Book: Год гиен



Год гиен

Брэд Гигли

Год гиен

Моей матери, Адель Дж. Гигли, посвящается

Благодарности

Я противник целых страниц авторских благодарностей, которые становятся все длинней, все экспансивней и все больше походят на речи во время вручения премии «Оскар», чем на нечто, уместное в книге. Но я не могу не помянуть четырех человек, сыгравших очень важную роль в создании этого манускрипта:

— Джудит Левин, моего юриста, агента и путеводную звезду;

— Майкла Корда, моего уважаемого редактора, который все время спасал меня, вбивая в голову две фразы: «Это детектив, Брэд, а не историческая книга» и «Больше Шерлока, меньше Индианы Джонса»;

— Кэрол Броуи, помощницу Майкла — как говорит Джуди, надо быть храброй женщиной, чтобы смириться с манускриптом в прачечной;

— Фрэнка Руссо, который, как и Майкл, прочитал каждое слово «Гиен» в их первозданном виде. Возможно, недвижимость — его профессия, зато литература — его призвание.

Спасибо вам всем.

Предисловие

«Год гиен» — фантастический роман. Но изложенная в этой книге детективная история основана на исторически достоверных старейших «записях в зале суда», так называемых «судебных папирусах» Турина, Рифауда и Роллина.

Год 1153 до нашей эры. Пирамидам уже пятнадцать веков, фараон Тутанхамон уже двести лет как мертв, спустя тысячу лет наступит царствование Клеопатры. На севере Ахиллес, Аякс и Менелай ведут войну с Троей, требуя вернуть Елену.

Большинство персонажей книги имеют реально существовавших прототипов, живших в то время и участвовавших в событиях. В ту пору, когда строители гробниц Кхепура, Аафат и Ханро обитали в Месте Правды, в домах, открытых ныне для посещения, Египтом с помощью своего министра Тоха правил Рамзес III, «последний великий фараон». Мы даже знаем, что в один прекрасный день Панеб и вправду гнался за Неферхотепом по главной улице деревни.

Хотя я упростил написание египетских имен в угоду современному читателю, некоторые храмы и города я называю так, как их называли сами египтяне. Таким образом, Меди-нет-Хабу стал храмом Диамет, Дейр-эль-Медина — Местом Правды, Долина Царей — Великим Местом. Исключение составляет город Фивы — он слишком знаменит, чтобы изменить его название на более правильное Уасет.

Брэд Гигли


Год гиен

Глава 1

Боги не будут ждать

Хетефра встала с тюфяка и, хромая, заковыляла к двери дома, как старая обезьянка, страдающая подагрой. Она откинула льняную занавеску и прищурилась на восток. Ее ноздрей коснулись запахи зарождающегося дня — кислый запах пшеницы эммер с храмовых полей, более тонкий аромат свежескошенного ячменя, запах воды далекого Нила, — густо-коричневого, солоноватого. Несмотря на ранний час, кто-то уже жарил лук для праздника Осириса.

Глаза старой жрицы почти утратили прозрачность. Хотя лекарь предложил вернуть ей зрение с помощью своей лечебной иглы, Хетефра довольствовалась миром, который видела сквозь бурые облачка, посланные ей богами. Взамен боги обострили остальные ее чувства.

По стародавней привычке она снова повернулась к востоку. На мгновение показалось, что видны огни, горящие в великом храме Амона на другом берегу реки. Но зрение снова застлала пелена, и языки пламени погасли.

На миг Хетефра прониклась жалостью к себе. Ведь жрица Места Правды не могла больше разглядывать сокровища, что делались здесь — украшения для гробниц фараонов, цариц и знати, составлявшие основу производства ее деревни, населенной художниками. Все эти вещи недолго видели солнце. Их приносили в Великое Место, клали в гробницу и навеки погребали под скалами и песком.

Жрица разогнула худую костлявую спину, беспощадно подавив сожаления. Этим утром ей предстояло выполнить ритуал воцарения на празднестве Осириса. Во Время Осириса час, предназначенный для того, чтобы говорить с богами, начинался в миг восхода солнца. Именно тогда мембрана, отделявшая эту жизнь от загробной, тоньше всего, и мертвые смогут покинуть усыпальницы, чтобы воззриться на далекий Город Живых, Фивы, где готовились к празднеству.

Хетефра стала жрицей больше двадцати лет назад, но ни разу не встретила призраков и духов, хотя другие говорили, что видели их. Это была бесхитростная женщина, получавшая радость от простых истин ритуала, от традиции и от работы. Она верила всем сердцем и считала, что сама виновата, раз боги не хотят ей являться. Ее муж, Дитмос, считался духовным центром семьи. В пору свадьбы он был жрецом у строителей гробниц. После его смерти, в одиннадцатый год царствования фараона, жители деревни выбрали Хетефру, чтобы та продолжала дело мужа. Зачем искать кого-нибудь еще?

Женщина вздохнула. Как много лет минуло с тех пор! Скоро придет и ее День Боли, как приходит он ко всем живым, и ее положат рядом с Дитмосом и их сыном в их маленькой семейной гробнице.

Кто знает, только ли утренний ветер заставил ее задрожать…

Она проковыляла к большому сундуку в спальне. На его крышке переплетались цветы из слоновой кости и стекла; вырезанные из грушевого дерева полевки и вороны терзали изогнутые виноградные лозы из бирюзы и агата. Сундук сработал ее муж. В придачу к своим обязанностям жреца Дитмос мастерил шкафы, шкатулки и сундучки для фараона, а эти простые изображения сделал, зная, что они доставят удовольствие его жене. Она дорожила сундуком больше всего остального своего имущества. Ее похоронят вместе с ним.

Хетефра достала из сундука свое жреческое облачение: белое льняное платье, позолоченную, сплетенную из проволоки пектораль и ярко-синий парик из волокон рафии, имеющий форму крыльев грифа. Потом бережно уложила масло и засахаренные фрукты, столь любимые богами, в алебастровый калик. Нарядившись и снарядившись подобным образом, она стала ожидать на крыльце Рами, сына главного писца. Ему поручили провожать ее в святилище в эти праздничные дни.

Но парня нигде не было видно. Хетефра стояла, терпеливо ожидая его. Лицо жрицы пощипывал утренний прохладный воздух. Густой парик послужил удобной подушкой, когда она прислонилась к дверному косяку. Женщина закрыла глаза — всего лишь на мгновение. Тишина и слабый ветерок унесли старую госпожу в дремотное забытье.

Ее разбудило легкое тепло, коснувшееся кожи, и Хетефра испуганно огляделась, втянув ноздрями воздух. Сердце забилось быстрее от раздражения и испуга. Рассвет уже разгорелся вовсю! Она пропустит время жертвоприношений! Боги разгневаются на нее и в наказание поскупятся на благословения.

Проклятый Рами! Где же он? Наверняка спит с дочкой Менту, ткачихи саванов, этой маленькой шлюхой. Не так давно чуткие уши жрицы уловили их смех, а потом — и стоны. Молодежь деревни часто пользовалась пустой конюшней рядом с домом Хетефры в качестве места свиданий. Так поступали и некоторые взрослые. Старая жрица мрачно пробормотала себе под нос, что земля достанется в наследство поколению бездельников и шлюх.

Женщина решила пойти к святилищу Осириса одна. Это было одно из самых дальних святилищ, порученных ее заботе, и когда она подумала, каких усилий будет стоить путь, то сердце заколотилось в новом приступе гнева. Проклятый Рами! Она выбранит его на чем свет стоит перед его родителями — нет, даже перед всей деревней!

Эта мысль доставила старухе удовлетворение и помогла зашагать по узкой улице так, будто к жрице вернулась молодость. Что с того, что Рами с нею нет? Разве она не знает лучше всех Великое Место? Хетефра проделывала путь от дома до святилища каждый День Осириса в течение почти четверти века. Конечно, она найдет дорогу.

Но когда жрица миновала северные ворота, ее окликнула Кхепура:

— Хетефра! Ты ведь не собираешься пойти в святилище Осириса одна? Ты же видишь не дальше локтя!

— Ритуал надлежит исполнить, Кхепура. Мне некогда ждать.

Запах лука стал сильнее, и, прищурившись, жрица почти разглядела темный силуэт соседки, низко нагнувшейся над сковородой у себя во дворе.

— Рами так и не пришел за мной этим утром. Мерзкий мальчишка!

— Тогда с тобой пойду я.

Кхепура говорила настойчиво, как всегда. Жена ювелира Сани, не так давно она была названа главой женщин деревни строителей гробниц. Ко всеобщему сожалению, эта женщина быстро привыкла командовать.

— Я уже достаточно позаботилась об устройстве празднества в деревне и могу предоставить остальное слугам. Дай мне только накинуть платок. Сегодня прохладно.

Жрица повернулась к ней.

— Нет времени, Кхепура, нет времени! Боги не будут ждать! А ты такая тучная, что из-за тебя я пойду еще медленней!

Старая жрица нетерпеливо двинулась прочь, оставив позади Кхепуру с ее тщетным возмущением.

Тропа, что вела в Великое Место, была узкой, с обеих ее сторон валялись обломки известняка. Яркие осколки, оставшиеся после обтесывания надгробий, помогали неосторожным путникам не приближаться к краю, за которым их ждал крутой обрыв локтей в двадцать высотой. Держась середины тропы, Хетефра смогла быстро подняться наверх. Однако на самом верху путь ей вдруг преградила россыпь камней.

«Раньше их тут не было», — подумала жрица, удивившись, что не слышала ночью звуков камнепада.

Все строители гробниц очень чутко ловили звуки движения скал. Все знали о том, как в стародавние годы оползни погребли под собой целую деревню — и многих ее жителей.

Хетефра подалась вперед и ощупью нашла путь через незнакомую груду камней. Она посмотрела вверх, в небо, боясь, что время ритуала давно прошло, но не почувствовала на лице солнечных лучей. На этой стороне горы было темно.

Она снова подумала о Рами, о том, как бы он сейчас мог ей помочь, и пробормотала:

— Хотела бы я, чтобы мой муж видел, насколько заброшена эта тропинка, насколько нынешние дети не присматривают за старшими…

Жрица перебралась через груду булыжников. Известняковый камень шевельнулся под ее ногами, но Хетефра восстановила равновесие и сделала еще один шаг вперед. Еще несколько локтей — и она снова окажется на ровной, гладкой тропе.

Женщина осторожно поставила обутую в сандалию ногу на булыжник и сделала крошечный прыжок. Неустойчивый камень подался, алебастровый калик вылетел из ее руки и разбился вдребезги в долине внизу, расплескав душистое сладкое масло. Хетефра наклонилась вперед, крик застыл на ее губах. Парик спас ее, не позволив размозжить голову на острых камнях, когда она стремительно покатилась вниз по склону. Оползень, из-за которого с ней приключилось это несчастье, теперь послужил своеобразной крутой лестницей, по которой она скатилась в долину.

Кувыркаясь, Хетефра почувствовала острую боль в плече и вкус крови на губах. Похоже, у нее треснуло ребро, острые камни кололи худые ноги. Наконец она с тихим стуком приземлилась на дне.

Жрица лежала, тяжело дыша. Если не считать боли в плече и ребре, женщина не чувствовала ранений, и тихо засмеялась, а потом заплакала.

— Я не мертва! — сказала она с головокружительным облегчением. — Я не мертва!

Она со стоном села. Вся покрытая синяками, помятая, Хетефра и вправду все еще была жива.

Шорох позади заставил ее замолчать. Темные силуэты начали подниматься рядом, словно из самой земли. Темные звериные силуэты — твари с ушами и рылами. Хетефра задохнулась. Гиены и шакалы, а временами львы рыскали по Великому Месту. Это знали все. Но сейчас повсюду откуда ни возьмись возникли звери, и страх сорвал пелену с ее глаз. Она открыла рот, чтобы завопить.

Но Хетефра не успела издать ни звука, как первые настоящие лучи солнца протянулись в долину, и жрица увидела — увидела! — не истекающих слюной зверей, а золотые лица самих богов! Анубис — шакалий бог, Тот, Сет, Сокол Гор! И повсюду, повсюду, где солнечные лучи касались их немигающих глаз, от богов исходило золотое сияние.

Старую жрицу охватил священный экстаз, заставив полностью позабыть про боль. Здесь, сегодня, спустя столько лет, ей, наконец-то, даровано было счастье встретить богов во всей их неописуемой золотой плоти!

— Ай-яааа! — благоговейно воскликнула она.

— Это Хетефра! — сказал один из богов. Казалось, он был столь же удивлен, как и сама старуха.

— Да! Да! Я вижу тебя, о Великий! Я знаю, кто ты! — залопотала Хетефра. — Теперь мои глаза все видят!

Но где-то на краешке ее сознания маячила беспокойная мысль. Любопытно, что этот бог — а она верила, что перед ней Тот с головой ибиса, — смахивал на кого-то ей знакомого, на того, на кого она не так давно сердилась.

— Что будем делать? — Тот повернулся к другим богам, его юношеский голос звучал недовольно.

Для богов они казались чрезвычайно озадаченными. Но у жрицы не было времени, чтобы поразмыслить над этим.

Бог Гор решительно подошел к лежащей Хетефре. Она подняла голову, улыбнувшись с такой верой, с такой радостью обратив к нему задуманные глаза, что на краткий миг он заколебался. А потом потянулся к своему поясу и что-то высоко поднял. Женщина увидела, как в лучах солнца коротко вспыхнул голубой металл — прежде чем опуститься…

Топор вонзился ей в шею, рассек горло и залил кровью спереди ее льняное схенти. Голубой парик в виде крыльев слетел с головы и закувыркался по склону до самого конца спуска, как подхваченный бурей сорняк. Безволосая старуха подняла руки в слабой мольбе. Топор снова высоко поднялся и снова опустился.

Хетефра, не издав больше ни звука, вошла в Ворота Тьмы.

* * *

Наступила последняя ночь праздника Осириса, и костры освещали все закоулки Фив. Улицы были полны шумных египтян. Там попадались и приглашенные фараоном для участия в празднествах чужестранцы, явившиеся из стран, плативших дань Египту. Чужестранцев легко отличить от египтян — их одеяния окрашены в варварские цвета, мужчины носят бороды, а женщины даже не бреют голов. Утонченные египтяне воротили носы от масляной вони чужаков.

А еще иноземцы не закрывали лиц — им не хватало ума понять, что во время празднества Осириса разумнее ходить в маске.

То было единственное время года, когда Осирис разрешал своим мертвым подданным пировать вместе с живыми. Благоразумные фиванцы носили маски, чтобы некий негодующий дух, враг какого-нибудь их давнего предка, не явился на праздник, дабы причинить зло. Но чужестранцев не заботили такие мысли, и они глазели на чудеса Фив, не прикрыв лиц, оставив себя без зашиты. Чужаки тыкали пальцами, дивясь на размеры сверкающих храмов, на длинные голубые и пурпурные флаги, которые развевались под ночным ветром на длинных шестах с хрустальными и золотыми остриями. Их ошеломляла громада храмовых ворот, обитых серебром и бронзой, инкрустированных самоцветами. Они удивлялись высоте и толщине храмовых колонн, раскрашенная резьба которых изображала величайшие триумфы фараона — триумфы над другими народами.

В гавани толпились семьи, люди несли к Нилу крошечные красные лодочки. На каждом суденышке была укреплена свеча, отлитая в виде восседающего на троне Осириса. И еще на каждую миниатюрную барку, в соответствии с древним обычаем, семьи положили или кусочек известняка или клочок папируса с написанными на них молитвами, в которых просили бога выполнить самое сокровенное их желание. На берегу реки, где рос густой тростник, первенец из каждой семьи зажигал свечу и опускал маленькую лодку на воду. Течение уносило флот с подношениями на север, к Абидосу, туда, где в роскошной гробнице покоилось тело Осириса.

По всей ширине Нила теснились тысячи миниатюрных мерцающих суденышек. Нежный бог Нила медленно собирал их в свои объятия и нес на север, пока огоньки не исчезали из виду за поворотом реки. Стоя у края реки, семьи жадно глядели на маленькие лодочки, не сомневаясь, что доброе божество выполнит их желания.



Семья каменщика Каф-ре, наконец, добралась до реки после утомительного пути из квартала каменщиков. Жена Каф-ре, Виа, держала на руках маленькую дочь, а их четырехлетний сын сжимал в обеих руках крошечную красную барку. Глаза детей, очарованных чудесами, которые они видели по дороге сюда, блестели сквозь прорези масок из пальмовой коры, а животы их были набиты медовыми пирожными, купленных отцом на драгоценную медь.

— Зажги свечу, милый, — поторопила сына Виа.

Она указала на жаровню с древесным углем, стоящую неподалеку именно ради обряда со свечами.

— Нет, — ответил мальчик.

Виа увидела и узнала линию упрямо сжавшихся под пальмовой корой челюстей — то была отцовская манера. Ее голос прозвучал чуть резче:

— Давай же, глупый, или бог не выполнит наших молитв!

Семья просила у попечителей храма больший паек пшеницы, потому что Виа снова была беременна.

— Нет.

— Да это же проще простого! Просто поднеси фитилек к золе и отпусти лодку вон там, рядом с тростником. Река сделает остальное. Ты ведь хотел это сделать, верно?

— Нет.

— Зажги… свечу… — велел отец сквозь сжатые зубы.

Маленький мальчик сморщился.



— Не хочу! Не хочу, пока она там! — он показал на что-то на темной воде. — Страшная. Уродливая.

Ребенок ударился в слезы.

— Крокодил! — завопила Виа.

Каф-ре ринулся вперед и подхватил сына на руки так поспешно, что с мальчика слетела маска. Теперь ребенок разрыдался не на шутку.

Испуганные вопли жены каменщика привлекли внимание стражника на ближайшей пристани. Он побежал туда, где стояла семья, пробиваясь через толпу с высоко поднятым длинным копьем. У края воды он вгляделся в темные тростники и осторожно нацелил оружие. Потом вгляделся повнимательнее и медленно опустил руку.

— Чего ты ждешь? — завизжала Виа. — Убей его! Убей!

Стражник ответил не сразу.

— Это не крокодил, — почти извиняющимся тоном проговорил он. — И это создание уже мертво.

Он крикнул, чтобы принесли огня, и кто-то принес факел, укрепленный на ближайшем столбе. Люди столпились вокруг и уставились на воду. Стражник поднес факел ближе. Перед ними лицом вниз покачивалось тело Хетефры, облаченное в льняную ткань. Труп запутался в самой гуще тростников. На нем все еще была проволочная пектораль, но кожа стала мертвенной, сморщенной, бледной. В колеблющемся пламени факелов вторая нанесенная топором рана на затылке была едва видна. Кровь и мозг текли из раны, и маленькая стайка рыбешек пировала, снуя туда-сюда. Одна из рук была вытянута вперед, казалось, мертвая женщина обвиняющим жестом указует на сам город.

Над причалом зазвучал хор криков и вздохов.

Так начался Год гиен, хотя тогда еще никто этого не знал.

Глава 2

Приверженец Сета

В нескольких шагах от того места, где плавало тело Хетефры, из прибрежной таверны, спотыкаясь, вышел человек. Он не замечал криков, несущихся от ближнего причала. Худой, длиннорукий и длинноногий, этот человек грубо распихивал тех, кто пытался пробиться к берегу реки, чтобы посмотреть, почему там вопят люди. Жесткий взгляд черных глаз незнакомца и решительная складка рта служили достаточным предупреждением всем, кто попадался ему на пути, заставляя быстро отходить в сторону. Казалось, грубияну не терпелось, чтобы кто-нибудь заступил ему дорогу.

— Приверженец Сета, — шептали люди друг другу, когда он проходил мимо.

Они хотели сказать: судя по всему, этому человеку нравились хаос и безрассудство бога, чьим царством стала лютая чужая пустыня.

Жаркоглазые женщины в толпе бросали на него взгляды из-под опущенных ресниц. Он не желал их замечать, несмотря на завлекательность посланий, которые крылись за этими взглядами. Когда незнакомец, пошатываясь, проходил мимо, женщины оборачивались, смотря ему вслед.

Человек этот был некрасив, но и не уродлив. Его узкое лицо привлекало внимание другим — женщин покоряла сила его черных глаз.

Глаза его походили на мерцающие агаты, в которых двигались и крутились огоньки. Там разум соперничал со страстью. Смуглость кожи, высота скул и натянутая складка пухлых губ напряженно спорили друг с другом. Чувства этого человека были столь же очевидны, как кровавый рубец на его лице.

Вскоре черноглазый достиг предместья Фив. Тут на улицах не горели костры, попадались лишь редкие факелы. Но он бесстрашно погрузился во тьму, не опасаясь грабителей, которые могли притаиться в тени.

Он шагал мимо длинных побеленных стен, окружавших имения знатных жителей и мелких владетелей. Только когда несколько стражников, охраняющих одно из таких имений, появилась из аллеи, шумя и горланя, он, наконец, остановился и отступил в нишу, где стояла статуя. Когда охранники прошли мимо, черноглазый снова выступил из своего убежища, чувствуя в руке спокойную тяжесть поблескивающего кинжала.

Добравшись до улицы Богини Селкет, незнакомец замедлил шаги.

Выглянув из-за угла (лицо его являло собой хороший образец чуткости и настороженности), он помедлил, глядя на бронзовые ворота на дальней стороне площади. Новые факелы по обеим сторонам ворот роняли светящиеся капли на глазированные плиты. Ворота никто не охранял — слуга, видимо, оставил свой пост, чтобы ускользнуть на праздник.

Движения человека вдруг стали столь же хищными и ловкими, как у подкрадывающегося к добыче леопарда. Украдкой посмотрев направо и налево, чтобы проверить, не прячется ли где-нибудь стражник, он взялся за кольцо ворот и потянул.

Ворота не подались.

Незнакомец покачал головой, слегка озадаченный, словно такой поворот событий не приходил ему в голову. Потянул сильней. Ворота громко заскрипели, но не дрогнули. Они оказались запертыми.

Из темноты донесся отдаленный топот, и черноглазый понял, что отчаянно лупит в бронзу ворот. Он снова и снова колотил в ворота и, вдобавок, вопил. Казалось, его едва ли не удивляет звук собственного голоса.

— Найя! — орал он в ночи. — Найя!

Его полные горя крики сливались с иступленным стуком колотящих в дверь кулаков.

— Выйди ко мне!

Ответа так и не последовало, и человек отступил на середину улицы. Встав на плотно пригнанные друг к другу камни мостовой, человек взвыл еще безутешнее:

— Найяаааа!

Он не знал, сколько времени колотил в ворота и выкрикивал это имя. В конце концов, пришедший услышал, как в доме отворились деревянные ставни. На балконе вдали зажглось несколько факелов, до черноглазого донеслись шарканье ног и приглушенные крики. Факелы теперь сияли и во внешних дворах других домов, выходивших на маленькую площадь.

Человек услышал внутри дома приближающиеся голоса и радостно улыбнулся. Найя идет к нему! Он снова ее обнимет, снова почувствует губами ее губы, прижмет ее к себе…

Из ворот повалили слуги с дубинками и бичами под предводительством своего командира. Они немедленно набросились на чужака. Он полоснул кривым ножом, и слуги рассыпались веером, захватывая в круг. Один из самых младших бросился на чужака с дубинкой, и нож ударил слугу по руке, порезав до самой кости.

При виде крови своего товарища остальные так разъярились, что накинулись на черноглазого всерьез.

Он отбивался, то ломая нос, то пробивая череп рукоятью ножа, но душой будто бы и не участвовал в драке, вспоминая прошедшие дни. Посреди исступления человек возвращал мельчайшие детали былых событий. Он видел жесткие карие глаза тех, кто его окружал — они походили на глаза пустынных шакалов. Он замечал их мелькающие кулаки, а когда получал удар, ощущал почти восхитительный вкус крови во рту.

Дубинка угодила ему в голову сбоку, он налетел на стену, потом упал на колени и выронил нож. Видя, что побеждают, слуги принялись пинать пришедшего ногами, обутыми в грубые пеньковые сандалии.

Он больше не чувствовал ударов. Свернувшись клубком в ожидании смерти, слегка улыбаясь, человек почувствовал, как на него снисходит спокойствие. Но внезапно вдалеке раздался голос — кто-то кричал, чтобы его перестали бить.

Потом его подняли на ноги. Тот, кто кричал, торопливо натягивал льняную накидку. Он был таким же молодым, как и черноглазый, но на его красивом лице лежала не поддающаяся объяснению печать благородства — или богатства.

— Я уже говорил тебе, Семеркет, — произнес хозяин монотонным невыразительным голосом, — если ты снова побеспокоишь мою жену, я выпорю тебя.

Тот, кого назвали по имени, боролся, пытаясь вырваться из рук людей, которые его держали.

— Мою жену, Накхт! Мою!

— Держите его! — скомандовал Накхт. — Сорвите с него одежду.

Глава стражников сорвал одежду с плеч Семеркета. Выхватив бич у другого стражника, Накхт заговорил в лицо противнику:

— Я изобью тебя хуже, чем луплю свою лошадь, даже хуже, чем своих слуг. Я докажу тебе, что если ты снова осмелишься приблизиться к моей жене, в следующий раз я без колебаний вспорю тебе горло, деревенщина.

— Ты такой храбрый, Накхт, когда меня держат твои люди.

— Поверните его.

Просвистел бич.

Несмотря на винные пары, Семеркет почувствовал, как бич содрал полоску кожи с его спины. Он застонал, невзирая на решимость не доставить удовольствия врагу.

Еще один удар — и он почувствовал, как по спине заструилась кровь. И еще один удар. После шестого Семеркет потерял им счет и упал на колени. В ушах его звенело от боли. Он смутно услышал женский крик — женщина вопила, чтобы Накхт прекратил. Разом вернувшись к жизни, он увидел перед собой вихрь льняных накидок, почуял знакомый запах цитрусового масла — еще до того, как увидел ее лицо.

— Хватит! — крикнула она. — Ты убьешь его, Накхт! Пожалуйста, господин… Пожалуйста! Не бей его больше!

— Он слишком долго превращал наш дом в место для причитаний. Ступай внутрь.

— Господин, дай мне с ним поговорить. Я сумею его образумить.

Женщина увидела, что Накхт колеблется, и поспешила воспользоваться этим:

— Обещаю, если после этого он снова придет, я не стану вмешиваться. Пожалуйста, оставь меня с ним наедине.

Накхт сердитым жестом велел своим людям отступить, но громко велел главному, который утирал кровь, текущую из пореза на лбу, чтобы тот остался и наблюдал за госпожой из ворот.

— Не спускай с нее глаз!

Слуги вернулись в дом. Командир отослал их в комнаты, чтобы они обработали свои раны, сам же занял пост у ворот, как ему было приказано, спрятавшись в тени и приготовившись перейти к действиям, если понадобится госпоже.

Женщина села, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене. Она перевернула несчастного, и тот застонал, когда она положила его голову себе на колени. Размотав головную повязку, Найя начала вытирать кровь с его лица. Глаза его открылись, Семеркет улыбнулся.

— Твои благовония… Они сладко пахнут.

Ее голос прозвучал устало:

— Я пользуюсь ими не ради тебя.

— Пусть твои слуги принесут факел, чтобы я снова мог увидеть тебя при свете.

Она вздохнула.

— Ох, Кетти, почему ты так меня срамишь?

Он ответил просто, удивленный вопросом:

— Я хочу, чтобы ты вернулась.

Женщина сжала губы.

— Ты должен прекратить выкрикивать мое имя на улицах каждую ночь. Посмотри, что с тобой из-за этого сталось! На сей раз я смогла помешать мужу тебя убить.

— Я — твой муж! Я!

Его крик был таким яростным, что командир стражников резко высунулся из ворот, сжав в руке копье. Найя уловила в темноте это движение и покачала головой. Ворота слегка притворились.

— Нет, Кетти. Ты не муж мне. Больше нет.

— Я всегда твой муж.

— Мы произнесли формулу развода. Ты вернул мое приданое.

— Я не сознавал, что делаю! Я был пьян!

— А когда ты в последнее время не был пьян?

Он умоляюще посмотрел на нее.

— Этой же ночью я брошу вино, если ты хочешь. Отныне — только вода. Даже ни капли пива. Клянусь в том богами!

Ее глаза наполнились слезами. Женщина нежно покачала его голову, лежащую у нее на коленях.

— Что мне с тобой делать? Ты знаешь, почему я тебя оставила. Наш брак был проклят.

— Он стал благословением моей жизни.

Найя отвела взгляд и прерывисто вздохнула.

— Я думала, что он — благословение и моей жизни. Я считала так некоторое время.

Семеркет ухватился за эту мысль.

— И он сможет стать благословением снова!

— Нет. Так хотели боги.

— Боги, — мрачно пробормотал он, выплюнув это слово, как яд.

Избитый пошарил рядом — и стиснул рукоятку ножа, оброненного на мостовую. Он поднес лезвие к ее горлу. Изогнутый клинок прижался к нежному изгибу шеи.

— Если ты ко мне не вернешься, он тоже тебя не получит. Я убью тебя здесь и сейчас!

Раздался резкий скрежещущий звук, когда командир охранников рванулся на улицу, подняв копье.

Женщина не повернула головы, но ее голос был ровным.

— Нет! — твердо приказала она охраннику. — Уходи! Он этого не сделает.

Тот помедлил, все еще высоко держа копье.

Семеркет засмеялся.

— Откуда тебе знать, что я не сделаю этого? Наша кровь смешается на улице, а поэты станут воспевать это веками.

Женщина на мгновение замолчала, слезы потекли у нее из глаз.

— Потому что… Потому что, любовь моя, ты убьешь не только меня одну.

Прошло некоторое время, прежде чем до него дошел смысл этих слов. Потом он вздрогнул так, будто Найя ударила его чем-то тяжелым.

Она кивнула:

— Во мне ребенок Накхта.

Очень осторожно она отвела от своего горла кинжал, протянув оружие охраннику.

— Убери это, быстро, — негромко велела женщина — Туда, где он не найдет.

Потом, посмотрев на человека, женой которого когда-то была, взяла его руку, только что сжимавшую кинжал, и положила себе на живот.

Легкое движение под льняными складками обожгло его руку сильней, чем самый жаркий огонь, порезало глубже любого клинка. Черные глаза несчастного стали бездонными.

Семеркет медленно сел, даже не заметив боли в избитом теле.

Найя не смогла вынести его взгляда, и отвернулась, глядя на свои руки, бесцельно мявшие окровавленную ткань головной повязки бывшего мужа.

— Ты понял, наконец, почему я не могу вернуться, Кетти? Надежда, что я смогу вновь стать твоей женой, умерла навек. Боги решили все раз и навсегда.

Семеркет отодвинулся от нее и встал. Кровь текла из его ран, дыхание стало почти неслышным. Он ничего не сказал, молча отвернулся, приложив руку ко лбу, а потом потряс головой, чтобы прийти в себя. Губы его сложились в беззвучном слове, но оно так и не прозвучало. Кинув на женщину последний отчаянный взгляд, он, спотыкаясь, двинулся в ближайший переулок, а потом побежал.

— Кетти! — громко окликнула Найя.

Потом она встала и закричала вслед удаляющемуся силуэту:

— Кетти!

Тот остановился, но только для того, чтобы выблевать у стены. Затем, не оглядываясь, он снова пустился бегом и исчез в темноте.

— Госпожа… — Неподалеку топтался командир охранников. — Хотите, чтобы я его догнал?

Она покачала головой:

— Нет. Скажи остальным, что он не вернется. Они могут успокоиться.

Женщина крепко сжала губы, сдерживая готовый сорваться стон, заставила себя дышать ровно и последовала за командиром охранников в дом. Тот очень тщательно запер ворота.

* * *

— Он снова ходил к ее дому, — возмущенно разнесся над маленьким двором сипловатый женский голос.

Сидя в изразцовой ванне в четвертой комнате от входа, Ненри провел бритвой по своей голове. Утреннее солнце болезненно било его по глазам, напоминая, что он слишком много выпил на недавнем празднике Осириса. Лучи отражались в зеркале, которое держал его хнычущий слуга.

Меритра, жена Ненри, продолжала рассказывать со двора свою историю:

— …Колотил в дверь, выкрикивал ее имя снова и снова. Конечно, он был пьян.

Поскольку муж не ответил, голос женщины зазвучал еще пронзительней:

— Ты слушаешь меня?!

— Да как я могу слышать что-нибудь другое? — пробормотал Ненри.

— Что?

Муж бодро отозвался:

— Я слушаю, любовь моя.

Жена вошла в ванную комнату, ее браслеты весело позвякивали, как колокольчики на ослике. Однако выражение лица женщины оказалось весьма невеселым. Ненри заметил, как съежился при ее появлении слуга. Меритра восприняла это, как должное, продолжая разглагольствовать:

— …Такое поведение — позор. И если не проявишь осторожности, это будет стоить тебе должности!

Некоторое время она смотрела, как муж неловко выскабливает голову бритвой.

— А ну-ка, дай мне, — сказала Меритра нетерпеливо и властно.

— Я сам справлюсь.

По правде говоря, Ненри не хотел, чтобы его жена приближалась к бритве.

— Ты только изрежешься и снова зальешь кровью всю одежду, а я не собираюсь стирать и укладывать в складки твою накидку дважды в неделю. Я сказала — дай сюда! — она говорила твердо, с опасным огоньком в глазах.

Ненри слабой рукой протянул ей бритву и торопливо опустил руки в воду, чтобы прикрыть причинное место. Она сделала пять искусных взмахов бритвой, и на месте щетины проступили красные следы, но крови и вправду не показалось.

— Спасибо, любовь моя, — сказал муж, отодвигаясь как можно дальше в выложенном изразцами углублении и потирая одной рукой жгучие рубцы, в то время как другая все еще надежно прикрывала пах.

— Ну?

Меритра скрестила руки па груди. С огромным усилием Ненри придал лицу беспечное и независимое выражение.

— Что — ну?

Она искоса бросила взгляд на ежащегося слугу и выхватила у него полотенце.

— Оставь нас, — велела женщина. — Принеси воды из городского колодца. Два кувшина.

Слуга тупо кивнул и, хромая, ретировался из ванной комнаты.

— И не задерживайся! — крикнула она ему вслед.

Меритра быстро вытерла мужа куском рваной ткани, как утерла бы ребенка или собаку.

— В последний раз я позволила тебе выбирать слугу. О чем ты вообще думал, когда выбрал этого? Лучше было бы купить в храме дрессированного бабуина. По крайней мере, тогда у нас в кладовой хоть что-то оставалось бы.

— Я не понимаю, почему он тебя тревожит, любовь моя? Ты всегда так умно обращаешься со слугами.

То была ложь. Двое слуг уже от них сбежали, а третий повесился.

— Он нерасторопный, ленивый и ненасытный. Больше того — подлый. Прошлой ночью он оставил свой пост и ушел на праздник. Когда этот дурак, в конце концов, вернулся, то был так пьян, что помочился в мой пруд с лотосами. Этим утром все мои маленькие рыбки всплыли кверху брюшками. Мне пришлось плеснуть кипятком ему на ноги только для того, чтобы разбудить его и отходить палкой.



— Так вот почему он хромает…

Ненри прошел мимо жены в спальню, быстро оделся и почувствовал себя уже не таким беззащитным, когда между ним и женой оказался слой льняной ткани.

Меритра неумолимо последовала за ним в комнату, все еще сжимая бритву.

— Итак, что ты собираешься с ним делать?

— Записать в школу слуг, полагаю. А что еще я могу сделать?

— Не со слугой! С твоим братом.

— Я думал, мы говорили о…

— Я говорила не о слуге. Не хлопай ушами. С тех пор, как твой брат развелся, он ведет себя, как безумец. Он и раньше не был таким уж подарком — но таковы уж все в твоей семье!

Ненри вздохнул, зная, что Меритра взялась за еще одну любимую тему.

Он женился на ней, поскольку она была внучатой племянницей господина Ироя, старшего жреца богини Сехмет. Амбиции застлали Ненри глаза, и он дал Ирою себя усыновить, а потом стал мужем его отвратительной подопечной. Хотя домашняя жизнь не показалась медом, успех не заставил себя долго ждать: лишь недавно он продвинулся до старшего писца градоправителя Восточных Фив.

Но заплаченная цена оказалась ужасной. Их первого и единственного ребенка, сына, забрал господин Ирой, чтобы воспитывать в своем доме и сделать своим главным наследником. Меритра, разрываясь между верностью могущественному дяде и ненавистью за то, что он украл ее ребенка, стала ожесточенной и озлобленной, а муж, само собой, превратился в мишень для ее нападок.

Ненри торопливо затянул пояс и сунул ноги в сандалии. Когда жена повернулась к нему спиной, он тихо, на цыпочках, вышел из спальни.

Сбежать в дом градоправителя — единственный способ спастись от языка Меритры в такие дни, как этот. В последнее время Ненри уходил из дома все раньше и раньше.

Во дворе он вперился невидящим взглядом в землю. Хотелось плакать, такой несчастной сделалась его жизнь.

— Увы мне, — вздохнул писец.

Теперь к его бедам прибавились еще и проблемы с братом. Семеркет всегда был тяжким испытанием, его безжалостные черные глаза вечно превращали во что-то мелкое желание Ненри получить твердое положение и преуспеть в жизни.

Если старший из двух братьев, Ненри, следовал всем традициям и правилам, то младншй, Семеркет, был диким в своих поступках и невоздержанным в привычках. Еще в ранней молодости люди начали звать его «приверженцем Сета». Он никогда не был щедр на речи, а те немногое слова, что говорил брат, были, по большей части, неприятными, хотя всегда правдивыми.

Правда всегда была главным оружием, которое Семеркет пускал в ход против других.

А потом (это казалось почти чудом) брат встретился с Найей и женился на ней. Семеркет был словно одурманен этой женщиной, под таким влиянием его почти стало можно терпеть. Скупые слова «приверженца Сета» потеряли жалящую грубость. Жена даже уговорила его принять пост в администрации суда, поскольку Семеркет, как и Ненри, умел писать.

Семеркет стал чиновником в Канцелярии Расследований и Тайн — и на этом посту разнюхивал правду в запутанных преступлениях. Судьи, с которыми он работал, даже хвалили его, хотя и нехотя, — и там Семеркет не мог удержаться, чтобы не отпустить в их адрес несколько правдивых замечаний, когда полагал, что в том есть необходимость.

Некоторое время казалось, что такое приятное положение вещей может продлиться долго. Но брак Семеркета был проклят — Найя не смогла забеременеть. Лекари с их припарками и горькими отварами, жрецы с молитвами, песнопениями и свечами, даже нубийские колдуньи с амулетами и жуткими чародейскими ритуалами не смогли внедрить семя Семеркета в лоно его жены. Больше всего на свете Найя хотела иметь собственного ребенка. Отчаявшись стать матерыо, она убедила мужа, что единственный выход — это развод. Вскоре после развода она вышла замуж за господина Накхта, знатного человека, который отвечал за снабжение царского гарема в Фивах.

Реакция Семеркета на такое решение жены была красноречиво простой: он обезумел от горя. Этот человек никогда не был щедр на слова, но, запив, стал невоздержан на язык. Несколько недель он изливал в ночи свои горе и ярость, барабаня в ворота дома бывшей жены, тщетно умоляя ее вернуться. Много ночей смущенный стражник из нубийского племени меджаев будил Ненри, шепча, что его брата снова задержали.

Ненри давал взятку, чтобы стражники держали язык за зубами, но Меритра была права — такое поведение нельзя было более не замечать. В Египте, если член семьи совершал преступление, весь род страдал от потери статуса. А статус был тем, чем жаждали обладать Ненри и его грозная жена. Что-то и вправду придется предпринять…

— Ненри!

Он подпрыгнул, услышав над ухом голос Меритры. Писец так погрузился в грустные мысли, что не услышал позвякивание ее браслетов, пока жена не приблизилась.

— Я осматривал пруд с лотосами, любовь моя. Да, вижу, что все твои маленькие рыбки сдохли. Почему бы мне не дать тебе несколько медных колец, чтобы ты смогла купить новых рыбок? Или купи что-нибудь другое — все, что хочешь… — Он отчаянно потянулся к поясу.

— Я хочу, чтобы ты что-нибудь сделал со своим братом.

— Но что я могу сделать?

— Используй свое влияние, каким бы маленьким оно ни было! Найди для него какой-нибудь пост.

— Но как? Люди знают его. Они подумают, что я пытаюсь повесить Семеркета им на шею.

— Мне все равно, что они подумают. Я не допущу, чтобы то немногое, чего мы добились, погибло из-за отвратительного поведения твоего брата… Ты меня слушаешь?

— Кажется, я только тем и занимаюсь, что слушаю тебя.

Ненри было так плохо, что, сам того не сознавая, он произнес эти слова вслух. И слишком поздно спохватился. Он увидел, как Меритра отвела руку, сжав пальцы в кулак, а ее лицо налилось яростью, — и закрыл глаза в ожидании удара.

Дробный стук в ворота заставил их обоих подпрыгнуть. Ненри с женой уставились друг на друга.

— Кто там может быть? — прошептал муж.

— Стражники, кто же еще! — прошипела она в ответ. — Это опять по поводу твоего брата!

Ненри медленно открыл ворота. За ними и вправду стоял меджай, облаченный в одежду цветов Храма Правосудия, его черная кожа блестела в лучах утреннего солнца. Эмблема говорила о том, что это — телохранитель главного министра.

Писец почувствовал, как у него ослабели колени. Как могли известия о скандалах его брата добраться так высоко?

— Вы — Ненри, писец Пасера, градоправителя Восточных Фив? — кратко, холодно и официально спросил стражник.

— Это он, — Меритра выступила вперед. — Что вам нужно?

Удивленный напористостью женщины, стражник заморгал.

— Э-э… Срочный вызов к градоправителю. Мне приказано передать это его главному писцу.

Дрожа, Ненри сломал печать на восковых табличках. Глаза его широко распахнулись, когда он прочитал, что на них написано.

— О боги, — беспомощно пробормотал он.

— В чем дело? — Меритра вцепилась в его плечо, и, оторвав взгляд от табличек, тревожно заглянула в глаза мужа.

— Жрицу нашли мертвой. Возможно, ее убили. Я должен сопровождать градоправителя в храм Маат. Так приказал сам главный министр.

— Мертвая жрица! Какой ужас! — воскликнула женщина.

Она помолчала, но в следующее мгновение лицо Меритры снова ожесточилось:

— Только помни, что я тебе сказала. Или ты разберешься со своим братом, или тебе придется иметь дело со мной.

Жена зашагала обратно в дом, где зазвучал веселый перезвон ее браслетов.

Ненри посмотрел на меджая, и его утешила тень жалости в глазах этого человека.

* * *

Слова жены все еще звучали в ушах Ненри, когда он спешил в бедный квартал города, где жил Пacep, глава Города Живых — восточной части Фив. Глядя по сторонам, на мусор и гниль, на кишащие повсюду толпы нищих, Ненри не мог вообразить, почему его хозяин поселился в столь ужасном месте. Сам писец всю пытался убежать от такой бедности.

Чтобы создать внушительную резиденцию градоправителя в таком бедном квартале, Пасер просто купил несколько маленьких домов и пробил дыры в стенах, соединив эти жилища. Ненри торопливо миновал путаницу кухонь и кладовых, оставил позади гарем и начал тревожно расхаживать под дверыо спальни начальника.

Глядя мимо развевающейся в дверном проеме занавески, он увидел, что Пасер уже проснулся и оделся, а теперь поправляет парик. Ненри навострил уши, услышав в комнате чужие голоса. К своему ужасу, один из голосов он узнал — то был Накхт, муж Найи.

Колени Ненри подогнулись, писец прислонился к кирпичной стене. Он погибнет, как и предсказала жена.

Второго человека, стоявшего рядом с Накхтом, Ненри не знал. Он выглядел огромным и могучим, с грубым профилем, весь в известняковой пыли, припорошенный песком пустыни. Писец на мгновение почувствовал жалость к незнакомцу, которому пришлось появиться перед градоправителем в таком неприглядном виде.

Невероятно, но словно в подтверждение мыслей Ненри, этот человек, похоже, заплакал. Не успел писец послушать, о чем говорит здоровяк, как две рабыни, облаченные только в кожаные пояса, появились из спальни градоправителя.

Ненри страдальчески нахмурился в знак протеста, и при виде его лица рабыни захихикали.

— Господин градоправитель почти закончил облачаться? — спросил Ненри. — Скоро ли он выйдет? О чем он говорит с Накхтом? И кто другой посетитель?

— Кажется, я слышала, как он сказал, что вернется в постель, — ответила африканка, искоса посмотрев на вторую девушку, что была повыше.

— После такой ночи кто может его в этом винить? — прощебетала высокая с очаровательным зевком.

Обе похотливо переглянулись и разразились хохотом.

— Не сейчас, — проговорил Пасер. Тучная туша градоправителя показалась из-за занавески. — Что тут за шум? — спросил он, посмотрев на писца.

Ненри заметил, что Накхт и незнакомец вышли через заднюю дверь покоев Пасера.

— Это Ненри, господин, — ответила градоправителю высокая девица. — Вот почему мы смеялись! Когда у него так вытягивается лицо, он становится таким забавным!

— А я не забавный? — гулкий голос градоправителя наполнил крошечную комнатку. — Прошлой ночью я хорошо поразвлекся, вы, ветреницы!

Он притворно замахнулся на девушек, и те упорхнули, но еще долго слышались их пронзительные довольные возгласы.

Пасер улыбнулся, глядя им вслед, в его глазах появился задумчиво-похотлтвый блеск. Потом нехотя он повернулся к писцу.

— Что там такое с министром, Ненри?

— Вы знаете о вызове, господин?

Удивление писца тут же сменилось лестью:

— Впрочем, вы такой проницательный и такой умный. Конечно, есть ли в Фивах что-нибудь, чего бы вы не знали?

— Мне рассказал об этом Накхт.

— Господин Накхт… Он говорил о чем-нибудь еще?

Пасер, не ответив, широкими шагами вышел на переднее крыльцо.

— Пойдем, Ненри, — окликнул он писца. — Не медли. Мы не должны заставлять ждать дорогого старика.

Градоправитель не переваливался, как большинство тучных людей, а шагал, словно борец. Чиновник и его подчиненный очень напоминали гиппопотама и сопровождающую его суетливую птицу-клещееда.

— Очевидно, жрица была убита, — Ненри запыхался, пытаясь поспеть за градоправителем.

— Да. Бедная старая кляча! Накхт сказал, что это уже обсуждает весь город. Грязное дело. Но мы, Ненри, пока не знаем наверняка, было ли это убийством. Не надо делать скорых умозаключений. Очень может быть, что это лишь несчастный случай.

Градоправитель шагнул в кресло ожидающего паланкина и крикнул:

— Вперед!

С многочисленными стонами и ругательствами слуги подняли носилки на плечи и вышли из передних ворот.

— В храм Маат, — приказал Ненри слуге, шагавшему впереди.

По лицу этого раба уже струился пот, он только молча кивнул. В этой стране существовали более трудные занятия, чем носить свиноподобного восточного градоправителя — например, строить пирамиды или перетаскивать обелиски.

Два чиновника были назначены, чтобы править Фивами: один для той части города, что лежала на восточном берегу Нила, а второй — для той, что находилась западнее реки. Пасер управлял живыми людьми, а его собрат Паверо правил мертвыми в могилах на западе. И хотя они делили между собой столицу, градоправители так отличались по темпераменту и мировоззрению, что во всем мире трудно найти более несхожих людей.

Тучный процветающий Пасер часто смеялся — в точности, как люди, которыми он правил. Его настоящими родителями были скромные торговцы рыбой, но юноша оказался столь обаятельным, что его несколько лет назад усыновил бездетный писец и послал в Дом Жизни, чтобы тот сам выучился на писца. Пасер научился семистам семидесяти священным символам в кратчайший срок, когда-либо записанный в истории храма. Оказалось, что ум его превосходит даже его полноту.

После того, как его посвятили в жрецы, Пасер стал городским чиновником и быстро продвинулся по службе. В двадцать семь лет он стал градоправителем Восточных Фив и отчитывался непосредственно перед верховным министром. Впечатляющий пост для молодого человека!

Пасер вовсю наслаждался своей должностью — а особенно сильно сейчас, когда ворота его обиталища открылись, и его приветствовала криками толпа. Чиновник перегнулся из кресла, чтобы ответить на это.

— Нефер! — окликнул он древнюю старуху. — Ты — все еще самая красивая женщина державы!

Женщина послала ему воздушный поцелуй, прикоснувшись к сморщенным губам.

— Хори, мошенник! — повернулся Пасер к безногому нищему. — Осторожнее с вашими кошельками, а то он бегает быстрее газели!

Нищий весело засмеялся, ничуть не обиженный этими словами.

Потом, потянув носом, градоправитель поклялся, что рыба на ближайшей сковороде — лучшая во всех Фивах, а кому знать это лучше, чем ему, отпрыску торговцев рыбой? То был намек для Ненри, который бросил в толпу маленькие медные кольца. Пасер пригласил всех попробовать самим и убедиться, что он не лжет.

Благодарный продавец рыбы передал кусок жирного речного окуня, сдобренного тмином, и чиновник быстро умял его, издавая восхищенные возгласы и сыпля похвалами. К тому времени, как паланкин перенесли на узкую улицу у реки, толпа воспевала Песеру гимны, как будто он был самим фараоном.

Ненри трусил рядом с паланкином, пытаясь отвечать на быстрые вопросы, которыми забрасывал его Пасер.

— Старый Кошмар тоже придет, Ненри?

Так Пасер называл своего коллегу Паверо, градоправителя Западных Фив, Города Мертвых.

— Да, господин, вызов послали и Старому… и правителю Западного города.

— А каков был тон?

— Простите, господин?

— Брось, Ненри, брось! Как был написан вызов? Злобно, угрожающе, бесстрастно? Как?

— Нет, господин! Послание было полно обычных комплиментов.

— Ничего, указывающего на неудовольствие?

— Ничего, господин.

Градоправитель насупился, размышляя.

— И все-таки мне это не нравится. Зачем надо было приглашать и Старого Кошмара? Преступление, в конце концов, случилось в моей части города. Какое он имеет к этому отношение?

Пасер впал в несвойственную ему угрюмость, и оставшееся расстояние до храма Маат он и его писец проделали в молчании.

И надо же было такому случиться, что речная барка Паверо подошла к каменному причалу как раз тогда, когда Пасер и Ненри приблизились к широкому скату, ведущему в храм. Судно стукнулось о тюки соломы, ограждавшие пристань.

Паверо сидел под деревянным балдахином барки неподвижно, как статуя божества. Как только канаты были закреплены, он встал. Чиновник выглядел величественным в своей накрахмаленной белой накидке.

В то время как Пасер правил живой частью Фив, в подчинение Паверо входили могилы и погребальные храмы на другой стороне Нила, на западе. Он управлял Местом Правды, где жили строители могил фараона, Великим Местом, где покоились фараоны, Местом Красоты, где были похоронены царицы, и храмом-крепостыо Диамет, южной резиденцией повелителя.

Паверо был сорокатрехлетним человеком, склонным к благочестивым беседам и многоречивым молитвам. Ни жена, ни служанка не согревали его постель. Чиновник тяготел к постной и трудной жизни самого сурового жречества. По сути, он был фанатиком, который втайне не одобрял все более небрежное в последние годы исполнение фараоном своего религиозного долга. Западный градоправитель мечтал о том дне, когда будет править более богобоязненный фараон. Может (да будет на то воля Амона!), им станет кто-то из его собственной семьи, более древней, чем род самого Рамзеса. И такое чудо возможно, ведь сестра Паверо Тийя была второй женой великого фараона и родила ему четырех сыновей.

Один из ее сыновей, Пентаура, племянник Паверо, стал начальником отборной кавалерии и великим героем Фив. Он сделался бы и великим фараоном. Но даже вообразить себе смерть повелителя было предательством, и западный градоправитель сурово гнал такие мысли.

Когда Паверо спустился из барки, высоко держа голову, рабы и храмовые стражники поклонились ему, и он в молчании прошел на мол. Эффект, вообще-то, оказался бы большим, если бы жрец не ступил обутой в сандалию ногой в свежий конский навоз, оставшийся после проехавшей мимо колесницы. Резко остановившись и посмотрев вниз, немолодой чиновник пробормотал не самое богомольное слово.

Над причалом разнесся смех Пасера.

— Это должно научить вас не заноситься, Паверо. Вы кончите тем, что вляпаетесь в дерьмо.

Глаза западного градоправителя стали плоскими и угрожающими, как глаза кобры.

— Тогда я должен опасаться своего уважаемого собрата. Ведь он сам вышел из дерьма, — сказал Паверо, когда слуга его ринулся, чтобы отчистить сандалию господина.

Во всеобщем неловком молчании Пасер снова громко рассмеялся, как будто оценив прекрасную шутку. Только Ненри распознал в этом смехе холодный, едва уловимый гнев.

— Я никогда не скрывал отсутствия у меня родословной, господии градоправитель, — произнес Пасер. — Все знают, что вы благородного происхождения, в то время как я едва сводил концы с концами. Но вот здесь мы на равных, на одинаковых должностях.

— На равных? — задумчиво повторил Паверо. — Да. И все мы находимся пред лицом богов. Даже сам великий…

— Что ж, мой собрат сам должен сказать об этом фараону. У меня на такое не хватит смелости.

Пасер приказал слугам поставить носилки на землю. После нескольких неудачных попыток ему, наконец, удалось встать с сиденья и устремиться туда, где стоял Паверо.

Контраст между ними никогда еще не был так очевиден, как в этот миг. Худой и тучный, надменный и простой, высокий, как тростник — и крепко сбитый, как борец. Однако их связывало нечто более важное: чистая и неизбывная ненависть друг к другу.

Пасер протянул руку, чтобы Паверо на нее оперся. Вместе они поднялись по длинному скату, который вел в Храм Правосудия Маат. Каждый сжимал одинаковый официальный жезл. Всем, кто видел их издалека, градоправители могли показаться самыми сердечными друзьями. Но Ненри втайне вспоминал напыщенный и осторожный танец ухаживания, который выполняли некоторые пауки в пустыне. Вслед за этой грациозной работой ног часто следовала смерть, а не спаривание.

Министр принял двух чиновников в обычной храмовой передней, предназначенной для таких встреч. Снаружи ждала длинная очередь просителей и тяжущихся. Криками и мольбами они всеми силами пытались привлечь внимание начальника, ведь Тох в последнее время нечасто бывал в Фивах. Вместо этого он оставался в Пер-Рамзесе — северной столице, где жил фараон. Если просителям не удавалось донести свои мольбы до ушей министра или его подкупить, могли пройти недели или месяцы, прежде чем Тох снова появится на юге.

Министр был сморщенным стариком лет семидесяти, даже старше своего друга фараона. Он медленно подковылял к креслу, махнув рукой в сторону тяжущихся, и обменялся приветствиями с градоправителями. Потом слабым голосом Тох приказал рабу подать чашу с вялеными финиками и другими лакомствами. После было подано пиво, смешанное с пальмовым вином — самым крепким напитком.

Старик сделал щедрый глоток, чтобы укрепить свою печень. Приказав всем тяжущимся ждать снаружи, он вытер рукой беззубый рот и приготовился заняться делами.

Когда комната опустела, в ней остались только градоправители и их свита. Тох прокричал слабым, дрожащим, старческим голосом:

— Ради маленьких медных яиц Гора, я хочу знать, что происходит!

Он со стуком опустил бокал на подлокотник кресла и уставился на двух чиновников.

— Жрица убита. Такого бесчестья в Фивах не бывало с тех пор, как ушли захватчики-гиксосы Я хочу получить ответы на вопросы. И быстро!

— Умоляю не забывать, великий господин, — с широкой улыбкой начал Пасер, — что мы никоим образом не можем знать, было ли это убийством. И я прошу ответить, почему это происшествие требует присутствия двух градоправителей Фив?

Тох сплюнул в чашу, стоящую у его ног.

— Потому что преступление подпадает в ведение обоих градоправителей.

Стоя в дальнем конце комнаты, Ненри старался ничего не упустить.

Министр поднял связку восковых табличек.

— Мы выяснили из донесения начальника меджаев Ментмоса, что погибшую женщину опознали. Она пришла из твоей, Паверо, деревни строителей гробниц — из Места Правды.

Он протянул таблички рабу, который отнес их Пасеру.

— Но ее тело найдено на той стороне города, что подчиняется Пасеру. Вы понимаете, в чем дело?

Пасер, быстро просматривая рапорт, совершил тактическую ошибку.

— Конечно, господин Тох, это достойное сожаления, но незначительное происшествие. Здесь говорится, что Хетефра заботилась только о маленьких святилищах в пустынных холмах.

— Значит, мои жрицы имеют меньшую цену, чем твои? — вскипел Паверо.

Он собирался продолжить в том же духе, но его остановил яростный рев министра Тоха.

— Так ты считаешь это незначительным происшествием, Пасер?! Я тебе вот что скажу — люди поднимутся в гневе и потребуют правосудия, когда услышат о случившемся. Ведь убийство жрицы вызовет ужасный гнев богов. Ты молод, ты никогда не видел толпы в ярости или восставшего города. Я помню, как во время голода, который поразил эту местность пятьдесят лет назад, фиванцы поднялись, как одно живое существо, и обвиняли нас, их правителей, в этой беде. Нам пришлось бежать в холмы, спасая свои жизни. Я не испытываю желания столь же беспечно отмахнуться от этого «незначительного происшествия», как ты. В подобные времена чиновникам трудно бывает удержать свое место.

Он помолчал. Старческие глаза яростно сверкали.

— А как, по-твоему, я получил свой чин?

Старик снова сплюнул в чашу.

— Итак, что мы собираемся предпринять, снова спрашиваю я, чтобы мирно спать в своих постелях?

Пасер немедленно заговорил, надеясь загладить ошибку:

— Поскольку тело найдено в восточной части города, преступление — если оно имело место — следует раскрыть мне.

Увидев, что министр начинает благосклоннее слушать Пасера, Паверо тоже заговорил:

— Случай надлежит раскрыть мне. В конце концов, жрица — из числа моих людей.

— И о ней так хорошо позаботились, что, в конце концов, зарезали на твоей стороне, — пробормотал Пасер достаточно громко, чтобы его услышали все.

— Этого мы еще не знаем, — возразил министр. — Преступление вполне могло случиться на празднике Осириса, в месте, находящемся в твоем ведении.

— Но строителям гробниц не разрешено являться в мою часть города, — напомнил Пасер.

— Ты цитируешь мне законы, господин градоправитель? — Тох прищурил глаза. Попав в трудную ситуацию, министр стал безрассудным.

— Но ведь очевидно, что боги высказали свою ясную волю, великий господин.

— О чем ты? — полюбопытствовал Тох.

— Я имею в виду, что если бы у богов была хоть какая-то вера в способности господина Паверо, тело этой Хетефры наверняка нашли бы в его части города. Очевидно, Царственный хотел, чтобы я расследовал этот случай.

— Нелепость! — задохнулся Паверо. — И к тому же — святотатство!

— Вы обвиняете меня в ереси?

Обвинение в ереси было самым серьезным в Египте.

— Я вижу, куда вы клоните. Не думайте, что я не вижу. У вас есть коварная цель, и вы надеетесь замаскировать ее обвинениями в мой адрес.

— Коварная цель?!.

— Вот почему вы хотите сами расследовать этот случай… Чтобы скрыть истину!

Слуги и храмовые рабы громко вздохнули, услышав такие упреки.

— Довольно! — взвыл министр. — Это недостойно — выдвигать такие обвинения! Я знаю, вы друг друга не любите. Но если эти обвинения истинны, куда это приведет меня, назначившего вас обоих? — Старик поджал дряблые губы. — Мы должны распутать дело — и быстро. Кто успешно проведет это расследование? И как мне узнать, будет ли рассказанное вами правдой, а не выдумками, призванными меня ублажить?

В голову Ненри, стоявшего в дальнем конце помещения, пришла дикая мысль, и он слегка кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

— Да, что? — жесткие глаза министра Тоха обежали комнату. — Что ты хочешь сказать? Кто ты?

— Я — Ненри, великий господин, старший писец господина Пасера. Если градоправители меня простят, я думаю, у меня есть способ разрешить этот вопрос.

— Ну? — спросил министр.

— Для расследования этого преступления следует назначить того, кто не подчиняется ни одному из градоправителей, — заявил Ненри. — Нужно убедиться, что перу богини Маат будет оказано должное почтение.

— Да, да. Но есть ли во всех Фивах хоть один такой человек? Уж конечно, каждый подчиняется либо одному градоправителю, либо другому. — Министр задумался при словах о «пере правды», которое богиня Маат кладет на весы, дабы выяснить истину.

— Мой брат, Семеркет, как раз и есть такой человек, великий господин.

Это имя было подхвачено шепотом, похожим на шорох перепелиных крыльев, и облетело всю комнату.

— И почему этот Семеркет так подходит для расследования данного преступления?

— Раньше он был чиновником в Канцелярии Расследований и Тайн в этом самом храме, великий господин. Он знает законы, очень умен — и предан истине.

Министр был заинтригован.

— Но ты работаешь на Пасера. Так почему бы твоему брату не отдать предпочтение этому градоправителю из любви к тебе?

— Великий господин, мой брат никого не любит. А добрый друг господина Пасера, господин Накхт, женат на бывшей супруге Семеркета. Я не думаю, что Семеркет станет выказывать благоволение к господину Пасеру.

— Накхт… Хранитель гарема фараона?

— Да, великий господин.

— Дела идут все лучше и лучше, — весело прокаркал Тох. — Но разве не должен Семеркет в таком случае благоволить к Паверо, чтобы отомстить Накхту?

— О нет, великий господин. Он никогда так не поступит.

— Почему же?

Ненри сглотнул.

— Потому что… Потому что он сказал мне, что считает господина Паверо… — Голос писца замер.

— Ну? — Тох начал терять терпение.

— Э-э… Он назвал его старым кляузником с засранными мозгами, великий господин.

Комната взорвалась смехом. Паверо на своем стуле застыл, его смуглое лицо побагровело.

— Молчать! — грубо взревел старый министр. — Еще раз устроите гвалт — и я очищу эту комнату.

Он снова повернулся к Ненри.

— Похоже, твой брат очень желчный человек.

— О да, великий господин, — с готовностью закивал писец. — Он уважает только одно — перо правды госпожи Маат.

Паверо негодующе встал.

— Я протестую! Назначение такого человека — приверженца Сета, как сказал о нем его собственный брат — оскорбит богов! Ничего хорошего из этого не выйдет.

Но Тох, не обратив на него внимания, обратился к Ненри:

— Приведи ко мне этого человека.

И сделал жест, показывавший, что аудиенция закончена.

Министр встал с трона и, слегка споткнувшись, вышел наружу, чтобы облегчиться после пива и пальмового вина.

Паверо, злобно посмотрев на Ненри и Пасера, громко и возмущенно выдохнул — и зашагал обратно к речной барке. Писец и его начальник остались в передней храма. Пасер упорно хранил молчание.

— Надеюсь, вы не думаете, господин, что я слишком поспешил, предлагая моего брата… — начал писец.

— Я должен бы тебя отлупить, — категорически заявил чиновник. — Никогда больше не поступай так, Ненри, не переговорив сначала со мной.

— Да, господин. Я был не прав, господин. Больше этого не повторится.

Градоправитель Восточных Фив засмеялся и хлопнул огромной ручищей по спине дрожащего писца.

— Не торопись, Ненри. Ты поступил неверно, не обсудив это со мной. Но сам план — правильный.

— Господин?

Пасер снова засмеялся.

— Ты видел, как разозлился Старый Кошмар? Хи-хи-хи! Да только ради этого дело стоило начать! — Но почти сразу на его лице промелькнула тень дурного предчувствия. — И все-таки я считаю, есть причина, по которой Паверо хочет руководить этим разбирательством. Я не доверяю ему. Никогда не доверял… Твой пьяница-брат, возможно, то, что нам нужно. И я собираюсь помочь ему всем, чем смогу.

Градоправитель живо повернулся и вышел.

Только после того, как он исчез, Ненри понял, хотя и смутно, что градоправитель Пасер назвал Семеркета «твой пьяница-брат». Откуда градоправитель мог знать? Если только не…

Но не успели мысли писца сделать следующий круг, как его кликнули к паланкину — пора вернуться в центр города и начать поиски Семеркета. Одни боги знают, в каких грязных местах он может находиться.

* * *

Он был в спальне, точно такой, какой она ему помнилась. Семеркет громко рассмеялся, поняв, что он — дома, и восхищенно огляделся по сторонам. Побеленные стены из простых слепленных из ила кирпичей, в стене — маленькое окошко, затянутое толстой прозрачной слюдой. Он купил слюду по высокой цене у купца из зашедшего в город каравана несколько лет назад, чтобы Найя могла смотреть на свой садик с финиковыми деревьями и папирусами.

Свет лился через окно в комнату, и жена заботливо склонялась над мужем, лежащим на тюфяке.

Семеркет с наслаждением вздохнул. Он всегда знал, что Найя к нему вернется. Они слишком любили друг друга, чтобы случилось иначе.

Потом на полях вдалеке он увидел птиц.

— Найя! — счастливо крикнул он и показал на них, не вставая с постели. — Найя, посмотри! Там, в бороздах, птенцы ибиса!

Он знал, как жена любит этих маленьких птиц, тычущих в борозды своими длинными черными клювами.

Семеркет отвел взгляд от залитого солнцем окна, и уголки его рта опустились.

Кто-то другой… Не Найя… Кто-то склонился над ним.

Когда эта женщина увидела, что Семеркет открыл глаза, она окликнула его по имени. Он услышал ее голос, словно бы пришедший из огромной дали. И это — не голос Найи.

Семеркет заморгал, пытаясь вернуться в залитую солнцем комнату со слюдяным окошком. Он просто должен закрыть глаза — и они с женой снова окажутся в кирпичном доме, и зайцы будут воровать с полей пшеницу…

Нет, не зайцы… А кто?

— Птенцы ибиса, — прошептал он и улыбнулся.

Женщина встала на полу на колени рядом с ним и потрогала его лоб.

— Птенцы ибиса? Семеркет, вы меня пугаете. Пожалуйста, не говорите так!

Он испытал немалое потрясение, когда странная незнакомка снова нагнулась и погладила его стриженные черные волосы, но едва осознал, что его так потрясло. Семеркет стряхнул ее руку.

— Ты не Найя, — пробормотал он себе негромко.

— Пожалуйста, вставайте, Семеркет. Если в вашем кушаке нет меди на добавочную выпивку, вас заставят уйти домой. Вы в любом случае должны уйти домой.

О чем она толкует? Он уже дома.

Занавеску в дверном проеме откинул внезапный порыв влажного ветра. Сирийский евнух проводил к тюфяку еще одного человека — худого, с бритой головой. Его лицо было пиршеством тиков и подергиваний, он держал у носа платок, чтобы спастись от запаха прокисшего вина и рвоты.

— Да, — сказал нервный человек. — Да. Это мой брат.

Семеркет услышал звяканье, когда медь перешла из рук в руки.

— Ненри?

Он хотел спросить, почему его брат здесь, у него в доме, но нарастающая паника заглушила его любопытство. Семеркет сел. Где Найя? Где слюдяное оконце? Что случилось с его маленьким домом со стенами из слепленных из ила кирпичей?

Откуда-то издалека до Семеркета донеслись тонкие крики. Он потряс головой, заставляя свое сознание закрыться от ужасных звуков. Но вопли, пронзающие голову, были теперь слишком громкими, чтобы их можно было заглушить прижатыми к ушам руками.

Лысый человек продолжал в ужасе смотреть на него.

— И давно с ним такое творится? — спросил он женщину.

— С раннего утра. Он не может перестать кричать, что бы я с ним ни делала.

Слезы покатились по ее лицу. Женщина раздраженно смахнула их.

— Ваш брат так исстрадался! Никогда не видела человека печальней. Я бы сделала для него все, что он попросит, — но он вообще не замечает меня. Я всего лишь шлюха с постоялого двора, та, которой он время от времени плачется о своей жене…

Глаза Семеркета распахнулись. Лысый говорил с лекарем, сидевшим рядом с ним на кушетке. Хорошенькая женщина держала голову Семеркета у себя на коленях.

— Вы ручаетесь за это лекарство? — спросил брат у лекаря.

Тот кивнул и сказал служанке из таверны:

— Принеси финикового вина.

— Еще вина? — переспросил Ненри. — Новая порция вина наверняка его убьет!

— Он не брал в рот ничего другого длительное время. Если его внезапно лишить вина, это будет слишком большой встряской для тела.

Лекарь быстро написал молитву на клочке папируса красными и черными чернилами. Женщина поставила перед ним чашу с вином. Врачеватель вытащил из своей рабочей коробки закупоренную бутылочку. Когда он ее открыл, комнату наполнил едкий запах.

— Что это? — подозрительно спросил Ненри.

— Перебродившая сосновая смола, — сказал лекарь, наливая ее в чашу. — А это, — добавил он, открыв другой флакон, — опиум из страны хеттов, из Хаттушаша.

— Это дорого обойдется?

— Вам хочется, чтобы он жил?

Ненри кивнул.

Лекарь добавил пять капель настойки в пальмовое вино, потом разбил туда же перепелиное яйцо и перемешал. Он бросил в чашу папирус, и чернила, которыми были написаны чары, растворились в жидкости.

Врачеватель сунул между зубами Семеркета палочку из слоновой кости и ложкой влил вино в его глотку.

Вопли прекратились почти сразу.

Семеркет увидел, что красивая комната со слюдяным окном снова стала безмятежно-спокойной. Поскольку меж зубов его была вставлена слоновая кость, он не мог говорить, хотя сейчас забросал бы людей в темнеющей комнате вопросами. Например, спросил бы лекаря, знает ли тот, почему его прекрасной Найи здесь нет, и когда она вернется…

Внезапно к нему пришли ответы на все эти вопросы.

Впервые за много дней Семеркет лежал тихо, и его беспокойный разум не вызывал в воображении уютные комнаты и милые пастбища, где жила тень прекрасной жены. И, может, именно поэтому из-под его подрагивающих потемневших век время от времени капали слезы.


Он проснулся от плеска воды и от других звуков — как будто кто-то что-то оттирал. Когда Семеркет открыл глаза, то увидел стену из слепленных из ила кирпичей, а в стене — затянутое слюдой окно. На мгновение он поверил, что вернулся в свою мечту. Но окно полыхнуло красным — позднее солнце озарило кровавым светом все детали убогой маленькой комнаты. Он понял голову и осмотрелся, вздрагивая от лязга внутри тяжелого черепа.

Семеркет лежал на грязном скомканном постельном белье. Вокруг валялись черепки разбитой глиняной посуды. Повсюду виднелся мышиный помет, на стропилах из пальмового дерева поблескивала паутина.

Человек с ошпаренными ногами, с которых слезла кожа, прибирался в комнате, вяло отскребая пол щеткой из свиной щетины. Семеркет сглотнул, попробовал, работает ли голос, — и смог прохрипеть:

— Ты кто?

Человек резко обернулся, плюхнул щетку в таз с водой и позвал:

— Господин! Господин! Он проснулся!

В дверях появился Ненри.

— Да, так и есть, — неодобрительно проговорил брат. — Не бойся его. Это всего лишь мой младший брат, ничего особенного.

Семеркет с удивлением рассматривал старшего в семье.

— Ненри, что ты тут делаешь?

Потом на него нахлынули воспоминания о последних нескольких днях. Череп чесался изнутри так, будто его жгло, а горло, похоже, забил песок. Семеркет жалобно посмотрел на брата.

— Вина? Пива?

— Ты получишь только воду.

Ненри налил немного воды в чашу и протянул ему. Чаша полетела на другой конец комнаты.

— Вина! — снова выдохнул Семеркет.

Искоса посмотрев на слугу, Ненри вытащил из кушака пару медных колец.

— Ступай в таверну на углу и принеси кувшин вина. Если я увижу, что печать на кувшине сломана, то поколочу тебя палкой.

Человек суетливо покинул комнату, семеня, как навозный жук. Семеркет заметил, что слуга хромает, что ожог его еще свежий, и в памяти немедленно возник образ кошмарной жены Ненри.

— Твой слуга? — спросил он.

— Да, — ответил Ненри. — Мне пришлось приказать ему помочь. Твой дом воняет хуже, чем гнездо речных уток. Ведь нельзя ожидать, чтобы человек моего положения прибирался сам.

Семеркет снова опустил голову на подушку. Одно только упоминание о вине успокоило его.

— Какого положения?

— Ну как же, я ведь старший писец господина градоправителя Восточных Фив! Я послал тебе извещение о том, что мне дали эту должность. Ты что, его не получил?

На лице Ненри читалось печальное разочарование. Оказывается, его брат ничего не знал о его успехе! В глубине души писец верил, что все люди завидуют ему, даже надеялся на это.

Семеркет с трудом проговорил:

— Я думал, ты служишь в храме Сехмет.

— Я счастлив сообщить, что мои навыки и прилежание замечены в этом храме, — на губах старшего брата появилась дурацкая улыбка. — Слава богам, моя жена и я отныне входим в число первых людей Фив.

— Ах, да, теперь я вспомнил. И все, что тебе для этого понадобилось — продать сына.

Семеркет выпалил эту фразу, как хирург, рассекающий рану, торопясь закончить прежде, чем начнется кровотечение.

Ненри вздрогнул, в ярости встал и негодующе навис над братом.

— Как ты можешь так говорить? Мой сын теперь будет великим! И это — благодаря тому, что я не ставлю свои интересы превыше всего. Я отдал его дяде жены, потому что это дало бы ему так много. Я сделал это ради мальчика, слышишь?

Семеркет заговорил ровным успокаивающим тоном:

— Ты меня неправильно понял, Ненри. Ты хорошо поступил. «Старший писец господина градоправителя» — это стоит, по крайней мере, двух сыновей.

Старший брат смотрел на него, уронив руки.

— Почему я все время тебе помогаю? Ты никогда не чувствуешь благодарности, всегда глумишься надо мной. Почему? Что плохого я тебе сделал?

Семеркет глядел теперь на него так твердо, что Ненри невольно опустил глаза.

— Ты продал сына, чтобы стать писцом. Писцом, брат! Если бы ты знал, как мы с Найей мечтали иметь ребенка. А ты отдал своего так небрежно, как женщина одалживает платок.

Подергивания и тики перекинулись на рот Ненри.

— Мне следовало бы оставить тебя умирать. Всем было бы лучше, если бы я так поступил.

— Да, — голос Семеркета был усталым и невыразительным. — Особенно — мне.

Слуга вернулся с вином, и Ненри сломал печать на кувшине. Он налил вино в чашу, протянул ее Семеркету, и тот выпил все одним глотком, а потом молча протянул чашу, чтобы ему налили еще. На этот раз он пил медленнее, а затем вздохнул. К нему явно вернулись силы. Семеркет обратил черные глаза к брату и слуге.

— Присоединяйтесь, — сказал он.

— Ты очень щедр с вином, за которое я плачу.

Ненри все еще злился, но, тем не менее, налил себе вина. Некоторое время все трое молча прихлебывали. Семеркет поднял голову и оглядел маленький дом.

— Я не собирался сюда возвращаться, — почти удивленно сказал он.

— Почему?

— Разве это не ясно? Я собирался умереть.

Старший брат не шевельнулся.

— Ты имеешь в виду, что устал колотить целыми часами в ворота дома Найи, позоря себя и свою семью?

Он ожидал, что его Семеркетом овладеет один из обычных приступов темной ярости, и со страхом ожидал взрыва. Но тот просто ответил:

— Да. Теперь с этим покончено.

Ненри саркастически хмыкнул.

— И какому чуду мы обязаны этой перемене?

Семеркет медленно выдохнул, и слова его прозвучали тоже, как долгий вздох.

— Она беременна ребенком Накхта. Ты это знал?

Ненри потрясенно повернулся к брату. Вся враждебность была забыта, его немедленно охватило раскаяние.

— Ох, Кетти!

Писец придвинулся к брату. Теперь его лицо было всего в нескольких дюймах от лица Семеркета.

— Как ты узнал? Кто тебе рассказал?

— Она сказала сама.

— Когда?

— Не помню. Во время праздника Осириса, думаю. Она взяла меня за руку. И я почувствовал, как он шевельнулся…

— Когда это должно произойти?

— Не знаю. Через три месяца? Через четыре?

— Кетти, мне так жаль. И вправду жаль.

Семеркет повернулся лицом к стене.

— Мне не надо жалости. Только не от тебя.

— Тебя жалеет тот, кто знает, каково это — потерять сына.

Еще никогда Семеркет не слышал от брата слов, настолько похожих на признание своей ошибки. Глаза его начали жечь слезы, он сморгнул их и резко вытер лицо тыльной стороной руки.

— Почему ты пришел именно сегодня? — простонал он. — Почему не дал мне просто умереть?

Ненри поднял голову.

— Я пришел потому, что нашел для тебя работу. Мы с женой подумали, что если бы тебе было чем себя занять, ты бы про все забыл.

Семеркет мрачно вздохнул.

— Про все?!.

Писец настойчиво и все более возбужденно продолжал:

— Вообще-то, готов поспорить: когда ты услышишь, что это за работа, ты оставишь ужасную идею загнать себя пьянством в ближайшую гробницу. А самое лучшее — ты единственный, кто годится для этой работы.

Слуга принес второй кувшин вина. То ли благодаря этому второму кувшину, то ли оттого, что Семеркет достиг в своей жизни самой низшей точки, когда больше нечего терять, он без жалоб выслушал рассказ брата.

Ненри рассказал об убийстве жрицы, о том, как дело случайно подпало в ведение сразу двух градоправителей, о том, что сам министр отдал предпочтение Семеркету перед всеми остальными, поручив ему расследование убийства — благодаря заступничеству Ненри, конечно. А самое лучшее, заверил писец, — это то, что министр Тох выбрал Семеркета из-за его упорного характера. Тем более, он не состоит ни у кого в подчинении. Младший брат — единственный, кто мог расследовать дело, потому что всех презирает.

Когда старший брат умолк, Семеркет лежал так тихо, что Ненри испугался — не умер ли он во время речи. Но тут же увидел, как младший моргнул, после чего произнес слова, в которых заключался именно тот ответ, который был нужен:

— Так ты говоришь, что жрицу нашли на берегу реки?..

* * *

— Нет! — закричала Меритра на десятника работников. — Самое важное — в том, что тростник уравновешивает лотос. Ты что, такой тупой, что сам не видишь?

Десятник стоял по пояс в пруду с лотосами, сжимая пучок папируса, с которого капала вода. За последние дни пруд тщательно очистили от мочи и наполнили водой заново. Меритра потратила много меди на базарах, покупая растения, привезенные из дельты Нила, а заодно — и новых рыбок.

Медленно зашагав по пруду с тростником в руке, десятник остановился, поколебался и вопросительно посмотрел на госпожу.

— Да… Вот именно тут его и посади!

Ее мужа уже две ночи не было дома. Ненри сказал только, что его миссия имеет какое-то отношение к его пьянице-брату. С тех пор не пришло никакой весточки. Это устраивало Меритру: ее не интересовало, ни где находится муж, ни когда он вернется.

Ее служанка, Кеея, стояла рядом с ней во дворе. Она была некрасивой девушкой (Меритра терпеть не могла хорошеньких), и сонно вздыхала и зевала, держа горшок с дорогими рыбками, похожими на самоцветы. Поскольку она была родом из города, где по религиозным причинам запрещалось есть рыбу, ее не на шутку пугали задыхающиеся и разевающие рты создания.

Меритра заметила: несмотря на ранний час, девушка ухитрилась нарумянить щеки, подвести глаза краской и привесить к ушам длинные мерцающие сережки с голубыми фаянсовыми бусинами. Кеея знала, что некрасива, но всеми силами старалась поправить дело косметикой и украшениями, какими бы дешевыми они ни были.

Мерцание бусин Кееи в переливающемся свете беспрестанно раздражало и отвлекало Меритру. Стиснув зубы, госпожа заставила себя не обращать внимания на голубые вспышки, которые видела краем глаза.

Десятник нагнулся, чтобы посадить еще один пучок зеленых ростков. К несчастью, он стукнулся задом о каменный край пруда, и нырнул вперед, из-за чего Кеею с головой окатила вода. Девушка уронила горшок на камни двора. Он разбился, рыбки заскользили по плитам, корчась, трепыхаясь и быстро угасая прямо у ног жены Ненри. Уже второй раз за неделю рыбки погибали по вине слуг!

— Меня окружают слабоумные, — сказала Меритра сквозь стиснутые зубы.

Ее заглушил пронзительный вопль Кееи.

— Посмотрите на мое платье! — завизжала она. — Оно пропало!

— Твое платье?! — вскипела Меритра. — А как насчет моих рыбок, маленькая шлюха?! Ты их всех погубила!!!

— Я не виновата, госпожа! Вы же видели, что он сделал!

— Клянусь, ты за них заплатишь. Я вычту их стоимость из твоего жалованья.

— Но вы не можете винить меня в том, что случилось!

Меритра быстро подошла к девушке и сильно ударила ее по лицу. Служанка взвыла еще громче.

— Я не буду за них платить! Не буду! — упрямо кричала Кеея в паузах между пощечинами, решительно мотая головой. Голубые бусины мерцали на солнце, как крылышки жуков.

Госпожа хотела всего лишь оттаскать девушку за волосы — и только-то. Но, потянувшись к ней, почувствовала под пальцами что-то холодное и металлическое. Потом услышала утешительный звук рвущейся плоти.

Кеея внезапно прекратила вопить, тупо уставившись на руку хозяйки, в которой были теперь зажаты смятые голубые бусины. Потом нерешительно прикоснулась к мочке уха и увидела, что пальцы ее залиты кровью. Платье тоже оказалось запачкано красным.

Все соседи услышали пронзительные вопли девушки. Люди бросали свои дела и прислушивались, карабкались на плоские крыши и глядели в чужой двор. Они цокали языками, став свидетелями того, как их соседка Меритра мучает еще одну служанку.

Именно тут ворота распахнулись — их открыл тупоумный слуга Ненри. Кеея резко замолчала и вместе с госпожой уставилась в ту сторону.

Ненри стоял рядом с большим паланкином и моргал, пытаясь понять, что перед ним за сцена. Кровь на плитах двора, плачущая служанка, повсюду трепыхаются рыбки… Что тут могло случиться?

Жена подошла к воротам и развела руками в преувеличенно гостеприимном жесте:

— Да будет благословен тот день, когда мой господин вернулся домой!

Ненри, насторожившийся из-за насмешливого тона жены, попытался заговорить.

— Любовь моя… — начал было он.

Но его перебили обличительные речи, полившиеся из ее уст.

— Итак, ты жив и здоров. Какой же я была дурой, что беспокоилась, не погиб ли ты, не ранен ли разбойниками! Почему ты не мог послать ко мне своего человека с весточкой?

— Он был мне нужен. Мой брат был… И до сих пор… Он очень болен — ты сама видишь.

С этими словами муж повернулся и показал на человека в паланкине. Шерстяное одеяло, укрывавшее Семеркета, едва вздымалось от его дыхания.

— Да я вижу, его доставили четыре носильщика. Ты за ним присматриваешь лучше, чем когда-либо присматривал за мной. И во сколько тебе это обошлось?

— В тридцать медных колец.

— В тридцать? Услышь его, бог воров и странников! Это кресло что, умеет летать?

Меритра бросила обвиняющий взгляд на наемных носильщиков. Те невольно шагнули назад, на улицу.

— Других носилок я не нашел, любовь моя. Я же тебе сказал — он болен. Очень болен.

Женщина сдернула с Семеркета одеяло.

— Ты имеешь в виду — у него похмелье!

Человек в кресле слегка шевельнулся.

Потемневшие веки Семеркета дрогнули, он медленно открыл глаза, и агатовые блики в них слегка замерцали при виде незнакомой обстановки вокруг. Он увидел слишком пышно разукрашенный двор, своего съежившегося брата, перепачканную кровью служанку — и сразу понял, где находится. С легким стоном пришлось снова закрыть глаза, почти не интересуясь нескончаемой обвинительной речью Меритры.

— …Такие деньги выброшены на ветер!

— Моя любовь, пожалуйста… Он же наш гость… Он тебя услышит.

— Гость?!

— Я подумал — правильней будет доставить его сюда, чтобы о нем было легче заботиться.

— Не спросив меня?

— А что еще мне было делать? Он — мой брат.

— А я — твоя жена.

— Ты сама сказала, чтобы я что-нибудь с ним сделал!

— А я говорила, чтобы ты притащил его сюда, в наш дом? Он наверняка снова запьет и всех нас опозорит. Будет вопить ночью, как бешеный бабуин, взывая к этой шлюхе, на которой был женат, так что услышат все!

Поток упреков оборвался внезапным вскриком. Рука Семеркета протянулась с носилок и схватила ее за запястье. Меритра задохнулась от боли, слезы брызнули у нее из глаз.

Семеркет заставил Меритру медленно опуститься на колени, так что ее лицо очутилось напротив его лица. Его голос был тихим и неумолимым:

— Чувствуешь эту руку? Ее силу?

— Отпусти меня, — прошептала она, широко распахнув глаза.

— Еще одно слово о Найе — и я сломаю тебе шею, как тростник.

Женщина уставилась в его черные глаза — и поняла, что это и впрямь человек Сета, сеющий везде, где бы ни появился, хаос, смятение… и насилие. Она не сможет крутить им благодаря своему скверному нраву или переменчивым настроениям, как крутит своим запуганным и уступчивым мужем.

— Говори обо мне все, что хочешь, — продолжал Семеркет все тем же ровным тоном. — Но ни слова — о Найе, поняла?

Меритра кивнула.

Он выпустил ее запястье так внезапно, что она упала и шлепнулась на землю. Меритра перевела взгляд со своего смущенного молчаливого мужа на слуг. Кеея забыла про свое ухо и с раскрытым ртом глазела на госпожу, растянувшуюся на плитах двора. Десятник в пруду пялился на нее из-за тростника.

И тут ото всех соседних домов вдруг грянули приветственные крики. Служанки пронзительно завывали, мужчины одобрительно улюлюкали.

Меритра поднялась на ноги и, не встречаясь ни с кем глазами, быстро направилась к дому. Добравшись до дверей, она пустилась бегом. Во двор донеслись ее приглушенные вопли.

Спустя мгновение Ненри повернулся к брату.

— Тебе не следовало этого делать, Кетти, правда… Она не такая уж плохая женщина.

Семеркет молча закрыл глаза и снова лег, поэтому не увидел легкую улыбку, появившуюся на губах старшего брата.

Прошло несколько дней, прежде чем вино выветрилось из Семеркета настолько, что он мог стоять, не испытывая головокружения. Все это время он спал на тюфяке в кладовой во дворе своего брата. Меритра оставалась в своей комнате, заявляя, что не выйдет, пока этот безумец не уберется из ее дома.

В общем, почти все были счастливы сложившимся положением дел, а слуги шептались между собой, что им хотелось бы, чтобы брат хозяина почаще наведывался к ним в дом.

Но жена Ненри вынуждена была нарушить свое обещание, когда к ним явился господин градоправитель Пасер, желая отдать дань уважения новому чиновнику Канцелярии Расследований и Тайн. Стояло утро, и Пасер появился со своей обычной армией обожающих его горожан. Ненри встретил его у ворот и низко склонился перед начальником, протянув вперед руки. Меритра оставалась на заднем плане, поджав губы от ярости — высокий гость не известил о своем приходе.

— Нет, нет, — запротестовал Пасер, — я пришел только для того, чтобы повидать твоего брата, и через минуту ухожу. Но если у тебя найдется кусок мяса… И какая-нибудь речная дичь тоже оказалась бы кстати. Жареные финики… Если похлопочешь, потому что этим утром я слегка проголодался. Ничего замысловатого, если не возражаешь — пожалуйста, не нарушай своих привычек.

С этими словами Пасер вошел в гостиную, в то время как Ненри, его жена и слуги бегали, готовя легкую закуску для своего почтенного гостя. А тот устроился в самом большом кресле в комнате, и Меритра закусила губу, увидев, как тонкие ножки эбенового дерева протестующе скрипнули под тушей градоправителя. Семеркет, торопливо облачившись в лучшие одежды Ненри, вскоре присоединился к прибывшему.

— Так, так! Наконец-то сюда пришел герой, которого мы все ждем. Семеркет, не так ли?

Тот согнулся, протянув вперед руки на уровне колен. Толстяк Пасер улыбнулся.

— Ненри перед всеми бахвалится твоими талантами. Мы ожидаем от тебя многого в этом плачевном деле.

Семеркет с сомнением уставился на брата. Пасер поймал этот взгляд и засмеялся.

— Это правда. Тебя бы не было здесь сегодня, если бы твой брат не осмелился замолвить за тебя словечко. А позволь сказать, когда поблизости находится Старый Кошмар, даже мне трудно бывает подать голос!

Градоправитель добродушно посмотрел на писца, который застенчиво стоял в дальнем конце комнаты.

— Старый Кошмар? — переспросил Семеркет.

— Это всего лишь прозвище, которое я дал моему собрату с западного берега, Паверо.

— Ах, да…

— Мне сказали, что ты разделяешь мое мнение о нем. Как ты там его назвал, по словам Ненри? «Старый кляузник с засранными мозгами», так? Здорово!

Семеркет ужаснулся:

— Мой брат не должен был этого говорить.

— А почему бы и нет? Все равно все так думают. Вообще-то, эти твои слова убедили меня, что министр правильно сделал, что поручил тебе данный случай.

Градоправитель заговорщицки понизил голос, наклонившись к Семеркету:

— Между нами говоря, я подозреваю, что Паверо знает об этом деле больше, чем признается. А вот и еда!

Кеея с перевязанным ухом внесла большое деревянное блюдо с мясом и хлебом, а слуга писца налил вино в серебряные чаши. Хотя с лица Пасера не сходила улыбка, глаза его не отрывались от Семеркета.

— Пожалуйста, — сказал он, протягивая чашу вина, — выпей. Я настаиваю.

Лицо стоящего в тени Ненри тревожно дернулось. Семеркет не обратил внимания на гримасы брата и принял чашу душистого белого мареотийского вина из рук градоправителя. Писцу вина не предложили, он мог только беспомощно наблюдать, как младший брат выпил, хотя это могло свести его исцеление на нет.

— Почему господин подозревает своего собрата? — спросил Семеркет.

Пасер поднес ко рту баранье ребро и задумчиво обглодал его, прежде чем ответить. Видя, что чаша собеседника пуста, он вновь наполнил ее.

— Просто заговорило мое старое недоверие к знати. Они непохожи на нас, Семеркет, на тебя и на меня. Мы всю жизнь должны следовать правилам, тогда как они делают, что хотят.

Ненри кашлянул от дверей. Градоправитель ошибался, думая, что Семеркет когда-либо играл по иным правилам, чем свои собственные. Все же писец не спешил поправлять господина — и заметил, что брат его тоже с этим не спешил.

— Хуже всего южные семьи, — продолжал Пасер. — Они такие высокомерные, так гордятся своими привилегиями! Не мог бы ты передать мне утку? Великолепно. И я тебе еще кое-что скажу — теперь, когда южное царство почти уничтожено, эти семьи вынуждены терпеть лишения — впервые на протяжении многих поколений. Теперь все богатство сосредоточено на севере, а не здесь, в Фивах. Им это не нравится. Я подозреваю их, Семеркет… А прежде всего — Паверо.

— Подозреваете… А в чем?

Семеркет принял из рук Пасера третью чашу вина.

— Во всем… и ни в чем. У меня просто чутье, вот и все. Не больше — но и не меньше. И я совершенно убежден, что Паверо скрывает что-то дурное. А теперь…

Пасер принялся высасывать из кости мозг, и его сияющее лицо стало хитрым и сосредоточенным.

— Если ты что-нибудь выяснишь — что угодно, это все равно, — способное подтвердить мои подозрения, тогда я мог бы… Ну, об этом необязательно говорить, верно?

Он позволил невысказанному обещанию повиснуть в воздухе.

Лицо Семеркета осталось неподвижным, словно маска. Пасер, рассеянно вытерев пальцы о подушку на кресле эбенового дерева, отвязал от пояса кожаный кошель и бросил бывшему чиновнику. Мешочек был полон серебра.

— Я знаю, ты многообещающий человек, — сказал градоправитель. С этими словами он встал, закончив беседу и громко рыгнув.

— Рассчитывай на меня, Семеркет. Я твой друг, всецело.

— Я запомню это, господин градоначальник.

Семеркет не присоединился к брату и его жене, проводившим Пасера и попрощавшимся с ним у ворот. Вместо этого Ненри нашел младшего несколько минут спустя у сортира — тот выблевывал выпитое вино.

* * *

На следующий день Ненри договорился о том, что представит брата министру. Но незадолго до рассвета из пустыни на Фивы налетела песчаная буря. Песок забивался в морщины стариков, сушил щеки плачущих детей, крутился маленькими смерчами и врывался в хижины бедняков, в храмы и во дворцы, бежал ручейками из незаделаиных трещин кирпичных стен.

Закутавшись в отличные туники из легкой ткани, специально предназначенные для таких дней, Семеркет и Ненри, взявшись за руки, пробрались по опустевшим улицам к храму Маат. Они не разговаривали, чтобы в рот не забился песок. Хотя утро было в разгаре, в южной столице стало темно, почти как ночью.

Когда они добрались до храма, пришедших немедленно впустили к министру.

— Я навел о тебе справки, — сказал Семеркету старый Тох, пристально глядя на него со своего маленького трона на возвышении. — Тебя тут помнят.

Семеркет склонил голову.

— Но не с любовью.

Бывший чиновник, скрестивший на груди руки, просто продолжал глядеть на министра, сидя на низком стуле без спинки у подножия возвышения с троном.

Вместо брата заговорил Ненри:

— Великий господин, — сказал он (лицо писца вновь кривилось тиком), — заверяю, что мой браг был прямым человеком, несклонным к лести и сладким речам.

— Прямым? — перебил министр. — Мне сказали, что он груб. Не подчинялся начальству. Обладал плохими манерами и плохим нравом. Некоторые даже назвали его вульгарным.

Ненри попытался переменить тактику.

— Мой брат все-таки имеет одно достоинство, великий господин — он говорит правду.

Тох со вздохом откинулся на спинку трона:

— Об этом я тоже слышал.

Он застонал (когда разразилась буря, начали болеть суставы) и раздраженно посмотрел из-под парика на Семеркета.

— Слышал, что твой брат использует правду, как дровосек использует свой топор.

Тох крикнул, чтобы принесли пива, подслащенного медом. Его писец, сидя рядом с ним на полу, отложил свои кисти и налил пива из кувшина рядом с собой.

— Итак, — сказал министр, — продемонстрируй мне пример этой своей правдивости. Скажи что-нибудь, чего никто не осмеливается сказать мне в лицо.

Ненри немедленно встревожился.

— Великий господин!.. — брызгая слюной, начал он.

Писца испугали последствия такого требования. В тусклом свете храма Тох поднял руку, веля ему замолчать.

— Говори, — продолжал министр, устремляя на Семеркета пронзительный взгляд. — Удиви меня.

Бывший чиновник, казалось, прикидывал, какие бы подобрать слова.

— Кости великого господина — его сегодняшнее несчастье.

— Айя, — согласился Тох с подозрительным вздохом. — Мои кости и в самом деле причиняют мне сильную боль. Я стар… Стар.

Голос Семеркета был ясен и четок.

— Тогда почему бы вам не подать в отставку и не передать управление молодому, более сильному человеку?

Выражение, появившееся в этот миг на лице министра, заставило Ненри дрожа, броситься с кресла на пол.

— Что? — прорычал Тох низким, опасным голосом.

— Вы совершили ошибку, которую делает любой долго живущий деспот, — продолжал Семеркет. — Вы верите — то, что хорошо вас, хорошо и для страны.

Губы старика задрожали:

— Какая наглость! Мне следовало бы тебя отлупить!

Семеркет пожал плечами:

— Тогда откуда вы можете узнать правду об убитой жрице, если хотите заглушить истину битьем?

— Клянусь богами!.. — в ярости начал Тох, но замолчал. Упоминание о жрице заткнуло ему рот. Он снова сел на трон, тяжело дыша, его пальцы барабанили по филигранным инкрустациям подлокотника.

— Мне про тебя не солгали. Из-за твоих манер тебя уже давно должны были убить.

— Я никогда не буду лгать вам, великий господин, какой бы неприятной ни была правда, — негромко проговорил Семеркет. — И я никогда более не буду шутить со словами правды.

«Так, значит, он шутил», — подумал Тох. Эта мысль успокоила его уязвленную гордость — до известной степени.

— И сколько времени у тебя уйдет, чтобы раскрыть преступление? — спросил он.

— Нет никакого ручательства, что я смогу его раскрыть, великий господин. И я не знаю, сколько времени у меня уйдет. Недели, а может быть, месяцы.

— Полагаю, ты разоришь меня своими расходами.

— Мое содержание. Обычные взятки…

— Возьми эту эмблему — знак того, что ты мое доверенное лицо.

Тох дал Семеркету ожерелье из яшмовых бусин, с которого свисала эмблема министра.

— Можешь брать из моего казначейства все, что тебе понадобится. Ты будешь иметь право появляться где угодно — доступ тебе обеспечен. Не жалей никого и ничего, чтобы выяснить правду. Я жду твоих докладов, но только когда у тебя будет, что рассказать.

Министр щелкнул пальцами, его писец протянул кожаный мешочек. Тох швырнул мешочек Семеркету.

— Этого должно хватить тебе для начала.

В мешочке оказались золотые и серебряные кольца и обрезки меди. Семеркет взвесил его на руке.

— Этого достаточно.

— Если тебе понадобится что-нибудь, пока я буду на севере, повидайся с Кенамуном. Он — мои глаза на юге.

И министр показал на писца, который сидел, скрестив ноги, на полу рядом с троном. Человек этот вежливо встал и поклонился и Семеркету и Ненри. У министерского писца было умное дружелюбное лицо.

Внезапно донесшийся запах мускусных благовоний заставил всех прервать беседу, и Тох недовольно понюхал воздух, повернувшись туда, откуда повеяло этим ароматом. В дверях появились пять женщин, закутанных с головы до ног в тонкие одеяния для защиты от песчаной бури. Та, что стояла посередине, была единственной, откинувшей с лица сетчатый покров и шагнувшей на скудный свет.

Она была уже немолода, но ее смуглую красоту нельзя было не заметить. Одежда женщины выглядела просто, почти сурово, и только змея в ее парике заставила Семеркета немедленно протянуть вперед руки на уровне колен. Никто, кроме членов семьи фараона, не мог носить знака со священной коброй.

Ненри же просто простерся на полу лицом вниз.

Министр с кислым видом с трудом пошевелился, чтобы преклонить колени.

— Моя госпожа, — сказал он.

— Простите, что побеспокоила вас, министр Тох.

Семеркет подумал, что ее голос — один из самых красивых, которые он когда-либо слышал: легкий, но с оттенком тепла и материнского участия.

— Присутствие царицы Тийи — словно солнце, выглянувшее после шторма, — натянуто проговорил старец. Странно, что почтительные слова министра прозвучали так холодно. Семеркет украдкой посмотрел на знаменитую, но редко показывающуюся на людях царицу.

— Пожалуйста, сядьте, почтенный господин, — сказала она, подойдя к Тоху и помогая ему снова занять место на маленьком троне. — Я пробуду здесь всего мгновение. Я пришла, чтобы повидаться с Семеркетом.

Ненри потрясенно икнул. Как Семеркет превратился в того, кого может заметить столь высокая особа, как царица Тийя? Оттуда, где лежал писец, он мог видеть только ее позолоченные сандалии, когда она подошла к его брату и коснулась его плеча.

— Пожалуйста, — сказала Тийя волшебным голосом, — мне не нравятся церемонии. Иди сюда и сядь рядом со мной, чтобы мы могли поговорить, как люди.

Семеркет сделал то, что ему сказали. Он поколебался, прежде чем сесть, и царица с улыбкой похлопала по скамье рядом с собой. Бывший чиновник сел, выпрямившись, на самый краешек. Царица протянула руку, и одна из закутанных в покрывало женщин выступила вперед, чтобы положить на ее ладонь какой-то металлический предмет.

Царица повернулась к Семеркету, вложила этот предмет в его руку и заставила его сжать пальцы.

— Я пришла сюда, чтобы дать тебе это. Это защитит тебя и поможет раскрыть ужасное… кошмарное преступление, в результате которого погибла та милая старая женщина.

И — невероятно! — Тийя заплакала. Язык Семеркета прилип к нёбу, он мог лишь молча глядеть на нее. Царица все еще сжимала его руку.

— Я почти считала Хетефру матерью, — сказала она несколько мгновений спустя, справившись со слезами. — Мы познакомились, когда были жрицами, но с течением лет стали больше, чем просто подругами. Когда я думаю… — ее губы снова задрожали, но она мужественно взяла себя в руки. — Когда Пасер сказал мне, что тебе поручили разгадать загадку ее смерти, я поняла, что должна сделать все возможное, чтобы помочь.

— Благодарю, госпожа, — сказал Семеркет, усилием воли вернув себе дар речи.

Царица прижалась к его руке мокрой щекой и поцеловала его руку.

— Знаю, я — всего лишь слабая женщина, но ты должен поверить мне, что амулет этот очень могущественный. Я послала такие же амулеты меджаям, охраняющим Великое Место. Ты всегда должен держать эту вещь при себе.

Семеркет кивнул.

— Да благословят и сохранят тебя боги, Семеркет. А если тебе что-нибудь будет нужно, да явишься ты ко мне без промедления.

Он снова кивнул.

После этого царица встала, сказав, что ей не подобает опаздывать — она поет в хоре в храме Сехмет. Тийя снова накинула покрывало. Мужчины снова склонились перед ней, и величественная женщина со своими спутницами молча удалились.

— Хм-м. Ох уж эти женщины и их чары! — сказал Тох, когда они ушли. Он слабо махнул рукой — внезапное появление жены фараона утомило министра. — Я устал, и песок натер мои веки. Вы тоже должны меня оставить.

Потом Тох взглянул на Семеркета, и в голосе старика появились чуть удивленные и даже слегка озорные нотки:

— Я непременно должен привести тебя к Рамзесу. Это пойдет ему на пользу — услышать правду из твоих уст.

* * *

Снаружи здания правосудия песчаные вихри поднялись до неистового крещендо. Ненри и Семеркет укрылись за алебастровым сфинксом великого бога Рамзеса II, далекого предка нынешнего фараона. Ненри заорал сквозь платок:

— Ты играешь в опасную игру, брат, вот так подкалывая Тоха по поводу его возраста!

— Я не играю в игры! — прокричал Семеркет в ответ. — Я всего лишь иду напролом, тратя на путь как можно меньше времени.

Он внезапно схватил брата за руку посреди воющей бури. Ненри почувствовал его силу и даже сквозь крутящийся песок увидел, как сверкают глаза Семеркета.

— Могу я рассчитывать на тебя, Ненри?

Тот нехотя посмотрел на него, но, в конце концов, все же ответил:

— Я знаю, что я — трус и дурак, что от меня — никакой пользы. Так говорит моя жена. Но ты — мой брат. Да, ты можешь рассчитывать на меня, даже если эта помощь немногого стоит.

Семеркет кивнул.

— Я пошлю тебе весточку, кода смогу, — сказал он.

А потом Ненри показалось, что сквозь бушующий песок он увидел, как блеснули зубы Семеркета.

— Скажи жене, что теперь она может выйти из своей комнаты.

И писец внезапно остался один, а его закутавшийся в накидку брат исчез в водовороте бури.

Глава 3

Слуги Места Правды

— Что тебе нужно?

Мальчик с недовольным фырканьем открыл большую деревянную дверь. Вытащив застрявшее между зубов зернышко, он вытер палец о грязную набедренную повязку и уставился на Семеркета, вернее, на кувшин крепкого пива, который тот держал.

День был в разгаре. Зной, походивший на летний, и воздух, тяжелый от оставшегося после бури мелкого песка окутали все вокруг дымчатым маревом. Семеркет нарочно выбрал полдень для своего визита в Дом Очищения, зная, что в это время жрецы и слуги будут отдыхать. Но ему было известно, что именно в это время запах в доме будет чувствоваться сильнее всего.

— Вспарыватель Метуфер все еще живет здесь? — спросил он.

— Он стар, и у него трясутся руки, но — да, он все еще здесь живет, и он все еще вспарыватель.

Семеркет отдал мальчику пиво.

— Проводи меня к нему.

Мальчишка с готовностью подхватил кувшин, сорвал мягкую глиняную печать и понюхал напиток.

— Ах! Оно даже свежее. Не то что та моча, которую нам обычно приносят.

Его лицо потемнело, он с подозрением взглянул на Семеркета.

— Но вы ничего не принесли для обряда очищения. Так зачем вам нужен Метуфер?

— Я его друг. Меня зовут Семеркет.

Мальчик фыркнул:

— Друг, который не знает, жив Метуфер или умер. Может, вы доставите ему неприятности? Как знать…

— Если не хочешь пива… — пожал плечами Семеркет и потянулся, чтобы забрать кувшин.

Мальчишка быстро шагнул назад, чтобы взрослый не мог дотянуться до кувшина.

— Я проведу вас к нему, проведу, — заискивающе проговорил слуга. — Просто у нас немного посетителей. Меня поколотят, если я приведу кого-нибудь, кого Метуфер не хочет видеть.

Он открыл дверь чуть пошире. Семеркет в последний раз вдохнул свежий воздух и, перешагнув через порог, оказался в полутемном Доме Очищения. Мальчик закрыл за ним дверь.

Глаза Семеркета постепенно привыкли к полутьме. Он оказался в переднем зале, где возвышалась статуя Осириса из известняка, почерневшая за долгие годы воскуривания маслянистого фимиама. Бог все еще был украшен гирляндами после праздника, хотя цветы уже завяли. Справа от Осириса стоял не менее потемневший бог Анубис. Окна, прорубленные под крышей, служили единственным источником освещения в этом зале. Семеркет почувствовал, как под его сандалиями тихо похрустывает сода — мелкозернистая сода из карьеров в пустыне.

— Подожди здесь, — сказал мальчик. — Я приведу вспарывателя.

Семеркет осознал, что, войдя в здание, задержал дыхание. Приготовившись к самому худшему, он сделал вдох. Еще до того, как чиновник успел вдохнуть еще раз, он ощутил, до чего воздух перенасыщен специями. Тяжелый смолистый запах мирры спорил с ароматами сладкого розового масла, смолы можжевельника и нюхательных солей. А над всем этим парил запах соды, вызвавший рвотные спазмы. Но вошедший едва не подавился от вони тухлого мяса, господствовавшего над всем прочим — вездесущие благовония не смогли заглушить смрад.

Семеркет пошарил в поясе в поисках мешочка с кедровыми стружками и глубоко вдохнул запах ароматного дерева. Хотя он все еще чуял гниль, вонь теперь стала слабее.

Уверенными шагами он направился в приемную, решительно держа у носа мешочек с кедровыми стружками. Семеркет нашел дорогу в полумраке дальней части храма. Деревянный ставень был слегка приоткрыт, полуденное солнце сочилось сквозь щели. Чиновник открыл ставень побольше и, моргая, уставился на светлый двор.

Как ему и запомнилось, слева, почти вплотную друг к другу стояли унылые однообразные сараи. Они были построены у самой кромки пустыни, на уступчатой террасе. Каждый уступ которой покрывали холмики желтой соды.

В дальней части двора, у края красной пустыни, Семеркет увидел быстрое движение — это бродячие собаки рыскали вблизи жилища людей. Они жадно глядели на сараи, навострив уши. Наконец, самый храбрый из псов (его тощие палевые бока были похожи на движущийся ковер из блох) подкрался к ближайшему строению.

Мальчики, которые должны были сторожить у сараев, ушли, чтобы проспать самую жаркую часть дня. Только самый младший стоял на посту. Он побежал вперед, крича на шавок и бросая в них камнями.

Вожак стаи остался на месте, опустив голову и скаля зубы. Когда его ударил глиняный черепок, пес с неистовым лаем побежал к мальчику. Маленький караульный немедленно повернул и задал стрекача, воплями призывая на помощь остальных.

Видя, что сараи временно остались без охраны, животное сразу воспользовалось случаем и побежало к ближайшему.

Пес стал неистово рыться в соде, пыль желтыми облачками взлетала из-под его лап. Через несколько секунд показалось то, что он выкапывал — тонкая сморщенная человеческая рука. Схватив ее за запястье, зверь дернул посильнее. Вскоре из-под желтой пыли показалось все тело — труп женщины на последней стадии очищения. Ее волосы пожелтели от серы, тело стало жестким, сухим и волокнистым.

С громким треском пес сломал руку в локте. Две сломанные кости и рука с почерневшими ногтями стали его наградой. Бродячее животное со всех ног бросилось в пустыню, свирепо рыча иа других собак, которые ринулись на него, отрывая от руки куски высохшей плоти.

Семеркет увидел, как другие мальчики-сторожа появились из дома, чтобы снова закопать женщину в груды соды. Ее родственники (если таковые имеются) никогда не узнают, что она лишилась руки, потому что бальзамировщики Дома Очищения снабдят ее глиняной или, возможно, вырезанной должным образом рукой из пальмовой древесины. Под тугими пеленами никто не сможет отличить подделку.

Прибывший вернулся в приемную, чтобы подождать Метуфера на шаткой скамье. Жара вкупе с тошнотворными запахами порождали нечто вроде одуряющих паров. Пока Семеркет ждал появления вспарывателя, веки его начали сами собой опускаться, и вскоре он перестал замечать вездесущее тягучее жужжание черных мух, лениво летавших вокруг.

Смех в отдалении, перешедший в лающий кашель, взорвался у него в голове.

— Клянусь сверкающим красным членом Анубиса, это Семеркет! Сколько лет не виделись!

Лающий кашель наполнил сумрачный зал. Семеркет проснулся, чуть не подавившись, когда блуждающая ка, сущность тела, вернулась к нему. Спокойно открыв глаза, он посмотрел на Метуфера, своего старого друга и наставника.

— Но ты здесь, — продолжал старик. — Храпишь в моем доме, тогда как я ожидал увидеть тебя бодрствующим и удивленным, что я еще жив!

Метуфер был невероятно тучен. Хотя с тех пор, как они виделись в последний раз, прошло десять лет, Семеркета удивило, как мало изменился вспарыватель. Его руки и вправду чуть тряслись, голос казался слегка ворчливым, по Семеркет подивился, увидев, что ни одна морщинка не пробороздила его лицо.

— Метуфер. — Семеркет обнял друга, насколько хватило рук. — Ты хорошо выглядишь.

Старый жрец закинул голову и засмеялся, что снова заставило его зайтись в жестоком кашле.

— Никогда… в жизни… не чувствовал… себя лучше, — ухитрился выдавить старик в промежутках между приступами кашля.

Сколько Семеркет знал Метуфера, тот всегда кашлял. Он говорил, что сода раздражает его легкие. Но если кашель и мешал выражаться ясно, то каким-то образом обострил умственные способности. Вообще-то, Метуфер считался в Доме Очищения кем-то вроде оракула — как из-за своего ума, так и благодаря искусному обращению с базальтовым кинжалом. По этой причине его и назначали вспарывателем.

В этот момент на Метуфера как раз и нашло пророческое вдохновение. Рассматривая Семеркета, он перестал смеяться.

— Тебя что-то беспокоит, — заметил он. Уголки рта старика опустились. — Но если память мне не изменяет, в этом нет ничего нового. Ты всегда был угрюмым юношей.

— Меня привела сюда беда, Метуфер, — ответил Семеркет. — Жрица мертва. Если это убийство, я должен найти убийцу.

— Итак, ты снова стал чиновником… чиновником в…

Старик схватился за бок и согнулся пополам, чтобы перевести дыхание.

— В Канцелярии Расследований и Тайн, — закончил за него Семеркет. — Меня назначил министр Тох.

Он приподнял свою накидку и показал значок с символом министра, висящий у него на шее на длинной цепи из яшмовых бусин.

— Первым делом я должен решить, была ли смерть жрицы простой случайностью, — сказал чиновник. — Ее тело найдено в Ниле. Она просто могла утонуть. А раны могли нанести и крокодилы, и, может быть, уже после ее смерти. Я этого не знаю. Мне известно, Метуфер, что ты можешь слышать то, что говорят мертвые, притом, намного позже того, как их губы перестают шевелиться.

— Вот неожиданное совпадение, — ответил Метуфер. — Тело Хетефры сейчас здесь, в содовой ванне, как предписывают традиции. Я как раз собирался вскрыть ее, когда ты пришел. Пойдем, поможешь мне, как в прежние времена.

Комната, куда Семеркет последовал за Метуфером, оказалась самой большой в храмовом комплексе. Как и остальные помещения, ее освещал мрачноватый свет факелов. Большой пруд, наполненной нильской водой, окрашенной желтой содой, занимал большую часть зала. Тут чиновнику снова пришлось вытащить свой мешочек с кедровыми стружками, потому что запах разлагающейся плоти сменился резкими ароматами смолы можжевельника и лавра.

За прудом аккуратными рядами стояли большие каменные столы, на которых лежали тела на разных стадиях очищения. Мальчики, пробудившись от дневного сна, снова начали мести пол, поливая его из кувшинов водой. Это было необходимо: стоки со столов-алтарей непрерывно изливали на пол потоки жидкости из мертвых. Другие мальчишки несли корзины с содой и сыпали ее на пол, что помогало впитывать стекающую влагу.

Метуфер подошел к свободному столу и приказал принести на него тело Хетефры. Человек, которому был отдан приказ, схватил шест с большим бронзовым крюком на конце и начал тыкать в мутной воде. Он одно за другим подтаскивал тела к поверхности, цепляя их за подбородок, чтобы рассмотреть в тусклом свете. Черные глаза Семеркета внимательно следили за его действиями.

— Вот! — сказал Семеркет, когда тело старухи показалось на поверхности.

Он инстинктивно понял, что это Хетефра. Чиновник мысленно рисовал ее образ с тех пор, как ему поручили расследование, и почувствовал некий толчок при виде трупа. Хотя он когда-то работал в Доме Очищения и знал, чего ожидать, он, тем не менее, воображал себе живое существо, а не бедный резиновый кусок плоти, который взгромоздили на стол. Потом Семеркет заметил зияющий разрез на горле — чистый, как рана, которую наносят жрецы во время священных жертвоприношений. Никакой крокодил не смог бы сделать такой разрез.

И все-таки оставался шанс, что Хетефра искалечена уже после смерти. На этот вопрос тоже следовало найти ответ.

Но Семеркет был исполнен печальной уверенности: рана нанесена еще при жизни.

Метуфер и три его помощника исчезли в передней и вернулись в масках Анубиса, шакалоголового бога. Вспарыватель держал сверкающий базальтовый нож, прекрасно отполированные края ловили скудный свет. Бормоча последнюю молитву прощения, он резко всадил нож в бок Хетефры и рассек тело.

Быстро, как птичник разделывает на рынке утенка, вспарыватель сделал длинный бескровный надрез. Семеркет вздрогнул, удивившись, что после всех прошедших лет закалка исчезла. Когда Метуфер погрузил нож в бок трупа, чиновник почувствовал, как желудок непроизвольно содрогнулся, и молча укротил его, словно внутренности — это всего лишь непослушная собака. И все-таки на лбу выступила легкая испарина.

Когда Метуфер, наконец, опустил нож, другой жрец Анубиса начал завывать, подняв руки в притворной ярости и горе. На архаическом языке они стали гнать неуклюжего Метуфера из комнаты, сыпля криками и проклятиями, произнося фразы, которые говорились тысячи лет в момент ритуального «повторного убийства». Покидая комнату вспарыватель украдкой велел одному из мальчиков принести Семеркету коробку.

Семеркет увидел, что в коробке находится льняное схенти, вытащил его и развернул. По кровавым пятнам, начинающимся от воротника и испачкавшим перед и спину, он узнал одежду, в которую была облачена жрица. Хотя она долго плавала в Ниле, вода не смогла смыть кровь. Под одеждой в коробке оказалась проволочная пектораль, увешенная амулетами и стеклянными украшениями.

«Жрицу убили не ради ее добра», — мрачно подумал Семеркет.

Он сложил печальные реликвии и убрал обратно в коробку. Метуфер вернулся и присоединился к нему.

— И это все, что на ней было? Ни парика, ни сандалий? — спросил Семеркет.

— Больше ничего.

Семеркет поразмыслил. Почти наверняка парик и сандалии покоились на дне Нила. Прискорбная возможность. Но если они были где-то в другом месте, и их возможно найти, эти предметы смогли бы указать, где женщина нашла свою гибель.

Метуфер снова встал у алтарного стола, сделав знак подойти.

— Что ты хочешь узнать, Семеркет? — спросил он.

Примечательно, что кашель вспарывателя утих. Чиновник приблизился к столу.

— Она утонула?

Он уже знал ответ, но все равно следовало задать этот вопрос.

— Давай посмотрим, что мертвая женщина захочет нам рассказать, — проговорил Метуфер.

Он сунул большую руку в разрез. Семеркет увидел, как под ищущими руками перекатывается и вздымается плоть Хетефры. Натренированными движениями Метуфер нашел, что искал — и потянул. Его рука появилась, таща легкое — коричневое и раздувшееся.

— Она не утонула, — прошептал Метуфер. — Если бы утонула, я смог бы выжать воду из ее легкого, как из губки. Посмотри, что будет теперь, когда я сожму.

Его рука сжала плоть. Почерневшая кровь полилась меж его пальцев.

— Она была на суше, когда ее убили. Кровь наполнила ее легкие из раны на шее и дыхательном горле. Вот почему ткани стали коричневыми.

— Значит, она все-таки утонула… в собственной крови, — сказал Семеркет.

— Нет, — покачал головой Метуфер. — Для этого крови недостаточно. Она умерла прежде, чем смогла вдохнуть больше.

Он протянул орган своему ассистенту, который поместил его в кувшин с содой. Позже, тщательно высушенное, легкое будет законсервировано в горячей можжевеловой смоле и перевязано льняной тканью, чтобы быть похороненным вместе с другими органами Хетефры.

— Могли быть эти раны нанесены после ее смерти? — спросил Семеркет.

Метуфер велел жрецам Анубиса перевернуть труп на живот.

— Видишь цвет тела, Семеркет? Что ты знаешь о крови, когда человек умирает, и она остается внутри тела?

— Она сливается, притянутая к земле, в каком бы положении ни лежало тело.

— А плоть Хетефры — белая. Приток крови не заставил ее потемнеть. Что можешь из этого заключить?

— Что вся ее кровь вытекла из ран, прежде чем она умерла.

— Да!

Метуфер хлопнул в ладоши, радуясь сообразительности Семеркета, как будто тот снова стал учеником, а он сам — учителем.

И тут Семеркет увидел у основания черепа Хетефры вторую рану, через которую был виден мозг. Старые, но зоркие глаза Метуфера тоже заметили ее. Он схватил маленький крючок и начал усердно тыкать в ране.

— Я обычно делаю надрез в пазухах и убираю мозг, но так как здесь такой удобный вход…

Он принялся вытаскивать мозг — не особенно аккуратно, быстро вынимая большие и маленькие куски. Мозг не следовало сохранять, поэтому он был не нужен. Метуфер работал не столько осторожно, сколько тщательно.

Потом они с Семеркетом вдруг услышали звук металла, ударившегося о металл, и переглянулись. Метуфер осторожно подвигал крючком внутри черепа. Снова раздался металлический звук. Очень медленно вспарыватель ввел крючок глубже, нацелившись на объект своих исследований.

Семеркет затаил дыхание.

Метуфер нашел то, что искал, и чиновник нагнулся, чтобы посмотреть поближе. Вспарыватель в последний раз поработал крючком и медленно вытащил его. На загнутом конце поблескивал кусок темного металла, прилипшего к крючку благодаря кусочкам мозга и жидкости.

Сомнений не было — это кусочек лезвия топора, сделанного из редкого голубого хеттского металла. Топор сломался у края. Метуфер зажал кусок металла между большим и указательным пальцами и очень осторожно приложил к краю второй раны на задней части головы Хетефры. Принимая во внимание естественное сморщивание благодаря пребыванию в Ниле, осколок в точности подошел.

Метуфер протянул металл Семеркету.

— Очевидно, наша жрица хочет, чтобы ты кое-что узнал. Она схватила этот металл, хотя он и самый прочный в мире, и не отпустила его даже после смерти. И вода Нила не смогла его забрать. Найди владельца топора, к которому подойдет этот обломок — и ты отыщешь убийцу.

Семеркет в этом сомневался.

— Если топор уже не расплавили или не спрятали с глаз долой. Но, по крайней мере, мы знаем, что бедная госпожа была убита.

Метуфер молча кинул и очень осторожно сполоснул кусочек голубого металла в ванне с молочно-белой содой, тщательно вытер его и отдал Семеркету. Тот спрятал обломок в складках кушака и, снова повернувшись к старому тучному жрецу, с благодарностью положил руку ему на плечо. Сухой лающий кашель снова вырвался из горла старика, заполнив комнату до самых стропил.

Кинув на Хетефру последний долгий взгляд, Семеркет снова поднес к носу мешочек с кедровой стружкой. А затем ушел тем же путем, каким сюда явился.

* * *

Рассвет занялся с грозной слепящей яркостью.

Семеркет шагнул на берег с тростникового суденышка, которое перенесло его через реку, и швырнул лодочнику медяшку. Потом повернулся лицом к Небесным Вратам, горе в виде пирамиды, защищавшей Великое Место, где лежат фараоны. Новорожденное солнце окрасило горы в ярко-желтый цвет. Когда оно встанет, тени сгладятся, так что поверхность горы вскоре примет свой обычный пепельно-розовый оттенок.

Семеркет быстро зашагал от причала к мощеной дороге, ведущей на восток. На ее выпуклых камнях не толпился народ, виднелись только нескольких рыбаков, шагавших к реке. Дорожная палка странника ритмично стучала по камням, звук этот отдавался эхом в чистом прохладном воздухе.

Несколько минут спустя Семеркет уже проходил мимо храма великого бога Аменхотепа III. Древнее строение охраняли два одинаковых колосса, изображавших фараона, которого местные жители звали Владыкой Владык. Сидячие статуи были все еще ярко раскрашены, хотя краска облупилась и кое-где облезла. Ни один фараон — даже Рамзес II — не возводил таких огромных сооружений. Однако в храме, который охраняли статуи, жила теперь только горстка жрецов. Главное здание рухнуло несколько лет назад, потому что тщеславные зодчие построили его рядом с рекой. Строение символизировало холм, первым из всей земли появившийся из вод первозданного хаоса. Во время разливов Нила его полностью окружала вода.

К несчастью, годы разливов Нила подмыли храм, и он рухнул.

Правившие позже фараоны — особенно, Рамзес II — использовали эти громадные руины, как каменоломню. Остатки комплекса строений поросли травой и побегами пальм, верещание скворцов и зеленых кузнечиков было единственным здешним молитвенным песнопением. Но даже в этом полуразрушенном здании жрецы несли тарелки с луком и ковриги хлеба духам статуй, когда Семеркет проходил мимо. Он взглянул на них, а те невозмутимо посмотрели на него.

Чиновник пошел дальше, решительно глядя в сторону Небесных Врат.

Вскоре дорога раздвоилась. По той, что вела прямо на юг, как было известно Семеркету, можно было попасть в храм Диамет. Шумный и многолюдный, он был сосредоточием всей торговли и богатств этой области, будучи южной резиденцией нынешнего фараона, Рамзеса III. Правая, северная тропа вела в горы, а потом — в суровую красную пустыню, где обитал бог Сет.

Семеркет заколебался. Канцелярии западного градоправителя тоже находились в храме Диамет. Он знал, что должен сделать жест вежливости, представившись Паверо, поскольку тот был полновластным господином Западных Фив.

Явившись сюда, Семеркет формально вторгся в земли, подлежащие ведению этого градоправителя. Однако некая сила все же пригнала чиновника сюда, в суровую тишину утесов и пустыни. Именно здесь Хетефра заботилась о своих маленьких святилищах и храмах. Он в любом случае должен туда пойти, хотя бы только для того, чтобы понять, где жила жрица, что видела и слышала в свои земные дни, для того даже, чтобы вдохнуть воздух, которым она дышала.

Семеркет принял решение. Паверо может подождать.

Он повернул на север, по дороге, что вела к Небесным Вратам.

Крестьяне все еще собирали на полях последний урожай пшеницы. Никто не окликнул Семеркета. Все спешили закончить свои труды, потому что скоро разлив Нила затопит округу. В полях горели несколько костров, на которых сжигали мякину, от них поднимался черный густой дым. Запах застал путешественника врасплох, напомнив о Найе. Он вспомнил, как их дом, построенный на краю таких же полей, наполняли те же земляные запахи, как они с женой часто присоединялись к крестьянам на празднике урожая…

Семеркет остановился. Внезапно его захлестнула огромная горечь, и он снова почувствовал, как его ка, дрожа, готова уйти в ничто. Имя Найи прозвучало в его голове, как вопль. Он не знал, выкрикнул ли он это имя вслух или промолчал. Но показалось, что оно прозвенело на всю округу.

Должно быть, в него вселился кто-то. Демон или злой дух, решил он. Сколько времени пройдет, прежде чем он забудет ее и снова станет самим собой? Сколько времени пройдет, прежде чем ослабнет разрушительное чувство потери? В тот миг больше всего на свете Семеркет хотел сделать большой глоток утешительного вина.

Решительно отбросив за спину серый шерстяной плащ, твердо переставляя ноги одну перед другой, он продолжал путь. Мощеная дорога перешла в земляную, а потом сузилась, превратившись в маленькую тропу, окаймленную хохолками трав — но ней едва мог пройти один человек.

Минуты шли, и вопль «Найя!» в голове Семеркета утих до шепота.

Земли, на которых шла жатва, кончились. Он мог бы поставить одну ногу на черную землю, нанесенный наибольшим разливом Нила в прошлое половодье, а другую — на красные пески, где начиналась пустыня. Здесь был колодец, и Семеркет жадно выпил холодной воды, не зная, когда снова сможет напиться.

Солнце теперь стояло над головой, утренняя прохлада исчезла. Тропа пошла вверх, круто поднимаясь между утесами из рубленого красного песчаника. Впереди показалась башня меджаев. Семеркет полагал, что эти нубийские стражи обязательно его остановят, чтобы выяснить, кто он такой и рассмотреть его право находиться здесь. Нубийцы-меджаи свирепо охраняли Великое Место ото всех, кто не имел права туда входить. По крайней мере, так считал Семеркет.

Но когда он приблизился, никто его не окликнул, требуя остановиться. Подойдя еще ближе, Семеркет услышал слабые, но отчетливые звуки храпа, раздающиеся высоко наверху. Чиновник неодобрительно покачал головой. Богатства целых поколений египтян были похоронены в могилах совсем рядом, и никто их не охранял.

— Меджаи! — крикнул Семеркет, запрокинув голову и глядя на башню.

Ответа не последовало. Храп продолжался.

— Десятник! — громче позвал он, подобрав камень и швырнув в башенное окно.

Камень ударился обо что-то мягкое, и храп резко прервался. Семеркет терпеливо ждал появления стражей, но вскоре до него снова донеслись звуки, говорящие о том, что кто-то спит беспокойным сном.

Пожав плечами, Семеркет отвернулся и снова двинулся в горные теснины.

Такая безалаберность была печальным примером того, как плохо Паверо управлял своим краем. Презрение Семеркета к западному градоправителю невольно стало еще острей.

Теперь Семеркет далеко углубился в Великое Место. Утесы из красного песчаника постепенно уступили место тускло-белому выветрившемуся известняку. Тишина была такой всеобъемлющей, что, казалось, звучала сама, издавая странный первобытный рев. Странник обнаружил, что если постоять очень тихо, и в самом деле можно услышать стук своего сердца.

Где-то под этими египетскими камнями находился самый важный посев: мумии мертвых фараонов. Могилы на самом деле были кузницами, в которых зажигались искры вечной жизни правителей. Чародейские надписи, испещрявшие стены, обеспечивали их возвращение к жизни, к вечному труду на благо страны. Взамен люди вечно поклонялись им и помогали жить их именам.

Семеркет заметил что-то краешком глаза и отвлекся от этих мыслей. Что там такое? Он снова пристально вгляделся в горизонт и увидел остатки маленького лагеря на дне долины. Он немедленно зашагал по горному проходу, ведущему в ту сторону.

Узкая дорога делала изгибы туда-сюда, то приближаясь, то отдаляясь от торчащих выступов скал, и Семеркет следовал изгибам этого серпантина вокруг утеса, но внезапно путь ему преградила куча камней из известняка.

Ои не заметил ее раньше, поскольку груда находилась в тени, к тому же — в расщелине горы. Чиновник огляделся по сторонам в поисках отряда работников, потому что обломки известняка были верным признаком того, что здесь потрудились строители гробниц.

Но ушей его не коснулись ни рабочие напевы, ни разговоры вполголоса. Даже ветер не дул. Высоко в небе кружил ястреб, единственное живое существо в поле зрения. На вершинах холмов, окружавших долину, Семеркет заметил башни меджаев, точно такие же, как та, мимо которой он недавно прошел. Одной из причин, по которым цари выбрали это заброшенное место для своего упокоения, — это потому, что за ним так легко наблюдать и так легко его защищать.

Но Семеркет, спрятавшись за скалами, в отбрасываемой ими длинной тени, понял — груда известняковых обломков почему-то не попалась меджаям на глаза. И все равно далекие посты казались покинутыми, как и раньше, никто не окликнул незнакомца, не потребовал от него объяснений.

Он осторожно ступил в кучу белых камней. Ее пологий скат позволил ему то ли сойти, то ли сползти на дно долины, прямо в заброшенный лагерь. Кто бы ни побывал тут, он пытался скрыть остатки своего костра, слегка присыпав его песком. Но ветры постепенно сдули песок прочь, обнажив темный круг пепла.

В захламленном лагере валялись черепки глиняного горшка, почерневшего оттого, что его долго использовали на открытом огне. Очевидно, горшок треснул от слишком сильного жара, и его выбросили. Семеркет не заметил никаких объедков, прилипших к внутренней поверхности черенков. Но на них можно было обнаружить следы знаков гильдии, а на одном черепке Семеркет явственно разглядел примитивный иероглиф — возможно, имя бывшего владельца горшка.

Он начал лениво собирать черепки. Порывшись в лагере в поиске затерявшихся осколков, наткнулся на деревянный прут и, потянув за торчащий из песка почерневший конец ветви сикоморы, понял, что это — факел. Кто бы его ни использовал, факел сработали слишком быстро и не обмотали пропитанной воском тканью. Семеркет отшвырнул ветку в сторону и начал пинками расшвыривать песок вокруг. Векоре обнаружилось еще пять обожженных веток сикоморы: здесь разбили лагерь, по крайней мере, шесть человек.

Семеркет спросил себя, что же за работы в Великом Месте потребовали такого освещения? Разбей лагерь под открытым небом меджаи, они бы обошлись простым костром. Может, велись какие-то работы внутри гробниц? Он смутно припомнил, что рабочие-могильщики пользовались специальной смесью дорогого сезамового масла и соли — смесью, которая не позволяла факелам дымить. А эти факелы, найденные в песке, были самыми что ни на есть обычными.

Размышляя над этой головоломкой, Семеркет начал быстро собирать как можно больше черепков разбитого глиняного горшка, сам не зная, зачем он это делает. Сложив черепки в свой плащ, он связал концы — и тут услышал голос:

— Здесь делают кожу бога…

Семеркету показалось, что этот голос донесся одновременно со всех сторон. Он круто обернулся, вглядываясь вверх, в скалы, и, наконец, разглядел мальчика верхом на осле. Мальчик смотрел на него сверху вниз. Голова его была выбрита, по вдоль виска висела косичка, как у царевича из семьи фараона.

— Что ты сказал? — окликнул его Семеркет.

— Тут ее делают. Кожу бога.

Семеркет начал взбираться обратно, обнаружив, как трудно вернуться по своим следам туда, где лежала куча известняковых камней. Поднимаясь, он продолжал говорить с мальчиком:

— Я не понимаю, о чем ты!

— Они приходят каждый месяц.

— Кто?

— Те, кто делают кожу бога. Когда Хонс, бог луны, прячет свое лицо.

Мальчик улыбался.

— Когда нет луны?

Подросток промолчал. Семеркет вспомнил, что последние дна дня луны не было.

— Кто ты такой? Подожди меня там, пожалуйста! Мне нужно с тобой поговорить.

Семеркет добрался до тропы и побежал туда, куда скрылся мальчик. Он следовал изгибам дороги, надеясь заметить мальчишку в расщелинах впереди.

— Пожалуйста! — закричал он снова. — Подожди!

Ответом было только молчание. Когда Семеркет, запыхавшись, добрался до края утеса, мальчика нигде не было видно, вместо него впереди стоял меджай с опущенным копьем. Его глаза с красными прожилками сердито поблескивали на черном лице.

Семеркету ничего другого не оставалось, кроме как медленно поднять руки над головой.

* * *

Западный градоправитель Паверо теребил веер из коротких перьев зуйка, глядя в сторону, как будто ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы обращаться непосредственно к Семеркету.

— Придя сюда, ты нарушил закон, — сказал он. — Тем более, ты явился, не предъявив мне сперва своих верительных грамот. Тебе еще повезло, что остался жив — меджаям приказано убивать непрошенных гостей на месте.

Паверо снизошел до того, чтобы вперить уничижительный взгляд в меджая, стоящего в дальнем конце комнаты — градоправитель словно обвинял воина за то, что тот не выполнил свой долг, раз Семеркет стоит сейчас перед ним живым.

Меджай моргал, делая героические попытки не заснуть. Его глаза слезились от усталости.

Паверо потеребил веер, не замечая, что стражник почти спит на ногах, и продолжал разглагольствовать:

— Если каждому простолюдину будет позволено рыскать…

Семеркет поднял знак министра, висящий на цепи с яшмовыми бусинами.

— Министр Тох даровал мне беспрепятственный доступ в любое место.

Холодные глаза Паверо едва скользнули по знаку, а его нервные пальцы продолжали терзать веер.

— Я скажу министру Тоху, что в Западных Фивах не может быть двух властей. Я скажу ему, что в таком случае будет нарушена гармония Маат.

Семеркет пожал плечами:

— Как того пожелает господин.

Паверо рассердило равнодушие Семеркета. Он вспомнил, что именно этот чиновник сказал о нем, вспомнил смех, который поднялся в покоях министра, когда остальные услышали слова — «старый кляузник с засранными мозгами».

Густо покраснев при воспоминании об этом, западный градоправитель выдернул из веера несколько перьев и попытался сменить тактику. Он улыбнулся; его тонкие губы, раздвинувшись, обнажили длинные узкие зубы.

— Мне любопытно, чиновник, как ты ухитрился проскользнуть мимо башни меджаев?

Семеркет увидел панику, мелькнувшую в глазах воина, испещренных красными прожилками. Уснуть на посту — за это меджаям полагалось суровое наказание, вплоть до увольнения со службы.

Чиновник быстро прикинул, что ответить.

— Я… прошел по высокой тропе над башней, господин, — спустя мгновение ответил он. — Я видел мальчика… царевича… Заинтересовался и решил с ним встретиться.

На лице стражника явно прочиталось облегчение. Но следующие слова Паверо заставили черного наемника вновь задрожать от страха.

— Если это правда, меджай Квар, то во время твоего дежурства в Великое Место вторглись двое посторонних. Что ты думаешь об этом, а?

Воин упал на колени, сложив руки на груди.

— Там не было никакого мальчика, господин. Пока мы шли из Великого Места, этот человек всю дорогу твердил мне, что ему явился царевич. Но когда я осмотрел тропу, там не было никаких отпечатков ног, кроме его собственных. Я подумал, что он или лжет, или безумен. Поэтому и привел его к вам.

Паверо повернулся к Семеркету с той же зубастой улыбкой.

— Я согласен с меджаем, чиновник. Ты не знаешь пустыню так хорошо, как знаем ее мы. Это загадочное место, способное вызывать галлюцинации и видения у таких наивных людей, как ты.

— То была не галлюцинация. Мы с этим мальчиком разговаривали.

Паверо не привык, чтобы ему возражали; его губы стали еще тоньше из-за еле сдерживаемой ярости. Он неистово принялся обмахиваться веером — только для того, чтобы очутиться в вихре разлетевшихся перьев зуйка. Потом швырнул опахало на пол.

— И что же, в таком случае, этот «юный царевич» сказал тебе?

— Что там делали кожу бога.

Меджай встал, раздраженно указав пальцем на Семеркета:

— Я же говорю, там не было никакого мальчика!

Паверо сделал знак, и воин замолчал.

— Кожу бога? — переспросил Паверо, впервые посмотрев прямо на Семеркета.

Тот кивнул.

Паверо на мгновение был застигнут врасплох. Он быстро опустил голову, задумчиво уставившись в пол из черного базальта. Спустя мгновение градоправитель поднял глаза и с сомнением в голосе проговорил:

— Кожа богов — золотая. И вечная. Самый прочный материал на свете. Не могу себе представить, чтобы мальчик имел в виду именно… Нет, кожу бога — золото — нельзя «сделать».

— По крайней мере, господин градоправитель признает теперь, что мальчик со мной говорил.

Паверо ощетинился.

— Ничего подобного. Ясно, что ты просто подпал под чары пустыни. Только и всего. Ты вообразил себе так называемого «царевича».

Хотя Семеркет ничего на это не ответил, от него исходило презрение — презрение к чрезмерно роскошному одеянию градоправителя, к его искусно уложенному парику, в крошечные косички которого были вплетены золотые капли, а больше всего — к неизменной надменности. По мнению Семеркета, Паверо представлял собой наилучший образчик пустоголовой знати.

Терпение Паверо, в конце концов, лопнуло.

— Я ясно вижу твою враждебность, чиновник. Эти чувства взаимны. Я знаю: для тебя я — просто «старый кляузник с засранными мозгами». О да! Мне известно, что именно так — ты меня назвал. Не отрицай!

Семеркет молча проклял своего брата за то, что тот выболтал эту историю.

— Тем не менее, — продолжал западный градоправитель, — на этой стороне реки правила устанавливаю я. А ты будешь делать то, что я говорю.

— Я работаю на министра, господин. Ваши распоряжения меня не затрагивают, — негромко ответил Семеркет.

Это было для Паверо уже слишком. Он поднялся с кресла.

— Ты!.. У тебя нет семьи, которую следовало бы принимать в расчет! Ты не смеешь говорить со мной подобным образом! Я не буду помогать тебе, чиновник! Никаких припасов не дам. Все мои подчиненные получат указания ничего тебе не рассказывать. А когда ты умрешь, тебя могут похоронить без савана и без гробницы!

Семеркета не впечатлили эти угрозы, в его черных глазах заплясали огоньки. Он достаточно хорошо разбирался в людях и, когда Паверо стал угрожать рассказать про его поведение министру, то понял: тем самым градоправитель выдает, как сильно он испуган. И чиновник не замедлил воспользоваться предоставленным ему оружием.

— Тогда я сообщу министру Тоху, что подозреваю вас в заговоре, как подозревает градоправитель Пасер. Вас следовало бы расспросить более тщательно.

Меджай Квар ошеломленно уставился на Семеркета. То ли перед ним был самый храбрый человек на свете, то ли безумец. Западный градоправитель был братом королевы Тийи, старшей жены фараона. Понимает ли чиновник, чем он рискует, распуская язык?

Паверо тоже молча глядел на Семеркета. Градоначальник вытянулся у своего кресла во весь рост, лицо его покраснело еще сильней. Но он не смог яриться долго. Гнев испарился столь же быстро, как и вспыхнул, и пожилой вельможа неловко опустился в кресло.

Прежде чем снова заговорить, градоначальник долго вздыхал, поглядывая на Семеркета из-под полуопущенных век, словно оценивая его.

— Пасер ошибается. Это преступление меня беспокоит — ты даже не представляешь, насколько сильно беспокоит. Он воспользовался случаем, чтобы выставить меня дураком, особенно теперь, когда ему удалось привлечь внимание моей сестры. Даже она, старшая жена фараона, громко требует правосудия. Тийя убеждена, что из-за этой смерти нас всех ждет едва ли не погибель, торопит меня положить всему этому конец. Но что я могу сделать?!

Семеркет спокойно смотрел на градоправителя.

— Если вы и впрямь хотите распутать это дело, следует разрешить мне выполнять мою работу без вашего вмешательства и без вмешательства меджаев.

Паверо снова разразился вздохами. Потом кивнул:

— Найди убийцу, чиновник.

Но его обведенные краской глаза все еще пылали усталой ненавистью.

Семеркет поклонился.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Паверо снова заговорил:

— Куда ты теперь отправишься?

— В деревню строителей гробниц, которую называют Местом Правды. Расспрошу там соседей старой госпожи.

— После того, как их расспросишь, передашь мне все, что они рассказали.

Семеркет покачал головой:

— Не смогу. Чтобы поймать убийцу, я должен оставить это в тайне.

Паверо долго размышлял над его словами. Потом западный градоправитель устало махнул рукой, разрешая Семеркету и меджаю удалиться. Последнее, что увидел чиновник — как Паверо ссутулился в своем кресле, глядя в никуда.

Двое мужчин зашагали через громадные залы с высокими потолками храма Диамет. Семеркет с интересом глазел по сторонам — он никогда прежде не бывал в царской резиденции. Плитки из бирюзового фаянса, которыми были выложены стены, светились в лучах полуденного солнца, а ярко раскрашенные колонны, поддерживающие высокие потолки, были слишком многочисленны, чтобы можно было их сосчитать. Золото и серебро поблескивали с чеканных ваз, полных даров поздней осени. Ветер раздувал на дверях и окнах прекрасные ткани, не пускавшие в помещение стаи черных мух.

Диамет был храмом, посвященным Амону-Ра — что верно, то верно. Но в придачу он являлся центром власти Западных Фив. Писцы, воины, слуги, знать спешили повсюду по своим важным делам. Почетная стража, набранная из ливийских наемников, маршировала в боевом строю или стояла у дверей личных покоев фараона, следя, чтобы никто туда не вошел.

Семеркет испытал минутное разочарование, не увидев нигде женщин, поскольку красота жен фараона и их служанок была легендарной. Он-то воображал, что двор полон хорошеньких женщин, украшенных цветами… Прозрачный муслин… Мускусные благовония…

— А где женщины фараона? — спросил Семеркет меджая Квара.

Они уже вышли из зала для аудиенций и углубились во внешние покои, где жили жрецы и мастеровые.

— Наш фараон — воин и не любит, когда женщины суются в дела мужчин. Он держит их наверху… в гареме или в садах.

Семеркет посмотрел туда, куда показал наемник. На огороженном балконе высоко над землей он смутно различил силуэты жен фараонов, которые глядели сквозь решетку. За гарем отвечал муж Найи, Накхт, благодаря своему благородному происхождению назначенный управляющим хозяйством царственных жен фараона. Чиновник содрогнулся, вспомнив свою последнюю встречу с Накхтом.

Заметив движение женщин за решетчатой оградой, он польстил себя мыслью, что является объектом их внимания. Словно в подтверждение его мыслей, когда Семеркет прошел под балконом гарема и направился к выходу из храма, вслед ему раздался далекий высокий смех.

У Великих Колонн Семеркет снова обратился к меджаю Квару:

— Это неправда, знаешь ли, будто я обошел этим утром вашу башню. Я останавливался возле нее, чтобы представиться, когда пришел в Великое Место. Кто бы ни дежурил там, он спал, я слышал его храп.

Не ожидая от Квара объяснений или протестов, он снова зашагал по тропе, которая вела к Небесным Вратам. Наемник, замешкавшись на мгновение и со стыдом выпятив нижнюю губу, молча поспешил за ним.

Когда они двинулись по каменной дороге на север, Семеркет с нарочитой небрежностью спросил:

— Скажи — вы, меджаи, совершали маневры прошлой ночью в Великом Месте?

— Нет.

— Может, там были официальные плакальщики? Составляли опись или еще что-нибудь в этом роде?

— Нет, я же говорю. А что?

Семеркет не решился рассказать Квару, что не только они с мальчиком вторглись в Великое Место, что, по крайней мере, шестеро посторонних пришли туда и ушли оттуда.

* * *

Перья далеких облаков поймали лучи закатного солнца, когда десятник работников Панеб вышел из незаконченной усыпальницы фараона. Панеб устало поднялся по длинному пролету лестницы из известняка к двери усыпальницы. Его люди проработали там обычные восемь дней, а теперь они соберут свои пожитки и вернутся домой, в деревню, чтобы три дня отдыхать.

Слева от него полыхнуло пламя: там, под навесом, писец Неферхотеп подрезал фитиль свечи. Таков был обычай писца — в конце рабочего периода составлять рапорт министру о ходе работ в усыпальнице, просил тот доклада или нет.

Писец поднял глаза, мельком взглянув на Панеба. Они не переглянулись, не поприветствовали друг друга. Неферхотеп подался вперед и задернул занавеску.

Эти двое никогда не ладили. То было иронией судьбы — ведь благодаря работе в усыпальнице и высокому положению, которое оба занимали в Месте Правды, их связывали узы теснее братских. Панеб восхищался тем, что Неферхотеп никогда не позволял их нынешней вражде встать на пути взаимного равнодушия.

Услышав шаги на лестнице гробницы за своей спиной, Панеб повернулся, чтобы в угасающем свете дня поприветствовать своих заляпанных краской людей.

— Отправляешься домой нынче вечером к своей хорошенькой жене, а, Кенна? Мы наверняка не увидим тебя день или два… Кофи, отоспись за эти дни, у тебя усталый вид… Напиваешься нынче вечером, Нори? Молодец…

Хотя его слова были бодрыми, десятник не чувствовал бодрости. С того самого дня, как было объявлено об исчезновении его тетушки Хетефры, его единственным спутником было несчастье. Ничто не радовало.

Панеб был десятником рабочих гробницы фараона — большим, крепким, удивительно сильным мужчиной буйного нрава. Хотя он вовсе не был красив, из-за носа, сломанного в драках с другими десятниками, присутствие его завораживало. Панеба в Месте Правды, скорее, держали за живую легенду, чем за реального человека. Увидев десятника столь необычно подавленным, его люди переглянулись, участливо нахмурившись.

Много лет прошло с тех пор, как было закончено «пронзание», или, иными словами, вырубание в скале будущей усыпальницы. Теперь работники трудились над щедрой ритуальной росписью и словами чар, которые будут покрывать стены, потолки и галереи. Поскольку фараон Рамзес III благословлен столь долгим царствованием, поколения строителей гробниц жили и умирали, работая над одной-единственной царской усыпальницей. Нынешние строители, включая Панеба, были сыновьями тех, кто когда-то начал работу.

Под большим навесом, где они ночевали, десятник сел, скрестив ноги, в окружении своих людей. Все тщательно чистили кисти и тростниковые перья, точили металлические инструменты. Эта ежевечерняя работа никогда не доверялась слугам и выполнялась даже до приготовления обеда. Инструменты — самое драгоценное имущество каждого из работников.

Ближе всего к Панебу сидел мальчик Рами. Хотя он был сыном писца Неферхотепа, он был крупным и ширококостным, как десятник, с такими же, как у Панеба, золотистыми глазами и большим решительным ртом.

— Панеб?

— В чем дело?

— Я хорошо справился на этой неделе с сеткой для фигур?

Рами было доверено наносить большие сетки на облицованную раскрашенным гипсом поверхность гробницы — для этого он соединял окрашенные красным мелом шнурки под идеально прямыми углами. Это давало художникам возможность перенести рисунок с маленького эскиза, который их отцы создали на папирусе много лет назад.

— Да, хорошо.

Рами многозначительно посмотрел па него.

— В следующем месяце мне исполняется пятнадцать лет.

Панеб провел точильным камнем по своему резцу.

— И что же?

— Значит, я уже достаточно взрослый, чтобы взяться за рисование фигур? Конечно, не самых важных, а тех, что на краях гробницы или на задних сторонах колонн? Тех, которые никто не увидит?

— Но у тебя нет опыта.

Рами поспешно вынул несколько обломков известняка из своего сплетенного из соломы ранца. Мальчик сделал на них несколько пробных штрихов — некоторые линии сходились в тончайшее острие, некоторые закручивались полукружьями и замыкались, другие шли под прямыми углами.

— Очень впечатляет, — сказал Панеб.

Рами просиял.

— Но они нарисованы на длину тростникового пера, — продолжал Панеб. — А можешь ли ты провести такой же штрих на всю длину стены, при этом все время держать перо ровно?

— Я уверен — смогу.

— Сможешь ли ты нарисовать, как Аафат, — Панеб подмигнул мастеру-художнику гробницы, — линию губ фараона, чтобы поймать только намек на улыбку? Или глаз бога, который вглядывается в невидимый для нас мир? Или изгиб изящных пальцев фараона, сжимающих стебель цветка лотоса?

Уголки губ Рами расстроено опустились.

— Я только хотел нарисовать контуры нескольких фигур, — уныло проговорил он, — а не заканчивать всю гробницу.

Взрыв хохота Панеба отдался громким эхом в Великом Месте. Впервые с тех пор, как погибла его тетушка, люди слышали, как он веселится, и рассмеялись вместе с ним.

Хотя Панеб когда-то избил до смерти рабочего за отказ подчиняться, люди обожали его за щедрую чуткую доброту. Они помнили, как в то время, когда выполняли свою задачу, не успевая вписаться в сроки, он вломился на склад, чтобы выдать им лишние порции пива и масла, несмотря на протесты Неферхотепа. В другой раз десятник обменял свои собственные медные резцы на половину туши быка, потому что решил, что работники заслужили угощение. Все ревели от хохота, когда на следующий день он реквизировал новые инструменты у раздражительного главного писца.

Вообще-то, люди любили его как за громадные недостатки, так и за достоинства. А главной его чертой (было ли то недостатком или достоинством) стала удаль с женщинами. То, что иногда Панеб завоевывал даже их собственных жен, никак не влияло на верность его людей. Они бы пожертвовали ради него и жизнью.

— Так мне будет позволено сделать несколько рисунков? — приставал Рами к десятнику.

— Посмотрим, — ответил Панеб, похлопав подростка по плечу.

Как и любой мальчишка, Рами не сомневался, что эти слова означают «да», и его широкая улыбка стала отражением улыбки десятника. Но потом паренек совершил ошибку. Понурив голову, он прошептал десятнику:

— Мне жаль… Мне жаль Хетефру, Панеб. До сих пор у меня не было случая это сказать.

Выражение лица Панеба напомнило внезапно захлопнувшиеся и запертые на замок ворота. Его глаза сузились, рот упрямо сжался.

— Проклятье! — прорычал он. — Я же велел никому никогда больше об этом не заговаривать, разве не так?!

Его сердитый взгляд так остро обежал людей, что все быстро опустили головы и уставились на песок перед собой. Все еще бранясь, Панеб забросил на плечи сумку с инструментами и резко встал, чтобы двинуться обратно к деревне. Он так быстро зашагал по дороге, что никто за ним не поспел.

Рами был сражен. Он боготворил Панеба, любил его больше, чем родного отца. Десятник сердито шагал по тропе прочь, и плечи мальчишки горестно поникли, глаза затопили предательские слезы.

Он торопливо собрал оставшиеся инструменты.

С того утра, когда погибла Хетефра, все пошло наперекосяк. Просто — все.


Было уже темно, когда Панеб миновал башню меджаев, где дежурил Квар. Он помахал стражу, но не остановился. Не хотелось ничьей компании — к тому времени он уже бранил себя за то, что так грубо обошелся с подростком. Рами всего лишь пытался выразить сочувствие, которое испытывали все рабочие.

Еще несколько шагов — и Панеб простил парня. Он загладит свою вину, позволив мальчику выполнить несколько прорисовок в гробнице. Но он решил до завтрашнего дня не говорить пареньку, что тот прощен. У десятника просто не было сил вынести сейчас чужое ликование. Уставший до глубины души, печальный, как смерть, горюющий из-за трагического конца своей тетушки, он не обрадовался даже гостеприимным запахам костров деревни, над которыми готовилась еда.

Но у деревенской стены кто-то поджидал Панеба под покровом темноты. Он пристально вгляделся и узнал Ханро, лениво прислонившуюся к перекладине ворот. Хотя она достигла возраста, в котором большинство египетских женщин начинают увядать, годы ничуть не уменьшили ее очарования. Ханро не была красавицей в общепризнанном смысле этого слова — высокая, худая, с прямо обрезанными волосами. Но взгляд ее был смелым и полным сладостных обещаний, а улыбка, несмотря на неправильный прикус — соблазнительной.

Хотя Панеб знал сотни других женщин куда красивее Ханро, все они со временем ужасно ему наскучили. Их груди и губы перестали привлекать, став слишком знакомыми, а движения, хоть и искусные, сделались предсказуемыми.

Но десятник никогда не уставал от Ханро. С течением времени их пылкая страсть не умирала благодаря неизменной изобретательности, которая, в свою очередь, стала опасной из-за безрассудства. Панеб почувствовал, как его чресла шевельнулись только при одном виде Ханро. Прошло уже больше месяца с тех пор, как он в последний раз обладал ею. Даже воспоминание о смерти родственницы не смогло заглушить его растущее вожделение. Эта женщина была именно той, что была ему нужна этой ночью, чтобы прогнать демонов и тоску.

— Я должен был догадаться, что ты меня ждешь, — сказал он, поставив на землю рабочую сумку.

Она пренебрежительно хмыкнула высоким хриплым голосом.

— Да? А почем ты знаешь, что я жду не мужа?

— Потому что знаю — Неферхотеп послал слугу, чтобы сказать тебе, что задержится.

Ее смех был негромким, чистым, торжествующим.

— Терпеть не могу быть такой понятной, — прошептала она на ухо Панебу.

— Тут ты ничего не сможешь поделать. Такова твоя натура.

Ее темные глаза предупреждающе сверкнули, хотя острые зубы блеснули в улыбке.

— Ты — скотина, — сказала она.

— Такова моя натура.

Она снова рассмеялась, громче, чем прежде. Панеб прижался к ней, чувствуя исходящий от нее жар, и схватил ее за руки. Ханро душилась крепкими благовониями из сандалового дерева, это был его любимый запах. Десятник прижался ртом к ее рту. Губы Ханро разомкнулись, язык ее начал двигаться в его рту. И вдруг она крепко прикусила его губу, и Панеб, вздрогнув, с фырканьем ее отпустил.

— Это за то, что принимал меня, как должное, — сказала она. — И за то, что не принес подарка.

Проведя языком по прокушенной губе, Панеб ощутил вкус крови. Подавив искушение ударить Ханро, он вместо этого нагнулся к своей сумке и пошарил в ее темных недрах. Найдя, что искал, он вытащил маленький предмет, завернутый в грязную ткань.

— Кто сказал, что я ничего не принес?

В глазах женщины вспыхнула жадность, она потянулась за свертком и, — быстро размотав ткань, задохнулась при виде того, что было внутри. Предмет ярко блеснул даже в темноте.

— О! — выдохнула она. — Откуда ты его взял? На базарах восточного города? Ты снова пересекал реку?

Глаза его стали пустыми.

— Нет, — ответил Панеб. — Старый Амеимес снова приходил в лагерь.

— Торговец из Куша? Это должно быть невероятно дорогим!

— Разве ты того не стоишь?

Панеб надел браслет на ее запястье. От его веса у нее закружилась голова, и Ханро поднесла руку к свету тусклых факелов, горящих на ограде деревни. Украшение сияло даже ярче огней, великолепный манжет из золота покрывал большую часть запястья, в золото были вставлены неграненые рубины, а цвет их — ярче свежепролитой крови. Вокруг браслета тянулись инкрустированные знаки, а в том месте, где соединялись края браслета, когти двух грифов образовывали застежку.

Даже обхватив руками шею Панеба, Ханро не могла оторвать глаз от украшения. Издавая тихие радостные гортанные звуки, она взяла десятника за руку и повела за угол, к рабочим навесам.

— Я должна как следует тебя поблагодарить, — прошептала она.

Они привычно поспешили в комнату для стрижки овец и упали на груду свежеостриженной шерсти, утонув в ее мягких недрах. Он грубо сорвал с себя одежду, и Ханро начала ласкать Панеба. Она улыбнулась, увидев его гладкий, налитый кровью от вожделения член. Мужчина нашел ртом ее губы, громко застонав, когда она стала опытными руками мять его достоинство. Его губа болела в месте укуса, но боль еще больше распаляла.

Потом Панеб грубо сорвал с плеч Ханро платье, медленно двинувшись вниз по ее телу, облизывая ее шею, уши, уголок рта. На грудях он бы задержался, если б она позволила, но она толкнула его еще ниже. Женщина выгнулась, почувствовав, как его язык ласкает ее в интимных местах, и глаза ее стали в темноте, как два полумесяца — без зрачков. Он вошел в нее, и ее вкус на языке смешался со вкусом его собственной крови.

Она начала тихо стонать, корчиться, потом застонала уже громко — один раз, второй, пытаясь одновременно и оттолкнуть его, и удержать навсегда. При звуке ее криков он немедленно добрался до высшей точки экстаза, и на нее пролилась горячая липкая жидкость.

Панеб быстро притянул Ханро к себе, раздвинув ее ноги, чтобы кончить в нее. Выгнувшись, рухнул на нее сверху, все еще толкая, и стоны его перешли в глубокие звериные крики наслаждения. Потом все кончилось, и движения их медленно утихли. Они лежали, обливаясь потом, не в силах отодвинуться друг от друга.

Десятник двинулся, чтобы сказать ей на ухо что-то ласковое, но ему помешало царапанье в дверь.

— Панеб!

Шепот был не громче ветерка.

Ханро села. Мужчина покачал головой, предупреждая, чтобы она не выдавала их присутствие, и жестом велел снять браслет.

Голос стал настойчивым.

— Панеб, я знаю, что ты там, поэтому не притворяйся, что тебя — там нет!

— Кхепура?

— Беда!

— Откуда ты знала, где я?

— Меня не зря назначили старостой женщин. И ты тоже выходи, Ханро. Твои сын Рами уже дома.

Ханро шепотом выдала залп ругательств, которые оценили бы в рабочих бараках. Вытершись клочком шерсти, она схватила и натянула платье. Ей ненавистна была мысль, что Кхепура за ней следит. Ханро неохотно бросила браслет на кусок ткани и завернула.

Кхепура, дородная внушительная жена золотых дел мастера Сани, стояла в ожидании у двери. На ее широком плоском лице читалось неодобрение.

— Посмотрите на себя, вы, двое, — сказала она. — Это — готовый суд за супружескую измену. Вот что это такое.

— Иди в преисподнюю, Кхепура, — ответила Ханро.

Ее хрипловатый голос сочился издевкой. Она никому не дозволяла себя судить, тем более этой жирной уродливой властной бабе.

— Утихните, обе! — нетерпеливо огрызнулся Панеб, все еще затягивая набедренную повязку. — В чем вообще дело?

— В доме твоей тети…

Встревоженный десятник пустился бегом, не успела толстуха договорить.

— Вытри губы, Панеб! — крикнула Кхепура ему вслед. — На них кровь!

Две женщины поспешили за Панебом, промчавшимся через деревенские ворота. Кхепура, которая считала, что ее долг, как старосты женщин, состоит в том, чтобы надзирать за моралью жительниц деревни, без устали продолжала возмущенные комментарии.

— Не думай, что я единственная, кто знает о тебе и Панебе! — предупредила она, когда они ступили на узкую деревенскую улицу.

— Да мне-то что! — огрызнулась Ханро, огибая группку вопящих детей, играющих на дороге.

Более быстрая, чем Кхепура, она проворно отступила с пути стаи лающих собак, которые бежали мимо. Как угорь, скользящий меж камышей, Ханро ловко огибала группки деревенских жителей, сплетничающих перед дверями. Толстуха, задыхаясь и сипя, старалась не отставать.

— У тебя нрав гиены в течке! — обвинила ее староста женщин. — Сомневаюсь, что ты можешь назвать имена отцов собственных детей!

— Я уверена, что твой Сани — один из них.

— Услышь ее, о Изида!

Две женщины все еще спорили, когда добрались до дома Хетефры.

Остановившись перед могучим Панебом, загородившим вход, Ханро попыталась заглянуть в комнату через его плечо и, в конце концов, расстроенная, силой отпихнула его в сторону. Кхепура тоже протиснула свою тушу в комнату.

На молитвенной скамеечке Хетефры сидел какой-то человек. Хотя он хранил молчание, его невероятно черные глаза сверкнули, когда он посмотрел на Ханро. Она еще никогда не видела таких черных глаз. Наверное, впервые в жизни женщина вдруг смутилась. Ее руки взлетели к шее, чтобы скрыть следы укусов, которые Панеб в порыве страсти мог там оставить.

— Я понимаю, почему ты не хочешь, чтобы в доме твоей родственницы находились чужие люди, — терпеливо говорил Семеркет человеку со сломанным носом, который возвышался над ним. — Но министр послал меня сюда, чтобы расследовать ее убийство и свершить правосудие.

Громкие угрозы Панеба вышвырнуть Семеркета вон сменились молчанием.

— Убийство? — пораженно прошептал он.

Страх на лицах двух женщин был отражением его собственного ужаса.

Кхепура шагнула вперед, размахивая руками.

— Но мы слышали, что… Что она, наверное, утонула… или что крокодил…

— Ее убили топором.

Панеб обронил такое грязное ругательство, что даже Ханро заморгала. Потом рухнул на пол, и женщина с утешающим бормотанием наклонилась, чтобы обхватить его за плечи.

Кхепура резко спросила Семеркета:

— А откуда вы знаете, что это — убийство?

— Я сам осматривал ее тело в Доме Очищения.

— Но после того как она столько времени пробыла в Ниле, откуда вы могли узнать?..

Кхепура бросила взгляд на Панеба, который теперь медленно раскачивался взад-вперед, онемев от горя.

— Ошибки тут быть не может.

Семеркет не упомянул, что у него есть в придачу кусочек лезвия топора, которым была убита Хетефра. Он собирался тайно порыться в сумках с инструментами, принадлежащими строителям гробниц, чтобы посмотреть, не подходит ли кусочек к какому-нибудь лезвию. Это была главная причина, почему он начал свое расследование в деревне: строители гробниц снабжались более щедро, чем все остальные труженики страны. Если какой-нибудь отряд и владеет инструментами из голубого металла, так это они.

Семеркет поднял глаза и обнаружил, что Ханро глазеет на него с жадным интересом. Их глаза на мгновение встретились, и он подумал, что видел в ее взгляде приглашение к чему-то большему. Чиновник быстро опустил взгляд.

— Пожалуйста, скажи жителям деревни, — закашлявшись, продолжал он, — что я позову их, чтобы расспросить.

Ханро кивнула, собираясь заговорить, но Кхепура ее опередила.

— Это невозможно. Это… должны одобрить старейшины, — сказал она, с легким вызовом задрав подбородок.

— Тогда я начну со старейшин. Завтра.

Кхепура встревожилась:

— Вы останетесь на ночь? В деревне?

— Да.

Толстуха покачала головой:

— Никому не дозволяется быть в этой деревне ночью, если он — не строитель гробниц. Гробница фараона — тайна Великого Дома.

— Министр дал мне дозволение, и западный градоправитель — тоже.

Семеркет поднял знак Тоха, висящий у него на шее на цепи с яшмовыми бусинами.

Ханро протянула руку, чтобы взять золотую пластинку.

Кхепура с отвращением фыркнула. Ханро не обратила на нее внимания, продолжая вертеть знак министра. Хотя она не могла прочитать иероглифы на знаке, но все же улыбнулась Семеркету и выпустила пластинку, так что та с хлопком упала ему на грудь.

Кхепура нервно посмотрела на Панеба, втайне желая, чтобы тот что-нибудь сказал. Десятник встал и ворчливо проговорил:

— Тогда делайте, что угодно. Но вы не можете тут остаться.

— Я должен остаться, чтобы исследовать дом в поисках улик.

Внезапный неожиданный гневный рев Панеба был таким громким, что соседи пустились бегом к дому Хетефры, бросив свой обед и сплетни. Десятник так быстро сдернул Семеркета с каменной скамьи, что у того захватило дух. Яркие вспышки взорвались в голове Семеркета, когда его приложили затылком о каменную стену. Руки хозяина дома сжались вокруг его горла.

Обе женщины кинулись к десятнику, молотя кулаками по его громадным лапам и дергая за одежду.

— Панеб! Отпусти его!

— Панеб, нет!

— Если ты его убьешь, вся деревня ответит за это!

— Панеб, это человек министра!

Семеркет пытался оторвать от себя руки Панеба, царапал его лицо, пытался выдавить ему глаза. Потом, из последних оставшихся сил, ухитрился выдохнуть:

— Почему… ты не хочешь… чтобы я раскрыл убийство твоей тетки?

Этот вопрос, наконец, пробился через ярость Панеба. Глядящий из его глаз демон внезапно исчез. С последним мучительным стоном хозяин выпустил Семеркета, который, давясь, свалился на пол.

Десятник заговорил, тяжело дыша:

— Да, да. Конечно, я хочу, чтобы ее убийство было раскрыто.

Снаружи кто-то сварливо потребовал, чтобы ему дали дорогу, и писец Неферхотеп вошел в комнату мимо вытаращивших глаза соседей. Он был худым и, хотя был все еще относительно молодым, плечи его уже ссутулились из-за долгих лет сидячей работы. У писца ушло всего одно мгновение, чтобы понять, что здесь происходит.

— О боги, — проговорил он. — Что ты натворил на этот раз, Панеб?

Панеб все еще тяжело дышал.

— Скажи ему… Скажи, что он не может оставаться в доме моей тети, Неф. Скажи, что ты ему запрещаешь.

— Хорошо, я скажу. Но кто он такой?

Кхепура и Ханро заговорили в один голос. В конце концов, две возбужденные женщины растолковали Неферхотепу, как обстоят дела.

Реакция писца на известие о том, как умерла Хетефра, была такой же, как реакция остальных.

— Убийство! — наконец проговорил он, как будто не мог поверить в это.

Неферхотеп наклонился, чтобы помочь Семеркету встать.

— Пожалуйста, простите нас, господин. Как вы легко можете представить, всех нас поразила подобная весть. Панеб — ее племянник и, без сомнения, он выбит из колеи…

— Я не хочу, чтобы он тут оставался! — десятник, казалось, приготовился снова ринуться на Семеркета.

— Ну же, Панеб, он — человек, назначенный министром. Если ему нужно…

— Нет!

Лицо писца немедленно и удивительным образом изменилось.

— Послушай меня, — подавшись к Панебу и глядя ему прямо в глаза, проговорил он, — я сомневаюсь, что ты понимаешь, что говоришь. Думаю, ты слишком расстроен, чтобы говорить разумно. Тебе лучше вообще молчать, иначе этот прекрасный господин может вернуться к министру и рассказать ему ужасную историю о нашем… гостеприимстве, — Неферхотеп произнес все это, не моргнув. — Ты меня понимаешь?

Хотя большой рот десятника упрямо сжался, тот опустил голову.

— Хорошо, — сказал Неферхотеп. — Хорошо. А теперь, я думаю, ты должен извиниться и отправиться к себе домой.

— В извинениях нет необходимости… — начал Семеркет.

— А я говорю, что есть. Панеб? — голос писца звучал спокойно.

Десятник повернул голову к Семеркету, не скрывая своей ненависти — она была написана у него на лице.

— Простите, — пробормотал он и ринулся вон из комнаты.

Испуганные соседи быстро отпрыгнули в стороны, когда он проложил себе путь через толпу и устремился по узкой улице.

После его ухода Неферхотеп сделал дрожащий выдох и улыбнулся Семеркету.

— Извините за случившееся. Панеб — наш десятник, лучшего просто не сыскать. Но десятники здесь иногда должны прибегать к грубой силе, и… Он решает все проблемы довольно незамысловато.

Семеркет потер шею.

— Буду иметь это в виду.

Неферхотеп заговорил увещевающим тоном:

— Надеюсь, вы не станете держать против нас зла, особенно — в своих официальных докладах министру?

Чиновник промолчал, а писец продолжал говорить — теперь он был весь сплошное дружелюбие:

— Я Неферхотеп — главный писец и староста этой деревни. Эта госпожа — Кхепура. Не сомневаюсь, что она уже поприветствовала вас. А это — моя жена, Ханро.

К удивлению Семеркета, писец показал на высокую женщину, которая так дерзко смотрела на незнакомца.

— Так эта госпожа — твоя жена?

Если бы Семеркет выяснил, что шакал женат на львице, он и то не был бы так удивлен.

Неферхотеп продолжал сердечно улыбаться.

— Да, мы женаты почти с самого детства, хотя Ханро воспитывалась в другом месте. Пожалуйста, дайте нам знать, чем мы можем вам служить и как помочь вам устроиться поудобнее. Я хочу быть уверен, что мы сделали для вас все возможное.

— Что ж… Мне бы хотелось поесть, если нетрудно. Конечно, я заплачу за еду.

— Здешние слуги готовят для меджаев, — с готовностью отозвалась Ханро. — Я уверена, что смогу принести вам лишние порции.

Неферхотеп с загадочным видом смотрел, как она уходит. Несколько мгновений спустя Кхепура тоже тихо выскользнула из комнаты. Писец повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Семеркет пристально глядит вслед Ханро. По лицу писца пробежала тень.

— Что ж… — сказал он.

Неферхотеп смотрел на Семеркета так, как в свое время изучал Панеба. Глаза его не моргали, взгляд не отрывался от лица чиновника. Хотя Неферхотеп снова улыбался, глаза его оставались холодными.


Ханро бежала к кухням. К ее бесконечному раздражению, Кхепура снова ее догнала и небрежно заговорила, словно обсуждая вчерашний обед:

— Что это у тебя в руке? Да, завернутое?

Женщина остановилась и вскинула голову.

— Мой выход из этой дыры!

Она с вызовом надела на руку браслет, самодовольно ухмыльнувшись старосте женщин. Кхепуре понадобилось собрать все силы, чтобы не ударить Ханро по перепачканному лицу, стерев с него улыбку.

— Из-за твоих замашек, шлюха, всей деревне придет конец! Но знай, Ханро, здешние женщины не допустят такого. Мы все о тебе одинакового мнения.

Губы Ханро скривились в глумливой улыбке.

— Учитывая, кто они такие, удивительно, что все они пришли к единому мнению, — она говорила легкомысленным тоном, но темные глаза наполнились злобой. — Что тебя по-настоящему беспокоит, Кхепура, так это то, что я — жена старшего писца и сплю со старшим десятником. Вот что для тебя невыносимо. Надави на меня еще немного — и ты узнаешь, кто в этой деревне настоящая староста женщин.

— Тебе это не сойдет с рук! — ровным голосом ответила толстуха.

Ханро снисходительно улыбнулась.

— Управляй по-своему, Кхепура, а я буду управлять по- своему.

Она вытянула руку так, что браслет в свете близкого костра вспыхнул вызывающим красным отблеском, и, повернувшись, поспешила к кухням.

Кхепура не последовала за ней. Она наговорила достаточно.

«Придет время, — подумала Кхепура, — и боги выкажут Ханро свое неодобрение». И толстуха молча поклялась, что это время настанет скоро.


Прошел целый час, прежде чем Ханро вернулась в дом Хетефры. Семеркет уже начал терять надежду поесть нынче вечером. Несмотря на голод, он зевал от усталости. День оказался длинным и беспокойным. Может, лучше пойти поспать на голодный желудок и начать утром расследование на свежую голову.

Но, наконец, Ханро распахнула дверь, неся хлеб, пиво и бобы.

— Простите, что так долго, но слуги только что все принесли. Не знаю, что их так задержало.

Она поставила чашу на вымощенный плиткой пол гостиной и сломала печать на кувшине с пивом. Ароматный запах пенистого напитка защекотал ноздри Семеркета, и он сразу почувствовал сильную жажду.

— Присоединишься ко мне? — спросил он, показывая на пиво.

— Н-нет, — нерешительно ответила женщина. — Мой муж…

— Я надеялся, мы сможем поговорить.

Ее глаза блеснули.

— О чем?

Он жестом обвел все вокруг.

— Об этой деревне. О Хетефре. О тебе.

— Обо мне? — со смешком переспросила она. — Я вряд ли кому-нибудь интересна. Я не покидала деревни с тех пор, как вышла замуж.

Ее голос внезапно зазвучал, как голос старухи. Женщина уронила голову и прислонилась к оштукатуренной стене, мрачно глядя в проем открытых дверей.

Семеркет подивился такой перемене. Вся ее прежняя игривость исчезла. Поднеся кувшин с пивом к губам, чиновник смотрел на Ханро поверх края.

Повернувшись, женщина глядела, как он пьет.

— Пиво вам нравится?

Он пожал плечами:

— У него странный привкус… Что в нем такое?

— Мы добавляем туда кориандр и некоторые другие травы. Наверное, оно не столь замечательное, как то, которое вам подают в Фивах. Но что в этом удивительного?

Чиновник иронически покачал головой и процитировал слова поэмы:


Что говорят живущие вдали

От града шумного, цветущих Фив?

Во вздохах зависти они проводят дни,

Дивясь на белые дома среди олив.

«О, если б можно, — говорят они, —

Нам переехать в город на Реке…»[1]


Взгляд Ханро стал жестким, как базальт.

— Я туда перееду, — твердо сказала она. — Скоро.

Семеркет погрузил пальцы в бобы, положил кушанье в рот — и ощутил вкус той же пикантной травы, что была и в пиве.

— И что ты будешь там делать? — спросил ои, глотая. — Это печальный город. Люди там злы и скупы — как и жители всех городов.

— Но праздники! Базары, где ты можешь купить целый мир, если захочешь. Таверны, где люди смеются и поют всю ночь напролет…

Судя по восторгу и придыханию в ее голосе, с тем же успехом Ханро могла бы сказать «свет луны» или «поцелуи»!

— И незнакомцы… — продолжала она, по-прежнему едва дыша. — Как я слышала — даже из таких дальних краев, как Индия и Китай. Как это необыкновенно!

Семеркет зевнул. Ему внезапно захотелось спать. Он вдруг остро почувствовал, что встал еще перед рассветом.

— Нищие, жулики и обманщики, толстые вкрадчивые жрецы…

Ханро засмеялась, и этот звук показался ему дрожащим, как масло на воде.

— Вы не сможете меня обескуражить. Я готова поспорить, вы просто не знаете, как все это замечательно, потому что жили в Восточных Фивах всегда. И я когда-нибудь тоже собираюсь там поселиться. Вот увидите. Я оставлю это маленькое грязное местечко — и даже не обернусь.

Семеркет с ней не спорил. Его голова упала на грудь, он с трудом держал глаза открытыми.

— Прости… — пробормотал он. — Я так устал…

— Позвольте мне помочь, — прошептала Ханро.

Она обхватила его за плечи и подняла на ноги. Семеркет понял, что опирается на удивительно сильное плечо, пока, спотыкаясь, шел в дальнюю часть дома Хетефры. Посадив его на скамью, женщина разложила тюфяк, помогла гостю лечь и укрыла его легкими шкурами, прежде принадлежавшими старой жрице.

Коснулась ли Ханро губами его губ? Он даже не осознал, когда она ушла…

* * *

Кажется, он проспал несколько часов, но, скорее всего, немного, поскольку все еще слышался вездесущий деревенский шум. Где-то ныл ребенок. Из-за угла доносились звуки пилы — плотник работал допоздна. Кто-то затушил огонь: раздалось громкое шипение, вслед за этим Семеркет ощутил едкий запах дыма. До него из темноты доносились слова разговоров, слишком далекие, чтобы их можно было разобрать, время от времени сопровождаемые странным пронзительным смехом. Он слышал, как шепчутся несколько мужчин, их тяжелые инструменты позвякивали и ночи. Скоро они ушли, очевидно, свернув на боковую улицу.

«Как эти строители гробниц вообще умудряются спать, — подивился Семеркет, — всю жизнь живя в такой тесноте, так близко друг от друга?»

Удивительно, что они не убивают друг друга еще чаще.

А потом где-то рядом он расслышал, как спорят двое. Их голоса царапали темноту. Семеркет боролся с дремотой, напрягая слух, чтобы разобрать сердитые слова, почти сливавшиеся в одно, как вопли гиен.

— Отдай мне! Почему бы и нет?.. Ты никогда… Вонючий, ни на что не годный…

— Дура!

— Снова говорил с Кхепурой… Плевать… ухожу от тебя! На той стороне реки…

Раздался звук пощечины. Взбешенный вопль раздался в темноте, потом послышались звуки начавшейся драки, удары и новые пощечины, проклятия, ругательства, — и снова тишина.

Семеркет собрался задремать, но потом раздались другие звуки. Пара занималась любовыо.

Чиновник снова проснулся. «Какие странные люди эти строители гробниц!» — подумал Семеркет. Но даже звуки любовных утех не могли прогнать его сон. Его ка так и норовила покинуть тело. С длинным вздохом Семеркет отпустил его и закрыл глаза.

То ли из-за огромной усталости, то ли потому, что он находился в странном месте, явь и сон вскоре стали сливаться воедино. Примерно после пятого часа, когда почти вся деревня затихла, Семеркет, наконец, погрузился в нечто, похожее на сон.

Однако всего несколько мгновений спустя его как будто резко встряхнуло, его ка воссоединилась с ним, глаза распахнулись. Чиновник расслышал, как запор на двери дома Хетефры открылся.

Он усилием воли успокоил заколотившееся сердце, заставив его отбивать более мерные удары. Семеркет прислушался, но не услышал больше ничего, кроме обычных звуков ночной пустыни. Высоко наверху свистела хищная птица. Где-то далеко на выгоне мычала корова. Поблизости что-то шуршало — то ли мышь, то ли скорпион.

Чиновник снова закрыл глаза, убедившись, что не слышит ничего необычного. Но как раз когда его веки снова начали сонно смыкаться, раздался другой звук — глубокое, первобытное дыхание какой-то огромной твари, такое низкое, что его едва можно было назвать звуком.

Семеркет сел, уставившись в темноту, а гулкое дыхание становилось громче, перебираясь в дом через переднюю дверь.

В ушах чиновника зазвенело от страха, когда в комнату проник запах хищного зверя, а вместе с ним — отвратительная кровавая вонь охоты.

Семеркет молча отбросил шкуры. Три шага — и он очутился возле своей маленькой сумки с пожитками. Распахнув ее, стараясь не шуметь, он пошарил внутри в поисках изогнутого ножа. От такого оружия было бы немного толку, но это все, что у него имелось.

Ножа в сумке не оказалось.

Только тут Семеркет вспомнил, что Найя забрала у него нож в ту праздничную ночь, когда он в пьяной ярости и горе выл у ее дверей. Он попытался позвать на помощь, но горло так сжалось от страха, что он ухитрился выдавить лишь нелепый хрип. Чиновник вгляделся в темноту в поисках оружия, любого оружия, чтобы защититься. Потом увидел ЕЕ — и застыл.

Львица вошла в комнату и потерлась спиной о створку двери, как сделала бы самая обычная кошка. В темноте ее мех излучал золотистый свет. Теперь Семеркет мог ясно ее разглядеть тугие мускулы под шкурой, длинные нити красной слюны, струившейся с клыков.

«Смерть пришла за мной, — подумал он. — Вот на что она похожа».

Хотя он совсем недавно видел смерть так близко, теперь каждая частица его тела вопила о жизни. Не хотелось умирать вот так, разорванным на куски когтями и клыками!

Семеркет медленно попятился от львицы. Желтые глаза заблестели, она припала к полу и стала медленно приближаться.

Он побежал — в дальнюю часть дома, мимо кухни, к лестнице, ведущей на крышу. Львица зарычала и прыгнула за ним.

Семеркет быстро вскарабкался наверх. Он очутился на крыше, погрузившись в самую кромешную темноту, в которую когда-либо погружался. Луны в небе не было.

Спрятавшись за огромной бочкой для сбора дождевой воды, Семеркет ждал. Глаза его начали различать кое-какие детали — далекие факелы у южных ворот деревни, очертания башни меджаев еще дальше, а в самой дали — огни Восточных Фив, пульсирующие на другой стороне реки.

Общая крыша, соединяющая все деревенские дома, походила на лоскутное одеяло и была разных уровней. Время от времени к какому-нибудь дому добавлялся невысокий второй этаж. Чиновник подумал, что если быстро добежать по крыше до одного из таких этажей, можно будет постучать и позвать на помощь.

Но потом Семеркет увидел, что львица каким-то образом сумела бесшумно взобраться по стене и примостилась на невысоком парапете, окружавшем крышу дома Хетефры. Он слышал низкое, ровное дыхание зверя, похожее на шум работы жерновов.

Семеркет медленно выглянул из-за цистерны. Львица увидела человека и упала с парапета на крышу. Потом приготовилась прыгнуть…

С губ человека внезапно сорвалась молитва, которую произносил каждый египетский ребенок, просыпаясь после ночного кошмара:

— Приди ко мне, Мать Исида! Узри, я вижу то, что далеко от моего града!

Львица прыгнула с ужасным ревом. Семеркет вскинул руки над головой, падая на крышу, ожидая поцелуя ее зубов.

Но зверь и человек так и не столкнулись.

В последовавшей за этим тишине Семеркет обнаружил, что выглядывает из-за своих сомкнутых пальцев. Он снова был в доме Хетефры, лежал на тюфяке. Потом услышал рядом легкий звук и, задыхаясь, резко повернулся в ту сторону. То была кошка, очевидно, домашняя, поскольку она не шарахнулась от человека.

Тяжело дыша, Семеркет снова лег на тюфяк. Это был сон. Наверное, винные пары все еще отравляли его кровь. Дыхание выровнялось, он громко рассмеялся.

Львица явилась ему во сне, только и всего.

Кошка подошла, чтобы притулиться рядом с ним на тюфяке. Семеркет уснул под ее мурлыканье.

* * *

Его разбудил стук в дверь. Чиновник сонно помотал головой, чтобы стряхнуть дремотную паутину. Который час?

Взглянув на высоко прорубленные окна, за которыми виднелась полоска неба, он обнаружил, что солнце стоит уже очень высоко. Семеркет взвился на ноги, и кошка отпрыгнула прочь, а потом последовала за ним.

Кхепура ждала на улице и нескольких шагах от дома.

— Я пришла, чтобы сказать вам, что старейшины собрались в доме Неферхотепа, — объявила она. — Они собираются рассмотреть вашу просьбу насчет допроса жителей деревни.

— Просьбу? — повторил Семеркет.

Он до сих пор не полностью вернулся из страны снов. Как это странно, подумал он, что указание министра подлежит рассмотрению, как обычная просьба.

— Вы сказали, что хотите встретиться со старейшинами, — обвиняющим тоном продолжала Кхепура. — Я сама слышала, как вы это сказали.

— Да, но…

Семеркет начал сердиться. Но, наверное, лучше будет не выказывать чрезмерного высокомерия.

В этот миг из двери выскользнула кошка и двинулась к деревенским кухням.

— Сукис! — воскликнула толстуха. — Она вернулась!

Кошка обернулась и посмотрела на женщину с явным презрением.

— Вообще-то она явилась этой ночью и сильно меня испугала.

— Она принадлежала Хетефре. Мы не видели ее с тех пор, как жрица пропала.

Кхепура нагнулась, чтобы почесать у кошки за ушами, но та шарахнулась от ее руки, попятилась и зашипела.

— Сукис! Что с тобой такое? — оскорбленно спросила Кхепура.

Кошка побежала по улице.

Пожав плечами, женщина снова повернулась к Семеркету.

— Вы идете?

— Я приду, — сказал он.

Староста женщин двинулась обратно по узкой главной улице — туда, куда ушла кошка. Семеркет вдруг вспомнил кое-что и закричал ей вслед:

— Кхепура!

Она не обернулась, а только бросила через плечо:

— Пятый дом отсюда, в конце улицы.


Несколько минут спустя Семеркет стоял в полутемной комнате для гостей в доме Неферхотепа. Его ждали там семеро мужчин, и ни один из них не был очень стар, несмотря на то, что их назвали «старейшинами». Все они серьезно сообщили, что они — главы, избранные деревенскими кланами. Кхепура, как староста женщин, тоже имела место в совете, вместе с Неферхотепом, который входил туда, как старший писец. Толстуха заявила, что будет говорить за отсутствующего Панеба, который сейчас находится у царской гробницы. Она сразу приступила к делу:

— Панеб против любого расследования в деревне, — возвестила женщина.

Семеркет приподнял бровь.

— Это почему же?

— Потому что это — оскорбление. Вот почему, — решительно сказала Кхепура.

Ее ноздри негодующе раздувались. Женщина хотела придать своему лицу выражение негодующего достоинства, но в тот момент ей удалось всего лишь изобразить раздражение буйвола, запутавшегося в зарослях.

— Хетефру убил разбойник или какой-нибудь другой преступник. Если ее и взаправду убили… А люди из нашей деревни ни при чем!

— Странно, — проговорил чиновник, обращаясь, скорее, к себе самому, чем к собравшимся. — А я-то думал, Панеб в числе первых потребует расследования.

Один из старейшин — человек, заляпанный пятнами глины — кашлянул и подался вперед.

— Я — Снеферу, горшечник фараона, — негромко представился он. — А почему вы говорите, что Панеб будет жаждать расследования?

Семеркет удивился, что слова эти требуют пояснения.

— Потому что Хетефра была его родственницей. Это — во-первых, — начал он.

Снеферу посмотрел на остальных старейшин. Они неловко поерзали, а потом разразились негромким смехом. Заметив пораженное выражение лица чиновника, старейшины немедленно снова стали серьезными.

— Но все мы — племянники бедной тетушки Хетефры, — сказал Снеферу.

Семеркет заморгал.

Горшечник широко развел руками, пытаясь объяснить.

— О, Панеб и вправду был ее племянником по крови. Но нам, строителям гробниц, редко дозволяется покидать это место, поэтому мы женимся на своих двоюродных сестрах. В этой деревне все мы состоим в том или ином родстве.

Старейшины хмыкнули, подтверждая слова Снеферу.

Солнце достигло середины небес, и вместе с этим пришла жара. Отвернувшись, Семеркет заметил у дверей, ведущих в следующую комнату, Ханро. Она слушала, что говорят на совете. Семеркет украдкой кивнул ей в знак приветствия, и она немедленно шагнула назад, скрывшись в темноте.

— Однако министр послал меня сюда, чтобы провести расследование. И я должен настоять на том, чтобы расследование это состоялось. — Семеркет, встав со скамьи, скрестил руки па груди.

Неферхотеп поспешно вмешался:

— Пожалуйста, пожалуйста, не торопитесь. Мы не запрещаем вам вести расследование. Вовсе нет. — Он быстро огляделся по сторонам, многозначительно задержав острый взгляд на Кхепуре. — Но у нас тоже есть свои традиции. Мы просто говорим, что мы, старейшины, должны все обсудить. Даже министр это поймет.

Семеркет зашел в тупик. Он еще никогда не встречался с такими флегматичными людьми — тем более, что они несколько минут назад выяснили, что их родственница жестоко убита. Обычно родственники жертв изо всех сил вопияли о казни в каком-нибудь публичном месте.

В чиновнике проснулось подозрение.

— И как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем гневный дух Хетефры начнет выть в деревне, ища мести? — слегка недоверчиво спросил он. — Души убитых — самые злые призраки из всех. Они портят посевы, насылают болезни на детей. Они даже могут заглушить ваши молитвы, чтобы те не коснулись слуха богов. Зачем вам так рисковать?

Снеферу собирался что-то сказать, но Кхепура невозмутимо его опередила:

— Дух Хетефры поймет, что старейшины должны обсудить это дело, даже если вы этого не понимаете! — ее резкий голос словно выносил окончательный приговор. — Да ее не было три дня, прежде чем кто-нибудь из нас понял, что она исчезла! И никаких духов за это время…

Слова толстухи растворились в молчании. Она сказала слишком много, и теперь в отчаянии смотрела на Неферхотепа, ища поддержки.

Глаза Семеркета стали похожими на черную слюду.

— Ее не было три дня, прежде чем вы заметили ее исчезновение?

Никто не ответил.

— Когда вы доложили, что она исчезла?

И снова никто не подал голос.

Чиновник уже знал ответ:

— То есть… никто об этом не доложил?

К Кхепуре первой вернулся дар речи.

— Вам не следует винить нас в том, — заявила она. — Хетефра заботилась о святилищах по всем холмам. Это было в порядке вещей, что она отсутствовала так долго.

Один из старейшин с энтузиазмом заговорил:

— Да, прежде чем боги поразили ее слепотой, мы часто не видели Хетефру целыми неделями!..

Кхепура вздрогнула, услышав эти слова, ее губы сложились в беззвучном ругательстве. Неферхотеп взялся рукой за голову. Увидев их реакцию, старейшина, только что подавший голос, смутился.

— А что? — спросил он. — Что я такого сказал?

— Она была слепа! — черные глаза Семеркета жестко сияли.

— Но это же не секрет, — защищаясь, настаивал старейшина. — Все это знали!

— Я хочу понять следующее, — негромко проговорил Семеркет. — Слепая старая госпожа, ваша тетушка… бродит по холмам три дня, и все об этом знают… И никто из вас даже не подумал справиться о ней, когда она не вернулась домой?

Старейшина захлопнул рот. Внезапно он понял, какую важную вещь только что выболтал.

— Это Рами должен был ее сопровождать, — сказала Кхепура, ни к кому не обращаясь. — Но не вините его. Когда в тот день он появился у ее дома, она уже ушла в горы. Хетефра могла быть очень упрямой, знаете ли.

Неферхотеп заговорил, наконец, с извиняющейся улыбкой:

— Все это очень интересно, но, боюсь, я не могу позволить вам продолжать задавать подобные вопросы, господин Семеркет… До тех пор, пока старейшины все не обсудят.

Чиновник бросил на писца раздраженный взгляд.

— И когда вы все обсудите?

— Завтра, а может быть, к концу недели, — ответил Неферхотеп. — Не позже.

* * *

Семеркет прошел по Месту Правды, как строители гробниц назвали свой поселок. Хотя ему и мешали начать нормальное расследование, кое-что он все-таки мог разведать сам. Строители гробниц вели себя с ним осторожно, но никто не оспаривал его права тут находиться. Тем не менее, чиновник повесил знак министра на грудь так, чтобы все его видели, чтобы не допустить возможных стычек.

Первым делом он мысленно составил карту деревни. Расхаживая из конца в конец, Семеркет прикинул, что здесь живет примерно сотня семей, и у каждого дома есть общие стены с соседними домами. Он заметил также, что некоторые семьи, в том числе семья Ханро, добавили к своим домам второй этаж.

Семеркет попытался представить, на что похоже Место Правды с птичьего полета. Наверное, на единственное здание в виде огромной черепахи, фантазировал он. Суживающееся по краям, с широкой серединой. Кривая главная улица, на которой он стоял — такая узкая, то он мог дотронуться до стен — была черепашьим хребтом, а улочки, тянущиеся на запад и на восток — ее ребрами. Крыши, плоские и неровные, походили на щитки на гигантском панцире твари.

Вернувшись вспять, чиновник понял, что у него появился спутник: кошка Хетефры, Сукис, шла по улицам вслед за ним. Когда Семеркет задержался, чтобы оглядеться, он тоже остановилась, села и стала усердно вылизывать свой желтый мех. Он наклонился, чтобы ее погладить, и кошка с мяуканьем обвилась вокруг его лодыжек. До него из боковой улицы донесся звук работающего ткацкого станка, и он направился туда.

Иероглифы, нарисованные на стене над дверыо, возвещали, что это — «Саваны Менту». Семеркет и Сукис вошли в дверь. Женщина, сидевшая в полутьме, даже не взглянула на него. Молоденькая девушка, наверное, ее дочь, помогала разматывать со шпульки льняную нить. Челнок в руке женщины мелькал слева направо и обратно так быстро, что Семеркет едва мог его разглядеть. Снежно-белая нить, которую разматывала девушка, была настолько тонкой, что казалась несуществующей. Со станка на пол падала прозрачнаяткань.

Потом внимание чиновника привлекла какофония молоточков, стучащих по металлу. Под навесом дальше по улице он увидел золотых дел мастера Сани, мужа Кхепуры — тот тщательно полировал поверхность золотой маски. Сани окружали помощники — его сыновья, судя по тому, как они были на него похожи. Они расплющивали золотые слитки, превращая их в листы толщиной в папирус.

Семеркет подошел ближе, чтобы рассмотреть маску, которую полировал Сани, и с испугом увидел лицо самого фараона Рамзеса III. На столе позади Сани лежала корона из полосок золота и ляписа. Позже она будет прикреплена к маске, чтобы слиться с ней в единое целое. Для египтян было кощунством даже вообразить фараона мертвым, лежащим в гробнице. Но здесь перед Семеркетом оказалась маска, которую возложат потом на мумию фараона.

Чиновник быстро опустил глаза, не в силах больше смотреть на маску, чувствуя, что взглянул на что-то слишком ужасное, слишком пугающее, чтобы просто небрежно на это глазеть. Однако мимо навеса работающего Сани проходили люди, направляясь по своим делам. Они даже не замедляли шагов, чтобы взглянуть. Казалось, одного только Семеркета нервировало происходящее, и они с Сукис поспешили прочь.

Спереди и сзади из каждой двери на улице доносились звуки дневных работ — перезвон молоточков, стук по наковальне, визг пилы, голоса, выкрикивающие указания. Чиновник почувствовал, что такая деятельность давит ему на нервы, что он почти задыхается от нее.

Он наугад побрел к деревенским воротам, где находились общественные кухни. Когда чиновник приблизился, его обдал сильный запах жира и масла. Он последовал туда, где огромными черными тучами клубились мухи — их, как и Семеркета, привлекли здешние запахи. Сукис ускользнула в сторону загонов, без сомнения, надеясь на каплю овечьего молока.

Семеркет завернул за угол и увидел слуг, разделывающих перед жаркой говяжий бок. Его поразило то, насколько щедр фараон со своими работниками, если так их кормил. Жареное мясо в обычный рабочий день было редкостью, и чиновник подумал, что такая роскошь не просто кажется странной, но и смущает.

Семеркет видел, что в волосах здешних женщин поблескивают золото, серебро или нити драгоценных камней, что воротники их усыпаны драгоценностями. Ткань платьев, уложенных в тугие складки, была царского качества и вышита головокружительными орнаментами. Мужчины носили богатые браслеты из меди и бронзы, а их рабочая одежда сделана из дорогого льна. Эти деревенские жители выделялись бы даже на улицах Восточных Фив, где знать непрерывно соперничала друг с другом в богатстве одеяний.

И в деревне нет нищих попрошаек, что тоже внушало беспокойство. Калеки и жертвы войны, несчастных случаев, голода — все эти бедные неудачники кишели повсюду. Но здесь их нигде не было видно.

Вся деревня казалась чем-то вроде подделки, вроде одной из моделей городов или ферм, которые люди берут с собой в гробницы — совершенные, идеальные вплоть до мельчайших деталей. Все здесь казались цветущими и молодыми, здоровыми и богатыми. Краска на домах была свежей, стены починены, сюда не допускались никакие печали.

Деревня строителей гробниц походила на дело рук волшебника. Семеркет ожидал, что в любую минуту это селение исчезнет, оставив вместо себя только овеваемый ветром песок. Ничто не может быть таким совершенным.

Тени уже сильно удлинились, когда чиновник и песочного цвета кошка пропутешествовали по главной улице обратно к дому Хетефры. Как обычно, в деревне стоял оглушительный шум, но даже сквозь него Семеркет услышал жалобные звуки арфы. Пойдя в сторону, откуда раздавалась музыка, он с удивлением увидел, что это Ханро пощипывает струны инструмента. Он сидела в передней комнате спиной к нему, примостившись на подушках, и гость рискнул сделать к двери несколько шагов, чтобы послушать.

С болезненно застучавшим сердцем он узнал любимую мелодию Найи, старую песню из Фаюма — огромного оазиса в центре страны. Ханро начала петь:


Плачут мельницы колеса,

Семь гусей летят по небу,

Звуки их доносят голос,

Из пустыни темной весть.

Плачут мельницы колеса,

Только этот скрип и слышен,

А еще — удары сердца…

О, живи, моя любовь!

Плачут мельницы колеса,

Я одна, в пустой постели,

Ты же — одинок в пустыне…

О, живи моя любовь!

Плачут мельницы колеса.

Ты один в земле восточной,

Но пока любить я буду,

Не погаснет мой очаг…


Глаза Семеркета затуманились, когда ои вспомнил любимый низкий голос Найи. Дознаватель медленно попятился прочь, но нечаянно задел за дверной молоток, и Ханро, перестав играть, обернулась. Губы женщины сложились в медленную улыбку, когда она узнала пришедшего.

— Я и не подумала, что кто-то слушает, — сказала Ханро.

— Я подслушивал, — признался Семеркет, торопливо вытерев слезы. — Прости. Я должен был подать голос. — Он сделал еще шаг назад. — Ты очень хорошо играешь.

— Да здесь почти нечем больше заняться, кроме как всю жизнь бренчать, — она потянулась и взяла на струнах томный аккорд. — У меня нет профессии, как почти у всех здешних женщин.

— Наверняка твое время занимает семья…

Семеркет показал на дом позади Ханро. Его жест подразумевал, каких огромных хлопот все это требует.

Женщина покачала головой.

— Только мой младший, Рами, еще живет дома, да и он большинство ночей проводит где-нибудь со своей девушкой. Ему уже почти пятнадцать, он скоро женится и заведет свою семью. А что касается мужа… Он тоже уходит ночами.

Семеркет приподнял бровь.

— Куда?

— Это чиновный допрос? — глаза Ханро остались непроницаемыми, но она рассмеялась. — На другую сторону реки, в Восточный Город. Вероятно, он убьет меня за то, что я вам об этом рассказала, но мне все равно.

Она отвела взгляд.

— А я думал, всем здешним жителям запрещено покидать этот берег реки.

— О, они с Панебом все время туда отправляются — по своим «служебным делам». Каждые несколько недель… — Ханро помолчала, вздохнув. — Ну, а я остаюсь тут и упражняюсь в игре на арфе.

Она снова начала лениво наигрывать песню, напевая припев:

— Водяные колеса плачут ко мне…

— Спой что-нибудь другое, — резко сказал Семеркет.

— Почему? — невинно спросила она. Пальцы ее продолжали перебирать струны. Потом, удивленная до глубины души, женщина бессердечно засмеялась. — Надо же, вы плачете!

— Нет.

— Да!

Она снова безжалостно рассмеялась.

— Я вижу слезы на ваших ресницах. Представляете, твердый человек министра тронут до слез моим пением.

— Это была любимая песня моей жены.

Ханро перестала небрежно пощипывать несуществующее пятно на своем схенти.

— Вы женаты?

— Больше нет.

Легкая, но жестокая улыбка заиграла в уголках ее губ.

— Значит, она умерла?

— Мы развелись.

— А, — вздохнула Ханро, как будто эти слова все объясняли. — Так вы ее били.

— Нет.

— Тогда, полагаю, спали с другими женщинами.

— Нет!

— Значит, она была дурой.

— Она хотела иметь детей.

Это заставило ее на мгновение призадуматься.

— А вы не смогли?

Он покачал головой.

— Поверьте мне, — проговорила Ханро, — некоторые женщины могут счесть это одной из самых привлекательных ваших сторон.

Он снова взялась за арфу. Ее жестокие пальцы снова заиграли мелодию про мельничные колеса, и она вновь дерзко запела:


Плачут мельницы колеса,

Пламя от костра мерцает…


Потом Ханро замолчала.

— Как вы думаете, что означают эти слова? Мне они кажутся глупыми.

— Это песня из Фаюма.

— Я слышала, что он весь покрыт зеленью, — вздохнула Ханро. — Как бы мне хотелось посмотреть на подобное чудо.

— Огромные колеса разносят воду далеко вглубь оазиса. Весь день напролет они поскрипывают и стонут. Некоторые думают, что этот звук похож на плач женщины по своему возлюбленному.

— Но если там так много воды, как же может разгореться костер? Это глупо.

Она снова проиграла припев.

Семеркет внезапно вырвал у нее арфу и швырнул на подушки, инструмент упал с немелодичным звоном.

— Некоторые костры никогда не гаснут, — грубо сказал Семеркет и навис над женщиной, тяжело дыша.

Медленно откинувшись на подушках, Ханро уставилась в его черные глаза.

— Никогда? — переспросила она.

Потом засмеялась и снова подобрала арфу.

* * *

В доме Хетефры Семеркет принялся систематически описывать имущество жрицы в поисках того, что помогло бы узнать ее ближе и таким образом выяснить, кто мог бы быть ее врагом.

В спальне чиновник нашел сундук, спрятанный под одеялом, на котором лежала Сукис. Попросив убраться слегка обиженную кошку, он отнес сундук в гостиную и поднес к лучу света, падающему из высокого окна. На крышке черные вороны из агата летели через виноградные лозы, хватая кисти из ляпис-лазури. Оборванные виноградные листья, выполненные из грушевого дерева, лежали на земле, а под ними мыши и жуки-скарабеи дрались за оброненные воронами виноградины.

Семеркет затаил дыхание, пробежав пальцами по инкрустированному дереву и камням. Чем больше он смотрел на сундук, тем больше проникался благоговением — не только потому, что вещь переливалась всеми цветами и была превосходно сработана. Лишь взгляд художника мог ухватить такую сцену!

Этот сундук был целой поэмой — печальной поэмой. Тут не просто изображалась обычная сельская сценка — картина повествовала о самой жизни, о том, как красота и совершенство неизменно разрушаются атакующим их хаотическим злом.

Вертя в руках сундучок, Семеркет увидел иероглифы внизу панели, инкрустированные слоновой костью на темном дереве: «Я, сей сундук, принадлежу Хетефре. Сделал меня Дитмос, ее муж, фараонов плотник».

Семеркет на мгновение представил себе, как Дитмос урывал минутку-другую от вечерней работы, чтобы сделать подарок жене. Было сразу видно, что плотник вложил в этот сундук всю свою любовь к жене и что он предвидел наступление того времени, которое отберет у них мгновения счастья.

Чиновник подумал о вещах, которые сам он дал Найе во время их женитьбы. Среди них не было ничего столь прекрасного, как этот ящик. Он вспомнил, как однажды жене захотелось иметь редкий цветущий кактус, который рос в пустыне на высоком утесе. Но он не захотел карабкаться за ним на такую высоту.

Семеркет осторожно поставил сундук обратно в угол комнаты.

Когда до него донеслись вечерние звуки и повеяло прохладным воздухом пустыни, он подивился тому, что судьба занесла его в это место. То был зачарованный город, где красота являлась законным платежным средством. Самое странное, что строители гробниц воспринимали это как должное, — как другие египтяне воспринимают колодезную воду или хлеб.

Семеркет почти надеялся, что не найдет среди них убийцы жрицы. Если же найдет, ему останется только сыграть роль, изображенную на крышке сундука Хетефры — роль ворона, который портит виноград, убивает совершенство. Строители гробниц жили в изоляции, созданной их привилегиями и уверенностью. Если убийца находился среди них, чиновнику наверняка суждено стать порывом ветра, который разрушит эту изоляцию.

Встревоженный Семеркет подхватил кошку, и она угнездилась у него на руках, успокаивая его своим мурлыканьем.

* * *

Когда рассвело, Семеркет направился к башне меджая Квара и увидел, что тот, раздевшись, присел у ее подножия и плещет на себя воду из кувшина. Чиновник уже успел понять, сколь священной является вода для деревни строителей гробниц. Ведь рядом с Великим Местом не было ни колодцев, ни ручьев; земля была суха, как мумии, которые лежали там в гробницах. Каждый день караваны ослов привозили строителям гробниц воду по крутой тропинке, идущей от далекого Нила.

— Вижу, чистоту ты ценишь больше утоления жажды, — дружелюбно сказал Семеркет, приблизившись к меджаю.

Квар встал, вытираясь тряпкой.

— А это вас удивляет? — спросил он. — Что «грязный нубиец» по утрам утруждает себя умыванием?

— Я такого не говорил, — ответил Семеркет.

Стражник фыркнул:

— Но подумали, как и все египтяне.

Лицо Семеркета по-прежиему хранило вежливое выражение:

— Я тебе завидую, раз ты знаешь, что думают все египтяне. Это должно сильно упрощать тебе жизнь.

Квар быстро оделся, затянул ремни доспехов и застегнул шлем. Закончив облачаться, он осторожно взглянул на Семеркета.

— Что вам от меня надо?

— Хочу показать тебе кое-что в Великом Месте.

Ухмылка нубийца стала почти издевательской.

— Еще одного царевича-невидимку на летающем ковре?

— Кое-что поинтереснее, — ответил Семеркет. И холодно добавил:

— Если тебе повезет, это поможет сохранить твой пост.

Квар потянулей за копьем и кивком велел чиновнику указывать дорогу.

Когда они прошли мимо утесов из красного песчаника и очутились в долине, их встретила тамошняя неестественная тишина. Они зашагали по тропе, и камешки, вырвавшиеся у них из-под ног, скатились в долину внизу с таким шумом, с каким могли бы обвалиться валуны. На звук немедленно отозвались на башнях меджаев, стоявших вокруг утесов. По меньшей мере, семь стражей спустились вниз с копьями в руках, чтобы понаблюдать за Кваром и Семеркетом с разных точек вокруг долины. Нубиец помахал им копьем.

Убедившись, что непрошенные гости — не враги, меджаи снова вернулись на свои башни, а Семеркет и Квар в молчании продолжали путь.

Гадюки, греющиеся на солнце на камнях, шипели на людей, когда те проходили мимо, или уползали в укромные расщелины. Перед путниками бежали скорпионы.

Они шли все дальше и дальше, и Семеркет, наконец, признался:

— Я заблудился. Я думал, ты арестовал меня на этой дороге.

— Так оно и есть, — ответил Квар.

— Но…

Семеркет хотел показать Квару лагерь, который нашел у подножия кучи известняковых камней. Чиновник, наконец, решил: если те, кто разбил тот лагерь, явились в долину без спросу, его долг — известить о том меджаев.

Он медленно осмотрелся по сторонам, поворачиваясь до тех пор, пока не описал полный круг. Все вокруг было незнакомым. Не было ни известняковой груды, ни следов лагерного костра. Они словно испарились, так же, как испарился царевич, ехавший верхом на ослике. Семеркет вспомнил предупреждение градоправителя Паверо, что пустыня — зачарованное место, населенное духами и демонами. Мало-помалу он начинал в это верить.

— Я мог бы поклясться… — извиняющимся тоном начал Семеркет, но замолчал.

— Еще один мираж? — Квар говорил ровным голосом, каким стража разговаривает с не заслуживающими доверия свидетелями.

— Наверное.

Нубиец встал на колени, зачерпнул песка и медленно выпустил его из пальцев. Потом посмотрел вниз, в долину.

— И что же, по-вашему, вы видели? — спросил меджай.

— Место, где разводили лагерный костер. Там были закопаны шесть факелов, один из них использовали совсем недавно. Я хотел, чтобы ты понял — не я один незамеченным проник сюда.

Квар поджал губы и продолжат немигающим взглядом смотреть на пески внизу.

— И вы считаете, что лагерь находился в этом ущелье? — спросил он.

— Теперь я в том больше не уверен, — печально ответил Семеркет. — Там была груда известняка. Я думал, что она вот за этой скалой.

Он указал на ближайший склон, уходящий ввысь, к тропе наверху.

— Груда спускалась до самой долины.

— Известняк? — резко переспросил нубиец.

Семеркет кивнул:

— Из разрытой гробницы.

Он опустился на колени рядом с Кваром, почесывая подбородок.

— Но, кажется, я ошибся. Может, и вправду все вообразил.

Меджай продолжал пристально куда-то смотреть. Потом резко выпрямился и показал в долину:

— Там!

В следующий миг Квар уже спускался по склону утеса, точно зная, на какие выступы скал и трещины ставить ноги.

Семеркет не осмелился последовать за ним, боясь упасть. Вместо этого он добежал по тропе до того места, где она спустилась к долине, и спрыгнул с небольшой высоты. Когда, запыхавшись, он присоединился к меджаю, Квар уже выкопал остатки древесного угля из остатков кострища. Это все, что он сумел найти.

— Они здесь были, — проговорил Квар. Потыкал тут и там копьем в песке, но никаких факелов не обнаружил.

— Откуда ты знаешь? Это ведь просто куски древесного угля, они могут быть из любого костра, который разводился тут за последние пятьдесят лет. А где обломки известняка? — спросил Семеркет, озираясь.

Квар некоторое время молчал. Встав, он оглядел все вокруг, его острые глаза исследовали каждую трещину.

— Они избавились от них, — негромко ответил он. — Высыпали обратно в гробницу.

— «Они»? Ты имеешь в виду копателей могил?

— Никаких могил не рыли в Великом Месте больше тридцати лет, господин Семеркет, кроме гробницы фараона. А она находится на другом конце долины.

Квар говорил нехотя, будто выдавая огромную тайну. Чиновника не заботили его испуганный тон и выражение лица воина.

— Я не понимаю… — начал Семеркет.

Нубиец снова вонзил копье в землю, не зная, что еще сделать.

— Грабители могил, — выдохнул он, и слова эти породили тихое эхо, отдавшееся от каменных склонов. — Грабители могил пришли в Великое Место. Они заполняют дыры, проделанные в гробницах, теми камнями, которые вы видели. Вот почему груда известняка исчезла.

Семеркет сглотнул. Ограбление могилы было самым серьезным преступлением, самой тяжкой разновидностью ереси. Если Квар был прав и в Великое Место и вправду кто-то вторгся, хрупкий баланс между жизнью и смертью будет нарушен. Мертвые фараоны, вечно трудящиеся в своей загробной жизни на благо Египта, ожесточатся против живых. В результате начнутся несчастья, воцарится хаос.

В песке у ног Семеркета и Квара послышалось тихое, но отчетливое звяканье — наконечник копья ударился обо что-то металлическое. Оба молча переглянулись. Меджай упал на колени и начал неистово копать. Когда он увидел, что в песке, то инстинктивно подался назад, будто обнаружил зарывшееся в почву отвратительное насекомое. Чиновник нагнулся, чтобы тоже взглянуть, и увидел пламенеющую на фоне песка золотую серьгу-кольцо.

Именно Семеркет протянул руку, чтобы достать вещицу. Кольцо и вправду было золотое — великолепное затейливое украшение, модное во время предыдущей династии. По всему ободку были вставлены неграненые рубины — смесь солнечного света и крови.


— Это я виноват, — горестно сказал Квар.

Они с Семеркетом сидели на вершине башни меджаев и ели то, что им принесли деревенские слуги. Насколько чиновник мог судить, приправы, которыми пользовались строители гробниц, были не такими острыми, как прошлым вечером — или же он стал привыкать к их едкости.

Семеркет поднес к губам кувшин с пивом.

— Ты не знаешь наверняка, было ли что-то украдено.

— Украшение…

— Оно могло пролежать там столетия.

Квар ничего не сказал. Похоже, он впервые призадумался над таким объяснением. Семеркет сжевал несколько фиников.

— Но даже если это не так, в чем твоя вина?

С глубоким стыдом Квар кашлянул и нерешительно начал:

— В тот день, когда вы сюда пришли…

— Да?

— Я спал.

Семеркет ничего не ответил. Он уже это знал.

— Этот пост, — продолжал Квар. — Я становлюсь для него слишком стар. Я так устал, что могу только сложить оружие. Говорю же, я позволил этим грабителям проникнуть в долину.

Семеркет знал, что нубийцу трудно было в этом признаться. Никто, мужчина или женщина, не хочет признавать, что их расцвет миновал. Что же касается Квара, такое признание влекло за собой еще и то, что, возможно, его слабость стала причиной ужасного преступления.

Квар продолжал свои признания:

— И тем утром, когда Хетефра пошла в холмы… В то последнее утро, когда ее видели живой…

— И что тогда случилось?

— Я и это тоже проспал. Обычно я проверял, как у нее дела, когда стоял на посту. Тем утром я даже не знал, что она пришла и ушла, — голос нубийца был очень печален.

Семеркет тяжело вздохнул:

— Что ты собираешься делать?

Квар поразмыслил, прежде чем ответить.

— Я встречусь с другими меджаями и покажу им место, которое вы нашли, и это украшение. А потом подам в отставку. Если повезет, получу другое назначение — в какой-нибудь тихий городок на Ниле. Кто знает?

Семеркет отнесся к этому скептически.

— Зачем признаваться в чем-то, если даже не знаешь, случилось это или нет? Что вообще доказывает, что была ограблена гробница? Несколько кусков угля. Сережка. Несколько кусков известняка…

— Мы должны осмотреть все гробницы и составить опись их содержимого.

— На это уйдут годы.

— Тогда мы пошлем письмо меджаям в Восточные Фивы, пусть они обследуют базары. Если там продается что-нибудь из царских сокровищ, мы узнаем, что и вправду случилось ограбление.

Семеркет покачал головой:

— Как только вы, меджаи, появляетесь на базаре, все подозрительные товары тут же прячутся в надежное место — или в мешки с зерном, или в кувшины с оливками. Вы никогда там ничего не найдете.

— Но что еще мы можем сделать?

Чиновник подумал.

— Пошлите кого-нибудь на базары под видом заинтересованного покупателя. Кого-нибудь, кого торговцы никогда не заподозрят. Пусть он купит что-нибудь из украденных сокровищ — это будет достаточным доказательством.

— И кого же мы можем послать?

Семеркет снова на мгновение задумался и медленно проговорил:

— Возможно, я знаю подходящего человека.

Он мрачно улыбнулся про себя. Брат в долгу перед ним за то, что впутал Семеркета в это дело. Это будет хорошей отплатой Ненри.

Потом Семеркет вспомнил черепки разбитого горшка, которые собрал в призрачном лагере. Он и сам не мог объяснить, почему не рассказал о них Квару. Хотя они с меджаем смотрели друг на друга более дружелюбно, чем на горной тропе в день первой встречи, но все еще не были друзьями.

«Пусть доверие придет позже», — подумал Семеркет.

— Кое-что тревожит меня во всей этой истории, Квар. Тебе когда-нибудь придет в голову мысль, что не ты один спал на посту? — спросил Семеркет.

— Что?

— Если грабители могил что-то затевали, почему другие меджаи не слышали, как они копали в ту ночь? Почему стражи не знали, что я пришел в Великое Место? И почему ты один проснулся и меня нашел?

Квар не знал толком, что ответить.

— Меня разбудил сон… Ужасный сон, — с большой неохотой заговорил он. — Меня выслеживала львица. Сон казался таким реальным, что я мог даже чуять ее… Кровь в ее дыхании, ее запах! Я и вправду подумал, что мне суждено умереть в ее когтях…

Чиновник задрожал — но не от прохладного воздуха пустыни.

— И когда львица прыгнула, ты проснулся и произнес молитву Исиде — молитву, отгоняющую ночные кошмары? — тихо спросил он.

Пришел черед Квара изумиться…

* * *

«Тоху, министру Двух Земель, да живет он, да здравствует и да благоденствует под властью фараона Рамзеса III, да живет он, да здравствует и да благоденствует — приветствия от Семеркета, чиновника Канцелярии Расследований и Тайн.

Докладываю великому господину, что по делу Хетефры, высокой жрицы Места Правды, я обнаружил вот что…»

Семеркет быстро написал о том, как в Доме Очищения выяснил, что Хетефра действительно была убита, причем убита на суше. Он не сообщил министру, что у него есть кусочек топора, которым убили жрицу, потому что никоим образом не мог знать, кто еще прочтет его доклад. Отложив тростниковое перо, Семеркет подумал над тем, что еще рассказать Тоху.

Он сидел, скрестив ноги, в приемной Хетефры, рядом с ним растянулась спящая Сукис. Источником света служила единственная сальная свеча.

Семеркет успел купить у Неферхотепа свиток папируса, несколько новых тростниковых перьев и горшочек черной краски из сажи с клеем в качестве чернил. Теперь папирус был развернут, чернила разведены водой, и он заточил перо до нужной остроты.

Семеркет подрезал фитиль свечи и снова взялся за перо.

«На совете старейшин здесь, в деревне строителей гробниц, я выяснил: хотя жрица была полуслепа и слаба, она часто уходила одна, чтобы позаботиться о местных святилищах, и пропадала по нескольку дней. Старейшины сказали, что это бывало так часто, что никто и не подумал заявить об ее исчезновении».

Мысли Семеркета обратились к тому, как его самого встретили деревенские жители, как они, казалось, больше заботились о его праве задавать вопросы, чем о том, чтобы выяснить, кто же на самом деле убил их жрицу. Может, Хетефру не любили в деревне — старую каргу, невольно накликавшую на себя смерть своим злым языком? Но это не вязалось с тем обликом религиозной матушки, которую помнила царица Тийя. И снова Семеркет не смог написать о своих впечатлениях, ведь у него не было доказательств.

В памяти чиновника всплыл образ большого и грозного десятника Панеба. Несмотря на нападение на Семеркета, Панеб казался единственным из этих странных строителей гробниц, чье поведение можно было понять. Он и его тетушка, должно быть, были очень близки, раз его так сокрушило известие о том, как именно она умерла. Но Семеркет не мог записать это предположение, чтобы его прочитал Тох.

Рука чиновника невольно потянулась к синякам на горле, когда он вспомнил, как там сомкнулись пальцы Панеба. Одна мысль неотступно тревожила его: почему десятник, как и старейшины, противился тому, чтобы найти убийцу его тетушки? Это просто не имело смысла, если только не…

Семеркет сел, уставившись в темноту.

Если только Панеб не… Если все они не защищали того, кто совершил это преступление.

Несколько мгновений спустя чиновник начал беспокойно бродить по дому Хетефры, забыв про письмо Тоху — его мысли были теперь далеко.

Везде заговоры. Он отчаялся когда-либо выпутаться из призрачных предположений. А теперь появилась еще одна загадка, самая тревожная из всех — почему меджаю Квару приснилась львица? Может, это ничего не значит, и в образе просто отразилось то напряжение, которое они с Кваром испытывали в повседневной жизни.

Семеркет перестал расхаживать и вздохнул, завернувшись в легкие шкуры из дома Хетефры, потому что воздух, идущий из пустыни, показался прохладным.

Царапанье в дверь дома жрицы застало его врасплох. Сальная свеча осветила ему путь в переднюю.

На улице ожидала Ханро. Семеркет еще никогда не видел, чтобы женщина осмелилась так разодеться. Ее облегающий наряд был гранатового цвета — такой цвет обычно использовали только боги и богини. В волосах сверкали золотые блестки, лицо было раскрашено, как лики храмовых статуй: глаза подведены сурьмой и малахитом, на щеках красовались круги из охры. На чиновника повеяло душным запахом сандалового дерева.

Язык его немедленно прилип к нёбу, отказываясь шевельнуться.

— Впустите меня и закройте дверь, — сказала Ханро нетерпеливо. — Иначе соседи начнут сплетничать.

Вместо того чтобы сделать то, как она сказала, Семеркет открыл дверь еще шире, чтобы все с улицы могли видеть происходящее внутри.

Ханро дерзко улыбнулась и прошла мимо него в переднюю дома Хетефры.

— Не может быть, чтобы вы меня боялись?

Семеркет кивнул. Она ответила притворно-обиженной гримаской.

— Женщине не доставляет удовольствия слышать, что она пугает мужчину, потому что в таком случае эта штука под его набедренной повязкой становится дряблой и бесполезной.

Она придвинулась ближе, но чиновник снова отступил.

— Я опасаюсь не только тебя, но и твоего мужа, — сказал он.

— Неферхотепа? — захихикала Ханро. — Не бойтесь мыши! Лучше бойтесь льва — Панеба.

Выражение лица Семеркета снова заставило ее раздраженно возвести глаза к потолку.

— А как, по-вашему, нам еще развлекаться в этом мрачном маленьком местечке? Если бы не грех супружеской измены, мы бы все уже обезумели.

— А ты обезумела бы прежде всех остальных, полагаю.

Ее высокий хрипловатый голос был полон вызова:

— Зато я — честная женщина, раз об этом не вру! Честнее многих, как думается.

— Зачем ты сюда пришла?

— Чтобы сказать, что старейшины согласились позволить вам расспросить жителей деревни, — ответила Ханро со вздохом. — Вы можете начать в любой момент.

Семеркет скептически на нее посмотрел.

— И ты пришла, чтобы сказать мне это, разодевшись подобным образом?

Ее брови обиженно сдвинулись, а голос стал легче перышка.

— А что не так с моей одеждой? Большинству мужчин нравится, когда я облачаюсь, как богиня. А вам это нравится?

И снова язык отказался повиноваться чиновнику, и он просто кивнул.

Коротко заворковав, Ханро прижалась к нему. Несмотря на прохладный ночной воздух, Семеркет начал потеть.

— Если вы думаете, что я так красива, почему бы вам не заняться со мной любовью? — спросила она, найдя губами его губы.

Семеркет не знал, как долго они целовались. Он удивился, поняв, в какое возбуждение пришел. Однако, собрав всю свою решимость, он твердо оттолкнул Ханро.

Золото в ее волосах замерцало, когда она недоверчиво покачала головой. Спустя мгновение женщина сказала:

— Если вам не нужно мое тело, — поскольку я для тебя явно поблекшая уродливая карга, — то как насчет моего разума?

— А что насчет него?

— Если я скажу, что кое-что знаю?

Семеркет заморгал:

— О чем же?

— Об этой деревне и ее секретах.

— К твоему сведению, если ты что-то знаешь, ты обязана заявить об этом официально.

Она снова засмеялась, забавляясь такой наивностью:

— А другие могут иметь иные представления о том, в чем заключаются мои обязанности.

— Тогда расскажи ради Хетефры, старой женщины, о которой все, похоже, забыли.

При упоминании имени старой жрицы накрашенные губы Ханро стали похожи на шрам, прорезающий лицо.

— Это верно, она была добра ко мне — наверное, к единственной из здешних женщин. А я не из тех, кто забывает друзей, что бы обо мне ни говорили.

Семеркет удивился, как быстро изменилась Ханро, когда в ней погасла искра желания. Она внезапно стала казаться старой и побежденной, краска на ее лице запеклась и потрескалась.

— Но поскольку я никогда не делаю одолжений бесплатно, я расскажу вам, что знаю, а вы запишите это на мой счет.

Она наклонилась вперед и прошептала ему на ухо:

— Вы знаете, почему старейшинам понадобились два дня, чтобы позволить вам расспросить остальных?

— Потому что ваши традиции велят все обсуждать…

Женщина засмеялась:

— Нет таких традиций. Но это все, что я скажу, Семеркет. Если только…

Он шагнул ближе.

— Если только… что?

— Я богата, — горячо сказала она. — Я богата благодаря подаркам, которые дают мне мужчины за то, что я с ними сплю. А каждый подарок — это камень моста через реку. Возьми меня туда. Я не знаю города, а ты знаешь. Вы больше никогда ни в чем не будете нуждаться, я обещаю. Мы сможем жить там в роскоши. И я дам вам такую любовь, какой вы никогда раньше не знали…

Она снова прижалась было губами к его губам, но Семеркет отодвинулся, уставившись в темноту.

— Поищи где-нибудь в другом месте, Ханро, — сказал он. — Роскошь меня не привлекает. И я никогда не отберу у человека жену, потому что знаю, как это выглядит — с другой стороны.

Ханро уставилась на него.

— Как же вы глупы! Я могла бы сделать так, чтобы мысли о жене вылетели у вас из головы. Я могла бы превратить вашу кожу в пепел, если бы захотела. И в то же самое время я сумела бы сделать вас богачом.

Она распахнула дверь, оглянулась на чиновника и быстро пошла но улице прочь.

Той ночью, лежа на тюфяке, Семеркет никак не мог забыть ее слова. Но ему не давали спать не призрачные намеки Ханро насчет строителей гробниц. Он вспоминал лишь, как прижималось к нему ее тело, вспоминал изгиб ее живота и ощущение ее грудей. Он долго безутешно метался в темноте на тюфяке и, наконец, нашел спасение в том действии, с помощью которого Атум в одиночку породил целый мир.

* * *

Рассвет был уже близок, когда у дверей дома Хетефры раздался шепот:

— Господин Семеркет!

Квар, ожидавший снаружи, приложил палец к губам. Когда они с Семеркетом вошли в дом, подальше от тех, кто мог их услышать, нубиец тихо проговорил:

— Я только что с секретного совета меджаев.

Чиновник кивнул, ожидая продолжения.

— Я рассказал им о своей сонной болезни. — Квар вовсе не выглядел безутешным, а, напротив, улыбался. Сукис прыгнула меджаю на колени, и он лениво погладил кошку.

— И что вы думаете? Не успел я сознаться, как остальные признались, что страдают той же болезнью. Всегда в одни и те же ночи — когда нет луны.

— Как такое может быть? — спросил Семеркет.

— А вы не догадываетесь? Кто-то подсыпает нам что-то в еду, — злобно проговорил Квар. — Это легко. Наша еда всегда готовится на деревенских кухнях, а потом слуги приносят ее каждому из нас. Кто угодно может туда что-нибудь подсыпать.

Глаза Семеркета широко распахнулись, и, нагнувшись ближе к нубийцу, он прошептал:

— Но зачем?

Тот сделал длинный печальный выдох. Сукис раздраженно спрыгнула с его колен на плиты пола и двинулась к кухне, надеясь поймать там мышь.

— А разве есть время для ограбления гробницы, лучшее, чем то, когда меджаи спят? Разве может быть для этого ночь лучше, чем та, в которую луна не освещает Великое Место?

Семеркет подумал и сказал:

— Здесь делают кожу бога… Пока Хонс прячет свое лицо.

Квар посмотрел на него:

— Что вы говорите?

— Именно это и сказал мне мальчик в Великом Месте, помнишь? Царевич, которого, если верить твоим словам, не существует. Он говорил, что там делают золото, когда нет луны.

Меджай покачал головой:

— Это все-таки не имеет смысла. Ты можешь выкопать золото. Расплющить его. Превратить в пыль, если захочешь. Но ты не можешь его сделать. — Потом он резко вдохнул в темноте. — Но можно его переплавить…

Семеркет непонимающе помотал головой.

— Давным-давно, — быстро объяснил Квар, — несколько могил в Месте Красоты были ограблены. Ворам не пришлось трогать печати на дверях гробниц — они прокопали ходы с поверхности прямо в могилы цариц, а потом все подожгли. Когда пламя погасло, все, что им оставалось сделать, это собрать лужицы расплавленного золота из-под пепла. Так мы их и поймали — когда они плавили в кувшинах самые большие куски.

Семеркет вспомнил о черепках разбитого горшка, завернутых в его плащ, — о почерневших черепках, рассыпанных у огня, вспомнил золотой узор в их трещинах. Он думал, что это некая надпись или орнамент, но если Квар прав, узор мог означать нечто более зловещее.

— Мы решили, что каждой ночью один из нас, меджаев, не будет есть, — говорил между тем Квар. — Он поднимет тревогу, если увидит, как кто-то подозрительный входит в Великое Место. Очевидно, за всем этим стоит кто-то из жителей деревни.

— Кто?

Нубиец покачал головой. Несколько минут они молча размышляли. Потом меджай заговорил.

— Вообще-то я пришел сюда затем, чтобы спросить — можете ли ты сделать так, чтобы человек, о котором вы упоминали, начал обыскивать базары в поисках царских сокровищ?

— Да.

— Хорошо, — проговорил Квар и двинулся к двери, чтобы выйти на окутанную ночыо улицу. — И, Семеркет, будьте осторожны с тем, что вы едите. Вашу еду тоже готовят на здешних кухнях. Меджаи сошлись на том, что осталось всего ничего, чтобы заставить нас уснуть навеки, а не только на несколько ночей.

Чиновник почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове.

— И еще одно… — Квар вдруг заколебался и снова вздохнул, прежде чем продолжать. — Нам снятся львы. Всем нам.

Он бесшумно закрыл за собой дверь.

* * *

Снеферу поднял глаза от горшечного колеса. Семеркет заслонял ему свет, стоя в дверях с тяжелым свертком. Потом положил сверток на землю.

Как и многие другие мастера, горшечник работал в самодельной деревянной мастерской у северных ворот деревни. Отсюда было недалеко до цистерны, куда ослики привозили в деревню дневной рацион воды, и это избавляло Снеферу от необходимости таскать тяжелые кувшины от другой бочки, стоявшей возле его дома.

Горшечник замедлил вращение колеса и выжал мокрую губку над наполовину слепленной чашей, которая крутилась на колесе. Он по опыту знал, что визиты Семеркета всегда длинные и нелегкие и что лучше не дать чаше высохнуть.

— Семеркет, добрый друг, — Снеферу попытался заговорить жизнерадостным тоном, — зачем вы сюда пришли? Решили, что это я убил Хетефру?

Чиновник, фыркнув, развязал концы шерстяной ткани и перевернул сверток. На землю кучей высыпались почерневшие черепки, которые он нашел в заброшенном лагере в Великом Месте.

— Я разбил горшок, который принадлежал Хетефре.

— Хетефре? Не припомню, чтобы у нее был такой…

— Ты сможешь его починить? Я не хочу оскорбить ее дух.

Снеферу кивнул:

— Если все куски здесь, тогда я смогу починить его для вас.

— Я подумал, что лучше принести горшок тебе, поскольку ты, вероятно, его и сделал?

Если бы горшечник ответил утвердительно, Семеркет бы понял, что лагерь разбил кто-то из жителей деревни, что костер не был разведен столетия назад.

Но Снеферу покачал головой:

— Может быть, когда горшок снова будет целым, я смогу ответить на этот вопрос.

— А когда он будет готов?

— Здесь так много черепков, а я так занят собственными делами. У меня ведь нет помощников, знаете ли…

— Так когда?

— Через несколько недель.

Семеркет вынул из пояса золото и положил на стол.

— Я дам еще столько же, если ты сможешь починить быстрее.

Но горшечник просто оставил золотое кольцо лежать там, где оно лежало, даже на него не взглянув.

— Я сделаю это, когда смогу, друг Семеркет, — ответил он. — Я уже сказал.

И он снова завертел гончарное колесо.

Когда Семеркет оставил лавку, горшечник положил золото на ладонь и презрительно фыркнул.

* * *

На другой стороне реки, в Восточных Фивах, дым жертвенного огня поднимался к небу из храма Сехмет, шелковисто свиваясь и становясь жидким черным пятном. Было раннее утро, храмовые огни пылали, алкая первые жертвы.

Жена Ненри, Меритра, ждала с краю толпы паломников, сжимая мятый кусок папируса. Она нервно переминалась с ноги на ногу, и при каждом ее движении ее бесчисленные браслеты звенели. Она нашла глазами своего дядю, господина старшего жреца Ироя, который молча молился Сехмет.

Все расступились, когда к алтарю повели первого быка. Животное послушно зашагало по лестнице туда, где его ждали Ирой и жрецы. Там бык потряс головой, показывая, что желает принять смерть. Меритра знала, что это старый трюк — жрецы налили быку в уши святой воды.

Сразу же после того, как один из жрецов оглушил быка ударом молота по черепу, ее дядя проворно вспорол ему горло большим бронзовым ножом. Бык упал на колени, конвульсивно опорожнив кишечник на алтарь, дымящаяся кровь залила руки Ироя. Соленый железистый запах крови и едкий запах дерьма коснулся ноздрей его племянницы.

Ирой у алтаря зачерпнул руками кровь и испятнал ею одеяние богини. Покрасневшая ткань облепила груди Сехмет, обрисовав наготу божества.

Солнце заблестело на беломраморном алтаре, залив храм ярким слепящим светом и на мгновение ошеломив Меритру. Она почувствовала, что теряет сознание. Перед ее глазами задрожали шелковистые гало, пронзительная музыка, которую играли на флейтах жрецы, странно отдавалась в голове. Женщина молча ждала, пока Ирой осыплет мертвого быка зажаренным ячменем, как предписывала традиция. Опытные помощники жреца начали свежевать тушу, потом отрубили ляжки сверкающими серебряными топорами.

Жирные бедренные кости протянули верховному жрецу, тот положил их в жертвенный огонь, и кости, зашипев, стали брызгать жиром, когда пламя взметнулось, чтобы их поглотить. Кровь побежала по мраморному алтарю в специально обустроенный пруд.

Меритра упала в обморок.

Очнулась она в святилище дяди. Ее тошнило, во рту ощущался вкус желчи.

— Что?.. — спросила она.

Ответом ей был долгий тихий рык. Над ней стояла львица, подозрительно принюхиваясь. Меритра завопила. Кошка сделала шаг назад, не понимая, что это за вопящее существо, и укрылась за ногами человека, который держал ее на привязи.

— Тише, тише, Таса, — негромко, успокаивающе сказал человек, почесывая голову зверя. — Это всего лишь моя глупая племянница.

— Убери ее! — умоляюще сказала Меритра.

— Я бы посоветовал прекратить крик, племянница. Таса может подумать, что ты — всего лишь игрушка. А когда у нее на уме озорство, Тасу трудно остановить.

Верховный жрец был похож на свою племянницу — вплоть до широкого носа и узких глаз. Но такие черты делали Меритру нескладной и мужеподобной, а дядю — красивым. Он был все еще прямым и сильным, несмотря на свой возраст, хотя и начал слегка толстеть.

Святилище Ироя представляло собой маленькую комнату позади святая святых, где находилась богиня. На стенах висели туго натянутые львиные шкуры. По периметру комнаты стояло множество принесенных по обету статуй, изображающих львиную богиню. Некоторые из них были отлиты из золота и других драгоценных металлов, иные вырезаны из камня. Это подношения воинов, которым очень хотелось заручиться благоволением богини войны.

— Итак, почему ты сегодня пришла со мной повидаться? — снисходительно спросил дядя Меритры.

Он протянул привязь Тасы младшему жрецу, заботливо приказал покормить львицу, и животное увели из святилища.

— Из-за Ненри! — ответ Меритры прозвучал капризным хныканьем. — Он меня ударил!

Ирой сел на трон, вытирая лезвие жертвенного ножа мягкой тканью, и засмеялся.

— Он молодец. Тебя надо чаще бить, моя дорогая. Я так ему и сказал, когда он на тебе женился.

Меритра спрятала лицо в руках, из глаз ее потекли слезы. В голове у нее стучало.

Ирой вздохнул. Он всегда немного стыдился чада покойного племянника, предпочитая держать Меритру подальше от своих глаз. Жрец поудобней устроился в кресле. Банальные супружеские неурядицы нагоняли на него скуку. Но следующие слова племянницы привлекли его внимание.

— Я знаю, что за этим стоит его брат, Семеркет!

Обычно вялый голос Ироя сразу стал резким:

— А что с ним такое?

— Он расследует убийство жрицы, там, в Восточных Фивах…

— Я слышал об этом. Продолжай.

— Прошлой ночью от него пришло послание… Вот это, — Меритра протянула дяде скомканный лист папируса. — Он пытается втянуть Ненри в нечто такое, куда тот не должен встревать. Когда я попыталась вмешаться, муж меня ударил. Впервые за время нашей женитьбы.

Теперь она плакала уже непритворно.

— Утром, после того, как Ненри ушел, я взяла письмо, чтобы показать тебе. Я хочу, чтобы ты его остановил, дядя! Я знаю — что бы этот безумец ни попросил его сделать, это поставит нас под угрозу.

Ирой быстро пробежал глазами письмо, водя окрашенным хной ногтем по иероглифам. «Моему брагу Ненри, да пребудет с тобой богатство и жизнь, Семеркет, чиновник Канцелярии Расследования и Тайн, шлет приветы. Брат, мне нужна помощь, которую ты обещал. Иди на рынок. Переоденься знатным человеком. Говори, что ищешь царские драгоценности. Заверяй, что тебе нет дела, откуда они. Если тебе их предложат — купи одну или две. Когда ты это сделаешь, доставь их на другую сторону реки. Остальное объясню при встрече. Твой брат Семеркет».

Ирой отложил папирус.

— Ты знаешь, о чем тут говорится? — резко и грубо спросил он.

— Н-нет.

Меритра не умела читать.

— Ненри нарушил свой обычный распорядок дня?

— Да! Да, так и есть! Он послал весточку градоправителю, сказав, что заболел. Потом одолжил богатый плащ и отправился на базар — но я не знаю, зачем.

Грязное ругательство сорвалось с губ Ироя. И, странное дело, когда он снова посмотрел на племянницу, на лице его читалась даже некоторая признательность.

— Это может и ничего не значить. В любом случае, тебе лучше не говорить Ненри, что я видел этот папирус, — Ирой протянул ей письмо. — Положи его обратно, туда, где нашла. Ничего не говори мужу.

— Да, дядя.

Выражение его лица слегка смягчилось:

— Ты хорошо поступила.

Меритра благодарно улыбнулась. Если она, как сказал дядя, хорошо поступила, может, рискнуть задать вопрос…

— Дядя…

— Да?

— Есть какие-нибудь новости о моем сыне? — она сглотнула. — Как он растет?

— О твоем сыне?

Меритра кивнула.

Теперь Ирой дал волю своему раздражению.

— Я усыновил его и сделал своим наследником. Ненри получил взамен выгодный пост. Оставь ребенка в покое. Теперь у него другая жизнь.

Она почувствовала одновременно и жар и холод. Сердце ее затрепетало, в животе все перевернулось. На мгновение показалось, что она снова упадет в обморок. Потом внезапное тепло между ногами объяснило им обоим, почему этим утром она потеряла сознание. Меритра расстроено опустила глаза и увидела маленькое красное пятно, расплывающееся на ее схенти.

Она не смогла скрыть своего стыда, покраснев при виде того, как на нее уставился дядя. Но Ирой разразился хохотом.

— Думаешь, я такой наивный, что меня заботят женские приливы? — он снова рассмеялся. — Тебе повезло, что этого не случилось, когда Таса была здесь. Запах крови заставляет ее вспомнить дикие привычки. А теперь обернись чем-нибудь и ступай со мной.

Вдвоем они прошли в павильон на другой стороне храмового комплекса. Ирой испросил срочной и приватной встречи с храмовой провидицей, и они с Меритрой в знак приветствия вытянули руки вперед на уровне колен, когда та вошла в павильон.

Ирой шепотом пересказал женщине письмо Семеркета. Долгое время провидица молчала. Потом заговорила голосом, который был похож на волшебный инструмент со множеством струн:

— Плохих снов, похоже, больше не хватает. Нам потребуется кое-что посильнее. Придется остричь его волосы.

Потом она посмотрела на Меритру.

— Подойди ближе, моя дорогая. Давай обсудим ситуацию между твоим мужем и его братом. Мы, женщины, знаем, как справляться с такими делами, верно?

Подавленная величием провидицы, но одновременно преисполненная любопытства, Меритра крошечными шажками двинулась вперед.

Глава 4

Открой глаза

— Здесь никто не захотел бы причинить ей зла, — сказал художник Аафат Семеркету, который сидел перед ним, поджав ноги, и делал записи. — Ее тело нашли на другой стороне Нила. Так почему же вы расспрашиваете нас?

— Ее здесь все любили, — тихо вторила его жена Теева.

— Она была добрая, — пробормотала их дочь.

Они все сидели в маленькой гостиной, которую Аафат ярко разукрасил портретами своих соседей за работой. Теснившиеся на стенах фигуры так походили на живых людей, что Семеркет почти ожидал, что они подадут голос, чтобы высказать свое мнение об убийстве.

Аафат встал и показал на портрет самой Хетефры, которую нарисовал приносящей подношения богу луны, Хонсу.

— Скажи — она похожа на женщину, у которой есть враги? — спросил он.

Семеркет внимательно всмотрелся в портрет. Хетефра была в расцвете жизненных сил, когда ее нарисовали. Хотя на картине она носила парик с голубыми крыльями, Семеркет узнал ее по пекторали и по покрою льняного схенти, которое видел смятым и залитым кровью в Доме Очищения.

— Тем не менее, она мертва. Кто-то ее убил, — сказал Семеркет.

— Может, чужестранец или бродяга. Но не кто-нибудь из нашей деревни. Мы ее любили.

Аафат и его жена склонили головы в знак того, что они ничего более не скажут.

Быстрый осмотр мастерской Аафата показал Семеркету, что какие бы инструменты ни использовал художник, они не сделаны из твердого голубого металла, как тот маленький обломок, который Семеркет всегда хранил в своем кушаке. Чиновник ни разу не упомянул об этом обломке строителям гробниц. Если бы он это сделал, от топора бы быстро избавились (коли топор все еще существовал). Но взгляд его старался найти что-нибудь сделанное из такого же темного металла.

В то утро, когда Ханро сказала ему о согласии старейшин, он начал свое расследование. Семеркет шел из дома в дом, всегда без приглашения, задавая вопросы даже детям. Но в какие бы фразы он ни облекал свои слова, как бы глубоко ни прощупывал, жители деревни смотрели на него пустыми глазами и давали одни и те же ответы. Тем не менее, чиновник продолжал расспросы, не сомневаясь, что если кто-нибудь из жителей знает что-нибудь об убийстве, это можно будет выяснить одной только настойчивостью и упорством.

* * *

Скульптор Рамос высекал маленькую статую из диорита, когда Семеркет пришел в его мастерскую па задворках деревни. По характерной форме парика Семеркет сразу понял, что статуэтка изображает Хетефру, и произнес это имя вслух.

— Вы ее узнали? — спросил довольный Рамос, держа статуэтку так, чтобы Семеркет мог видеть, насколько прекрасны детали.

Семеркет кивнул, сделав мысленно заметку себе на память, что Рамос пользуется только медными резцами.

— Это положат в ее могилу, как приношение от соседей. Она была замечательной женщиной.

Позади Рамоса его сыновья, Мос и Харач, и под их наблюдением — множество деревенских слуг, полировали огромный каменный круг из известняка. Круг лежал на земле, занимая большую часть мастерской. Время от времени сыновья скульптора поглядывали на Семеркета из-под припорошенных пылью век.

— У нее были враги? — спросил чиновник. — Она встревала в склоки? Обменивалась с кем-нибудь нелестными словами?

— Нет, — Рамос твердо покачал головой. — Она была доброй.

— Мы ее любили, — сказал Мос с другой стороны двора.

— Если вы спросите моего мнения, убийцей должен быть какой-нибудь чужестранец, — проговорил Рамос таким тихим и заговорщицким голосом, что Семеркету пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать слова. — Или бродяга. Вы зря тратите время в деревне, задавая все эти вопросы. Почему бы вам не отправиться на другую сторону реки? В конце концов, ее нашли именно там.

— Вы согласны с отцом? — внезапно рявкнул чиновник на Моса и Харача.

Оба подпрыгнули.

— Хетефру все любили, — повторил Мое.

— Бродяга или чужестранец, — подтвердил Харач.

Юноши вернулись к своей работе, принявшись полировать колесо. Пемза скребла но кругу, издавая звук, подобный воплю, наполовину застрявшему в женской глотке.

Иунет, женщина, вышивавшая пелены и плащи для царского двора, отвечала Семеркету, работая иглой и скромно опустив глаза.

В приемной рядом с ней сидели три ее племянницы, облаченные в такую же искусно плиссированную одежду, что была и на их тетушке. Платья оказались накрахмаленными так плотно, что походили на крылья белой цапли. Племянницы тоже работали, и Семеркет невольно засмотрелся на их бронзовые иглы, тонкие, как волосок, быстро вышивающие созвездие из остроконечных звезд вдоль края ткани.

— Хетефра? Враги? — прошептала Иунет.

Она была вдовой, хотя молодо выглядела. Ее завязанные во множество узлов косички были скромно стянуты в тяжелый, черный как смоль пучок у основания шеи. Украшений женщина не носила, но черты ее лица были гладкими, а губы — красными.

— Я знала Хетефру с детства. А я была девочкой не так давно, хотя вы, возможно, и не думаете так. Не было никого добрее ее, не было никого, кого здесь любили больше, — голос ее звучал, как нежный ветерок.

— Когда ты видела ее в последний раз?

Иунет внезапно укололась и высосала кровь из пальца. Она в раздумье пристально посмотрела па Семеркета.

— В последний раз… — Вышивальщица огляделась но сторонам в очаровательном замешательстве. — Наверное, на празднике Новой Луны, так?

Все ее племянницы кивнули в знак согласия.

— Всего за день или около того перед ее… исчезновением. Она любила бога луны, Хонса, больше всех остальных богов.

— Ты можешь припомнить, о чем вы с ней разговаривали?

Вдова покачала головой:

— Кажется, не смогу…

Ее племянница Тхая отчетливо проговорила:

— Я помню, тетя. Ты спрашивала ее совета насчет дяди Мемнета.

— Я думал, ты сказала, что ты вдова, — Семеркет сверился со своими записями.

Иунет покраснела до корней волос:

— Да, так и есть.

— Ночами к тетушке Иунет приходит дух дяди Мемнета, — продолжала Тхая тем же убедительным топом. — Он принимает вид… вид…

Она не смогла договорить и торжественно встала с места, чтобы прошептать это Семеркету на ухо. Слово, которое она проронила ему на ухо, вызвало у него внезапный приступ кашля. Одна из племянниц едва подавила хихиканье.

Вышивальщица в замешательстве посмотрела на чиновника.

— Я считаю, после того, как его положили в могилу, он больше не имеет на меня прав. Но, увы, женщины нашей семьи желанны даже для мертвых. — Она подалась вперед и ласково положила ладонь на колено Семеркета, чтобы подчеркнуть серьезность своих слов.

Семеркет быстро поднял голову от записок — и обнаружил, что Иунет и ее племянницы смотрят на него ясными глазами. Никто больше не вышивал звезды. Чиновник быстро свернул папирус и встал с кирпичной скамьи.

— Мы редко видим каких-нибудь других мужчин, кроме здешних, — выдохнула Иунет. — Это очень… волнующе… для нас, бедных деревенских жительниц.

Племянницы с энтузиазмом закивали.

— Как вы думаете, — прохрипел Семеркет, — э-э… Полагаете ли вы, что Хетефра могла стать жертвой какого-нибудь мстительного духа? Разгневанного предка?

Одна из племянниц нерешительно ответила:

— Я слышала, что… То есть, в деревне поговаривают… — тихо начала она.

Дознаватель поднял руку, чтобы ее остановить.

— Да, я знаю — что ее убил бродяга или чужеземец. — Семеркет кивнул в знак благодарности и поспешил выйти из дома, прежде чем женщины успели попросить его попробовать их пива.

На улице его ждала Ханро, которая слушала, что творилось в доме, и засмеялась, увидев его таким встрепанным.

— Теперь вы готовы заплатить запрошенную мною цену? — шепотом спросила она. — Теперь вы поняли, что ничего не сможете узнать у этих людей, что я одна могу вам помочь?

Семеркет ответил более резко, чем намеревался:

— Я мог бы сделать так, чтобы тебя отлупили палками по подошвам ног, если бы думал, что ты и вправду что-то скрываешь. Стоит только приказать!

Ответом ее был издевательский смех, тихий, как шелест свитков папирусов.

* * *

Спустя неделю Семеркет двинулся к северным воротам, шагнул из них на солнечный свет и пошел по тропе вдоль деревенской стены — туда, где стоял крошечный храм строителей гробниц. У него не было причин туда зайти, кроме одной — спастись от давящей атмосферы деревни. Тамошняя теснота начинала действовать на нервы. К тому же, каждый из опрошенных им людей высказывал непоколебимое мнение, что Хетефру зарезал чужестранец или бродяга.

Подойдя к храму, чиновник понял, что к нему присоединилась Сукис. Высоко задрав хвост, она повела его туда, откуда доносился шум, в котором Семеркет узнал шум занимающегося класса.

Влекомый любопытством, он прошел сквозь храм туда, откуда доносились детские голоса. Деревенские дети, скрестив ноги, сидели па открытом воздухе перед молодым жрецом. Каждый ученик сжимал восковую табличку и стилос. Они декламировали знакомый Семеркету текст — историю о Змеином Царе и удачливом крестьянине.

Наблюдая за уроком, Семеркет порадовался, что молодой жрец не слишком усердно прибегает к помощи палки. Тем не менее, как любой хороший учитель, он следовал древней максиме — ученик «учится через зад». Время от времени он слегка ударял ребенка, путавшего урок.

Звук тростниковой палки, со свистом рассекающей воздух, немедленно вернул Семеркета в собственные школьные дни, когда он частенько слышал такой же звук. Однако настал день, когда учитель слишком усердно пустил в ход палку и ударил мальчика по лицу, сломав скулу. Несколько мгновений спустя соседи, привлеченные жалобными криками, вбежали в школьную комнату и обнаружили, что тринадцатилетний подросток забил учителя почти до смерти.

Тогда Семеркета и назвали впервые приверженцем Сета, и его формальному образованию пришел конец. Вскоре после этого он стал помощником Метуфера в Доме Очищения.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил молодой жрец деревенской школы.

Семеркет покачал головой и поспешил прочь. Но в храмовых воротах чиновник остановился, услышав знакомый голос писца Неферхотепа.

По тону писца Семеркет понял, что тот ведет с кем-то язвительную беседу, хотя человек, с которым он говорил, не был виден из-за храмовой стены. Медленно двигаясь в глубокой тени, ступая по высоким хохолкам коричневой травы, дознаватель приблизился к большому валуну и спрятался за ним. Оттуда он мог наблюдать за говорившими без риска, что его заметят.

Удивительно, но оказалось, что Неферхотеп беседует с тремя нищими. Их вожак был загорелым и оборванным, и, вглядевшись получше, Семеркет понял: у этого человека отрезаны нос и уши — верные знаки того, что его наказали за какое-то ужасное преступление. Даже с такого расстояния чиновник мог ощутить запах немытого тела нищего.

Он продолжал скрываться в тени, силясь расслышать разговор, но до него донесся только обрывок слова:

— …мес, — сказал Неферхотеп.

Подкравшись ближе в надежде услышать еще что-нибудь, Семеркет разочарованно увидел, что писец и его неприятные собеседники завершили дискуссию, оставшись довольными ее результатом. Вся пестрая компания обменялась улыбками. Потом Неферхотеп вытащил большой мешок из ниши в храмовой стене. Что бы ни было в этом мешке, оно оказалось тяжелым, потому что писец пошатнулся, протягивая мешок нищим.

Безносый заглянул внутрь, сосредоточенно вгляделся в содержимое, и по его лицу с беззубым ртом медленно расползлась улыбка. Нищий кивнул Неферхотепу и крепко завязал веревкой горловину мешка.

С последними прощальными словами писец быстро направился в сторону утесов над деревней. Не больше нескольких шагов отделяли его от того места, где прятался Семеркет. Но Неферхотеп смотрел только себе под ноги, поэтому прошел мимо, даже не подозревая о присутствии постороннего.

Нищие все еще стояли тесной кучкой у храмовой стены, о чем-то негромко разговаривая. Однажды, несколько лет тому назад, Семеркет был своим человеком в мрачном мире фиванского Царя Нищих — и, занимаясь одним расследованием, оказал ему одну услугу. Взамен Царь научил его тайному знаку, который обеспечивал чиновнику защиту в том мире.

Нищие подпрыгнули и отодвинулись друг от друга, когда приблизился Семеркет, и стеной встали перед мешком. Хотя пальцы дознавателя сложились в тайном знаке, глаза этих людей остались жесткими и настороженными, и они не сделали ответного знака.

— Немного меди, мой господин? — умоляюще попросил безносый, выбросив вперед обезьянью лапку, чтобы ухватить Семеркета за плащ. — Амон благословит за толику серебра!

— Подай! Подай! — в унисон закричали двое других нищих.

Чиновник выудил из кушака кусок меди и бросил ее безносому.

— Я не видел вас тут раньше, — сказал он. — Как вы прошли мимо меджаев?

— Не бей меня, господин! — пронзительно заскулил безносый. — Мы всего лишь бедные нищие, ищем медяшки, чуть- чуть медяшек, чтобы поесть.

— Что за дела у вас с главным писцом?

Лицо нищего стало лукавым:

— Я мог бы спросить — а какое тебе до этого дело?

— Я — здешний новый десятник. Так что отвечай, да поживей!

— Прости меня, господин, но ты не десятник. Ты — тот, кто работает на министра. Мы слышали о тебе…

Двое других нищих начали окружать Семеркета, и он прижался к стене храма, чтобы на него не напали сзади. В угасающих лучах солнца чиновник увидел ножи, внезапно блеснувшие в загорелых руках нищих. Они ринулись на него, и, отпрыгнув в сторону, он услышал, как лезвия скрипнули по храмовой стене в том месте, где он только что стоял. Бродяги выругались себе под нос, злясь, что промахнулись.

Подав друг другу сигнал, они разделились, заходя с разных сторон. Семеркет заметил, что безносый все время прикрывает мешок. Два его товарища надвинулись на чиновника слева и справа, чтобы заставить его отойти от стены и оставить без прикрытия спину. Нищий слева тщательно нацелился, готовясь метнуть нож, и Семеркет уже собирался крикнуть и позвать на помощь, когда увидел, как мимо промелькнула пушистая молния. То была Сукис.

Нищие уставились на нее, на миг зачарованные зрелищем непонятно откуда взявшейся кошки. Только знать или служители храма имели кошек дома.

Семеркет воспользовался случаем и бросился бежать.

Ему повезло — за углом храма он повстречался со стайкой детей. Жрец отпустил на сегодня класс, и ученики перекликались на ходу высокими голосами. При виде Семеркета они резко остановились, разинув рты, а он врезался в толпу. Дети шарахнулись от него в разные стороны, но нищие все равно не осмелились его преследовать.

По знаку безносого вся троица растворилась в тенях утесов. Семеркет увидел только, как нищие двинулись по северной тропе, которая вела к Небесным Вратам, а оттуда — к Нилу.

Хотя большая часть класса убежала, несколько детей все еще медлили, тараща глаза на чиновника.

— Скажи, ты видел только что Неферхотепа? — спросил он у одного из мальчиков.

Старшая сестра мальчугана шагнула вперед и ударила брата по плечу.

— Ничего ему не говори! — велела она.

Девчонка была тощей, с такими же торчащими зубами и умным взглядом, как у брата. Мальчик стукнул ее в ответ, но только для порядка, а не для того, чтобы сделать больно, продолжая глазеть на Семеркета. Скорее, ему было любопытно, а не страшно. Обсидиановые глаза мальчишки были такими же черными, как у человека, на которого он смотрел.

— Медяшка говорит, что ты мне все расскажешь, — сказал Семеркет, доставая из кушака кусочек поблескивающего металла.

— Скажи ему! — немедленно велела сестра мальчика.

— Он на кладбище, — ответил мальчик и торопливо взял у Семеркета медь.

Мальчуган поспешил прочь, и чиновник услышал спор между братом и сестрой, которая требовала себе половину добычи.

Семеркет зашагал по короткой крутой тропинке до деревенского кладбища и прошел через бронзовые ворота, собираясь расспросить Неферхотепа насчет нищих (которые были вовсе не нищими, иначе узнали бы тайный знак). Но когда он двинулся по заброшенным дорожкам кладбища, то не увидел ни одного, которого можно допросить.

Все надгробья были обращены на восток, во внутренних двориках были посажены цветущие кусты сикомора — садики, разбитые исключительно для удовольствия мертвых. Статуи покойных смотрели на солнце из дальних ниш внутренних дворов, маленькие своды склепов увенчивались пирамидками кирпичей.

Неферхотепа нигде не было видно, и Семеркет начал сомневаться в правдивости школьника. Но вдруг до него донеслись гулкие голоса — их принес северный ветер. Подавив дурное предчувствие, чиновник двинулся туда, откуда они раздавались — к могиле рядом с центром некрополя. Пройдя под миниатюрными пилонами, он оказался во внутреннем дворе. Здесь, в центре сада, росла старая акация, низкая из-за недостатка воды. Вокруг ее подножья вился плющ, похожий на паутину. Семеркет невольно вздрогнул, увидев статую внутри семейной ниши: на него смотрела сама Хетефра. Статуя в натуральный рост была недавно раскрашена, и жрица добродушно улыбалась, облаченная в голубой парик в виде крыльев грифа и льняное схенти. Рядом со сводом стояла еще одна статуя — Дитмоса, ее давно умершего мужа.

Внезапно от стены в центре террасы эхом отдался раздраженный голос Неферхотепа. Семеркет прокрался вперед, чтобы заглянуть в отверстие склепа. Внутри была крутая, почти вертикальная лестница. Она вела глубоко в склеп, освещенный мерцающим светом далекого факела. Дознаватель узнал второй голос — он принадлежал десятнику Панебу.

Семеркет глубже свесился в отверстие, чтобы послушать, о чем они говорят.

— Когда этому придет конец? — говорил Неферхотеп. — Ты ничего не делал в гробнице фараона уже несколько недель. А теперь мне сказали, что ты отрядил мастеров работать в гробнице Хетефры.

— Мы перед ней в долгу, Неф. Она не должна была погибнуть.

— Не читай мне морали о том, что я говорил тебе с самого начала.

— Ее гробница будет самой прекрасной на всем кладбище. Может быть, тогда, да будет на то воля богов, Хетефра нас простит.

— Богов!.. Я устал от богов. Человек должен сам заботиться о себе…

Голос Неферхотепа вдруг пораженно прервался. Когда писец снова заговорил, он, судя но голосу, едва сдерживал гнев.

— Все демоны Сета! Что там такое?

— Что?

— Вон там! Эти колонны!

Послышался резкий вдох.

— Благой Осирис, да они же из гробницы фараона! Ты украл их… Свалил и притащил сюда! Невероятно! Ты что, совсем спятил?

— Никто не заметит, Неф.

— Тебе мало одного расследования, теперь нужно еще и второе?

Семеркет услышал звук шагов. Свет в склепе заметался.

— Неф-

Ответ Неферхотепа прозвучал донельзя раздраженно:

— Что ж, если ты попадешь в беду, на этот раз я не буду тебе помогать. Ты и в самом деле потерял рассудок. Из-за чего? Из-за какой-то недалекой старухи…

Десятник взорвался. Семеркет услышал оборвавшийся крик писца, потом из шахты донеслись такие звуки, будто кого-то душили. Чиновник мог по собственному опыту представить руки Панеба, сжавшиеся на горле Неферхотепа, выдавливающие из писца жизнь.

Семеркет уже готов был спуститься в склеп и вмешаться, хотя и с большой неохотой, как вдруг услышал, как Неферхотеп глубоко втянул в себя воздух, задыхаясь и кашляя.

— Убирайся, Неф! — выдохнул Панеб негромко и зло. — И не приходи сюда больше.

— Ты еще пожалеешь! — возмущенно выговорил Неферхотеп, — Я этого не забуду!

— Я уже жалею. Жалею, что поверил тебе.

Неферхотеп быстро выбрался из склепа. Прежде чем писец, пошатываясь, шагнул на умирающий свет двора, Семеркет бесшумно побежал, чтобы спрятаться за статуей Хетефры.

Писец повернулся и завопил в сторону шахты склепа:

— И не приближайся к моей жене! Я подам на тебя в суд за разврат, на вас обоих — вот увидишь! И не шевельну даже пальцем, когда тебя забьют камнями!

Писец ринулся вперед, пробежал под колоннами и устремился вон из некрополя. Спустя мгновение Семеркет вышел из своего убежища и подкрался к шахте. Внутри гробницы, судя по всему, возобновилась работа. Потом, к удивлению Семеркета, к звукам пилы и стуку молота прибавились всхлиывания Панеба.

* * *

Прошла неделя, и серые облака собрались над пустыней, принеся в Египет запах столь редкого здесь дождя. На кладбище был закончен новый склеп, который Панеб сделал в гробнице Хетефры. Сводчатый потолок поддерживали четыре изукрашенные колонны, похищенные из гробницы фараона. Удовлетворенный, что тело его тетки ожидает крепкая гробница, десятник медленно вышел из погребального покоя, держа факел у стен, чтобы осмотреть каждую деталь.

Он надеялся, что теперь его долг перед родственницей выполнен, что жизнь сможет вернуться в нормальное русло. Вместе со своими подчиненными он снова приступит к работе над гробницей фараопа, и все будет хорошо. Но внезапный укол в сердце напомнил, что ужасная смерть Хетефры отобрала у деревни былой мир — притом, безвозвратно.

В мерцающем свете факела Панеб рассеянно потянулся за кувшином вина и поднес его к губам. Но в рот ему хлынул горький осадок и, давясь, десятник сплюнул его обратно в кувшин.

— Рами! — машинально окликнул он. — Принеси еще вина из деревни!

Ответа не последовало, и Панеб смутно припомнил, что он отослал парня домой несколько часов назад. Самого десятника все еще ждала долгая ночь в гробнице: он собирался заново покрасить гроб дяди Дитмоса и меньший гроб рядом — оба потускнели с годами.

Панебу теперь плохо спалось дома, и он предпочитал долгими ночами утешаться в гробнице родственников.

«Что ж, — подумал он, — вино утешит меня еще больше!»

Он решительно взобрался по крутой лестнице наверх, прошел по двору гробницы, мимо древней акации, вышел из ворог кладбища. Десятник так спешил, что не заметил, что за ним следят.

Семеркет смотрел из-за стены, примыкающей к гробнице, на удаляющегося человека. Он собирался исследовать склеп Хетефры. Отказ Панеба отвечать на вопросы — и то, что он несколько дней подряд приходил в усыпальницу своей тети — разбудили в чиновнике подозрительность.

Как только десятник скрылся из виду, Семеркет быстро прошел под колоннами во двор гробницы. Он принес незажженный факел, но, к его удивлению, Панеб оставил свой факел гореть в склепе внизу.

— Эй… — крикнул Семеркет он в шахту.

Может, кто-нибудь был там. Но никто не ответил, и тогда он быстро нырнул в шахту и спустился по лестнице. Несколько ступенек — и Семеркет очутился в новой комнате, сделанной Панебом и его командой. Стены были раскрашены яркой охрой, с особенным золотистым оттенком, который словно бы светился. Когда глаза чиновника привыкли к свету факела, он рассмотрел роспись на стенах. Положил факел и кремень и просто молча смотрел.

Хотя Хетефра прожила всю жизнь в пустыне, строители гробниц позаботились о том, чтобы ее загробная жизнь проходила среди зелени нарисованных сикомор и акаций, пальм, чьи ветви отягощали финики, и изгибов виноградных лоз, росших на перемычках дверей.

Дознаватель будто перенесся в иной мир — он знал, что именно ради этого и возводились гробницы. Так Панеб и застал Семеркета — зачарованно взирающим на роспись.

Низкий голос десятника заставил чиновника подпрыгнуть.

— Вот как! — сказал Панеб.

Он возвышался в дверном проеме, перекрыв путь к бегству и подозрительно глядя на чужака. Губы его вытянулись в топкую линию.

— Люди, которые приходят сюда незваными, обычно плохо кончают. — Панеб шагнул вперед.

Семеркет выдавил улыбку:

— Да. Кажется, я всю жизнь оказываюсь там, где не должен оказываться — полагаю, таков риск моей службы.

— Мне плевать на твою службу, — произнес Панеб.

Он медленно поставил на плиты пола кувшин с вином, руки его сжались в кулаки.

— Приношу извинения, — торопливо проговорил Семеркет. — Я должен был уйти, как только понял, что тебя здесь нет. Просто… — он недоговорил.

Панеб склонил голову к плечу.

Семеркет обвел жестом гробницу:

— Просто это так красиво.

Его язык снова прилип к нёбу, и он сделал еще один беспомощный жест, чтобы показать, как сильно его все впечатлило.

Когда Панеб заговорил, голос его звучал не слишком внятно.

— Думаете, она была бы довольна?

Семеркет кивнул. Он понял — десятник пьян. Выражение лица Панеба слегка смягчилось, он налил в чашу вина и протянул чиновнику.

Тот печально покачал головой.

— Не хочу тебя обидеть, но выпить я не могу.

— У вас проблемы с вином? У меня тоже однажды так было.

— И как ты с этим справился?

— Я решил, что у всех остальных тоже есть проблемы, и что я в полном порядке.

Семеркета такой ответ застал врасплох, и он громко рассмеялся. К его смеху присоединился низкий рокочущий смех Панеба. Потом оба замолчали и стали рассматривать друг друга в новом приступе подозрительности.

— Это случилось из-за женщины? — спросил Панеб, выпив. — Так обычно и бывает.

— Да, — нехотя ответил Семеркет. — Из-за моей жены.

— И что же случилось? Она умерла?

— Нет. Она оставила меня, потому что я не смог дать ей детей, которых она хотела.

Панеб сочувственно посмотрел на Семеркета.

— И я тоже начал пить, когда меня оставила жена. Она сказала, что я ложусь со слишком многими женщинами. А ведь я ее предупреждал, когда мы вместе разбили кувшин: если женишься на змее, не жди, что она сможет летать.

— А если и сможет, то недолго, — ответил чиновник.

На этот раз засмеялся Панеб. Он сделал еще один глоток и обнял Семеркета за плечи.

— Поскольку ты оценил нашу здешнюю работу, дай мне показать тебе еще кое-что. Это может тебе понравиться.

Панеб потащил Семеркета к дальней стене. На ее поверхности было нарисовано в несколько рядов множество маленьких фигурок, каждая — всего в несколько дюймов высотой.

— Смотри внимательно, — велел десятник.

Уставившись на крошечных людей, Семеркет вздрогнул, поняв, что это — искусно нарисованные жители деревни. В углу самая красивая фигурка изображала женщину, играющую на арфе.

— Ой, это же Ханро! — сказал впечатленный Семеркет. — Похожа, как две капли воды!

— Что ж, — подмигнув с грязным намеком, невнятно проговорил Панеб, — мы, мужчины, знаем ее в другом обличье, а? У нас здесь рассказывают историю о том, что Ханро в интимные места укусил москит — и теперь у нее там вечный зуд. — Его вульгарный пьяный смех гулко отдался под сводом, но десятник замолчал, увидев серьезное выражение лица Семеркета. — В чем дело? Дуешься?

— Она — замужняя женщина, Панеб.

Десятник налил себе еще вина.

— Не говори, что сам с ней еще не лег!

— Не лег.

— Тогда ты — единственный мужчина в деревне, который этого пока не сделал!

Панеб пристальней всмотрелся в Семеркета, слегка покачиваясь.

— Скажи… Тебя и вправду не интересуют такие разговоры, а?

— Я думал, мы могли бы поговорить о том, кто, по-твоему, убил твою тетю. Я уже выяснил мнение всех жителей деревни, кроме твоего.

Десятник уставился на него.

— Это был чужестранец, — хрипло сказал он. И спустя мгновение добавил, пытаясь сфокусировать взгляд:

— Или бродяга.

— Панеб…

— Чужестранец или бродяга.

Десятник навис над Семеркетом, яростно сжав зубы. Чиновник понял, что через несколько мгновений Панеб или снова набросится на него, или потеряет сознание. Но вдруг выражение лица десятника изменилось — в голову ему пришла новая мысль, и он горячо подался к Семеркету.

— Знаешь, если тебе нравится здешняя работа, дай-ка я покажу тебе кое-что действительно искусное!

Панеб потащил дознавателя вверх по лестнице, потом — прочь с кладбища, в деревню и, наконец, приволок к своему дому. Там десятник первым делом налил себе еще вина из кувшина, который хранил в кладовой. После, прижав палец к губам и подмигнув, поманил Семеркета в спальню. Покопавшись в сундуке, Панеб вытащил из-под каких-то кож алебастровый сосуд-канопу.

— Посмотри на это! — Панеб благоговейно протянул предмет Семеркету, и тот взял сосуд для хранения внутренностей умерших.

Хозяин дома, шатаясь, пошел искать свечу, потому что к тому времени солнце уже скрылось за холмом, в доме было темно. Панеб с трудом разжег свечу, его толстые пальцы неловко обращались с кремнем. Огонь занялся, свеча вспыхнула.

Сосуд был увенчан бюстом Имсети, человекоголового сына бога Гора, защищающего обработанные внутренности усопших. Известно, что все четверо сыновей Гора охраняли покой мертвых — Имсети, псоглавый Хапи, Дуамутеф — шакал и Кебехсенуф — сокола.

И снова Семеркет подивился тонкости и изяществу работы. Иероглифы были инкрустированы золотом, бог Имсети носил пышный парик из резного ляписа.

— Это сделал мой дед, — выпалил Панеб. — Он в свое время славился такими канопами. Каждый фараон, каждый знатный человек, царицы — все они должны были иметь набор таких сосудов для своих гробниц.

— Красиво! — сказал Семеркет. — И твой дед оставил его тебе?

Вопрос был невинным, но Семеркет немедленно ощутил, как напрягся десятник.

— Аменмес, — ответил Панеб после минутного колебания.

— Что?

— Торговец… Скупщик… из Куша. Его принес мне Аменмес. Он обычно продавал работы моего деда на юге и подумал, что мне бы хотелось иметь эту канопу.

— Должно быть, теперь он уже очень стар, раз знал твоего деда, — Семеркет держал канону у горящей свечи, но смотрел не на нее, а на Панеба.

— Да…

Десятник слегка качнулся, его глаза не разглядеть было в полутьме. Внезапно лицо его стало очень несчастным.

— Прости… Я… — неуверенно проговорил он, а потом ринулся в кухню.

Когда Панеб выблевал все выпитое вино, он осел на пол, пытаясь свернуться клубком на плитах. Семеркет знал по собственному отвратительному опыту, как скверно будет чувствовать себя десятник утром.

Оттащив десятника в спальню, он уложил его на тюфяк, укрыл шкурами и поставил рядом с ним кувшин с водой.

Только после этого Семеркет по-настоящему осмотрелся в доме, увидев грязные тарелки, оставленные у очага, перевернутую мебель и разбитую глиняную посуду. Все это в точности напоминало ему собственный дом после того, как его оставила Найя.

Семеркет посмотрел на похрапывающего десятника и почувствовал укол жалости к этому человеку. Панеб жестоко страдал, это было ясно видно. Неприятно видеть, как кто-то так мучается.

Но это не помешало чиновнику воспользоваться подвернувшейся возможностью. Захватив в кухню свечу, он вынул сосуд из ниши, куда его бросил Панеб, поднес к подрагивающему пламени свечи и снова увидел совершенные контуры и сложные детали украшений.

Медленно поворачивая канопу, Семеркет заметил маленькие завитки рядом с дном — остатки картуша, вырезанного на алебастре. Он знал, что в этот священный овал заключаются только имена фараонов, цариц и богов. Дознаватель невольно заподозрил, что картуш, возможно, выполненный золотом или серебром, как и остальные иероглифы, инкрустированные на канопе, нарочно выскоблили, чтобы нельзя было прочитать имя владельца сосуда.

Семеркет осмотрелся в кухне и нашел относительно чистую тарелку. Держа ее над пламенем свечи, он подождал, пока на ней не появилось пятно копоти, потом провел по пятну пальцем. Поднеся сосуд как можно ближе к свече, чтобы лучше видеть, он слегка потер пальцем картуш. И тогда на алебастре появились инкрустированные иероглифы, хотя и еле заметные.

Семеркет медленно прочитал их вслух.

— Таусерт…

Он никогда раньше не слышал такого имени, но еще одно движение запачканного черным пальца по картушу заставило появиться новый иероглиф.

— «Божественная женщина», — прочитал Семеркет. Таким символом обозначат женщину-фараона.

Кувшин не достался Панебу в наследство, понял Семеркет. Не был он изготовлен и в Куше. Кувшин принадлежал царице, к тому же — правящей царице. И все-таки надо было убедиться, что этим подозрения справедливы.

Семеркет с трудом стал вытаскивать пробку, сделанную из ляписа. Она отказывалась подаваться, так плотно прилегали друг к другу две части сосуда. Молча сделав выдох и задержав дыхание, дознаватель снова потянул за пробку, на этот раз поворачивая ее — и вдруг парик резной голубой фигурки сломался пополам. Семеркет неистово выругался про себя.

Пробка освободилась, оставив кусок каменного парика присохшим к краю кувшина. Комнату немедленно наполнил резкий запах лавровых листьев и сосновой смолы, такой сильный, что Семеркет забеспокоился — как бы аромат не разбудил Панеба. Но тяжелое гулкое дыхание десятника все еще раздавалось в спальне.

Семеркет положил на пол сломанную голову Имсети, наклонил канопу к свече и заглянул внутрь. Как он и ожидал, внутри был предмет, завернутый в льняную ткань, напоминавший кусок гнилого дерева — обработанная для сохранности печень царицы Таусерт.

По опыту, полученному в Доме Очищения, Семеркет знал, что печень сперва высушили в соде, потом завернули в полоски ткани, затем поместили в эту канопу, а после налили в сосуд густую кипящую смолянистую смесь можжевельника и лавра. Судя по тому, каким резким был запах, дознаватель решил, что, кем бы ни была эта Таусерт, она умерла не очень давно. Странно, что он никогда не слышал о ней, не видел никаких надписей, где бы упоминалась эта царица, никаких стел с ее фигурами, никаких картушей с именем.

Канопу похитили из гробницы, это было совершенно ясно. Но кто же вор — сам Панеб или торговец по имени Аменмес? В любом случае, Панеб должен был знать, что кувшин краденый. Это само по себе было преступлением, хотя многие знатные люди — даже сами фараоны — коллекционировали ради забавы могильные принадлежности древних династий.

Семеркет нагнулся, чтобы подобрать сломанную голову Имсети. Наклонив свечу, он капнул воском на место скола, а потом тщательно склеил дна куска пробки. Продержится, хотя и не вечно…

Чиновник так сосредоточился на своей задаче, что, почувствовав прикосновение чего-то мягкого к ногам, громко задохнулся, подпрыгнул и почти выронил канопу.

На Семеркета глядела Сукис, явно недовольная его трусостью. Кошка насмешливо замяукала.

Боясь, что ее услышит Панеб, дознаватель приложил палец к губам, тщетно пытаясь заставить ее замолчать. Медленно двинувшись через комнату, где спал десятник, он вернул сосуд в сундук, откуда тот был извлечен. Семеркет надеялся, что утром Панеб решит, что сам положил канону туда и не станет слишком внимательно рассматривать сосуд, чтобы обнаружить на нем трещину или пятна копоти.

На цыпочках Семеркет вышел из комнаты, вернувшись к очагу, где горела свеча. Ровный гул дыхания Панеба все еще звучал вдалеке, и чиновник в сопровождении Сукис обыскал дом десятника. В приемной он нашел рабочую сумку мастера. В ней были медные резцы всех размеров, шила, кисти из свиной щетины, деревянные колотушки. Ничего, сделанного из голубого металла.

Вернувшись в кухню, Семеркет услышал протяжное мяуканье Сукис. Подняв свечу, чтобы лучше осветить комнату, он увидел кошку перед лестницей, ведущей в подвал. Животное быстро исчезло в темноте.

Чиновник последовал за ней. Он поймает ее и быстро уйдет. Оглядевшись в подвале, он увидел обычные пожитки — запечатанные кувшины с пивом и вином, старую сломанную мебель, запасное постельное белье, мешки пшеницы и хмеля. Но там находилось и нечто странное: в дальний угол явно преднамеренно свалили много разного барахла.

Панеб бросил туда все, что сумел найти, что попалось под руку.

Семеркет увидел, что Сукис вспрыгнула на эту кучу и пытливо посмотрела на кирпичи. Может, заметила крысу, подумал он. Но кошка взглянула на него и настойчиво замяукала.

Двигаясь как можно тише, повинуясь, как и кошка, некоему инстинкту, Семеркет поднял мешки с зерном и передвинул на другой конец маленького подвала. Он как раз собирался передвинуть кресло, у которого не хватало одной ножки, когда наверху раздались шаги. Сукис, прижав уши, спряталась за мешками с зерном.

Чиновник задул свечу. Панеб поднялся с тюфяка и топал по кухне. В темноте десятник сбил со стола посуду и тупо выругался, когда тарелки упали, разбившись вдребезги на плитках пола. В конце концов, он добрался до нужника. Семеркет услышал громкое журчание: Панеб помочился в чашу. Наконец, десятник со стоном вернулся в спальню.

Семеркет подождал, пока Панеб не начал снова ровно дышать. Хотя дознаватель предпочел бы задержаться подольше и выяснить, что же спрятано под хламом в подвале, он не мог найти кремень, чтобы снова зажечь свечу. Чиновник проклял себя за скудоумие, поняв, что оставил кремень в гробнице Хетефры. Он с трудом сумел добраться до лестницы по темному подвалу и вылез наружу.

Потом Семеркет бесшумно выскользнул из дома Панеба на темную улицу. Сукис мягко бежала рядом с ним.

* * *

Похороны Хетефры состоялись в середине зимы. Как только саркофаг оказался в виду деревни — его тянул на повозке белый бык из храма Диамет, — деревенские женщины начали пронзительно завывать. Их жуткие крики отдавались эхом от стен ущелья. Когда катафалк приблизился, Семеркет увидел, что в глаза быку бросили перец, чтобы заставить животное плакать.

Позади профессиональных плакальщиц, которые выли и рвали па себе волосы, стояли старейшины и их семьи — спокойные, с сухими глазами. Однако Панеб плакал, не таясь. Многие в толпе подходили, чтобы обнять его за плечи и прошептать на ухо слова утешения. Он казался глухим к этим речам, слезы потоком катились по его щекам, и десятник мог только с несчастным видом смотреть на ярко раскрашенный саркофаг своей тетушки.

Ханро стояла рядом с Неферхотепом, вытирая покрасневшие глаза. В кои-то веки сутулый писец стоял, выпрямившись. Но он не пролил ни слезинки, лицо его осталось неподвижным. Кхепура стояла по другую руку от него.

Семеркет вгляделся в лицо старосты женщин, пытаясь прочесть, что на нем написано. Какие бы чувства та ни испытывала, это не было скорбью. Глаза ее рыскали по сторонам, она дергала и мяла свой парик, нервно пытаясь поправить его. Как только женщина посмотрела в глаза Семеркету, тот сразу понял, что именно она чувствует — страх.

По знаку жреца повозку подтащили к воротам кладбища. Несколько жителей деревни ринулись вперед, чтобы поднять гроб на плечи. Добравшись до внутреннего дворика гробницы Хетефры, они поставили ее саркофаг у двери склепа, под маленькой кирпичной пирамидой, чтобы жрица словно стала гостьей на собственных похоронах.

Потом люди выступили вперед с подношениями — корзинами лука, чей резкий запах напомнит Хетефре в следующей жизни, как надо дышать, плоскими ковригами хлеба, кувшинами вина и меда, гирляндами сладко пахнущих цветов. Сама царица Тийя прислала красивое кресло из позолочеиного дерева. Взяв специальный рычажок из металла, выплавленного из упавшего метеорита, жрец приблизился к саркофагу, чтобы выполнить ритуал открывания рта Хетефры. Теперь она сможет снова дышать и говорить, и Панеб выступил вперед, чтобы произнести положенные по обряду слова, поскольку был самым близким из ныне живущих родственников покойной.

— Да останешься ты навеки рядом с Осирисом, Хетефра, — сказал он хрипло, — в полях Иару, в Доме Вечности, который мы сделали для тебя.

Потом обратился к богу загробного мира:

— Осирис, который создал нас, сделай так, чтобы ее лицо снова ярко сияло, подними ее руки и наполни ее грудь своим дыханием.

После этого снова обратился к покойной:

— Открой глаза, Хетефра. Открой глаза.

Голос Панеба прервался, оп не смог продолжить. На его место шагнула Ханро и проговорила заключительную молитву:

— В мире, Хетефра — да покоишься ты вечно в мире среди других праведных.

Раньше, в тот же самый день, на главной улице кладбища была выкопана огромная яма. Слуги наполнили ее мерцающими углями, и теперь яма жарко сияла. Быка принесли в жертву, освежевали, разделали, выпотрошили и насадили на вертел.

Тризна длилась долго, за полночь. Наконец, гроб Хетефры поместили в склеп вместе с могильными принадлежностями, положив на деревянную кровать рядом с саркофагами ее мужа и маленького сына.

И вот тогда Семеркет стал свидетелем странного события. Издавая натужные крики, мужчины деревни вкатили во внешний двор гробницы огромный каменный круг — тот, что Семеркет видел в мастерской Рамоса — и старательно поместили перед дверью гробницы. Круг вписался так идеально, что в зазоры нельзя было бы просунуть даже лист папируса.

Семеркет в замешательстве осмотрелся по сторонам. В других гробницах двери не были заперты подобным образом. Этого удостоилась только гробница Хетефры.

Чиновник заметил, что на скале за его спиной примостилась Сукис.

«Бедная кошка, — подумал Семеркет. — Знает ли она, что ее хозяйка находится внутри гробницы?»

Он потянулся к ней, чтобы взять на руки, но Сукис шарахнулась прочь и перепрыгнула на другой камень, повыше. Кошка уставилась сверкающими глазами на строителей гробниц, которые продолжали пировать в ночи.

* * *

Стоя в мастерской горшечника Снеферу, Семеркет в который раз требовательно спрашивал, когда тот сможет склеить куски разбитого горшка, найденного в «призрачном» лагере. Снеферу извинялся, говоря, что из-за своей обычной работы не смог этим заняться.

— У тебя, похоже, уходит много времени, чтобы выполнить простую задачу, — заметил Семеркет, едва в силах скрыть свое раздражение.

— Может, отнесешь черепки в другое место? — с надеждой спросил гончар.

— Нет, нет, — покачал головой чиновник и отвел глаза.

Внезапно мимо навеса пробежали дети, направляясь к северным воротам, за ними — группа взбудораженных взрослых. Семеркет повернулся, чтобы проводить их взглядом, и услышал звуки далеких рожков внизу в долине. Снеферу встал из-за гончарного колеса и присоединился к чиновнику возле мастерской. Неуместная веселая улыбка осветила лицо горшечника.

— Что?.. — начал было Семеркет, но гончар уже исчез, присоединившись к толпе, радостно кричащей у деревенских ворог.

И вновь Семеркет услышал звуки рогов, на этот раз ближе, и голоса строителей гробниц зазвучали еще более возбужденно.


Чиновник стоял с краю толпы и смотрел, как пять колесниц несется по дороге к деревне. Огромные облака пыли клубились у их колес. Лошадей прекраснее, Семеркет вряд ли видел: маленькие, рыжие, они летели над камнями и песком, как птицы, ноги их мелькали, размывшись в стремительном движении. Несмотря на крутой подъем, колесничие гнали во весь опор — их, казалось, не заботило, что лошади в любой момент могут оступиться и рухнуть с крутого склона.

Но лошади не оступились, и строители гробниц продолжали радостно кричать: они знали, что это захватывающее зрелище устроено ради них.

Когда колесницы подлетели ближе, Семеркет увидел, что ведущий колесничий носит нагрудник из перекрывающихся золотых дисков, а голова его увенчана плетеной кожаной короной. Его спутники тоже были в богатом облачении, хотя и не столь великолепном.

Кхепура протиснулась через толпу и очутилась за спиной Семеркета, вытянув шею, чтобы взглянуть на колесничих. Чиновник схватил ее за толстую руку.

— Отпустите меня, вы, безумец! Это царевич Пентаура!

Кхепура рывком высвободила руку и поспешила вперед.

Семеркет знал этого сына фараона, его знали все фиванцы. Пентаура был первенцем царицы Тийи, которая благоразумно оставалась в тени. Зато ее старший сын был видной фигурой в южной столице. Царевич возглавлял свой собственный элитный отряд колесниц. Его воинов часто можно было видеть в праздничные дни, когда они демонстрировали чудеса ловкости и геройства перед толпой, стреляя по мишеням, кидая копья друг в друга в инсценированной битве и прыгая с колесницы на колесницу. Фиванцы обожали Пентаура больше, чем всех других членов царской семьи — потому что он был южанином, его мать более царственна, чем сам фараон, а царский сын красив, словно бог.

Но Семеркет знал, что фараон назначил наследником другого сына — тоже Рамзеса, первенца его жены-хананеянки, царицы Исис. Того царевича южане знали плохо, потому что он был принужден подчиняться требованию долга и жить при дворе своего отца в Пер-Рамзесе. Фиванцы горько сетовали, что такого прекрасного героя, как Пентаура, обошли в угоду какому-то немолодому и болезненному северянину.

Когда Пентаура спрыгнул с колесницы, жители деревни собрались вокруг, и царевич, подняв над головой и сжав руки, засмеялся. Он был в полном смысле слова героем из народных сказок — высокий, крепкий, с гладким, лоснящимся от умащиваний телом. Его загорелая кожа туго обтягивала скулы.

Пентаура приветствовал главного писца Неферхотепа и десятника Панеба, как старых друзей, и те старались обращаться друг к другу сердечно перед царевичем. Такой день не должен был быть омрачен никакими намеками на недавние размолвки.

Окруженный своими красивыми приближенными (все они были такими же сильными и мускулистыми, как он сам), царевич дружески хлопал по спинам строителей гробниц. И — последний красивый жест в сторону здешнего люда — возница Пентаура швырнул в воздух небольшие золотые слитки. Строители гробниц и их дети радостно завопили и побежали, чтобы собрать золото.

Скоро слитки были прибраны, толпа нехотя вернулась в деревню. Неферхотеп и старейшины отошли вместе с царевичем на несколько шагов от ворот, чтобы негромко с ним посовещаться.

Семеркет не мог представить, о чем они друг другу говорят, но сомневался, что Пентаура знаком с терминами, имеющими отношение к строительству гробниц. Заметив Ханро, которая шла сквозь толпу обратно к деревенским воротам, лениво покачивая бедрами, чиновник пробрался между задержавшимися людьми и присоединился к ней.

— Это по какому случаю? — спросил он, мотнув подбородком в сторону Пентаура.

— Царевич часто является сюда, чтобы посмотреть, как идут дела со строительством гробницы его отца.

— А остальные?

— Я не знаю, как зовут всех, но тот, черный — Ассаи. Только посмотреть на эти плечи! И на эту шею!

Ее глаза затуманились от вожделения. Потом, к потрясению Семеркета, Ханро начала подпрыгивать и взвизгивать, как изнывающая от любви молоденькая девчонка.

— О! О, посмотри! Они идут сюда!

И в самом деле — царственная компания направилась в их сторону. Резкий толчок, полученный от Ханро, напомнил Семеркету, что нужно низко поклониться, вытянув вперед руки.

— Надо же! — сердечно проговорил Пентаура. — Так это ты — тот умник, который распутывает загадку смерти старой жрицы! Я хотел сегодня поприветствовать тебя особо.

— О? — Семеркет поднял глаза. — Почему?

Черный спутник Пентаура, Ассаи, немедленно оскорбился, что Семеркет обратился с вопросом непосредственно царевичу. Но Пентаура не обратил внимания на нарушение этикета и ответил чиновнику так, чтобы все могли услышать:

— Моя мать посылает тебе приветы и умоляет ускорить расследование. Боги начинают проявлять нетерпение, говорит она.

— Скажите своей матери — и богам, пожалуйста — что я делаю все, что могу.

Царевич, прищурившись, внимательно посмотрел на Семеркета и обхватил его за плечи.

— И как идет расследование? У тебя есть какие-то нити?

— Вообще-то, нет.

Семеркет не мог сказать, оставили эти новости недовольным или просто равнодушным царевича, но возникло странное ощущение: в непроницаемых глазах Пентаура на кратчайший миг промелькнуло злорадство.

— Я уверен, скоро ты получишь эти нити, — сказал Пентаура с царственной снисходительностью и повернулся, чтобы посмотреть на стоящих сзади старейшин. — Я хочу, чтобы вы все знали — моя мать, царица Тийя, ждет, что вы скоро завершите свой труд.

Старейшины закивали головами, молча соглашаясь. Потом возница принес царевичу кожаный мешок, осторожно покопался в нем и вытащил несколько амулетов и брелков. Пентаура сам повесил некоторые из них на шею Семеркета, а остальные сунул в его кушак.

— Еще амулеты? — спросил Семеркет.

— Мать думает, что тот, который она тебе дала, недостаточно могущественный, иначе бы ты уже раскрыл бы это дело. Видишь ли, — дружески продолжал Пентаура, — мы с матерью очень любили старую жрицу.

Семеркет вздохнул, заранее зная, что сейчас последует. Царевич наклонил голову и прошептал:

— Ты когда-нибудь рассматривал возможность того, что она была убита чужестранцем? — он серьезно посмотрел на Семеркета. — Или бродягой?

— Я рассматривал такую возможность. Да.

— Но не поверил в нее?

— Нет.

— Что ж, тогда меня удивляет, что у тебя нет никаких версий. Боюсь, твоя тактика слаба, раз ты сосредоточился на расследовании именно здесь. Насколько серьезно ты веришь, что ее убил один из соседей?

Семеркет почувствовал па себе враждебные взгляды не только старейшин, но и людей царевича. Ассаи снова смотрел на него в упор.

— Во-первых, — твердо проговорил Семеркет, заставив свой язык отклеиться от нёба, — большинство жертв бывают убиты своими знакомыми. Во-вторых, жрице пришлось отправиться в Великое Место, чтобы позаботиться о вверенных ей святилищах. Насколько велика вероятность, что в столь строго охраняемое место забрел какой- то чужак и убил, ее? В-третьих, она была слепа. Хотя тело нашли на другой стороне реки, я сомневаюсь, что она смогла бы добраться туда сама, как вы полагаете? Более чем вероятно, что ее убили неподалеку, а тело бросили в Нил. — Семеркет помедлил. — Хотите, чтобы я продолжал?

Пентаура нахмурился:

— А у тебя есть какие-нибудь доказательства этих… заявлений?

Чиновник покачал головой:

— Нет.

Рука на его плечах внезапно стала тяжелей гранита, и в приступе неконтролируемой паники дознаватель почувствовал, что из него медленно выдавливают воздух.

— Тогда я посоветую тебе или найти доказательства, или покинуть это место, — проговорил царевич. Теплая улыбка осветила его лицо. — Старейшины сказали, что работа над гробницей моего отца идет медленней из-за тебя. — Улыбка Пентаура поблекла. — Мы не можем такого допустить.

Дознавателю вдруг стало ясно, что происходит. Строители гробниц нашли того, кто рангом выше министра, чтобы добиться отстранения Семеркета от этого дела под единственным предлогом, имевшим вес у властей — из-за расследования страдает работа над гробницей фараона. При виде старательно бесстрастных лиц старейшин чиновник понял, что виновность прилипла к этим людям, как маслянистая сажа храмового фимиама. В чем они виновны, он пока не знал, даже не представлял, имеет ли их неведомое преступление отношение к смерти Хетефры.

Какой же надо обладать наглостью, подивился Семеркет, чтобы бросить вызов такому хитроумному человеку, как министр Тох, и насколько надо быть умным, чтобы заручиться поддержкой царской семьи! Но все-таки он был убежден: сами строители гробниц никогда бы не осмелились помешать такому расследованию. Кто-то подвигнул их на это.

Семеркет склонил голову перед Пентаура.

— Я сохраню в сердце мудрые слова царевича, — сказал он.

Он был уверен, что Пентаура, члену царской семьи, и в голову не приходило, что собака может ослушаться.

* * *

Чиновник присоединился к Квару на башне меджаев вскоре после встречи со знатными гостями. Наемник тоже торопил Семеркета найти какие-нибудь доказательства, и побыстрее — чтобы расследование не прекратили.

— Как только они выставят царевича против министра, — заметил меджай, — придворная политика прикончит расследование.

К северу царственная компания исчезла в незаконченной гробнице фараона — очевидно, чтобы проверить ход работ.

Семеркет повернулся к Квару.

— Ты был внутри — на что она похожа?

— Внутри чего? Гробницы фараона? — Квар покачал головой. — Вы неверно поняли — лишь жрецы, члены царской семьи да придворные могут туда войти — и, конечно, работники. Мы, меджаи, только охраняем ее — чтобы туда не вошли такие простые люди, как мы с вами.

Семеркет принял решение:

— Я хочу ее увидеть.

Квар громко рассмеялся.

— Вы не можете ее увидеть! Если вас поймают, от меня будут ожидать, что я вас казню. А потом сюда набежит толпа жрецов, чтобы изгнать из гробницы вашу богохульную вонь. А мне бы хотелось этого избежать, если вы не против — ненавижу этих толстых елейных жрецов.

— Мне нужно что-нибудь найти… Что угодно. Это идеальное место для тайника, если вдуматься.

— Тайника для чего?

Семеркет пожал плечами:

— Для всех украденных сокровищ из разграбленных могил, полагаю.

Квар насмешливо фыркнул.

— Гробница фараона — самое публичное место в державе, господин Семеркет, особенно теперь, когда она почти закончена. Каждый месяц сюда является новая инспекция, проводятся какие-то новые ритуалы. Там ничего нельзя спрятать. Лучше основывайте свои расчеты на чем-нибудь реальном.

— Например?

— Как насчет вашего брата — того, который вынюхивает по базарам? У вас есть вести от него?

Семеркет, покачав головой, сказал, что собирается потихоньку наведаться на другую сторону реки, чтобы посоветоваться с Ненри. Надо подождать, сказал он Квару, пока Панеб и Неферхотеп снова отправятся в Восточные Фивы для своих «официальных обязанностей». Чиновник преисполнился решимости выяснить, куда отправляется эта пара, чем там занимается — и с кем говорит.

В этот миг ужасающий вопль высоко наверху заставил их вскинуть глаза. Ястреб рванулся вниз, упав прямо на них, как комета. В последний момент птица взмыла вверх, но Семеркет почувствовал на щеке дуновение, когда она пронеслась мимо.

Птица безумно закружилась, трепеща крыльями и крича на него. Потом настороженно уселась на поперечную балку башни, глядя прямо на Семеркета — крошечное, невероятно красивое создание, с глазами, светящимися умом. Ястреб склонил головку набок. Когда дознаватель протянул палец, чтобы коснуться маленькой птицы, та громко заклекотала и взмыла в воздух, чтобы устремиться в пустыню, к Великому Месту.

Семеркет и Квар безмолвно посмотрели друг на друга, лишившись дара речи. Нубиец дрожащими пальцами начертал в воздухе священный знак. Не могло быть знамения яснее: один из богов, принимавших вид ястреба — Гор или Хонс — пытались что-то им сказать.

Чиновник поднял свою дорожную палку, Квар — свое копье, и оба они двинулись в том направлении, куда улетел ястреб.

Они не прошагали и нескольких минут, как услышали крики. Невдалеке в их сторону бежал отряд меджаев. Квар выкрикнул приветствие и помахал копьем.

Обе группы встретились в высохшем русле реки. Предводитель меджаев, которого Квар приветствовал как начальника, направился прямо к Семеркету и заявил, что его зовут сотник Ментмос. Седой, тощий, как палка, прямой, как копье, он торжественно обратился к чиновнику:

— Там то, что вы ищите… По крайней мере, мы гак думаем.

Семеркет последовал за меджаями в овраг. Его глаза шарили по сторонам, осматривая Великое Место. В утесе над ними, на середине склона, было вырублено в камне маленькое святилище, так хорошо замаскированное, что раньше чиновник его не замечал. Указав на это святилище, он спросил Квара, что это.

— Святилище Осириса, — ответил нубиец.

Семеркет насторожился. Именно сюда Хетефра отправилась в тот день, когда ее убили. Далеко впереди, где склоны небольшого сухого русла понижались и сливались с песком, стоял меджай. Они быстро подошли, чтобы посмотреть, что он охраняет.

У ног меджая лежал комок рваных волокон рафии, грязный и смятый, почти скрытый двумя валунами. Семеркет опустился на колени, чтобы как следует его рассмотреть. Когда-то волокна были ярко-голубыми, но теперь песок и грязь превратили их в темно-коричневые. Что-то еще изменило цвет, и чиновник нагнулся ниже, чтобы рассмотреть.

Пятно оказалось пятном засохшей крови, темной и отвратительной. Семеркет бережно перевернул комок. К нему прилипли кусочки грязного воска. Дознаватель осторожно надавил на комок рафии изнутри, чтобы он принял первоначальную форму, и заметил, что волокна сплетены так, что напоминают мягко закругляющиеся крылья грифа.

Хотя находка не напоминала то, что Семеркет видел на разрисовке на стене дома Аафат или на маленькой диоритовой фигурке работы скульптора Рамоса, чиновник понял, что держит в руках ритуальный парик Хетефры — тот, в котором ее убили. Вот, наконец, часть свидетельства, связывающего убийство с этой местностью, доказательство, которое царевич Пентаура не более часа назад язвительно приказал ему найти.

Семеркет со вздохом закрыл глаза, в изданном им тихом звуке была его невысказанная благодарность богам. Спустя мгновение он тихо сказал меджаю:

— Как ты это нашел?

— Это было странно, — ответил стражник, опершись на копье. — Мы каждый день во время своих обходов приходили в это высохшее русло, и никогда его тут не видели. Но сегодня какой-то незнакомец…

Семеркет и Квар оторвали взгляд от парика и посмотрели на сотника.

— Мальчик на ослике. Судя по его одежде и по косичке, мы подумали, что он царевич. Мы знали, что сегодня явятся люди из дворца, чтобы осмотреть гробницу, и подумали, что, может быть, этот мальчик отбился от них. Однако он не ответил на наши крики, и мы так и не смогли его догнать. Но он привел нас прямо сюда — и указал на те валуны. Вот тогда мы и нашли это. Но, — он заговорил еще тише и еще более удрученно, — дальше начинается самое сложное…

— Мальчик исчез, — произнес Семеркет.

Меджай нехотя кивнул.

Выбравшись из русла, они встретились с деревенскими старейшинами и царевичем Пентаура, появившимся из гробницы фараона. Судя по широкой улыбке царевича, он вовсе не был расстроен тем, что работы идут медленней и, к тому же, не заметил кражу четырех колонн, которые стояли сейчас в склепе Хетефры. Его улыбка слегка поблекла, когда он увидел меджаев и Семеркета, стоявших прямо над ним на краю оврага.

— Что еще? — чистый, сильный голос Пентаура прозвенел в неподвижном воздухе. — Это что, вы отправились на поиски? В том нет нужды, мы знаем, как отсюда выйти!

Все вокруг разразились льстивым хохотом.

— Посмотрите на лицо этого чиновника, господин, — ухмыльнулся Ассам, его зубы сверкнули на. красивом черном лице. — Он, должно быть, явился сюда, чтобы нас арестовать!

И снова все засмеялись шутке.

Только Семеркет и меджаи стояли молча и сурово. Улыбка царевича угасла.

— У тебя есть, что нам сказать, чиновник?

Семеркет протянул заляпанный кровью парик:

— Только то, что я последовал совету царевича.

— Что там у тебя за мусор? — спросил Пентаура.

— Доказательство.

Царевич заморгал:

— Эти грязные голубые сорняки? Доказательство чего именно?

— Что жрица Хетефра была убита именно здесь. В этой долине, мой господин, а не в Восточных Фивах. Не на берегу Нила, а в Великом Месте. Это парик жрицы — мы нашли его неподалеку отсюда. Если вы сомневаетесь в моих словах, посмотрите сами на портреты в деревне строителей гробниц. На каждом она носит такой парик.

Глаза Пентаура панически забегали. Он беспомощно повернулся к Ассаи. Именно приближенный закричал на Семеркета:

— Как можно называть это доказательством, чиновник? Найденный в пустыне мусор может быть чем угодно, чем ты захочешь его назвать!

В этот миг из царской гробницы появился Панеб, тяжело прикрыл за собой дверь и зашагал к остальным. Прошел миг, прежде чем десятник понял, что что-то происходит. Он перевел взгляд с царевича на Ассаи, потом поглядел вниз, в канаву, где стояли меджай и Семеркет. Старейшины ждали, не дыша, и десятник в замешательстве огляделся. Потом увидел то, что держал чиновник.

Глаза Панеба широко раскрылись, в горле его застрял короткий вопль. Он вдруг упал на колени, взвыв:

— Все демоны вышли из преисподней и явились за мной!

И тут десятник — известный всей деревне своим бесстрашием и горячим сердцем — потерял сознание и упал на песок.

Царевич и его свита ринулись к своим колесницам, не оглядываясь на десятника, распростершегося на земле. Старейшины собрались вокруг вздрагивающего Панеба, бросая взгляды через плечо на Семеркета. Их лица больше не были равнодушными, словно маски. Они как будто смотрели в пасть самой Пожирательницы Аммамат — богине с телом гиппопотама, львиными лапами, львиной гривой и пастью крокодила, которая съедала сердца тех, кого осудили боги.

* * *

Весть о том, что найден окровавленный парик Хетефры, разнеслась из дома в дом, как гул землетрясения. К ночи уныние и ужас слегка улеглись. Перед деревней, где днем стоял неумолчный шум, теперь воцарилось молчание, в тишине дрожал горький пустынный воздух. Люди заперли двери и в ожидании затаились в своих домах.

Семеркет все еще расхаживал по опустевшей главной улице и боковым ходам в поисках жителей, чтобы задать им новые вопросы — но никого не встретил. На стук в двери не было ответа, как бы громко он ни стучал. Навострив уши, чиновник порой мог уловить тихий шепот в ближайшем переулке, но, когда заворачивал за угол, чтобы перехватить говоривших, видел, что улица пуста, а краешком глаза успевал заметить быстро закрывшуюся дверь, которую тут же запирали на замок.

Семеркет ждал. Обнаружение парика было как раз тем потрясением, которое требовалось, чтобы стряхнуть со строителей гробниц их самодовольную самоуверенность. Теперь она даже не пошатнулась, а просто рухнула.

Той же ночью деревня встретила еще одного непрошенного гостя — куда более пугающего, чем Семеркет. Верней, гостью. Она появилась, когда взошла полная луна. Некоторые говорили после, что видели, как возле ворот кладбища рыскала гиена, как она превратилась в женщину и прошла сквозь деревенские стены, словно они были из воздуха. Другие заявляли, что видели, как луну затянули облака в виде силуэта женщины, а потом в крутящемся тумане она спустилась в деревню. Третьи же наблюдали только тень, движущуюся по стенам в свете мерцающего пламени факелов — она молча следовала из дома в дом.

Первой ее увидела дочка слуги. Ребенок проснулся на своем тюфяке и увидел, что странная женщина манит ее с другой стороны комнаты. Девочка зажмурилась, а когда снова открыла глаза, над ней уже склонилась старуха.

Девочка рассказала, что могла слышать сиплое дыхание, когда старуха протянула руки, чтобы ее обнять. Окончательно проснувшись, ребенок понял, что вздохи и кашель были на самом деле смехом, похожим на тот, что издает сухое, запекшееся горла — смехом мумии.

Девочка завопила, но женщина уже исчезла.

Вскоре вздохи старухи перешли в вопли и дикую тарабарщину, звучавшую на ночных улицах деревни. Звуки то угасали, то взмывали вверх с безумной громкостью. Некоторые заявляли, что видели загадочные огни, мелькающие мимо трещин в их запертых на засов дверях, или слышали бормотание голосов большой компании призраков.

Обитатели домов вцеплялись в своих жен или мужей, навешивали на детей защитные амулеты и обереги. Все знали одну ужасную истину: тяжелый камень, который подкатили к дверям гробницы, почему-то оказался не в силах помешать Хетефре вернуться в деревню.

Глава 5

Улицы, полные дверей

Семеркет и Квар каждую ночь видели во снах всякую чушь. Чиновник, никогда раньше не боявшийся царства снов, теперь опасался сомкнуть глаза больше чем на несколько минут. Он обнаружил, что, сидя на кирпичной скамье в комнате Хетефры, может проснуться быстро, когда львица прыгнет, и еще на одну ночь избежать ее клыков.

С того дня; как царевич Пентаура навесил на него амулеты и обереги, Семеркет стал жертвой острых загадочных болей во всем теле, у него раскалывалась голова. Временами ему казалось, что он задыхается, словно никак не удавалось вдохнуть полной грудью. Днем он принимался за свое расследование с красными глазами, мрачный и раздражительный, усталый после ночных погонь.

Квар, которого его мать-колдунья научила бороться с ночными кошмарами, обнаружил, что во сне его копья бессильны против львицы. Они либо не долетали до цели, либо в последний миг отклонялись в сторону, или ломались о львицу, как солома. Единственной зашитой против когтей и зубов оставалось пробуждение — или бегство. Как и Семеркет, нубиец не осмеливался долго спать.

Однажды ночью чиновник проснулся после кошмара, в котором ему привиделось, что львица ринулась на него из-за ближайшего дерева. Она была настолько близко, что когти выхватили несколько прядей его волос. Тут Семеркет и пробудился. Его голова все еще болела там, где львица во сне рванула его за волосы, и место это оказалось словно выстриженным.

Дознаватель в замешательстве и страхе ощупал голову, но потом его отвлек шум в комнате у двери дома, запертой на засов.

Все еще испуганный сном, он не нашел в себе храбрости проверить, кто — или что — было в передней Хетефры.

Семеркет сжал присланные царицей Тийей амулеты, висящие у него на шее. Они обожгли его, словно их подержали в огне, и казались теперь куда тяжелее, чем раньше. Там, где они висели, кожа воспалилась и покраснела. Одним движением, даже не подумав, чиновник сорвал их и швырнул в дальний конец комнаты, где лежала Сукис. Кошка зашипела, выскочила из окна комнаты на стену переулка, а оттуда перепрыгнула на крышу.


Семеркет вошел в Дом Жизни храма Диамет через обитые бронзой ворота, вздымавшиеся на шесть или более локтей в высоту. Дом Жизни находился рядом с резиденцией фараона и представлял собой лабиринт садов, прудов, в которых отражался свет, и поддерживаемых колоннами террас. Там хранились свитки, посвященные математике и иным наукам, сборники моральных наставлений, официальная история и чародейские формулы. Здесь собрали всю мудрость страны.

В библиотеку и направился Семеркет.

Он миновал классные комнаты и лекционные залы, глядя на будущих писцов, которые в них трудились. Поскольку строители гробниц все еще прятались в своих запертых домах, Семеркет получил возможность во время вынужденного безделья узнать побольше о загадочной царице Таусерт, чья печень — если она и вправду принадлежала ей — находилась в доме Панеба. Дознаватель надеялся найти логическое объяснение, тому, что десятник обладает такой реликвией. Как чиновник ни пытался, ему не удалось сохранить враждебных чувств к богатырю. Хотелось выбросить из головы неотвязные подозрения, что Панеб каким-то образом замешан в ограблении могил.

Семеркет направился к библиотекарю по имени Мааджи. Этот слегка сутулый человек сидел на скамье, перед ним был развернут папирус. Когда чиновник приблизился, библиотекарь торопливо свернул свиток и раздраженно поднял глаза.

Семеркет с отвращением отметил россыпь прыщей на его лице и неприятный запах.

— Что вам нужно? — холодно спросил библиотекарь.

— Я ищу информацию о царице Таусерт.

Мааджи ответил тихим возмущенным выдохом, высоко подняв брови.

— Ограниченный доступ, — сказал Мааджи. — Никого не пускают в то помещение без разрешения.

Семеркет удивился:

— Почему?

— Если я вам объясню, то какой смысл в ограничениях, верно?

Чиновник вздохнул про себя. Как и многие библиотекари, с которыми он раньше сталкивался, Мааджи смотрел на свитки в Доме Жизни, как на свою собственность, и считал, что им надлежит оставаться в целости и сохранности на полках.

Семеркет поднял знак министра, висящий у него на шее на цепи с яшмовыми бусинами:

— Это даст мне допуск?

Со скорбным вздохом сутулый библиотекарь встал, поправил одежду и исчез в глубине здания. После его ухода чиновник лениво опустился на колени, чтобы развернуть свиток, который читал библиотекарь. Глазам его открылись изображения самого вопиющего сексуального разврата. Рисунки были настолько экзотическими, что Семеркету по его наивности даже трудно было представить подобные позы — не говоря уж о том, чтобы ожидать увидеть такое в свитке, принадлежащем Дому Жизни.

— Ну? — издалека раздраженно позвал Мааджи. — Мне ждать вас тут до вечера?

Семеркет дал свитку свернуться. Когда он догнал Мааджи, библиотекарь указал на полку в отдельной комнате, полную свитков.

— Там, — сказал он и, не дожидаясь новых вопросов, быстро вернулся к своему папирусу.

В комнате «ограниченного доступа» находились еще двое людей. В одном из них Семеркет узнал по бороде ливийца, судя по всему — телохранителя, маячившего рядом со светлокожим господином, который прищурил на чиновника светлые глаза северянина. Хотя человек этот мог позволить себе личную Охрану, он был одет очень просто, а пальцы его оказались в чернильных пятнах. Чиновник увидел, что северянин держит у самого носа древние чертежи какого-то здания, и сделал вывод, что он — зодчий. Заметив, что на него смотрят, человек услужливо передвинул свитки в сторону, чтобы Семеркет мог подойти к полкам.

Они серьезно кивнули друг другу.

Семеркет выбрал свиток с полки, на которую указал Мааджи, развернул его, сел на пол и начал читать. Но минута шла за минутой, и он все больше разочаровывался. Свиток не имел никакого отношения к Таусерт. Это был трактат о ком-то, кого называли «великий преступник из Ахетатона» — видимо, он правил державой несколько столетий назад.

Семеркет отодвинул свиток, раздраженно поджав губы.

Человек, сидевший напротив, близоруко прищурился на него и отложил свои перья.

— Могу я чем-нибудь помочь? Я уже начинаю привыкать к расположению здешних свитков. Если вы скажете, что именно ищете…

— Ну, — с сомнением начал Семеркет, — мне нужно разузнать о некоей царице Таусерт.

— В самом деле? — Человек бросил острый взгляд на него. — Могу я поинтересоваться — зачем?

Семеркет постарался дать туманный ответ.

— Я — чиновник Канцелярии Расследований и Тайн, работаю на министра Тоха и недавно наткнулся на… Ну, в общем, она кое-где упоминалась. Мне нужно узнать побольше, чтобы понять, в чем тут дело.

— Тогда вы, наверное, Семеркет. Тох часто о вас говорил.

Застигнутый врасплох чиновник с разинутым ртом уставился на собеседника. Его всегда удивляло, когда кто-то его узнавал. Не успел он спросить, как зовут этого человека, как тот выхватил у него свиток и засмеялся.

— Мааджи, как всегда, указал не ту полку. Если хотите, я могу рассказать о Таусерт все, что знаю.

— Вы? Так вы — историк? А я думал, что зодчий.

Это явно сбило с толку собеседника Семеркета.

— Зодчий?

Потом этот человек посмотрел на все еще лежащие перед ним чертежи и проговорил, явно забавляясь:

— Из-за этих планов вы приняли меня за… — он со смехом повернулся к ливийцу. Тот тоже улыбнулся. — Что ж, может, я и зодчий, но в придачу немного знаком с историей. В данном случае — с тайной историей.

— С тайной?

— Таусерт была не просто одной из цариц, она стала правящей царицей.

Семеркет вспомнил иероглиф, значивший «божественная женщина», который он обнаружил в царском картуше на канопе.

— И она, должно быть, правила очень давно? Со времен царицы Хатшепсут у нас не было больше женщин-фараонов.

— Вообще-то, она правила всего сорок лет назад.

Чиновник был потрясен.

— Но ведь нет никаких ее монументов, о ней не упоминается ни на одной стене храма. Если бы она правила так недавно, стоило бы ожидать, что о ней будут говорить или хотя бы упоминать.

Человек покачал головой.

— Ее имя вычеркнул из официальных списков правителей фараон Сетнахт.

— Отец нынешнего фараона?

— Он повелел разбить ее статуи на куски, ее имя было стерто везде, где отыскалось. Даже гробница уничтожена.

— Что же она сделала, чтобы заслужить подобную участь?

— Убила собственного мужа, чтобы кроме нее, некому больше было носить красную и белую короны Нижнего и Верхнего Царств. Даже ее племянники умерли загадочной смертью. Но богов ужаснули ее грехи, и они остановили разлив Нила. Разразились голод и чума, война потрясла всю страну. Вот как фараон Сетнахт пришел к власти.

— И она думала, что и вправду сможет преуспеть в своих замыслах?

— О, подобное уже было. Ее собственный отец тоже узурпировал трон. Его звали Аменмес.

Аменмес! Где Семеркет уже слышал это имя? Внезапно он вспомнил — так звали так называемого торговца, от которого Панеб получил канопу с печенью царицы. Во всяком случае, так сказал десятник.

«Как странно, — подумал Семеркет, — что два столь проклинаемых имени — Таусерт и Аменмес — имеют отношение к с десятнику в Месте Правды».

Волосы зашевелились у него на голове, и он почувствовал себя точно так, как в детстве, когда ночью не ложился спать, чтобы послушать истории о духах, которые рассказывали родители.

По крайней мере, рассказ зодчего объяснил, почему имя Таусерт было соскоблено с погребального сосуда, где хранилась ее печень. Насколько же ее презирали, раз даже погребальные принадлежности подверглись осквернению!

Семеркет сделал знак, отвращающий беду.

— По крайней мере, в наши дни мы избавлены от такого зла, — благочестиво пробормотал он.

Зодчий и его телохранитель загадочно переглянулись.

— В самом деле? — отведя глаза, пробормотал собеседник чиновника. Казалось, мгновение в нем шла внутренняя борьба, а потом он подался вперед и прошептал:

— Проклятая кровь Таусерт и Аменмеса все еще живет в Египте, Семеркет. Я не шучу. Кровь эта в любой момент готова…

Зодчий резко замолчал, когда вновь появился библиотекарь Мааджи. У него был потрясенный вид. За ним шел внушительного вида жрец, высокий и худой.

— Вот он! — услышат Семеркет шепот Мааджи, обращенный к жрецу.

Жрец вошел в комнату, протянул руки и старательно опустился на колени.

— Ваше царское высочество!

Семеркет растерянно огляделся по сторонам. Они обратились к человеку, который сидит рядом с ним?! Но это же просто зодчий…

— Господин Мессуи. — «Зодчий» кивнул жрецу.

— Я понятия не имел, что этот человек вас побеспокоил. Мааджи будет наказан за то, что привел его сюда.

— Меня вовсе не побеспокоили, — ответил царевич. — Если Мааджи и следует наказать, то лишь за то, что он указал этому господину не те свитки.

Он собрал свои перья и записки, и ливиец положил их в деревянный футляр. Кивнув всем находящимся в комнате, слегка кашлянув в платок, человек вышел.

— Кто это был? — спустя мгновение спросил Семеркет жреца. — Почему вы назвали его «ваше царское высочество»?

Мессуи посмотрел на Семеркета так, словно тот был не в своем уме, и, нахмурившись, проговорил:

— Это — тот, кто будет нашим следующим фараоном. Если выживет.

— Выживет? — начал было спрашивать Семеркет.

Но Мессуи уже ушел. Мааджи с глупой ухмылкой шепотом объяснил Семеркету, что именно имел в виду жрец:

— Он очень болен. И все равно говорят, что его официально объявят наследником фараона. Вот почему царевич явился сюда инкогнито из Пер-Рамзеса. Царица Тийя, говорят, из- за этого заперлась в своих покоях.

— Неужели?

— О, это большой придворный скандал! Когда фараон на ней женился, он пообещал, что ее сыновья унаследуют трон. Но вместо этого его величество собирается назвать своим преемником сына своей северной жены, царицы Исис, а она всего лишь хананеянка…

— Мааджи! — голос жреца Мессуи резко разнесся над полками.

Маленький вонючий сутулый библиотекарь немедленно исчез, оставив Семеркета в одиночестве предаваться размышлениям. Свернув свитки и вернув их на полки, чиновник снова стал раздумывать об истории Таусерт и ее равно презираемого отца, царя Аменмеса.

Что имел в виду наследный царевич, говоря, что кровь Таусерт и Аменмеса все еще живет? Некий инстинкт говорил Семеркету, что история о торговце из Куша, носившего имя фараона, — ложь. Но если это все-таки правда, заключил дознаватель, то из этого следует, что злой дух Аменмеса все еще бродит по тропинкам Великого Места. И разве сам наследный царевич не сказал только что, что кровь злой пары все еще жива?

И снова Семеркет почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове.

* * *

На следующий день чиновник отправился на деревенские кухни вместе с Кваром, чтобы поискать то, что можно будет без опаски съесть. Они отобрали неочищенный лук, на который все еще налипла грязь с полей, а также сыр и ковригу хлеба, только что вынутую из печи.

— Посмотрите, до чего дошло! — негромко и удрученно сказал Квар. — Боимся спать, потому что на нас охотится львица, боимся есть, потому что еда может вогнать нас в сон.

Если бы Семеркет был в другом настроении, это ироническое замечание позабавило бы его. Но он слишком устал, был слишком голоден и ни на что не обращал большого внимания.

Утро было тихим. Строители гробниц все еще не собрались с духом, чтобы покинуть свои дома. Только слуги поднялись и занимались делом. Сукис вилась вокруг ног Семеркета, выпрашивая подачку.

Внезапно из-за стены донесся голос Ханро, сиплый и сердитый. Кошка убежала на кухню.

Перехватив взгляд Квара, Семеркет встал и заглянул в щель в воротах. Ханро стояла у цистерны, изливая свой гнев на нескольких людей, рискнувших выйти за водой. Ее бросили — как она сказала, не в первый раз. Неферхотеп запретил ей присутствовать на торжествах по случаю появления фараона в Фивах — зрелище, которое она мечтала увидеть всю жизнь. И вот она здесь, заперта в этой мрачной дыре, виноватая незнамо в каком преступлении, которого она не совершала. Это нечестно, нараспев повторяла она, это так нечестно!

— Но зато они-то идут, о да! — проговорила она, указав большим пальцем на кого-то, кто находился вне поля зрения Семеркета.

Он передвинулся, стараясь рассмотреть, о ком она говорит. Панеб и Неферхотеп шагали по троне, ведущей с кладбища, тихо переговариваясь.

Ханро ринулась к Неферхотепу, выставив пальцы, как когти. Последовала короткая жестокая схватка, но десятник и писец ловко схватили ее за руки и тычками погнали обратно в деревню. Женщина пыталась освободиться, сыпала проклятьями, но была зажата между двумя мужчинами, как мышь между двумя мельничными жерновами. Через мгновение они втащили ее в дымную утробу деревни, и вопли затихли.

— Если сегодня они отправятся на тот берег реки, — прошептал Семеркет Квару, вернувшись на скамью, — я последую за ними.

— Проверь, не нашел ли твой брат драгоценностей на рынках, — напомнил Квар.

Семеркет выскользнул из деревни в полдень, задолго до того, как ушли Панеб и Неферхотеп.

Теперь путь до реки был куда короче, чем тогда, когда он впервые явился сюда, потому что зацветающие воды Нила почти достигли ступеней восточных храмов. Придя в то место, где собирались лодочники, Семеркет стал ждать в тени навеса, прикрыв лицо серым плащом.

На пристани было полно болтающих западных фиванцев, которым не терпелось переправиться через реку, чтобы поприветствовать фараона Рамзеса III. До этого утра чиновник не знал о возвращении царя. Хотя обычно Семеркет презирал толпу, в тот день она была для него благом: если Панеб или Неферхотеп случайно посмотрят в его сторону, он легко сможет раствориться в толчее.

Семеркет заплатил перевозчику целый золотой слиток, чтобы нанять его лодку — почти в тридцать раз больше обычной платы за перевоз. Он хотел быть уверенным, что лодка будет под рукой, когда понадобится, и не постоял за ценой.

Прошло около часа, прежде чем он увидел свою добычу. Панеб выглядел гигантом в толпе на берегу, и его легко было не потерять из виду. По его широкому лицу ничего нельзя было прочесть, зато Неферхотеп явно чувствовал себя неуютно. Глаза писца шныряли по сторонам, он все время озирался, чтобы посмотреть, кто идет по дороге. Семеркет услышал, как напряженно возвысив дрожащий голос, Неферхотеп злится, что нельзя сесть в лодку немедленно.

Прошло много времени, прежде чем очередной лодочник повез их через реку. Семеркет рванулся туда, где ждало его нанятое одноместное суденышко, и приказал немедленно отчалить. Вдохновленный золотом, а может, потому, что вез одного пассажира, перевозчик быстро догнал лодку, в которой плыли Панеб и Неферхотеп. Сгорбившись, чтобы казаться старым одряхлевшим крестьянином, и отвернувшись, чтобы не быть узнанным, Семеркет очутился у восточной пристани задолго до того, как строители гробниц причалили к берегу. Спрятавшись за причальным столбом, он наблюдал, как они высаживаются.

Казалось, все Фивы ждут на пристани прибытия фараона. Еще в прошлом году было объявлено, что состоится праздник обновления божественной энергии Сед в честь тридцатой годовщины царствования Рамзеса III. Но стычки с западными варварами помешали визиту фараона. Так как теперь с этими племенами был заключен мир, у Рамзеса не осталось причин второй раз откладывать посещение Фив. Еще неделю назад стало известно, что царский флот движется к южной столице.

Но уже перевалило за полдень, а флот фараона все еще не появился. Панеб и Неферхотеп на некоторое время смешались с толпой. Потом, когда тени удлинились, они отправились в портовую харчевню «Бивень слона».

Семеркет знал это отвратительное место, вонявшее прокисшим вином и мочой. Харчевню часто посещали чужестранцы, всякое отребье из числа рыбаков и рабы. Это место было не из числа тех, куда бы он захотел бы пойти без ножа. Его удивило, что утонченный Неферхотеп согласился войти в такую лачугу. Но чиновнику было известно и то, что в «Бивне слона» нет задней двери. Значит, строители гробниц не смогут от него ускользнуть.

Семеркет скользнул в таверну, снова прикрыв плащом лицо и держась в тени. Десятник и писец сидели в дальней, самой темной части комнаты, и дознавателю показалось, что они остановились здесь только для того, чтобы выпить по чашке вина, поскольку к ним никто не подсел и они ни с кем не разговаривали. Семеркет снова вышел на улицу и присел за старым сикомором, который рос на углу таверны.

Ладья Ра теперь стояла низко на западе, но празднично одетая толпа была очень густой. У всех людей горели глаза от возбуждения. Повсюду на огромной каменной пристани с высоких шестов свисали, чуть колеблясь, лазурные и алые флажки, а бронзовые листы дверей храма Амона были отполированы так, что сверкали, как новые.

Высокопоставленные городские лица и знать заняли свои места. В первом ряду стояла депутация сыновей фараона, хотя наследника, с которым Семеркет повстречался в Доме Жизни, нигде не было видно. Возглавлял сыновей Пентаура, одетый в кои-то веки не в доспехи, а в царский наряд. Следующим стоял высокий, худой Паверо, а рядом с ним — невысокий толстый Пасер. Как градоначальники, они в числе первых должны были приветствовать вернувшегося в город Рамзеса.

Когда Семеркет, наконец, заметил своего брата, тот, как и следовало ожидать, словно хлопотливая птица, маячил позади Пасера в ожидании, когда градоправителю понадобятся его услуги. Лицо Ненри было маской из тиков и гримас, даже на таком расстоянии рассказавших Семеркету, как брат перегружен своими ответственными обязанностями.

Семеркет окликнул ближайшего мальчишку и показал ему на Ненри.

— Скажи этому человеку, что брат ждет его под большим сикомором.

Он дал парню медяшку и наблюдал, как тот бросился через толпу. Мальчик без труда нашел Ненри и указал ему туда, где стоял Семеркет. Писец прищурился, глядя на таверну. Семеркет снял капюшон и помахал рукой, по не мог сказать, заметил ли его брат.

Внезапно раздались крики дозорных великого храма Лиона, возвещавших о том, что появились мачты флота фараона.

Издалека по реке донеслась слабая пульсация барабанов, звуки труб и бряцание систр в едином устойчивом ритме с движениями гребцов фараона. Когда до толпы на берегу донеслась музыка, голоса зазвучали еще оживленней. Воины зажгли костры на углах улиц, жрецы поместили шарики ладана в огромные кадильницы, чтобы остро пахнущие облака вскоре обволокли пристань, словно низко висящий туман.

Приветствия вырвались из тысяч глоток, когда флот Великого Дома вышел из-за поворота реки. На судах горели фонари, их пламя отражалось в воде на всем широком пространстве Нила. Такелаж был увит цветами, каждый корабль защищало изображение бога-покровителя, в честь которого названо судно. На берегу храмовый хор разразился приветственным песнопением.

Хотя Семеркет продолжал внимательно наблюдать за дверями харчевни, ожидая появления строителей гробниц, он невольно был захвачен представлением, которое разворачивалось на реке.

Снова заиграли рога, когда старое судно фараона, «Утренний Гор», обогнало другие суда. Темно-зеленый военный корабль был тем самым, на котором Рамзес одержал триумфальную победу над народами моря двадцать пять лет тому назад. Хотя на фальшбортах остались следы битвы, а судно кренилось влево, оно все еще было грозным орудием войны — как и сам фараон.

Моряки бросились сворачивать прямоугольный парус «Утреннего Гора», готовясь причалить. Когда военный корабль медленно повернулся, лучи заходящего солнца блеснули на бронзовой львиной голове, укрепленной на его носу. Бронзовые челюсти крепко сжимали человеческий череп — как предостережение тому предводителю, который осмелился бы направить свой флот против Египта.

Дедушки поднимали внуков на плечи, чтобы показать им дыру в черепе. Семеркет слышал, как возбужденные голоса рассказывают про великий день, когда Рамзес забил до смерти пленного царя гранитной палицей в храме Амона.2

Раздался крик кормчего, и гребцы вынули весла из воды. На берег были брошены канаты, их надежно закрепили на каменных причальных столбах. Когда «Утренний Гор» был подтянут к причалу и закреплен напротив тюков соломы, смягчавших удары борта о каменную пристань, Рамзес III шагнул с установленной на судне площадки под балдахином.

Немедленно приветствия зазвучали еще громче, достигнув почти истерической ноты. Фараон величественно не обращал внимания на шум.

Семеркет никогда раньше не видел царя так близко, поэтому встал на ствол старого сикомора, чтобы лучше разглядеть зрелище, возвышаясь над толпой. Легко было увидеть, что фараон — отец Пентаура: у него было такое же, как у царевича, пропорциональное сложение. Рамзес осунулся благодаря прожитым годам, голова его поникла под тяжестью двойной короны. Однако когда фараон шел по пристани, походка его отнюдь не казалась старческой и неуверенной.

Рамзес был во всех отношениях тем, чем казался — удачливым старым воином. Вся его величественность проистекала от света его великого титула, а не от крови, которая текла в его жилах. Рамзес III не был воспитан, как наследник царской семьи, будучи сыном полководца Сетнахта, которому трон достался почти случайно. Как теперь знал Семеркет, полководец спас трон, вырвав его из хватки царицы Таусерт.

Чиновник несколько раз слышал, как Рамзес говорил из Окна Явлений, обращаясь к своим подданным или своим воинам. «Слушайте!» — такими словами фараон обычно начинал свои резкие речи. И люди слушали.

Некоторые, главным образом, южане, жаловались, что царствование Рамзеса лишено достоинства.

Фараон был еще более бледнокожим, чем запомнился Семеркету. Его губы казались тонкими, глаза — светлыми, нос — крючковатым. Хотя остальные в его окружении были размалеваны, как статуи, на лице фараона почти не было косметики. В молодости он был рыжеволосым, как и большинство северных царей. Контраст между ним и его загорелыми до черноты фиванскими подданными бросался в глаза.

Чиновник разглядел рядом с Рамзесом наследного царевича. Это и впрямь был тот самый человек, с которым он познакомился в Доме Жизни. Очевидно, царевич незаметно отправился на север, чтобы сесть на борт военного корабля отца ниже по течению и потом появиться рядом с фараоном в этот величайший день. Облаченный в неброскую одежду, царевич сжимал восковую табличку и стилос. Теперь, когда Семеркет видел отца и сына вместе, он заметил явное сходство в их чертах — тонкий нос и губы, бледная кожа.

Внезапно Семеркету стала ясна цель визита фараона: Рамзес намеревался сделать именно то, на что намекнул библиотекарь Мааджи: передать власть в святой столице своему сыну, как поступали и другие прозорливые фараоны в конце своего царствования, чтобы обеспечить беспрепятственную переход власти от одного правителя к другому.

Толпа затихла, когда фараон занял место на царских носилках. Потом министр Тох, более согбенный и узловатый, чем царь, принес ему плеть и жезл, и Рамзес принял их из рук вельможи. По толпе, начиная от доков, пробежала волна: фиванцы опускались на колени, круг коленопреклоненных людей непрестанно ширился, чтобы даже те, кто были далеко, могли видеть фараона, склонившись в знак почтения.

По сигналу рогов первыми встали сыновья фараона. Двенадцать царевичей подошли, чтобы поднять на плечи носилки отца. Наследник, вместо того, чтобы нести кресло, должен был идти впереди фараона, направившегося в Великий Храм. Такой чести не удостоились другие сыновья, и Семеркет увидел, как в глазах Пентаура притаилась обида за это унижение. Пентаура привык быть любимым фиванцами — но теперь все глаза были прикованы к наследному царевичу, которого все так редко видели.

И тут Семеркета поразила внезапная мысль: ни одна из жен фараона не пришла, чтобы приветствовать его. Чиновник помнил, что когда он был много моложе, царица Тийя не раз появлялась на людях. Теперь же она подозрительно блистала своим отсутствием.

Семеркет вспомнил слова Квара у храма Диамет, что фараон «не любит, когда женщины суются в дела мужчин». Он также вспомнил слова Мааджи, что Тийя заперлась в знак протеста против того, что Рамзес обошел орленка из ее выводка.

Сыновья в сопровождении распевающих песнопения жрецов понесли фараона но улице Рамс к великому храму Амона, где правитель должен был провести ночь в святилище бога, общаясь со своим небесным отцом. На следующий день Рамзес поплывет на другой берег реки к храму-крепости Диамет — резиденции фараона во время его пребывания в Фивах.

Придворная знать последовала за фараоном в храм, а потом — официальные лица города. Семеркет увидел издалека градоправителей Фив, толстого Пасера и худого Паверо, которых подняли на плечи их носильщики. Исполненный достоинства Паверо сидел, выпрямившись, ни разу не удостоив взглядом толпу. Зато Пасер улыбался и что-то кричал фиванцам, которые хлопали в ладоши, радуясь, что его видят. Они выкрикивали его имя и благословляли его, а Пасер посылал им воздушные поцелуи, исчезая за воротами храма.

Хотя сегодняшний день не был официальным праздником, фиванцы все равно направились в дома удовольствий и в харчевни на берегу. Бедняки сидели у края воды, смеялись, пели хором и вообще вели себя так, будто праздник в честь появления фараона был выходным.

Семеркет занял позицию у двери таверны, нетерпеливо ожидая появления брата.

Потом, пожевав ноготь большого пальца, он снова вошел в «Бивень слона» и обнаружил, что к строителям гробниц присоединились двое других мужчин, сидевших спиной к Семеркету, так что он не мог рассмотреть их в полумраке, как следует. Он видел только, что один из них одет в прекрасные льняные одежды знатного человека, в то время как второй носит грязное тряпье.

К этому времени таверна заполнилась крикливыми фиванцами, которые поняли такой шум, что невозможно было расслышать, о чем говорят эти четверо.

Семеркета вдруг похлопали по плечу, и он резко обернулся. Это был его брат, неодобрительно поджавший губы.

— Мне следовало бы догадаться, что я найду тебя здесь, — громко проговорил Ненри, чтобы перекричать шум. — А я думал, ты сказал, что будешь ждать у дерева. Почему ты так закутался, Кетти?

Семеркет жестом попросил его замолчать и повел Ненри в дальний угол комнаты.

— Говори тише, — прошептал он на ухо брату. — Я кое-кого выслеживаю.

— Кого? — широко раскрыв глаза, прошептал в ответ браг.

Семеркет толкнул его к колонне, чтобы лучше видеть деревенского писца и десятника.

— Вон тех, в дальнем углу. Того большого зовут Панеб, а второго — Неферхотеп.

Ненри вгляделся в полумрак.

— Нет, — категорически сказал он, — их зовут не так.

Чиновник заморгал, услышав столь уверенное заявление.

— Если ты и вправду собираешься их преследовать, — продолжал Ненри, — думаю, ты должен знать, кто они такие. Тот, большой — его зовут Хапи, а маленький сутулый называет себя Паноуком.

Семеркет изумленно разинул рот. Потом закрыл его и сглотнул.

— Что?!

— Я часто вижу их в доме градоначальника Пасера. Они — зодчие.

Ненри самодовольно повернулся к Семеркету, но служанка, проходившая мимо с масляной лампой, на короткий миг осветила дознавателя, выхватив его лицо из мрака таверны, и выражение лица Ненри из самодовольного стало встревоженным.

— Кетти! Ты болен? Что случилось? Ты так исхудал!

Семеркет нетерпеливо покачал головой, отмахнувшись от участливых вопросов брата:

— Что ты о них знаешь?

— Дай подумать. Впервые увидел большого парня, Хапи, в тот самый день, когда мы выяснили, что наша жрица мертва. Он появился в личных покоях градоправителя рано поутру, с ног до головы покрытый известняковой пылью. Помню, как мне было за него неловко. Ты не думаешь, что, являясь к градоначальнику, человек должен одеться соответственным образом?

Всякий раз, когда Ненри начинал обсуждать, для какого случая какой наряд подходит, Семеркет начинал чувствовать себя так, словно его медленно топили в илистом Ниле.

— Но что именно они обсуждали с Пасером, Ненри?

Старший брат открыл было рог, чтобы ответить, но остановился. На лице его появилось озадаченное выражение.

— Вообще-то, не знаю. Кажется, градоначальник всегда находит какое-нибудь срочное поручение, чтобы отослать меня прочь, как раз когда они… — Ненри не договорил, остро посмотрев на брата. Когда он снова нарушил молчание, в его голосе появились подозрительные нотки. — Чего ты мне не сказал, Кетти?

Семеркет потер лоб.

— Я вдруг тоже перестал понимать, что к чему. Но я точно знаю, что их зовут не Хапи и Паноук. И они не зодчие, а строители гробниц.

Он показал на двух других мужчин, сидевших с Панебом и Неферхотепом: одного — знатного, а другого — в отрепьях.

— А как насчет их гостей — их ты знаешь?

К этому времени в таверну набилось слишком много народу, чтобы Ненри мог рассмотреть тех двоих.

— Дай мне твой плащ, — сказал он Семеркету.

Набросив плащ так, чтобы прикрыть лицо, как это недавно делал Семеркет, Ненри пошел неровной походкой пьяного, делая вид, что направляется к канаве возле угла таверны, чтобы помочиться. Проходя мимо стола, за которым сидели четверо, он вгляделся в лица.

— Тот, что слева — никто, — сказал Ненри, снова очутившись рядом с братом. — Это какой-то ужасный нищий или преступник. У него нет ни носа, ни ушей… Эй, Кетти, что ты на меня так смотришь?

Быстро вглядевшись в полумрак, Семеркет увидел, что с Панебом и Неферхотепом и вправду сидит безносый — в том не было никаких сомнений. Чиновник торопливо оглядел харчевню в поисках двух товарищей нищего. Если они здесь и узнали Семеркета, ему и брагу может грозить беда. Но, хотя в таверне полно людей и дыма, можно было сказать наверняка — на этот раз Безносый один, без своих приятелей.

— А тот, второй? Который из благородных?

— Да, его я знаю, — ответил Ненри, глядя на свои руки. Его лицо снова начало подергиваться. — И ты тоже знаешь.

— Heт.

— Нет, знаешь, Кетти. Это муж Найи, Накхт.


Он не помнил, как очутился на улице. Прокладывая путь через забитые людьми улицы, Семеркет не обращал внимания на попытки Ненри его остановить. Вскоре он очутился в конце мола, рядом с глубокой гаванью, и сел на сваю, глядя на дымящийся Нил и тяжело дыша.

Наконец, Ненри его догнал.

— Кетти…

Семеркет бросил на брата полный ненависти взгляд.

— Не вини меня, — сказал Ненри, стоя рядом. — Это ведь ты их выслеживал, а не я.

Гнев младшего брата прошел.

— Ты не понимаешь, — проговорил он со вздохом. — Я-то думал, что, в конце концов, начинаю ее забывать. Один раз прошел целый день, а она даже ни разу мне не вспомнилась. Но при виде Накхта…

Он замолчал. С ближайшего склада веяло запахами перца и корицы, а стоящий неподалеку на якоре недавно закончивший погрузку корабль источал кислые запахи пшеницы и кукурузы. Ко всему этому прибавлялась вонь застоявшейся воды, и Ненри слегка затошнило. Он посмотрел на нахмурившегося брата. Писец всегда считал своим долгом подбадривать людей, поэтому стал размышлять — как бы вывести Семеркета из мрачного настроения.

— Так что, ты хочешь узнать, что я обнаружил на базарах? — спросил он. — Разве не для этого ты искал со мной встречи?

Семеркет вздохнул.

— Допустим.

— Я сделал все, как ты сказал. Вообрази меня в плаще вавилонского торговца! Я даже завязал глаз драгоценной повязкой, можешь себе представить? И говорил с этим их тягучим акцептом. «Драгоценности, — сказал я. — Царские драгоценности для моих жен, оставшихся в Вавилоне».

Ненри пристально посмотрел на брата, который все еще хранил мрачный вид, а потом заговорил еще более оживленно:

— Я подмигивал, чтобы они поняли, что именно я имею в виду. Но они вытаскивали какую-то ерунду, в которой даже я мог опознать подделку. «Нет, нет, нет! — говорил я. — Вы хотите оклеветать моих жен, предлагая им мусор, достойный шлюх?» Я так настаивал, что мне велели вернуться на следующий день. Ну, что мне еще оставалось делать, как не вернуться?! Хотя моя жена всячески возражала…

Последние слова привлекли внимание Семеркета.

— Почему? — спросил он слегка резко. — Какое ей дело до того, куда ты идешь?

— Ну, честно говоря, она думает, что все, имеющее к тебе отношение, приносит несчастье. И я не очень ее виню — это действительно так.

Семеркет фыркнул, не в силах возразить против такого довода, и снова начал смотреть на реку.

Брат его продолжил рассказ:

— Итак, на следующий день я вернулся к палаткам торговцев. Но что ты думаешь? Купцы сказали, что я должен уйти, что у них нет того, что мне нужно. Еще днем раньше мне там оказывали совсем другой прием, осмелюсь сказать. Что заставило их запеть на другой лад, как ты думаешь?

Семеркет продолжал смотреть на воду.

— Кто-то намекнул им, что ты знаешь об ограблениях гробниц, — тупо сказал он.

Губы Ненри начали спазматически шевелиться, лицо превратилось в дрожащую зыбь тиков и подергиваний.

— Об ограблениях могил?! — эти слова прозвучали почти взвизгом.

Семеркет протянул руку и зажал брату рот.

— Успокойся. Хочешь, чтобы кто-нибудь услышал?

Ненри отодвинулся.

— Ты расскажешь мне все, Кетти! Если бы я знал, что драгоценности связаны с таким делом, я бы ни за что в это не впутался, ты же знаешь! Ограбление гробниц!

И Семеркет поведал Ненри обо всем, что ему удалось узнать с тех пор, как он начал расследование — о том, как он нашел заброшенный лагерь в Великом Месте и древнюю серьгу-кольцо, закопанную в песок; о своих подозрениях насчет строителей гробниц и их странной, бесчувственной реакции на смерть Хетефры; о том, что он боится есть деревенскую еду из страха, что она напичкана снотворными снадобьями — или даже чем-нибудь похуже. Он рассказал о женщине Ханро, о том, как она намекала на темные дела, творящиеся в деревне. Чиновник сообщил о вражде между Панебом и Неферхотепом, которые, тем не менее, продолжали работать вместе, рассказал о том, как они ускользнули из деревни в Восточные Фивы, хотя им запрещено было так поступать; о том дне, когда он столкнулся с нищими у деревенского храма. А вот теперь, этим вечером, безносый показался в «Бивне слона»… А с какой целью — неизвестно.

А еще Семеркет рассказал брату (у которого к тому времени слегка отвисла челюсть) о том, как меджаи нашли окровавленный парик Хетефры в Великом Месте, и о своих подозрениях насчет того, что строители гробниц заручились поддержкой царевича Пентаура, чтобы запутать и, по возможности, вовсе остановить дознание. Младший брат поведал о том, как нашел в доме десятника печень преступной царицы и выяснил, кто такой загадочный торговец по имени Аменмес, предположительно, продавший реликвию Панебу. И, наконец, рассказал, как тень убиенной жрицы преследовала деревню строителей гробниц.

— Я иду по улице со множеством дверей, Ненри, — заключил Семеркет, опустив голову на руки. — Я обыскиваю дом за домом, открываю все двери. А когда мне кажется, что я знаю все, что следует узнать, то подхожу к последней двери, открываю ее — и нахожу новую длинную улицу с новыми дверями. Чем больше я узнаю, тем меньше знаю. А теперь, нынешним вечером, открылись две новые двери — дверь в дом градоправителя Пасера и дверь в дом Найи, — Семеркет удрученно вздохнул. — Боги играют со мной в кости, Ненри. Это заговор.

Старший брат почувствовал внезапный прилив огромного страха за свое собственное положение.

— Как градоправитель Пасер может быть с этим связан? С какой целью?

Семеркет встал и зашагал к главной улице.

— Не знаю, — устало ответил он.

У брата всегда всплывал один и тот же вопрос — как ситуация повлияет на его карьеру и положение в Фивах?

— Куда ты, Кетти? — спросил Ненри, когда они добрались до главной улицы.

— Туда, куда ты не должен со мной идти. Ступай домой, брат.

Этой почью Семеркет собирался войти в еще одну дверь, в ту, которая вообще-то открылась еще недели назад, когда он нарвался у деревенского храма на безносого и его дружков. Теперь он должен был пройти через эту дверь, какой бы страшной она ни оказалась.

Оставшись в одиночестве, Семеркет пошел по улицам, которые привели его в иноземные кварталы Фив. Тут жили торговцы, купцы, беглецы из далеких земель, назвавшие Египет своим домом. Многие из них были ссыльными, изгнанными за преступления, совершенные в разных местах. Другие — просто путешественниками, решившими, что страна слишком привлекательна, чтобы ее покинуть.

Над улицей, по которой шел Семеркет, было множество галерей и балюстрад, находившихся так близко друг к другу, что они почти соприкасались. Некогда ярко раскрашенные, теперь балконы поблекли, краска на них осыпалась. Когда здание рушилось, обломки оставались лежать на улице вперемешку с грудами мусора.

С грязью этого района мирились остальные его обитатели — бродяги, калеки и попрошайки, из которых состояло Царство Нищих. Негодяи всех мастей бездельничали в дверях, — провожая взглядами проходившего мимо Семеркета. Как и при встрече с безносым и его сообщниками у деревни строителей гробниц, Семеркет быстро показывал тайный знак их царства, что на сей раз приводило к желаемому результату. При виде знака нищие отступали обратно в темные убежища и не тревожили его.

Вскоре Семеркет уже стоял перед гниющими воротами заброшенного храма. Грязное здание, которого избегали фиванцы, было воздвигнуто гиксосами сотни лет тому назад. Немногие знали, что строение это является резиденцией царя.

Семеркет ненадолго остановился у колонн. Больше всего на свете ему хотелось бежать отсюда, но он не мог. Собравшись с мужеством, дознаватель побарабанил кулаками в гниющие ворота и крикнул:

— Откройте! У меня есть дело к царю!

Черная дверь медленно отворилась. В полумраке стоял человек, огромный, как бог. Семеркет сделал тайный знак, и гигант сделал знак ответный. Потом сердито посмотрел на чиновника из-под бровей, подведенных по египетской моде, хотя у гиганта этого росла борода, как у чужестранца. На груди его висели крест-накрест два кривых ножа. Человек поманил Семеркета, приглашая следовать за ним.

В храмовом дворе царило странное молчание. Священное озеро с течением лет засорилось, но все еще было связано с Нилом давно забытым подземным виадуком. Теперь оно напоминало заросший оазис пальм и тростников. Семеркет последовал за гигантом через этот крошечный лес, слыша шуршание змей и скорпионов под гнилушками.

В храме единственным источником света служили крошечные масляные лампы в нишах в стене. Семеркет начал сознавать присутствие сотен нищих, расположившихся в залах в ожидании ночи. Эти люди как будто вжимались в пол, когда он проходил мимо, время от времени стонущими голосами посылая проклятья, если он сослепу наступал на чью-нибудь ногу. Семеркет поднес плащ к носу, потому что в этом месте воняло хуже, чем в нужнике,

Гигант толкнул ширму, за которой открылась еще одна сеть коридоров. Это злополучное собрание рушащихся проходов, следующих друг за другом, напомнила Семеркет истории, которые он слышал о народе кефтиу: их бог, запертый в центре огромного лабиринта, был полубыком-получеловеком, и его кормили человеческой плотью.

Как бы в ответ на эти мысли в темноте раздался далекий рев чудовищного безумного животного. Чем дальше они шли по темным коридорам, тем громче становился рев, а когда он стал совсем близким, Семеркет решил, что бешеные звуки все таки издает не животное, а человек.

Гигант привел его в маленькую переднюю, примыкающую к комнате, из которой доносились крики, и велел:

— Жди здесь.

Семеркет сел в грубое кресло, и в его ягодицы впилась сломанная солома. Вопли внезапно смолкли. Теперь до него доносились знакомые звуки: далекий стук-перестук какого-то колесного экипажа, сопровождаемый жалобным блеянием барана. Семеркет понял, что не может просто сидеть и ждать, бесшумно двинулся к дверному проему и заглянул внутрь.

Трое мужчин с бритыми головами, облаченные только в набедренные повязки, удерживали на столе связанного человека. Четвертый, явно самый главный из них, ждал неподалеку. Вот рту у связанного был кляп, но все-таки он ухитрялся бороться и кричать — это его вопли и слышал Семеркет. Четвертый приблизился к распростертому на столе телу и поставил колено на грудь жертвы, в то время как остальные держали голову. Главарь протянул длинную худую руку к столу с бронзовыми инструментами, взял маленькую ложку и повертел ее в паучьих пальцах, чтобы поймать дымный свет жаровни.

Этот худой проворно погрузил инструмент в левую глазницу жертвы, осторожно повернул — и вырвал влажный полупрозрачный глаз из зияющей дыры, швырнув поблескивающий кусочек плоти в маленький таз. Кровь забила гейзером из головы человека, окатив его мучителей, но они остались равнодушны к этому, как и к крикам жертвы. Быстрый поворот ложки — и второй глаз тоже оказался вырван.

Семеркет понял, что в комнате находится Делатель Калек с тремя своими помощниками, и ощутил во рту вкус рвоты. Но Семеркет был слизком зачарован зрелищем, чтобы даже выблевать, потому что в Царстве Нищих Делатель Калек был столь же легендарен, как сам Царь Нищих. Этот жрец-отступник учился на лекаря, но его особым талантом было не целительство, а создание ужасающих уродств с помощью крюков и ножей. Любое болезненное изменение тела, любое новое ужасающее уродство будет пущено в ход, чтобы сделать нового нищего, способного приносить доходы.

Делатель Калек потянулся к жаровне и зажал между большим и указательным пальцами светящийся уголек. Он быстро вставил уголек в зияющую глазницу, потом повторил ту же самую процедуру со второй. Раздалось шипение, до Семеркета донеся запах горящей плоти, и кровотечение прекратилось — как и крики. Последняя судорога — и человек потерял сознание.

Делатель Калек, перевязывая голову человека, заговорил удивительно высоким и приятным голосом:

— Дайте ему на ночь немного опиумной пасты — и так в течение трех дней. Никакой твердой пищи, только бульон. Если не начнется лихорадка, он выживет.

Делатель Калек тщательно вытер с себя высыхающую кровь.

Семеркет не видел, к кому именно обратился лекарь-отступник, но тихий голос ответил из полумрака:

— Пошлите его к Царю Нищих Севера, если выживет. Царь должен знать самое страшное, что ожидает шпионов, которых он еще пошлет в мое царство.

— Да, господин, — ответил Делатель Калек сладким от удовольствия голосом. Он был человеком, который наслаждался своей работой.

Другой голос окрикнул громче:

— Сам!

Гигант, что провел Семеркета через залы, сунул голову в комнату.

— Господин?

— Теперь займемся другими делами.

Семеркет был так заворожен зрелищем, что не осознал, когда Сам вернулся в переднюю и встал за его спиной, обнажив драконьи зубы в натянутой улыбке.

— Осторожней, — сказал гигант. — Бедняга, который там лежит, был виновен в том, что слишком много видел. — Он с притворной печалью покачал головой. — Но больше шпион не увидит ничего.

Сам сердечно рассмеялся, как будто они с Семеркетом были друзьями.

Чиновник последовал за ним в другую комнату. Железистый запах свежей крови пропитал здесь воздух, и, казалось, тут было слишком тепло. Внезапное движение в полутьме привлекло внимание Семеркета. То был баран, украденный из священного стада Амона в Карнаке. Его расчесанная белая шерсть спадала до полу мягкими волнистыми завитками, закрученные рога были густо позолочены. Баран был запряжен в миниатюрную колесницу из инкрустированного цитрусового дерева.

— Итак, меня навестил Семеркет? — раздался из этой колесницы глубокий голос.

— Да, это я, ваше величество.

— Но ты же был в Вавилоне, Трое или каком-то другом забытом богами месте, разве не так?

— Простите, ваше величество, но вы всегда точно знаете, где я… Как знаете и обо всем в Фивах.

В комнате раздался низкий смех, и Семеркет, заглянув в колесницу, встретился со сверкающими свирепыми глазами Царя Нищих. На шее его висели тяжелые золотые и серебряные цепи, на голове была помятая золотая корона. Несмотря на свои царские украшения, он был всего лишь безногим торсом с парой мускулистых рук: его ноги давным-давно отрезал другой Делатель Калек, еще до того, как он стал царем. Баран и колесница служили теперь ему ногами.

— Значит, расследуешь очередное преступление?

— Да, ваше величество.

— Оно имеет отношение к убитой жрице?

Семеркет, скрыв удивление, негромко спросил:

— Что вы можете мне об этом рассказать?

Царь Нищих хлестнул вожжами по бокам барана и повел колесницу через комнату.

— Мы не имеем к этому отношения, если ты это имеешь в виду. У меня достаточно проблем без убийства старых женщин. Ах, Семеркет, сколько лет прошло с тех пор, как мы говорили в последний раз, и сколько с тех пор изменилось! На юге настали тяжелые времена. Наша империя с годами ослабела, нынче богатеет только север.

— Фивы кажутся достаточно процветающими.

— Только не в глазах нищего. Когда великие южные семьи испытывают нужду, милостыни подают все меньше, взятки скудеют.

Он продолжал горько жаловаться на своего сотоварища, Царя Нищих северной столицы, еще более богатого и могущественного монарха, чем он сам, который каким-то образом вырвал контроль над изобильным притоком чужестранных денег и добра, текущим из-за Великого Моря.

— Он знает наши самые слабые места, — сказал Царь Нищих, — поскольку посылает сюда своих агентов и шпионов. Один из них вчера был перехвачен в Фивах — вот этот человек, что лежит на столе, — взгляд Царя Нищих был почти дружелюбным, когда он изучал еле дышащую жертву. — Но его наказали так, что он уже никогда больше не сможет за нами шпионить. А поскольку мы милосердны, его отошлют обратно на север в знак предупреждения… Если он выживет. — Царь Нищих остановил у ног Семеркета свою миниатюрную колесницу. — Но все это наши проблемы. Почему ты пришел сюда сегодня, спустя столько лет? Что тебе от нас нужно?

Семеркет рассказал о нищих, которые пришли в деревню строителей гробниц, и о том, что они не узнали его секретного знака. Услышав рассказ Царя Нищих, он невольно подумал, что это были нищие с севера, каким-то образом заключившие союз со строителями гробниц, и признался, что боится — дело имеет отношение к ограблению могил.

— Ограбление в Великом Месте?

Даже Царь Нищих был шокирован — или позавидовал, услышав такое (Семеркет не мог решить, что именно).

И тут безглазый начал издавать тихие звуки, словно приходил в себя. Приблизившись к нему, чиновник наклонился, чтобы рассмотреть нищего. К своему потрясению, он его узнал.

— Это один из тех, кто напали на меня у деревенского храма!

Глаза Царя Нищих сверкнули красным блеском.

— Тогда задавай ему вопросы, Семеркет, и выясни, почему он оскверняет мое царство.

Семеркет прошептал на ухо нищему:

— Я — человек министра, был в деревне строителей гробниц. Я — тот, кого ты пытался убить. Ты меня помнишь?

Человек повернул голову туда, откуда слышался голос. Кровь сочилась из-под его повязок. С огромным усилием он кивнул.

— Твоя жизнь в моих руках, — проговорил Семеркет. — Ты все еще можешь жить, если расскажешь мне правду. Ты — подданный Царя Нищих Севера?

Человек снова кивнул.

— Что его связывает со строителями гробниц в Великом Месте? Почему ты сюда пришел?

Потрескавшиеся губы человека шевельнулись, как будто он пытался заговорить. Оглядевшись, Семеркет увидел таз с водой, в котором все еще отмокали инструменты Делателя Калек. Хотя вода была розовой от крови и гноя, чиновник вынул из нее губку и выжал несколько капель на губы нищего. Когда тот попытался заговорить, Семеркет приблизил ухо к его губам.

— Корабль… перевернулся… — с трудом выдохнул нищий.

Семеркет и Царь Нищих в замешательстве переглянулись.

Чиновник решил, что несчастный бредит.

— Какой корабль перевернулся? О чем ты?

Человек задрожал. Его дыхание стало поверхностным и прерывистым, он задыхался, словно рыба, вытащенная на берег. Семеркет снова выжал несколько капель воды на его губы. Но вода стекла в лужу на столе. С еле слышным стоном человек этот выдохнул, содрогнулся и умер.

— Проклятье! — взревел Царь Нищих.

Семеркет вздохнул и выпрямился в полумраке.

— В Фивах остались его товарищи. Я видел безносого нынче ночью в «Бивне слона».

Царь Нищих немедленно погнал колесницу к двери, крича Саму, чтобы тот взял несколько человек, отправился в таверну и схватил нищего. После того, как гигант ушел, Семеркет приблизился к Царю.

— Вы считаете меня другом?

Царь подозрительно взглянул на него.

— Я считаю союзников, а не друзей.

— Тогда говорю, как один союзник другому — не поддавайтесь искушению поторговать сокровищем, которое должно прийти к вам. Меджан уже подозревают пропажу. Когда они найдут воров и пропавшие драгоценности, все, кто будет связан с этим делом, лишатся жизней. Это я твердо обещаю вашему величеству. Даже цари могут пасть.

* * *

Записка гласила: «Крайне важно видеть тебя. Я у навеса рядом с общественным колодцем. Я не пьян. Пожалуйста. Семеркет».

Наследующее утро после посещения Царя Нищих Семеркет, собрав всю свою волю, вошел во вторую дверь, которую открыл прошлой ночью. Стоя на маленькой площади, он ждал, пока из дома не появилась служанка с корзиной грязного белья на бедре. Девушка была бы хорошенькой, если бы не заячья губа. Она вздрогнула, когда чиновник к ней приблизился: видимо, не привыкла, чтобы незнакомцы испытывали к ней что-либо, кроме отвращения. Служанка прикрыла рот свободной рукой, в глазах ее был испуг. Семеркет жестом дал понять, что ей не следует бояться, и протянул кусок сложенного папируса.

— Не отнесешь ли это своей госпоже? — спросил он. — Так, чтобы никто не видел?

Он вытащил из кушака медяшку и протянул девушке.

При виде поблескивающего металла взгляд ее стал гораздо дружелюбней. Она кивнула, взяла записку и исчезла в доме.

Лениво, как будто ничто его не заботило, Семеркет прошелся до ближайших конюшен, в которых жители домов, выходивших на площадь, держали скот: дойных коров, осликов для перевозки грузов, а иногда — лошадь. Он кивнул содержателям конюшен, которые там работали, но ничего не сказал, прислонившись к коновязи.

Чиновник заставил свое сердце биться спокойнее. «Ты будешь держать себя в руках, — твердо сказал он себе. — Сегодня ты останешься спокойным и равнодушным. Ты не…»

— Семеркет?

Тихий голос заставил его вздрогнуть, и он быстро повернулся в ту сторону, откуда его позвали. Несмотря на приказы, его сердце непокорно прыгнуло в глотку.

— Найя.

Внезапно голос его упал до шепота. Она стояла в дверях конюшни, стройная, еще более красивая, что запомнилась ему, и знакомый цитрусовый запах уже коснулся его ноздрей.

Найя, казалось, совершенно не изменилась, хотя одевалась богаче, чем тогда, когда была его женой. В ее ушах висели золотые диски, головная повязка была из богатой шерсти и падала длинными черными волнами до самой земли.

И только тут Семеркет заметил, что она что-то несет на руках. Сперва он не мог догадаться, что это такое, но потом услышал исходившие от свертка тихие скулящие звуки. Взгляд дознавателя стал жестким и острым.

— Знаю, в твоей записке говорилось, чтобы я пришла одна, — быстро заговорила Найя, увидев выражение его лица, — но я не могла его оставить. Ему всего неделя от роду, я не осмеливаюсь доверить его слугам.

Посылая записку, Семеркет даже не мог представить себе такую сцену. Вообще-то, он так старался ничего себе не представлять, что его разум закрылся от любых возможных вариантов. Чиновник стоял, едва дыша.

— Семеркет? — Найя сделала шаг веред. — Да скажи что- нибудь!

Он сглотнул.

— Я не знал… Я имею в виду — никто мне не сказал…

Семеркет неистово пытался вернуть жизнь своим рукам и ногам, которые полностью онемели, пытался заставить работать свой глупый язык. Сделав долгий вдох, он заговорил снова:

— Я имею в виду… Поздравляю, Найя. — К его удивлению, голос прозвучал спокойно и ровно.

Найя с облегчением улыбнулась, пошла к Семеркету и с готовностью подняла к нему ребенка, развернув немного пеленки, чтобы он мог видеть лицо.

— Разве он не красавец?

Ребенок и вправду был красавцем. Его кожа имела такой же бледный, дымчатый оттенок, как у матери. Младенец подслеповато заморгал на Семеркета, его темные глаза была огромными, как у теленка. Головку покрывали прекрасные темные волосы, лоб был высоким, говоря о грядущем уме. Не успев спохватиться, чиновник поднял палец, чтобы коснуться руки ребенка, такой невероятно мягкой.

Ребенок серьезно посмотрел на него и вцепился в палец с силой, которая удивила Семеркета. Хотя лицо чиновника осталось бесстрастным, про себя он подумал: «Я сейчас заползу в какую-нибудь нору и умру там, прямо на месте».

Но вместо этого он спросил таким же удивительно ясным голосом, что и минуту назад:

— Как его зовут?

— В семье Накхта есть предание, что они происходят от фараона Хани — поэтому так мы его и зовем. По крайней мере, сейчас.

— Хани.

Семеркет отнял свой палец, и ребенок закрыл глаза и повернул головку в сторону, издавая чмокающие звуки. Чиновник посмотрел на бывшую жену.

— Мне не нужно спрашивать — как у тебя дела, Найя. Ты похорошела.

Довольная, она улыбнулась. Потом брови ее участливо нахмурились:

— Но, Кетти! Ты-то выглядишь не слишком хорошо. Что-то тебя беспокоит!

Что надо ответить? Он не мог сказать ей, что в что еду могут добавить снотворное или яд, что он боится спать ночью из-за того, что даже в снах притаилась смерть. Поэтому Семеркет сказал:

— Со мной все в порядке. Правда.

— Что ты тут делаешь, Кетти? В твоей записке говорилось, что речь идет о жизни или смерти.

Он оглядел конюшню, пытаясь найти нужные слова.

— Это длинная история. Я расследую преступление, убийство…

Найя со счастливым видом прижала ладонь ко рту.

— Ты снова вернулся в суд, так? Кетти, это хорошая новость!

— Найя…

— Это именно то, что тебе нужно, чтобы твоя жизнь снова пошла своим чередом.

— Найя…

— Ты не представляешь, как я беспокоилась за тебя…

На этот раз голос его прозвучал более сурово, чем он хотел:

— Найя, прекрати!

Она немедленно замолчала, широко раскрыв глаза.

— Я здесь потому, что подозреваю, что в это дело замешан твой муж.

Женщина продолжала молча смотреть на него все с тем же ужасным выражением лица, крепко прижав ребенка к груди.

— Найя, я его видел, — быстро заговорил Семеркет. — Видел прошлой ночыо. Накхт встречался с ними — с людьми, которых я выслеживал. Послушай, это плохие люди. Среди них есть один — безносый нищий — который однажды даже пытался меня убить. Он опасен, Найя. Другие — десятник из гробницы фараона и писец. Жрицу убили. Мы считаем, что в Великом Месте происходит ограбление гробниц, и теперь градоправитель Пасер…

Он замолчал. Все шло не так, все было огромной бессвязной путаницей. Найя все еще смотрела на него широко раскрытыми глазами. «Она думает, что я спятил», — сказал себе Семеркет.

— Найя… — проговорил он беспомощно.

— Чего ты от нас хочешь, Семеркет?

Она никогда еще не говорила с ним таким холодным тоном.

Он заморгал.

— Мне нужно знать, что происходит.

Женщина медленно покачала головой.

— И поэтому ты пришел сегодня сюда, неизвестно откуда, и ждешь, что я донесу тебе на своего мужа. — Найя опустилась на тюк сена, как будто силы внезапно оставили ее. — Я-то думала — Она вздохнула, недоговорив.

Семеркет сел рядом и попытался объяснить.

— Найя, если Накхт во все это замешан, последствия будут ужасными для всех. Ты же знаешь законы. Вся твоя семья будет наказана. Все окажутся в опасности — ты, твои слуги. Даже этот ребенок, которого ты держишь на руках.

Рот ее удивленно приоткрылся, в темных глазах мелькнули страх и негодование.

— И ты думаешь заставить меня выполнить твою просьбу, угрожая моему ребенку? О, Семеркет! Нет, нет!

Она выбежала из конюшни. Семеркет догнал ее у колодца и потянулся, чтобы схватить за руку. Он прикоснулся к ней впервые за несколько месяцев, и их обоих словно тряхнуло от удара молнии. Найя остановилась, тяжело дыша, но не повернулась, чтобы посмотреть на него.

— Я пришел не затем, чтобы угрожать твоему ребенку, милая, — тихо проговорил Семеркет. — Я бы убил любого, кто бы так поступил. Я пришел, чтобы тебе помочь, помочь твоему мужу, если он и вправду замешан в это дело.

Она мгновение молчала, все еще отказываясь на него посмотреть. Потом еле слышно заговорила:

— Что ты хочешь, чтобы я сделала, Семеркет?

— Ступай к нему. Скажи, что каким бы образом он ни впутался в это, что бы он ни сделал, все еще можно исправить. Самое лучшее, что он может сделать — это рассказать мне все, что знает.

Младенец у груди Найи снова начал плакать, и этот звук как будто побудил ее к действию.

— Ребенка надо покормить, Семеркет.

Она поспешила к своим воротам и открыла их.

— Ты поговоришь с мужем? — крикнул он ей вслед.

Но женщина уже скрылась в доме.

* * *

В ту ночь луна была серебристой. Только черный силуэт Небесных Врат на фоне одеяла звезд служил Семеркету проводником, когда он шел из храма в деревню строителей гробниц. Странно, но он испытал облегчения при виде факелов на деревенской стене. Неужели жизнь стала такой одинокой, что он предвкушает компанию людей, которые его ненавидят?

Семеркет прошел через меньшие южные ворота в темнеющую деревню. Хотя по меркам строителей гробниц час был ранним, деревня выглядела пустой. Двери и ворота были крепко заперты для защиты от ночи и того, что в ней таилось.

Чиновник медленно двинулся по темному коридору главной улицы к дому жрицы, ведя кончиками пальцев по стенам справа и слева. Он нащупывал землю ногой каждый раз, прежде чем сделать шаг, чтобы не споткнуться о кувшины или метлы, оставленные возле дверей.

Постепенно он начал сознавать, что слышит еще какой-то звук кроме собственных шагов. Каждый раз, когда он ставил ногу, слышался такой же звук позади, как будто кто-то пытался в точности попасть в такт его шагам. Он повернулся, вгляделся в темноту, но увидел только далекий свет факелов у южных ворот.

— Эй? — крикнул он в темноту. — Кто там?

Ответа не последовало. Но когда чиновник снова двинулся вперед, до него опять донеслось слабое эхо. Внезапно Семеркет представил себе могучую львицу, а рядом с ней мельком увидел Хетефру — забрызганную кровью и жуткую. Он сорвался на бег, наплевав на любые горшки или метлы, притаившиеся в коридоре и готовые сделать ему подножку.

Семеркет подбежал к двери дома Хетефры, дрожа и задыхаясь; быстро распахнул дверь и вогнал на место засов. Потом прижался к дереву ухом и, прислушиваясь, стал ждать. Не услышав ни звука, он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Постепенно страх его утих. И тут негромкий голос проговорил в темноте за его спиной:

— Вы верите, что она и вправду среди нас?

Чиновник крутнулся, выдох застрял в его глотке. На полу в передней комнате сидела Ханро, закутавшись в платок, спасающий от холода. На коленях она держала Сукис.

Кошка компанейски побежала к Семеркету и обвилась вокруг его ног.

Успокоив бешено стучащее сердце, тот нагнулся, чтобы погладить зверя, но не перестал наблюдать за Ханро. Она казалась маленькой и испуганной, не такой, как всегда — храброй потаскухой. На лице женщины не было раскраски, и одежда выглядела простой.

Семеркет сделал шаг вперед.

— Я видел, как угрызения совести могут так мучить виновных, что им повсюду мерещатся демоны и духи.

Ханро задрожала, сжав голову руками. Она забыла надушиться сандаловыми благовониями, как делала всегда, и Семеркет был поражен, внезапно обнаружив, насколько привлекательней она без всяких ухищрений — без раскраски и одеяния богини.

Дознаватель погладил пальцем ее щеку и удивился, что она мокра от слез.

— А ты не боишься, что здесь, в темноте, может ждать Хетефра? — ласково спросил ои.

Ханро не ответила на вопрос, но ее дыхание стало неровным.

— Я пришла сюда, чтобы сказать вам, что завтра ухожу. У меня есть драгоценности, — она указала на маленький алебастровый ларец, стоящий на полу. — Как только рассветет, я отправлюсь на другой берег реки, в восточный город. Я хотела попросить вас помочь мне найти там дом, где меня не смогут найти. Иначе меня заставят вернуться.

— Ханро…

— Если вы не поможете мне, я не знаю, что делать. Мне больше некого просить.

Слова сорвались с его языка прежде, чем он успел подумать:

— Да, я тебе помогу.

Ханро удивленно посмотрела на него.

— Вы поможете? Правда?

Семеркет кивнул. Все очень просто — она была единственным человеком, к которому он ощущал близость. Но не это было главным. «Почему она не должна получить от жизни то, что хочет?» — спросил ои себя.

Чиновник увидел, какой огонь загорелся в ее глазах, когда Ханро услышала его ответ. Губы ее приоткрылись, она наклонилась к нему так близко, что Семеркет мог чувствовать ее тепло. Когда она наклонила голову, губы их встретились, а дыхание смешалось. Он застонал, пытаясь отодвинуться, но обнаружил, что это ему не под силу.

Внезапно он услышал все те же мягкие шаги, что раздавались и на улице за его спиной, только теперь они звучали под дверыо. Быстро повернув голову, он уставился в темноту. Сукис вдруг ощетинилась, выгнув спину и прижав уши к голове. Семеркет приложил палец к губам, предупреждая Ханро, чтобы та молчала, на цыпочках подошел к дверям и прислушался. Теперь он больше не боялся, потому что шаги были явно человеческими — и распахнул дверь.

Конечно, следовало догадаться, кто там стоит.

— Что ты здесь делаешь, Кхепура? — громко спросил Семеркет.

Староста женщин несколько минут разевала рот, как рыба на берегу.

— Ночью я слышала в доме Хетефры какой-то шум, — наконец сказала она, словно защищаясь. — Я должна была убедиться, здесь ли она.

Семеркет знал, что его пытаются навести на мысль, будто Кхепура пришла сюда, чтобы посмотреть на тень Хетефры. Но куда более вероятным было другое (учитывая способность толстухи вынюхивать такие вещи): она знала — в доме находится Ханро.

— Ее тут нет, — Семеркет, как и староста, не уточнил, кого именно имеет в виду, а его черные глаза скрывала темнота.

— Я думала, что слышала не только ваш голос, — невинно сказала Кхепура. — Вы один?

Она наклонила голову, чтобы заглянуть мимо него в дом. Семеркет быстро заступил ей дорогу. За своей спиной он услышал тихие звуки — это Ханро вернулась в кухню в дальнем конце дома.

Кхепура тоже услышала их.

— Не один, — ответил он.

— О?

— Со мной кошка.

— О?

Она сально улыбнулась:

— Доброй ночи, Семеркет.

Этими безобидными словами Кхепура каким-то образом дата понять, что за дверью находится целая пропасть разврата.

Семеркет с отвращением отшатнулся от нее, и тут толстуха заметила алебастровый ларец, который принесла Ханро — он стоял на плитках пола, переливаясь в свете звезд. Кхепура, без сомнения, его узнала, и ее многозначительная улыбка стала шире, как будто все подозрения подтвердились. Тихо хихикая себе под нос, она повернулась и пошла обратно по улице. Чиновник подумал, что для такой дородной женщины она движется с уверенной грацией, хотя и со слоновьей.

Семеркет снова запер дверь и присоединился к Ханро. Он заметил, что Сукис теперь успокоилась, но все равно ведет себя чутко и настороженно.

— Она знает, что ты тут, — сказал он Ханро.

— И что с того? Послезавтра я буду свободна!

— Она увидела на полу твой ларец с драгоценностями.

На лице Ханро сразу отразилась паника, она побежала в гостиную и подобрала маленькую шкатулку, прижав ее к груди, как Найя прижимала младенца. Потом лицо ее стало диким.

— Свинья! Я ее ненавижу! Я ухожу отсюда — в том числе, из-за нее. Вечно шпионит за мной и клевещет!

— Ты должна это спрятать, — сказал Семеркет. — Можешь оставить ящик тут, если хочешь.

Он увидел промелькнувшее в ее глазах недоверие. Ханро еще крепче вцепилась в ларец.

— Н-нет. В моем доме есть место, где я могу их держать. За расшатанным кирпичом. Только я одна знаю этот тайник.

Потом в ее голосе снова зазвучало мурлыканье. Она начала рассказывать, какой дом она хочет заиметь в Восточных Фивах для себя и Семеркета.

— А когда ты вернешься домой, то ляжешь на нашу кровать, и я буду массировать твои ноги, а соседи будут благоразумно прятаться за воротами.

Он удивился.

— Ханро, — неловко начал Семеркет, отчаяние снова начало сковывать его язык. — Когда я сказал, что помогу тебе, я не имел в виду… Я хотел сказать только… Мне не везет на женщин, это ужасный риск. Все кончится только тем, что ты меня проклянешь.

Ханро лишь уверенно улыбнулась и сунула алебастровый ларец ему под нос, как будто один вид сокровищ мог унять любые его протесты. Она приподняла крышку, и, увидев содержимое, Семеркет и вправду лишился дара речи.

Перед ним был царские драгоценности, которые они с Кваром искали, те, что тщетно разыскивал по базарам Ненри. Кольца, браслеты, амулеты смешались в ларце, радужная смесь цветов, ярко блестевшая даже в темноте.

Только по одной работе Семеркет опознал бы в них царские украшения. Но о еще большем говорили иероглифы, сделанные золотом и серебром на слоновой кости и электре. Каждая надпись заявляла, что это принадлежит фараонам и их сыновьям из далекого прошлого, чьи имена были столь же легендарны, как имена богов.

Пораженный и зачарованный, чиновник взял драгоценное сердце-скарабея и высоко поднял, чтобы прочитать при слабом свете звезд надпись на нем. Имя женщины-фараона Хатшепсут смотрело на него с золотого брюшка. Он торопливо начал брать другие украшения. Картуши с именами Тутмоса, Аменхотепа, Нефертари блеснули один за другим. Но самым проклятым было имя царицы Таусерт, написанное на великолепном золотом браслете рубиновыми кабошонами — то было самое крупное украшение из имущества Ханро. Семеркет однажды уже видел нечто подобное: браслет в точности подходил к кольцу-серьге, которую они с Кваром нашли в пепле костра в Великом Месте.

— Ханро! — выдохнул он.

— Я ведь получу за них высокую цену, Семеркет? Они хорошего качества, верно?

— Где ты их взяла?

Женщина упорно не встречалась с ним глазами.

— Я уже сказала — от мужчин. Главным образом, от тех, которые работают в гробнице. Я заставляла их давать мне драгоценности за… За то, что я для них делала. Ты ведь не собираешься ревновать, правда? Я всегда была с тобой честна насчет этого. Но с послезавтрашнего дня я больше никогда…

— Вот это — кто это тебе дал?

Он поднял усыпанный рубинами браслет королевы Таусерт.

— Панеб.

— А это?

— Кольцо из ляписа? Думаю, это Аафат.

— А это? — спросил он, держа золотую пектораль и сердоликовую фигурку богини-змеи Меретсегер.

— Это дат мне Сани… Семеркет, почему ты так на меня смотришь?

Дознаватель покачал головой, пытаясь найти слова.

— Ханро, ты знаешь, откуда все это?

— Да, конечно. Мужчины покупают это на свое жалованье. У торговца, кажется, по имени Аменмес.

— А ты сама видела этого человека?

Голос Семеркета прозвучал так резко, что она попятилась в смущении и испуге. Женщина покачала головой.

— А кто-нибудь другой в деревне его видел — кто-нибудь, кроме Панеба и его людей?

— Не знаю… — слабо ответила она. — Семеркет, ты хочешь сказать, что мои драгоценности ничего не стоят? Что я не смогу их продать?

Он печально покачал головой.

— Я говорю, что если ты когда-нибудь попытаешься продать хоть одно из них, тебя схватят. Я даже сомневаюсь, что ты дотянешь до суда, прежде чем тебе накинут петлю на шею.

Она широко раскрыла глаза:

— Семеркет, мне не нравятся такие шутки.

— Это царские драгоценности, Ханро. Они из царских гробниц. Нет никакого торговца. Аменмес был царем, много лет назад узурпировавшим трон. Имя это, вероятно, условное, означающее, откуда они берут эти драгоценности. Может, они добывают их из могилы фараона Аменмеса, — не знаю. Но они не покупают их у торговца, в этом я уверен. Эти драгоценности — краденые.

Ханро раскрыла рот, но не издала ни звука, а только молча смотрела на него. Потом схватила драгоценности и стала запихивать их обратно в алебастровую шкатулку.

— Мне плевать, — пробормотала она. — Теперь они мои. Ты ошибаешься.

У нее так тряслись руки, что он едва могла удерживать в пальцах украшения. Кольцо из ляписа покатилось по плиткам пола.

Семеркет поднял его и вернул Ханро, осторожно положив на ее ладонь. Рука ее была холодна, как лед, и она смотрела во тьму, как в бездну.

— Ханро… — начал он. — Ничто не изменилось. Ты все еще можешь уйти жить в Фивы. Завтра пойдем со мной к министру. Расскажи ему, откуда у тебя взялись драгоценности, и…

В ее взгляде вспыхнула тревога:

— Нет.

— Он тебя вознаградит. Ты получишь деньги, дом — все, что пожелаешь. Ханро, послушай меня! Как только в игру вступят власти, все будет кончено.

Она потрясла головой, в ее взгляде смешались стыд и отчаяние.

— Семеркет, если я что-нибудь скажу властям, все в Фивах будут знать, как я…

Ее легкий голос потрясен но надломился. Семеркет подался вперед, чтобы ее утешить, но женщина отшатнулась от него и прижалась к стене, вцепившись в алебастровый ларец.

— Они узнают, откуда я все это получила.

Семеркет внезапно понял, насколько Ханро несчастна. Она так долго была мишенью для множества жестоких деревенских шуток, что сама начала верить в них. Даже ее любовник Панеб рассказывал о ней гнусные истории. Деревенские мужчины перекупали эту женщину друг у друга, засыпая ее ворованными драгоценностями. Она вела себя, как распутница, поскольку видела в этом единственный способ оставить позади жизнь, которую ненавидела. Семеркет с детства был обречен стать «последователем Сета», и ему никогда не позволялось быть ничем другим, кроме человека, которому пристало такое прозвище. И Ханро обречена на роль, врученную другими.

— Положим, я расскажу все властям, — прошептала она. — Что тогда станется с теми, кто дал мне эти украшения?

Серьезный взгляд чиновника подтвердил ее подозрения.

— Семеркет, я знала этих людей почти всю жизнь!

— Я не могу уменьшить их вину, и ты тоже не можешь, — ответил оп.

Как бы осторожно дознаватель ни подбирал слова, все они сводились к одному: «Ханро, если ты не хочешь умереть вместе с ними, ты должна сделать то, что я тебе говорю».

Губы ее задрожали.

— Я не могу… Не могу уничтожить всех, кого я когда-либо знала.

— Они сами уничтожили себя.

Женщина дрожала, легкие капли пота выступили у нее на лбу. Внезапно Ханро согнулась, и ее вырвало. Когда она перестала давиться, Семеркет помог ей сесть на скамью. Теперь она дышала ровнее, и молча прислонилась головой к кирпичной стене.

— Что ты собираешься делать, Ханро? Что думаешь?

— Думаю?

Она встала на ноги так, будто у нее болели все суставы, и устало повернулась к Семеркету.

— Я думаю, что лучше бы мне никогда тебя не встречать.

* * *

Снеферу сидел за гончарным колесом. Свет в проеме его мастерской померк, он поднял глаза и увидел, что там стоят Семеркет и Квар.

— Господа, — нерешительно проговорил Снеферу. — Чем я могу вам помочь столь ранним утром?

— Ты смог починить кувшин Хетефры, как обещал?

Мастер кивнул.

— Ну, во всяком случае, сделал все, что мог. Некоторых черенков не хватило. Мне пришлось пустить в ход глину, чтобы заделать дыры. Надеюсь, это сойдет.

— Принеси, — велел Семеркет.

И снова сердце Снеферу подпрыгнуло в груди — как из-за серьезного выражения лица чиновника, так и от его недружелюбного тона. Мастер бросил обеспокоенный взгляд на двух посетителей и исчез в глубине мастерской.

Семеркет и нубиец переглянулись, но ничего не сказали.

Дознаватель пошел к башне меджая на рассвете, чтобы рассказать Квару все, что он узнал в Восточных Фивах, а еще — о глиняных черепках, которые давно нашел в Великом Месте и отнес к Снеферу для починки. Под конец Семеркет сообщил меджаю обо всех украшениях, которыми владела Ханро.

— Они обокрали каждую могилу из тех, что строили, — удивленно заметил Квар. — Но нет ничего удивительного, что преступниками оказались строители гробниц. Кто еще настолько хорошо знает Великое Место?

Квар и Семеркет договорились, что заставят Снеферу выдать имя настоящего хозяина кувшина — который наверняка был одним из грабителей. А потом они конфискуют драгоценности Ханро. Конечно, это будет огромным предательством по отношению к ней, но чиновник позаботится, чтобы ее заслуги в разоблачении заговора стали известны. Это, по крайней мере, спасет ей жизнь.

Снеферу вернулся с кувшином.

— Меня удивляет, что вы нашли этот кувшин в доме Хетефры, Семеркет, — смущенно проговорил горшечник.

— Почему?

— Он ей не принадлежит.

Семеркет переглянулся с Кваром.

— В самом деле? Тогда это облегчение. Мне бы не хотелось, чтобы Хетефра, в ее нынешнем расположении духа, но нему тосковала. Тогда чей же он?

Снеферу поколебался, его пугало то, как его рассматривали Квар и Семеркет — как совы, наблюдающие за полевкой, подумал он. По спине его пробежала дрожь страха.

— Я… Я сделал его для Сани.

— Золотых дел мастера? Мужа Кхепуры?

Гончар кивнул, с сомнением глядя на горшок.

— Может, Кхепура одолжила его Хетефре перед тем, как та была…

Его внезапно перебили крики, поднявшиеся у деревенских ворот. Один истерический голос заглушил все прочие голоса.

— Это Ханро! — сказал Семеркет нубийцу.

Квар сунул кувшин в руки чиновнику и покинул мастерскую.

Меджай пробился через волнующуюся толпу на площадь, Семеркет следовал за ним. Ханро вопила и всхлипывала, а при виде чиновника упала на колени, колотя кулаками по земле.

— Они исчезли. Все исчезли! — выговорила она. Слезы текли по ее лицу, волосы превратились в дикие, спутанные заросли. Ханро, всхлипывая, вцепилась в дознавателя. — Драгоценности… все драгоценности исчезли, Семеркет.

Чиновник лишился дара речи. Если сокровища исчезли, вместе с ними исчезла и улика, которую они с Кваром собирались пустить в ход против строителей гробниц. Остался только жалкий треснувший кувшин, который он держал в руках, — а этого вряд ли хватит, чтобы кого-то убедить. Он повернулся к меджаю, который в гневе оглядывал площадь, как будто мог высмотреть вора в собравшейся толпе.

Из толчеи появился мальчик Рамп, за ним — муж Ханро, Неферхотеп. Увидев в центре толпы свою мать, подросток побежал к ней.

— Мама, пошли отсюда. Люди нa тебя смотрят. Не делай этого, — он попытался поднять ее на ноги, но Ханро беспомощно обмякла и его объятьях, продолжая всхлипывать и стонать. — Мама, пожалуйста, — снова сказал Рами, оглядываясь на любопытствующих строителей гробниц. — Мне за тебя стыдно.

Неферхотеп скользнул между людей.

— А ну, встань, шлюха, — велел он сквозь стиснутые зубы. — Больше ты не будешь позорить мою семью.

Его жена заморгала, испуганная резкими словами, но в этот злосчастный миг увидела, как через толпу протискивается Кхепура в сопровождении Панеба. Староста встала перед Ханро, улыбаясь с довольным видом. Она наклонилась к уху Неферхотепа, что-то ему прошептала, и все услышали, как она тонко и весело хихикает.

Ханро стряхнула с себя руки сына и завопила на старосту:

— Воровка! Отдай мои украшения! Я знаю, это ты их взяла!

— Я не крала твои побрякушки, шлюха! — запротестовала толстуха, широко раскрыв глаза. — Клянусь Амоном, пусть я лягу в могилу, если лгу!

— Я знаю, это ты их взяла!

Толпа нашла выход из тупика.

— Пусть решит наш добрый бог! — закричали люди. — Приведите оракула!

Строители гробниц разразились одобрительными криками — все, кроме старейшин. Неферхотеп что-то свирепо шептал Ханро, веля отказаться от своих обвинений. Рами умолял мать, чтобы та взяла назад свои слова — пожалуйста, пожалуйста! Панеб тоже настойчиво уговаривал Ханро успокоиться.

— О чем они? — прошептал Семеркет, повернувшись к Квару.

— О статуе Аменхотепа — фараона, который триста лет назад основал эту деревню. В подобных спорах они назначают его судьей.

— Статую?

Нубиец только кивнул, пристально глядя на жителей деревни. Те закричали, что Квар должен выбрать людей, которые согласно древним обычаям понесут бога. Меджай быстро указал на нескольких мужчин в толпе, в общей сложности отобрав шесть человек.

Рами стоял в стороне с красным лицом.

Мужчины, которых выбрал Квар, поспешили к святилищу и спустя несколько минут вернулись, неся на плечах носилки бога. На носилки была водружена статуя из известняка, изображавшая первого Аменхотепа. В полосатом царском платке немес, второпях накрашенный и умащенный, высеченный из камня фараон сурово смотрел па деревню.

Мужчины принесли статую туда, где стояла Ханро. На мгновение она потупила голову, но когда Квар быстро толкнул ее вперед, обрела голос.

— Действуй, мой господин, — умоляюще обратилась она к статуе, — чтобы вернуть то, что у меня пропало.

Мгновение ничего не происходило. Потом шестеро носильщиков начали покачиваться и хлопать глазами. Те, что держали носилки справа, неожиданно начали в унисон приседать, как будто собирались сбросить статую на землю. Толпа задохнулась, стараясь не попасться на глаза богу. Кресло выпрямилось само, но тут же наклонилось вперед, когда двое передних носильщиков упали на колени. Среди строителей гробниц снова поднялись крики. Но передние носильщики снова вскочили, повернув кресло, чтобы очертя голову побежать в обратном направлении. Жители с воплями падали перед ними.

— Что происходит? Скажи мне! — потребовал Семеркет.

Квар наклонился и прошептал ему на ухо:

— Бог наваливается на плечи носильщиков, чтобы показать, в каком направлении они должны его нести.

Носильщики, казалось, были сбиты с толку. Он поворачивались все кругом и кругом, чтобы оракул Аменхотепа мог бросить взгляд на всех своих селян. Потом они остановились, как вкопанные. Долгое время не двигались, после чего повернулись в сторону Кхепуры и ринулись туда, где стояла староста женщин.

Квар толкнул Семеркета в бок.

— Сейчас, — прошептал он.

Статуя наклонилась вперед, так что ее обсидиановые глаза могли посмотреть на женщину сверху вниз. Кхепура закрыла руками голову и открыла рот, чтобы завопить. Но в тот же миг статуя слегка повернулась, чтобы уставиться на человека рядом с ней. Носильщики опустились на колени — и больше не двигались.

Добрый бог нашел вора.

Ханро прижала ко рту кулак, чтобы заглушить крик — и остальные жители отшатнулись от обвиненного в воровстве, оставив его стоять в центре круга. Семеркет схватил Квара за руку.

Это был Рами.

Юноша упал на землю. Ханро побежала к нему и взяла его лицо в свои ладони.

— Ты и вправду это сделал?

Мальчик нехотя кивнул.

— Я снимаю свои обвинения! — тотчас крикнула Ханро.

Квар, шагнув вперед, сказал, что бог вынес свое суждение и что обвинения остаются в силе.

— Но, — продолжал ои, — если Рами предъявит украденные драгоценности, мы воздержимся от наказания. А если он этого не сделает, сюда принесут палку, и отец будет бить его, как предписывает закон.

Мать погладила сына по голове, откинув волосы с его глаз.

— Рами, пожалуйста. Ты должен это сделать.

Подросток слабо улыбнулся матери и покачал головой.

— Прости, мама, но драгоценностей больше нет, — прошептал он. — Я даже не знаю, куда они исчезли.

Рами уронил голову, отказываясь встречаться с ней взглядом.

— Пусть принесут палку! — прокричал Квар.

С акации в храмовом саду срезали ветку — толстую и гибкую. Когда с нее срезали шипы и убрали листья, нубиец счел ее подходящей и вручил Неферхотепу.

— Возьми. Секи его до тех пор, пока не признается, где драгоценности его матери.

Неферхотеп переглянулся с Кхепурой. Семеркет пристально за ними наблюдал. Потом над толпой разнесся четкий голос писца:

— Я не могу.

— Таков закон! — прогремел Квар.

— Я не могу его высечь. Рами — не мой сын.

Все строители гробниц задохнулись. На лицах их отразилась вся гамма чувств — от потрясения до злорадного веселья. Ханро прижала руку к горлу, на котором пульсировала голубая жилка.

— Довольно я прятал от деревни мой позор, — продолжал Неферхотеп тем же ясным голосом, хотя и приняв позу сраженного горем. — В моем доме было высижено кукушечье яйцо. Отец Рами — Панеб. Моя жена мне неверна. Десятник Панеб должен наказать своего сына.

Семеркет немедленно понял истинный смысл слов Неферхотепа. Ханро следует обвинить в супружеской измене и схватить. Драгоценности исчезли; а теперь и главная свидетельница, способная дать показания против строителей гробниц, тоже исчезнет с глаз долой.

Яростный рев Панеба застал всех врасплох.

— Ах ты, ублюдок! — закричал он Неферхотепу. — В свое время ты заставил меня выполнять ужасные вещи — но ты не можешь заставить меня сделать это!

Десятник выпрямился во весь свой внушительный рост, выхватил у Квара ветку акации и стиснул ее так, что побелели костяшки пальцев. Палка засвистела, рассекая воздух, когда он ринулся вперед.

Неферхотеп пустился бежать. Он прорвался сквозь толпу строителей гробниц и припустил вниз с холма к деревенским воротам.

— Остановите его! — на бегу умолял он односельчан. — Кто- нибудь, остановите его! Он сумасшедший!

Но никто не вмешивался.

Панеб перехватил Неферхотепа у ворот, саданув палкой по плечам. Писец завопил, как заяц, попавший в челюсти гиены, споткнулся и покатился по песку, пытаясь защитить лицо.

К тому времени Семеркет и Квар догнали богатыря-десятника и вцепились в его руки, но тот продолжал молотить Неферхотепа, пока пот не выступил у Панеба на лбу. Меджай в отчаянии бросился между десятником и писцом. Последний немедленно воспользовался шансом и, взметнувшись на ноги, припустил сквозь деревенские ворота, а потом — по улице.

Панеб отшвырнул нубийца в сторону, как ребенка, промчался за Неферхотепом по всей главной улице, пинками отшвыривая в сторону горшки и мусор у дверей домов. Вслед ему лаяли собаки, взбудораженные всеобщим смятением и криками.

Писец достиг своего дома как раз, когда Панеб его догнал. Неферхотеп влетел в дверь и задвинул засов.

— Выходи, Неф! — заревел десятник, молотя в дверь. — Мне уже приходилось убивать — что значит для меня еще одна смерть? Я уже проклят, что бы ни случилось. И все это — благодаря тебе!

Десятника удалось усмирить Квару и другим меджаям: Панеб получил по голове тупым концом копья и упал, оглушенный. Нубийцы связали его, просунули под веревки шест и понесли безумца на плечах, как будто он был пойманной антилопой.

Квар отдал приказ связать также и Рами. Когда это было сделано, отца и сына доставили в тюрьму в казармах меджаев на краю Великого Места.

Семеркет и Квар долго не могли говорить. В конце концов, повернувшись к нубийцу, Семеркет прошептал:

— Проклятье! Что, по-твоему, там только что случилось?


Позднее в тот же день до них дошли вести, что Ханро схвачена делегацией женщин под предводительством Кхепуры. Ее забрали, вырывающуюся и сыплющую проклятьями, и отвели в темницу, находившуюся в дальнем конце деревни. Драгоценности исчезли. Это случилось и с главной свидетельницей, как и предвидел Семеркет.

Квар приступил, наконец, к действиям.

— Пора снова показать, кто тут заправляет делами, — сказал он.

Тем вечером звук тяжелых шагов застал врасплох строителей гробниц. Поняв, что это не духи, жители деревни выбрались из домов и вытаращились на отряд меджаев, шагающих по улице в две колонны. Воинов, крепко сжимавших копья, возглавлял сотник Ментмос. У одного из проулков нубийцы повернули туда, и несколько мгновений спустя раздался громкий стук в дверь. Из-за стен донеслись удивленные вопли Кхепуры, потом — сердитые крики ее сыновей. Строители гробниц испуганно уставились друг на друга.

Люди начали собираться посреди улицы, перепуганные и молчаливые, и тут снова появились меджаи. Ко всеобщему ужасу, жители деревни увидели, что нубийцы ведут мужа Кхепуры, золотых дел мастера Сани, со скованными руками. Воины бесцеремонными тычками гнали Сани к северным воротам. Лицо его было таким страшным, что соседи с трудом узнавали его. Наемники грубо отпихивали с дороги тех строителей гробниц, что попадались им на пути.

Исполненные муки вопли Кхепуры летели вслед меджаям:

— Сани! — визгливо орала она. — Сани!

Но меджаи продолжали гнать перед собой мастера наконечниками копий. Толстуха рухнула на улице, выкрикивая снова и снова имя мужа, вокруг нее стояли ее сыновья.

— Он хороший человек! — выла она. — Верните его мне!

Квар оглянулся, ожидая увидеть сердитую толпу, но вместо этого заметил, как семьи жмутся друг к другу в проемах дверей. Лица людей были такими покорными, будто их самые страшные опасения наконец-то сбылись.


Когда Квар увел Сани, Семеркет выскользнул из дома Хетефры и покинул деревню. Дул резкий ветер, пустыню освещал только свет звезд. На горизонте нависли дождевые тучи. Где-то в Великом Месте раздавалось высокое тявканье шакальей стаи, рыщущей в поисках добычи. Прищурившись, чиновник вгляделся в ту сторону и увидел темные силуэты зверей, резвящихся далеко в песках. Время от времени шакалы останавливались, выкапывали грызуна или личинку, а потом снова бежали вперед, порыкивая друг на друга.

По спине Семеркета поползли мурашки: шакалы были кладбищенскими собаками, спутниками смерти.

Дознаватель быстро пошел по тропе, что вела к деревенской тюрьме. Темница представляла собой всего лишь глубокую яму, обнесенную кирпичной стеной, над которой была запертая бронзовая решетка. Жители не выставили никакой стражи, и он приблизился к решетке, не будучи замеченным. Опустившись рядом с ямой на колени, Семеркет услышал, как вниз скатился маленький камешек, и решил, что глубина должна быть, по крайней мере, в пять локтей.

— Ханро, — прошептал он.

Кто-то шевельнулся внизу, но там ничего не было видно.

— Семеркет! — донесся ее легкий голос из темноты.

— Я принес тебе плащ и хлеб. А теперь осторожней — я брошу их тебе.

Он пропихнул плащ сквозь решетку. Потом бросил ковригу хлеба, хотя для этого ему пришлось разорвать ее пополам, иначе она не пролезала через решетку.

Женщина была тронута.

— Ты очень добр, что вспомнил обо мне, Семеркет.

— Мы арестовали Сани. Его будут пытать, если он не скажет все, что знает, Ханро. Панеб уже под стражей. И завтра, и еще через день, и еще через один меджаи будут арестовывать работников — до тех пор, пока один из них не сознается.

Сперва она не отвечала. Потом Семеркет услышал в темноте бормотание:

— Ужасно…

— Я хочу, чтобы ты знала — я попытаюсь спасти Рами, если смогу. Но ты должна предупредить его, Ханро, что его единственная надежда — признаться. Если он признается, это даст ему шанс. Ты ему скажешь?

Она ответила только после паузы:

— Если снова увижу его — да. Спасибо, Семеркет.

— Завтра, как только рассветет, я пойду в Диамет, чтобы повидаться с министром. Он прикажет тебя выпустить.

Ханро молчала. Дознаватель подумал, что она, должно быть, снова плачет. Но когда до него вновь донесся голос женщины, он был на удивление спокойным.

— До свидания, Семеркет.

Он нехотя встал и отряхнул грязь с колен. Поправив на плечах шерстяной плащ, Семеркет нечаянно взглянул в сторону Великого Места. Шесть пар сверкающих желтых глаз уставились на него. Шакалы стояли очень близко — храбрые, не боящиеся человека.

Семеркет сделал в их сторону угрожающий жест и топнул ногой. Звери повернулись и побежали по тропе, время от времени останавливаясь, чтобы свирепо посмотреть на него.

Ветер пустыни ринулся на дознавателя из-за дюн — холодный, несущий песок.

Дрожа, Семеркет потащился к деревенским кухням, чтобы взять у слуг свой ужин. Он так погрузился в свои мысли и тревогу за Ханро, что открыл дверь кухонь, не думая о том, что может за ней скрываться.

Кхепура и ее сыновья сидели там тесным кружком в окружении соседей. Толстуха плакала, а сыновья склонялись над ней, умоляя мать быть храброй. Другие строители гробниц бормотали слова утешения, говорили, что чувствуют — Сани скоро вернется домой, меджаи не могут держать его в тюрьме слишком долго… Женщина простонала, что боится, что нубийцы будут бить ее мужа — а он ведь немолод и может этого не пережить. Тут она снова разразилась воплями.

Когда Семеркет вошел, строители гробниц мгновенно замолчали, понурив головы и сердито глядя на него из-под полуопущенных век. Оказавшись среди негодующих селян, Семеркет проклял свое невезенье. Единственным выходом было держаться храбро и надеяться, что драки не будет.

Чиновник кивнул всем, ни с кем не встречаясь глазами, и двинулся к печам. Он приказал слуге принести кувшин пива, а служанке — наполнить миску зеленью и сыром. Он уже собрался уходить, но, отвернувшись от очага, обнаружил, что прямо перед ним со злобным выражением лица стоит Кхепура, загораживая ему путь.

— Это из-за вас схватили моего мужа, — обвиняющим тоном пробормотала она.

— Нет, — твердо ответил Семеркет. — Его арестовали меджаи.

— Вы все это устроили.

— Обвиняй себя, Кхепура — он не был бы сейчас в тюрьме, если бы ты не забрала Ханро.

— Снеферу рассказал нам про горшок, про то, как вы хитростью заставили его починить посудину. Думаете, мы не знаем, что вы пытаетесь с нами сделать? Превратить невинных людей в преступников, чтобы выслужиться перед министром!

Чиновник почувствовал, что его лицо покраснело от гнева. Ему хотелось посмеяться над этими словами, бросить ей ответные обвинения. Значит, они — невинные люди, вот как? В глубине души Семеркет знал, что Кхепура имеет отношение к исчезновению драгоценностей Ханро, хотя Рами принял вину на себя.

Горячие слова уже готовы были сорваться с его губ, даже язык его избавился от обычной скованности. Семеркет с огромным трудом удержался от того, чтобы сказать Кхепуре — сказать всем: может, жители деревни и выскользнули из петли благодаря тому, что вовремя украли драгоценности Ханро, но он скоро снова затянет эту петлю. Но чиновник увидел, как четыре сильных сына толстухи грозно смотрят на него, готовые ринуться в драку, если мать скажет хоть слово. И он поставил на печь кувшин с пивом, рядом с миской зелени и, повернувшись к жителям деревни и заставив свой голос звучать спокойно, сказал:

— Если твой муж невиновен, Кхепура, тебе нечего бояться.

— Он невиновен. Это ты виновен! — ее обличительная речь изливалась, как расплавленная лава. — Я знаю, что Ханро была с тобой прошлой ночью. Я знаю, что там творилось, не думай, что не слышала! Я могла бы засадить тебя в тюрьму по тому же самому обвинению, если бы захотела. Я — староста здешних женщин и это кое-что значит, хоть ты и думаешь, что чем-то лучше нас!

Его снова окатила волна гнева и неосторожные слова вырвались сами собой:

— Ты не сможешь арестовать меня, Кхепура, потому что знаешь, что муж твой виновен. Скажи-ка — Сани когда-нибудь приносил тебе драгоценности из гробниц, как приносил Ханро?

Толстуха задохнулась и отшатнулась от него. Ее сыновья разразились неистовыми протестами. Семеркет немедленно пожалел о своих словах, хотя и не мог отрицать того удовольствия, которое они ему доставили. Он торопливо повернулся к печи, чтобы забрать свою еду, желая уйти отсюда, прежде чем жители деревни на него набросятся. Но пиво, сыр и зелень исчезли. Он раздраженно окликнул служанку. Та несколько минут искала в кухне, потом заметила еду на дальнем конце длинной деревянной скамьи.

Семеркет покинул кухни и вернулся в дом Хетефры. Сукис приветствовала его у дверей и стала виться вокруг его лодыжек, привлеченная ароматом ужина. Потом желтая кошка последовала за ним в дом.

Чиновник поставил на скамыо пиво и чашу и огляделся в поисках свечи. Когда он пошел на кухню, Сукис храбро вспрыгнула на скамью и ухватила кусок сыра.

— Ах ты, маленькая нетерпеливица! — сказал он из дверей, шутливо вспугнув кошку.

Та вспрыгнула па скамью и села, подрагивая вытянутым хвостом, следя глазами за Семеркетом, снова отправившимся на поиски свечи. На кухне ее не оказалось, но он вспомнил, что свежая пачка лежит в подвале. Спустившись по лестнице, чиновник шарил в темноте до тех пор, пока не нашел свечи.

Снова очутившись на кухне, он вытащил из кушака кремень и зажег фитиль. Потом понюхал пиво. Слуги снова добавили слишком много трав. Салат и сыр тоже имели горький привкус. В мозгу его прозвучало тихое предупреждение. Но не успел чиновник обдумать свои подозрения, как из гостиной донесся какой-то тихий звук.

Семеркет высоко поднял свечу и увидел, что Сукис идет к нему на негнущихся ногах, комической семенящей походкой. Странные кашляющие звуки вырвались из ее глотки, и дознаватель увидел на ее усах пену. Кошка дрожала.

Семеркет ринулся к кошке, пытаясь понять, что происходит. Она упала на бок, задыхаясь, но потом, казалось, спазм прошел.

— Сукис! — громко позвал он.

Чиновник хотел взять маленькое животное на руки, но в тот же миг кошка издала такой ужасный вопль, что он невольно перепугано шарахнулся. Сукис вытаращила глаза, и, к ужасу Семеркета, выгнулась так, что ее спинка, казалось, вот-вот сломается. Вой становился все громче, пасть растянулась в широкой ужасной ухмылке.

Семеркет в панике беспомощно огляделся по сторонам, не зная, как помочь. Внезапно помощь стала уже не нужна — давящаяся кашлем Сукис умерла. Глаза ее уставились в одну точку и медленно вернулись обратно в глазницы. Ужасная судорога отпустила кошку, спина выпрямилась. Тельце животного снова стало мягким и гибким. Но кошка больше не двигалась.

Дознаватель посмотрел на кошку. Он знал — если бы Сукис не украла кусок сыра, это он лежал бы сейчас на плитках пола, скорчившись, с пеной на губах. Глаза его затуманились, Семеркет наклонился и погладил желтую шерстку.

Подняв мертвую кошку, Семеркет завернул ее в кусок ткани и положил у стены, пообещав себе, что позже позаботится о том, чтобы тело Сукис сохранили и положили рядом с Хетефрой в ее гробнице. Потом он взял миску с едой и кувшин с пивом, отнес их в дальнюю уборную и вылил в дыру.

Вернувшись в комнату, где лежало тельце Сукис, Семеркет открыл переднюю дверь и уставился в небо. Вдалеке над пустыней на горизонте протянулся шлейф дождевых облаков. Чиновник внезапно ощутил потребность в человеческой компании, он жаждал этого.

Семеркет подумал — не пойти ли к башне Квара, чтобы рассказать о том, что случилось. Но потом вспомнилось, что нубиец находится в казарме меджаев на другом конце Великого Места. Чиновник имел весьма смутное представление о том, где расположены эти казармы, знал только, что они — у какой-то заброшенной гробнице в восточной части долины.

Семеркет подумал, что ночь слишком темна, чтобы пытаться пройти по крутым извилистым тропинкам Великого Места, ведь на небе нет луны…

Он поднял голову и снова посмотрел в небо. Луны не было!

И тут дознаватель понял — строители гробниц собираются ограбить еще один склеп.

* * *

Строители появились из деревенского переулка, обращенного на север, к Великому Месту. Семеркет ждал их, укрывшись за храмовой стеной. Его удивило, что они несут факелы — мерцающий свет лился на тропу. Людей, казалось, совершенно не заботило, что их могут увидеть в окутанной ночью долине, что они могут привлечь чье-то внимание. Даже их заплечные сумки, нагруженные медными орудиями, весело бренчали, когда работники спускались с высокого холма.

В кругах света, отбрасываемых факелами, Семеркет увидел, что группу возглавляет писец Неферхотеп. За ним шел художник Аафат и два его помощника, Кенна и Хори. Только эти четверо остались от главного отряда работников, в который когда-то входило семь человек. Золотых дел мастер Сани, могучий десятник Панеб и паренек Рами сидели в тюрьме меджаев.

«Наверняка четырех человек не хватит, чтобы взломать гробницу, — подумал Семеркет, — чтобы выскрести оттуда сокровища, а потом закопать их снова за одну-единственную ночь…»

На него нахлынули сомнения. Может, эти люди вообще не собирались грабить могилы, раз совершенно не старались ступать бесшумно.

Семеркет стал красться за ними на расстоянии примерно пятнадцати локтей, стараясь держаться в тени утесов. Они ни разу не повернулись, чтобы посмотреть, не следует ли кто-нибудь за ними. Без сомнения, строители считали, что дознаватель мертв благодаря отравленной еде, которую они ему подсунули.

Три меджая, появившись из темноты, окликнули группу и спросили, по какому праву строители вторглись в Великое Место в такой час. Им ответил гнусавый тонкий голос Неферхотепа, который обиженно сказал:

— Мы идем в гробницу фараона, куда же еще? Теперь, когда вы забрали наших лучших людей, нам ничего другого не остается, кроме как трудиться и по ночам.

Меджаи разрешили строителям гробниц пройти и вернулись на свои башни на другой стороне долины. Семеркет услышал язвительное хихиканье работников. Их самодовольство заставляло заподозрить, что Неферхотеп и его люди сознательно постарались попасться на глаза меджаям, чтобы отвлечь тех от своей истинной цели. Но когда чиновник снова двинулся за строителями по высоко пролегающей тропе, он увидел, что эти люди и в самом деле начали спускаться в долину, где ждала неоконченная гробница фараона.

Хотя луны на небе не было, ночь приобрела почти серебристый оттенок, озаренная светом звезд, к которому прибавлялся оттенок далеких фиваиских очагов.

Семеркет увидел, как Неферхотеп взял огромный деревянный ключ и вставил в кедровую дверь гробницы. Прежде чем закрыть дверь за отрядом, писец повернулся и пристальным взглядом окинул долину. Дознаватель вжался в склон утеса, едва дыша — и увидел при свете, льющемся из дверного проема, что Неферхотеп ищет взглядом что-то или кого-то. Спустя мгновение писец закрыл дверь гробницы.

Семеркет пересек русло высохшей реки, заняв позицию на низком откосе, и приготовился ждать.

Прошел час, другой. Его ноги затекли, из пустыни дул прохладный ветер. Семеркет начал нервничать и, наконец, понял, что больше не может просто сидеть и ждать. Отбросив осторожность, он крадучись сошел с откоса, пересек русло и подошел к двери гробницы, делая один тихий шаг за другим.

Дознаватель не сомневался, что дверь заперта. Но когда он потянул за ручку, она медленно открылась, баланс на петлях оказался идеальным. У Семеркета хватило осторожности, чтобы приоткрыть ее только чуть-чуть. Никто не караулил его внутри. Собравшись с духом, чиновник сделал первый шаг в гробницу фараона Рамзеса III.

Факелы горели через разные интервалы вдоль длинного наклонного хода, и у Семеркета ушло мгновение, чтобы глаза привыкли к свету после столь долгого пребывания а темноте. Он не слышал голосов или звуков, которые показывали бы, что строители гробниц занимаются работой.

Семеркет решил, что они ушли в дальний конец гробницы, в погребальную камеру, и прислушался, повернувшись в ту сторону. Снова — тишина. Поборов желание убежать, чиновник заставил себя двинуться вперед.

От двери в гробницу уходила вниз, глубоко в гору, длинная лестница. Слева от нее Семеркет увидел большой деревянный сундук рабочих, заляпанный краской и покореженный от долгого использования. Внутри находились разные инструменты — пилы, топоры, кирки, резцы, молотки. По старой привычке чиновник быстро удостоверился, что ни один инструмент не сделан из голубого металла, который убил Хетефру. В недрах сундука лежали несколько факелов, и дознаватель быстро достал один — если понадобится, он сможет послужить источником света, а если потребуется защищаться — надежным оружием. Ближайший кувшин оказался наполненным кунжутным маслом и солью — смесью, дающей бездымный огонь.

Семеркет наполнил рожок факела, но не зажег огонь.

Спускаясь по пролету лестницы к коридору, он считал ступени — всего их оказалось двадцать шесть. На притолоке над лестницей были рисунки, которые недавно закончил мастер Аафат — чистый солнечный диск, окруженный изображениями богинь Исиды и Нефтиды.

Факелы, оставленные в коридоре строителями гробниц, находились на большом расстоянии один от другого, освещая только несколько участков пути. По большей части Семеркет шел по большим темным местам, прежде чем снова вступал в полосу света. Поэтому он мог видеть только часть нарисованных в гробнице фигур и, те, которые он заметил, выглядели грозными и вселяющими ужас, как и приличествует изображениям в гробнице бога.

Продолжая красться вперед, Семеркет обратил внимание, что коридор начал слегка отклоняться вправо. И все это время он не слышал голосов, да и вообще ни звука. Впереди факелы кончились там, где могла находиться погребальная камера. В той стороне царила первобытная тьма.

Но строители гробниц не трудились в отдаленной погребальной камере, как сперва подумал Семеркет — добравшись до широкой галереи, они, казалось, исчезли.

Он сделал шаг вперед, в темноту, двинувшись к погребальной камере, но внезапно споткнулся о тяжелый предмет у своих ног. В скудном свете Семеркет увидел, что перед ним стоит несколько корзин — по меньшей мере, семь, выстроенных в ряд. Они были набиты какими-то плоскими продолговатыми кусками металла. Чиновник потянулся к одному куску, чтобы рассмотреть его при свете пламени факела, но тут из недр гробницы до него донеслись голоса.

Семеркет бросился в темный коридор впереди и спрятался за большой колонной, поддерживавшей изгиб потолка длинной галереи. Судя по голосам, он решил, что людей трое, и они повернули в переднюю погребальной камеры.

Дознаватель выглянул из-за колонны.

Перед его взором предстал профиль, который нельзя было не узнать — безносый нищий! Оборванец разглядывал пол, потом показал себе под ноги и обратился к двум своим сообщникам с акцентом жителя дельты:

— Это здесь. Поднимите!

Свет факелов отбросил причудливо колеблющиеся тени нищих на стену перед Семеркетом. Сгрудившись, все трое смотрели на что-то у себя под ногами. Потом чиновник услышал скрип камня и увидел, как эти трое, один за другим, словно погружаются в пол.

Семеркет ждал до тех пор, пока до него перестали доносится голоса, и тогда крадучись вошел в переднюю. Там в полу зияла широкая дыра, освещенная снизу мягким светом факела. Дознаватель услышал новый голос, узнал характерное прискуливание Неферхотепа и понял, что строители гробниц находятся в помещении внизу.

Вернувшись в свое убежище в темной галерее, Семеркет стал ждать. Спустя несколько мгновений из дыры послышались звуки, и из нее вылезли четверо строителей в сопровождении нищих. Последними появились безносый и Неферхотеп, беседуя друг с другом.

— …Сколько? — спросил писец.

— Не меньше двадцати, — ответил безносый.

Неферхотеп издал расстроенный возглас.

К тому времени они уже очутились в передней. Безносый схватил факел со стены и пошел туда, где прятался Семеркет. Свет стал ярче, и чиновник с бешено колотящимся сердцем затаил дыхание.

— Семь в этой части гробницы, а еще одна — внизу. Что нам на самом деле нужно, так это запряженная быком повозка.

Нищий и Неферхотеп пошли прямо к большой квадратной колонне, за которой прятался Семеркет. Беглый свет их факела ясно его осветил, но двое мужчин смотрели на корзину с металлическими дисками на другой стороне коридора. Если бы они слегка повернули головы влево, они бы наверняка увидели его. Дознаватель двинулся вокруг колонны к северной стене, на которой был нарисован перебирающий струны арфы музыкант.

— И как нам не подпускать меджаев, если вас будет в долине так много? — пронзительно вопросил Неферхотеп.

— Да пошлите их в преисподнюю вместе с чиновником министра! Меня это не заботит.

— Я не могу отравить их всех!

— А почему бы и нет? — фыркнул безносый. — К тому времени, как кто-нибудь догадается, что творится, станет уже поздно, верно? А пока мы перевезем вот эти, за остальными вернемся завтра…

Тужась, сыпля проклятиями, люди взвалили корзины на плечи. Строители гробниц и нищие медленно пошли вверх по наклонному коридору, направляясь к выходу из гробницы. По пути они тушили факелы на стенах. Семеркет выглянул в коридор: люди были теперь далеко, у наружной кедровой двери.

Неферхотеп затушил последний факел, погрузив гробницу в темноту, самую черную из встречавшихся Семеркету. Писец открыл дверь, и все молча вышли.

А потом Семеркет услышал самый ужасающий звук на свете — кедровую дверь гробницы заперли снаружи. Он был замурован внутри гробницы фараона!

Дознавателя охватил ужас.

Он очертя голову рванулся в темноту, вверх по коридору, уходящему к двери. Добрался до ступенек и сосчитал их во время подъема.

На двадцать шестой он остановился. Продвинувшись вперед на несколько дюймов, чиновник положил ладони на тяжелую дверь и толкнул. Дверь не подвинулась ни на йоту.

Борясь с паникой, бормоча себе под нос, что надо сохранять спокойствие, Семеркет пошарил в поисках какого-нибудь запора, который можно было бы отворить изнутри. Но дерево было гладким, как отполированный камень. Дознаватель, задыхаясь, соскользнул на пол.

Заперт в могиле! Он сурово сказал себе, что здравый смысл и логика помогут ему пройти через это испытание. Мысли лихорадочно мчались вскачь. Наверняка рабочий отряд вернется утром, чтобы продолжить свой труд. Да, они вернутся. При этой утешительной мысли сердце Семеркета слегка успокоилось. Конечно, он не останется навечно запертым в гробнице. Просто дождется, пока рабочие придут на следующий день, а потом выскользнет, когда они повернутся к двери спиной.

«Свет — вот что мне надо», — сказал себе Семеркет. Свет приободрит его, и можно будет с пользой потратить время вынужденного заточения, исследуя гробницу фараона.

Он потянулся к поясу, молясь, чтобы не оказалось, что он забыл кремень.

Кремень был на месте. Семеркет поднес его ближе к факелу, и пламя занялось с первого же удара. Когда гробницу снова озарил свет, паника дознавателя стала утихать.

Он вернулся обратно, спустившись по ступенькам, потом двинулся по коридору и, заметив то место, где тот сворачивал вправо, шагнул оттуда в гробницу. Держа факел у самого пола и сметая с него известняковую пыль, Семеркет поискал люк или другой проход. Вдруг его пальцы наткнулись на маленький выступ. Теперь чиновник ясно разглядел известняковый клин такой формы, что он плотно вошел в дыру примерно в локоть в диаметре. Он вытащил клин — и увидел шахту, соединявшую верхнюю и нижнюю части гробницы.

Семеркет уронил факел в дыру, и тот упал в шести локтях ниже. Подавив страх, дознаватель спустил ноги в яму. Неглубокие выбоины позволили ему медленно спуститься вниз по крутому спуску. Шаг за шагом, цепляясь пальцами рук и ног, он, в конце концов, добрался до ровной поверхности.

Некоторое время Семеркет стоял, прерывисто дыша, радуясь, что снова очутился на ровной земле. Потом подхватил с пола все еще горевший факел и поднял высоко над головой. И тогда увидел…

Повсюду блестело золото. Чеканные маски богов, вазы, чаши, кубки, инкрустированные сундуки, ожерелья, пекторали, серьги — богатства громоздились выше его головы в помещении большом, как весь дом Хетефры. Семеркет разинул рот. От этого зрелища закружилась голова, пришлось сесть.

Он вспомнил свою беседу с Кваром в тот день, когда они нашли голубой парик Хетефры всего в паре сотен локтей от этой самой комнаты. Семеркет тогда высказал догадку, что гробница фараона была бы идеальным местом, чтобы спрятать сокровища. Но строители гробниц поступили еще лучше, спрятав все в тайной комнате под ней. Они могли приходить и уходить, когда хотели, выглядя для всех совершенно невинными, под носом меджаев, инспекторов, даже самого фараона — и никогда не попасться. Чиновник невольно похвалил их за изощренную хитрость.

Оп пришел в себя и обошел комнату по кругу, ошеломленно глядя на сокровища.

Ребенком Семеркет читал миф о крестьянине, который наткнулся на клад богов и чародеев, но его жалкое воображение никогда не рисовало ничего похожего на то, что видел сейчас. В комнате громоздились плетеные корзины, каждая до краев полная металлических дисков странной формы, как те, которые он видел наверху, в гробнице фараона. Чиновник взял наугад один из них, обтекаемой формы, провел по нему языком, на тот случай, если это медь, но не почувствовал резкого едкого привкуса. Диск и в самом деле оказался золотым.

Каким-то образом драгоценный металл был разлит, как вода, а потом застыл. Семеркет мельком вспомнил рассказ Квара о том, что иногда грабителям гробниц кажется удобнее полностью сжечь содержимое гробницы, а после собрать слитки расплавившегося золота из-под пепла. Потом дознавателя посетило непрошенное воспоминание о мальчике верхом на ослике в Великом Месте, и он снова мысленно услышал слова этого мальчика: «Здесь делают кожу бога».

Семеркет посмотрел на корзины, поняв, что диск у него в руках раньше мог быть чашей, к которой некогда прикасались губы фараона или царицы, или священным сосудом, содержащим сладости — подношения богу. Он посмотрел на ряды корзин, протянувшиеся вдоль стен комнаты, корзин, полных переплавленных слитков золота (они едва не сыпались через край). И только тогда чиновник осознал истинный размах воровства, а также потерь и безудержного уничтожения, которыми сопровождался этот грабеж.

Семеркет бросился к толстому золотому кружку на другой стороне комнаты. Золото было расплющено на стене, превратившись в сверкающие бесформенные куски.

Как они смогли так поступить? Эти вещи делали их дедушки, их дяди и отцы. А теперь все они пропали навсегда. Строители гробниц были настолько невосприимчивыми к собственному искусству, что больше не замечали его, расплавляя все, чтобы легче было унести? Но потом Семеркет вспомнил Панеба, так гордившегося кувшином работы своего деда. Без сомнения, кувшин тоже стал частью добычи, и могучий свирепый десятник вытребовал его для себя в приступе сентиментальности. Дознаватель почувствовал, как сердце его смягчилось — по крайней мере, один работник пожелал иметь сокровище не просто из-за его стоимости на рынке.

Семеркет наклонил факел, чтобы рассмотреть всю комнату, и свет выхватил дверной проем в дальнем углу. Исполненный любопытства, чиновник пересек помещение и вышел в другой коридор. И остановился, потрясенный.

Это был не потайной подвал, а совершенно другая гробница! Она тянулась в темноту вправо и влево, Семеркет даже не мог представить, на какую длину. Квар сказал ему, что гробница Рамзеса пробита тридцать лет назад отцами и дедушками нынешних строителей. Осматриваясь по сторонам, Семеркет понял, что тут соединились две усыпальницы: крыша старой, забытой гробницы встретилась с полом более новой — усыпальницы нынешнего фараона. Поэтому строителям и пришлось изменить направление пробитой в скале шахты. Это объясняло, отчего коридор шел вправо.

Семеркет поднял факел к стенам, чтобы проверить, не удастся ли ему определить, кому принадлежала старая гробница. Хотя он мог ясно разглядеть очертания фигур, некогда украшавших стены, все рисунки были тщательно соскоблены, остались только их неровные контуры.

Чиновник медленно пошел по проходу. Со стен было стерто все, причем стерто намеренно. Но в самом дальнем конце гробницы Семеркет обнаружил часть уцелевшей фрески. На ней изображалась маленькая голова фараона — его можно было узнать благодаря урею на лбу. Кем бы ни был этот царь, он оказался чрезвычайно красивым, если портрет был похож на оригинал. Глядя на сильные, четкие черты лица правителя, Семеркет подумал, что они напоминают ему лицо кого-то, кого он недавно встречал… Но кого именно? Может, память просто играла с ним шутки? И дознаватель, пожав плечами, отбросил эту мысль.

К счастью, он увидел картуш, который не заметили осквернители. Мороз пробежал по его спине, когда он с трудом разобрал поблекшие иероглифы в картуше.

— Аменмес, — выдохнул он.

Он находился в гробнице обвиненного узурпатора, отца Таусерт — царицы, чье имя не раз всплывало во время расследования Семеркета.

Дознаватель вдруг понял, как сильно должны были презирать Аменмеса, чтобы пойти на такое ужасное осквернение. Поскольку имя негодяя-фараона стерли даже из его гробницы, он лишился шанса на вечную жизнь. Без сомнения, гробница его дочери, где бы она ни находилась, была обработана точно так же.

Масло в факеле почти закончилось. Семеркет прошел обратно через заваленную золотом комнату и по неровной высеченной в камне лестнице поднялся в незаконченную гробницу фараона наверху. Потом снова занял место за одной из больших колонн в главной галерее.

Скоро факел зашипел и угас, и Семеркет приготовился ждать появления рабочих. Он знал, что следующей ночью нищие вернутся (луны все еще не было), чтобы взять оставшиеся сокровища. Но куда они их заберут? И зачем?

Вопросы эти были несущественны, поскольку если поутру ему удастся ускользнуть, он отправится прямо к министру Тоху. Воров схватят по горячим следам.

Глава 6 Пророчица Сехмет

Как и думал Семеркет, строители гробниц вернулись на рассвете. Они прошли мимо, не заметив его, и спустились в погребальную камеру, чтобы продолжить работу. Когда чиновник убедился, что строители уже не вернутся, то проскользнул главным коридором, вышел из гробницы (дверь была открыта навстречу восходящему солнцу) и вскарабкался по утесу на тропу, которая проходила выше.

Через час он уже пробирался через толпу на стихийном рынке у храма Диамет. Сотни прилавков раскинулись за стенами храма с тex пор, как вернулся фараон.

Быстро показав знак министра стражникам у Великих Колоссов, Семеркет получил разрешение войти в храм.

В храмовом парке оказалось не так многолюдно. Тем не менее, вокруг Семеркета толпились знатные люди, жрецы и мастера, торопясь по своим утренним делам. Хотя едкий дым от утренних жертвоприношений стелился над храмовым комплексом, над вымощенными плитами дорожками в саду плыли запахи апельсиновых деревьев и жасмина.

У внутренних дверей храма к Семеркету приблизился стражник.

— Покои министра — где они? — спросил чиновник, зная, что Тох оставил свои помещения в храме Маат, чтобы быть рядом с фараоном во время пребывания Рамзеса в Фивах.

Семеркет опять поднял знак министра, чтобы показать стражнику. Тот ответил на вопрос, но добавил:

— Но если ты ищешь Тоха, он еще перед рассветом отправился в Эрмент вместе со своими воинами.

Выражение лица Семеркета стало таким, что воин поспешно добавил:

— Но он вернется примерно через неделю! Министр отправился осматривать нового быка Бухиса!

Семеркет сознавал важность ранней смерти Бухиса — ужасающее предзнаменование катастрофы. Бык считался земным воплощением власти фараона Рамзеса III, и замена его была задачей, доверявшейся только высшему чиновнику. Это и объясняло неожиданный отъезд Тоха.

— Может, его писец, Кенамун, может тебе помочь, раз дело такое срочное, — сказал стражник.

Кенамун… Да, ои наверняка знает, как быстрее всего связаться с Тохом.

Семеркет кивнул в знак благодарности и прошел в темные залы, полированные базальтовые плиты пола поблескивали под его грубыми сандалиями. Но в последний раз он был внутри храма довольно давно и вскоре почувствовал растущее замешательство. Чиновник узнал стену, выложенную голубыми фаянсовыми плитками — но сворачивал он отсюда влево или вправо?

Семеркет сперва услышал знакомый голос, а потом увидел на другой стороне внутреннего двора тощего западного градоправителя Паверо. Тот не проявлял своей обычной надменности, вместо этого он дружески болтал с другим человеком и даже громко смеялся. Чиновник был заинтригован — никогда раньше он не видел, чтобы Паверо был таким общительным и дружелюбным. Семеркет двинулся по коридору, чтобы лучше видеть, кто же тот второй человек.

Это был градоправитель Пасер.

Семеркет не мог бы испытать большего удивления. Что случилось с прежней яростной антипатией двух начальников, их затаенной неприязнью друг к другу? Горностай и кобра стали любовниками?

Чиновник крадучись приблизился, надеясь подслушать беседу. К несчастью, Паверо в этот миг слегка повернулся и заметил Семеркета. Западный градоправитель вздрогнул, когда понял, кто перед ним. Краска отхлынула с его лица. Видя потрясение своего собрата, Пасер повернулся, чтобы посмотреть, что его так взволновало.

«Они отпрыгнули друг от друга, как виноватые дети», — подумал Семеркет.

— Ты! — с трудом вымолвил Паверо. — Но ты ведь должен быть… — он не смог договорить.

Пасер бросил на тощего градоправителя встревоженный взгляд и торопливо закончил за него:

— …Ты ведь должен быть в деревне строителей гробниц, как мы полагали.

Паверо молча кивнул в знак согласия. Его лицо все еще было очень бледным.

— Почему ты здесь, Семеркет? — спросил Пасер.

— Из-за министра. Я пришел, чтобы с ним повидаться.

Семеркет увидел, как градоправители быстро переглянулись.

— Значит, ты распутал дело об убийстве жрицы? — слабым голосом спросил Паверо.

Чиновник рассматривал этих двоих критическим взглядом, слегка прищурясь. Что-то в их поведении было не так. Семеркет печально покачал головой.

— Я просто пришел, чтобы получить у Кенамуна мою плату, господа.

Оба градоправителя немедленно воспрянули духом. Пасер даже улыбнулся:

— То есть, ты уже потратил все серебро, которое я тебе дал?

Семеркет улыбнулся:

— Вино в наши дни дорого стоит, господин градоправитель, — подмигнув, ответил он.

Пасер захохотал, но глаза его остались холодными и оценивающими. Зато Паверо снова стал самим собой — натянутым и чопорным. Не проронив более ни слова, он поспешно ринулся прочь, время от времени оглядываясь на Семеркета и содрогаясь.

— Он слышал о беспорядках в деревне строителей гробниц, — пояснил Пасер. — Ты не можешь обвинять его в том, что он считает тебя причиной этих беспорядков, Семеркет.

— Строители сами во всем виноваты, — коротко ответил дознаватель, а потом добавил менее резким тоном:

— Извините, господин, но я должен найти Кенамуна. Вы не можете мне подсказать, где отыскать писца?

Пасер указал на коридор. Семеркет вытянул руки, прощаясь, и оставил градоправителя.

Кенамун сидел за столом и что-то писал в свитке. Когда он увидел вошедшего в комнату Семеркета, его глаза широко раскрылись, и чиновник заметил, что он быстро свернул свиток. Дознавателю на мгновение показалось, что писарь министра тоже не слишком счастлив был видеть его.

Семеркет быстро рассказал Кенамуну о том, что нашел золото в заброшенной гробнице в Великом Месте, о том, как его пытались убить строители гробниц, о том, что он чувствует — все это имеет связь с убийством Хетефры. Дознаватель заявил, что арест Ханро и исчезновение ее драгоценностей завело расследование в тупик.

— Я хочу, чтобы ее освободили, — требовательно сказал Семеркет, — и отдали под защиту министра. И еще следует послать сегодня ночью отряд, чтобы поймать нищих, которые собираются унести сокровища.

Кенамун побледнел и начал расхаживать взад-вперед.

— О боги… — неровным голосом проговорил он, лихорадочно размышляя. — Я, конечно, мог бы приказать, чтобы женщину освободили. С этим сложностей не будет. Но у меня нет такой власти, чтобы вытребовать для тебя военный эскорт.

— А кто имеет такую власть?

— Боюсь, что в отсутствие министра Тоха — только фараон. — Кенамун беспомощно пожал плечами.

— Значит, мы должны пойти к нему, — заявил Семеркет.

Писца явно ужаснуло такое предложение.

— Никто не может просто взять и потребовать аудиенции у фараона, Семеркет. Есть сложные церемонии, тысячи правил…

— Уж конечно, сокровище, которое я видел в той гробнице, должно быть достаточной причиной, чтобы обойти все эти правила!

— Ты не понимаешь. Все не так просто. Нет, нам нужен кто-нибудь, кто имеет к фараону прямой доступ.

Кенамун на мгновение задумался, а потом кивнул, словно приняв решение.

— Подожди здесь, — сказал он. И, уже поспешив в коридор, через плечо предупредил:

— Ни с кем не разговаривай, понимаешь?

Семеркет, хотя и нехотя, кивнул.

Спустя несколько мгновений писец вернулся.

— Нам очень повезло, — задыхаясь, вымолвил оп. — Тийя, мать-царица, согласилась увидеть нас. Как только ты расскажешь ей всю историю, я уверен — она убедит фараона послать туда людей.

Семеркет последовал за Кенамуном через коридоры, ведущие в южную часть храма. Только тут он понял, что его ведут в личные покои фараона. Небольшая кедровая дверь безо всяких орнаментов служила единственным входом туда, она никак не была помечена. Двое стражников не помешали посетителям войти — казалось, министерский писец был им хорошо знаком.

Покои оказались огромными, но не столь громадными, как те, что Семеркету довелось увидеть мельком в Вавилоне и в Сирии. В отличие от большинства домов в Египте, построенных из слепленных из ила кирпичей, резиденция фараона была из камня. Кенамун провел дознавателя вверх по лестнице на второй этаж, а потом — в узкий коридор с прорезями в стенах. Глядя сквозь эти прорези и пытаясь сообразить, где именно находятся покои, Семеркет сосредоточенно рассматривал храмовый сад внизу и священное озеро за ним. Вдруг он понял, куда именно ведет его писец — и остановился.

— Но это же мост в гарем!

— А где еще ты ожидал найти великую жену царя? — спросил писец.

Семеркет послушно последовал за ним через мост, а потом — в дверь, ведущую в женские апартаменты.

Они с Кенамуном очутились в маленьком светлом помещении. Никто не поспешил приветствовать двух мужчин, ничто не говорило о том, что здесь живут жены фараона. Семеркет почувствовал мимолетный укол разочарования.

Он утешился тем, что рассмотрел комнату. Стены были расписаны яркими фресками; при ближайшем рассмотрении Семеркет обнаружил, что они изображают внушающие смущение моменты физической близости. На одной стене фараон играл в сенет с голой девушкой. На противоположной стене изображался Рамзес, обхватившей рукой стройную наложницу, его пальцы небрежно касались ее груди, а она превозносила его эротическую силу, подняв сжатый кулак.

Тихий звук шагов застал Семеркета врасплох, и он повернулся в ту сторону, откуда они послышались. Нервы у него были туго натянуты.

Вошла Тийя — не в тех строгих одеждах, какие были на ней во время первой встречи. Вместо этого прозрачность накидки царицы заставила чиновника покраснеть.

— Семеркет!

Ее великолепный голос был низким, заботливым и теплым, а кожа — цвета золотистых яшмовых бусин ожерелья, которое носил на шее Семеркет.

— Я так часто вспоминала о тебе с тех пор, как мы встретились в покоях министра!

Дознаватель упал на колени. Тийя подошла и подняла его, взяв за обе руки. Аромат ее благовоний коснулся ноздрей Семеркета и, к своему стыду, он понял, что пристально смотрит на ее темные, окрашенные хной соски под тонким муслином лифа. Царица остро взглянула на него.

— Но где амулеты, которые я тебе дала? — спросила она. — Разве ты не получил их? Пентаура сказал, что сам повесил их тебе на шею. Если он солгал…

Семеркет быстро перебил царицу, давшую волю очаровательному возмущению:

— Твой сын и вправду дал их мне, госпожа, но я снял их из-за… Из-за странных снов, которые они мне посылали.

Тийя погрозила ему пальцем.

— Это из-за могущества молитв и заклинаний, которые я наложила на амулеты. Ты ни за что не должен был их снимать. Неудивительно, что, по словам Кенамуна, ты попал в беду. Это многое объясняет.

Укоризненный тон Тийи так напомнил Семеркету слова его матери, и он почувствовал себя в присутствии царицы легко и непринужденно. Но потом он снова обнаружил, что смотрит на ее тяжелые груди под тонким муслиновым лифом, и поспешно опустил глаза.

— У тебя хорошие понятия о благопристойности, как я вижу, — сказала она, погладив его лицо. — Вы все такие противные маленькие мальчики, верно? Никогда не делаете то, что вам говорят. Но спасибо за это богам! Где бы я была сегодня, если бы мои собственные сыновья не нуждались во мне так сильно?

Тийя провела по его щеке ногтями, и, когда она улыбнулась, чиновник увидел кончики ее ровных белых зубов. Ее пальцы продолжали бежать вверх, на мгновение задержавшись на том месте, где из волос Семеркета был загадочным образом выхвачен клок.

— Пойдем, — поманила Тийя, — сядь рядом со мной у окна и расскажи все, что случилось в деревне строителей гробниц. Кенамун говорит, что это очень серьезно. Мы послушаем, а потом вместе решим, как лучше поступить.

Семеркет позволил провести себя на закрытый балкон над садами храма Диамет. Царица знаком показала, что он должен сесть рядом с ней на кушетку рядом с зарешеченным окном. Писцу дали маленькую скамеечку, и он расположился далеко в стороне. Кенамун не вступал в беседу, казалось, его вполне удовлетворяла роль слушателя.

Семеркет говорил, сознавая причудливые движения царицы — она то с отсутствующим видом проводила пальцем по своей брови, то играла с кисточкой золотого пояса. И даже когда Тийя лениво расправляла плечи, чиновник сознавал, как внимательно она слушает. Она нахмурилась, издавая тихие стоны ужаса при мысли о том, что гробницы ее предков были разграблены, и о том, как близок был Семеркет к гибели от рук убийц. Когда дознаватель сделал паузу в рассказе, она задала ему несколько быстрых вопросов, продемонстрировав свою глубокую проницательность и понимание ситуации.

«Кенамун, должно быть, хорошо проинформировал ее», — подумал Семеркет.

Потом он рассказал, что Ханро теперь томится в тюрьме строителей гробниц, обвиненная в супружеской неверности, поскольку помогла ему.

— Это еще одна из причин, по которым я сюда пришел, — заключил Семеркет, — чтобы спасти ее из тюрьмы. Тогда она сможет дать показания против своих соседей.

Царица улыбнулась:

— Ты влюбился в нее?

— Она — жена другого, госпожа, — ответил Семеркет, опустив глаза.

Тийя взяла его за подбородок, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Семеркет, ты должен знать: бесполезно пытаться что- либо от меня скрыть.

Чиновнику внезапно стало стыдно, хотя он сам не знал, почему.

— Она — первая женщина после моей жены, которая заставила меня… что-то чувствовать, — нерешительно ответил он. — Если это любовь…

Царица радостно засмеялась.

— Ты ответил, как мужчина. Почему ваш пол никогда не может правдиво говорить о своих чувствах?

— Разве это важно — что я чувствую? — спросил он слегка нетерпеливо. — Она в опасности. И нищие придут сегодня ночью, чтобы забрать сокровище из Великого Места! Нельзя терять времени, великая госпожа!

Звук далеких рогов пронесся по маленькой комнате. Лицо Тийи изменилось, став на мгновение жестким и решительным. Служанка — а может, одна из младших жен — прокралась на балкон, чтобы прошептать что-то ей на ухо. Царица покачала головой, но ничего не сказала.

— Мне сообщили, что фараон закончил свое совещание, — сказала она Кенамуну и Семеркету. — Этим утром мой сын Пентаура организует охоту на уток на северных болотах. Я сделаю так, что ты к нам присоединишься, Семеркет.

Чиновник пришел в ужас. На такое легкомыслие просто не было времени!

— Ваше величество…

Она подняла выкрашенную хной ладонь.

— Есть причина, по которой я прошу тебя пойти, — негромко проговорила Тийя. — В эти дни красная и белые короны тяжелы для головы фараона. Еще один такой удар, и… — Она трагически вздохнула, подразумевая, что фараон слишком слаб, чтобы вынести подобные вести.

Семеркет ответил, не задумываясь:

— Поскольку наследный царевич объявлен соправителем, я уверен, теперь станет легче…

Тийя заметно вздрогнула, ее карие глаза расширились, рот сложился в такую гримасу, что стали видны острые зубы. Она схватила Семеркета за руку, и ногти ее пробороздили красные полумесяцы на его коже.

— Кто тебе такое сказал? Где ты услышал такую ложь? Отвечай, болван! Никто еще не назван соправителем. И уж меньше всего этот…

Кенамун встал со стула и громко откашлялся.

Тийя посмотрела на писца и немедленно захлопнула рот. Она снова легла на кушетку, глубоко дыша. Успокоившись, царица печально посмотрела в глаза Семеркета.

— Фараону не нужен соправитель. Он — могучий бык, парящий сокол.

Традиционные слова звучали плоско и безжизненно в ее устах. Семеркет ничего не сказал. Полумесяцы, которые она пробороздила у него на руке, начали сочиться густой кровью. Тийя притворилась, что увлеченно разглядывает узоры своей накидки.

— Я всего лишь пожилая женщина, — проговорила она, — и слишком защищаю своего мужа, наверное. Но я помогу тебе, Семеркет, несмотря на твои жестокие слова.

Внезапно царица стала деятельно обсуждать планы и детали охоты на уток, как будто ничего не случилось. Она сказала, что Семеркет разделит с ней ее прогулочную барку, а настроение фараона наверняка улучшится после того, как он сделает несколько удачных выстрелов.

— Тогда я попрошу у него эскорт, который отправится с тобой в деревню. Я должна найти идеальный момент, чтобы задать ему вопрос. Но ты должен хранить молчание, потому что я — единственная, кто знает, как с ним обращаться.

Внезапно, как по мановению волшебной палочки, гарем сделался средоточием бурной активности. Из своих комнат появились, зевая, младшие жены, повсюду сновали стражи-евнухи.

Тийя быстро дала Семеркету указания насчет того, когда он должен появиться на храмовой пристани. Министерский писец останется с ним и никому не разрешит к нему приблизиться. Он все время будет рядом с Семеркетом, — подчеркнула царица. Кто знает, какие опасности поджидают дознавателя? Разве его однажды уже не пытались убить?

Низко поклонившись, Семеркет оставил царицу у зарешеченного окна.

Когда он вышел в дверь, смотревшую на каменный мост, Кенамун поспешил за ним со словами:

— Необыкновенная женщина, великая жена, верно?

Семеркет молча посмотрел на него. Всю дорогу через каменный мост он чувствовал жжение там, где ногти Тийи впились в его руку.

* * *

В это самое время во многих фурлонгах оттуда служанка Кеея стояла перед мусорной ямой, держа корзину с отходами. То был мусор обычного фиванского дома — кости, оставшиеся за неделю от трапез, рыбьи головы, одежда, слишком изношенная, чтобы найти ей дальнейшее применение. Служанка поискала кремень и растопку из пальмовых волокон. Утро было в разгаре, и ее госпожа отправилась в храм Сехмет, чтобы навестить своего дядю, старшего жреца.

«Меритра в эти дни зачастила в храм дяди», — подумала Кеея. А когда госпожа возвращалась, она была раздражительной и замкнутой, часто запирала слуг в маленьком погребе, где они втроем ночевали. Сидя в темноте рядом с мешками пахнущего плесенью зерна и кувшинами перебродившего пива, слуги слышали, как Меритра ходит наверху, иногда — кругами. Порой госпожа напевала про себя, и Кеея подозревала, что ее госпожой начинает овладевать демон.

Кремень был в маленькой нише в кирпичной стене. Потянувшись за ним, служанка почувствовала, как одна из плит шевельнулась под ее ногами. Плита эта слегка приподнималась над другими.

Кеея слегка подумала и нагнулась, чтобы вернуть плиту на место. Но та все еще болталась, как будто что-то мешало ей лечь, как следует. Девушка подняла плиту и оглядела то, что было спрятано в дыре под ней. И едва-едва сумела сдержать крик, который рвался с ее губ.

Она быстро вернула плиту на место.

Когда госпожа вернулась домой, служанка ничего не сказала, ожидая, пока Ненри вернется на обед. Как только писец, нагруженный свитками, устало открыл ворота, Кеея подошла к нему.

— Господин, — сказала она, — не найдете ли вы момент, чтобы посмотреть кое на что?

Ненри собирался отмахнуться, потому что в тот день Пасер бросил на него всю работу — доклады надсмотрщиков, перечни налогов. Почему-то градоправитель в последний момент сорвался, чтобы принять участие в охоте на уток с царицей Тийей — не больше не меньше. Но у служанки было такое серьезное выражение лица, что все протесты умерли у писца на губах, и он последовал за девушкой к мусорной яме.

Кеея подняла плиту. В дыре лежал трупик младенца, девочки. Тельце было разрисовано красным, на крошечных ладонях, ногах и на лбу начертаны знаки. Не обычные иероглифы, а примитивные символы древних времен. На маленьком тельце лежали амулеты и талисманы. У ребенка был вспорот живот, в высохших внутренностях виднелась восковая кукла. В груди младенца торчал нож, на глазах была повязка.

— Позови остальных. — сказал Ненри ужасным голосом.

Меритра лежала на постели, потому что имела обыкновение дремать, пока муж обедал. Такой порядок вещей устраивал их обоих, потому что сводил ежедневное общение к минимуму. Поэтому она удивилась, увидев, как Ненри внезапно появился в дверях, а за ним — слуги.

— Почему вы мешаете мне отдыхать, безумцы? — с видом смиренного долготерпения спросила она, словно обращаясь к богам с просьбой прояснить их неисповедимые пути.

Муж быстро пересек комнату, схватил жену за волосы и швырнул ее, вопящую, к стене.

Колдунья! — взревел он. — Ведьма!

Ненри чуть не заплакал, но удержался, мужественно справившись со слезами.

— Схватите ее, — велел он слугам. — Крепко свяжите. А потом посадите в подвал.

Меритра была слишком потрясена, чтобы говорить. Только когда слуги схватили ее и связали руки, женщина стала изрыгать проклятия и жаркие богохульства.

Но слуги как будто не слышали ее угроз и обещании всяческих кар. Меритре пришлось черпать утешение в том, что они съеживались, прикасаясь к ней, словно она оказалась тварью с чешуей и рогами.

В подвале уже ждал Ненри, отказываясь взглянуть на жену до тех пор, пока ее не привязали за руки и за ноги к креслу лицом к верстаку, на котором были аккуратно разложены свидетельства черного колдовства. Увидев мужа и слуг такими отчужденными и обвиняющими, Меритра начала бороться с путами, яростно вопя, что ее надо немедленно освободить, что она обо всем расскажет дяде, что Ненри потеряет свою должность, что она продаст служанок в бордель!

Женщине позволили вопить и яриться, пока она не выдохлась. В конце концов, именно пассивность слушателей остановила ее, и Меритра умолкла, перестав дергать путы.

— Как ты могла так со мной поступить? — спросил Ненри. — Разве я не кормил и не одевал тебя? Разве я не давал тебе все, что тебе хотелось?

Он уставился на ужасную восковую куклу в своей руке, пронзенную золотой иглой. Потом взгляд его упал на труп младенца. При виде несчастного ребенка со вспоротым животом, набитым ужасными амулетами, Ненри тихо застонал.

— Отпусти меня, ты, дурак, — ощетинилась Меритра. — Когда мой дядя узнает, что ты погубил чары…

Ненри с криком ринулся на жену и ударил по губам так жестоко, что по ее подбородку потекла струйка крови.

— Это ты погубила меня! — яростно сказал Ненри. — Мне конец!

— Я так и знала! Ты все неправильно понял, — внезапно голос ее стал умоляющим. — Разве ты не видишь, что я пустила в ход чары, чтобы тебя защитить?

Муж только покачал головой, показав на высохший, заляпанный красным труп.

— Этот ребенок — наш?

Меритра закатила глаза, услышав такую глупость.

— Конечно, нет. Разве я могла бы скрыть от тебя беременность? Я купила ребенка у шлюхи около городских ворот. Она все равно собиралась от него избавиться. Я держала руку на губах младенца до тех пор, пока…

Ее прервал на полуслове глухой вой мужа. Ненри поднял руку, только огромным усилием воли удержавшись его от того, чтобы не ударить Меритру снова. Вместо этого он показал ей восковую фигурку со словами:

— А это — что это такое? Ты наложила на меня чары, чтобы погубить?

— Успокойся, Ненри. Клянусь, это не так.

— Тогда кого?

— Твоего брата, конечно. В воске — его волос. А кто еще это может быть?

— Семеркета?

Меритра обиженно заговорила:

— Я должна была что-то сделать. Он впутывал тебя в непозволительные дела — и ты это знаешь. Когда я скажу тебе, чья идея была с заклятьем, ты поблагодаришь меня за то, что я сделала. Самые высокопоставленные люди страны хотят, чтобы твой брат умер, как и все его друзья. Думаешь, я позволю, чтобы такое случилось с тобой? Я слишком тяжко работала, чтобы потерять все из-за твоей доверчивости.

— Но кто может желать его смерти? — скорбно спросил Ненри.

— Пророчица Сехмет, вот кто. А ее чары — самые могучие.

— Кто?

Ненри никогда раньше не слышал о такой женщине.

— Только не говори мне, что ты не знаешь, кто она такая! Ты, когда-то трудившийся в храме Сехмет. Что ж, меня это не удивляет, ты всегда прятал голову в песок…

— Кто?

Муж снова занес руку.

Меритра быстро заговорила:

— Она — старшая жена фараона, царица Тийя!

У Ненри было достаточно здравого смысла, чтобы ей поверить. В каком-то дурмане он велел слугам принести ему плащ и дорожную трость. Он пойдет в Восточные Фивы и все расскажет.

— Его надо предупредить, — пробормотал он, скорее самому себе, чем кому-то еще.

Но жена, услышав это, издевательски засмеялась.

— Тебе лучше остаться дома, дурак! Ты ничего не можешь для него сделать. Слишком поздно. Дядя сам мне сказал. Львица сегодня выходит на охоту. Сегодня твой драгоценный братец умрет!

Ненри взял длинный изогнутый нож с полки, где лежали мясницкие ножи для разделки птицы и рыбы, и протянул служанке.

— Следи за ней во все глаза, — велел он. — Если попытается сбежать или начнет буйствовать и сыпать проклятьями — перережь ей глотку.

Служанка не дрогнула. А потом — странное дело! — обняла Ненри.

— Боги да пребудут с вами, мой господин. А теперь идите, спасите своего брата, потому что вы оба — хорошие люди.

Она поцеловала его в щеку.

Последнее, что увидел Ненри, покидая подвал — это Кеея, стоящая перед его женой. В руке служанки поблескивал длинный бронзовый нож…

Очутившись на улице, писец пустился бегом. Всю дорогу до доков он повторял имя брата, как талисман, взывая ко всем богам, каких знал.

— Семеркет!

Он проговорил это имя вслух, и в нем были все молитвы, какие он мог произнести.

* * *

Флотилия из прогулочных лодок отбыла из храма Диамет в разгар утра и поплыла под парусами по храмовому каналу к Нилу. У реки лодки повернули на север, и моряки подняли маленькие квадратные паруса, чтобы поймать резкий ветер, дующий из пустыни. Тогда гребцы сложили весла, позволив ярко раскрашенным судам плыть по воле ветра.

Семеркет сидел с Тийей под деревянным балдахином, облаченный, как всегда, в отороченную бахромой длинную набедренную повязку и серый шерстяной плащ. У него никогда не было традиционной охотничьей одежды из белого плиссированного льна, которую носили придворные. Когда он ходил охотиться на птицу, он делал это не ради спорта, а для того, чтобы раздобыть обед.

Его мысли прервал крик с другого судна. Их быстро догоняла лодка царевича Пентаура. Семеркет заметил, что неизменный спутник царевича, чернокожий Ассаи, полулежит рядом с ним под балдахином.

Мама! — крикнул Пентаура через разделявшее лодки водное пространство. — Прекрасный день для того, чтобы убивать, верно?

Семеркет посмотрел в небо, увидел серые дождевые облака на краю пустыни и подивился — о чем это царевич говорит? Казалось, в любой момент их может настигнуть шторм. Но в ответ на слова сына Тийя разразилась смехом, звучащим. как перезвон серебряных колокольчиков.

Великолепный день! — сказала она. — Ты не мог бы выбрать лучшего. Боги с тобой, Пентаура.

Царевич обратил ясноглазый взор на Семеркета.

— Посмотри, Ассаи, это наш друг чиновник! Как ты думаешь. он нашел в пустыне еще какой-нибудь парик, чтобы нам показать?

Ассаи захихикал в ответ на шутку. Но глаза ого оставались холодными, и он явно не желал смотреть в лицо Семеркета.

Больше никаких париков, ваше высочество, — ответил Семеркет.

— А как расследование? Ты еще не нашел, кто убил жрицу?

— Еще нет.

Пентаура и Ассаи переглянулись и разразились пронзительным хохотом. Бросив на них полный отвращения взгляд, Семеркет отвернулся. У него не хватало терпения на избалованных царевичей и их тупые шутки. Вместо этого он стал рассматривать лодки, входившие в состав охотничьей флотилии. Там было, по меньшей мере, тридцать или сорок судов, как прикинул чиновник. Каждое было украшено цветами и вымпелами. Утреннее солнце блестело на позолоченных деревянных надстройках.

Вспышка, внезапно блеснувшая на позолоченной корме, вдруг ослепила Семеркета: к ним подошла отделанная золотом лодка фараона. Пентаура и Ассаи преклонили колени, а Тийя склонила голову. Семеркет увидел, что в ее взгляде мелькнуло… что? Раздражение? Паника? К огорчению чиновника, царские моряки свернули парус судна фараона так, чтобы судно это задавало темп движения лодки царицы.

Сиплый голос окликнул:

— Какой неприятный сюрприз, госпожа. Не ждал увидеть тебя здесь. Пентаура, ты же знаешь — я не хотел, чтобы в охоте принимали участие женщины.

Это говорил сам фараон. Семеркет посмотрел на лодку царевича, не вставая с колец, и увидел, что Пентаура побелел под своим загаром.

— Отец…

— Не вини мальчика, Рамзес, — спокойно перебила Тийя сына, лениво вытянувшись на своем сиденье под балдахином. — Я сама себя пригласила. Подумала, что отдых среди тростников мне не помешает.

— Отдых, госпожа? Это — охота. Разве я не создал сады и озера, чтобы их хватило для твоего отдыха? И кто это там с тобой — любовник?

В этот миг Семеркет осознал, что фараон показывает своей тростыо прямо на него. Семеркет спрятал лицо, съежившись. Последнее, в чем дознаватель нуждался в этот момент — это чтобы его обвинили в том, что он любовник старшей жены фараона.

— Какая нелепость, Рамзес! — раздраженно ответила Тийя. — Ты думаешь, я взяла бы в любовники крестьянина? То, что благодаря замужеству я пошла в твою семью, и без того было для меня шагом вниз.

Светлые глаза правителя сверкнули.

— Кто знает, как низко еще вам придется спуститься, госпожа.

— Это Семеркет, — лениво продолжала Тийя, не обратив внимания на слова Рамзеса. — Ты наверняка помнишь — он расследует убийство жрицы. Его назначил Тох.

— Ты здесь… — фараон обратился прямо к Семеркету. — Подними голову, чтобы я мог видеть тебя.

Чиновник поднялся на колени.

— Хм-м… — с сомнением в голосе протянул фараон. — Тох называет тебя ужасным Изрекателем Правды. Эго верно, что ты назвал брата моей жены, Паверо, идиотом?

— Нет, ваше величество.

Фараон нахмурился:

— По словам Тоха, ты его именно так и назвал. И кто же из вас лжет? Отвечай.

Семеркет печально вздохнул:

— Я не называл его идиотом, ваше величество. Я назвал его старым кляузником с засранными мозгами.

Над рекой разнесся короткий смешок Рамзеса.

— Ха! Чистая правда!

Немедленно вся река вокруг зазвенела смешками, когда придворные присоединились к грубому смеху фараона. Семеркет из-под полуопущенных ресниц посмотрел на царицу. Она багрово покраснела, а Пентаура с Ассаи снова с ненавистью смотрели на Семеркета.

— Я вижу, Тох был прав насчет тебя! — сказал фараон, радостно улыбаясь. — После охоты поплывешь обратно во дворец на моей яхте, Семеркет. Мне не помешает услышать в кои-то веки слова человека, имеющего здравый смысл.

— Зачем? — заговорила Тийя. — Ты никогда не обращал на здравый смысл никакого внимания.

— Полагаю, госпожа, это твой тонкий намек на нашу размолвку, касающуюся престолонаследия.

— Это мой тонкий намек на слово чести, которое ты дал, когда мы поженились.

— Я поступаю так, что лучше для державы, госпожа, а не для твоей семьи.

Глаза царицы засверкали, и она оглядела маленький флот, словно искала кого-то.

— А где наследный царевич? Пентаура лично пригласил его отправиться на охоту вместе с нами. Он болен? — Ее губы сложились в тонкую насмешливую улыбку. — Опять?

— Он занимается делами державы, госпожа. И ни одно из них тебя не касается.

Прежде чем супруги могли обменяться новыми репликами, Пентаура вмешался в их разговор:

— Я могу помочь тебе заниматься делами державы, отец. Испытай меня! Поручи мне какое-нибудь дело. Назови любое, — и я его выполню. — Хотя царевич был мужчиной, которому почти исполнилось двадцать пять, в тот миг голос его прозвучал тонко и жалобно. — Если бы ты только дал мне шанс…

— Что? — спросил Рамзес, слегка нахмурившись. — И лишить фиванцев возможности любоваться твоими ярмарочными трюками во время праздников? Я не могу поступить с ними так жестоко. Развлекай толпу и дальше, сын мой, это у тебя получается лучше всего.

Фараон повернулся к своему рулевому и указал вперед.

— Отправляемся! — скомандовал он.

Моряки немедленно высвободили парус. Он туго надулся под порывом ветра, и судно фараона рванулись вперед. Раздалось множество криков — это придворные снова пустились в путь.

Судно царицы Тийи, переполненное ее служанками, шло слишком медленно, чтобы их догнать.

Охотничий флот разделился в поросших папирусом болотах. Царица выбрала маленькую лагуну далеко от места охоты. Там и причалило ее судно.

Царица была молчалива после того, как фараон оставил их на Ниле. Она ярилась про себя, но, когда ее лодка достигла тростников, настроение улучшилось, и она стала разговорчивой, почти веселой. Тийя собственноручно извлекла вино из запасов, сложенных на корме, и сорвала с кувшина глиняную печать. Сделав длинный глоток из инкрустированного драгоценными камнями золотого кубка, она с довольным видом сказала:

— О, отличное вино. Это из моих фамильных поместий. Говорят, наш виноград столь же прекрасен, как и тот, что растет в виноградниках самого Осириса. Попробуешь?

Она налила в кубок еще немного.

Семеркет пил только пиво с тех пор, как очутился в деревне строителей гробниц, и мысль о вине была мукой для его языка. Царица увидела его колебания и убрала кубок.

— А, — сказала она. Лицо ее было нежным, а богатый оттенками голос — полным жалости. — Разве мой управляющий Накхт не сказал мне однажды… Подожди, что же он сказал? Да, теперь я вспомнила — что у тебя проблемы с вином. Вообще-то, он говорил, что ты колотишь в его ворота всю ночь напролет, пьяный и сердитый, желая увести его жену.

— Он так вам сказал? — негромко спросил Семеркет.

Царица убрала кубок,

— Не думаю, что после этого я буду предлагать тебе вино. Не хочу искушать тебя, подталкивая к плохому поведению.

При упоминании о Найе Семеркет помрачнел и потянулся за кубком.

— Накхт неверно вам все сообщил, — коротко проговорил он.

Тийя, казалось, заколебалась, но губы ее задрожали, словно она пыталась подавить улыбку. Царица позволила ему взять золотую чашу.

Семеркет выпил.

Темно-красное вино потекло по его языку. Тийя была права — виноградники, на которых вырастили этот урожай, должны были расти в небесных полях Иару. Семеркет возрадовался вину. Оно было одновременно спокойным и ликующим, напоминая, что Египет некогда был местом порядка и уважения. А когда он выпил еще, то нашел в вине и мудрость.

Чиновник протянул кубок, чтобы снова испробовать мудрости, и царица налила ему еще.

Потом с кормы пришли ее служанки. Они сели рядом с Семеркетом и возложили на его голову венок, а после осыпали его жареным ячменем. Одна из них взяла арфу и тихо запела.

Он засмеялся и спросил:

— Что? Вы собираетесь принести меня в жертву?

Но служанки только улыбнулись и заставили его умолкнуть, чтобы не помешать другим охотникам.

Утро умирало в жужжании стрекоз, далеких криках придворных и голосах диких птиц. Семеркет снова протянул золотой кубок, и его наполнили снова.

Как сквозь дымку, чиновник увидел, что одна из служанок Тийи поднимает на мачте красный сигнальный вымпел. Несколько мгновений спустя он услышал очень близко плеск весел и попытался заглянуть за планшир лодки. Пришло время отдыха Тийи, потому что солнечная барка Ра почти достигла зенита. Семеркет услышал, как царица окликнула:

— Пентаура? Все готово?

Царевич появился в лагуне один, сам направляя лодку. Семеркет смутно удивился, не увидев с ним мрачного Ассаи.

— Все так, как ты хотела, мама, — ответил царевич. — Они сейчас явятся.

— Замечательно! — воскликнула Тийя.

Она двинулась, чтобы вцепиться в один из столбов с позолоченными лотосами, который поддерживал навес на лодке, и крикнула через лагуну:

— Накхт, управляющий всеми царскими дворцами! Добро пожаловать!

Отдаленный голос рявкнул в ответ:

— Приветствую, Тийя, царица царей!

Семеркет, подняв голову, увидел, что Накхт вводит лодку в лагуну. При виде него, облаченного в незапятнанный накрахмаленный белый охотничий наряд, Семеркет фыркнул — идеальный знатный господин с картинки. Дознаватель поблагодарил богов за превосходное вино, которое только что выпил. Даже присутствие этого идиота, мужа Найи, не могло его побеспокоить.

— Приветствую, Пасер, министр державы! Добро пожаловать!

Семеркет заморгал, застигнутый врасплох. При виде толстого градоправителя Восточных Фив Пасера, тоже появившегося в гуще тростников, он почувствовал одурелое удивление. Что он делает так далеко от места своего ведения? Чиновник заметил, что лодка кренится на один борт под весом Пасера, и громко засмеялся.

— Ирой, старший жрец фараона!

Еще одна лодка появилась в лагуне. Семеркет раньше уже видел этого человека и попытался вспомнить — где? Под теплым солнцем болот мысли его текли медленно, как густо замешанная глина. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Ответ медленно пришел — этот человек был тестем Ненри, или дядей… что-то в этом роде. И он был старшим жрецом Сехмет, а не… Как Тийя его назвала? «Старшим жрецом?..»

Семеркет сел, убрав гирлянду цветов со лба. Служанки попытались снова уложить его на палубу, но он стряхнул их руки, пытаясь заставить работать свои мозги. В его душе распускался бутон страха. Титулы, которыми царица одаривала этих людей, были неправильными: всех их как будто втайне продвинули в чинах за одну ночь…Словно бы все, стоявшие выше их по званию, внезапно умерли и исчезли с дороги.

— Приветствую, Тийя, царица царей!

Еще одна лодка появилась в лагуне. Семеркет узнал прискуливающий голос Неферхотепа еще до того, как увидел его самого. Страх, только что сочившийся тонкой струйкой, теперь заструился по жилам Семеркета в полную силу.

«Но почему, — спросил он себя, — почему я должен испытывать такой ужас?» Оп знал, что объяснение обманчиво близко, стоит только протянуть руку, и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться — но вино стучало у него в голове, а белый резкий свет слепил глаза…

— Разве это не твои заслуги, Семеркет?

Он распахнул глаза. Над ним стояла Тийя. Ослепительное солнце пылало за ее головой, как диадема богини. Семеркет заморгал, и — такой трюк сыграл с ним солнечный свет, — в ее улыбке мельком увидел красные клыки. В этот миг абсолютной ясности он понял, что его ночной кошмар стал явью — львица, наконец-то, поймала сто.

Тийя наклонилась к Семеркету, и он вздрогнул, закрыв глаза, ожидая, что она вспорет ему горло клыками точно так же, как пыталась сделать сотни раз в его снах. Но лицо царицы было добрым, а голос мелодичным, как всегда.

— Почему? — прошептал он.

— Ты нашел нас, Семеркет, — проговорила она.

«Я ничего не нашел! — хотел закричать он. — Убийца Хетефры все еще на свободе!»

Но он знал теперь, что их ничуть не волновало, кто убил старую жрицу. Тут было что-то другое. На что же такое он наткнулся, что заставило самых могущественных людей державы собраться на болотах, сделав его центром своего внимания?

«Сосредоточься», — велел он себе свирепо.

Мог быть только одни ответ: украденное сокровище в гробнице. А что же еще? Однако и это не имело смысла. Что нужно этим людям в лагуне, чтобы стать еще богаче? Кроме Неферхотепа, они и так были в числе богатейших людей страны. Итак, он задал себе неправильный вопрос. Вместо этого он должен был задать себе другой: что для них еще дороже золота?

Семеркет выдохнул, внезапно найдя ответ. Он мог быть только один: власть.

Чиновник оглядел лагуну — и на лицах всех собравшихся людей увидел подтверждение своих подозрений. Накхт, Пасер, Ирой, Пентаура, даже сама царица — все они пользовались украденными сокровищами, чтобы исполнить свои планы. Только днем раньше Семеркет сказал брату, что чувствует затевающийся заговор. Какой именно заговор они планируют, как далеко он зашел и против кого направлен?

Вино в крови Семеркета больше не мешало ему думать. Наоборот, оно позволило его разуму внезапно собрать разрозненные факты и странные частицы мыслей в единое целое.

Семеркет мысленно услышал лепечущий голос библиотекаря Мааджи, делящегося с ним сплетнями в Доме Жизни: «Когда фараон женился на ней, он обещал, что ее сыновья унаследуют…»

Но фараон отказался от договора, вместо этого выбрав наследником своего бледнокожего сына царицы, рожденной в другой стране — Исис.

Потом Семеркет вспомнил, как наследный царевич говорил: «Проклятая кровь Таусерт и Аменмеса все еще живет, Семеркет. Я не шучу…»

И снова в его мозгу непрошенным видением возник портрет фараона Аменмеса в гробнице, спрятанной под другой гробницей.

Семеркет уставился через лагуну на царевича Пентаура — и вместе с более мягкими чертами лица его матери увидел те же самые жесткие и красивые черты, какие видел на портрете. Дознаватель невольно вздрогнул.

Тийя была самой царственной женщиной в стране; Семеркет всю жизнь слышал, что о ней так говорят. Он никогда не сомневался в этом и не задумывался — каким образом она заслужила свой сан? Какова была главная причина, по которой Рамзес женился на ней? У фараонов, не рожденных в Золотом Доме, была освященная временем традиция жениться на дочерях и внучках предыдущей династии, чтобы подкрепить свои притязания на трон. Преступная Таусерт жила в Тийе (теперь Семеркет ясно это видел) — ужасная женщина, которая убила собственного мужа в погоне за властью.

Вот что он невольно открыл благодаря улике, найденной в намеренно затушеванном прошлом. Вот каких его знаний все боялись.

Обвинение сорвалось с губ Семеркета:

— Вы собираетесь убить фараона!

Тийя слегка задохнулась, отшатнувшись от него. На мгновение в глазах ее мелькнула паника. Она сердито обратилась к людям в лагуне:

— Разве я не говорила, что его надо бояться? Но вы настаивали, что он — всего лишь горький пьянчуга, неспособный найти собственную задницу, не то что…

— Не говори больше ничего, мама! — внезапно взмолился Пентаура из своей лодки.

Семеркет услышал, как на той стороне маленькой лагуны Накхт успокаивающим тоном обратился к царевичу:

— О, этот Семеркет никогда никому ничего не скажет, ваше высочество, — сказал он ровным аристократическим голосом. — Нашему плану ничего не грозит.

— Не будь в этом так уверен, Накхт! — вскричал Семеркет.

Тот ответил, словно говоря с дрессированным бабуином:

— Но если ты расскажешь, Семеркет, Найя будет приговорена к смерти вместе с нами. Таков закон. Ты сам дал ей это понять, верно? — Сердечная улыбка появилась на его любезном красивом лице. — И спасибо тебе — если бы ты ее не предупредил, мы бы никогда не догадались, как много ты знаешь.

Жрец Ирой не смог больше сдерживаться.

— Не могли бы мы покончить с этим сейчас же? — нетерпеливо заговорил он из своей лодки. — Все мы знаем, почему на самом деле он ничего не скажет. Он будет мертв. Мы ведь здесь для этого, не так ли — чтобы увидеть, как он умрет?

— Ирой! — пожурила жреца Тийя. — Не будь столь грубым.

Тонкий умоляющий голос писца Неферхотепа разнесся над лагуной:

— Могу ли я напомнить царице царей, что у нас очень мало времени? Сегодня ночыо нищие должны переправить сокровище на север, полководцам. Я согласен с почтенным старшим жрецом — надо убить его немедленно, — его тон из льстивого сделался резким. — Я ждал шесть месяцев, чтобы увидеть, как это случится.

По сигналу Тийи ее служанки ринулись к Семеркету и быстро схватили его. Глаза царицы стали пустыми и безжалостными.

— Переверните его, — отрывисто приказала она.

Женщины грубо швырнули Семеркета ничком на палубу, так что голова его свесилась за борт лодки. Чиновник боролся, но они крепко держали его. Он мог ясно видеть свое лицо в гладкой зеленой воде внизу — широко раскрытые черные глаза, раскрытый в ужасе рот. Дознаватель поднял голову, чтобы посмотреть, не образумит ли их кто-нибудь из собравшихся в лагуне людей. Но все заговорщики подались вперед в своих лодках, жадно глядя на происходящее.

— Прощай, Семеркет, — ухмыльнулся Накхт. — Я позабочусь о том, чтобы Найя узнала, как в последние минуты ты молил сохранить тебе жизнь.

Все мужчины разразились презрительным смехом. Тийя жестом велела им замолчать. Она встала на колени рядом с Ссмеркетом и огорченно сказала:

— Я расскажу фараону, что с тобой произошел ужасный несчастный случай. Ты напился так, что упал за борт. Мы сделали все, чтобы тебя спасти. Но что мы могли? Мои служанки и я — всего лишь слабые женщины.

Потом она заговорила Семеркету в самое ухо. Следующие слова царицы предназначались только ему одному:

— До сей поры ты сопротивлялся моим чарам, Семеркет. Но сегодня тебе от нее не спастись, — ее красимый голос приобрел мистические нотки: — Посмотри в воду, Семеркет. Загляни в глубину. Я заставлю ее по моей команде бурлить и кипеть.

Чиновник уставился в воду. Вода и вправду начала вздыматься во время речи царицы, его отражение рассыпалось на части. Под поверхностью появилось что-то черное, и это «что-то» росло, поднимаясь со дна реки, стремительно всплывая к…

— А теперь, — торжествующе проговорила Тийя, — посмотри, как ты умрешь!

Тварь вырвалась из реки.

Семеркет почувствовал, как она хватает его и тащит толовой вперед в лагуну. Неожиданный холод разом прогнал остатки винных паров. Он боролся вслепую, закрыв глаза, пиная и царапая то, что тащило его вниз.

Во внезапно замолчавшем мире он слышал только свои собственные перепуганные выдохи и взрывы пузырьков вокруг. Его спина ударилась о ноздреватую грязь речного дна, и Семеркет заставил себя открыть глаза, чтобы увидеть, что же держит его мертвой хваткой. Но ил, поднявшийся вокруг мутными облачками, закрывал ему обзор. Семеркет сделал последний выдох в воду. На короткий миг вода очистилась — и он, наконец, увидел тварь, которая утянула его в реку.

Это был Ассаи.

Сплошные мускулы под гладкой черной кожей. Любимец царевича улыбался даже под водой, его ненависть к Семеркету светилась так же ярко, как золотой кинжал в его руке. Ассаи полоснул кинжалом. Чиновник обеими руками схватил его запястье, едва успев остановить кинжал возле самого своего горла.

Чернокожий быстро выдернул руку, одновременно ринувшись на Семеркета. Вода внезапно покраснела. У Семеркета был рассечен лоб, холодная вода обожгла рану, как горячие угли. Ассаи полоснул снова. Дознаватель избежал удара, взбрыкнув ногами и устремившись вниз, к склизкому речному дну. В самый последний миг, сквозь черные облачка ила, он увидел мелькнувший, направленный в его сторону кинжал. Мощно работая ногами, Семеркет добрался до открытых вод дальней части лагуны и скользнул между пучками тростников, а Ассаи гнался за ним по пятам.

Семеркет вырвался на поверхность и жадно вдохнул. Оглянувшись, он увидел змейку пузырьков, направляющуюся прямо к нему. Набрав полную грудь воздуху, он погрузился в воду и посмотрел назад. Ассаи быстро плыл к нему сквозь толщу воды.

Было ясно, что Семеркет не сможет обогнать более сильного пловца. Он перебрал разные пути к спасению, отчаяние заставляло его сердце биться, как храмовый барабан. Когда Ассаи бросился на него, чиновник выдохнул, чтобы быстро погрузиться на дно лагуны. Проведя пальцами по илистому дну, он взбаламутил ил и помахал руками, чтобы заставить грязь заклубиться тучей. Семеркет надеялся, что эта туча скроет его от глаз черного воина. Хотя теперь он сам не мог видеть Ассаи, дознаватель наискось рванулся к боку лагуны, туда, где тростник рос гуще всего.

Семеркет позволил себе бросить один взгляд назад — и увидел, что Ассаи прорвался сквозь облако черной грязи, направляясь туда, где в последний раз видел Семеркета. Потом чернокожий воин остановился, поколебался и стал всплывать к поверхности воды.

Не в силах больше оставаться внизу, неистово желая вдохнуть, Семеркет быстро поплыл вверх, чтобы снова почувствовать на своем лице солнце. Он шумно втянул воздух в легкие.

Как он и предполагал, Ассаи немедленно его заметил и ринулся к нему. Длинные руки черного воина делали быстрые гребки. Семеркет снова погрузился в воду и неистово поплыл к зарослям тростника неподалеку.

Он снова зарылся пальцами в речное дно, и древний ил поднялся густыми облачками. И опять Семеркет сменил направление, спрятавшись за колеблющимся грязевым щитом. Он вырвался из крутящейся мутной воды на чистую и всего в нескольких локтях перед собой увидел густые заросли камышей. Запутавшись в их стеблях, прямо под поверхностью воды, покачивалась древняя затонувшая лодка с гнилым и треснувшим корпусом.

«Может, в ней можно будет спрятаться от Ассаи», — подумал Семеркет.

Хотя его грудь болела от недостатка воздуха, он поплыл под водой к призрачному обломку.

Его легкие сдавали. Семеркет отчаянно всплыл, чтобы вдохнуть воздуха, потом погрузился снова. Извернувшись, он мельком увидел быстро приближающегося Ассаи, облаченного в льняную охотничью одежду, всего в нескольких локтях от себя.

Семеркета охватила паника, он рванулся к тростникам. Нога его ударилась обо что-то твердое, и он понял — это руки Ассаи. Тот схватил его за лодыжку, но чиновник пнул нападавшего, освободился и проворно поплыл прочь.

В боку лодки зияла дыра. Семеркет скользнул в нее, надеясь, что сможет спрятаться в черных недрах лодки, а потом найти спасение в густых тростниках по другую ее сторону, выплыв через задний люк.

Он уже почти проплыл через дыру, когда сильные руки Ассаи снова схватили его за ногу. На этот раз они держали прочно. Как Семеркет ни боролся и ни лягался, хватка воина оставалась неумолимой.

К этому времени перед глазами Семеркета уже плясали искры. Он должен был дышать, ему нужно было вдохнуть!

Легкие его вопили о воздухе, но Ассаи крепко держал жертву. Извернувшись, Семеркет увидел в темной воде ухмылку чернокожего. Легкие горели. Не в силах удержаться, он открыл рог, чтобы вдохнуть.

Вода обожгла его легкие, он подавился, но только на краткий миг. Семеркет почувствовал, как его накрывает темнота. Сквозь несколько локтей воды он видел далекие огоньки, солнце. Хотя его непокорное тело продолжало слабо бороться, чтобы спастись, им стало овладевать странное спокойствие. Он почувствовал, как в его руки и ноги вливается чувство освобождение, как оно заполняет тело. Борясь с охватывающим его безразличием, дознаватель заставил себя собрать последние силы — и потянул за прогнившее дерево лодки. Кедр неровно обломился под его руками. Он потянул еще раз, и хватка Ассаи ослабла. Еще один, последний, удар ногами — и он прорвался…

Но к этому времени снаружи и внутри него была только темнота. Он почувствовал, что медленно всплывает. Точки солнечного света — последнее, что Семеркет видел — сгорели дотла.

Глава 7

Дом Вечности

Задыхаясь после подъема — почти всю дорогу, ведущую от реки, он одолел бегом — Ненри перевел дух только перед южными воротами деревни строителей гробниц. Его на миг удивила яркая раскраска домов на узкой главной улице деревни. Кетти никогда не говорил о странной красоте этой деревни или о том, что она вообще-то представляет собой два здания, каждое из которых имеет свою огромную крышу их соединенных воедино многих крыш. Однако самым странным в этом месте казалась тишина, глубокая всеобъемлющая тишина. Селение представлялось местом свиданий призраков.

Ненри, колеблясь, стоял у ворот.

— Кетти? — крикнул он в узкий коридор главной улицы.

Никто не ответил ему. Он нерешительно шагнул вперед и слегка постучал в первую дверь.

— Кто-нибудь дома? Не могли бы вы мне помочь?

Ему снова ответило лишь молчание.

— Пожалуйста! — умолял он. — Я ищу своего брата, Семеркета. Он здесь?

Тишина.

Ненри постучался еще в несколько дверей — с тем же результатом. Он начал чувствовать, что его выводит из равновесия странная тишина этого селения. Но тут он услышал крики множества людей — не в деревне, а где-то за ее пределами.

Он вернулся по главной улице и вышел из ворот.

Здесь крики звучали громче; они доносились из западной окраины деревни, и Ненри пошел туда.

Завернув за угол, он увидел, что толпа жителей собралась на открытом месте перед красным утесом, испещренными прожилками, как срез мяса. Писец решил, что это какой-то местный религиозный праздник или обряд, и понадеялся, что Семеркет находится среди собравшихся. Ненри подошел. чтобы посмотреть, так ли это, и через несколько минут уже стоял с краю толпы. Селяне были настолько поглощены тем, что происходило на площадке перед утесом, что не повернулись к нему. Казалось, они даже не заметили появления чужака.

В числе столпившихся Ненри увидел женщин с мрачными лицами, бросавших кому-то сердитые обвинения. Очевидно, кто-то вел себя бесстыдно и был подвергнут некоему суду или испытанию.

Несмотря на то, что ему не терпелось найти брата, Ненри помедлил, захваченный происходящим. Он протиснулся через толпу и увидел посреди площадки женщину со связанными за спиной руками. Высокая, красивая странной красотой, она была без кляпа, и писец пораженно услышал, какими словами она поливает своих обвинителей. Ни разу в жизни ему не доводилось слышать, чтобы женщина так грязно ругалась. А эта угрожала людям всеми карами, если ее немедленно не освободят, и Ненри с удивлением услышал, что угрожающе произносит имя его брата, Семеркета, как угрозу.

— Вот подождите, пока он не вернется! Тогда вы увидите! Он пошел к самому министру, чтобы получить отряд воинов. Вам еще повезет, если вас всех не бросят в тюрьму Диамет!

— Семеркет? — спросил Ненри, пробивая через толпу к женщине.

Когда около согии селян, наконец, заметили стоящего перед ними Ненри и его официальные регалии, они с виноватым видом попятились. Даже женщина на площадке прервала свои обличительные речи.

В неловкой тишине писец сделал приветственный жест.

— Ты говорила о Семеркете — он мой брат. Я ищу его.

— О, слава богам! — воскликнула связанная женщина.

Остальные жители деревни колебались, не зная, как поступить. Женщина крикнула Ненри:

— Вы должны мне помочь! Меня забьют камнями за то, что я о них знаю! За то, что я знаю об их делах. Ваш брат сказал, что вытащит меня отсюда, если я расскажу все властям. О, пожалуйста, господин, вы должны что-то сделать, — или я умру!

Ненри сглотнул и нервозно оглядел толпу.

— Я уверен, — начал он, бессвязно жестикулируя, — я уверен, что если Семеркет сказал…

Дородная самоуверенная женщина внезапно растолкала остальных и пробилась туда, где стоял писец.

— Вашего брага здесь нет, — решительно заявила толстуха; — И вас здесь тоже не ждали.

Ненри быстро посмотрел на нее. Женщина так сильно напомнила ему жену своими грубыми, несдержанными словами, что он внезапно преисполнился ярости.

— Как ты осмеливаешься так со мной говорить! — тихо ответил Ненри — и сам удивился опасным ноткам, в кои-то веки появившимся в его голосе.

Женщина смешалась, оглянулась на своих односельчан в поисках поддержки, но те все еще робели.

— Вы находитесь тут незаконно, — сказала она по-прежнему дерзко, хотя и не так уверенно, как раньше. — В эту деревню запрещено приходить всем, кроме…

— Ты обращаешься к старшему писцу Восточных Фив, — перебил Ненри. — Как тебя зовут, женщина?

— Ее зовут. Кхепура! — закричала связанная женщина с площадки.

— Будь ты проклята, Ханро! — забрызгала слюной толстуха.

— Тихо! — крикнул Ненри.

К его удивлению, толстуха замолчала. Ненри повернулся к той, кого звали Ханро, со словами:

— Освободите эту женщину. Немедленно. Если мой брат сказал, что он заберет ее отсюда, значит, у него были на то веские причины. Мы вместе с ней пойдем его искать.

— Благодарю вас, господин… Благодарю вас!

Поскольку никто из жителей деревни не двинулся, Ненри сам пошел вперед, чтобы развязать Ханро, но Кхепура, обезумев от ярости, отчаянно огляделась и внезапно нагнулась, чтобы схватить с дорожки камень. Она с воплем швырнула камень в женщину на площадке. Камень ударил Ханро по голове со стуком, который эхом отдался в ущелье, и женщина на землю, как марионетка, чья веревочки были внезапно перерезаны. Кровь потекла по ее волосам.

Ненри был от нее уже так близко, что кровь забрызгала его лицо и плащ. Он слегка ошеломленно повернулся, глядя в плоские, невыразительные лица селян. Их глаза были жесткими и полными исступленной ненависти. Писец готов был наброситься на них с руганью, но захлопнул рот при виде их бесчувственных лиц. Он инстинктивно понял, что его собственная жизнь тоже теперь поставлена на кон. Ненри беспомощно наблюдал, как жители деревни подбирают с земли камни.

Ханро, шатаясь, встала на ноги и оглядела селян. Потом приблизилась к одному из мужчин.

— Аафат? — спросила она недоверчиво. — Ты готов сделать это со мной? После того, чем мы были друг для друга?

Мужчина неловко посмотрел на землю. Но жена его внезапно взъярилась и бросила следующий камень. Он попал Ханро в плечо.

— Вы не можете так поступить, — пробормотана Ханро. — Это нечестно!

Камни посыпались на нее со всех сторон, как град. Отвратительный стук попадающих в цель камней, разбивающихся о кость и плоть, наполнил ущелье. Высокая женщина упала и больше не двигалась. Селяне бросали камни до тех пор, пока ее тело не превратилось в неузнаваемое месиво. В конце концов, женщина оказалась наполовину похороненной под камнями.

Ненри в ужасе смотрел на все это, ожидая, что жители деревни теперь повернулся против него. Но хищный блеск в их глазах погас. Даже не взглянув на него, люди повернулись и потянулись к северным воротам деревни. Они казались странно сонными и заторможенным, будто не замечали ничего вокруг.

Писец стоял посреди рассасывающейся толпы, из горла его рвались истерические полувсхлипы. Ои смотрел в лица людей, но сам словно стал для них невидимкой. Какую бы угрозу, исходящую от властей, он собою ни представлял, на него просто не обращали внимания. Когда все исчезли в деревне, ворота закрылись, и Ненри услышал, как засовы вдвинули в пазы.

Этот звук словно освободил его, дав силу шевельнуться. Ненри почувствовал, как в его глотке поднимается желчь. Ему надо убраться отсюда! Весь его мир… вообще-то, даже весь Египет — перевернулся вверх дном.

«Но что же случилось, что заставило всеобщую ярость внезапно вырваться наружу?» — подумал он.

Сначала его жена, а теперь — люди этой отдаленной деревни?


Ненри бежал, даже не замечая, что забрался глубоко в Великое Место. Он то приближался, то удалялся от торчащих скал, следуя изгибам тропы, пролегающей высоко над долиной. Так он мог бы добежать до самой Западной пустыни, если бы не два черных меджая, которые перехватили его, когда он вылетел из-за валуна. Попрочнее упершись ногами, меджаи поймали его за руки, когда писец пробегал мимо.

Увидев, что на шее Ненри висит знак восточного градоправителя меджаи не арестовали его немедленно за незаконное вторжение в Великое Место и не погнали куда-нибудь тычками копий. Вместо этого они позволили писцу выпалить свою историю — как он пришел из Восточных Фив всего час назад и увидел, как женщину до смерти забили камнями в деревне строителей гробниц, куда он пришел всего лишь затем, чтобы справиться о своем брате, находящемся в ужасной опасности, а брата этого зовут Семеркет…

— Семеркет? — перебил меджай Квар, уставившись на человека, чье лицо, полное пугающих тиков и подергиваний, и вправду было пародией на лицо его друга.

— Я должен его предупредить! — взмолился странный человек.

— Насчет чего?

Ненри заморгал. Должен ли он довериться этим людям? Может, они тоже вовлечены в заговор, который угрожает жизни Семеркета. В конце концов, он почувствовал, что может сказать им правду — просто потому, что они были меджаями и чернокожими.

— Ему угрожает царица Тийя, — сказал Ненри. — Это как- то связано с тем, что он здесь обнаружил. Сегодня Тийя собирается его убить. Я должен предупредить его.

Квар обратился к другому меджаю:

— Тос, ступай в казармы и скажи сотнику, что надо собрать людей и отправиться в Место Правды. Посмотреть, что там случилось. Если они решили взять дело в свои руки…

— Слишком поздно, — пробормотал Ненри. — Слишком поздно.

— А ты, Квар? — спросил Тос.

— Я собираюсь пойти с этим человеком в храм Диамет. Если против Семеркета составлен заговор из-за того, что он знает, следующими в очереди будем мы.

Квар схватил Ненри за руку. Они быстро зашагали вниз по усыпанной обломками известняка тропе туда, где находился храм, и тут на них внезапно налетел неистовый порыв ветра. Воин понюхал воздух и обеспокоено посмотрел на запад. Черный шлейф облаков висел над краем Великого Места.

Вспышка далекой розовой молнии бесшумно вонзилась в скалы позади них, высветила все в мягком контрасте. Нигде, кроме пустыни вокруг Великого Места, не бывает больше молний такого цвета, объяснил Квар молчаливому оцепенелому Ненри.

— Но она может убить тебя столь же быстро, как и любая другая молния, — объяснил он.

Меджай держал копье так, чтобы медный наконечник был повернут к земле.

Они достигли гребня утеса, и писец уставился вперед, на голубую полоску — далекий Нил. Ужас того, что он только что видел, наконец-то настиг его, он начал неудержимо дрожать. Стена ветра ударила их в грудь. Завернувшись в плащи, преследуемые резким запахом надвигающейся бури. Квар и Ненри быстро пошли вниз по тропе, которая вела к великому храму Диамет.

* * *

Он быстро всплыл на поверхность лагуны. Его вырвало попавшей в легкие водой, он втянул в себя сырой воздух. Хотя воздух полоснул, как холодный огонь, он набрал его в грудь столько, сколько смог. Только потом Семеркет открыл глаза.

Первой его реакцией была паника. Он стал слепо бороться, все еще чувствуя сжимающие его руки Ассаи. Но вокруг его ног обмотались только влажные стебли. Ассаи здесь не было. Семеркет глотнул еще воздуха и снова погрузился, осматриваясь по сторонам, ожидая, что в любой миг силуэт чернокожего угрожающе обрисуется в зеленой воде. Но вода не открыла ничего. Дознаватель остался один.

Всплыв и снова набрав воздуху в грудь, он проплыл на несколько локтей вниз до старой лодки, запутавшейся в подводных зарослях. Ассаи поймал за шею его охотничий наряд из льняной ткани, прочно застрявший в зубцах обломанных кедровых досок корпуса лодки. Любимец Пентаура неистово крутился и изворачивался, полосуя ткань изогнутым ножом. Он был в такой панике, что движения стали неловкими, и вода быстро краснела от ран, которые он наносил сам себе. И все равно лодка не отпускала его.

Ассаи бросил на Семеркета отчаянный умоляющий взгляд. Борясь со всеми своими инстинктами, чиновник в ужасе наблюдал, как перед ним медленно тонет человек. Движения чернокожего стали более дикими, его глаза выпучились. В конце концов, дознаватель услышал булькающий вопль беспредельной ярости, когда чернокожий выдохнул в последний раз. Не в силах больше смотреть на его предсмертную борьбу, Семеркет поплыл к поверхности воды.

Там, спрятавшись в тростниках, он ждал до тех пор, пока не перестала всплывать пена. Потрясенный, оп повернулся, пытаясь сообразить, где именно находится. Семеркет чувствовал, что убийцы-заговорщики где-то совсем рядом. Так и есть — он заметил красный флажок на мачте барки царицы Тийи, хлопающий над тростниками в лагуне неподалеку.

Он почувствовал прикосновение человеческого тела и крутнулся, взбаламутив воду. С его губ сорвался короткий крик. Но это была всего лишь протянутая рука Ассаи. Семеркет невольно взглянул вниз, на тело, колеблющееся прямо под поверхностью воды. Как только чернокожий прекратил бороться, затонувшая яхта отпустила его. Рот несостоявшегося убийцы был открыт в ужасающей гримасе, полный молчаливого эха последнего вопля, немигающие глаза смотрели вверх, на солнце.

Чиновник знал, что должен быстрее убираться из тростниковых зарослей. Кровь, сочащаяся из ран, которые Ассаи нанес сам себе, и из порезанного лба Семеркета, наверняка привлечет крокодилов, хотя те и предпочитали тростниковым зарослям открытые воды. И заговорщики в лагуне тоже наверняка отправятся искать своего сотоварища.

Словно наколдованный его мыслями, жалобный голос Пентаура донесся из-за ближайшего заслона тростников:

— Ассаи? — окликнул царевич. — Где ты?

Чиновник схватил тело Ассаи за шею и протащил к дальнему кусту водорослей, надеясь, что труп затеряется в тени гниющей растительности. Чем дольше не найдут тело фаворита, те больше времени будет у Семеркета, чтобы оставить тростниковые заросли и двинуться в безопасное место.

Внезапный мощный плеск заколыхал воду в лагуне, как будто кто-то прыгнул с лодки. Потом до Семеркета донеслись новые всплески, и он погрузился в воду, чтобы скрыться из виду. Оставаясь под поверхностью, он проплыл столько, сколько смог, сквозь заросли тростников. Над ним виднелись корпусы охотничьих лодок заговорщиков, самый большой принадлежал лодке царицы. Чиновник бесшумно всплыл у кормы, прижавшись к выступу палубы. Его черные блестящие волосы позволили ему раствориться в темной воде.

Потом он вздрогнул, услышав пронзительный вопль: Пентаура нашел тело Ассаи. Глядя сквозь высокую траву, Семеркет наблюдал, как царевич схватил друга за руки и держит его, умоляя жить, снова вдохнуть, моля богов о милости.

Семеркет видел по искаженному отражению в воде, что Тийя встала на носу своей лодки.

На другом конце лагуны раздался нервный голос Пасера:

— Ваше величество! Если Семеркет жив…

— Молчать! — прошипела царица.

— Но он все расскажет!

Тийя повернулась к толстому градоправителю, и лодка закачалась под ее шагами.

— Вот какой советник из тебя выйдет, когда ты станешь министром?! Ты должен был дать мне совет, а не утверждать очевидное!

Семеркет услышал шум весел Ироя, Накхта и Неферхотепа, когда они подогнали свои лодки ближе. Безумные крики Пентаура все еще будили эхо в лагуне.

— Если Семеркет уже добрался до фараона, ваше величество… — начал Накхт.

— Это невозможно! — огрызнулась Тийя. — Рамзес на другой стороне этого проклятого болота. Чиновник не смог бы добраться туда так быстро. Наверняка о нем позаботились крокодилы…

— Крокодилы избегают тростников, ваше величество, — заметил Ирой.

— Мне плевать! Его с фараоном нет, говорю я вам!

— Но это просто вопрос времени, так? — сказал Пасер.

Семеркет мог ясно представить его себе — жирное лицо, свисающее унылыми складками. Пасер, без сомнения, уже видел ужасную смерть, которая ждет его, когда он будет схвачен. Так как он не был царских кровей, его не ждала шелковая удавка или самоубийство, уготованные благородным. Казнь станет ужасным публичным представлением.

— Мы должны бежать, — голос его надломился. — Отправиться в изгнание.

— Да. — согласился Накхт. — В Сирию. Или в Ливию. Потом, когда можно будет вернуться…

Их прервал смех царицы.

— О, какие храбрые мужи меня окружают! — пренебрежительно сказала Тийя. — Даже если бы мы добрались до самой Индии, фараон все равно бы нас нашел.

— Вы говорите, что мы пропали?

Это снова заговорил Пасер, его голос стал на октаву выше.

— Нет, — твердо ответила Тийя. — Я говорю только, что наша единственная надежда — осуществить план… Этой же ночью.

— Но, ваше величество!.. Мы не готовы! — раздалось над лагуной характерное прискуливание Неферхотепа. — Сокровища все еще в тайнике… Полководцы даже еще не получили свое золото…

Тийя ответила не сразу. Внизу, под палубой ее лодки, Семеркет ждал.

— Сокровища и вправду перенесут нынче ночью? — спросила, наконец, царица.

— Да, божественная, — ноющий голос Неферхотепа зазвучал еще пронзительней. — Но уйдет много дней, чтобы добраться до Пер-Рамзеса, и еще много дней, чтобы нищие передали золото военачальникам.

— Тогда полководцам придется просто подождать своего вознаграждения.

— Но кто защитит нас от наших врагов? — спросил Пасер. — Нельзя ожидать, что северная семья фараона станет просто сидеть сложа руки, особенно после того, как будет убит наследный царевич.

Семеркет вздрогнул в воде. Итак, в планы заговорщиков входило даже убийство царевича Рамзеса! Следовало бы догадаться — как еще сможет править Пентаура, если не будет устранен главный претендент на трон?

Тийя немного подумала.

— Мы превратим Диамет в крепость и забаррикадируемся в ней, пока сюда не придут наши армии.

Мужчины в лагуне замолкли. Хотя Семеркет не мог видеть их из своего убежища, они явно молча согласились с царицей, потому что Тийя быстро дала указания:

— Пасер, ты вернешься в Восточные Фивы и соберешь людей гарнизона храма Сехмет. Приведи их в храм Диамет, для нашей защиты. Ирой, ты вернешься с Пасером. Приготовь все для волшебства. Направь чары на наших врагов, чтобы они могли знать, что находятся под действием чар. Особенно проследи за тем, чтобы стражники фараона понимали — я контролирую их.

Пасер и Ирой что-то пробормотали в знак согласия.

Накхт, вы с Неферхотепом отправитесь в Великое Место, чтобы отослать с нищими сокровище на север.

— А как же вы, ваше величество? — кашлянув, спросил Накхт.

Семеркет услышал в голосе Тийи рычание клыкастой львицы:

— А я просто буду ждать в гареме часа наслаждения фараона, разряженная в азиатский шелк и надушенная благовониями с берега Понта. А что еще мне остается делать?

— Но… — начал Пасер.

— Да? — богатый голос Тийи тронул свирепую струну.

— Это мудрый план, превосходный план, ваше величество. Но как насчет наследного царевича? Кто будет…. Так сказать…. кто получит почетное задание?..

Семеркет услышал, что царица зовет сына. Пентаура все еще стонал и всхлипывал рядом с трупом Ассаи.

— Иди сюда, сын мой, — сказала Тийя. — Мы возведем могучую гробницу для твоего героя — но позже. А теперь нужно подумать о важном деле…

Семеркет погрузился под воду, бесшумно поплыл прочь по соединяющимся заводям, заросшим тростниками, оставив заговорщиков далеко позади. Когда он понял, что охотничий флот остался далеко позади и его уже не увидят, Семеркет выбрался из Нила.

Холодный ветер обжег его кожу. Взглянув на юг, поверх внутреннего моря тростников, он увидел, что охотничий флот широко рассыпался по болотам. Охота все еще продолжалась.

В голове Семеркета начало стучать, он поднес руку ко лбу. Отняв ее, он увидел, что рука вся в крови. Только сейчас чиновник вспомнил, что Ассаи рассек ему лоб.

Что теперь делать? Он знал, что должен немедленно предупредить фараона, пока заговорщики все еще совещаются в лагуне, но понимал, что правитель слишком далеко. На то, чтобы обогнуть болота пешком, ушли бы часы; а если Семеркет попытается пуститься вплавь, он, без сомнения, безнадежно заблудится в тростниках или станет жертвой притаившегося крокодила. Нет, лучшее, что он может сделать — это предупредить власти в храме Диамет.

На севере, над краем пустыни, Семеркет увидел массивную груду темных облаков, их освещали мягкие вспышки молний. Надвигалась редкая для страны гроза, нельзя было ни терять времени.

Дознаватель начал долгий бег к храму.

* * *

Ветры пустынных штормов обрушились на храм Диамет.

На раскинувшемся снаружи стихийном базаре были сорваны со столбов тенты торговцев. Сами торговцы старались упаковать и спасти свои товары.

Никем не замеченный среди всего этого хаоса, Семеркет стоял у стены главного здания храма, выложенной голубыми фаянсовыми плитками. Хотя все кричали, что такой ветер наверняка — предзнаменование ужасной катастрофы, чиновник молча благодарил бога, пославшего ураган. Он знал, что чем дольше продержится ветер, чем дольше фараон останется на болотах, в безопасности. Семеркет не угадал, насколько широко раскинулась сеть заговора, поэтому не был уверен, кому можно доверять. Он не мог пойти к армейским сотникам — царица Тийя заявила, что армия находится под ее контролем. Говорила ли она правду, неважно. Чиновник не мог рисковать открыться даже тому, кого некогда считал другом, пока не узнает количество и имена задумавших убить фараона.

Ои спрятался в тени колонны, размышляя над этой диллеммой — и тут увидел градоправителя Паверо, спешившего по коридору. За ним следовала армия слуг, и Паверо отдавал быстрые приказы управляющим опустить деревянные решетки на дверях и окнах, на которых дико развевались толстые занавеси.

Следует потушить священные огни! — услышал Семеркет приказ Паверо. — Если искры попадут на эти занавеси, вспыхнет весь храм.

Семеркет немедленно отправился в канцелярию Паверо. Так как западный градоправитель был братом царицы Тийи, Семеркет не сомневался, что он тоже входит в число заговорщиков. Вспомнилась встреча с градоправителями этим утром: у Паверо был странно виноватый вид, когда его застали за оживленной беседой с его соперником Пасером.

И тут Семеркета осенило: бурлящая ненависть градоначальников друг к другу была притворной. Их вражда — не более чем попытка отвлечь внимание от их общей цели — увидеть на троне сына царицы Тийи.

«Если Пасеру пообещали пост министра, то какова же будет награда Паверо за участие в заговоре?» — подумал Семеркет. Как родной дядя Пентаура, он наверняка станет первым среди советников молодого царя, превосходящим рангом любого министра. К тому же, вероятно, будет возвышен до звания кровного царевича.

Семеркет содрогнулся, вспомнив, чья кровь течет в его жилах — Паверо был таким же потомком проклятых Аменмеса и Таусерт, как и Тийя.

Чиновник понял, что царица и ее брат, скорее всего, давно уже планировали поделить между собой власть над державой. Сын Тайи Пентаура, увлеченный своими фаворитами и приветствиями толпы, легко согласится снять со своих плеч самые обременительные обязанности правителя, оставив управление матери и дяде. Семеркет уже мысленно видел страну, которой правят брат и сестра, видел невежество и высокомерие — главное следствие такого правления.

«Как они будут наслаждаться этим, — подумал он, — когда все царство будет перед ними пресмыкаться и убеждать, что законные наследники снова держат плеть и посох в своих запятнанных кровыо руках».

Откинув занавеску на двери, Семеркет вошел в служебную комнату градоправителя. В комнате было темно, единственным источником света служило маленькое отверстие в высокой каменной крыше. Чиновник углубился в этот сумрак, пристально оглядываясь — не задержался ли тут кто-нибудь. Но ему продолжало везти: комната была пустой. Редкий для страны шторм привлек внимание всех и каждого.

Семеркет быстро пересек комнату и подошел к столам, заваленным папирусом. Просмотрев их, он увидел, что все эти документы не имеют отношения к предательскому заговору — это лишь судебные тяжбы, списки добра, доставленного в Диамет в качестве дани, записи налогов и тому подобное.

«Если обличающие документы существуют, — подумал он, — то где градоправитель их прячет?»

По стенам тянулись ряды полок, в каждом их каменном отделении лежало несколько свитков. Семеркет быстро просмотрел кожаные таблички, но ни одна их них не говорила о том, что в свитке содержится нечто большее, чем списки и расписания вроде тех, что он нашел на столе.

Семеркет заметил дверь в дальнем конце комнаты, едва различимую в темноте. Открыв ее, он обнаружил нечто похожее на святилище. Там были собраны изображения богов и богинь, каждое — в собственной маленькой нише. Перед ними оставили гореть священное пламя, благодаря которому в комнате было тепло и светло. В конце концов, Паверо был знаменит своим религиозным пылом и нарочитой набожностью.

Семеркета это не впечатлило. Паверо был просто одним из тех преступников, что рядят свои грехи в пышные одежды набожности. Он уже повернулся, чтобы уйти, но, шагнув в дверь, задел ногой что-то, отлетевшее на другой конец комнаты. Это «что-то» слегка отскочило от стены, и дознаватель, посмотрев в ту сторону, увидел валяющиеся на полу пять-шесть смятых свитков папируса.

Он с любопытством опустился на колени, чтобы их рассмотреть.

«Земля опустошена», — прочитал он, расправив бумагу. Он узнал почерк. Паверо написал эти слова, к тому же недавно, потому что в углу комнаты лежали несколько все еще влажных тростниковых перьев и горшочек с чернилами, а рядом — чистые, аккуратно уложенные свитки.

Многие слова в бумагах были зачеркнуты, а другие переписаны, как будто Паверо усиленно искал нужные выражения.

«Небеса ожесточились против фараона, и боги протянули руки к другому…»

Семеркет выдохнул. Вот истинное доказательство предательства!

Его сердце быстро билось, когда он развернул другие клочки папируса — все это были наброски какого-то большого документа. Хотя он читал фразы не по порядку, выхватывая их с разных кусков, можно было извлечь смысл из всего документа в целом: «Боги протянули руки великому царевичу Пентаура, обойдя тех, кто следовал перед ним…»

Дыхание Семеркета прервалось: Паверо пытался оправдать свержение фараона, выдав это за приказ богов.

«Как это должно быть удобно, — с горечью подумал Семеркет, — так легко распознавать волю небес».

«Теперь мы должны напрячь наши руки для того, чтобы вырвать страну из власти нарушителя. Он и его любимцы разлетятся, как синицы и воробьи перед соколом. Мы вернем золото, серебро и бронзу державы, которые он водрузил у ног своей азиатской шлюхи…»

— Азиатской шлюхи, — вслух прошептал Семеркет, ощутив в этих словах холодное влияние царицы Тийи.

Преданность фараона его северной жене-хананеянке, царице Исис, была выбрана ее южной соперницей, как оправдание восстания. Из этого Семеркет сделал вывод, что письмо, вероятно, предназначалось главам южных семей. Он видел, насколько искусно Паверо и Тийя играли на старых предубеждениях против былых колоний. И — какое лицемерие! — пока брат с сестрой обвиняли фараона в расточении богатств державы на его чужестранку-жену, сами они грабили гробницы царственных мертвых, не щадя даже могил собственных предков.

«Все боги и богини посетили своих оракулов, — прочитал Семеркет в другом скомканном куске папируса, — и изъявили свою волю: соберите народ! Разожгите враждебность, чтобы поднять восстание против своего господина! Объявите о наступлении в державе новой зари!»

Последние куски папируса оказались списком, в который входило примерно пятьдесят имен, с методичными примечаниями Пасера. Семеркет не мог утверждать наверняка, перечислены ли в этом списке заговорщики, но это было вполне вероятно. Имена были выстроены по рангу, от полководцев до смотрителей казначейства, от царских чародеев до хранителя фараонова котла. В списке имелись даже имена двух библиотекарей Дома Правды — Мессуи и сутулого маленького Мааджи. Судя по примечаниям рядом с их должностями, им было поручено вернуть запрещенные колдовские свитки, спрятанные в Доме Правды. Семеркет больше, чем кто-либо, мог представить, какой вред царица собиралась причинить заклинаниями, содержащимися в этих книгах.

Однако большинство имен принадлежали маленьким людям — дворецким, поварам, писцам, трудившимся в храме Диамет.

При первом просмотре Семеркет пренебрег было ими, выкинув из головы, но потом понял — хотя они не знаменитые и не могущественные люди, зато, вероятно, самые опасные из списка заговорщиков. Это «мыши», крошки, которые обладали свойством быть невидимыми, могли приходить во дворец и уходить из него в любое время, не будучи замеченными. По всей вероятности, они тайком доставляли письма адресатам.

Прочитав список второй раз, Семеркет начал улавливать еще одну особенность, которую сперва не заметил. В пометках рядом с именами Паверо периодически указывал, что такой-то и такой-то человек является братом «Хасор, царской жены второго ранга» или же отцом или дядей «Ипет, царской жены четвертого ранга» и так далее. Вообще-то термин «царская жена» так часто встречался в списке, что Семеркет внезапно понял: если это и вправду список заговорщиков, затвор, должно быть, вызрел в самом гареме фараона!

Тогда ясно, что не только Тийя, но и все южанки из числа жен фараона стоят за этим заговором. Семеркет внезапно почувствовал прикосновение вод лагуны, вспомнив, что сказала Тийя, когда он прятался под ее лодкой… Что же она сказала… «Я буду ждать фараона в гареме…»

Правда врезалась в него, как топор: убийца властителя совершит покушение в том месте, где меньше всего стали бы искать, куда не осмеливалась пройти даже личная стража правителя. Львица снова изготовилась к прыжку. Однако на этот раз ее добычей станет орел.

Семеркет расстроено потряс головой. Он знал, что удивляться не следует — в конце концов, уже происходило нечто похожее. Бабка Тийи, Таусерт, убила своего мужа, — и по той же самой причине.

Чиновник аккуратно сложил куски папируса и спрятал их в кушак. Выскользнув из святилища, он молча вернулся к занавешенному проему, открывающемуся во внешний холл. Он знал — следующая задача состоит в том, чтобы найти наследного царевича и доставить в безопасное место. Прежде всего, нужно позаботиться о законной преемственности трона. Пентаура никогда не провозгласят фараоном, пока наследник жив. Его безопасность была сейчас даже важней жизни самого фараона.


Семеркет спешил по темным плитам пола храма Диамет, отставляя позади один за другим залы со множеством колонн — залы, чьи голубые своды были украшены золотыми звездами. Хотя ветер стал меньше, через открытые внутренние дворы Семеркет мельком видел черную бахрому облаков, движущихся над долиной Нила.

Слуги все еще работали, убирая обломки, оставленные ураганом. Время от времени они кидали на Семеркета потрясенные взгляды, когда тот быстро проходил мимо — их поражали его окровавленный лоб и грязная набедренная повязка. К счастью, никто его не окликнул. Семеркет впервые заметил, что знак, который ему вручил министр, исчез.

«Должно быть, остался на дне лагуны, — мрачно подумал дознаватель, — потерявшись во время борьбы с Ассаи». Он молился, чтобы никто его не остановил. Где найти наследного царевича? В храмовом комплексе было полно контор и мастерских, кладовых и силосных башен. Он так огромен, что ходила хвастливая поговорка. будто все население Западных Фив может уместиться тут во время войны. Наследник мог находиться где угодно.

Семеркет вышел из боковой двери в храмовые сады, не уверенный, в какую сторону повернуть. Он прошел не больше фурлонга, когда услышал крик:

— Семеркет!

Из дальнего конца двора ему бешено махали два человека. Чиновник пораженно уставился на них.

— Ненри… — слабым голосом сказал он. — Квар!

Брат и меджай побежаш к нему.

— Семеркет… Слава богам, ты жив! — сказал Ненри.

Но по том в ужасе уставился на брата, на его рассеченный лоб и грязную одежду. — Ты ведь жив, так?

— Ты знал, что я опасности?

Брат кивнул.

— Когда я обнаружил, что царица собирается сегодня тебя убить, я ринулся на другую сторону реки, чтобы спасти.

— Спасти меня? — Семеркет со странным выражением лица посмотрел на брата.

Ненри снова кивнул.

— Что ж, почему бы и нет? — спустя мгновение сказал Семеркет. — Уже второй раз ты это делаешь.

Братья мгновение стояли, не зная, что сказать, в неловком молчании. Семеркет посмотрел через плечо брата па меджая.

— Вам обоим столько всего следует узнать, — сказал он.

Они быстро пошли по храмовому комплексу. Наверху облака цвета сланца стремились поглотить последний солнечный свет. Ненри, показав свою служебную эмблему, спросил одного из храмовых стражников, где можно найти царевича Рамзеса. Их направили в маленькое дальнее здание, рядом с которым стояли на страже два воина. Внезапно затрепетав, писец спросил, могут ли он и его спутники быть представлены наследному царевичу «по делу чрезвычайной важности». Мгновением позже их проводили внутрь.

Царевич делал заметки в папирусе, лежащем на деревянном столе. Стол был завален свитками, а модели храмов и обычных зданий еще больше загромождали маленькую комнату. Мускулистый телохранитель-ливиец стоял позади младшего Рамзеса, — как и в Доме Правды, он скрестил на груди руки.

Как и раньше, царевич Рамзес не носил ни парика, ни знаков отличия, а его одежда была заляпана чернилами. Он слегка кашлянул, поднеся к губам платок. Когда посетители вошли, наследник близоруко прищурился на них и встал.

— Ваше высочество, — начал Семеркет, опускаясь на колени. — Вряд ли вы помните меня…

— Я тебя помню. Ты — Семеркет, который искал сведения о царице Таусерт. Ты нашел то, что тебе было нужно?

— Больше, чем хотел, — мрачно ответил дознаватель.

Наследный царевич не спросил, что значат эти слова, вместо этого он взглянул на спутников Семеркета.

— А кто твои друзья?

Брат Семеркета и меджай тоже опустились на колени.

— Это Квар, меджай, который охраняет Великое Место. А это — мой брат. Он — старший… был старшим писцом градоправителя Пасера.

— Добро пожаловать. Но отчего такая спешка, Семеркет? Почему ты должен был немедленно меня увидеть?

Дознаватель подался вперед.

— Ваше высочество, составлен заговор против вас и вашего отца. Вы в большой опасности.

Наследник удивленно снова сел за стол и машинально стал сворачивать свиток. Его телохранитель-ливиец схватил свою амуницию и начал молча ее надевать.

— Царица Тийя, — продолжал Семеркет, — хочет сделать новым фараоном вашего сводного брата царевича Пентаура с помощью черного колдовства и сокровищ, украденных из гробниц в Великом Месте. Это крупный заговор, ваше высочество. Я случайно нашел список, сделанный градоправителем Паверо — в нем более пятидесяти имен.

Семеркет вынул из кушака сложенные папирусы и протянул царевичу. Рамзес поднес документы близко к глазам и медленно, один за другим, прочитал. Когда он закончил лицо его стаю еще бледней, чем раньше.

— Но… но я все еще наследный царевич? — тихо спросил младший Рамзес.

— Мы ручаемся в этом своими жизнями, — ответил Квар.

Сын фараона прижал руку ко лбу, полностью уяснив суть заговора.

— Отец! — отрывисто сказал он. — Я должен отправиться к нему! Если он в опасности…

— Нет, ваше высочество, вы не должны так поступать, — твердо проговорил Семеркет. — В храме Диамет небезопасно. Мы знаем, что некоторые армейские начальники перешли на сторону заговорщиков. Вы должны прятаться до тех пор, пока мы не узнаем, кто остался вам верен.

— Это трусость!

— Это здравый смысл, — категорически заявил Квар. — Сейчас другие должны бороться за вас, выше высочество. А вы должны остаться в живых, чтобы им было, за кого бороться.

Наследник встал и прошел к двери. Потом задал вопрос, на который они не подготовили ответа:

— Но если все это правда, где в Фивах я буду в безопасности? Я предпочел бы рискнуть здесь, вместе с отцом.

— Я знаю одно место, — нерешительно проговорил Семеркет. — Я знаю армию, которая могла бы за нас постоять… Если мы осмелимся прибегнуть к ее защите.

Все уставились на него.

Семеркет посмотрел на царевича.

— Ваше высочество, вы можете сделать рукой вот такой знак? — спросил он.

Чиновник сложил пальцы в тайном знаке Царства Нищих.

* * *

Царь Нищих говорил с Семеркетом с глазу на глаз, пока Ненри, Квар, наследный царевич и его ливийский телохранитель ждали в дальнем конце комнаты.

Ненри бросал по сторонам беглые взгляды, осматривая полуразвалившиеся стены и причудливые орнаменты. Однако каким бы странным ни был этот старый храм гиксосов, еще более непонятным был говоривший с его братом неряшливо одетый безногий человек в миниатюрной колеснице, с помятой короной из листьев аканта на голове.

Семеркет никогда не переставал удивлять. Ненри. Откуда он вообще знает таких негодяев? Старший брат исподтишка взглянул на царевича Рамзеса — в столь причудливой обстановке, среди столь странных людей тот, казалось, остался невозмутимо спокойным. Но, с другой стороны, напомнил себе писец, его высочество наверняка привык встречаться со всякими странными личностями — от чужестранных посланников до профессиональных убийц. Жизнь, проведенная при дворе, учит невозмутимости.

Ненри бессознательно распрямил плечи и придал лицу выражение такой же вежливой незаинтересованности, какая читалась на лице наследника.

Но брат Семеркета вздрогнул, когда Царь Нищих удивленно выдохнул:

— Хм-мф! — в ответ на какие-то слова, которые прошептал ему Семеркет.

Царь из своей колесницы пристально вгляделся в наследного царевича, окинув Рамзеса холодным оценивающим взглядом красных глаз. Не сводя взгляда с него, Царь Нищих наклонил голову — так один монарх кланяется другому. Наследник ответил ему кивком.

— Сам! — внезапно закричал Царь Нищих.

В комнату вошел самый высокий человек из всех, когда-либо виденных Ненри. Гигант и ливийский телохранитель Рамзеса с беспокойством посмотрели друг на друга.

— Принеси кресло его высочеству, наследнику фараона! — Царь Нищих многозначительно приподнял брови, глядя на Сама.

Царевич Рамзес с благодарностью опустился в предложенное кресло и вытащил платок, чтобы вытереть лицо.

Царь Нищих повел свою колесницу туда, где сидел царевич.

— Семеркет поступил благоразумно, приведя к нам сына фараона. Здесь тебя будут защищать.

— Благодарю, — ответил наследный царевич, не забыв добавить «ваше величество».

Всю дорогу от храма Диамет Семеркет пытался подготовить своих спутников к немыслимому спектаклю, который разворачивался теперь перед ними, в особенности упирая на то, что Царь Нищих желает, чтобы к нему обращались, как к одному из монархов.

Царь Нищих снова хлестнул бичом барана и повел колесницу туда, где стоял ливиец.

— Это телохранитель вашего высочества?

— Да, так и есть.

— Ему вернут оружие. Мы хотим, чтобы ты знал — тебе не грозит здесь опасность.

Внезапно лицо Царя преисполнилось ярости, он стукнул кулаком по бортику колесницы.

— Жить в такие времена! — возмущенно проговорил он. — Фараон может быть убит собственной женой и сыном! Какой позор! — Он подождал, дав себе время успокоиться. — Сам!

— Господин?

— Мне нужны две сотни сильных мужчин и женщин — вооруженных, одетых в тряпье. Собери их во внешнем дворе — и побыстрее. Будь готов переправить их по воде в Диамет.

— Слушаюсь, господин.

Гигант ушел. Выражение лица Царя Нищих было мрачным.

— Боюсь, господа, даже двух сотен моих нищих будет мало, если армия перешла на сторону предателей.

— Значит, мы должны вернуть из Эрмента министра Тоха и его войска, — подал голос Семеркет.

Царевичу немедленно принесли бумагу и чернила, чтобы он мог составить письмо к Тоху, сообщая о заговоре и умоляя министра немедленно вернуться. Младший Рамзес сказал, что, если повезет, Тох стоит лагерем недалеко от Фив. Ведь пошел всего день с тех пор, как министр покинул город. Было решено, что меджай Квар вручит письмо лично Тоху. Царь Нищих предложил меджаю лошадь, чтобы добраться до министра как можно скорей. Несмотря на серьезность положения, Семеркет мысленно улыбнулся, подумав — из чьих конюшен сведут этого коня?

Все сошлись на том, что Ненри вместе с Самом пойдут в Диамет, чтобы там ждать появления Тоха. Семеркет знал: если его самого увидит кто-нибудь из заговорщиков, он немедленно будет убит. Ненри был более-менее известен храмовой страже и мог оправдать свое присутствие тем, что якобы ждет Пасера. Если ситуация настоятельно того потребует, он сможет добиться свидания с фараоном, чтобы предупредить его об опасности.

— А я тем временем пойду в Великое Место, — продолжал Семеркет, — чтобы помешать перенести сокровища на север.

— Нет, — настойчиво проговорил Ненри. — Я тебя знаю, Кетти. Ты делаешь это только для того, чтобы арестовать Накхта. Ты слишком слаб от потери крови. Ты не выживешь.

— Больше некому этим заняться, брат, — ответил Семеркет. — Только я знаю, где находится гробницы и как туда войти. Сперва я пойду к меджаям и попрошу их помощи. Квар, Ненри и Семеркет серьезно посмотрели друг на друга.

— Что ж, решено, — твердо сказал Квар.

Когда они ушли, Царь Нищих обратился к внезапно затрепетавшему царевичу.

— Не стоит волноваться, твое высочество. Мои нищие спасут твоего отца. Ведь они знают — если его не спасут, то их будет ждать Делатель Калек.

* * *

Грозовые тучи, которые раньше держались по краям пустыни, теперь растянулись широко по всему горизонту, закрыв садящееся солнце. В темноте несколько тростниковых лодок и других небольших суденышек, переполненных нищими, были спущены на воду в бедных районах Восточных Фив. Лодки переправлялись через Нил по одной и по две, чтобы их не заметили речные стражи.

Когда нищие благополучно переправились через Нил, Сам распределил их в разных местах вокруг колонн храма Диамет — вдоль канала, у подножия двух колоссальных статуй фараона, а некоторые, самые храбрые, рассыпались рядом с массивными воротами. Полководец Царя Нищих разместил свое воинство так небрежно, что постепенное проникновение его солдат во внешний двор Диамет прошло незамеченным для храмовой стражи.

По сигналу Сама нищие занялись своими обычными делами. Они бросали друг другу кости, пели или смеялись над шутками. Некоторые разожгли огни на маленьких жаровнях и жарили на них кусочки мяса. Для обитателей храма Диамет нищие казались такими же ленивыми и равнодушными, как и в любую другую ночь.

Ненри уловил запах дождя, которым повеяло из юго-западных пустынь, окружавших внешний двор. Мгновение спустя грандиозный удар грома потряс землю, так что задрожали даже массивные столбы с алыми и голубыми флагами. Редкие дождевые капли начали стучать по гранитному парапету. Дождь был таким редким гостем в Фивах, что многие из самых юных нищих никогда еще не видели его. Они подняли головы и протянули руки к падающей с неба воде.

Небеса внезапно осветились от горизонта до горизонта бесшумной вспышкой молнии.

Ненри молча схватил за руку Сама, потому что при этой вспышке увидел, как охотничий флот фараона поворачивает с реки в храмовый канал.

Сам дал сигнал нищим. Головы повернулись. Оборванцы наслаждались зрелищем лодок, входящих в канал под все усиливающимся дождем. Паруса, намокнув, свисали с мачт, — цветы, которые были привязаны к такелажу, поблекли, с них капала вода.

В доках царила паника. Лодки врезались одна в другую, торопясь причалить как можно ближе к храму. Некоторые затонули в этой неразберихе, их накренившиеся корпуса стали бесстрастными барьерами, из-за которых даже судно фараона было вынуждено причалить на некотором расстоянии от храма. Промокшие до костей придворные ругали друг друга, кое-где вспыхивали короткие драки. Армии слуг бежали из храма, чтобы срочно выгрузить из судов своих господ подстреленных уток и охотничьи трости. Фараона предоставили самому себе, пока его придворные бежали искать укрытие. Даже царские носильщики не смогли пробиться сквозь хаос на пристани, и правителю пришлось идти пешком по длинной дороге к храму Диамет. С каждым шагом он все больше мрачнел.

Когда фараон, что-то бормоча, прошел мимо Ненри, тот повернулся к Саму и сказал:

— Я должен попробовать добраться до него.

Сам кивнул.

Ненри поспешно вошел в Диамет и пробрался в аудиенц-зал, где стоял его мрачный суверен.

Рамзес швырнул на пол свой намоченный парик, который полетел по сияющим черным плитам, как мокрая крыса. Фараон стоял в мокрой одежде, с которой капала вода, и ярился на суматоху вокруг, пока слуги бросились за полотенцами.

Как раз когда Ненри пробился сквозь толпу суетящихся придворных, Рамзес заметил в толпе Паверо и с отвращением указал на него пальцем.

— Ты! — громко сказал фараон. — Вот как ты управляешь моими владениями? Нет ни чистой одежды, ни жаровен, чтобы согреться! Похоже, для твоих гордых южан я значу очень мало!

Паверо был застигнут врасплох.

— Я смиренно прошу прощения, великий фараон. Слуги и в самом деле распустились. Я позабочусь о том, чтобы их побили…

— Я позабочусь о том, чтобы тебя побили, господин. Тебя не спасет то, что ты — брат моей жены. Между прочим, где эта женщина? — Владыка раздраженно повернулся, чтобы окинуть взглядом придворных.

— Она и ее сын еще не вернулись, ваше величество, — тон Паверо был успокаивающим и подобострастным.

— Хорошо. Я все равно не хочу их видеть. Зато хочу поговорить с Изрекающим Правду. Как там его зовут…

Богатый голос Тийи вдруг пробился сквозь шум аудиенц- зала:

— Ты говоришь о чиновнике Семеркете, мой господин? Значит, ты еще с ним не разговаривал?

Для всех вокруг вопрос показался вполне невинным. Только Ненри, съежившийся в дальнем конце зала, услышал в нем предельное напряжение: Царица гадала, жив или мертв Семеркет, не добрался ли он тайно до фараона? Она с удивительной прозорливостью захватила сегодня накидку с капюшоном, натертую воском, и теперь, скинув ее, оказалась такой же сухой и собранной, как всегда. Помимо легких капель на парике, похожих на росу, на ней не было видно никаких последствий дождя. Царевич Пентаура прятался за спиной матери, тоже облаченный в непромокаемый плащ. Глаза его припухли от слез.

Сорвав свой охотничий наряд, фараон повернулся к жене:

— Печально выяснить, что богов не существует, не так ли?

— Что ты имеешь в виду, Рамзес?

— Я молил воды Нила, чтобы они поглотили вас, а вы даже не намокли.

Ненри увидел вспышку холодной ненависти в глазах Тийи, но перед всеми придворными она превратилась в саму утешительную предупредительность. Взяв у слуги полотенце, царица начала неистово вытирать Рамзеса.

— Иногда ты говоришь такую чушь! — легким тоном заметила она.

Взгляд фараона остановился на Пентаура.

— Прекрасный день ты выбрал для охоты, господин, — обратился он к сыну.

Царевич ничего не сказал, глядя на отца странно горящими глазами. На мгновение удивившись, Рамзес повернулся к Тийе:

— Что это с ним такое? Его укусила бешеная обезьяна?

— Ассаи пропал. Упал за борт.

— Пропал? Ассаи? Его ищут?

— Конечно.

— Что ж, — нехотя бросил фараон. — Значит, его найдут.

Дьявольский свет загорелся в его глазах, и старый владыка не смог удержаться от последней колкости:

— Но если не найдут, может, твой сын будет время от времени ложиться в постель с женщиной. Миллионы людей рекомендуют этот способ, знаешь ли.

Придворные тихо задохнулись.

Пентаура сбросил свой непромокаемый плащ и сжал кулаки. Тийя, глядя на сына, покачала головой — так незаметно, что могла бы этого и не делать. Царевич нехотя опустил красные глаза, пробормотав:

— Да, господин.

Царица закончила вытирать Рамзеса.

— Вот так. Теперь ты сухой. Иди в свои покои и прими теплую ванну. А я пошлю к тебе свою массажистку.

— У меня есть своя!

Тийя сделала вдох перед тем, как продолжить:

— Что ж, тогда приходи после ванны в гарем, и твои жены тебя развлекут. Мы позаботимся, чтобы все заботы спали с твоих плеч. Вот увидишь.

Никто из собравшихся, кроме Ненри, казалось, не подумал, что в ее словах таится нечто помимо обычной снисходительности царицы к своему вспыльчивому супругу.

— Что ж, — сказал смягчившийся фараон, — может быть, может быть. Сперва пошли ко мне Семеркета, когда он объявится. Этот человек — на редкость здравомыслящий.

— В самом деле? — презрительно фыркнула Тийя. — На мои взгляд, он слишком любит вино. Но когда этот чиновник снова сюда придет — если вообще придет — я буду знать, что делать.

Удовлетворенный, фараон жестом показал Паверо, что тот обязан проводить его в покои.

— Ваше величество! — Ненри неожиданно для самого себя отчаянно окликнул уходившего царя. — Пожалуйста! Я должен с нами поговорить! Государственное дело!

Тийя взбешено налетела на него, выбранив Ненри перед придворными:

— Позже, ты, болван! Да кто ты вообще такой?

Она сердито уставилась на него. Писец опустил глаза не желая, чтобы в нем узнали брата Семеркета, и съежился в тени.

Разве ты не видишь, как фараон устал и болен? Сегодня у него нет времени на дела! Приходи завтра! — продолжала Тийя. Затем кликнула одного из вельмож. — Я хочу, чтобы никто его не беспокоил. Ты понял? Никто. Фараон должен отдохнуть.

Придворный склонил голову и пристроился позади Паверо в процессии, сопровождающей фараона в покои.

Тийя в окружении своих служанок поднялась по лестнице, ведущей в гарем. Вельможи услышали, как царица тихо засмеялась на середине подъема, — словно зазвенели маленькие колокольчики, — наслаждаясь шуткой, которую слышала только она одна.

Двигаясь со своей обычной кошачьей грацией, царица отправилась готовиться к появлению владыки.

Ненри в панике смотрел ей вслед. Он не смог поговорить с фараоном!

Писец ошеломленно двинулся через толпу придворных. Поскольку его только что резко выбранила царица, остальные держались от него на безопасном расстоянии. Очевидно, немилость при дворе была заразительна.

Ненри быстро прошел через зал и возле храмовых ворот снова присоединился к Саму.

— Мне не разрешили с ним поговорить, — проскулил Ненри. — И она заманила его в гарем!

— Это не единственная наша проблема, — ответил Сам и кивком указал в сторону Нила.

Там, в конце канала, едва видный отсюда, стоял военный корабль. Полководец нищих сказал, что судно появилось всего несколько мгновений назад, пока Ненри был внутри храма. По сходням вниз струилась целая армия. Писец задохнулся, узнав форму воинов: это был гарнизон храма Сехмет. На корме стояли градоправитель Пасер и старший жрец Ирой. Жрец первым очутился на берегу и возглавил отряд рабов, которые понесли припасы в заднюю часть храма. Пасер последовал за воинами, маршировавшими в строю к Великим Колоссам.

У ворот один из стражников остановил их вопросом, есть ли у них право войти? Пасер отдал приказ сотнику, и храмовый стражник коротко вскрикнул. Блеснула медь, страж упал на землю, держась за бок. Когда он отполз в сторону, мокрые камни мостовой оказались запятнаны кровью.

Командир караула побежал к Пасеру, многословно извиняясь за глупое поведение этого человека. Потом отдал приказ остальным своим людям покинуть посты у этих и у всех остальных ворог храма. Их сменят люди из храма Сехмет, сказал он. Это был настолько странный приказ, что стражники заколебались, прежде чем уйти,

— Возвращайтесь в казармы, — скомандовал сотник стражи. — Ждите меня там. Поступили новые приказы,

Скоро все стражники были заменены людьми храма Сехмет.

Пасер стоял у внешних колонн, поздравляя себя с тем, как гладко прошла замена стражи — весь храмовый комплекс перешел к нему в руки ценой всего одной жизни.

«Может, мне стоит стать полководцем», — подумал он.

Любуясь собой, градоправитель услышал, как один из воинов гарнизона Сехмет с отвращением пробормотал:

— Яйца Гора! Я считал, что нищие достаточно плохи по ту сторону реки. Но здесь… Посмотрите на них — словно крысы из сточных канав!

Пасер впервые оглядел сверкающую храмовую площадь. И в самом деле, в каждой нише, за каждой статуей, под каждым деревом притаились нищие. Когда он станет министром, как обещала царица, он швырнет их крокодилам — всех до последнего. Каким облегчением будет никогда больше не полагаться на благоволение бедного простого люда! Эти дни останутся в прошлом. Став вельможей, Пасер сделается другим человеком — потому что он станет знатным. Это тоже пообещала ему царица Тийя.

Пасер презрительно фыркнул и снова напыжился, радуясь, что он под колоннадой, а не на дожде.

Молния обожгла двор. И в ее длинной вспышке что-то показалось толстому градоправителю очень странным. Человек, который съежился вдалеке, в толпе нищих, выглядел смехотворно похожим на его простоватого писца, Ненри. Те же черты лица, тот же смутно знакомый наклон головы…

Восточный градоначальник вгляделся снова, но теперь было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть во дворе.

— Нелепость! — сказал Пасер, засмеявшись про себя.

Ненри, конечно, был в безопасности на другой стороне реки со своей ужасной женой.

* * *

Один из нищих, перебравшихся через Нил к храму Диамет, не последовал вместе с остальными к храму. Вместо этого. когда лодка коснулась западного берега Нила, он быстро ускользнул прочь — один, сбросив тряпье нищего и пустившись вверх по тропе, что вела в Великое Место. Благодаря точным инструкциям Квара Семеркет нашел казармы меджаев и в дороге даже редко сбивался с пути, хотя начался дождь и ни одна звезда не освещала его путь.

Казармы находились в заброшенной гробнице на границе с Местом Красоты. Командный пост занимал всего три комнаты, три квадратных каменных коробки, расположенных наклонно одна за другой. Несколько поколений назад, как сказал Семеркету Квар, строители гробниц старательно вырубили эти комнаты в скале, но потом обнаружили диагональную глубокую расщелину в кварце, прорезающую гору. Работники посчитали, что не подобает и дальше пробивать здесь гробницу и оставили ее незаконченной. Так получились великолепные, хотя и грубо вытесанные, казармы и тюрьма, которыми пользовались сотник Ментмос и его отряд меджаев.

Теперь Семеркет стоял в окружении нубийцев в первой комнате, где в нишах хранились доспехи и оружие. Едва добравшись сюда, он созвал воинов и, тщательно подбирая слова, рассказал все, что знал о заговоре с целью лишить фараона жизни, а также о том, что нашел украденные сокровища, спрятанные в гробнице под гробницей. Не успел он попросить о помощи, как один из меджаев начал возражать.

— И какой у нас шанс выстоять против армии? — с отвращением спросил этот наемник. — Их тысячи, а нас меньше двадцати. Мы отдадим свои жизни напрасно!

— Он прав, — согласился второй. — Я говорю — мы присоединимся к царице Тийе. Кто снова захочет иметь царем северянина? Да пусть катится, говорю я. Пускай правит Пентаура.

Семеркет знал, что меджаи всегда считали его незваным гостем, вмешивающимся в чужие дела. Несмотря на дружбу с Кваром, остальные наемники сторонились дознавателя. Для них он был человеком из Восточных Фив, назначенным министром, чтобы делать работу, которая по праву была работой меджаев. То, что он раскрыл такой ужасающий заговор против государства, ничуть не завоевало их любовь. Чиновник интуитивно чувствовал, что некоторые из них уже давно вошли в долю со строителями гробниц.

— Царица Тийя и ее люди подготовили самое ужасное преступление за всю историю державы, — сказал Семеркет. — И это произошло под самым вашим носом.

Он увидел на одних лицах страх и стыд, на других вызов. Если украденные сокровища и в самом деле покинут Великое Место, а потом воровство будет раскрыто и осуждено, самым мягким наказанием, на которое могли рассчитывать меджаи, станут синайские медные рудники. Нубийские стражи — чужестранцы, наемники, и, когда они не справлялись со своими обязанностями, это грозило самыми серьезными последствиями.

— Сегодня они собираются перевезти сокровища на север, — продолжал Семеркет, — и снова под самым вашим носом. Может, Тийя и добьется успеха, не знаю. Но я собираюсь их остановить, чего бы это ни стоило — с вашей помощью или без нее.

Семеркет начал затягивать ремни нагрудного панциря.

Мгновение никто из меджаев не двигался. В конце концов, сотник Ментмос потянулся к своим доспехам и тоже начат застегивать ремни. Один за другим и остальные приготовились к битве.

Мы спрячемся за скалами напротив гробницы фараона, — сказал Ментмос. — Когда они выйдут, нагруженные сокровищами, мы их атакуем.

— Я уверен, что они не рискнут сунуться в долину, пока не решат, что вы, меджаи, спите, — ответил Семеркет. — Мы, тем временем, должны отправиться в деревню, чтобы освободить Ханро.

В комнате воцарилась тишина. Меджай внезапно занялись тем, что поправляли мечи и заново застегивали ремни доспехов. Предчувствие беды ознобом поползло по спине Семеркета.

— Что?! — спросил ои.

— А брат тебе не рассказал? — прошептал сотник Ментмос. С минуту меджай молча смотрел на Семеркета, потом, сделав глубокий вдох, произнес:

— Ханро мертва, Семеркет. Ее забили камнями до смерти сегодня рядом с деревней, в поле за храмом, там, где они обычно делают такие вещи. Мы появились слишком поздно, чтобы их остановить.

Семеркет поднял глаза и посмотрел за дверь, на черный дождь, поливающий Великое Место.

— Расскажи ему остальное! — громко сказал Тос. Это был тот самый меджай, который хотел присоединиться к Тийе.

— Молчать! — скомандовал сотник.

— Что? — спросил Семеркет, так слабо, что его голос мог быть простым вздохом.

Нубийцы еще никогда не видели, чтобы его глаза были так черны.

С вызовом глянув на сотника, Тос сделал шаг к Семеркету.

— Мне сказали, что перед смертью она выкрикнула твое имя. Даже тогда она верила, что ты ее спасешь.

* * *

Дождь полил еще сильнее, когда Семеркет и меджай добрались до гробницы фараона. Гром эхом отдавался в Великом Месте, расшатывая камешки и гальку так, что они сыпались на тропу со скал.

— Слушайте, не побежит ли вода, — предупредил Ментмос. — Держитесь высокой тропы.

Бесшумная розовая вспышка внезапно осветила долину. Резкий запах опаленного воздуха донесся до тропы, по которой шел отряд. Они медленно шагали в темноте, по известняковым тропам, стараясь держаться подальше от скользких краев. Ментмос шел впереди, и дознаватель следовал за ним в трясине отчаяния, едва замечая сочащуюся грязь, которая чавкала в его сандалиях и заставляла спотыкаться. Он думал о Ханро, о том, как он ее подвел. Эта женщина была единственной из деревни, кто относился к Семеркету дружелюбно, единственной, которая зажгла в нем искру чувства с тех пор, как он расстался с Найей. И вот теперь, из-за того, что он побуждал ее предать соседей, она погибла ужасной смертью.

Семеркет громко застонал, еще глубже погрузившись в свою муку.

«Я подвожу всех женщин, которых знаю, — подумал оп. — Ни одна из них не может быть в безопасности рядом со мной…»

Он оттолкнул любовь всей своей жизни, Найю, не сумев дать ей ребенка — то, чего она хотела больше всего на свете.

«Даже самый тупой чистильщик канализации может породить ребенка, — мысленно простонал Семеркет, — но и это выше моих возможностей!»

Его сердце еще больше упало, когда он подумал о том, что предстояло ему в эту ночь. Если он не отступит, дело наверняка не кончится добром.

Поглощенный своими мыслями, Семеркет вдруг мысленно услышал издевательский голос царицы Тийи: «Ты сказал мне, что он — пьяница, неспособный найти собственный зад…» Чиновник не расслышал всего, что сказала тогда царица, но теперь понял: ему поручили расследование убийства Хетефры лишь потому, что не думали, будто он его разрешит.

Семеркета вдруг захлестнула ужасная жажда, он почувствовал жар на языке и украдкой оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, сколько за ним следует меджаев.

Он пропускал их мимо одного за другим, пока не оказался в самом хвосте. Семеркет решил уйти, вернуться в город. Ему только надо еще немного помедлить, потом соскользнуть вниз по одной из тропинок и добраться до Фив. Он жаждал очутиться на постоялом дворе с дружелюбном служанкой и кувшином красного вина, который никогда не пустеет. Несколько кувшинов вина — и он сможет справиться с мыслями о своей потрясающе глупой никчемной жизни…

— Пришли, — сказал Ментмос.

Эти слова застали Семеркета врасплох.

Отряд стоял на краю русла бывшей реки, напротив гробницы фараона.

Хотя дождь вовсе не хлестал потоком, маленькие ручейки уже начали сочиться с утесов Великого Места, чтобы собраться в быстротекущие ручьи на дне долины.

Ментмос и его меджаи заняли позиции, спрятавшись среди обнаженных пластов утеса, слившись с окружающим миром. Даже когда еще одна розовая вспышка молнии осветила ущелье, Семеркет не смог увидеть их.

Вымокший и несчастный, он устроился под каменистым навесом, благодарный хотя бы за такую защиту от дождя. Несколько секунд спустя еще один останавливающий сердце раскат грома эхом отдался в Великом Месте. Семеркет повыше поднял воротник плаща, каким бы намокшим тот ни был, и приготовился ждать.

Он не мог сказать, прошло ли несколько часов или только несколько мгновений. Ровный стук капель и бесконечная всепроникающая тьма уравняли часы с минутами. Семеркет знал — уже поздно удирать в Фивы.

«Во всяком случае, лучше умереть в песках Великого Места, служа чему-то большему, нежели самому себе, — подумал он, — чем на полу таверны».

Он ждал, что принесет ему ночь, и постепенно им овладевало свинцовое безразличие.


Семеркет, вздрогнув, очнулся. То, что побеспокоило его, было звуком деревянного ключа, вставленного в скважину двери гробницы. Пристально поглядев через высохшее русло реки, он увидел вдалеке силуэты, словно растворяющиеся в скале… или вообразил, что видел.

Потом дознаватель услышал отдаленный стук захлопнувшейся двери. Да, нищие были здесь. Семеркет гадал — увидели ли их меджай. Несколько минут спустя дверь гробницы снова открылась… Свет факелов хлынул в долину, засиял внутри помещений в скале.

Семеркет прокрался вперед, чтобы лучше видеть, сам поражаясь своей храбрости.

Нищие сбились у входа в гробницу, к их плечам уже были пристегнуты корзины с сокровищами. Всеми руководил писец Неферхотеп: Семеркет слышал его скулящий голос, хотя не мог разобрать отдельные слова сквозь стук дождя. Бродяги потащились к руслу, на север.

Они уже уходят! Семеркет дико огляделся по сторонам, ища взглядом меджаев. Пора атаковать! Почему они медлят?

На другой стороне русла, ясно различимая в свете факелов, возникла группа меджаев — они появились у дальнего конца гробницы, неся корзины с сокровищами. У Семеркета упало сердце. Как он и ожидал, некоторые наемники вступили в соглашение с заговорщиками.

Семеркет ощупью стал пробираться туда, где в последний раз видел Ментмоса. Не обращая внимания на сыплющиеся из-под ног камешки, он вскарабкался на утес по склону, ведущему к выступу скалы. Полоска молнии вдали пропорола небо и позволила ему заметить сотника — тот сидел на выступе и спал.

Кровь Семеркета забурлила от внезапного приступа ярости. Будь он проклят! Сотник дал нищим уйти, да еще в сопровождении своих же людей!

Чиновник преодолел последние несколько локтей до уступа, на котором дремал командир.

— Ментмос! — прошипел он.

Потянувшись, он тронул нубийца за плечо. Даже это прикосновение не разбудило Ментмоса. Семеркет снова толкнул его, и сотник просто осел на бок, чуть не свалившись с утеса. Дознаватель потянулся, чтобы его подхватить, а когда отнял руку, она была в чем-то липком. Железистый запах сказал чиновнику все — сотник был мертв, его ударили сзади.

Не успел Семеркет осознать чудовищность случившегося, как в темноте за его спиной прозвучал аристократический четкий голос.

— Невероятно, — сказал Накхт. — Ты просто какой-то бог или демон, которого невозможно убить!

Семеркет тут же попытался прыгнуть с утеса, но его остановил меч соперника, уткнувшийся ему в горло.

— Не так быстро, Кетти. Боюсь, сокровища следует доставить туда, куда планировалось, и мы не можем позволить, чтобы ты снова все испортил.

Семеркет посмотрел вниз; даже в темноте он увидел кровь на клинке. Это Накхт убил Ментмоса.

— Найя всегда говорила, что у тебя редкий талант выживать, — заметил Накхт с глумливой полуулыбкой. — Поскольку я имел счастье видеть тебя только пьяным, я никогда особенно ей не верил.

Нажим на горло чиновника слегка уменьшился, когда Накхт крикнул тем, кто был на другой стороне русла:

— Я его взял!

Молния снова осветила долину.

— Тебе не сойдет это с рук, Накхт.

Смех аристократа разнесся по ущелью.

— А еще Найя сказала, что ты не такой уж мудрец, когда дело доходит до разговоров. И в этом она тоже была права.

— Нам известны имена заговорщиков — казначей Пайри, смотритель конюшен Панхай, библиотекари Мессуи и Мааджи, Кенамун — все пятьдесят человек.

Семеркет услышал, как острие меча Накхта ударилось о землю, как будто у мужа Найи внезапно ослабли руки.

— Ну и что с того, что вам известны имена?! — попытка Кнехта рявкнуть удалась бы, если бы не легкая дрожь в голосе. — К завтрашнему дню Рамзес будет мертв, а державой станет править новый фараон.

— Может, у державы и будет новый фараон, но я могу сказать, что это — не Пентаура.

— Ах, как ты в этом уверен…

— Да, уверен. Наследник прячется далеко от храма Диамет, и он и безопасности. Вы никогда его не найдете.

Семеркет не мог видеть выражение лица Накхта. Но он услышал крик ярости и увидел блеск опускающегося клинка.

Дознаватель немедленно откатился в сторону, и меч ударился о камень там, где он только что стоял. Не ожидая нового замаха, чиновник ринулся вперед, перелетел вслепую через каменный выступ и упал в темноту.

Он пролетел не больше локтя, прежде чем ударился о покатый склон. Толстое покрывало жидкой глины обволакивало теперь утесы, и Семеркет кубарем покатился в долину, все быстрей и быстрей. Он пытался хвататься за все валуны по дороге, но и они тоже оказались скользкими от грязи. Склон обрывался на некотором расстоянии от русла бывшей реки, нависнув над ним.

Семеркет приземлился в воде. По жжению на лбу он понял, что рана его снова открылась. Удивительно, но это было единственным серьезным ранением.

Он встал на дрожащие ноги, проверяя, не сломал ли себе что-нибудь. Казалось, все было цело.

Крик Накхта, раздавшийся сверху, эхом отдался в ущелье.

— Взять его! Он в русле!

Семеркет пустился бежать. Он понятия не имел, куда он бежит, потому что после падения потерял всякое представление об ориентирах. Дознаватель разбрызгивал недавно возникшие ручейки и пруды, следуя изгибам бывшей реки. Он оглянулся, чтобы посмотреть, не бежит ли кто-нибудь за ним, но шум дождя и каскадов воды, низвергающейся с утесов, заглушал все остальные звуки.

Внезапно Семеркет упал лицом вниз: кто-то — или что-то- подставил ему подножку. Когда он попытался встать, его удержали грубые руки.

— Мы взяли его!

Голос принадлежал нищему с севера, безносому. Семеркета подняло множество рук, его запястья связали у него за спиной. Он боролся, но не смог высвободиться — противников было слишком много.

Накхт спустился с утеса в потоках грязи и камешков, наполовину соскользнув, наполовину спрыгнув, чтобы присоединиться к остальным.

— Да он — змея! — сказал Накхт. — Всегда ускользает, чтобы притаиться где-нибудь под скалой.

— Что ж, — безносый, теребя рукоять ножа у пояса, уверено двинулся к Семеркету. — Больше он не ускользнет!

Нищий принял льстивую позу, ссутулив плечи, и проскулил притворно-жалобно:

— Чуть-чуть наличных, добрый господин? Немножко серебра? Кусочек меди? А как насчет этого кусочка?

Безносый вытащил из-за пояса кинжал и оглянулся на других нищих, чтобы посмотреть, наслаждаются ли они шуткой.

Неферхотеп подбежал к ним со стороны гробницы.

— Ради всех богов, перестаньте болтать и на этот раз убейте его!

— Он сказал, что они спрятали где-то наследного царевича, — нерешительно проговорил Накхт. — Может, мы должны заставить его проводить нас туда…

— Не будь дураком! — сказал писец. — Семеркет никогда этого не сделает, ты же знаешь, какой он упрямый. Убейте его немедленно, говорю вам!

Спустя мгновение Накхт наклонился к Семеркету, его четкий голос был тихим и злорадным:

— Что ж, кажется, твоя удача закончилась, Кетти.

Они взяли его в кольцо. Дознаватель знал, что ему осталось жить всего несколько мгновений, и впервые за многие годы губы его сами собой зашевелились в молитве. «Помоги мне, матерь Исида, — молча молился он. — Не ради меня, но ради державы. Этим людям нельзя позволить жить».

Они заставили Семеркета опуститься на колени и нагнули его голову вперед, чтобы обнажить шею. В темноте он услышал, как выходит из ножен меч. Он, не дыша, ожидал ледяного удара. И думал о Найе. О своем браге. О фараоне…

Семеркет закрыл глаза, подался назад, осев на пятки, и второй раз за день встретился со смертью.

Но удара так и не последовало.

Вместо этого он ощутил на лице дуновение холодного ветра. Из глубины черного ущелья донесся нарастающий рев, похожий на рык огромного животного, сорвавшегося с привязи. Звук становился громче, его сопровождали звуки взрывов, когда рушились стены ущелья. Даже в темноте Семеркет мог видеть линию белой пены — бурлящий край огромной волны, которая со страшной скоростью катилась на них из дальнего конца ущелья.

Последнее, что Семеркет услышал перед тем, как в него ударила стена воды — это вопли людей в русле. Потом крутящееся море пустыни поглотило его.

Полное грязи, песка и гравия, оно повлекло Семеркета вперед на своем бурлящем гребне. Ему сразу ободрало кожу во многих местах, потому что вода была как наждачная пыль. Как только голова чиновника показалась на поверхности, он увидел нищих и меджаев — они вопили, когда их ударяло о стены ущелья. Корзины с золотыми дисками, громоздившиеся на дне ущелья, были мгновенно перевернуты и поглощены водой.

Семеркет позволил нести себя зарождающейся реке — почти неторопливо. Хотя его больно ударяло о затопленные валуны и стены ущелья, дознаватель понял: если и позволить воде нести себя, куда вздумается, ему не будет грозить опасность немедленно утонуть. Он почти засмеялся, подумав, какой иронией судьбы это стало бы — спастись от смерти в воде Нила и найти такую смерть посреди пустыни.

Облака наверху быстро рассеивались, за ними вдруг засияло одеяло звезд, посеребрив Великое Место. Прямо перед собой Семеркет увидел нависающую над рекой скалу когда его проносило под ней, потянулся вверх, ища, за что можно ухватиться — за ветку, за расщелину, за что-нибудь. Однако вода пыталась его оторвать, не давая нащупать опору. Он решил — это безнадежно. Как раз когда дознанаватель уже готов был упасть обратно в поток, его пальцы коснулись чего-то теплого и живого — к его руке притронулась чья-то рука.

От потрясения Семеркет почти упал обратно. Он поднял голову и понял, что смотрит в лицо юного царевича, который давным-давно сказал ему про кожу бога, которую делают в лагере.

— Держись за меня, — сказал мальчик.

Семеркет потянулся, но вода неистово тащила его прочь.

— Я слишком тяжелый… Я только стащу тебя вниз! — крикнул он мальчику. — Спасайся сам!

— Не бойся, — ответил паренек, ухмыляясь.

И — странное дело! — Семеркет не боялся. Он протянул руку как можно дальше и ухватился за пальцы подростка.

А потом очутился на каменном выступе. В безопасности.

Глава 8 Ворота тьмы

Он очнулся на мягком пуховом тюфяке. Яркие блики солнца на побеленной стене резанули его по глазам, как кинжалы. Прищурившись, Семеркет увидел, что комната очень чистая, очень хорошо прибранная… И в ней, похоже, всех предметов было по два: от его свежевыстиранных набедренной повязки и плаща, свисающих с колышков на стене, до кувшина с водой, стоящего рядом чиновником на плитах пола… Прошло мгновение, прежде чем он осознал, что у него просто двоится в глазах.

Он услышал, что кто-то жизнерадостно напевает без слов. Молодая женщина стояла на коленях перед сундуком, не зная, что Семеркет проснулся. Дознаватель смотрел, как она вынула льняное полотенце. Сосредоточиться было трудно, но он заставил свои глаза сфокусироваться. Длинные черные волосы этой женщины отливали синевой, почти такой же яркой, как нитки бус в ее ушах, поблескивающие, словно крылышки жуков.

— Я тебя знаю, — удивленно проговорил он.

Опа оглянулась и улыбнулась ему.

— Я — Кеея. Да, вы знаете меня, господин. Я — служанка вашего брата. Он будет рад узнать, что вы очнулись.

Он находился в доме брата на другой стороне реки, в Восточных Фивах.

— Давно я тут?

— Три дня.

— Три?!

— Не поднимайтесь, господин. — твердо сказала Кеея. — Лекарь сказал, что вам нельзя двигаться, пока зрачок вашего правого глаза не станет такой же величины, как зрачок левого — хотя у вас такие черные глаза, что я не знаю, как он может увидеть разницу.

— Как я сюда попал?

— Вас доставил меджай Квар. Он сказал, что вас нашли высоко в горах в Великом Месте, в утро после ужасных дождей. Рядом с вами стоял юный царевич, — так сказал Квар. Он и позвал людей, но когда до вас добрались, он уже исчез. Вы лежали так тихо, говорил Квар, что все уж думали, что вы мертвы. Никто не знает, как вы сумели выжить в ужасном наводнении.

Семеркет поднес руку ко лбу и нащупал повязку.

— Где Ненри?

Кеея печально опустила глаза.

— Увы, мой господин, он в Доме Очищения. В нашем доме траур.

Дознаватель сел, несмотря на предостережение девушки:

— Moй брат мертв?

Она приложила палец к губам.

— Нет, мой господин. Пожалуйста, лягте, или лекарь очень на вас рассердится. Ваш брат сопровождает тело своей жены к бальзамировщикам.

— Его жены…

Семеркет наморщил лоб, и его прострелила боль от раны.

Кеея смочила тряпку и поднесла к его лицу.

— В подвале произошел несчастный случай, — пояснила девушка, и при этих словах в глазах ее мелькнул странный удовлетворенный блеск. Она непроизвольно поднесла руку к уху, потерявшись в своих мыслях. Потом слегка потрясла головой, и ее голубые сережки засверкали на свету.

— Нож, — опустив глаза, промолвила служанка. — Это очень печально.

Семеркет снова сел, чтобы задать новые вопросы, но боль в голове стала такой сильной, что он только вздрогнул и лег снова.

— Вот видите, почему лекарь велел лежать тихо? — лукаво проговорила Кеея и снова укрыла его одеялом. — А он очень хороший лекарь — из дворца! Поэтому вы должны делать то, что он велит. Вообще-то, сегодня вы и сами не пожелали бы выходить в Фивы. Это не очень счастливое место.

Она палила ему в чащу воды и поднесла к его губам.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Семеркет и сделал глоток. — Что случилось?

— Да ведь там повсюду воины! Они арестовали столько народу, что, говорят, внешний двор великого храма Амона превратили в тюрьму, чтобы можно было держать всех этих людей.

То, что чиновник никак не мог вспомнить, внезапно всплыло в его мозгу и ударило его наотмашь. Заговор!

— Фараон! Что с ним случилось? Скажи!

— Ах, мой господин, это так трагично. Кто захотел бы жить в такие времена? Рассказывают просто невероятные истории…

— Просто скажи мне, Кеея!

— Судя по словам твоего брата, жены его величества окружили фараона в гареме. Царица Тийя взяла кинжал и…

Грохот в голове Семеркета стал слишком сильным, и слова служанки потонули во внезапном реве в его ушах. Он снова потерял сознание.

* * *

Когда Семеркет снова очнулся, был полдень. Брат сидел рядом с ним на полу, скрестив ноги, одетый в траурные серые одежды. Ненри казался каким угодно, только не горюющим, и энергично беседовал с двумя писцами, которые быстро записывали, пока он говорил.

Когда Ненри увидел, что брат очнулся, он жестом отпустил писцов, и те, кланяясь, попятились из комнаты.

— С возвращением, Семеркет, — сказал старший брат.

— Кто сейчас фараон? — спросил дознаватель.

Вопрос показался Ненри странным, он заморгал.

— Конечно, Рамзес III.

Семеркет вздрогнул. Ему что, приснился разговор с девушкой?

— Но твоя служанка сказала… По крайней мере, я думал, что она сказала…

— Он был ранен, Кетти. Но фараон все еще жив — и, между прочим, справлялся о тебе.

Ненри не смог удержаться от самодовольной ухмылки.

— Обо мне?

— Ты герой! Самый черный заговор в истории державы потерпел наудачу благодаря тебе.

Семеркет отмахнулся от слов брата.

— Тийя и Пентаура?

— Они под судом… Хотя Пентаура пытается всех убедить, что весь заговор был идеей только его матери. Но его это не спасет. Рамзес разъярен, как лев.

— А остальные… Пасер? Паверо? Ирой?

— Все они в тюрьме храма Диамет и ожидают суда — вместе с теми, чьи имена были в найденном тобой списке, — почти со всеми. В храме содержатся и их семьи. Вчера и сегодня воины являлись в их имения и забирали их семьи и слуг, которых тоже будут судить. Больше тысячи мужчин и женщин, скажу я тебе. И все они заперты в храме Амона.

Образ Найи вегал перед мысленным взором Семеркета. Она была среди этой тысячи и, вероятно, не помнила себя от ужаса.

— Ненри, ты должен мне помочь, — дознаватель попытался сесть, и снова все поплыло у него перед глазами. — Я должен как-то вытащить оттуда Найю…

— Ляг, Кетти. Хотя я не могу добиться, чтобы ее освободили, я позаботился, чтобы ее с ребенком поместили отдельно и чтобы храмовые повара готовили ей еду. Она будет питаться не хуже жрицы — а это значит, лучше, чем фараон.

Семеркет с облегченным вздохом снова лег. Потом опять встревожено посмотрел на брата.

— А с какой стати ты можешь отдавать такие приказы? Ты просто пытаешься меня успокоить?..

Он не договорил, увидев странное выражение удивленной радости на лице старшего брата.

— Кетти, — сказал Ненри, сглотнув. — Самая невероятная часть новостей — это я.

Чиновник молча уставился на него. Он никогда еще не видел своего брата таким восторженным.

— Ну?

Ненри сделал судорожный вдох:

— Вчера министр объявил меня новым градоправителем Восточных Фив.

Семеркет решил, что у него снова начались галлюцинации, и улегся поудобнее, чтобы подождать, пока спазм в мозгу пройдет. Но когда он вновь открыл глаза, брат все еще сидел с тем же самым удивленным выражением лица.

— А я и не знал, что у тебя есть еще один сын, которого можно продать, Ненри.

Старший не начал, как обычно, возмущенно протестовать, а лицо его не задергалось в обычных тиках и гримасах.

— Мой сын сейчас играет в моем саду, Кетти, — со спокойным достоинством сказал он. — Его усыновление Ироем аннулировано. Я стал градоправителем благодаря моей «чрезвычайной храбрости» при подавления мятежа. Как бы то ни было, я был писцом Пасера и знаю, как управлять городом Мое назначение всем показалось разумным.

— И, как я слышал, ты вдовец.

— Д-да… — проговорил Ненри, и Семеркет с облегчением увидел, как лицо брата снова задергалось в обычных гримасах. — Меритра, э-э… С ней произошло несчастье в подвале. Ужасное. Повсюду была кровь. Бедняжка…

— Кеея сказана, что в деле замешан нож.

— Да. Слуги были единственными свидетелями ее… неловкости.

Ненри не смог больше выдержать взгляда брата и взвыл:

— Ее бы все равно приговорили к смерти, Кетти! За сговор с дядей и царицей! А так я, по крайней мере, избавлен от скандала сразу же после вступления в должность.

— Я понимаю, Ненри.

И брат впрямь увидел понимание в черных глубинах глаз Семеркета, даже одобрение. После этого Ненри охотно рассказал брату о ночи, проведенной в храме Диамет. В ночь дождей, сказал он, Пасер и Ирой явились в храм и заменили всех стражников у ворот верными им людьми.

— К счастью, — сказал новый градоправитель, — появился я — с Самом и армией нищих. Я вернулся в казармы, чтобы поднять воинов против заговорщиков, но когда увидел там… Он содрогнулся при одном воспоминании.

— Что ты там увидел?

— Это было похоже на старую народную сказку про волшебников и заколдованные дворцы. На каждой двери казарм Ирой начертал человеческой кровью колдовские знаки откуда он взял кровь, ведают только боги. Он повсюду развешал амулеты. Должен тебе сказать, брат, что, открыв двери, я увидел самую странную вещь в своей жизни. Все люди спали. Они не двигались, едва дышали, хотя на их телах не было никаких следов. Кто бы мог поверить, что колдовство может быть таким могучим?

Семеркет вспомнил ужасные сны, которые посылала ему Тиия и какой опасно близкой была смерть, которую они несли. Он сглотнул и сказал:

— Продолжай.

Однако не успел Ненри продолжить, как их перебила Кеея. Она с серьезным видом ввела в комнату лекаря, за которым следовали трое слуг. Семеркет заметил, как молодая женщина мимолетно прикоснулась к плечу его брата, выходя из комнаты, и как Ненри покраснел от удовольствия. Внезапно чиновник понял, что между ними происходит — то, что старший брат по застенчивости своей не упомянул.

«У Фив будет умная и добрая первая дама», — подумал он.

— Добрый день, господин, — сказал лекарь, критически рассматривая Семеркета. — Я буду рад доложить фараону, что наш пациент ожил.

Семеркет удивился, убедившись, что лекарь, судя по его регалиям, действительно принадлежит к числу докторов самого фараона. Слуги водрузили рядом с тюфяком коробку с инструментами и лекарствами. Лекарь сел рядом с чиновником, скрестив ноги, щелкнул пальцами, и слуга протянул ему палочку. Целитель подержал ее перед лицом Семеркета, велев смотреть, как он двигает ею вверх, вниз и в стороны.

— Вы страдаете от боли в голове?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет.

Лекарь с сомнением посмотрел на Семеркета.

— Пожалуйста, господин градоправитель, я прервал вашу историю — так продолжайте, — сказал он и начал разматывать повязку на голове пациента.

Ненри продолжил рассказ.

— Во всяком случае, Сам и я знали, что мы должны прорваться в храм, чтобы спасти фараона. Сам отдал команду вскоре после того, как появился гарнизон храма Сехмет, поэтому у воинов Сехмет почти не было времени занять позиции. Должен тебе сказать, Семеркет, я едва мог поверить своим глазам, — Ненри засмеялся неровным смехом. — Нищий, всего мгновение назад умиравший от проказы, вдруг прыгнувший, чтобы проломить череп стражнику… Или нищенка, без предупреждения вонзившая кинжал в горло воину — ничто не удивило бы стражников больше!

Ненри рассказал, как проскользнул через сумятицу и побежал по храму, крича, что во дворе начался бунт. Все стражники из храма Сехмет оставили посты у дверей дворца и повалили к выходу.

— Это была сцена из преисподней! — сказал Ненри. — Дождь, кровь повсюду на плитах. Но потом из темноты, с юга, появилась еще одна армия. Тогда мы все перестали сражаться, даже стража храма Сехмет, и просто смотрели друг на друга — мы не знали, кто эти люди. Затем увидели старого министра Тоха, которого несли в кресле, а рядом с ним верхом ехал Квар. Мы поняли, что старик явился, чтобы нас спасти. Позже Квар рассказал, что, едва получив послание наследного царевича, министр вместе со своими людьми отправился к храму Диамет.

Начиная с той минуты бой переходил из комнаты в комнату по всему дворцу. Как и следовало ожидать, царевич Пентаура и пара его воинов с обнаженными мечами отправились искать наследника, пробиваясь туда, где были его покои. Но вот чего они не ожидали там найти — так это ожидающих их гиганта Сама и его храбрейших воинов. В результате завязалась схватка, и застигнутые врасплох Пентаура и его люди были взяты в плен. Фехтовальное искусство могло ошеломить толпу во время праздничных дней, но не шло ни в какое сравнение с коварной тактикой людей Сама.

Потом Ненри рассказал, как с собственным отрядом нищих порвался в гарем.

— Там все было точно так же, как в казармах. Все стражники — околдованы. Они застыли на своих постах, даже не сознавая, что мы вошли в зал. Мы ворвались в двери, а ни один них даже не попытался нас остановить. Тийя зачаровала чтобы они не смогли прийти на помощь фараону.

В этот миг лекарь кашлянул.

— Не мог бы я продолжить ваш рассказ, господни градоправитель? — спросил он. — Фараон лично поведал мне, что происходило до того, как его спасли. Может, вы захотите услышать эту историю?

— Пожалуй, — проговорил Ненри таким царственным тоном, что Семеркет закатил глаза.

Целитель в это время готовил припарку из меда и трав для новой повязки и начал говорить, не прерывая работы:

— Его величество отдыхал в гареме, как обычно по вечерам. Я полагаю, он слушал, как одна из его жен играет на aрфе. И вот до него донесся шум битвы внизу. Тогда он встал с кушетки, чтобы поговорить со стражниками — но, к его удивлению, жены вцепились в него, не давая уйти. Они сказали. что боятся за свою жизнь, что он должен их защитить. Владыка понял — постепенно, как он сказал, не сразу — что жены силой удерживают его в комнате. Они вцепились в его руки так, что он не мог двинуться, обхватили его за ноги, не давая идти. Царь сказал, что был не столько испуган, сколько раздражен — что, если вы его знаете, обычная реакция его величества на нечто неприятное. И только когда к нему приблизилась Тийя, он понял — что-то очень не так. Царица несла запрещенные колдовские свитки, взятые из Дома Жизни, и нараспев читала заклинание из свитка. Она показала восковую куклу, и фараон в ужасе увидел, что кукла изображает его самого. Тийя сказала ему, что в кукле находятся обрезки его ногтей, волосы с его тела и даже его семя, которое собрали жены после того, как он ложился с ними в постель.

Братья в ужасе уставились на лекаря.

— Да, — кивнул целитель. — Тийя заставила всех южных жен присоединиться к заговору — да их и не пришлось очень долго уговаривать. Они целые месяцы планировали кончину фараона, — сами о том сказали. Написали подметные письма своим братьям и отцам, начальникам и сотникам армии юга, говоря, чтобы те поднялись против властителя. О, господа, эти женщины были очень хорошо организованы! Но к тому времени у дверей уже были ваш, Семеркет, брат и его люди. Это заставило жен запаниковать. Фараон сумел вырваться и пошел к двери как раз тогда, когда она открылась. Но хотя Тийя увидела, что все пропало, она все равно преисполнилась решимости убить мужа. Царица взяла нож и ударила фараона в живот.

— Да! Я видел, как это произошло, — согласился Ненри. — Слава богам, что это только царапина. После всех своих замыслов и злых дел царица, в конце концов, проиграла.

Лекарь плотно обвязал голову Семеркета свежей повязкой и, смущенно кашлянув, понизил голос так, чтобы слуги не могли его слышать.

— Простите, господин градоправитель, но я боюсь, что царица Тийя в точности выполнила свои замыслы.

Братья посмотрели на доктора, словно сомневаясь, правильно ли расслышали.

— Прошу прощения? — переспросил Ненри.

Царский лекарь резко отдал приказ своим помощникам, и те удалились из комнаты, чтобы подождать во дворе.

— То, что я говорю вам, господа, — прошептал целитель, — государственная тайна. Хотя она не сможет оставаться тайной слишком долго.

Семеркета забил озноб.

— Ну? — резко спросил оп.

Лекарь минуту помолчал, и только потом сказал:

— Вот что вы должны узнать: когда я осматривал рану фараона той ночыо, она не казалась серьезной., Я ее перевязал, как перевязал бы любой поверхностный порез. Но когда вчера я менял повязку, рана воспалилась, начал сочиться гной. Ничто не могло остановить кровотечение. Заподозрив самое худшее, я приказал немедленно привести царицу Тийю, которая содержалась в тюрьме храма Диамет. Она подтвердила свое последнее злодеяние: лезвие ножа было смазано ядом гадюки пирамид, самой ядовитой змеи. Никто никогда не выживал после ее укуса. Могут пройти недели, прежде чем жертва умрет, но она все-таки умрет. И фараон — тоже.

Услышав такие сокрушительные новости, люди в комнате не смогли взглянуть друг на друга. Семеркет сглотнул и тихо спросил:

— Он знает?

Лекарь кивнул.

— Вот почему вы должны поправляться, Семеркет — и вот почему вы должны сказать мне правду о том, как себя чувствуете. Рамзес каждый день вас зовет. Ваше имя — его единственное утешение, говорит он, потому что вы — единственный среди подданных фараона, кто и в самом деле его любит. Вы спасли его трон, и его наследник благодаря вам в безопасности. Властитель хочет поблагодарить вас лично, прежде чем…

— Поблагодарить меня? — ошеломленно спросил Семеркет. — Но он потерял из-за меня жизнь. Если бы я только выяснил правду на один-единственный день раньше!

— Но фараон наверняка так не думает, — недоверчиво проговорил целитель. — Он сделает вас богатым человеком, возвысит над всеми. Вы должен лишь сказать, что хотите получить в награду.

Но Семеркет покачал головой:

— Нет. Я ничего не хочу. Я ничего не заслужил. Я проиграл.

— Вы не можете отвергать дары царя.

* * *

Прошло два дня, а Семеркет все еще не мог стоять, не испытывая головокружения.

Он склонил голову перед министром Тохом, который пришел навестить его на одре болезни.

— Фараон щедр, — сказал Семеркет, — но я не могу принять его дары. Я ничего не сделал, чтобы их заслужить.

Раздражение мелькнуло на старческом лице министра.

— Не буду с тобой спорить, — сварливо сказал оп. — Я оставлю золото, которое он тебе послал, в моем поместье, пока оно тебе не понадобится — а оно неизбежно понадобится.

— Великий господин! — запротестовал Семеркет. — Мне не нужно такое богатство. Я буду чувствовать себя лицемером, если его приму.

— Я говорю не о том, что тебе нужно, — рубанул Тох.

Схватив трость — знак своей должности — он встал с кресла и подошел к Семеркету. Тот почувствовал, что слезящиеся глаза старика буравят его шею.

— Ты должен понять, Семеркет, — решительно сказал министр, хотя голос его стал мягче, — я говорю о том, что нужно фараону, a не о том, что нужно тебе. Мой друг, товарищ моей юности… умирает. Ему хочется выразить свою благодарность любыми способами, какими ты позволишь. Ты не можешь быть настолько жесток, чтобы ему отказать.

Слова Тоха заставили Семеркета устыдиться.

— Если фараон и вправду хочет меня вознаградить…

— Хочет.

— Тогда следует подождать, пока я, наконец, выполню задачу, которую ты так давно мне поручил — выясню, кто убийца жрицы по имени Хетефра.

В комнате воцарилось молчание.

— У тебя есть два дня, упрямец, — со вздохом сказал Тох.

— Мне хватит и одного.

— А потом, клянусь маленькими медными яйцами Гора, ты появишься перед фараоном — и будешь благодарен за то, что он тебе даст. Или я сам швырну тебя в тюрьму вместе с говорщиками! Мне плевать, герой ты или нет. Фараону не придется пережить разочарование… Больше не придется.

* * *

Семеркет и Квар стояли в подвале дома, некогда принадлежавшего Панебу, и молча наблюдали, как отряд меджаев убирает мешки с зерном, вонючие кувшины с пивом и другое барахло, которое Панеб так целеустремленно нагромоздил у кирпичной стены подвала.

Дознаватель всегда знал, что за свалкой пожитков и заплесневелого продовольствия найдется что-то ужасное. Он чувствовал это, исследуя подвал ночью, давным-давно, вместе с кошкой Сукис. Когда Семеркет подумал о маленьком животном, у него по телу побежали мурашки — он внезапно вспомнил, что это Сукис привела его в подвал и стояла, мяукая, наверху свалки.

Чиновник приложил руку к перевязанному лбу. Сукис… Почему его так угнетала смерть кошки, когда умерло столько людей?

— Семеркет, ты в порядке? — спросил Квар, положив руку на плечо друга, чтобы помочь ему удержаться на ногах. — Может, тебе нужно сесть?

Тот покачал головой.

При исполнении остались только несколько меджаев из тех, что охраняли раньше Великое Место. Все остальные погибли во время наводнения. Квара теперь повысили до сотника — в награду за верность фараону. Новые меджаи, которые теперь трудились в подвале, были срочно набраны из фиванских подразделений. Но в их обязанности больше не входила охрана строителей гробниц; министр Тох навсегда ввел в Великое Место армейский полк. Отныне и впредь за строителями гробниц будут наблюдать воины, никогда не оставляя их без присмотра.

Днем раньше нашли тела Неферхотепа и Ханро. Квар приказал, чтобы изуродованные до неузнаваемости трупы доставили в Дом Очищения. Хотя нубиец мог бы помешать этому он дозволил мумифицировать Неферхотепа. Как сказал дознавателю меджай — он выполнил свой долг, но не был львом. Что же касается Ханро, Семеркет сам вызвался предоставить гробницу для ее жизни после смерти. Он не желал видеть эту женщину похороненной рядом с человеком, которого она так ненавидела, который подстроил ее ужасную смерть.

Еще один отряд воинов трудился в Великом Месте, пытаясь найти как можно больше украденных сокровищ. Но взбесившаяся река вымела ущелья Великого Места, как гигантский очистительный поток, и разметала золото по ущельям и оврагам. Даже скрытая могила осужденного Аменмеса была затоплена, поскольку ее построили низко в горах. То, что уцелело из украшений былых времен, уничтожили песок, камни и грязь, ворвавшиеся через расшатавшиеся двери. Гипс, покрывавший известняк, был смыт и смешался с бурлящей водой, чтобы потом затвердеть, как камень, на уцелевших сокровищах. Чтобы все это восстановить, понадобятся месяцы.

Но сейчас меджаи наконец-то убрали последнее барахло из подвала Панеба. Квар и Семеркет уставились на представшую их глазам кирпичную стену. Дознаватель начал стучать по кирпичам и нажимать на них, чтобы посмотреть, не подастся ли один из них. Квар делал то же самое, и они долго работали в молчании.

— Здесь, Семеркет! — сказал Квар.

Он нашел в самом дальнем углу стены расшатанный кирпич и осторожно вытащил его. Дознаватель поднес свечу ближе. Пламя осветило большую нишу почти в локте над землей. Так и есть, Семеркет уже знал, что он увидит: длинный предмет, завернутый в ткань. Квар осторожно вынул его из тайника и протянул чиновнику.

Только спустя мгновение тот собрался с духом и развернул предмет. У него так тряслись руки и ноги, что ему пришлось сесть на ближайшую ступеньку лестницы. Порез на его лбу пульсировал болью. Тяжело дыша, собрав всю свою решимость, Семеркет, наконец, сбросил ткань.

Мгновение он молча смотрел на вещь. Потом внезапно положил ее, бросился в угол, и его вырвало желчыо. Квар пошел наверх, вернулся с кувшином воды, и Семеркет сполоснул рот. Потом искоса посмотрел на нубийца и кивнул. — Теперь я повидаюсь с ними, — сказал он.

* * *

Панеб и Рами, усталые, но настороженные, стояли перед Кваром и Семеркетом в деревенских кухнях. Их привели по приказу Квара из тюрьмы меджаев, куда были помещены все деревенские старейшины. Дознаватель привел отца и сына на кухни потому, что не мог выдержать непрерывных воплей и завываний Кхепуры в тюремной камере.

Семеркет, не здороваясь, сразу перешел к делу.

— Кто первым подал Неферхотепу идею грабить могилы? Пентаура? Пасер? Кто?

Несмотря на то, что Панеб все потерял, он всеми силами пытался притворяться.

— Вы говорите бессмыслицу, как всегда, — негодующе ответил он.

— Что они пообещали строителям гробниц? Золото, сокровища? Разрешение покинуть деревню? Что? — голос Семеркета стал резким. — Это должно было быть что-то стоящее. Панеб, чтобы убить из-за этого Хетефру.

Бывший десятник резко поднял голову.

— Она была моей любимой тетушкой! — машинально сказал он. — Как можно обвинять меня в… Чужестранец или бродяга…

Семеркет поднял то, что нашел в подвале Панеба, и развернул.

То был топор хеттской работы. На топорище из цитрусового дерева было насажено лезвие из редчайшего голубого металла, самого твердого из всех известных на свете. Тем не менее, лезвие было с щербиной, потому что из режущего края был выбит кусок.

— Хочешь рассказать мне об этом оружии, господин десятник? — мягко спросил Семеркет.

При виде топора Панеб закрыл лицо руками, тряся головой.

— А ты, Рами?

Мальчик в ужасе смотрел на топор. Потом умоляюще перевел взгляд на десятника.

— Панеб?

— Оставьте его в покое! — закричал бывший десятник и встал, зазвенев цепями. Его лицо было искажено мукой. — Мы с ним ничего не знаем… ничего!

Работник замолчал, когда Семеркет вытащил из своего кушака крошечный кусочек голубовато-черного металла. Держа хеттский топор так, чтобы Панеб мог его видеть, Семеркет приложил к лезвию этот кусочек — между ними не было ни малейшего зазора.

Панеб молча уставился на топор.

— Где?..

— Подарок Хетефры, — объяснил дознаватель. — Из Дома Очищения. Вспарыватель нашел это, когда вытащил крючком из черепа ее мозг.

Глаза Панеба закатились, и он начал шататься, хватая ртом воздух, как будто готов был потерять сознание.

Семеркет и Квар подхватили его, пошатнувшись под его весом, и прислонили к стене.

— Принеси ему вина, — сказал Семеркет.

Квар принес кувшин из кладовой и поднес к губам Панеба. Прошло мгновение, прежде чем тот почуял винный запах, слегка отпрянул, напрягся, но потом жадно выпил.

— Хочешь, чтобы я рассказал, что, по-моему, случилось? — ласково спросил Семеркет.

Панеб лишь отвел глаза.

— Она была убита в первое утро праздника Осириса, правильно? На рассвете она отправилась сделать подношения в святилшце. Это трудный путь отсюда — я знаю, сам им ходил. Рами должен был ее сопровождать. Это верно?

— Д-да, — пробормотал мальчик. — Но я тем утром проспал. Она ушла без меня.

— Она ушла без тебя, да, но ты не проспал. Вообще-то ты был в совершенно другом месте. Ты не хотел бы сказать мне — где?

Тихий голос и искреннее сочувствие Семеркета смутили мальчика. Негодование во взгляде Рами медленно угасло. Он просто покачал головой и уставился в землю.

Семеркет, вздохнув, заговорил снова:

— Той ночью луны не было — я проверил по записям. Вечером перед этим вы грабили могилу, ту, что находится рядом с тропой, которую выбрала Хетефра. Вы, должно быть, опоздали оттуда уйти, я правильно догадался? Но вы никак не ожидали, что она там появится — раз в могиле вместе с вами был Рами.

Дознаватель увидел, что лицо Панеба все больше краснеет, что его глаза наполняются слезами.

— Скажите, что я ошибаюсь! — резко велел Семеркет.

Но отец и сын молчали, со стыдом понурив головы.

— Хетефра вас обнаружила. Вот так, просто-запросто. И вы убили ее. Ваша «любимая тетушка» встала у вас на пути, — и вы ее убрали. Она убита человеком, которого считала ребенком. Вы думали о ней не больше, чем о собаке. Пара ударов топора — и все кончено.

— Все было не так, — хрипло сказал Панеб.

Рами сжимал голову руками. Квар и Семеркет уставились друг на друга. Дознаватель подумал, что Квар внезапно стал казаться очень старым. Голова же Семеркета пульсировала болью, и он мог только вообразить, на какую древнюю мумию сейчас похож.

— Тогда скажи мне, как все было.

Панеб покачал головой.

— Если ты не собираешься спасать себя, — сказал Семеркет, посмотрев прямо в золотистые глаза бывшего десятника, — почему бы тебе не спасти своего сына?

Их глаза встретились. Семеркет кивнул в знак обещания. С глубоким вздохом Панеб посмотрел на него и с ненавистью, и в то же время с уважением.

— Хорошо, — сказал он.

Дознаватель подался вперед.

— Скажи мне сперва, Панеб — что могла старая госпожа видеть тем утром? Почему вам пришлось ее убить? Она же была слепа.

— Я… Я запаниковал. Мы только что вышли из гробницы и тут увидели ее. Она просто твердила снова и снова: «Я вижу вас! Я знаю, кто вы!» Кто мог сказать, что она на самом деле видела и что имела в виду? Все люди смотрели на меня, ожидая, чтобы я сделал что-нибудь. — Панеб с трудом сглотнул. — Помню, что в моих руках была маска Гора из гробницы. Я подошел к Хетефре и поднял топор. Но когда я его поднял, она посмотрела на меня так, будто то был самый счастливый миг в ее жизни. Тогда я почти не смог этого сделать. Но… — Панеб вытер глаза тыльной стороной ладони.

— А потом вы бросили ее тело в Нил, — подтолкнул его Семеркет.

Панеб кивнул, тяжело дыша и борясь со слезами.

— Мы подумали, что если ее сожрут крокодилы, она попадет прямо на небеса. Во всяком случае, так говорят жрецы, — он вытер нос. — А потом мы услышали, что ее тело нашли на восточном берегу реки. Мы сказали друг другу, что даже это благословение, потому что Пасер найдет способ, как все замять. — Панеб поднял голову и посмотрел на дознавателя. — А потом в деревню пришли вы.

— Да, — горько ответил Семеркет. — Посланный, чтобы вес испортить. Я был пьяницей, который не мог найти даже собственный зад. «Это сделал бродяга или чужестранец», — говорили все вы.

Бывший десятник кивнул.

— Мы подумали, что если все будут говорить вам одно и то же, вы уйдете, чтобы искать того вымышленного чужестранца. Это идея Неферхотепа.

— Они сначала пришли к нему? Это Неф подал идею грабить могилы?

Лицо Панеба покраснело от гнева, он кивнул:

— Да. Он сказал, что мы могли бы начать в державе новую эру, вернуть империю. Мы все станем благородными и знатными, пообещал он, получим поместья. Царица пообещала это ему… И мы в это поверили.

— Но вы с ним поссорились. Я слышал, как вы спорили у гробницы Хетефры. Ты почти убил его тогда, верно?

Панеб снова кивнул.

— Он продолжал на меня давить. Писец говорил каждый раз, что могила, которую мы грабим, последняя, — но она никогда не бывала последней. Неф сказал, что царица Тийя защищает нас чарами и волшебством. Но когда погибла Хетефра, все изменилось. Я больше ему не верил. Я начал ненавидеть его за то, что он принес нашей деревне, за то, что мне пришлось сделать. Мы были художниками… Нам не нужны были титулы и богатство. Это он мечтал о них, — не мы.

Тут Семеркет посмотрел на Рами.

— Ты и вправду взял драгоценности своей матери, как сказал оракул Аменхотепа?

Рами нехотя кивнул.

— Зачем?

— Потому что Неферхотеп и Кхепура пришли ко мне за ночь до этого и сказали, что моя мать… Что она — дурная женщина и что все узнают, какая она плохая, потому что вы убедили ее рассказать властям, откуда она получила драгоценности. Я знал, где они спрятаны.

Семеркет вздохнул, снова пожалев о той роли, которую он сыграл в печальной жизни Ханро.

— И где драгоценности сейчас?

Мальчик покачал головой:

— Я не знаю. Я отдал их от… Неферхотепу.

Больше Семеркет ни о чем не спрашивал. По его знаку Квар снова отвел узников в тюрьму меджаев.

Дознаватель остался один на кухнях, чтобы поразмыслить над услышанным.

«Какая ужасная семейная трагедия, — подумал он. — Вообще-то даже две трагедии. Одно-единственное убийство младшей жрицы в пустыне уничтожило семью художников — и еще одну семью, жившую во дворце. В конце концов, семья — это центр всего хорошего и плохого в этом мире».

Перед тем, как покинуть деревню, Семеркет в последний раз пошел к дому Хетефры, чтобы найти тельце кошки Сукис. Он пообещал духу старой госпожи (хотя, на самом деле, пообещал самому себе), что животное будет мумифицировано и положено рядом со старой жрицей в ее гробнице. Но, обыскав дом, чиновник понял, что кошачий трупик исчез. Он нашел ткань, в которую завернул Сукис после того, как кошка умерла, но тела не отыскал.

Озадаченный, Семеркет сел на каменную скамью, теребя ткань в руках. Из ее складок выпал маленький предмет из блестящего серебра и со звоном упал на пол.

То была маленькая фигурка бога. Семеркет уставился на нее. Вещица была такой крошеной, что уместилась у него на ладони, и изображала она мальчика… царевича. Косичка свисала вдоль его виска, губы сложились в озорной улыбке. В картуше у ног подростка было написано единственное имя «Хонс».

Семеркет вспомнил, как племянница ткачихи Иунет говорила ему, что бог луны Хонс был личным покровителем Хетефры, богом, которого она обожала более всех других. Хонс был не только божеством луны, но и божеством времени, а в придачу — покровителем игр. И он казался поразительно похожим на мальчика, которого Семеркет встретил в пустыне во время своего первого п