нам? Хотя бы до утра.

– Моя Берна жива? – выразил слабую надежду гриф.

– Да, но сейчас она выглядит странно, – замялась Нора. – У вас так не лечат, и я в смятении, обычно мы сперва все проясняем, а позже начинаем действовать. Возможно, ваша вера или иные правила нами нарушены.

Гриф энергично отмахнулся от непонятных сомнений, поднялся из глубокого кресла, вынудив всех тоже встать, и оказался действительно очень рослым. Чуть кивнул, извиняясь перед присутствующими, и быстро покинул зал. По коридору гриф уже не шел, а бежал.

Вернулся он нескоро. Нора успела покушать и выпить две чашки взвара, заинтересованно рассмотреть вместе с Орлисом оконное стекло, а также обсудить с Архой непонятные остальным проблемы соединения и взаимного усиления акустических и магических воздействий.

Наконец его милость прошагал по коридору, уверенно и неспешно, как и подобает хозяину замка. Едва он появился в дверях, стало понятно: это совершенно другой человек. Того, кто сидел, прячась в тени кресла, страдал бессонницей и через силу выслушивал гостей, больше не существует.

– Мы с грифом Лоэлем обо всем договорились, – сообщил Варза. – Берна будет гостить в его тереме десять дней. Вы, ваша милость Нора, устраивайтесь-ка здесь, у меня. Гриф сказал, вы искусны в воинском деле. Еще он обещал прислать второго наставника, имя коего уже упоминал Орлис. А то и третьего… Время есть, люди у меня обученные, им только разъяснить новое, они переймут. Вы вместе подготовите дружину. Я покуда займусь своими делами. – Светлые глаза грифа полыхнули чистым холодом. – Не столь дикие мы на севере, чтобы не ведать, кто в столице ядами балуется. Эк обнаглели! Ежели храм за спиной, так я им и не опасен? Посмотрим.

– Занятное дело затеваешь, – нахмурился Ёрра. – Как чую, к пользе оно. Только не горячись.

– Добрым прослыть не стараюсь, – прищурился гриф. – Но как терема строить бросил, так и освоил главное правило жизни. Роллово безумие – оно лишь для девок годится. А большие дела требуют рассудительного покоя сознания. Эй, сотник! Отнеси-ка мое письмецо одному гласеню. Полагаю, жизнь он ценит и меру моему скудному терпению ведает. Передай на словах: или она будет здесь до полудня, или его голова украсит ворота замка. Коли исполнит, что требую, три дня дам ему, чтоб мог убраться с глаз моих.

– Сделаю, – поклонился Фарнор, принимая свернутый в трубку пергамент. Глянул на имя, указанное на его обороте, усмехнулся и заспешил к выходу.

Ёрра тоже поднялся, погладил Орлиса по пушистым светлым волосам. Смущенно признал: он согласен, чтобы мальчик проводил его и до храма, и, позже, до самых городских ворот. А летом с севера, как вернется, обязательно доставит наилучшего меда в сотах в подарок Лисенку. Патрос улыбнулся вслед странной паре, для которой безразлично, своды грифского дворца отражают эхо их голосов или стены самого бедного домика, и заспешил в покои слуг – разбираться с несчастной женщиной, невольно отравившей хозяйку. Заодно пообещал грифу создать звучание, снимающее посторонние воздействия в пределах замка.

В полдень на широком дружинном дворе переминались воины, с недоумением взирая на своих новых наставников. Сразу признать право так именоваться они могли лишь за одним – огромным мужчиной, густо заросшим рыжим волосом. Ррына сочли удивительно похожим на изображения Ролла и не менее опасным.

Но две женщины? Одна, по имени Нора, хотя бы не слишком мала ростом и выглядит крепкой, серьезной и решительной. Но вторая…

– Я рада, что мне разрешили как в старые добрые времена повышать боеготовность, – восхищенно вещала Кошка Ли, прохаживаясь по верхушкам кольев ограды. – Так, я выбираю себе людей первая, не спорьте! Мои будут в передовой группе, отвлекать и заманивать этих демонов. Ты, ты и ты. Мяу… ну не знаю, все неплохи. Ты.

– Слезай, – велел Ррын. – Хватит стращать народ своей дикостью.

– Не мешай, отсюда лучше видно, – отмахнулась Кошка, разворачиваясь и начиная обратный путь по забору. – Еще ты и ты. Вот вы, – Лэйли обвела пальчиком нескольких воинов, – я подумаю, но возможно, да. И вы – тоже. Всё.

– Я занимаюсь с лучниками, – коротко сообщила Нора. – Точнее, с теми, кто будет в защите, про оружие мы еще поговорим.

– Остальные мои, – безропотно согласился Ррын.

Отобранные Лэйли воины смущенно сбились в группу, бросая завистливые взгляды на более удачливых собратьев по оружию. Тех станет наставлять боец, а им каково? По-ученически кланяться малявке, которой едва ли больше семнадцати кип… Не иначе, тайная грифская дочка, вот и повезло выбиться в люди.

Когда Кошка Ли соскользнула с ограды и мягко подкралась к своим жертвам, несчастных ждал новый, заставивший побледнеть и затаить дыхание, ужас. Тонкие линии вертикальных зрачков странного существа не позволяли считать его, а точнее, ее, человеком!

– Меня зовут Кошка Ли, еще можно называть Лэйли. Демонов я сама не видела, – с сожалением вздохнула Кошка, – но знаю тех, кто воевал с ними. Для вас будет важнее всего скорость. Увернетесь – уцелеете и нанесете удар. Этому и стану учить. Сегодня перед вами сложная задача: попытаться увидеть меня. Стройтесь там, лицом к дальней стеночке, в сорока шагах от нее. Берите луки и стреляйте в Кошку Ли.

– Зачем? – нерешительно уточнил молоденький воин.

– Чтобы я смогла понять, кто самый нерасторопный и мне больше не нужен, – капризно сморщила нос Лэйли. – Двоих сегодня выгоню к Ррыну. Это самое меньшее, так и знайте.

– Так убьем же, с сорока-то шагов, – смутился второй воин.

– Вы? – Кошка от изумления сложилась в сидячее положение, вскочила, подпрыгнула – и вдруг оказалась прямо перед мужчиной. – Меня? Из паршивых луков?

Привстав на цыпочки, Лэйли оглядела своих учеников. Прищурилась и поманила пальцем самого младшего. Доверительным, но весьма громким шепотом сказала ему:

– Ты ведь из торговой семьи?

– Точно, – удивился парень.

– Еще бы! До сих пор пытаешься сообразить, что за камень у меня в браслете, – подмигнула с пониманием Кошка Ли. – Поясняю: бриллиант. Это алмаз в особой огранке. Цену ему назвать можешь?

– Затрудняюсь, – смутился парень. – Таких денег отродясь не видел. Грифу, может, и по карману. Пуд золота?

– Пусть будет пуд, – милостиво согласилась Кошка, рассматривая браслет. – Отдам тому, кто заденет хотя бы край одежды. Если два раза заденет – два камня, у меня их много. Вы на меня не обижайтесь, нечестно так дразнить вас – но ведь действует? Вижу, действует. Берите луки и стреляйте в Кошку Ли, жадные люди.

Воины заулыбались, довольные тем, что наставница не пытается давить строгостью, и уже подозревая, что браслета, столь богатого и заманчивого, им не получить…

В это самое время по подвесному мосту прокатилась на грифский двор карета со знаками храма на дверцах. Замерла, и сам Варза, ожидавший ее прибытия, сбежал по ступеням и с интересом открыл дверцу. Поклонился, весьма довольный закономерным итогом доставки письма, адресованного гласеню из высшей октавы.

Леди Аэри шагнула на ступени, охотно опершись на церемонно протянутую руку грифа. Откинула на плечи плотный капюшон, огляделась по сторонам.

– Сие чадо, принадлежащее семивратному храму, – звучно прогудел служитель, привстав на козлах кареты и развернув свиток с указом, – направляется для проживания в замок рода Сарычей. Гриф же обязуется сберечь тайну пребывания означенного лица и обеспечить его сохранность. Писано в день девятый из шестой связки семьсот двадцать восьмой кипы. Печать свою приложил лучедар Оргин, гласень высшей октавы.

– Передай ему, что время пошло, – хищно усмехнулся гриф. – И день двенадцатый, когда я вспомню о нем, весьма близок.

Служитель молча сел, кивнул кучеру, не решаясь взглянуть прямо на грифа, сложный норов которого был известен любому. Карета торопливо загромыхала по камням двора, очищенным от снега и льда просто идеально, и скоро скрылась в воротах у начала подвесного моста. Гриф еще раз церемонно поклонился женщине:

– Обед уже подан в зале синего бархатника. Моя жена любит цветочные названия, леди. Я смею надеяться, что еще смогу познакомить вас с Берной.

– Как вы устроили мой переезд? – улыбнулась Аэри. – Точнее, похищение. Умеете удивлять, ваша милость.

– Пустяки, – пожал плечами гриф. – В мире людей ничто не ново. Одна жизнь почти всегда без труда меняется на другую… Гласень Оргин еще молод, и поездка на юг показалась ему неплохим способом никогда не навещать подвалов этого замка. Идемте. Вы предпочитаете жить в тереме или во дворце? Терем почти что пустует. Я полагал, вы могли бы считать его своим. Если мои гарантии устроят лордов, вам потребуется жилье в столице. Не теперь, но времена меняются, а ампари живут долго.

– Вы говорите замечательно приятные слова, – еще мягче улыбнулась Аэри. – Терем так терем. А что значит "почти" пуст?

– О, я имею склонность к красивым загадкам, – хитро улыбнулся гриф. – Идемте, я вас провожу. Покажу вам тех, из-за кого говорю "почти"…

Аэри задумчиво кивнула, заново осматривая двор и пытаясь ощутить его иначе, как могут лишь ампари – кровью, родством, струнами души. Не получилось. В воздухе звенел веселый азарт боя, создаваемый неведомым, но могучим и неистощимо дурашливым существом. Пробиться сквозь подобное и опытной леди сразу не под силу. Тем более что рядом находятся и иные странные существа. Не люди и не ампари – родня Орлиса, не иначе… Аэри шла, мило улыбалась грифу и чувствовала себя до странности уютно и спокойно. Еще бы! Невероятно давно, много зим назад, до начала череды бессмысленных смертей дорогих и самых близких, она была молода и жила в Загорье. Ей было, странно подумать, не больше тридцати, детский возраст. А грифу, столь похожему на нынешнего, исполнилось сорок семь, когда состоялся примерно такой же визит – всего лишь в гости. Он звал ее дочкой и уговаривал с хитрой, едва уловимой подначкой выйти замуж за его сына. Да, человека, ну и что такого? Подумаешь, будут у внуков чуть длиноватые клычки…

– Я была знакома с грифом по имени Гордич, – задумчиво улыбнулась леди. – Давно… И сейчас чувствую себя странно, вы похожи на него, словно ожил иной человек. Не внешне даже, он был пониже и поплотнее. Мирное время, сытная пища, знаете ли. Но в нем странно сочеталось неколебимое спокойствие Адалора и дикое упрямство Ролла.

– Гордич Лагр? – восхищенно выдохнул гриф. – Он третий в нашей династии, леди. Приятно узнать, что я, далекий потомок, похож на основателя рода. Он не намекал вам, что очарован?

– Он звал меня дочкой, – вздохнула Аэри. – И был старше меня по возрасту почти вдвое. Бывает и так. Странно, вы не удивлены.

– Я гриф, – чуть поклонился Варза, гордый собой. – Мой удел – знать если не все, то очень многое. И уметь находить в еще неизвестном благо для Загорья. Вы, леди, весьма большое благо. Вряд ли я смогу звать вас дочкой, но остаться в иной памяти дядюшкой Варзой – постараюсь. Входите же и пригласите меня в гости.

– До чего я дожила, – вздохнула Аэри, пересекая порог терема и кланяясь грифу.

Слуга возник у дверей, принял у грифа длинную шубу из серебристого ориша, подхватил тонкий плащ леди и с поклоном удалился.

– Ведите меня в каминный зал, – подсказал гриф, наслаждаясь заранее продуманным планом, исполняемым столь гладко. – Отсюда по правую руку, хозяюшка.

– Запамятовала, – всплеснула руками леди, охотно, на удивление для самой себя, вступая в игру. – Старею, ваша милость, уж не сердитесь.

– Не смотрите на меня так, – взбодрился Варза. – Я давно не строил теремов, но ради вас, леди… Пока жена в отлучке, знаете ли…

Аэри негромко рассмеялась, осознавая, что намерения грифа – шутливые, а вот оценка ее внешности вполне настоящая. Приятно дважды. Пол широкого коридора, набранный из пригнанных без видимого зазора полированных дубовых досок, не пытался скрипнуть. Шаги звучали мягко и солидно. Двери комнат слева притягивали внимание – это ведь ее дом! В окнах справа стряхивали снег ветки деревьев, сквозь их редкую темную сетку была отчетливо видна все та же главная площадь перед дворцом.

Каминный зал приближался с каждым шагом, и было слышно, как в нем кто-то расставляет посуду, чуть позвякивая серебром тарелок и вилок. Леди едва не споткнулась, ощутив испуг. Бывает такое, поверишь в хорошее – и вдруг невесть что покажется… Гриф догнал, бережно обнял за плечи и почти силой втолкнул в зал.

– Ты выиграл, дядька Варза! – обрадовался Шарим, временно прекратив попытки впихнуть в камин все имеющиеся дрова, и восторженно добавил: – Ты ее добыл!

Аэри тихо охнула и чуть не упала. Посуду на столике со сладкими пирожками и взваром придирчиво переставляла Тойя. Тойя, которую она не видела уже полвека. И даже не надеялась увидеть в ближайшие зимы – ведь до другого берега моря ужасно, непоправимо далеко!

Глава 7

ВОИН СВЕТА

Патрос шагал по улицам ночного города и сердито хмурился. Да, он мечтал о сане Златоголосого… Давно, когда отзывался на иное, скользкое и чуждое имя и, кажется, еще вовсе не умел пользоваться ни голосом, ни разумом. Иначе задался бы вопросом: а к чему тут стремиться?

К полной невозможности незаметно выйти из храма? Ведь разве можно не обратить внимания на скромное сопровождение в полсотни светцов!

К необходимости навещать дворец и по полдня гнуть спину, угодливо шелестеть и доводить до ноющих судорог мышцы лица, не способные так долго сохранять фальшивую улыбку? А ведь придется сохранять и гораздо дольше, потому что добиться хотя бы малейшего толку от стряпчих его великолепия – дело многих связок дней.

Надо запретить себе вкушать пищу, не сверившись с мнением вифа, – благо он есть и всегда настороже! Потому что поредевшая вдвое высшая октава служителей возненавидела нового маэстро со всей страстью, на какую способны их угасшие мертвые души. То травить пробуют, то стрелков нанимают, то эргрифу жалуются и ждут кары… Вот уж глупо! Его великолепие с осени забился в дальние покои и не выбирается оттуда. Величайшая тайна столицы, как же! Эргриф, по сути, не в уме, до того дошел со своей подозрительностью. Впрочем, его можно понять. Девятнадцать грифств под рукой, а силы в той руке уже нет. Многие грифы догадываются, некоторые знают точно. Сковырнули бы правителя еще зимой, если бы не Варза. Пока он и его люди в столице, великолепие может не дрожать за свою жизнь. Хозяину Загорья худой мир нравится гораздо больше доброй ссоры. А вот в возможностях и силе Сарыча как раз никто не сомневается.

Патрос тяжело вздохнул и ускорил шаг. Сейчас хотя бы ночь – время относительной свободы. Можно пройтись и подумать. Само собой, весна уже распугала настоящий мрак, пепельно-розовый горизонт намекает на скорый восход Ролла. И все же город спит, утратив бдительность. Поэтому он и позволяет себе переодеваться в казарме сотни Дифра в форму светца и, часто срываясь на бег, миновать пустые улицы всего-то с пятеркой доверенных стражей. Куда бежит? От храма до замка грифа, куда же еще… Все наемные убийцы города уже выучили маршрут. Если остался хоть один в здравом уме, на свободе и здесь, в столице… Большая часть давно пишет признания в грифских подвалах. Меньшая – изнемогает и завидует им. На изловленных собственноручно наемниках, презрительно именуемых мышами, Кошка Ли тренирует воинов.

Вот и дубовые ворота. Дюжина северных воинов, не задавая вопросов, расступилась, двое уже отомкнули калитку. Не иначе, по шагам узнают. После занятий со странными родичами Орлиса это неудивительно. Видят стражи теперь иначе, слышат иначе, двигаются иначе. И приветствуют – тоже. Самый молодой непочтительно подмигнул и ломающимся баском доверительно рыкнул "мяу", чем полностью определил свою принадлежность к ученикам бесподобной Кошки Ли…

– Его милость гостит у леди Эрр Эллог, – тихо сообщил страж у внутренних врат, когда Патрос миновал мост.

– Как обычно, – улыбнулся гласень.

– Да, ваше сиятельство, – отозвался страж. – В сумерках прибыли кони, приобретенные для лорда Шарима.

– Ах, кони, – рассмеялся Патрос, ощущая, как напряжение дня уходит. – Это серьезно.

Отослав в казармы светцов и отказавшись от местного сопровождения, Патрос неторопливо двинулся через главную площадь замка к терему. Уже два десятка дней он маэстро. И два десятка дней лишь здесь находит покой и отдых.

А как все вдохновенно начиналось, как он ждал дня проповеди!

Ёрра уехал, перепугав напоследок всю октаву до икоты, смешно вспомнить. И было отчего утратить покой. Зрец утром с мрачным сосредоточенным видом сообщил, что в первую ночь, когда Ролл проступит на горизонте, видимый отчетливо, в городе появятся демоны. Описал их, указал, что пострадают храм и дворец. Что для одного из властителей Дарлы ночь станет последней на этом свете. Слова впечатывались в сознание так, словно их выжигали каленым железом. Потому что зрец не преувеличивал и не стращал – он именно прозревал грядущее. Кто сомневался, из последних сил надеясь на лучшее, те заспешили коридорами, поднялись по витой лестнице в среднюю башню. Туда, где живет уже многие кипы дней единственный внемлец Дарлы. Глухой, почти одичавший безумец, умеющий порой разбирать далекое и скрытое от иных звучание струн грядущего.

В то утро внемлец метался и визжал, с пеной на серых губах хрипел: конец всему, рухнет храм и опустеют стены его, сгинет все привычное и знакомое, падет вера, иссякнет род эргрифа…

Ёрра уехал, не дождавшись распространения в узком кругу доверенных лиц краткой записи пророчеств безумца. Ему-то это к чему? Хитро усмехнулся, поймал сильными сухими пальцами руку Патроса, подошел вплотную и молвил едва слышно:

– За что люблю тебя, сам ведаешь. Не спросил ты, будешь ли избран, и верно сделал. Бредни пророческие, мои да внемлеца, трясущимися ручками записывать, а позже перебирать и потеть – дело для слабаков, у коих нет своего разумения. Я людские решения не зрю. Ты – гласень, твой удел – души греть, ковать и отделывать. Нет у меня для тебя советов. Сейчас твое время стать тем, кем назвался, вот и весь сказ. Не голос сделал леди Аэри той, кто нас в одну связку дней изменил, из детства неразумного вывел. И не голос решит выбор.

– А сказал – не дашь совета, – улыбнулся Патрос. – Спасибо. Ты возвращайся поскорее, старый упрямец. На душе у меня неспокойно.

– Вернусь, – кивнул Ёрра. – А только без меня вам и правда покоя не стоит ждать. Скажи леди, коли она сама еще не зрит: сюда они могут прийти, каким путем – не ведаю… Так и передай.

– Береги себя, – смущенно пожелал Патрос.

– Не иначе, уже мозги чем поважнее проводов старика Ёрры загрузил, – капризно возмутился зрец. – Чушь мелешь! Меня получше эргрифа хранят. Горных егерей выделил мне Варза. Умеет он для своих мест благо видеть. Ну, пойду. Некогда с тобой время терять да пустое расстройство будить в душе. Меня ученик где-то там у дороги ждет.

Зрец развернулся и зашагал прочь, широко и уверенно. Рядом вприпрыжку бежал Орлис и шептал Ёрре что-то важное про возможность общаться через виф и свою готовность ехать с ним, даже вопреки маминым запретам… У порога храма Ёрра остановился и рявкнул, не заботясь о том, сколь многие уши разберут его слова:

– Вы, гласени, дурнее тягловых быков! В ярмо по доброй воле впрягаетесь с превеликим радением, да еще дракой решаете, кому везти воз. А тащить его, хоть и позолоченный, так и знай, все одно – пот и кровь, сбитые ноги и попорченная шкура. Нет, коли нет ума рожденного, так и силком не всучить его.

С тем и отбыл, верный себе, непостижимый. То ли блажит, то ли зрит, то ли просто забавляется.

К полудню на площади перед семивратным храмом уже зачитывали волю октавы, скрепленную печатями всех входящих в ее состав служителей, пребывающих в столице. Состояла воля в том, что маэстро будет определен на следующий день выбором общего гласа города, как и желал Ёрра. Указывались имена трех гласеней, коим предстояло проповедовать. Патрос усмехнулся: как он и предполагал, его имя назвали последним. Октаве хотелось тем самым под корень извести возможность избрания неугодного.

Давно известно: звучание, полностью поглощающее собственные мысли и чувства людей, действует слабее при повторном использовании, а уж примененное третий раз подряд у многих вызывает лишь головную боль и тяжелое, подобное похмелью, раздражение. Вдобавок создать истинное звучание, не имея хотя бы два-три дня на подготовку, нельзя. Если, само собой, не учиться владению голосом у леди Аэри, не развивать дар, впитывая опыт куда более древней и мудрой расы…

Первым – в полдень, в лучшее для воззвания время – пел нынешний глава октавы. Он выбрал для проповеди мантию, весьма похожую на одеяние маэстро. В голосе его звучали тонкие тона обольщения людских умов. И наиболее надежные струны душ отзывались на звучание. Не самые высокие, обозначаемые ампари светлыми цветами вдохновения, доброты и надежды, а куда более простые и грубые, но близкие толпе. Был там и слепой исступленный восторг, и сладость безнаказанности, и обещание осуществления мести врагам…

Вторым пел ничем не примечательный, по мнению Патроса, служитель. Его единственным сильным качеством была способность на краткое время довести толпу до безумия. И поставили имя в список, как полагал гласень, просто для его удлинения. И еще потому, что после опустошающего душу звучания бессмысленно проповедовать. Как, собственно, и предсказал Ёрра.

Патрос неспешно взобрался по ступеням на возвышение. Отчетливо до головокружения он увидел людей, собравшихся на площади, всех сразу. Взгляды их с нетрезво расширенными зрачками еще притягивал помост, но слух уже не воспринимал и тени звучания. Завершившие проповеди два претендента сидели в креслах на ступень ниже основного помоста, довольно усмехаясь и маскируя торжество под благосклонные улыбки ободрения.

Пришлось поклониться, благодаря за столь теплое отношение. И, наплевав на все каноны окончательно, – на месте-то, принародно, не казнят – делать то, что он считал правильным.

Сколько раз в прежней жизни Нагиал видел себя на помосте, в фокусе внимания толпы, предвкушал полноту владения ее темной и могучей силой отрешенной бессознательности! Сколько раз он оттачивал каждый звук, каждый переход, каждую паузу. Зря… Тот самовлюбленный гласень не стоил мантии маэстро. И не получил бы ее. Потому что искал лишь славы для себя, власти – для себя. И золота, как же без него! Мечтал прийти одетым в драгоценное шитье, уже заранее в наряде победителя.

А вышел в дорожном камзоле, с трудом отличимый от любого из стоящих на площади ремесленников. И не по умыслу – просто не успел переодеться, октава расстаралась, завалив его нудными и утомительными делами.

– Пение старших служителей было безупречно, – негромко молвил Патрос. – Не так ли?

"Старшие" дружно позеленели и замерли в своих креслах. Они, само собой, читали в древних летописях, что некоторые служители могли сочетать полное звучание не с пением, а с обычной речью. Но полагали подобные высказывания глупыми и безосновательными. Более того, не соответствующими принятому канону.

Слова упали в толпу и прокатились от первых рядов к самым дальним волной вздохов и движения. Люди очнулись, стряхнули влияние голосов, стали озираться и обмениваться мнениями. Толпа, столь умело созданная, распалась на множество отдельных сознаний. Утомленных, пресыщенных зрелищем, но свободных. Вопрос постепенно заинтересовал горожан, и по рядам зашелестело его обсуждение. Сходились на том, что первый гласень посолиднее, а второй слишком уж кричал. Третий же – вовсе чудной, даже одет не по чину.

– Забористо пели!

Патрос, как и многие на площади, перевел взгляд на решительного и шумного заявителя общего мнения. Сказал ведь и правда громко. И звучно, поскольку не ощущал себя зажатым тисками чужих локтей.

Не постеснялся поделиться мнением один из купцов, сидящий на покатой крыше парадного крыльца торговой гильдии. Забрался он туда, на лучшее место, еще затемно – прикинул гласень. И устроился в компании своих приятелей, на теплых меховых зипунах, при корзине с припасами. Сытый, снаружи согретый светом Адалора, а изнутри – крепкой смородиновой настойкой.

– И я, полагаю, даже не стану соперничать с их голосами, – еще мягче и доверительнее продолжил Патрос, пока толпа не переключилась на обсуждение купца.

Люди от удивления замолчали и теперь все смотрели на странного гласеня.

Он оказался по-настоящему в фокусе их внимания, хотя больше не использовал звучание.

– Очень давно храм был создан, чтобы вы могли прийти в него со своими вопросами, – сказал Патрос, – и получить у зрецов настоящие ответы, если готовы были их услышать. Гласени тоже разговаривали с вами, донося волю богов. Выясняли меру вашей веры. Глубину ваших бед. Стараясь смягчить их, обращаясь к высшим силам. Прежде мы пели для богов. А перед людьми проповедовали простыми словами. Сегодня вы получили право решить, как будет все происходить впредь. И чего же от храма хотите вы. Если пения, дарующего краткое наслаждение, то выбор ясен и уже сделан. Но если общения и помощи, то, возможно, вам еще есть над чем подумать. А я пока расскажу вам, о чем задумался сам, путешествуя на юг.

– Там разводят коней, я торговал одного… – Купец хлебнул еще смородиновки и размяк.

Приятели ловко уняли его говорливость, проснувшуюся не ко времени, покаянно смяли шапки и закивали, ожидая продолжения необычной проповеди.

– Я подумал о том, сколь многое во взглядах и нравах людей зависит от края, где они живут. Для уроженцев грифств Даннар и Эренойм чернота и коварство Ролла неоспоримы. Ибо жар лета палит урожай, сушит реки и озера, превращает плодородные поля в сыпучий мертвый песок…

В толпе зашевелились, вспоминая рассказы приезжих с юга: так и есть, злоба Ролла донимает их земли превыше прочих. Нет ему, коварному, укорота и узды на юге.

– Северяне же из Брогрима почитают Ролла подателем жизни, что бы ни пели мы, гласени, о его черном гневе. Ибо белый Адалор холоден в краю снегов и не желает растопить там льда даже в середине лета. Загорье не меньше благоволит Багровому. Зовет красным солнышком и огнем любви.

Толпа заворочалась сонно и медленно, удивленная столь странным противоречием, о котором все в общем-то знали, но старались гнать от себя мысли, неугодные богам и их служителям.

Патрос снова чуть помолчал, давая размышлениям отстояться, и заговорил о братьях, о разуме и рачительности Белого, темном яростном характере Багрового. О спорах их, порождающих зимние стужи и летние пожары. О той хрупкой гармонии, которую и следует поддерживать в своей душе и в жизни всего людского рода. Слушали его все более сосредоточенно. Пение двух гласеней отрешило людей от повседневных забот и настроило на готовность внимать чему-то новому. И третий, удивительное и небывалое дело, дал это новое! Не силком впихнул в голову, не пробубнил заунывно и тягостно, а именно рассказал. Интересно, понятно, с душевным жаром, искренне.

Когда гласень смолк, люди на площади стояли, не шевелясь. Патрос перевел дыхание и чуть улыбнулся. Даже если он не обретет власть маэстро, мечту свою он уже исполнил. Хоть раз в жизни прочел настоящую проповедь, без звучания, лишающего возможности получить отклик и понять помыслы людей.

– Вот я и прочитал вам проповедь, как полагалось по старинному укладу, – отметил гласень. – А теперь, следуя ему же, воспою короткую хвалу, призывая внимание Адалора к вашему выбору. Ибо пришло время сделать его.

И выбор сделали… Прошло два десятка дней, и он, вымотанный до предела, снова спрашивает себя – чему он тогда, на площади, радовался? Посрамлению октавы или своему успеху? Куда умнее и правильнее описал Ёрра: после избрания весь Гармониум: и ярмо титула маэстро, и непосильный воз проблем храма – в его полном распоряжении…

Патрос пересек площадь и поднялся на крыльцо терема, нащупал в темноте цепочку и потянул пару раз. Колокольчик едва слышно звякнул за стеной, в комнатушке слуги, и тот немедленно возник в дверях. Обрадовался, пропустил в прихожую, суетливо помог снять сапоги и подал мягкие валеночки. Получил неизменное благословение и удалился, сияя ярче свечи. Сам маэстро с ним разговаривал, великая честь!

В каминном зале гостя встретили без почтения, и на том спасибо. Уже восемь дней Берна, загостившаяся у родичей Орлиса, хлопотала в своем замке, наводя порядок. Смотреть на грифа и его жену Патросу очень нравилось. Более яркого отражения идеи гармонии он не мог себе представить. Не схожи ни в чем – и отлично дополняют друг друга. Берна на голову с лишним ниже мужа, тоненькая, светлокожая и светловолосая. О политике в целом и конкретно об интересах Загорья знает лишь одно: ее гриф очень умный и во всем разберется, если его часто и вкусно кормить. И не допускать до мелких домашних дел. А мелкие дела – это все снабжение замка, наем слуг, общение с торговым людом Загорья, поддержание хороших отношений с семьями соседей-грифов и иной знати – и так далее.

Рослый Варза, как обычно, сидел у камина, рядом с Шаримом, и время от времени с гордостью поглядывал на жену. Как она ловко управляется по хозяйству, как умеет со всеми найти общий язык и сколь щедро сеет тепло неугасающей улыбки.

– А если бы я умерла? – ужасалась грифья, не забывая наполнять взваром чашку для маэстро. – Да дворец к лету зарос бы грязью! Можно сказать, у меня не было выхода!

– Впредь не уделю и мига своего времени домашним делам, – пообещал гриф. – Раз мое небрежение столь целительно, я буду в нем тверд. Птаха, да не суетись ты, сядь ко мне. Никак не привыкну, что у них лето. Ты загорела за эти дни! Похорошела.

– Только в тереме порядок, – сдалась Берна, улыбаясь похвале и послушно подсаживаясь поближе к мужу. – Аэри прекрасно ведет хозяйство, повезло нам с таким знакомством. Я не осталась в гостях и лишнего дня, боялась, ты совсем оголодаешь. Ты ведь не умеешь заботиться о себе! Вон, глянь на нашего маэстро: скоро щеки изнутри прокусит, так ввалились. Пойду распоряжусь принести ему похлебки.

Гриф согласно кивнул и проводил жену счастливым взглядом. Посерьезнел, обернулся к Патросу:

– Сколько раз тебе было сказано: не ходи по городу без охраны!

– Знал бы, во что ввязываюсь, – горестно отозвался гласень, – нипочем не полез бы в маэстро! А ведь я еще пока и не начинал воплощать задуманное. Как в песок вода, так и усилия мои бесследно истекают, унося время и разрушая надежды. Эргриф не принимает никого. И поддержки нам не будет. Я даже не смог убедить его гвардию отказаться от краснокожих, опасных и ненадежных при обороне от демонов.

– Поначалу все хотят быстрых перемен, – усмехнулся гриф. – Ты бы глянул на меня, когда я получил браслеты и цепь грифа из рук отца! Я твердил, что объединю земли и изведу всех злодеев. Прошло десять зим, пока хоть немного образумился. Если добро насаждать столь рьяно, как беремся с самого начала, почуяв власть, оно пострашнее зла становится. Не спеши.

– Да есть ли время, чтобы не торопить себя? – вздохнул Патрос и обернулся к Аэри: – Ты сегодня молчишь, а я привык к твоим советам.

– Я теперь хозяйственная и домовитая, – тихо рассмеялась леди. – Прости, у каждого свои мечты и свои беды. Этот терем – моя мечта. Сбывшаяся. Вот я и радуюсь, вопреки всему.

– Отвлекли нас без повода, – возмутилась Кошка Ли, сосредоточенно перебирая на столе разноцветные, ярко играющие бликами, камни. – Мы практиковались в магии поиска, между прочим. Но относительно времени… Ты прав, его нет. Лоэль, мой Раа и остальные, вы их не знаете, изыскали способ определять точно и на расстоянии то, что вы именуете благодатью Адалора.

Лэйли стала окончательно серьезной, и это выражение сосредоточенности на ее лице выглядело угрожающе незнакомым, предвещающим дурное. Гриф чуть подался вперед, по своему обыкновению: так он отмечал готовность слушать с полным вниманием. Кошка виновато дернула плечом и вздохнула:

– Число вам ничего не скажут, но если просто и коротко – здоровое состояние баланса сил мира соответствует серединке. Неопасны отклонения в две-три условных единицы. Более пяти – угроза прорыва, но нескорого. Десять было, когда Арха взялся заделывать дыру на острове.

– А сейчас? – сократил пояснения гриф.

– На Черном острове – шесть, – отозвалась Лэйли. – Давно уже и без перемен. Вэйль, вы ее не знаете, и Тиэса, наша королева, первыми додумались запустить процесс сбора данных по всему вашему миру. Мы потеряли слишком много времени, глупо исследуя один лишь остров…

– Где? – очень тихо спросил Патрос, подозревая ответ.

– Здесь, в столице, – подтвердила его худшие опасения Лэйли, – сегодня на закате было одиннадцать единиц. Рост идет быстро, но прорыва пока нет. Когда он сформируется, мы не знаем. Может, через три дня. Или через десять. Утром мы посадим в парке грузовой модуль и начнем собирать системы защиты. Магии у них не будет, это я вам обещаю. Доспех и оружие моих учеников уже обработаны чем следует.

– Мне нужно вернуться в храм, – решительно сообщил Патрос, поднимаясь из кресла и делая первые шаги к выходу из зала.

– Утром, – строго приказала Кошка.

Возразить гласень не успел. Он даже едва смог ощутить прикосновение тонких пальцев к шее. И рухнул в сон, которому невозможно сопротивляться. Лэйли помогла расслабленному телу опуститься на ковер мягко. Позвала слуг и велела уложить маэстро отдыхать в гостевой комнате. Мрачно и сосредоточенно обернулась к грифу. Берна уже стояла рядом с мужем, испуганно прижимая к груди принесенную для маэстро ложку…

– Фарнора я предупредила, он сейчас выводит из храма всех, кто послушается его слов. И пинками выгоняет непокорных. Патросу там появляться нельзя, мы не имеем права так глупо потерять его.

– То есть не через три дня, – сухо уточнил гриф.

– У нас от трех до десяти часов, но это самое большее, – кивнула Кошка. – Модуль уже в парке, защита готова. Мы опасаемся, что они полезут в храм или во дворец, если могут точно рассчитать зону высадки. Пока мы бессильны сказать что-либо наверняка, нет опыта и нет данных. Мы сознательно не используем магию и активное наблюдение, чтобы не привлекать излишнего внимания. Что бы вы о нас ни думали, мы не намерены воевать вместо вас. Это ваш мир. И вам его спасать. С нашей помощью.

– Именно наш, я был бы в бешенстве, отстрани вы от дела моих людей. Воины готовы?

– Отдыхают. Как только что-то прояснится, я подниму своих. Варза, я вас умоляю: не пытайтесь лично вмешиваться в это. Первую волну, я уверена, мы одолеем. Придут не демоны, а их слуги. Придут обустраивать здесь базу. Их вышвырнут через прорыв и забудут о вашем мире до середины лета, так мы полагаем.

– Вот тогда… – начал гриф.

– Да. Тогда станет очень плохо.

– Я поверил вам сразу, – задумчиво кивнул гриф, обнимая жену и усаживая себе на колени. – Не вижу причин для сомнений и ныне. Распоряжайтесь людьми. На сей раз я не дам Берне повода беспокоиться за меня. И пригляжу за Шаримом.

– Спасибо, – улыбнулась Кошка. – Я возмущена тем, что мой Лис из упрямства сбежал с Ёррой. Вопреки запрету! Но Шарим-то здесь, он взрослый и ответственный, и мы с Аэри велели ему вас защищать.

Шарим гордо кивнул. Да, по лицу видно: он прекрасно понимает, что получил не самое опасное задание. Но все же почетное… И вполне взрослое. Лэйли вернулась к столику и села на ковер, снова всматриваясь в камни. Повела над ними рукой, недовольно морща нос. Аэри зашептала на певучем наречии ампари. Несколькими минутами позже Кошка зашипела и резким движением смешала камни.

– Как я отвыкла от примитивной магии! – пожаловалась она. – Самый ненадежный и старый поиск – гадание на камнях… Единственное, что на сегодня не попало под запрет. Надежного результата не дает, но я рассмотрела достаточно, чтобы распорядиться будить людей. У нас час, Ёрра был прав. Без магии и приборов он указал время исключительно точно… Аэри, как ты его обучила?

– Никак, – задумчиво отозвалась ампари. – Это тайна рода людей. Мы всегда уважали их, помня о существовании подобных Ёрре. Удивительно ярких и талантливых, самозабвенно преданных делу. Мы умеем лишь видеть дар и будить, дальнейшее не в нашей власти. Я отдала ему все, что могла. Но прежде я учила многих. Они оставались глухи и к словам, и к силе крови. Я могу настраивать души, но не создавать их полноту из ничего. Ёрра был полон до встречи со мной.

Кошка Ли кивнула. Было заметно, что мысли ее уже принадлежат предстоящему бою. Зеленые глаза щурились, губы то и дело шептали имена учеников, составляя из воинов наиболее удачные группы. Само собой, все много раз проверено и отработано… но ждать еще час, да с характером Лэйли – невыносимо.

– Доспех пойди надень, – посоветовал гриф.

– Уже, – огорченно вздохнула Кошка Ли. Скинула с плеч объемный платок и покрутилась, демонстрируя защиту. – С вечера надела. Не могу я ждать. Засады – это ужасно, это не для меня. Хуже заготовки варенья, честное слово!

– Ненадежный доспех, – усомнился гриф. – На пергамент больно похож. И мал.

– Папина ковка, – возмутилась Лэйли. – Лучше не бывает. А заклинали его самым надежным старинным способом. Потом еще современными полезными всякостями дополнили. Ладно, пойду я. Присмотрю за своим людьми.

Аэри неохотно кивнула, подсела к камину и стала греть руки, восстанавливая душевный покой. Ей не позволили участвовать в боях и даже думать о чем-то подобном. Ее работа начнется позже, когда демонов оттеснят от мест прорывов и лорды станут восстанавливать баланс. Ампари сердито подтянула к себе брошенный на пол платок Кошки. Ей – запретили! И кто? Арха и Шарим. Сыновья, которым следовало бы не шуметь и не пытаться так бессовестно распоряжаться жизнью матери. Да ладно они, но Фоэр… его-то кто тянул за язык? Да, друг и хранитель Архи. А прежде – хранитель ее мужа. Да, знакомы уже зим сто… Но запрещать? Ей? И гриф туда же. Пришел, выслушал общий шум – и низким решительным голосом сообщил: она вообще-то пленница его замка! Следовательно, не способна восстать против воли Варзы. Он же позволения покидать терем не давал, вот и весь сказ.

– Мам, ты не расстраивайся, – утешил Шарим. – Подумай, как станет ругаться Патрос, когда проснется! Ему еще хуже досталось от Кошки Ли. В сон – и все дела.

– Слабый довод, – отмахнулась Аэри. – Ваша милость, хоть у оконца пленнице посидеть можно?

– Пошли, на парадном крыльце дворца нам приготовили места, – отозвался Варза. – Самому неуютно. Опять же, я жду гостей. Скоро грифы зашевелятся, узрят непорядок в городе, станут засылать гонцов, а то и сами прибудут.

Аэри кивнула и поспешила одеваться. Слуги уже приготовили теплые шубы, меховые сапожки, рукавицы. На улице не особенно холодно – весна. Снег, что ни день, плавится на камнях мостовой. И даже если ночами снова выпадает, мокрый и тяжелый, надолго не ложится. Сползает с крыш крупными охапками, истекает влагой, к полуночи застывающей скользкими ледяными дорожками.

Сегодня небо светлое, ни единого облачка нет. Но и прозрачности воздуха тоже нет. Висит неспокойная хмарь. Люди затворяют ставни и жалуются друг другу на промозглый сырой туман, пробирающий сквозь любую шубу злее зимней стужи. Леди Аэри видит и чувствует больше. Даже почти слышит, как хрустит туго натянутая ткань мира. Как одно за другим рвутся волокна, не способные больше удерживать целостность бытия. Как оно слоится и стонет.

Тяжело. Страшно. Неисправимо уже. И оттого – вдвойне горько.

– Мяу! – бодро прервала поток темных сомнений Кошка, гарцующей походкой выдвигаясь к середине площади и щурясь на своих бравых воинов, замерших в ровном строю. – Кто у нас герой?

– Запрещено геройствовать, – ехидно сообщили из задних рядов. – Все мы хладнокровные трусы, о неуловимая! Мы помним.

– Хорошо, – похвалила Лэйли. Еще раз осмотрела строй. – Сегодня у вас не бой. У вас тренировка. Да, мыши будут крупнее и опытнее привычных вам, но и вы уже не младенцы! От групп не отрываться. На провокации не отвечать. Преследования без поддержки не затевать. И учтите: кто не увернется и позволит себя убить, пусть мне на глаза больше не показывается! Выгоню к Ррыну.

– Нужны мне твои мелкие котята, – усмехнулся в бороду рыжий эльф, выводя своих учеников. – Комарики, и всего-то. Так, все готовы? И запомните: кто не совладает с собой, отдам Кошке. Она вас в одну связку дней до такой вот сушеной немочи заморит, недостижимой скорости требуя. Ваше дело – все ж сила. Они пусть прыгают и отвлекают, заманивают и смягчают опасные удары. А вы – рубите.

Лэйли встала на цыпочки и поцеловала своего огромного племянника в ухо, вынудив нагнуться. О родстве учителей люди знали. Но поверить в него даже не пытались. Как может эта взбалмошная девочка быть старше Ррына, столь обстоятельного и взрослого? Между тем, ходят слухи, намного старше! Не зря первой выбирала себе бойцов.

От дальних ворот по мосту застучали колеса кареты. Экипаж вкатился на площадь, сопровождавший его верхом Фарнор спешился и вежливо распахнул дверцу. Страдальчески скривился в ответ на прищур Лэйли. Еще бы! Привез гласеней.

Гриф все понял и включился в дело, зычным голосом приветствуя гостей и предлагая им почетные места подле своей милости. Одного взгляда на заполнивших площадь воинов служителям хватило, чтобы счесть любезность приказом. И не выражать резко и непочтительно своих впечатлений от вида двух мерзких вампиров, занимающих еще более почетные места.

От парка уже шли новые, аж пятеро, и гласени поспешили пристроиться на крыльце, подальше от столь многочисленных и опасных отродий Ролла – да еще при полном вооружении. И, страшно сказать, в сопровождении существ, до оторопи похожих на Ролла и Адалора.

Кем, кроме Багряного, может еще оказаться низкорослый, непомерно широкий боец с огромной секирой неизвестного тусклого металла? А лик Белого они еще не успели забыть со дня смерти прежнего маэстро!

Рахта чуть поклонился грифу, указал гному на его группу бойцов и повернулся к Кошке Ли:

– Я переживаю. Ты по плану отправляешься к храму, а мое место – во дворце… Как я согласился на подобную глупость?

– Это я согласилась. – Лэйли с победным видом сморщила нос. – Ты со мной не стал спорить по пустякам. Жбрыха приволок?

– Без него тут будто бы мало суеверий, – нахмурился эфрит. – Но я исполнил и этот каприз своей милой Ли. С ним ты будешь в полной безопасности. Барн, хватит прятаться, можно выходить.

Крупный мазв стек откуда-то сверху, со стены замка, беззвучным пятном мрака скользнул по площади, замер рядом с обожаемой Лэйли в позе, наиболее удобной для посадки на его загривок. Кошка Ли погладила густой мягкий мех, что-то прошептала в ухо жбрыха, чуть нагнувшись. Мех стал меняться, все больше напоминая темную шершавую броню. Хвост удлинился, оброс внушительными шипами, клыки тоже достигли устрашающих размеров. Лэйли погладила морду мазва, довольно поцокала ногтями по его новой, предназначенной для условий боя, шкуре. Помахала рукой, подзывая Фарнора:

– Садись. До утра он отвечает за твою жизнь. Ты управляешь всеми людьми, не спорь.

– Я не умею ездить на эдаком здоровенном форхе… или как его именовать? – смутился сотник.

– Барн его имя, он разумен и сам умеет не ронять седока. Не спорь с Кошкой Ли! Сказала бери – так поблагодари да исполняй. Без него тебе туго придется. По городу надо передвигаться быстро. Может, сперва ты понадобишься во дворце, а позже – в иных местах. Он очень резвый. Он вообще мой любимец. – Голос Лэйли смягчился за счет непривычных интонаций гордости и ласки. – Барн, малыш.

– Малыш? – поразился Фарнор.

– Ну, не особенно, – признала Кошка. – Да садись уже!

Рахта с явным огорчением – зря он рассчитывал повысить безопасность Кошки Ли – усмехнулся и кивнул, подтверждая решение жены. Положил руку на плечо пожилого ампари, уже вставшего рядом:

– Шагра, хоть ты пригляди за моей Лэйли. Или, в крайнем случае, позволь ей присматривать за тобой.

– Исполню, – поклонился ампари. – Леди Ли, вы беретесь оберегать последнего представителя рода Эрр? Это важно, я ведь еще не передал свои знания Шариму.

– Берусь, – благосклонно пообещала Кошка, выкручиваясь самым немыслимым образом, то есть выполняя разминку и грея мышцы. – А вот и Нора. Она всегда приходит точно вовремя. Значит, пора строить группы.

– Именно так, – подтвердил Шагра, глядя вдаль, на город. – Они уже близко. Я видел и ощущал их приход дважды. Остались считанные мгновения.

Ампари поднял руку и уверенно указал сперва на узкий штрих ничтожного темного облачка над шпилем храма, а затем на второй, похожий, – над дворцом.

Замок грифа стоял на скале, занимая главенствующую высоту, и с площади через открытые ворота город был виден очень хорошо. Дворец эргрифа белел вдали, на втором высоком холме. Храм серебрился чуть ниже, на самой границе торгового города. Предместья спускались вниз и терялись в дымке тумана, поглотившей почти всю городскую стену.

Выслушав предсказание зреца о сроке и месте прорыва, переданное Патросом, ни капитан Лоэль, ни иные эльфы не усомнились в важности и точности слов Ёрры. И потому, что доверяли странному дару зреца, и оттого, что видели в выборе места немало выгод для демонов. Если речь идет о захвате всей Дарлы, вполне логично начать его с уничтожения правителей людей. А может быть, и с целью получения власти, обретения сторонников и последователей.

Темные штрихи в розовато-сером небе расширились, налились чернотой. Земля под ногами дрогнула. От облаков через город покатилась кольцевая волна, подобная взрывной. В несколько мгновений достигла замка, колыхнула волосы воинов, дернула флаг на шпиле и ушла вдаль. Низкий ревущий грохот остался. Он повис в мутном воздухе, наполненном подобными саже крупицами тьмы. Поле зрения сократилось до нескольких локтей. Воины в рядах едва различали соседей, невольно плотнее двигаясь друг к другу, смыкая плечи. Вместе проще пережить подобное.

Темный воздух казался негодным для дыхания, вязким и наполненным ледяным ужасом, черным отчаянием и тяжестью предрешенного поражения. Постепенно звук угас, задавленный страшной и окончательной тишиной… нарушенной ворчливым голосом Кошки. Само собой, на нее темные чудеса не произвели нужного впечатления. Зато первые же слова Лэйли вернули уверенность людям. Особенно воинам, знающим и уважающим свою наставницу.

– Ну, теперь я могу использовать магию, Раа?

– Подожди решения Лоэля, – попросил эфрит. – Ты ведь знаешь, он сейчас пытается отследить канал и оценить их возможности. Как только станет можно, я…

Виф на шее Кошки чуть дрогнул, передавая подтверждение, и та восторженно взвизгнула. В следующее мгновение все на площади уже могли видеть ее серебряные волосы, мягко и отчетливо сияющие в серости тоскливого колдовского тумана. Рядом вспыхнул белым силуэтом Рахта, поднял руки, развел их, ладонями отстраняя тьму, и в замок вернулась обычная ночь. Эфрит еще раз тревожно взглянул на жену. Обитатели мира Ами могли бы прекратить атаку демонов куда быстрее и безопаснее… Но это не их мир и они не имеют права решать за других. Допустимо лишь оказать запрошенную и понятную жителям Дарлы помощь, древний закон Рртыха Третьего "О невмешательстве" не оспаривается. Он давно доказал свою разумность. Люди и ампари должны сами отстаивать свою Дарлу. Мир, получивший имя по названию материка, который был заселен первым.

Рахта нахмурился, смахнул остатки тьмы чужой магии. Люди косились на эфрита и невольно улыбались, изгоняя остатки страха и сомнений из души: беловолосый воин слегка светится от накопленной магии. Мир Дарлы воистину слишком плотно ею напоен, трудно дозировать силу. И теперь, во мраке насланного демонами страха, еще труднее отказаться от родства с богами, столь зримого, воодушевляющего людей… Придушенно охнул один из гласеней, шепотом поминая Адалора и едва смея сидеть в присутствии самого Белого или его представителя. Но тут, разрушая все величие момента, со стороны терема донеслось куда более энергичное выражение по поводу Ролла: проснулся маэстро.

– Группы готовы, – негромко напомнила Нора, поправляя доспех. – Первые три на площади. Освобождайте место для следующей отправки.

– Береги мех, Кошка, – посоветовал жене Рахта.

Лэйли дернула плечом и развернулась к отряду.

Подмигнула воинам, предлагая подготовить оружие. И произнесла свое коронное "мяу", заменяющее без труда любые слова. В данном случае – весьма сложную энергомагическую формулу переноса группы в заданную точку. Отзвуки голоса Лэйли разнеслись уже по иной площади, куда большей, расположенной перед центральными вратами главного храма столицы. Кошка позволила себе истратить краткий миг на наблюдение за людьми. Все же в первый раз перемещаются, да и демонов видят впервые. Обещали не терять хладнокровия, но дать слово и сдержать его, как известно, – не одно и то же. И отряд невелик, всего-то полусотня. Три десятка воинов в тяжелой броне, дюжина ее "котят" и восемь стрелков в середине. Все сосредоточены и готовы, хорошо.

Кошка крутнулась на месте, не ограничивая себя в скорости движений и извлекая легкие клинки из ножен. Довольно отметила: она готова. Полностью, как и подобает воину. Папа Орильр был бы ею доволен сегодня. Демоны – самые гадкие враги из всех мыслимых. Они чуть не погубили маму! Они уничтожили в незапамятные времена Рртыха Первого, принца гномов. Конечно, нет прямых доказательств, что на Дарле из прорех мира появляются те самые демоны. Но подозрения имеются. Сегодня они будут подтверждены или опровергнуты.

Первый же взгляд на неведомых врагов избавил Лэйли от любых сомнений в их намерениях. Эти пришли не по ошибке и не с целью переговоров, не платить за старые долги или искать славы. В пустых темных зрачках – ни тени мысли. Только приказ пока отсутствующих здесь хозяев: убивать и сеять панику. Нет сомнений, и то и другое тварям по силам. Ростом каждый демон существенно более двух метров. Одет в плотную чешуйчатую броню сизо-стального цвета. Когти, спинные гребни и хвостовые шипы – мрачного зеленого оттенка. Задние лапы, неловко их называть ногами, длинные, с развернутыми назад коленями, наверняка позволяющими совершать внушительные прыжки. Короткие нижние лапки-руки растут из корпуса чуть выше пояса, они держат стрелковое оружие, похожее на арбалет. Длинные и мощные верхние руки вооружены для ближнего боя.

Лэйли не стала тратить время на изучение состояния храма. Лишь отметила: пострадал, и, кажется, изрядно. Пересчитала демонов, выбравшихся на площадь через провал обрушенных врат. Два десятка. Больше, нежели предполагалось. Шагающий во втором ряду, чуть менее рослый, чем прочие, зато окрашенный куда ярче и разнообразнее, зарычал и поднял лапу, целя в людей. Звук стал высоким, тон – требовательным. На морде проступило недоумение, первая отчетливо читаемая эмоция. Еще бы! Магия, которую попытался зачерпнуть демон, утекла из его сложенных щепотью когтей. А Кошка уже кралась, мягко шла вперед, настороженно щуря свои зеленые глаза и высматривая удобную щель в рядах передовой группы. Ей хотелось сразу убрать того, кого она мысленно назвала шаманом.

За спиной почти без звука рассыпались широким полукольцом воины в легком доспехе, создавая наилучшие условия для стрелков и не подпуская к ним врага. Пара серебристых зайчиков вспыхнула на броне демонов, отмечая успешную пристрелку. Нора учила не только использовать оружие, но и подбирать режим огня. Сначала обычная магия широкого спектра действия в сочетании с взрывным зарядом, потом, по указанию датчиков или совету спрятанного в ухо вифа, – иная комбинация.

Кошка скользнула, прижимаясь к мостовой, уходя от довольно быстрого движения клинка самого рослого демона. Срезала коленные сухожилия второму и метнулась вперед, отмечая сомнение в темных зрачках избранной жертвы. Ее движения этот враг уже не мог различить. Прекрасно, значит, есть предел и их скорости. Лэйли прыгнула, уходя от выстрела зажатого в коротких лапках оружия, перекатилась, оттолкнулась от коленного сгиба очередного верзилы – и взлетела вверх, на его широкие удобные плечи. Выбрала новую жертву, удовлетворенно отмечая, что обработанная и отточенная Рахтой сталь клинков безупречна. Да и метательные ножи вполне хороши, пусть даже несовременные, раскритикованные Норой. Сама заклинала, и шаман не смог проглотить эту порцию магии, угодившей ему в горло.

Мертвый демон стал оседать, и Кошка метнулась вниз, под ноги его еще живому соседу. Позволила себе короткий взгляд на воинов. Отлично работают, все пока живы и почти все целы. Трое серьезно пострадавших не лезут в герои, честно убрались за заслон и там помогают друг другу, останавливают кровь и перетягивают раны. А еще Кошке очень понравилось, как работает Шагра. Она даже пообещала себе изучить странноватое оружие ампари, созданное специально для борьбы с низшими демонами. Эдакая помесь багра с алебардой. Удобно валить рослых, подсекая в движении. Удобно рубить и парировать. Правда, едва ли оружие годится для людей: им не хватит скорости.

Под клинком взвизгнула усиленная стальным панцирем броня. Подалась и распалась, пропуская косой удар, рвущий спину демона. Снова пришлось падать на мостовую и даже разочарованно шипеть. Говорил ей Раа: береги мех. Прядь серебряных волос осталась на камнях, снесенная почти под корень. Впрочем, почти…

Кошка выпрямилась и встряхнулась, изучая трех живых демонов, ее стараниями лишенных верхних лап, но вполне способных обеспечить ответы на очень и очень многие вопросы. Кто они, откуда пришли, на что горазды, когда подойдет подкрепление – и так далее.

Люди выстроились в полный боевой порядок двумя группами, подтянулись поближе. Шагра уже занимался ранами демонов, вязал им ноги и малые верхние лапы. В ухе проснулся виф, зашелестел далеким голосом мужа.

– Мяу, – предсказуемо отозвалась Кошка и оборвала контакт.

Вряд ли у него есть время слушать длинные пояснения. Главное – сам цел и уверен в том же относительно нее. Сверху спланировал и замер над самой землей мальт. Трое эльфов приняли пленных, помогли подняться в корпус раненым – и снова взлетели.

Кошка оглядела своих людей:

– Теперь в храм. Четверо демонов скрылись с площади, насколько я успела заметить. Как вам известно, у храма семь врат. С нашей стороны сюда отправлено всего три группы – мы и еще две, по числу крупных улиц. Будем обследовать закоулки. Они еще здесь, я ощущаю. Их довольно много. Вперед и без героизма. Расслабляться нельзя, иначе верная гибель.


Примерно то же самое и в то же время говорил своим людям Рахта. Правда, во дворце поводов для самоуспокоения было куда меньше. Из храма усилиями маэстро еще пять дней назад был выведен приют для детей и стариков. Светцы тоже были размещены во внешних казармах, а гласени и иные служители ловко разосланы по делам, настоящим и выдуманным. Оставшихся немногих силой и волей Златоголосого перевез в замок Варзы сотник Фарнор.

Когда демоны вошли в храм, они не застали так практически никого.

Дворец исходно был заселен плотнее, имел большие размеры. Его стража и распорядители не услышали предупреждений и не вняли советам. Жизнь здесь текла беззаботно и привычно до самого последнего мгновения. Ночь – время, предназначенное распорядком знати не для сна… Два праздника шумели в малых дворцах родичей эргрифа. Темный парк наполняли шорохи шагов и томные вздохи "внезапных" встреч. Стряпчие разбирали накопившиеся за день прошения и иные бумаги, сжигая бессмысленные и откладывая в сторонку перспективные. Рассматривали подарки, присланные отчаявшимися просителями. Кухня работала вовсю, проклиная и благословляя непомерный аппетит знати, дающий выгодную работу, но не позволяющий ни мгновения отдохнуть…

Когда тьма, страх и грохот накрыли столицу, дворец был наполнен жизнью. Несколько десятков демонов появились на его главной площади. Некому оказалось сопротивляться отчаянию, страху и паническому безумию, насланным магией. Люди метались в липкой темноте, задыхаясь от собственного крика, не видя ничего и не находя выхода из ставшего явью кошмара. Стража стояла на постах, не понимая ровным счетом ничего и не имея внятных приказов. Кто догадался выпустить краснокожих? Вряд ли это когда-нибудь станет известно. Зато не вызывает сомнений: жутковатые существа немедленно освободились от власти укротителей-людей и признали над собой иных хозяев.

Несколько мгновений с момента нападения тьмы и до перемещения отрядов из замка грифа Загорья стали последними для очень и очень многих. Род эргрифа, как и предсказал безумный внемлец, иссяк. Четырем сотням воинов, разделенным на шесть отрядов, пришлось пробираться через развалины, шагать в буквальном смысле слова по трупам. И принимать бой с куда большим, чем в храме, числом демонов.

Фарнор много раз мысленно поблагодарил Лэйли за своего невероятного "коня". Он знал больше остальных, он успевал почти везде. Любые слова, сказанные седоком Барна, воспринимались с исключительным вниманием. Они ведь сопровождались улыбкой жбрыха…

Сотник, названный Ёррой "воином света", впервые использовал свое имя этой ночью, когда света стало действительно мало. Именем света, не принадлежащего единолично ни эргрифу, ни Гармониуму, он приказывал многим. Сперва страже дворца. К чести этих людей следует указать: постов они не покинули и, справившись с первым страхом, попытались организовать сопротивление. Но разве могут неподготовленные люди, не имеющие должного оружия и защиты, противостоять демонам? Увы, нет…

Многие выжили лишь потому, что демонов в первую очередь интересовала знать. Праздно проводящие время за столами, танцующие и отдыхающие в обществе хорошеньких женщин почти не имели шанса выжить. От стражи демоны лишь отмахивались, занимаясь основным делом.

Фарнор собрал уцелевших, приказал позаботиться о раненых и начать выводить в город еще живых обитателей дворца. Куда именно? Сотник указал на особняки трех грифов, расположенные ближе прочих к дворцу и хорошо охраняемые. И сам немедленно помчался туда, удивляясь скорости передвижения Барна. Вставший на его пути демон увернулся от стали клинка сотника, но не смог уклониться от короткого движения хвоста жбрыха, превратившего морду твари в сплошное месиво. Раненный демон зашелся визгом, а когти Барна уже цеплялись за стену дворца, отвесную и неприступную. Одолев ее в несколько длинных скачков, жбрых прыгнул вперед, в темный провал пустоты, изрядно впечатлив седока. Раскрыл тонкие перепонки крыльев и спланировал прямо на ворота нужного особняка, охрана которого не рискнула спорить с приказом, полученным от имени света Адалора столь впечатляющим способом…

Фарнор не слышал полного ответа, удовлетворившись торопливым кивком начальника караула. Жбрых уже спрыгнул во двор, заполз по дальней стене на крышу особняка, метнулся через ее конек и снова взлетел, изворачиваясь в прыжке, открывая перепонки крыльев и выбирая направление на второй особняк, у стены которого ревели два демона. Твари лезли по камням вверх, не стараясь даже уворачиваться от стрел, бессильных повредить их шкуры, покрытые толстой надежной броней, усиленные неведомой людям Дарлы магией.

Барн упал сверху на загривок более крупного, когти его передних лап с коротким хрустом промяли чешую у основания шеи демона. Фарнор на сей раз куда увереннее уклонился от удара второго врага и даже достал его, кончиком клинка срубая гибкий длинный хвост. Остальное довершили два выстрела из оружия, выданного эльфами. По виду – плотный браслет с острым выступом-прицелом, не более того. А по действию – получше любого арбалета, если вообще есть смысл сравнивать.

В этом особняке выслушали приказ и вовсе без возражений. Заторопились отпирать ворота и отдать распоряжения слугами готовить комнаты для пострадавших. А Барн уже бежал по улице, недовольно принюхиваясь и щелкая: опознал след демона, ушедшего творить беды в городе.

Фарнор распорядился с вечера, его светцы и люди из сотни Дифра обошли каждый дом. Предупредили хозяев: ночь будет сложная, необходимо запереть и заложить двери и ставни, укрыться как можно надежнее. Если дом не крепок и мал – уйти к соседям. И об этом тоже договаривались, показывая пергамент с печатью самого маэстро. В результате демонов, попавших в город, ждала неожиданная для них полнейшая тишина. Многие факелы угасли, оставленные без внимания столичной стражи. Ни одного человека на улочках, собаки и кошки – и те забились в свои убежища. Лошади переведены в крытые стойла. Сквозь плотно сомкнутые ставни не сочится даже слабый свет, привлекающий внимание к жителям домов. Чтобы посеять панику в таком городе, надо очень постараться. Для начала, как того и опасались весьма рассудительные эльфы, затеять пожар. Но центральная часть города выстроена из камня!

Видимо, демон, высланный вперед своими родичами, пришел к такому же выводу. Сотник заметил на нескольких добротных дверях следы его когтей, прорвавшие, как пергамент, цельные древесные плиты, усиленные медной оковкой. Демон бесился от ярости и не находил для нее применения, двигался все дальше, уходя в сторону нижних ремесленных окраин.

Сотник нахмурился: велика ли польза от него, даже в паре с Барном? И почему он решил, что демон впереди – одиночка? Как нелепо преследовать и сомневаться, когда есть чудо эльфов: возможность на расстоянии разговаривать с другими воинами! Фарнор погладил виф возле уха.

– Где ты находишься – определила, отслеживаю, – немедленно отозвался спокойный голос Риолы, знакомый сотнику. – Помощь требуется?

– Я полагаю, впереди демоны и они идут в нижний город.

– Принято. Следуй за ними. По твоему сигналу отправлю отряд в указанное место. Сейчас уточню, кто может к тебе переместиться.

Барн мягко стлался по мостовой, беззвучный, неразличимый в тенях домов. Когда у слияния двух улочек навстречу ему вырвался из тесноты городского лабиринта верховой гонец, спешился он мгновенно и не по своей воле: просто лошадь ни разу еще не встречала жбрыха! Воин не выпустил повод и вообще воспринял зрелище куда более хладнокровно. Кивнул, с облегчением опознавая знакомое лицо светца:

– Сотник? Я от лосморского грифа во дворец добираюсь. Что происходит?

– Во дворце бой, скакать туда бессмысленно, – быстро отозвался Фарнор. – Поезжай к Сарычу. Там и маэстро, и многие иные. Они знают, что происходит.

Барн понятливо метнулся к более широкой улице, ведущей вниз. И потому, что туда вел след, и из-за того, что дорога, пройденная одиноким конником, явно свободна от демонов. Впереди стал нарастать шум. Фарнор сообразил: именно там базарная площадь. Барн взбежал по стене на крыши и прыгнул, взлетая: он устал следовать кривизне сутулых скользких улочек.

Сверху сотник сразу углядел демонов. Они действительно выбрались на торговую площадь и, не найдя там людей, разрушили несколько скотных загонов. Мясо молодых быков в эту зиму пользовалось спросом у капризной знати. Держали крупных длиннорогих животных для продажи немалым стадом: как-никак столица, товар для знати всегда есть, и наилучший.

Сейчас взбесившиеся от ран и ужаса быки плотным потоком устремились в грязные узкие улочки ремесленной слободы. Под напором стада стонали и хрустели дощатые заборы. Демоны рычали, рвали поотставший скот. Фарнор сосчитал – пять тварей!

Барн стремительно скользил вниз, вытянувшись всем телом. У самой мостовой он ловко сложил и убрал перепонки, приземлился и замер неподвижно. Сотник погладил виф, оживляя связь:

– Их пять. Не самые крупные, пока все здесь, в одном месте.

– Иду, – прогудел в ухе незнакомый бас.


И сотник увидел гнома – во второй раз за эту ночь. Орлис, еще до своего самовольного отъезда на север, много раз рассказывал о бесподобном Рртыхе. Говорил взахлеб, явно повторяя мамины слова. Сам он гнома не знал – родился позже, когда Рртых и его народ уже остались в каком-то ином мире. Но маминым отношением к невысокому и обстоятельному существу, безмерно трудолюбивому и спокойному, проникся. А еще утверждал, что в бою гном преображается, обретая удивительную скорость и порывистость, странно сочетающиеся с силой. Сейчас Ррытх был именно таков. Он с бычьим упорством пер вперед, поигрывая тяжелой секирой, как иные играют малым кинжалом. С обеих сторон от гнома двигались ампари со своими странными алебардами. Позади замерли двое стрелков. Небольшой отряд. Демоны сперва не восприняли его всерьез.

От гнома попробовали отмахнуться с небрежностью, пропорциональной разнице в росте – более чем двукратной! Фарнор отметил, что он едва видит след движения секиры. И совершенно не может понять, как удается гному менять направление ее движения мгновенно, на полузамахе. Так, что одним ударом рубится и когтистая лапа, протянувшаяся сверху, и сухие мощные колени твари. Мгновением позже, когда сосед атаковавшего первым демона лишился руки, безногий рухнул на мостовую. И разница в росте больше не могла защитить его шею.

Барн мчался по площади, описывая широкую дугу и стараясь отрезать демонам путь к отступлению в слободу. Увидев жбрыха в жерле поглотившей стадо улицы, последний непострадавший демон изменил направление и попытался в несколько прыжков одолеть площадь, но стрелки уже освоились с его манерой движения и не оплошали.

– Еще понадобимся – зови, – коротко подвел итог боя Рртых ровным басом. – Пока же возвращаемся во дворец.

– Спасибо, – кивнул Фарнор.

И обернулся к слободе, с растущим беспокойством прикидывая, как же быть со стадом? Вот еще напасть.

У крепкого высокого забора его внимания дожидались десятка два работников мясного ряда. Поклонились с неподдельным уважением. Старший подошел поближе. Было видно: вперед его толкает любопытство, а удерживает – здравый смысл в виде темных, вымазанных в крови, длинных когтей Барна.

– Вы, что ли, сотником будете? – вопросил и сам себе ответил торговец. – Как эти рычать начали, мы и собрались. Хотели было погнать их, да вовремя опамятовались. Шутка ли, одним движением быку рог срубают… Плохи наши дела? Семьи у нас, светец.

– Не плохи, – обнадежил Фарнор. – В нижний город они не прошли и не пройдут. Семьи пусть по домам сидят, как велено, а вы бы скот собрали, а то натворит он бед похуже демонов.

– Это можно, – охотно кивнул скотник, довольный тем, что в бой не зовут и больших несчастий не предвещают. – Сделаем, не извольте беспокоиться. Животины у нас смирные, до дальних загонов пробегутся – и охолонут.

Фарнор кивнул и погладил тусклую броню на загривке Барна. Усмехнулся: ему бой куда понятнее, чем ловля быков. Каждый силен в своем деле, знакомом и привычном. Жбрых развернулся, в последний раз принюхался, убеждаясь, что врагов поблизости нет, и неспешно двинулся прочь, через площадь, ожидая приказа седока. Может, к дворцу бежать. А вдруг нет? Сотник вспомнил о третьем особняке грифов, указанном стражей дворца, но не получившем предупреждения. Поспешил туда, застал людей на улице, их вполне предсказуемо не желали впускать. Убедил и приказал. Потом заторопился к храму. И снова в торговый город и к дворцу…

Когда белый Адалор рассек лезвием своих лучей тело багрового ночного сумрака, осилил его, загнал в самые глубокие недра пещер и начал извечное восхождение к небесному трону, сотник поверил, что люди справились. Живых и свободно разгуливающих по городу демонов больше нет. Барн пришел к такому же выводу и стал меняться, возвращая шкуре мирный мягкий мех и пряча клыки.

Горожане, уверовав в победу дня и завершение ночных страхов, оттаскивали от окон и дверей сундуки и колоды, выглядывали на улицу. Здоровались друг с другом, опасливо озирались. Охали, рассмотрев на привычном месте храмового шпиля пустоту. Бледнели, глядя на разрушенные неведомой силой стены дворца. Кланялись светцам, вышедшим в город вместо привычной стражи. Спешили на крупные улицы. Потому что мгновенно разнесся слух – как раз сейчас на телегах вывозят туши демонов, напавших на город и поверженных.

Сотнику кланялись до земли, испуганно расступаясь и пропуская его немыслимого коня. Шептались, рассмотрев следы темной крови на одежде. Припоминали: его-то зрец и назвал воином света. Фарнор не слушал и не слышал. Усталость навалилась и гнула к холке Барна. А ведь рано еще отдыхать! Надо собрать людей и обеспечить охрану маэстро и ампари. Еще следует по всей форме доложить грифу, как прошла ночь, затем…

Рртых встретил сотника на углу улицы, ведущей к площади перед храмом. Встревоженные, суетливо снующие горожане огибали его невысокую кряжистую фигуру по дальней дуге, прижимаясь спинами к камням стен. А то и разворачивались, не рискуя пройти мимо. Еще бы: так и следует выглядеть Роллу. Ликом чужд, имеет красный волос и такой зычный бас – оторопь берет. Что порой начинает напевать, вовсе не понять, язык чужой, рычащий, дикий.

Довольно усмехнувшись в усы, Рртых погладил Барна по меху.

– Знаешь, как зовутся те, кто с гномами спорит? – обратился он к сотнику.

– Нет.

– Дураками они зовутся. Не полезное дело, потому как мы рассудительные и завсегда принимаем верные решения. Сейчас мое решение таково: поехали к Сарычу.

– Мне следует…

– Ты что, с гномом споришь? – поразился Рртых.

– Пробую, – рассмеялся сотник. – Наверное, зря. Потому именно тебя и послали разыскать нас с Барном?

– Послать меня не проще, чем переспорить, – лукаво сощурился гном. – Сам додумался. Ну, в путь. После боя следует мыться и отдыхать, а не спать в седле, доводя доспех до глубокой ржавчины, а себя – до смертельной усталости. Маэстро выйдет к людям в полдень. Не убегут от тебя дела. Дай-ка я заберусь на Барна.

Теперь, когда на жбрыхе ехали двое, улица перед ним пустела шагов за сорок. Только дозорные светцы не стремились прятаться. Опознавали знакомого сотника и уважительно приветствовали.

В очередной раз пришлось миновать рыночную площадь, раскланяться со скотниками, как раз изловившими последнего быка и завершившими ремонт загонов. Верхний город встретил настороженной тишиной и плотно прикрытыми ставнями. Только изредка вдали или поблизости нарушали тишину, высекали искры из камня подковы коней гонцов. И снова повисало полное отчаяния и страха молчание непонимания… Еще бы! Это простолюдинам можно радоваться – выжили. А благополучие и судьба знати не определились с наступлением рассвета. Для них пока тьма царит безраздельно. Нет даже малого намека: кто правит и чем это грозит, каков теперь закон. Цела ли страна, единая Дарла, оплот шаткого, но все же – мира…

У ворот замка Сарыча творилось невесть что. Гонцы, выстроившись в очередь, доказывали свое право первыми сообщить или получить вести, уверения в полном уважении и просто послания своих господ. Все они с боязливой завистью посторонились, пропуская жбрыха с седоками. Их-то никто не задержал. Наоборот, распахнули ворота и приветствовали с искренней радостью.

Сотник спешился на знакомой площади, поклонился маэстро, торопливо выбравшемуся на крыльцо поприветствовать его, и пошел туда, куда повели набежавшие слуги грифа, расторопные и настойчивые. Скоро отмытый и сытый Фарнор спал, твердо зная: в ближайшие часы он имеет на это полное право.

Глава 8

ПОСЛЕДНЯЯ ЧЕТВЕРТЬ ДУШИ

Холода завершаются в календаре ампари сезоном рамина кэ. В последнюю ночь его, перед наступлением весенней поры ноэма, "чаши огня", когда прорыв еще только формировался, привлекая всеобщее внимание, леди Аэри Эрр Эллог с удивлением наблюдала, как заполняют площадь перед дворцом грифа воины. И как они исчезают отряд за отрядом, едва в дело вмешиваются маги. И думала – не это самое большое чудо. Привыкнуть к мгновенному перемещению можно очень быстро. Освоить его исполнение сложнее, но и это, как заявила неугомонная Кошка Ли, всего лишь "дело техники".

Как понять и принять иное изменение, на которое она не рассчитывала? Да что там, никто не надеялся, и уже давно! Ее сын в истинном облике, златокожий, ушел вместе с людьми. Он двигался в первом ряду, рядом с Рахтой. В спину ему смотрели люди того же отряда. Вооруженные люди! И ни один не считал, что это спина врага, отродья, гнусной твари, вампира – так они привыкли звать ампари. А сотник Дифр, отправляясь во дворец со следующей группой, выкроил минутку и подошел, пообещал приглядывать за Архой. Усмехнулся: все же это его бывший пленник, нельзя допустить, чтобы пострадал.

Гласени охали, со стоном вздыхали – и молча терпели непосильные перемены. Потому что озверевший после пробуждения маэстро Патрос не мог разобраться с усыпившей его Кошкой Ли, зато успешно вымещал гнев на служителях. Стоило одному заикнуться о нашествии демонов, подозрительно совпавшем с появлением ампари, – и отправился вчерашний любимчик судьбы из привычной и благополучной столицы проповедовать в Брогрим. Пешком, в чем был, и немедленно.

Ткань мира, разорванная силой демонов, странным образом помогла обрести недостижимое: объединение людей и ампари. Пока этот союз слаб и ограничен стенами одного города. Но прежде не удавалось добиться и куда меньшего! Невыносимо трудно было создать условия, чтобы тебя хотя бы выслушали, прежде чем убить или обратить в жуткое существо – краснокожего.

Когда ушел с площади последний отряд, а Патрос пару раз использовал звучание, доведя служителей до настоящего почтительного страха, началось и вовсе уж непонятное. Маэстро перевел дух и поклонился Аэри:

– Леди, когда вы начнете восстанавливать благодать, именуемую вами равновесием силы?

– В полдень или чуть позже, – задумчиво ответила Аэри. – Все зависит от успеха действий воинов и глубины прорывов. То, что я ощущаю пока, удручает. Восстановить целостность ткани мира силами лордов будет очень сложно. Нас мало. И те, кто сейчас участвует в боях, вернутся утомленными, их души будут далеки от равновесия.

– Мы можем помочь? Звучание, создаваемое совместно, полезно ли оно делу?

– Да. Но это сложно. Мне потребуется знать голос и силу каждого. Определить его полезность и место.

– Все они в вашем распоряжении, – сухо сообщил маэстро, указав на служителей. – Если не найдете годными, дайте знать. Устал я от обилия бездарных нахлебников в храме. Нет голоса – начнут ногами служить Адалору, понесут его славу в ледяной Лосморр или огненный Эренойм. А коль нет желания совместно с союзниками спасать род людской, – голос маэстро стал неприятно тихим, – так подвалы грифа рядом. От пособничества демонам там умеют неплохо лечить.

– Истинно так, – заверил Варза. – Стражников иногда подбирает Берна, а вот заплечных дел мастеров я сам присматриваю. И нахлебников там нет, как нет их на любой службе в моем замке.

После любезного пояснения хозяина Загорья настроение гласеней сильно переменилось: от презрительно-брезгливого созерцания творящейся вокруг суеты они перешли к задумчивости. Постепенно и нехотя, озираясь на темную дальнюю башню, куда гриф отправлял всяческих врагов и бездельников, гласени попробовали слушать ампари. Звать ее, кривясь и постанывая, "леди". Проявлять хоть незначительную, но вежливость.

Постепенно мрак, пропитавший воздух, истаял во всем городе. Тогда в бледной весенней ночи удалось рассмотреть самые зрелищные и страшные последствия вторжения. Различима стала рухнувшая башня храма, три сотни кип дней хранившая главный колокол – Язык Света. А еще дальше, на холме, черные язвы трещин разорвали светлый камень дворцовых стен, считавшихся неприступными. Главное здание, белый Купол Дарлы, выглядело смятым невообразимой силой. Свод великолепной шатровой крыши темнел щербатым провалом.

Каждый воспринял увиденное по-разному. К удивлению Аэри, трое весьма важных служителей взирали на город с искренними слезами в глазах. Самый старший, непоколебимо убежденный в коварстве выскочки, ставшего маэстро в нарушение всех канонов, прокашлялся и впервые прямо взглянул на леди.

– Другом не сочту никогда, – хрипло и тихо признал он, – но с вами мы воевали давно. Храмов вы, признаю, не разрушали. И раз маэстро прав, раз нашелся враг пострашнее вас, отродий Ролла… Учи.

Аэри благодарно кивнула, принимая согласие. И стала, по возможности используя привычные храмовникам понятия, рассказывать, как следует восстанавливать полноту благодати. Слыша знакомые слова, служители чуть успокоились. Со временем попробовали задавать вопросы, проявляя настоящий интерес к новому делу. "В конце концов, – подумала Аэри, мягко создавая неразличимыми слуху людей тонами речи наиболее полные приятие и доброжелательность, – они не худшие. Не самые глупые, иначе бы не получили столь высоких санов. Не самые бездарные – тоже. А порядочность и уважение… Пока не о том речь. Тут бы уцелеть – всем вместе".

Когда утро зарозовело у горизонта обещанием восхода Адалора, служители сидели в каминном зале терема и усердно осваивали свои роли в предстоящем общем звучании.

Патрос пришел и занял место у камина, поздоровавшись со всеми куда мягче и спокойнее, чем ночью. Сообщил, что на кухне грифа уже загружают на подносы завтрак для всех его гостей.

– Их остановили? – тихо уточнил старейший служитель.

– Да. Четверых взяли в плен живыми, – отозвался маэстро. – Сперва их изучат наши союзники, эльфы. Затем доставят сюда, и вы сможете принять участие в допросах. Гриф уже передал мне такую просьбу. Он полагает, звучание может принести пользу.

– Они еще вернутся, как и утверждал тот вампир, – тяжело вздохнул один из служителей, входящих в высшую октаву, припомнив день смерти прежнего маэстро. – Если столь сокрушительна была их разведка, что ждет нас летом?

– Не знаю, – сухо ответил Патрос. – Но их сила – не повод впадать в уныние. Аэри, ты закончила обучение?

– В основном.

– Тогда иди, твой Арха вернулся. Полагаю, это сейчас важнее, чем наши страхи по поводу грядущего. С ним все хорошо, не переживай. Одна царапина.

Леди торопливо покинула зал. Маэстро пересел на диван и обвел взглядом служителей. Чуть помолчал, прикрыв глаза и что-то сосредоточенно обдумывая. Потом заговорил:

– Род эргрифа более не существует. Сын леди Аэри пытался спасти одного из наследников, тот еще дышал. Собственно, потому лорд Арха и оказался ранен. Отдал кровь, ослабел… его самого едва успели выручить. Вы все здесь – фундамент храма и его сила. Сегодня или завтра именно вам и мне предстоит решать, что делать дальше. Я очень уважаю Варзу Гридима, но гриф не желает власти превыше нынешней. Он полагает, что следует изменить условия договора, объединяющего грифства. Это будет на пользу храму. Ибо роль его в некоторых делах возрастет. Сейчас пять грифов уже сидят в большом зале приемов этого замка. Трое прибудут к полудню. Еще двое не в столице, но здесь их наследники. Если иные не успеют присоединиться, решение примут без них. Полагаю, до окончательной победы над демонами, а я на нее очень надеюсь, Дарлой станет править Сарыч.

– А место и слово храма? – нахмурился седой гласень.

– Зрец указал на сотника Фарнора, назвав его воином света, – пожал плечами маэстро. – Гриф согласен признать слова Ёрры. Так что дружина будет под рукой Фарнора, светца храма. Если он жив и здоров, на что я очень надеюсь. Пока известий нет. Его видели недавно у дворца, это все, что я знаю.

Слуги внесли блюда с завтраком, расставили посуду и с поклоном удалились. Маэстро торопливо поел и ушел: его вызвали к грифу. Шагая через площадь от терема к основному замку, Патрос хмурился и часто озирался на парк. Он сказал леди все, что считал возможным упомянуть при служителях. Арха действительно жив и здоров. Лорды народа ампари вообще гибнут редко, пока с ними их стражи. Как раз стража Архи маэстро не рискнул бы с уверенностью назвать живым. Доставил того в замок Рахта. Молча отнес в странное сооружение, именуемое эльфами "модуль". И более не выходил наружу.

Уже поднимаясь на крыльцо, маэстро увидел Лэйли, въехавшую в замок верхом на коне. Обычно веселая Кошка Ли выглядела утомленной и задумчивой. Кивнула Патросу, спешилась и подошла к ступеням крыльца:

– Ну вот… без всяких "мяу" могу сказать: это те же самые демоны, что едва не погубили в давние времена наш мир. Выглядят они, а точнее, покорные им воины, иначе. Основой для создания существ стали некие ящеры, как мне думается. Но внешняя разница – она для глаз. В опознании сути и магии я не могу ошибаться.

– Это плохо?

– Очень, – сосредоточенно кивнула Лэйли. – Мы не знаем, как тогда удалось победить. В первый раз это едва не уничтожило весь мой народ. Во второй раз… нас спасла почти что случайность. Моя мама умеет лишать высших демонов силы. Как она добилась этого, я умом сознаю. Но повторить, полагаю, не в состоянии. В ней есть странное сочетание тьмы и света, в моей маме Сэльви. Если переводить на ваш язык, гнев и ярость ее таковы, как будто ими целиком управляет Ролл. Но в этой ярости нет его исступленного безумия. Мама всегда хранит в душе доброту и понимание мира. И умеет наполнить ими любой сосуд, даже силу демона. Тьма очищается, превращается в первичную, как мы говорим, сырую магию. Во мне больше ярости и меньше терпения. В Риоле нет ярости. А Тиэса, наша королева… Она замечательная, но в душе ее слишком ярко горит свет. Злоба в угрожающе больших дозах может убить ее…

– Все же мы теперь знаем гораздо больше, – мягко улыбнулся Патрос. – И время у нас есть. Тебя сейчас сгибает усталость, это ее сомнения, не твои, о несравненная Кошка Ли. Мне жаль, но я не могу сказать: иди и отдыхай. Фоэр умирает.

– Поняла, остальное позже, – кивнула Лэйли и побежала к парку.

Следом устремился Шагра. Его оружие, безразлично брошенное на камни, звякнуло глухо и тревожно. Патрос поклонился Адалору, едва показавшемуся над горизонтом, отдельно отдал дань уважения Роллу, багряному, яркому и видимому сегодня целиком. Негромко воззвал, всей душой умоляя богов позаботиться об одном из своих детей. Пусть он ампари и не принадлежит к чадам храма, но разве боги могут разбирать столь мелкие различия? Он жил как подобает воину. Посвящал Роллу ярость боя и сохранял хладнокровие, достойное уважения Белого…

Лэйли не утруждала себя воззваниями. Она промчалась через мокрый парк по скользким прошлогодним листьям, вмерзшим в рыхлый шершавый лед. Нырнула в шлюз модуля, предупредительно распахнувший двери, давным-давно отрегулированные Рахтой, чтобы опознавать Кошку Ли и уворачиваться от ее сосредоточенной решительности, чреватой разрушением или повреждением любых помех и преград. Пробежала в малую рубку, сверкнула глазами брату Лоэлю. Тот молча указал рукой на кабину стационарного канала переброски в корпус Ами. Выполнил необходимые действия, уточнив, что переносить следует двоих: Шагра уже стоял рядом с Кошкой.

– Они в центре управления, главная операционная, – пробормотал капитан, отсылая сигнал на Ами. – Готово, удачи.

По коридорам центра Кошка Ли бежала так же быстро и молча. С раздражением думала, как вредно в бою частично утрачивать самоконтроль. Теперь она не рискует пользоваться магией переноса. Одна ничтожная ошибка – и точку выхода не укажет даже Рахта, когда станет разыскивать непутевую жену.

Двери операционной открываться не пожелали. Они подчинялись особому правилу. Дежурный врач быстро прошептал несколько слов, выполняя дезинфекцию. Кошка виновато вздохнула, прекратила сердито шипеть и миновала послушно раскрывшиеся створки относительно спокойным шагом.

Фоэр был жив. Это Лэйли опознала сразу. Чуть успокоилась и осмотрелась. В стороне стояли ампари – Арха, Шарим и Аэри. Все они формировали круг, прикрыв глаза и слегка касаясь пальцев друг друга.

У изголовья Фоэра сидела королева Тиэса, именно ее сила пока удерживала жизнь в тяжело пострадавшем теле. Рахта обернулся к жене, шагнул навстречу, кивнул Шагре и увлек обоих в соседнее помещение. Плотно прикрыл дверь.

– Моя кровь говорит, что надежды нет, – нехотя признал старый ампари. – Но пока он жив, и это удивительно. Чем я могу помочь?

– Демоны знают о вас больше, чем мы, – виновато признал Рахта. – Фоэр закрыл Арху, ничего иного в тот момент и нельзя было сделать. Их стрелковое оружие не только наносит раны, но и отравляет. Яд мы пока не можем нейтрализовать, он совершенно незнакомый. Сложная комбинация магии и разрушительных простейших существ, токсинов. А для вас заражение крови – верная смерть. Мы собирались сделать полное переливание, но Аэри запретила. Полагаю, она права. Ампари не люди и не эльфы, вы сильно зависимы от своей крови.

– В ней и наша память, и опыт, и личность, – кивнул Шагра. – Если изъять родную кровь полностью, ампари станет другим. Вернется к уровню развития ребенка пятнадцати зим, и это в лучшем случае. В худшем переродится в нечто иное, опасное. Аэри права, лучше не рисковать, он бы и сам так сказал.

Лэйли упрямо замотала головой. Она не была готова отказаться от риска. И пока не видела серьезных причин для такого решения. Требовательно обернулась к Рахте: что он-то думает и делает?

– Пока мы стараемся исключить из яда хотя бы магический компонент, – задумчиво продолжил Рахта. – И дело движется, потребуется еще полчаса, не более того. Шагра, а нельзя как-то активировать, если так можно выразиться, новую кровь? Скажем, родственник или…

– У него нет прямых родственников, – покачал головой ампари. – Я гостил в вашем мире и благодаря доброте леди Риолы кратко ознакомился с тем, что вы именуете генетикой. К нам это знание в его нынешнем виде применимо лишь частично. Мы приходим в мир как сочетание четырех линий крови родителей и их предков, тут все совпадает. Но затем мы себя меняем. Часто привнесенное куда сильнее исходного. Вот Шарим: он сейчас Эрр Данга, это две его главные линии крови родителей, проявившиеся в характере и внешности. Пока он ребенок и для него допустимо даже переливание крови, опыт невелик, сознание еще не устоялось, рядом мама. То есть он наверстает потери. Но позже… Я с ним стану заниматься, буду подбирать для мальчика опыт и кровь своей линии среди ныне живущих, постепенно смещу главенствующую фамильную связь к фамилии Эрр… Он изменится. Даже внешне, понимаете?

– Пока да.

– Фоэр по мужской линии происходит от семей Валья и Тарр, по матери своего отца он Юго. И только в четвертой линии, по матери его матери – Атнам.

Лэйли порылась в шкафах и высыпала на стол несколько камней, совсем как недавно, во время гадания на срок вскрытия прорывов. Пояснила, что это ее новая забава – составлять характер из кристаллов. Арха так удачно рассказал о том, что ярость – багровая, разум имеет сиреневое сияние, а сердце – золотое… Лорд Тирго кивнул, подтверждая, что его народ уделяет немалую роль цветам. И так пояснить изменения действительно удобнее. Отобрал четыре камня, уточняя, кем были родственники Фоэра. Лэйли подвинула вперед темно-бордовый камень, обозначающий кровь рода Атнам. Ампари заинтересованно проследил и выбрал светло-золотистый, почти прозрачный кристалл.

– Исходно он звался Фоэр Юго Тарр. Был очень светловолос, тонок в кости и изящен. Юго – хранители памяти нашего народа, семья Тарр тоже не из числа воинов. Они изучают природу, так было всегда, пока для нас существовала возможность мирно жить… Семью Фоэра уничтожили, сожгли весь поселок. Людям понадобились новые земли, их становилось все больше. А отобрать проще, чем раскорчевать. Фоэр выжил, но перенес произошедшее очень тяжело. К тому же его спасла именно бабушка, Чара Атнам. Она была воином, наставницей.

– И он стал меняться, – догадалась Лэйли.

Шагра устроил на середине стола камень, придвинул к нему два новых – багровый и почти черный. Пояснил: один из них означает обучение и испитие крови Атнам, усилившее эту линию. Второй – лечение сознания после утраты родителей и повторное пополнение знаний через кровь. На сей раз по линии Эллог – мальчика взял к себе в семью дед Аэри. Тяжело вздохнув, Шагра подтолкнул еще три камня, и еще два. Указал: здесь обучение, а здесь лечение после тяжелого ранения. Добавил еще несколько камней. Лэйли кивнула: общий цвет всей группы уже растворил в себе светлое золото исходной линии и сеял темные блики алого, лилового, багряного.

Шагра сгреб все пригодившиеся кристаллы в одну кучку и накрыл ладонью.

– Вот таковы влияния первой сотни лет его жизни, далеко не полный список… Все эти ампари ныне мертвы. Повторить ничего нельзя, если вы рассчитываете на создание некоей подходящей крови. Я просто хотел объяснить, почему с нами невозможно обычное для других лечение. Не держите его в подобии жизни, бессмысленно.

– Ладно… но что делает Аэри и остальные? – нахмурилась Кошка.

– Пытается сохранить полное звучание его крови, – тихо сказал Шагра. – Это похоже на памятник у людей. Они вырезают портрет в камне, а мы создаем эхо.

Кошка победно кивнула, уселась на стол, смахнув все камни. Обняла колени и подмигнула несколько удивленному ее поведением Шагре:

– Вот видишь, как полезно задавать вопросы! Без них ты никогда бы не совместил наши потребности и ваши возможности. Но я, самая гибкая из кошек…

– Короче, – потребовал Рахта.

– Я еще думаю, – сердито нахмурилась Лэйли, изворачиваясь и исследуя взглядом свою пятку. – Мяу… то есть уже придумала.

Она села прямо и кивнула. Сложила руки на коленях, затем обличающе ткнула пальцем в светлый кристалл, изображавший недавно исходную личность Фоэра. Тот послушно переместился и лег в ладонь.

– Подходящая кровь для начала процесса у нас имеется. Вот пусть в ней и создают этот свой памятник. Чуткость у вас высокая, а звук мы легко трансформируем в вибрацию заданных параметров на уровне… неважно, пусть Раа умные слова потом выговаривает. Ну, я хорошо придумала?

– Не знаю, но сейчас проверим, – заинтересовался эфрит. – Шагра, петь могут лишь трое?

– Наилучший результат достигается, когда звучание создает одна семья, включающая лордов и знакомая с погибшим, – отозвался ампари, с трудом веря вернувшейся на лицо Кошки озорной улыбке. – Можно вызвать Тойю, я тоже гожусь. И сын Архи, хоть он и мал еще.

– Тогда нечего бездельничать, – сморщила нос Кошка. – Собирайте родню и пойте. Я пойду к Тиэсе, ей трудно одной. Раа, найди Нору и вызови сюда Вэйль. Удерживать нить жизни – древняя магия, и считалась она всегда женской. Так что сам не лезь.

– Исполню в точности, – поклонился эфрит.

Лэйли неопределенно повела рукой: не сомневаюсь, но поспеши. Сама она уже открыла дверь в операционную и двинулась к королеве. Вырастила у изголовья больного удобное кресло, забралась в него с ногами. Подмигнула Тиэсе и положила узкую ладонь на лоб Фоэра. Пальцы второй руки сплела с пальцами королевы, и вдвоем они стали держать то, что Кошка назвала нитью жизни.

Удавалось с огромным трудом, и каждое мгновение обеим казалось последним. Слишком чуждое сознание, незнакомое, неизученное. Да и магия в мире двойной звезды приходит и обрабатывается иначе. Душа Фоэра принадлежала багровому Роллу, была столь же упрямой и порывистой. За жизнь он не особо усердно держался, исполнив долг и защитив своего лорда. К тому же, испытав однажды едва ли не до конца ужас перерождения, опасался его куда сильнее, чем смерти. Пламя жизни едва теплилось на тонком стебельке нити. Ладони берегущих огораживали его со всех сторон: от холода раны и потери крови, от ярости ледяного ветра отравления, от собственного страха… Огонек то вспыхивал, то снова исчезал, и казалось – уже окончательно. Но он упрямо возрождался и дрожал, метался, сникал. Потом рук стало больше, и в плотном их кольце жизнь обрела некое подобие защищенности. Каков срок горения свечи – не знала и не рисковала уточнять ни одна из берегущих. Это работа прочих: успеть, пока есть еще хоть малый огонек…

Когда Лэйли осознала, что ее сила эфрита, огромная и легко восстановимая, на исходе, свет жизни наконец стал ровным и ясным, как маленькое солнышко. Он больше не нуждался ни во внешнем питании, ни в защите.

Кошка Ли тяжело откинулась на спинку кресла и встряхнула головой, прогоняя навязчивый образ свечи, заслонивший собою реальность.

Та же операционная, спокойный свет потолка, землисто-бледная Тиэса. Риола выглядит не лучше, да и Вэйль с Норой, если честно, не намного отличаются от прочих. Зато раненый спит крепко и дышит ровно. Кошка Ли прищурилась и тихо рассмеялась. На нее посмотрели все женщины, собравшиеся у изголовья. Не столько даже с недоумением, сколько с надеждой. Когда силы вычерпаны полностью, важно найти в себе хоть малый очаг радости, согревающий душу. Лэйли рассмеялась повторно, уже громче. Показала пальцем на Тиэсу, затем очертила прочих:

– Толпа дохлых ведьм на шабаше. Надо записать на виф: зомбированные ведьмы за работой.

– Ты безнадежна, – отмахнулась Вэйль, кое-как устраиваясь в своем кресле.

– На себя посмотри, зеленокожая, – хихикнула Кошка. – Впрочем, страшнее всех сестричка Риола, смерть жестока к брюнеткам. Ри, давай мы тебя перекрасим, а? Станешь рыжая, как муж.

– И бородатая, – мрачно и тихо добавила Вэйль.

Теперь смеялись уже все, даже подоспевший Рахта, готовый помочь и влить свою магию каждой. И рыжий Ррын, непререкаемый и огромный, умудрившийся преодолеть несговорчивую дверь операционной без дезинфекции, зато со здоровенной кружкой травяного настоя, смешанного с вином и нектаром айа.

Лэйли выпила первую чашку, капризно выдрав ее из рук Ррына. Кое-как выбралась из кресла, постояла, привыкая к временной слабости. Неуверенной, но весьма решительной походкой направилась к выходу, уточнив, где следует искать ампари. Рахта догнал уже в коридоре, обозвал привидением, сгреб на руки и понес дальше сам. И даже не к ампари, а домой, не думая слушать возражения. Потому что он в семье главный, а леди и лорды сейчас далеко, они поют на площади перед храмом, штопают прорыв в ткани мира. К тому же, прежде всего прочего, Кошке придется объяснить, как она позволила низшим демонам испортить ее безупречную прическу. Выслушав последний аргумент, Лэйли смущенно затихла. Попробуй объясни, когда и так все понятно. Не зря отец звал ее самонадеянной девчонкой, непригодной для серьезного боя. Слишком склонна увлекаться.

– Раа, а как там Патрос? – жалобно уточнила Кошка.

– Без тебя не справится? – участливо предположил эфрит.

– Не таскай меня за хвост, – попросила Лэйли, виновато уткнувшись в плечо мужа. – Я хорошая. Иногда даже умная и полезная. Просто я очень переживала за своих ребят и оглянулась на них лишний раз. Больше не повторится. Ну, Раа… Пожалуйста. Мяу, Раа-а…

– Ну что-о? – передразнил эфрит, с трудом пряча улыбку. – Сиди тихо и не капризничай. Попадем мы на площадь, раз ты страстно желаешь выслушать проповедь и приобщиться к храму, непутевое чадо. Еще полчаса в запасе. Я все же иногда угадываю твои желания. Для нас Дифр договорился со стряпчим торговой гильдии, оплатил два места на крыше. Расторопные ребята, они уже и перила поставили, и кресла мягкие, и навес. Патрос у столичного люда в большом уважении. И гильдия на этом неплохо зарабатывает.

Лэйли счастливо вздохнула, прикрыла глаза и успокоилась. Приятно, когда тебя носят на руках. Уже который век носят – и не перестают восхищаться. А еще греть, делиться силой и обучать…

На площадь эфрит успел прорваться за пять минут до начала проповеди. Уговорил Лоэля поддержать магией еще один перенос в город, на боковую тихую улочку возле храма. Раздвигая толпу, добрел до небольшой группы светцов у входа на площадь, и уже с их помощью – а кто откажет Кошке Ли, если десятник из ее учеников? – расчистил себе дорогу к дому торговой гильдии. Кресла, перила, вид с крыши и смородиновую настойку Лэйли одобрила. Но ничем не воспользовалась, устроившись на коленях у мужа. Смотреть на толпу и разрушенный храм ей не хотелось. А вот слушать маэстро и ловить всем сознанием реакцию людей на его слова – другое дело.

Сейчас площадь, заполненная до отказа, гудела тревожным изумлением. Еще бы! Храм разрушен, город пострадал, ужас ночи с ревом демонов и звоном оружия еще не изгладился из памяти, а маэстро светел лицом и излучает уверенность в победе. Мало того: за его спиной стоят гласени, одетые не самым парадным образом, но решительные и сосредоточенные. И кроме них – нелюди… У людей ведь не бывает такой странной, бархатисто-ровной золотой кожи. И тем более волос с оттенком летней багряной полуночи. Демоны? Вампиры особенные? Тогда почему без оков и охраны?

Патрос шагнул вперед, и толпа затихла. Маэстро чуть помолчал, оглядел площадь. Задумчиво нахмурился:

– У вас есть вопросы? Вижу, есть, как не быть. Путь спросят старшие по слободам и улицам, как в прошлый раз мы уже делали.

Толпа довольно вздохнула и зашевелилась, пропуская вперед опрятно одетых пожилых людей самого разного достатка и сословия. С окраинных слободок шли мастеровые, а из верхнего города – представители золотого цеха и управляющие домов знати. Выстроились у самого помоста, старших оказалось более трех десятков. Чуть пошептались, обмениваясь мнениями. Было видно: для порядка общаются, а по делу все обговорили заранее. Только разве это солидно – сразу, не постояв и не оглядевшись, троих вперед высылать? Свои же и скажут: подстроено все…

Первым на помост, кряхтя и горбясь, взобрался пожилой лекарь из нижнего города. Человек не особенно богатый, но всеми уважаемый. Обернулся, поклонился толпе. Перебрал пальцами по куцей бороденке, вздохнул. Глянул на храм, покачал головой, принародно ужасаясь зрелищу:

– Мы, в нижнем городе, ваше сиятельство, рады весьма, что не пострадали. И за предупреждение от светцов благодарствуем, и за защиту. А только как же это получается: храм разрушен… Неужто его не могли оборонить? Я бы и про дворец спросил, да верхний город в свое время уж побеспокоится. Второй мой вопрос иной будет. Что демонов перебили – дело славное. Да только какой помощью пользовались? Не вышло ли так, что одних порезали, а иные у вас за спиной стоят, нашей слабости ждут? Сотник ваш, боец исключительный, многие тому свидетели. Только люди-то приметили: на демоне верхом ездил и Ролла краснобородого в помощь звал.

Лэйли фыркнула, плотнее уткнувшись в плечо эфрита. Пообещала себе обязательно рассказать гному, как его здесь величают. Между тем толпа довольно вздохнула, в задних рядах одобрительно загудели слободские: хороший у них старший. По делу говорит, складно и без лишней опаски к власти, но все же вежливо и уважительно.

Патрос выслушал, поклонился, принимая вопросы. Тоже взглянул на храм.

– Разрушен? – удивился он. – Разве стены – храм? Вы что, ходите стенам этим молиться? Храм в душе у вас. И у меня тоже, у любого служителя. Да, мы знали о беде заранее. Зрец Ёрра указал время и даже описал демонов. Избежать прихода тварей мы не сумели. Зато могли спасти эти стены, отдав им город. Разве такое решение укрепило бы храм в ваших душах? Да и в моей, чего уж там… Я выбрал город. Не скрою, это было трудное решение. Но стены мы отстроим, а вернуть к жизни ваши семьи не под силу ни мне, ни всем нам, гласеням, вместе взятым. Прочее же… Одно скажу: колокол цел. И это чудо, которое укрепляет меня в верности принятого решения.

Лэйли довольно кивнула. Само собой, цел! Она извела две ночи, заклиная тяжелый колокол. Хорошо хоть, никто не видел, как он падал, упруго отскакивая от камней и стен, пружинил по мостовой, пока не затих, раздавив двух демонов. Так что Патрос прав: чудо состоялось, не смогли увернуться бойцы чужой армии от возмездия Адалора.

Толпа обдумала слова маэстро, сочла их мудрыми и приготовилась выяснить ответы на прочие вопросы.

– Сотника Фарнора назвал воином света тот же зрец Ёрра, – сказал Патрос. – В городе ночью под его рукой были и светцы храма, и дружина грифа Сарыча. Я надеялся убедить в серьезности угрозы и эргрифа, но, увы, не был услышан. Но о дворце – позже. Существо, заменившее Фарнору коня, не демон. Родом оно из отдаленных земель, поэтому видом нам непривычно. Впрочем, если я попрошу привезти сюда огненных львов из Эренойма, вы удивитесь еще сильнее. Ролл, наверное, забавлялся, создавая их. В звере, носившем Фарнора, мне видится скорее рука Адалора. Холода он не боится и в бою не впадает в безумие, сохраняя послушность седоку.

– И про стоящих позади молви, – напомнил лекарь, признавая прочие ответы законченными и полными.

– Это самый длинный ответ из всех возможных, – задумался Патрос. – Самый трудный. Мне думается, и тому есть подтверждения в свитках древних кип дней, наша вражда началась из-за демонов и была взаимной ошибкой. Когда мы, люди, жили еще по ту сторону Белых гор, была сделана запись. В поселение, находящееся близ нынешнего города Берзени, вошли чудовища. Их описывали так… – Маэстро извлек из рукава потрепанный старый свиток, показал толпе, развернул и стал читать: – "Возникли в вихре черного пепла, исполненного ревом и ужасом. Собою были огромны, черны и багровы, зеленью оттенены, неуязвимы. Вторыми же пришли златокожие и, не поделив добычи, вступили в бой. До основания разрушили город, сожгли его, людей погубили без счета".

Патрос свернул свиток и тяжело вздохнул:

– Сегодня я мог бы записать похожие слова. Первыми пришли черные и багровые с зелеными гребнями. А после – златокожие. Храм разрушен и дворец в запустении. Все правда. Вот только одно неверно: не были одни из них противниками людям. В давние времена не увидели этого наши предки, и началось разобщение, кровопролитное и ужасное, на многие поколения. Мы не смогли найти различия у двух родов, внешне весьма схожих. Одни – вампиры, слуги демонов и отродья тьмы. Другие – ампари, подобные нам чада Адалора, виновные перед нами лишь сходством своим с теми, мерзкими кровопийцами…

– Хорошо разделил, – приоткрыла один глаз Лэйли. – Как полагаешь?

– Тонко, – согласился Рахта. – Я рад, что Патросу хватило разумения не излагать всю правду, без прикрас. Люди не смогли бы и не пожелали лишаться врага, столь давно и усердно зачерненного ненавистью.

– А как нам ныне не ошибиться? – усомнился неугомонный лекарь, ощущая спиной поддержку всего нижнего города.

– Это просто, – пообещал маэстро. – Разве могут взывать к Адалору поддавшиеся багряному безумию? Всей душой взывать, разрушая последствия павшего на столицу мрака и ужаса?

– Нет, – уверенно отозвался лекарь.

– Истинно так, – кивнул маэстро и взглянул на небо. Указал рукой на высоко стоящее белое светило. – Полдень едва миновал. Лучшее время для общения с Адалором. Все вместе мы попросим у него восстановить благодать над городом. А потом прочие смогут задать свои вопросы. <

Лэйли села поудобнее. Пение людей и ампари этого мира ей нравилось. Оно было иное, не похожее на все прежнее, знакомое и привычное, что знала она о звуке. Дома, на Саймили, произношение заклинаний не считалось обязательным, особенно для магов третьего и более высоких кругов. Зачем? Лично ей куда проще сказать "мяу". Выйдет и короче, и удобнее. На Дарле выяснилось: способности ампари дополняют магию. Позволяют существенно усовершенствовать многие известные и вполне современные технологии ее применения. Накопители, отстроенные голосом и звуком, оказываются бездефектными и увеличивают свою емкость, иногда – в разы. Сложные мазвсистемы получают возможность избавиться от помех, возникающих при работе и снижающих ее эффективность. И даже "мяу" удается гораздо лучше после некоторой доработки техники произнесения вдвоем с Тойей. Теперь "мяу" вмещает сложные воздействия седьмого круга, прежде требовавшие внутренней работы и длительной настройки.

Голос Аэри Кошка находила наилучшим из всех, которые ей довелось слышать на Дарле. Старшая леди в семье, фамилию которой теперь никто уже не рисковал однозначно назвать, выслушав пояснения по поводу крови, обладала удивительно звучным, довольно низким, бархатистым и гибким голосом. И безупречно владела им – от вкрадчивого полушепота до звучания, заполняющего без остатка весь объем площади, звенящего и уверенного. Требовательного.

Именно ее голос возник первым, поднялся ввысь и обозначил контур того, что предстояло устранить. Люди охнули, получив возможность увидеть собственными глазами прорыв. Сила звучания обнажила его. То, что прежде всем казалось безобидным сереньким облачком, застоявшимся на месте, теперь утратило маскировку. Белый контур солнечного сияния обрисовал его: мутное грязное пятно в синеве весеннего неба. Взгляды вязли в серости, не в силах самостоятельно освободиться. Прослеживали неуловимые, ускользающие образы. Люди задыхались и ладонями закрывали лица, заслоняясь от ужаса чуждости, выворачивающего сознание наизнанку, нагоняющего тошноту и головную боль.

Леди обернулась к прочим поющим и стала управлять ими, напоминая каждому его роль и место в общем звучании. "Почти как дирижеры на Саймили", – подумала Кошка Ли. Вот только у тех все измеряется зрительским успехом, а здесь ставка – жизнь целого мира.

Контур постепенно сжимался, сияние проникало внутрь серости и растапливало ее, как грязный весенний лед. Вверх теперь рисковали смотреть немногие и лишь изредка, мельком, опасаясь снова попасть под влияние неведомого. Зато люди внимательно изучали поющих. И видели, как непросто дается очищение каждому из них. Двоих уже поддерживали под руки младшие служители, прочие обливались потом. Лица их стали серыми от усталости и напряжения, зато облако приметно и все более стремительно сжималось и бледнело.

Когда его не стало окончательно, толпа стояла некоторое время в полном молчании. Закончившие петь ушли, опираясь на руки светцов и служителей. Их проводили благодарными поклонами.

Двое не высказавших вопросы старших виновато мялись, не рискуя беспокоить маэстро пустяками после столь большого дела. Он ведь тоже пел, и не ушел, хотя выглядит не лучше прочих: едва стоит на ногах.

– Ничего, у меня тут имеется удобное кресло, – тихим голосом успокоил людей Патрос. – Давайте продолжим. Но сперва я вот что скажу. Завтра в полдень все мы снова будем петь, уже перед дворцом. Видите там облако?

– Теперь видим, – кивнул старый мастер золотого цеха. – Так может, мы завтра спросим? Разве что нельзя ждать с самым главным. Про эргрифа никто не знает и про власть нынешнюю. Как бы не вышло усобицы.

– Тут мне и сказать нечего, – слабо улыбнулся маэстро. – Позовите глашатая грифа Сарыча, пусть зачитает указ.

Рослый мужчина в богато расшитой одежде взошел на помост и зычным голосом произнес то, что весьма удивило и – что уж скрывать правду – порадовало город. Род эргрифа давно утратил уважение. О гибели его грустили недолго, услышав, что усобицы не будет: грифы достигли согласия и "до полной победы над демонами" передали цепь с девятнадцатью ключами, символизирующую власть в Дарле, Варзе Гридиму, свету рода Сарычей. А тот, в свою очередь, назвал воеводой Фарнора, светца храма.

Свернув первый указ, глашатай дал людям время обсудить его и, усмехнувшись в усы, достал второй, поменьше и с одной печатью. В нем значилось, что дворец восстанавливать за счет города гриф не будет. Новость удивила и обрадовала горожан. Каждый уже с тоской осознал, как ударит по его карману гибель Купола Дарлы. Многие прикидывали, достанет ли средств на прокорм семьи. В продолжение первой своей воли гриф указывал, что храм следует восстановить общими стараниями и по мере сил. Сверх того всему городу предстоит основательная переделка, которая в интересах каждого жителя. Она изгонит из столицы болезни и сделает лето "порой тепла и радости, а не временем мух и зловония". Нижний город сокрушено стих – они лучше прочих знали, насколько правдивы слова грифа. К ним стекала все грязь из верхнего города, будто своей мало…

Напоследок гриф указывал, что над всеми работами в городе будет установлен единый мастер, не имеющий себе равных в деле строительства и получивший от него, Варзы Гридима, полную поддержку. Имя же мастера – Рртых. Слободские недоуменно зашумели – что еще за мастер? Имя нелепое, знать такого никто не знает…

Маэстро поднялся из своего кресла, поклонился людям:

– Дела храма, кои мы обсуждали с вами, на сегодня завершены. Уступаю это место мастеру. Полагаю, вы найдете его слова весьма интересными.

Патрос неторопливо спустился с помоста и сел в карету. Дюжина светцов огородила его, еще полусотня создала свободный коридор. Маэстро отбыл.

А взгляды толпы тотчас приковала к себе невысокая и нерушимая фигура гнома. Рыжего бородача, похожего до оторопи на Ролла – гневливого, неуемного и весьма опасного брата Адалора, с весны набирающего все большую силу. Кряжистый мастер прошел к краю помоста и остановился там, оглядывая толпу:

– Имя мое Рртых, человеком я не являюсь, моя раса зовется гномами и живет отсюда очень далеко. До земли вашей дела мне и родне моей нет, я тут интересуюсь только демонами. Потому как рубить их – наше родовое дело, исконное. В мирное же время любой гном без работы не сидит. И другим сидеть не дает, учтите. На эту весну предстоит у нас дело большое, непосильное даже, как сперва покажется. Именуется оно канализацией. Без такого занятия нам, гостям, трудно с вами добиться взаимопонимания. Потому как к грязи мы непривычные. И вас отучим, слово Рртыха. Всю грязь города пустим в трубы, потом в отстойники, чтоб реку не травить. Мостовые будем вскрывать повсеместно. Какие и когда, я уже определил, указ и карта со сроками будут вывешены тут, на площади, к вечеру. Работников нанимать стану здесь же. И учтите: деньги платит Сарыч, человек он надежный. А я сверх того добавлю. Если в ком найду настоящее гномье усердие, тех выделю и им расскажу, как производить посуду со стенками тоньше пергамента, как краски делать стойкие и не ядовитые. Как железо обрабатывать так, чтоб демонам оно шкуру прорывало. Много всякого, разберемся, что вам полезнее.

– Ох и резво ты запрягаешь, да только грузишь в навал, – возмутился старший верхнего города. – Смотри, как бы телега не поломалася.

– Пока еще не ломалось то, что моими руками сделано, – недобро прищурился гном. – Скажи прямо: денег тебе жаль. Еще бы! С таким брюхом и ювелиру развернуться невозможно, чтоб трудиться в полную силу. Узор на бляхах неровный, камни все как есть попорчены. На мостовых, и то ровнее укладка!

– Мыслимое ли дело, – возмутился старый ювелир, – чтоб чужак, по виду – ну прям отродье роллово, принародно позорил! Моя работа всей столице ведома, и клеймо мое славится уже пятое поколение.

– Да я не к позору речь веду, – громче прежнего удивился Рртых. – А к тому, что и вам от моих знаний польза будет. Глянь на мою работу, старую, еще ученическую: может, перестанешь сердиться. А про живот… так на воздухе тебе поработать следует, сколько можно сидеть сиднем? Хоть храм помочь отделать, благое занятие. Потому как я задумал колокольню возвести получше прежней. И, пожалуй, повыше.

Пожилой ювелир не слушал, ревниво ощупывая полученную из рук роллова отродья цепь с массивной подвеской. Поверить, что подобное могут сделать руки людей, он бы никогда не решился. Но если какой-то непочтительный гном управился – значит, осилят и иные.

Тем временем Рртых заставлял вздрагивать ставни, наполняя площадь раскатами своего баса. Зачитывал список необходимых работников, торговался, выбирал себе помощников. Часть любопытных, переполнившись впечатлениями, стала постепенно расходиться с площади. Прочие поплотнее подтянулись к помосту и слушали с удвоенным вниманием. Кузнечный староста потребовал образец оружия, поражающего демонов, получил с пояса гнома широкий кинжал в ножнах. И теперь охал в окружении мастеров и подмастерьев. Купцы торопливо пробрались к помосту и набивались к Рртыху в поставщики. Какая стройка без хорошего камня, леса и прочих материалов?

Лэйли звучно зевнула, потянулась и встала. Слабость давно покинула тело. Хотелось пообедать и заняться делом. "Бас Рртыха всегда взывает к ответственности", – усмехнулась про себя Кошка Ли. Сегодня он напомнил: в операционной по-прежнему спит Фоэр. И королева, бедняжка, наверняка до сих пор неотлучно рядом с ним.

Фоэр действительно лежал в операционной и отдыхал, погруженный в целительный сон. Кровь, воссозданная пением и магией, медленно и нехотя становилась по-настоящему родной. Перелита она была уже во второй раз. Первая оставалась в теле недолго и включала зелья народа ампари, хорошо действующие против яда, и эльфийские лекарства, нейтрализующие иные компоненты отравы. Новая, заполнившая сосуды теперь, полностью вытеснила всякую память об отравлении. И сильно размыла память как таковую. Казавшиеся прежде четкими и привычными образы слоились, терялись в дымке, лишались в восприятии резкости и объема. Это утомляло и настораживало.

Память и кровь сдруживались очень тяжело, наполняя сны болью и сомнением, вынуждая заново прожить прежние зимы – все двести семь, отделяющие нынешнего Фоэра Атнама, воина и хранителя лордов, от златокожего младенца из рода Юго Тарр.

Земли, где жила его семья, ампари именовали Ноэма оэ, что можно перевести на язык людей примерно как "чаша багрового света". Впадиной служило низкое старое взгорье, окруженное с восхода и севера стенами более молодых рослых кряжей. Бока гор имели смуглую каменную шкуру коричневых и бурых тонов. Местами в разломах скал открывались удивительные срезы бело-розового тона. Там на поверхность выступал цельный мрамор, и по нему, шлифуя и выглаживая плиты, век за веком струились с гор удивительные потоки искристой говорливой зеленой воды.

Отец часто ходил к скалам и брал с собой его, малыша Фоэра. Рассказывал, как в представлении народа ампари менялся мир в древности, как воздвигались складки гор, горячие и пластичные. Как застывали они, обретя окончательную форму, понравившуюся багряному и белому братьям-светилам. Как современный материк сошелся из двух разрозненных плит в наилучшей для поддержания жизни зоне. Пояснял: позже плиты снова стали раздвигаться. И теперь уже отчетливо наметился Срединный канал, который, возможно, через пять-семь сотен зим полностью разрежет сушу. Это угрожает северу опасным похолоданием, а югу – пробуждением ныне дремлющих вулканов. Само собой, беда придет, если ампари прекратят поддерживать равновесие, которое меняет мир очень и очень сильно. Меняет к лучшему. Фоэр удивленно пожимал плечами: с чего бы ампари прерывать свою работу по поддержанию равновесия? Вот он следует знаниям рода. Может уже теперь отослать в скалы нужное звучание запроса и по эху точно назвать породы, слагающие горы, даже их возраст и структуру. А еще определить, насколько в тех или иных горах велики внутренние напряжения, угрожающие подвижками плит. Когда вырастет и закончит первичное обучение, сможет еще и успокаивать недра, восстанавливая их равновесие.

Мама тоже верила в силу доброты. Она хранила древние знания и охотно делилась полезным для жизни с людьми, выстроившими неподалеку свой первый поселок в долине. К ней приходили травники, и тогда Фоэр путешествовал в горы – те же, но совершенно иные. Маму не интересовали разломы в скалах и дивная зелень воды, подкрашенной глиной и песком, вымытыми из высокогорных пластов породы. С ней сын рассматривал тонкие черные побеги глани, вьющейся по скалам прихотливым узором, зажигающей огоньки своих соцветий на розовом фоне прогретого солнцем мрамора. Бережно выкапывал корневища редкого и растущего лишь на юге огневика, темного, колючего, испуганно шуршащего при каждом дуновении ветра. Ощущал силу трав в движении их соков. Понимал, когда надо подправить погоду, уговаривая ее не высушивать урожай и не губить лес.

Мир был живым и прекрасным, он раскрывался все полнее в своих звуках, запахах, цветах. Над головой светилось жаром летней ночи багряное небо юга, яркое, раскаленное. В нем таяли и терялись даже от глаз самого зоркого ампари далекие льдинки звезд.

Фоэр любил обжигающую жару родного края. Особенно в те редкие дни, когда приезжала бабушка Чара. Маленькая, стройная и очень изящная. Смуглая, гибкая и колючая, как огневик. Бабушка учила его выживать в горах без взрослых, уходить от погони, стрелять из лука, созданного своими руками. Путать следы. Вся ее наука казалась тогда красивой и необычной, но совсем бесполезной игрой. В жаркие дни лета и сама бабушка выглядела воплощением нарушенного равновесия. Она целиком принадлежала багряному светилу. Жила яростью боя и не знала ни мгновения успокоения, отдыха, тишины созерцания. Не верила в мир, царящий в долине, уговаривала уйти с ней на север, в холодный край, именуемый Загорьем. Но тогда он был еще Фоэр Юго Тарр. И мог бесконечно любоваться танцем теней от листьев глани на розовом мраморе, не находя в них ни единого намека на "бой в стиле ильх", как описала однажды эту красоту бабушка…

Фоэр застонал, потому что кровь и память подняли его из детства в следующий возраст.

Он перестал быть ребенком в одну ночь. Жаркую багровую ночь середины лета, когда последние тонкие тени расплавились в пламени охватившего дом пожара. Когда мама провела его через скотные загоны и отправила в суматошное мельтешение стволов созревшего карха. Через поле, затем кустарником вдоль ручья в горы, а оттуда в соседнее селение ампари, позвать на помощь. Так она велела, используя силу и право крови матери. Он подчинился и побежал, хотя отчетливо понимал: все сказанное – ложь. Просто его пытаются спасти от неминуемой гибели. У ручья ждала засада. И бой в стиле ильх, упорно вдалбливаемый бабушкой Чарой в его сознание и еще глубже, в бессознательное, в память тела, оказался самым полезным из всех полученных в жизни навыков. Он вырвался, скрылся в скалах, запутал след. Нашел в схроне, давно заготовленном не верящей в доброту бабушкой, кинжал, лук и двойной запас стрел. Передал весть первому встреченному ампари. И вернулся через выгоревшее карховое поле к дому, прополз, прячась и впервые понимая, какова она – живущая в нем и дремавшая до поры кровь линии Атнам. Он чувствовал себя удивительно ловким и удачливым, расчетливым и неутомимым. Он скользил в кровавых отблесках пожара и не знал более страха. Потому что чутьем ампари уже воспринял мамину гибель. Но верил, что еще успеет выяснить, что с отцом. А потом спасти его. Фоэр бежал через кружево черных тонких ветвей низкорослого южного леса. Перепрыгивал узловатые корни, многие зимы крошащие камень в поисках влаги и плодородной почвы. Старался не тревожить кожистые узкие листья, темные и плотные, готовые выдать его неосторожным шорохом.

Когда он пробрался в поселок людей, отца еще можно было назвать ампари. Но сознание уже готовилось покинуть его усталые темные глаза с предельно расширенными зрачками. В них разгорался иной огонь, безумный, выжигающий память дотла, превращающий в ненасытного и послушного воле людей зверя. В багровых тенях клонящегося к закату Ролла непосильно было рассмотреть сына для ампари, едва осознающего себя. Но отец ощутил его присутствие и испытал – Фоэр знал это совершенно точно – облегчение. Потому что никто не хочет стать зверем и служить тьме, владеющей бесчестными людьми. Соседями, предавшими дружбу и обратившими против ампари их же знание…

Фоэр успел выпустить три стрелы. В зверя, уже обретающего глянцевую багровую чешую, и в двух служителей храма, поющих славу тому, кого они имели наглость звать Адалором, изуродовав слово народа ампари.

Он никогда не жалел о том, что сделал. Просто знал с ужасающей точностью, что убил в ту ночь три четверти самого себя.

Не сможет больше слушать древний камень, оживляя историю мира.

Не попросит погоду сохранить урожай.

Не увидит в танце теней вьющейся глани ничего, кроме боя в стиле ильх…

К полудню он уже не верил, что сохранит и последнюю четверть жизни. Преследователи догоняли его, две раны по капле отнимали кровь и силу. А позади визжали на поводках краснокожие – бывшие родичи, которым не повезло избежать перерождения. От позора собачьей жизни их спасла бабушка Чара. Что она делала и как, одна пришла или с иными воинами – Фоэр не знал и не мог знать. Очнулся он уже в бледном и непривычно холодном свете северного заката, в земле, именуемой Загорьем. Вернулся из небытия, чтобы уже не сомневаться в своем предназначении: хранить и оберегать тех, кому не повезло родиться хоть с одной каплей крови воина. И иных, умеющих сражаться, но гораздо больше прочих достойных продолжить жизнь.

Кровь и память медленно срастались, наполняя тело болью старых ран.

Той, что он получил во время предпоследнего прорыва демонов, защищая старого лорда Данга. Вдвойне мучительной. Лорда он вытащил и сберег для жизни, а вот вернуться и спасти бабушку не смог…

Резким всполохом страдания отозвалась и поздняя рана, полученная, когда ампари уходили из Загорья за перевал. Гриф их не преследовал и не изгонял, наоборот, именно он и предупредил: сюда движутся светцы храма. Воевать с ними люди не станут… Фоэр шел с последней группой, уводил узкими неверными тропами упрямую леди Аэри, так некстати взявшуюся лечить какого-то ребенка людей, как будто их следует спасать, а не губить… Впрочем, никакие действия и мысли леди он не считал ошибочными. Потому что знал: сколько бы ни потеряла эта женщина, она не разучится видеть свет. И различать в тенях глани не только взмах клинка, но и самый обычный танец. Все, что он мог сделать для леди, это вывести ее из проклятых гор, создавших просто идеальную ловушку для припозднившихся беглецов. Сходили лавины, а предательский снег не прятал следов…

Потом он защищал молодого лорда Данга, мужа леди. Затем увез на дальний берег ее дочь, хотя многие полагали, что девушка слишком слаба и не выдержит дороги, что провезти неспособную замаскировать себя раненную отравленную ампари через земли людей – вовсе невозможно.

Наконец, на острове Ролла он охранял жизнь лорда Архи, взявшегося упрямо заделать прорыв в одиночку. Резал краснокожих, избавляя их от ужаса безумия. И ждал еще большего ужаса: плена, предсказанного лордом. Собственного обращения, неминуемого и неотвратимого. Потом встретил Шарима и снова защищал Арху.

Вся жизнь его связана с семьей леди. Весь смысл бытия – сохранение рода Эрр Данга. Хотя бы ради леди, умеющей не отягощать душу ненавистью. Научившей и его иногда, пусть изредка, преодолевать боль и вспоминать о прошлом, невозвратном, но теплом. Глупый малыш Шарим! Ну какой из него, Фоэра, может получиться отец? Он ничему не научит, кроме боя. И все равновесие для него – лишь сочетание ярости и хладнокровия. Это гораздо меньше, чем надо понимать настоящему лорду народа ампари. Тем более сыну линии Эрр. Уникальной, единственной. Основы и источника всех прочих, рождающих не хранителей равновесия, а редких и необычных лордов – настройщиков душ. Кровью и памятью Эрр дополняют и настраивают их души.

Свежие раны болели нещадно, слабость грызла тело острыми иглами дрожи. Как он умудрился столь ловко подставиться? Собрал все заряды, выпущенные в Арху. Кстати, если так – почему он еще думает и вообще дышит?

Фоэр заставил себя открыть глаза. Если он, вопреки здравому смыслу, опять уцелел, то имеет право знать, в порядке ли сын Аэри.

Под веки проник свет, незнакомый, золотистый и довольно приятный. Ровный, без резких бликов и острых лучей. Тени прорисовались медленно, обрели сперва расположение в пространстве, затем форму и, наконец, детали. Начал восстанавливаться слух. А вот кровь вела себя странно, не желая опознавать привычное и остро реагируя на незнакомое – словно для нее и свет, и тени сплетаются в узор бытия впервые.

Ничего, справится и она. Зазвенела, опознавая Шарима. Позже, чем различили его глаза, но хоть так. Мальчик сидел совсем рядом, крепко, до боли вцепившись в руку и самым жалобным образом всхлипывая. Фоэр удивленно припомнил: когда-то он тоже умел плакать. Давно, но ведь было такое. Хорошее воспоминание, теплое. Тогда в слезах был смысл: еще жили старшие. Те, кто мог его утешить…

Шарим звучно и обильно вымочил соплями платок, судорожно вздохнул и снова нагнулся над самым лицом. "Ресницы у малыша длинные и пушистые, мамины", – заинтересованно отметил Фоэр. Соленой воды в них помещается непомерно много. А когда Шарим моргает, капли достаются и ему, наследнику линии Атнам. Забавно.

– Это ты? – непонятно спросил маленький лорд. – Точно – ты?

– Наверное, – неуверенно выдохнул Фоэр. – Мне полагалось бы давным-давно уйти в сияние Ролла. Там у воинов спина не болит. И ребра у них не ноют.

– Я серьезно спрашиваю. – Шарим торопливо вытер щеки и недовольно выбросил мокрый насквозь платок. – Ты себя узнаешь? Имя, род, кровь…

– Да, – удивился Фоэр. – Странный вопрос. Узнаю и неплохо помню, кто я и как жил. Вот только не понимаю, почему продолжаю дышать. Мне полагалось отравиться насмерть. Эти их разрывные заряды ужасны. Даже странно, что большую часть доспех смог отразить. Арха цел? Леди Аэри пребывает в здравии?

– Цел, – улыбнулся Шарим. – Раз спросил о них, значит, мы все же справились… Слушай меня внимательно!

Фоэр удивленно дрогнул бровью, разбудив новые мышцы и нервы. А следовательно, и новую боль… Пустяки. Забавно смотреть, как маленький лорд мгновенно переключается от отчаяния на свои безобидные шалости. Подмигивает в ответ и наклоняется еще ниже, чтобы шептать в самое ухо:

– Ты выглядишь хуже покойника. У тебя сейчас совсем белая кожа и волосы тоже белые. Глаза в серых кругах, губы темные, зрачки еле заметны. Страшно, пугающе. И впечатляюще, понимаешь?

– Пока нет.

– Слушай, я выспросил у дядьки Шагры все. Ты теперь мой папа, очень здорово. Надо только поставить в известность маму. Такого больного, она не станет тебя ругать. И более того: на радостях и меня не прибьет, и дядю… Так что действуй. Хрипи, кашляй, тверди про последнее желание умирающего – что хочешь делай, но спасай нас всех.

– Я не умею обманывать, – возмутился Фоэр. – Тем более леди Аэри.

– Ты пил мою кровь! – отмахнулся от сомнений Шарим. – А я умею обманывать. Стыдно признаться, но маму я обманывал регулярно. По мелочам, для ее же пользы, чтоб не переживала напрасно. Ты должен постараться из-за более серьезного дела! Она тебе нравится, это даже Арха знает. Ты нам родной, я и с Тойей обо всем договорился. Так что пользуйся случаем, а то когда еще так сложится, чтобы и умер наверняка – и выжил чудом? В общем, закрывай глаза, я зову ее.

Фоэр задумчиво посмотрел в потолок. Повернуть голову сил пока не накопилось, и потому особого выбора у него не было: или потолок, или прикрытые веки. Но прятаться от проблем за собственным отвратительным самочувствием? Подумать о таком странно.

Аэри села рядом, наклонилась и стала прислушиваться к голосу крови. Некоторое время она молчала, перебирая пальцами по краю покрывала. Фоэр отметил, что выглядит леди до крайности утомленной. Наконец она вздохнула и склонилась ближе, заглядывая в лицо:

– Шарим наверняка придумал массу глупостей и забыл сказать тебе толком, как обстоят дела.

– Он спрашивал, я ли это, – попробовал улыбнуться непослушными губами Фоэр. – Необычный вопрос.

– Но существенный. Сейчас в твоем теле нет ни капли прежней крови Фоэра Атнама. Новую создали эльфы, она полностью ненастоящая. Я понимаю умом, что глупо так говорить, но иначе не могу. Сперва я была против. В крови, которую они показали мне в емкости, не ощущалось дыхания жизни. Но меня убедили. Кошка Ли – она умеет настоять на своем… И, полагаю, она оказалась права. Прошло совсем немного времени, но сейчас я уже замечаю изменения. Еще день-два они будут весьма бурными и болезненными. Ты не ощущаешь необычного в памяти или восприятии?

– В памяти и личности – нет. В восприятии да, и немало. Я хуже узнаю знакомых голосом крови, почти не осознаю родства с багровым светилом. Не понимаю даже, где оно теперь. Не могу пошевелиться, словно тело стало чужим.

– Не страшно, это пройдет, – неуверенно улыбнулась Аэри. – Ты уж прости меня. Если бы Кошка Ли не оказалась сокрушительно упряма, мы бы тебя потеряли. По моей вине. Не знаю, как бы я преодолела это. Ты всегда нас защищал. Можно сказать, все мои дети живы лишь потому, что ты был рядом. К тому же, если бы не приверженность моего деда к прежним строгим традициям, тебя следовало бы звать Данга Атнам. По принятой крови, не по врожденным линиям предков. Он знал, и я чувствую. А Шарим, тот вовсе не отходит от тебя…

– Вот тут и кроется проблема, – решительно сообщил Фоэр. – Нелепо сложилось, неожиданно. Сперва все промолчали, а позже тишина стала создавать опасную недосказанность. Давай с ней разберемся.

Аэри тихо рассмеялась и кивнула. Обычные слова для любого Данга! Все мужчины, причастные к этой крови, если бы лорды желали услышать ее мнение, не могут никак относиться к поддерживающим равновесие. Потому что равновесие для них наступает, когда поверженный враг лежит на земле пластом, желательно мертвый. Данга – это достойные короткого приказа категоричность и простота. И вот перед ней – двойной воин, и по крови Атнам, и по принятому во время обучения опыту Данга… Понять бы еще, при чем тут Шарим? Он-то никогда не был истинным сыном своего отца, он унаследовал сложный и куда более гибкий характер дедушки по линии матери, впитал ее, Аэри, привычки и взгляды на жизнь.

– Шарим, попав на корабль Шагры, взялся меня защищать, – сообщил Фоэр. – Разговор мой с капитаном строился весьма сумбурно, мы оба пребывали в раздражении. Я требовал разрешения вернуться и спасти Арху, лорд Эрр Тирго был против. Шарим решил, что меня хотят несправедливо наказать, что Шагра эдакий злобный гриф… И он отрекся от родства с вашим братом.

– Он сделал что? – не поверила Аэри. – Немыслимо! Я объясняла ему основу наших правил жизни. Нельзя отказаться от родства крови, не избрав иного наставника.

– Так вы сказали. Он выслушал и последовал известной ему части правил. Отказался от крови Эрр Тирго и сообщил, что делился своей со мной. И что я теперь за него отвечаю.

Глаза Аэри сузились и неприятно блеснули. Но этим кратким мгновением вспышка раздражения и ограничилась. Все же она – леди. Умеет владеть собой, не допуская необдуманных слов и действий.

Фоэр скосил глаза и даже чуть повернул голову, едва не потеряв сознание от боли, но и находиться в прежнем положении не желал, поскольку не мог видеть лица отстранившейся в задумчивости собеседницы. Видимо, боль все же не осталась незамеченной. Аэри снова наклонилась вперед и взглянула на воина несколько виновато:

– Ну ладно Шагра – брат готов простить моему наглому сыну все. С первого взгляда очарован хулиганом… Но ты-то! Почему ты его не одернул?

– Сперва я был слишком удивлен, – признал Фоэр. – А позже… леди, вы ведь не можете совершено не замечать того, что я оберегаю вас и ваш род.

– Вот как, – не очень искренне удивилась Аэри.

– Я исправно молчал сто семьдесят зим о том, что полагал невозможным. Вы самое необыкновенное существо в мире ампари. В общем-то исключительно благодаря вам моя душа еще жива, – вздохнул Фоэр. – Когда Шарим сказал, а ваш брат промолчал… Я вдруг подумал, что такое ненормальное положение вещей позволит мне хотя бы однажды высказать все. Я люблю вас, леди Аэри, я вас уважаю, и я буду беречь вашу семью, что бы вы ни решили.

Леди неуверенно пожала плечами и снова задумалась. С некоторым сомнением вздохнула, поудобнее повернула безвольную руку Фоэра и нагнулась над запястьем. Мужчина одобрительно дрогнул губами в подобии улыбки: в такие мгновения просто необходимо ощутить в полной мере, что говорит кровь. Аэри выпрямилась, задумалась еще сильнее, слизнув последнюю капельку со своей губы.

– Между прочим, за последний век я не пробовала на вкус ни один характер ампари, – сообщила Аэри. – Лечила, обучала, но сама не пила и не приобщалась… Ты меня озадачил.

Фоэр молча ждал продолжения, глядя в утомительно ровный и однообразный потолок комнаты. Озадачил! Странное определение. Выговорить то, что было сказано, ему оказалось куда труднее, чем драться ночью с демонами. А уж ждать решения леди…

– Ладно, давай попробуем обсудить нашу проблему в стиле Данга, – сдалась леди, когда молчание стало невыносимым. – То есть просто и без недосказанности. Я стала женой Шарима Марпы Данга, когда мне было неполных пятьдесят. Это был весьма ранний брак. Я была по-детски влюблена, он меня любил, и, полагаю, гораздо более глубоко. Пока на небе царил Ролл, мы были счастливы. Но под лучами Адалора наш брак каждый раз пытался развалиться. Шарим Марпа не принимал идеи изменения душ, а я родилась такой, склонной к мягким и непрямым путям. Когда я нуждалась в обучении для выхода на следующий уровень опыта, мы расставались. Иногда мы не виделись по десять зим кряду.

– Я полагал, что причина в войне с людьми, – удивился Фоэр.

– Причина в том, что я живу, создавая баланс. Он предпочитал крайности и разрушал равновесие. Это было замечательно… и очень тяжело.

Леди снова замолчала и сосредоточенно взглянула на дверь.

"Не иначе, – решил Фоэр, – подумала о том, что следует продолжить воспитание Шарима-младшего, и немедленно".

Но Аэри не ушла. Наоборот, села ближе и нагнулась, чтобы глядеть прямо в глаза:

– Я никогда не выйду снова за воина. Если ты желаешь сохранить в силе выбор Шарима, тебе придется разбудить в себе что-то еще, помимо крови Атнама. Не хочешь слышать недра – вспомни, как меняют погоду. Или восстанови знания о растениях…

– Не могу, – тихо отозвался Фоэр. – Все прочее мертво. Я сам уничтожил свое прошлое, этого уже не изменить.

– А я подслушиваю, – громким шепотом сообщила Лэйли, подкрадываясь от двери к кровати. – Вы не против? Потому что если против, все равно придется смириться.

– Кажется, уже нечего стало подслушивать, – очень спокойно отозвался Фоэр.

Даже слишком спокойно, и Кошка Ли это отметила. Подошла ближе, с огорчением убеждаясь в своей правоте. На бледном до серости лице застыла маска окончательного, какого-то отчаявшегося, спокойствия. И леди выглядела не лучше.

– Мяу? – возмутилась Кошка, устраиваясь на краю кровати и принимаясь мягко и бережно растирать руку больного. – Слушай мудрую Лэйли. Если бы она, эта вот леди, хотела сказать "нет", она бы именно так и ответила. Вот я вместо "да" своему Раа говорила "мяу" столько лет, сколько еще не прожил на свете Арха.

– Зим, – сердито поправила леди, собравшаяся уйти и обнаружившая, что Кошка не позволяет ей встать, причем весьма умело.

– И лет, – покаянно кивнула Кошка. – И зим. Мяу – и все дела. Фоэр, ну что ты расстраиваешься? Ей нравится быть свободной. Она боится, что ты ее завоюешь. Понимаешь? Быстро и только один раз, как замок людей или приз. Поместишь в свою коллекцию боевых трофеев между черепом демона и берцовой костью ориша, запрешь чулан и займешься тренировками с оружием, наберешь учеников, то да се…

– Берцовой костью? – ужаснулся Фоэр.

– Глазным зубом эргрифа, – выдала новый вариант неугомонная Кошка Ли.

Леди прекратила попытки сбежать подальше и стала тихо подхихикивать. Не иначе, отчетливо представила свое место в чулане. Лэйли кивнула, уселась на кровати с ногами, сплетя их неудобно даже для взгляда. Гордо взъерошила волосы и подмигнула воину. В дверях уже стоял Рахта и виновато молчал, не мешая жене чудить.

– Ну сам подумай: стихи ты пишешь? Петь умеешь, как гласень? Цветы собирать? Украшения делать? Обед готовить? Пасти этих… кого у вас пасут? – прищурилась Кошка, с трудом сдерживая смех. Обняла обеими ладонями щеки Фоэра, помогла ему несколько раз отрицательно качнуть головой, не считаясь с разбуженной болью. – Вот! Признался, хоть и не без моей помощи.

– Лэйли, я тебя умоляю, – начала возмущаться Аэри. – Мы сами…

– Поссориться вы еще успеете, точно, – не унялась Кошка. – Иди, тебя накормят обедом и устроят отдыхать. А я займусь тут балансом.

– На обломках главного здания, – кивнул Рахта. – Аэри, берегись. Ты ее расстроила, не успел понять только, чем.

– Она говорит Фоэру "мяу", – возмущенно заявила Кошка. – Понимаешь? Надо спасать его. Научить чему-то бесполезному, но трудоемкому и нудному. Для баланса. Может, тесто месить?

– Нет, – очнулся от изумления Рахта. – Ты несовместима с кухней.

– Я умею готовить, – вставил хоть одну реплику сам больной.

– А чего ж ты головой мотал? – подбоченилась Кошка. – Аэри, он не безнадежен.

– Но я имела в виду нормальное жизненное предназначение для мирного времени, – отчаялась леди. – Чтобы поддерживать баланс жизни, а не разрушать. Вот ваш капитан: он маг зимы, хорошее и достойное уважения занятие. Такой уравновешенный, мягкий и…

Рахта фыркнул, обнял за плечи Аэри и подвел к одному из высоких окон, в которых, как уже усвоила ампари, может отражаться многое нездешнее. Указал широким жестом за поверхность и быстро погладил свой виф, выбирая нужную запись из архива.

В глубине темного пространства возникла картинка. Уравновешенный капитан сосредоточенно сражался на мечах с Кошкой, ругаясь яростно и непрерывно. На заднем плане его жена с явной поспешностью перегружала какие-то предметы в пасть Барна.

– Итог достойных занятий, – пояснил эфрит. – Его подкараулили и изловили, а всю работу уничтожили. Чтобы не увлекался магией чересчур. Сутками сидел и работал, забыв обо всем.

– Он мне проиграл на мечах, – гордо заверила Лэйли. – Поэтому записи я вернула ему только через год.

– Идем, Аэри, тебе надо покушать и отдохнуть, – предложил Рахта. – И не переживай, поздно… Кошка найдет чем окончательно испортить характер Фоэра. Но "мяу" говорить не учись, это очень вредно. Как я натерпелся, ты не представляешь!

Аэри сдалась и позволила себя увести. Кошка победно фыркнула и подмигнула Фоэру. Несколько раз согнула каждый палец на его руке:

– Можешь сам шевельнуться?

– Да. Спасибо за попытку помочь, но вряд ли она будет иметь успех. Аэри права. Она леди, а я страж. Что я могу дать Шариму?

– Все, чего ему не хватает, – улыбнулась Кошка. – Тепло, любовь, поддержку, понимание. Право тобой гордиться и уверенность в безопасности мамы. Но если серьезно – Аэри действительно права. Вот перемрут все демоны, наступит мир. И что ты станешь делать?

– Не думал об этом, – отмахнулся Фоэр. – Я плохо помню, что такое мир.

– Вот! Зато я знаю, как в тебя вбить идею баланса, – хищно сощурилась Кошка. – Кстати, лежать тебе вредно. Будешь двигаться и шипеть сквозь зубы, я так решила. Барн! – Кошка улыбнулась и пояснила: – Он давно там ждет, в коридоре.

Жбрых неуверенно сунул свою крупную морду в комнату. Убедился: звали, и дело важное. Прошел к самой кровати, помог перевалить почти неспособное двигаться тело себе на загривок.

Лежать, уткнувшись лицом в мягкий густой мех, оказалось мучительно больно и неудобно. Тело отзывалось на любое движение жбрыха волной огня, сжигающего сознание до полной темноты в глазах. Правда, затем каждый раз боль уходила, а чувствительность рук и ног возрастала. Лэйли шла рядом, придерживала за плечо и громко говорила, чтобы он мог слышать сквозь волны тошноты и звона крови в ушах. Рассуждала о том, как важно находить прелесть в мирной жизни. И как ярость боя легко и без усилия трансформируется в обычное трудолюбие. Главное – чтобы дело пришлось по душе.

Следом за жбрыхом, как утверждала постепенно оживающая кровь, крался Шарим. Ему очень хотелось, чтобы мама все же приняла то, что уже согласились признать все ее дети.

Лоэля жбрых буквально вдвинул обратно в комнату, где размещался стационарный модуль переноса из Ами на Дарлу.

– Вы что, теперь непрерывно будете ходить туда-обратно? – возмутился капитан.

– Приходится, – сокрушенно вздохнула Кошка. – Видишь: Аэри извела своего поклонника. Наповал его сразила. Сказала, что ты ей нравишься гораздо больше.

– Что? – ужаснулся капитан, падая в кресло управления.

– Отправь нас и иди к ней, – посоветовала Лэйли. – Леди без ума от магии зимы.

– Ну, сестричка, – ослабил воротник Лоэль. – Всю жизнь ты меня обманываешь. И я до сих пор попадаюсь. Ужасно. Нет, определенно: во второй раз брошу магию. Не будет мне покоя, пока я вас с Норой обеих не излуплю.

– Мечтатель, – ухмыльнулась Кошка.

Ответа она уже не слышала. Лоэль остался в корпусе Ами, а кошка Ли, Барн и его новый наездник шагнули из планетарного модуля в знакомый грифский парк. Бегом добрались до замка и нырнули в его относительно теплые галереи. Слуги встретили их как родных – друзьям грифа здесь ни в чем не отказывали. Очень скоро жбрых уже снова шагал по мостовой, направляясь в город. Фоэр по-прежнему лежал на его спине, одетый обычным для столицы Дарлы образом в кожаную куртку на теплой подстежке, штаны из толстой шерстяной ткани, добротные сапоги…

– Куда ты меня тащишь? – полюбопытствовал он.

– Приучать к миру, – хихикнула Лэйли. – Тебе понравится, вот увидишь. Никакой магии, никаких песен равновесия и возни с сушеными травами. Опять же, пусть леди там одна переживает, ей надо дать время.

Фоэр молча согласился с доводами и со своей участью, определенной без его ведома. Завозился, превозмогая боль и старясь хоть немного приподняться над загривком жбрыха. Много раз падал и снова начинал двигать непослушными руками. И опять падал, и снова цеплялся пальцами за мех… Уже кончился относительно чистый и безлюдный верхний город, когда удалось сесть уверенно. Фоэр осмотрелся, с удивлением отмечая: горожане не думают шарахаться от немыслимо странной группы. Судачат о несхожести этого форха из дальних земель с местными. Переживают: не иначе, воину досталось в ночных боях с демонами, вон как плох. Ехидно шепчутся, уточняя друг у друга, а не та ли это Кошка Ли, про которую все светцы рассказывают со вздохом восхищения? Мол, демонов положила одна больше, чем даже, страшно сказать, сам Фарнор!

Жбрых между тем все бежал своей неутомимой и мягкой поступью. Лэйли двигалась рядом с ним, не отставая. Вот и площадь перед храмом. Вид рухнувшей колокольни расстроил ампари. Хоть и чужая вера, долгие зимы презираемая им за грехи прежних ее служителей, а смотреть на поругание святыни больно.

Лэйли уверенно кивнула светцам у разрушенных ворот. Отбежала ненадолго, уточнила что-то, кивнула благодарно и вернулась, весьма довольная добытым ответом. Указала на каменное строение, прежде служившее приютом для сирот:

– Нам туда.

– Да, раз семья не удалась, сиротский дом – самое мне место, – усмехнулся Фоэр.

– Может, повезет и тебя заберут отсюда, – обнадежила Кошка.

Двери перед ней предупредительно распахнули, да еще и поклонились с самой неподдельной вежливостью. Барн скользнул в узкий коридор, взволнованно защелкал, опознавая знакомого.

– Мяу, Рртых, – заверещала Кошка, протискиваясь в комнату вдоль стены вперед жбрыха. – Я тебе нашла работника.

– Что умеет? – прогудел гном, не отрываясь от исследования расстеленного на столе плана.

– Хочет стать инженером, но сам пока не знает, что это такое, – сообщила Кошка. – Его демоны подстрелили.

– Сразу или ты их тоже сперва обеспокоил? – нахмурился Рртых, изучая ампари, по всем признакам малопригодного к работе на строительстве.

– Мяу! – возмутилась Кошка.

– Тьфу ты, не узнал, – смутился гном. – Эк тебя обесцветило… Фоэр, да?

– Похоже на то, – согласился ампари.

– Не сильно похоже, – усомнился Рртых. – Однако же тебя я учить возьмусь. Значит, условия такие. Утром час работы с секирой, это дело обязательное.

Фоэр заинтересованно кивнул.

Гном расплылся в улыбке, прошел через комнату, похлопал широкой ладонью по чехлу своего оружия. И стал излагать дальнейшие учебные планы.

Глава 9

ОБЩЕЕ СВОЙСТВО ЗРЕЦОВ И ПОДЗОРНЫХ ТРУБ

Карета грифа Загорья понравилась Орлису гораздо больше, чем все прежние, какие удалось увидеть и обследовать за время пребывания на Дарле. Она была относительно невелика, и потому кони тащили ее бодро и достаточно резво. Отделка не поражала вычурным великолепием, зато была добротно исполнена: ни щелки, ни единого источника скрипа. Хороши были и мягкие диваны с зимними меховыми чехлами. Приятно и то, что вместо слепых деревянных заслонок в узорные рамы окошек вставлены цветные мелкие стеклышки. И даже ромбы сплошного стекла, почти прозрачного, не искажающего вид мутностью, не сминающего и не растягивающего отдельные участки.

Из города карета выкатилась, весело постукивая огромными колесами по камням мостовых. Уже к вечеру, на коротком привале возле берега Срединного канала, слуги сменили колеса на полозья: ветер пригнал с севера снеговую тучу и выпотрошил ее, щедро засыпав пухом грязные проплешины на дороге.

Немало забавных мгновений доставлял и рыжий Баф, взявшийся суетливо отращивать себе густой зимний мех. Холодов молодой жбрых пока не знал и предпочитал подготовиться к ним заранее.

Но, конечно, главной радостью оставалось соседство зреца, такого обстоятельного и в то же время озорного, что с ним всегда было интересно и легко.

А еще – зима. Увидеть ее Орлис мечтал давно. И теперь наслаждался новыми красотами и чудесами, открывающимися с каждого холма.

Снег на Дарле никогда не оставался по-настоящему белым, тем более весной. На закате дня, когда холодный лиловый Адалор торопливо и одиноко брел по сугробам вдаль, все глубже увязая в них, снег был темным, фиолетовым с яркими голубыми бликами света и чернильной густотой теней. Кристаллы недавно насыпанных поверх старого покрова новеньких снежинок, крупные и нарядные, отбрасывали собственные крошечные тени и переливались полупрозрачными гранями. Зрению эфрита при должном усердии была доступна красота каждой. И Орлис взахлеб рассказывал Ёрре, какая она, его первая в жизни зима. Описывал серые сумерки с мягкими полутонами и серебром дальнего сияния встретившихся за кромкой горизонта братьев-светил.

Багровый, в косматой шубе сияния, огромный Ролл взбирался чуть выше на небосвод, ему принадлежала вторая половина ночи. Поэтому на первой ночной стоянке Орлис не спал. Он оделся потеплее и ушел бродить по окрестностям, сопровождаемый одним лишь Бафом. А потом все утро старался словами передать увиденное Ёрре. Шумел, охал и показывал руками, как наливается малиновым свечением праздника полуночный восток, как пушистая шапка Ролла выбирается из-за снежных сугробов, придавая им новый цвет и вид засахаренного меда, смешанного со свежим ягодным соком… Прикрыв глаза, вспоминал поточнее, как лучи обретали сизо-багряный накал и яркость. Ролл карабкался вверх, укорачивая тени. Варево бордового снега парило розовой поземкой, перемешанное ветром.

Приглядеть за готовкой удивительного небесного сиропа восходил над горизонтом Адалор, высветляя блики до нестерпимого серебряного сияния, оставляя багрянцу лишь тени. И Ролл уступал, прятался за холмы, признавая право брата именовать день белым…

– А как мы будем искать твоего ученика? – спросил на пятый день пути Орлис, исчерпав первые, самые яркие восторги и глядя за оконце кареты чуть более спокойно.

– Другим бы нипочем честно не ответил, – хитро прошептал Ёрра в самое ухо спутнику. – Тебе скажу. Не знаю! Видишь ли, имеется такая штука – подзорная труба. Ведома она тебе?

– Конечно.

– Вот ей зрец и подобен. Вдали я могу заметить то, что иным непосильно. Им точка в небе, а мне – законченная большая картина грядущего. Но когда оно становится близким, когда иные его уже распознают и кланяются зрецу – узнал, предупредил, – тогда я гляжу за иной, новый горизонт. Потому нас и ослепляли. Чтобы близкое не мешало разобрать удаленное.

– Теперь тебе не помешает, – уверенно пообещал Орлис. – Давай я займусь твоими глазами. Я эфрит. Многое могу, хоть еще и не подрос толком. Опыта нет. Но ты ведь мне простишь, если я чуток ошибусь и придется заново начинать?

– Тебе прощу все, – пообещал Ёрра. – Был бы ты человеком, я бы научил тебя зрить.

– Нельзя мне, – вздохнул Орлис. – Мы невесть как долго живем и многое можем. Нам не положено еще и знать наперед, что и как. Только королева кое-что видит. И то – сердцем, это особое зрение. Погоди, меня опять мама вызывает.

Ёрра рассмеялся и нащупал руку Орлиса, усадил его поближе, обнял за плечи. Вдвоем они стали убеждать – в четвертый раз за день – неугомонную Кошку Ли: завтракали, много и вкусно. Врагов нет никаких, прямо тоскливо. Погода дивная, может сама убедиться. Ведут себя хорошо, никого не задирают и не разыгрывают, даже монеток не выпрашивают…

Дорога с самого утра шла вверх. Снега стало больше, он лежал двумя отвалами по сторонам от колеи. И оттого вдавленные следы многих полозьев, петляющие по пологому бесконечному склону, походили на результат усердия короеда-переростка.

– Клыки Ролла впереди, к ним поднимается дорога, – пояснил полусотник грифской охраны. – Красивое место. По нему ведь и сезон отмеряем. Глянь, Орлис. Полным зовется восход Ролла, когда от середины канала, с воды, оттуда вот, Багровый виден целиком над горами. Прямо через мост… По первому разу сильно удивляют и Клыки, и Небесный мост. Я уж постараюсь, чтоб мы подошли к месту когда следует, перед рассветом. Перстень его милости Сарыча покажу, нам дозволят задержаться на мосту.

– Душевный ты человек, Зорень, – похвалил Ёрра. – Радость для нас устраиваешь, а не только о целости моей шкуры заботишься.

– Да невелик труд, – заулыбался полусотник, довольный похвалой.

Зорень явно был из числа любимчиков грифа. Это Ёрра и Орлис поняли сразу. И по тону, каким Варза отдал ему приказ, и по лишенному раболепия ответу. К тому же полусотник носил не куртку на меху брогримской лисицы, как прочие, а полушубок из ориша. Подробности одеяния рассмотрел Орлис, а смысл их был ведом лишь Ёрре, прожившему немало лет в столице. Выслушав описание одежды, зрец крепко задумался. Дело в том, что лисицу, хоть и зовется она брогримской, можно встретить всюду к северу от Срединного канала. Ее мех считается весьма теплым, но не особенно дорогим. Гриф для своих людей выбрал наилучший, зимний, имеющий синевато-серый подшерсток и яркие багровые искры на кончиках длинных жестких волосков. Но даже такой – на порядок дешевле самого никудышного ориша.

Мех этого зверя имеет редкое разнообразие оттенков окраса. Серебряный с пепельной синевой считается грифским и используется исключительно для обозначения статуса владельца шубы. Носить его, не имея хоть капли крови правителей, – преступление. Для зимней формы воинов личной дружины Варза избрал очень близкий по тону мех, именуемый у купцов "синяя сталь". В первый день пути, когда Орлис охал и восторгался зимой, Ёрра так и не смог определить, к какому оттенку следует отнести ориша на полушубке воина. Для "синей стали" весьма характерен высокий ворс, поскольку получают этот мех только у выращенных в неволе зверей. Но, судя по описанию Орлиса, полусотник носил короткий мех дикого ориша, куда более дорогой. И до странности близкий цветом к серебристому.

Зорень же, к немалому огорчению Ёрры, испытывал к зрецу и его спутнику почтение, временами переходящее в священный трепет. Как можно нормально общаться с тем, кто кланяется в пояс, спешит исполнить любое пожелание, срываясь в бег и понукая прочих. Когда утомленные таким обхождением путники затащили полусотника в карету и учинили ему допрос, Зорень смущенно признался: именно так и есть. Никогда он не получал более высокой награды от грифа. Охранять самого зреца! Да грифов – два десятка, а еще дети признанные и непризнанные, ближняя родня, дальняя – целый город можно заселить! Зрец же всего один. "Чудодей", – благоговейно выдохнул воин.

Ёрра скривился и стал ругаться изобретательно и сложно, отказываясь от способностей, уникальности и даже всей охраны, если его не могут считать нормальным человеком. Полусотник пообещал исправиться. И вот – держит слово. Уже второй день называет Ёрру по имени. Не добавляя хоть пару красивых и длинных титулов, придуманных храмом для зрецов. И даже решается забираться время от времени в карету, чтобы рассказать о дороге, канале или погоде.

– Зорень, – зрец капризно поймал за рукав собравшегося было покинуть экипаж воина, – вижу я плоховато, а думать да гадать мне, старому, утомительно. Сам скажи, что у тебя за шуба странная?

– Это все ее милость Берна, – вздохнул полусотник. – Добрейшая грифья, иная бы со свету сживать взялась. А она привечает. Как погиб сынок нашего Варзы Гридима, вдвойне внимательна стала. Знает каждого, кто в выстроенных грифом теремах родился. Настояла, чтобы учили нас как следует. Чтобы мы могли себе дело выбрать по душе. Я-то два раза из дома сбегал… меня и не держали, если уж по чести признаться.

Ёрра довольно кивнул, получив подтверждение своих догадок. Поудобнее перехватил рукав шубы полусотника, не думая отпускать его, пока тот не расскажет все толком. Зорень спорить не стал и выложил все, без утайки. Да, он уверен, что мама очень хотела заполучить терем и приданое. Незаконного сына, рожденного по весне, отправила к дальним родичам, доплатив еще и деньгами: с глаз подальше. Ведь ничего большего с грифа получить было невозможно… Терем женщина выгодно продала, перебралась на новое место и удачно вышла замуж за старосту богатого села. Тем и исполнила все свои нехитрые мечты. Зореню было неполных десять кип дней, когда в глушь прискакали стражи замка, отосланные по приказу грифьи разыскивать "кровь Сарыча". Вытащили из чулана: он сидел под замком после второго побега от родни, для которой был не более чем дармовым работником. Затем Зореня увезли в замок. И грифья сама беседовала с ним. Спрашивала, как хочет жить и к чему склонен.

– Много вас таких? – заинтересовался Орлис.

– У меня два брата и сестра. Один торгует в столице, второй подался в послы, живет на юге, в землях грифа Окриймского. Сестру просватали на север.

– И кого гриф выберет наследником? – подслеповато прищурился Ёрра.

– Варза Гридим еще не стар, грифья Берна, благодарение Адалору, скоро выздоровеет, – нахмурился воин. – К чему такой вопрос? Если вам, о прозревающий свет, угодно меня испытать…

– Смотри-ка, – порадовался Ёрра, – он уже со мной ругается! Он меня норовит оскорбить этим глупым прозванием!

– Простите, – виновато сник воин.

– Так мне нравится, когда со мной говорят нормально, а не как с непогрешимым воплощением бога, – пояснил зрец. – Ругайся дальше сколько пожелаешь. А только грифом тебе не быть. Твердо я уверен, именно так.

Зорень довольно кивнул, получив весьма ценное для себя предсказание. И, освободившись от "угрозы наследования", как сам он именовал свое положение в замке, стал куда приятнее в общении.

Вот и теперь: сидит, степенно пьет горячий взвар и рассказывает о Клыках Ролла. Даже не смотрит на зреца! Потому что видит: Орлису его история куда нужнее. Маленький эфрит никогда не слышал северных легенд. А Ёрра, хоть и великий человек, но родился-то он в Загорье. Не может совсем не помнить преданий, ведомых там каждому.

– Однажды, – начинают сказание старики и повторяющий их слова Зорень, – Ролл пребывал во гневе. Отчего он поссорился с братом, разве людям угадать? Но осерчал крепко. И решил поделить землю надвое. Чтобы безраздельно владеть жарким югом, не выделяя и крохи тепла замерзающему северу. С этой целью явился он в мир, принял образ рыбы с огромными клыками. И стал рвать плоть земли. Первый кусок отделился легко – он и есть черный остров Ролла в устье Срединного канала. Затем земля сделалась столь обширна, что отрывать острова от нее более не удавалось. И рыба поползла, разгрызая кости мира. След ее – Срединный канал. Уже до середины земли он пролег, когда Адалор осознал, сколь ужасны будут последствия безрассудного деяния Багрового. Спел он слово разума, и Ролл услышал. Не сразу, само собой, но постепенно бог ночи осознал: нельзя рвать землю. Ведь погибнут люди! Те, северные, кто исконно почитал его подателем жизни, кто не заслужил гнева и мести. Опамятовавшись, покинул он тело рыбы, немедленно остывшей, замершей камнем. Часть ее тела рассыпалась в прах со временем: требуха, чешуя, мясо. Но остов, череп и огромные клыки уцелели, их прочность оказалась неодолима. Так до сих пор и стоят они на разных берегах Срединного канала: два клыка рыбы Ролла.

Зорень улыбнулся, довольный тем, что его легенду слушают с полным вниманием. Указал за оконце. Карета как раз заползла на очередной изгиб дороги. Отсюда скалы-клыки были видны во всей красе. Багряный гранит. Два равных острых пика, ощеренных в небо.

– Когда люди поумнели и перестали бояться дохлой рыбины, – весело и не особенно почтительно сообщил полусотник, – они нашли ей применение. Канал здесь узок. Две сотни кип дней назад удалось выстроить через него мост. Подвесной, как в столичном замке его милости.

– Красиво, – выдохнул Орлис, усердно плюща нос о стекло.

– Очень, – согласился воин. – Гриф полагает, добавлю совсем уж тайное, что мост выстроили не мы. Его перекинули через бездну те, кого на юге зовут вампирами. У нас их имя – если не произносить ругательные, само собой, – рожденные Роллом. Потому что кожа их темнее нашей, а в волосах сохранился блеск багрянца.

– Это мало кому ведомо, – задумался зрец. – А про мост… даже храм не знает такого.

– Гриф мудр, – веско заверил полусотник. – Его хранилище пергаментов – лучшее во всей Дарле. Я много читал, мне позволено. Только говорить о том, что знаю, я обещал не всякому, лишь самым надежным людям. Мост точно не наш. Сам осматривал цепи. Ржави ни на ноготь! И это за две сотни кип дней… А еще они звучат. Если прикрыть глаза и сосредоточиться, можно разобрать голоса. Я семь связок дней стоял в дозоре у моста, наслушался. Это нетрудно, надо лишь время выбрать. Вот потому и хочу вас туда доставить перед восходом.

Зрец буркнул под нос короткую благодарность и отвернулся, рассеянно гладя Бафа по рыжему пушистому меху. Нелепо, ребячливо и нечестно отгораживаться от спутников. Но сегодня ему особенно сильно хотелось не зрить, а всего лишь видеть.

В молодости и он, чего греха таить, грезил о величии и поклонении. Зрение тогда казалось весьма скромной платой за обретенную уникальность. Он лежал и смотрел на жестокое полуденное сияние летнего Адалора. Кровь ампари, о дальнейшей судьбе которого до сих пор страшно и стыдно вспомнить, стекала по лицу, как слезы. В мутном горячем ее течении Адалор казался мрачным и зловещим. Багровым, страшным, разгневанным. Ёрра говорил о своих ощущениях гласеню, отвечавшему за его воспитание. Самонадеянно и в то же время испуганно уверял, что уже зрит. Что Адалор недоволен уничтожением отродий, принадлежащих его брату Роллу. И что однажды он отвернется от своих детей, позволит Роллу взыскать с них все долги…

Гласень смеялся в ответ. Все при обучении блажат. Считают себя пророками, хотя их единственное назначение – указывать на тварей и обличать ложь собеседников маэстро.

После первого дня Ёрра сохранил значительную часть зрения и обрел странное, мучительное и назойливое желание поговорить с тем кровопийцей, которому обязан и скорой слепотой, и следующим за ней уделом провидца. Теперь Ёрра понимал: та тяга была воздействием ампари, пытавшегося использовать свой последний шанс избежать обращения.

Кровь сделала то, что требовалось. Ночью Ёрра прокрался во внутренний двор, к узкой щели, наклонно уходящей вниз, в подвал, к камере. В багровых отсветах Ролла зрение ненадолго ожило, помогая не спотыкаться и избегать встреч со светцами.

Пленник ждал. Жалкий и совсем не страшный: с выломанными за спину надежно скованными руками, со следами ожогов и побоев. Тощий, грязный, едва способный стоять на ногах… "Принеси мне яд!" – прошептал он. От этих слов Ёрра очнулся, обрел полноту контроля над своим сознанием и пошел прочь. Вслед ему доносился шепот. О том, как страшно стать краснокожим и всю жизнь убивать. Как мучительно люди пытают, выведывая секреты изготовления оружия. И еще прозвучало обещание дать избавителю настоящий дар зреца, а не жалкие крохи, достающиеся прочим.

Дар уже жил и вещал. Уверенно усмехался: обещания лживы. Сжимался в тоскливом отчаянии: все иные слова – правда…

Он ушел со двора. Он до самого восхода Адалора убеждал себя: нельзя помогать твари, поддавшись наваждению. Узнают – в лучшем случае убьют. Он слаб, он плохо видит и это не его родич! Когда Адалор взошел, сияние Белого хлестнуло по глазам, угрожающее и требовательное. Ёрра сдался. Чувствуя себя предателем, трусом и бунтарем одновременно, он вернулся во двор, пошел вдоль стены, ощупывая ее поверхность, как и подобает слепцу. И ссыпал в щель несколько крошечных кристаллов. Зрец еще помнил их цвет, желтый, хотя уже не различал его. Ёрра проделал все это на глазах зрячих светцов, и те ничего не заподозрили!

"Спасибо", – почти без звука прошептал голос где-то в самом ухе. Или в сознании? Затем ампари добавил виновато: "Я ничего не дам тебе взамен, прости". Зрец усмехнулся с оттенком странного высокомерия: он и без слов знал. Он уже получил немало, ведь свет Адалора более не обжигал гневом. Белому было угодно исполнение просьбы.

Как давно это было… Много зим назад сгинул пленник, имени которого зрец так и не узнал. Потом в той же камере погибли еще двое, и служители храма долго обследовали ее. Не нашли ничего подозрительного и во избежание новых потерь бесценной живой крови засыпали и замуровали все подземелье. Впредь решили держать кровопийц в башне, под постоянным надзором светцов и служителей. Только некого стало охранять. Ампари ушли, и он, Ёрра, оказался последним настоящим зрецом, прошедшим полное посвящение.

Пленник все же отдал обещанную награду: когда за ним пришли, обнаружили уже мертвым. Но в плошке для воды, оставленной в нише стены, имелась кровь. Как ампари смог сохранить ее "живой", служители не ведали, но, не имея выбора, для завершения ритуала ослепления Ёрры два дня использовали странную кровь – теплую и чуть светящуюся ночью, в лучах Ролла. И утратившую свою силу, едва зрец обрел полноту дара.

– Ёрра, хватит уже молчать и моргать, – запереживал Орлис, ныряя под руку старого зреца и прижимаясь к плечу. – Мы с Бафом готовы. Давай начнем лечение. Если я все продумал верно, ты сможешь неплохо видеть уже завтра ночью. Свет Ролла по весне мягче и ровнее, твои глаза осилят его проще, чем белое сияние Адалора.

– Видеть? – переспросил зрец.

– Сперва кое-как, – признал эфрит. – Особенно в первые ночи. Но через год, то есть вашу кипу дней, наступит улучшение. Обещаю. Но как выглядит мост, я тебе сам расскажу, не расстраивайся.

– Не о том страдаю, – вздохнул Ёрра. – Сердце болит. Я был хорошим зрецом Гармониума, малыш. Не раз ловил вампиров. Мне казалось, что это если не благо, то необходимость. Людям надобны зрецы и внемлецы, чтобы беда не подкралась внезапно, чтобы ложь распознать… Я указывал на ампари, и их привозили в храм. Каждый раз говорили о пользе и исцелении, о возрастании благодати Адалора. Потом запирали в подвалах и медленно убивали, выпытывая секреты и пользуясь кровью для себя.

– Патрос не такой, – утешил Орлис.

– Знаю. Но прежние маэстро были куда как черны. И я служил им. Слепец дважды, глазами и душой, – сердито тряхнул головой Ёрра. – Чем я заслужил право снова видеть? Не лечи меня. Не желаю награды, ибо грешен и тьмою наполнен.

– Всего лишь упрямством, – проворчал эфрит.

– А хоть бы и так, – не стал спорить Ёрра.

Орлис задумчиво погладил Бафа по мягкому густому меху. Подмигнул жбрыху и очень серьезно кивнул. Сокрушенно вздохнул, еще более усиливая в восприятии спутника свое огорчение и неохотное согласие.

– Ну, дело твое, – напоказ надулся эфрит. – Тогда мы просто посидим рядом. И я займусь тем, о чем просила мама. Магия требует дисциплины. Я буду учиться концентрации.

– Учись, – согласился Ёрра.

– Ты потерпи, это скучно, но недолго, – пообещал эфрит. – Меня надолго не хватит.

Зрец рассмеялся и откинулся на подушки, прикрывая утомленные светом слезящиеся глаза. Свой отказ от зрения он полагал исключительной глупостью – и ничего не мог поделать с виной и порожденным ею упрямством. Раз кровь погибшего пленника не сохранила ему возможность видеть, не следует возвращать утраченное и теперь. Так он говорил себе день за днем. Находил в слепоте наказание – и своеобразное избавление от боли душевной.

Орлис сидел очень прямо и шептал незнакомые слова на своем родном наречии мягко, напевно, слитно. Не разобрать, где кончается одно и начинается другое. Иногда ровный поток взбаламучивал Баф, решительно щелкая и посвистывая. Постепенно звуки усыпили Ёрру.

Эфрит коварно прищурился, кивнул жбрыху, мгновенно запрыгнувшему ему на колени. В его детском пока еще знании магии осталось немало пробелов. Концентрация к их числу не относилась. Чаще всего мама упоминала в числе главных бед унаследованную от нее же самонадеянность, готовность считать личное мнение наиболее правильным. Что делать, какой уж есть… Он решил вылечить Ёрру, и своего добьется.

– Что скажешь про глазное дно, Баф? – шепнул эфрит. – По-моему, не безнадежно. У него должно быть зрение. Как я полагаю, вся беда в развитии непрозрачной пленки. Может, травма глаз в молодости или последствия попадания всякой грязи во время этого их жуткого ритуала ослепления. Я так думаю, готовили смесь крови и воды в посуды, на дне которой имелся песок. Из нее же закапывали смесь в глаза.

– Ф-ф-ф-ф, – согласился жбрфх.

– И я говорю: дикари, надо им рассказать про обеззараживание, – кивнул Орлис. – Начнем с леди Аэри. Она неплохо разбирается в лечении. Умеет голосом очищать жидкости и поверхность лекарских ножей.

Жбрых вслушивался в звуки голоса приятеля и серьезно кивал. Он давно усвоил такой способ одобрения действий Орлиса. И, к огорчению окружающих, находил мудрыми и правильными любые глупости, совершаемые другом.

А еще участвовал в них азартно и в полную силу. Даже молодой жбрых из числа высших мазвов способен накапливать и обрабатывать магию активнее и полнее, чем любое другое существо или устройство. К тому же он заранее подстраивает поток под своего напарника, именно для его техники и стиля. Баф из сырой магии мира Дарлы выделял эдакий жидкий огонь, который опытные в опознании характера ампари обозначили бы как золотистый с оттенком багрянца: подвижный, озорной и в то же время полно и ровно контролируемый рассудком.

Сейчас Орлис брал активно, он не рискнул бы использовать столь тонкую и сложную магию без поддержки и настройки со стороны личного мазва. Конечно, он уже привык к непостижимой огромности резерва магии на Дарле и научился черпать бережно, но и теперь любая ошибка грозит бедой.

Снаружи заволновались стражники: карета слегка светилась, в оконцах плясали искристые огоньки бликов, хотя облако надежно укутало лик Адалора. Зорень дал сигнал прекратить движение, заглянул, охнул – и рискнул остаться внутри.

– Помощь не требуется? – уточнил он.

– Держи ему голову ровнее, – охотно отозвался эфрит. – И лучше бы нам пока не двигаться с места.

– Не двинемся, – заверил полусотник. – Что за дело ты затеял?

– Видишь, у него на глазах пленка.

– Бельмо, – упростил Зорень, приглядевшись. – Не так уж стар наш прорицатель. А вот – подкралась беда.

– Ее и убираю, – забормотал Орлис, нагибаясь над лицом спящего. – Почти готово. Интересно, какого у него цвета глаза, правда?

– Все зрецы, как я слышал, родом с севера, – прикинул Зорень. – Адалор дарует им силу провидеть. Светлые глаза. Может, даже зеленые с серебром. Далисийским мхом мы такие зовем. Потому что в предгорьях у моря растет зеленый мох. И отражается во взорах жителей тех мест.

– Угадал, – довольно отметил Орлис. – Смотри сам.

– И правда, – поразился Зорень, бережно укладывая зреца на диван. – Большое ты дело сделал, сын Адалора.

– Вот еще выдумал прозвище! – возмутился Орлис.

– Тебя так многие зовут, кто твоего папу видел, – улыбнулся воин. – Теперь вовсе не отопрешься. И карета у нас светится, и зрец, того и гляди, начет видеть. Хорошо быть грифским сыном! Самое интересное дело Варза доверил именно мне.

– Что ж он тебя в тысячники не произвел? – прищурился Орлис.

– Время у нас довольно мирное. На сотни дружину считаем. Ближнюю, – чуть помолчав, добавил Зорень. – К тому же я сам не захотел. В войско отправляться – значит, жить в степи у Алых гор. Я провел там четыре зимы, и довольно.

Он сокрушенно вздохнул и смолк, укутывая зреца в теплое одеяло. В душе Зорень ругал себя за излишнее увлечение воинскими играми. Тысячник… Как же, была такая мечта. Не уехал бы в погоню за ней из летнего терема доброй грифьи Берны, послушался бы темной тревоги, накопившейся на сердце, глядишь, и уцелел бы молодой гриф на той злополучной охоте. Кто ему готовил коня? Кто скакал рядом? Ближние. Двоих он позже сам приволок к отцу в подвалы. Выследил, поймал и доставил. Вопреки прежнему своему отвращению к пыткам, остался, чтобы жадно выслушивать их откровения. Он был уверен, что юноша упал под копыта не случайно. Жаль, сказали предатели мало: словно им укоротили память. Зорень не унялся, уехал искать иные свидетельства. А когда вернулся с ответом, в покоях грифа уже сидел странный ребенок – Орлис. И один из устроителей заговора, служитель храма, хрипел, признаваясь в содеянном утратившим силу голосом. Теперь южными соседями Загорья займется брат. Он рожден для дворцовых интриг. Не погнушается прибегнуть к самым грязным способам, чтобы в грифстве Шэльс вспомнили: те, кто зарится на степи за каналом, долго не живут. Как дышать, отравив жизнь соседям? Как в глаза им глянуть? Как прощения у богов вымолить? А коли не стало у грифов юга своей совести – брат позаботится, чтобы дыхание им перехватило тонким скользким шнуром.

– Дурное в мыслях копишь, – ворчливо отметил Ёрра, медленно возвращаясь в сознание. – Кому смерти желаешь?

– Все вам ведомо, – смутился воин. – Гриф Шэльса стоит за гибелью моего брата, сына Берны. Думается мне, племянник нашего Варзы возмечтал о золотой цепи Загорья. Пока не выясним того, не успокоюсь.

– Дело несложное, – усмехнулся зрец. – Вот тебе ответ: возмечтал. А только и брат твой не без греха. Что, полегчало?

– Не верю, – уперся Зорень. – Он никогда не пошел бы против отца.

– Против него – нет. Вы двое можете наследовать, так?

– Мне грифская цепь без надобности.

– Иди, чадо наивное, – ехидно посоветовал зрец. – Иди и пребывай в смущении. Глядишь, пойдет на пользу. Излишняя доверчивость грозит бедами. Брат твой в Шэльсе отличится. А все ж единственным быть – оно надежнее. Вот затем тебя из столицы и отослали, так мыслю. Голову твою сберегая.

Зрец собрался добавить еще что-то, но весьма некстати открыл глаза и охнул, едва не потеряв сознание. Зрачки новообретенных зеленых глаз сошлись в крохотные точки, однако и теперь света для них было слишком много. Орлис торопливо задернул шторки на окнах. Ёрра пошарил рукой, пытаясь поймать эфрита. Не преуспел, само собой. Расстроился и стукнул кулаком по диванной подушке:

– Сказано было: не лечи! За грехи страдаю.

– Исключительно по глупости, – пискнул Орлис, метнувшись в сторону от ловко протянувшейся на голос руки.

– Поясни, – сдался зрец, сложив ладони на груди.

– У тебя не настоящая слепота, с испорченными глазами. Просто грязь под веки попала. Многие в старости так мучаются, и не за грехи, а по причине царапины от песчинки или иной малой беды. Я сам удивился. Мы с мамой и королевой, узнав о ритуале ослепления, ждали иного и много худшего. Сожженной сетчатки, нарушения прозрачности самого глаза… неважно, как звучат слова! Мне не по силам понять, отчего всех перечисленных повреждений у тебя нет.

– Потому что я старый упрямец, – счастливо улыбнулся Ёрра. – Он меня все же простил и одарил, умирая. А я не поверил…

Зрец улегся поудобнее, мирно и без прежней резкости подзывая Орлиса. Усадил рядом и стал расспрашивать, как выглядит мост. Полусотник молча и задумчиво сидел напротив, на втором диване. И, по лицу видно, думал о брате. Верить в дурное не хотел. Но слова зреца упали в подготовленную почву тайных сомнений…

– Дядя, дай монетку, – проникновенно и звонко потребовал детский голосок впереди.

Орлис возмущенно охнул, зрец насторожился и даже сел. Задумчиво потер лоб, пропустил бороденку меж пальцев.

– Может, он и внешне с тобой схож? – заинтересовался Ёрра. – Тогда дальше и искать не стану. Как думаешь?

– Странно все это, – уперся эфрит.

– Коли малыш вам интересен, я его сюда приведу, – вскинулся Зорень. – Полагаю, погреться ему не вредно. Опять же, наверняка заработает монетку, взвара выпьет и пообедает.

– Небось, сам ты из дома сбегал в зиму, – прищурился Ёрра. – Говоришь о нем – прямо в голосе боль слыхать. Сильно мерз?

– Изрядно, – согласился Зорень. – Я жил у родни в Угорье, там зимой птицы замертво падают, до того студено. Здесь подобного не случается, а все одно, жаль мальчишку.

С такими словами страж выбрался из кареты, плотно прикрыл дверцу, сберегая тепло, столь ценимое любым уроженцем севера. Копыта его коня негромко простучали по мягкому снегу, удаляясь. Довольно скоро звук снова возник, приблизился. Дверца кареты приоткрылась, в щель протиснулся мальчишка зим двенадцати, тонкий и ловкий, как северный серебрец. Зверек, способный охотиться на форхов вопреки тому, что сам помельче и полегче. Зато изворотлив, когтист и хитер.

Мелкие глазки на узком лице тоже были звериными: темные, ничего не выражающие и быстрые. Под бесформенной шапкой из потертого, побитого молью серо-розового кроля скрывались светлые до белизны волнистые волосы. Правда, сейчас засаленные и грязные. Но зрецу и увиденного да угаданного хватило, чтобы счесть мальчика похожим на Орлиса, обожаемого дружка.

– Чего надо вашим милостям? – угрюмо спросил парнишка, стряхивая с шапки снег на закрытый мехом пол кареты. – Ну попросил монетку, чего сразу хватать-то?

– Познакомится захотелось, – признался Ёрра, заботливо усаживая гостя на диван поближе к себе. – Узнать, кто ты таков и куда держишь путь. Меня вот зовут Ёрра. Это мой друг, Орлис. Мы едем в Загорье. И как раз теперь намерены пообедать. Присоединишься?

– Ха, потом небось попросите об услуге, – криво усмехнулся парнишка. – Нет уж. Сразу говорите, чего надо. Я не настолько глуп, чтоб чужой хлеб есть, не спросив цену.

– Экий ты колючий, – заинтересовался зрец. – Цену я уже назвал. Расскажи, куда идешь и чего ищешь.

– Разве то цена? – заподозрил неладное парнишка. – Поклянись Белым!

Ёрра задумчиво дрогнул бровью. Ему, зрецу, очень давно не предлагали подтверждать свои слова клятвами. Впрочем, если разобраться: сидит он в карете грифа, одет по-дорожному, опознать в нем служителя храма с одного взгляда нельзя. Сам не назвался толком, опасаясь избытка почтения, мешающего нормально разговаривать. Вот и получается: для мальчика он – богатый родич грифа, не более того. Придя к данному выводу, Ёрра с важным видом кивнул и произнес обычную клятву "именем света и силой его". Гость остался доволен.

– Ловко баешь, – похвалил он, принюхиваясь к запаху взвара, как раз теперь смешиваемого с медом. – Договорились. Зовусь я Хорь. Иду теперь из Ильма, что поюжнее Шэльса лежит, направляюсь в Рёссер. На юге зимовать хорошо, а возле канала сытно и не жарко летом.

– Чем промышляешь? – уточнил Орлис, передавая кружку с напитком и отмечая, как растет в душе смутное недовольство новым пассажиром.

– О том говорить в оплату обеда не соглашался, – прищурился Хорь, выхватывая кружку. – Могу рассказать ради завтрака. Вас небось через мост без очереди пустят. То ли дело мне – еще три дня в ожидании мерзнуть, а после придется за проход два медника отдать.

– Обстоятельный ты человек, – похвалил Ёрра.

Дверца открылась, полусотник поставил чугунок на откинутый Орлисом столик, посторонился. Грифский походный повар устроил рядом сковородник, поклонился и сгрузил с локтя корзину. Дверца закрылась. Посуду, хранимую под сиденьем, достал эфрит, он же расставил серебряные плошки, разложил салфетки, откинув второй столик. Заботливо подвязал зрецу нагрудничек, уложил на колени тряпицу, по привычке помог нащупать миску и приборы. Стал накладывать жаркое, доставать из корзины и резать хлеб, копченые ребрышки, сыр. Хорь жадно следил за руками и принюхивался, глотая горячий взвар пополам со слюной.

– Неплохая вышла у нас сделка, – признал он, получив свою порцию.

И смолк, усердно выскребая ложкой дно миски, до которого добрался удивительно быстро, уничтожив обед в несколько мгновений. После второго блюда – каши с салом, щедро согревающей в холода и весьма ценимой за это грифом, – парнишка подобрел, расслабился и устроился на диване по-хозяйски. Сам себе нацедил новую порцию взвара, нахально добавив в нее весь оставшийся в горшочке мед. И стал смотреть, как Орлис кормит жбрыха, вежливо дождавшегося своей очереди.

– Здоровенная крыса, – отметил гость тоном знатока. – Разожралась на ваших харчах.

– Его зовут Баф, – не одобрил тона Орлис. – И он еще маленький. Он пока детеныш, а взрослый будет раза в три-четыре крупнее. Это если не выращивать очень уж большого. Такая порода.

– У меня была бы похожая порода, если бы я так жрал. – Парень наклонился вперед и шепнул Орлису тихо, в самое ухо: – Ты служишь здесь? Вот и не вякай. Я гость его милости, понял?

Зрец слов не разобрал: после обеда он сонно и благодушно улыбался. Смотрел за окно, в маленькую щель меж занавесок. Адалор скрылся за плотными темными облаками, делая освещение приемлемым для недавно пролеченных неокрепших глаз Ёрры. Зрец блаженствовал, наблюдая впервые за полвека то, что доступно зрячим. Скалы берега, дорогу, тусклое небо с волокнистым войлоком туч, расчесанных верховым ветром. Людей и повозки на обочинах.

Само собой, пока он разбирал лишь пятна более-менее определенной формы. В молодости, Ёрра помнил, так невнятно он видел, глядя сквозь мутное стекло. Храм пытался восстановить секрет производства этого чуда – "прозрачных стен". Для успеха затеи пытали ампари, подкупали мастеров Загорья, старались выкрасть свитки из хранилища грифа. В итоге мутными кривыми стеклами заделали все кельи молодых служителей, а прозрачные так и не смогли создать. Но и с такими света в жилищах прибавилось, а заодно и холода со сквозняками. Пришлось добывать паклю, заделывать крупные щели. Потом греть смолу и замазывать мелкие…

– Твой гриф – он что, подслеповатый? – прошептал Хорь, снова нагнувшись к уху "слуги". Презрительно фыркнул: – Еще и глух, как пень! Везет тебе, парень. Он, пожалуй, и не знает, сколько сжирает твой жирный форх. А ну как я расскажу?

Хорь захихикал, довольный выдумкой. Ёрра разобрал слова и нахмурился. Его посетило холодное и болезненное огорчение. Нет, это не ученик, он покинет карету сегодня же, в крайнем случае завтра, и не без осложнений… Зрец вздохнул и смолчал. Все равно следует помочь парнишке перебраться через канал и отогреться. Ближайшая ночь будет холодной.

Закат приближался с той же невеликой скоростью, что и пики Клыков Ролла. Зорень не торопил свою полусотню, позволяя коням идти в подъем спокойным шагом. Так удобнее миновать встречных и попутных, не создавая никому особенных хлопот. Зрец ведь не торопится, к чему же кричать понапрасну имя грифа, требуя освободить дорогу? Его милость Варза никогда не позволял себе неуважения к людям. Даже если спешил, старался выслать вперед разъезд, чтобы заранее убрать с дороги возки и телеги, а не сгонять коней и людей плетьми да в грязь.

Подъем к Клыкам был довольно крут, и оттого продлевал день. Чем выше – тем позднее закат. Но и здесь, у самых багряных скал, сиреневая глубина запада постепенно стала замерзать и чернеть, делая горизонт невнятным.

Воспользовавшись тем, что карета остановилась, пока Зорень договаривался с передовыми дозорами моста, Орлис покинул ее и попросил коня. Виновато признался: попрошайка оказался слишком наглым и неприятным. А спорить и ругаться с ним, портя настроение Ёрре, не хочется.

– Ты чересчур многого ждешь от мальца, – предположил Зорень. – После мороза отогреться телом легко. Обед, полдня в карете – и готово. От недоверия к людям – от него как отойти? Всем не нужен. Коли зовут, так не для хорошего дела. Рёссер, по чести если рассудить, гнусное место. Их гриф так стремится к величию… Ему вассалы ноги целуют. А сами потом, я слышал, сажают таких вот мальчишек в кареты и требуют свою обувь вылизывать. Моррн и Брогрим давно копят злобу на южного соседа. Того и гляди, пока все демонами заняты, поделят земли. И станет у нас восемнадцать грифов вместо девятнадцати.

– Из-за сапог? – не понял Орлис.

– Нет, по причине пошлины на провоз товара, – отозвался Зорень. – Везешь две шкуры ориша из Брогрима в столицу – одну оставь за проезд. Так вот.

– Грабеж! – охнул Орлис.

– Десять зим назад этот мост стоял на землях Рёссера, – усмехнулся в усы воин, довольный пониманием. – На нем и собирали дань. Зимой иного надежного и удобного проезда с севера к южнобережной столице нет. Канал – он широк и коварен, как следует не замерзает, санного пути не дает устроить. Поэтому Брогрим и Моррн с отчаяния поклонились его милости Варзе. И мы слегка отодвинули границу от гор. Новую провинцию в составе Загорья назвали Брега, расширив прежние владения… Ох, шуму было! Гриф Рёссера помчался жаловаться в столицу.

– Границы – дело серьезное, – согласился Орлис.

– Так и весь двор покупал ориша втридорога! – рассмеялся Зорень. – Его милость Варза первым посетил дворец нашего пугливого великолепия. Поклонился ему двумя возками серебристого меха и объяснил, сколько готовы заплатить за новую границу северные грифы. Тем, в общем-то, дело и кончилось. Теперь здесь земли Загорья, мост наш. Я сам охранял его полную зиму. Погоди маленько: пойду со стражами обговорю что следует.

Орлис задумчиво кивнул. Вспомнил карту грифств Дарлы. По всему выходило: из четырех соседей Загорья двое, Шэльс и Рёссер, его прямые враги. И сейчас они очень близко. Служит ли карета грифа Варзы защитой зрецу в здешних краях? Баф уловил беспокойство приятеля и защелкал, обещая внимательно следить за всеми подозрительными людьми. Покосился на карету и, покинув седло, заспешил к Ёрре.

"Когда закат угас, снег стал на вид особенно темным и холодным. В корпусе Ами ночи не столь черны", – подумал Орлис. После заката долго сохраняются отблески сияния у жерла канала для ночного странствия малого солнца. А позже, когда они угасают, на Срединном острове зажигают маяк, похожий на луну Саймили. По крайней мере, мама так учила: похожий. Сам Орлис луны не видел. И здесь, на Дарле, тоже нет лун, жаль.

Ночь густела, настаивалась, как крепкий отвар черницы. Стражи моста опустили решетки позади кареты, закрыв проход до рассвета, как здесь принято. Собственно, никто не имеет права оставаться на мосту ночью, кроме воинов Загорья. Но для пассажиров кареты сделали исключение. Уважая герб на ее дверцах и, не менее того, полусотника Зореня. Который вернулся с масляным фонарем довольно скоро.

– Вот и уладил я все, – заверил он. – Нас пустят на мост. Ночью особенно хорошо слышно, как поют его цепи. И видно, как они светятся, позволяя не оступиться и не угодить в бездну между Клыками. Сейчас позову Ёрру и мы пойдем. Но парнишку не возьму: нет причин оказывать ему столь большую честь. Пусть сидит в карете греется.

– Пусть, – охотно согласился Орлис.

Ёрра оделся быстро, ему было интересно все новое. Хорь, узнав, что карета остается в его полном распоряжении, тоже остался доволен.

Зрец в темноте опирался на плечо полусотника и шел уверенно, сказывалась привычка к поводырям. Втроем путники вошли в тоннель, прорубленный в цельном граните южного Клыка. Стены были прекрасно обработаны. Свод высок, гладок и снабжен светильниками, свисающими на массивных цепях. В тишине шаги рождали множащееся сложное эхо, а голоса звенели и дробились под сводами. Говорил в основном Зорень. Восторженно показывал, как ловко ампари в незапамятные времена отполировали потолок: видны срезы породы, и рисунок гранита сам по себе – лучшее украшение тоннеля. Пояснял, что к восходу от Клыков начинается возвышенность, поднимающаяся к самым Белым горам. Вода за Клыками стоит высоко, здесь она перегорожена запрудой и уходит вниз несколькими руслами. Звук сейчас не слышен, гудит поток только по весне, в паводок. Водоводы устроены сложно, как – неведомо. Проходят в толще скал. Зато когда выберешься на мост, станет видно: перепад уровней велик. По правую руку вода рядом, а по левую лежит настоящая пропасть.

– Здесь самый красивый восход Ролла, – отметил Зорень. – Ампари уважали Багряного. Специально выстроили этот мост именно так, не ради одного лишь удобства. Он пересекает реку под углом, зато строго сориентирован поперек летнего пути Ролла. Я был здесь однажды в дни встречи братьев, когда они оба светят нам. Если удастся, и вас привезу снова, чтобы смогли насладиться величием Адалора и Ролла, удвоенных отражением в водах канала. Представляете? По правую руку у вас будет багряный мир гор, а по левую – синее серебро воды. А небо… такого дивного многоцветья более нет нигде!

– Красиво, – заранее согласился Орлис.

– Вот и мост. Мы угадали время. На востоке уже обозначился коготь Багряного, – улыбнулся Зорень, минуя решетку ворот на выходе из тоннеля и вежливо кланяясь стражам. – Идемте. Нам еще надо добраться до середины моста. Он длинный.

Ни единой снежинки не лежало на странном, гладком и чуть шероховатом покрытии моста. Зорень кивнул: это еще одна загадка ампари, не решенная людьми. Сказал и смолк, давая возможность услышать гул цепей. Зрец разобрал его первым, заинтересовался и пошел к едва различимым для его глаз светлым лентам подвесок моста. Ощупал их, восхищаясь и охая, и стал ждать восхода Ролла.

Багряный сперва очертил огненным шнуром горы, затем окрасил небо мрачным великолепием пожара и напоил воду своей теплой кровью. Лед казался теперь тонкой коркой, светящейся изнутри. Ёрра смотрел и с удивлением шептал: зрение сегодня куда богаче и лучше. И оттого вдвойне радовался красоте. Он готов был стоять на мосту целый день. Но от тоннеля уже бежали стражи, и по их лицам было видно: не дадут досмотреть восход.

Первый приблизился, поклонился и обратился к Зореню:

– Ваш гость пытался отравить колодец.

– Не успел? – понадеялся полусотник.

– Его укараулил ваш же форх, – довольно кивнул страж. – И до сих пор руку не выпускает. Мы не вмешиваемся. Угрозы нет, к тому же от первой решетки начинаются земли Загорья. Здесь вы вправе решать, кого миловать или казнить, вы ведь прямой отсвет рода Сарычей.

– Идемте, – велел Зорень. – Сперва спрошу его, зачем учудил недоброе дело.

– Порой зрить особенно тяжело, – отметил Ёрра. – Мало света в душе мальчика. Не знал он добра и сам ему чужд. Жаль – я как-то понадеялся…

Он плотнее запахнул шубу и пошел к тоннелю быстро и решительно, не ожидая помощи или проводника. Орлис догнал его и взял за руку.

– Тебе он сразу не понравился, – сварливо укорил Ёрра. – Ты и меда ему мало положил во взвар, и говорил неласково. Что же получается – прав был?

– Нет, конечно, – виновато отозвался Орлис. – А чего он мою дразнилку перенял? Монетку только я могу просить. Вот.

– Перенял? – Зрец резко остановился и стал озираться, щупая пальцами воздух.

Позади на полушаге замерли Зорень и страж. Оба отчетливо осознавали: они стали свидетелями редкого зрелища. Что ищет в нездешнем провидец Адалора? Ведь так уверенно и настойчиво ловит тонкими длинными пальцами нить ответа! Ёрра коротко выдохнул. Встряхнул кисти рук, словно воду согнал с них.

– Не перенял. Научили его, – мрачно молвил зрец. – Шэльс воинов выслал к каналу. Полдень они надеются рассмотреть уже с моста.

– Не выйдет, – хмуро пообещал страж.

– Мальчик неприметный, в отличие от кареты, – предположил Зорень. – Если бы не Баф, выглядело бы так: мы приехали, нарушили приказ, прошли ночью через охрану и открыли решетку врагу. Кажется, о нас кто-то очень многое знает. Угадал, что вы ищете ученика, о достойный Ёрра. Про ваше доброе расположение к Орлису вызнал, про его привычку донимать столичную стражу.

Тоннель миновали молча, на ходу обдумывая свое. Зрец, очевидно, не желал считать Хоря окончательно дурным. Орлис пытался вспомнить, сколько положил меда во взвар. А страж возмущенно сопел: кто поверит, что сын его милости, пусть и не свет рода, а всего лишь отсвет, то есть рожденный не в законном браке, пойдет против Сарыча?

Хорь сидел на снегу, опустив голову. Его руки плотно стягивал ставший длинным, как веревка, хвост жбрыха. Баф гордо фыркал и щелкал рядом. Не отпускал пленника, но и не подпускал к нему. Вокруг на почтительном расстоянии стояли стражи с факелами в руках. Возле сапог старшего лежал мешочек с ядом, в плошке с высокими краями – никто не желал распространения отравы, даже случайного.

Зрец недовольно покачал головой и устроился возле своего неудавшегося ученика. Погрозил пальцем Бафу. Жбрых нехотя смотал хвост и отступил в тень.

– Неужто гриф Шэльса так хорош, что служить ему ты пошел по доброй воле? – расстроился Ёрра.

Мальчик промолчал, упрямо глядя в снег у своих ног. Орлис подобрал его шапку, встряхнул и протянул молчуну. Тот нехотя взял, спрятал в мех озябшие руки.

– Значит, ради идеи трудился, коли молчишь, – кивнул Ёрра. – А скажи мне, что же за идея такая важная? Ведь ты готов был лишить жизни полную сотню воинов стражи моста. Нашу полусотню заодно. Моего друга Орлиса и меня, старого зреца, в придачу.

– Врешь, – испугался мальчик, вскинув голову. – Ты грифский управляющий. А он вот, – Хорь указал на Орлиса, – слуга твой. Сопровождает вас подлый предатель Зорень. Тот, который ее милость Берну отравил. И грифа отравил, теперь же старается в столицу северную добраться, власть захватить тайком.

– Чем провинились стражи моста? – упрекнул Ёрра.

– Ничем. А только иначе вас, упырей, не остановить.

Зорень вдруг резко побледнел и тронул Ёрру за плечо, пристроившись рядом:

– Выходит, кто-то пытается извести всех Сарычей? Посмотрите, вы ведь можете! Сестра далеко, в Моррне. Но вдруг и там ей покоя не будет?

– Есть некоторая угроза, – нахмурился зрец. – Нескоро, к середине лета поближе. Предупредишь – скорее всего, обойдется. Второй же твой брат, который торгует в столице… тот сам врага вызнал и поймал. Новых бед Сарычам не зрю. Об одном жалею: не получился из сего чада ученик, для старого Ёрры смена. Нет в нем тепла души, истинному зрецу потребного. Отпусти его назад, в Шэльс, или вперед, в Рёссер, как попросит, если готов ты воле моей подчиниться.

– Кто станет спорить с провидцем, – поклонился Зорень. – Он сам себя обманул. Может, впредь постарается толком разбираться в обстоятельствах, прежде чем вершить непоправимое. Скажи мне, Хорь, куда тебя проводить: на тот берег или к ближним воротам?


Мальчик некоторое время сидел неподвижно. Затем решительно встал, надел шапку и снова снял. Поклонился Ёрре, дернулся что-то сказать и сник. Снова отвернулся и побрел к ближней решетке, за которой начинался спуск к столице и от основного тракта у первого поворота взбегала на взгорье дорога в Шэльс. Зорень кивнул: пропустите. Стражи зашевелились у ворот, отпирая замки.

Орлис сокрушенно вздохнул и, в душе ругая себя, бегом догнал упрямца. Сунул ему свои рукавицы, шапку. Стал расстегивать шубу.

– Не надо, – тихо попросил Хорь, нехотя принимая рукавицы. – Куртка у меня теплая.

Несколько шагов сделал молча, сосредоточенно глядя в снег. Потом шепотом уточнил, правда ли седой человек – зрец? Расстроился еще сильнее. Переборол себя и спросил снова, живы ли гриф и его жена. Довольно кивнул, выслушав ответ.

– Зачем ты в это дело гадкое полез? – возмутился Орлис, принимая у догадливого Бафа два круга колбасы, хлеб и остатки копченых ребрышек. – Держи, не спорь.

– Он правда ученика искал?

– Правда. Расстроил ты его. "Дай монетку!" – передразнил Орлис.

– Хороший у тебя форх, – нехотя признал Хорь. – И даже не жирный.

Он скользнул в узкую щель ворот и пошел прочь, больше не оглядываясь. Когда Орлис вернулся в карету, Ёрра уже сидел внутри, плотно задернув шторки. Не пытался заново изучить мост или ставшую светлой ночь. Отказался от взвара. Наконец объявил, что желает отдыхать, и улегся, отвернувшись к диванной спинке. Баф устроился у него в ногах. Орлис покинул карету и взобрался в седло. Догнал уехавшего к передовым воинам Зореня и пристроился рядом. Полусотник оказался человеком понятливым. О зреце не спросил, о ночном событии промолчал. Зато взялся рассказывать про Белые горы.

Орлис слушал вполуха и думал: сколько еще им предстоит случайных встреч! И как станет сложно теперь верить, что встречи случайные, то есть угодные судьбе, а не тайным врагам грифа или храма…

Дорога к перевалу была для севера главным торговым трактом и содержалась в порядке в любой сезон. Проходила она по высоким ребрам холмов, по насыпям, имела широкие мосты через овраги, речки и неудобные лощины. Белые горы, оправдывая свое название, росли, занимая уже полнеба, подобно снеговой туче. Зимой их склоны имели ровный цвет холодного покрова без единой проплешины – от вершины до подножья. Ёрре смотреть на белизну не нравилось: глаза уставали. Вообще встреча с Хорем как-то надломила его целеустремленность. Без особого внимания зрец выслушал нескольких молодых парней, чуть не силой набивавшихся в ученики. С сомнением отверг огромного детину, норовившего приобщиться к храму "хоть как" и шагавшего с указанной целью в сторону столицы.

Потом на два дня задержался, вроде бы заинтересовавшись дочерью травника, явно имеющей склонность к зрению – даже без подготовки и обучения. Обдумал все и отказался от замысла: не для слабых женских плеч это бремя. Защиты для зреца в мире нет, поскольку голосом, способным убеждать и казнить, он обделен, в отличие от гласеня. Зато врагов легко и быстро может накопить, как иначе? Женщине устоять, сохранив правдивость прозрения и просто жизнь, куда труднее.

На седловине перевала отряд застала северная весна. Первые дни ее, когда огромный Ролл не просто целиком выбирается в небо, но пробует летнюю тропу по ночному своду мира. Зрец долго, до самого пробуждения Адалора, сидел на подножке кареты, отказавшись идти в тепло сторожки. Зорень переживал, наполнял глиняные сосуды горячей водой и ставил в ноги Ёрре, под толстый двойной мех шкур, укутывающих зреца. Менял сосуды каждый час, не доверяя дело никому.

– Не трудись, – мягко остановил его Ёрра на рассвете, не дав сменить сосуд. – Иду отдыхать. В столицу ночью приходили демоны, вот я и не спал.

Зорень охнул, сел рядом. Молча стал ждать продолжения истории. И зрец рассказал то, что смог рассмотреть издали: гриф и все его домашние живы-здоровы. Замок не пострадал. Потери у светцов есть, но малые. Колокол храма цел, хоть и смолк, уперевшись "языком" в мостовую. Вымолвив все это, Ёрра тяжело вздохнул и виновато развел руками:

– По-прежнему глуп я и слеп. Не делом занялся. Ученика возжелал! Время наше на исходе, надобно в столицу Дарлы ехать, а не по горам плутать. Сарыч теперь правит. И тяжело ему, когда не можно правду разобрать. Потому что лжи стало – как мутной воды по весне. Каждый власти жаждет, всякий к золоту тянется. Дел непомерно, да и Патросу не проще.

– Поедем сегодня же, – сразу согласился Зорень. – Только вы уж покушайте и отдохните, сделайте мне такое одолжение.

– Тебе – сделаю, – согласился Ёрра. – Чего уж там, тебя взялся бы учить… Да не в храме твой удел. Ну отчего надо мной, старым, боги потешаются? Двое вас теперь, кого люблю всей душой, кому верю. Ты да Орлис. Оба здесь и оба не зрецами рождены.

– Почему же мне нельзя в ученики? – возмутился Зорень.

– Потому что новому сыну грифа нужен учитель и защитник, – плаксиво возмутился мировой несправедливости Ёрра. – Будет у него сын, верно зрю. И забот тебе он обеспечит несчетно. Иди, не сияй столь изрядно, не коли глаз. Мне, убогому, и рассвета хватает, чтоб ослепнуть.

К полудню карета уже катилась вниз. Ползла, скрипя полозьями, и с каждым днем приближалась к весне, пробиралась в более южные и низинные места. В предгорьях пришлось окончательно отказаться от полозьев. А когда позади остался Срединный канал и звонкий багровый гранит возле моста, потянулись полные жидкой грязи колеи, которые сильно замедлили продвижение. И путь по берегу до столицы, зимой отнявший семь дней, удлинился вдвое.

Зато сама столица поразила путников, отсутствовавших всего-то чуть более связки дней. По перекопанным улицам, застеленным на время ремонта досками, весело и тесно толкались горожане. Ампари, не пряча своего истинного облика, спешили по делам, кивая знакомым. Эльфы ловко пробирались, с опаской осматриваясь, нет ли поблизости попрошаек, уже изучивших избыточное мягкосердечие представителей этой расы. Гласени тоже ходили и разговаривали, позабыв прежнее высокомерие.

– Мы точно не проспали в зачарованной пещере зим пять? – удивился Зорень.

– Нет, – усмехнулся Ёрра. – Это весна. Все объединены общей целью, горды первой победой и еще не накопили обид. Смотри и запоминай: редкое и счастливое время мы переживаем. Много еще будет бед и крови, но первый шаг хорош. Спасибо Сарычу, его руку за сим чую. Еще Патроса, леди Аэри, отца Орлиса да и прочих.

– Мяу вам всем, – восторженно взвизгнула Кошка Ли, углядев нужный экипаж и падая прямо на его крышу откуда-то сверху. Рассмеялась, ловко нырнула в дверцу. – Лис, ты не похудел! Баф, ты не разжирел! Ёрра, тебя ждет гриф, и немедленно.

Высказавшись, Лэйли покинула карету и забралась к кучеру на козлы – указывать дорогу. Это и правда требовалось: улиц, годных для движения экипажей, осталось немного. Кошку узнавали, охотно уступали путь и спрашивали, как идет обучение людей и велика ли надежда на успех в неизбежных летних сражениях. Она отшучивалась и обнадеживала.

Возле замка Сарыча все было по-прежнему. Та же стража у дубовых ворот, тот же безупречный порядок. На мосту с Ёррой поздоровался Дифр, спешащий по делам храма. Заулыбался: кстати прибыли, в самое время. Завтра в полдень во временную колокольню станут поднимать главный колокол, Язык Света, будет проповедь и даже короткий праздник. Сам Мастер Рртых дозволил час отдыха! Он же украсил восстановленный фасад главного здания храма массивными часами с мудреным механизмом и красивым звучным боем. Теперь никто не путается в расчете времени. Прежде-то слово "час" мало что обозначало, кроме личного мнения говорящего о протяженности ожидания или дела, особенно в пасмурные дни, когда по солнцу высчитать время не удавалось, а песочных часов не оказывалось под рукой.

Едва карета замерла перед главным входом в замок, со ступеней сбежал гриф. Подхватил Ёрру под локоть и с самым мрачным видом повел прочь. Через парк с голыми еще ветками деревьев, уже обретающими темный глянец наполненной соком летней жизни. По первой траве, презирающей слякоть и заморозки.

– Тебя жду, чтобы закончить дело, – хмуро бросил гриф. – Что творится у нас, полагаю, зришь. Рёссер сгинет со дня на день, но туда не лезу. Нет времени, зато есть обида в душе. Опять же, придет враг – они первые потатчики будут. А вот Окрийм мы отстояли, когда к ним полезли соседи, на безвластие понадеявшись. Преизрядная штука – летающие мальты. Мне эльфы одолжили двух до лета, чтобы Дарла наша не распалась и войско мы успели собрать.

– Не в нем твое дело, – уверенно молвил Ёрра.

– Именно так, – согласился гриф. – Что Шэльс на Клыки Ролла позарился – знаешь. Как не знать тебе этого… дальше ворот не прошли, куда им. Не унялись! Полезли на юг, в Ронгу, самое малое грифство под свою руку брать.

– И не в нем вопрос, – отмахнулся Ёрра.

– Почти так. Прежде, чем началась усобица, мне сообщили о ней. Виновных указали, да так нахально. Человек ненадежный, а под обвинением люди, каким еще пять дней назад больше себя верил. Оттого и хочу сам спросить. После решу, кого казнить и как.

– Казни не по моей части.

– Грифу Жайма здесь, у дворца, голову снесли за усобицу в Окрийме, – тихо молвил Варза. – Управляющему его, сильнее прочих виновному, теперь до конца дней в каменоломнях трудиться. Иначе не могу поступить с равной виной. Но без твердой уверенности приказ отдать… Знать мне надо, лгут ли. Понимаешь?

Зрец кивнул, не задавая новых вопросов и не высказывая возражений. Подумал про себя: каково это, власть грифа на плечах нести? Милость оказать – слабым сочтут. Силу проявить – кровавым объявят. Пока Варзе удается избегать крайностей. Город живет и трудится, радуется новому, ни на миг не сомневаясь в неотвратимости кары за серьезные преступления. Потому и ходят по его улицам непривычные чужаки, эльфы и ампари, безбоязненно.

Варза добрался до темной башни, где содержались пленники его замка. Нырнул в полумрак коридора, прошел его до конца, без раздумий повернул, сделал несколько шагов и остановился возле двери камеры. Пара стражей приветствовала его милость принятым в Загорье жестом: ладони сошлись в плотный замок на уровне груди. Затем без лишних вопросов один из воинов отодвинул засов и приоткрыл дверь. Варза вошел, сел на широкую скамью. Указал зрецу место рядом. Мрачно глянул в высокое узкое оконце. Отвернулся к стражу, избегая смотреть на пленника, сидящего у стены со свитком в руках.

– Спроси его, прочел ли.

– Прочел, – насмешливо отозвался тот, не ожидая "перевода". – Как я погляжу, теперь в Загорье крыс уважают, а людям не верят. Ложь здесь, от первого до последнего слова. Нет на мне вины. И верность моя Загорью непоколебима.

– Что скажешь? – Варза тяжело обернулся к зрецу.

– То, чего боишься, я не отведу и не изменю, – виновато вымолвил Ёрра. – Читать он читал. Прочее – сплошная ложь, да еще злобой приправленная. И в ней надежда, что худшего не случится, поскольку не чужой он тебе.

– Предавшие землю родными не бывают, – сухо уточнил Варза. – Скорее шэльского грифа прощу. Он еще молод и глуп. В такое влез – сам без памяти от ужаса. Что ж… с одним делом разобрались.

Гриф медленно встал. С трудом выпрямился и шагнул к двери, не слушая хлынувших вслед оправданий и обвинений. На миг замер, пропуская в коридор зреца. Указал стражу на сжавшегося в углу пленника:

– Этот даже площади не заслужил, не наследник он. Вниз отвести и вызнать толком, что и как они делали. Где еще уцелели их люди… и нелюди. После в каменоломни, до конца дней. И племянника моего туда же, пусть пользу приносит.

Гриф снова зашагал коридорами, положив руку на плечо зреца. Тот усмехнулся: окружающие так привыкли к его слепоте, что не могут в один день изменить отношения. Между тем зрение все крепче и полнее. В полумраке факельного огня он, Ёрра, видит почти столь же хорошо, как и сам гриф.

– Я полагал, дела твои закончены, – мягко отметил зрец. – И трудны они были, отдых тебе надобен. Но ты тащишь меня, словно здесь все заговоры Дарлы накоплены.

– Все не все, а самый злой – тут, – оскалился гриф. – Демонов мы нашли, Ёрра. Точнее, их подручных. Особая порода, и не люди уже – и не твари еще по виду… А по сути, хуже тварей! Думаешь, мне одному тяжело? Патрос тоже головы рубит и кого можно к труду подземному приучает. Ему с непривычки больнее. В храме не менее дюжины гласеней – твари. Это пока, а скольких мы еще не опознали, кто ведает. Спасибо эльфам: магия твердо выявляет отродий. Но мое второе дело не в них. Еще одному пленнику следует о казни объявить. Выбрал я давно, что с ним сделаю, коли он солгал…

– Тогда в чем моя роль?

– Ты тоже родился в Загорье, – усмехнулся гриф, сбегая по узкой винтовой лестнице. – И должен исполнить мою волю, как иначе? Крысам хотел скормить, потому как верил: лжет он. Вот сгоряча и пообещал за правду вознаградить. О тебе, в деле замешанном, и не вспомнил.

– Не похоже на твою осмотрительную милость.

– В гневе был, – тяжело вздохнул гриф, останавливаясь возле двери. – Ну что, исполнишь грифскую волю или храм тебя отучил помнить о родной Далисии, лежащей у Белых гор?

– Исполню, – нехотя отозвался зрец. – Упрямец ты, хуже меня самого. Так и знай.

Засов беззвучно скользнул вбок, освобождая петли. Гриф шагнул в камеру, сердито махнул рукой, требуя от пленника выбираться в коридор. Обернулся, насмешливо прищурился, глядя на зреца, подозрительно вслушивающегося в шорохи за дверью:

– Вот моя воля, Ёрра, рожденный в Загорье, в долине у моря, именуемой Далиссия. Тебе поганца отдаю. Не сделаешь человеком – удави. Потому что пакости в нем никак не меньше, чем толку.

Гриф развернулся и пошел по коридору, больше не оглядываясь. Один из стражей удалился, сопровождая Варзу. Второй снял факел со стены и приготовился проводить наверх зреца. Ёрра по привычке прочесал пальцами бороду, выражая тем свое недоумение. Ничего подобного от грифа он не ожидал. К тому же дар уютно дремал, не стараясь помогать по мелочам. Значит, дело личное, на весах общего блага оно – что малая песчинка.

Шум в камере прекратился, дверь приоткрылась, выпуская в узкую щель пленника. Ёрра снова прочесал бороду, задумавшись еще крепче.

Без куртки, в одной рубахе, Хорь смотрелся уже не худеньким, а болезненно тощим и нескладным. Отмытые и укороченные волосы явно копировали прическу Орлиса. Мелкие темные глаза под челкой горели ролловым азартом, хотя на дне их копились страхи и сомнения. Вещи свои, куртку и шапку, парнишка держал в руках, аккуратно сложенные и перетянутые ремнем. Поклонился, неопределенно дернул плечом.

– От тебя отделаться сложнее, чем спасти мед от голодного ориша, – сварливо предположил Ёрра. – Какой из тебя зрец? В Адалора не веруешь, Ролла не изволишь опасаться, храм презираешь. Воруешь. И хуже того, а ну, глянь в глаза… кровь на тебе!

– Если надо, я заведу форха, – предложил Хорь с надеждой в голосе. – Рыжего, как у того пацана, в карете.

– Ты кого убил? – тихо и серьезно спросил Ёрра.

– Он демонам служил, а мне нужны были свитки для грифа, – чуть не со слезами на глазах выдохнул Хорь. – И сверх того, сам Варза свет Сарыч приказал вам не прогонять меня.

Ёрра кивнул стражу и пошел к лестнице. Хорь плелся сзади, сопя и вздыхая. Зрец улыбался, размышляя о странности игр богов. Он, седой и опытный в предвидении, добрался до перевала и едва не пошел дальше! Клял себя за упрямство, без причины ссорился с попутчиками, выдумывал нелепые испытания для желающих стать учениками, чтобы их отвадить… и кто кого переупрямил?

В парке, чуть в стороне от темной башни, месил грязь и вздыхал Орлис. Заметил повеселевшего зреца и бредущего за ним самозваного ученика. Рассмеялся, вполне довольный зрелищем.

– Ёрра, как тебе повезло! – ехидно заметил эфрит. – Ты нашел-таки человека упрямее себя, что весьма сложно. Как этот, состарившись, будет ученика избирать – вообще ума не приложу. Идем, я поговорил с дядей Лоэлем. Нора сейчас в Ами.

– Зачем нам Нора? – не понял зрец.

– Твоего ядовитого ученика лечить, – подмигнул Орлис. – Ему ведь не двенадцать зим, а самое меньшее пятнадцать. И он не растет нормально, я еще в прошлый раз заметил. Только ты держи его при себе: наши разбудили людей Саймили, моего родного мира. Теперь в центре управления на каждом шагу маги, у некоторых есть жбрыхи. Поисковые, понимаешь? Они приучены откусывать руки ворам.

– Врешь, – хмуро предположил Хорь.

– Хочешь проверить? Изволь. Зрецу руки в работе не требуются.

– А мне дела нет, – гордо заявил бывший пленник Варзы. – Я ученик достойного Ёрры. Мое дело будущее прозревать, а не рассматривать жирных форхов.

– "Будущее", – передразнил Орлис. – Вот доставлю вас и пойду подслушивать и выведывать, что решили про демонов. Где битва будет и прочее важное.

– Уже подслушано, – солидно сообщил Хорь и заулыбался, гордясь общим вниманием. – Решетка была с крупными щелями, я вылезал, когда хотел. Правда, вчера они сообразили и перевели меня в подвал… Знаю, что на остров Ролла демонов пустят и больше никуда. И что какую-то связь уже почти наладили. В ней огромная польза.

– Ослепить бы тебя, чадо, – нахмурился Ёрра. – Я начинаю понимать смысл сего деяния. Ну кто тебе поверит, если ты не зришь, а подсматриваешь?

– Так я же для дела! – возмутился Хорь.



Глава 10

ИСТОРИЯ ХОРЯ

За шесть дней до возвращения зреца в столицу Дарлы замок грифа выглядел вовсе не обыденно. Над ним, поражая воображение горожан, висели в воздухе два больших мальта. Одного люди уже видели, песочно-золотистого, более мелкого, если можно вообще применить к нему это слово – мелкий. Знали: зовут зверя Лисс, он друг неподражаемой Кошки Ли.

Именно Лисс недавно возил войска в Жайм, чтобы унять там смуту. И обернулся, подумать страшно, за два дня. Хотя обычно дорога в хорошей карете и при регулярной смене коней отнимает две связки дней, учитывая перевалы и броды! И это – в один конец… Юг преисполнился глубокого уважения к грифу Варзе, как отмечали горожане. И потому, что гриф располагает необычной силой, и еще более оттого, что не дает нарушать прежних границ и порядков. Мыслимо ли в одночасье менять то, что веками было незыблемо? Другое дело – глупые новые правила, неприятные всем без исключения. Те же аориумы! Нынешний маэстро отменил указ об их обязательности, а гриф Варза полностью восстановил с согласия северных провинций исконные порядки там, где этого давно ждали, на севере от Срединного канала. Южному же берегу предложил решить вопрос совместно, общим словом и указом грифств. А пока заняться более насущным: летом ведь придут демоны, в их реальность теперь уже поверили все.

Грифы не преминули воспользоваться возможностью с шиком прокатиться в родовые замки в корпусе мальтов. Не из баловства, а исключительно чтобы ускорить сбор дружины, – повод неотразимый по силе и убедительности!

Теперь же оба мальта снова в столице, собрали сюда завершивших дела грифов и трудятся на благо города. Их вызвал мастер для проведения высотных работ в новой колокольне. И еще для доставки и укладки самых крупных труб под главные улицы. До ночи люди, эльфы и ампари шумели на трех наречиях, улаживая последние детали предстоящей работы. В ночь мальты улетели к побережью канала, где трубы создавались по малопонятной пока людям технологии.

С рассветом город закрыли для въезда верховых и любых повозок. Летающие звери вернулись, и работа началась. Трубы были очень длинными. Маги изгибали их прямо над улицами, на весу. Затем мальты медленно опускали груз все ниже, в подготовленные рвы. Уходили за новым отрезком трубы. Никто в городе еще связку дней назад и предположить не мог, что канализация – это нечто столь всеобъемлющее. В каждом доме, от особняков знати до самых бедных слободских строений, пробивали стены, вскрывали полы, долбили перегородки этажей. Работали в три смены, то есть непрерывно, с точки зрения жителей. Шутники утверждали, что трубы – это единственное, что смогло связать все сословия столицы. Их укладывали повсеместно, о них говорили, а многие теперь и работали либо на изготовлении, либо на укладке. В крайнем случае – на восстановлении стен и полов.

Пока мальты сновали туда-сюда, а город учил необычное слово "коллектор", в ворота, никому неинтересный, проскользнул очередной нищий. Один из стражей, правда, попытался проявить бдительность и окликнул светловолосого форха. Но тотчас отвернулся, поскольку гость города до ужаса напоминал чудовищного родича сотника Дифра. И даже не замедлил попросить монетку!

Дорогу к замку грифа нищий знал наизусть, его не сбили с пути ни перекопанные улицы, ни толпы зевак. Более того: мальчик не позволил себе задержаться и присоединиться к числу наблюдателей. Всего один раз остановился, задумчиво проводил взглядом мальта и больше головы не поднимал, не было времени.

У дубовых ворот его не задержали, поскольку перстень грифа дает право миновать подвесной мост любому человеку, показавшему драгоценное украшение. На площади гость повел себя несколько странно: не пошел к главному крыльцу замка, а сразу повернул к терему. Вежливо позвонил в колокольчик и стал ждать слугу. Снова показал перстень и потребовал встречи с ее милостью Берной. Он не мог знать, что терем был подарен леди Аэри. Но судьба благоволила упрямцу: грифья гостила у своей новой подруги. Обладателя перстня проводили в каминную залу, где как раз в это время обедали гриф, его жена, леди Аэри и капитан Лоэль.

Варза при виде гостя налился темной кровью.

– Этот форх ограбил тебя на перевале позапрошлой зимой, – прорычал он. – Берна, я ценю твое доброе сердце, но сколько можно прикармливать крыс? Ничего, кроме заразы, все равно не приобретешь.

– Ограбил, вот еще нелепица, – возмутилась грифья, жестом подзывая прибывшего, чтобы оградить его от опасного гнева. – Он был болен и хотел кушать, и всего лишь. И никакой он не форх, что за слова! Я пристроила его к хорошему делу. Он служит посыльным в нашем посольском приказе, в Шэльсе. Твой старший мальчик, Векша, хвалил его. Одно плохо: совсем не подрос и по-прежнему худенький.

– С чем пожаловал? – так же неприветливо буркнул гриф.

– С повинной, – вздохнул Хорь, огибая стол и устраиваясь возле грифьи. – Писаря в приказе я зарезал.

За столом на некоторое время наступила полная тишина. Грифья расстроилась, кажется, больше всех. Аэри наблюдала за происходящим молча, не находя пока причин вмешиваться. Зато Лоэль, которому новые изменения цвета лица его милости совершенно не понравились, потребовал у слуг еще одно кресло и усадил Хоря рядом с собой.

– Говори толком, не испытывай терпение его милости, – посоветовал капитан.

– Толком еще хуже выйдет, – признался Хорь. – Связку с небольшим дней назад мне было сказано, что отравили ее милость. Всех Сарычей отравили и его милость тоже. Письмо показали, из столицы с почтовой птицей полученное. Научили, что надо делать. Я две зимы в приказе тайными делами занимался, не удивился.

– Как это – тайными? – возмущенно охнула грифья. – Что за мерзость! Я тебя велела к писарю отослать, чтобы грамоте учился.

– Я учился, – прищурился Хорь. – Он и в ядах понимал, и в ином всяком. Интересное дело. Мне сказали – для грифа полезное и важное. Я неприметный. Волосы зачернить – от местного сроду никто не отличит. Много было работы. Следил, письма воровал и подкладывал. Секретные посылки доставлял.

– Интересное у меня посольство в Шэльсе, – отметил гриф. – Если ты не лжешь, хотя я уверен в обратном.

– Потому и шел не к вам, а к ее милости, – криво усмехнулся Хорь. – Только они меня не звали форхом и не прогоняли. Мне сказали, что ее отравили и надо предателя наказать. А я на кого-то там похож. Должен сидеть у Клыков Ролла и просить на пропитание. Изменники сами меня подберут, если часто кричать "дядя, дай монетку". Удачно застали: я у северной границы Шэльса был, в трех переходах от моста.

Лоэль закашлялся и кивнул. Теперь он был уверен, что сказанное – не ложь. О привычке Орлиса донимать столичную стражу на воротах судачили в городе, наверное, все. Ёрра не проехал бы мимо, услышав знакомые слова. Гриф на сей раз тоже промолчал. Прикрыв глаза, выслушал историю попытки отравления колодца.

– В том не винишь себя, – сухо и зло уточнил Варза. – Две сотни шэльских бойцов к решетке привел, знаю. В моем приказе грифу Шэльса служил, вот так я мыслю!

– Мне велел сделать это его милость Векша.

Гриф дернулся было вперед, но Берна погладила сжатый кулак мужа и очень тихо попросила позволить мальчику договорить, ему и так непросто. Варза нехотя кивнул, расслабил руку и снова откинулся на спинку кресла.

– Я украл коня, чтобы поскорее добраться к тому, кого вы считаете писарем, – продолжил Хорь. – Уложился в четырнадцать дней, хотя снега были глубоки. Он обычно обитает недалеко от их столицы, есть там у нас надежное место. Я сперва решил подслушать, что говорят, заметил свежий конский след. У меня там свой лаз на чердак. Я ведь форх. Послушал, посмотрел. Уже знали и про меня, и про неудачу с мостом. У писаря сидел человек. Странный, очень смуглый и быстрый в движениях. Диктовал. Сообщалось, что дела в столице плохие. Что гриф Варза избран править, а по улицам ходят чужаки невиданные. И еще что летние планы под угрозой, надо менять место перехода. Адресовали письмо наместнику трогнов, если я верно разобрал. Титула такого не ведаю.

Лоэль заинтересованно кивнул. Он считал новости очень ценными и смотрел на странного гостя с явным уважением. Добыть такое, выжить и суметь доставить кому следует – уже немало. Гриф все более мрачнел. Совсем недавно он принял решение назначить наследником старшего из сыновей, пусть и внебрачного. Впереди битва. Мало ли, как повернется удача, выживет ли он сам? Менять решений Варза не любил. И отказывать в доверии человеку, которого сам растил и воспитывал, тем более не торопился.

– Если я правильно понимаю, – вмешалась Аэри, – диктовал смуглый человек на следующий день после того, как разбили демонов. Быстро у кого-то движутся сведения.

– Хорошие птицы летают и ночью, – со знанием дела сообщил Хорь. – Разговор закончили, письмо запечатали. Меня было велено извести. Ждали, что приеду через день-два.

– Но ты добрался быстрее, – довольно кивнул Лоэль.

– Коня удачно свел, – пожал плечами Хорь. – Я хотел писаря опоить, подмешав ночью зелье в воду, потом связать, в вещах порыться толком. Но все пошло криво. Он готовился отослать письмо с птицей, пришлось идти за ним в сарай и все решать там. Я маленький, что я еще мог? Сунул ему нож в спину, пока он клетку открывал. Забрал письмо и ушел. По следу того, второго, убедился, что в столицу Шельса он поскакал. В посольство.

– С чего взял? – буркнул Варза.

– Коня узнал, наш конь, – уверенно сообщил Хорь. – Письмо вот принес. Делайте с этим что хотите. Я решил, надо к вам ехать, так больше толку.

– Толку? – переспросил гриф. – Сына моего с грязью смешал, врагов на мост вывести пытался, писаря зарезал… форх и есть! Под замок тебя, вот и будет толк. А коли солгал – самого крысам скормлю.

– Ну а коли не солгал? – упрямо глянул на грифа Хорь. – Тогда я прав кругом и меня надо наградить.

– Да ты наглец!

– Хочу к зрецу в ученики попасть, – кивнул Хорь. – Сильно хочу. Исполните?

– Исполнит, – спокойно обещала Берна. – Гриф справедлив, и от слова своего никогда не отказывается.

Варза покосился на жену, тяжело вздохнул и кивнул. Ни обещать, ни спорить не хотелось. Он уже, по всему видно, обдумывал, как бы разобраться с загадочным "наместником". А Лоэль тем временем вызывал магов, ампари, Кошку Ли и ее неугомонных учеников.

Не прошло и часа, как Хорь забрался в корпус летающего зверя. Уселся, заинтересованно отмечая: как и обещал капитан Лоэль, от него никак не отойти дальше, чем на два шага. Впрочем, и отсюда неплохо видно, как грузятся воины. Люди и иные, тоже "хорошие", как определил для себя Хорь, раз они не враги грифу Сарычу, а их капитан сидел с его милостью за одним столом.

Последними, уже во взлетающего мальта, приоткрывшего узкой щелью одну полоску брюха, втиснулись рослый воин и огромный (не обманул тот парнишка, приятель зреца) взрослый форх, оба серые от пыли и запыхавшиеся.

– Фоэр! – оживился Лоэль. – Тебя отпустил с работы Рртых?

– Сказал, что хотя бы один из нас должен лететь и я менее полезный в столице.

Ампари устроился рядом с капитаном и стал усердно выгребать из волос каменную крошку и пыль. Форх тоже чистился, с каждым мгновением темнея. Полностью приведенный в порядок мех стал вороным, с отчетливым багровым рисунком. В дальнем крыле охнула от возмущения Лэйли. Подбежала и стала бесцеремонно рассматривать узор:

– Ты его модифицировал?

– Как? Я же не умею, – отмахнулся Фоэр. – Он просто любит слушать всякие разности про боевую раскраску. Этот узор наносится исключительно воинами рода Атнам. Я показал – он повторил.

– Мазвы повторяют только за теми, кого признают друзьями, – удивленно вздохнула Лэйли. – Человек, вырастивший Барна, больше никогда не сможет быть с ним рядом. Ко мне жбрых относился неплохо, Рахту уважал. Орлиса любил, но у того с некоторых пор появился Баф.

– И что? – беззаботно улыбнулся Фоэр, почесывая огромную морду, уткнувшуюся в его плечо.

– Он тебя выбрал, – рассмеялась Лэйли. – Почти как Шарим. Теперь ты – его семья, его друг, его всё на свете! Ты отвечаешь за него. Всё, Барн, мяу, Кошка Ли тебя пристроила. Живи счастливо, я пошла.

– Недалеко пошла, – заметил капитан, двигаясь и уступая сестре место.

– Пока мы летим на столицу Шэльса, – прищурилась Лэйли, пихая локтем Хоря. – А там твоя работа. Сверху посольство найдешь?

– Само собой.

– Какой милый мальчик, – насмешливо сощурилась Кошка, твердо знающая реакцию своего Орлиса на сомнительный комплимент.

– Вот еще, – отозвался Хорь, не понимая, обижаться или принимать непривычно теплое отношение.

– Пошли в головной отсек, – предложила Лэйли. – Днем лететь – красота. А ночью, да еще верхом на мальте…

Она мечтательно вздохнула, вскочила и поманила обоих – и Хоря, и Лоэля, сознавая заклятие привязки. Капитан шевельнул пальцами, расширяя границы допустимых передвижений своего "пленника" до размеров корпуса Лисса. И остался сидеть рядом с Фоэром.

Ампари уже почти месяц по времени Ами учился у Рртыха. Выглядел он совершенно счастливым: инженерная наука, к которой Кошка Ли приобщила его чуть не в шутку, оказалась близка воинской организованности Фоэра. Полвека назад, перебравшись за море, он изучил все, что знали о строительстве в его народе. Новую столицу ампари проектировали четыре лорда, в том числе Шагра и Арха. Так что недостатка в наставниках Фоэр не имел. И в доступе к любым книгам ему никто не отказывал. Воин рода Атнам помогал лорду Эрр Тирго возводить дом для него и его дочери второй крови – Тойи. Потом тесал и шлифовал камни для облицовки фундамента жилища Архи. Самостоятельно планировал большой участок рода Атнам, пока ампари его крови заботились о безопасности окрестных лесов.

Это была хорошая, интересная работа. Но временная. Самым серьезным успехом строителей ампари был именно мост через Срединный канал. Но в его создании основная роль принадлежала лордам, напоившим силой звучания цепи, спрессовавшим мелкую щебенку в сплошное покрытие, отторгающее пыль и снег.

То, что смог предложить Рртых, не исключало ни роли голоса, ни таланта магов. Зато позволяло обойтись и без них при необходимости. Гном начал с самых азов механики. Потом быстро снабдил здоровой и лишенной ореола загадочности теорией детские знания Фоэра о природе камня, по-гномьи назвав курс рудознатством. Разветвил его на материаловедение и химию, радуясь понятливости и работоспособности ученика. А на днях начал читать еще и основы физики, причем с наиболее понятного для ампари раздела, описывающего колебательные процессы. Уже десять дней на вечерние занятия к Рртыху ходил Арха, которому эльфы попробовали дать более сложные разделы знаний, но упустили из виду его слабое понимание привычных для любого обитателя Ами основ науки.

– Это великолепно, – заверил Фоэр и капитана, и своего Барна. – Я прежде не понимал, как действует голос. И порой у меня не получалось даже самое несложное из-за моей склонности вникать в детали. Теперь у меня есть основа, и мы с Рртыхом приспосабливаем возможности голоса, данные ампари и гласеням людей, для нужд строительства. Это ничем не отличается от идей гармонии, только выражается в точных и понятных цифрах.

– Уже работает?

– Да. Мы научились не допускать образования раковин при плавке металлов и отливке. У нас теперь имеются бесподобные смеси, крепящие камни, к тому же твердеют они почти мгновенно при активации голосом. Патрос третьего дня прислал своих служителей, мы им объяснили – и строительство храма пошло гораздо быстрее.

– Ты не забросил тренировки воина?

– Нет, как можно! Мы с Барном нападаем на Рртыха и Арху каждый вечер. Знаешь, я все чаще думаю: все же мне влили другую кровь. В ней меньше горечи прошлого и больше интереса к жизни.

Кошка прошла через корпус и остановилась рядом. Лоэль нехотя встал, хлопнул рукой по длинному кинжалу на поясе, застегнул на руке стрелковый браслет. Фоэр тоже поднялся, но вооружаться пока не стал: его клинок заботливо держал Барн.

– Подлетаем, начали снижение, – сообщила Лэйли. – Парнишка – золото. Указал мне посольство на орбитальной съемке, хотя видел подобное изображение впервые в жизни, представляете? Все знает про уязвимые места и удобные входы для воинов. Я уже дала указания группам. Высадим их на прилегающих к посольству улицах, поставив мальта под щит невидимости. Сами – я, братец Элло и ты, Фоэр, прыгаем на крышу. Хорь с нами. В приказе хранятся свитки, уничтожения которых нельзя допустить. Скоро закат, начнем в сумерках.

– Парнишку сажай на Барна, – улыбнулся Фоэр. – Он умеет беречь седока. К тому же от него ни один мальчик, даже очень милый, не сбежит.

– Хорь предполагает, что нелюди находятся во внутренних помещениях посольства, – продолжила Кошка. – Они станут нашей главной целью помимо свитков. Ну что, вы меня мяу?

– Полностью, – кивнул Лоэль.

– Что значит мяу? – шепнул Фоэр. – И как ты ее понимаешь?

– Я знаю ее со дня рождения, – улыбнулся капитан. – В данном случае "мяу" – уточнение. Поняли ли мы ее, прикроем ли и настроены ли на бой.


Хорь выбрался из головного отсека – непохожий на себя. Полет потряс его воображение и на время превратил вечно угрюмого парнишку в настоящего ребенка. Он улыбался, смотрел на спутников без своего обычного настороженного прищура. К тому же не крался, чуть пригнувшись, а просто шел. И решился погладить Барна, приветственно фыркнувшего и подставившего морду.

– Будешь по приказу ездить на Барне, – велел Лоэль. – Фоэр не возражает, сам жбрых – тоже, как видишь.

– Жбрых – это его порода? – уточнил Хорь. – Жаль… Я думал, так можно любого форха раскормить, когда увидел того, рыжего. Но потом засомневался. Он слишком умный и совсем не злой. Такого никак нельзя добыть? Мне кажется, зрец по имени Ёрра их очень любит.

– Вряд ли, – покачала головой Лэйли. – В Ами всего три десятка жбрыхов. Видишь ли, мы долго живем и редко заводим новых мазвов. К тому же они уже давно сами решают, кому предоставить право дружбы… Баф, тот, рыжий, был единственным новым зародышем. Кстати, он потомок Барна. Связать себя узами дружбы со жбрыхом – большая ответственность. С ним надо заниматься. Вот мой Лисс – ему несчетное число лет, умный, взрослый, ответственный… И до сих пор капризничает, если приходится взлетать без меня.

– Я бы занимался, – пообещал Хорь.

– Жбрыхи, даже не из высших, живут более ста зим, – пояснил Лоэль. – Вы, люди, пока что стареете и умираете быстрее. Но я обещаю поговорить с Риолой. Может, она придумает для тебя более простого мазва, если это действительно важно.

– А Барн старый? – заинтересовался Хорь, ласково гладя плотный мех на спине довольно вздыхающего жбрыха.

– Еще нет. Ему примерно сто пятьдесят ваших зим. Он останется с Фоэром, так что ты можешь с ним дружить, – пообещал Лоэль. – Постой спокойно, мы с Кошкой закончим заклинать защиту для тебя. Оружие есть?

– Нож, – нехотя признался Хорь, и на его лицо вернулся прежний подозрительный прищур. – А что, нельзя?

– Может, еще что знакомое выберешь, – предположил капитан. – Пойдем покажу наши запасы.

Они вдвоем долго копались в хвостовых складках мальта. Время от времени Хорь цокал языком или солидно хвалил оружие. Лисс закончил снижение и взялся высаживать первую группу, перелетел и создал трап для второй, третьей. Когда выгружалась пятая и последняя, Хорь вернулся. Восхищенно изучил Барна, превратившего шкуру в броню, уселся на его загривок, чувствуя себя просто замечательно, – теперь не приходилось смотреть на остальных снизу вверх. Во всех смыслах: его возили на спине, как друга. Его выслушивали и уважали, как равного.

– Нам нужна соседняя крыша, – указал Хорь. – Там удобное окно на чердак. Свитки этажом ниже, вон те три окна. А соседние, где горит свет, как раз в жилом крыле. Оттуда два выхода. На главную лестницу вниз – во-он там. И черный ход во двор, он полевее. Хотя можно и из окна выпрыгнуть, я так думаю.

– Что еще думаешь? – подмигнула Кошка.

– Подходящее время для вечерней беседы, – отозвался Хорь. – Свет горит в общем зале. Если они там, я бы мог выманить одного или двух в коридор. Хорошо бы его милость Векшу довезти в столицу живым и здоровым.

– Ты прав, – согласился Лоэль. – Мы с Кошкой подстрахуем окна. Вы с Фоэром пойдете коридором.

– А как же веревка невидимая? – прищурился Хорь.

– Передумал. Вместо веревки у тебя Барн. Ну, вперед, вы первые.

Вопреки опасениям Хоря, огромный стальной жбрых соскользнул на старую говорливую черепицу без малейшего звука. Пробежал к оконцу, одним движением перекусил медную раму. Осколки мутного толстого стекла упали в подставленную тряпку. И вот Барн уже крадется по чердаку, реагируя на едва уловимые пожелания седока: движение руки или смещение веса тела. Засов на двери жбрых вскрыл так же быстро. Неспешно пополз по коридору, принюхиваясь и озираясь. Достигнув первой заселенной комнаты, дважды дернул хвостом. Фоэр, привыкший общаться с приятелем, понял жест: внутри человек, он спит. Ставший очень тонким кончик хвоста проскользнул в щель и отпер простенькую задвижку. Ампари нырнул в темный проем и почти сразу вернулся. Показал знаком, что в ближайшие три часа спящий не очнется.

В караульном помещении, указанном Хорем, двое стражей не спали. Оба выглянули в коридор, услышав странный шорох, и обмякли, успокоенные Фоэром.

К двери, из-под которой пробивался лучик света, Хорь подошел уверенно. Негромко, но требовательно отстучал костяшками пальцев пароль. Шаги приблизились – спокойные, уверенные. Щелкнула задвижка, в коридор выглянул рослый мужчина. Удивленно нахмурился, обнаружив посыльного, которого никак не ждал. И тотчас забыл о нем: бронированная морда гигантского форха, лежащая на плече мальчика, произвела неизгладимое впечатление. Особенно в сочетании с его же когтем, поддевшим подбородок жертвы. Мужчина, служивший в приказе не первую зиму, как и предполагал неплохо знавший его Хорь, отличался сообразительностью и жизнелюбием. Шума поднимать не стал, покорно шагнул в коридор и прикрыл дверь.

– Меня ищут? – быстро спросил Хорь.

– Да, и награда хороша, – скривился пленник.

– Удачно. Позови его милость, – тихо велел Хорь. – Учти: я исполняю прямой приказ Варзы, его люди уже здесь. Понимаешь, что для тебя значит ослушание?

– Гарантии?

– Со стороны форхов? – удивился Хорь. – Мы-то тебя точно не тронем. До самого столичного замка доберешься с головой на плечах. Скажи, что меня поймали и доставили. Он выйдет.

Барн едва приметно приоткрыл пасть и принюхался. Шагнул в сторону и переместил свои когти по шее к затылку, проследил позвоночник до нижних ребер и там прорвал камзол, оцарапав кожу. Пленник охнул и кивнул. Заглянул в комнату, нашел взглядом нужного человека. Поклонился.

– Вашего форха привезли. – Шепот получился сдавленным и тревожным.

– Удачно, – заинтересованно отозвался солидный басок. – Я уже начал опасаться, что этот мерзавец попробует добраться до столицы. Предлагаю вам закончить обед и выпить по бокалу наливки, моя отлучка не займет много времени. Томир, сбегай в мои покои и достань для гостей непочатый кувшин "Огня Ролла" из моих личных запасов. Пусть отведают, пока я разбираюсь с форхом.

– Слушаюсь, ваша милость, – покорно склонился стоящий в дверях.

– Покои на этом этаже, – успел шепнуть Хорь, пока крупные уверенные шаги вымеряли длину комнаты.

Его милость старшего сына грифа Варзы и еще утром его наследника Фоэр перевел в бессознательное состояние одним резким движением пальцев. Подхватил тяжелое крупное тело, перекинул через спину Барна и зашагал по коридору звучно и широко, подражая хозяину посольства. Скоро оба пленника отдыхали в покоях его милости, надежно связанные. Хорь снял с пояса слуги ключ, порылся в запертой на солидный замок кладовой и достал кувшин:

– Капитан нас слышит?

– Да.

– Удобно, – одобрил Хорь. – Комната, где сидят чужаки, почти квадратная, стол стоит справа от входной двери, кресло Векши сейчас свободно, оно у стены. Гостей едва ли больше трех. Двое, скорее всего, сидят спиной к окнам. Один – спиной к входу, так думаю. Я останусь в коридоре, вперед не полезу, не по моим силам враги.

Фоэр принял у Хоря кувшин и вышел в коридор. Следом скользнул Барн. Возле двери ампари замер, отсылая сигнал готовности Кошке Ли и Лоэлю. Хорь остановился рядом, коротко стукнул в дверь два раза и чуть погодя – третий. Кивнул: можно входить.

За столом сидели четверо. Кувшин с обещанной наливкой обманул их на долю мгновения, и Фоэр успел уловить момент, когда все еще именно сидели. С достойной тренированного ампари скоростью гости грифского сына покинули кресла. Арбалетный болт с хрустом сплющился о дубовую дверь. Он был выпущен из оружия, которое лежало на коленях гласеня, одетого в синюю мантию и сидевшего лицом к входу. Успокоить служителя Фоэру удалось лишь третьим зарядом: шоковая доза, рассчитанная на человека, явно оказалась мала!

Длинная плеть хвоста Барна отклонила метательный нож, нацеленный в Фоэра соседом служителя. Второй тот отослал уже в самого жбрыха, придушенно охнув от ужаса.

Сидящие спиной к двери решили не принимать бой, первым же движением перекатились через стол и рванулись к окнам. Но толстое мутное стекло уже сыпалось вниз, освобождая щель для прищура Кошки. Лэйли с сожалением отказала себе в красивом поединке, обезд