Book: Жак де Моле: Великий магистр ордена тамплиеров



Жак де Моле: Великий магистр ордена тамплиеров

Ален Демюрже

Жак де Моле

ВЕЛИКИЙ МАГИСТР ОРДЕНА ТАМПЛИЕРОВ




Евразия

Санкт-Петербург



Аlain Demurger

JACQUES DE MOLAY

LA CREPUSCULE DES TEMPLIERS


Перевод с французского М.Ю. Некрасова

Оформление С. Е. Власова

Компьютерный дизайн М.Р. Хафизова


Демюрже, А.

Д31 Жак де Моле: Великий магистр ордена тамплиеров / Ален Демюрже; пер. с фр. М.Ю. Некрасова. — СПб.: Евразия, 2009 — 413, [3] с.

ISBN 978-5-8071-0322-2 (С.: Ист.библ.(84))

ISBN 978-5-8071-0321-5 (С: Биографии)


Каждому известен трагический конец ордена Храма, военно-монашеского ордена, основанного в XII веке, одного из самых могущественных на Западе, процесс против которого, начатый Филиппом Красивым в 1307 г., еще и по сей день питает множество легенд и порождает много споров. Возможно меньше знают Жака де Моле (ок. 1244-1314), последнего великого магистра ордена Храма, который погиб в пламени костра за то, что не пожелал отречься от своего ордена.

Правду сказать, об этом человеке, уроженце Бургундского графства, в течение почти всей его негромкой карьеры на Востоке мало кто слышал. Избранный главой тамплиеров в 1292 г., он пережил исчезновение латинских государств после взятия Акры мамелюками. С Кипра, куда отступили христиане Востока, он воодушевлял их на борьбу за возвращение Иерусалима, опираясь на союз с монголами. Но эта стратегия провалилась, и великой мечте пришел конец. Приглашенный во Францию папой Климентом V для обсуждения вопросов крестового похода и слияния орденов Храма и Госпиталя, Моле попал в ловушку в результате интриги, которой он не разглядел и которая стала роковой для тамплиеров.

Ален Демюрже, используя неизданные документы, недавно оказавшиеся в его распоряжении, обозревает жизненный путь человека малоизвестного, о котором потомки часто судили дурно, но не лишенного ни характера, ни амбиций. Попутно уточняя некоторые даты и данные, казавшиеся до сих пор неоспоримыми, он в увлекательном расследовании выявляет меру ответственности последнего великого магистра за исход процесса ордена Храма и подлинные мотивы его поведения.


УДК 227/94(44)(092)

ББК63.3(4Фра)-8+86.375



© Editions Payot & Rivages, 2002, 2007

© Перевод. М.Ю. Некрасов, 2008

© Издательство «Евразия», 2008



СОДЕРЖАНИЕ


Предисловие.


1. 1250 — Юность Моле......................... 15

Рождение: где и когда? — 1240-1260: Положение в мире в период юности Моле. — Людовик IX и Святая земля. — Крестовый поход Людовика IX. — Людовик IX — опекун Святой земли. — Людовик IX и тамплиеры


2.1265 — Жак де Моле — рядовой тамплиер...... 41

Орден Храма в 1265 году. — Прием в орден. — Переезд на Восток. — Святая земля лицом к лицу с Бей-барсом. — Бейбарс и франки


3.1273 — Тома Берар и Гильом де Боже.

Два магистра — две политики ордена Храма?.... .60

Реформатор Тома Берар. — Отважный Гильом де Боже. — Человек Анжуйцев. — Сторонник независимости ордена Храма. — Сторонник союза с мамелюками. — Двусмысленная политика. — Тамплиер Моле в магистерство Берара и Боже


4.1292 — Великий магистр ордена Храма ........87

От Акры до Кипра. — Тибо Годен и переезд на Кипр. — Избрание Жака де Моле. — Оттон де Грансон и уроженцы Бургундского графства


5.1293 — Поездка на Запад..................... 114

Вступление во власть. — Защита Кипра и Армении. — Поездка на Запад: хронология и маршрут. — Поездка на Запад: цели


6.1300 — Островок Руад....................... 144

Интервенция в Армению в 1299 году? — Стратегия союза с монголами в действии. — Тамплиеры на Руаде


7.1303 — На Кипре............................ 167

Жак де Моле и Генрих II Кипрский. — Орден Храма на Кипре во времена Жака де Моле. — Циркуляция тамплиеров. — Паломники и посетители, или странноприимный Храм. — Управление орденом с Кипра: «стиль» Жака де Моле? — Назначение Эксемена де Ленды магистром Арагона (8-11 сентября 1307 года). — Принцип самостоятельности ордена


8.1306 — Проекты и проблемы.................205

Что за крестовый поход и с какой целью? — Объединение орденов. — Разработка и обсуждение


9.1307 — В сетях короля Франции.............. 225

Слухи. — Жак де Моле и Филипп Красивый. — Дело казначея Храма. — Жак де Моле и Гуго де Перо. — Выбор короля


10.1309 — Выбраться из ловушки ..............252

Основные стадии процесса. — Допросы Жака де Моле. — Защита Моле


11.1314 — Костер..............................278

Четыре года молчания. — Приговор, но не процесс. — Костер. — Легенда об ордене Храма или легенда о Моле? — Проклятие. — Жак де Моле — герой XIX века


Заключение. Портрет Жака де Моле ............ 296

Его жизнь. — Портрет. — Ответственность Жака де Моле


Приложения.................................. 319

Корпус писем Ж. де Моле. — Жак де Моле и тамплиеры в «Саsibus» Боккаччо (1363-1364). — Папы — современники. — Генеалогии. — Хронология. — Библиография.



«Quar nous navons Volu ne Volons le Temple mettre en aucune servitute se non tant come Il hy affiert».


(Ибо мы не хотели и не хотим, чтобы Храм был поставлен на какую-либо службу, кроме той, каковая ему надлежит.)


Пуатье, 10 сентября 1307 года.

Письмо Жака де Моле Эксемену де Ленде, которого он только что назначил магистром провинции Арагон.


ПРЕДИСЛОВИЕ


Что известно о Жаке де Моле, последнем магистре ордена Храма, двадцать третьем, если начинать отсчет с основателя ордена в 1120 г. — Гуго де Пейена? На самом деле очень мало, а о двух третях жизни — почти ничего.

Орден Храма был первым военно-монашеским орденом западного христианства. Это был орден, куда вступали, произнося обет, где жили по уставу, где служили мессу и читали часы. Но вместо того чтобы предаваться созерцанию и постижению дела Божия (opus Dei), как в бенедиктинском и цистерцианском орденах, там занимались военным ремеслом на службе Богу и его церкви. Понятие «рыцарь Христа» (тiles Christi), имевшее долгую историю, в конечном счете целиком соотнесли с этой новой формой религиозного служения.

Повод к ее появлению дали крестовые походы: защита паломников, которые посещали Иерусалим, освобожденный от неверных, как в те времена называли последователей мусульманской религии, а потом военная оборона латинских государств Востока, основанных в ходе первого крестового похода в 1098-1099 гг., объясняли создание этого нового института.

Первоначально появившись на свет в пристройках мечети аль-Акса на горе Мория (или Храмовой), новый орден принял название «Бедных рыцарей Христа храма Соломона». Он получал дары как на Востоке, так и на Западе и смог образовать по всему христианскому миру сеть командорств, объединенных в бальяжи, а позже в провинции, которые все подчинялись власти магистра и сановников, обосновавшихся сначала в Иерусалиме, а потом, в XIII в., когда Иерусалим был потерян, в Акре. В подражание ордену Храма возникли другие ордены — на Востоке (Госпиталь, тевтонцы), в Испании (Калатрава, Сантьяго и т.д.) и на Балтике, где поселились тевтонцы, включив позже в свой состав мелкие ордены рыцарей Христа, а также Добринский и Меченосцев.

Жак де Моле, родившийся приблизительно в 1245-1250 гг., вступил в орден Храма в 1265 г. и стал великим магистром в 1292 году. К этому моменту франков, или латинян, окончательно изгнали из Святой земли: за год до того, в 1291 г., Акра и последние крестоносные крепости попали в руки мамелюкских султанов Египта и Сирии. Свои должностные обязанности Жак де Моле исполнял на Кипре вплоть до рокового дня, когда, прибыв во Францию для бесед с папой, он, как и все братья его ордена, оказался жертвой французского короля Филиппа Красивого. Тамплиеры были арестованы в 1307 г., орден упразднен в 1312 г., и Жак де Моле погиб на костре 11 или 18 марта 1314 года.

О Жаке де Моле, как я сказал, известно немногое. Однако документы существуют, и сведения, часто лапидарные, неточные, косвенные, позволяют мелкими мазками набросать биографию этого человека, которая будет не столь уж краткой. Для того периода, когда он стал отвечать за судьбы ордена Храма, можно выделить основные черты его деятельности; даже не требуя от источников слишком многого и не подгоняя решение под ответ, удается разглядеть мастерство Жака де Моле в руководстве и управлении орденом Храма в течение двадцати последних лет.

Рассказ о событиях, в которые были вовлечены орден Храма и его руководители, излагают прежде всего хроники того времени. Хроника Тирского Тамплиера, который был секретарем великого магистра Гильома де Боже, но притом тамплиером, — главное произведение, которое позволяет познакомиться с этим периодом. Позже эту хронику продолжил Амади, а потом Флорио Бустрон, добавившие некоторые детали. Ценные сведения дают и западные хроники — Гильома де Нанжи и ее французское продолжение, хроники итальянских городов и хроника Виллани, монастырские хроники из Англии или стран империи.

К ним добавляются эпистолярные документы. Архивы Арагонской короны в Барселоне богаты различными письмами, содержащими неопубликованные сведения, которые, однако, надо тщательно проверять, потому что часто это данные из вторых рук. Среди них есть и написанные Жаком де Моле: две памятных записки, составленных великим магистром по просьбе папы Климента V, одна о крестовом походе, другая о проекте объединения орденов, и к ней прилагается тонкая пачка писем на латыни и французском, из которых я в приложении собрал импровизированный корпус текстов. Присутствуют также если не ответы на эти письма Жака де Моле, то, во всяком случае, письма, адресованные ему, которые пополняют наши знания. Такая переписка иногда приобретает личный характер, и тогда ее ценность состоит в том, что через нее можно попытаться постичь личность великого магистра. Папские архивы, которые доступны через посредство Реестров папских писем, составленных под эгидой Французской школы в Риме, также содержат много сведений, которые следовало бы дополнить, обратившись к оригиналу.

Наконец, остаются протоколы допросов тамплиеров в ходе процесса — прежде всего допросов Жака де Моле (пять протоколов), а главное, всех, где упоминается его имя и порой рассматривается его деятельность. Это главнейший источник, но использовать его нелегко. Представьте, что историю писали бы только по полицейским рапортам, протоколам судебных следствий или по документальным источникам, составленным исключительно по памяти. А ведь материалы процесса ордена Храма и есть всё это вместе взятое. Это полицейско-политическая интрига: верить Гильому де Ногаре все равно что верить прокурору Вышинскому или сенатору Маккарти. Эти допросы вели палачи, а потом инквизиторы с единственной целью — чтобы все допрашиваемые оказались виновными. Наконец, огромная часть показаний допрошенных сделана по памяти: сколько фактов было искажено, помещено в неверный контекст, неверно датировано? Конечно, зерно истины есть, но что за зерно и какой истины?

Как извлечь из этого массива породы многочисленные крупицы правды, которые она содержит? Все историки, интересовавшиеся историей ордена Храма и его трагического конца, очень остро ощущали эту проблему. Но они (и я тоже) всегда применяли к ней следующую схему: виновны тамплиеры? Или невиновны? Если да, материалам процесса можно доверять, если нет — нельзя. В настоящее время в среде историков намечается новая тенденция: сосредотачиваться на текстах и искать в них противоречия, недостатки, ошибки, которые многочисленны, но также и ту долю истины, какая там есть; скрупулезно анализировать ход процессов против тамплиеров и также выявлять различные интересы и цели их участников: папа и его судьи (папские комиссии) подходили к вопросу о заблуждениях ордена Храма иначе, чем королевские судьи и их союзники из инквизиции, они преследовали разные цели, потому что первые хотели искоренить злоупотребления ордена, а вторые — уничтожить его как еретический, идолопоклоннический, безнравственный, ненужный и еще бог знает какой!

Что же до самих допрашиваемых тамплиеров, они хотели спасти свою шкуру!

В такой ситуации слепо доверять их показаниям было бы очень наивно. И тем не менее эти показания существуют!

Чтение книги Барбары Фрале «L`ultima battaglia dei Templari» [Последняя битва тамплиеров], которая вышла в 2001 г. и с которой я познакомился, работая над этим трудом, в конечном счете убедило меня принять во внимание все эти «сомнительные» документы — сомнительные потому, что были составлены по памяти (и под пыткой), по слухам и сплетням, по свидетельствам тех, кто это слышал от тех, кто это слышал от тех, кто знает... Как можно отвергать свидетельства многочисленных «наблюдателей» (назовем так послов, случайных информаторов, отчасти или полностью безымянных авторов, писавших письма из Парижа и Пуатье), которые вели переписку с королем Арагона, с тамплиерами или другими монахами своих государств и которые приводят сведения, явно не поддающиеся проверке по другим источникам, и принимать за чистую монету показание тамплиера в ходе процесса, которое так же невозможно проверить, потому что оно уникально?

Если я говорю «принять во внимание», это не значит «принять на веру»; но, во всяком случае, сначала я должен был проверить показание, каким бы оно ни было, а только потом мог его отвергнуть. Надеюсь, читатель поймет, почему мне порой, чтобы решить какой-то вопрос, приходилось далеко отступать от темы. Хуже всего, что, возможно, иногда я делал неправильный выбор!

Правда, и Жак де Моле не упрощал мне задачи. Я признателен ему за отдельные письма, в большинстве сохранившиеся в Барселоне, которые отражают личность, очень непохожую на того слабого человека, каким нам обычно его изображают. Но после первых и очень кратких начальных признаний он предпочел умолкнуть на время дальнейшего процесса. Когда читаешь протоколы допросов тамплиеров папскими уполномоченными в 1310-1311 гг., в голову приходит мысль, что — даже если не воспринимать их материалы как истину в последней инстанции — Жак де Моле тут мог бы многое объяснить нам о своем ордене и о себе самом. Все равно бы, конечно, понадобился отбор, но какая жалость, что он избрал неверную систему защиты.

Одно из главных препятствий, с которым я столкнулся при написании этого жизнеописания, связано с хронологией. Рискуя утомить читателя, я был вынужден кое-что описывать, вероятно, со скучными подробностями, лишь бы установить факты и корректно их датировать. Это мне удавалось не всегда. В большинстве писем Жака де Моле год не указан; то же относится к переписке тамплиеров между собой и с другими корреспондентами из Арагонской короны. По контексту чаще всего можно было установить приемлемую дату, но сколько раз приходилось выбрасывать красивые рассуждения, когда оказывалось, что документы, на которых они основаны, придется датировать иначе! Да будет известно демагогам, предпочитающих историю без дат (а то и без памяти!), что без надежной хронологии историография строится на песке.

Без учеников и учителей, коллег и конференций, встреч и обменов мнениями эта несовершенная книга была бы еще несовершенней. Я рад поблагодарить здесь всех, кто при помощи совета, информации или поиска в архивных фондах любезно сообщил мне то, что было известно ему: во Франции это Пьер-Венсан Клавери и Дамьен Карраз, Клод Мютафьян, в Англии — Фредерик Лашо, Хелен Николсон, в Риме — Симонетта Черрини, Барбара Фрале, Доминик Валерьян, Ив Ле Погам, а в Испании — Филипп Жоссеран в Мадриде, Алан Фори, чья работа о тамплиерах Арагонской короны была для меня столь полезной и который передал мне много сведений, почерпнутых в фондах Барселонских архивов (хорошо ему знакомых), мои друзья Хоан и Карме Фугет, которые позволили мне дважды побывать в Барселоне и помогли попасть в Архивы Арагонской короны, где я всегда находил любезный прием как у секретаря, так и у персонала и читателей (разве не Франсуаза Бериак расшифровала мне одно из этих писем — Жака де Моле или кого-то другого — стертое, дырявое, в пятнах, короче говоря, нечитаемое, но столь ценное?).

Сержи, 13 февраля 2002 года.


1

1250

ЮНОСТЬ МОЛЕ


Рождение: где и когда?


Судьям, допрашивающим его, Жак де Моле 24 октября 1307 г. в Париже ответил, что был принят в орден в Боне сорок два года тому назад Юмбером де Перо, рыцарем1. В отличие от большинства из ста тридцати восьми тамплиеров, которых допрашивали в Париже в октябре и ноябре 1307 г., в протоколе допроса великого магистра нет никаких указаний на возраст. Таким образом, устанавливать год его рождения нам придется на основе только этих относительных цифр. Если к 1307 г. он прослужил в ордене Храма сорок два года, значит, его приняли в 1265 году. Первый надежный ориентир? Когда в августе следующего года его допрашивали в Шиноне делегаты папы, он снова сказал, что был принят сорок два года назад, то есть в 1266 году. Допустим, что он машинально повторил прежнее показание!2

В принципе в орден вступали во взрослом возрасте:


Хотя устав святых Отцов [устав святого Бенедикта] разрешает принимать в орден детей, мы вам не советуем идти на это [...]. Ибо тот, кто захочет отдать своего ребенка в рыцарский орден навсегда, должен вырастить его до тех пор, пока тот не войдет в возраст, позволяющий крепко держать оружие и стирать с лица земли врагов Иисуса Христа [...], и пусть лучше он примет обет не ребенком, но взрослым...3




Моле был дворянином, и его приняли в орден Храма как рыцаря; это не значит, что он уже был посвящен в рыцари. Посвящали в рыцари обычно в двадцать лет. Если предположить, что в этом возрасте его и приняли, в качестве даты его рождения можно допустить 1245 или 1244 год4. Но некоторые из рыцарей, допрошенных в 1307 г., вступили в орден Храма в 16-17 лет, а один, Ги Дофин, сын графа Роберта II Клермонского, дофина Овернского, даже в 11 лет; конечно, он не был посвящен5. Вот группа из 138 рыцарей, допрошенных в Париже: для 123 из них возраст указан, и для них же, кроме двоих, мы располагаем датой вступления в орден, приведенной в той же относительной форме, как у Жака де Моле («я был принят столько-то лет назад»). Средний возраст их в 1307 г. был 41 год и 8 месяцев, а средний возраст вступления в орден Храма — 27 лет и 9 месяцев; 28 вступили в орден Храма в 20 лет или раньше (в том числе 12 — в возрасте от 11 до 16 лет), а 25 — между 20 и 25 годами6. В Шиноне, где вместе с Моле допрашивали четырех других сановников ордена Храма, двое из них указали свой возраст к моменту вступления в орден: Рембо де Каромб сказал, что вступил 43 года тому назад (в 1265 г.?) и ему было 17 лет, когда он «был сделан рыцарем и принят в орден Храма»7; Жоффруа де Шарне тоже исполнилось 17 лет, когда его приняли в орден 40 лет назад (в 1268 г.?)8, и он тоже был рыцарем. Если допустить, что Жака де Моле приняли в 16—17 лет, его дата рождения сместится на 1248/1249 или 1249/1250 год9. В пользу последнего предположения можно сделать одну ссылку: на другом допросе, в 1309 г., Жак де Моле, говоря о временах, когда великим магистром был Гильом де Боже (то есть с 1273 г.), причислил тогдашнего себя к группе «молодых рыцарей». Тем не менее отметим, что по понятиям того времени молодость могла быть достаточно долгой10.

Итак, однозначного вывода сделать нельзя, придется обойтись приблизительными оценками. Ограничимся тем, что поместим дату рождения Жака де Моле в интервал между 1244/1245 и 1248/1249 и даже между 1240 и 1250 годами.

Отметим, что его раннее детство пришлось на время первого похода Людовика IX: этот поход, который был объявлен в 1244 г., готовился с 1245 по 1248 гг., происходил с 1248 по 1250 гг., продолжился пребыванием короля в Святой земле с 1250 по 1254 гг. и занял, таким образом, десять лет жизни короля и его королевства, мог оказать влияние на маленького Жака де Моле. Рассказы о бедствиях, смелости, неколебимой вере человека, который станет святым королем, о приключениях и воинских подвигах, а также о тяготах голода, болезней, даже плена из уст тех, кто ездил на Восток, воспоминания о тех, кто не вернулся, — все это вполне доходить до рыцарской семьи, какой была семья Моле. Но куда доходить? Где родился Жак де Моле?

Название Моле носят четыре французских общины в департаментах Кальвадос, Йонна, Верхняя Сона и Юра11. Добавим к ним местности с собственными названиями и хутора. Известно, что Моле был бургундцем; однако вариант Йонны, хоть там и был дом ордена Храма (или Госпиталя?), надо отвергнуть, потому что Жак де Моле принадлежал к благородному роду из Бургундского графства (обычно говорили просто «графства»), нынешнего Франш-Конте: «бургундец из Безансонского диоцеза», — писал в XVII в. Пьер Дюпюи12. Тогда остаются два рода и две местности.

Коммуна Моле в Верхней Соне, в кантоне Витре, относилась тогда к приходу Летр. Этот приход подчинялся в то время не Лангрскому диоцезу, как иногда говорят, а Безансонскому из-за принадлежности к деканскому округу Трав13. Один мелкий дворянский род здесь известен со времен Эме, или Эймона, де Моле, упомянутого в 1138 г. — тогда между цистерцианским аббатством Ла-Шарите и Эймоном, сеньором Моле, а также тремя его сыновьями было заключено соглашение о бенефициях с церквей Фретинье и Этрелль по соседству с Жи14. Возможно, Жак был отпрыском этого рода и сыном некоего Жерара, упомянутого в 1233 году15. В подтверждение такой гипотезы можно упомянуть тот факт, что в «доме» Жака де Моле, когда он стал великим магистром, два тамплиера были уроженцами окрестностей Моле в Верхней Соне: Жак из Ла-Рошели (де Рюпелла), сержант «из Безансонского диоцеза», упомянутый как «пребывающий на службе магистра», принятый в орден в Лимасоле (Кипр) в 1304 г. и родившийся в Ла-Рошели, деревне совсем рядом с Моле16, и Гильом из Жи, «из Безансонского диоцеза... из дома и familia великого магистра ордена Храма, прево конской сбруи и его лошадей», принятый в орден в 1303 г.17 и происходящий из Жи, деревни, находившейся километрах в двадцати от Моле. И последний довод в пользу этой идентификации: согласно показанию одного тамплиера, допрошенного в Пуатье в 1308 г. в рамках процесса против ордена, у великого магистра ордена Храма, то есть Жака де Моле, был тогда брат — декан Лангра. А ведь Лангр недалеко от Моле18.

Деревня Моле в Юре, в кантоне Шмен, находилась в феодальной зависимости от замка Раон, стоявшего очень недалеко*9. Она расположена километрах в десяти к югу от Доля. Жан де Лонгви, по прозвищу де Шоссен (все это соседние населенные пункты), был женат на дочери Маэ (или Матьё), сира де Раона, и Алике; от этого брака родилось несколько детей, в том числе Жак (которого иногда называют Жаном), старший сын20. В поддержку этой гипотезы ссылаются на завещание Жана де Лонгви от 1310 г., в котором он завещает свои владения сыну Жаку, — завещание, якобы зарегистрированное в церковном суде Безансона, согласно Ж. Лаббе де Бийи21. Но этот документ, если когда-либо и существовал, исчез (завещания из церковного суда Безансона разрознены и частично уничтожены). Саму его реальность можно поставить под сомнение, потому что он не упоминается в каталоге (полном) дома Берто22. Наличие связей, которые сеньоры Раона якобы поддерживали с другими родами Графства, такими, как род Уазеле (Моntе Аvium), или Уазелье (Oiselier) либо Озеле (Оsеler), давший одного маршала ордена Храма при великом магистре Моле, а также родом Грансонов, если предположить, что между ними существовали семейные связи, также не доказано, и сообщения о них выглядят неубедительно23. Что касается завещания, то 1310 год в качестве даты (правда, другие авторы называют 1302 г.) выглядит очень курьезно, если предположить, что имеется в виду Жак де Моле: ведь Жан де Лонгви должен был знать, что происходило с его сыном в то время! Завещать владения магистру ордена Храма, узнику, судимому и почти осужденному, значило завещать их монарху, в данном случае — графу Бургундскому, потому что владения ордена Храма с 1307 г. были поставлены под секвестр!

Хотя по этому вопросу — и очень даже важному! — сказано не всё, я делаю выбор в пользу Моле из Верхней Соны.

Жака де Моле принимали в орден два сановника высшего ранга: Юмбер де Перо, генеральный досмотрщик ордена во Франции и в Англии, и Амори де ла Рош, магистр провинции Франция. Оба принадлежали к знатным дворянским родам. Достаточный ли это признак того, что Жак принадлежал к видному роду, скорей к среднему, чем к мелкому дворянству?24 Не факт, даже если в этом районе Бургундии между средним слоем дворянства и военными орденами, а также крестоносцами установились прочные связи25.

Итак, Жак де Моле происходил из дворянского рода — может быть, видного — Бургундского графства и родился между 1240 и 1250 годами. Этот пространственный и временной контекст имеет важное значение. Графство Бургундия не относилось к Французскому королевству; это была имперская земля, и, значит, Жак де Моле не был подданным короля Франции. Тем не менее он родился и прожил детские и юношеские годы в период, когда королем этого соседнего королевства был Людовик IX. Он вступил в орден Храма (в 1265 г.) за два года до того, как король во второй раз принял крест. Невозможно представить, чтобы он не слышал об этом, тем более что из Бургундии (как из графства, входившего в состав империи, так и из герцогства, входившего в состав королевства), как и из совсем близкой Шампани, с самого начала крестоносного движения вышло немало крестоносцев. Тем не менее единственное упоминание Людовика IX в словах и письмах Моле связано с грубой ошибкой: он упоминает о присутствии святого короля на Втором Лионском соборе в 1274 г., хотя тот умер за четыре года до того! «Я помню, что, когда папа Григорий [Григорий X] был на Лионском соборе вместе с Людовиком Святым [...], там находился также брат Гильом де Боже, в то время магистр ордена Храма [...]»26. Странный, однако, провал в памяти — ведь к моменту созыва собора Моле уже девять лет как был тамплиером!


1240—1260: Положение в мире в период юности Моле


Даже если крестовый поход Людовика IX был подготовлен хорошо, он начался не в самых лучших условиях, хотя события, потрясшие Святую землю в течение десятилетия 1240-1250 гг., должны были бы вызвать массовую мобилизацию христиан Западной Европы. Несомненно Запад был обеспокоен страшным монгольским вторжением на свои центрально-восточные окраины (Польша, Венгрия) в 1240-1242 гг.; хотя монголы и ушли, они обещали вернуться. Тем не менее западный христианский мир был расколот и парализован конфликтом — конфликтом идеологическим, конфликтом из-за власти — между папой и императором, двумя главами этого христианского мира27.

Французское королевство внешне казалось замиренным, когда Людовик IX покинул его в 1248 году. Смуты первой части царствования были преодолены. Людовик в 1226 г. стал королем, будучи несовершеннолетним (ему было двенадцать лет), и регентство осуществляла его мать Бланка Кастильская. Недовольство некоторых баронов (пуатевинцев, графа Бретонского) привело к мятежам, которые регентше, а потом молодому королю удалось подавить. «Большие французские хроники» — официальная история королевства Капетингов — сообщают об этих тревожных эпизодах, но упоминают и долгие периоды спокойствия: в 1231 г. «случилось, что король правил своим королевством 4 года безо всякого противления»; в 1237 г. «король узрел, что Бог даровал ему мир в его королевстве в течение четырех лет или более»28.

Внутренние смуты возобновились в 1240-1242 гг., усугубленные попыткой короля Англии Генриха III с помощью части местной знати отвоевать Пуату и, если получится, все территории, утраченные в царствование Филиппа Августа (Нормандию, Мен, Анжу и т.д.). Генрих III 20 мая 1242 г. высадился в Руайане, но был разбит при Тайбуре, близ Сента, 24 июля. Пуатевинские мятежники покорились, а в следующем году было заключено перемирие с Генрихом III.

Насаждение мира в королевстве предполагало также, что должно быть покончено со злоупотреблениями и несправедливостями, которыми тогда особо отличалась королевская администрация. Готовясь к крестовому походу и решая проблемы его финансирования, король узнал обо всем масштабе несправедливостей, которые творились по отношению к его подданным, и о коррумпированности своих чиновников. После расследований, проведенных по его повелению в 1247 г. во всем королевстве, король сумел снова взять администрацию под свой контроль. Расследования дали двойной эффект: успокоили недовольство жителей королевства, а также улучшили отдачу — прежде всего в финансовом отношении! — от деятельности администрации. Уезжая летом 1248 г., Людовик IX оставлял королевство в порядке: регентство осуществляла его мать Бланка Кастильская вместе с Советом, которому король полностью доверял29.

Людовик IX хотел также, чтобы христианский мир у него в тылу оставался единым и мирным. Я уже говорил, что Запад тогда был расколот конфликтом между папой и императором: первый, опираясь на свое верховенство в духовном плане, претендовал и на то, чтобы руководить светскими властями и подчинить себе первую из них — императорскую. А римско-германский император, он же наследственный король Сицилии, Фридрих II Гогенштауфен, смотрел на вещи иначе. Конфликт включал и силовые фазы, как свидетельствует тональность писем, которыми обменивались оба главных его участника. Отлученный во второй раз в 1239 г. папой Григорием IX, Фридрих II вместе со своими союзниками из морской республики Пиза пошел даже на насилие: 3 мая 1241 г. пизанский флот захватил генуэзское судно, везшее в Рим многочисленных епископов (они ехали по приглашению папы), в том числе французских, которых Фридрих II взял в плен. Людовик IX выразил энергичный протест: «Французское королевство, — писал он Фридриху II, — не столь ослабло, чтобы Вы могли попирать его ногами»30.

Людовика IX это тем более могло огорчить, что французская монархия со времен Филиппа Августа поддерживала со Штауфенами дружеские связи. После избрания папой 25 июня 1243 г. Иннокентия IV конфликт не утих — совсем наоборот. Когда Людовик IX давал крестоносный обет, Иннокентий IV поставил перед вселенским собором, созванным им в Лионе (куда он укрылся, опасаясь в Риме угроз со стороны императора), ряд задач, в том числе... низложение императора.

Людовик IX занял в этом конфликте отнюдь не нейтральную позицию: решительно отвергая идею низложения, он осуждал любые насильственные действия Фридриха II против папы. А в первую очередь он пытался примирить обоих соперников: во имя высших интересов Святой земли христианский мир должен был объединиться. Усилия короля Франции были тщетными31 и лишь повредили крестовому походу, который он готовил, — после этого он мог рассчитывать лишь на человеческие и материальные ресурсы собственного королевства (и добрую волю отдельных частных лиц). Людовику IX не удалось сделать крестовый поход «общим делом всего Запада»32. Фридрих II был низложен Лионским собором 16 июля 1245 г., но не признал этого, и папству не удалось вытеснить его из Сицилийского королевства. Конфликт продолжится и после смерти императора в 1250 году.

Форма, в которой Людовик IX принял решение отправиться в крестовый поход, была своеобразной. Четвертый Латеранский собор в 1215 г. поставил последнюю точку в разработке самых настоящих законов о крестовых походах; в частности, инициативу проведения похода он предоставлял папе. А ведь в случае, который рассматриваем мы, ничего подобного не было — решение принять крест принадлежало самому королю. В декабре 1244 г. Людовик IX оказался в Понтуазе и настолько тяжело заболел, что какое-то время казалось — он умрет. Придя в себя, он потребовал отправиться в крестовый поход33. Через недолгое время Запад узнал о тяжелых событиях, случившихся на Святой земле в предыдущие месяцы (потеря Иерусалима, поражение при Ла-Форби); они могли вызвать сильные чувства и побудить христиан к мобилизации.

Здесь нам нужно вернуться немного назад во времени: в 1228 г. отлученный император Фридрих II выступил в крестовый поход. Чтобы предпринять что-либо, средств у него не было, поэтому он провел умелые переговоры с египетским султаном аль-Камилем и добился частичной уступки Иерусалима христианам. В 1241 г., играя на традиционном соперничестве каирского султана и эмиров Сирии (Алеппо, Дамаска), хотя те и принадлежали к одному роду Айюбидов (роду Саладина), христиане сумели получить некоторые дополнительные преимущества. Таким образом, с 1229 г. Иерусалим снова, как в XII в., был в руках христиан, и Гроб Господень снова стал легко доступным для паломников. Но в 1244 г. опустошения, произведенные в Сирии народом хорезмийцев, привели к потере священного города. Этот народ, прежде постоянно живший на Иранском нагорье, напрочь утратил покой из-за монгольского нашествия; изгнанные из Персии, хорезмийцы скитались по Месопотамии, Сирии, потом по Палестине, убивая и грабя как христиан, так и мусульман. В ходе одного из набегов они вышли к Иерусалиму, который захватили и разграбили 23 августа 1244 г., изгнав оттуда христиан.

Позже хорезмийцев нанял египетский султан Салих Айюб для борьбы с коалицией, составленной эмирами Алеппо и Дамаска вместе... с франками. Все франкские силы латинских государств, рыцари из Иерусалима, Триполи, Антиохии и с Кипра, а также военные ордены (Храма, Госпиталя, тевтонцев и прокаженные рыцари святого Лазаря) приняли участие в кровавом сражении, обернувшемся полным поражением франков, — при Ла-Форби, 17 октября 1244 года. Франкская армия была уничтожена, едва ли не все рыцари из военных орденов (более тысячи) погибли или попали в плен34. Битва при Ла-Форби окончилась для франков столь же трагически, как при Хаттине 4 июля 1187 года. Однако ее последствия оказались не столь тяжелыми или не столь непосредственными из-за отсутствия единства у мусульман и, как мы увидим, из-за вторжения монголов как на Ближний Восток, так и в Европу.

В 1187 г. поражение при Хаттине, за которым последовала сдача Иерусалима, вызвало шок и спровоцировало третий крестовый поход: крест приняли император, король Франции и король Англии. В 1244 г. ничего подобного не произошло. Когда Людовик IX в середине декабря 1244 г. произносил свой обет, он если и знал об угрозах, нависших над Святой землей, то о катастрофе не слышал. Письма, отправленные властями Святой земли (патриархом Иерусалимским, епископами, представителями военных орденов), достигли Запада только в январе 1245 года. Приор Госпиталя написал Людовику IX в ноябре; король явно не мог получить это письмо к моменту, когда произнес обет35.




Людовик IX и Святая земля


Решение короля, какими бы ни были особенности его принятия, не стало неожиданностью: Святая земля, Иерусалим, могила Христа с давних пор занимали важное место в мыслях и чувствах Людовика IX, и многие историки сходятся в том, что крестовый поход был главной идеей и даже поворотным моментом его царствования36.

Король поощрял и отчасти финансировал крестовый поход Тибо Шампанского в 1239 г.; скромные результаты этого похода могли его только встревожить. Но особенно живо его интерес к Святой земле проявился в другом. В 1236 г. на Запад приехал латинский император Константинополя Балдуин II в поисках помощи в защите своей агонизирующей империи, одного из латинских государств в Греции, рожденных в результате отклонения четвертого крестового похода в 1204 г. от назначенного маршрута. В начале 1237 г. он прибыл в Париж и встретился с Людовиком IX. Он рассказал, что, исчерпав все возможности, вынужден брать займы и отдавать в залог реликвии, которыми Константинополь еще изобиловал, несмотря на грабеж 1204 года. Поскольку возможности погасить займы у него не было, этим реликвиям грозила опасность достаться кредиторам. Два таких залога Людовик IX выкупил. Священный терновый венец был заложен венецианским купцам. В 1239 г. Людовик IX погасил заем и послал двух братьев-доминиканцев в Константинополь, чтобы выкупить драгоценную реликвию и привезти в Париж, где ее поместят в хранилище. 10 августа 1239 г. Людовик IX выступил вместе с процессией и шел до Вильнев-л'Аршевек, близ Санса, навстречу кортежу. Возвращаясь в Париж, «в пятницу после Успения Богоматери, король шел совсем босой и спустился» в ходе процессии от собора Парижской Богоматери до своего дворца на острове Сите37, где терновый венец поместили в капеллу. Пересказывая этот эпизод, Ж. Ле Гофф красиво выразился: «За девять лет до выступления в крестовый поход Людовик Святой испытал ощущения крестоносца»38.

В 1241 г. он пополнил коллекцию реликвий, связанных со Страстями, выкупив у сирийских тамплиеров, державших эти вещи в качестве залога, куски Честного креста, наконечник Святого копья и еще несколько предметов. А чтобы поместить эти реликвии в рамку, достойную их ценности, он в 1242 г. предпринял все в том же королевском дворце строительство капеллы Сен-Шапель — обширной раки, одновременно ковчега и святилища. Сен-Шапель была освящена 26 апреля 1248 г., за несколько месяцев до отъезда короля в крестовый поход. «Франция становится новой Святой землей»39.

Итак, Людовик IX был подготовлен, психологически и духовно, к крестовому походу, а его выбор и своеобразная форма, в которой был сделан этот выбор, вполне понятны без ссылок на положение в Святой земле и без предварительной консультации с папой. Тем не менее в подобном контексте решение короля Франции было уместным!

Однако его инициатива не встретила отклика — ни у папы, ни у светских государей. В 1237 г. крест принял король Норвегии, и Людовик IX рассчитывал на его корабли; увы — король Норвегии отказался от своего обета. У королей Англии и Арагона были веские причины не покидать страну. Что до папы Иннокентия IV, он выказал мало энтузиазма: энциклика от 3 января 1245 г., посвященная созыву собора в Лионе, в числе вопросов, которые предстоит обсудить, упоминала крестовый поход, но в самых общих словах. Только в ходе этого собора церковь официально согласилась принять участие в осуществлении плана Людовика IX: кардинал Эд де Шатору был назначен легатом, и ему поручили проповедь крестового похода. Надо сказать, что на собор прибыло два посланника латинского Востока, настоятельно просивших о помощи.

Император Фридрих II, который был отлучен и в отношении которого обсуждался вопрос о низложении, находился вне игры. Если верить одному мусульманскому тексту, в письме, адресованном императором египетскому султану Салиху Айюбу, кое-кто усматривал настоящую измену — разглашение планов французского короля. Отношения между Фридрихом II и Людовиком IX, очень напряженные после инцидента с епископами, к тому времени постепенно вновь нормализовались. Фридриху II не было никакой выгоды отталкивать от себя короля, который в какой-то мере мог защитить его перед папой. Можно усомниться и в его желании повредить походу. Может быть, в этом письме содержался тайный сигнал султану вести себя по отношению к Людовику IX так же, как его предшественник вел себя по отношению к нему, Фридриху: сделать шаги к примирению и к достижению договоренности?40 Что касается Людовика IX, он нуждался во Фридрихе II. Он хотел использовать порты Южной Италии и Сицилии, чтобы погрузить на суда провизию и снаряжение, необходимые для крестового похода. Кстати, в ноябре 1246 г. Фридрих II дал благоприятный ответ на письма, в которых король просил упростить пропуск через его государства коней, оружия и зерна31, и предоставил необходимые разрешения, чтобы с весны 1248 г. в портах Южной Италии начали отгрузку зерна42.


Крестовый поход Людовика IX


Неудачи в дипломатической подготовке похода не обескуражили короля, который готовил свое предприятие с методичностью и упорством. Проповедь крестового похода началась только летом 1245 г., с прибытием в Париж Эда де Шатору. Людовик IX тогда планировал выехать весной 1247 г., но этот срок выдержать не удалось. Нужны были суда, провизия, деньги. Стоимость похода часто оценивают в полтора миллиона турских ливров и сопоставляют это число со средними доходами королевской казны — 250 тысяч ливров в год. На самом деле, если под первым из этих чисел понимать стоимость похода в течение тех шести лет, которые он продлится, реальная стоимость, конечно, была выше, но, с другой стороны, король и его казна взяли на себя не все бремя финансирования этого предприятия. Как бы то ни было, «ординарных» средств короля хватить не могло, нужно было прибегать к «экстраординарным»43.

Король должен был зафрахтовать корабли, чтобы обеспечить первый этап крестового похода — перевозку из Франции на Кипр своей армии или по крайней мере той ее части, которую он брал на себя. Он обратился в Геную и Марсель, которые предоставили четыре десятка нефов — больших круглых кораблей, способных перевозить несколько сотен пассажиров44. Наряду с ними мобилизовали великое множество малых судов. Многие крестоносцы выходили из положения сами, как Жуанвиль и его кузен, граф Саарбрюккенский, которые наняли в Марселе судно, чтобы перевезти их самих и их двадцать рыцарей, их оруженосцев и слуг, коней и багаж45.

Если суда были генуэзскими и марсельскими, порт отправки был назначен французский. Речь идет об Эг-Морте, новом порте, который уже несколько лет назад оборудовали на лангедокском побережье. По условиям Парижского договора от 1229 г. граф Тулузский Раймунд VII был вынужден отказаться от всей лангедокской части своего графства, где организовали два королевских сенешальства: сенешальство Каркассон и Безье и сенешальство Бокер и Ним. Теперь у Французского королевства был средиземноморский фасад, который Людовик IX хорошо сумел использовать на пользу королевства. Тем самым Эг-Морт стал символом новых средиземноморских амбиций монархии Капетингов, как торговых, так и политических.

Тыловой базой крестового похода должен был стать Кипр. Поэтому король постарался собрать там провизию, и Жуанвиля, его хрониста, восхитило зрелище этих гор из бочек вина и из зерна на равнинах Кипра46. Целью похода был Египет, как в 1218 г. в пятом крестовом походе и как должно было бы стать в 1202-1204 гг., если бы крестоносцы не отклонились от маршрута ради Константинополя. Никто не заблуждался насчет основной цели — ей, конечно, был Иерусалим, но тогда считали так: чтобы прочно удерживать последний, нужно поразить мусульманское могущество в самое сердце, которое находилось в Каире, Вавилоне, как его называли в текстах того времени. Порты дельты, Александрия и тем более Дамьетта, выглядели уязвимыми, и если бы франки взяли их под свой контроль, это могло бы серьезно подорвать экономические позиции султана.

Летом 1248 г. все было готово. 25 августа король отплыл из Эг-Морта. В Лимасол на Кипре он прибыл 17 или 18 сентября; в последующие дни острова достигли другие суда (например, судно Жуанвиля). Планировать высадку в Египте было уже поздно. Король предпочел перенести это предприятие на весну 1249 г. и перезимовать на Кипре. Это решение предполагало фрахт другого флота, что было не так просто — генуэзцы и венецианцы вели меж собой войну и придерживали корабли для себя.

Армия покинула Кипр 30 мая 1249 г. и приблизилась к Дамьетте 4 июня. Высадка произошла на следующий день. Воины, отплывшие на нефах, должны были спускаться в шлюпки, тогда как галеры могли подойти к берегу очень близко. Жан де Бомон, камерарий французского короля, описал в письме эту высадку рыцарей, которые прыгали в воду со щитом, подвешенным на шее, и копьем в руке, чтобы иметь возможность на прибрежной полосе немедленно вступить в борьбу с каирскими отрядами. Последние, малочисленные, очень скоро оставили позиции — под действием паники или по другой причине, — что позволило франкам без сопротивления занять Дамьетту47. На следующий день подошли корабли-юиссье, приспособленные для перевозки животных, и выгрузили рыцарских коней.

Король решил идти на Каир, но дельта тогда была целиком затоплена. Пришлось ждать осени, чтобы паводок на Ниле спал. Это ожидание было, конечно, досадным, но позволило брату короля, Альфонсу Пуатевинскому, привезти с Запада подкрепления (25 октября). Вместе с этими подкреплениями, рыцарями из латинских государств и военно-монашеских орденов, Людовик IX имел в распоряжении 2800 рыцарей, более 5000 оруженосцев, 10 000 пехотинцев и несколько тысяч лучников и арбалетчиков, итого около 25 тысяч человек.

Армия выступила в декабре и очень скоро встретилась с трудностями — их представляли как отряды султана, которые оказывали сопротивление и устраивали налеты на войска, так и форсирование рукавов и каналов Нила. Вопрос снабжения остро еще не стоял, потому что сохранялась связь по воде с Дамьеттой.

В феврале 1250 г. войска короля нашли брод, позволивший им занять позиции напротив египетской крепости Мансура, представлявшей собой ключ к Каиру. Но поспешная атака 9 февраля 1250 г. на эту крепость, в которую пошел авангард под командованием брата короля, Роберта д'Артуа (не слушавшего благоразумных советов, которые давали ему соратники), закончилась истреблением этого авангарда; граф был убит, как и множество тамплиеров (в том числе великий командор, брат Жиль). Мансура стала оплотом сопротивления египтян. Корабли султана перехватывали христианские продовольственные суда, шедшие из Дамьетты, что вызвало голод; к нему добавились цинга и дизентерия, и это стало уже катастрофой. 5 апреля 1250 г., попав в окружение, войска франков сдались; король оказался в плену.

Переговоры были трудными, их окончание замедлил и переворот, совершенный мамелюками (отрядами, состоящими из турецких вольноотпущенников), которые убили последнего представителя династии Айюбидов, Туран-шаха. В конечном счете стороны пришли к соглашению на следующих условиях: выкуп в 400 тысяч ливров, возврат Дамьетты, сохранение статус-кво в Сирии и Палестине, а также освобождение и обмен пленников, удерживаемых обоими лагерями после перемирия, заключенного в 1229 г. между Фридрихом II и аль-Камилем.

Людовик IX, освобожденный 6 мая, добрался до Акры с теми бойцами, которые у него остались. По просьбе баронов Святой земли и с согласия своих советников король решил остаться в Палестине. К этому его побудили два соображения, изложенные им в письме ко всем подданным от 11 августа 1250 г.: с одной стороны, он не хотел покидать Восток, не убедившись в освобождении всех пленных, — ведь мамелюки нарушали свои обязательства и затягивали дела. С другой стороны, свое присутствие и присутствие выживших крестоносцев он считал необходимым для защиты и сохранения латинских государств: «Если мы останемся, — писал он своим подданным, — у нас будет надежда, что со временем наступит некоторое улучшение»48.

В конечном счете пребывание там Людовика IX продлилось четыре года.


Людовик IX — опекун Святой земли


В Акре король, что вполне естественно, вновь обрел дух паломника. Не забудем, что каждый крестоносец, отправлявшийся в поход в Святую землю, уезжал с надеждой посетить места, освященные пребыванием Иисуса, Святой Девы и святых; реге§ппиз, паломник — так чаще всего называли крестоносцев в текстах того времени. Людовик IX посетил все святые места, еще остававшиеся в руках христиан (например, Назарет). Он мог бы пойти и в Иерусалим, перемирие с мамелюками позволяло ему это, но он не пожелал направляться в место, контролируемое неверными49.

У него была надежда воспользоваться раздорами между мусульманскими силами: Алеппо и Дамаск остались верны айюбидским государям, потомкам Саладина и его брата, и были очень враждебно настроены по отношению к каирским мамелюкам, убийцам их родственника. Союз франков с Дамаском против Египта был традицией, но Людовик IX отказался его заключать, опасаясь, что хозяева Каира используют его как предлог, чтобы прекратить освобождение христианских пленников. Он предпочел договариваться с мамелюками.

Полагая, что новые, более благоприятные для франков возможности не преминут предоставиться, Людовик IX энергично осуществлял программу укрепления обороны Иерусалимского королевства. Он сосредоточился на прибрежных городах и крепостях, усилив и восстановив их стены: в первую очередь стенами была опоясана Акра — столица и ее предместье Монмюзар, затем поочередно приведены в порядок Кесария, Яффы, Сидон50. Людовик IX понял, что единственный козырь латинян в борьбе против своих противников — почти абсолютное господство на море (благодаря гегемонии в Средиземноморье приморских итальянских городов). Таким образом, прибрежные крепости были рассчитаны не на врага с моря — это были защитные бастионы против врага с суши. Людовик IX сделал те же выводы, что и военно-монашеские ордены, которые, не отказываясь от отдельных опорных пунктов внутри материка (Крак-де-Шевалье, Бофор, Сафед), обратили главное внимание на прибрежные крепости: Арсуф, Шато-Пелерен, Тортосу, а позже, в 1262 г., — Сидон, проданный тамплиерам.

Покидая Святую землю в 1254 г., Людовик IX оставил на месте то, что назвали «французским полком», то есть контингент из ста рыцарей (с оруженосцами, слугами, конюхами, которые все были в равной мере боеспособными), содержащийся полностью за счет короля Франции и базирующийся в первое время в Яффах; он был отдан под начало Жоффруа де Сержина, одного мз лучших военачальников Людовика IX во время крестового похода. Латинские государства действительно нуждались скорее в постоянных войсках такого рода, сравнимых с теми, которые имели военно-монашеские ордены, чем во временных отрядах, формируемых для крестового похода. Французский полк сохранит высокую боеготовность вплоть до падения Акры в 1291 году51. Несколько позже примеру французского короля последует король Англии Эдуард I, послав туда контингент под командованием сеньора из Франш-Конте, перешедшего на его службу, — Оттона де Грансона. Путь последнего несколько раз пересечется с дорогой Жака де Моле.

Наконец, Людовик IX в поисках средств, которые бы обеспечили сохранение Святой земли, нашел совершенно новый путь — союза с монголами.

Кратко напомним, что монголы, возглавляемые сначала Чингисханом (умер в 1226 г.), а потом его сыновьями и их потомками, создали обширную империю, простирающуюся от Китая до границ Центральной и Восточной Европы. Провозглашая себя единственными «повелителями мира», они стремились подчинить своему владычеству все народы и царства. Под верховной властью Великого хана, резиденция которого находилась в Каракоруме, в сердце Монголии, было создано четыре улуса, или ханства, во главе каждого из которых стоял хан. Франков интересовали два из них: улус Золотой орды, или Кипчака, располагавшийся северней Кавказа, на русских равнинах, и Персидский улус, или улус Ильханов, охватывающий Иранское нагорье, Месопотамию и часть Малой Азии.

После Лионского собора, несмотря на ужасы вторжения 1239-1242 гг., в ходе которого Центральная и Восточная Европа была опустошена, папа Иннокентий IV направил к монгольским властям послов для сбора сведений. Разве не ходили слухи, что в их империи много христиан и что некоторые из ханов, потомков и преемников Чингисхана, неравнодушны к христианству? От Иннокентия IV, организовавшего, кстати, настоящую политику миссионерства, эстафету принял Людовик IX, который в конце 1249 г. на Кипре встретился с уполномоченными персидского монгольского хана, передавшими ему письма от Великого хана из Каракорума, после чего король направил посольство во главе с Андре де Лонжюмо. Тот в 1245 г. уже совершил путешествие в Монголию52. В 1253 г. король послал новое обращение — тогда покинул Акру и выехал в Каракорум францисканец Гильом де Рубрук. По возвращении в 1256 г. он специально для короля, вернувшегося во Францию, написал захватывающий рассказ о своем путешествии53.

Пока что эти обращения не дали никаких конкретных результатов, но отношения сохранялись — в 1262 г. Хулагу, хан государства Ильханов, предложил королю Франции союз против мамелюков. Надо отметить, что франки Иерусалимского королевства в 1260 г. отказались заключать такой союз и заняли позицию благожелательного нейтралитета по отношению к мамелюкам, благодаря чему те смогли беспрепятственно пересечь франкские территории, чтобы нанести монголам поражение при Айн-Джалуте. Поэтому монголы усвоили привычку обращаться непосредственно на Запад, к папе или французскому королю. Хулагу более не требовал, как его предшественники, от короля Франции подчинения. Итак, западноевропейцам в их поисках Иерусалима открывалась возможность использовать новую стратегию на основе союза с монголами, и Людовик IX был одним из тех, кто больше всех способствовал ее усвоению всеми франками в последующие десятилетия. Кстати, полагают, что второй крестовый поход Людовика IX, направленный против Туниса, объясняется «превратностями союза с монголами»: промедление монголов в наступлении на мамелюков якобы вынудило короля отложить поход на Восток и, следовательно, использовать эту отсрочку для другой операции, которая изначально не предусматривалась54.

Из этой стратегии исходили в последней трети XIII в., и дальше я покажу, как Жак де Моле, став магистром Ордена Храма, вписывал свои действия в рамки этой стратегии.

Таким образом, как в сфере обороны, так и в сфере политики по отношению к монголам Людовик IX вопреки тому, что пишут о нем в разных местах, не смотрел только в прошлое. Он находил пути на будущее.

Финальное поражение ничуть не ставит под вопрос их правильность.


Людовик IX и тамплиеры


Несколько раз в ходе крестового похода, а также до и после него, Людовик IX имел дело с военно-монашескими орденами, в частности, с тамплиерами. Небезынтересно попытаться уточнить тональность (общую или разные) этих встреч. Жак де Моле, как мы видели, не был подданным Людовика IX, но прожил юность в царствование короля-крестоносца; он вступил в орден Храма в 1265 г., незадолго до того, как король во второй раз отправился в крестовый поход. До какой степени в своих действиях, а также в отношениях с орденом Храма король оказал влияние на молодого недавнего тамплиера?

Военно-монашеские ордены играли очень важную роль в обороне латинских государств: от них ожидали содержания крепостей, постоянной мобилизации сотен рыцарей. Эти затраты финансировались за счет доходов командорств Запада. Тем самым военные ордены обеспечивали постоянную связь между тылом — западноевропейским христианским миром — и фронтом, проходившим по Сирии и Палестине, то есть переправку людей, провизии, оружия, денег, сведений. Людовик IX поддерживал связь с тамплиерами прежде всего ради этого.

Именно из письма магистра ордена Храма во Франции Понса д'Альбона король узнал о поражении поляков и венгров от монголов в 1240-1241 гг.; магистра Франции об этом известили устно братья ордена Храма из Польши, прибывшие для участия в генеральном капитуле ордена в Западной Европе, в Париже: «Вести о тартарах (монголах), каковые мы слышали от своих польских братьев, приехавших на капитул»55. В финансовом плане добрая часть средств, необходимых для финансирования крестового похода, была переправлена на Восток стараниями тамплиеров56; доверяли им свои средства и многие крестоносцы; именно тамплиеры — вовсе не желая того! — предоставили сумму, которой недоставало для выплаты последней части выкупа за короля под Дамьеттой. Корабль ордена Храма вез «сундуки» (сейфы) этих крестоносцев. Тамплиеры отказались их трогать, потому что деньги принадлежали не им; Жуанвиль договорился с маршалом ордена Храма, что захватит их силой. Тем самым орден соблюл внешние приличия!57

После второго крестового похода 1147-1148 гг. французские короли усвоили обычай доверять управление своей казной парижскому отделению ордена Храма. Это относится и к Людовику IX, и такое положение просуществует практически без перерывов до 1307 года58. Так что не надо удивляться, если экспедиторское обслуживание финансовых операций, осуществлявшихся королем, производили тамплиеры. Заключив в 1259 г. соглашение с Генрихом III Английским, король обязался в течение двух лет оплачивать службу пятисот английских рыцарей: «Король Франции даст нам сумму, каковую будет стоить разумное содержание пятисот английских рыцарей в продолжение двух лет [...], и эти деньги он будет должен выплатить в Париже, в Храме, в шесть этапов... »59 И король назначил гарантами этого соглашения орден Храма или Госпиталя либо обоих вместе.

Во время крестового похода Людовик IX не имел поводов жаловаться на действия тамплиеров как воинов. Своей обычной дисциплинированности тамплиеры и госпитальеры были обязаны тем, что им систематически поручали идти в авангарде или в арьергарде армии60. Продвигаясь по дельте Нила в декабре 1249 г., король запретил любые нападения на врага, неуместные в данной обстановке, однако 6 декабря идущие в авангарде тамплиеры на беспокоящие действия отрядов султана ответили стремительной атакой, которая в конечном счете оказалась полезной. Похоже, король никак не упрекнул Рено де Вишье, маршала ордена Храма, виновного в этом непослушании61. Под Мансурой 9 февраля 1250 г. сильный контингент тамплиеров составлял авангард под командованием Роберта д'Артуа, брата короля. Форсировав рукав Нила и ступив на другой берег, этот отряд должен был, согласно приказу короля, ждать подхода основных сил; но, легко рассеяв несколько турецких отрядов, граф д'Артуа захотел повести отряд дальше, не дожидаясь короля и не слушая благоразумных советов брата Жиля, великого командора ордена Храма. Произошла мансурская катастрофа — Роберт был убит, как и почти все двести восемьдесят рыцарей-тамплиеров, принявших участие в этом деле. Людовик IX оплакал брата, хорошо сознавая его ответственность за это поражение. Латинская хроника Гильома де Нанжи высоко оценивает позицию великого командора ордена Храма, отстаивавшего уважение к королевским приказам62.

Великий магистр ордена Гильом де Соннак остался при короле; он был убит через два дня, 11 февраля. Его обязанности согласно предписаниям устава взял на себя маршал ордена Рено де Вишье, позже избранный великим магистром. Людовик IX поддерживал добрые отношения с Вишье и, по словам Жуанвиля, содействовал его избранию63. Но эти добрые отношения не помешали королю резко отчитать Вишье в истории, показавшей, что, если в военном плане король полностью доверял орденам, он почти ни во что не ставил их дипломатию и их связи, подозрительные, на его взгляд, с мусульманскими властями. Еще в 1249 г. Людовик IX жестко одернул Гильома де Соннака. Тогда египетский султан Салих Айюб, встревоженный прибытием крестоносцев (он находился в состоянии войны с эмиром Алеппо), просил своего друга Гильома де Соннака (разве не шла молва, что они отворили друг другу кровь, что они, так сказать, были братьями по крови!) ходатайствовать о перемирии. И Соннак написал королю.


Когда король прослышал о письмах, это вызвало у него сильное неудовольствие. [...] Король велел передать через посредство подлинных писем, направленных магистру ордена Храма, дабы тот не был отныне столь дерзок, чтобы принимать просьбы султана Вавилона [Каира] без особого повеления короля или вести с сарацинами обсуждение того, что касается до короля Франции и его баронов64.


Вина Вишье оказалась еще тяжелее. Дело было в 1251 т., в Кесарии. Король вершил суд наподобие того, какие он будет проводить в Венсенне. Среди рассматриваемых дел самое серьезное касалось маршала ордена Храма, Гуго де Жуй, которого магистр ордена (тогда им был Рено де Вишье) посылал к султану Дамаска для переговоров о совместном владении одной обширной и богатой земледельческой областью. Гуго вернулся с посланником Дамаска, чтобы добиться от французского короля утверждения заключенного договора. Людовик IX, услышав эту неожиданную весть от магистра, «был сильно удивлен и ответил, что он слишком смел, коль скоро ведет переговоры и заключает соглашения с султаном, не поговорив с ним; и король пожелал, чтобы он понес наказание». Король в присутствии всей армии и посланника Дамаска велел дезавуировать соглашение, заключенное магистром, и заставил последнего публично унизиться; Гуго де Жуи он изгнал из Иерусалимского королевства. Жуанвиль добавляет: «И ни магистр, который был кумом короля по графу Алансонскому, родившемуся в Шатель-Пелерен, ни королева, ни прочие не смогли помочь брату Гуго в том, чтобы он не покидал Святую землю и Иерусалимское королевство»65.

Это не нанесло ущерба дружбе между королем и тем или иным тамплиерами, тем более месту тамплиеров в Иерусалимском королевстве. Но король не терпел никакого посягательства на свою власть и защищал свои исключительные права. Он очень хотел постичь тонкости ближневосточной дипломатии, чтобы спасти латинские государства, но не принимал «частных соглашений между друзьями», которые издавна практиковались в тех краях и обычно были связаны с конфликтами между разными общинами, составлявшими общество в заморских землях: итальянскими купеческими коммунами, сеньориями, королевской властью, военно-монашескими орденами. Ничто не должно было ускользнуть от внимания короля-миротворца. В отличие от Фридриха II, побывавшего здесь двадцатью годами ранее, Людовику IX удалось столь сложное дело, как умиротворение латинского Востока. Впрочем, ненадолго: едва король удалился, распри вспыхнули с новой силой и в 1258 г. вылились в настоящую гражданскую войну — войну святого Саввы.

Об отдельных событиях, происходивших при Людовике Святом, Жак де Моле должен был сохранить воспоминания; но документация упоминает только два из них. Прежде всего это Мансура в 1250 г., безрассудство графа д'Артуа и мудрость тамплиеров: «Если бы означенный граф поверил магистру ордена, исполнявшему тогда сии обязанности [на самом деле речь идет о великом командоре], граф, магистр и прочие не погибли бы»66.

В памятной записке о крестовом походе, составленной им в 1306 г. по просьбе папы, Жак де Моле вспоминает слова, сказанные мамелюкским султаном Бейбарсом (1260-1277) о доблести своих противников, и добавляет: «Вот почему мне вспоминаются эти речи и многие другие, каковые я также слышал, речи, произносившиеся теми, кто был в Дамьетте с Людовиком Святым [,..]»67.

Итак, первый крестовый поход Людовика IX был ориентиром, вехой в памяти Жака де Моле; он помнил не достоинства святого короля, а деяния тамплиеров, их смелость и их мудрость, причем Людовик Святой вроде как их подтверждал. Я уже упоминал грубую хронологическую и фактическую ошибку, совершенную Моле в отношении Второго Лионского собора 1274 года, — он говорит о присутствии там Людовика Святого, тогда как последний умер в 1270 г.; эта ошибка тем удивительней, что Гильом де Боже, магистр Ордена Храма, при котором Жак де Моле в основном и сделал тамплиерскую карьеру, на этом соборе присутствовал. Можно задаться вопросом: находился ли Моле, ставший тамплиером с 1265 г., на Западе во время Второго Лионского собора и даже во время смерти Людовика IX.


2

1265

ЖАК ДЕ МОЛЕ — РЯДОВОЙ ТАМПЛИЕР


Орден Храма в 1265 году


К тому моменту, когда Жака де Моле в 1265 г. приняли в орден Храма, последний уже существовал полтора века

Он был основан в Иерусалиме в 1120 г. группой рыцарей во главе с Гуго де Пейеном, шампанцем; они желали вести монашескую жизнь и жить по уставу, при этом защищая паломников на дорогах, ведущих в Иерусалим и другие святые места. Устав новой организации был утвержден на соборе, состоявшемся в Труа, 14 января 1129 года. Первостепенную роль в этом сыграл святой Бернар, аббат Клервоский и выдающийся деятель цистерцианского ордена, даже всего христианского мира69. Очень скоро братья ордена Храма добавили к своей деятельности чисто военную функцию — обороны Святой земли и латинских государств, созданных после успеха первого крестового похода в 1099 г.: Иерусалимского королевства, Триполитанского графства и Антиохийского княжества (Эдесское графство исчезло в 1144-1146 годах). «Хотя их сообщество первоначально было создано для паломников, прибывающих молиться, дабы сопровождать их, однако впоследствии они ходили с королями на войну против турок»70. По образцу ордена Храма возникли другие военно-монашеские ордены в Испании (Калатрава, Сантьяго) и в самой Святой земле (тевтонцы); орден Госпиталя святого Иоанна Иерусалимского, основанный ранее ордена Храма как милосердный для помощи паломникам и заботы о них, также был преобразован в военный71.

Связанный с крестовыми походами, новый орден быстро добился успеха. Он, конечно, получал дары и на Востоке, но все больше на Западе. Земли, церкви, недвижимое имущество, ренты позволили ему создать обширный патримоний, который он эксплуатировал как церковный сеньор. Из этого патримония он извлекал средства для финансирования своей деятельности в Святой земле: содержания и охраны замков и крепостей, покупки оружия, боеприпасов, коней. Часть доходов западноевропейских отделений, предназначенная для латинских государств, называлась responsio. Это расположение между «фронтом» и «тылом» имело фундаментальное значение для организации и функционирования ордена Храма и вообще военно-монашеских орденов. Неудачи, разрушения и потери в результате сражений с противником в Святой земле требовали постоянного возобновления численности, непрерывного подвоза средств и денег; желание тамплиеров иметь репутацию серьезных людей и эффективно вести операции побудило их приобрести несколько кораблей и выстроить финансовую организацию, которая, хоть так и не сделала из них банкиров, дала им возможность оказывать услуги другим (перевозка монеты, ссуды), как мы видели на примере крестового похода Людовика IX. Как и большинство клириков, белых или черных, тамплиеры пошли на службу к монархам: они управляли королевской казной Франции, из их числа часто выбирали королевского духовника, тамплиеры и госпитальеры поставляли «кубикуляриев» (постельничих) папе и т.д.72

Доступ в орден был открыт для любого взрослого неженатого мужчины, не связанного с другими монашескими орденами. Различали три категории братьев: рыцари, сержанты (servants, или sergents) и священники. Первые были дворянами; все ли они уже были посвящены в рыцари до вступления в орден? Для тех, кто вступал до достижения двадцати лет, это представляется маловероятным. Они сражались верхом и образовывали эскадроны (echelle) тяжелой конницы, атака которых, когда происходила в благоприятных условиях, была грозной для противника. Сержанты делились на две подкатегории: тех, кто сражался, часто верхом и так же, как рыцари (но рыцарями они не были, хотя это не значит, что они не были дворянами), и мастеровых братьев, которые наподобие братьев-конверсов в цистерцианских монастырях занимались земледелием, ремеслом либо домашними работами в тамплиерском доме. Чтобы вести в тех же домах богослужение, довольно скоро набрали братьев-капелланов; они были рукоположены в священники и, следовательно, не имели права сражаться. Только они в ордене были духовными лицами, остальные, рыцари и сержанты, — мирянами. Все были служителями церкви (religieux), которые принесли обет послушания, целомудрия и бедности и жили по уставу ордена; в своем доме они читали часы и слушали мессу, но это не были монахи (moines), они не имели призвания удаляться от мира, предаваться созерцанию и славить Бога. Орден Храма был военно-монашеским, а не монашеским орденом, и выражение «монах-воин», расхожее и затрепанное, неверно.

Все братья носили облачение (habit) как униформу: плащ, украшенный на плече эмблемой — красным крестом, простым или лапчатым. Плащ у рыцарей был белым, у остальных — цвета грубой шерстяной ткани (bure), каштановым или черным. Братья-капелланы носили тонзуру и брили бороду; рыцари и сержанты носили бороду и коротко стриглись. Знаменем ордена был «босан» (baucent), то есть наполовину белое, наполовину черное полотнище; несмотря на измышления самозваных этимологов, это слово никогда не имело другого смысла73.

Организация ордена была одновременно иерархической и децентрализованной. Различали три уровня. Наверху руководство орденом осуществлял магистр, великий магистр или генеральный магистр, который избирался пожизненно и которому помогали сановники, выполнявшие особые функции: маршал (военачальник), великий командор — в те времена он же орденский казначей, — гардеробмейстер, туркопольер, который командовал вспомогательными отрядами туркополов (turcoples, пишут также turcopoles), конных лучников, образовавших легкую кавалерию и сражавшихся по образцу турок; «достойные люди» (prudhommes, мудрецы), компаньоны магистра (socius, socii), составляли малый совет74. Резиденция ордена, «цитадель» (maison chevetaine), как она называлась в уставе, сначала находилась в Иерусалиме, на эспланаде Храма; король Балдуин II передал первым тамплиерам мечеть аль-Акса и ее пристройки. Поскольку там в древности находился храм Соломона, новый орден принял его название: «Рыцарство бедных рыцарей Христа храма Соломонова». Когда в 1187 г. Иерусалим был потерян, резиденцию ордена перенесли в Акру. Падение Акры в 1291 г. вынудило орден перебраться на Кипр, в латинское королевство, основанное после завоевания острова Ричардом Львиное Сердце в 1190 году. После 1291 г. резиденцию ордена никогда не переносили в Париж, и, как мы увидим при рассмотрении деятельности Жака де Моле в качестве великого магистра ордена, вопрос об этом никогда не ставился.

В Иерусалимском королевстве, Триполитанском графстве и Антиохийском княжестве располагались соответствующие провинции ордена. В Триполи и Антиохии организация была похожа на центральную организацию в Иерусалиме, но магистры двух этих провинций подчинялись власти великого магистра. На Востоке в XIII в. к ним добавились Кипр и Морея (или Романия, в Греции), потом Армения, когда в 1268 г. была потеряна Антио-Кия. Западные владения были объединены в провинции, Сформировавшиеся в несколько этапов. Особо надо выделить провинции Пиренейского полуострова, где тамплиеры, как и в Святой земле, вели военные действия против мусульман в рамках Реконкисты, — провинции Арагон и Каталония, Кастилия и Португалия. В других местах тамплиеры были прежде всего сельскими сеньорами, управляющими своими сеньориями. Они присутствовали и в городах — в Лондоне, Париже, Ла-Рошели, Риме и т.д. Различали провинции Германия, Венгрия, Ломбардия, Апулия и Сицилия, Прованс, Аквитания-Пуату, Овернь-Лимузен, Франция и Англия. Во главе провинции стоял магистр, называемый также praeceptor (на латыни) или соттапdeur (на французском). Большие размеры некоторых из этих провинций привели к более или менее неофициальному созданию бальяжей (Нормандия, Понтьё, Бургундия, Шотландия); во главе их — здесь лексикон тоже как следует не установился, — стояли магистры или командоры. Наконец, базовой единицей было командорство — административный округ, включавший главный дом, где имелась капелла, и переменное количество подчиненных домов75. Магистр ордена направлял на Запад досмотрщиков: одного — для Испании, другого — для Франции и Англии, главных провинций Западной Европы. Уполномоченный ордена был и при папском дворе.


Прием в орден


Жак де Моле был принят в орден в 1265 г., в часовне дома Бона, досмотрщиком Франции. Бон относился к Бургундскому герцогству, а не к графству. Однако, где бы ни помещать место рождения Жака де Моле, в Графстве существовали тамплиерские командорства. Точную карту поселений тамплиеров в Бургундском графстве можно составить на основе перечисления их фьефов, сделанного в 1295 г. по указанию графа Оттона IV: «Храм имеет в графстве Бургундском сии капеллы, сиречь Доль, Саль, Ла-Лен, Фей, Жирефонтен, каковые капеллы и зависимые от них дома имеют добрых 4000 ливров земли»76. Надо добавить дом в Салене. Главный дом командорства отличался наличием капеллы, где служил брат-капеллан; именно там (на что имеется множество указаний в допросных протоколах процесса) производился прием тех, кто хотел вступить в орден. Почти во всех случаях присутствовал командор, часто бравший на себя задачу приема нового тамплиера, но это мог делать также командор соседнего командорства или более высокий сановник — командор бальяжа или провинции, досмотрщик и даже, хотя очень редко, лично великий магистр.

Почему это происходило в Боне, городе, относящемся к Бургундскому герцогству и Отёнскому диоцезу? Непохоже, чтобы это был очень значительный тамплиерский дом, судя по тому, что единственный тамплиер, о котором сохранились сведения, что он был принят здесь, — это Жак де Моле! Тем не менее некоторые тамплиеры, допрошенные во время процесса, похоже, были уроженцами этого города: Готье де Бон, а также Жерар, Ги-льом, Лоран — все именовались «из Бона в Отёнском диоцезе»77. Дом ордена Храма имелся также в Дижоне, и там отмечено несколько приемов в орден, в том числе один почти одновременный с приемом Жака де Моле — в 1261 или 1262 г. Анри де Доль принял Доминика Дижонского78. Любопытная фигура этот Анри де Доль, несомненно уроженец Графства, в 1263 г. находившийся в Лионе, где он присутствовал при приеме Гуго де Перо, которого принимал дядя последнего, тот самый Юмбер де Перо, который через два года примет Моле79. Любопытная прежде всего потому, что Доминик Дижонский, наблюдавший в Дижоне в 1280 г. за тем, как тот принимает другого тамплиера, назвал его «магистром переправы за море». То есть это Анри де Доль отвечал за транспортировку и перевозку на латинский Восток средств и людей, необходимых для деятельности ордена Храма.

Резиденция магистра переправы находилась в Марселе. Таким образом, Жака де Моле приняли в доме, возможно, и малозначительном, но находящемся на магистральном пути по Соне и Роне, по которому направлялись многие крестоносцы, собиравшиеся отплывать на Восток из Марселя или итальянских портов, и, очевидно, новобранцы военно-монашеских орденов — Храма и Госпиталя. Поселив в Марселе магистра переправы, орден Храма получил там настоящий пункт наблюдения за тем, что творится в Средиземноморье80.

Во время первого допроса, 24 октября 1307 г., Жак де Моле кратко рассказал о своем приеме. Вот этот рассказ согласно протоколу, составленному королевскими судьями и инквизитором:


Сорок два года тому назад он был принят [в орден] в Боне, в Отёнском диоцезе, братом Юмбером де Перо, рыцарем, в присутствии Амори де ла Роша и нескольких других братьев, имен которых он не помнит. Он также сказал под присягой, что после того, как он дал несколько обещаний, связанных с правилами и уставом ордена, ему на шею надели плащ. И тот, кто принимал его, потребовал принести в его присутствии бронзовый крест, на коем было изображение Христа, и велел ему и предписал отречься от Христа, изображение коего было там. И он, хоть и вопреки желанию, сделал это; и тогда тот, кто принимал его, предписал плюнуть на крест, но он плюнул на землю. На вопрос, сколько раз он это сделал, он ответил под присягой, что плюнул только раз, и это он помнит хорошо. На вопрос, велели ли ему совершать плотское соитие с братьями, когда он давал обет целомудрия, он ответил под присягой, что нет и что он никогда этого не делал81.


Теми же словами он говорил и в Шиноне, когда его допросили 20 августа 1308 года82. Папская комиссия, получившая полномочия в Париже в 1309-1310 гг. судить орден Храма, не задала ему вопроса о его приеме в орден. Это прискорбно, потому что показания, данные этой комиссии, оказываются намного более точными и детальными, чем данные в 1307 году. В этом месте книги еще рано обсуждать вопрос приема в орден как ключевой для обвинений против тамплиеров. Здесь я только замечу, исходя из доказательства, приведенного в совсем недавней книге Барбары Фрале, что склоняюсь к мысли о правдивости Моле: в ходе приема нового тамплиера происходило нечто вроде инициационного испытания, добавленного ко вполне ортодоксальному обету (другой вопрос, когда)83. Самые полные показания очень отчетливо выявляют две стадии вступительного ритуала.

• Соискателя, представшего перед несколькими братьями дома, вкратце знакомили с ограничениями, которые будут его сковывать, с обязанностями, которые он должен будет выполнять, с основными положениями устава и с обетами, которые ему придется произнести; после того как он соглашался на это всё и клялся, что свободен, что рыцарь (или нет), что не женат, что не имеет долгов, что не давал обетов другому монашескому ордену, он получал плащ, который немедля делал его братом ордена. Следовательно, он ipso facto [по самому факту (лат.)] был обязан выполнять долг послушания — первый из произнесенных обетов.

• Сразу после этого принимающее лицо или другой брат, которого назначало принимающее лицо, отводили его в удаленный угол часовни — чаще всего за алтарь — или в смежную комнату и там, в отсутствие кого-либо третьего, требовали отречься от Христа, плюнуть на крест и (или) потоптать его, а потом поцеловать принимающего в пупок и поясницу или в анальное отверстие; наконец, новичку советовали в случае, если он «распалится», лучше совершать плотское соитие с другими братьями, чем вступать в связь с женщиной.

Оба человека, упомянутых Моле в качестве лиц, принимавших его в орден, — важные сановники Храма.

Юмбер де Перо принадлежал к знатному роду — якобы выходцев из Форе, что никак не доказано. Совсем недавно Пьер-Венсан Клавери поместил колыбель этого рода в Дофине. Юмбер де Перо исполнял обязанности командора бальяжа Понтьё (1257 г.), магистра провинции Франция (засвидетельствовано между 1261 и 1264 гг.), магистра Англии и Аквитании (между 1266 и 1271 гг.) и в то же время генерального досмотрщика во Франции и Англии84. Второй, Амори де ла Рош, происходил из ветви рода графов Намюрских, обосновавшейся в области Отёна. Он был великим командором ордена в Святой земле и стал преемником Юмбера де Перо в качестве магистра Франции. В этой связи стоит напомнить, что Людовик IX оказал нажим на папу и на орден, добиваясь назначения Амори де ла Роша: Урбан IV 26 февраля 1264 г. написал великому магистру ордена Храма Тома Берару, чтобы напомнить ему, что между французским королем и магистром провинции Франции неизбежно существуют тесные связи и поэтому пожелания короля надо удовлетворить85; Амори занимал эту должность до 1274-1275 годов.

О мотивах Жака де Моле ничего не известно; как младшему сыну ему могли прочить церковную службу (а Храм прежде всего был орденом церковным, никогда не надо об этом забывать!). Рассказывали, что он пожертвовал собой ради брата. Все это не более чем спекуляции в чистом виде, нет ни одного документа, дозволяющего из этого сделать как минимум гипотезу. Есть лишь два косвенных доказательства. Известно — потому что в документах есть немало примеров этого — что в крестоносцы вступали из искренней веры, по материальным соображениям и в поисках приключений; но и социальное давление — со стороны семьи и феодального окружения — также играло свою роль. В некоторых знатных семьях из поколения в поколение сохранялась настоящая традиция ходить в крестовые походы; и, естественно, когда принимал крест сеньор, его вассалы, желали они того или нет, должны были следовать за ним. Итак, вот два косвенных доказательства, имеющих отношение к Моле.

Первое, возможно, связано с родством: среди сановников Храма в Святой земле в то время, когда Моле вступал в орден, обнаруживается некий Гильом де Мале (Маlау), Маллейо (Маlleio), Молао (Моlaho) или Маларт (Маlart), упомянутый в качестве маршала ордена Храма в 1262 г. (31 мая и 18-19 декабря) и в качестве гардеробмейстера с 1271 г. (11 марта и 2 июня) до 1277 года. Маршал (Мале) и гардеробмейстер (Маларт, Молао) — вероятно, одно и то же лицо, пусть даже тамплиерский сигвиз Нопогит [карьера (лат.)] скорее предполагал движение от гардеробмейстера к маршалу, чем обратно. Не он ли — Гильом де Малле (Маllау) или Маллайо (Маllaio) — упоминается также как командор (или магистр) провинции Франция в 1283 и 1285 годах?86 Если бы удалось выяснить, что этот человек или эти люди находились в какой бы то ни было родственной связи с нашим Жаком де Моле, это было бы удачей для историка, потому что стало бы веской причиной для вступления Жака в орден. Но в отсутствие какого-либо документа, который бы подтверждал возможную связь между Гильомом де Мале и Жаком де Моле, я не могу принимать во внимание это косвенное доказательство.

Точно так же можно вспомнить интерес знати Графства (и вообще бургундской знати) к крестовым походам и к военным орденам. Старинные историки Графства несомненно преувеличили количество великих магистров ордена Храма — выходцев из их провинции (они насчитали таковых пять, в то время как достоверным был только один — Моле!)87. Тем не менее верно, что к Жаку де Моле, ставшему великим магистром, тяготело несколько уроженцев Графства, к разговору о которых мы еще получим возможность вернуться: Эймон д'Уазеле, маршал ордена, Жак из Ла-Рошели, уже упоминавшийся, и (хотя он не был тамплиером) Оттон де Грансон.

Что можно сказать о карьере Жака де Моле в первые годы, последовавшие за вступлением в орден Храма? Ничего, мы ничего не знаем. Когда он уехал на Восток? Этого мы тоже не знаем, но на этот счет можно выдвинуть кое-какие гипотезы.


Переезд на Восток


Еще раз примем за исходную точку показания на процессе и прежде всего свидетельство самого Жака де Моле. Представ перед папской комиссией в Париже 28 ноября 1309 г., Жак де Моле стал исходить из принципа, которого он далее будет придерживаться: отказываться отвечать на вопросы членов комиссии и положиться только на суд папы. Но он счел нужным уточнить три момента, которые принимал близко к сердцу: орден безупречно содержал свои церкви и должным образом проводил богослужения; милостыня подавалась повсюду и всегда; орден отдал очень тяжелую дань делу обороны Святой земли. В этот момент в зал вошел Гильом де Но-гаре, канцлер королевства, главный обвинитель тамплиеров и великий распорядитель процесса над ними, и сообщил, что в «Больших хрониках Франции» рассказано об очень компрометирующих фактах связей тамплиеров с Саладином.


[Моле] был сим ошеломлен до крайности и заявил, что никогда доселе не слышал речей о таком, но что, однако, он хорошо знает: пребывая за морем во времена, когда магистром означенного ордена был брат Гильом де Боже, оный Жак и многие иные братья монастыря означенных тамплиеров, молодые и жаждущие войны, как свойственно молодым рыцарям, желающим приобщиться к подвигам, и даже прочие, кои не принадлежали к их монастырю, роптали против означенного магистра, поелику во время перемирия, каковое покойный король Англии заключил между сарацинами и христианами, означенный магистр выказывал покорность султану и сохранял его милость; но, в конечном счете, оный брат Жак и прочие из означенного монастыря тамплиеров сим удовлетворились, приняв во внимание, что означенный магистр не мог действовать иначе, поелику в то время их орден держал под рукой и под охраной много городов и крепостей на границах земель означенного султана в местах, каковые он назвал, и что он иначе не мог бы сохранить таковые, и что даже тогда они были бы утрачены, ежели бы означенный король Англии не посылал бы им провианта88.


Король Англии, о котором идет речь, — это Эдуард I (1273-1307), в то время еще наследный принц, который участвовал во втором крестовом походе Людовика IX и после смерти короля под Тунисом отправился со своими людьми в Акру, где пробыл почти два года. Покидая Акру в конце 1272 г., он способствовал заключению всеобщего перемирия на десять лет с султаном Бейбарсом89. Гильом де Боже был избран магистром ордена Храма 13 мая 1273 года. Тогда он был в Италии и достиг Святой земли только в 1275 году.

Из этого высказывания Моле был сделан следующий вывод: Жак де Моле приехал в Святую землю в период между 1273 г. (избрание Боже) — самое раннее и 1282 г. (конец перемирия) — самое позднее90. Заманчиво предположить, что он добрался до Святой земли вместе с Боже после Второго Лионского собора 1274 г., на котором последний присутствовал. Со времен Гуго де Пейена в 1129 г. каждый великий магистр после пребывания на Западе возвращался в Святую землю со средствами, подкреплениями и людьми в большом количестве. Однако напомним, что в другом месте Моле писал — мол, в этом Втором Лионском соборе вместе с Боже принимал участие Людовик Святой; если бы он ехал вместе с великим магистром, было бы странно, что тот не преподал ему хоть каких-то основ истории Франции! И вообще удивительно, что, живя на Западе в доме Храма, он ничего не знал ни о втором крестовом походе короля, ни о его смерти в Тунисе в 1270 году.

Кроме того, кое-что в этом тексте интерпретируют, на мой взгляд, ошибочно. Может ли термин «монастырь» (соnvent), дважды использованный Моле, означать узкую группу советников великого магистра, как думает Барбара Фрале, написавшая, что Моле принадлежал к монастырю Боже? Если это слово понимать в таком смысле, молодой рыцарь Жак де Моле превращается в приближенного Боже, советника, члена его свиты, его дружины (mainie), или familiа 91. В ордене Госпиталя святого Иоанна Иерусалимского слово «монастырь» действительно имело такой смысл — «узкий совет», но не в ордене Храма (или пока не в ордене Храма). В уставе слово «монастырь» никогда не употребляется в таком смысле. Оно означает совокупность боевых братьев ордена, рыцарей и боевых сержантов: «Здесь начинаются retrais братьев-рыцарей и братьев-сержантов монастыря» — написано в начале статутов, посвященных одежде и вооружению боевых братьев92. Хроника Тирского Тамплиера гласит: «В сей год случилось, что Храм, и монастырь Акры, и Сафеда, и Шато-Пелерен, и Бофора...»93, т.е. речь идет о боевом составе. И Моле в своем показании использует это слово никак не иначе: выражение «рыцари, кои не принадлежали к их монастырю» означает тех, кто не входил в состав ордена Храма. Церковных рыцарей (рыцарей военно-монашеских орденов) по-прежнему отличали от мирских, согласно терминологии святого Бернара94.

Жак де Моле, когда он прибыл на Восток, был молодым рыцарем, жаждущим совершать прекрасные подвиги. Ничто не позволяет утверждать, что он был близок к Боже, мы скорее видим в нем обыкновенного молодого рыцаря. Текст его показания не сообщает ничего, кроме того, что Моле прибыл в Святую землю молодым, что он находился там, когда великим магистром был Боже, и что он, в частности, застал время перемирия. Он вполне мог приехать и до того, как Боже стал великим магистром, и в качестве даты его приезда можно предложить 1271 или 1270 год.

А почему бы и не раньше? Жак де Моле вступил в орден в 1265 г., в один из худших периодов, какой пережили латинские государства — в период многократных нападений мамелюков, продолжавшихся до самого перемирия, которое заключил принц Эдуард. Орден нуждался в людях и, должно быть, не позволял своим молодым рыцарям долго «прохлаждаться» в западноевропейских командорствах!


Святая земля лицом к лицу с Бейбарсом


Франки Востока и монголы


Трагическое десятилетие 1260-1270 гг. началось с того, что можно назвать «осечками» монгольской стратегии. В 1258 г. монголы взяли Багдад и покончили с халифатом Аббасидов; в начале 1260 г. они захватили Алеппо и Дамаск и тем самым вошли в непосредственный контакт с франками. Их главной целью был Египет и мамелкжская держава. Битва произошла при Айн-Джалуте, в Галилее, 2 сентября 1260 года. Франки Иерусалимского королевства сохранили нейтралитет и пропустили египетские войска через свою территорию, заключив соглашение. Монголы впервые потерпели поражение и отступили на свою базу в Месопотамию. Чуть позже, 24 октября, эмир Бейбарс организовал убийство султана Кутуза и занял его место. Не упустили ли франки удобного случая?

Охваченное паникой перед монгольским нашествием, население Алеппо и Дамаска бежало, и некоторые укрылись во франкских государствах. Почему франки не использовали эту ситуацию? Они, конечно, не имели средств для проведения самостоятельной политики, но разве они не могли вступить в союз с монголами? Но в мнениях по этому вопросу франки разошлись. Между франками Иерусалимского королевства и франками

Триполи и Антиохии возникли разногласия, сохранившиеся до 1290-х годов. Граф Триполи и князь Антиохии (у обоих этих государств был один глава) и царь армянского государства Киликия (или Малая Армения) изъявили покорность монголам. Уже с 1247 г. они платили дань и поставляли войска. Царь Хетум I в 1253 г. ездил в Каракорум для изъявления покорности, а Боэмунд VI в 1258 г. побывал в Багдаде. Франки Иерусалимского королевства, напротив, не доверяли монголам и противились им. Однако их политика была непоследовательной: в начале 1260 г., незадолго до того, как мамелюки попросили их о нейтралитете, контингент из тамплиеров и рыцарей королевства провел операцию против Тибнина и Тивериады, мусульманских городов. Операция окончилась провалом, многие попали в плен, в том числе Гильом де Боже и Тибо Годен, будущие великие магистры ордена Храма; за их освобождение пришлось платить выкуп95. Через недолгое время христианское население окрестностей Монфора напало на мусульман, подчинившихся монголам; среди жертв оказался племянник полководца, которого хан государства Ильханов, Хулагу, оставил в Дамаске на время своей поездки в Монголию. Этот полководец, по имени Китбуга, хотя и был христианином, провел тогда карательный рейд на Сидон, сеньорию, от которой зависели жители окрестностей Монфора. Странное представление о нейтралитете, который заключался в том, чтобы провоцировать тех и других!

Позицию франков королевства в тот период довольно ясно освещают письма, которые посылались на Запад. Епископ Вифлеемский говорит о народе монголов, вооруженном луками и копьями, жестоком и безжалостном:


Молва о нем дошла до нас, и у нас опустились руки, нас охватил ужас. [...] Не вызовет удивления, что мы страшились необходимости избрать один из трех сих исходов: покинуть Святую землю опустошенной и скорбной, предаться в руки людей, не просто алчущих крови, но получающих наслаждение от ее пролития, и умереть от их меча, или же навсегда принять иго неверных, каковые не знают милосердия...


И он заканчивает письмо мольбой к Богу избавить христиан от этого тартарского бича (монголов чаще всего называли тартарами)96.

Паника, вызванная монголами в мусульманской Сирии, распространилась и на франкскую Сирию. Тем понятней, почему франки королевства отвергли идею союза с монголами. Из двух зол они выбрали то, которое считали меньшим, — мамелюков.

Поэтому ханы государства Ильханов, Хулагу до своей смерти в 1265 г., а потом Абака, его преемник (1265-1282), очень враждебно относившиеся к мамелюкам, обращались напрямую к папе и западноевропейским суверенам, чтобы сформировать союз; в 1262 г. Хулагу написал письмо Людовику IX и впервые отказался от риторики «повелителей мира» (признающих лишь покорные народы и царей), чтобы обратиться к королю Франции как к партнеру; он предложил заключить союз, чтобы взять мамелюков в клещи. Возможно, второй крестовый поход Людовика IX задумывался именно с такой перспективой после нового обращения Абаки, прежде чем отклониться в направлении Туниса97.

Северные франки и армяне не имели иного выбора, кроме подчинения либо гибели своих государств. С 1243 г. монголы низвели султанат Сельджукидов (от названия турок-завоевателей в XI в.) в Малой Азии до положения данника; с тех пор они оказывали сильный нажим на Антиохийское княжество и Армянское царство. Северные франки и армяне правильней воспринимали новые намерения Хулагу и Абаки.


Бейбарс и франки


Скажем сразу: за благожелательный нейтралитет франков Иерусалимского королевства мамелюки не проявили никакой благодарности. То, что Бейбарс в 1262 г. пошел мстить франкам Антиохии и армянам (впрочем, ему это не удалось), неудивительно: разве они не объявили себя открыто союзниками монголов? Но в следующем году он провел военные действия в Иерусалимском королевстве, разорив равнину Акры и вообще земледельческие области, откуда франки еще могли получать какие-то ресурсы. Потом, с 1265 г., он перешел на более высокий уровень, начав атаковать франкские крепости. В феврале 1265 г. он захватил Кесарию, 30 апреля — Арсуф, который обороняли госпитальеры, потом настала очередь Хайфы и наконец бурга Атлит, соседствовавшего с большой тамплиерской крепостью Шато-Пелерен. Южнее Акры франки сохранили только Яффы и Шато-Пелерен. С этого момента можно вместе с Дж. Праэ-ром говорить о распаде «всех военных, политических и территориальных рамок франкского королевства. Побережье оказалось раздроблено на мусульманские анклавы» (хотя скорее следовало бы говорить о христианских анклавах)98.

В 1266 г. мусульманские войска от Алеппо до Египта перешли в наступление со всех сторон. На сей раз их целью были крепости внутри материка, которые пали одна за другой: Рамла в Иудее, Сафед в Галилее, взятый 22 июля благодаря предательству, Тибнин, Хунин. В 1267 г. всего на год настала передышка. Но в 1268 г. снова начались крупные операции на всех фронтах: на самом юге — против Яфф, на самом севере — против Антиохии, падение которой 20 мая повлекло за собой исчезновение княжества и ликвидацию тамплиерской марки на границах княжества и армянского царства Киликия. Тамплиеры утратили Баграс (Гастон), Дарбсак, Рош-де-Руассель и Пор-Боннель; они удержали только Рош-Гильом, ставший до своего падения в 1298 или 1299 г. центром тамплиерской провинции Армения. 15 июня был потерян замок Бофор, который тамплиеры получили от Юлиана Сидонского в 1260-1262 гг. (в то же самое время, когда он продал им свой город Сидон).

В ходе этого бедствия, где каждый был сам по себе, франки просили о перемириях, на которые султан Бей-барс соглашался, если ему это было выгодно, унижая противников и никогда не чувствуя себя как-либо связанным с ними. Приготовления Людовика IX к крестовому походу, который мог сочетаться с нападением со стороны монголов, беспокоили султана; отсюда его относительное благодушие в 1269 и 1270 годах. Но ничего не произошло: вызванный к кавказским границам, где ему угрожал хан Золотой орды, Абака отложил наступление в Сирии, а Людовик IX направился в Тунис, где 25 июля 1270 г. нашел свою смерть. В 1271 г. Бейбарс возобновил наступление, нацелившись на сей раз на Триполитанское графство.

Оплоты обороны графства падали один за другим: Са-фита — Шатель-Блан ордена Храма — 15 февраля, Крак-де-Шевалье — гордость госпитальеров — 30 марта. Бейбарс спустился к Акре и 12 июня захватил замок Монфор, резиденцию Тевтонского ордена в Святой земле.

10 июня 1268 г. великий магистр госпитальеров Гуго Ревель написал приору госпитальерской провинции Сен-Жиль в Провансе и перечислил потери, всякий раз указывая длительность сопротивления: Яффы пали за час, Кесария — за два дня, Сафед — за шестнадцать дней, Арсуф госпитальеры мужественно обороняли в течение сорока пяти днеи99...

В другом тексте, рассказывающем о падении Сафеда, приводится красноречивое сравнение:


Знайте, что сильнейший замок, именуемый Сафед, каковой был у тамплиеров, наилучшим образом снабженный оружием и продовольствием и наполненный солдатами — рыцарями орденов и мирскими воинами, — сей замок, каковой султан Саладин осаждал три года и четыре месяца (sic) и каковой он не смог взять силой, Бенедекдор [Бейбарс], султан Египта, взял после шести недель непрестанной и свирепой, жестокой осады, каковую он не прерывал ни днем, ни ночью100


Распространились пораженческие настроения; некоторое облегчение принес приезд принца Эдуарда, который в начале 1271 г. прибыл из Туниса. Несколько рейдов, которые он предпринял, реального значения не имели, но ему удалось добиться от Бейбарса подписания общего перемирия с тем, кто тогда был королем Иерусалима, — Гуго III Кипрским. Перемирие на десять лет, десять месяцев, десять дней и десять часов (чтобы привести христианский солнечный год в соответствие с мусульманским лунным) было заключено 21 апреля 1272 года. Долго думали, что это перемирие было заключено без ведома принца Эдуарда, но ничего подобного — он покинул Акру в конце лета 1272 г., убедившись, что ближайшее будущее обеспечено101.

Почему Бейбарс согласился на эту отсрочку для франкских владений в Сирии и Палестине? Бейбарса, как и его преемника Калауна, беспокоила монгольская угроза, сохранявшаяся до конца XIII века. Монголы государства Ильханов не отказались от мысли сокрушить мамелюкскую державу и предпринимали новые походы в Сирию, хотя после неудачи под Айн-Джалутом им пришлось оставить Алеппо и Дамаск. Франки же были обречены на полную беспомощность и изолированы в своих прибрежных анклавах — Шато-Пелерен, Акре, Тире, Сидоне, Бейруте, Триполи, Жибле, Тортосе, Маргате. Так что с этой стороны мамелюков ничто не тревожило. Таким образом франки получили передышку лет на пятнадцать.

Эта отсрочка началась в 1272-1273 гг., когда на посту главы ордена Храма Тома Берара сменил Гильом де Боже. В этой смене можно увидеть поворот в истории ордена, по крайней мере некоторую перемену. Жак де Моле был свидетелем этой перемены изнутри ордена, может быть, даже на Востоке, если принять гипотезу о раннем отъезде молодого рыцаря из Графства.


3

1273


ТОМА БЕРАР И ГИЛЬОМ ДЕ БОЖЕ.

ДВА МАГИСТРА — ДВЕ ПОЛИТИКИ ОРДЕНА ХРАМА?


Реформатор Тома Берар


Тома Берар в качестве главы ордена Храма наследовал Рено де Вишье, умершему 20 января 1256 года. Вероятно, он был итальянцем, но на него претендуют и англичане102. Почти на все время его магистерства (он умер в 1273 г.) приходится период распада латинских государств под ударами Бейбарса и утраты большей части крепостей и владений ордена в Святой земле. Особую ответственность за этот разгром, который был, как мы видели, всеобщим, возлагать на него нельзя. И то сказать, есть другие аспекты его магистерства, которые привлекли недостаточно внимания и которые надо уточнить.

Оно (1256-1273) почти полностью совпадает по времени с магистерством Гуго Ревеля, стоявшим во главе ордена Госпиталя (1258-1277). Оба ордена соперничали; они проводили ощутимо разную, порой противоположную политику; во время войны святого Саввы в Акре 1256-1258 гг. они вошли в жесткое столкновение. Орден Храма тогда сражался на стороне пизанцев и венецианцев, госпитальеры — на стороне генуэзцев. Тома Берар (но не Гуго Ревель) также был великим магистром в период самого ожесточенного противостояния обоих орденов. Тем не менее можно полагать, что Берар и его коллега из ордена Госпиталя осознали смертельную опасность, грозившую франкам, потому что сразу же после войны святого Саввы между обоими магистрами было заключено первое соглашение103. Тот и другой стали инициаторами политики разрядки в отношениях между орденами и реформ внутри своих собственных орденов104.

Ранее военные ордены несколько раз пытались разрешить свои споры, часто имеющие территориальный характер, либо путем достижения полюбовного соглашения, либо за счет обращения к третейским судьям. Конфликты из-за использования воды реки Нааман, вращавшей жернова тамплиерских мельниц в Рекордане и госпитальерских в Доке (близ Акры), побудили Берара и Ревеля просить решения арбитражной комиссии, составленной из папского легата, представителей Тевтонского ордена и из Жоффруа де Сержина, командира французского полка, впоследствии сенешаля Иерусалимского королевства. 19 декабря 1262 г. было заключено соглашение. В том же году с использованием аналогичной процедуры были улажены другие конфликты, прежде всего относительно Сидона и Маргата105.

Естественно, эти соглашения не всегда корректно выполнялись, но желание разрешать конфликты мирным путем преобладало. В 1266-1267 гг. была начата новая процедура, рассчитанная надолго, — внутренняя процедура для трех больших военных орденов (Храма, Госпиталя и Тевтонского), которая предусматривала, что в случае споров между двумя сторонами они будут обращаться за арбитражем к третьей, и это будет касаться территорий всех латинских государств, а также Армении106. Тем не менее зависть и соперничество остались, пусть менее явно выраженные, чем раньше. В письме приору Сен-Жиля от 27 мая 1268 г. Гуго Ревель пишет, что крепость Арсуф «держалась не менее сорока дней, хотя была слабее, чем прочие крепости», в то время как «Бофор, столь мощный, что думали — он может держаться целый год, был захвачен за четыре дня»107. Конечно, Арсуф принадлежал ордену Госпиталя, а Бофор — ордену Храма! Но это не мешало трем орденам действовать в данный период чаще всего согласованно.

Оба магистра, Ревель и Берар, были также магистрами-реформаторами. Магистерство Гуго Ревеля было отмечено обнародованием многочисленных статутов, уставных или законодательных решений, принятых на собраниях генеральных капитулов ордена. Известны резолюции восьми капитулов, собранных в его магистерство и закончившихся обнародованием 105 статутов, половина из которых (51) была принята на капитуле 1262 года108. Что касается Тома Берара, он добавил к уставу ордена — около 1260 г. — сто тринадцать новых статей (равносильных статутам ордена Госпиталя), дополнивших главу о наказаниях в ордене Храма; это статьи 544-656, опубликованные под заголовком «Подробности и примеры наказаний». Речь идет не столько о нововведениях, сколько об уточнениях, дополнениях и примерах для иллюстрации законов ордена, касающихся проступков, которые совершают тамплиеры, и санкций, положенных за эти проступки109. В некотором роде о наборе прецедентов.

Тома Берар, как и его коллега из ордена Госпиталя, сознавал, какое дурное впечатление могли производить на Запад — откуда поступали люди, деньги и помощь для Святой земли, — соперничество и распри между орденами, а также их предполагаемая (а порой и реальная) разболтанность в плане дисциплины. Контекст поражения от врагов-мусульман побуждал отдавать предпочтение провиденциальному представлению об Истории, в то время широко распространенному. Объясняя постоянные поражения христиан, ссылались на их грехи и справедливую божью кару, а мамелюков Бог якобы использовал в качестве орудия этой кары. Рико Бономель, тамплиер родом из Прованса, так выразил свои гнев и скорбь по поводу возникшей ситуации: «Воистину, кто хочет видеть, отдает себе отчет, что Бог поддерживает их [неверных]. Ибо Бог, каковой бы должен бодрствовать, спит, а Бафомет [Магомет] работает изо всей силы и заставляет действовать Меликадезера [Бейбарса]»110.


Отважный Гильом де Боже


Тома Берар умер 25 марта 1273 г., «и магистром был сделан на 13-й день мая брат Гильом де Боже, каковой был за морем командором Храма в Апулии»111. Тирский Тамплиер здесь многословней, если не точнее:


И когда настал год от воплощения Христова МСС и LХХШ (1273), брат Тома Берар, магистр Храма, скончался, и магистром был сделан Гильом де Боже, каковой был мужем весьма благородным, родичем короля французского, и весьма тороватым и щедрым во многих смыслах и подавал богатую милостыню, о коем шла весьма добрая молва, и в его время Храм весьма почитали и страшились оного, а когда его сделали магистром, он был командором в Апулии, и пребывал еще за морем два года, посетив все дома Храма в королевстве Франции, и Англии, и Испании, и скопил большое сокровище, и приехал в Акру112.


Гильому де Боже было тогда около сорока лет. Он был родом из Графства и происходил из шателении Боже близ Грея113. Один документ от 27 июня 1286 г. опровергает эту идентификацию. Генрих И, король Кипра и Иерусалима, только что высадился в Акре, и поселиться в королевском замке ему не дали «люди монсеньора короля Франции» (то есть анжуйцы). Генрих II возмущенно зафиксировал эту ситуацию в акте, и его поддержали магистры орденов и прелаты Святой земли, каждый из которых поставил свою печать внизу документа. В качестве печати ордена Храма была использована печать не с куполом, а с двумя всадниками на коне; с обратной стороны приложили личную печать Гильома де Боже — черного восстающего льва с червлеными когтями и языком в лазоревом поле114. Это герб семьи Божё-Форе. К какой же ветви этого большого знатного рода он принадлежал?

Гишар IV, сир де Боже, женился на Сибилле де Эно, сестра которой Изабелла в 1180 г. вышла за французского короля Филиппа Августа. Тем самым Боже породнились с королями Франции, и Тирский Тамплиер не ошибался, сделав Гильома одним из их родичей. Родичем, конечно, весьма отдаленным, но родичем. У Гишара IV было два сына: старший, Юмбер V де Боже, коннетабль Франции, погиб в Дамьетте в 1250 г., второй, Гишар де Боже, был сеньором Монпансье. Исходя из этого, для магистра ордена Храма можно предложить два варианта восходящей линии родства.

Возможно, он принадлежал к старшей ветви. Юмбер V оставил двух детей: Гишар V, сир де Боже с 1250 по 1265 гг., умер, не оставив потомства, так что его права унаследовала его сестра Изабелла, став дамой де Боже; она в 1247 г. вышла за Рено I, графа де Форе. Согласно некоторым генеалогиям, у этой супружеской четы было три сына: Гиг, старший, унаследовал графство Форе, Луи, второй, — сеньорию Боже, а Гильом, третий, был нашим магистром ордена Храма. Это генеалогия № 1. Одна фраза составителя «Хроники Тирского Тамплиера», в отношении которого я упоминал, что он был секретарем Гильома де Боже, как будто дает весомый аргумент в пользу этой версии: она упоминает о смерти короля Франции Филиппа III, случившейся в 1285 г. в Жероне, в Каталонии, а через несколько дней умер Луи де Боже, коннетабль Франции, и составитель добавляет: «Оный коннетабль был братом магистра Храма брата Гильома де Боже»115.

Возможно — это генеалогия № 2 — он принадлежал к младшей ветви Божё-Монпансье. Итак, Гишар, младший брат Юмбера V, женился на Катрин де Монферран; он умер в 1256 г., оставив нескольких детей: Юмбера, который участвовал в тунисском крестовом походе, стал в 1273 г. коннетаблем Франции и умер в 1285 г. в Арагоне, Гильома, который мог быть магистром ордена Храма, Эрика или Анри, сеньора д'Эрмана, маршала Франции, который скончался в Тунисе в 1270 г., и Луи, сеньора де Монферрана, также побывавшего в Тунисе и умершего в 1280 году116.

Генеалогия № 1, которую предлагают чаще всего, придает не слишком большое значение младшей ветви — она только упоминает, что Юмбер, коннетабль, умер в 1285 г.; но в таком случае она не может сделать коннетаблем Луи, отпрыска старшей ветви. Если же следовать генеалогии № 2, Луи де Боже из генеалогии № 1 был наследником всех владений своего отца Рено и своей матери, то есть Форе и Божоле; однако он умер только в 1296 году.

Таким образом, Тирский Тамплиер ошибся в идентификации коннетабля Франции, умершего в 1285 г.: это был Юмбер из ветви Монпансье, а не Луи из ветви Божё-Форе. Гильом де Боже действительно был братом коннетабля Франции, но этого коннетабля звали Юмбер. Путаница возникла, может быть, из-за того, что в Сицилии, при короле Карле I Анжуйском, находился некий Луи де Боже, имевший владения в Италии, но никак не связанный с родом великого магистра117.

Но обнаружен другой факт, как будто свидетельствующий в пользу генеалогии № 1: на гербе Гильома де Боже, изображенном на печати 1286 г., нет турнирного воротника[2]*. Согласно Ж.-П. Ломбару, это «могло бы означать [мы настаиваем на сослагательном наклонении], что он был главой старшей ветви своего дома, если только турнирный воротник не стал позже эмблемой союза Дрё-Божё»118.

Как бы то ни было, он находился в некоторых отдаленных родственных отношениях с королем Франции и, стало быть, с Карлом Анжуйским; но прежде всего он имел с последним политические связи, и в этом отношении его присутствие в Южной Италии в 1272 г. показательно. Магистр Госпиталя Гуго Ревель не заблуждался, когда в письме графу Фландрии Ги де Дампьерру, датированном 17 мая 1273 г., сообщал об изменении, произошедшем в руководстве орденом Храма:


Истинно, что в минувшем марте Бог пожелал пресечь дни магистра Храма, брата Тома Берара [...]. И после того, сир, достойные люди Храма избрали магистром и управителем своего дома брата Гильома де Боже, из почтения к государю королю Франции и к Вам119...


Гильом де Боже вступил в орден Храма до 1253 г.; его присутствие отмечено на Востоке в 1260 г., потому что в этом году он попал в плен после неудачного нападения на Тивериаду. Утверждается, что он был шателеном Бофора — замка, попавшего в 1268 г. в руки Бейбарса, командором Триполи (провинции) в 1271 г., потом, с 1272 г., командором Апулии, или Сицилии, то есть тамплиерской провинции, которая включала королевство Сицилию, завоеванное Карлом Анжуйским. Именно туда, уже после его избрания великим магистром, поехали его искать: согласно тому же Гуго Ревелю, посланцы, «достойные люди Храма направились туда и доставили ему кошель и буллу», то есть печать ордена. «Ираклий» приводит имена этих посланцев: Гильом де Понсон, замещавший магистра (его назначили заместителем), и Бертран де Фо. Брат Ге-фьер был сделан великим командором и в этом качестве руководил орденом в отсутствие Боже120. Согласно Тир-скому Тамплиеру, Гильом де Боже нанес визит в коман-дорства Западной Европы, прежде чем занять свой пост; этот визит мог состояться в период с лета 1273 г. по весну 1274 г. или после Лионского собора, в конце 1274 г. или весной 1275 года. Это возможно, но такое турне не могло иметь ни масштаба, ни исчерпывающего характера, которые придает ему хронист.

Во всяком случае, основная причина долгого пребывания Боже на Западе была иной — на это обращает внимание папа Григорий X. Он написал 13 октября 1273 г. патриарху Иерусалимскому, чтобы уведомить его: новый магистр не вернется до собора, который готовится в Лионе, потому что папа нуждается в его советах для обсуждения вопроса о крестовом походе121. Магистра ордена Госпиталя тоже пригласили, но он прислал своих представителей, тогда как Боже присутствовал лично. Собор (Второй Лионский) происходил с 7 мая по 17 июля 1274 года. Кроме вопроса о крестовом походе, там впервые рассматривался вопрос об объединении военных орденов, по крайней мере трех основных — Храма, Госпиталя, Тевтонского. Эта идея была отвергнута, но вопрос отныне будет витать в воздухе и в качестве одного из «дел» достанется в наследство Жаку де Моле, когда тот станет великим магистром. Папа в результате собора принял решение проповедовать общий крестовый поход, тогда как сам собор (в том числе Боже) почти единодушно отверг поход такого типа, предпочтя ему то, что тогда называли «частной переправой», то есть вспомогательную экспедицию, куда бы направились опытные воины, чтобы остаться на Святой земле постоянно. Смерть папы в 1276 г. прервала приготовления к этому большому крестовому походу, или «общей переправе»122.

Тамплиеры Востока беспокоились из-за долгого отсутствия магистра в столь сложный период, но их настойчивые обращения к папе ничего не дали. 3 октября 1274 г. они написали королю Англии, что ничего не знают о магистре и что тем временем заместитель магистра назначил Роберта де Тёрвилла магистром Англии и направил его на Запад123. В конечном счете в Акру Гильом де Боже прибыл только в конце лета 1275 г., но не 29 сентября, как написано в «Ираклии», а, как уточняет сам Боже в письме королю Англии, написанном 2 октября в Акре, — 15 сентября, после беспокойного переезда по Средиземному морю124.

Для политики, которую будет проводить Боже до самой смерти в 1291 г., характерен серьезный отход от политики Тома Берара, хотя тот и другой защищали интересы ордена и его независимость. Боже внес в нее больше лихости, или дерзости, за счет меньшей осторожности.

Эту политику характеризуют три аспекта:

• Боже был человеком Анжуйцев, хозяев Сицилии;

• он втянул орден в конфликты с христианскими державами, очень прискорбные для Святой земли и репутации ордена;

• он пренебрегал монгольским вариантом, предпочитая политику перемирий и союза с мамелюками, которую считал более выгодной для франков и в первую очередь для своего ордена.

Эти две последних черты его политики, естественно, совпадают с интересами Анжуйцев.


Человек Анжуйцев


Что это значило — быть человеком Анжуйцев?

Карла, брата Людовика IX, графа Анжу и Мена, а также графа Прованса благодаря браку с Беатрисой, наследницей этого графства (сестрой королевы Франции и королевы Англии!), папа в 1265 г. облек властью над королевством Сицилия с задачей завоевать королевство и истребить последних представителей династии Штау-фенов, это «змеиное отродье». Хоть Фридрих II и был лишен титула императора (выборного) в 1245 г., но из его Сицилийского королевства изгнать его было труднее, так что после его смерти в 1250 г. его законный сын Конрад IV (1250-1254), а потом незаконнорожденный сын Манфред (1254-1266) держались там прочно. В борьбе против Манфреда папство прибегло к крестовому походу и нашло себе защитника в лице Карла Анжуйского. Коронованный в Риме королевской короной, Карл вступил в королевство в начале 1266 г. и разбил Манфреда при Беневенте 26 февраля. Тем самым он обеспечил себе власть над Южной Италией и Сицилией. 23 августа 1268 г. он одержал верх в сражении при Тальякоццо над последним Штауфеном, совсем юным Конрадином, сыном Конрада IV, и велел его казнить. Однако оставалась Констанция, дочь Манфреда и супруга короля Арагона Педро III, поэтому дело выглядело так, что все права Штауфенов теперь перешли к арагонской короне.

Став королем, Карл I пошел по стопам предшественников. Все властители Сицилии строили грандиозные планы в отношении Средиземноморья: норманны в XII в., Генрих VI и его сын Фридрих II в XIII в., Карл Анжуйский — все обманулись «сицилийским миражем». Карл имел виды на Албанию и Эпир; он желал воссоздать константинопольскую Латинскую империю и приобрел права на франкское княжество Ахайя.

Наконец, 7 июня 1277 г. он купил права на Иерусалимское королевство, на обладание коими претендовала Мария Антиохийская, которую тексты тех времен называют «барышня» (demoiselle); это повлекло за собой конфликт с королем Кипра Гуго III, также королем Иерусалима, которому этот сан пожаловала Высшая курия королевства. Карл I опирался на папу, на тамплиеров Гильома де Боже и на французский полк; поэтому его представитель Руджеро ди Сан-Северино смог вступить в Акру, не встретив никакого сопротивления. Из итальянских коммун его сразу же признала Венеция. В июле 1277 г. Жан де Монфор, сеньор Тира, союзник генуэзцев и сторонник Гуго III Кипрского, предпочел не спешить с нападением на Карла I и примириться с венецианцами. Он вернул им «казали» (деревни), которых они лишились в ходе последней кампании. Соглашение было заключено под покровительством Гильома де Боже (но в присутствии свидетелей-госпитальеров) «в поле», в шатре магистра ордена, в деревне Сомелария (Сумерия)125.

В 1279 г. Боже сумел не допустить Гуго III в Тир, что, разумеется, повлекло за собой ответный удар — король Кипра велел захватить владения Храма на острове126. С этого решения начался длительный кризис в отношениях между орденом Храма и кипрской королевской властью, проблема, которую унаследует и Жак де Моле, став великим магистром.

Карл I, как и покойный Фридрих II, сохранял сердечные отношения с египетским султаном; так, он обращался к Бейбарсу, чтобы побудить его в 1272 г. заключить перемирие; после поражения, понесенного монголами при Хомсе в 1281 г., Руджеро ди Сан-Северино лично отправился поздравить победителя — мамелюкского султана Калауна. Точно так же он старался сохранить хорошие отношения с князьями Магриба, особенно с Тунисом. В этой связи уточним, что это не по его инициативе его брат, король Франции, предпринял крестовый поход против этого города127.


Сторонник независимости ордена Храма


Гильом де Боже не был всего лишь ставленником Карла Анжуйского; точнее, поддерживая политику последнего, он обеспечивал, не без риска, как показала ситуация с Кипром, самостоятельность своего ордена в Святой земле. Он вел себя как независимый сеньор и все чаще вмешивался в дела латинских государств, или того, что от них осталось.

Орден Храма, в частности, принял активное участие в конфликте, в котором столкнулись граф Триполитанский (все еще остававшийся князем Антиохийским, даже после уничтожения княжества в 1268 г.) и его вассал Ги де Жибле. Тамплиеры располагали в пределах графства укрепленным городом Тортосой. Возможность для вмешательства ордену Храма предоставили смерть Боэмун-да VI в 1275 г. и малолетство его сына и наследника Боэмунда VII. Регентство поручили матери юного принца, тогда как опеку над последним осуществлял епископ Портосы. Это вызвало недовольство светской аристократии, которую возглавил сеньор Жибле, Ги II (из генуэзского рода Эмбриачи). Тамплиеры сначала выступали на стороне князя и его опекуна, но перешли в другой лагерь под влиянием епископа Триполитанского, в то время собрата в ордене Храма. Ги де Жибле и епископа Тортосы сделала противниками и одна частная история — невыполненное брачное обещание: после того как Ги похитил дочь богатого сеньора, обещанную его брату, но в конечном счете вышедшую за племянника епископа, сеньор Жибле прибег в Акре к помощи ордена Храма: «И сделался собратом Храма и вошел в большую дружбу с магистром братом Гильомом де Боже, каковой обещал ему помочь, насколько сможет»128. И в самом деле, орден Храма предоставил помощь: кораблями, конными воинами, арбалетчиками. Дважды в 1277-1278 гг. Ги и тамплиеры пытались захватить Триполи. Тщетно.

Тогда благодаря посредничеству магистра ордена Госпиталя, Никола Лорня, начались переговоры о перемирии. Они продолжались несколько месяцев, в течение которых не обошлось без инцидентов. С новой силой конфликт разгорелся в 1281-1282 годах. Ги де Жибле снова попытался проникнуть в Триполи, но из-за разногласий с тамплиерами города три его попытки потерпели неудачу; на третий раз он сумел ночью войти в город, но тамплиеры ждали его в другом месте, и он был захвачен в плен людьми графа. 18 февраля 1282 г., переправленный в ближний замок Нефин, «сир Ги, прежде сеньор Жибле, молвил и признался, что трижды пытался взять Триполи...»

При этом признании, сделанном в присутствии нотария, Ги де Жибле — в его положении это понятно! — дал обвинительные показания против Гильома де Боже и тамплиеров. Он изобразил их подстрекателями всех нападений на Триполи, а себя представил безропотным исполнителем, которым манипулировал Боже129. Тот якобы стремился взять Триполи под контроль и тем самым приобрести новый оборонительный бастион на побережье, какими уже были Шато-Пелерен, Сидон и Тортоса.

Боэмунд VII был беспощаден: Ги де Жибле и его брата посадили в яму, где они умерли от голода, а всем генуэзцам, захваченным в городе Триполи, выкололи глаза. Признание Ги интересно в том отношении, что оно выявляет несовершенство «военной техники» того времени: почтовые голуби и зашифрованные послания, световые сигналы и осветительные ракеты, тайные встречи — всё было испробовано, чтобы обеспечить безупречную координацию действий тамплиеров Триполи, тамплиеров вне города и Ги де Жибле, но ничто не сработало так, как предусматривалось!

Действия Гильома де Боже против монархов Кипрского и Иерусалимского королевств, а также Триполитан-ского графства отчасти объясняются его политикой по отношению к мамелюкам.


Сторонник союза с мамелюками


Гильом де Боже был избран в момент, когда только что было заключено общее перемирие между Бейбарсом и Гуго III Кипрским при посредничестве Эдуарда Английского. Оно допускало заключение частных перемирий между мамелюкской державой и той или иной христианской территорией. Следует напомнить, что мусульманские государства могут иметь два вида отношений с немусульманами: в пределах дар аль-ислам (дома ислама) немусульмане имеют статус зимми (покровительствуемых), который гарантирует им свободу вероисповедания и уважение к их законам и обычаям в обмен за выплату джизьи, или дани. За пределами дар аль-ислам находится земля войны, которую следует завоевать и включить в дар аль-ислам. С немусульманами этих территорий не может быть мира, а только перемирия, при которых стороны признают соотношение сил, всегда связанное с конкретным моментом и подверженное изменениям. За три последних десятилетия своего существования франкские государства несколько раз просили о перемирии; имеются тексты одиннадцати таких соглашений, заключенных с 1267 по 1290 гг., но известно, что их было по меньшей мере еще два130. Два из них были общими — перемирие 1272 г., продленное в 1283 г.; сохранился как раз текст последнего131.

Самыми многочисленными были частные перемирия. Бейбарс и Калаун, его преемник, очень хорошо понимали политическую и территориальную ситуацию на франкском Востоке: тесное соседство (если можно так сказать, потому что границы территорий порой менялись!) княжеств или сеньорий, сообществ, где каждый был сам за себя и пытался сохранить свои позиции под покровом перемирия, выклянченного у султанов. Тамплиеры и госпитальеры заключили четыре перемирия — по два на орден.

Хронология этих соглашений выявляет многие причины таких перемирий. В 1266 г. Бейбарс захватил тамплиерский замок Сафед; госпитальеры, встревожившись, обезопасили себя на севере — перемирие 1267 г. защитило их замки в Триполитанском графстве; взамен они отказались от дани, которую взимали с земель секты ассасинов. Тем не менее в 1271 г. пал Крак-де-Шевалье. Ордены Храма и Госпиталя совместно попросили о перемирии, чтобы защитить крепости, которые еще оставались у них в графстве: Тортоса — у тамплиеров, Маргат — у госпитальеров. Хронист аль-Юнини (1242-1326) пишет:


Когда Крак-де-Шевалье был взят, владетель Тортосы [которая принадлежала тамплиерам] написал Бейбарсу, прося о заключении перемирия, и прислал ему ключи. Он заключил с ним мир на основе уступки половины зерна, производимого на его территории, и поместил там постоянного надзирателя. Из Маргата прибыли послы госпитальеров, и он заключил с ними перемирие на той же основе раздела доходов. Это было 1-го числа месяца рамадана 669 г. [13 апреля 1271 г.], и перемирие было заключено на десять лет, десять месяцев и десять дней132.


Через одиннадцать лет тамплиеры возобновили этот договор, уже касавшийся только Тортосы, города и его порта, опять-таки на 10 лет, 10 месяцев и т.д.133

Таким образом, политика Боже состояла в том, чтобы выигрывать время, продлевая свою власть над территориями, которые были уже урезаны, но которые еще можно было защитить благодаря сильным прибрежным крепостям, за счет уступок, еще сокращавших эти земли. Связь между этими анклавами осуществлялась по морю, как видно по сношениям между тамплиерами и Ги де Жибле: из Акры или Сидона к Жибле, от Жибле к Триполи все поступало только на кораблях.

Эта «система перемирий» могла быть длительной только при двух условиях: что мамелюки будут заняты на другом фронте и что завязанные с ними отношения будут поддерживаться.

Первое условие осуществилось благодаря монголам. В самом деле, преемники Хулагу во главе государства Ильханов не отказались от мысли победить мамелюков. В 1277 г. Бейбарс потерпел от них поражение (без тяжелых последствий). В 1281 г. хан Абака предпринял новое наступление на Сирию. Армянский царь Киликии еще раз помог ему, и еще раз франки Иерусалимского королевства проявили в отношении монголов то, что я назвал бы «враждебным нейтралитетом». Алеппо был снова оккупирован, Дамаск оказался под угрозой. Но в ноябре сражение при Хомсе (первое) завершилось новым поражением монголов.

Армяне еще раз испытали на себе гнев мамелюкского султана, а франки Иерусалимского королевства палец о палец не ударили ради них. Но ответный удар Калау-на был умеренной силы: монголы не сложили оружия, и когда со смертью Абаки в 1284 г. ханом государства Ильханов был назначен Аргун, открытый сторонник христиан и ярый враг мамелюков, эта ситуация могла только побудить султана сосредоточиться на борьбе с главным врагом.

Постоянные поражения, которые монголы терпели от мамелюков, требуют объяснения. В первую очередь надо напомнить, что это касается только государства Ильханов и что его властители по-прежнему оглядывались на Каракорум, на смену его великих ханов, неизменно происходившую в сложных обстоятельствах. К тому же государство Ильханов соперничало с Золотой ордой (или Кипчаком[3]*). Не забудем, что оба эти ханства контролировали конечные отрезки важных торговых путей, позволявших достичь Китая и Дальнего Востока: монгольского пути на севере, завершавшегося на нижней Волге, а потом у Черного моря, и шелкового пути, который через Тебриз, столицу Ильханов, вел в Аяс (или Лаяццо), порт Малой Армении. Монголы Золотой орды очень скоро обратились в ислам и попытались проникнуть южнее Кавказа, к Тебризу. Внутри обширной монгольской империи даже образовалось два лагеря — ханства, союзные с Ильханами и Китаем, против ханств Золотой орды и Джагатая[4]** (Центральной Азии), в то время как за пределами монгольского мира возник союз между мамелюками, Золотой ордой и Византийской империей. Не забудем, что тюркских рабов, из которых состояла маме-лкжская армия, в основном набирали в Кипчаке. Поэтому Ильханы постоянно были вынуждены опасаться ударов с севера (со стороны Золотой орды), и очень часто угрозы на этом фронте (который умело активизировала мамелюкская дипломатия) вынуждали их откладывать, прерывать наступление или сокращать его масштабы.

К этому добавляется объяснение военного характера, более общее. Монгольская армия была армией всадников, и пустынный характер обширных территорий Месопотамии и Сирии, которые надо было пересечь, чтобы напасть на мамелюкскую империю, создавал затруднения для прокорма их верховых животных.

Хорошо видно, что союз с монголами государства Ильханов франкам должен был казаться естественным. Это поняли христианские государства Севера, в первую очередь Киликийская Армения, но также Триполитан-ское графство. Эту промонгольскую политику поддержали даже братья некоторых военных орденов из этих областей, во всяком случае, триполитанские госпитальеры, отправившие свой контингент на сражение при Хомсе. Кстати, с тех пор Калаун, когда только мог, перемирие не перемирие, сводил счеты с этими госпитальерами: 25 мая 1285 г. пала их последняя крупная крепость.

В Иерусалимском королевстве союз с монголами не всегда стоял на повестке дня, и франки старались поддерживать хорошие отношения с мамелюками (все относительно!): в 1281 г., когда Калаун вел с франками переговоры о возобновлении перемирия 1272 г., против него был организован заговор. Франки прознали о нем и предупредили султана. Известно, что после сражения при Хомсе Руджеро ди Сан-Северино приезжал поздравить победителя Калауна в его лагерь. С давних пор в условиях перемирий, заключаемых с султаном, предусматривалось, что в случае крестового похода, идущего с Запада, франки могут приостановить действие перемирия; но впредь они должны были уведомлять султана о продвижении и целях означенного похода!

Не отставал и Боже, поддерживая добрые отношения с султаном Калауном, — известные всем и, по крайней мере поначалу, не смущавшие высший свет на латинском Востоке, потому что порой они оказывались очень полезными. Вот пример.

Армяне после сражения при Хомсе, в котором они поддержали монголов, имели все основания бояться мамелюков. Тем не менее реакция последних — я уже говорил, почему — была сдержанной; но Калаун отказался вступать в переговоры с царем Армении Левоном II, тогда как тот желал заключить перемирие. Левон обратился к тамплиерам, и вот как этот эпизод описывает мусульманский автор. Дело происходило в 1285 г.:


В то время как наш повелитель султан осаждал замок Маргат, к нему явился командор тамплиеров Малой Армении с устным посланием от владетеля Сиса [столицы царства]. Он передал письмо от царя и другое — от магистра тамплиеров, содержавшее прошение владетеля Сиса, где тот просил прощения за свое поведение и приносил свои извинения. Суть прошения сводилась к тому, чтобы послы Левона могли явиться ко двору султана, а причина, по которой его представил магистр, состояла в том, что всякий раз, когда послы царя появлялись при дворе, их арестовывали и задерживали и никогда не давали им ответа. Поэтому царь ловко попросил о помощи магистра тамплиеров, и, таким образом, в качестве посредника приехал командор, чтобы успешно завершить дела134.


В конечном счете, на драконовских условиях, султан заключил перемирие с армянами 6 июня 1285 года135.

Тем не менее Гильом де Боже не был наивен, хорошие отношения с мамелюками должны были приносить ему компенсацию — сведения. Магистр ордена Храма располагал осведомителями в Каире, в самом совете султана; правда, «источники, достойные доверия», он имел почти повсюду. В Каире таковым был эмир Салах, на самом деле Бадр ад-Дин Бакташ аль-Фахри, один из доверенных людей султана в сфере вооружения136. Поэтому, когда в 1289 г. Калаун решил в одностороннем порядке разорвать перемирие и напасть на Триполи (он не забыл об участии графа в военных действиях монголов), Гильом де Боже получил об этом информацию:


...один эмир, каковой был стар и являлся одним из четырех, на коих держалась страна язычников, передал эту новость монсеньору магистру Храма, и носил сей эмир имя Гемир Салах, имел он обыкновение предупреждать магистра Храма на благо христиан, когда султан желал как-либо уязвить последних, и стоил он магистру хороших даров каждый год, когда посылал ему [сведения]137.


Двусмысленная политика


Тем не менее у политики Боже были свои пределы. Поддерживать Анжуйцев становилось все трудней с тех пор, как в 1282 г. король Карл I, столкнувшись с коалицией, в которую входили византийский император Михаил VIII, король Арагона Педро III и восставшие сицилийцы (после Сицилийской вечерни 30 марта 1282 г.), утратил контроль над Сицилией138. Втянувшись в долгую и безнадежную войну за отвоевание своих земель, Карл I, а потом его сын Карл II (1285-1309) уже почти не занимались Иерусалимом и предоставили своим представителям в Акре, Руджеро ди Сан-Северино, а потом Эду Пуалешьену, выпутываться как смогут. Так что со смертью Карла I в 1285 г. король Кипра Генрих II без особых затруднений мог вернуть себе корону Иерусалима. Он провел переговоры с Гильомом де Боже, и Тирский Тамплиер сообщает: «Настала нужда в соглашении, каковое соглашение впервые было написано моей рукой»139.

В следующем году население Акры встретило Генриха II пылко и с радостью. Магистры трех военных орденов, собравшись в резиденции Храма, договорились оказать нажим на Эда Пуалешьена, укрепившегося со своими сторонниками в замке, «и добились того, что мессир Эд Пуалешьен пообещал сдать замок трем орденам... и четыре дня спустя замок был сдан, и он [король Генрих II] поселился в оном»140. А 15 августа 1286 г. Генрих был коронован иерусалимской короной в Тире — традиционном месте королевских коронаций. Восточные франки вновь объединились, но слишком поздно! с анжуйским уклоном было покончено, но на Кипре уже никогда не забудут слишком деятельного участия Боже и тамплиеров в союзе с Анжуйцами.

Что касается политики хороших отношений с мамелюками, она никогда не встречала единодушной поддержки, пусть даже многие из тех, кто тогда ее критиковал, были прожженными лицемерами.

Когда эмир Салах предупредил Боже о неминуемом нападении Калауна на Триполи, магистр ордена Храма сообщил об этом властям города. Полагая, что их защищает перемирие, «оные из Триполи», по выражению Тирского Тамплиера, ему не поверили, и некоторые говорили «дурные слова о магистре, каковой делал сие, дабы их напугать». Когда армия мамелюков вступила на франкскую территорию, Боже сделал еще одну попытку и послал брата Редкёра (Руя де Куэро), рыцаря, занимавшего в ордене важный пост — командора Триполи, еще раз предостеречь город. Некоторое время еще спорили, «верить или нет», и наконец поверили141.

Слишком поздно. 26 апреля 1289 г. Триполи пал. Подозрительность проявилась и тогда, когда в следующем году Калаун начал готовиться к окончательному наступлению на Акру. Власти города опять-таки полагались на перемирие. Калауну было плевать на последнее, и он уже начал приготовления, когда глупый поступок группы ломбардских крестоносцев, недавно высадившихся, дал ему оправдание, в котором он не нуждался: эти крестоносцы перебили в Акре мусульманских купцов (а заодно и сирийских христиан, походивших на таковых). Поведение Боже опять-таки было двусмысленным. Он предложил совету, — который собрался, чтобы рассмотреть требования, выдвинутые Ка-лауном после этого преступления, — выдать всех, кто в тюрьмах Акры (как в королевских, так и в орденских и венецианских) «должен умереть за свои злодеяния, и сказать, что оные и нарушили перемирие, убив подлых [в смысле незнатных] сарацин»142. Некоторые одобрили это, но большинство отвергло такую идею: выдать христиан, даже преступников, неверным — никогда! И этого сделано не было.

Калаун, а потом его преемник аль-Ашраф Халиль продолжили свои приготовления, скрывая свои намерения, но «Эмир Салах, адмирал [эмир], каковой был другом магистра Храма, дал знать означенному магистру, что султан во всяком случае намерен пойти осадить Акру, о чем магистр Храма дал знать всем сеньорам Акры, а они не пожелали ему верить»143. Лишь смерть Калауна в октябре 1290 г. дала краткую отсрочку беспечным жителям Акры.

Эти поступки Боже или, может быть, их излишняя демонстративность, так как, подчеркну, они не были характерными для него, вызвали скрытое недовольство внутри самого ордена. Я уже цитировал показания Жака де Моле, но среди тамплиеров, допрошенных во время процесса, об этих фактах говорили и другие. Пьер из Но-бильяка, сержант из Лиможского диоцеза, допрошенный 10 мая 1311 г., «также сказал, что оный брат Гильом водил большую дружбу с султаном и сарацинами, ибо иначе ему было бы невозможно за морем выжить со своим орденом»144. Это благожелательное мнение. В показании Гуго де Нарсака от 8 мая того же года уже больше критичности. Говоря о заблуждениях, в которых упрекали тамплиеров, он сказал, что «эти заблуждения родились за морем, где часто разговаривали с сарацинами, и Гильом де Боже, некогда магистр ордена, и брат Матье Дикарь, рыцарь, завязали большую дружбу с султаном и сарацинами; и оный брат Матье вел с ними разговоры, и брат Гильом содержал нескольких сарацин на жалованье, когда хотел; и они говорили, что делают это ряди вящей безопасности их же. Но иные это оспаривали»145. Гуго де Нарсак никогда не был на Востоке; он получил свои сведения из свидетельств братьев, вернувшихся с Востока, с которыми мог встречаться в годы, прошедшие после его приема в орден в 1286 году.

Что касается Гильома Тексториса, священника ордена, допрошенного 30 марта 1311 г., он настроен откровенно критически: он «часто слышал от братьев, имен которых уже не помнит, что заблуждения, в которых ему признавались на исповедях, были насаждены в ордене после смерти Гильома де Боже, магистра ордена, против которого тогда выражались весьма великое возмущение, недоверие и негодование»146.

Пользоваться этими свидетельствами надо с осторожностью: их сделали допрашиваемые тамплиеры, тогда как попытка самих тамплиеров защитить орден была подавлена в мае 1310 г. благодаря тому, что 54 из них приговорили к сожжению на костре. Им могли подсказать ответ, который во всяком случае витал в воздухе. Но если известно, что на заданный судьями вопрос о происхождении заблуждений, вошедших в практику ордена, тамплиеры в большинстве ответили, что ничего об этом не знают, и этим ограничились, непонятно, чего могли добиться эти три тамплиера, стараясь найти происхождение или объяснение заблуждений, которые они признавали. Хоть и нельзя сказать, что это хорошее объяснение, но оно соотносится с реальной практикой, из-за которой выдвинули обвинения против ордена Храма, притом что она была общепринятой, и не только у тамплиеров.


Тамплиер Моле в магистерство Берара и Боже


Было ли необходимо в биографии Жака де Моле делать столь долгий экскурс, где нет ни слова о нем самом? Поскольку я это сделал, я, разумеется, отвечу — да! с одной стороны, потому что Жак де Моле был тамплиером при двух этих магистрах, с другой — потому что, став магистром ордена, он наследовал обоим магистрам (я, конечно, еще вернусь к краткому магистерству Тибо Годена в 1291-1292 гг.). Почти никаких свидетельств о Моле за эти годы нет, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — они оказали на него свое воздействие, и, стало быть, этот опыт с учетом решений, принятых Бераром и Боже, послужил ему при руководстве орденом Храма.

Берар и Боже, как мы только что видели, действовали в разных обстоятельствах; ни поступки, ни реакции, ни политика у них не были одинаковыми. Тамплиер Моле мог сравнивать, судить, а позже делать выбор, вдохновляясь тем или иным образцом.

Есть только три упоминания о самом Моле в период между его вступлением в орден Храма в 1265 г. и 1291 годом: прежде всего — я уже упоминал об этом несколько раз — то, что он заявил 28 ноября 1309 г. своим судьям касательно Боже (отметим, что это подтверждается показаниями, приведенными выше), и потом два свидетельства о том, что он был «принимающим» новых тамплиеров в двух случаях в 1284-1285 годах.

Больше ничего за двадцать семь лет карьеры. И это не может не интриговать! Получается, он в ордене не занимал никаких должностей — ни в качестве простого брата, в командорстве, ни на вершине иерархической пирамиды? Ни на Востоке, ни на Западе? Его предшественники выполняли ответственные обязанности в ордене, прежде чем стать великими магистрами: Рено де Вишье был маршалом, о Бераре ничего не известно, но Боже, вероятно, был ша-теленом Бофора, командором в Триполитанском графстве в 1271 г., командором, или магистром, Сицилии в 1272 г., а Годен более десяти лет был великим командором.

Естественно, поскольку ничего не известно, должностей Жака де Моле никто не нашел. Лоран Дайе, от сведений которого никогда нельзя отмахиваться, несмотря на его манеру заметать все следы, которые могут вывести на его источники, утверждает, что к моменту избрания он был маршалом ордена147; не то чтобы это было невероятно, но он мог стать таковым только после Пьера де Севре, обезглавленного мамелюками в конце осады Акры в мае 1291 года148. Ранее это невозможно, потому что почти все сановники ордена времен Боже известны, и среди них он не числится.

Говорили, что он занимал должность магистра Англии. В 1295 г., как утверждает Т. Паркер149, чего не могло быть, потому что он с 1292 г. был великим магистром; в 1293 г., как пишет другой автор, чего не могло быть по той же причине150. А до этих дат есть полный список магистров Англии!

Обратимся к касающимся его упоминаниям за 1284-1285 гг., одно из которых взято из протокола допроса Жана де Виля на Кипре 28 мая 1310 г., другое — из протокола допроса Ги Дофена в Париже 8 января 1311 года. Жан де Виль, последний гардеробмейстер ордена, сказал, что был принят в орден Храма двадцать пять лет назад (то есть в 1285 г.) Жаком де Моле, магистром ордена (siс), в Париже; присутствовали Гуго де Перо, в то время магистр Франции, и Эймон д'Уазеле, последний маршал ордена, также допрошенный на Кипре за несколько дней до Жана де Виля151. Тут есть одна проблема — в 1285 г. Гуго де Перо не был магистром Франции; но в качестве командора Эпайи (1280-1285) он мог присутствовать на капитуле провинции Франция, в ходе которого, вполне вероятно, и происходил этот прием.

Ги Дофену к моменту допроса был сорок один год, а вступил он в орден Храма тридцать лет назад (ему было одиннадцать лет), то есть в 1281 году. Двадцать шесть лет тому назад, то есть в 1285 г., он видел, как брата Ронселена, рыцаря из Прованса, в Акре принимал магистр Гильом де Боже в присутствии «братьев Тибо Годена, командора Заморской земли [или великого командора], и магистра Храма, каковой здесь присутствует [Жака де Моле], Пьера де Севре, гардеробмейстера [впоследствии он станет маршалом], Пьера де Монтада [имеется в виду каталонец Монкада], командора Акры, Флорана де Виля, в то время компаньона [socius] означенного магистра»152. Этот список интересен тем, что Моле в нем фигурирует среди видных сановников 1285 г., причем сам не имеет ни титула, ни должности, даже должности компаньона магистра, каковым его иногда хотят видеть, потому что никем другим он не был! Может быть, в памяти Ги Дофена должность Моле в 1311 г. — великого магистра — вытеснила менее заметную должность, которую тот занимал ранее? Но в пятнадцать лет память бывает отличной, и то, что сказал Ги Дофен, верно и точно (этот список сановников подтверждают другие источники); поэтому нет оснований приписывать ему ошибки или путаницу.

Моле сам на первом допросе в 1307 г. сказал, что принял в орден немногих тамплиеров, и, в самом деле, в разных протоколах процесса их обнаруживается не более десятка153. Если он не делал этого в качестве великого магистра, то так же, похоже, вел себя и Боже; но если бы он занимал должность, например, командора, его имя встречалось бы чаще. Если Моле нечасто упоминается, это потому, что, как он верно сказал, он редко участвовал в приеме, — вероятно, так как не занимал никакой из должностей, которые обязывают быть «принимающим»: командора дома, магистра провинции, досмотрщика.

Если только свидетель ничего не путает, получается, что его принимали в тамплиеры в Париже. Возможно, Моле, приехавшему с Востока в Париж, доверили принять соискателя из уважения, даже если он не занимал в ордене должностей первого плана. Может быть, рядовой тамплиер не был безвестным тамплиером, что подтверждают сведения Ги Дофена. К этому я вернусь.

Никаких других данных об этом пребывании на Западе в 1285 г. нет: был ли это краткий визит с каким-то заданием или же начало либо конец долгого пребывания? Ведь если его присутствие в Париже можно датировать концом июня 1285 г. (собрания генерального капитула происходили в это время), то дата приема, на котором присутствовал Ги Дофен в Акре, неизвестна: до или после парижского приема?

Некоторые историки считают, что Моле не было в Акре во время последней осады города, другие утверждают обратное. Ни для того, ни для другого никаких подтверждений нет154.

С 1265 по 1291 г. имя Жака де Моле не было на слуху. Может быть, это был человек скромный и сдержанный? Вероятно, но чтобы настолько! Рискнем выдвинуть гипотезу, имеющую весьма хлипкие основания: Моле не занимал в ордене никаких важных должностей потому, что не принадлежал к команде Гильома де Боже и был не согласен с его политикой, даже если в показании во время процесса он признает, что тому ничего другого не оставалось. Вероятно, он никогда не был человеком Боже, человеком Анжуйцев, следовательно, человеком короля Франции. Нужно сохранять осторожность, но обстоятельства его избрания в качестве главы ордена Храма могли бы а posteriori [задним числом (лат)] придать этой гипотезе некоторое правдоподобие.


4

1292

ВЕЛИКИЙ МАГИСТР ОРДЕНА ХРАМА


В 1285 г. Жак де Моле находился в Париже, а потом в Акре, или же в Акре, а потом в Париже. Неизвестно ни где он был, ни что делал с 1285 по 1291 годы. Для того чтобы утверждать, что он был в Акре во время осады, нет ни малейших доказательств, но это отсутствие доказательств не значит, что его там не было!155 Мне придется еще раз описать важные события, происходившие в Акре в 1290-1291 гг., не упоминая Жака де Моле!


От Акры до Кипра


Рассказ о падении Акры хорошо документирован — как латинскими, так и арабскими источниками. С латинской стороны мы располагаем свидетельствами двух очевидцев — Тирского Тамплиера и анонимного автора «De excidio urbis Aconis» (О разрушении города Акры»)156. С арабской стороны «История мамелюкских султанов» Макризи157 и «Краткая история человеческого рода», произведение Абу аль-Фида, очевидца, который позже сражался во главе войск Хамы, где был эмиром158, открывают список из дюжины исторических трудов, использованных Д. Литтлом для составления рассказа об этих событиях159.

Калаун решил напасть на Акру летом 1290 г., после того как его совет обсудил, должно ли убийство мусульманских купцов западными крестоносцами рассматриваться как casus belli, влекущий за собой разрыв перемирия; совет счел, что нет, но Калаун не посчитался с этим, потому что принял свое решение задолго до этих убийств. Он немедленно начал военные приготовления, мобилизовав всех эмиров и все провинции своей империи. Он постоянно шел на хитрости, чтобы усыпить бдительность христиан. Тем не менее Боже получил сведения о намерениях Калауна, но, как и в случае с Триполи, ему не поверили160. Смерть султана, произошедшая зимой, ничуть не замедлила приготовлений, и в марте 1291 г. его сын аль-Ашраф Халиль был готов к походу. Войска из провинций, провизия, осадные материалы методично перебрасывались к Акре. Помимо регулярных частей, аль-Ашраф Халиль получил в качестве подкрепления многочисленных «борцов за веру», которых мобилизовала идея джихада.

Осада началась б апреля. Город находился на военном положении и мог рассчитывать на прочность своих стен и на сохранение морских коммуникаций, прежде всего с Кипром. Полагают, что в нем тогда находилось 100 тысяч человек — к обычному числу жителей добавилось много беженцев (около 40 тысяч)161. Там было от 700 до 800 рыцарей и 14 тысяч пеших бойцов. Оборону двойного кольца стен обеспечивали различные общины, составлявшие население города: каждая отвечала за свой сектор или свои ворота.

Короля Кипра Генриха II, который был также королем Иерусалима и, следовательно, естественным командующим армии, в начале осады на месте не было. Поэтому командование было возложено на шесть лиц: на Жана де Грайи и Оттона де Грансона, соответственно командиров французского и английского полков (Грансон прибыл в прошлом году), Жана де Вилье, магистра ордена Госпиталя, и Гильома де Боже, магистра ордена Храма, а также магистров орденов святого Фомы и святого Лазаря. Любопытно, что тевтонцы в качестве защитников города почти не упоминаются162.

В борьбе с султаном, располагавшим бесчисленными войсками и семьюдесятью двумя осадными машинами, которые, непрерывно действуя, покажут свою немалую эффективность, с начала осады франки исходили из принципа активной обороны. Абу аль-Фида пишет, что «франки не закрыли основную часть своих ворот; напротив, большие ворота они оставили открытыми и там держали оборону»163. Благодаря этому им было удобно производить вылазки, и они в любой момент могли создать угрозу для бескрайнего лагеря мамелюков, раскинувшегося по всему сухопутному периметру города.

Но вылазки не дали ожидаемых результатов, а прибытие 4 мая короля Генриха II с небольшим флотом и кое-какими подкреплениями почти не изменило соотношения сил. Броски метательных снарядов из многочисленных мангонно султана вкупе с работой саперов на самых слабых секторах укреплений в конечном счете привели к тому, что внешняя стена была преодолена. Войска аль-Ашрафа смогли овладеть частью рва, находившегося между двумя стенами. 15 мая, решив, что игра проиграна, Генрих II вернулся на Кипр.

Теперь настала последняя стадия осады. 18 мая войска мамелюков пошли на генеральный приступ внутренней стены. Королевскую башню и Проклятую башню удержать не удалось, и осаждающие смогли проникнуть в город, в Квартал пизанцев; они продвигались медленно, убивая на своем пути все живое в лабиринтах старого города. На какое-то время их остановила мощная контратака, которую госпитальеры и тамплиеры провели в районе ворот Святого Антония. Это там был смертельно ранен великий магистр ордена Храма, Гильом де Боже; Тирский Тамплиер оставил драматичный рассказ о его агонии и смерти:


Сеньоры, я больше не могу, ибо я умер, вы видите удар", — сказал он; и его дружина спешилась, и они поддержали его, и сняли с коня, и подняли на щит... и понесли, чтобы похоронить, через ворота Святого Антония.


В укрытии его разоружили, сняли кирасу и наплечники и завернули его в покрывало, чтобы перевезти по морю. Далее его перенесли в резиденцию Храма или, скорее, во двор соседнего дома:


И прожил он весь этот день безмолвно, ибо с тех пор, как его сняли с коня, он не произнес в Храме ни единого слова [...], и велел, чтобы его оставили в покое, и с тех пор не говорил, и отдал Богу душу [...] и был погребен перед своей дарохранительницей, каковая стала алтарем, где по нем отслужили мессу, и да будет Господь к нему милосерд, ибо смерть его была великим ущербом164.


К вечеру мусульмане стали хозяевами города. Жан де Грайи, Оттон де Грансон и Жан де Вилье, раненые, были отправлены морем на Кипр. Жители и защитники бежали к порту и к морю, чтобы попытаться найти судно и достичь Кипра или другого убежища. Море было неспокойным, бурным; многие утонули, как патриарх Иерусалимский; других перебили в городе. Значительная часть жителей нашла убежище в просторном доме ордена Храма и в башне тевтонцев, как и в другой башне — Госпиталя. Обе последних продержались лишь несколько часов. Зато «манор» Храма, расположенный на побережье, будет сопротивляться дольше.

Описание, сделанное Тирским Тамплиером, стоит процитировать:


Более всего народа, мужчин, женщин и детей, оказалось внутри Храма, и было там более десяти тысяч человек, ибо Храм был самым сильным укреплением города и прочно укреплен с моря, как замок, имея на входе высокую и мощную башню, массивная стена каковой была толщиной в 28 футов.


Защищенные на время люди, укрывшиеся в башне ордена Храма, увидели, как удаляются суда, «сразу все вместе; оные из Храма, каковые в нем собрались, издали весьма громкий крик, и отплыли корабли, и ушли к Кипру; и был покинут добрый люд, поместившийся внутри Храма...»165

Дважды защитники башни Храма пытались повести переговоры о своей сдаче. В первый раз аль-Ашраф Халиль, не желая затягивать осаду, убийственную и для его войск, согласился позволить христианам уйти целыми и невредимыми. Был поднят штандарт султана, но часть солдат-мамелюков не посчиталась с соглашением и принялась насиловать женщин и грабить. Тамплиеры вновь закрыли ворота и перебили тех, кто вторгся. Возобновились бои; снова начались переговоры. Еще раз аль-Ашраф, сделав вид, что осуждает поведение своих во время первой попытки, дал гарантии.


Маршал Храма, каковой был весьма достойным бур-гундцем и носил имя брат Пьер де Севри [это был единственный сановник ордена, который еще оставался на месте и был способен сражаться] [...], поверил оному султану и сдался ему, и в башне осталось несколько братьев, кои были тяжело ранены. Едва маршал и люди Храма попали в руки султана, тот велел отрубить головы всем братьям и мужам, и когда братья, оставшиеся внутри башни, каковые еще не были столь немощны, чтобы не могли постоять за себя, услышали, что маршалу и прочим отрубили головы, они принялись обороняться166.


Мамелюки сделали подкоп под башню и наконец проникли за ее стену. Тогда большая башня Храма Акры рухнула, похоронив под своими обломками последних защитников города, а также тысячу-другую осаждающих. Это было 28 мая 1291 года.

Тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы понесли огромные потери, иерархия орденов была обезглавлена. В ордене Храма погибли великий магистр и маршал, в ордене Госпиталя великий магистр был ранен и спасся, но маршал Матье де Клермон пал в бою. Вскоре после смерти Боже великий командор Храма Тибо Годен сел на судно с группой выживших и добрался до Сидона, другой крепости ордена Храма, которая еще держалась. Прежде чем рассмотреть обстоятельства и причины их ухода из Акры, нужно ненадолго вернуться к эвакуации защитников и населения, «гражданского», как сказали бы мы сегодня, Акры. Тамплиеры сыграли в этом немаловажную роль167.

Эвакуация женщин, детей и стариков началась до осады и продолжалась в течение всей первой ее половины. Эти «ненужные рты» могли покинуть город на судах, по преимуществу итальянских, в относительном порядке. Но когда враг проник за стены города, исход населения, боеспособного и небоеспособного, приобрел панический характер. Что касается последних защитников дворца Храма — конечно, выживших! — у них уже не было никаких шансов уйти. Гавань Акры, конечно, хорошо защищенная, была слишком мала, чтобы принимать большие нефы (способные перевозить до 1000 и даже до 1500 человек), поэтому они были вынуждены оставаться на рейде, на якоре, а связь между берегом и этими большими кораблями поддерживалась при помощи лодок и малых судов типа linh. При непогоде — начавшейся после 15 мая — такие челночные рейсы стали затрудненными и даже невозможными.

Какие суда стояли на рейде Акры в апреле-мае 1291 года? Военные ордены ни в Акре, ни на Кипре не имели постоянных судов168; они широко практиковали наём таковых у итальянских или других судовладельцев. Ни госпитальеры, ни тевтонцы тогда не располагали своими кораблями; те из них, кто смог уйти вместе с раненым магистром Жаном де Вилье вечером 18 мая, погрузились на две плоскодонки, которые довезли их до стоящего на рейде венецианского нефа. Зато у ордена Храма здесь имелся по меньшей мере один корабль — очень большой «Сокол», хозяином которого был брат Роже де Флор. Этот корабль способствовал эвакуации жителей Акры, флорентийских купцов, и перевез их в находившийся совсем неподалеку Шато-Пелерен; не исключено, что он делал челночные рейсы. Впоследствии Роже де Флора обвинили, что он обогатился за счет спасенных беженцев. Существовал нормальный тариф. Был ли он превышен? Это возможно, но не бесспорно. Потому что — во всяком случае, во время первой стадии эвакуации — могли уехать только владельцы кораблей и те из жителей, кто имел определенные богатства. «Сокол», конечно, мог ввиду своего размера принять на борт много народу. Но на заключительной стадии осады его там уже не было.

Таким образом, можно было рассчитывать только на итальянские торговые суда. Но их было не столько, как можно было бы подумать, — лишь те, которые пришли прошлым летом и не отправились осенью обратно на Запад. Апрель-май был периодом, когда в порты Восточного Средиземноморья приходили западные торговые флоты (зимой навигации не было, кроме исключительных случаев). Пизанский флот еще не появился, а венецианские суда (весенний караван пришел) эвакуировали по преимуществу выходцев из своего города. В конечном счете в последние периоды наиболее эффективно, похоже, действовали две генуэзских галеры. Это они бесплатно приняли на борт бедных горожан, у которых не было средств, чтобы покинуть город ранее. Но судьбой последних озаботились лишь тогда, когда стены Акры рухнули. Очень поздно, слишком поздно. Большого корабля ордена Храма тогда уже не было, причем его капитана нельзя обвинить в каком-либо небрежении или проступке.

Может быть, у последних защитников Акры, выстоявших десять дней в доме Храма, была надежда на возвращение судов, которые их вывезут. Надежда на помощь извне, на мобилизацию на Кипре? Возможно, но эта последняя помощь так и не пришла. Впрочем, проблему надо поставить шире. Похоже, франки Акры беспредельно доверяли прочности своей позиции. Оставшись равнодушными к предостережениям Гильома де Боже (постоянно вызывавшим подозрения!), они не заметили грозящего удара и не воспользовались тем, что составляло их силу, — морем. В решительный момент Акра испытывала жестокую нехватку кораблей. Нужно четко сознавать, что господством на море, которым бесспорно обладали франки, они в основном были обязаны флотам итальянских республик. Вклад Кипра и военных орденов был очень несущественным. Нельзя не сопоставить неспособность воспользоваться этим преимуществом на море в 1291 г. с неудачей, которая постигла тамплиеров десять лет спустя на островке Руад: тогда мамелюки тоже сумели провести флот сквозь бреши в обороне христиан. Для мобилизации флота поддержки понадобилось время, и он опоздал.

Таким образом, на венецианском корабле, отправлявшемся на Кипр (во время осады коммерческие дела шли своим ходом!), покинула Акру и 18 мая достигла Сидона лишь небольшая группа великого командора Тибо Годена. В Сидоне у тамплиеров была маленькая флотилия. Это она чуть позже вывезла на Кипр защитников и население города


Тибо Годен и переезд на Кипр


Группа тамплиеров, достигшая Сидона во главе с Тибо Годеном, не бежала из Акры. Это была подготовленная и организованная эвакуация. Годен уехал с казной (имеются в виду архивы) и реликвиями ордена. Согласно анонимному автору «Ехааю», это отступление Годена было задуманным. По его утверждению, через недолгое время после взятия наступающими башни Легата, когда Оттон де Грансон и Жан де Грайи были эвакуированы на Кипр, а Гильом де Боже находился в агонии, тамплиеры решили оставить в Акре маршала и отправить великого командора в Сидон, чтобы организовать там оборону170. Тирский Тамплиер указывает, что тамплиеры решили продолжить сопротивление в своих замках и укрепленных городах, в частности, в Сидоне. Упомянув о назначении великого командора магистром, хронист пишет, что «новый магистр носил имя брат Тибо Годи, и все видели и полагали, что он не покинет замок в начале своего поприща»171.

Но ведь шло общее отступление.

В 1187 г. Тир в одиночку или почти в одиночку держался против Саладина до прихода Конрада Монферрат-ского, инициатора третьего крестового похода; в 1291 г. ничего подобного не случилось — жители Тира сдались 19 мая, увидев паруса кораблей, уходящих из Акры на Кипр. Вскоре после этого войска мамелюков обложили Сидон. Город был укреплен и защищен со стороны моря замком на острове. Тибо Годен присоединился к тампли-ерскому гарнизону этого замка. Когда город осадили, а потом атаковали войска мамелюков, население города укрылось в замке, а оттуда было переправлено на Кипр. Тогда-то Тибо Годен с согласия своего совета и покинул замок, чтобы искать помощи на Кипре. Но он не вернулся, и Тирский Тамплиер строго судит его поведение; обратимся к его тексту: тот «держал совет со своими братьями, и по их воле обещал им, что пришлет им помощь, и уехал на Кипр, а будучи на Кипре, пренебрег направлением им помощи...»172

Действительно, Тибо Годен не прислал никакой помощи. В этих обстоятельствах, если верить нашему хронисту (тут несомненно пристрастному), тамплиеры Кипра, друзья тамплиеров Сидона, предупредили последних, что больше не на что надеяться. Когда натиск мусульман на островной замок усилился (они смогли навести переправу), тамплиеры ночью 14 июля покинули Сидон незаметно для мусульман; 3 августа они оставили Тортосу, а 14 августа — Шато-Пелерен: «Оные из Шато-Пелерен, узрев, что все потеряно, узрев, что у них более нет средств для обороны замка, оставили его и ушли на остров Кипр, и потом сарацины сравняли его с землею»

Так где же в течение этих нескольких решающих месяцев был наш Жак де Моле? Может быть, в Западной Европе? Может быть, вместе с Годеном? Может быть, в том или ином гарнизоне, Тортосы или Шато-Пелерен? Может быть! Может быть!

Вернемся в Сидон. Это там из тамплиеров гарнизона и тех, кто присоединился к ним вместе с Годеном, был выбран новый магистр: «Оный командор Земли сделался магистром Храма по выбору братьев, бывших с ним»174. Любопытная формулировка, наводящая скорее на мысль о самопровозглашении, утвержденном маленькой группой присутствующих тамплиеров, чем о выборах согласно процедуре, описанной в уставе ордена. Ни уполномоченные провинций Западной Европы, ни тамплиеры Тортосы, Шато-Пелерен и Кипра не могли там присутствовать. Не станем говорить о незаконном назначении. Закон создается нуждой — выбрали самого опытного сановника ордена, который, несомненно, один только и выжил из команды Боже. Единственным, кого было бы можно ему противопоставить, был маршал, но, как мы видели, он погиб в Акре через несколько дней после кончины Боже и отъезда Годена в Сидон. Великий командор автоматически становился временно исполняющим обязанности покойного магистра до избрания нового магистра.

Таким образом, Годен олицетворял преемственность, и в условиях дезорганизации, в которых в тот момент находился орден, это было достоинством. Насколько известно, никто в ордене не выразил протеста и не поставил этот выбор под сомнение, разве что, судя по косвенным данным (обвинениям по адресу Годена), Тирский Тамплиер (который не был членом ордена), похоже, со смертью Боже потерявший свое место.

О Тибо Годене известно мало: в монашеский орден вступают не затем, чтобы обратить на себя внимание, и правило смирения обязательно для всех. Его знали также под именем «монаха Годена», Monachus Gaudi175. Он происходил из шартрского или блуаского знатного рода; один из его предков, тоже Тибо, упоминается в период между 1181 и 1236 гг., а один родственник — дядя, кузен, племянник? — по имени Гильом, рыцарь, зарегистрирован в качестве тамплиера и магистра Шартрского бальяжа между 1285 и 1299 гг.; в допросных протоколах процесса сказано, что этот Гильом производил прием в орден новых братьев в Арвиле, Суре (два шартрских командорства), Шатодёне и Орлеане176.

Тибо Годен находился на Востоке по меньшей мере с 1260 г., потому что в том году он попал в плен вместе с Гильомом де Боже в ходе экспедиции в Тивериаду177. Он был командором Акры и, может быть, Шато-Пелерен и самое позднее с 1279 г. выполнял обязанности великого командора: «Потом долго был командором земли Храма», — пишет Тирский Тамплиер178. В 1279 г. он упоминается как Monachus Gaudi preceptor terre ultramarine (командор заморских земель); тогда он был в Париже, где руководил приемом пятнадцати новых братьев179. При своей ответственности командора земли он не должен был долго оставаться во Франции; Тирский Тамплиер упоминает его «гуманное» посредничество в Акре в 1286 г., когда он добился освобождения «бедных грешников», оказавшихся жертвами боев между пизанцами и генуэзцами и попавших в плен180.

Став магистром ордена Храма в обстоятельствах, которые нам известны, он был обязан уведомить о своем избрании папу. Но эта весть, похоже, еще не дошла до Рима, когда 28 июля 1291 г. Николай IV обратился «к Андре Матье, брату и уполномоченному дома рыцарей Храма Иерусалимского, коего некогда Гильом де Боже, магистр, и монастырь рыцарей Храма Иерусалимского, прежде чем они погибли в войне с сарацинами, назначили своим генеральным уполномоченным, синдиком и деятелем и особым нунцием при римской курии и в прочих местах, коему подтверждает доверенность и полномочия, дабы тот выполнял их тем же манером, как до кончины магистра и вышепоименованных братьев»181.

Таким образом, уже было известно о гибели Боже, но не о назначении его преемника. Впрочем, призыв о помощи, понадобившейся после падения Акры, через посредство циркулярных писем, адресованных суверенам и епископам латинского христианского мира, а также восточных христиан, папа направил только в августе182. Надо напомнить, что путь из Восточного Средиземноморья на Запад занимал гораздо больше времени, чем в обратном направлении, из-за господствующих ветров и течений183.

Если верна дата, приведенная Жаном Сенаном, братом ордена Храма, когда его допрашивали члены папской комиссии, заседавшей в Париже 31 марта 1311 г., то в 1291 г. на Кипре состоялся важный генеральный капитул ордена. Свидетель сказал, что «слышал в Никосии из уст великого магистра, каковой является оным ныне [Жака де Моле], что он желает искоренить в ордене все, что ему не по нраву, предполагая, что в противном случае сие в конечном счете нанесло бы ущерб ордену; и сказано то было оным магистром в год, когда был утрачен город Акра, на генеральном капитуле, где пребывало около четырехсот братьев...»184 Этот капитул, нормальный и неизбежный в тогдашних обстоятельствах, мог состояться, лишь когда закончились бои и тамплиерские гарнизоны Тортосы и Шато-Пелерен в августе перебрались на Кипр. Четыреста братьев можно представить себе только при условии участия тамплиеров, приехавших из провинций Западной Европы. С учетом того, с какими задержками доходили новости и сколь длительными были путешествия, это событие надо отнести к сентябрю, а вероятнее — к октябрю 1291 года. Я, разумеется, еще вернусь к смыслу выступления Жака де Моле, а здесь выделю только одну проблему: задача этого капитула состояла несомненно в том, чтобы утвердить — может быть, легитимировать? — избрание Годена и выбрать новых обладателей тех постов в руководстве ордена, которые стали вакантными. Если Жак де Моле когда-либо и был маршалом ордена, как утверждает Лоран Дайе, он не мог стать таковым до этого момента185. Во всяком случае, его выступление на капитуле демонстрирует, что он пользовался определенным авторитетом и, возможно, знал, где его могут использовать в ордене Храма.

Деятельность Тибо Годена во главе ордена Храма оставила немного следов. Архивы Арагонской короны сохранили четыре его письма, датированные августом-сентябрем 1291 г.; они касаются двух каталонских тамплиеров, Бернардо де Фонтеса и Педро де Сан-Хусто, которым магистр позволил вернуться в свою страну, потому что они были ранены, и разрешил им возвратиться на Кипр, когда захотят. Отметим, что каталонец Педро де Сан-Хусто (не путать с его пикардийским тезкой Пьером де Сен-Жюстом) участвовал в последних боях в Акре и побывал на Кипре; впоследствии у него завяжутся длительные дружеские отношения с Жаком де Моле, и очень возможно, что начало их дружбы датируется именно этим моментом186.

Из-за того, что акты Годена совсем или почти неизвестны, историки склонны считать его деятельность незначительной. Эту точку зрения следует скорректировать, приняв во внимание очень краткий срок его магистерства. Историки (в том числе и я!) совершенно не принимали в расчет документа, опубликованного в 1973 г. А. Фори, который показывает, что Годен умер раньше 20 апреля 1292 г., когда Жак де Моле в письме, к которому я, естественно, еще вернусь, титуловал себя магистром ордена187. Данным документом магистр и сановники ордена разрешали тамплиерам Арагона и Каталонии продать часть тамплиерского патримония Арагона. Это решение не было ни импровизированным, ни принятым в спешке. Следует полагать, что материалы дела подверглись тщательному рассмотрению, очень вероятно — в то время, когда магистром ордена Храма был еще Годен.

Тамплиерский механизм надо было снова запустить, и Годен это сделал. Нужно было срочно действовать на двух фронтах: с одной стороны, защитить армянское царство Киликию, последнее христианское государство на материке, над которым теперь напрямую нависла ма-мелюкская угроза, с другой — оборонить королевство Кипр, менее уязвимое благодаря его островному положению, но едва способное прокормить массу беженцев из Сирии и Палестины, у которых не было ни гроша. Последняя акция, гуманитарная, началась до падения Акры и будет продолжаться еще долго: в 1293 г. Жак де Моле поехал на Запад в том числе и ради решения этой проблемы. Не приходится сомневаться, что, делая это, Жак де Моле продолжал политику, начатую его предшественником. Однако с учетом того, что Жак де Моле стал магистром ордена раньше 20 апреля 1292 г., некоторое количество действий и инициатив, которые до сих пор можно было приписывать Тибо Годену, теперь надо связать с именем Жака де Моле. В частности, это относится к попытке помочь королевству Кипр в 1292-1293 годах. Что касается поддержки, оказанной Армянскому царству, — мы увидим, что здесь вопрос спорный. Потому что документации снова не хватает, а историки толкуют ее путано или ошибочно.

Итак, обратимся к назначению Моле на должность магистра ордена Храма.


Избрание Жака де Моле


Тирский Тамплиер, предоставлявший до сих пор столь точную информацию, нас покидает. Он продолжал писать (до 1309 г.), но игнорировал новых магистров ордена Храма — Годена и Моле. Большой поклонник Боже, он откровенно не любил его преемников. Помимо нескольких колкостей, которые, как мы увидим, как истину в последней инстанции воспринимать не стоит, он не писал об этих людях. Только в 1306 г. он сообщает об избрании Моле, и то не прямым текстом. В 1306 г., пишет он, папа «послал за братом Жаком де Моле, магистром Храма, что был сделан таковым после магистра Тибо Годена и третьим после брата Гильома де Боже, магистра, каковой умер, убитый при взятии Акры»188.

До сих пор начало магистерства Жака де Моле датировали 1293 г., а ведь оно началось в 1292 году. Письмо Карла II, короля Сицилии, датированное 4 августа 1292 г., адресовано Жаку де Моле, «магистру дома святого рыцарства Храма»189... Документ, опубликованный А. Фори, о котором я уже упоминал, позволяет считать, что это избрание произошло до 20 апреля 1292 года. Тогда возникает вопрос, как согласовать эту информацию с датой смерти Тибо Годена, о которой имеется запись в обитуарии, сделанная тамплиерами Реймсского командорства. Этот текст месяц за месяцем перечисляет заупокойные мессы в честь годовщин смерти, которые они должны были служить у себя в часовне. На май записана годовщина Тибо Годена: «16 день от майских календ», очень конкретно. Если учесть, что календы соответствуют первому дню месяца и отсчет ведется в обратном порядке (1 мая — первый день от майских календ, 30 апреля — 2-й день от майских календ, 29 апреля — 3-й день от майских календ и т.д.), то 16 день от майских календ соответствует 16 апреля190. Значит, Тибо Годен умер 16 апреля года, который не указывается, но который мог быть только 1292-м с учетом документов, только что упомянутых мной191.

Относительно датировки документа, который был опубликован А. Фори в 1973 г. и оригинал которого в Архивах Арагонской короны я видел, не может быть никаких сомнений. Написанный по-французски, этот акт разрешает арагонским тамплиерам продать владения (отдаленные от центра и малодоходные) Пуигрейг и Ла-Сайда. Как требовал устав ордена, отчуждение части тамплиерского патримония не могло произойти без согласия магистра и монастыря (то есть, в данном случае, всех тамплиеров-воинов). «Брат Жак де Моле, Божьей милостью смиренный магистр бедного рыцарства Храма, и монастырь того же рыцарства...» разрешали произвести это отчуждение; акт заканчивается так: «Мы велели запечатать настоящие грамоты нашей восковой трубчатой печатью с ручательством наших достойных людей, имена коих указаны ниже...» Следуют имена всех сановников того, что можно назвать «правительством» ордена. Далее, в завершение: «Совершено в Никосии на Кипре в год тысяча двести девяносто второй от [Рождества] Христа в 20-й день апреля»192.

То есть этот документ составлен особо тщательно, и его значение в глазах Жака де Моле подтверждалось тем, что его подписали все члены руководства ордена. Значит, нужно сделать вывод, что новый великий магистр был избран до 20 апреля 1292 года. И после 16 апреля того же года, даты смерти Годена? Вот тут-то и проблема: ведь такой интервал самое большее в три дня выглядит слишком кратким. Арагонский документ, датированный 20 апреля, оказывается более достойным доверия, чем реймсский обитуарий. Лоран Дайе в одной из работ датировал годовщину смерти Годена 16-м днем от мартовских календ, то есть 14 февраля193. Это было бы прекрасно, но обращение к оригиналу опять-таки вынуждает признать: все же речь шла о майских календах.

Можно прибегнуть к аргументу «ошибка переписчика», всегда возможному и иногда оправданному, или же предположить, что реймсские тамплиеры записали мессу в память годовщины смерти Годена не на реальный день его смерти, а на тот день, когда они узнали о ней. Я все еще не готов использовать аргументы такого рода, но иногда надо решаться на твердые заявления: есть надежная дата — 20 апреля, которая делает другую (16 апреля) невероятной.

Действительно, в пользу более долгого «междуцарствия» говорят два аргумента. С одной стороны, то, что известно о предшествующих выборах: Берар умер 25 марта 1273 г., а Боже был избран в мае; Соннак умер 11 февраля 1250 г., а Вишье избрали только после освобождения Людовика IX и возвращения остатков

Крестоносной армии в Акру, в конце апреля или начале [мая; правда, в то же время известно, что Вишье умер 20 января 1256 г., но неизвестна дата избрания его преемника Берара194. С другой стороны, правильная процедура избрания не могла произойти за столь короткий срок. Если при назначении Годена можно было сослаться на чрезвычайные обстоятельства, то в 1292 г. их уже не было. Надо обратиться к уставу.

Статьи 198-223 retrais посвящены процедуре, которой надлежало следовать при избрании магистра. Напомню основные положения, уточняя в скобках номер статьи. Как только становится известно о смерти магистра, его место занимает маршал, который сообщает эту весть во все провинции ордена и созывает командоров (или бальи) на капитул (200); потом он организует похороны магистра. Далее он собирает капитул (где участвуют он, монастырь, братья из земель по сю сторону моря), чтобы назначить великого командора исполняющим обязанности магистра (198); они же принимают решение о дне выборов (203). Все братья ордена Храма, находящиеся по сю сторону моря, должны поститься три следующих пятницы до выборов. В день выборов собирается монастырь (бойцы) и бальи провинций (206); избирают командора выборов, который приступает к назначению тринадцати выборщиков «из разных провинций и разных наций», придавая каждому одного рыцаря в качестве компаньона. Вместе они образуют совет, и «оный совет и оное собрание более не должны претерпевать изменений [в составе этого совета тринадцати не может происходить никаких модификаций]» (207). Следующие параграфы приводят подробности распорядка этого дня и назначения тринадцати выборщиков (208-209): великий командор призывает командора выборов и его компаньона, те избирают двух братьев, потом вчетвером — еще двух братьев и так до двенадцати (в честь двенадцати апостолов); эти двенадцать избирают тринадцатого в честь Христа; последний должен быть братом-капелланом, тогда как из двенадцати остальных восемь обязательно должны быть рыцарями, а четыре — сержантами (210). Тринадцать выборщиков собираются в другой комнате (215) и начинают предлагать сначала лиц из земель «по сю сторону моря либо из состава монастыря или из числа бальи»; но этим они не ограничиваются, и «ежели окажется, что наиболее пригодное лицо находится в заморских землях, и в том будут согласны все тринадцать либо большинство из них, таковое избирается магистром Храма» (216). Имя избранника объявляется (219-220), а потом он принимает присягу (221). То, что было сказано при обсуждении кандидатур, братья-выборщики должны хранить в строгом секрете (223).

Видно, что между смертью магистра и избранием его преемника представляется разумным допустить интервал от шести недель до двух месяцев, даже если, несомненно, здесь не дожидались приезда «бальи» из западноевропейских провинций.

Вспомним, что Годен до своего избрания занимал должность великого командора. То, что он мог подняться на пост великого магистра, тем более в отсутствие маршала, объяснимо. Но каким было положение Моле в феврале 1292 года? Верхушка ордена при Годене неизвестна; мы не знаем имен ни одного из сановников. Был ли Моле маршалом ордена, как утверждает Лоран Дайе на основе неполной ссылки, не поддающейся проверке?195 Это не исключено, как я говорил. В таком случае ему следовало должным образом провести первые этапы процедуры. А потом?

В протоколах допросов тамплиеров в ходе их процесса мы располагаем очень интересным, но и очень сомнительным (как всегда в случаях, когда документ уникален!) показанием Гуго де Фора, лимузенского тамплиера, допрошенного 12 мая 1311 г. в Париже. Я приведу его полностью:


Поскольку в заморском монастыре было разногласие относительно назначения магистра и братья из провинции Лимузен и Овернь, составлявшие большинство в монастыре, желали иметь магистром брата Гуго де Перо, а меньшинство — оного магистра [т.е., в 1311 г., тогдашнего магистра Жака де Моле], оный магистр поклялся перед магистром госпитальеров, каковой тогда занимал сей пост, и перед сеньором Оттоном де Грансоном, рыцарем, и перед многими другими, что сам согласен на избрание оного брата Гуго и не хочет быть магистром. Когда же сие большинство согласилось, чтобы он был сделан великим командором, как было в обычае поступать после смерти магистра, и далее начались хлопоты, чтобы сделать магистром оного брата Гуго, оный магистр [Жак де Моле] велел им, чтобы с момента, когда он сделал его «каппой», то есть великим командором, они бы сделали его «капюшоном», то есть великим магистром, потому что, хотят они этого или нет, он будет магистром, и так, под нажимом, он был сделан таковым196.


Текст изрядно запутанный, и разным толкователям прояснить его не удалось197. Получается, что на выборах была конкуренция, Жак де Моле столкнулся с соперником — Гуго де Перо и интриговал (успешно), чтобы добиться своего избрания вопреки мнению большинства, неблагожелательного к нему. Эким ловкачом был этот Моле, которого иные привычно изображают глупцом! Но сама уловка, которая привела к известному результату, в тексте малопонятна.

Если внимательно приглядеться к процедуре, описанной Гуго де Фором, можно констатировать, что в соответствии с уставом капитул после смерти Годена избрал великого командора и что этим великим командором стал Моле; в таком случае, если при Годене Моле был маршалом Храма, получается, что Моле отказался от этой должности, чтобы стать великим командором и в этом качестве исполнять обязанности магистра. А ведь надо отметить, что в прошлом (кроме исключительного случая 1291 г.) сан великого командора не давал никаких особых преимуществ для того, чтобы стать магистром. Можно задаться вопросом, не перепутал ли Гуго де Фор эту должность с должностью командора выборов. Роль последнего была важной, потому что, согласно уставу (210), как мы видели, это он вместе с компаньоном-рыцарем, которого выбирал себе сам, начинал и, следовательно, направлял процесс назначения тринадцати выборщиков, которые назначат магистра. В таком случае было бы понятней, как Жак де Моле сумел одержать верх вопреки большинству в капитуле. Но настаивать на этой гипотезе трудно, коль скоро Гуго де Фор определенно говорит «magnus preceptor» (великий командор).

Вопросы возникают и по сути проблемы. Раскол капитула на две группы, то есть на сторонников двух кандидатов, очевидно, совершенно не исключен. Больше смущает региональное определение, которое Гуго де Фор дает группе противников Моле: большинство братьев, составлявших монастырь (совокупность тамплиеров-воинов), якобы происходило из Оверни и Лимузена, входивших в провинцию Овернь. Ни о географическом происхождении тамплиеров, участвовавших в капитуле 1292 г., ни о происхождении тамплиеров, находившихся в это время на Кипре, никаких данных нет. Может быть, большинство и происходило из этой единственной провинции — одной из самых маленьких в ордене, поскольку она в грубом приближении включала департаменты Коррез, Верхняя Вьенна, Крез, Канталь, Пюи-де-Дом и часть департаментов Шер, Луар и Шер, а также Алье198; ведь подсчеты, которые можно сделать на основе показаний тамплиеров на процессе, как в Париже, изданных Ж. Мишле, так и на Кипре, действительно указывают на присутствие значительного числа тамплиеров из Центральной Франции на Востоке в последние десятилетия истории ордена199. Однако Гуго де Перо не был ни оверн-цем, ни лимузенцем. Уроженец Дофине, относившегося к Лионской области, он, как и Жак де Моле, был принят в орден в Боне, то есть в Бургундии. Почему в таком случае овернцы и лимузенцы выбрали кандидатом его в противовес Жаку де Моле?

Гуго де Фор не дает никаких указаний на причины раскола между так называемым овернским большинством, благоволившим к Перо, и меньшинством, предпочитавшим Моле. Не исключено, что дело было просто в личностях, поскольку Моле, как мы это впоследствии увидим в некоторых случаях, не всегда выглядел удобным руководителем; возможно, Перо был более гибким? Но, если допустить, что такой раскол был, надо искать более принципиальные причины.

Барбара Фрале справедливо -отмечает, что Перо всю свою карьеру сделал на Западе; на Востоке он никогда не был. Моле — совсем наоборот. Но какие козыри могли быть у Гуго де Перо в ордене в 1291 году? Прежде всего он приходился племянником Юмберу де Перо — командору Понтьё в 1257 г., магистру Франции в 1261-1264 гг., потом магистру Англии и, наконец, генеральному досмотрщику во Франции и в Англии. В этом качестве тот разъезжал по командорствам обоих королевств и поэтому был знаком многим тамплиерам. Его племянник Гуго в 1291 г. еще не успел занять никаких важных должностей: он был командором Эпайи (1280-1285), потом командором бальяжа Бюр (1289) — то и другое в Бургундии. В качестве магистра Франции он упоминается только в 1292 г., а в качестве генерального досмотрщика на землях по сю сторону моря — только в 1294 или 1297 г.200, то есть после избрания Моле (в момент этого избрания генеральным досмотрщиком был Жоффруа де Вишье). Гуго де Перо, конечно, числился в 1292 г. в тамплиерской организации на Западе, но еще не был сановником первого ряда. Он мог бы стать серьезным конкурентом для Жака де Моле, если бы последний не имел в ордене никакого веса; а ведь, несмотря на отсутствие сведений о нем, непохоже, чтобы было так. Выступление Моле на капитуле 1291 г. — речь человека, имеющего авторитет. И имеющего преимущество — в том, что он находится на Кипре.

В самом деле, вернемся к выборной процедуре 1292 г. и к уставу. Коллегия из тринадцати выборщиков начинает предлагать и обсуждать имена братьев, находящихся «по сю сторону моря», способных занять эту должность; если никто не годится, и только в этом случае, ищут среди заморских тамплиеров: «ежели окажется, что наиболее пригодное лицо находится в заморских землях...» (216)201. Чтобы правильно интерпретировать эти статьи, не забудем, что они написаны во время, когда штаб-квартира ордена находилась на Востоке, в Иерусалиме; «по сю сторону моря» означает на Востоке, а «за морем» — на Западе. Соннак, Вишье, Берар, Боже, Годен — все они совершили часть своего поприща на Востоке. Боже, конечно, к моменту своего избрания был командором Апулии в Италии, но раньше он долго прослужил на Востоке. Следовательно, избрание Гуго де Перо стало бы «первым».

Барбара Фрале предлагает «политическое» объяснение этому соперничеству между Моле и Перо, объяснение, разделенное на два следующих тезиса.

• Выбор между двумя этими людьми, по ее мнению, в первую очередь был выбором между двумя будущими политиками ордена: политикой «военной», направленной на возвращение Святой земли и Иерусалима в традициях изначальной миссии военных орденов, и политикой «дипломатической» или «административной», лучше согласованной с реальным положением в мире в конце XIII в. и более ориентированной на общие интересы христианского мира (церкви, государств), чем на интересы одной лишь Святой земли. Моле якобы олицетворял первую, Перо — вторую.

• Во-вторых, на ее взгляд, это был выбор между политикой независимости, или автономии, ордена и политикой его подчинения политике государств и прежде всего французской монархии. Перо якобы был кандидатом профранцузской партии, которой манипулировал король Филипп Красивый, тогда как Моле был защитником независимости ордена и, следовательно, отстаивал интересы антифранцузской партии.

Намеренно заостряя свою мысль, Барбара Фрале утверждает, что выбор, вставший перед тамплиерами в 1292 г., означал противостояние лимузенцев-овернцев и восточных франков, к которому добавлялось политическое противостояние «военных автономистов» и «дипломатов-бюрократов»202.

Очень боюсь, что это соблазнительное построение сделано на весьма шатких основах; слишком большое число ненадежных или ошибочных данных, нагромождение слишком многочисленных гипотез побуждают меня его отвергнуть, пусть даже на некоторые его элементы стоит обратить внимание. Прежде всего, в 1292 г. Гуго де Перо еще не был тем Перо, каким он стал в 1302 г., — поддержавшим (впрочем, без особого рвения) яростную атаку Филиппа Красивого на папу Бонифация VIII; в то время это был только один из западных командоров, ничего не понимающий в восточных делах, и к тому же племянник своего дяди.

Далее, в 1292 г. думали прежде всего об обороне Кипра и Армении и страстно желали вернуть Святую землю, о реконверсии не было и мысли. Ни Храм, ни Госпиталь, ни даже Тевтонский орден не планировали в то время «прохлаждаться на Западе». Как раз в этот период была наиболее популярной стратегия союза с монголами, и военно-монашеские ордены, в первую очередь орден Храма, проявили в ней особую активность.

Наконец, если светские суверены Запада (все суверены Запада) осуществляли нажим на ордены (назначение провинциальных магистров, урезание привилегий и прав, попытки обложения налогом), то влиять на выбор магистров орденов они не пытались (случай с Рено де Вишье, которого поддержал Людовик Святой, — особый, потому что король Франции тогда находился в Святой земле). Даже Гильому де Боже, чтобы быть избранным, пришлось искать другие аргументы, чем поддержку со стороны Карла I Анжуйского. В 1292 г. Филипп Красивый, без сомнений, внимательно следил за тем, что происходит в руководстве военных орденов. Отсюда до манипулирования избранием магистра — один шаг, которого я не сделаю.

Кстати, это избрание, как и избрание Годена год назад, произошло раньше, чем Запад получил сведения о смерти великого магистра. Ни у одного суверена Западной Европы физически не было возможностей для прямого вмешательства. Так, может быть, имело место вмешательство косвенное — через внедренного агента?


Оттон де Грансон и уроженцы Бургундского графства


Оттон де Грансон, упомянутый Гуго де Фором как один из присутствующих при избрании Жака де Моле, ни в коем случае не мог быть агентом Филиппа Красивого на Кипре203.

То, что избрание Жака де Моле, уроженца Графства и, следовательно, подданного империи, не порадовало Филиппа Красивого (хотя это следовало бы доказать) — одно дело; что у последнего в тот момент были желание, возможности и время помешать этому избранию — исключено; а что Грансон был его агентом — абсолютное заблуждение.

Кстати, надо разобраться, присутствовали ли Оттон де Грансон и магистр ордена Госпиталя на выборах Жака де Моле, о которых рассказывает Гуго де Фор. Жак де Моле давал присягу не перед ними; им он только поклялся, что не добивается должности великого магистра. Ни магистр ордена Госпиталя, ни Грансон, ни кто угодно другой, посторонний по отношению к ордену, не мог вмешаться в ход процедуры выборов. В них могли участвовать лишь тамплиеры, собравшиеся на капитул, который происходил за закрытыми дверьми. Принять такое обязательство (впрочем, не обязывающее ни к чему!) перед лицами, посторонними по отношению к Храму, Жак де Моле мог только за пределами капитула, за пределами Храма. На полном серьезе? Никто и никогда не обвинял Моле в клятвопреступлении!

Между тем Грансон определенно находился тогда на Кипре, поскольку, как я покажу в следующей главе, в 1292 г. в Армении его не было вопреки тому, что утверждают на основе неправильного прочтения одного места у армянского историка Хетума из Корикоса.

Оттон де Грансон был сеньором из Бургундского графства, вотчина которого располагалась в современной Швейцарии, близ Нёфшателя204. Он очень рано пошел на службу к английскому королю. В 1271 г. он последовал за принцем Эдуардом в Святую землю и оставался там по 1275 год. После возвращения в Англию, где занял должность губернатора Англо-Нормандских островов, он в 1290 г. вернулся в Святую землю во главе английского контингента, который содержался полностью на средства короля Англии по образцу французского полка Людовика Святого. Если, что вероятно, Моле сделал свою карьеру на Востоке, их пути должны были пересечься. Находясь на службе у английского короля, Грансон не мог представлять также Филиппа Красивого. Тем более в 1292 г., в начале десятилетнего конфликта между обоими королевствами. Грансон принадлежал к той части знати Графства, которая враждебно относилась к захвату последнего французами.

Филипп Красивый воспользовался соперничеством между двумя ветвями графского рода — ветвью Оттона IV, графа, и ветвью Жана Шалонского, сеньора Арле. Первый примкнул к французскому королю и последовал за ним в арагонский крестовый поход. Этот союз был упрочен двумя браками: Оттон IV женился на Маго д'Артуа, а их дочь Жанна выйдет за второго сына короля, будущего Филиппа V. В 1295 г. Венсеннский договор отдал графство под управление Франции. Что касается Жана Шалонского, он был свояком императора Рудольфа Габсбурга[5]*, избранного в 1273 г. после «великого междуцарствия», которое началось после смерти Фридриха II в 1250 году205. Впоследствии сеньоры Графства, враждебно относящиеся к захвату их страны французами, сформировали лигу, или конфедерацию, возможно — с 1289 г., в 1295 г. бесспорно существовавшую. Среди сеньоров, принадлежавших к этой лиге, были и представители рода Уазеле (три брата: Жеан и Этьен, рыцари, и Эстевено, оруженосец), давшего ордену Храма его последнего маршала — Эймона д'Уазеле. Утверждают, что эта семья находилась в родстве с семьей Грансонов, но доказательств я не видел206.

Показание Гуго де Фора не приводит никаких доказательств вмешательства Грансона в пользу Моле; кстати, вмешательства в какой форме? Конечно, вмешательство посредством устных заявлений всегда возможно. Зато наличие связей между орденом Храма и Грансоном доказывается одним актом 1287 г., который, однако, неверно датирован издателями этого текста и историками, использовавшими его, и к которому я еще вернусь, — речь идет о даре, преподнесенном Оттону де Грансону великим магистром ордена Храма и впоследствии дважды подтвержденном207. Коль скоро этот текст датирован 1287 годом, он никоим образом не может служить доказательством, что Жак де Моле так вознаградил Грансона, потому что был обязан ему избранием208.

Конечно, на капитуле 1292 года не было никакого «лимузенско-овернского большинства». Но были выходцы из Бургундского графства или шире — из Бургундии, как внутри ордена Храма, так и вне его, и прежде всего окружавшие Жака де Моле, что было связано с его происхождением, нам известным209. И, может быть, в этом следует искать причины его избрания, что не обязательно означает его тогдашнее соперничество с Перо. И наконец надо задаться вопросом о ценности свидетельства Гуго де Фора. Некоторые отвергают его или ставят под сомнение, тогда как другие безоговорочно принимают. Буквально его принять нельзя: овернское большинство, прямое соперничество между Моле и Перо — утверждения неправдоподобные. Смелые гипотезы, выдвинутые Барбарой Фрале, не обоснованы; но текст Гуго де Фора наводит на мысль о наличии в ордене течений, разногласий, может быть, личного соперничества, чего нельзя не принять во внимание, тем более что нельзя отмахнуться от другого показания на тамплиерском процессе — брата Жана Сенана, сообщившего о том, как на капитуле, состоявшемся за год до того в Никосии, Жак де Моле ратовал за реформу ордена.

Тем не менее все эти вопросы были поставлены, еще когда думали, что Жак де Моле был избран магистром только в 1293 году. А ведь уже неоспоримо, что Жак де Моле был избран до 20 апреля 1292 г.; и хотя смерть Тибо Годена зафиксирована 16 апреля, этот интервал слишком короток для всех интриг и масштабных сделок. Но, как мы видели, смерть Годена произошла бесспорно раньше, и опять-таки долгие сроки распространения этой новости на Западе исключают всякую возможность внешнего вмешательства в выборы.

Раньше смерть Годена почти уверенно датировали 16 апреля 1293 г., но не было никакой уверенности в дате избрания Моле. Теперь твердо датируют избрание Моле временем до 20 апреля 1292 года. На сей раз смерть Годена нельзя соотнести ни с 16 апреля 1293 г., ни даже с 16 апреля 1292 года!

Новые бесспорные данные всегда вынуждают историка усомниться в старых.


5

1293

ПОЕЗДКА НА ЗАПАД


Тамплиеры избрали великим магистром человека действия, о котором без риска ошибиться можно сказать: он знал, чего хочет, и у него были почти ясные представления о ситуации в Святой земле и в ордене. Жак де Моле поставил себе цели, для достижения которых надо было поехать на Запад, чтобы встретиться с папой, монархами и с братьями своего ордена. Подготовка к этой поездке вскоре захватила его целиком, но в то же время он должен был укрепить свою власть на Кипре и продолжить политику помощи королевству Кипр и Армянскому царству, начатую его предшественником. Решению этой двойной задачи он и посвятил первый год своего магистерства.


Вступление во власть


Документ из арагонских архивов, дающий понять, что Жак де Моле 20 апреля 1292 г. был уже магистром ордена Храма, содержит также интересный список свидетелей, тех, кто подписал этот документ, — это не что иное как список тех, кого можно назвать кабинетом Моле, о «кабинете» Годена совсем ничего не известно, но можно полагать, что, коль скоро большинство сановников погибло в буре, вызванной падением Акры, то назначения, которые он произвел с согласия капитула, существенно обновили верхушку ордена. Нельзя утверждать, что Жак де Моле входил в кабинет Годена в ранге маршала; неизвестно также, занимал ли кто-то из сановников, имена которых фигурируют под актом от 20 апреля 1292 г., свою должность еще при Годене. Я привожу в табличной форме этот список сановников в написании, какое дано в тексте210.


Великий магистр Жак де Моле (Jacue de Molay)

Маршал Бодуэн де ла Андреи (Ваudeuin de la Andrin)

Командор землиБеренгер де Сан-Хусто (Веrenguer de Saint Just)

Гардеробмейстер (заместитель)Гоше де Лианкур (Gaucher de Liencort)

Туркопольер Гильен де ла Тор (Guillen de la Tor)

Подмаршал Раймон де Барбера (Raymon de Barberan)

Командор свода Гильен д'Уренк (Guillen d`Ourenc)

Казначей Мартен де Лу (Martin de Lou)

Без указания должностейБертран Немец (Bertran l`Aleman)

Симон де Ленда (Semen de Lende)

Рьенбо де Карон (Ryenbaut de Caromb)


Этот список полный — приведены все должности. Три лица без указанных должностей, должно быть, играли роль советников. Двое из них, Симон де Ленда (или Эксемен де Ленда) и Рьенбо де Карон (Рембо де Карон, или Каромб), впоследствии займут важные посты.

Географическое происхождение части этих новых сановников известно: трое родились в государствах арагонской короны — Беренгер де Сан-Хусто, Раймон де Барбера211 и Симон де Ленда (или Эксемен де Ленда), будущий магистр провинции Арагон-Каталония. Гоше де Лианкур, заместитель гардеробмейстера (кто был штатным гарде-робмейстером в тот момент, неизвестно), был пикардий-цем. Имя Гильена де ла Тора, или Гильома де ла Тура, туркопольера, в этом написании выглядит южным, что не факт. Возможно, он был «пуленом», уроженцем Кипра212. Бодуэн де ла Андреи (или Ландрен) — то же, что Бодуэн де Лодрана, упомянутый кипрским тамплиером Этьеном из Сафеда на допросе в Никосии в 1310 г. и присутствовавший, по его словам, при его приеме в Никосии в 1295 г.; возможно, он родился в Эно213. Гильом д'Уренк, на самом деле — «из Оренсе», был уроженцем испанской провинции Галисия, а Мартен де Лу (или Луп) — это кастилец Мартин Лопес. Бертран Немец несомненно был... немцем! Что касается Рембо де Каромба, он принадлежал к мелкому провансальскому дворянскому роду, получившему свое имя от замка Каромб близ Карпентраса214.

Состав кабинета Моле, похоже, отражает выраженное стремление к самостоятельности и в то же время очень явное предпочтение тамплиеров из Арагона — предпочтение, которое впоследствии подтвердится. Не будем пока делать из этого далеко идущих выводов о возможном союзе с короной Арагона. Это могло быть чисто конъюнктурным моментом, потому что арагонскими делами в 1293-1294 гг. Моле действительно придется много заниматься — как освобождением пленных (в том числе арагонских тамплиеров), за которых король Арагона Хайме II активно ходатайствовал перед мамелюкски-ми султанами, так и вопросами, касающимися тамплиер-ского патримония на Западе.

Добавим, что летом 1292 или 1293 г. ему надо будет искать замену туркопольеру Гильому де ла Туру, убитому в морской стычке между генуэзцами и венецианцами, о которой теперь пойдет речь.


Защита Кипра и Армении


Жак де Моле, довольно быстро сформировав свою команду, в течение первых двух лет после падения Акры прежде всего столкнулся с дальнейшими нападениями мамелюков и, следовательно, с необходимостью отражать их.

Победив латинян, мамелюки обратились против армян. Упомянем здесь два важных факта, пришедшихся на 1292-1293 годы. В июне 1292 г. мамелюки захватили Ромклу, резиденцию армянских католикосов, город, представлявший собой анклав на мусульманской территории; в следующем году из-за недостаточной помощи со стороны монголов царь Хетум II был вынужден уступить мамелюкам три крепости в верховьях Евфрата и заключить с ними непрочный мир.

На Западе папа Николай IV очень быстро осознал, какая угроза нависла над Армянским царством, и с начала 1292 г. пытался организовать настоящий крестовый поход в защиту маленького царства. Доказательство этого — цикл булл «Pia mater ecclesia», которые он огласил 23 января 1292 года. Первая имеет общий характер: поскольку это царство «одиноко среди порочных народов, как овцы среди волков — врагов креста...», папа дарует всем, кто выступит в защиту этого царства, такие же привилегии и индульгенции, как если бы они отправились в Святую землю; и он направляет проповедников в разные регионы Западной Европы215. В то же время он обращается к великим магистрам орденов Храма и Госпиталя и требует от них, чтобы «при посредстве галер, каковые по предписанию и повелению апостолического престола вы должны держать на море против врагов креста, вы пеклись бы о защите и поддержке Армянского царства»216. И с той же целью он велит снарядить несколько папских галер, поставив командовать над ними Рожера де Тодиниса, генерал-капитана217. Оказали ли действие эти папские буллы? Можно ли рассматривать снаряжение двух тамплиерских галер на Кипре как ответ тамплиеров на призыв папы? Тирский Тамплиер и Генуэзские анналы рассказывают об этом событии почти одинаково, но Тирский Тамплиер относит этот эпизод к 1292 г., тогда как Генуэзские анналы датируют его гораздо более правдоподобно — июлем 1293 года. Этот эпизод случился в начале конфликта между генуэзцами и венецианцами, известного под названием «Курзольская война»218. Венецианцы снарядили четыре галеры, которые, выйдя из Венеции, направились на Кипр. На их борту находились «воины дЛя двух других галер на Кипре, на службе дома Храма»219. То есть тамплиеры имели на Кипре две галеры, для службы на которых по их вызову к ним ехали с Запада, на венецианских кораблях, воины и необходимые экипажи (в самом деле, немного дальше в тексте упоминаются «галерные гребцы»). В море эти корабли встретились с купеческими генуэзскими галерами и напали на них. Им не повезло, потому что генуэзцы вышли победителями и захватили венецианские галеры. Тамплиер, отвечавший за венецианский конвой, Гильом де ла Тур, был убит; совершенно определенно имеется в виду туркопольер ордена, упомянутый как свидетель в письме Жака де Моле от 20 апреля 1292 года. Если эту вылазку датировать 1292 г., она бы довольно хорошо вписывалась в рамки реакции на папский призыв помочь Армении. Но в 1293 г. она скорее похожа на мобилизацию сил для обороны острова Кипр.

Вот еще одна интервенция, которую надо упомянуть при разговоре об особой помощи Армении. В самом деле, некоторые историки сообщают об экспедиции в это царство под командованием великих магистров орденов Храма и Госпиталя, а также Оттона де Грансона, командира английского контингента в Акре; они относят этот поход к 1292 г. или к началу 1293 г.; магистр ордена Храма отождествляется с Тибо Годеном220. Но те места в источниках, на которые они в доказательство ссылаются, плохо истолкованные, неверно датированные и иногда подложные, к этому сюжету отношения не имеют. В частности, цитируют статью из одной армянской хроники — «Цвет историй Восточной земли» Хетума, или Хаитона, из Корикоса (он на самом деле был владетелем этого города и его территории), известного на Западе под именем Хетума-историка221. Этого персонажа не надо путать с царем Хетумом II, который тогда царствовал в Армении и также написал хронику222. Текст Хетума из Корикоса (который я еще раз использую в следующей главе) следует изучить внимательно.

Он посвящен прежде всего Хетуму II. Любопытной личностью был этот царь, наследовавший своему отцу Левону II в 1289 году. Он разрывался между своими царскими и династическими обязанностями и своими духовными стремлениями, побуждавшими его вступить в орден францисканцев. Трижды отказываясь от короны, он столько же раз менял свое мнение под давлением обстоятельств или армянской знати, которую беспокоила слабость царства223. В первый раз он отрекся в 1293 г. в пользу своего брата Тороса, но передумал, и в 1294 г. Торос вернул ему «царство и сан владетеля» в ходе торжественной церемонии224. В этой связи Хетум-историк — в отношении которого надо уточнить, что он был армянским вельможей, участвовал в заговоре против Хетума II в 1293 г. и был выслан тем же Хетумом в 1294 г. — пишет, что Торос созвал в Сис, столицу царства, армянских баронов и многочисленных кипрских сеньоров, в том числе Оттона де Грансона225.

Продолжая рассказ, Хетум доходит до 1296-1299 годов, на которые приходится новое отречение царя Хетума, опять-таки в пользу Тороса, а также узурпация власти двумя другими братьями — Смбатом и Константином и приготовления к широкому наступлению на мамелюков, которое осуществил монгольский хан Персии Газан (победа при Хомсе в декабре 1299 г.) и которое спасло Армянское царство. Хетум из Корикоса вводит в свой рассказ себя лично, сообщая: вернувшись из паломничества во Францию, он не щадил сил, чтобы восстановить порядок и мир в царствующем роде и в царстве, и в подтверждение своих слов ссылается на свидетельства «знатного человека и мудрого сира Оттона де Грансона и магистров Храма и Госпиталя, и братьев их монастыря, каковые в те времена были в этих краях, и в целом на всю знать, и мужей, и население королевств Армении и Кипра»226. «Те времена» соответствуют 1298 или 1299 году.

Хронология, даже если даты не всегда уточняются, прочитывается в этом тексте достаточно хорошо, и не должно быть никаких сомнений: Оттон де Грансон упоминается дважды, за 1294 г. и за 1298/1299 гг., магистры орденов Храма и Госпиталя — только однажды, в соотнесении с последней датой. С чего же вдруг, опираясь на этот текст, совместный поход магистров орденов и Оттона де Грансона относят к 1292-1293 годам? Загадка. Шарль Колер, приписавший Оттону де Грансону трактат о крестовом походе и досконально изучивший его жизнь, не нашел ничего лучше, чем намекнуть на ошибочность датировки у Хетума-историка!227

Для доказательства проведения совместной экспедиции военных орденов и войск Оттона де Грансона в Армению обращаются и к Тирскому Тамплиеру. Тирский Тамплиер вполне подтверждает присутствие Оттона де Грансона в Армении (в 1293 г.), однако в обстоятельствах, никак не связанных с военным походом, о нем говорится в контексте войны между Венецией и Генуей. Чтобы отомстить за преступления, совершенные венецианцами против генуэзцев Фамагусты и Аяса, из Константинополя вышла маленькая генуэзская эскадра и направилась в армянский порт Аяс с намерением атаковать стоящий там на якоре венецианский флот. Двигаясь вдоль побережья Малой Азии, эта эскадра встретила в районе Корикоса «кипрскую галеру, снаряженную людьми из Сирии, пизанцами и венецианцами — людьми, ненавистными генуэзцам [...], в коей находился мессир От де Гуалансон. И оный мессир От де Гуалансон, весьма прославленный заморский рыцарь, обратился к генуэзцам, не угодно ли тем будет, чтобы он отправился с ними, дабы совершить некое благое дело, но генуэзцы не пожелали того...»

То есть генуэзцы отказались от посредничества между ними и венецианцами, которое предложил Оттон де Грансон, и попросили его удалиться: «Мессир От отъехал от них и прибыл на Кипр, ибо он недавно виделся и беседовал с царем Армении»228.

Может быть, Оттон де Грансон возвращался с церемонии повторного восхождения Хетума II на престол в Сисе? Конечно, даты не совпадают, потому что Тирский Тамплиер относит этот инцидент к 1293 г., тогда как церемония состоялась в 1294 г.; но и инцидент, повлекший смерть туркопольера ордена Храма, он относит к слишком раннему времени. Чтобы принять окончательное решение, надо бы выяснить точную дату этого инцидента, произошедшего между венецианцами и генуэзцами.

Подытожим.

• Тамплиеры один раз, в 1293 г., пытались на Кипре вывести в море две галеры, но последние стали жертвами войны между Венецией и Генуей, а экипажи и воины, предназначенные для этих двух судов, были утрачены.

• Объединенной интервенции в Армению магистров орденов Храма и Госпиталя вместе с Оттоном де Грансоном в 1292 г. или в начале 1293 г. не было; зато Оттон де Грансон ездил в Армению в 1293 или 1294 г. (что наиболее вероятно) для присутствия в Сисе на церемонии, восстанавливающей Хетума II в правах царя Армении, но ездил без магистров орденов229.

• Поход тамплиеров и госпитальеров — опять-таки вместе с Оттоном де Грансоном — в Армению надо отнести к 1298 или 1299 годам. Был ли этот поход связан с наступлением монгольского хана Персии Газана — другая проблема, которую я рассмотрю в следующей главе. Эта хронология вытекает из текста главы ХLIV Хетума из Корикоса, не допускающего никакой двусмысленности.

Возвращаясь к 1292-1293 гг., мы не можем сказать, что призыв Николая IV от 23 января 1292 г. не возымел последствий, но он был не слишком убедительным. Булла, адресованная папой тамплиерам, возможно, и была получена Тибо Годеном, но скорее всего его преемником. Жак де Моле, конечно, делал попытки снарядить в Венеции две галеры для ордена Храма на Кипре; но они не имели или уже (?) не имели отношения к Армении.


Поездка на Запад: хронология и маршрут


Жак де Моле покинул Кипр весной 1293 г. и сошел на берег в мае, вероятно, в Марселе; действительно, первый документ, пригодный для указания вехи на его пути, написан «в Провансе» и обыкновенно датируется историками маем 1293 г.230 — речь идет о письме королю Англии, где Жак де Моле указывает, что находится в Провансе и, готовя заседание генерального капитула в Монпелье, желает прибытия Ги де Фореста, магистра Англии. Вторая веха неожиданна — в июне 1293 г. Жак де Моле якобы был в Нанте; рыцарь Галлеран де Шатожирон признал, что получил от него, с согласия магистра Аквитании и братьев, ренту на землю в приходе Селье, близ Нанта231. Но коль скоро капитул ордена, объявленный в майском письме, действительно собрался в Монпелье 9 августа, а Жак де Моле, естественно, на нем присутствовал, то эту вылазку в Бретань и обратно ради решения в общем мелкой проблемы, впрочем, технически возможную, объяснить трудно232. Из Монпелье Жак де Моле должен был направиться в Арагон, чтобы обсудить важный вопрос возвращения Тортосы — впрочем, поднятый в ходе капитула233. Должен был, потому что в конечном счете не факт, что он там появился. Беренгер де Кардона, магистр Арагона, который присутствовал на капитуле и обсуждал с Жаком де Моле вопрос Тортосы, вероятно, должен был в его обществе поехать к королю. Но Беренгер де Кардона, заболев, отложил свое возвращение в Арагон. Поехал ли Жак де Моле без него? Он ехал из Франции, страны, еще находящейся в состоянии войны с Арагоном; конфликт, порожденный Сицилийской вечерней, был еще не улажен, и после крестового похода 1285 г. обе страны еще не помирились. Поэтому 24 августа 1293 г. король Хайме II в Таррагоне, куда он только прибыл, велел выписать охранное свидетельство Жаку де Моле, чтобы того не беспокоили королевские чиновники, когда он будет пересекать территорию Каталонии:


Поелику достопочтенный брат Жак де Моле должен вступить на нашу территорию по нашей воле и соизволению, повелеваем вам и предписываем, чтобы вы не чинили никаких препятствий означенному брату Жаку, его близким, его коням и всем прочим его вещам234...


В отсутствие Беренгера де Кардоны охранное свидетельство Жаку де Моле вызвался доставить командор Аско; он же должен был сопровождать последнего. Король Арагона покинул Таррагону и достиг Барселоны через Лериду, заехав в Сарагосу; в столицу Каталонии он прибыл 19 сентября 1293 года. Ни один каталонский документ не сообщает о реальном приезде Жака де Моле, в частности, акты процесса, инициированного Беренгером д'Энтесой, который тогда конфликтовал с тамплиерами горной области Прадес, — акты, тщательно проанализированные Ф. Каррерасом-и-Канди, который, однако, как будто верил, что Моле приезжал235. Может быть, выздоровление Беренгера де Кардоны и его возвращение в Каталонию сделало к тому времени приезд великого магистра не столь настоятельно важным?236 В самом деле, капитул в Монпелье дал принципиальное согласие на уступку Тортосы королю; еще нужно было провести переговоры об условиях и найти для тамплиеров компенсации. На все это понадобится год, и Моле направится в Арагон только в 1294 г., чтобы поставить финальную точку в переговорах.

В последней трети 1293 г. Жак де Моле поехал в Англию. В письме, датированном 8 декабря 1293 г., Эдуард I сообщал, что прощает Ги де Форесту, магистру ордена Храма в Англии, некое количество штрафов, наложенных королевским правосудием на Роберта де Тёрвилла, его предшественника, «по настоятельной просьбе брата Жака де Моле, магистра рыцарства Храма Соломонова»237. Это письмо не совсем однозначно, но как будто довольно ясно указывает, что Жак де Моле побывал тогда в Англии и лично ходатайствовал перед королем, тем более что это можно заключить и из свидетельства одного английского тамплиера, допрошенного в Лондоне в 1311 г.: Джон де Стоук тогда заявил, что был принят в орден восемнадцать лет назад, 16 ноября, магистром Англии Ги де Форестом, то есть в 1293 г.; он добавил, что через год и пятнадцать дней после этого, на Андреев день (30 ноября 1294 г.), его вызвал великий магистр238. А ведь дата 1294 г. невероятна, Моле не мог быть 30 ноября в Лондоне, а раньше 24 декабря в Неаполе; впрочем, известно, что в последней трети 1294 г. он направился из Арагона в Рим (см. ниже). Поэтому можно допустить лишь 1293 г., и несомненно надо считать, что Джон де Стоук перепутал или ошибся на год239.

Сколько времени Жак де Моле оставался в Англии? Его присутствие отмечено в Линкольншире, в доме Храма в Игле, в январе 1294 г.240; он провел капитул в доме Храма в Бруэре, опять-таки в Линкольншире, в том же месяце. На материк он вернулся самое позднее в начале лета 1294 г., потому что готовился ехать (или возвращаться) в Арагон. 9 июля Хайме II предоставил ему новое охранное свидетельство и 22 июля предупредил своих чиновников, что магистр вот-вот въедет в его королевство241. Действительно, в августе Жак де Моле был в Каталонии. В Лериде 27 августа он поставил финальную точку в процедуре обмена Тортосы и дал магистру Арагона Беренгеру де Кардоне полномочия провести обмен242. В тот же день он, должно быть, виделся с королем, тоже находившимся тогда в этом городе. Вероятно, вскоре он уехал, потому что того же 27 августа король дал своим агентам инструкции содействовать поездке великого магистра в Рим243.

После двух лет вакансии на папском престоле папой 5 июля избрали Целестина V, благочестивого отшельника-францисканца; он был совершенно не способен исполнять эти обязанности и 13 декабря 1294 г. отрекся, после чего собравшийся в Неаполе конклав 24 декабря избрал Бонифация VIII. Жак де Моле присутствовал в городе в этот период (должно быть, в Италию он приехал в сентябре). Он поехал за новым понтификом в Рим, где 23 января 1295 г. состоялась коронация последнего. Из письма Хайме II Арагонского, датированного этим же числом, известно, что король узнал о назначении Бонифация VIII из послания Жака де Моле, «присутствовавшего в римской курии»244. Возможно, последний провел в Италии весь 1295 год. В июле-августе 1295 г. он принял во владение бенедиктинский монастырь в Торре Маджоре в королевстве Карла II Анжуйского, который папа передал ордену Храма, а 21 января написал из Рима письмо Педро де Сан-Хусто, командору Граньены в Каталонии245. Но не выезжал ли он оттуда во Францию? Жак де Доммарьен, магистр провинции Кипр, допрошенный на Кипре в мае 1310 г., заявил, что был принят в орден в Дижоне Жаком де Моле пятнадцать лет назад, то есть в 1295 году. Другой тамплиер, Рауль де Таверни, допрошенный в Париже в марте 1311 г., утверждал, что присутствовал на приеме Рауля де Фремекура «нынешним» великим магистром, то есть Жаком де Моле, во время генерального капитула, состоявшегося в Париже шестнадцать лет назад, то есть в 1295 г.246; генеральные капитулы провинции Франция собирались ежегодно 24 или 29 июня. Значит, Жак де Моле должен был проехать через Дижон в Париж, а потом, по окончании капитула, вернуться в Рим, чтобы оказаться там в июле или в августе. Это едва ли можно допустить, разве что перенести прием Торре Маджоре на более позднее время, чем август. Может быть, во Франции он побывал в 1296 году?

В письме, адресованном Педро де Сан-Хусто 21 января 1296 г., Жак де Моле сообщает ему о своем намерении с согласия папы и нескольких других лиц, с которыми он встретился, вернуться на Кипр к ближайшему Иванову дню, после того как проведет в Арле генеральный капитул247. По неизвестным причинам великому магистру пришлось отложить свое возвращение. Капитул в Арле действительно состоялся, но 15 августа, как свидетельствует письмо, написанное Моле «из Арля, на нашем генеральном капитуле, в день праздника Успения святой Марии года 1296» и воспроизведенное в одном письме Бонифация VIII248. Возможно, Жак де Моле совершил поездку во Францию весной 1296 года? Письмом, датированным апрелем 1296 г., но, к сожалению, без указания места отправки, великий магистр утверждает соглашение, заключенное в июне 1295 г. между Гуго де Перо, тогда магистром Франции, и Гильомом, сеньором Грансе, касающееся осуществления суда высшей руки над тамплиерскими домами командорства Бюр в Лангрском диоцезе249. Можно почти с уверенностью утверждать, что в этой местности Жак де Моле побывал лично, — должно быть, Гуго де Перо воспользовался проездом Моле, чтобы предложить соглашение ему на утверждение; это хорошо согласуется с проездом через Дижон/находящийся недалеко от Бюра, и проведением капитула в Париже в конце июня 1296 г., а потом с проведением капитула в Арле в середине августа. Если так, надо будет признать, что Жак де Доммарьен и Рауль де Таверни ошиблись на год в своих показаниях, сделанных, напомним, полностью по памяти. Так что приблизительные указания дат — явление частое.

Вернулся ли после этого Жак де Моле на Кипр? Он вполне мог успеть сесть в Марселе на судно и с удобствами (в принципе) добраться до острова, прежде чем начнется неудобный сезон. Тем не менее два свидетельства разного рода наводят на мысль, что и в 1297 г. он еще находился во Франции. Одно из них — это дарственное письмо на ренту, предоставленную Оттону де Грансо-ну, которое было отправлено из Парижа в июле 1297 г., в воскресенье после дня Петра и Павла (29 июня)250. Второй документ как будто подтверждает ту же дату. Речь идет о протоколе допроса Пьера де Сен-Жюста (пи-кардийского тамплиера, не связанного никакими родственными отношениями с каталонским Педро де Сан-Хусто), принятого в Париже на генеральном капитуле (на Иванов день) лично Жаком де Моле за десять лет до своего ареста, то есть в 1297 г.251; а ведь, как я говорил, генеральные капитулы ордена в Париже проводились 24 июня. Итак, совпадение дат говорит в пользу присутствия Моле в Париже в июне-июле 1297 года. Да, но!

Пьер де Сен-Жюст вполне мог ошибиться на год, и этот прием на капитуле состоялся на Иванов день 1296 года. Что касается датировки дарственного письма Оттону де Грансону 1297 годом, она сомнительна. М.-Л. Бульст-Тиле уже выдвинула возражение: ссылаясь на то, что в 1297 г. день апостолов Петра и Павла выпал на субботу, а стало быть, следующее воскресенье было 30 июня (а вовсе не в июле), она отвергла датировку 1297 годом в пользу 1295 или 1296 года252. Это письмо Жака де Моле известно нам по копии в письме, подтверждающем дарственную и написанном Климентом V в 1308 г., то есть довольно позднем.

Издатель реестров Климента V проставил дату 1277 г., которую М.-Л. Бульст-Тиле исправила на 1297 г., оговорившись, что и эта дата не может быть верной; отсюда ее предложение — 1295 или 1296 г., что, очевидно, означает присутствие Жака де Моле в Париже в то или другое время и даже в обоих случаях. Проблема в том, что оригинал очень ясно, без сокращений и подчисток, указывает дату — 1287 год! в том году первое воскресенье после дня Петра и Павла пришлось на июль, точнее — на 6 июля, потому что праздник выпал на воскресенье 29 июня253. В таком случае дар Оттону де Грансону сделал Гильом де Боже, тогдашний великий магистр; а откуда же имя Жака де Моле? Несомненно верное решение этой проблемы предложила Барбара Фрале, сообщившая мне эти сведения. В 1308 г. в связи с процессом против тамплиеров и конфискацией их имущества Оттон де Грансон (который, не забудем, служил английскому королю) встревожился: что будет с уступкой, которую в свое время сделали ему тамплиеры во Франции. Он направил запрос папе, приложив к нему тамплиерский документ или скорее заверенную копию, подтверждающую эту уступку. Стандартный документ, где оставляли место для даты и имен, потому что дарственные такого рода подлежали периодическому подтверждению. Оригинальный документ 1287 г. исходил от Гильома де Боже; Оттон де Грансон добился его подтверждения от Жака де Моле — когда, неизвестно, — и, должно быть, направил в римскую курию именно последний документ. Вот только писец, составлявший это подтверждение, вписав имя Моле, забыл изменить дату, воспроизведя (по рассеянности!) дату оригинального документа. Какое было кому дело до ошибки писца!

Так что, мог Жак де Моле находиться в Западной Европе и, в частности, в Париже в 1297 году? Гипотеза, наиболее оптимистично оценивающая документальные данные, допускает, что он ездил в Париж даже три года подряд, в связи с генеральными капитулами провинции Франция, проходившими в июне. Но я бы, проявив осторожность, высказался за его присутствие во Франции в 1296 г., но не в 1295 году. А насчет 1297 года? Неясно, что могло бы побудить великого магистра, уже задержавшегося на несколько месяцев, отложить возвращение на Кипр, тем более что расстояние от Арля до Марселя было всего ничего. Ни один документ не упоминает о присутствии Жака де Моле в период между 15 августа 1296 г. и началом 1297 г. на Западе — впрочем, как и на Кипре. С уверенностью можно сказать одно — письмо, адресованное 23 февраля 1298 г. Бонифацием VIII Петру Болонскому, генеральному уполномоченному ордена Храма при римской курии, показывает, что к тому времени Жак де Моле был далеко: «Поелику оный магистр отсутствует и явиться ему не просто, представить ему означенное письмо невозможно...»:


Поездка на Запад: цели


Моле приехал на Запад, чтобы достичь двух основных целей: во-первых, он хотел добиться помощи делу Святой земли, что, в частности, включает предоставление его ордену средств на существование и на выполнение традиционных миссий — задачи отвоевания Иерусалима никто не отменял; во-вторых, он стремился реформировать свой орден, чтобы сделать его движущей силой этого отвоевания. Естественно, присутствие на Западе позволило ему также уладить некоторое число местных или региональных проблем. Для начала я рассмотрю их.


Местные или региональные задачи


Письмо, написанное в Никосии 20 апреля 1292 г., улаживало одну из этих проблем; оно ставило финальную точку в одном деле, рассматривавшемся на Кипре. Речь шла о продаже арагонскими тамплиерами двух домов, удаленных от центра (и слабо с ним связанных): Пуигрейга и Ла-Сайды. Любое отчуждение значительной части там-плиерского патримония требовало разрешения магистра и капитула. Письмо от 20 апреля давало такое разрешение. Вот доказательство, что ради дел такого рода приезжать было не обязательно. Но иногда приезжали. Продажа Пуигрейга и Ла-Сайды касалась только тамплиеров. Зато уступка арагонскому королю тамплиерского владения Тортосы затрагивала и другие интересы, и присутствие Моле на месте свидетельствовало о важности этого дела, в то же время упрощая решение проблемы.

В последней трети XIII в. основные суверены Западной Европы, короли Англии, Франции, Кастилии, Арагона и Сицилии, хотя враждебность к орденам приписать им было нельзя, искали возможность урезать привилегии, которые были прежде дарованы последним в их государствах. Это относится и к Каталонии, где король Арагона, он же граф Барселонский, хотел сделаться полным властителем низовий Эбро за счет светских или церковных сеньоров, обосновавшихся в этом регионе после его завоевания в середине XII века. Среди этих сеньоров были госпитальеры и прежде всего тамплиеры, которые «превратили эту зону в главную резиденцию своего ордена и самую обширную территориальную сеньорию во всей Арагонской короне»255.

Соглашение с госпитальерами король Педро III уже заключил 7 декабря 1280 г.: король получал обратно Ампосту, резиденцию главы каталонского приората ордена Госпиталя (приората, который как исключение назывался шателенией Ампоста); в качестве компенсации король передавал госпитальерам замки в Арагоне и в королевстве Валенсия. Соглашение с орденом Храма, датируемое 1294 г., было заключено сразу вслед за соглашением с одним светским сеньором, Гильермо де Монкадой, также имевшим владения в Тортосе и окрестностях.

Заключение соглашения с орденом Храма требовало долгих переговоров между королем и арагонскими властями Храма, а также между теми же властями и центральным руководством ордена. Об этом шла речь на генеральном капитуле, проводившемся Жаком де Моле в Монпелье в августе 1293 г., где участвовал Беренгер де Кардона, магистр Арагона; капитул дал согласие на обмен, предложенный королем, но надо было еще обсудить условия. Позже, в мае 1294 г., в Гардени собрался капитул тамплиеров провинции Арагон; он утвердил решение, принятое в Монпелье256. Потом Жак де Моле поехал в Лериду. В этом городе 27 августа он дал Бе-ренгеру де Кардоне полномочия заключить соглашение с королем257. Договор заключили 15 сентября, составив документ; он состоял из двух частей — в первой магистр провинции, ссылаясь на согласие великого магистра и капитула, уступал все права, какие орден имел на Тор-тосу, во второй король заявлял, что берет во владение Тортосу, и взамен даровал тамплиерам Пеньисколу (в королевстве Валенсия)258.

Может быть, во время этой поездки Жака де Моле в Арагон он также вмешался в конфликт между жителями Монсона (главной резиденции ордена в Арагоне) и магистром провинции: в 1292 г. Беренгер де Кардона наложил на жителей штраф в 12 тысяч солей Хаки, потому что они дважды не выполнили свои военные обязанности; жители выразили протест и, несомненно, обратились к великому магистру; последний и уменьшил штраф до 8 тысяч солей. Но закончилось это дело только 23 января (или 1 февраля) 1297 г., когда командор Монсона представил платежное письмо, направив его ордену Храма и Жаку де Моле, «великому магистру домов рыцарства Храма»259.

В Англии пребывание Жака де Моле тоже ознаменовалось успехом: он ходатайствовал перед королем Эдуардом I, добиваясь милости для магистра ордена Храма в Англии Ги де Фореста, обязанного платить штрафы, которые были наложены на его предшественника Роберта де Тёрвилла. 8 декабря 1293 г. «по настоятельной просьбе брата Жака де Моле, магистра рыцарства Храма Соломонова», король простил брата Ги де Фореста260.

Точно так же благодаря личному ходатайству перед королем Карлом II Сицилийским Жак де Моле добился отмены притеснительной (или, во всяком случае, воспринимаемой как таковая) меры по отношению к тамплиерам королевства Сицилия: 3 июля 1294 г. по просьбе магистра ордена Храма в Апулии король запретил своим чиновникам в портах Апулии требовать от судов ордена Храма — или от судов, которые зафрахтовали (то есть наняли) тамплиеры, — приходивших из заморских земель (с Кипра), предъявлять находящиеся на борту арбалеты, если доказано, что это противоречит обычаю261. 12 января 1295 г. в башне Сан-Эразмо близ Капуи король подтвердил этот запрет:


Со стороны [...] магистра и братьев [ордена Храма] было показано, что, касательно нефов и прочих судов означенного дома и тех, каковые он нанимал прежде, приходящих в королевство из заморских земель, в, прошлом никогда не было в обычае предъявлять арбалеты или луки нашему суду262...


А ведь Жак де Моле находился в Италии, точнее — в Неаполе, самое позднее с декабря 1294 г., если не с сентября. Это дело несомненно мелкое и второстепенное, но символичное, и пришлось оно на время, когда Жак де Моле и Карл II, вероятно, обсуждали важные вопросы крестового похода или объединения орденов.


«Поддержка Святой земли»


Святая земля в библейском смысле слова занимает только часть Палестины: Акра, например, в нее не входит. Это выражение применяли для удобства как синоним Палестины, даже латинских государств в то время, когда они еще существовали, а также ради демонстрации, что, когда строятся планы и делаются попытки вернуть всю территорию или часть территории этих исчезнувших государств, цель возвращения Иерусалима все еще преследуется. Поэтому выражение In subsidium [в поддержку (лат.)] Святой земли, использовавшееся всегда, когда речь шла о помощи, надо воспринимать в широком смысле, как его понимали тогда.

Поддержка Святой земли, вместе с дальней целью ее отвоевания, осталась одной из главных миссий военных орденов сразу после падения Акры. Давняя историографическая традиция относит конец одного предприятия — крестовых походов — к 1291 г., считая, что до этого оно несколько десятилетий агонизировало, и по этой логике та же традиция отказывает военным орденам (прежде всего ордену Храма) во всяком смысле существования после этого. А ведь общественное мнение в 1291 г. (насколько его можно уловить по документам, которыми мы располагаем) не отвратилось ни от Святой земли, ни от крестовых походов; их не воспринимали ни как анахронизм, ни как пустые грезы, ни как потерянный рай. Изменились условия, другими стали тревоги, появились новые «противники имени христианского», согласно выражению, без конца повторявшемуся в папских актах. Крестовые походов и их цели вызывали вопросы, и многие критиковали, порой резко, ту форму, в какой эти походы вели и использовали папство и государства Западной Европы. Размышляли о военных орденах, их ответственности, их поражениях, их соперничестве, их надменности; призывали к их слиянию, а иногда и к упразднению263. Но в конечном счете на них все еще рассчитывали264.

Направляясь на Запад, Жак де Моле преследовал эту цель — добиться помощи для Святой земли. Конкретно это означало: защита оставшихся христианских государств — Кипра и Армении, поддержка беженцев из Святой земли и помощь военным орденам, понесшим большие потери, с тем чтобы они могли продолжать свою миссию. Помочь военным орденам можно было двумя способами: продолжить поставлять им ресурсы, то ' есть продолжить делать им дары, а также позволить им беспрепятственно использовать и переправлять на Кипр средства, которыми они располагали на Западе, причем не покушаясь на эти средства.

Жак де Моле приехал на Запад не затем, чтобы убедить папу и монархов организовать новый крестовый поход, даже если он этого хотел. Крестовые походы были делом пап. А ведь в 1292 г., когда Моле избрали магистром, папа Николай IV активно занимался подготовкой к такому предприятию; с его смертью все остановилось. Поскольку папская резиденция два года пустовала, этот план был предан забвению. Жак де Моле ехал, чтобы добиться от западных монархов при поддержке папы чего-то вроде «свободной торговли» между Западом и Кипром. Точнее, он хотел добиться, чтобы военные ордены могли свободно вывозить (для него речь шла только о «передаче») на Кипр продукты и доходы, извлекаемые из эксплуатации своих тыловых командорств, то есть не были бы обязаны за право на вывоз платить государствам, на территории которых находились их владения. В самом деле, европейские светские власти, пытаясь извлечь для себя доход из торговли, взимали в портах своих государств за вывоз товаров таможенные пошлины.

В королевстве Неаполя и Сицилии, в Англии, в государствах Арагонской короны (в меньшей степени) Жак де Моле хлопотал о получении свободы вывоза на Кипр пищевых продуктов из тамплиерских владений, а также денег, оружия, коней, в которых тамплиеры нуждались на острове.

12 января 1295 г. король Карл II Сицилийский и Неаполитанский напомнил своим таможенным чиновникам портов Апулии о «прискорбном состоянии Святой земли» и своем желании пособить ей, оказав помощь, в частности, «достопочтенному дому Храма», который там по-прежнему держит воинов. Поэтому он дозволял «достопочтенному и благочестивому мужу, брату Жаку де Моле, генеральному магистру сего святого дома, нашему дорогому другу [...], дабы каждый год, пока на то будет наша добрая воля, они могли свободно и беспрепятственно вывозить в нынешних мерах 2000 сальм[6]* пшеницы, 3000 сальм ячменя и 500 сальм бобовых, полученных от урожаев во владениях означенного дома в Апулии, из портов оной провинции на остров Кипр или на Святую землю в помощь лицам и мужам означенного дома, морем на подходящих судах и кораблях, без оплаты экспортной пошлины»265.

Более поздний акт, от 1299 г., показывает, каким конкретно способом производился этот вывоз зерна из портов Южной Италии. 15 мая 1299 г. один нотарий из Манфредонии записал, что королевские портовые коменданты этого города разрешили вывоз пшеницы на остров Кипр в следующих количествах: 123 сальмы пшеницы и еще 367 сальм, принадлежащих ордену Храма, 1700 сальм, принадлежащих флорентийской компании Барди, 300 сальм, принадлежащих брату Гильому, магистру Госпиталя, и наконец еще 230. Три последних груза, то есть 2230 сальм пшеницы, были предназначены для госпитальеров Кипра. Все подлежало перевозке на корабле ордена Храма, стоящем на якоре в порту Манфредония. Похоже, никакой экспортной пошлины взимать не собирались266. Акты последующих лет, относящиеся к госпитальерам, выдержаны в том же духе267.

О большей свободе экспорта Жак де Моле ходатайствовал и перед королем Арагона: так, Хайме II приказал своему капитану в «земле Отранто» (под ним несомненно надо понимать командира арагонского флота, который крейсировал в водах Отрантского залива в Ионическом море) перестать чинить препятствия кораблям орденов Госпиталя и Храма, направляющимся на Кипр268. О том же он просил короля Англии269. Хорошие отношения с папой Бонифацием VIII позволили ему получать в этой сфере твердую поддержку со стороны папства. 21 июля 1295 г. (можно полагать, что в тот день Жак де Моле был в Риме) Бонифаций VIII издал несколько булл в пользу ордена Храма; для предмета, который интересует нас, важны две: первая, общего характера, предоставляла тем, кто совершит «переправу» на Кипр, те же привилегии, какие давались тем, кто когда-то совершал переправу в Иерусалим270; во второй, адресованной королю Англии, папа ходатайствовал за орден Храма и просил короля не мешать вывозу продукции английских домов ордена271.

«Великий магистр и дом Храма обосновались в королевстве Кипр, дабы вернее его оборонять, по нашей воле и в силу наших приказаний», — писал папа, увещевая короля покровительствовать ордену и его владениям и «позволить этим инокам столь же свободно, как они прежде это делали, перевозить и вывозить с земель, находящихся под Вашей властью, продукты, каковые им необходимы как для собственного содержания, так и для обороны королевства Кипр»272.

Жак де Моле не забывал об интересах своего ордена. Меры, которых он добивался от европейских монархов, были направлены прежде всего на то, чтобы позволить тамплиерам на Кипре восполнять свои запасы и средства к существованию и выполнять свои милосердные обязанности273. Возобновив свои ресурсы, они в дальнейшем могли бы действовать на благо Святой земли, а в более общем плане — на благо христиан против неверных. Папа особо подчеркивал это, обращаясь к «сим неустрашимым защитникам Христа, коим вверена охрана королевства Кипр»274.

Что было хорошо для ордена Храма, было хорошо для Кипра и Святой земли.


Реформировать орден?


Для того, чтобы эта акция по поиску помощи Святой земле имела успех, нужно было восстановить имидж ордена после поражения в Акре. Для этого надо было реформировать эту организацию изнутри и позаботиться о ее «пиаре». Не нужно разделять эти два аспекта поездки Жака де Моле. Справедливо ли усомниться в искренности действия только потому, что в нем обнаруживается и доля расчета?

Едва высадившись в 1293 г. в Провансе, Жак де Моле, как мы видели, 9 августа созвал в Монпелье генеральный капитул. Каждый этап его поездки был отмечен собраниями провинциальных (Англия, 1294 г.; Франция, 1295 или (и) 1296 г.) или генеральных (Арль, 1296 г.) капитулов. В отношении последних (Монпелье, Арль) можно полагать, что провинциальным руководителям ордена рассылались пригласительные письма. Насколько мне известно, таких писем у нас нет (тогда как для собраний провинциальных капитулов они имеются, в частности, для провинции Арагон); зато в королевских архивах сохранились письма великого магистра с просьбами к королю дать разрешение провинциальным магистрам или командорам направиться на капитул либо письма короля, благосклонно отвечающего на подобные просьбы. То и другое относится к Англии. В мае 1293 г. Жак де Моле сообщил Эдуарду I о ближайшем созыве генерального капитула и о том, что на этом капитуле желательно присутствие Ги де Фореста, благоразумие и советы которого были бы ценными и необходимыми275. В отношении Арльского капитула мы располагаем ответом — положительным — короля на просьбу Жака де Моле. 24 апреля 1296 г. король отправил два приказа констеблю Дувра, чтобы тот позволил отплыть Ги де Форесту, бывшему магистру провинции Англия, и Брайану де Джею, магистру нынешнему, которые направляются на материк в обществе кардинала-епископа Альбанского, папского легата в Англии; первому разрешалось ехать на Кипр, второму — «на совет, который должен состояться с высшим магистром означенного ордена», то есть на капитул276.

Историки располагают лишь косвенными сведениями о том, какие меры было решено принять на этих генеральных капитулах. Обычно по окончании капитула его решения обнародовались в форме статутов. Такая практика существовала в ордене Госпиталя. Вероятно, так же было заведено и в ордене Храма, разве что слово «статут» заменялось на слово «retrais». Но эти статуты не сохранились, по крайней мере, в оригинальном виде — «retrais» такого-то капитула» или, как в ордене Госпиталя, «такого-то магистра». Полагают, что их периодически перегруппировывали и добавляли к уставу. Последние из них по дате — retrais Тома Берара. Чтобы получить сведения о содержании этих решений генеральных капитулов, снова нужно обратиться к протоколам допросов из процесса. Пристально интересовались этими вопросами папские комиссии, и протоколы допросов, записанные ими, позволяют составить представление о реформаторских мерах, которые хотел провести через капитулы Жак де Моле.

Если верить Гишару де Марсиаку, который был губернатором Монпелье от имени короля, а значит, находился в городе во время заседания капитула, или Гильому д'Арраблуа, тамплиеру, то речь шла о мерах, касающихся «способа управления, и о пище»277. Поскольку переезд на Кипр создал для тамплиеров новую ситуацию, они больше не находились на фронте постоянно. Поэтому Жак де Моле хотел ввести некоторые ограничения в предписания устава. Что касается пищи, известно только одно конкретное предложение — ограничить потребление мяса одним днем в неделю вместо трех, которых требовал устав278. Когда позже Жак де Моле будет возражать против объединения своего ордена с орденом Госпиталя, он сошлется на это, доказывая, что устав ордена Храма строже, чем у его великого соперника; этот аспект тамплиерской идентичности надо было подтвердить, чтобы сделать из него оружие в борьбе с критиками, и для того же, вероятно, следовало искоренить кое-какие злоупотребления.

Другим вопросом, о котором, похоже, много говорилось на капитулах, был вопрос о милосердных делах, которыми занимается орден. Добрые дела на Кипре были в том числе и одним из оправданий просьбам о помощи на Западе. Долг милосердия возлагался на любой монашеский орден, но природа этого долга различалась в зависимости от главного призвания ордена: подавать милостыню и кормить бедняков полагалось всем, но оказание гостеприимства, прием бедных и больных и забота о них были особой задачей странноприимных орденов. Во время процесса одна из статей обвинительного акта против ордена касалась выполнения долга милосердия. Показания тамплиеров красноречивы. Допрошенный на Кипре Пьер де Торвоне, рыцарь, ответил: «Неправда, что не подавалась милостыня. Напротив, ее подавали в обилии, повсюду, где у ордена была капелла. Подавали ее три раза в неделю: раздавались десятая часть хлеба, выпеченного в доме, и остатки со стола, и деньги, а иногда и другое. И он добавил, что Храм не обязан проявлять гостеприимство [в отличие от Госпиталя]. Тем не менее если монахи, рыцари или другие просили приюта в каком-либо доме ордена, им давали приют и тепло принимали»279.

Этот вопрос был чувствительным, и тамплиеры, должно быть, уже защищались от обвинений в связи с этим на Втором Лионском соборе в 1274 году. Сам Жак де Моле оправдывался во время одного допроса: «Он не знал орденов, где подавали бы больше милостыни, чем в ордене Храма, ибо во всех домах ордена согласно общему уставу означенного ордена подавали милостыню трижды в неделю всем, кто хотел ее получить»280. Однако следует сделать оговорку: во время поездки на Запад великий магистр, так как орден на Востоке испытывал большую нужду, мог попросить не слишком усердствовать в этом деле и ограничиться предписаниями устава. Поднимался ли на этих капитулах вопрос о ритуале вступления в орден? Не предвосхищая того, что станет одним из ключевых пунктов обвинений против тамплиеров в ходе процесса, мы можем задуматься: когда Жак де Моле выступал на капитуле 1291 г. на Кипре, требуя реформ в ордене, включил ли он в свою программу этот вопрос? На мысль об этом наводит свидетельство Жана Сенана, уже упоминавшееся. Встретил ли великий магистр сопротивление внутри ордена Храма, помешавшее ему пойти дальше в выполнении реформаторской задачи? Или не выказал в этом деле особой боевитости? К этому мы вернемся в главе, посвященной процессу.

Внимание Моле на Западе неизбежно привлекла и история с объединением орденов. Великий магистр враждебно относился к этой идее, и свою позицию он позже изложит папе Клименту V. Этот вопрос, как мы увидим, встал со времен Второго Лионского собора в 1274 г., и Жак де Моле обсуждал его с папой, с королем Сицилии Карлом II, который в 1292 г. высказался по нему одобрительно, и, вероятно, с королями Англии, Арагона и Франции: позиция первого неизвестна, второй был враждебен этой идее, а Филипп Красивый ее безоговорочно одобрял.

Наконец, возникал ли при этой поездке, во время визита в Арагон в 1294 г., вопрос о перенесении резиденции ордена на Запад, точнее, в Пеньисколу? Говорят, да. Согласно Лорану Дайе, уже Хайме I желал, чтобы орден Храма обосновался в Ибице, которую еще предстояло завоевать. Хайме II снова предложил такой переезд281. Мы видели, что в 1294 г. в обмен на Тортосу тамплиеры получили Пеньисколу в королевстве Валенсия. Очень многочисленные акты в Архивах Арагонской короны, относящиеся к 1294-1307 гг., показывают, как тамплиеры методично осваивали уступленную территорию — имения, соляные копи и всевозможные права. В 1294 г. тамплиеры предприняли строительство мощного замка, который и по сей день озадачивает историка. Зачем на столь восхитительном месте, доминирующем над морем, было строить такое сооружение, настолько обширное и тщательно укрепленное? Почему здесь? в это время? Аргумент об отвоевании эмирата Гранады и борьбе с гранадскими мусульманами убедителен лишь наполовину, потому что фронт проходил гораздо южнее; правда, нападения мусульман с моря все еще были возможны, но и этот аргумент уязвим, ведь в этой сфере превосходство каталонцев было очевидным. Может быть, Пеньисколу хотели сделать резиденцией ордена, изменив его миссию и сосредоточив его на борьбе с испанскими маврами?282 Такую гипотезу не подтверждает ни один письменный документ. Приемлемо ли каменное доказательство? Конечно, в 1294 г. тамплиеры начали строить внушительный и дорогостоящий замок. Но в это время Жак де Моле рыскал по Европе, добиваясь помощи для Святой земли. Святая земля не в Испании, а Гранада — не Иерусалим. Резиденция ордена Храма, руководство ордена находились на Кипре, и в течение всего магистерства Жака де Моле они останутся там.

Успех турне Жака де Моле по Европе не был гарантирован. Конфликты между государствами, примат европейских интересов над всеми остальными, как у светских государств, так и у папства, представляли собой громадное препятствие: магистр слышал много красивых слов и мало обязательств. Но возникало и еще одно препятствие. Образ ордена Храма и вообще военных орденов был не самым привлекательным. При всей их храбрости на тамплиеров, еще в большей степени, чем на госпитальеров, могли возлагать ответственность за гибель Иерусалимского королевства — и справедливо, ведь они сами провозглашали себя его лучшими защитниками283. Чтобы восстановить замаранный имидж своего ордена, Жак де Моле должен был одновременно проявлять кротость, дипломатичность и демонстрировать решимость использовать орден Храма в боях, ведущихся на Востоке. Не будем пока выносить суждений о личности великого магистра. Отметим только, что в документах, относящихся к его путешествию и его отношениям как с папой, так и со светскими монархами нет никаких свидетельств, чтобы он когда-либо проявил неосторожность, неловкость или надменность. Соблазнительно было бы сказать, что он «отработал безукоризненно».

Он сумел сохранить свои дружеские связи, о чем свидетельствуют «подарки» нескольким приближенным папы Бонифация VIII, отношения с которым, как мы увидим, похоже, были превосходными284.

Речь идет об обмене вежливостями. Папа, как мы видели, в 1295 г. подарил ордену Храма бенедиктинский монастырь в Торре Маджоре; 7 апреля 1300 г. туда был делегирован брат-капеллан из ордена Храма, имевший право вести себя, как сочтет нужным, назначать и смещать, проверять и поправлять клириков и прочих церковных служителей, подвластных монастырю285. 20 июля 1296 г. папа также уступил Жаку де Моле и ордену Храма дом со всеми пристройками в Ананьи под предлогом, что у тамплиеров в Приморской Кампанье нет никакого прибежища286. Но орден Храма тоже отдавал. Так, 9 марта 1300 г. Бонифаций VIII мог вознаградить двух рыцарей из числа своих приближенных (отца и сына) «виллой», или каструмом, переданным римской церкви «в дар братом Жаком де Моле»287. Действуя более напрямую, Жак де Моле после Арля, где он собирал генеральный капитул ордена, предоставил несколько командорств или бальяжей Храма в Испании брату ордена Хуану Фернандесу, исполнявшему обязанности кубикулярия (то есть спальника) при папе288.

Эти хорошие отношения с папой Бонифацием VIII отразились в ряде булл, изданных 21 июля 1295 года. Одна предоставляла тамплиерам на Кипре те же свободы и иммунитеты, какими они пользовались в Акрском королевстве; другая освобождала братьев от предоставления своих полномочий нунциям и легатам папы, кроме как если те являются кардиналами; ряд булл был направлен европейским суверенам, рекомендуя им орден, его магистра и его членов; наконец, последняя, не столь банальная, адресована архиепископам и просит их обратить на путь истинный тамплиеров, восставших против магистра ордена, и вернуть их в повиновение последнему289.

Эта булла не может не интриговать. Что за восставшие? Какова причина их восстания? Кстати, что понимать под этим термином «восстание»? Может быть, попытки изменить некоторые традиции ордена изначально вызвали раздражение (скорей, чем открытое восстание, никаких следов которого в других местах не найти) у некоторых тамплиеров? Я могу только поставить вопрос.


Это, однако, дает мне повод подвести итоги этой поездки. Чтобы верно оценить их, напомним цели, которые ставил перед собой Жак де Моле: помощь его ордену для нужд Святой земли, а именно упрощение его снабжения с Запада; реформа ордена, хотя, может быть, это слишком громкое слово для того, что могло быть просто желанием провести реорганизацию, вернуть в нормальное состояние орден, перенесший серьезные потрясения из-за потери Святой земли и, может быть, слишком безучастного руководства Гильома де Боже. Но не надо к числу целей, которые преследовал Жак де Моле, относить организацию крестового похода в связи с монгольскими инициативами: во-первых, до конца 1294 г. еще не был назначен папа; во-вторых, идея монгольского наступления вновь приобрела актуальность только после того, как Персидское ханство возглавил Газан.

Сделав эти оговорки, можно сказать, что Жак де Моле сумел добиться помощи, какой желал (уточнив, что он не требовал невозможного). Зато в отношении реформы ордена итог выглядит скромным, даже если принять во внимание, что, произнося это слово, мы толком не знаем, что и в каком объеме замышлял Моле. Известно продолжение этой истории: ритуал вступления в орден не изменился; милосердная деятельность активизировалась, даже если великий магистр в определенный момент мог попросить ограничить ее уставными рамками. Что касается реформ внутренней жизни ордена, то свидетельства, полученные при допросах во время процесса, дают понять, что реформы были проведены, даже если мнения на этот счет расходятся290. Реформировать орден, похоже, было не просто! И тем не менее представление, что великий магистр и капитул смирились, было широко распространено среди членов ордена. Эти вопросы окажутся центральными на процессе. Многие тамплиеры будут сожалеть об «упущениях» ордена в отношении реформы вступительного ритуала. Может быть, Жак де Моле не ощутил эту потребность?


Прежде чем вернуться на Кипр, Жак де Моле — вероятно, по настоянию папы — делегировал значительную часть своих полномочий, прежде всего финансовых, Гуго де Перо, тогдашнему магистру Франции. Он предоставил Перо — в письме папы, упоминающем об этом факте, более точных сведений нет — должность досмотрщика Франции291, если только не имелось в виду неявное подтверждение за ним этой должности. Гуго де Перо занимал обе должности до 1300 г. — даты, когда магистром Франции станет Жерар де Вилье. Было ли это разделением ролей: мне — Восток, тебе — Запад? Не забудем, что существовал еще и досмотрщик Испании. Жак де Моле делегировал полномочия, но не отказывался ни от своих полномочий, ни от своей власти, которую, впрочем, делил с капитулом. У нас будет возможность в этом убедиться, рассматривая его стиль руководства.


6

1300

ОСТРОВОК РУАД


Итак, Жак де Моле вернулся на Кипр в 1296 г.; что он делал в 1297-1298 годах? Это неизвестно, но можно предположить, что он посвятил это время защите своего ордена от короля Кипра, который пытался урезать привилегии ордена Храма (равно как и ордена Госпиталя), вернуть себе права и отказаться от уступок, когда-то сделанных его предшественниками. Это было продолжением ссоры, которой предстояло лишь усугубляться и к которой я вернусь в следующей главе, ссоры, которую папа Бонифаций VIII, а именно в 1298 г., старался приглушить, не имея возможности прекратить292. Только для 1299 г. документация, еще небогатая, позволяет утверждать, что к тому времени — и на четыре года — Жак де Моле и его орден полностью втянулись, вместе с другими христианскими силами Кипра и Армении, в операции по отвоеванию Святой земли в связи с наступлением Газана, монгольского хана Персии; двухлетнюю оккупацию островка Руад близ Тортосы на сирийском побережье надо рассматривать под этим углом, я бы даже добавил — только под этим углом.


Интервенция в Армению в 1299 году?


Все началось, если верить Хетуму из Корикоса, с наступления мамелюков на армянское царство Киликию, повлекшего за собой, несомненно по просьбе царя Хету-ма II, монгольское вмешательство; исходя из этой ситуации, христиане Кипра и претворили в жизнь — в форме конкретных действий, но не без затруднений, — стратегию союза с монголами.

Хетум-историк связывает нападение мамелюков с ослаблением Армянского царства в результате раздоров внутри царствующего рода. Надо привести некоторые подробности о переменах взглядов царя Хетума II и о последствиях этого293. В 1296 г., во второй раз отрекшись от власти, снова в пользу своего брата Тороса, царь решил ехать в Константинополь, чтобы повидаться со своей сестрой Ритой, супругой сына императора Андроника II; любопытно, что Торос его сопровождал. В византийской столице они провели месяцев шесть, из чего мы можем заключить, что в Армению они вернулись в середине 1297 года. В их отсутствие их брат Смбат, воспользовавшись тем, что армянская знать и духовенство были встревожены и недовольны этим бездействием правителей, узурпировал власть; когда они вернулись, он велел их арестовать. Смбат царствовал почти год, то есть 1297 год и начало 1298 года. Четвертый брат, Константин, недовольный судьбой, которую Смбат уготовал Хетуму и Торосу, восстал против первого, чтобы освободить их. Тогда-то Смбат и приказал казнить Тороса и ослепить Хетума. Однако Константину удалось освободить прежнего царя и вылечить его, так что Хетум вновь обрел зрение и даровал Константину нечто вроде властных полномочий. Оба брата вместе со знатью и церковью Армении приняли решение, что следующим царем будет Левой (Левой III), малолетний сын покойного Тороса; пока он не станет совершеннолетним, временно управлять царством будет Константин. Сторонники Смбата были схвачены и казнены, сам Смбат посажен в заточение. Это было в конце 1298 или в начале 1299 года.

Тем временем, опять-таки если следовать Хетуму, «сарацины, которые не дремали», воспользовались этими раздорами и ослаблением царства, чтобы напасть на него: «Враги христианской веры заняли третью часть всего Армянского царства»; в частности, они захватили замки Сарвандикар и Рош-Гильом, последний бастион ордена Храма на материке и резиденцию руководства его провинции Армения. Это произошло в 1298 или 1299 году294. Константин сделал все, что мог, для обороны страны, но Хетум, вновь обретший зрение (но, похоже, не прозорливость!), «не был доволен правлением своего брата». И вот наш францисканец — в послушании брат Иоанн — с верными людьми велит ночью арестовать Константина. Он силой снова берет власть в столице Сисе, а потом добивается от обоих братьев, Смбата и Константина, нового признания себя повелителем и царем. Он отсылает их обоих, вместе, на галере в Константинополь, под охрану греческого императора. Чтобы они «больше не вернулись к себе на родину!»295

К счастью для армян, мамелюки не смогли в полной мере воспользоваться этими трагикомическими эпизодами, потому что неразбериха началась и у них: в 1298 г. был убит султан Ладжин, в результате чего во власть вернулся аль-Малик ан-Насир Мухаммед (Калаун II), который уже был султаном в 1293-1294 годах. Так что наступление мамелюков в Армении должно было прерваться на несколько месяцев; но едва ситуация в Каире стабилизировалась, военные операции возобновились.

Лето 1299 года. Теперь Хетум II обращается к Газану, хану Персии, который, хоть и обратился в ислам, все еще рассматривает мамелюков как своих главных врагов. Последний в октябре покидает свою столицу Тебриз и направляется в область Евфратезия (в верховья Евфрата); в декабре он захватывает Алеппо. Вскорости с ним соединяется царь Хетум, в состав чьего войска как будто входят госпитальеры и тамплиеры Армянского царства296, которые примут участие в дальнейшем походе. 24 декабря 1299 г. хан и его союзники одерживают блестящую победу над мамелюкской армией во втором сражении при Хомсе297. Монголы преследуют войска противника, бегущие на юг, но останавливаются на уровне Газы. 30 декабря Газан захватывает Дамаск, но цитадель продолжает держаться. Был ли занят Иерусалим? Предание утверждает, что Хетум отслужил обедню на день Богоявления (6 января) в храме Гроба Господня. В первые месяцы 1300 г. казалось, что монголы вот-вот завоюют всю Сирию.

К какому моменту 1298 или 1299 г. можно отнести присутствие в Армении Оттона де Грансона и магистров орденов Храма и Госпиталя (или, скорее, великого командора последнего), о чем говорит Хетум из Корикоса? Дважды в первые недели своего похода Газан вступал в контакт с кипрскими латинянами, прося их о помощи. Первое письмо, датированное 21 октября 1299 г., пришло на Кипр 3 ноября, привезенное гонцом хана; второе послание датируется концом ноября. Эти письма адресованы королю Кипра и магистрам орденов Храма, Госпиталя и Немецкого (Тевтонского)298. Согласно Ама-ди, христиане не дали хода этому делу из-за несогласия между военными орденами; и действительно, христиане в этом походе не участвовали, кроме армян и местных тамплиеров и госпитальеров.

Большинство историков разделяет эту точку зрения и поэтому обвиняет ордены в том, что из-за их традиционного соперничества была упущена возможность для Газана вернуть Святую землю299. Присмотримся к ситуации внимательней. В самом деле, как согласовать эти письма и призывы Газана с данными текста Хетума из Корикоса, если их отнести, как я показал в предыдущей главе, к 1298 или 1299 году? Сам историк Хетум, вернувшись в Армению в 1298 г., присутствовал в сражении при

Хомсе и при разных эпизодах, последовавших за этим боем300. Конечно, историк скуп на детали относительно присутствия глав орденов в Армении, но он также ничего не говорит о тогдашних действиях царя Хетума II; может быть, он не хочет возвеличивать поступки царя, которого ненавидит? Западные источники молчат: Тир-ский Тамплиер не упоминает о присутствии глав орденов в Армении, но он ничего не говорит и об обращениях Газана, и это не он ссылается на предполагаемую склоку между тамплиерами и госпитальерами, а Амади, текст которого составлен намного позже и в основном списан с текста Тирского Тамплиера.

На самом деле, я думаю, присутствие Грансона, Моле и великого командора ордена Госпиталя в Армении не было связано с монгольским наступлением; в любом случае просто по хронологическим причинам оно не могло быть ответом на призывы Газана, поступившие позже. Эти высокопоставленные лица действительно прибыли в Армению, но чуть раньше монгольского наступления, во время нападений мамелюков. Не забудем, что как раз в 1298 или 1299 г. в руки мусульман попал замок Рош-Гильом. Оттон де Грансон, Жак де Моле и прочие могли совершить поездку затем, чтобы нанести ответный удар вторгшимся мамелюкам, а не чтобы помочь монголам, которых пока не ожидалось.

Обращение Газана опоздало, потому что он сам уже был в пути, когда его писал, и можно полагать — конечно, не исключая разногласий между христианами, даже если ни один тогдашний источник, вроде Тирского Тамплиера, не дает оснований для подобного утверждения, — что кипрские христиане были не в состоянии ответить столь быстро. Ведь то, что произошло в первые месяцы 1300 г., показывает: военные ордены и киприотов нельзя обвинить ни в злой воле, ни в проволочках, и, возможно, лишь неготовность помешала им быстро откликнуться на запоздалые призывы Газана. Надо поставить под вопрос и мотивы персидского хана: зачем он дожидался ноября, чтобы попросить помощи у христиан, когда сам уже не меньше месяца был в походе?

Оба письма Газана за конец 1299 г. не остались безответными. Кипрские сеньоры действительно оставили остров, чтобы присоединиться к хану: может быть, в конце 1299 г., более вероятно — в январе 1300 года. Ги д'Ибелен, граф Яффский, и Жан де Жибле, оба — рыцари из королевства, высадились со своими вассалами и друзьями на сирийском побережье и заняли замок Нефин. Они собирались добраться до Армении, чтобы примкнуть к Газану. Через несколько дней они узнали, что тот закончил свой поход и вернулся к себе в столицу, Тебриз. Эта инициатива обоих рыцарей была, конечно, незначительным эпизодом, тем не менее она отражает настроение христиан301.

Дело было лишь отложено до другого раза, даже если благоприятные условия конца 1299 г. подвернутся не тотчас. В течение 1300 г. произойдет попытка предпринять лучше подготовленную совместную акцию монголов, армян и кипрских сил. И Жак де Моле целиком в нее включится.


Стратегия союза с монголами в действии


Идея совместной акции монголов Персии и латинян была не новой, а ее цели — довольно просты: при разделе стран, завоеванных у мамелюков, между монголами и христианами последние получили бы территории бывших латинских государств Востока (с Иерусалимом). Об этом напоминает в письме, посланном с Кипра 24 марта 1300 г., Тома Гра: «И означенный Казан послал гонцов к королю Иерусалима и Кипра, и к общинам, и к орденам, дабы они повидались с ним в Дамаске или в Иерусалиме, и обещал отдать им всю землю, каковую христиане некогда имели при Готфриде Бульонском». Автор имеет в виду наступление Газана осенью 1299 года. Вера в это обещание и породила слух, вызвавший энтузиазм на Западе в начале 1300 г.: якобы Иерусалим снова в руках христиан. Говорили даже, что царь Армении Хетум отслужил обедню в день Богоявления в храме Гроба Господня302.

Наступление и победы Газана тоже породили на Кипре много надежд, судя по письму одного францисканца из Никосии, датированному 14 февраля 1300 года. Он тоже писал, что Хетум молился в храме Гроба Господня, и предвещал, что «наш Министр и многие наши братья [францисканской провинции] готовятся достичь Сирии, равно как рыцари, и пехотинцы, и все прочие монахи»303. Но весть об уходе Газана в тот же месяц заставила отложить эти благие намерения до лучших времен. Вернемся к проблеме слабого места у монголов: надолго мобилизовать большую армию всадников было трудно, и не потому, что не удавалось удержать людей, а потому, что не удавалось прокормить лошадей. Прекратив преследование мамелюкской армии после своей победы при Хомсе, Газан не смог полностью уничтожить армию каирского султана. Тирский Тамплиер считает его погоню «вялой» и объясняет, почему она была такой: «Он принялся преследовать разбитых, не весьма о том стараясь, ибо его животные были утомлены от великого перехода, каковой они проделали, и от битвы, и от нехватки корма»304.

Вернувшись в Тебриз, Газан оставил Сирию под управлением эмира Мулая, которого Тирский Тамплиер называет Мо1ау, отчего его можно перепутать с нашим великим магистром; не здесь ли истоки легенды о том, что Жак де Моле вошел в Иерусалим — легенды, к которой я вернусь в конце книги?305

Газан, однако, обещал, что вернется в ближайшем ноябре, чтобы на сей раз напасть на Египет306. Тем временем, в течение 1300 года, хан предпринимал все новые дипломатические инициативы, адресуясь к Кипру и Западу.

Тирский Тамплиер отмечает прибытие в Никосию, вероятно, весной 1300 г., посланников, главу которых Амади называет «миссер Киаль» или «Киоль». Речь идет об Изоле Пизанце, итальянском купце-авантюристе (из пизанского рода Бофети), который пользовался выгодной ситуацией при дворе Газана и был ценным посредником в отношениях монгольского хана с Западом и, в частности, с папой307. По договоренности с киприотами к папе было направлено общее посольство: в письме-донесении, отправленном 2 июля из Барселоны, Ромеу де Маримундо, советник арагонского короля, сообщает своему повелителю, что «послы от татар, от царя Армении, от короля Кипра, от магистра Храма и от прочей заморской знати должны нанести визит верховному понтифику; они уже в Апулии и со дня на день ожидаются в курии»308. Посланник монголов называл себя Викариус и, вероятно, тоже был итальянцем.

Несомненно с тем, что продемонстрировать как христианам, так и мамелюкам единство монголов, заморских франков и Западной Европы, 20 июля начался рейд христианского флота в направлении Египта и Сирии. Собравшись на совет в Фамагусте, король Генрих II Кипрский, Жак де Моле и великий командор ордена Госпиталя в самом деле решили бросить на Египет флот из шестнадцати галер, шести саетт и еще нескольких панфил (маленьких и скоростных гребных судов). Ни хроника Тирского Тамплиера, ни хроника Амади, более точная, не сообщают, чтобы на борту одного из судов находились король и магистр ордена Храма: «Король Кипра, сир Тира — его брат, магистр Храма, командор Госпиталя и миссер Киаль, посол Кассана, поехали тогда в Фамагусту, где держали совет, решая, следует им переправляться или нет». Они решили переправиться, но ничто не позволяет утверждать, что они были в походе, кроме ханского посла: в самом деле, на кораблях подняли знамя ильхана, потому что он был на борту309. Флотилия двинулась к дельте Нила, атаковала Розетту, потом разграбила Александрию и повернула на север, в направлении Акры, а потом Тортосы; налет госпитальеров на Мараклею не удался. Затем флот вернулся на Кипр310. В военном отношении результат был очень скромным, в отношении добычи — не столь малым и не был бесполезен в пропагандистском отношении («что-то делается»). Главное достоинство этой экспедиции состояло в том, что она продемонстрировала единство кипрских франков и закрепила в форме конкретного деяния союз с монголами. Мобилизовавшись, франки сумеют быстро ответить новому посланнику Газана, который прибыл на Кипр сообщить о решении монгольского хана выступить в поход в ноябре 1300 года:


В оном [1300] году приехал на Кипр посланный Газаном, царем татарским, и рек, что Газан должен выступить оной зимой и желает, дабы король и все франки направились дожидаться его в Армению, где царь и его народ сделают для них приготовления311.


Газан покинул Тебриз 30 сентября. Он вошел в контакт с Хетумом II и на сей раз мог рассчитывать на последующую мобилизацию кипрских франков312.

В самом деле, в ноябре Амори Тирский — брат короля, магистр ордена Госпиталя Гильом де Вилларе, как раз приехавший с Запада, и Жак де Моле направили своих рыцарей на остров Тортосу, или Руад, километрах в трех от сирийского берега. Амори привел туда триста рыцарей, а «Храм и Госпиталь имели их столько же или больше»313.

Каталонский граф Бернарт Гильем д'Энтеса, высадившийся в Фамагусте в конце 1300 г., написал королю Арагона, вероятно, в марте 1301 г., рассказав о том, что происходило на островке зимой:


Газан, находясь в своей земле, послал несколько гонцов на Кипр, к прославленному королю Кипра, магистрам Госпиталя и Храма, дабы им сообщить, что пойдет в землю неверных, сынов Исмаила, каковую обычно именуют Хем (Сирия), в ближайшем ноябре. И он просил, чтобы христиане готовились прийти к нему со всей их армией [...]. Услышав это, христиане [...] подготовились и направились на остров Тортоса, расположенный менее чем в двух милях от берега. Были то достойный муж — сеньор Тирский, брат прославленного короля Кипрского, пришедший с большим количеством воинов, наш магистр госпитальеров со всеми, кто сопровождал его в поездке и кто совершил много прекрасных и достойных дел, и с ним его люди с Кипра, и магистр тамплиеров со всем своим монастырем и многими иными людьми. С этого острова они переправились на материк, сталкиваясь с великими опасностями и положениями, где оставались двадцать пять дней или более; тем самым на острове и на материке пробыли они четыре месяца и более. И там они ежедневно ждали прихода Газана314.


Но Газан не пришел.

В январе 1301 г. в Северной Сирии появился лишь монгольский авангард под командованием полководца по имени Кутлуг-хан. Суровая зима не позволила привести более значительные силы кавалерии. В феврале, наконец, эмиссар Газана передал царю Хетуму, что хан отказывается продолжать свой поход и переносит нападение на мамелюкский Египет на более позднее время. Рядом с Хетумом находились Ги д'Ибелен и Жан де Жибле. Я уже писал, что эти кипрские сеньоры впервые высадились в Сирии в начале 1300 г.; если только они не оставались при царе Хетуме целый год, что маловероятно, они, должно быть, вернулись с Амори Тирским в ноябре и были посланы, с учетом их опыта, к армянскому царю, чтобы вернее получать сведения о передвижениях монгольских войск315.

Таким образом, надо понимать, что христианские силы под командованием Амори Тирского и великих магистров орденов рассчитывали на следующее: высадившись в декабре 1300 г. в Тортосе, они смогут соединиться с Газа-ном под Алеппо, через который почти неизбежно должны были пройти монголы, идущие в Сирию из Месопотамии. Они оставались на материке двадцать пять дней; они грабили города и деревни, нападали на мирное население и брали многочисленных пленных, которых перепродавали на кипрских рынках в качестве рабов. Потом, как пишет Тирский Тамплиер, «когда они узрели, что татары слишком запаздывают с приходом, а сарацины собрали много народу, дабы отправиться за ними в погоню, они вернулись на означенный остров Тортосу»316. Они стали ждать на островке, полагая, что дело в обычной задержке. Но в феврале 1301 г. царь Хетум получил сообщение, что Газан не придет. Уведомленные в свою очередь, франки Руада собрали совет и решили эвакуировать основные силы своих войск, расположенных там. Рыцари Амори Тирского и госпитальеры в конце марта или в начале апреля вернулись на Кипр. На месте остался контингент тамплиеров, переданный под ответственность маршала ордена Бартелеми де Кинси (Сhinsi или Quinsy).

Однако значит ли это, что оккупация и защита Руада становились исключительно задачей тамплиеров? По видимости — да, фактически — нет.

В самом деле, вернувшись в 1300 год, можно констатировать: высадка на Руаде в ноябре была завершением операции, готовившейся в течение этого года всеми христианскими силами, базирующимися на Кипре, в надежде наконец осуществить все планы, связанные с монгольским союзом. Указания на эту мобилизацию христиан, если не доказательства ее, содержатся в некотором количестве документов 1299-1300 годов.

С середины 1299 года госпитальеры Кипра просили Гильома де Вилларе, своего великого магистра, прибыть на остров, чтобы провести капитул; им несомненно казалось, что ситуация предоставляет достаточно богатые возможности, чтобы присутствие великого магистра на месте считать необходимым317. Не отставали и госпитальеры Запада, судя по письму одного брата из Нанта, датированному 4 мая 1300 г.: «Наш магистр приказал и повелел нам, дабы мы были готовы отправиться с ним в сию переправу в августе месяце, мы же приказали нашим подчиненным, каковые должны отправиться с нами». И он добавляет фразу, больше говорящую о состоянии духа «в тылу», чем многие привычные рассуждения историков о так называемом упадке крестоносного движения: «И знайте, сир, что весьма многие из нас были рады сему приказу»318.

Гильом де Вилларе решил приехать и высадился на Кипре в конце октября 1300 года. 5 ноября в Лимасоле он собрал генеральный капитул ордена, где было принято несколько новых статутов. Один из них особенно интересен, потому что ясно указывает: орден Госпиталя намечалось перебазировать обратно в Сирию.


Установлено, что, пока магистр и монастырь будут в королевстве Кипрском, генеральный капитул собираться будет в Лимезоне [Лимасоле]. Если же магистр и монастырь отправятся в Сирию, пусть магистр держит совет с монастырем либо с большей его частью относительно места, где должен будет собираться генеральный капитул319.


Можно пойти и дальше, сославшись на показание одного кипрского тамплиера, допрошенного в 1308 г. во время процесса. В самом деле, Жан де Сен-Жорж заявил, что был принят в орден на Троицу 1300 г. (т.е. 28 мая) In Suro in Domo dicti ordinis в присутствии Бар-телеми де Кинси, маршала ордена. Франческо Томмази идентифицирует In Suro как «в Тире». Издательница материалов процесса на Кипре в английском переводе Энн Гилмор-Брайсон отвергает эту идентификацию и предлагает населенный пункт в Бургундии под названием Сивре (Sivre, или Sivrey), предполагая, следовательно, что маршал ордена тогда находился во Франции. Пьер-Венсан Клавери, полагая, что в то время такое было совершенно невероятно, потому что полным ходом шли приготовления к совместной акции с монголами, принимает гипотезу, что дело было в Тире. Однако можно полагать: именно потому, что осенью-зимой 1300 г. готовилась крупная операция совместно с монголами, не исключено, что маршала могли отправить на Запад, чтобы он поторопил тамошние власти с набором новых бойцов.

В таком случае Бартелеми де Кинси 28 мая был в Бургундии, а ведь известно, что генеральный капитул всей провинции Франции собирался в Париже 29 июня (на день Петра и Павла). Известно, что в связи с этим на Восток отправлялись сотни бойцов. Таким образом, маршал вполне успевал вернуться на Кипр к концу лета320.


Вот другой документ, несомненно менее однозначный, но, как я считаю, показательный. 25 февраля 1300 г. командор ордена Храма (командор земли, или великий командор, или просто командор Фамагусты?) зафрахтовал (нанял) генуэзский неф, укомплектованный экипажем из 55 человек, за 3000 сарацинских безантов. Наняв его на период с марта по середину июля, тамплиеры получали возможность «покидать порт Фамагусту и направляться в порты Сирии, в места, указанные ниже, сиречь в Тортосу, Триполи, Тир и Акру. В сих местах тебе будет позволено, тебе и означенному дому, через посредство шлюпок погружать на неф и выгружать с оного коней и любой груз, находящийся на нефе, по твоей воле либо воле оного дома прибывая в означенные места и отбывая из них».

Обычная торговая операция? Не думаю, потому что, с одной стороны, в тексте об этом нет ни слова, с другой — в ситуации 1300 года, если учесть недвусмысленную позицию великого магистра в отношении торговли с неверными (позицию, которая активно проявится через несколько лет в проекте крестового похода, который будет передан Клименту V), это представляется невозможным. Может быть, судно намеревались использовать для проведения рейдов на побережья? Ведь предполагалось выгружать коней! Если так, это бы означало, что уже в конце февраля, когда стало известно об уходе Газана, в расчете на его возвращение в ноябре готовили экспедицию, которая в конечном счете состоится в июле 1300 года321. Кстати, 19 апреля магистр провинции Арагон-Каталония Беренгер де Кардона писал из Сарагосы Педро де Сан-Хусто, командору Корбинса:


Мы получили письма от сеньора заморского магистра [Жака де Моле], требующие от нас переправиться в сем году на Землю [на Кипр], поелику татары завоевали Землю и нужно помочь монастырю Храма [...]. Желая полностью выполнить свой долг, мы просим Вас любезно сообщить о вашей доброй воле и собрать все деньги, какие у Вас есть322...


Упомянутые письма великого магистра должны были датироваться концом февраля или началом марта. Беренгер де Кардона действительно летом 1300 г. поехал на Кипр и провел несколько недель зимой 1300-1301 гг. на Руаде. Есть интересные, нотариально заверенные документы о фрахтовке каталонского нефа, которую он совершил в Фамагусте для возвращения в Барселону в обществе другого каталонского тамплиера, Беренгера Гвамира323.

Наконец, 27 апреля 1300 г. Руджеро ди Лориа, талантливый адмирал флота Хайме II Арагонского, ставший после того, как последний подписал мир с Карлом II Анжуйским (направленный против короля Сицилии Федерико III, родного сына Хайме II!), адмиралом анжуйского флота Неаполя, пишет своему прежнему (и в малой степени нынешнему) патрону, сообщая об инициативах орденов Храма и Госпиталя, которые уже два года собирают в Неаполитанском королевстве и переправляют за море всё, что необходимо в связи с выступлением татар против сарацин в Святой земле324.

Таким образом, длительное нахождение тамплиеров на Руаде с апреля 1301 г. объясняется не капризом; это не было случайной авантюрой, лишенной будущего. Кипрские рыцари под началом Амори Тирского, королевского брата и коннетабля Иерусалимского королевства, и госпитальеры не покинули их. Начиная с ноября предыдущего года всё решалось и делалось сообща. То же было и в марте 1301 г.: одной группе, в данном случае — тамплиерам, поручили контролировать, удерживать для всех этот христианский плацдарм в ожидании близкого вторжения монголов и в надежде, что на сей раз оно все-таки произойдет. В любом случае островок был слишком маленьким и слишком бедным, чтобы держать там долгие месяцы слишком значительный гарнизон.


Тамплиеры на Руаде


Руад — одинокий островок близ сирийско-палестинского побережья. Бесплодный песчаный островок тянется на 700 м в длину и на 400 в ширину, его поверхность находится вровень с волнами (высота 15 м над уровнем моря). Две бухточки образуют укрытие для рыбацких судов. Руад, отобранный у тамплиеров в 1302 г., до нынешнего периода населяли рыбаки и торговцы; перед второй мировой войной он вмещал до 3500 жителей325.

Таким образом, Руад не имеет ничего общего с Родосом, и тамплиеры не пытались добиваться там независимости. Это было бы просто глупостью! Никто и не начинал создавать там Ordensstaat, «орденское государство», какими стали Родос для госпитальеров или Пруссия для тевтонцев326. Пусть нас не сбивает с толку папская булла от 13 ноября 1301 г., даровавшая весь остров целиком магистру и братьям Храма. Руад зависел от Тортосы, сеньориальную власть над которой во времена латинских государств тамплиеры делили с местным епископом. Так же дело обстояло и с Руадом, но буллой от 13 ноября папа даровал тамплиерам всю сеньориальную власть над островом, он уступил им долю епископа в компенсацию затрат, понесенных на создание и защиту этой базы327. Здесь нет ничего общего с уступкой завоеванной территории (чем была уступка Родоса госпитальерам). Учитывая тогдашнюю ситуацию (1301 года) на острове и обстановку в том году, папа принял это решение с целью укрепить позиции христиан в лице ордена Храма на территории, которую он после 1291 г. по-прежнему считал христианской. Это продолжение ситуации, существовавшей де-юре в XII и XIII веках. И, естественно, в этой булле ничто не подтверждает идеи, что тамплиеры якобы имели намерение сделать себе из Руада новую штаб-квартиру! Так же как в актах и письменных документах Жака де Моле того же периода.

Руад представлял интерес лишь как плацдарм с расчетом на массовую высадку на сирийско-палестинском берегу, намеченную на осень 1301 г., когда в Сирию вернется Газан; тем временем островок служил исходной базой для беспокоящих рейдов на тот же берег, которые тамплиеры производили в течение 1301 года. Жак де Моле старался информировать европейских суверенов о действиях своего ордена. 8 апреля 1301 г. он сообщил Эдуарду I о неприятностях, которые имел и все еще имеет Газан во внутренней политике из-за мятежа своего кузена, прозванного Порте-Ферри[7]*. Но он также узнал, что хан имеет намерение ближайшей осенью вторгнуться в Египет: «И наш монастырь, со всеми нашими галерами и таридами [лакуна] и переправился на остров Тортосу, дабы ждать армию Газана и его татар...» Тем временем монастырь наносит ущерб сарацинам328.

Через несколько месяцев Жак де Моле пишет королю Арагона, чтобы уведомить его, «что царь Армении отправил гонцов к королю Кипра, дабы передать ему [...], что Газан уже вот-вот придет на земли султана со множеством татар. И мы, узнав это, ныне имеем намерение идти на остров Тортосу, где весь нынешний год пребывает наш монастырь с конями и оружием, нанеся много урона казалям побережья и пленив много сарацин. Мы имеем намерение направиться туда и обосноваться, дабы ждать татар»329.

Но Жак де Моле не поехал на Руад. Потому что Газан снова не появился и большое наступление монголов было отложено. Правда, в течение 1301 г., в июле, а потом еще раз в ноябре, Газан пытался договориться с мамлюкским султаном, но безуспешно330. Его неудачи либо полууспехи в сочетании с нарастающими трудностями, на которые он натыкался в своих походах, побудили его вести себя менее воинственно по отношению к мамелюкам. Это не имело конкретных последствий, но чувствовалось, что зарождается мусульманская солидарность; христианам от этого ничего хорошего ждать не приходилось.

Поэтому и на Руаде с ноября 1301 г. по март 1302 г. не происходило ничего особенного. Тамплиерский гарнизон старался укреплять остров и продолжал рейды и набеги. Без иных достижений, кроме захвата пленных, которых можно было использовать как разменную монету для освобождения христианских узников, или другого результата, который было легко предвидеть, — они начинали всерьез раздражать каирских мамелюков.

Однако тамплиеры проведут на Руаде еще весну и лето 1302 года. Стратегия союза с монголами еще не умерла. Газан отправил на Запад посольство, проведшее там часть 1302 года и начало 1303 года. Послания были переданы королям Франции и Англии (мы располагаем ответом последнего, датированным 12 марта331) и папе Бонифацию VIII. Последнему он заявлял 12 апреля 1302 г., что не отказался от идеи похода в Сирию, но - сможет осуществить его только в следующем году; он I твердо рассчитывает на помощь христиан332. Его послы побывали при дворе Карла II в Неаполе и у папы в Риме, а в Персию вернулись в апреле 1303 года333.

Для тамплиеров Руада возникла дилемма: ждать ли? Ведь мамелюки, установив в Сирии свою власть, воспользовались отсрочкой, которую им дал Газан, чтобы напасть на островок. Длительной осады не было. В июле 1302 г. сирийские вооруженные силы атаковали Киликию и только потом остановили свой выбор на Руаде. Господство в море, о котором повсюду говорили христиане, не означало, что ни одно мамелюкское судно не могло пройти! Мамелюкам иногда предоставлялись удобные возможности. Так что в сентябре 1302 г. мамелюкский флот из шестнадцати кораблей вышел из Египта и достиг Триполи, где принял на борт солдат; потом он атаковал Руад, попытавшись высадить десант в двух точках острова (вероятно, в обеих бухтах). Тамплиерами Руа-да командовал маршал ордена, Бартелеми де Кинси334. Там было 120 рыцарей, 500 лучников и 400 мужчин и женщин, помогающих гарнизону335. Согласно Амади, тамплиеры отбили первую атаку мусульман и отбросили их в море и на корабли336. Тирский Тамплиер высказывается менее определенно, позволяя понять, что мусульмане, хотя и были отброшены, зацепились за остров; используя численное превосходство, они стали успешно теснить защитников и вынудили их запереться в центре острова, который те успели укрепить (Флорио Бустрон говорит о госса [цитадели на горе (итал.)}); на сей раз мусульмане получили свободу действий и прочно закрепились на острове337. Они осадили маленькую цитадель и предложили защитникам сдаться, обещая отвезти их на христианскую землю на их выбор. Каталонский тамплиер Гуго д'Эмпуриас, который уже провел долгие годы в тюрьмах Каира, повел переговоры, которые закончились сдачей. Естественно, мамелюки не сдержали слова и казнили всех лучников и сирийских христиан; рыцарей ордена Храма отвезли в плен в Каир, тогда как маршал ордена погиб в бою. Эта сдача состоялась 26 сентября. Флот, снаряженный на выручку королем Кипра и орденами Храма и Госпиталя во главе с их великими магистрами, готовился поднять якорь, когда до него дошла весть о падении Руада. Он остался в порту338.

Об этом поражении, которое потерпели одни тамплиеры, потому что на Руаде остались только они, Тирский Тамплиер и хронисты — его продолжатели, Амади и Флорио Бустрон, пишут в нейтральном тоне. На Западе это событие получило слабый резонанс, его упомянул один лишь Иоанн Сен-Викторский339. Эта история упоминается в одном документе процесса тамплиеров. Имеется в виду записка, написанная по-французски и переданная одним братом ордена Храма судьям, которая сообщает, что во время последнего капитула ордена, который в Париже на Сретение 1307 г. провел Гуго де Перо, брат Рено де ла Фоли выступил с тяжким обвинением по адресу Жерара де Вилье и еще одного брата, из-за которых «был утрачен остров Тортоса, и через него убиты были братья и захвачены и прочее, и, желая то доказать должным образом, сказал, что оный брат Жирар уехал днем раньше, и взял с собой друзей, и из-за нехватки добрых рыцарей, каковых он увел, было понесено поражение»340.

Этот Жерар де Вилье был не кем иным, как магистром провинции Франция341. Сказанное о нем явно невозможно проверить; Тирский Тамплиер не делает никаких намеков на измену или по меньшей мере дезертирство. Дезертирство, которое произошло «днем раньше» (раньше чего?), выглядит неправдоподобным. Островок был занят осаждающими и окружен их флотом, и непонятно, как Жерар де Вилье и его спутники могли бы прорваться. Магистр Франции, возможно, побывал на Кипре и Руаде в течение 1301 или 1302 года, как многие тамплиеры из Западной Европы в то время, но нет оснований полагать, что он находился там как раз во время последней атаки мамелюков; может быть, здесь источник заблуждения или путаницы у брата Рено де ла Фоли. Другой вариант: Вилье был отправлен на Кипр, чтобы поднять тревогу, когда это еще можно было успеть. В конце концов, изменник не мог не понести дисциплинарного наказания, а ведь к Жерару де Вилье не применили никаких санкций — он был и остался магистром Франции342.

Поведение тамплиеров на Руаде вызвало критику: запершись в башне в центре островка, они оставили противнику выгодные позиции и ввязались в борьбу, исходом которой могла быть только сдача; их упрекали и за то, что они доверились обещаниям неприятеля343. Может быть, тамплиеры Руада, рассчитывая в ближайшее время на помощь с Кипра, надеялись, что смогут продержаться несколько дней, пока эта помощь не придет? Но отправку помощи вовремя не подготовили.

Поражение было ощутимым для ордена Храма, с одной стороны, потому что потери оказались тяжелыми, с другой — потому что в этом поражении снова можно было обвинить крупнейший из военных орденов. Но надо пойти дальше соображений такого рода. Поражение на Руаде следует поместить в контекст стратегии монгольского союза. Удерживать Руад имело смысл, пока предусматривалась совместная операция с Газаном. А ведь в сентябре 1302 г., хотя двух походов, намеченных прежде, так и не было, еще не теряли надежды на эту операцию. Газан на следующую весну готовил новый поход, который, кстати, состоялся. Потеря Руада не помешала христианам продолжать рейды на сирийское побережье, даже в самом начале 1303 г., когда они разорили Дамур к югу от Бейрута344; но она лишила их плацдарма, который позволил бы им присоединиться к монгольским войскам в 1303 году.

Это бы несомненно ничего не дало, поскольку третье монгольское наступление на мамелюков Сирии провалилось. Полководцы Газана Мулай и Кутлуг-хан были разбиты при Хомсе 30 марта и при Шахабе [Мардж-ас-Суффаре], к югу от Дамаска, 21 апреля; оба полководца едва не заплатили жизнями за это поражение345. Больше монголы не предпримут попыток напасть на Сирию. Газан 10 мая 1304 г. умер. Его преемники еще направят в 1307 г. в Европу посольство, суля сильную мобилизацию монголов, но это благое обещание никогда не воплотится в жизнь346.

Тем кончилась стратегия союза с монголами, одним из инициаторов которой пятьдесят лет назад стал Людовик Святой.

Смысл эпизода с Руадом нужно оценивать правильно. Оккупация этого островка входила в состав масштабного замысла — впервые придать этой стратегии конкретное содержание и реальность. Жак де Моле в рамках ордена Храма все эти годы работал на эту политику. Занятие Руада, как я говорил, произошло по общей инициативе христианских сил Кипра, оказавшихся способными объединиться при всех разногласиях, которые есть тенденция преувеличивать.

Стратегия союза с монголами потерпела неудачу. этом виноваты не только христиане Кипра, Храм, Госпиталь; конечно, можно сослаться на отсутствие флота как раз тогда, когда он был бы нужен, притом что христиане имели господство на море. Но слишком часто забывают, что это морское господство обеспечивали флоты итальянских республик; по сравнению с ними флоты, которые могли мобилизовать король Кипра и военные ордены, выглядели смехотворными. А ведь итальянские республики едва ли собирались ввязываться в войну с мамелюкским Египтом, страной пряностей! Но столь же велика и ответственность монголов за эту неудачу — их промедления, их колебания обошлись дорого. Наконец, нельзя забывать о трудно преодолимых материальных проблемах, с которыми столкнулось предприятие подобного размаха: трудностях в передаче сведений, коммуникации, доставке провизии — всех препятствиях, усложнявших в то время проведение совместных операций.

В течение этих четырех лет Жак де Моле вел себя как ответственный руководитель одной из четырех сил, осуществлявших эту стратегию (орден Храма, орден Госпиталя, королевство Кипр и Армянское царство). Впрочем, скорее как политический руководитель, чем как военный: операциями он руководил с Кипра. На местах он появлялся редко — возможно, он был в Армении в 1298 или 1299 г., бесспорно побывал на Руаде в ноябре 1300 г., но точно не участвовал в морских операциях июля-августа 1300 г. в Александрии, Акре, Тортосе; если бы монгольское наступление, намеченное на ноябрь 1301 г., состоялось, он бы возглавил в боях свои войска.

В его отсутствие на месте командовал маршал ордена. Наконец, может быть, он собирался отплыть с флотом, который должен был оказать помощь тамплиерам, осажденным на Руаде в сентябре 1302 года? На Кипре, чаще всего в Лимасоле, резиденции ордена, он заботился о мобилизации тамплиеров Запада, о поступлении ресурсов, коней, провизии, как свидетельствует его переписка того времени.

Равно как он не имел намерения помещать резиденцию своего ордена в Пеньисколе, в королевстве Валенсия, Жак де Моле не хотел и Руад делать тамплиер-ским Родосом. Орден Храма предполагал оставаться на Кипре — в последнем латинском государстве Востока. Таким образом, по кипрскому периоду и надо оценивать управление орденом Храма при Жаке де Моле и Жаком де Моле. Последствия и отрицательные стороны этого выбора следует рассмотреть потом, говоря о периоде, когда стратегия, основы которой закладывал Моле, проводиться уже не будет.


7

1303

НА КИПРЕ


С 1296 г. по осень 1306 г. Жак де Моле находился на Кипре. Не считая двух кратких вылазок в Армению и на Руад, он жил в Лимасоле, резиденции ордена, на юге острова; иногда он выезжал в Никосию, королевскую столицу, или в Фамагусту, крупный кипрский порт и также королевскую столицу, потому что король Кипра получил корону Иерусалимского королевства. Я уже говорил, что у Жака де Моле никогда не было намерения перенести резиденцию ордена на Запад. Он руководил орденом на Кипре и с Кипра; и первый вопрос, которым надо задаться, — отношения Жака де Моле с кипрской королевской властью.


Жак де Моле и Генрих II Кипрский


В первых главах книги я уже указывал, что вопрос о наследовании Антиохии и Триполи, а потом соперничество между королем Гуго III Кипрским и Карлом Анжуйским из-за обладания Иерусалимским королевством обострили отношения между орденом Храма и кипрской королевской властью настолько, что в 1279 г. король Гуго «велел снести дом Храма в Лимезоне (Лимасоле) и арестовал все их имущества на Кипре»347.

Хронист преувеличивает — целью короля были только замки Храма (Гастрия, Пафос), домов как таковых (административного центра командорства) не трогали348. Папа защищал орден, но королевская власть не дала себя запугать: в сообщении, не датированном, но исходящем, вероятно, от короля Иоанна I (1284-1285), последний жалуется Святому престолу на то, что в недавнем прошлом магистр ордена Храма плохо обращался с его отцом Гуго III349. Когда Гильом де Боже к 1285-1286 гг. перестал поддерживать анжуйские интересы и признал нового короля Кипра Генриха II королем Иерусалимским, отношения улучшились лишь внешне. Правда, Генрих II болел и в глазах части кипрской аристократии был слабым королем. Схожая ситуация существовала в то же время в Армении, где Хетум II, царь-францисканец, то и дело менял решения. Если учесть тесные связи между обеими монархиями и обеими аристократиями, эта ситуация оказалась благоприятной для всевозможных интриг, в контекст которых вписывается и попытка 1306 г. сместить короля Генриха II и посадить на его место его брата Амори.

Военные ордены не остались в стороне от этих раздоров. Прежде чем ослабеть, Генрих II был таким же королем, как и все. После 1291 г. ему было о чем беспокоиться: с одной стороны, массовый наплыв беженцев из Сирии и Палестины ставил серьезные проблемы с их приемом, с другой — военные ордены привезли на Кипр свои резиденции, свою центральную администрацию и свой воинственный и независимый дух. Потеряв все, чем они еще владели в Святой земле, тамплиеры и госпитальеры (тевтонцы и братья святого Фомы Акрского во вторую очередь) не желали лишиться доходов, которые извлекали из своих кипрских владений. А ведь Генрих II хотел сократить привилегии орденов и урезать их доходы; главное, он запретил им увеличивать патримоний в его королевстве и мешал приобретать, за счет дарений или покупок, новые владения. Генрих II действовал точно так же, как Хайме II в Арагоне или Филипп Красивый во Франции. Кстати, его политика затрагивала не только военные ордены, — эти меры в равной степени были направлены и против ордена цистерцианцев. К тому же король хотел обложить земельные владения духовенства, а значит, и военных орденов, королевским налогом.

Похоже, с возвращением Жака де Моле на Кипр, в 1296 или в 1297 г., конфликты из-за налогов и запрета на приобретение новых владений обострились, и обе стороны обратились к папе с просьбой о третейском суде. Естественно, в этом деле интересы Храма и Госпиталя были одинаковыми. Папство в прошлом уже вмешивалось в эти дела, пытаясь уладить разногласия между королями Кипра и орденом Храма: например, в 1284 г. Мартин IV просил Гуго III «прекратить наносить ущерб магистру и братьям рыцарства Храма [...]. Конфисковав их собственность, он помешал им пользоваться ресурсами их владений и свободно управлять ими...»350 Бонифаций VIII в 1295 г. подтвердил все привилегии военных орденов в том виде, в каком они существовали в Святой земле351. Он официально обратился к королю и магистру ордена Храма 19 марта 1298 г., ответив двумя письмами, не идентичными, но сходными, «по поводу примирения между тамплиерами и королем Кипра», на предыдущие послания, направленные обоими главными участниками конфликта352. Письмо Жака де Моле было передано папе Жоффруа де Гонневилем, братом ордена, который станет магистром Аквитании, а письмо короля — его посланником, рыцарем Бодуэном де Мари. Адресуясь к великому магистру, папа ограничился общими местами: он ссылался на интересы Святой земли и призывал к кротости, благочестию и терпению. Королю Кипра папа напомнил о больших потерях, понесенных орденом Храма на Востоке, и его больших потребностях; он подчеркнул, что орден — важная составная часть оборонительной системы Кипрского королевства. В том и другом послании он призывал великого магистра и короля примириться и объединиться. Благое пожелание: ведь споры шли из-за конкретных проблем, которых папа в своих письмах не затронул.

На самом деле Бонифаций VIII не желал втягиваться в это дело слишком глубоко: в принципе поддерживая орден Храма, он не хотел отталкивать и короля, лишая его средств управления. В таком духе он снова написал Генриху II 13 июня 1298 г., упоминая вопрос 1ез1а§шт — подушной подати в два безанта, введенной некоторое время тому назад и наложенной на всех жителей королевства, кроме тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев353. На самом деле король первое время наложил эту подать и на сервов военных орденов; потом, осознав, что это противоречит привилегиям орденов, он дал задний ход и послал к папе уполномоченного с извинениями354. В письме от 13 июня папа, учитывая большие нужды королевства, разрешил королю наложить этот налог на всех, включая военные ордены, хотя это и противоречило прежним установлениям церкви.

Конечно, все ордены запротестовали. Поэтому в следующем году — и, возможно, это надо объяснять участием орденов Храма и Госпиталя в делах Армении в этом, 1299 году — обращения папы стали выглядеть благоприятней в отношении тамплиеров и госпитальеров. 10 июня 1299 г. папа потребовал от короля, чтобы между королем и епископами Кипра, с одной стороны, военными орденами — с другой соблюдалось ordinatio (особо торжественное соглашение), и, обращаясь на сей раз к провинциальным министрам нищенствующих монашеских орденов на Кипре, попросил их выступить посредниками «между королем и рыцарями Храма»355. Того же 10 июня Бонифаций VIII попросил Генриха II также позволить монашеским орденам в умеренных пределах приобретать не слишком значительные владения на Кипре, чтобы они могли продолжать свою миссию борьбы с сарацинами и лжехристианами (теми, которые торгуют с неверными)356; наконец, Бонифаций VIII велел королю перестать взимать testagium с орденов, тем самым отказавшись от собственного решения 1298 года357.

Таким образом, поводов для разногласий между королевской властью и военными орденами в Кипрском королевстве хватало. Из-за превратностей хранения материалов в архивах буллы и папские письма часто известны только по экземпляру, полученному одним из их многочисленных адресатов, но нельзя забывать: то, что касалось Храма, касалось и Госпиталя, и наоборот. Например, король Кипра запретил снаряжать суда без его дозволения; можно ли считать, что это коснулось лишь ордена Госпиталя, коль скоро сохранился единственный экземпляр королевского письма, адресованный госпитальерам?358

Нужно запомнить этот факт, чтобы понять отношение обоих орденов к проблеме, возникшей в результате восстания Амори Тирского против брата в 1306 году. Избитые мысли живучи! Историографическая традиция, изображающая в латинских государствах Востока госпитальеров роялистами, а тамплиеров — близкими к баронам, традиция, которую в последние годы во многом ставят под сомнение, в отношении к ситуации на Кипре в 1306 г. вновь обнаруживает себя: тамплиеры, подстрекатели смут, поддерживают мятежника, тогда как госпитальеры сохраняют верность легитимному суверену. Флорио Бустрон, писавший свою хронику в XVI в., заходит и дальше: «Инициатором этого начинания был магистр Храма, брат Жак де Моле, и Пьер де Эрлан, епископ Лимасольский»359. Получается, Амори был объектом манипуляций! Что не мешает тому же Флорио Бу-строну на следующей странице описывать, как Жак де Моле по договоренности с магистром ордена Госпиталя выступает посредником, хлопоча о компромиссе между королем и его братом360.

Реальность была ощутимо иной. Как всегда в истории, надо учитывать хронологию и последовательность фактов. Открытый политический кризис в отношениях между королем Генрихом II и его братом Амори продлился четыре года (1306-1310); а ведь за этот короткий период тамплиеры были арестованы и осуждены, как на Кипре, так и в Западной Европе, а госпитальеры завоевали Родос.

В 1306 г. инициатива восстания принадлежала Амори Тирскому, а не тамплиерам. Генрих II, как я говорил, был болен, и из-за его слабостей его способность выполнять свою королевскую миссию оспаривалась. К нему относились как к Rex Inutilus, бесполезному королю. Его брат Амори мог рассчитывать на немалую часть местной знати и на свои армянские связи: он был женат на Изабелле, или Забел, сестре Хетума II, Тороса, Смбата и прочих. Представление, что эти две монархии были бы защищены лучше, если бы ими правили способные государи, а не бесполезный король и не непостоянный брат-францисканец, было широко распространено в то время, и его активно отстаивал армянский историк Хетум из Корикоса361. В хронике Тирского Тамплиера ясно сказано: конфликт между королем и его братом столкнул между собой две группировки кипрской знати362. На совете, состоявшемся 26 апреля 1306 г., Генриха II не сместили (он сохранил титул короля), но удалили от власти, а реальную власть препоручили его брату Амори вместе с титулом «правителя и куратора королевства». По этому случаю применили процедуру, разработанную в 1245 г. папой Иннокентием IV в документе, который станет декреталией «Grandi», относящейся к несостоятельному королю, Rex Inutilus 363.

Оба магистра, Жак де Моле и Фульк де Вилларе, присутствовали и не вмешались в ход событий. Зато в последующие месяцы они приняли участие в переговорах, закончившихся провозглашением декларации от 16 мая, которая завершала начатую процедуру, и приложили свои печати, вместе с печатями церковных и светских сановников, к официальному акту, назначавшему Амори правителем наряду с Генрихом II364.

Фульк де Вилларе после этого отправился на Родос; он вернулся в ноябре, чтобы провести генеральный капитул своего ордена, а потом снова уехал на Запад, через несколько недель вслед за Жаком де Моле. Это значит, что в дальнейшем развитии событий на.Кипре оба великих магистра уже не принимали прямого участия. Какие бы чувства они ни испытывали к Генриху II и как бы ни различались их подходы к кипрскому вопросу, они вместе разыграли карту примирения. Можно, конечно, полагать, что тамплиеры и Жак де Моле были более довольны компромиссом и приходом Амори к власти, чем госпитальеры. Может быть, но это госпитальеры приняли от Амори помощь в деле завоевания Родоса, когда он предоставил им две галеры365.

Амори, естественно, был честолюбив и хотел стать королем. Поэтому он продолжил интриговать и оказывать нажим на брата, быстро найдя поддержку у тамплиеров, открытая враждебность которых к Генриху II проявилась очень скоро, в начале 1307 года. Прежде чем оставить Кипр осенью 1306 г., чтобы уехать во Францию, Жак де Моле назначил маршала ордена, Эймона д'Уазеле, наместником на время своего отсутствия366. Эймон д'Уазеле выглядит решительным противником короля Генриха II и считается (вместе с Жаком де Доммарьеном, занимавшим должность магистра и командора острова) вдохновителем возникшего в январе 1308 г. заговора, целью которого было похищение короля, чтобы заставить его принять более благоприятный для Амори договор, чем договор от мая 1306 года367. Заговор провалился; ничего страшного — наш маршал-заговорщик примкнул к великому командору ордена Госпиталя, чтобы навязать Генриху II уступки, должным образом зафиксированные в письменной форме.

И маршал «не мог скрыть злобу и озлобленность, каковые он испытывал по отношению к королю, вот почему он сказал в присутствии баронов, находившихся в Королевском дворце, и нескольких прелатов: «Quod scripsi scripsi» (что написано, то написано); он показал поступками и словами, что очень доволен и что обиды и бесчестье, нанесенные королю, его радуют

Эта открытая враждебность не помешала Эймону д'Уазеле через несколько месяцев вступиться за своего кузена Рюпена де Монфора, обвиненного в поддержке... короля Генриха II369!

Был ли поступок Эймона, уроженца Графства, которого назначил маршалом, а потом наместником сам Жак де Моле, его собственной инициативой или был совершен по инициативе Моле и по приказу последнего? Это узнать трудно.

Во всяком случае, тамплиеры, оставшиеся на Кипре, от поддержки Амори ничего не выиграли. В мае 1308 г. Амори решил выполнить приказы папы, велевшие ему арестовать тамплиеров королевства. Эймон д'Уазеле горестно вознегодовал на «измену» Амори. Под его руководством тамплиеры тщетно пытались оказать сопротивление, но в конечном счете 1 июня 1308 г. были вынуждены сдаться370. Эймон д'Уазеле умрет в 1316 г. в тамплиерском замке Хирокития, ставшем для него тюрьмой. Его погубили неблагодарность правителя и интересы государства. Госпитальеры, которые в августе 1308 г. еще оказывали давление на Генриха II, чтобы он уступил свое место Амори, в конце того же года поменяли позицию, а в 1309 г. открыто встали на сторону короля. Настолько, что их заподозрили в организации убийства Амори в 1310 году371.


Орден Храма на Кипре во времена Жака де Моле


Отказавшись непосредственно управлять островом в 1192 г., орден Храма обосновался в королевстве, созданном в то время династией Лузиньянов. В первой половине XIII в. эта династия не скупилась на его поддержку и сделала ему множество даров. Однако исчезновение центральных архивов ордена Храма — которые, вероятно, находились на Кипре во время завоевания острова турками в 1566 г., — не позволяет выяснить подробности создания этого патримония372. Тем не менее его состав для конца тамплиерской эпохи довольно хорошо Ризвестен благодаря двум (почти одинаковым) спискам, которые включил в свою хронику Флорио Бустрон и которые относятся к 1307 и 1313 годам373. Хронист отличает церкви с их згапга (под чем надо понимать дом с капеллой, центр командорства) от крепостей и казалей (поместий, деревень). Итак, было четыре дома, или командорства, — Никосия, Лимасол, Хирокития и Фамагуста, к которым надо добавить Пафос, забытый Бустроном; три или четыре больших крепости — Гастрия, Хирокития, Ермасойя и, может быть, Колосси (но едва ли, потому что Колосси был командорством госпитальеров, которые здесь разводили и перерабатывали сахарный тростник).


Дом


Замки


Казали


Никосия


12


Гастрия

2

Фамагуста


6


Колосси (?)

1 + 14


Ермасойя

8

Лимасол


5

Хирокития

Хирокития

1

Пафос




Список 1313 г. упоминает, кроме того, три бальяжа, включающих разные казали, но это не меняет карты расселения. Добрая часть патримония ордена Храма концентрировалась на юге, вокруг Лимасола; здесь Храм владел двумя (или тремя) крепостями из трех или четырех. О доходах этих домов известно немногое. Их опись, сделанная в тот же день, когда арестовали тамплиеров, дает лишь неполное представление о том, чем владели последние. В Никосии нашли оружие (в частности, 970 арбалетов) и кольчуги (930), не считая оружия и верховых животных братьев Храма; провизию, овощи, вино, сыры и 120 тысяч белых безантов (золотых монет с большим содержанием серебра). Но, похоже, остальные деньги тамплиеры спрятали так хорошо, что их ищут до сих пор!374

Монетные ресурсы, которыми тамплиеры располагали на Кипре, оценить непросто. Похоже, Жак де Моле смог без затруднений выложить сумму в 45 тысяч серебряных турских ливров, чтобы заплатить выкуп за Ги д'Ибелена — сеньора Яфф, его жену, сына и нескольких его близких, захваченных в плен в своем казале Епи-скопи пиратами с Родоса и Монемвасии в мае 1302 г.375; известно также, что великий магистр ссудил Амори Тир-скому 40 тысяч белых безантов376.

Реестры генуэзских нотариев, действовавших на Кипре, дают некоторые сведения о хозяйстве тамплиеров и их деятельности в торговой и финансовой сфере около 1300 года377. Из них известно о присутствии в водах Фамагусты в 1300-1302 гг. двух тамплиерских кораблей — прежде всего «Сокола», все еще служившего ордену после осады Акры в 1291 г., хотя не похоже, чтобы его капитаном оставался Роже де Флор (в 1301 г. все еще тамплиер)378, и «Санта-Анны». «Сокол» был зафрахтован 24 февраля 1301 г. представителем торговой фирмы из Пьяченцы для перевозки с Кипра в Марсель разных продуктов (сахара, хлопка и т.д.) за сумму в 14.252 белых безанта379; «Санта-Анна» была тоже зафрахтована генуэзцами для перевозки хлопка 2 ноября 1301 г., а потом 3 марта 1302 года380. Командор корабля, брат Петр Визиа-нус, соглашался также производить обменные операции: 9 апреля 1302 г. он получил от одного барселонца на Кипре 900 белых безантов, пообещав обменять их в Генуе на 180 генуэзских лир; 10 апреля он принял обязательство перед другим генуэзцем, Леонелло, указавшим, что получил от Джованни Ренуллы 2000 белых безантов, которые Визианус должен был обменять в Генуе на 400 лир через два с половиной месяца после прибытия «Санта-Анны»; в качестве залога Леонелло передал на корабль ордена Храма определенное количество пеньки и другие продукты. На следующий день другой договор того же рода обязал командора корабля совершить еще одну передачу денег «на навигационный риск корабля ордена Храма, именуемого "Санта-Анна", каковой отходит на Геную»381.

Два этих судна были нефами, круглыми парусными кораблями, приспособленными для перевозки, а не боевыми галерами. Тамплиеры использовали их, чтобы переправлять товары и людей с Кипра в Западную Европу, а также продукцию своих западных поместий в обратном направлении. Но, как известно, собственных судов им не хватало, и они были вынуждены нанимать другие. Это особенно относится к тамплиерам, перемещавшимся с Востока на Запад и обратно, о чем я впоследствии расскажу подробней на примере поездки Беренгера де Кардоны, магистра Арагона, в те же 1300-1301 годы.

Тамплиеры выступали как собственники кораблей, которые использовали для себя или сдавали для третьих лиц. Они перевозили людей, товары и монеты («portage»). Однако было бы ошибкой уподоблять орден Храма банку, пусть даже он действительно оказывал некоторые услуги, характерные для банков или торговых компаний того времени (перевозка, ссуды)382. Каталонский граф Бернарт Гильем д'Энтеса, прибывший на Кипр в конце 1300 или в начале 1301 г., был вынужден прибегнуть к помощи ордена Храма, чтобы заплатить за свое путешествие Бернару Марке из Барселоны, владельцу корабля «Святой Николай»; он отдал в залог (за сумму в 16.350 серебряных турских ливров) 8000 мюидов пшеницы, вручив их Теодору, врачу ордена Храма, передавшему ему эту сумму с согласия командора свода383.

На основе этих заверенных актов, немного противоречивых и в конечном счете не столь многочисленных (с орденом Госпиталя ситуация не лучше), мы попытаемся выяснить главное направление политики ордена Храма в материальной сфере.

На Кипре тамплиеры нуждались в оружии, конях и деньгах, чтобы содержать свои крепости и платить наемникам, а также чтобы выполнять свою милосердную деятельность (милостыня, освобождение пленных). Поскольку ресурсов, извлекаемых из острова, для этого не хватало, они прибегали к использованию европейских ресурсов — своих и чужих. Орден Храма продавал, покупал, принимал залоги, которые продавал, чтобы возместить расходы; он давал ссуды (не беспроцентные, кто бы сомневался!), осуществлял перевозки; но он по необходимости и занимал деньги. Орден Храма рассчитывал не столько на накопление, на тезаврацию, сколько на мобильность и циркуляцию богатств и денег. Он умело пользовался торговыми и финансовыми методами и инструментами своего времени, но ограничивался необходимым: перевозка — да, ссуды и займы — да, но без капиталовложений и спекуляции. Он использовал свои корабли, позволял их фрахтовать третьим лицам, но и сам нанимал суда. Некоторые примеры его операций, сохранившиеся в реестрах нотариев, хорошо показывают правила, которые он соблюдал: нельзя иметь сношения со странами неверных. Орден Храма настойчиво преследовал дурных христиан, занимающихся такой торговлей, — не затем ведь, чтобы делать то же самое. Корабли применялись для перевозки войск или провизии при совершении рейдов и вылазок на побережья противника. Их использовали и для обмена товарами, но исключительно между Кипром и Западной Европой; перевозили и людей. Между тылом и фронтом ордена происходило очень оживленное движение. Надо было восполнять потери 1291 г., как и потери на Руаде в 1302 г., и потому перевозка ресурсов, оружия, коней, денег сопровождалась перевозкой людей. Любой тамплиер, временно направлявшийся на Кипр, способствовал функционированию этой многообразной сети, связывавшей центр (Кипр) с периферией.


«Паутина» тамплиеров


Какую долю внимания Жак де Моле уделял связям между центром и тамплиерской периферией, а также между тамплиерским центром и другими христианскими cилами или же отношениям между этим центром и простыми посетителями? Документация за годы его магистерства хоть и не обильна, но вполне показывает: он желал развивать эти связи и усвоил идею, что, коль скоро он руководит орденом, то это он — главная движущая сила их развития. Жак де Моле управлял, опираясь . на связи между разными структурами ордена и людьми, которые руководят этими структурами.

Количественно оценить перемещения тамплиеров между Кипром и Западом невозможно. Иногда происходили крупные наборы, а значит, и переезды на Кипр значительного числа людей, как после капитула в Париже 29 июня 1298 г., когда «было приказано, дабы за море отправили триста братьев; свидетель был одним из них, и выехал, и провел там два с половиной года...»384 Другие массовые отъезды пришлись на 1300 год.

Как это показание на процессе, так и другие дают основания полагать, что переездов было много. На кипрском процессе упоминалось четыре поступления в орден (во Франции и в Англии) в 1303 и 1304 гг., и создается явственное впечатление, что четыре новых брата были переправлены на Кипр почти сразу и, вероятно, вместе: они выехали из Марселя под руководством Симона де Кинси, возможно, в то время марсельского магистра переправы385.

Данные кипрского процесса отражают разнообразие форм набора в орден и уточняют сведения о приезде на Кипр тамплиеров, которых на этом острове арестовали и судили.

Амади (и Бустрон, которым ему следует) утверждает, что в 1306-1308 гг. на Кипре насчитывалось сто восемнадцать тамплиеров386. Эти цифры подтверждает Умберто де Джермилла, показавший в Париже, что присутствовал на приеме Антонио из Верчелли Жаком де Моле в присутствии не менее чем ста двадцати братьев387.

На Кипре в 1310 г. из них было допрошено всего семьдесят шесть; некоторые уехали на Запад вместе с Жаком де Моле в 1306 г. — таких выявлено четыре из тех, кого допрашивали в октябре-ноябре 1307 г., в том числе Жак де Моле и Рембо де Каромб. Из семидесяти шести кипрских тамплиеров двое не дали о себе никаких сведений. Значит, остается семьдесят четыре тамплиера, двадцать два из которых были приняты в орден между 1267 и 1300 гг. и пятьдесят два — после 1300 г., в том числе четырнадцать — в 1303-1304 гг., т.е. после поражения на Руаде. Я разделю их на три группы:


1) Десять было принято на Востоке (Святая земля, Кипр, Армения, Романия).

2) Двадцать пять — в Западной Европе, кроме Франции:

Пиренейский полуостров — 11 (в том числе 7 в государствах Арагонской короны)

Италия — 7

Англия — 4

Германия — 3

3) Тридцать девять — во Французском королевстве

при следующем раскладе:

Юго-Восток (Прованс, Дофине) — 6

Центр и Юго-Запад — 6

Провинция Франция — 12

Бургундия и Лионская область — 15


Если учесть четырех кипрских тамплиеров, допрошенных в Париже, еще две единицы надо добавить к Бургундии, одну — к Провансу и одну — к Востоку.

Не придавая этим цифрам большего значения, чем они имеют388, надо отметить, с одной стороны, стремление набирать новых членов повсюду, во всех провинциях (присутствие на Кипре португальских тамплиеров — троих — противоречит привычному представлению о квази-автономии португальского Храма по отношению к структурам и боевым задачам ордена), с другой стороны — многочисленный приток из Бургундии и Арагонского королевства, очевидно связанный с персоной Жака де Моле (тем более что все тамплиеры — выходцы из Бургундии были приняты после 1290 года).

О том, что между Западной Европой и Кипром сущеcтвовала постоянная связь, свидетельствуют и поездки, иногда краткосрочные, западных сановников ордена. Мы располагаем о них сравнительно точной информацией благодаря богатству архивов Арагонской короны. Причинами этих переездов иногда были операции, предпринимаемые орденом Храма (например, в 1300-1301 гг., в связи с монгольскими наступлениями), но могла быть и забота о хорошем руководстве орденом.

Можно составить типичную схему поездки такого рода. Великий магистр проявляет инициативу и требует от магистра провинции явиться; последний просит у своего суверена разрешения отлучиться; обычно король соглашается, иногда ставя условия (например, скорое возвращение). Так в 1304 г. было в Англии: Эдуард I разрешил магистру Англии Уильяму де ла Мору уехать; он дал констеблю порта Дувр указания упростить отправку магистра и его свиты, погрузку его коней и снаряжения, денег и прочих вещей, необходимых для путешествия. Уильям де ла Мор заключил договор с флорентийской компанией Мари, занимавшей видное положение в Лондоне; он выплатил им определенную сумму денег, которую должен был получить в Париже обратно у купцов этой компании, но последние мошеннически покинули королевство Франция до приезда магистра389. Добавим, что по дороге в Дувр на Уильяма де ла Мора и его свиту напали жители Рочестера; этот дорожный инцидент известен благодаря суду по этому делу, который состоялся в 1305 году390.

Эдуард I, как я уже говорил, проделал ту же процедуру в 1296 г. в отношении Ги де Фореста и Брайана де Джея, соответственно бывшего и тогдашнего магистров провинции: он разрешил им выехать из королевства, первому — чтобы отправиться на Кипр, а второму — в Арль, на генеральный капитул ордена. Брайану де Джею было разрешено на время отсутствия оставить заместителя391.

Арагонские архивы позволяют увидеть другой аспект начальной стадии поездки на Кипр. Великий магистр требует от лиц, ответственных за провинции, приехать не только при оружии, с конями и мулами («les betes mulasses») во всем снаряжении, но и с responsiones (частью дохода, обычно третьей, которая подлежала передаче центральному руководству ордена) провинции или командорств, а также с запасом провизии. Так, Беренгер де Кардона, магистр Арагона-Каталонии, отправляясь весной 1300 г. на Кипр, потребовал от Педро де Сан-Хусто, командора Корбинса: «В столь великой стесненности и столь великой нужде, в каковой мы находимся, добудьте нам все, что сможете найти в мире Ыс], из денег, солонины и всего, что касается до факта [поездки]...»392 Что касается Ги де Фореста, ему в 1296 г. королевские таможни разрешили перевезти на Кипр «ворстедские сукна на одеяния братьям рыцарства, пребывающим на Кипре»393. Тамплиер из Западной Европы, желая вернуться с Кипра, какими бы ни были длительность и причины его приезда, должен был получить разрешение от великого магистра. Четыре известных письма Тибо Годена — это разрешения такого рода, предоставленные Бернардо де Фонтесу и Педро де Сан-Хусто, двум каталонским рыцарям394. Мы не располагаем письмами такого рода, написанными Жаком де Моле, но Эймон д'Уазеле, маршал ордена, замещавший великого магистра во время отсутствия последнего в 1306-1307 гг., предоставил подобное дозволение Педро де Сан-Хусто (снова ему!) 20 октября 1306 года395. Порой, давая такое разрешение, великий магистр позволял брату также вернуться на Кипр, когда тот захочет. Так было с Педро де Сан-Хусто в 1291 году. Тибо Годен писал магистру Арагона:


Да будет известно Вашей Всеобщности (universite), что мы предоставили разрешение и дозволение возлюбленному нашему брату во Христе Педро де Сан-Хусто, предъявителю настоящих посланий, ехать в свою страну и возвращаться в земли по сю сторону моря [на Кипр] всякий раз, когда ему заблагорассудится396.


Беренгер Гвамир прибыл на Кипр в 1300-1301 гг., а потом еще раз в 1304 году. 20 января 1305 г. он получил от великого магистра подобное же разрешение, на которое была наложена личная восковая печать Жака де : Моле397. Такое разрешение обычно сопровождалось предписанием тамплиерским властям соответствующей провинции Запада предоставить брату, который пожелает достичь Кипра, необходимые средства для его поездки: коней, мулов, провизию или деньги. Так было с Педро де Сан-Хусто в 1306 году.

Беренгер де Кардона, магистр Арагона и досмотрщик Испании, совершил две поездки на Кипр в то время, когда Жак де Моле был великим магистром, — в 1300-1301 и в 1306 годах.

Этапы первой достаточно хорошо известны. Он находился в Сарагосе, когда 19 апреля 1300 г. сообщил командорам своей провинции о желании великого магистра видеть его на Кипре во время большого наступления монголов (ожидаемого в то время)398. Должно быть, он выехал в мае-июне того же года и несомненно принял участие в операциях по захвату Руада и в рейдах на Тортосу в ноябре. Он готовился уехать на Запад в феврале 1301 г.: вместе с Беренгером Гвамиром он зафрахтовал судно «Святой Николай» у Бернара Марке из Барселоны для перевозки шести рыцарей и двадцати восьми человек свиты. Но отъезд был отложен — Бернар Марке 1 марта извинился за задержку, в которой он не был виноват399. Беренгер де Кардона, вероятно, вернулся в Каталонию до 1 мая 1301 г.: действительно, в тот день он был в Гардени и написал Педро де Сан-Хусто, что надо срочно отправить на Кипр провизию, солонину, сыры и т. д., груз которых должно будет взять судно в Торто-се (Каталония)400. Оставалось заплатить по счету Бернару Марке, что не обошлось без некоторых трудностей: 10 июля после возвращения Кардоны он все еще оставался должен судовладельцу 125 барселонских фунтов401.

Для этого противоречивого периода истории ордена Храма, когда встал вопрос о его полезности, следовало бы вернее оценить значение этих передвижений. Я считаю, что оно было большим. Доказывают ли они политическую волю — Жака де Моле — по-прежнему добиваться отвоевания Святой земли? Я также думаю, что да. Данные, почерпнутые в архивах вроде Барселонского, можно также дополнить многочисленными, но не всегда точными сведениями, разбросанными в допросных протоколах процесса402.


Паломники и посетители, или странноприимный Храм


Покидая Святую землю, тамплиеры позаботились перевезти на Кипр свою сокровищницу (то есть архивы, позже утраченные) и реликвии из своих капелл и церквей в Сирии и Палестине403. Несмотря на малоблагоприятную ситуацию, паломники все еще пытались добраться до Иерусалима. Папа запретил паломничество, потому что оно позволяло мамелюкскому султану взимать с паломников пошлину на входе в Иерусалим и храм Гроба Господня, но некоторые из них были готовы рискнуть отлучением, лишь бы посетить Святой город (как это ни парадоксально). Кипр для них очевидно был неизбежным промежуточным этапом; но остров бывал и целью паломничества, ведь здесь многие места и реликвии могли стать объектами культа. Таким образом, прием паломников оставался актуальной задачей.

Паломничество в Иерусалим иногда бывало формой покаяния, наложенного на закоренелых грешников; когда Иерусалим стал недоступен, целью подобного покаянного паломничества как церковные, так и светские суды назначали Акру, а потом Кипр. Кающийся должен был провести определенное время в Святой земле, принять участие в операциях крестоносцев и вернуться в Западную Европу с удостоверением, подтверждающим, что он добросовестно исполнил свое покаяние; это удостоверение утверждалось военными орденами Храма и Госпиталя. Такое наказание суд французского короля наложил в 1302 г. на графа Анри III Барского. Однако неизвестно, исполнил ли тот покаяние404. Об одном выразительном случае рассказал Жерар дю Пассаж, допрошенный во время процесса ордена Храма. Вступив в орден в 1293 г., он покинул его в 1305 г. и исповедался в заблуждениях, которые совершает орден, перед папским легатом. Тот в качестве покаяния велел ему отправиться за море, то есть на Кипр, с... госпитальерами; он был арестован королевскими агентами как раз в то время, когда готовился к отъезду!405

Паломников, исполняющих покаяние, и паломников из набожности надо было принимать, давать им кров, содержать или лечить. Эта миссия, которая у госпитальеров была изначальной, требовала постройки странноприимного заведения в Лимасоле по образцу заведений в Иерусалиме или в Акре.

Тамплиеры, допрашиваемые относительно милосердных дел в их ордене, очень настаивали, как я говорил, что они не обязаны были оказывать гостеприимство, в отличие от госпитальеров. Поскольку, как писал Жак де Моле в памятной записке об объединении, «в основу одного положено гостеприимство, другого — военная служба»406. Тем не менее тамплиерам все-таки гостеприимство было не чуждо, и они принимали проезжих, паломников или прочих.

В конце 1301 г. дом Лимасола и великий магистр Жак де Моле приняли именитого гостя в лице Раймунда Луллия, францисканца с Майорки, знаменитого апостола мирного миссионерства, но притом ярого сторонника крестовых походов, что, вопреки внешнему впечатлению, не противоречило одно другому407. Для Раймунда Луллия, написавшего трактаты о крестовом походе, последний мог быть только средством — необходимым — для политического и военного подчинения неверных, дающим возможность развернуть миссионерскую деятельность, которая позволит их обратить. Раймунд Луллий несколько раз съездит в Магриб, пытаясь там проповедовать Христа. С этой миссионерской перспективой он в 1301 г. добрался и до Кипра. Разумеется, его привлекли посулы союза с монголами и, в частности, слух о возвращении Иерусалима христианам. Он отплыл с Майорки в начале 1301 г. и прибыл в Фамагусту, но, сойдя на берег, был разочарован: Иерусалим не возвращен! Таким образом, он прожил лето на Кипре, дискутируя с представителями греческого духовенства острова: сентябрь и октябрь он провел в греческом монастыре Иоанна Златоуста. Но вскоре он заболел и вернулся в Фамагусту, а потом приехал в Лимасол, где Жак де Моле приютил его у себя во дворце. Анонимный биограф Раймунда Луллия пишет в «Vita coetanea», что, «достигнув Фамагусты, он был с радостью (hylariter) принят магистром Храма, каковой был в городе Лимасол, и проживал в его доме, пока не обрел здоровья»408.

Поправившись, он в начале января 1302 г. поехал в Армению. Его встречу с Жаком де Моле в Фамагусте пытались объяснять тем, что он тогда вернулся из Армении309; но доказательства его пребывания в кипрском монастыре Иоанна Златоуста в сентябре и октябре 1301 г. неоспоримы, и на этот раз лучше предположить, что писец ошибся.

Впоследствии (в 1308 г.) Раймунд Луллий примкнул к королю Франции, но тамплиеров он не осуждал. Его дружеская встреча с великим магистром не мешала ему иметь свою точку зрения, прежде всего на объединение орденов, к идее которого он относился весьма благосклонно. Однако убедить Жака де Моле он не смог.

Последний несомненно принимал у себя во дворце в Лимасоле немало посетителей, в том числе и многих тамплиеров. В самом деле, частые приезды западных сановников, а также друзей-тамплиеров были частью метода управления, который применял великий магистр.


Управление орденом с Кипра: «стиль» Жака де Моле?


Структуры ордена Храма, описанные мной в главе 2, за два века его истории почти не изменились. Однако к 1300 г. провинции Иерусалим, Триполи и Антиохия исчезли и из восточных провинций остались только Кипр, Армения и Романия (или Греция). Поэтому Кипр, как всякая провинция, имел собственного магистра или командора. В 1307 г. им был Жак де Доммарьен; но здесь находились также центральные органы ордена и органы, выполнявшие функции его правительства. В отличие от прошлого времени и вразрез с иерархическими положениями устава 410 исчез сенешаль, и функции первого заместителя магистра исполнял великий командор, или командор земли. Финансовые функции, которые великий командор исполнял во времена, когда Жуанвиль рассказывал о крестовом походе Людовика Святого, он уступил казначею. Этим казначеем был главный казначей ордена, а не казначей парижского Храма. Во времена Жака де Моле упоминаются «командоры дворца», которые, может быть, сменили командора города Иерусалима411. Они также исполняли функции раздатчиков милостыни, что подчеркивает значение, придававшееся этой сфере деятельности при Жаке де Моле. Зато функции великого магистра, естественно, маршала и подмаршала, гарде-робмейстера, туркопольера, командора рыцарей, знаменосца (porte-banniere, или gonfalonier) и инфирмария не изменились.

По-прежнему обнаруживается должность командора свода; он занимался морскими делами, очень важными в конце XIII в., и проблемами снабжения, перевозок между Кипром и Западной Европой. Регулярное снабжение острова для тамплиеров и для Жака де Моле приобрело приоритетное значение. Показательно, что командор свода фигурирует среди лиц, подписавших первый известный акт нового великого магистра412. В ордене Госпиталя, проводившем в то время аналогичную морскую политику, этот ход развития проявился в учреждении должности адмирала, появившейся в текстах в 1299 г., первым обладателем которой был Фульк де Вилларе413.

Через недолгое время, в акте, заверенном 16 июня 1301 г., встречается и упоминание адмирала ордена Храма: Ламберто ди Самбучето вносит в реестр расписку, данную одним жителем Фамагусты пяти лицам из Барселоны и Прованса на сумму, представляющую собой их гарантию, что они будут служить Храму в течение двух месяцев, данную некоему «сеньору адмиралу, или капитану, или графу Храма». Мне кажется, что термин «адмирал» в данном случае не имеет другого смысла, кроме как «капитан» или «владелец» корабля414. В ордене Храма не было адмирала, а только командор свода. В отсутствии этой должности некоторые усматривали признак отсталости или архаичности Храма и его безразличия к сфере мореплавания. Это неправда; не перестают также повторять, что у Храма не было кораблей! Одни повторяют это за другими, не удосужившись проверить. Орден Храма — об этом забывают! — исчез в 1307-1314 гг., несомненно раньше, чем стали применять новую терминологию. Ведь тому, кого больше нет, не так легко сделать что-то новое!

Итак, во главе ордена стоял магистр, или великий магистр, или генеральный магистр; в западноевропейских актах встречается и написание — «заморский» магистр. В своих письмах Жак де Моле, как и его предшественники, никогда не титулует себя иначе, кроме как «смиренный магистр рыцарства Храма». Устав ордена Храма четко описывает «дом» магистра, то есть персонал, предоставленный в его распоряжение для выполнения его задач: персонал капеллы, то есть капеллан и клирик; служебный персонал — брат-сержант, слуга благородного происхождения, несущий его щит и копье, кузнец, сарацинский писец, он же толмач, туркопол, кухарь и два пеших слуги415; наконец, советники — два рыцаря-«компаньона» (socius, socii) великого магистра, всегда пребывающие при нем на любом совете или собрании, где участвует не менее пяти-шести человек416. Устав несколько раз упоминает о том, что в окружении магистра и вообще сановников ордена Храма находились «достойные люди дома», которые играли роль совета и к которым я еще вернусь.

Из случайного списка сановников ордена, который можно составить на основе писем Жака де Моле или допросных материалов процесса, можно заключить, что его окружение, то, что образовало его familia, или «maisnie», по составу соответствовало требованиям устава, даже если слова и названия изменялись: в 1295 г. отмечен капеллан магистра417, а также прево упряжи и животных (Гильом из Жи)418, прево гарнизонов (то есть провизии и запасов, Пьер из Сафеда)419 и слуги (Мартино Мартин, Джордже)420. Упоминается еще два человека на службе великого магистра, функции которых точно не указаны: Жак из Ла-Рошели и Антонио из Верчелли421. Два человека охраняли комнату магистра: Эймон де Барбон — в течение трех лет и Понс из Вопо ореге (Бонёвра, то есть еще один бургундец!), «страж покоя великого магистра за морем в течение полугода, пока оный магистр не прибыл по сю сторону моря»422.

В качестве socii Жака де Моле упоминаются Гильом де Барриер (Ваrrоеr) и Понс де Magnocampo (Граншан), которые в отсутствие всякого другого сановника ордена подтвердили полномочия, данные великим магистром Беренгеру де Кардоне на заключение договора об обмене Тортосы на Пеньисколу в 1294 году423. Или же Жоффруа Пикар, упомянутый в 1303 г. Пьером из Сафеда424, или тот немецкий тамплиер, граф Фридрих, который объявил себя компаньоном великого магистра425.

В окружении Жака де Моле неизвестен «сарацинский писец». Его не было? Он был уже не нужен на Кипре? Во всяком случае, писец-толмач Гильома де Боже, составитель хроники Тирского Тамплиера, на Кипре больше не получил обратно свою должность.

Среди сановников ордена, но часто без точного указания их функций, попадаются люди, не входящие в состав familia. Так, в 1292 г. упомянуты Бернар Немец, Рембо де Каромб и Симон (он же Эксемен) де Ленда; двое последних в дальнейшем сделают в ордене хорошую карьеру. Может быть, их надо рассматривать как «достойных людей», часто упоминаемых в документах, но редко называемых по именам? Не составляли ли здесь сановники и компаньоны магистра неофициальный совет — зародыш «монастыря» в том узком смысле слова, какой оно имело у госпитальеров? Я уже упоминал, что на форму использования слова «монастырь» (соuvent) в тамплиерских текстах 1300-х годов надо обратить особое внимание. Оно сохранило первоначальный смысл: совокупность боевых братьев ордена. Но магистерство Моле могло бы стать важным этапом в эволюции этого слова, резко прерванной актом насилия короля Франции по отношению к тамплиерам. Во многих показаниях, данных во время процесса, тамплиеры говорили, что верят: «то, что было приказано великим магистром вместе с монастырем, в ордене соблюдалось»426. Конечно, этот термин мог бы означать капитул, но, поскольку те же допрашиваемые тамплиеры использовали и слово «капитул» в первоначальном смысле, можно допустить, что они делали различие между словами «капитул» и «монастырь».

В последующих таблицах я привожу имена сановников, которые смог собрать в документации. Эти списки неполны и, главное, слишком кратки, чтобы претендовать на что-либо, кроме того как дать общее представление о правлении Жака де Моле.


Должность


1292


1294


1300


Маршал


Бодуэн де Ландрен (ла Андреи, или де Лодрана)

Бодуэн де Ландрен


Бартелеми де Кинси427


Великий командор

Беренгер де Сан-Хусто



Флоран де Виль (1299)


Гардеробмейстер


Гоше де Лианкур (заместитель)



Адам де Кронвалль


Туркопольер


Гильом де ла Тур ум. в июне 1293 г.)



Дальмау де Тимор


Подмаршал


Раймон де Барбера






Командор свода


Гильом из Оренсе






Казначей


Мартен де Луп (Лопес)





Инфирмарий








Командор дворца








Командор рыцарей






Пьер де Берси


Знаменосец








Прочие


Бертран Немец

Рембо де Каромб Эксемен (или Симон) де Ленда




Веласку Ферранди, граф Португальский.

Р. де Каромб,

граф Лимасола.


Должность


1302


Конец 1304


1307-1308


Маршал


Бартелеми де Кинси (ум. 26 сентября)

Эймон д'Уазеле


Э. д'Уазеле


Великий командор


Рембо де Каромб


Р. де Каромб


Р. де Каромб


Гардеробмейстер




Жоффруа де Шарне428

Жан де Виль


Туркопольер


Дальмау де Тимор


Бартелеми де Горд (иногда Бертран)


Б. де Горд


Подмаршал




П. де Дрюи




Командор свода








Казначей




Педро де Кастильон (в 1305)



Инфирмарий






Жак де Валь-Брюан


Командор дворца






Мартен де Ломюсс Жан де Лес-син (Lisivis)

Командор рыцарей








Знаменосец






Пьер Бордан


Прочие









Familia Жака де Моле


Имя


Дата


Должность


Ссылка


Место происхождения

Эймон де Барбон






Мich. I, 40


диоцез Труа


Понс из Вопо ореге





Мich. I, 538


принят в Бюре, диоцез Лангр

Гильом из Жи


После 1303


Прево упряжи и животных

Мich. II, 289


Верхняя Сона, диоцез Безансон

Мартино Мартин




Слуга




Испания


Жак де Рюпелла (из Ла-Рошели)





Мich. I, 562


Верхняя Сона, диоцез Безансон

Пьер из Сафеда


После 1303


Прево гарнизонов


Мich. II, 294


Акра


«капеллан»


1295




GВ.

117-118

принят в Дижоне



Из известных членов familia (несомненно, ничтожного меньшинства) четверо — уроженцы Бургундии и Шампани (даже пятеро, если добавить капеллана, принятого в Дижоне).

Что касается главных чиновников ордена, перечисленных в таблицах, место происхождения большинства из них установить можно. Жак де Моле набирал их во всем ордене, но явное предпочтение отдавал выходцам из Бургундии и Шампани, а также из стран Арагонской короны, как показывает следующая таблица:


Происхождение


1292


1300


1302


1304, 1306


1307


Итого

упоминаний


Каталония-Арагон


3


1


1


1




6


Португалия




1








1


Кастилия-Леон


2










2


Прованс


1


1


1


1


1


5


Тулуза










1


1


Бургундия




1


1


2


3


7


Шампань-Бри




1




1


2


4


Иль-де-Франс


1


1




1




3


Нидерланды


1


1

(1294)





1


3


Англия




1








1


Германия


1










1


Восток


1










1



А именно:

Каталония-Арагон: Беренгер де Сан-Хусто, Раймон де Барбера, Эксемен (Симон) де Ленда, Дальмау де Тимор (2), Педро де Кастильон.

Португалия: Веласку Ферранди. Кастилия-Леон: Мартен де Луп (Лопес), Гильом из Оренсе.

Прованс: Рембо де Каромб (5). Тулуза: Пьер Бордан.

Бургундия: Эймон д'Уазеле (2), Бартелеми де Кин-си (2), Мартен де Ломюсс, Жак де Валь-Брюан, Пьер де Дрюи.

Шампань-Бри: Флоран де Виль, Жан де Виль, Бартелеми де Горд (2).

Иль-де-Франс: Гоше де Лианкур, Жоффруа де Шар-не, Пьер де Берси.

Нидерланды: Бодуэн де Ландрен (2), Жан де Лессин (Lisivis).

Англия: Адам де Кронвалль. Германия: Бертран Немец. Восток: Гильом де ла Тур.

Сведения, которыми я располагаю, не позволяют оценить, существовало ли строгое правило относительно срока пребывания на должности. Часто говорят о четырех годах, но замечены исключения. Тем не менее, похоже, была тенденция к тому, чтобы обладатели должностей на Западе и на Кипре меняли место службы. Эти перемещения опять-таки хорошо заметны из данных Барселонских архивов. Беренгер де Сан-Хусто, великий командор в 1292 г., прежде был магистром провинции Арагон (1283-1290), а потом станет командором Миравета (1297-1307); несколько месяцев в 1300 г. он замещал магистра Арагона429. Дальмау де Тимор стал командором Барбера (январь 1395-июль 1307), побывав туркополье-ром; он тоже в 1306 г. замещал магистра провинции430. Эксемен (Симон) де Ленда был командором Орты с 1296 по 1307 г., заместителем магистра провинции в 1296 году431. Есть несколько примеров и за пределами этой географической зоны: Жоффруа де Шарне, несомненно ставший гардеробмейстером ордена вскоре после приезда на Кипр, вернулся на Запад, возможно, вместе с Жаком де Моле (был назначен новый гардеробмейстер — Жан де Виль), чтобы исполнять там должность магистра или командора Нормандии432. Эймон д'Уазеле упоминается в разных областях Франции и в качестве командора домов ордена Храма в Бургундском графстве, прежде чем стать маршалом ордена433. Что касается Рембо де Каром-ба, он, похоже, всю карьеру сделал на Кипре.

Можно обнаружить также заботу о коллегиальности в управлении орденом и способность Жака де Моле делегировать полномочия. Назначать заместителя в свое отсутствие было нормальной практикой. Так великий магистр поступил в октябре 1306 г., назначив маршала Эймона д'Уазеле своим заместителем434; должно быть, то же самое он сделал во время первой поездки, но неизвестно, в пользу кого. В обоих случаях он приехал на Запад вместе с членами своей familia, но оставил на Кипре все свое правительство: лишь два его «компаньона» подписали акт, которым он разрешал Беренгеру де Кардоне обменять Тортосу435; а в 1306 г. он взял с собой только Рембо де Каромба, великого командора (еще Жоффруа де Шарне, но тот покинул свою должность гардеробмейстера).

В 1298 г., в 1300 г., а потом в 1303 г. в связи с монгольскими наступлениями на Кипр ехали многие тамплиеры. Можно полагать, что Жак де Моле послал на Запад доверенных людей, чтобы активизировать и организовать эти переезды: в 1300 г. в Париже находился Бартелеми де Горд (который еще не был туркопольером ордена)436, а в Бургундии на Троицу того же года мог оказаться Бартелеми де Кинси, вероятно, уже маршал (если не принимать идентификацию Iп Sиго с Тиром)437. Смена руководителей вызывалась, конечно, и обстоятельствами: умерли Гильом де ла Тур, Бартелеми де Кинси, — но эту смену диктовала и политическая воля Жака де Моле (о чем свидетельствуют каталонские и арагонские примеры); не в меньшей мере была выражена и забота о коллегиальности. Документ 1292 г., конечно, имеет исключительное значение, потому что это один из самых первых актов (если не первый) Жака де Моле как великого магистра; он рассчитан на то, чтобы в вопросе патримония ордена в Арагоне утвердить его власть и власть его команды, все члены которой подписали этот документ.

В своих поездках на Запад, когда ему приходилось принимать меры, связанные с патримонием ордена, он всегда действовал сообща с местными сановниками. Например, 9 июня 1307 г. он одобрил и утвердил дар, который один житель Астаффора сделал ордену Храма. Этот акт в первую очередь имел отношение к командору домов Аржантен и Жимбред в Аженской области; для обсуждения этого дара командор явился к Жаку де Моле, при котором находились также Гуго де Перо — досмотрщик Франции и Бернар де Рош — магистр Прованса (ему впоследствии было поручено уладить практические детали). Такие ратификации Жак де Моле использовал как орудие; данный акт датирован 9 июня 1307 г. и подписан, в частности, Джакомо да Монтекукко, командором Ломбардии и кубикулярием папы, очевидно, присутствовавшим в Пуатье438.

Таким образом, в отношениях с орденскими провинциями Жак де Моле выказывал реальную заботу о согласованности действий, но считал важным напоминать и о своих прерогативах.


Назначение Эксемена де Ленды магистром Арагона (8—11 сентября 1307 года)


У нас по этому назначению есть досье — к сожалению, уникальное, состоящее из семи документов. Оно демонстрирует старания Жака де Моле соблюсти форму, но при этом уладить проблемы, связанные с назначением, и вновь утвердить некоторые принципы. Жак де Моле тогда находился уже не на Кипре, а в Пуатье. Это ничего не меняет — он по-прежнему руководил своим орденом.

С 1291 г. магистром провинции Арагон был Беренгер де Кардона, с 1297 г. также досмотрщик Испании. Отношения между Жаком де Моле и Беренгером де Кардоной в основном отличало доброе согласие, даже дружба — об этом свидетельствует радость последнего, когда он встретил великого магистра в Лимасоле перед самым своим отъездом с Кипра в октябре 1306 года439. Это не исключило нескольких мелких проблем в 1303-1304 гг., чьи следы обнаруживаются в досье, которое я теперь изучаю. Приблизительно на Пасху 1307 г. Беренгер де Кардона вернулся домой; в конце мая 1307 г. он провел в Орте провинциальный капитул440 и умер в ближайшие недели, до 16 июля. Жак де Моле, тогда находившийся в Пуатье, узнал о его смерти из письма короля, датированного этим днем, на которое он ответил 4 августа441. Король сообщал о кончине магистра Арагона и рекомендовал великому магистру кандидатуру Дальмау де Тимора; Жак де Моле хорошо знал последнего, ведь тот был на Кипре туркопольером. Однако он ответил королю, что не может уступить его желанию:

Установившийся обычай таков, что, когда умирает командор провинции, братья сей провинции, уведомив магистра о том, что случилось, по мере своего знания и совести решают, кого назначить новым руководителем. Поелику наши братья сего еще не сделали, мы не в состоянии, не выслушав их мнения, назначить нового командора442.

Вполне понятно: братья предлагают, магистр и капитул располагают. Мы не приписываем Жаку де Моле хитростей, но все-таки напрашивается мысль, что он воспользовался этой «традицией» лишь затем, чтобы не уступать королю Арагона; это была скорее отговорка, чем строго установленное правило.

8 сентября великий магистр принял решение; в тот день он отправил три письма: два — Эксемену де Ленде и третье — арагонским тамплиерам, сообщая им, что назначил последнего магистром Арагона443. Гонцы предварительно осведомили великого магистра о результатах совещаний арагонских тамплиеров; поэтому Арно де Баньюльсу, который находился в Пуатье и которого он назначил командором Гардени, было поручено вместе с братом Хилем доставить новому магистру инсигнии его должности — буллу и кошель, то есть матрицу печати провинции. Решение принадлежало именно Жаку де Моле: «Мы рассудили по своему разумению лучшего из вас сделать командором...», — писал он тому, кого повысил в должности444; во втором письме он уточнял полномочия, которые вручает ему, — доверенность, полную власть в некоторых делах и т.д.445 Новый командор Гардени должен был также передать письма нескольким лицам, в том числе из королевской семьи, — одно письмо королю446, другое королеве Бланке, оба датированные 10 сентября: «Мы и наши братья решили наделить сим бальяжем Эсемена де Ленду»447.

Два других послания, одно из которых было написано 10 сентября, а другое 11 сентября, опять же адресованы Эксемену де Ленде и должны были напомнить ему о некоторых принципах управления, которые якобы преступил его предшественник, и сообщить о некоторых решениях, касающихся провинции Арагон-Каталония. Письмо от 10 сентября, довольно длинное, призывало магистра следить за сохранением мира между братьями, «честно вести себя в религии» (должным образом сохранять орден), окружать себя достойными людьми и изгонять либо исправлять дурных и, наконец, поддерживать добрые отношения с королем и сеньорами страны448. В то же время Жак де Моле рекомендовал нового магистра и упомянутых достойных людей королю.

Далее великий магистр сообщал Ленде о некоторых решениях, касающихся государств Арагонской короны, и, в частности, о «движении», в смысле об административных перестановках в командорствах: Педро де Сан-Хусто переходил из Альфамбры в Пеньисколу, Беренгер де Ольмос — из Новильяса в Альфамбру; руководство бальяжем Тортоса (тамплиеры еще имели владения в городе и области, несмотря на обмен с королем в 1294 г.) поручалось Хилю Пересу; наконец, Гардени он передавал Арно де Баньюльсу, прежде командору Пеньисколы, тому самому, «каковой прибыл к нам». Такие назначения обычно делал магистр провинции; Жак де Моле не игнорирует этого, когда пишет ему: «И наше желание таково, дабы обо всех сих бальяжах, каковые мы даруем, вы пеклись бы так же, как если бы их даровали вы». Великий магистр пользуется должностной вакансией, чтобы вмешаться в обычную процедуру назначений командоров дома, но при этом не забывает ввести нечто вроде статьи о ненанесении ущерба449.

Проводя эту процедуру (имел ли он на это право? или это был акт произвола?), Жак де Моле рассчитывает уладить некоторые частные проблемы и вознаградить отдельных лиц за верность. Педро де Сан-Хусто — его друг, и он получает повышение. Беренгер де Ольмос находился в Новильясе в трудной ситуации (в чем было дело, неизвестно), и его переводят в другое место. Арно де Баньюльс, переходя из Пеньисколы в Гардени, ничего не теряет: это центральный дом провинции. Хиль Перес — это, вероятно, «монсир Хиль», о котором в письме от 8 сентября говорится, что он находится в Пуатье.

Жак де Моле напоминает о двух случаях в прошлом, когда тогдашний магистр, Беренгер де Кардона, не посчитался с его прерогативами. Моле отдал Бернардо де Тамари, уезжавшему с Кипра обратно в свою страну, ко-мандорство Рибафора (или Рибароха), но Кардона распорядился этим командорством иначе, и Жак де Моле замечает: «Нехорошо, чтобы, когда мы даем некий бальяж, наши письма не принимались во внимание».

Другой щекотливый случай, упомянутый великим магистром, — случай Педро де Кастильона. Принятый в орден в Руссильоне в 1280-е годы, тот направился на Кипр, где оставался до 1303 года. Потом он вернулся в Каталонию, и Жак де Моле просил Беренгара де Кардону дать ему командорство, чего Кардона не сделал; он «был суров» с Кастильоном, пишет великий магистр. Педро де Кастильон занимал лишь второстепенные должности — заместителя командора Миравета в Торрес-де-Сегре, доме, зависимом от Миравета, где его присутствие отмечено с марта 1303 г. по 1305 г., после того как он некоторое время прослужил заместителем командора Педро де Сан-Хусто в Амбеле, в 1303 году. Один важный документ, который его издатель Г. Финке датировал Рождеством 1304 г.450 и к которому я еще вернусь, так как он дает сведения о центральном руководстве ордена, — это как раз письмо Педро де Кастильона, адресованное Педро де Сан-Хусто, где первый сообщает, что, проведя рождественские праздники в Миравете по приглашению правителя, он готовится вернуться в Торрес-де-Сегре. Не имея карьерных перспектив в Каталонии из-за враждебности магистра провинции, он в 1305 г. вернулся на Кипр. Тогда Жак де Моле назначил его казначеем ордена. В 1306 г. он вернулся в Каталонию как посол великого магистра. В сентябре 1307 г. Педро де Кастильон, должно быть, снова был на Кипре, потому что Жак де Моле дал ему возможность свободно выбирать, куда он хочет ехать в Каталонии, и соответственно потребовал от Эксемена де Ленды предоставить ему «что-нибудь хорошее». Из хроники Амади известно, что казначей ордена в 1307-1308 гг. находился на Кипре вместе с маршалом, гардеробмейстером и прочими. Но был ли этим казначеем все тот же Педро де Кастильон? Во всяком случае, среди тамплиеров, допрошенных на Кипре в 1310 г., он не фигурирует; но к тому времени он и не умер, потому что в 1313 г. в Каталонии вновь обнаруживается его след — он получил пенсию с доходов дома Айгуавива, опять-таки тамплиерского451.

Наконец — и это тема последнего письма, адресованного Эксемену де Ленде 11 сентября, — Жак де Моле просит нового магистра быть «милостивым и благосклонным к гпа^ше [дому] командора, каковой был прежде». Значит, не было spoil system [системы распределения должностей между сторонниками победившей партии (англ.)], поскольку «такое в Храме не принято». Бывших слуг своего предшественника Ленда должен был пристроить на должности452.


Принцип самостоятельности ордена


Досье о назначении Эксемена де Ленды показательно потому, что отражает сложность отношений между центром и периферией в ордене, а также проливает свет на представления Жака де Моле об отношениях ордена Храма с властями, в данном случае — светскими, но также и церковными. В письме от 10 сентября, адресованном Эксемену де Ленде, есть ключевая фраза, которую я поставил эпиграфом к книге, поскольку она, как мне кажется, прекрасно отражает саму основу политики Жака де Моле в качестве магистра ордена Храма. Посоветовав новому магистру Арагона сохранять добрые отношения c королем и вельможами своей провинции, он указывает, что направляет и другие письма, в том числе королю, которому «рекомендует вас и достойных людей нашего ордена». Жак де Моле оставил Эксемену де Ленде выбор, вручать это письмо королю лично или нет:

«Quar nous navons Volu ne Volons le Temple mettre en aucune servitute se non tant come Il hy affiert». [Ибо мы не хотели и не хотим, чтобы Храм был поставлен на какую- либо службу, кроме той, каковая ему надлежит.]

Храм — магистр, сановники, командоры провинций и домов — должен поддерживать добрые отношения с разными государями, не допуская посягательств на независимость или самостоятельность ордена. Назначение провинциальных магистров — один из критериев, позволяющих демонстрировать эту самостоятельность. Есть и другие: в Англии, например, — королевское разрешение на поездки тамплиерских сановников, когда их вызывает великий магистр. Отношения Жака де Моле с Эдуардом I были хорошими. Причины, вызвавшие замену Ги де Фореста на посту магистра Англии на Брайана де Джея, неизвестны, но ничто не говорит о конфликте: в 1296 г., когда старый и новый магистры, вызванные Жаком де Моле, должны были пересечь море вместе с кардиналом Альбанским, папским легатом, они получили дозволение от короля без проблем453. В 1304 г. Уильям де ла Мор, сменивший Брайана де Джея, который скончался в 1298 г., был приглашен великим магистром на Кипр. Король, похвалив его разумность и добродетели, рекомендовал его последнему; он дал магистру разрешение покинуть Англию, но попросил Жака де Моле быстро вернуть его обратно «руководству владений Храма под властью короля ради его чести»454. Король также особо выделил любезные и достохвальные услуги, которые тот оказал его королевству.

Здесь ясно виден двойственный характер самой сути отношений между орденом Храма и различными властями. Тамплиеры, как и госпитальеры, служили монархам м папе. Во Франции тамплиер занимал должность королевского казначея455. В Англии тамплиеры тоже играли определенную роль в хранении королевской казны. Это давало королю гарантию порядка, но вместе с тем и возможность вмешиваться в дела ордена, оказывать давление. Назначение провинциальных магистров, если вернуться к этому вопросу, требовало переговоров. В случае Уильяма де ла Мора они были несложными; но обе стороны должны были поддерживать равновесие, уметь «не заходить слишком далеко», что хорошо иллюстрирует письмо Эдуарда I, адресованное не ордену Храма, а Гильому де Вилларе, магистру ордена Госпиталя, и датированное 28 августа 1299 года. Король просит его дать в ордене дом или бальяж одному рыцарю-госпитальеру, Фонтанету де Каза-Нова, «если это позволяет устав ордена». Взамен король примет во внимание «те предметы, каковые, насколько ему известно, дороги магистру»456.

В делах такого рода надо было проявлять дипломатические способности, и Жак де Моле не был ими обделен. Достаточно посмотреть, как он разрешил щекотливую ситуацию, возникшую в 1301-1302 гг. в отношениях между королем Арагона и магистром этой провинции Беренгером де Кардоной. Разногласия между королем и магистром начались во время собрания кортесов в Лериде (имеется в виду ассамблея каталонских Штатов, сходных с Генеральными или провинциальными штатами Франции)457. 9 апреля 1302 г. король написал Жаку де Моле, прося его сместить Беренгера де Кардону. Фактически король жаловался прежде всего на то, что великий магистр назначил последнего своим наместником в землях по сю сторону моря, находящихся под властью короны Арагона (на островах Западного Средиземноморья), не уведомив его (ввиду того оборота, который принял инцидент, можно предположить, что это должен был сделать Кардона); поскольку Моле не ответил, король 28 сентября направил второе письмо458. Ответ великого магистра написан в Лимасоле и датирован 15 ноября 1302 г.: успокаивая короля, Жак де Моле сообщал ему, что не может отозвать магистра Арагона, так как, «когда должность дается ad terminum [то есть на длительный срок], [...] она дается с согласия нашего капитула, и до самого этого срока отбирать ее не положено»459; однако он потребовал от Беренгера де Кардоны извиниться. В общем, великий магистр уговаривал короля потерпеть до ближайшей смены должностей. Последний 31 января 1303 г. отправил к нему нового гонца; он сообщал, что понимает положение магистра, и ввиду того, что Кардона извинился, считает инцидент исчерпанным, предупреждая, что больше такого не должно повториться460.

Жак де Моле апеллировал к обычаям, к статутам ордена, лишь бы спасти самостоятельность. Ему это довольно хорошо удавалось.

Я рискнул бы добавить: кроме как во Франции. Читатель уже несомненно заметил, что я не привел ни одного примера, ни одного документа, касающегося отношений Жака де Моле с королем Франции или с французскими тамплиерскими сановниками. Тем не менее без этого дело обойтись не могло. Невозможно представить, чтобы, если между Кипром и каталонскими и арагонскими землями шла такая оживленная переписка, подобной переписки не было бы с Францией, между Моле и королем, Моле и Перо! Ни единого письма в отношениях между Моле и досмотрщиком Франции и Англии, чьим коллегой в Испании был Беренгер де Кардона. Нет никаких оснований думать, что Жак де Моле пренебрегал этим королевством. В Арагоне и Англии архивы ордена Храма были арестованы во время процесса, и если некоторые материалы впоследствии были переданы госпитальерам, вполне можно предполагать, что кое-что сохранилось и в королевских канцеляриях (кстати, тех, которыми пользуются и поныне). Что же, во Франции их намеренно уничтожили?

Во Французском королевстве надо было обеспечивать руководство провинциями Франция, Овернь, Пуату и Прованс, а также Нормандией и некоторыми важными бальяжами. Оказывал ли король давление, чтобы магистрами провинций назначали людей, верных ему? Нет никаких оснований утверждать, что Моле уступил давлению короля, назначая Жерара де Вилье во Франции, Юмбера Блана в Оверни, Жоффруа де Гонневиля (выходца из Англии) в Пуату, Бернара де Роша в Провансе или Жоффруа де Шарне в Нормандии. Всё, что можно констатировать — что Жерар де Вилье (который к тому моменту уже несомненно не был магистром Франции) и Юмбер Блан бежали, чтобы избежать ареста, что Жоффруа де Шарне был гардеробмейстером Кипра и поддержал Моле, когда тот пожертвовал собой в 1314 году. Жоффруа де Гонневиль покончил с собой, как и Перо, избежав тем самым костра. Одного только Гуго де Перо можно причислить к людям, близким к королю Франции. Его отношения с Жаком де Моле связаны с преследованиями ордена Храма, и поэтому о них я поговорю в главе 9, посвященной процессу.


8

1306

ПРОЕКТЫ И ПРОБЛЕМЫ


В конце октября или в начале ноября 1306 г. Жак де Моле покинул Кипр, чтобы больше туда не вернуться. Он откликнулся на приглашение папы, адресованное также магистру ордена Госпиталя и датированное 6 июня461. Это приглашение было связано с двумя вопросами: проблемой крестового похода, к которой то и дело возвращались, и проблемой объединения орденов. Понтифик просил магистров обоих орденов изложить свои мысли по тому и другому вопросу в форме памятных записок, которые они должны были отправить ему до приезда. Мы располагаем текстами обеих памятных записок Жака де Моле, а также текстом записки Фулька де Вилларе о крестовом походе (по причинам, которые мы выявим позже, маловероятно, чтобы он составил записку по вопросу объединения орденов)462. Последний вопрос в глазах папы несомненно был приоритетным; во-первых, его решение рассматривалось как предварительное условие успеха крестового похода, но он выходил далеко за рамки этой проблемы и включал в игру все политические и религиозные силы того времени. Поэтому он был чреват серьезными последствиями для военных орденов и особенно, как мало-помалу выяснится, для ордена Храма.

Прибыв во Францию в конце 1306 или в начале 1307 г., Жак де Моле столкнулся с другой проблемой, о существовании которой, похоже, прежде совсем не знал, — проблемой слухов, ходивших о его ордене, и определенных обвинений, которые начали накапливаться против него.

Таким образом, поездка 1306-1307 гг. началась в условиях, совсем непохожих на те, которые сложились во время первой поездки. Она никак не была связана с инициативой великого магистра — она стала ответом на приглашение папы, насчет чего надо уточнить, что в этом приглашении не было ничего нелюбезного. Моле и Вилларе ехали не отчитываться! Они ехали, чтобы изложить экспертное мнение по вопросам, касавшимся их в первую голову. Потому Моле и не предпринял турне по европейским домам Храма, а остался во Франции.

Прежде чем последовать за Жаком де Моле во Францию, я изложу обе проблемы — крестового похода и объединения орденов, а также мысли, которые великий магистр сформулировал для папы по решению этих проблем. Потом придет пора рассмотреть третью проблему, самую опасную для Жака де Моле, — проблему клеветы на орден Храма.


Что за крестовый поход и с какой целью?463


Памятные записки Жака де Моле и Фулька де Вилла-ре входят в число «трактатов о возвращении Святой земли» — этот жанр переживал особый расцвет с 1270-х годов. Мы эти экспедиции называем словом «крестовый поход» (crosage). К 1300 г. в зависимости от природы и цели таких «крестовых походов» для их обозначения использовали более богатый лексикон. Для крестовых походов с целью освобождения, или отвоевания, Святой земли и Иерусалима применялись прежде всего два термина: общая переправа (раssagium generale) и частная переправа (passagium particulare). Первая соответствовала большому крестовому походу под руководством церкви, в котором участвуют короли и князья Запада и их рыцарские войска, сопровождаемые более или менее многочисленными и разношерстными группами людей, которые не принимают участия в боях и которых не приглашают, но и не прогоняют. Частной переправой прежде всего назывались маленькие экспедиции, которые какой-то король, князь или более мелкий сеньор предпринимает в промежутке между большими крестовыми походами. Парадоксальным образом второй крестовый поход Людовика Святого, когда тот направился в Тунис, можно назвать «первой общей переправой», тогда как первый его поход, в котором участвовали исключительно французы, был частной переправой464. Цели частных переправ во второй половине XIII в. менялись: надо учитывать их хронологию и контекст и различать период до 1291 г., когда часть латинской «Святой земли», пусть урезанная, сохранялась, и период после 1291 г., когда, как накануне первого крестового похода, уже надо было «освобождать», завоевывать Иерусалим. Содержание трактатов о крестовом походе, написанных до и после этой даты, различается.

Для периода до 1291 г. известны прежде всего проекты представленные папе Григорию X на Втором Лионском соборе 1274 года. Они принадлежат клирикам (Гумберт Римский, Вильгельм Триполитанскии и т.д.), потому что мирянам предлагали представлять свои мнения устно. Авторы всех проектов высказывались за частную переправу и отвергали общую как неэффективную Понятие частной переправы уточнялось. За образец принимали то, что я назову «вариантом Людовика Святого», то есть отправку постоянных войск наподобие «французского полка», оставленного королем Франции в Акре после отъезда в 1254 г. и находившегося в Святой земле еще в 1274 году. Ставилась задача защищать то, что еще оставалось, и по возможности отвоевывать территории. Поэтому вариант частной переправы при новом содержании выглядел лучше всего приспособленным к реальности. Тем не менее папа не посчитался с этими мнениями и начал организацию общей переправы. Его смерть в 1276 г. прервала эти приготовления.

После 1291 г. контекст радикально изменился, потому что Святой земли больше не было, кроме Кипра и Киликийской Армении. Крепости, прежде принадлежавшие христианам, надо было отвоевывать одну за другой, и, хотя Кипр и Армения еще представляли собой небесполезные базы, теперь, чтобы снова закрепиться на сирийско-палестинском побережье, потребовались бы огромные военные усилия.

Тогда расплодились трактаты о крестовом походе, авторы которых с большим или меньшим реализмом предлагали комбинацию обоих видов переправы — частной и общей. Самым ранним и, на мой взгляд, самым близким к проектам Вилларе (прежде всего) и Моле был проект короля Карла II Сицилийского, датированный 1292 или 1293 годом465. Можно предположить, что Жак де Моле был знаком с этой идеей и обсуждал ее с королем, когда встречался с ним в Неаполе в 1294 и 1295 годах. Существовали и другие трактаты, прежде всего три сочинения Раймунда Луллия, который был пламенным сторонником миссионерства и обращения словом, но по опыту знал, что в странах ислама невозможно проповедовать учение Христа, не подчинив предварительно мусульман в политическом и военном отношении. В 1292 г. он написал «Письмо верховному понтифику о возвращении Святой земли», присовокупив его к «Трактату о способе обращать неверных», иначе называемому «Lo passage»; его самый важный текст, «Liber de fine» [Книга конца (лат.)}, датируется 1305 годом; наконец, в 1309 г. он опубликовал «Книгу о приобретении Святой земли». Хетум из Корикоса, армянский историк, с которым читатель уже знаком, сделал трактатом о крестовом походе четвертую часть своего «Цвета историй Восточной земли», представив ее папе Клименту V в Пуатье в 1307 г., в то самое время, когда в римской курии обсуждали трактаты Жака де Моле и Фулька де Вилларе466. Два проекта (фактически две версии одного и того же проекта), датируемые по-разному, но около 1300 г., приписываются Оттону де Грансону467.

Не вникая в детали этих предложений, можно отметить, что все они в разной степени учитывают два момента: превосходство христиан на море и сочетание частной и общей переправ. Морское превосходство следует использовать в двух формах: организовать блокаду Египта и помешать «дурным христианам» (купцам) торговать с неверными; защитить Кипр и Армению. Частная переправа сводится к проведению предварительных операций, смысл которых — тревожить противника с целью измотать его, а также к созданию плацдарма для проведения общей переправы. Последняя должна дать возможность фронтального удара по противнику (в большей части проектов целью назначается Египет). Что касается Кипра и Армении — это тыловые базы, место сбора христианской армии.

Проект Фулька де Вилларе оказывается ближе к этой модели, чем проект Жака де Моле. Однако я думаю, что их различия преувеличивают, в недостаточной мере проанализировав контекст и хронологию468.

Фульк де Вилларе, советуя папе проявлять осторожность, чтобы избежать просчетов, какие делались уже больше века, берет за образец первый крестовый поход, во главе которого стояли религиозный и военный вожди. На папу возлагается задача провозгласить и проповедовать крестовый поход, причем он должен назначить на подготовку достаточно короткий срок, чтобы энтузиазм не успел угаснуть. В то же время надо собрать деньги и подготовить корабли. Уже теперь следует снаряжать флот, который вместе с флотами Кипра и военных орденов обеспечит блокаду Египта. Задача другого, более крупного флота (пятьдесят кораблей, в том числе «юис-сье» для перевозки лошадей) будет состоять в том, чтобы тревожить противника. Далее последует набор воинов для общей переправы: Фульк де Вилларе рассчитывал на участие оплачиваемых наемников наряду с крестоносцами-добровольцами и братьями военных орденов. Цель этой общей переправы будет объявлена в последний момент. Наконец памятная записка переходит к перечню разных финансовых средств, которые следует использовать: десятина, пожертвования в церквах на крестовый поход, индульгенции и выполнение обетов. Естественно, крестоносцы будут под защитой и покровительством церкви.

Трактат Жака де Моле по значению почти сопоставим с трактатом Фулька де Вилларе, но имеет другую структуру469. Магистр ордена Храма не предпринимает лишних предосторожностей и с порога отвергает идею частной переправы (он говорит о «малой переправе»), показывая ее бесполезность: маленькая армия, если ее быстро не поддержать, будет уничтожена мамелюками. Он также отказывается от идеи использования Армении в качестве исходного рубежа: армянская поддержка слишком слаба, средств там недостаточно, к тому же в качестве бойцов и союзников армяне вызывают мало доверия470. Таким образом, Жак де Моле предлагает провести общую переправу с участием всех государей Запада под руководством папы. Он предусматривает средства для этого — корабли, предоставленные итальянскими республиками (большие круглые суда, лучше приспособленные для перевозки людей и снаряжения, чем галеры); он предполагает, что в походе примут участие от 12 до 15 тысяч рыцарей и 5 тысяч пехотинцев. Идеальную тыловую базу представляет собой Кипр. Оттуда «большая переправа» направится к цели, которая держится под секретом и о которой Жак де Моле сообщит папе устно. Наконец, в качестве ближайшей меры он просит папу как можно скорей, в течение зимы, чтобы весной они были готовы, снарядить десять галер, задачей которых будет защищать Кипр и блокировать сарацинские страны. Моле обязуется оплатить эти галеры. Магистр просит папу строго наказывать христиан, которые торгуют с сарацинами и не колеблясь поставляют им все элементы галер («сборные изделия», как сказали бы мы) и оружие. Имеются в виду Венеция, Пиза и Генуя. Тем не менее, чтобы фрахтовать большие транспортные суда, обращаться придется к ним.

На этой памятной записке лежит явственный отпечаток личного опыта Жака де Моле, не раз сообщающего о том, что он знает и что сделал. Он узнал от агентов итальянских торговых компаний о изрядных доходах, которые султан Каира извлекает из торговли с христианскими купцами в Александрии и в других портах. Он выяснил, сколь большие армии могут мобилизовать мамелюки, и поэтому знал, насколько мощным должен быть ответный удар христиан (в отношении цифровых данных он ссылался на крестовый поход Людовика Святого). Он знал, где слабые места у врага и где лучше не высаживаться.

Опыт, который получил великий магистр, — может быть, в Армении в 1299 г., на Руаде в 1300-1302 гг., несомненно объясняет его нежелание иметь дело с Арменией как целью малой переправы и с самой малой переправой. В 1301-1302 гг. на Руаде тамплиеры оказались в ситуации малой переправы, и мы видели, что они не вели себя пассивно: они тревожили противника и совершали рейды, какие в своей памятной записке предлагал Фульк де Вилларе. Но ведь на Руаде ждали удобного случая — наступления монголов. В конечном счете оно не состоялось, и к тамплиерам нагрянули мамелюки!

Этот аргумент можно развить: в глазах Жака де Моле малая переправа имела бы смысл, а Армения представляла интерес только в рамках стратегии союза с монголами. А ведь в 1306 г, когда он писал эту записку, даже если в 1307 г. в Пуатье прибыло монгольское посольство, стратегия союза с монголами уже умерла. Жак де Моле, один из главных ее проводников в 1299-1303 гг., составил акт о ее кончине.

Магистр ордена Госпиталя Фульк де Вилларе в меньшей степени, чем Моле, лично участвовал в драмах 1300-1302 годов. Если сравнить его проект с проектом Моле, можно отметить, что в нем больше конкретики; но это, может быть, объясняется тем, что магистр ордена Храма больше рассчитывал сказать папе устно, а памятную записку рассматривал как рабочую основу. Главное различие состоит в том, что Моле отвергал частную переправу, а Вилларе, напротив, указывал для нее конкретные цели. Впрочем, то, что описывает последний, довольно хорошо соответствует тому, что делали христианские корабли в июле-августе 1300 г., когда они разоряли берега Египта и Сирии-Палестины, или когда христиане, выступив с Руада, дней на двадцать захватили район Тортосы. Кстати, эти операции продолжались и после эпизода с Руадом.

Можно задаться вопросом: не имеется ли в виду здесь деятельность, скажем так, рутинная, которую надлежало вести военным орденам и которая не имеет отношения к проекту крестового похода как такового. Поэтому различие между обоими проектами мне не кажется столь большим, как часто утверждают. Точки соприкосновения по меньшей мере столь же очевидны. Проект Фулька де Вилларе — так же, как и у Жака де Моле, проект общей переправы. Жак де Моле перескакивал этап частной переправы, и то наполовину: ведь ничто не мешало маленькому галерному флоту, выделенному для блокады Египта, проводить рейды. Авторы обоих проектов убеждены, что превосходство на море гарантировано и что его удастся использовать, в чем согласны оба магистра; нужна постоянная флотилия — ив этом разногласий между ними нет. Кроме одного пункта: Фульк де Вилларе отделяет флот, необходимый для блокады, от флота, используемого для частной переправы.

Обе памятных записки не датированы. Историки предложили достаточно произвольные даты: для проекта Вилларе — 1305 г., что слишком рано. Мне кажется наиболее простым и наиболее логичным датировать эти проекты, исходя из просьбы Климента V, то есть летом 1306 г., периодом до отъезда обоих магистров на Запад471.

Таким образом, проблема крестового похода поставлена ими в достаточно традиционных границах; они это сделали, потому что их попросили. Впоследствии, когда начался процесс против ордена Храма, Климент V и Фульк де Вилларе организовали частную переправу, замаскированной целью которой была поддержка госпитальеров в завоевании Родоса; для этого госпитальеры даже составили проект472. В нем использованы некоторые аспекты той части трактата магистра ордена Госпиталя, которая посвящена частной переправе, но это самостоятельный проект — он не входит в общую переправу как составная часть473.


Объединение орденов


Эта тема, должно быть, еще в большей степени, чем тема крестового похода, была поводом для встречи папы с магистрами орденов. Можно сказать, что вопрос, который затрагивали с 1270-х годов, теперь назрел. Как и в отношении крестового похода, папа затребовал письменное мнение обоих магистров, но мы располагаем только мнением Жака де Моле474. Прежде чем его рассматривать, я напомню об истории проекта.

В 1250-1270-е годы соперничество, и часто острое, между орденами иногда выливалось в открытый конфликт, как в ходе войны святого Саввы в Акре475; но в тот же период ордены пытались также разработать процедуру улаживания этих конфликтов. Их разногласия, получив известность на Западе, испортили их имидж; тяжелые поражения, понесенные во время наступления Бейбарса с 1265 по 1271 гг., были отнесены на счет этого соперничества. Какая важность, что в глазах историка это во многом неверно, — главное, что так воспринимали ситуацию современники. В этом контексте идея объединения орденов, казалось, сулит возможность прекратить их раздоры и придать бо'льшую эффективность их деятельности в той мере, в какой, несмотря ни на что, за ними признавали определенную пользу. Вопрос был открыто поставлен на Втором Лионском соборе в 1274 г. — соборе, где обсуждали и идею крестового похода. Небезразлично отметить, что в этом соборе участвовал и великий магистр Гильом де Боже и что тамплиеры выступили в защиту своего ордена, подвергшегося упрекам, в частности, за то, что он недостаточно посвящает себя милосердию. Естественно, что в этом плане орден Храма не мог соперничать с орденом Госпиталя, создававшимся как милосердный476.

На Лионском соборе дискуссия об объединении внезапно оборвалась. Неизвестно, произвели ли эффект доводы ордена Храма в свою защиту. Зато известно, что Гильом де Боже обменялся несколькими едкими репликами с королем Арагона Хайме I. Что бы на этот счет ни утверждали, никаких следов вмешательства этого короля в борьбу вокруг объединения орденов нет.

После падения Акры этот вопрос вышел на первый план. Конечно, храбрость ее последних защитников из числа тамплиеров и госпитальеров была известна, но это ничего не меняло в сути проблемы — некоторые считали, что ответственность за поражение несут ордены. Активно занимаясь подготовкой крестового похода, папа Николай IV вернулся к проекту объединения. Буллой «Оига шиш», обнародованной 15 августа 1291 г., он потребовал от архиепископов, чтобы те, «собравшись со своими викарными епископами на поместные соборы, обсудили вопрос объединения тамплиеров и госпитальеров и дали апостолическому престолу знать о результатах своих совещаний»477. Он объявил, что ждет ответа ко 2 февраля 1292 года.

Известны ответы некоторых из этих соборов — Миланского от 26 ноября 1291 г.478, Зальцбургского, который одобрил слияние и распространил эту идею на Тевтонский орден, предложив, кстати, поручить руководство крестовым походом Эдуарду I Английскому479.

Публицисты тоже набросились на этот вопрос и высказывали свои мнения: Раймунд Луллий, рассуждая о крестовом походе, предложил слить вместе все ордены, включая испанские и тевтонские. Жак де Моле не мог не обсудить этой темы во время поездки на Запад — например, с королем Карлом II Неаполитанским, автором трактата о крестовом походе, где тот высказался в пользу объединения орденов (всех, военных и странноприимных); говорил он об этом и с папой Бонифацием VIII в Риме в 1295 году. В памятной записке об объединении он напомнил основные моменты истории споров — Второй Лионский собор, буллу Николая IV и наконец заключил, что Бонифаций VIII «говорил об этом вопросе несколько раз и, приняв во внимание всё, полностью прекратил это дело, как вы можете узнать у некоторых кардиналов, бывших при нем в то время»480. У Бонифация VIII несомненно были свои резоны отложить решение на более позднее время. Не вызывает сомнения, что Жак де Моле в то время упирался изо всех сил.

При Николае IV этот проект выдвигало прежде всего белое духовенство. Кстати, папа обращался к епископам, а ведь они с давних пор протестовали против привилегий — чрезмерных, на их взгляд, — военно-монашеских орденов. В последнее десятилетие XIII в. и в начале XIV в. ситуация изменилась: вопрос объединения, тесно связанный с вопросом крестового похода, был снова поднят некоторыми светскими властями, но в политическом отношении изменил первоначальный смысл.

Карл II Неаполитанский, как я говорил, желал объединения; но во главе того объединенного ордена, о котором мечтал, он ставил короля или королевского сына, чтобы тот стал королем отвоеванного Иерусалима. Этого короля или королевского сына не стоило искать далеко — им мог стать его сын Роберт или же выходец из французских Капетингов, Филипп Красивый. При французском дворе свой проект крестового похода разработал Пьер Дюбуа, адвокат; он принял эстафету от Раймунда Луллия. После 1305 г. король Франции был вдовцом и отцом троих сыновей. Идея сделать короля или одного из его сыновей великим магистром ордена приобретала все больше популярности. В таком случае есть все основания думать, что объединенный орден послужил бы для достижения иных целей, чем крестовый поход и отвоевание земель, пусть даже их официально провозглашали в окружении Филиппа Красивого.


Жак де Моле в памятной записке, которую он адресовал папе в 1306 г., категорически отвергал идею слияния орденов. Чтобы понять его позицию, его памятную записку надо соотнести как с исторической традицией, так и с изменчивым — и изменившимся — контекстом последних лет. Аргументация Моле, как мы увидим, слаба; великий магистр занимал оборонительную позицию, как и его предшественник Гильом де Боже в 1274 году.

Для начала Жак де Моле вспомнил исторических предшественников — от участников Второго Лионского собора до Бонифация VIII. Потом он привел доводы против объединения: оба ордена — старинные; опасно заставлять тех, кто избрал один орден, вливаться в то, что станет другим. Соперничество между обеими организациями благотворно — оно способствует дарениям, подаче милостыни, принятию обязательств, энтузиазму в сражениях; оно продолжится и в едином ордене, но будет его разъедать. Устав объединенного ордена неизбежно станет компромиссным между уставом строгим (Храма) и нестрогим (Госпиталя); будут уничтожены дома, капеллы; две иерархии уступят место одной, что вызовет у некоторых озлобление и недовольство (нельзя не подумать, что Жак де Моле опасался за свое место!). Завершая рассуждение, магистр Храма приводит пример, на его взгляд — положительный, здорового соревнования между двумя крупными нищенствующими орденами, доминиканским и францисканским, а также использования военными вождями латинского Востока орденов Храма и Госпиталя в качестве авангарда и арьергарда во время сражений в Святой земле.

Далее Жак де Моле выдвигает некоторые аргументы в пользу объединения. И миряне, и белое духовенство критикуют и подвергают нападкам ордены; патримоний последних сокращается или терпит ущерб. Единый орден будет «столь силен и столь могуч, что сможет защитить свои права от кого угодно». Объединение приведет к сокращению расходов на деятельность. Это всё, и этого очень мало, чтобы согласиться на такое слияние. Тем не менее Жак де Моле не хлопает дверью. Он заканчивает памятную записку уверением, что он и его орден готовы и всегда будут готовы дать папе совет и сообщить ему свое мнение. И пусть папа делает, что захочет, — фраза несколько грубоватая!

Очевидно, что над соображениями «за» и «против», выдвинутыми Жаком де Моле, можно посмеяться. Они не очень веские, даже если некоторые его доводы, основанные на опыте, не стоит отвергать с порога. Вопрос не в этом. Здесь Жак де Моле ведет (правда, к крестовому походу это не относится) арьергардный бой. Он знает, что слияние неизбежно; он отвергает его по причинам, которые приводит и которые выглядят довольно малоубедительно, но еще и по причинам, которые не может назвать.

Первая причина состоит в том, что объединенный орден по уставу, функциям, образу жизни будет ближе к Госпиталю, чем к Храму. Показательны рассуждения, посвященные практике милосердия, которую надо отличать от практики приема странников, свойственной ордену Госпиталя. Храм упрекают, что он не подает милостыни (что неправда); ему предлагают объединиться с орденом, для которого милосердие, внимание к бедным и забота о них — будь они паломниками или нет — представляют собой изначальный смысл существования, который сохраняется и до сих пор, тогда как Храм был основан ради «воинской службы». Конечно, при слиянии он утратит свою идентичность.

Вторая причина откровенно скандальна. В контексте 1305-1306 гг. было очевидно, что новый объединенный орден утратит всякую самостоятельность, что он попадет под башмак короля Франции. При слиянии Храм исчезал в двух смыслах: как явление и как самостоятельная единица. Объединенный орден, как бы его ни назвали, станет вариацией ордена Госпиталя; им прямо или косвенно будет руководить король Франции. Добавим, что в таком случае ему не будет никакого дела до Святой земли. Хоть Филипп Красивый и был внуком Людовика Святого, это ничего не меняло — на крестовый поход ему было наплевать. Поэтому объединение орденов становилось ходом в борьбе между французской королевской властью и папством. Хватило бы у папства средств, силы характера, чтобы сохранить опеку над объединенным орденом и пресечь связанные с последним амбиции короля? Возможно, Жак де Моле проявлял чрезмерный пессимизм в отношении контроля над новым орденом. Игра была еще не кончена.

Для этого периода истории можно понять непримиримость Моле... и молчание Вилларе. Конечно, последний не писал записки об объединении орденов: он не хотел связывать себя каким-либо текстом в момент, когда, предприняв завоевание Родоса, надеялся получить средства, которые при папской поддержке позволят ему противостоять амбициям французского короля, и ожидал выгод от объединения орденов. Летом 1306 г. Жак де Моле не мог знать всего. Мы не рассматриваем Родос как место, завоеванное госпитальерами, — его им еще только обещали. Поэтому понятно, что, предвидя худшее, Моле замыкался в высокомерном отказе. Но, заняв непримиримую позицию, он отталкивал от себя короля Франции и не помогал папе бороться с амбициями этого короля. Климент V, конечно, хотел объединения орденов, но мы не сомневаемся: каким бы слабым он ни был или ни считался, появления объединенного ордена под пятой Филиппа Красивого ему было не нужно.


Разработка и обсуждение


Теперь рассмотрим вопрос, как запрашивались и писались эти памятные записки и как они были переданы адресату — папе Клименту V.

Жак де Моле и Фульк де Вилларе были — выразимся официально — приглашены папой 6 июня 1306 года. Но на самом деле проект объединения орденов вокруг папы существовал и раньше. Новые сведения найдены опять-таки в архивах Арагонской короны. 26 и 27 января 1306 г. Жак де Моле написал два письма, одно — своему другу Педро де Сан-Хусто, второе — королю Хайме II . Он сообщил им, что отправил послом в Арагон Педро де Кастильона, казначея ордена. Это был катадонец, о котором я уже говорил, что он занимал ряд второстепенных постов в командорствах ордена Храма в этой провинции482; ему было поручено обсудить дела дрма. В письме Педро де Сан-Хусто великий магистр добавляет, что он вспомнил: «Ранее мы велели Вам лично прибыть в монастырь при ближайшей переправе [то есть весной]». Но, пишет он, «в сем случае мы хотим оказать Вам особую милость и предоставляем на Ваше усмотрение выбор, ехать или оставаться» (Педро де Сан-Хусто предпочтет ехать на Кипр). Таким образом, капитул предполагался довольно важный, коль скоро великий магистр уведомлял о нем некоторых командоров Западной Европы, а не только магистров провинций. В марте того же года магистр провинции Арагон Беренгер де Кардона информировал Арно де Баньюльса, командора Пеньисколы, что получил письмо от «сеньора заморского магистра», где тот дает знать, что, «по причине письма папы об общей переправе», требует от Кардоны прибыть в августе на Кипр для совещания483. В другом письме тому же Арно де Баньюльсу Беренгер де Кардона сообщает, что должен ехать на Кипр в сопровождении двух других братьев и слуги командора Миравета484.

А 20 июня 1306 г. Педро де Кастильон, посол великого магистра в Арагоне, передавал Педро де Сан-Хусто, который еще не уехал, новые важные сведения:


Мы сообщаем Вам, сеньор: сеньор магистр сей земли [Беренгер де Кардона] получил нести из римской курии [из Пуатье], что досмотрщик Франции и командор Португалии, по повелению папы [...], на ближайший День всех святых прибудут к нему и что они не должны ни ехать на Кипр, ни что-либо туда посылать. Великий магистр на означенный день приглашен к папе. И еще знайте, что оный командор Арагона получит сие повеление в некие дни означенного года. Великий магистр Госпиталя, прочие командоры означенного ордена, как и прочие ордены, имеющие владения, получили или получат таковое повеление, объясняемое тем, что следует обсудить объединение орденов485.


Таким образом, Педро де Кастильон знал о письме папы от 6 июня, созывавшем обоих великих магистров и других командоров в Пуатье на ближайший День всех святых или последующие две недели.

Значит, Жак де Моле, прежде чем получил это письмо, уже пригласил главных сановников своего ордена на Западе приехать на Кипр в августе. Папское приглашение на 6 июня составляло, таким образом, часть процедуры, уже начатой папой (причем, вероятно, начиная с его коронации в ноябре 1305 г.), — процедуры, о которой Моле знал, поскольку, исходя из полученных сведений, организовал совещание сановников своего ордена. Письмо папы уточняло место встречи (Пуатье) и дату (День всех святых), но вынуждало Моле отказаться от совещания, которое он рассчитывал провести в августе, до встречи с Климентом V. Очевидно, на этих совещаниях предполагалось выработать и записать позицию ордена Храма по обоим обсуждаемым вопросам — крестового похода и объединения орденов. В послании, датированном 15 ноября 1306 г., Климент V напоминает Гуго де Перо, что потребовал от него отказаться от поездки на Кипр, чтобы послужить Святому престолу486. Зато как Беренгер де Кардона, так и Педро де Сан-Хусто до острова добрались. Они не могли не получить информации о последних перипетиях; значит, они сами решили ехать; впрочем, сомнительно, чтобы папа передавал им какой-либо приказ того или иного содержания. У Климента V с ними не было настолько тесных связей, как с Гуго де Перо.

Следовательно, обе памятных записки Жака де Моле были написаны на Кипре вместе с присутствовавшими чиновниками ордена и «достойными людьми».

Возникает вопрос, каким образом эти памятные записки дошли до папы. Разные историки предлагают одну дату — декабрь 1306 г. и в качестве посредника — Юм-бера Блана, магистра Оверни и Лимузена487. Последнее утверждение не имеет никаких оснований, тогда как дата представляется вероятной. Имя Юмбера Блана с этой историей связали, произвольно соединив уже упомянутое письмо от 6 июня с набором из трех других писем понтифика, датированных 13 июня и имевших отношение к магистру Оверни. В этих трех письмах есть одинаковые части: первая, где содержится обращение к королям, князьям, епископам и клирикам, рекомендует им Юмбера Блана и Пьера де Лангра, гражданина Марселя, представленного как «адмирал галер, посланных на помощь Святой земле», и просит споспешествовать их предприятию по оказанию помощи латинским государствам; две других части касаются двух этих персонажей — поскольку они решили бороться с неверными и с нечестивыми христианами, которые торгуют с таковыми, им будет дозволено атаковать корабли последних и грабить их; кроме того, папа также предоставлял им привилегию брать на борт священника, правомочного исповедовать взятых в плен дурных христиан и отпускать им грехи, естественно, если те покаются488.

История с этой затеей по-прежнему интригует. Надо ли видеть в ней личную инициативу двух этих людей? Или же ее следует связать с проектом крестового похода, который предложил Жак де Моле?

Можно предположить, что это была инициатива на месте, поддержанная папой. В таком случае речь шла о каперстве, а не о простом пиратстве, под покровительством Святого престола и при поддержке суверенов Запада489. Однако трудно представить, чтобы магистр ордена Храма был не в курсе столь важной инициативы провинциального магистра в то время, когда сам готовил план крестового похода.

Нужно ли связывать эту инициативу с тем, что писал Жак де Моле в своей памятной записке о крестовом походе? Приведу одну фразу из этого текста, имеющую несколько темный смысл:


Также я считаю нужным и весьма одобряю, если Вы снарядите десять галер, как можно скорее [...], с тем, чтобы они могли оборонять Кипрское королевство и охранять море, и тем самым противодействовать тому, чтобы дурные христиане могли снабжать сарацин; [...] что до необходимых денег, я предоставлю их секретно, если Вам угодно, как я сочту уместным490...


Если, как мы только что видели, подготовка к встрече с папой началась весной 1306 г. и даже раньше, не исключено, что какие-то конкретные приготовления могли произойти до того, как их ясно опишут. Жак де Моле в памятной записке просил зафрахтовать корабли зимой 1306 г., чтобы следующей весной они уже могли действовать. Инициатива Юмбера Блана — Пьера де Лангра, отраженная в папских письмах от 13 июня 1306 г., могла входить в состав этого плана. Идея создания маленького флота для блокады Египта стала, как мы видели, общим местом и встречалась в то время во всех трактатах о крестовом походе, какие бы решения ни предлагались. С марта 1306 г. тамплиерам было известно, что ведется серьезная подготовка проекта крестового похода; можно было, не дожидаясь его оформления, заняться организацией некоторых его практических аспектов.

Да простят мне это отступление, и я вернусь к своему первоначальному утверждению, чтобы заключить: в содержании трех писем, проанализированных выше, ничто не позволяет сделать вывод, что памятные записки Жака де Моле папе передал Юмбер Блан. Гонец магистра выехал до него. Записки на Запад вполне мог доставить гонец; возможно, они были отправлены раньше, чтобы дошли до декабря, или магистр просто-напросто привез их сам.


Итак, в октябре Жак де Моле готовился отплыть во Францию. За исключением Рембо де Каромба, великого командора, он оставлял все руководство ордена на месте и назначал маршала Эймона д'Уазеле наместником на время своего отсутствия. Когда это было? Раньше 20 октября: в письме, датируемом этим днем (имеется в виду разрешение Педро де Сан-Хусто вернуться в свою страну), Эймон д'Уазеле подписывается как носитель этого титула491. Такое было обычной практикой как на центральном, так и на провинциальном уровне. Но этот факт не дает нам даты отъезда Жака де Моле.

Дорогу нам укажет Беренгер де Кардона. Ненадолго последуем за ним. Он выехал на Кипр после 10 августа 1306 г. — несомненно позже, чем собирался492. Высадился на острове в Фамагусте до 8 октября — даты, когда он прибыл в Лимасол. Встретился с магистром (Жаком де Моле), который готовился ехать на Запад. Провел с ним три дня, и магистр уехал. Поскольку на Кипре Беренгеру делать было больше нечего, он в свою очередь решил уехать. Но, когда он должен был отплыть из Фамагусты, он заболел четырехдневной лихорадкой, отложил отъезд, вернулся в Лимасол, стал лечиться и выздоровел. Тогда он отплыл, но уже зимой, и его судно зазимует в Кандии на Крите. Это оттуда он написал своим каталонским братьям, что покинет Кандию в марте 1307 г. и надеется достичь Барселоны до Пасхи493. Так и случится.

Итак, Жак де Моле уехал после 11 октября и до 20 (даты первого известного акта, где Эймон д'Уазеле фигурирует как исполняющий обязанности великого магистра). Это позволяло ему прибыть во Францию к середине ноября, но никак не ко Дню всех святых. Фульк де Вилларе выехал еще позже, ведь он провел капитул своего ордена в Лимасоле 3 ноября.

В момент отъезда Жак де Моле не мог знать, что назначенная в Пуатье встреча переносится на неопределенный срок: ведь в конце августа папа заболел и отложил все аудиенции. Об этом тот сообщал в разных письмах, еще 5 ноября494. Жак де Моле об этом узнал, высадившись в Провансе.

Покидая Кипр, великий магистр мог надеяться, что к вопросу крестового похода подойдут серьезно, и по-прежнему думать, что объединение не состоится, если он выступит против. Что несомненно было фатально ошибочным суждением, к тому же, приехав во Францию, он столкнется с проблемой, которой не предвидел, — проблемой слухов о своем ордене. Они опасно ослабляли его позицию и создавали прямую угрозу существованию ордена Храма безотносительно к вопросу объединения.


9

1307

В СЕТЯХ КОРОЛЯ ФРАНЦИИ


Жак де Моле приехал в ноябре или декабре 1306 г., вероятнее всего — в Марсель. В этом порту, не принадлежавшем Французскому королевству, с давних пор была создана тамплиерская инфраструктура с магистром переправы, контролировавшим все перевозки людей, имущества и денег на Восток. Марсель был главным портом приписки тамплиерских судов в Западном Средиземноморье. В тот момент Моле, должно быть, узнал, что не сможет встретиться с папой в Пуатье. Великий магистр ордена Госпиталя приехал позже, возможно, только в начале января. Король Англии Эдуард I в письме от 8 февраля 1307 г. сообщал последнему, что разрешил великому приору Госпиталя в Англии Уильяму де Тоталу пересечь море, чтобы «представиться Вам при римском дворе [в Пуатье]»495. Таким образом, Эдуард I полагал, что Вилларе мог в то время находиться в Пуатье; но так ли это было на самом деле? Сомнительно, если учесть перенос свидания с папой на более позднее время, тем более что в апреле Вилларе мог быть в Неаполе496. Таким образом, о местонахождении Вилларе можно только догадываться, а о Моле ничего не известно!

Папа объявил о переносе своих аудиенций в январе 1307 г.; можно полагать, это он взял на себя инициативу предложить в качестве новой даты собрания май того же года.

Никто не знает, что делал Моле в период с декабря 1306 г. по май 1307 года. Капитул ордена Храма вроде как собрался в Париже на Сретение (2 февраля 1307 года). Согласно Понсару де Жизи, допрошенному во время процесса, там председательствовал Гуго де Перо; присутствовал ли Жак де Моле? Свидетельство Понсара де Жизи не позволяет ни утверждать, ни отрицать этого; и даже дата указана не очень ясно, делая 1307 год гипотетическим497. Нет также следов поездки великого магистра по командорствам тамплиерских провинций Французского королевства в связи, например, с церемонией приема в орден; если бы он на какой-то присутствовал, этот факт бы отметили в показаниях. Ни одна хроника того времени не говорит о его вероятных перемещениях. Не факт, что Жак де Моле намеревался во время второй поездки совершить турне с целью контроля или инспекции; во всяком случае, делать этого после встречи с папой он не планировал — в письме, адресованном великому магистру и датированном 23 мая 1307 г., Пе-дро де Сан-Хусто к сообщению о своем намерении ехать в Кастилию и в Португалию, где возникли некоторые проблемы, добавляет информацию, полученную им из писем братьев в двух этих королевствах498. Короче говоря, что он делал в то время, неизвестно. Вот только не может быть, чтобы сразу по прибытии во Францию его не осведомили о слухах, ходящих об ордене.


Слухи


Итак, Жак де Моле обнаружил проблему, с которой не ожидал столкнуться. В самом деле, слухи об ордене заходили гораздо дальше критики, которой издавна подвергали не только тамплиеров, но и госпитальеров и прочие военные ордены, и даже всю совокупность монашеских орденов в целом499: их упрекали за гордыню, высокомерие, скупость, отсутствие милосердных действий (у тамплиеров). Если верить показанию одного участника процесса, не тамплиера, Жак де Моле узнал об угрозах, нависших над его орденом, из писем магистра переправы в Марселе. Один клирик из Лионского диоцеза, Этьен де Нейрак, давая 27 января 1311 г. в Париже показания папской комиссии, утверждал, что во время ареста тамплиеров в Лионе (13 октября, как и во всем королевстве) с ними был арестован один белый клирик, у которого королевская полиция нашла две пары запечатанных писем, исходивших от магистра переправы в Марселе500. В первых письмах магистр переправы сообщал великому магистру, что орден и братья подвергаются тяжким обвинениям со стороны короля и папы; он просил Моле остерегаться и вести себя с королем так, чтобы добиться благосклонности в отношении ордена Храма! Вторые письма были направлены против рыцарей из Гаскони, которые, будучи арестованы, якобы оклеветали орден и тем самым положили начало обвинениям по его адресу. Это свидетельство единственное, притом изобилующее невероятными утверждениями; как и в отношении всех свидетельств этого процесса, отвергать его нельзя, но проверять и перепроверять надо! Странно, что магистр переправы в Марселе уведомляет великого магистра письмами, тогда как мог с ним увидеться, когда тот проезжал через Марсель; конечно, последнее утверждение — не более чем гипотеза. Но вот что еще страннее: письма были захвачены в Лионе 13 октября, и это значит, что тот, кто их привез, покинул Марсель за несколько дней до того; получается, магистр переправы информировал своего начальника не вскоре после приезда последнего во Францию, а гораздо позже, перед самым арестом тамплиеров в октябре 1307 года! Это не имело смысла. К тому моменту Жак де Моле уже все знал. Разве что магистр переправы, как и многие другие тамплиеры, включая магистра, не подозревал о масштабах опасности.

Тем не менее свидетель не мог целиком выдумать эту историю с письмами (к тому же факты были недавними, и провала в памяти заподозрить нельзя). Но, должно быть, произошла путаница. В показании папской комиссии от 27 ноября 1309 г. Понсар де Жизи называет четырех предателей, с заявлений которых, по его мнению, и начались неприятности у Храма: это Гильом Робер — монах, Эскьё де Флуарак де Биттерис [из Безье] — помощник приора Монфокона, Бернар Пеле — приор Ма-д'Ажен и Жерар де Буазоль — рыцарь, приехавший в Жизор501. Не связано ли как-то это утверждение с гасконскими рыцарями, упомянутыми выше?502 К этому я вернусь. Как бы то ни было, историк не может, опираясь на этот текст, утверждать, что Жак де Моле был введен в курс событий — вскоре после приезда (подчеркиваю) — таким способом.

Конечно, были и другие возможности информировать великого магистра. Так, Рауль де Жизи (не путать с Пон-саром де Жизи) якобы исповедовался в заблуждениях ордена Храма (то есть в его гнусностях) перед одним братом-миноритом в Лионе (опять Лион!), где находился незадолго до задержания тамплиеров, «прежде, нежели услышал об этом» (sic)503. Через недолгое время он якобы встретил Гуго де Перо, опять-таки близ Лиона, и попросил применить какое-нибудь средство против этих заблуждений. Гуго де Перо якобы ответил, «что ожидает приезда великого магистра, каковой должен прибыть из-за моря, и поклялся [...], что, если оный магистр не пожелает искоренить означенные злоупотребления, это сделает он...» У свидетеля опять же проблемы с памятью: «незадолго до задержания тамплиеров» соответствует у него, таким образом, 1306 году, когда великий магистр еще не приехал с Кипра!

Наконец, известно, что папа был в курсе этих слухов с конца 1305 г.; а ведь при нем находился тамплиер-кубикулярий (спальник). Можно ли поверить, что последний ничего не знал? Можно ли поверить, что Жак де Моле с ним не встретился?

Известно, откуда исходили эти слухи, известно, когда они зародились и кто их распространял. Есть два рассказа, отчасти выдуманных, — флорентийского хрониста Виллани и Амори Ожье, клирика из Безье, автора жизнеописания Климента V504. Согласно первому, тамплиер, заключенный в королевском замке, приор Монфокона в Тулузской области505, рассказал флорентийцу Ноффо Деи, сидящему вместе с ним, о заблуждениях и пороках тамплиеров; впоследствии Ноффо Деи разгласил эти сведения506. Согласно второму, горожанин из Безье, Эскьё (или Секен) де Флуарак, был посажен в заточение вместе с тамплиером-ренегатом; они исповедовались друг другу, и тамплиер якобы изобличил перед Эскьё заблуждения против Бога и единства веры, которые совершались в ордене, и сообщил, «что при вступлении в его орден и позже его члены предавались многим порокам». Эскьё, увидев в этом счастливую возможность выбраться из тюрьмы, якобы добился от своих стражников, чтобы они привели его к королю, и все ему рассказал507.

Как согласовать эти данные с показанием Понсара де Жизи, упомянувшего «Эскиуса де Флуарака де Битте-риса, помощника приора Монфокона» среди доносчиков на орден Храма, а также со свидетельством магистра переправы в Марселе, помещающего источник слухов в Гаскони и возлагающего на гасконцев ответственность за доносы на Храм?

На самом деле Эскьё де Флуарак (или Флуаран) де Биттерис действительно существовал; но он не был тамплиером и не мог быть приором Монфокона в Тулузской области, потому что в Тулузской области нет Монфокона. Зато приорат Монфокон, подчиненный Сен-Марсьялю в Лиможе, был в Перигоре (Дордонь, кантон Лафорс)508. Ничто не мешало нашему Эскьё де Флуараку де Биттерису быть приором этого Монфокона. Действительно, Эскьё де Флуарак мог быть выходцем из Аженской области: место «De Bitteris», Безье, есть в районе Лаплюм, и известен род де Биттерис, из которого вышел один аженский каноник. Название «Флуарак» носит и квартал в Ажене. А ведь, с другой стороны, известно, что Бер-нар Пеле, другое лицо, упомянутое Понсаром де Жизи, на самом деле был клириком из этой области, который служил английским королям и герцогу Гиени (другое название Гаскони); он ездил в Лондон к Эдуарду И, чтобы осведомить его о том, что он знал о тамплиерах и ходивших о них слухах. Слухах, которые, как подтвердил король Англии в письме к королю Франции, зародились в Аженской области509.

Был ли Эскьё де Флуарак уроженцем Безье в Лангедоке или Безье в Аженской области, не суть важно, равно как и способ, которым он получил информацию. Потому что — и это он пишет сам в письме королю Арагона Хайме II в начале 1308 г., — все дело начал он. И этому надо поверить. В этом письме он напоминает королю Хайме II, что ездил к нему в Лериду в начале 1305 г., чтобы уведомить о том, что он узнал об ордене Храма. Король Арагона сделал вид, что не верит ему, но якобы заявил: если тот докажет свои слова, он даст ему денег и обеспечит его рентой. И в самом деле, когда дело приняло известные масштабы, Эскьё (и это цель его письма) потребовал от арагонского короля выполнить обещание510.

Таким образом, Эскьё де Флуарак изложил свои откровения королю Франции, который поступил как всегда: выслушал, не говоря ни слова и, несомненно, не слишком веря, а потом поручил Гильому де Ногаре разобраться, в чем дело511. Король уведомил Климента V, с которым встретился на церемониях по случаю коронации последнего в Лионе в ноябре 1305 года. Гильом де Ногаре, не теряя времени, начал свое расследование: опросил тамплиеров, вышедших и изгнанных из ордена, внедрил в орден шпионов, пополняя досье и еще несомненно не зная, зачем оно понадобится, но в уверенности, что однажды оно пригодится.

Таким образом, дело Храма начало раскручиваться, но на этой стадии король и его окружение еще воспринимали его скорее как средство давления на папу и церковь, чем как нечто самостоятельное. Король и его основные советники, во главе с Гильомом де Ногаре как непосредственным участником покушения в Ананьи, были одержимы желанием покончить с последствиями этого злодеяния и добиться того, чтобы память папы Бонифация VIII была осуждена. В 1305 г. упразднение ордена Храма еще несомненно не планировалось.

Более или менее надуманные слухи, ходившие в то время, приписывали тамплиерам обычаи подозрительные и аморальные: отрицание Христа, плевки на крест, непристойные поцелуи, содомию, секретность капитулов, отсутствие духа милосердия и т.д. Только когда начнется судебный процесс, обвинения, уже упомянутые в приказе короля об аресте, будут ясно сформулированы: так, булла «Рааепз гттепсогсНат» от 12 августа 1308 г. включает два списка — один из 87 или 88 обвинений против отдельных лиц, другой из 127 обвинений против ордена512. Отметим, что в этих списках содержатся как традиционные статьи обвинения: проблема милостыни и милосердия, секретность капитулов, богатства, надменность и т.д., — так и новые, гораздо более тяжкие, поскольку имеют отношение к вере: отречение, плевок на крест, отсутствие освящения во время мессы — или к поведению: непристойные поцелуи, содомия, идолопоклонство.

Но — на миг вернусь к показанию Понсара де Жизи, процитированному ранее, — следователи особо сосредоточатся на ритуале вступления в орден, и не будет ни одного допросного протокола, где бы не было вопроса об этом, в основном в самом начале, сразу после требования назвать себя. Показание Понсара де Жизи, которое, пусть даже оно несомненно неточно в деталях, остается правдоподобным, явно показывает: когда затрагивалась эта тема, тамплиеры смущались и чувствовали себя неловко. Так что обвинители со спокойной совестью могли тщательно расспрашивать об этом вступительном ритуале. Этот прием применят, в частности, и к Жаку де Моле.

В ходе 1306-1307 гг., когда как король, так и папа укрепляются во мнении принять какое-либо решение по поводу Храма, позиция и поступки Жака де Моле, находящегося во Франции, явно будут иметь особое значение. Его отношения с королем, с папой, с тамплиерами королевства окажут влияние на ход событий, хоть и не определяющее.


Жак де Моле и Филипп Красивый


В 1292 г. король Франции, даже если бы хотел, не мог повлиять на процедуру, которая привела к избранию Жака де Моле513. Последний несомненно имел возможность встретиться с королем во время первой поездки, особенно когда приезжал в Париж, чтобы председательствовать на капитулах ордена, но никаких доказательств подобных встреч у нас нет. Таким образом, вообразить можно что угодно, но лучше я воздержусь от этого! Незаметно, чтобы в то время были поводы для конфликта между королем и орденом Храма, между королем и великим магистром, кроме как по двум пунктам:

• напряженные отношения между Францией и Арагоном из-за Сицилии. Но эта ситуация утрачивала остроту, потому что король Арагона Хайме II и король Сицилии (фактически только Южной Италии) Карл II Анжуйский вскоре должны были сблизиться и в конечном счете в 1298 г. подписать союз (против Федерико Сицилийского, брата Хайме II!)514; в 1302 г. мир в Кальтабеллоте положит конец конфликту;

• вопрос (который я рассмотрю позже) объединения орденов, к которому призвал папа Николай IV в 1291 году. Исходя из того, что известно о позиции Жака де Моле, резко не принимавшего этой идеи, можно полагать: если король затронул этот вопрос, между ними возникло разногласие. Но в 1295-1296 гг. французский король еще не занял на этот счет четкой позиции; во всяком случае, в понтификат Бонифация VIII на повестке дня этот вопрос не стоял.

Однако к 1300 г. назрел повод для серьезного конфликта между орденом Храма и королем. Он был следствием конфронтации между королем Франции и папой Бонифацием VIII515. Этот конфликт все более обострялся и наконец привел к уже упомянутому событию — «покушению в Ананьи» 7 сентября 1303 г.: противники Бонифация VIII, два кардинала Колонна, к которым присоединился Гильом де Ногаре, захватили папу в плен в его дворце в Ананьи и стали ему угрожать. Задача Гильома де Ногаре состояла в том, чтобы заставить верховного понтифика предстать перед собором — который хотел созвать король Франции — и ответить за разные преступления, в том числе за ересь. Возмущение населения Ананьи вынудило агрессоров отпустить добычу, но в следующем месяце папа умер. Естественно, французский король и его советники организовали во Франции активную пропагандистскую кампанию, чтобы очернить папу и укрепить свою позицию. В 1302 г. в Париже было созвано собрание сословий (зачаток Генеральных штатов). Монашеские ордены, епископы, духовенство в целом должны были выбирать между верностью главе церкви и верностью королю. Аббат Сито, Иоанн Понтуазский, сохранил верность папе; он стал исключением, и за это его ненадолго заключили под стражу516.

Орден Храма занял двойственную позицию. Похоже, великий магистр и руководство ордена на Кипре никак себя не проявили. Известно, что Жак де Моле поддерживал с Бонифацием VIII хорошие отношения, и в 1302 г. еще не отказались от стратегии союза с монголами — Храм нуждался в папе.

Зато во Франции тамплиерам пришлось выбирать. В 1302 г. папа вызвал досмотрщика Франции Гуго де Перо в Рим вместе с остальными епископами и главами монашеских орденов христианского мира. Король Франции запретил епископам и прочим клирикам своего королевства туда ехать; многие ослушались короля, но не Гуго де Перо, не поехавший в Рим, однако делегировавший туда своего племянника Гуго Шалонского. На собрании сословий Перо поддержал королевскую позицию. Скажем так, он обеспечил «сервис минимум»: в протоколах заседаний, состоявшихся в Лувре 13 и 14 июня 1303 г., в ходе которых Гильом де Плезиан зачитал статьи обвинения против Бонифация VIII, он числится среди прелатов, аббатов и глав орденов, которые поддержали требование созвать собор для суда над папой. Но, как обращает внимание Жан Кост, ответственный за издание этих текстов, прелаты сохранили за папой канонический титул (вопреки Гильому де Плезиану), дав понять, что им вывернули руки и что они не считают заранее папу виновным (опять же вопреки Плезиану); наконец, они отказались выступать в качестве обвинителей517.

Перед нами нечто вроде разделения задач между великим магистром и досмотрщиком Франции, которое не могло остаться незамеченным для короля и его советников. Было ли это разделение намеренным? Во всяком случае, пока Жак де Моле находился на Кипре, пока обсуждали, в некотором роде на расстоянии, средства проведения крестового похода и объединения орденов, ничего не могло случиться. Но как только великий магистр оказался во Франции, проблем в отношениях между орденом Храма и королем скрывать больше было нельзя.

Проблемы? Какие конкретно? Естественно, напрашивается мысль о крестовом походе и об объединении орденов. Это проблемы давние и общие, к ним я вернусь. Но были и другие, которые, похоже, все свалились на Моле, едва он ступил на землю Франции; прежде всего вспоминается конфликт между королем и великим магистром из-за судьбы Жана дю Тура, казначея парижского Храма и казначея короля. Хроника Тирского Тамплиера приводит краткий и выразительный рассказ о ней. Но можно ли доверять этому тексту?


Дело казначея Храма


Предоставим слово Тирскому Тамплиеру:


Оный брат Жак де Моле, магистр Храма, когда был за морем [на Западе], вел себя весьма скаредно по отношению к папе и кардиналам, ибо был весьма скуп до неразумного, и тем не менее папа принял его с виду весьма благосклонно, и в сей обстановке магистр поехал в Париж и во Францию, и потребовал от казначея Храма отчета, и нашел, что казначей ссудил королю Франции большую сумму, говорят, четыреста тысяч флоринов золотом, не знаю — может быть, менее. И магистр весьма разгневался на казначея и отобрал у него облачение. И изгнал его из ордена, из коего тот пришел к королю Франции, каковой был весьма удручен, что по его вине тот был лишен облачения, и послал важного чина Франции к магистру, прося из любви к себе вернуть облачение и передавая, что охотно вернет то, что должен дому; означенный же магистр не пожелал ничего делать и ответил иначе, нежели должен был, на просьбу такого человека, как король Франции. И когда король увидел, что тот не хочет ничего делать по его просьбе, он послал к папе, попросив его велеть магистру Храма вернуть плащ облачения Храма казначею, и означенный казначей лично принес оное письмо папы магистру ордена Храма, каковой ничего не сделал для папы, и говорят, что магистр бросил оное письмо в огонь, горевший в камине518.


Король был недоволен. Папа потребовал от магистра вернуться из Парижа в Пуатье и предписал ему предоставить экземпляр устава. Тирский Тамплиер напрямую связывает этот эпизод с начавшимися гонениями на Храм.

В этом рассказе есть неточности и неправдоподобные детали, но, опять-таки, несомненно не все вымышлено.

Жан дю Тур (или де Тур) — здесь речь идет о Жане дю Туре Младшем — вступил в орден Храма в 1275 г.; он был принят в Морепа519 своим дядей Жаном дю Туром Старшим, в то время казначеем парижского Храма (с 1271 по 1281 год, год его смерти). Жан дю Тур Младший стал казначеем в свою очередь в 1287 или 1289 г. (сменив на этом посту некоего Юмбера). Итак, он якобы ссудил королю огромную сумму в 400 тысяч флоринов, не поставив в известность магистра. А ведь статуты ордена Храма четко говорят: заем такой величины не может совершиться без его разрешения. Узнав об этом нарушении, великий магистр, опять же следуя уставу Храма, изгнал виновника из ордена520. Отметим, что в качестве санкции использовалась утрата облачения, менее тяжкая санкция, чем утрата дома, в том смысле, что это «временная» санкция, то есть она может быть снята. Если события действительно развивались так, как рассказано, упрекнуть великого магистра не в чем.

Прежде чем приводить любые соображения, обратим внимание на последовательность событий в рассказе Тирского Тамплиера: прежде всего Жак де Моле видится с папой и проявляет себя скаредным или скупым; потом он едет в Париж, проверяет счета своего казначея и обнаруживает недопустимый заем, сделанный королю; он негодует на Жана дю Тура и изгоняет его. Король вступается за него (что понятно, ведь Жан дю Тур — и «его» казначей!), и великий магистр отвечает ему неучтиво. Потом Жан дю Тур, которого поддержал король, получает письмо папы с просьбой о восстановлении в ордене. Он приносит письмо Моле, все еще находящемуся в Париже; тот бросает послание в огонь. Таким образом, Жак де Моле оказывается виновным в скаредности или скупости в отношении папы, в великом гневе на своего казначея, в недопустимых словах по адресу короля (написанных или сгоряча сказанных?) и, наконец, в жесте, выражавшем оскорбительную ярость на понтифика. Тем самым он отталкивает от себя папу, короля и важное лицо в своем ордене. Многовато для одного человека!

Если считать этот рассказ соответствующим истине, надо также признать, что Жак де Моле в конечном счете уступил: Жан дю Тур, изгнанный им из ордена, в конце концов был там восстановлен, коль скоро его арестовали как тамплиера в ходе большой облавы 13 октября 1307 г., и инквизитор Франции допрашивал его с 26 октября, то есть через два дня после Жака де Моле521. А Филипп Красивый, спасший тамплиера, потому что это был его казначей, не моргнув глазом отрекся от своего казначея, потому что это был тамплиер!

Рассказ Тирского Тамплиера ставит проблемы. Не стану отрицать ни достоинств этой хроники, ни общей достоверности сведений, которые в ней содержатся. Но надо учесть, что, с одной стороны, ее автор, большой почитатель Гильома де Боже, игнорировал Жака де Моле522, а с другой — что его сведения о делах на Западе не слишком точны, кроме как в отношении итальянских морских республик.

Также примечательно, что европейские исторические источники, авторы которых были близки особо к парижскому двору или римской курии, не упоминают об этом эпизоде: ничего подобного нет ни в «Больших хрониках Франции», ни в «Продолжении Гильома де Нанжи», ни у Иоанна Сен-Викторского, ни в «Жизнеописаниях Климента V», собранных Балюзом. Зато в письме одного арагонца, находившегося при дворе в Пуатье в первые недели после ареста тамплиеров, есть сведения, которые как будто отчасти подтверждают слова Тирского Тамплиера. Вероятно, этот человек был близок к тамплиерам; он написал командору Аско (в Каталонии) в ноябре 1307 года. Он рассказал об аресте тамплиеров во Франции и о встречах, которые после этого произошли в Пуа-ть,е; он привел диалоги (вымышленные?) между папой и тамплиерами в Пуатье или же между Жаком де Моле и тамплиерами, арестованными вместе с ним. У меня еще будет случай обсудить этот текст. Здесь я отмечу только фразу: «И знайте еще, что, как поведал мне один оруженосец, прибывший из Парижа, сеньор магистр произнес резкие и грубые слова по адресу короля Франции»; опять-таки в тюрьме, когда король пришел его повидать, «у них был весьма резкий и суровый разговор»523.

Проблема, как часто бывает, — в хронологическом порядке. Когда?

Свидетельство арагонца как будто относится ко времени ареста и последующим дням; о проблемах казначея нет ни слова; все сведения, приводимые автором, как мы увидим, связаны с арестом, а не с обстоятельствами, которые ему предшествовали и могли быть его причиной. Но возможно ли, чтобы Филипп Красивый встретился с Жаком де Моле в тюрьме через столь недолгое время после ареста последнего? Конечно, нет, но если бы такая встреча состоялась, вполне вероятно, что Жак де Моле выказал бы изрядный гнев!

Тирский Тамплиер в своем рассказе относит случай с казначеем к более раннему времени, потому что делает из него едва ли не спусковой механизм адской машины, которая сокрушит орден Храма. Он упоминает встречу в Пуатье с папой (первый инцидент), потом поездку в Париж (гнев на казначея и столкновение с королем) и наконец возвращение в Пуатье, к папе. Эта хронология, возможно, соответствует маршруту великого магистра в мае-августе 1307 г., который позволяют проследить некоторые источники.

Французский король прибыл в Пуатье 21 апреля 1307 г. и, похоже, уехал после 15 мая. Его встречи с папой в основном были связаны с тем, что он хотел поскорее начать процесс по осуждению памяти Бонифация VIII (о чем Климент V не хотел слышать); упомянул он и вопрос тамплиеров524. 14 мая Жан Бургонь, представитель короля Хайме II при римской курии, написал письмо своему господину, чтобы передать некоторые сведения. Он сообщил о присутствии в Пуатье короля, о том, что о содержании разговоров ему известно немногое, кроме того, что Филипп Красивый, с одной стороны, попросил канонизировать Пьетро ди Морроне, то есть папу Целестина V, который отказался от тиары и которого сменил Бонифаций VIII, а с другой стороны — осудить последнего. Наконец, он указал, что «вскоре сюда должен прибыть магистр рыцарства Храма; ожидается также магистр Госпиталя святого Иоанна Иерусалимского, и папа, после того как об этом настоятельно шла речь, должен заняться объединением обоих орденов и намерен делать это вместе с ними»525.

Похоже, король уехал до прибытия обоих магистров. Но он оставил при папе Гильома де Ногаре и Гильома де Плезиана, которым поручил добиваться осуждения Бонифация VIII. Поэтому не исключено, что Жак де Моле и Фульк де Вилларе, если они оказались в Пуатье вместе, имели возможность встретить обоих советников короля526. Одно место из показания Жака де Моле папской комиссии, заседавшей в Париже, от 26 ноября 1309 г. позволяет предположить, что великий магистр был знаком с Гильомом де Плезианом: «Означенный сеньор Гильом переговорил отдельно с магистром, коего любит и любил, о чем он сказал — потому что они рыцари...»527 Может быть, эта «дружба» возникла в Пуатье? Во всяком случае, 9 июня Жак де Моле там еще находился — он жил в городском странноприимном доме528. Потом он направился в Париж, чтобы 24 июня 1307 г. провести генеральный капитул529. Одно письмо Жака де Моле к Хайме II Арагонскому свидетельствует, что он был снова в Пуатье 4 августа530, а также с 8 по 11 сентября531. Наконец он снова уехал в Париж на похороны Екатерины Валуа, в которых с должными почестями принял участие 12 октября.

Итак, он мог встретиться с королем до апреля, в конце июня или в июле, а также в начале октября. Инцидент, описанный Тирским Тамплиером, мог иметь место в июне-июле или же, если учесть горящий в камине огонь, — зимой 1307 г., например, в феврале-марте: гипотетическая веха в хронологической пустоте первой трети 1307 года.

Преимущество последней даты в том, что она оставляет достаточный промежуток времени, чтобы инцидент — если он произошел — был либо улажен, либо забыт, когда Жак де Моле держал шнурок гробового покрова на похоронах Екатерины Валуа, или даже в июне, когда он признался королю, что против ордена Храма выдвигают некоторые обвинения.

Однако остается вопрос: можно ли представить себе, чтобы после такого инцидента Жак де Моле мог находиться при дворе в столь большом почете? Не будем спешить с отрицательным ответом: Филипп Красивый, собираясь на следующий день арестовать магистра, морочил ему голову и не вызвал у него никаких подозрений!

Тем не менее надо признать, что эту история с казначеем слишком часто отсутствует в документах, чтобы счесть ее достоверной. Что делать с этим единственным свидетельством (письмо арагонца за ноябрь 1307 г. в конечном счете имеет мало или даже ничего общего с этим эпизодом)? Отвергнуть полностью? Похоже, это трудно. Безоговорочно принять? Так предпочла поступить Барбара Фрале, которая опирается на этот текст, чтобы выстроить факты в соблазнительную цепочку и привести остроумное доказательство, которое лично меня не убеждает. Тем не менее эти доводы заслуживают изложения532.

Жан дю Тур был якобы вынужден обещать королю ссуду и тем самым нарушить устав своего ордена — вероятно, в момент, когда Филипп Красивый столкнулся с мятежом, как раз находясь в Парижском Тампле в июне 1306 года. Мятеж был вызван порчей монеты (вызвавшей дефляцию), только что осуществленной правительством (Филипп Красивый использовал порчу монеты и злоупотреблял ей, чтобы получить финансовые средства, которые ему не удавалось добыть за счет налогов). Разъяренная толпа, узнав, что король находится в Тампле (месте, где хранилась королевская казна), заблокировала входы в него, чтобы туда не могли доставлять пишу533. У Жана дю Тура не могло быть разрешения Жака де Моле (тогда находившегося на Кипре), а запрос занял бы слишком много времени. А ведь король нуждался в деньгах немедленно. Гуго де Перо, досмотрщик Франции, находившийся тогда в Париже (что возможно, но не факт), мог бы заменить магистра и дать такое разрешение, тем самым прикрыв казначея. Напомним в этой связи письмо Бонифация VIII от 8 февраля 1297 г., адресованное Гуго де Перо, в котором папа просит суммы, которые Храм будет выплачивать в помощь Святой земле, передавать папским сборщикам, и добавляет, что Жак де Моле по его просьбе «сообщил нам, что послал тебя в качестве своего заместителя в земли по сю сторону моря»534. Вопрос займа королю якобы разрешился только в феврале 1307 г., и Барбара Фрале в доказательство своих утверждений ссылается на переписку между папой и королем, где упоминается «загадочное дело» — на ее взгляд, тот самый вопрос займа535. Это дело Жак де Моле и обнаружил, прибыв во Францию, когда проверял счета казначея.

Но опять же возникает проблема хронологии, и не очень понятно, к какому моменту отнести взрыв ярости великого магистра. Ведь прибыл он во Францию в декабре 1306 года. Значит, если «загадочное дело» закончилось в феврале 1307 г., оно разрешилось рез него, в момент, когда он находился во Франции и кс'гда уже нельзя было ссылаться на алиби — мол, к немУ нельзя обратиться, потому что его здесь нет. Получается, его сознательно исключали из игры! Это, конечно, вполне могло вызвать ярость! Но когда?

Мне кажется, в этом рассуждении слишком много «вероятного» и «правдоподобного», основанного не на доказательствах, а на нагромождении гипотез536.- Кстати, к некоторым утверждениям в рассказе Тирского Тамплиера можно отнестись скептически. Сумма, которую ссудили королю, столь велика, что сам хронист не преминул выразить сомнение. На мой взгляд, она превосходит финансовые возможности Храма. Здесь надо понимать: Жан дю Тур был также королевским чиновником и в этом качестве заведовал королевской казной, отличной от казны Парижского Тампля. Ссужать королю деньги можно было только из собственных средств ордена Храма537 — в самом деле, не мог же король одолжаться в собственной казне! Где ничего не было, потому что он всё забрал!

То, что между орденом Храма и королем произошел финансовый инцидент, я не отрицаю, но, конечно, не по причинам, упомянутым выше, и не основываясь только на тексте Тирского Тамплиера. Анализ фискальной политики короля и проблем управления его казной, проведенный Р. Кепером и С. Менахе, побуждает искать финансовые причины атаки на орден Храма в другом месте, обращая больше внимания на политику, а не только на техническую сторону вещей538. В общем, породили это дело в большей степени политические причины, чем причины личного характера, и особое значение среди них, как мне кажется, имел отказ Жака де Моле объединить ордены.

Чтобы закончить (надолго ли?) с делом казначея, я хотел бы добавить: если Жан дю Тур восстановлением в ордене был обязан папе, странно, что он сам вручил Моле письмо Климента V: это послание должны были доверить посланцу папы, а не человеку, которому папа оказывает благодеяние. Наконец, мне трудно представить, чтобы Жак де Моле, человек опытный, в других местах и при других обстоятельствах выказывавший уравновешенность и определенную дипломатичность, мог настолько поддаться чувству гнева. Но, возможно, я ошибаюсь!


Жак де Моле и Гуго де Перо


В рассуждении Барбары Фрале и вообще в генезисе процесса тамплиеров, как его воссоздают, Гуго де Перо играет центральную роль, может быть, более важную, чем Жак де Моле. Я почти согласен с этой точкой зрения, даже если не отношу появление разногласий между этими двумя людьми к столь раннему периоду (1292 г.) и нахожу другие, чем ее сторонники, причины раскола между великим магистром и досмотрщиком Франции — раскола, который, похоже, возник и углубился.

Для начала напомним, что в момент избрания Моле Гуго де Перо был для ордена не более чем командором дома и племянником могущественного, но уже умершего дяди. Фактически магистром провинции Франция, а потом генеральным досмотрщиком ордена во Франции и в Англии был как раз Жак де Моле. Совмещение должностей магистра провинции и досмотрщика допускалось — так, Беренгер де Кардона был одновременно магистром Арагона и досмотрщиком Испании. Попытаемся уточнить подробности карьеры Гуго де Перо как обладателя двух этих должностей, чтобы лучше понять то, что произошло в 1306-1307 годах.

В качестве магистра Франции он отмечен в 1293 г.539, а потом в 1295 и 1300 годах540. И только. В качестве досмотрщика Франции он упоминается самое раннее в 1294 г., если не в 1295 г.541; как досмотрщик Англии он был официально аттестован 25 мая 1294 года542. Потом, с того момента до самого 1307 года его имя в сопровождении титула досмотрщика Франции встречается раз пятнадцать. Функции магистра Франции и досмотрщика он совмещал по 1300 г.: одного свидетеля на кипрском процессе, брата Понса дю Пюит из Лана, в то время принял в Бельвиле543 Бодо де Перасео [имеется в виду Гуго де Перо], «тогда командор и досмотрщик во Франции»544. 14 сентября 1300 г. он уже только досмотрщик545. Именно в тот день командором, или магистром, Франции стал Жерар де Вилье. Значит, Гуго де Перо уже занимал только должность досмотрщика Франции и, вероятно, Англии. В качества досмотрщика Франции его представил еще Жерар де Косе, видевший, как тот принимал Жеана де Прюне в Парижском Тампле — в присутствии короля — месяцев за шесть до ареста тамплиеров546. Тем же титулом величали его и на Сретение 1307 г. в Париже во время приема Жана де Баземона547. Сопоставление обоих свидетельств позволяет утверждать, что оба этих приема происходили в один день, на Сретение. Возможно, на эту дату приходился и капитул, упомянутый в другом показании.

А ведь одно письмо Педро де Кастильона, уже упоминавшееся в связи с вопросами назначения командоров и магистров провинций Храма, которое хранится в Архивах Арагонской короны, содержит своеобразные сведения, год на нем не указан, но оно написано позже 27 декабря в Торресе (Торрес-де-Сегре, близ Миравета), — почти наверняка можно утверждать, что в январе. Педро де Кастильон провел рождественские праздники в Миравете по приглашению командора Беренгера де Сан-Хусто. Потом он вернулся в Торрес — после 27 декабря, а фактически, что очень вероятно, в начале января. Это письмо адресовано Педро де Сан-Хусто, в то время командору Альфамбры, и сообщает последнему, что посланец заморского магистра, кастилец Доминго, прибывший сначала в Гардени (23 декабря), а потом в Миравет (27 декабря), привез новости от великого магистра и уведомил о некоторых перестановках в составе тамплиерской провинциальной и центральной администрации. По его информации, Гуго де Перо был смещен с поста досмотрщика Франции, зато ему якобы было поручено руководить провинциями Франция и Прованс. С другой стороны, в Апулию назначен брат Раймон де Кинси (на самом деле имеется в виду Симон) по прозвищу Капюшон. Еще одно свидетельство: Бе-ренгер де Сан-Хусто, командор Миравета, получил титул досмотрщика Испании. Тот же посланец якобы сообщил, что прочие сановники на Кипре, великий командор Рембо де Каромб, маршал Эймон д'Уазеле, гардеробмейстер Жоффруа де Шарне, туркопольер Бартелеми де Горд и подмаршал, остаются на своих должностях548.

Как я говорил в главе 7, письмо Педро де Кастильона, вероятно, датируется началом января 1305 года. Я не буду приводить солидных обоснований, которые выдвинули Г. Финке, опубликовавший текст, и А. Фори, но, если эта дата верна, перестановки, которые произвел Моле, непросто объяснить, если допустить, что они действительно были сделаны. Одна проблема касается Прованса, магистром которого с 1300 г. — и без перерывов, насколько мне известно, — был Бернар де Рош549; он занимал этот пост и 9 июня 1307 г., когда подписал письмо Жака де Моле, написанное в Пуатье, к тексту которого я вернусь. Зато назначение Раймона де Кинси в Апулию вполне соответствует реальности, если, конечно, читать «Симон», а не «Раймон». Именно Симона де Кинси мы встречали в Марселе, где он в 1303 г. руководил приемом братьев, которых впоследствии отвез на Кипр. Ведь это его надгробие найдено в Барлетте: «Здесь покоится Симон де Кинси, магистр домов Храма в Сицилийском королевстве, умерший в среду 7 июня 1307 года. Да живет его душа во Христе»550.

Обоих досмотрщиков Запада сместили? Прежде всего рассмотрим случай с Испанией. В 1300 г. на этот пост был назначен Беренгер де Кардона. От самого Жака де Моле известно, что назначение на этот пост не подразумевало конкретного срока — его владельца можно было сменить и через четыре года, так что в отставке Кардоны не было ничего невозможного. Зато Беренгер де Кардона остался магистром Арагона. Загвоздка лишь в одном! Письмо Жака де Моле (за 1300 г.), утверждающее Кардону на посту досмотрщика, включено в письмо последнего от 10 марта 1306 г., где он титулуется магистром Арагона и досмотрщиком Испании. Таким образом, почти исключено, чтобы Кардону когда-либо лишали его функций досмотрщика.

Что касается Гуго де Перо, текст письма Педро де Кастильона недвусмыслен (он пишет о смещении). Однако, утрачивая должность досмотрщика, Перо якобы вновь получал должность магистра Франции и к тому же должен был временно исполнять аналогичные функции для Прованса. Следовательно, в отставке с поста досмотрщика очень трудно видеть наказание..

Надо ли считать, что этот жест был рассчитан на короля Франции, с которым Гуго де Перо был тесно связан? Если такое назначение сделали, то в ущерб Жерару де Вилье. Но непохоже, чтобы такие решения были приняты на самом деле, — в таком случае о них бы скоро сообщили. В последующие годы до самого февраля 1307 г. Гуго де Перо носил титул досмотрщика; точно так же последнее упоминание о Жераре де Вилье как о магистре Франции связано с приемом, совершенным в Ла-Ферте-Гоше в середине февраля551. Правда, однажды его именуют досмотрщиком Франции!552

Тем не менее письмо Жака де Моле, написанное в Пу-атье 9 июня 1307 г., в чем-то^ подтверждает эти перемены в руководстве ордена: Гуго де Перо его подписывает как магистр Франции, а уже не как досмотрщик; рядом с его подписью под актом стоит подпись Бернара де Роша, магистра Прованса553. Тот, когда был еще командором Вау-ра, замещал Гуго де Перо в должности досмотрщика 13 июня 1303 года554. Двадцать семь тамплиеров, содержащихся в доме Жана Рошелли в Париже, подали следователям заявление, что желают видеться с магистром ордена и с Гуго де Перо, командором Франции555. Но в ходе дальнейшего процесса и особенно в 1314 г., на последнем суде над сановниками ордена Храма, Гуго де Перо во всех текстах будут называть досмотрщиком Франции.

Так что трудно сделать вывод, что великий магистр наказал Гуго де Перо этой отставкой и сменой должности, в отношении которых даже не поймешь, имели они место или нет. Можно было бы даже сказать — совсем напротив. В течение 1302-1307 гг. Гуго де Перо сохранял с королем превосходные отношения. Мы видели, что в 1302 г. он не откликнулся на приглашение папы. 13 июня 1303 г. он назначил Бернара де Роша заместителем именно потому, что выполнял одну миссию на службе короля. 10 августа того же года король даровал Гуго и его людям покровительство и привилегии за неоднократную помощь, «особенно против Бонифация»556; 27 мая 1305 г. одному королевскому агенту оплатили «его расходы на поездку в Дофине по поручению короля и в обществе брата Гуго де Перо, досмотрщика домов рыцарства Храма...»557 Этот пример показывает, что, был ли он досмотрщиком, магистром Франции или нет, его титул почти не влиял на качество его отношений с королем Франции.

Так что я не думаю, что между Перо и Моле был глубокий раскол; разногласия несомненно были, но не такие, чтобы повлечь за собой резкое противостояние. В конце концов, наличие брата, хорошо освоившегося при французском дворе, отвечало интересам Жака де Моле и ордена Храма. Но, очевидно, в случае открытого конфликта между великим магистром и королем, например, по вопросу объединения орденов или даже — если такой конфликт имел место, во что я не верю, — по вопросу займа казначея, король мог использовать Гуго де Перо как посредника и даже откровенно манипулировать им в борьбе с великим магистром.

Гуго де Перо находился в Пуатье вместе с Жаком де Моле 9 июня; они вместе участвовали в генеральном капитуле в Париже 24 июня. Трудно представить, что они тогда питали скрытую враждебность друг к другу. Как в отношении папы, прося его создать комиссию по расследованию, так и в отношении короля, уговаривая его не поддерживать слухи, порочащие орден, тот и другой выступали если не вместе, то по меньшей мере в. полном согласии.


Выбор короля


Лето 1307 г. Жак де Моле, похоже, провел в Пуатье. Встречи, состоявшиеся у него в мае и в июне, создали у него впечатление, что ситуация тяжелая, но не безнадежная, если проявить инициативу. С этой целью он упредил события и заговорил с королем о проблеме отпущения грехов мирянами, которое иногда практиковалось в ордене, о том, что такая встреча произошла, позже, когда дело ордена Храма уже началось, сообщает Гильом де Плезиан. В речи, произнесенной 29 мая 1308 г. перед папой в Пуатье, — речи, известной по рапорту Жана Бургоня своему господину, королю Арагона, за следующее число558 и по документу из Национальных архивов в Париже559, — Гильом де Плезиан сказал, что магистр пришел к королю и «в присутствии нескольких членов его Совета, желая оправдать себя и свой орден, произнес слова, которые, ежели они были обдуманными, явственно отдавали ересью. Он тогда изложил некоторые положения устава своего ордена и, в частности, сообщил, что иногда братья из страха покаяния, которое могли бы на них наложить, не желали признаваться в своих грехах и что он сам на капитуле отпускал им последние, хотя был мирянином и не имел ключей»560.

Именно по этой причине он со всей ясностью просил папу начать расследование. Нужно отдавать себе полный отчет, что это значило: допросы, публичное разоблачение злоупотреблений, заблуждений, разных неприятных случаев. Жак де Моле не мог не знать, что будет поднят вопрос ритуала вступления в орден и что странности (выразимся пока так) этого ритуала станут достоянием гласности. Так что великий магистр рисковал. Папа, соглашаясь на его просьбу и принимая роль руководителя следствием, — тоже. В целом все выглядело так: Жак де Моле в полном сознании своей правоты, несомненно отдавая себе отчет в негативных последствиях разоблачений, которые будут сделаны, сохранял убежденность, что его ордену ничто не грозит, что слухи улягутся, а обвинения стихнут. Останутся лишь нарушения, совершенные отдельными лицами, в отношении которых орден сможет сказать, что первым наказал их. В конце концов и Гильом де Ногаре создал свое досье, именно допрашивая тамплиеров-ренегатов, изгнанных из ордена за провинности.

Можно считать, что великий магистр проявил себя не слишком проницательным, что его поведение граничило с легкомыслием. Но ни он, ни папа не могли себе представить тех чудовищных масштабов, какие примет наступление короля. Не очень важно, все ли уже было подготовлено у короля или он принял решение, только прочитав папское письмо с приказом о начале расследования; можно сказать одно, что в интересах как ордена Храма, так и папы было действовать быстро; у Жака де Моле к тому моменту времени уже не было; у папы время было, но он не воспользовался этим козырем.

24 августа 1307 г. Климент V написал королю, сообщив, что начинает следствие по делу ордена Храма, и уточнил, что об этом его попросили сами тамплиеры:


Поскольку магистр Храма и несколько командоров, как из числа Ваших подданных, так и из зарубежных стран, узнав о поклепах, о каковых были осведомлены и Ваше Величество, прибыли, дабы несколько раз пасть к моим ногам и настоятельно просить нас провести расследование по делам, в каковых их столь несправедливо обвиняют, и наложить на них покаяние, если они будут признаны виновными, или очистить их от этого обвинения, если они невинны561.


Тирский Тамплиер, пересказывая случай с казначеем, писал также, что папа попросил Жака де Моле передать ему экземпляр устава. Может быть, папа сделал эту просьбу действительно с прицелом на такое расследование562: ведь вопреки тому, что часто утверждают (в оправдание Филиппа Красивого), папа был намерен активно заняться коренными проблемами и реформировать орден, если понадобится. Его нельзя упрекнуть в недобросовестности, сославшись на то, что в том же письме от 24 августа он также написал французскому королю: по-настоящему расследование начнется только во второй половине октября. Он объяснил ситуацию: он тяжело болен и с 1 сентября начнет лечение, при котором будет вынужден отойти от дел, так что просит короля не направлять к нему послов раньше 15 октября.

Король и его советники могли бы подождать и предоставить церкви возможность провести серьезное расследование, которое, не предвосхищая виновности ордена Храма, нанесло бы ему определенный ущерб. Это значило бы поступить по закону. Но король, сославшись на тяжесть улик, убежденный в приверженности тамплиеров к ереси, предпочел действовать по собственной инициативе, поправ право церкви и вообще всякое право, пусть он даже в качестве прикрытия использовал инквизитора Франции. Напомним, что инквизиция была орудием церкви, а значит — папы, но не короля. Хранитель печати Пьер Эйселен, архиепископ Нарбоннский, возмущенный королевским произволом, 26 сентября подал в отставку; его сменил Гильом де Ногаре; этим все сказано.

Вернемся к хронологии. 14 сентября королевское письмо, изобличающее преступления тамплиеров («Нечто горькое, нечто прискорбное [...] гнусное преступление, мерзкое злодеяние, отвратительное дело, ужасное святотатство, нечто совершенно бесчеловечное...») и приказывающее их арестовать, было направлено всем бальи и сенешалям королевства, которые должны были держать его в секрете и ждать, когда будет назначен день для исполнения приказа. 22 сентября инквизитор Франции направил указания инквизиторам по всему королевству. Королевские агенты тайно следили за тамплиерами, уточняли их возможность оказать сопротивление и выясняли состояние их имущества. А 13 октября они перешли к действиям.

Незадолго до этого, в начале октября, в Пуатье Гуго де Перо якобы имел доверительную беседу с папой и раскрыл ему странные обычаи, принятые в ордене при приеме новых членов563. Поздновато для человека, который лет двадцать-тридцать, дольше, чем многие другие, если учесть его должность в ордене, преспокойно проводил этот «секретный» обряд. Папа как раз недавно (26 сентября) написал королю, прося предоставить улики против тамплиеров, которыми тот располагает.

Тем временем король делал вид, что ничего не происходит. 12 октября, накануне своего ареста, Жак де Моле, специально приехав в Париж, как почетный гость принял участие в похоронах Екатерины де Куртене, наследницы трона Константинопольской Латинской империи и супруги Карла Валуа, брата короля.

Позже, в ходе процесса, у Жерара де Косса, который присутствовал на приеме в орден Храма в Париже месяцев за шесть-восемь до ареста тамплиеров, на приеме, где не было ничего неприличного, спросили, не было ли у него каких-то подозрений в отношении того, что готовится против ордена; он ответил, что не было никаких564. Тем не менее у некоторых такие подозрения возникли, и эти люди бежали — например, Жерар де Вилье.

Что до великого магистра, он явно недооценивал всю жестокость штурма, который готовился; и если он питал какие-то подозрения, то виду не показывал. Но он предпочитал не увиливать, раз он требует расследования. И, во всяком случае в тот момент, он не стал уклоняться.


10

1309

ВЫБРАТЬСЯ ИЗ ЛОВУШКИ


Задача этой главы — уточнить поведение Жака де Моле в ходе суда над орденом и его членами и выяснить его ответственность за развитие процесса и его итог — роспуск ордена Храма. Таким образом, речь не идет о написании истории процесса, но, чтобы мои мнения были верно поняты, надо напомнить его основной хронологический контур и сделать обзор судебных процедур565.


Основные стадии процесса


24 августа 1307 г. Климент V написал королю Франции, что намерен начать расследование по обвинениям, выдвигаемым против ордена; но, поскольку он болен и лечится, он уточнял, что эта процедура начнется не раньше октября. Тогда Филипп Красивый решил упредить события — не столько из опасений, что папа будет уходить от решения и расследование затянется, сколько потому, что уже принял решение: орден Храма надо во что бы то ни стало «убить». 14 сентября король адресовал всем своим бальи и сенешалям письмо — настоящий обвинительный акт против тамплиеров и в то же время приказ об аресте последних; чиновники короля должны были хранить тайну до «дня икс». То есть речь идет об инициативе короля(и его Совета, королевские агенты здесь выступали как исполнители. Обращение инквизитора Франции Гильома Парижского к светской власти, где он якобы просил ее о содействии, имело чисто формальный характер; инструкции, которые он разослал 22 сентября инквизиторам, были незаконными, потому что он не имел права действовать без указания папы. А ведь расследование по папскому приказу должны были вести епископы, а не инквизиторы, — Климент V не был изначально убежден в ереси тамплиеров.

Ожидая момента перехода к действиям, королевские агенты должны были тайно следить за тамплиерами, находясь в их окружении. Облава, проведенная рано утром 13 октября, позволила арестовать почти всех тамплиеров королевства. Некоторым удалось бежать, в том числе бывшему магистру Франции Жерару де Вилье с группой из сорока братьев; в Англию ушел также магистр Овер-ни566. 16 октября король сообщил суверенам Западной Европы о причинах своей акции и попросил их поступить так же в своих государствах, но получил отказ. Папа, узнав о событии, был уязвлен.

Теперь началась первая стадия процесса — с допросами, которые по всей Франции вели инквизиторы, но обвиняемых предварительно «обрабатывали» королевские агенты; во всяком случае, последние всегда были поблизости, и охранять тамплиеров поручалось им. Допросы проходили во второй половине октября и в ноябре; так, в Париже с 19 октября допросили сто тридцать восемь тамплиеров, среди которых были высшие сановники ордена, оказавшиеся во Франции. Филипп Красивый мог торжествовать — тамплиеры признавались и соглашались с некоторыми из обвинений, выдвинутых против них и их ордена, в том числе Жак де Моле и сановники. Этого было достаточно, чтобы оправдать акцию короля и ее поспешность. Ересь тамплиеров, по мнению короля, стала явственной — почти все признавали скабрезные черты церемонии приема в орден: отрицание Христа, плевок на крест, непристойные поцелуи, совет братьям заниматься содомией, если они «распалятся»; к этому добавлялись обвинения в том, что при служении мессы пропускались некоторые таинства, в отпущении грехов мирянами, в секретном характере капитулов и, наконец, в идолопоклонстве (тамплиеров действительно обвиняли в почитании идола, имевшего форму головы с четырьмя лапами, или кота — очевидно, черного).

Признания Жака де Моле, Гуго де Перо и Рембо де Каромба позволяли французскому королю производить нажим на соседних суверенов и на папу. Мало-помалу короли Англии, Арагона и Кастилии поменяли отношение к «своим тамплиерам». Этому способствовало и поведение папы. 22 ноября 1307 г. Климент V обнародовал буллу «Pastoralis praeminentiae», приказывая арестовать тамплиеров по всему христианскому миру. Папа пытался перехватить инициативу и вернуть церкви дело, находившееся полностью в ее компетенции (орден Храма находился под прямой юрисдикцией папы). Он хотел, чтобы охрана заключенных тамплиеров была доверена церкви, равно как и охрана их конфискованного имущества. Б декабре в Париж были посланы два кардинала, чтобы выслушать Жака де Моле и других сановников. В конце 1307 г. и в первые месяцы 1308 г. тамплиеров арестовали во всем христианском мире. Однако в Арагоне они оказали сопротивление; на Кипре тоже, но 1 июня 1308 г. им пришлось подчиниться.

После этого папа и королевский лагерь начали мериться силой. Гильом де Ногаре и Гильом де Плезиан шли на все: сделали запрос в Парижском университете насчет законности акции, предпринятой королем (ответ не оправдал ожиданий), выпускали подрывные памфлеты, позорящие тамплиеров и Жака де Моле567, организовали созыв Генеральных штатов в Туре в поддержку акции короля. Наконец, король лично приехал в Пуатье, и Гильом де Плезиан в двух речах (29 мая и 14 июня 1308 г.), изобилующих бурной риторикой, высказал едва завуалированные угрозы по адресу папы568.

Это противостояние короля и папы продолжалось всю первую половину 1308 года. Тем не менее по настоянию папы король согласился, чтобы в Пуатье привезли некоторое количество заключенных тамплиеров из Парижа, в том числе магистра и главных сановников, дабы папа и кардиналы там их допросили. На самом деле пятерых сановников, в том числе Жака де Моле, так и не довезли до Пуатье. Но показания семидесяти двух тамплиеров, тщательно отобранных агентами короля и предъявленных в Пуатье, заставили папу смириться, и в конце концов он уступил. Правда, только отчасти: буллой «Рааепз гшзепсогсНат» от 12 августа 1308 г. он объявил о начале процесса, приемлемого для короля, но возлагающего заботу об урегулировании этого дела на церковь.

Уточняя обвинения, выдвинутые против ордена Храма, булла давала ход двум процессам: против конкретных тамплиеров и против ордена как такового. Следствие по первому исходило из списка, содержащего 87 или 88 обвинений, и поручалось епархиальным комиссиям; после этого суд возлагался на провинциальный собор. Следствие по второму должны были вести папские комиссии, сформированные в каждом государстве (в Италии их будет несколько), сообразуясь со списком обвинений из 127 статей569. На основе их работы вселенский собор, который предполагалось созвать осенью 1310 г. во Вьенне (Дофине), вынесет приговор о судьбе ордена; в реальности этот собор перенесут на год. Наконец, папа оставлял за собой вынесение приговора пяти сановникам ордена, заключенным в Париже, — Жаку де Моле, Гуго де Перо, Жоффруа де Шарне, Жоффруа де Гонневилю и Рембо де Каромбу.

Имущества ордена Храма, с начала процесса попавшие под королевский секвестр, следовало направить на службу крестовому походу, — папа желал, чтобы их передали ордену Госпиталя, но французский король в то время возражал.

Епархиальные комиссии были сформированы весной 1309 г., тогда как папские появились не раньше конца 1309 г., даже в 1310-1311 годах. Парижская папская комиссия впервые собралась в ноябре 1309 г. (Моле перед ней предстал 26 и 28 ноября), но серьезная работа началась только в феврале 1310 года. Никто не проявлял рвения, чтобы их созвать, — ни церковь, ни короли. Тянули время или боялись разоблачений?

Имеются протоколы допросов некоторых епархиальных комиссий — в Ниме, Оверни, Лериде, Наварре, Эльне, Лондоне и Равенне570. В основном эти работы доводились до конца и завершались созывом провинциального собора, который отпускал грехи тамплиерам, признавшим свои заблуждения, и примирял их с церковью; других приговаривали к заключению; наконец, как бывало в Сансской и Реймсской провинциях, некоторых тамплиеров осудили как повторно впавших в ересь, потому что перед папской комиссией, судившей орден, они отказались от признаний, сделанных ими перед епархиальной комиссией571.

Работа папских комиссий оказывается более разнообразной. Известны ее результаты в Лондоне, Риме и на Кипре572. Парижские — самые важные, самые точные и самые подробные573. Папские уполномоченные очень тщательно выполнили свою работу, стремясь к определенной объективности. Комиссия обратилась ко всем тамплиерам королевства, желающим дать показания об ордене и защитить его, с просьбой прибыть в Париж. Это движение разворачивалось медленно, но с февраля 1310 г. в столицу хлынула настоящая волна тамплиеров — около шестисот братьев, в большинстве своем желавших защитить орден и очистить его от обвинений. Эти тамплиеры поручили говорить от своего имени четырем братьям, избранным в качестве уполномоченных: двум священникам, в том числе Петру Болонскому, бывшему представителю ордена при римской курии, и двум рыцарям. Те предпочли бы устраниться, уступив дорогу великому магистру, но, как мы увидим, тактика защиты, избранная Жаком де Моле, не позволила им этого сделать.

Это вызвало откровенную панику в лагере короля. Ответный удар нанес архиепископ Сансский Филипп де Мариньи, брат Ангеррана де Мариньи, одного из главных советников короля. В ходе суда над тамплиерами Парижского диоцеза (Париж пока был не более чем викарным епископством Санса) он сыграл на разделении процессов против личностей и против ордена, указав на противоречия в показаниях тамплиеров перед одним и другим судами. Тем самым он смог произвольно объявить тех, кто, признав свои заблуждения перед епархиальной комиссией, потом защищал орден перед комиссией папской, повторно впавшими в ересь; пятьдесят четыре тамплиера, переданные светской власти, 12 мая 1310 г. были сожжены в Париже.

Сопротивление тамплиеров было сразу сломлено.

Папская комиссия продолжала допросы до 26 мая 1311 года. Она не отказалась от замысла пролить полный свет на ритуалы ордена Храма. Ее цели сильно отличались от королевских. Сравнение между протоколами допросов, ведшихся в 1307 г. под прямым давлением королевской власти, и допросов папской комиссии 1310-1311 гг. красноречиво, и только оно представляет интерес в работе Барбары Фрале574. Королевские агенты старались собрать как можно больше фактов против тамплиеров, часто прибегая к пытке: признания в отречении от Христа, в плевках на крест, в непристойностях и т.д. были для них доказательствами ереси и даже магических обрядов и колдовства575, оправдывающими процесс, начатый французским королем вопреки правам церкви. В их глазах этого было достаточно, чтобы вынести ордену приговор и упразднить его. Для папской комиссии, а значит, для папы, проблема состояла в ином: нужно было внимательно разобраться, в каких условиях совершались скандальные (но сами по себе не еретические) ритуалы приема, выяснить их причину и проверить, не считая этого вступительного обряда, было или не было ортодоксальным совершение литургии — уточнить вопросы отпущения грехов мирянами, освящения облатки и т.д.

Члены парижской папской комиссии пришли к выводу, что тамплиеры держались правой веры, и по этой причине все, кто признался в совершении недостойных актов во время вступительной церемонии (инициации, издевательства над новичками) и покаялся в этом, получали отпущение грехов и примирялись с церковью. Но орден надо было очистить от этих недостойных обычаев; его следовало реформировать; его устав и статуты, которым орден Храма и его руководство позволили прийти в упадок, подлежали тщательному пересмотру с целью выявления заблуждений или несообразностей. И нужно было исторгнуть из ордена позорные обычаи, введенные неведомо когда в качестве некоего инородного тела, неприличного «эпизода» в составе ортодоксального и здорового вступительного ритуала, в отношении которых соискателям внушали, что эти обычаи тоже принадлежат к статутам ордена.


Эти недопустимые деяния, вменяемые в вину тамплиерам, представляют собой не ядро богохульственной вступительной церемонии, а скорее «чужеродные элементы», соположенные или, вернее, присоединенные к концу традиционного и совершенно допустимого ритуала, зафиксированного в писаном уставе576.


Отчеты папских комиссий дали материал для работы собора, собравшегося во Вьенне 16 октября 1311 г., через год после назначенной даты. Дебаты оказались бурными, большинство отцов собора, похоже, не были убеждены в виновности ордена и выражали готовность выслушать его защитников — которые давали о себе знать за пределами собора, — прежде чем выносить приговор. Но папа, все еще испытывая давление со стороны короля, подошедшего со своей армией к Лиону, решил покончить с этим делом. Он считал нужным пожертвовать орденом Храма, чтобы спасти церковь и папство, а также чтобы окончательно похоронить идею процесса по осуждению памяти Бонифация VIII, которого хотел от него добиться

Филипп Красивый. Поэтому он решил буллой «Уох 1п ехсе!зо», обнародованной 22 марта 1312 г., объявить о роспуске ордена Храма «не путем суда, а путем апостольского предписания или решения». Орден Храма не был осужден — его упразднили, потому что, слишком ослабленный, слишком оклеветанный, он уже не мог оправиться и, значит, больше ни на что не годился577. Через недолгое время папа передал имущество Храма ордену Госпиталя, тем самым в очень своеобразной форме осуществив объединение орденов. Филипп Красивый по совету Ангеррана де Мариньи в конечном счете согласился с этим решением. Король получил «шкуру» ордена Храма, но не смог отобрать у папства объединенный орден, которым стал орден Госпиталя.

Климент V оставил за собой право вынести приговор сановникам Храма. Он дожидался 22 декабря 1313 г., чтобы поручить трем кардиналам не провести суд, а объявить руководителям ордена приговор к пожизненному заключению. Это было сделано 11 марта 1314 г. в Париже (к этой дате я вернусь). Жак де Моле вознегодовал, отказался от всех признаний и объявил о невиновности здорового ордена. Жоффруа де Шарне присоединился к нему; Гуго де Перо и Жоффруа де Гонневиль не сказали ни слова; что касается Рембо де Каромба, его уже не было — он несомненно умер. Тем же вечером король велел сжечь великого магистра и того, кто его поддержал. Перо и Гонневиль избежали казни и закончили свои дни в тюрьме.


Допросы Жака де Моле578


Арестованный в Парижском Тампле утром 13 октября 1307 г., Жак де Моле был посажен в тюрьму под охрану агентов короля. Так случилось со всеми тамплиерами по всей Франции. Легко можно представить, что неделя или десять дней в заключении не доставили им удовольствия и что на допрос к инквизиторам тамплиеров отправили после того, как их немного «обработала» королевская полиция. В Париже допросы начались 19 октября. Жак де Моле впервые был допрошен 24 октября579. Он признал, что во время приема в Боне в 1265 г. отрекся от Христа, вопреки желанию, и был вынужден плюнуть на крест; он еще плевал в сторону. Он утверждал, что ему никто не давал совета вступать в плотские сношения с другими братьями в случае, если он «распалится», и что он никогда этого не делал580. Наконец, он предположил, что прием в орден проходил так всегда; во всяком случае он, принявший немногих, провожал их, но предоставлял одному из своих помощников «отвести в сторону [нового тамплиера] и проделать с ним то, что следовало».

Это все, в чем признался великий магистр, и ничего больше он впоследствии не скажет. Впрочем, ничего другого от него и не требовали. То ли инквизитор щадил Жака де Моле, не очень понятно, почему, то ли инквизитор и советники Филиппа Красивого полагали, что этих признаний, даже очень скудных, хватит, чтобы подорвать престиж ордена Храма. При условии их умелого использования; во всяком случае, признания, уже полученные от других тамплиеров, позволяли дополнить его свидетельство.

В самом деле, на следующий день, 25 октября, Гильом де Ногаре организовал открытое заседание в Парижском Тампле; в присутствии множества клириков, прежде всего богословов и прочих представителей Парижского университета, Жак де Моле повторил свои признания, ничего не добавив к показанному накануне. Но теперь все знали, чему предавались тамплиеры во время церемонии приема в орден. Вот как этот день описан в продолжении хроники Гильома де Нанжи:


Эти преступления, каковые кажутся невероятными по причине ужаса, который они вселяют в сердца верующих, однако великий магистр, приведенный в Тампль, в присутствии докторов Университета недвусмысленно признал их, говорят, на следующей неделе, заверив только, что не запятнал себя содомским пороком и во время принятия обета плевал не на образ распятого, а на землю, в сторону. Как уверяют, он сообщил всем братьям, написав им собственноручно, что к этой исповеди его побудило желание покаяться, и призвал их поступить так же 581.


Мало того, что его признания, хоть и очень неполные, стали достоянием гласности, — обвинители, и это был «мастерский ход»582, добились от магистра (как? можно допустить манипуляцию) письма, заверенного печатью ордена Храма, которое предписывало всем братьям в силу священного принципа повиновения признать, что во время приема в орден практиковались скандальные обычаи583.

Возможно, как раз на исходе этого дня Моле, которого до того держали в Парижском Тампле, был заключен в тюрьму и посажен в одиночную камеру в Корбее. Позже он жаловался на условия этого заключения и на свою изоляцию. Папа Климент V, который выразил протест против поступка французского короля, но 22 ноября решил отдать приказ об аресте всех тамплиеров, чтобы перехватить инициативу, несомненно был потрясен этими признаниями, но не хотел попасться на удочку. Прежде чем принять решение, которое вымогал у него король Франции (об упразднении ордена), прежде чем выносить какой-либо приговор, он хотел убедиться в искренности сделанных признаний и, в частности, признаний великого магистра. Поэтому он послал в Париж двух кардиналов, Беранже Фредоля и Этьена де Сюизи, чтобы получить нужные сведения. Поначалу король отказался представлять им великого магистра и других сановников; папа снова отправил тех же посланцев в Париж, с собственноручным письмом королю; кардиналы дали понять, что новый отказ короля повлечет за собой отлучение584. Тогда Королевский совет согласился представить посланцам папы великого магистра, Гуго де Перо и еще нескольких тамплиеров. Об этом папу информировало письмо короля, датированное 24 декабря585. Встреча произошла в соборе Парижской Богоматери, при закрытых дверях, вероятно, 27 декабря.

Жак де Моле и другие тамплиеры отреклись от своих признаний и пожаловались на пытки и дурное обращение. Из двух текстов, датированных весной 1308 г. и хранящихся в Архивах Арагонской короны, можно, если проявить критичность, узнать подробности этого заседания в соборе Парижской Богоматери. Первое письмо принадлежит перу клирика, вероятно — казначея папы, который уведомляет своего брата, тамплиера Арно де Баньюльса, командора Гардени586; второе, анонимное, написано живущим в Париже клириком его брату Бернару Ф. на Майорку58'. Оба письма приводят рассказ о заседании, причем второе описывает хитрую уловку, которую якобы придумал Жак де Моле, чтобы придать отречению от своих показаний как можно больше гласности.

Оба кардинала спросили у него, «правда ли то, в чем, как они слышали, он сознался. И он ответил, что правда»; и Жак де Моле добавил, «что сознался бы в величайших заблуждениях», если бы перед ним собрали весь богатый и бедный люд Парижа588. Если верить нашему тексту, кардиналы согласились и открыли двери собора Парижской Богоматери толпе. Тогда Жак де Моле, взобравшись на возвышение, якобы обратился к собравшимся в следующей форме:

«Сеньоры, все, что сказал вам Совет Франции, что я и все эти братья тамплиеры, здесь присутствующие, как и другие, сознались, — это правда». И, распахнув плащ и сняв одежды, добавил: «Смотрите, сеньоры, как нас заставляли сказать то, что хотели»; и он показал руки, с которых мясо было срезано до костей, и следы пытки, которую перенес. Потом он опроверг свои признания. Рассказ несомненно слишком красивый, чтобы быть правдой, по крайней мере полной; с помощью этой мизансцены Жак де Моле публично свел на нет воздействие своего публичного признания от 25 октября589. Естественно, в реальности этой ловкой проделки можно усомниться. Остается суть: перед кардиналами — посланцами папы Жак де Моле отказался от своих признаний; тогда возникает вопрос — почему бы его не могли пытать, как и других? К этому вопросу я еще вернусь590. Жак де Моле также якобы передал тамплиерам, которые были представлены двум кардиналам вместе с ним, восковые таблички, предписывающие им отказываться от признаний, потому что теперь они находятся под покровительством папы591.

Последствия этого отречения известны: папа отложил на потом какой-либо приговор и решил приостановить процесс, начатый королем и инквизитором, чтобы взять дело под свой контроль. Ему пришлось иметь дело с усилением нажима со стороны короля, Гильома де Ногаре и Гильома де Плезиана. Тем не менее он добился, чтобы некоторые тамплиеры, в том числе сановники, были переведены в Пуатье, где их допросят его люди.

Король и его полиция приняли свои меры предосторожности и послали в Пуатье только тщательно отобранных тамплиеров; как нарочно, оказалось, что сановники слишком ослабли, чтобы выдержать путешествие до конца, — они остановились в Шиноне, где король любезно разместил их в своем замке! в Пуатье с 28 июня по 2 июля 1308 г. было допрошено семьдесят два тамплиера; сохранились протоколы допросов сорока двух из них; они подтверждали свои признания592. Что касается тех, которые находились в Шиноне, то папе пришлось отправить трех кардиналов, в том числе Беранже Фредоля и Этьена де Сюизи, чтобы допросить их. Протоколы этих допросов частично опубликованы593. Барбара Фрале недавно обнаружила в архивах Ватикана оригинальный протокол, уточнив его дату — 17-22 августа594. Их содержание было включено в буллу «Faciens misericordiam», правда, обнародованную папой 12 августа, то есть раньше, но воспроизведенную в нескольких десятках экземпляров в последующие дни и недели.

Значит, сановники были допрошены после публикации первых вариантов буллы. Папа принял решение о процедуре, которая должна последовать за процессом, не дожидаясь результатов их допросов. Известно, что в этой булле он оставил за собой вынесение приговора сановникам, но не указал его срок. Папа, вынужденный отчасти уступать нажиму со стороны короля (в вопросах охраны заключенных, секвестра имущества ордена Храма), все-таки сопротивлялся ему, стараясь выиграть время.

Таким образом, Жак де Моле снова дал показания перед кардиналами в Шиноне. Он вернулся к прежним признаниям, ничего не исключая, ничего не добавляя: отречение от Христа, плевок, но ни слова о содомии, ни слова о непристойных поцелуях, ни слова об идоле595. Он никак не упомянул своих разоблачений в декабре 1307 года. Почему он возвратился к прежним признаниям? На этот вопрос надо будет попытаться ответить.

Но — важный факт — в результате этого признания кардиналы отпустили грехи пяти сановникам и примирили их с церковью. Официальный протокол ясно говорит об этом: «После сего, когда оный брат Жак, великий магистр оного ордена, отрекся у нас в руках в надлежащей манере и форме от сей ереси и всех прочих, и телесно дал клятву на святых Божьих Евангелиях, и смиренно испросил у нас отпущения грехов, Мы даровали ему таковое отпущение по форме, принятой в Церкви, и воссоединили его с единой Церковью, и восстановили в сообществе верующих и в правах получения причастия». Отныне Жак де Моле был связан этим отпущением и не мог дать задний ход596.

После этой недолгой явки в суд в августе 1308 г. Жак де Моле хранил молчание более года (во всяком случае, о его высказываниях не сообщается). Все это время, как мы видели, заняло формирование епархиальных и папских комиссий. Напомним, что Жак де Моле мог предстать только перед папской комиссией, уполномоченной судить орден, потому что как персона он подлежал суду папы. Папская комиссия по Французскому королевству располагалась в Париже; в ее состав входили архиепископ Нарбоннский, епископы Байё, Менда и Лиможа, мэтр Матвей Неаполитанский, апостолический нотарий и архидьякон Руана, и архидьяконы Тренто и Магелон-на, а также настоятель церкви в Экс-ан-Прованс. Первое заседание она провела 8 августа 1309 г. и вызвала на ближайшее 12 ноября всех свидетелей, желавших защищать орден Храма или нет, в том числе, конечно, и тамплиеров, заключенных во всем королевстве. Были разосланы гонцы по всем провинциям, чтобы оповестить об этом вызове. Тамплиеров об этом осведомили в их тюрьмах: известно, что в епископстве Базас, в Гиени, текст этого вызова зачитывали 6, 7 и 8 сентября 1309 года597.

Комиссия действительно собралась 12 ноября, но никто не явился, равно как и в следующие дни. Члены комиссии вынуждены были призвать епископа Парижского, а потом городского прево проявить чуть больше усердия. Так что первый свидетель явился только 22 ноября. 26 ноября вслед за Гуго де Перо, не пожелавшим ничего сказать, перед комиссией предстал Жак де Моле598. Зачитав ему вызов, члены комиссии спросили, хочет ли он защищать свой орден. Жак де Моле ответил уклончиво. Было бы удивительно, — сказал он для начала, — если бы папство пожелало беспричинно уничтожить столь старинный орден, которому оно дало столько привилегий. Впрочем, у него нет необходимых способностей, чтобы защищать свой орден; он очень хотел бы это сделать, это даже его долг, но он — пленник папы и короля, без средств и без советников. Как он мог бы это сделать?

Таким образом, он попросил помощи и совета, и члены комиссии изъявили готовность предоставить ему отсрочку; однако они напомнили ему, что это процесс о ереси и что он дает показания, так что пусть будет осторожен. Чтобы он мог размышлять с полным знанием дела, было велено, чтобы ему прочли и перевели на разговорный язык буллу «Faciens misericordiam» и другие апостолические послания; так он узнал, в чем признался кардиналам в Шиноне. По ходу этого чтения он дважды выразил удивление. По его окончании он заявил, что был бы готов сказать кое-что, если бы «вы не были тем, кто вы есть», и добавил (загадочная фраза): «Таких развращенных людей должна бы постигать судьба, какую им уготовляют сарацины и татары: они отрубают головы развращенным людям».

На что члены комиссии ответили ему, что довольствуются судом над еретиками. Заметив присутствие в зале Гильома де Плезиана, который вошел в зал самовольно, без разрешения членов комиссии, Жак де Моле попросил дозволения поговорить с ним. Похоже, между Плезианом и великим магистром существовало какое-то взаимопонимание, если только сочувствие королевского советника не было притворным. Последний посоветовал Жаку де Моле остерегаться противоречить прежним признаниям. Тогда Жак де Моле, чтобы «не упасть на голову»699, попросил двухдневной отсрочки на размышление, которую комиссия ему предоставила.

Никаких сомнений, что в этот момент Жак де Моле подумал об отпущении грехов, данном кардиналами в Шиноне. Предостережение Гильома де Плезиана, вероятно, имело к этому отношение: понятие «повторно впавший в ересь» витает в воздухе, и пусть Моле имеет в виду эту угрозу.

Много дискутировали по поводу того, что означает удивление Жака де Моле при чтении его показаний в Шиноне. П. Виолле даже вообразил, что протокол этих признаний был целиком сфальсифицирован кардиналами ради блага Моле: в действительности тот якобы продолжал отпираться от прежних признаний, что немедленно должно было навлечь на него те неприятности, о которых ему напомнил Гильом де Плезиан в приватной беседе во время допроса 26 ноября. Чтобы вывести его из затруднительного положения, Фредоль и Сюизи якобы сфабриковали подделку600. Это объяснение притянуто за уши, и Ж. Лизеран опроверг его.

Момент был капитально важным. Он оказался переломным в поведении Жака де Моле, что стало понятно через два дня, когда тот снова явился на суд.

Насколько он колебался 26 ноября, настолько 28-го он проявил твердость601. Как раз «беспричинное» вмешательство Гильома де Ногаре, тоже прошедшего через зал без приглашения комиссии, на миг смутило его. Когда его снова спросили, хочет ли он защищать орден, он ответил: он — бедный неграмотный (не знающий латыни) рыцарь, и, поскольку он понял, что право судить его оставил себе папа, то комиссии он ничего больше не хочет говорить. Жак де Моле намекал, конечно, на тексты, которые ему прочли два дня назад, и на процедуру, начатую в силу буллы «Рааепз гшзепсогсНат». Поскольку члены комиссии настаивали, он четко ответил, что не хочет защищать орден, что полагается на папу и просит комиссию способствовать, чтобы он, Моле, как можно скорее предстал перед своим судьей, «ибо только тогда он, в меру своих сил, скажет государю папе то, что послужит к чести Христа и Церкви»602.

Но, чтобы «облегчить свою совесть», он изложил членам комиссии три факта, имеющие отношение к ордену Храма. Нет ни одного ордена, где бы места отправления культа, декор и сам культ были бы столь прекрасны, места бы столь хорошо содержались, а культ столь хорошо отправляли; нет ни одного ордена, где подавали бы столько милостыни; и нет ни одного ордена, который пролил бы столько крови в защиту веры. Члены комиссии возразили, что все это замечательно, но без веры отнюдь не служит спасению души. На что Жак де Моле «ответил, что это верно и что сам он воистину верит в Бога, и в Троицу, и во все прочие догматы католической веры, и что есть единственный Бог, единственная вера, единственное крещение и одна-единственная Церковь, и что, когда душа отделится от тела, станет ясно, что хорошо и что дурно, и всякий узнает то, о чем ныне идет речь». Безупречно ортодоксальное кредо и, может быть, уже вызов на Страшный Суд перед Богом, обращенный к тем «развращенным людям», которых он в загадочной форме обличал два дня назад603.

После этого заявления и вмешался Гильом де Но-гаре, процитировав хроники Сен-Дени (он ссылался на «Большие французские хроники», но выяснено, что этих слов там нет), где рассказывается, что еще Сала-дин обличал орден Храма в содомии и отступничестве. Смутившись, Жак де Моле ответил, что никогда не слышал об этом, и как раз упомянул пример Гильома де Боже, который заключил перемирие с султаном, однако с целью спасти то, что еще можно было спасти. Наконец великий магистр попросил, чтобы ему наконец дозволили регулярно посещать мессу и предоставили капеллу и капеллана.

Перелом произошел. Жак де Моле нашел ход, который он счел верным средством выбраться из ловушки, в которую угодил после своих признаний в октябре 1307 года. Больше он не будет говорить. Но, замолчав таким образом, он не включится в ту глубинную волну, которая весной 1310 г. оживит надежду тамплиеров и пошатнет здание обвинения.

В последний раз приведенный на заседание комиссии 2 марта 1310 г., Жак де Моле не отступил от позиции, занятой им 28 ноября: он будет говорить только перед папой. Члены комиссии обоснованно заметили ему, что он смешивает два процесса: папа будет судить его лично; они уполномочены судить орден; отказываясь говорить перед ними, он выражает сомнение в их легитимности. Моле был не единственным, кто смешал эти процессы. Архиепископ Сансский Филипп де Мариньи, осудив как повторно впавших в ересь и послав на костер пятьдесят четырех тамплиеров в мае того же года, намеренно пошел на такое же смешение: сделав признания перед епархиальными комиссиями или, может быть, даже раньше, в 1307 г., перед инквизиторами, они потом, перед папской комиссией, отказались от этих признаний. Приговор был незаконным, но Мариньи, Ногаре и королю было на это наплевать.

Представ перед папской комиссией того же 2 марта, Гуго де Перо, Жан дю Тур, Жоффруа де Гонневиль и некоторые другие нотабли ордена Храма подтвердили свои первые показания и отказались защищать орден.

Таким образом, Храм был предан его нотаблями, а тамплиеры покинуты их вождями.

Более Жак де Моле не предстанет лично перед кем бы то ни было; его имя исчезнет из протоколов папской комиссии, во всяком случае, в качестве обвиняемого (потому что тамплиеры, которых продолжат допрашивать до самой весны 1311 г., в показаниях будут его упоминать). Папу он никогда не увидит. Он перестал быть действующим лицом драмы, которая продолжалась. Его снова увидят через четыре года, когда его орден уже будет распущен.

Прежде чем перейти к этому последнему акту в жизни Жака де Моле, надо попытаться понять его позицию или, скорее, его позиции в 1307-1310 годах. Понять и объяснить их, заранее отказавшись от плоских морализаторских оценок, которыми изобилует историография ордена Храма604: был ли он дураком, ограниченным человеком, трусом и т.д.? Конечно, это надо учитывать, но проблема не в этом. Жак де Моле был великим магистром ордена, который король Франции однажды решил уничтожить, который папе не удалось защитить и который он сам, Жак де Моле, не смог спасти.

Почему?


Защита Моле


Переменчивость позиции Моле в ходе этих допросов не может не интриговать. Чтобы попробовать ее объяснить, сначала надо ответить на некоторое количество вопросов.

Ожидал ли Жак де Моле удара со стороны короля? Нет. Он был убежден в невиновности своего ордена, в том, что имеет место недоразумение и что папское расследование выявит истину. В этом одна из причин пассивности тамплиеров во время ареста: королевские агенты очень настаивали, что действуют по приказу короля и папы, хотя это было ложью. В Пуатье тамплиеров, находившихся при папском дворе, Гуго де Перо и еще человек пятнадцать, арестовали и заключили в королевскую крепость Лош605, но тамплиерский персонал, прикомандированный к курии, — кубикулярия Климента V, Джа-комо ди Монтекукко, магистра провинции Ломбардия, и казначеев папы, — не побеспокоили; письмо одного из них, датированное ноябрем 1307 г. и адресованное там-плиерскому командору Аско, показывает, что они находились при папе606. А ведь последнего не было в Пуатье, даже когда происходили аресты; он вернулся в город и провел заседание консистории 15 октября; потом он постарался успокоить тревогу тамплиеров, находившихся на его службе, и прежде всего посоветовал им не пытаться бежать. Судя по письму казначея, кубикулярий от имени всех подтвердил доверие понтифику:


Святой отец, мы не боимся, потому что Вы желаете нас защитить и сохранить справедливость и потому что мы, братья Храма, — добрые христиане, католики и тверды в вере. Во все времена братья Храма умирали и попадали в плен к сарацинам за католическую веру, и они это делают поныне. И мы не страшимся смерти, потому что орден создан уже добрых 190 лет назад. И ежели бы происходили дурные дела, не могло бы статься, чтобы иные о том не знали607.


Автор того же письма также сообщает: один оруженосец, прибывший из Парижа, рассказал ему, что у Жака де Моле была возможность бежать, но тот отказался608. Опять-таки письмо передает этот рассказ в форме прямой речи, и я приведу его, хотя его содержимое меньше похоже на правду, чем пересказ слов кубикулярия:


Братья, пребывающие с ним [магистром], сказали ему: «Поскольку вы, сеньор, можете уйти, отправляйтесь, дабы сообщить нам совет папы и кардиналов». Сеньор магистр ответил: «Так поступать не в моем намерении, ибо все мы знаем, что за это отомстят; и скажу вам, что, будь я в Германии или в Испании, или в Англии и узнай, что вы схвачены, я приду к вам и отправлюсь [...] в тюрьму вместе с вами. Бежать — дело не благое, потому что все мы невиновну и наш орден благ и честен, и мы — католики, очень крепко держащиеся веры, равно как папа, кардиналы и все христиане, какие есть в мире. И нежно прошу вас, братья, надеяться»; таким же образом и кубикулярий обращался к папе609.


Документ не сообщает, кто был инициатором предложения бежать. Не исключено, что Жак де Моле мог найти каких-то соучастников в Парижском Тампле, куда его заключили, но его ответ можно было предвидеть. Жак де Моле и тамплиеры считали, что скрывать им нечего, и полагались на папу — своего естественного защитника.

Можно ли объяснить признания, пусть частичные, Жака де Моле тем, что его пытали?

Общепризнано, что в королевских тюрьмах в дни после ареста довольно широко применялись пытки с целью быстро добиться показательных признаний. С середины XIII в. пытка входила в состав арсенала, который инквизиторы могли использовать в ходе процессов против ереси. Спрашивается, с чего бы королевским агентам отказываться от этого инструмента. Поэтому бесполезно препираться, пытали или нет того или иного: есть достаточно свидетельств в отношении процесса ордена Храма, что пытка в его ходе применялась широко; кстати, иногда было достаточно ее угрозы; были и другие средства обработки (изоляция, дурное обращение, лишение пищи, как физической, так и духовной, и т.д.). Но надо также сказать, к чести клириков, что некоторые из них отвергали это средство и отказывались считать действительными показания, полученные этим путем, — например, архиепископ Равеннский Ринальдо да Конкореццо, а также кардиналы, отправленные для допроса Жака де Моле в Париж в декабре 1307 г. или в Шинон в августе 1308 г., Беранже Фредоль и Этьен де Сюизи, признававшие, что можно отказаться от признаний, выбитых угрозами, и не стать повторно впавшими в ересь.

Сколько издевались на этими доблестными рыцарями, смелыми в бою или в мамелюкских застенках, но до такой степени нестойкими перед пыткой! Видно, это не одно и то же! Но, как правило, историки считают, что Моле не пытали. Хронист Иоанн Сен-Викторский, разделяя тамплиеров на три категории: те, которые признались, те, которые все отрицали, и те, которые, признавшись, потом отреклись от своих показаний как выбитых пыткой, — исключает Жака де Моле из последней категории: «Третья категория — те, кто сначала признался, но потом сказал, что солгал по причине жестокой пытки. К ним не относится генеральный магистр, потому что он полностью признал свои заблуждения без пытки»610.

И один документ, анонимный, но происходящий из окружения короля и его советников и оттого подозрительный, указывает, что великий магистр признал свои заблуждения и заблуждения своего ордена сам и что однажды, плача, «он потребовал, чтобы его пытали, дабы его братья не смогли сказать, что он добровольно погубил их», — едва завуалированное утверждение, что его не пытали611.

Тем не менее другие документы говорят обратное.

Первый — письмо командора Миравета и Мас-Деу, Района Са Гуардиа, адресованное магистру Арагона Эксемену де Ленде. В этом письме, датированном концом ноября 1307 г., Са Гуардиа излагает сведения, сообщенные одним каталонским доминиканцем, Ромеусом де Бругера, из Парижа своему приору в Барселону.

По его словам, «король захватил магистра Храма и других братьев, подчиненных тому. И содержали их в нашем доме в Париже; они были отделены друг от друга; и первым пытке подвергли магистра, и потому он признался публично, в присутствии многих прелатов и всех магистров и бакалавров Парижа, что орден Храма с давних пор имеет обычай...»612

Уточним, что Ромеус де Бругера, член парижской а/та тагег, несомненно присутствовал на этом заседании 25 октября 1307 года.

Второй — текст, тоже каталонский, который я уже упоминал в связи с отказом Жака де Моле от своих признаний в соборе Парижской Богоматери в декабре 1307 г.; конечно, это свидетельство из вторых рук, записанное человеком, который на месте не присутствовал, но если с порога отметать все свидетельства такого рода, останется немногое! Реальность этого эпизода нельзя поставить под сомнение: Гильом де Плезиан в первой речи, произнесенной в Пуатье перед папой и кардиналами 29 мая 1308 г., в едва завуалированных выражениях упоминает это отречение, которое совершили некоторые после «сговора между собой, как поняли сеньоры кардиналы, посланные в Париж, и благодаря поощрению, которое оные получили устно и письменно от некоторых лиц, имена коих будут раскрыты в должном месте и в должное время и самые видные из каковых считаются уроженцами этой страны»613.

Что касается театральной и пафосной сцены,- когда Жак де Моле срывает с себя одежды, обнажая истерзанное тело, — такого несомненно не было, но это не значит, что великого магистра не пытали.

По моему мнению, вопрос остается открытым. Каталонские документы важны, и тому, что они сообщают, можно верить. Но проблема в том, что они излагают и верные факты, и слухи, и то, о чем «говорят», а одно от другого отличить не всегда можно. Еще один документ, например, включает сведения, переданные неким госпитальером, «что магистр Храма умер и что многих тамплиеров подвергли пытке»614. С другой стороны, юстиция того времени не стеснялась пытать и говорить, что она это делает; почему бы в данном случае не поверить ей, когда она говорит, что этого не делала? Хотя королевские агенты поступили бы разумно, скрыв, что великого магистра пытали, — это придало бы больше весомости его скудным признаниям.

При этом я не думаю, что в случае с Жаком де Моле данный вопрос имеет решающее значение. Ногаре и Пле-зиан не нуждались в многочисленных признаниях магистра; им было достаточно как можно шире разгласить те, которые он согласился сделать, — признание отречения от Христа и плевка на крест. Чтобы добиться их, могло хватить угрозы пытки. Кстати, когда Жак де Моле отказался от всех признаний в 1314 г., он сказал, что его побудил сделать их страх перед мучениями, а не мучения как таковые. Конечно, он мог это сказать, чтобы сохранить лицо и оправдать перемены своей позиции, которые в противном случае трудно объяснить и вообще понять. Получал он советы или нет, если его «обхаживали» агенты короля, как он тоже скажет в 1314 г., Жак де Моле вполне мог пойти на уступки и дать какие-то доказательства доброй воли ради того, чтобы расследование и реформа ордена были доведены до конца, — конечно, признав отдельные скандальные обычаи, но лишь те, отрицать которые было невозможно как известные многим. В дни перед допросом 24 октября 1307 г., в сам этот день и на следующий, перед ареопагом, собранным заботами Ногаре, Жак де Моле находился несомненно в той же ситуации, что и перед Филиппом Красивым в июне 1307 г., когда сообщил ему о некоторых злоупотреблениях и провинностях, допускаемых орденом, и, в частности, об отпущении грехов мирянами, — провинности простительной, которую, кстати, и не все теологи считают провинностью615. Но в устах Гильома де Плезиана это признание стало, судя по его словам, которые я цитировал в предыдущей главе616, явным доказательством ереси!

Этот прием раздувания некоторых признанных провинностей несомненно и поставил Жака де Моле с самого начала процесса в неудобное положение, причем именно перед братьями по ордену. Указания, которые он дважды адресовал своим братьям, если за этими утверждениями стоит какая-то реальность, объяснялись тем же. 24 октября, после его публичных признаний, обвинители получили от него письмо, адресованное всем заключенным тамплиерам и требовавшее от них признать заблуждения, которые великий магистр признал сам, — во имя священного принципа повиновения любого монаха своему настоятелю617.

В конце декабря 1307 г., в связи со своим появлением в соборе Парижской Богоматери перед кардиналами, посланными папой, Жак де Моле якобы снова передал указания братьям, которые вместе с ним и другими сановниками ордена должны были предстать перед представителями папы. Об этом есть два свидетельства тамплиеров, представших перед следователями и допрошенных в Пуатье в 1308 году. Согласно брату Жану из Шалона, один орденский священник, Рено, побуждал тамплиеров, чтобы спасти орден, отрекаться от прежних признаний и делал это с помощью секретного письма, опечатанного свинцовой буллой, — вероятно, рукой великого магистра. Ему удалось ознакомить с этим посланием шестьдесят тамплиеров; инструкцию якобы передал брат великого магистра, декан церкви Лангра618. Другой тамплиер, также допрошенный в Пуатье, Жан де Фоллиако (очень вероятно, что это был один из «кротов», внедренных в орден Гильомом де Ногаре перед арестом тамплиеров), слышал, что «магистр ордена или кто-то им уполномоченный через посредство восковых табличек — передававшихся из камеры в камеру, прежде чем войдут король и кардиналы, — подстрекал братьев, чтобы все отрекались от своих признаний». На табличках не было никакого имени, что не позволяло идентифицировать автора послания, содержание которого было следующим: «Знайте, что завтра утром в этот дом придут король и кардиналы; другие братья отреклись от своих признаний; отрекитесь от своих и передайте эти таблички тому, кто их принес»619.

Следовательно, дело как будто происходило так: в первое время Жак де Моле, по собственной инициативе или под влиянием более или менее умелых «внушений» королевских агентов (грозивших пыткой и обещавших прощение), признал некоторые заблуждения, безобидные на его взгляд; потом, во второй период, обеспокоенный тем, как королевская пропаганда раздула его признания, и доверившись обоим кардиналам, Беранже Фредолю и Этье-ну де Сюизи, отношение которых к нему, похоже, было откровенно благосклонным, он убедился с того момента в реальности покровительства папы и, значит, в необходимости полностью довериться последнему, чтобы спасти себя и орден Храма. Показателен еще один документ, где идет речь об этом допросе в соборе Парижской Богоматери: этот текст ныне утрачен, но его видел Пьер Дюпюи и включил в свою книгу в XVII в., и согласно этому тексту оба кардинала обедали с Гуго де Перо, который в беседе с ними тоже отказался от своих признаний, а они дали ему в связи с этим свои заверения620.

Несомненно, с тех пор Жак де Моле и тамплиеры предпочли положиться на папу. И действительно, позиция последнего в течение 1308 г. как будто подтверждала их правоту.

Проблема в том, что у сопротивления Климента V нажиму со стороны французского двора были свои пределы и что летом 1308'г. папа и король перестали меряться силами и заключили компромисс. В этих условиях свобода маневра для Жака де Моле сузилась. Не факт, что он тогда проявил проницательность. Вернувшись в Шиноне к прежним признаниям, магистр ордена посеял сомнения и обманул надежды тех, кто еще мог его поддержать в папском лагере. Из страха пытки, из боязни быть осужденным как повторно впавший в ересь или страшась костра? Добрый совет мог бы ему тогда придать, не скажем — больше смелости, но больше прозорливости621. В тот момент опасность ему не грозила, в отличие от 1309—1310 годов.

Тогда Жак де Моле встал в тупик: нельзя делать признаний Ногаре, Плезиану, королевским агентам, как нельзя и перед представителями папы отказываться от прежних признаний, потому что вокруг рыщут королевские агенты. Два процесса, пущенные в ход буллой «Faciens misericordiam», дали, конечно, оружие в руки королю — можно было сыграть на противоречиях между показаниями, данными епархиальным и папским комиссиям. Тем самым, благодаря решению архиепископа Сансского в мае 1310 г., французский король сумел переломить ход событий. Но эти же процессы давали шанс и тамплиерам — обратить себе на пользу ту серьезность, с какой папские комиссии, во всяком случае Парижская, делали свою работу; в глазах последних орден Храма не был осужден заранее.

Тамплиеры почувствовали такую возможность лучше, чем их глава. Сначала с боязнью и колебаниями, потом все более уверенно и твердо они стали защищать свой орден, выходя за пределы индивидуальных дел. Тогда как Жак де Моле — совсем как Филипп де Мариньи, архиепископ Сансский, — парадоксальным образом смешал оба этих процесса; кстати, члены папской комиссии недовольно указали ему на это. На стороне Мариньи и королевского лагеря не было закона, но у них была власть, сила, инициатива; на стороне папской комиссии был закон, но силы у нее не было; а Моле обнаружил, что у него нет ни того, ни другого.

26 и 28 ноября 1309 г. Жак де Моле упустил свой шанс. Впрочем, он этого не осознал, как показывают его колебания в эти два дня. Жак де Моле слишком рано замкнулся в молчании. Кто знает, что бы случилось, если бы в это время — к 1310 году — он открыто и решительно, как требовал обет, встал во главе своих войск в защиту своего ордена? Когда он это сделал 11 марта 1314 г., это уже было бесполезно.


11

1314

КОСТЕР


Четыре года молчания


Папа своей буллой от 12 августа 1308 г. оставил суд над сановниками ордена Храма как отдельными личностями за собой. Мы видели, что Жак де Моле с 28 ноября 1309 г. воспользовался этим текстом, чтобы не принимать участия в процессе, возбужденном против ордена, и больше не отвечать на вопросы следователей из папской комиссии. Папа, причем в 1309 г., напомнил, что намерен выполнить свое обязательство622. Но в то время как Жак де Моле 26 и 28 ноября 1309 г. настоятельно потребовал, чтобы такой суд совершился скоро, папа стал затягивать дело. Большинство тамплиеров, представших перед папской комиссией, уже прошли через суд епархиальных комиссий, и, как правило, к тому времени епископ отпустил им грехи и примирил их с церковью. Перед папской комиссией они представали без плаща и бороды, показывая тем самым, что они порвали с орденом Храма. Иногда оба процесса пересекались. Это случилось в Париже в мае 1310 г., что позволило королевской власти перехватить инициативу и приговорить к костру тех тамплиеров, кто защищал орден перед папской комиссией, после того как признал преступления перед епархиальной комиссией или еще раньше, перед инквизиторами.

Жак де Моле и его соратники вынуждены были ждать проявления доброй воли со стороны папы, который по мере того, как ему удавалось отстоять свои взгляды по некоторым из еще нерешенных вопросов в отношениях между церковью и королем (процесс по осуждению памяти Бонифация VIII, передача имущества тамплиеров госпитальерам), выказывал все меньше склонности возвращаться к этому делу. Ведь речь шла только об этом: Жак де Моле, что вполне можно допустить, ожидал лишь этого момента, чтобы сказать все.

Так что можно понять, почему папа сначала принял решение о судьбе ордена, прежде чем покончить с судом над отдельными сановниками. Я не хочу здесь особо останавливаться на Вьеннском соборе, напомню лишь, что он должен был решить три вопроса: суд над орденом Храма как таковым, крестовый поход и реформа. Первый пункт затмил два других, но они тоже были важны. Суд над орденом намечалось совершить после того, как специальная комиссия обобщит данные расследования, проведенного папскими комиссиями. Как мы видели, мнения отцов собора разделились, и дело едва не дошло до предоставления слова тамплиерам, желавшим защитить орден, которые бродили в окрестностях Вьенна (говорилось о двух тысячах братьев, что, конечно, явное преувеличение). Но поблизости стоял лагерем французский король со своей армией, и Климент V хотел покончить с этим делом — с него было довольно, он не мог идти на риск и допустить дебаты на соборе, поскольку не был абсолютно уверен в их исходе. Поэтому он принял волевое решение «не судом, а предписанием» распустить орден Храма. Он не осудил его, но, сочтя, что тот слишком очернен, чтобы воспрянуть и послужить делу церкви, распустил (буллой «Vox In excelso») и передал его имущества ордену Госпиталя (буллой «Ad providam»). Это решение породило серьезные проблемы, имущество передавали медленно и передали не всё623. Основная часть этих операций состоялась в 1313 г., но в некоторых случаях они затянулись, и, например, в Испании ничего не было улажено до 1319 г., потому что папству пришлось согласиться на отклонения от принципа передачи имуществ Госпиталю и одобрить создание на руинах Храма ордена Монтесы в королевстве Валенсия (Арагонская корона) и ордена Христа в Португалии.

Оставалось разобраться с сановниками ордена Храма. Правду сказать, речь шла только об очень ограниченном количестве лиц: это были великий магистр Жак де Моле, великий командор Рембо де Каромб и три провинциальных сановника — Жоффруа де Шарне, который до недавнего времени был гардеробмейстером ордена Храма, но предстал перед судом как командор Нормандии, Жоффруа де Гонневиль, командор Аквитании и Пуату, и, наконец, Гуго де Перо, досмотрщик Франции. Прочих арестованных сановников судили на Кипре или в соответствующих провинциях. Итого пять сановников; после 1308 г. уже насчитывалось только четыре — Рембо де Каромб, еще появившийся в Шиноне в августе 1308 г., впоследствии больше не упоминается. Он несомненно скончался в тюрьме.

Итак, четверо выживших сановников провело четыре года в тюрьме, со своего последнего и напрасного появления перед папской комиссией в марте 1310 г. до марта 1314 года. Где? в Жизоре, в королевском замке, ставшем государственной тюрьмой. Ни разу за эти четыре года они не дали о себе знать — то ли не могли, то ли не хотели.

Таким образом, только в 1313 г. папа решился поставить окончательную точку в деле ордена Храма.


Приговор, но не процесс


22 декабря 1313 г. Климент V назначил комиссию из трех кардиналов, чтобы судить четырех сановников. В ее состав вошли Никола де Фреовиль, Арно д'Ош и Арно Новелли624. Итак, папу Жак де Моле не увидит.

Каким было юридическое положение великого магистра и его соратников? Во время Вьеннского собора тамплиеров классифицировали по трем категориям (булла «Considerantes dudum» от 6 мая 1312 г.): те, кто признался и больше не отрекался от своих показаний, те, кто постоянно все отрицал, и те, кто признался, но потом отрекся от своих показаний, сославшись на то, что их от него добились под пыткой. Первым отпустили грехи и освободили их достаточно быстро; вторых приговорили к пожизненному заключению625. Судьба третьей категории не уточнялась; но если их рассматривали как повторно впавших в ересь, как это сделал архиепископ Сансский в 1310 г., мерой наказания был костер. А ведь Иоанн Сен-Викторский в кратком описании смерт^ Жака де Моле воспроизводит эти три категории и о третьей пишет так: «Третья категория — те, кто сначала признался, но потом сказал, что солгал по причине жестокой пытки. К ним не относится генеральный магистр, потому что он полностью признал свои заблуждения без пытки»626. Конечно, великий магистр однажды, в декабре 1307 г., отрекся от своих признаний. Но в Шиноне в августе 1308 г. он вернулся к первым показаниям, и на их основании в качестве последних, потому что папской комиссии он не сказал ничего, его и судили.

Три кардинала выехали в Париж в марте 1314 года. Предоставим слово продолжателю Гильома де Нанжи, который из источников того времени оказывается самым верным:


Великий магистр ордена тамплиеров и трое других тамплиеров [...] все четверо открыто и публично признали преступления, в которых их обвиняли, в присутствии архиепископа Сансского [Филиппа де Мариньи] и некоторых других прелатов и знатоков канонического и божественного права, собранных нарочно для этой цели по велению папы епископом Альбанским [Арно д'Ошем. — Пврев] и двумя другими кардиналами, каковым было передано мнение совета о подсудимых. Поскольку те настаивали на своих признаниях и, казалось, желают настаивать на них до конца, означенное собрание по зрелом размышлении о мнении означенного совета приговорило их на следующий день после дня святого Григория [понедельник 18 марта], объявив свой приговор публично с паперти Парижской церкви [собора Парижской Богоматери], к пожизненному заключению. Но вдруг, когда кардиналы считали, что дело окончательно завершено, двое тамплиеров, а именно великий магистр заморских земель и великий магистр Нормандии, принялись упорно возражать кардиналу, каковой тогда держал речь, и архиепископу Сансскому и безо всякого почтения вновь отрицать всё, что признавали ранее, вызвав у многих немалое удивление627.


Другие хронисты того времени — Иоанн Сен-Викторский, «Большие французские хроники», Бернар Ги — приводят лишь очень короткий рассказ об этом дне, который некоторые из них датируют понедельником после Григорьева дня (то есть 18 марта), а Бернар Ги, более достойный доверия, — понедельником перед Григорьевым днем (то есть 11 марта)628. Если верить Нанжи, четверо сановников сначала подтвердили свои показания. Можно задаться вопросом, были ли эти новые признания сделаны в тот же день, 11 марта, или скорей днем либо двумя ранее, поскольку посланцы папы приняли меры предосторожности, прежде чем вынести приговор? Если так, может возникнуть также вопрос, заставляли ли кардиналы четверых тамплиеров повторить прежние показания или же довольствовались напоминанием фактов, в ходе которого обвиняемые только молчали, что кардиналы и присутствующие воспринимали как согласие. Понял ли тогда Жак де Моле, что ждать ему больше нечего и лучше промолчать в надежде на мягкое наказание?629 Или он ожидал, что начнется настоящий процесс, на который он рассчитывал, чтобы заговорить?

Но утром в понедельник 11 марта процесс в правильной и надлежащей форме не начался. Собравшись на паперти собора Парижской Богоматери, присутствующие, как и тамплиеры, выведенные на помост, услышали, как посланные папой кардиналы произнесли свой приговор — пожизненное заключение. Тогда великий магистр возмутился, вслед за ним — Жоффруа де Шарне, а Гуго де Перо и Жоффруа де Гонневиль промолчали. Каждый знал, что делает; каждый знал, что его ждет: великого магистра и Шарне — костер, Перо и Гонневиля — пожизненное заключение.


Костер


На эту неожиданную ситуацию, ошеломившую кардиналов, быстрее всех отреагировал король, еще раз показав, что законы он ни во что не ставит. Вернемся к рассказу продолжателя Гильома де Нанжи:

Кардиналы передали их в руки парижского пре-во, присутствовавшего там [королевского агента], лишь с тем, чтобы он охранял их до следующего дня, когда они обстоятельней обсудят их судьбу; едва же дело дошло до ушей короля, пребывавшего тогда в королевском дворце, он посоветовался со своими и, из предосторожности не сказав ничего клирикам, велел предать обоих тамплиеров огню к вечеру того же дня на маленьком островке на Сене, расположенном между королевским садом и церковью братьев-отшельников630.

Как отмечает другой хронист того времени, доминиканец Бернар Ги, который тоже был инквизитором, король «не ожидал иного суда от церкви, хотя тогда в Париже присутствовало два кардинала»631.

Все хронисты того времени особо выделили решимость, спокойствие и смелость Жака де Моле и Жоффруа де Шарне во время казни, а продолжатель Гильома де Нанжи, как и другие, отметил восхищение и изумление публики. Стихотворная хроника Жоффруа Парижского вводит новую тему, упоминая слова, которые Жак де Моле произнес на костре. Этот текст, написанный современником, королевским клириком, видевшим эту сцену, — произведение непосредственного свидетеля. Сначала Жоффруа пересказывает то, что Жак де Моле сказал перед кардиналами. Тот защищал орден, утверждая, что тамплиеры были добрыми христианами, которые никогда не бежали от врага и принимали смерть во имя Бога, справедливости и «честности». Потом следует рассказ о костре:


Магистр, увидев, что костер готов,

Разделся безо всякого страха.

И, как я видел, он,

Совсем нагой в своей рубахе,

Стоял свободно и выглядел достойно;

Ни на миг он не задрожал,

Как добивались от него и чего желали.

Его взяли, чтобы привязать к столбу,

И он без боязни позволил себя привязать.

Ему связали веревкой руки,

Но он сказал им так: «Сеньоры, по крайней мере

Позвольте мне соединить ладони

И обратить молитву к Богу,

Ибо настало время и пора.

Я вижу здесь свой приговор,

Где мне надлежит добровольно умереть;

Бог знает, кто виновен и кто грешен.

Вскоре придет беда

Для тех, кто несправедливо осудил нас:

Бог отомстит за нашу смерть.

Сеньоры, — сказал он, — знайте, не умолчу,

Что все, кто делал нам вред,

Понесут страдание за нас.

В этой вере я хочу умереть.

Вот моя вера; и прошу вас,

Чтобы к Деве Марии,

Каковая родила Господа Христа,

Обратили мое лицо».

Просьбу его выполнили.

И смерть приняла его столь мягко,

Что все изумились


Далее в свою очефедь на костер поднялся Жоффруа де Шарне, вознеся х^алу магистру, ставшему мучеником. Жоффруа Парижский написал стих и об этом и от широты душевной добавил, что близ костра находился еще третий тамплиер, но сожжен он не был - это был там плиер, признавший заблуждения и преступления ордена; его отвели обратно в тюрьму. Это ничуть не снижает ценности данного свидетельства, в отношении которого читатель отметит, что оно написано осторожно. Конечно, одна фраза намекает на проклятие. Но Жак де Моле только вызвал своих гонителей на Божий суд. В поэме Жоффруа Парижского он также не показал и тени раскаяния. Чтобы найти последнее, надо обратиться к тре-ьему рассказу, более позднему, в отношении которого мы уже имели возможность заметить, что автор иногда присочиняет — к рассказу Виллани, флорентийского хрониста, получившего свои сведения от родственника, который находился тогда в Париже:


Магистр Храма поднялся и громко потребовал, что бы его выслушай. Когда народ притих, он отказался от своих прежних речей и заявил, что приписанные им грехи и ересь - чистые выдумки и что орден тамплиеров всегда был святым, праведным и благочестивым, но сам он заслуживает смерти, которую и хотел бы спокойно перенести, ибо из страха перед пытками и подавшись уговорам короля и папы сделал признание, уступив их обману 634.


Опять-таки из этого осторожного свидетельства, уже упомянутого в связи с проблемой пытки, невозможно извлечь какие-то новые сведения: Жак де Моле сделал признания - это факт, и этого он не мог отрицать. Автор текста намекает, что магистру что-то обещали (король? Его советники? Папа?) и обманули. Это всё, но это уже много в том смысле, что Жак де Моле признал ошибочность избранной им тактики защиты. Если Виллани говорит правду. Но почему бы нет?

Виллани указывает также на один факт, к которому надо отнестись серьезно:


Примечательно, что в ночь после мученической кончины магистра и его товарища братия и духовные лица собрали их останки, как святые реликвии, и поместили их в священном месте635.


Эту фразу надо соотнести с сообщением из «Больших хроник Франции», посвятивших этому костру всего четыре строки, но уточнивших, что «их кости были сожжены и кости обращены во прах»636. Как будто королевская полиция опасалась, чтобы не случилось того, о чем пишет Виллани. Может быть, она вмешалась недостаточно быстро?

Эти свидетельства еще принадлежат истории, но уже видно, какой богатый материал они дают для легенды.

Вернемся к костру. Он был устроен на островке у оконечности острова Сите, ниже Королевских садов. Этот сад доходил до нынешнего Нового моста, а на оконечности ныне находится сквер Вечного Повесы, в то время не существовавший. Островок принадлежал не королю, а аббатству Сен-Жермен-де-Пре. В последующие дни Парижский парламент, верховный суд королевства, вынес постановление в ответ на ходатайство аббата Сен-Жермена, уточнив, что король не намеревался никоим образом посягать на права аббата, «велев сжечь двух человек, прежде бывших тамплиерами, на острове Сены, соседствующем с оконечностью нашего сада, между оным нашим садом с одной стороны реки и домом монахов — братьев ордена Святого Августина Парижского с другой стороны, в коем он имел юрисдикцию высшей и низшей руки»637.

Этот островок находился рядом с королевскими садами, на месте современных набережной Орфевр и площади Дофин, а не на оконечности Сите; в XIV в. его назовут «Еврейским островом».

Доска, которую сегодня можно видеть под лестницей, спускающейся с Нового моста в сквер Вечного Повесы, находится не там, где надо, но какое это имеет значение. На ней сделана следующая надпись:


На этом месте

ЖАК ДЕ МОЛЕ

Последний великий магистр

Ордена Храма

Был сожжен 18 марта 1314 года


Легенда об ордене Храма или легенда о Моле?


В 1363-1364 гг. Джованни Боккаччо, хорошо известный автор «Декамерона», но также автор книги «О несчастьях знаменитых мужей» (De casibus Virorum Illustrium), посвятил одну главу (главу XXI) своего нравоучительного произведения тамплиерам. Эта книга Боккаччо была переведена на французский Лораном де Премьерфе в начале XV в. под заглавием «О происшествиях в благородными мужами и женами» (Des cas des nobles hommes et femmes)638; этот перевод в версии 1409 г. имел большой успех — известно восемьдесят его рукописей, часто богато иллюстрированных. Одна из его иллюстраций изображает тамплиеров на костре, и во многих библиотеках есть ее экземпляр. Это произведение на примерах знаменитых людей раскрывает тему колеса Фортуны, на котором поднимаешься очень высоко, прежде чем упасть очень низко. Какой пример лучше, чем возвышение и падение тамплиеров! Боккаччо кратко пересказывает историю ордена от его зарождения, очень незаметного, за которым последовал необыкновенный взлет, когда «начали окружать особо нарочитым почетом сан магистра». Тут-то первоначальный идеал и был утрачен: «И определенно, что праведность тамплиеров уменьшалась по мере того, как крепло их могущество». Боккаччо уделяет много места образу Жака де Моле, упоминая о его происхождении, его вступлении в могущественный орден, его возвышении в должности до магистра, а потом о его конфликте с Филиппом Красивым. Подробно рассказав о казни пятидесяти четырех тамплиеров, сожженных в Париже в мае 1310 г., он возвращается к «злосчастному» (mescheans) Жаку де Моле и описывает его смерть — его негодование по поводу «суда» кардиналов и расправу над ним. Итальянский автор ссылается на своего отца, флорентийского купца, который во время этих событий находился в Париже639.

Текст Боккаччо фактически оказывается близким к тексту Виллани, и здесь не обнаруживается ничего подходящего, чтобы питать легенду.

Правду сказать, исследование А. К. Вильдермана об историографии процесса тамплиеров за период по XVII в. во всей Европе, уделяет Жаку де Моле мало места640. Одно неопубликованное исследование на ту же тему, но ограниченное рамками средних веков и Франции и содержащее полезные дополнения к предыдущей работе, приводит перечень сюжетов, к которым в истории этого процесса чаще всего обращались хронисты и прочие писатели XIV и XV вв.: арест, преступления и заблуждения, в которых упрекали тамплиеров, Вьеннский собор и передача имуществ Храма Госпиталю, а также костры 1310 г. — гораздо чаще, чем смерть великого магистра641. Казни 1310 г. поразили умы намного сильнее, чем казнь Жака де Моле, и о последней упоминают лишь авторы, подробно рассказывающие о процессе ордена Храма, такие, как продолжатель Гильома де Нанжи, Жоффруа Парижский, Виллани и Боккаччо. В XV в. костер Моле упоминается лишь в трех хрониках. Автор хроники императора Домициана в 1381 г. ограничивается такой фразой: «В сей год [1313] были сожжены на острове перед августинцами генеральный магистр Храма и другой магистр ордена»642. Оба других текста путают Жака де Моле с Гильомом де Боже, которого называют Луи, — имеются в виду «старая Хроника Фландрии» и «Chronographia Rerum Francorum»; автор последнего текста, хотя и очень подробно описывает процесс тамплиеров, чаще всего путает костер 1314 г. и костры тамплиеров 1310 года643.


Проклятие


Прекрасный пример этого очень позднего интереса историков к Жаку де Моле — историография знаменитого проклятия, произнесенного великим магистром на костре в момент, когда пламя начало охватывать его тело. Последние Капетинги, конечно, были про'клятыми королями, но не по той причине, которую приводит Морис Дрюон644.

Если верить источникам, близким по времени к событию, — продолжению хроники Гильома де Нанжи, хроникам Жоффруа Парижского и Виллани, — получается, что Жак де Моле сначала заговорил перед кардиналами, чтобы объявить свой орден святым, а потом на костре — до того, как его охватил огонь, — чтобы провозгласить себя добрым христианином и апеллировать к Божьему суду. И здесь, и там выражения подходили для рискованных толкований, но не было ни проклятия, ни цветистой речи.

А ведь вся историография, посвященная ордену Храма, уже с отдаленных времен приводит речь Жака де Моле, произнесенную на костре и искусно составленную, содержащую проклятие по адресу как короля Франции и его потомства, так и папы. Так как же возникла эта легенда, где Жак де Моле проклинает династию Капетин-гов и предрекает ее скорое исчезновение? Согласно Ко-летт Бон, которая изучила происхождение этой легенды и за которой здесь я следую, «поскольку они [Капетинги] в свое время считались проклятыми, нужно было найти для этого причину и кого-то, кто бы обнародовал ее»645. Проклятие — нечто вроде апелляции к небесному суду. Апелляция была услышана, коль скоро она исполнилась, а именно в форме преждевременной смерти того или тех, против кого она была направлена. Так и случилось с последними Капетингами: адюльтеры невесток короля, смерть короля, потом смерть троих его сыновей, не оставивших мужского потомства, и в результате в 1328 г. угасание прямой линии династии Капетингов.

Причины, которыми объясняли это проклятие современники Филиппа Красивого и последних Капетингов, не имеют никакого отношения к ордену Храма. Упоминали бремя налогов и порчу монеты или же гонения на Бонифация VIII и покушение в Ананьи. Эту причину приводит Биллами, вкладывая проклятие в уста епископа Анконы: «Божественное вдохновение подсказывает мне, что за этот грех его постигнет Божья кара, в ближайшее время случатся многие беды и несчастья, которые навлекут позор на него и на его род, так что он и его потомки лишатся королевства»646. Впрочем, чаще всего проклятие приписывалось самому Бонифацию VIII.

Оно распространилось и на Климента V, когда он начал процесс против тамплиеров. Итальянский хронист из Виченцы Феррето да Феррети, описав Вьеннский собор, рассказывает, как некий безымянный тамплиер, представ перед папой, выразил протест против своего смертного приговора, а на костре провозгласил: «Я апеллирую на твой несправедливый приговор к истинному и живому Богу; через год и один день вместе с Филиппом, тоже ответственным за это, ты предстанешь [перед Ним], чтобы ответить на мои возражения и защищаться»647. К тому времени события произошли еще недавно — это 1330 год. Эту историю воспроизводили, но не связывали с ней великого магистра. Лишь в XVI в. «смерть Жака де Моле была постепенно выстроена и драматизирована»648. Тогда в одну его речь на костре собрали всё, что он говорил перед кардиналами и в момент смерти. Первым во Франции вложил в его уста знаменитое пророчество Поль Эмиль [Паоло Эмили] в историческом произведении, написанном по заказу Франциска I и изданном в 1548 г., «Ое геЬиз §ез11з {гапсогит» [Emili, Paolo. Pauli Aemylii Veronensis historic! clarissimi, de Rebus gestis Francorum libri X. Chronicon de lisdem regibus, a Phara-mundo usque ad Henricum II. Parisiis: apud Vascosanum. M. D. XLVIII., 1548.], — перед тем, как взойти на костер, тот проклинает короля и папу и вызывает их на Божий суд; это пророчество будут воспроизводить все историки последующих веков, но у них Моле станет произносить его прямо на костре.


Жак де Моле — герой XIX века


Однако даже это проклятие не лишило Жака де Моле некой анонимности. Можно было рассуждать о тамплиерам и видеть в их осуждении проявление варварства (как это делал Вольтер), не обращая особого внимания на великого магистра. Только к концу XVIII в. и особенно в XIX в. он станет героем. Этим он был обязан не столько измышлениям и фальшивкам, придуманным Фабром-Пеллапра и его друзьями, которые в начале XIX в. основали неотамплиеризм (мнимая хартия о наследовании Лармения, например, — грубая подделка)649, сколько развитию с середины XVIII в. «национального театра», взявшегося за поиск патриотических сюжетов650. Жак де Моле стал одним из героев этого национального театра благодаря Ренуару, чью трагедию «Тамплиеры» с заметным успехом играли во Французском театре в 1805-1806 гг. (в роли одного из главных персонажей выступал знаменитый трагик Тальма)651. После первого представления «Курьер де спектакль» писал: «Театр с давних пор нуждался в этом национальном сюжете»652. Сюжет пьесы составлял конфликт между королем, считавшим тамплиеров виновными, но готовым их простить, если великий магистр признает эту вину, и Жаком де Моле, отказывавшимся от этой сделки: «Я бы вас простил. Я предлагаю вам жизнь», — говорил король, но Моле отвечал: «Государь, предложите нам честь».

Успех пьесы часто вызывает к жизни разнообразные театральные шутки, водевили и пародии; успех Ренуара повлек за собой подражания, и в 1807 г. театру Сен-Мартен предложили пьесу под названием «Жак де Моле», но она была отклонена как слишком серьезная для водевиля.

Пьесой Ренуара заинтересовался Наполеон, однако он упрекнул ее в пристрастности к Жаку де Моле: по мнению императора, король выглядел слишком слабым, а великий магистр — слишком безупречным. Мысль Наполеона по сути сводилась к следующему: чтобы трогать публику, трагический герой должен проявлять некоторые человеческие слабости. Он считал, что настоящим героем должен быть Филипп Красивый, который в силу вещей (главные слова во всей аргументации Наполеона и его концепции трагедии) делает то, что делает, потому что иначе не может. Трагическая дилемма для государственного деятеля!653

Эту пьесу ставили в течение всего XIX в. и издавали в таких популярных сериях, как «Хорошие книги» или «Сто хороших книг по десять сантимов — библиотека для каждой семьи». «Тамплиеры» Ренуара входили в состав четырех названий, представляющих сюжеты из французской истории (наряду с «Жанной д'Арк», «Карлом IX» и «Осадой Кале», а также Расином и Корнелем)654.

Эта популярность Жака де Моле в XIX в., которой не уменьшила сдержанность историков вроде Мишле, проявилась и в том, что его изображение попало в залы крестовых походов Версальского замка — ансамбль, заказанный Луи-Филиппом. На картине Амори-Дюваля 1840 г. Жак де Моле представлен в виде бюста, а также фигурирует на большом полотне Клода Жакана 1842 г., которое изображает его вступающим во главе своих войск в 1299 г. в отвоеванный Иерусалим655. Это, конечно, изображение легендарного события, но основанное на слухе, который в 1300 г. распространился по всему христианскому миру и был связан с наступлениями монгольского хана Газана в 1299-1303 годах. Согласно этому слуху, хан Газан, победивший мамелюков в декабре 1299 г. во втором сражении при Хомсе, при помощи армянских христиан и магистров орденов Храма и Госпиталя якобы отвоевал Иерусалим и вернул его христианам. Лоран Дайе (о котором я уже писал, что заметать следы ему доставляет нездоровое удовольствие) утверждает, что в то время Жак де Моле якобы был одним из трех полководцев монгольской армии и его удостоили чести победоносно вступить в Святой город656. Может быть, это утверждение (ложное, но Дайе, обычно более серьезный, выдает его за правду) основано на тексте Тирского Тамплиера, хорошо известном если не современникам, то позднейшим историкам? Я уже объяснял, исходя из корректно датированного текста Хетума из Корикоса, что в Армении Жак де Моле мог находиться в 1298 или 1299 годах. То есть раньше победоносной битвы Газана с мамелюками. Вот что пишет Тирский Тамплиер: «Газан, когда разгромил сарацин, вернулся в свою страну и оставил за себя в Дамаске эмира, носившего имя Мо1ау...»657 На самом деле в виду имелся монгольский полководец Мулай, имя которого, очевидно, было нетрудно спутать с «Моле», то есть именем великого магистра ордена Храма.

Западные источники того времени, которые использовала С. Шейн в своем исследовании, посвященном происхождению прошедшего по Западу слуха, что Газан якобы вернул Святой город христианам, никогда не упоминают в этом контексте Жака де Моле и, следовательно, не связывают его с этим эпизодом658. Появился ли в тот или иной момент текст, который связывал бы Моле с предполагаемым возвратом Иерусалима — хотя бы на основе превратно понятого текста Тирского Тамплиера? Художник Жакан был не единственным, кто принял это предание за чистую монету. Вот что можно найти в статье «Моле» из «Новой всемирной Биографии», статье, написанной Рапетти и датированной 1861 годом:


Жак де Моле не остался пассивным во время этих решительных действий великого хана. Тому доказательством служит факт, что он командовал одним из флангов татарской армии. С войсками, вверенными ему, он вторгся в Сирию, принял, участие в первом сражении, где султан был побежден, и преследовал разбитого Малик ан-Насира до египетской пустыни; потом под началом Кутлуга, татарского полководца, ему посчастливилось отобрать у мусульман меж прочими городами и Иерусалим, куда татары вошли, чтобы отпраздновать Пасху659.


Рапетти утверждает, что это событие упомянуто в «Хронике Сен-Дени», которую он цитирует: «(...) и на следующую Пасху христиане с величайшей радостью провели богослужение в Иерусалиме». В «Больших французских хрониках», изданных Жюлем Виаром, этот текст представлен так: «И на следующую Пасху, как говорили, в Иерусалиме христиане с величайшей радостью провели богослужение». Как может констатировать читатель, о Жаке де Моле здесь речи нет. Однако в предыдущем тексте «Большие хроники» утверждают, что во главе одной из армий Газана стоял маршал Армянского королевства; говорится также, что Газан обратился в христианство.

В версальских залах портрет Жака де Моле соседствует с портретами Гуго де Пейена, основателя ордена Храма, и Фулька де Вилларе, своего «альтер эго» из ордена Госпиталя. Но меня вполне устраивает, что он изображен в действии, которого он, правда, не совершал, но которое ближе к реальной деятельности Моле в ключевые годы его магистерства (1299-1302), чем многие ученые высказывания, сделанные начиная с XIX века.

На юго-западе Чешской республики, в замке Рожмберк, в верховьях Влтавы, его владелец в середине XIX в., потомок рода Бюкуа — рода фламандского происхождения, который Габсбурги вознаградили этим замком, конфискованным у одного из побежденных в сражении при Белой Горе в 1621 г., — устроил по образцу версальских залов галерею крестовых походов (очевидно, меньших размеров!). В 1855 г. он заказал художнику Фридриху Штрёбелю восемь портретов, повесив их на стенах своей галереи: Жак де Моле занимает там почетное место рядом с Готфридом Бульонским, Филиппом Августом и Людовиком Святым, тогда как с противоположной стены на них смотрят Ричард Львиное Сердце, Леопольд фон Бабенберг (герцог Австрийский), Конрад III и Фридрих Барбаросса.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


ПОРТРЕТ ЖАКА ДЕ МОЛЕ


К концу этой книги читатель может с полным правом задать вопрос: «Но тогда, в конце концов, каким был Жак де Моле?»

Документы, позволяющие описать его личность, немногочисленны, но существуют. Однако они редко содержат бесспорные данные, они противоречивы, им недостает точности, приходится без конца задаваться вопросами насчет их достоверности, и найти ответы на эти вопросы не всегда можно, а когда такие ответы есть, они часто мало радуют.

Тем не менее, если уж берешься написать биографию Жака де Моле, надо доводить дело до конца. Раз так — к черту осторожность! Тщательно проанализировав эту немногочисленную и сомнительную документацию, я посмею выкраивать, выбирать и утверждать.

Кратко подытожив основные события жизни Жака де Моле, я попытаюсь описать его личность и набросать портрет. Это будет портрет Моле «моей кисти». Портрет неизбежно и намеренно субъективный, а значит, уязвимый для критики и в любой момент доступный для исправлений или переработки.

Итак, начнем — как историки средних веков, которые, изложив рассказ, иногда завершали его кратким содержанием, — с «краткого содержания» жизни Жака де Моле. Далее я сделаю попытку написать его портрет и наконец вернусь к его неудаче и его ответственности за гибель ордена Храма.


Его жизнь


Жак де Моле был потомком рода не блестящего, но, можно полагать, вполне благородного; он родился около 1244 г. в Моле (деп. Верхняя Сона), в Бургундском графстве, на имперской территории. В орден Храма он вступил в Боне в 1265 г.; его туда принял Юмбер де Перо, досмотрщик Франции и Англии, в присутствии Амори де ла Роша, магистра Франции, то есть два видных деятеля тогдашнего ордена. В качестве брата-рыцаря он вскоре отправился на Восток (около 1270 г.), независимо от Гильома де Боже, который стал в 1273 г. великим магистром и с которым его часто ошибочно связывают. Всю тамплиерскую карьеру он сделал на Востоке, но отмечено его присутствие во Франции в 1385 году. Неизвестно, чтобы он занимал низший пост командора или магистра провинции на Западе; неизвестны никакие его должности на Востоке. Это почти полное молчание источников за 1265-1291 гг. наводит меня на мысль, что, даже не обязательно будучи неприметным, он был тамплиером сдержанным и не принадлежал ни к команде Гильома де Боже, ни к его агентам влияния — родственникам, друзьям, вассалам и клиентам. Неизвестно, находился ли он в Акре или в гарнизоне какой-то крепости во время падения столицы латинского королевства в мае 1291 года.

Вернувшись на Кипр, как все еще боеспособные франки, он выступил на капитуле, созванном на острове осенью 1291 г., обратив на себя внимание как на возможного кандидата и как на реформатора ордена Храма. Он был избран магистром ордена ранее 20 апреля 1292 г., что по всей форме подтверждает один документ из Архивов Арагонской короны. Возможно, это стало результатом внутренней борьбы между ним и Гуго де Перо, но, даже если и так, я не думаю, чтобы тогда существовало выраженное различие между двумя взглядами на будущую политику ордена, как и соперничество между «национальными» группировками среди тамплиеров. К тому времени Перо еще ничего собой в ордене не представлял, и нельзя делать из него ставленника короля Франции в противовес Моле, якобы противнику Французского королевства и защитнику самостоятельности ордена. В самом деле, в два последующих десятилетия после падения Акры широкую популярность приобрела идея быстрого отвоевания Святой земли и Иерусалима, тем более что такую возможность давал союз с монголами. Так что если и имелись расхождения, то личного характера. Во всяком случае, после короткого магистерства Тибо Годена и до выборов не было времени на развертывание масштабных интриг, чтобы выставить кандидата против Моле.

После избрания Жак де Моле очень быстро сформировал свою орденскую администрацию и крайне спешно подготовил к обороне Кипр и Киликийскую Армению, которым угрожали мамелюки. Весной 1293 г. он предпринял поездку на Запад, побывав в Провансе, в Каталонии, в Италии, в Англии и во Франции. Он уладил несколько локальных проблем, но в первую очередь просил европейских монархов и церковь о помощи делу Святой земли, в защите Кипра и в восстановлении сил ордена Храма; он также обсуждал планы крестового похода и в разговорах с разными собеседниками обращался к проблеме объединения орденов Храма и Госпиталя — проекту, которого он не принимал и упорно не будет принимать. Он завязал очень тесные связи с папой Бонифацием VIII и доверительные отношения с Эдуардом I Английским, Хайме II Арагонским и Карлом II Неаполитанским; зато о его отношениях с королем Франции не известно ничего. Наконец, он провел несколько провинциальных и генеральных капитулов своего ордена (в Монпелье в 1293 г., в Арле в 1296 г.), попытавшись начать реформы.

Вернувшись на Кипр осенью 1296 или 1297 г., он защищал там интересы ордена Храма против короля Генриха II, отношения с которым никогда не были хорошими (он платил по счетам Гильома де Боже). Но в первую очередь с 1299 по 1303 гг. он усиленно разыгрывал монгольскую карту. Вместе со своим орденом и другими христианскими силами королевства Кипр и царства Малая Армения (король, другие военные ордены, аристократия Кипра и Армении) он пытался координировать действия с монголами ханства Ильханов (то есть Персии). Он наезжал в Армению в 1298 или 1299 г. — несомненно после взятия Рош-Гильома, последней тамплиерской крепости Киликии. Однако христианские силы оказались не готовы извлечь выгоду из победы Газана, персидского хана, над мамелюками (во втором сражении при Хомсе, декабрь 1299 г.). Летом 1300 г. Жак де Моле послал свой орден устраивать рейды на египетское и сирийское побережья, а потом, в ноябре, принял участие в захвате островка Руад напротив сирийского города Тортосы — задача состояла в том, чтобы создать плацдарм в расчете на совместные операции с монголами. Но монголы на свидание не явились. В 1301 и 1302 гг. — тоже. В сентябре 1302 г. войска египетских мамелюков изгнали тамплиеров с Руада, частично перебив их. Руадский эпизод неверно истолковывался как попытка Жака де Моле создать для своего ордена постоянную резиденцию близ Сирии, тогда как это была не более чем операция в рамках стратегии союза с монголами. Провал этой стратегии и погубил Руад. Тогда Жак де Моле отказался от этой стратегии, все меньше заслуживавшей доверия после смерти Газана в 1304 году.

С самого начала своего понтификата в ноябре 1305 г. папа Климент V запросил мнение магистров военных орденов о подготовке крестового похода и о проекте объединения орденов. 6 июня 1306 г. магистров официально пригласили в Пуатье, где поселился Климент V, для обсуждения этой проблемы. По просьбе папы Жак де Моле написал две памятных записки, по одной по каждому из вопросов. Они были написаны летом 1306 г. и переданы папе осенью. Встреча в Пуатье, сначала намеченная на первую половину ноября 1306 г., была отложена из-за болезни папы; но Жак де Моле покинул Кипр около 15 ноября 1306 г. и в конце ноября или начале декабря высадился во Франции. Из того, что он делал в первой половине 1307 г., известно не всё: может быть, он ненадолго заезжал в Париж? Во всяком случае, во второй половине мая он был в Пуатье. По ключевому вопросу объединения орденов великий магистр стоял на своем; это было досадно, потому что он раздражал французского короля, противореча его амбициям, и мешал папе в переговорах с королем по щекотливой проблеме осуждения памяти Бонифация VIII, осуждения, которого король любой ценой хотел добиться. К тому же это вредило попыткам организовать крестовый поход. Эта непримиримая позиция великого магистра ослабляла орден Храма, когда — Жак де Моле узнал об этом во время данной поездки — об ордене ходили клеветнические слухи. Король и его советники во главе с Гильомом де Ногаре не упустят случая воспользоваться этой слабостью.

Жак де Моле приехал в Париж в связи с капитулом ордена, намеченным на 24 июня; он встретился с королем, с которым говорил об обвинениях, выдвинутых против ордена Храма. Отчасти успокоенным он вернулся в Пуатье, где провел лето, однако он просил папу поскорее провести тщательное расследование, чтобы очистить орден от нависших над ним подозрений. 24 августа папа объявил о намерении начать следствие с согласия ордена. Но король Франции не собирался выпускать из рук задуманное дело. 14 сентября 1307 г. он под большим секретом начал операцию, которая завершилась 13 октября 1307 г. арестом всех тамплиеров королевства и конфискацией их имущества. Жак де Моле был арестован в Париже, куда вернулся на днях для участия в похоронах Екатерины Валуа.

Допрошенный 24 октября, он признался, что был принят в орден Храма по непристойному ритуалу, включенному в состав ритуала безупречно ортодоксального, который описан в уставе. Магистр фактически признал только отречение от Христа и плевок на крест, но, вынужденный на следующий день повторить свои показания публично, он дал королевской пропаганде против ордена Храма достаточно аргументов, чтобы полностью дискредитировать Храм и его членов, тем более что королевские агенты добились от него письма, адресованного всем тамплиерам, в котором он требовал признать эти факты. Чтобы перехватить инициативу, Климент V 22 ноября 1307 г. отдал приказ арестовать тамплиеров во всем христианском мире.

Тем не менее папа хотел выслушать Моле; в декабре он послал в Париж кардиналов. Перед ними Жак де Моле отрекся от своих показаний. Тогда началась борьба между папой и королем, которая в августе 1308 г. завершилась компромиссом. Булла «Рас1епз гшзепсогшат» дала ход двум процессам, которые после тщательного расследования, проведенного епископами и папскими комиссиями, должны были завершиться судом над отдельными личностями и судом над орденом; судьбу ордена Храма предстояло решить собору, который должен был собраться во Вьенне. Что касается сановников ордена, в том числе Жака де Моле, их будет судить папа. Через недолгое время в Ши-ноне, в королевском замке, Жак де Моле, вновь допрошенный кардиналами, но в присутствии королевских агентов, вернулся к своим показаниям от 24 октября 1307 года. Потом на год наступило молчание. Постепенно формировались комиссии. Папская комиссия по Французскому королевству начала допросы в Париже в ноябре 1309 года. Жак де Моле дважды давал перед ней показания, 26 и 28 ноября; он дал понять, что не признает обвинений, выдвинутых против ордена, но на тот момент избрал тактику защиты, от которой уже не откажется, — ничего не говорить комиссии и целиком положиться на суд папы.

Это был неудачный ход в его защите. По причинам, которые я объясню далее, у Жака де Моле не было иного решения, кроме такого отказа от участия в дальнейшем расследовании. Тем самым он обрек себя на молчание после последнего вызова в марте 1310 г. и остался в стороне от широкого протестного движения тамплиеров, прибывших в Париж в массовом количестве для защиты ордена. Это движение было сломлено приговором архиепископа Сансского Филиппа де Мариньи от 10-12 мая 1310 г., приговорившего 54 тамплиеров к сожжению на костре. Орден был распущен папой во время Вьеннского собора 22 марта 1312 года. Климент V ждал почти два года, прежде чем отправить в Париж трех кардиналов, уполномоченных не судить сановников ордена Храма, а прочитать им приговор к пожизненному заключению. Тогда Жак де Моле, поняв, что одурачен, возмутился, отрекся от всех показаний и провозгласил свой орден невиновным, а потом призвал короля и папу к ответу на Божьем суде. Это было 11 мая 1314 года. Король велел его тем же вечером сжечь на костре.


Портрет


Человека Моле трудно разглядеть за великим магистром из-за нехватки документации, ее малозначительности и противоречивости. Но все-таки можно, и образ, который вырисовывается, не слишком похож на ту карикатуру, которую навязала нам историография.

Жак де Моле был человеком скромным, но не безликим. Конечно, не надо воспринимать буквально его заявления во время процесса, где он, как, впрочем, и многие тамплиеры, определял себя как «человека бедного и неграмотного»660: это просто-напросто значит, что он не знал латыни. В тюрьме он находился в изоляции, посоветоваться ему было не с кем, и он жаловался, что у него нет и четырех денье. И что в таких условиях он не может правильно вести свою защиту. Это был человек здравомыслящий, среднего ума, порой не лишенный ни хитрости, ни проницательности. Интеллектуалом он не был. Тамплиер Жерар де Ко, длинное показание которого от 12 января 1311 г. вызывает большой интерес, рассказывает, что нынешний магистр ордена, которого он видел за морем, просил братьев, у кого есть экземпляры устава, статутов и правил ордена, передать их ему; некоторые он уничтожил, другие роздал старейшинам ордена или оставил себе; тем не менее экземпляр «Похвалы новому воинству» святого Бернара он вернул Жерару де Ко. И брат Жерар добавил: «Старшие братья говорили, что магистры Гильом де Боже и Тома Берар поступали точно так же, и они были согласны меж собой, что ордену нет пользы иметь в своих рядах образованных людей»661.

Бесспорно это был человек с характером, гордый, порой надменный, но никогда не чванливый; несомненно, с ним было не всегда легко, он умел быть непримиримым, когда речь шла о защите интересов его ордена. Он признал, что в определенных обстоятельствах тамплиеры несомненно могли вести себя несдержанно по отношению к белому духовенству, защищая свои права. Конечно, он относил к таким и себя. Непоколебим был он и в представлении о своем ордене и его миссии: это независимый орден, который находится под опекой только папы, а задача его состоит в том, чтобы защищать Кипр и отвоевать Святую землю.

Человек этот был настолько непреклонным и постоянных в мыслях и целях, что казался упрямым, но ни ограниченный, ни тупым он не был. Он верил в крестовый поход; он верил в возможность отвоевания Иерусалима. А ведь что бы ни говорили тут и там, к 1300 г. идеал крестового похода еще не умер. Иерусалим не стал мечтой беспочвенных фантазеров. А Жак де Моле обладал практическим опытом. Он знал, чего хочет, но был открыт для дискуссии. Он умел вести переговоры, не был обделен дипломатическими и даже педагогическими талантами, как показали его отношения с королем Арагона: в деле Кардоны в 1302 г., как и в случае с назначением Эксемена де Ленды магистром Арагона, он сумел разрешить деликатные ситуации и отстоять свою точку зрения, не задевая короля и умея идти на необходимые уступки.

Он якобы был вспыльчивым, если верить свидетельству (единственному) Тирского Тамплиера, и настолько, что свирепо негодовал на французского короля и папу. Обстоятельства этого инцидента известны (неимоверный заем, предоставленный королю парижским казначеем), но сомнительны; непонятно, в какой конкретно момент второй поездки в Западную Европу этот случай мог произойти. Как бы то ни было, это мало походит как на его обычные манеры, так и на его поведение в отношениях с монархами и с папой Бонифацием VIII. Его отношения с папой Климентом V не были, похоже, особо теплыми, но неизвестно, чтобы он когда-либо выходил из себя; тон обеих памятных записок, адресованных им папе, — почтительный. Его отношения с Эдуардом I, Хайме II, Карлом II были сердечными. С Филиппом Красивым они выглядят более сдержанными, но не искажает ли картину отсутствие документов (в отличие от отношений с папой, особенно с Хайме II и, в меньшей степени, с Эдуардом I)? Они полностью расходились во мнениях по вопросу об объединении орденов, но это не повод для яростного гнева. Кстати, известно, что в июне 1307 г. великий магистр заговорил с королем о проблеме обвинений, выдвигаемых против ордена; опять-таки о вспышках гнева сведений нет. Впрочем, Филипп Красивый не провоцировал вспышек гнева: он слушал, часто не говоря ни слова, но мотал на ус. Его собеседники бывали выслушаны, и у них могло создаться впечатление, что их поняли.

Естественно, у Жака де Моле были слабости, недостатки: твердость и постоянство во взглядах — достоинства, но упрямая приверженность им быстро становится недостатком. Напомню в связи с этим о вопросе объединения орденов. Обе составленных им памятные записки, о крестовом походе и особенно об объединении орденов, пусть иногда обнаруживают изрядный здравый смысл, отражают и политическую близорукость. Проявлял великий магистр и немного наивное самодовольство; были также кое-какие слабости, вполне человеческие!

Личность Жака де Моле можно разглядеть яснее и под другим углом зрения — отношений, которые он поддерживал внутри ордена с братьями, сановниками или простыми тамплиерами. Опять-таки сквозь призму источников надо смотреть осторожно, она создает деформации: с одной стороны, это многочисленные сведения, чаще всего почерпнутые из писем, по государствам Арагонской короны и почти ничего сверх того; с другой стороны — данные из допросных протоколов процесса, в которых объективность — не главное достоинство.

Жак де Моле сумел завязать дружеские отношения с членами ордена и проявлял радушие ко всем, будь то тамплиеры или нет, кто посещал его на Кипре. Письма, которыми он обменивался с каталонским тамплиером Педро де Сан-Хусто, — это письма двух друзей. Педро де Сан-Хусто занимал должности командора Корбинса, Майорки, Амбеля, Альфамбры и наконец Пеньисколы (последним назначением он был обязан великому магистру). В корпусе писем, написанных Жаком де Моле, ему адресованы пять662; есть и письма Педро де Сан-Хусто, посланные великому магистру. Иногда эти письма направлялись чисто с личными целями — например, осведомиться о состоянии здоровья корреспондента. Как письмо от 1 ноября 1300 года:


Знайте, что мы получили Ваши любезные письма через держателя, из коих узнали, что Вы в добром здравии, и нам это очень приятно. Поскольку Вы желаете знать, в каком состоянии пребываем мы, Вы сможете узнать об оном состоянии и новостях нашей земли [Кипра] через людей, каковые направляются в Вашу страну663.


В другом письме Педро де Сан-Хусто поручает великому магистру заказать молитвы за одного каталонского брата, Дальмау де Роккаберта, — возможно, попавшего в плен к неверным или заболевшего. Жак де Моле в ответ благодарит его664.

Тон переписки с другими каталонскими или арагонскими корреспондентами — Арно де Баньюльсом, Берен-гером Гвамиром, Беренгером де Кардоной, — столь же доброжелательный, пусть даже здесь не заметно столь явно дружеских отношений, как с Педро де Сан-Хусто. Жак де Моле был верен друзьям и держал данные им обещания. Он защищал Беренгера де Кардону, чьей отставки в 1302 г. добивался король Арагона, но он сетовал на отказ Кардоны удовлетворить просьбы магистра, желавшего вознаградить верных тамплиеров, как Бер-нардо де Тамари или Педро де Кастильон, то есть дать им командорства в Каталонии или Арагоне.

На Кипре Жак де Моле тепло встречал гостей из Европы: Раймунд Луллий был принят с большой радостью (hylariter), как пишет редактор его «Уйа сое1апеа»; Бе-ренгер де Кардона, дважды, в 1300-1301 гг. и в 1306 г., ездивший на Кипр, рассказывает, что был встречен великим магистром, готовившимся к отъезду на Запад, и провел три дня в его обществе, что ему доставило большое удовольствие665.

В своих принципах руководства орденом Жак де Моле не был автократом, не отступал от статутов, управлял при помощи капитула, и в его магистерство не было даже следа конфликтов с последним, не то что в ордене Госпиталя при Гильоме де Вилларе в те же времена666. В ходе двух своих поездок на Запад он проводил провинциальные и генеральные капитулы. Он управлял орденом вместе с людьми, которым доверял и которые доверяли ему; с людьми, которых он хорошо знал, которых встречал и с которыми общался на Востоке и на Кипре; с людьми, родившимися в его регионе, в графстве Бургундском, но и с уроженцами других мест, прежде всего государств Арагонской короны. Был ли это выбор, продиктованный политическими императивами, предпочтение союза с Арагоном союзу с Францией?667 Возможно, но опять-таки каталонцы и арагонцы нам известны лучше, потому что их имена чаще встречаются в богатой документации, сохранившейся в Барселоне. Здесь, из документов, более близких к реалиям повседневной жизни тамплиеров региона, проще ощутить ту атмосферу доверия и дружбы, которую я описывал выше. Но ничто не говорит о том, что с тамплиерами Франции, Англии или Италии были другие отношения. Остережемся применять аргумент а silentio [от умолчания (лат.)].

В целом ни о каких разладах между Жаком де Моле и сановниками ордена не известно. Возможно, были какие-то разногласия с Гуго де Перо, но о них можно скорее догадываться, чем ясно видеть из источников. Сделав оговорку, что последние неполны, можно утверждать, что авторитет Жака де Моле в ордене не оспаривался в течение всего его магистерства. Что нельзя сказать о магистрах ордена Госпиталя, которые были его современниками, — Эде де Пене, Гильоме де Вилларе и Фульке де Вилларе (последний был через недолгое время смещен)668.

В допросных протоколах процессах можно почерпнуть некоторые сведения о том, как тамплиеры воспринимали своего великого магистра. Тамплиеры и свидетели с Кипра, не тамплиеры, положительно отзываются о вере и благочестии магистра. По мнению Жана де Бея, мирского рыцаря, королевского виконта Никосии, тамплиеры верили в таинства. В доказательство он приводил тот факт, что «часто видел, как магистр и братья ордена в Никосии, в церкви ордена Храма, набожно слушают мессу и молебны и набожно принимают причастие, как всякий другой добрый христианин». Другой рыцарь, Бальян де Саксон (на самом деле де Суассон), свидетельствует в том же духе, обращая особое внимание на Жака де Моле. Проявления милосердия со стороны Жака де Моле особо подчеркивает Этьен Каорский, клирик из Никосии, видевший, как «магистр Храма у ворот дома Храма в Никосии раздает многочисленную милостыню деньгами беднякам, находившимся близ ворот»; он подтверждает свидетельства самих тамплиеров, например, брата Пьера де Банетиа, сказавшего, что магистр сам творил милосердие и делал это каждую неделю в доме Храма669.

Так свидетели отвечали на вопрос комиссии относительно практики милосердия и странноприимства в ордене. Члены комиссии тогда же задавали и три других вопроса, касавшихся лично великого магистра: первый — давал ли он отпущение грехов, тогда как, будучи мирянином, не имел на это права. Известно, что он беседовал на эту тему с Филиппом Красивым, признавшись, что иногда это делал; допрошенные братья в основном на этот вопрос отвечали отрицательно. Второй вопрос касался власти, которую он вместе со своим «монастырем» имел в ордене; ответы были однотипными — да, приказам, которые он отдавал, он и его монастырь, повиновались670; но многие из допрошенных тамплиеров в этом почти абсолютном повиновении магистру усматривали причину сохранения в ордене заблуждений, за которые его упрекали. У свидетелей также спрашивали, знают ли они, что великий магистр признал заблуждения, в которых обвиняют орден. Ответы перед папской комиссией в Париже на этот вопрос в целом положительные: в ордене долго сохранялись заблуждения, потому что это дозволяли великий магистр и другие сановники и командоры, что стало причиной скандала; с другой стороны, некоторые свидетели давали показания такого рода: «он слышал, что великий магистр и прочие признались в заблуждениях, но не знает, в каких»671.

Разумеется, это ответы тамплиеров, допрошенных в Париже после того, как 54 из них были отправлены на костер, но это ничуть не умаляет истинности того факта, что магистр действительно сделал некоторые признания. Однако на Кипре допрошенные тамплиеры не желали в это верить, а в Эльне, где тамплиеры напрочь отвергали все обвинения, Пьер Бледа, тамплиер из Мас-Деу в Руссильоне, энергично выразил мнение, широко поддержанное собратьями по заключению: «Если великий магистр ордена Храма сделал признания, какие ему приписывают, я со своей стороны никогда в это не поверю, он солгал своей глоткой и все исказил»672.

Но до роковой даты 12 мая 1310 г., когда 54 парижских тамплиера были преданы костру и сопротивление тех, кто хотел защитить орден, было сломлено, в показаниях и свидетельствах звучал иной тон. Прежде всего тамплиеры чувствовали себя свободней в речах, и некоторые могли позволить себе менее общепринятые высказывания о великом магистре. Из свидетельств, собранных с февраля по май 1310 г. в Париже, следует, что тамплиеры в целом доверяли своему великому магистру. Это было хорошо заметно, когда встал вопрос о назначении уполномоченных для защиты ордена.

Папская комиссия позволила тамплиерам в разных тюрьмах, где их держали, посоветоваться, чтобы они выработали общую точку зрения по этому вопросу и назначили уполномоченного от каждого места заключения. Петр Болонский и Рено Провенский, оба капеллана, которые в конечном счете вместе с двумя рыцарями станут уполномоченными ордена, прежде всего 28 марта спросили: будет ли уполномоченный или уполномоченные назначены великим магистром, «коему все мы повинуемся»673; еще один заявил, что в защите ордена полагается на великого магистра674; тамплиеры, содержащиеся в доме приора Курне, 21 человек, сказали, что «у них есть глава и начальники, то есть великий магистр их ордена, коему они обязаны повиновением», но тем не менее изъявили готовность защищать орден, если великий магистр этого не сделает675. Таких ссылок можно привести еще много. В завершение процитируем три высказывания. Те, кто содержался в доме Жана Росселя, попросили, прежде чем вынести решение о назначении уполномоченных, возможности «повидаться с магистром Храма и братом Гуго де Перо, командором Франции, и всеми достойными людьми, братьями Храма, дабы посоветоваться...»676 Тамплиеры, содержащиеся в Сен-Мартен-де-Шан (их было тринадцать), заявили, что «у них есть глава, каковому они подчиняются», и что они «верят, что их великий магистр добр, справедлив, честен, верен и чист от заблуждений, в каковых его обвиняют»677. Граф Фридрих из Майнца, командор Храма в зарейнских землях, провел за морем более двенадцати лет. Он долго жил рядом с великим магистром, был его соратником и вернулся на Запад вместе с ним. «Он всегда вел себя и до сих пор ведет как добрый христианин — настолько добрый, насколько возможно быть таковым»678.

Из этих противоречивых (в частности, потому, что они отражают ситуацию в разное время и в разных местах) свидетельств следует, что тамплиеры, в тот или иной момент признавая заблуждения, как правило, лично Жака де Моле не обвиняли — даже те, кто, давая показания, более или менее упорно скрывал некоторые обычаи ордена. Если на допросах тамплиеров спрашивали, когда в ордене были введены эти сомнительные обычаи, мало кто давал четкий ответ. Во многом путаясь, упоминали того или иного великого магистра, Боже, Берара, самого Моле, но это редко. Чаще всего в этом тамплиеры неофициально обвиняли сам орден или, точнее, то, что я бы назвал системой.

Тем не менее это не освобождает Жака де Моле от ответственности, и этим вопросом я хотел бы завершить книгу.


Ответственность Жака де Моле


Моле не смог спасти свой орден. Имел ли он такую возможность? Не факт, но исключать этого нельзя. Жаку де Моле в период, когда он занимал пост магистра ордена Храма, приходилось сталкиваться с проблемами и делать выбор; иногда он делал хороший выбор, иногда — менее удачный и даже плохой.

Выбор союза с монголами был правильным. Многие историки — не специалисты по крестовым походам и военно-монашеским орденам и по сути немногочисленные исследования и публикации последних лет, сделанные англосаксонскими и израильскими историками, по-прежнему машинально повторяют, что в 1291 г. все было кончено, крестовые походы утратили смысл, орден Храма (любопытно, что только он) больше был не нужен; заодно уж добавляют, что тамплиеры в массе своей вернулись в Европу со своими грубыми солдафонскими манерами — они пили (как тамплиеры), не стесняясь целовали в губы мужчин и женщин (берегись поцелуя тамплиера), а в Германии их сделали едва ли не держателями публичных домов (Теmpelhof, и уж конечно, они были банкирами Европы. Все попытки хотя бы придать новые оттенки этим общим местам до сих пор не удавались. Итак, в 1291 г. орден Храма стал бесполезен, а в 1292 г. бедного Жака де Моле выбрали главой организации, которую как раз пришла пора сдавать на слом. А значит, то, что случилось в 1307 г., несложно было предвидеть. Все знают, что нет дыма без огня, но историку следовало бы постоянно задаваться вопросом: кто же развел огонь? А ведь кто зажег последние костры Храма, известно хорошо!

И все-таки — нет, в 1291 г. еще не все кончилось! Крестовый поход, идея крестового похода — это было настоящее и даже будущее. Возможно, скорее в той форме, какая преобладала в XII и XIII вв., — ее начал изменять Людовик Святой. Крестовый поход должен был уступить место миссии, обращению словом; менялись противники, появлялись новые территории. Но говорить, что об Иерусалиме и прочих святых местах Сирии и Палестины больше не думали, несерьезно. В конце XIII и начале XIV вв. еще оставался шанс — союз с монголами. Пока этот шанс был реален, то есть до смерти Газана в 1304 г., крестовый поход на Иерусалим оставался возможным. Скажу даже, что шансы на успех никогда не были так велики, как в 1299-1303 годах. И надо отдать должное Жаку де Моле, который более, чем другие — папа, король Франции, орден Госпиталя и т.д., — поверил в эту возможность и попытался ее реализовать679.

Но после 1304 г., даже если еще в 1307 г. в Пуатье прибыло монгольское посольство, стратегия союза с монголами была уже мертва и отброшена; надо были предлагать что-то другое, и придется сказать, что придумать его уже не могли — проект Моле был чисто традиционным, проект Вилларе — немногим новее. Во время обсуждения этих проектов с папой Фульк де Вилларе начал завоевание Родоса, на что понадобится четыре года усилий. В 1306 г., когда Моле, а потом Вилларе отправлялись на Запад, еще никто не мог сказать, что из этого выйдет. Тирский Тамплиер, всегда прозорливый, выдержал необходимую краткую паузу, прежде чем написать:


Сим манером Господь ниспослал милость благородному магистру Госпиталя и достойным людям дома, дабы они владели сим местом вполне свободно и вполне вольно, и пребывало бы оно в их власти и вне зависимости от прочей власти, и да поддержит их Господь Своей великой милостью в их благих делах, аминь680.


К тому моменту Жак де Моле находился в тюрьме, а орден Храма был сломлен. Значит, судить о последних годах Моле надо не в сопоставлении с завоеванием Родоса и госпитальерской инициативой, а исходя из его поведения во время бури, которая обрушилась на его орден.

Первая ошибка Жака де Моле поначалу, возможно, была всего лишь неудачей. Он не сумел реформировать орден Храма и, конечно, начал не с того, с чего следовало, о своем желании провести реформу Жак де Моле несомненно объявил осенью 1291 г. на Кипре. В начале первой поездки на Запад, в ходе генерального капитула в Монпелье в августе 1293 г., он добился согласия на такие реформы, которые иные могут назвать «реформочками». Это могло бы стать началом процесса; это стало его концом. А ведь у ордена был один несомненный недуг, о котором, как я думаю, Жак де Моле знал, но не сознавал ни масштабов его, ни последствий. Этот недуг был вызван скабрезным ритуалом, включенным в церемонию приема. Показания тамплиеров на процессе нельзя, конечно, принимать за чистую монету. Жак де Моле, напомню, признал там лишь два факта, а именно отречение и плевок на крест (фактически в сторону). Этот ритуал, представляющий собой издевку над новичками, в карьере тамплиера случался лишь раз, во время его приема; его не всегда проводили целиком и чаще, чем думают многие, не проводили вообще681. Были, конечно, извращенцы, хватавшие здесь через край, как во всяком издевательстве над новичками, — к таким принадлежал Жерар де Вилье, магистр Франции в последние годы.

Когда с 1305 г. за эту проблему ухватились французский король и папа, вопрос реформирования ордена вышел за пределы выяснения, надо ли по-прежнему есть мясо трижды в неделю или нет. Реформировать орден значило искоренить скабрезные обычаи в практике приема. А Жак де Моле этого не сделал.

Может быть, он не смог. Я уже говорил, что считаю его больше похожим на Тома Берара, великого реформатора, чем на Гильома де Боже. Возможно, он натолкнулся на препятствия внутри ордена. Гуго де Перо, например, не был достаточно сильным соперником или противником, чтобы помешать ему управлять орденом и вести политику сообразно его взглядам (я имею в виду союз с монголами), но был достаточно влиятелен во Франции, чтобы заблокировать программу амбициозных реформ. Во всяком случае, Жак де Моле недостаточно настаивал на осуществлении этой программы реформ, окрыленный первоначальным «состоянием благодати» и надеждами, вынесенными из первой поездки на Запад.

Но, может быть, он не хотел? Может быть, он никогда не думал об этом? Потому что не сознавал — ни он, ни другие тамплиеры, — всей тяжести фактов. Это было традицией, никаких последствий от этого не ждали. На это закрывали глаза не только тамплиеры. Что следует думать о тех братьях-францисканцах или доминиканцах, которые, по словам многих тамплиеров, — исповедовавшихся у них после того, как столкнулись во время приема с этими унизительными и предосудительными обычаями, — выражали удивление, возмущение и чаще всего недоверие, но ограничивались тем, что предписывали брату-грешнику несколько дополнительных постов в течение года? По-видимому, ни один из грозных искоренителей ереси, какими слыли доминиканцы, не ощутил потребности присмотреться поближе к этим обычаям и разоблачить их. Это позволяет лучше понять, как представление, что «все не столь серьезно», смогло прочно внедриться в умы тамплиеров и их руководителей. Это и на самом деле было не столь серьезно! К такому выводу с облегчением пришла папская комиссия. Но между тем король и его советники рассудили иначе и сделали из этих обычаев базу для атаки на орден Храма. Работа папской комиссии выявила истинные масштабы вещей, но было поздно — орден уже умер.

Жак де Моле стал заложником этой ошибочной оценки. Он не мог не «признать» этих обычаев (пусть сведя их к минимуму), а значит, не мог помешать королю и его агентам использовать это признание против него и его ордена так, как те это сделали. После этого уже ни его собственная судьба, ни судьба ордена от него не зависела. Он оказался между двух рифов: ему оставалось либо подтвердить свои признания и лишиться еще толики уважения к себе, либо отказаться от них с риском обвинения во лжи и повторном впадении в ересь. В большей степени это, чем слабость или страх перед мучениями, и объясняет перемены в его показаниях, пусть даже он тут и там поминает боязнь пыток, — надо же было сохранить лицо! Он безуспешно пытался выбраться из ловушки, которую расставили Ногаре и Плезиан, но одну из составных частей которой им предоставил сам орден Храма. Ему показалось, что он нашел решение, когда с 28 ноября 1309 г. он отказался участвовать в процессе, запущенном буллой «Faciens misericordiam», и сотрудничать с папской комиссией. Замкнувшись в молчании, он исключил себя из процесса и больше не влиял на ход событий.

Жак де Моле не сумел реформировать свой орден, потому что не смог верно оценить тлетворное влияние приемного церемониала на самих тамплиеров. Об этом свидетельствуют упреки многих тамплиеров: по их словам, задачей разоблачения этих заблуждений и их искоренения явно пренебрегали. Упреки по чьему адресу? Магистров, сановников, но и упреки себе самим. Закон молчания внутри ордена Храма соблюдался безоговорочно. Жак де Моле, надо отдать ему должное, умер за свои идеи — за те, в которых его воспитали в ордене Храма, за те, в которые он продолжал верить, став великим магистром: крестового похода, Святой земли, независимости ордена. Может быть, эта верность идеям, его упрямство тоже способствовали гибели ордена Храма? Отчасти — да.

В самом деле, Жак де Моле совершил и другую ошибку, задолго до процесса, отвергнув объединение орденов. Его мотивы не заслуживают презрения, даже если доводы против объединения он изложил очень неуклюже. Известна фраза, которую юный Танкреди говорит князю Салине в «Леопарде» Лампедузы: «Если мы хотим, чтобы все продолжалось, сначала надо, чтобы все изменилось». Это правило mutatis mutandis [изменив то, что следует изменить (лат.)] можно применить к проблеме, вставшей перед орденом Храма, — Храм должен был исчезнуть, чтобы выжить. Ему нужно было объединиться с орденом Госпиталя, чтобы независимый военно-монашеский орден под опекой одного только папства имел шансы сохраниться. Конечно, Жаку де Моле было не просто решиться на это, ведь он хорошо видел, что' предполагает такое объединение: «Это значит поступить очень враждебно и очень сурово, вынудив людей [...] изменить свою жизнь и нравы либо избрать другой орден, если они этого не хотят»682. От Храма требовали не объединиться с Госпиталем, а влиться в Госпиталь, раствориться в Госпитале. И каждый хорошо знал, что предложенное в то время объединение орденов должно завершиться созданием военного ордена, подчиненного королю Франции, чьим главой может стать король, а если нет, то непременно один из его сыновей. Жак де Моле этого не хотел. И можно ли верить, что такого решения проблемы объединения орденов желали Фульк де Вилларе и Климент V, не говоря уже об Эдуарде I или Хайме II?

И тем не менее, отвергнув объединение орденов, Жак де Моле не дал папе, Вилларе, самому себе возможности разыграть карту, которая, как я считаю, была сильнейшей. Объединение орденов, если бы папа достаточно быстро договорился о нем с их главами, могло обуздать амбиции короля Франции и помешать ему провести в жизнь свои гегемонистские планы. Конечно, был риск, что затея провалится и все суверены христианского мира потребуют того же, чего требовал король Франции. Тогда бы объединенный орден раскололся на соответствующее число национальных орденов.

Отметим, что уничтожение ордена Храма не позволило достичь цели, которую перед королем ставили Рай-мунд Луллий или Пьер Дюбуа и которую он, похоже, одобрял сам, — создания единого ордена под его контролем. Во Вьенне папа сумел добиться согласия на передачу имуществ Храма Госпиталю вопреки воле французского короля. И, как ни парадоксально, в двух государствах, где суверены, отвергнув идею объединения Храма с Госпиталем, решили создать у себя в государстве единый орден, не осудив Храм и не уничтожив его, они частично добились успеха. В Арагонской короне это удалось только в королевстве Валенсия, где был создан орден Монтесы, объединивший владения Храма и Госпиталя, но в Каталонии и в Арагоне имущества Храма получил Госпиталь. В Португальском королевстве слияния Госпиталя и Храма не произошло: имущества и дома ордена Храма были переданы новому ордену Христа, и бывшие тамплиеры стали (снова — ведь они назывались так первоначально) рыцарями Христа.

Последняя ошибка Жака де Моле, совершенная на сей раз во время процесса, состояла в том, что он положился на суд папы. Я уже изложил причины его метаний в ходе допросов. С ноября 1309 г. он пытался выбраться из ловушки, целиком положившись на папский суд. Впрочем, все тамплиеры точно так же наивно доверились словам Климента V. Решив отныне молчать перед папской комиссией, Жак де Моле исключил себя из игры; поэтому он не принял участия в великом порыве тамплиеров в начале 1310 г., остался непричастным к этой трогательной попытке защитить и спасти орден. А ведь он был главой этого ордена, тамплиеры ему еще доверяли. Он не выполнил своих обязанностей до конца, предал доверие тамплиеров. У него не было особой свободы маневра, но, возглавив движение, он бы усилил его, и кто знает, какие последствия повлекло бы за собой такое решение! Он тоже рисковал бы попасть на костер. Возможно, он еще не был готов к этому?

Через четыре года он был готов. Бунт оказалась напрасным, но это было красиво.

«Моле жил во время, когда орден нуждался в руководителях, которые были бы героями; увы, он был всего лишь бедным и хорошим человеком», — писал Жорж Лизеран683. Это суждение стало традиционным, но оно отчасти ложно. Был ли нужен герой? Нет, скорей хитрец, кто-то вроде Ногаре. «Героев» такого рода орден Храма не порождал.

До самого 1306 г., когда надо было выполнять миссию, ради которой создавался орден Храма, — нести военную службу во имя церкви, крестового похода и освобождения Иерусалима, — Жак де Моле выполнял ее блестяще. Но когда стало надо лавировать среди рифов, разгадывать маневры короля, Ногаре или Плезиана, противостоять инквизиции, Моле уже оказался не на высоте. Эта ситуация отчасти связана с прежними ошибками; виноват в ней также недостаток интеллекта у великого магистра и, надо признать, у тамплиеров вообще. Жак де Моле уже был не на уровне ситуации, но его и избирали не для этого. А был ли тогда в ордене человек, который мог бы выйти на уровень ситуации? Могут назвать имя Гуго де Перо. Но, хотя он лучше, чем Моле, знал хитросплетения тогдашней европейской политики, непохоже, чтобы он обладал достаточным масштабом личности, и его поведение на процессе это показывает.

Героизм под стенами Акры и в темницах Филиппа Красивого — одно и то же? Сомневаюсь. Как вести себя геройски перед Гильомом де Ногаре? Жак де Моле принадлежал к старинному и мелкому дворянству, не к баронам. Пребывание в рядах ордена Храма способствовало возвышению новых людей, подобных выходцев из мелкого и среднего дворянства. К этой категории относились все великие магистры ордена. Из таких был и Жак де Моле. Несомненно, его не расстраивало положение, которого он достиг, — руководство одним из самых престижных орденов христианского мира, возможность поддерживать отношения с папой, королями, князьями. Не закружилась ли у него голова? Не особенно. Человек пожилой (не забудем, что, когда на орден обрушилась буря, ему было между шестьюдесятью и семьюдесятью), опытный, осторожный, он долгие годы руководил орденом мудро, разумно и проявляя здравый смысл. Наконец, ему хватило ума понять, что он попал в ловушку, но не достало проницательности из нее выбраться. Во всяком случае, он, не желая и не зная этого, спас церковь, пожертвовав собой: Климент V, оставив на произвол судьбы Жака де Моле и его орден, добился от Филиппа Красивого отказа от идеи провести процесс осуждения памяти Бонифация VIII — папы, с которым Жак де Моле поддерживал столь хорошие отношения.


ПРИЛОЖЕНИЯ


Корпус писем Ж. де Моле


Письмо I

Никосия, 20 апреля 1292 г.684: письмо Жака де Моле Беренгеру де Кардоне (на французском).

Великий магистр ордена Храма разрешает Беренгеру де Кардоне, магистру провинции Арагон, продать владения ордена Храма — Пуигрейг и Ла-Сайда.

Источник: Барселона, ACA, AGP, Pergamine., Cervera, n° 486685.

Публикация: Forey, Alan John. The Templars in the Corona de Aragon. London: Oxford university press, 1973. Appendice. P. 405, n° XXXVI.


Письмо II

Май 1293 г. Прованс686: письмо Жака де Моле королю Англии Эдуарду I (на латыни).

Великий магистр просит короля Англии разрешить Ги де Форесту, магистру провинции Англия, прибыть на материк для участия в генеральном капитуле ордена687.

Источник: Лондон, PRO, A.C., SCI/21, f. 4.

Публикации (только частичные): Kervyn de Lettenhove. Deux lettres inedites de Jacques de Molay // Bulletin de I 'Academic myale des sciences, des lettres et des beaux-arts de Belgique. 43e annee. 2C serie. 38 (1874). P. 254688.

Bulst-Thiele, Marie Luise. Sacrae domus... P. 305, n. 49 и 356.


Письмо III

Монпелье, на генеральном капитуле, 10 августа 1293 г.: письмо Жака де Моле, утверждающее соглашение между командором Сент-Элали в Ларзаке и общиной жителей Милло; включено в текст соглашения, датированного 30 апреля 1298 года.

Источник: Тулуза, Archives departamentales de la Haute-Garonne, serie H, fonds Sainte-Eulalie, 130.

Библиография: Carcenac, Antoine-Regis. Les templiers du Larzac: la commanderie du temple de Sainte-Eulalie de Larzac. Nimes: C. Lacour, 1994. P. 226.


Письмо IV

Лерида, 27 августа 1294 г.: письмо Жака де Моле Беренгеру де Кардоне, магистру провинции Арагон-Каталония (на латыни).

Великий магистр дает Беренгеру де Кардоне полномочия произвести процедуру обмена Тортосы, которого добивался король Арагона Хайме II.

Источники: Барселона, ACA, Cane., Pergamine Jaime II, 136, n° 383. — Мадрид, АНЫ, Секция военных орденов, Монтеса, 523, п° 513 ((vidimus от 9 октября 1294 г.).

Публикации: Pagarolas i Sabate, Laurea. Els templers de les terres de 1'Ebre (Tortosa): de Jaume I fins a 1'abolicio de 1'orde (1213-1312). Tarragona: Diputacion de Tarragona, 1999. 2 v. T. II. P. 197-198. — Forey, A.-J. Letters of the last two Templar Masters // Nottingham medieval studies. XLV (2001). P. 163-164 (в дальнейшем: Forey, A.-J. Letters...)..


Письмо V

Рим, 21 января 1296 г.689: письмо Жака де Моле Педро де Сан-Хусто, командору Граньены (Каталония) (на латыни).

Великий магистр сообщает Педро де Сан-Хусто, что намерен вернуться в заморские земли осенью этого'года, после того как проведет в Арле генеральный капитул.

Источник: Charles de Valois, etc. n° 66 (ссылка неполная, но единственная, которую привел Г. Финке).

Публикация: H. Finke, AA. T. III. P. 31, n° 18.


Письмо VI

Без места, апрель 1296 г.: письмо Жака де Моле, утверждающее соглашение между Гуго де Перо, магистром ордена Храма во Франции, и сеньором Гильомом де Грансе о юрисдикции на землях Бюра.

Источник: Archives departamentales de Cote-d'Or, 111H1156, commanderie de Bure.

Библиография: Marie, Delphine. Les Templiers dans le diocese de Langres: des moines entrepreneurs aux Xlle et XIHe sie-cles. Langres: D. Gueniot, 2004. P. 152. — Vaivre, Jean-Baptiste de. La commanderie d'Epailly et sa chapelle templiere durant la pe-riode medievale // Memoires de I'Academie des inscriptions et belles-lettres. Paris: Itnprimerie nationale, diffusion Boccard. 2005. P. 24 и 184-186.


Письмо VII

Арль, на генеральном капитуле, 15 августа 1296 г.: дарственная Жака де Моле, приложенная к письму Бонифация VIII Иоанну Фернандусу, тамплиеру, кубикулярию папы, — к письму, датированному 27 ноября, написанному в Риме и утверждающему за последним дар великого магистра (на латыни).

Источник: Reg. Vat. 48, f. 143v°-144, n° 617.

Публикация: Письмо Бонифация VIII без письма Жака де Моле опубликовано в издании: Les registres de Boniface VIII: recueil des bulles de ce pape. Publiees ou analysees d'apres les manuscrits originaux des archives du Vatican par Georges Digard, Maurice Faucon, Antoine Thomas et Robert Fawtier. Paris: E. Tho-rin, 1884-1939. 4 v. T. I, n° 1508.


Письмо VIII

Париж, 6 июля 1287 г.690: письмо Жака де Моле, подтверждающее691 выделение пенсии Оттону де Грансону и включенное в утверждающее письмо папы Климента V, которое датировано 17 августа 1308 г. и написано в Лиможе (на латыни).

Источник: Reg. Vat. 55, f. 114r, n° 581.

Публикация: Les registres de Boniface VIII: recueil des bulles de ce pape. Publiees ou analysees d'apres les manuscrits originaux des archives du Vatican par Georges Digard, Maurice Faucon, Antoine Thomas et Robert Fawtier. Paris: E. Thorin, 1884-1939. 4 v. T. Ill, annus tertius, p. 137-138, n° 2938692.


Письмо IX

Лимасол, 20 октября (1299 г.): письмо Жака де Моле П. де Сан-Хусто693 (на латыни).

Великий магистр благодарит Педро де Сан-Хусто, командора Корбинса, за письмо, содержащее молитвы за Дальмау де Роккаберта694.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 140, n° 418.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... P. 162.


Письмо X

Лимасол, 1 ноября 1300 г.6"5: письмо Жака де Моле П. де Сан-Хусто (на латыни).

Великий магистр благодарит Педро де Сан-Хусто, командора Майорки, за письмо и обещает, что гонцы сообщат ему о ситуации на Востоке.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 137, n° 122.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... P. 162-163.


Письмо XI

Лимасол, 10 ноября 1300 г.: письмо Жака де Моле, утверждающее Б. де Кардону досмотрщиком Испании и приложенное к письму, написанному в Альфамбре 10 марта 1306 г. Б. де Кардоной с назначением Педро де Сан-Хусто командором Альфамбры (на латыни).

Источник: ACA, Cane., Pergamine Jaime II, 171, n° 2260.

Публикация: Forey, Alan John. The Templars in the Corona de Aragon. London: Oxford university press, 1973. P. 414-415.


Письмо XII

Дата и место неразборчивы (октябрь 1300-август 1301 г.696): письмо Жака де Моле П. де Сан-Хусто (на латыни).

Великий магистр сообщает о своем здоровье Педро де Сан-Хусто, командору Майорки, и информирует его о скором возвращении магистра Арагона, который привезет более пространные новости.

Источник: Барселона, ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 141, n° 489.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... Р. 163.


Письмо XIII

Лимасол, 8 апреля 1301 г.: письмо Жака де Моле королю Англии Эдуарду I (на латыни).

Великий магистр извещает короля о неприятностях у Газана и о его прибытии в Сирию в сентябре этого года. Тамплиеры на Руаде его ждут.

Источник: Лондон, PRO, A.C., SC 1/55, f. 22.

Публикация: Bulst-Thiele, Marie Luise. Sacrae domus... Р. 368.


Письмо XIV

Лимасол, 8 ноября 1301 г.: письмо Жака де Моле королю Арагона Хайме II (на латыни).

Великий магистр дает знать королю, что Газан и множество татар прибыло в Сирию и что он сам вот-вот отправится на Руад, где тамплиеры с оружием и конями провели целый год, устраивая оттуда многочисленные набеги на побережье.

Источник: ACA. Cane., CRD Jaime II, Ap. Gen., 128, n° 27.

Публикация: H. Finke, Papsttum. Bd. I. S. 3-4, n. 3.


Письмо XV

Лимасол, 5 ноября 1302 г.: письмо Жака де Моле королю Арагона Хайме II (на латыни).

Великий магистр отвечает на письма от 9 апреля и 28 сентября, в которых король жаловался на Беренгера де Кардону и просил сместить его с поста магистра Арагона. Великий магистр сообщает, что не может уступить просьбе короля и что он потребовал от Беренгера де Кардоны извиниться697.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 137, n° 123.

Публикация (частичная): H. Finke, AA. T. I. P. 122-123, n° 85.


Письмо XVI

Лимасол, 20 февраля 1304 г.: письмо Жака де Моле Беренгеру де Кардоне, магистру провинции Арагон-Каталония (на латыни).

Великий магистр сообщает решение: земли, которые недавно купил Гильермо де Англесола, должны быть включены в командорство Пеньискола.

Источник: Мадрид, АНН, Секция военных орденов, Монтеса, 526, п° 499.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... P. 163-164.


Письмо XVII

Лимасол, 20 января 1305 г.698: письмо Жака де Моле братьям ордена Храма в Арагоне (на латыни).

Великий магистр дает разрешение Беренгеру Гвамиру, командору Барселоны, прибыть на Восток, когда тот захочет.

Источник: ACA, Cane., Pergamine Jaime II, 170, n° 2128.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... P. 164.


Письмо XVIII

Никосия, 26 января 1306 г.699: письмо Жака де Моле П. де Сан-Хусто (на латыни).

Великий магистр предоставляет Педро де Сан-Хусто выбор, ехать на Восток или нет. Он сообщает об отправке Педро де Кастильона, казначея ордена, с посольством в Арагон.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 139, n° 252.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... Р. 164.


Письмо XIX

Никосия, 27 января [1306 г.]700: письмо Жака де Моле королю Арагона Хайме II (на латыни).

Великий магистр извещает короля от отправке Педро де Кастильона с посольством.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 137, n° 99.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... Р. 164-165.


Письмо XX

Лимасол, 20 апреля [1306 г.]701: письмо Жака де Моле королю Арагона Хайме II (на латыни).

Великий магистр сообщает королю, что принял его посланца на Кипре, что отправил к нему Педро де Кастильона и что постарается отвечать на его ходатайства.

Источник: ACA. Cane, CRD Jaime II, Ap. Gen, 129, n° 103.

Публикация: H: Forey, A.-J. Letters... Р. 165-166.


Письмо XXI

Пуатье, 9 июня 1307 г.: письмо Жака де Моле, включенное в письмо папы (приорат Грозелль, 1 июля 1311 г.) (на латыни).

Распоряжение о дарственной Пьера де Бора из Астаффора тамплиерам Аржантена и Жимбреда в Аженском диоцезе.

Источник: Ватиканские архивы (ссылки не найдены).

Публикация: Regestum dementis papae V e Vaticanis ar-chetypis... nunc primum editum cura et studio monachorum ordi-nis S. Benedicti. Romae: ex Typographia Vaticana, 1885-1892. 8 tomes. T. VI. Annus sextus. P. 280-288, n° 7183.


Письмо XXII

Монгогье, 4 августа 1307 г.: письмо Жака де Моле королю Арагона Хайме II (на латыни).

Великий магистр отвергает предложение короля назначить магистром Арагона Дальмау де Тимора взамен скончавшегося Беренгера де Кардоны.

Источник: ACA, Cane, Pergamine Jaime II, extra inventario, n° 240.

Публикации (частичные): Finke, Heinrich. Nachtrage und Erganzungen zu den Acta aragonensia. . . S. 452, Nr. 14 (прим.). — Forey, A.-J. Letters... P. 166-167.


Письмо XXIII

Пуатье, 8 сентября 1307 г.: письмо Жака де Моле Эксемену де Ленде (на французском).

Великий магистр извещает Эксемена де Ленду, что тот назначен магистром провинции Арагон.

Источник: ACA, Cane, CRD Jaime II (Templarios), 137, n° 46.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... P. 167.


Письмо XXIV

Пуатье, 8 сентября 1307 г.: письмо Жака де Моле тамплиерам Арагона (на латыни).

Великий магистр сообщает арагонским тамплиерам о назначении магистром их провинции Эксемена де Ленды.

Источник: ACA, Cane, Pergamine Jaime II, 173, n° 2470.

Публикация: Forey, Alan John. The Templars in the Corona de Arago'n. London: Oxford university press, 1973. P. 419, n° XLVI.


Письмо XXV

Пуатье, 8 сентября 1307 г.: письмо Жака де Моле ко всем присутствующим и тем, кто придет (на латыни).

Великий магистр сообщает, что дал Эксемену де Ленде, только что назначенному магистром провинции Арагон-Каталония, власть и полномочия для выполнения его обязанностей.

Источник: ACA, Cane, Pergamine Jaime II, 173, n° 2471.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... Р. 168.


Письмо XXVI

Пуатье, 10 сентября 1 307 г.: письмо Жака де Моле Эксемену де Ленде (на французском).

Великий магистр дает Эксемену де Ленде указания по управлению провинцией; отношения с королевской властью; назначения в командорства Каталонии, Арагона и Валенсии; о Педро де Кастильоне.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 137, n°86.

Публикации: Forey, A.-J. Letters... P. 168-170. — Finke, Heinrich. Nachtrage und Erganzungen zu den Acta aragonensia... S. 451, Nr. 14 (извлечения).


Письмо XXVII

Пуатье, 10 сентября 1307 г.: письмо Жака де Моле королю Арагона Хайме II.

Великий магистр извещает короля о назначении Эксемена де Ленды магистром провинции Арагон.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 137, n°48.

Публикация: H. Finke, Papsttum. Bd. II. S. 43, Nr. 28702.


Письмо XXVIII

Пуатье, 10 сентября 1307 г.: письмо Жака де Моле королева Бланке Арагонской (на латыни).

Великий магистр извещает королеву о назначении Э. де Ленды вследствие кончины Б. де Кардоны.

Источник: ACA, Cane., CRD Jaime II (Templarios), 137, n°47.

Публикация: Forey, A.-J. Letters... Р. 170. Упомянуто: H. Finke, Papsttum. Bd. II. S. 43-44, примечание703.


Письмо XXIX

Пуатье, 11 сентября 1307 г.: письмо Жака де Моле Эксемену де Ленде (на французском).

Великий магистр просит Эксемена де Ленду, нового магистра провинции Арагон, быть внимательным и благосклонным к пе