Annotation

Пять лет банда Красного Коршуна вела разгульную жизнь в Великой Западной Прерии и орудовала бы в тех краях до скончании века, но покончил с Красным Коршуном отчаянный парень из Техаса — Джон по прозвищу Кипящий Котелок, случайно оказавшийся в тех краях.

- Макс Брэнд

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- Глава 32

- Глава 33

- Глава 34

- Глава 35

- Глава 36

- Глава 37

- Глава 38

- Глава 39

- Глава 40

- notes

- 1

Макс Брэнд
Джон Кипящий Котелок

Глава 1
ДОРОГА В ЭМИТИ

Эмити! [1] Это пятнышко на карте казалось весьма соблазнительным. Отчасти дело было в названии. Пожалуй, даже не отчасти, а в основном, поскольку моя жизнь с того самого момента, как в три года от роду я выпал из окна второго этажа, потянувшись за птичкой, представляла собою затянувшееся сражение. Тогда я только потому не свернул себе шею, что под окном росло дерево; ветки, смягчившие мое падение, лишь здорово меня поцарапали. Но Божья птаха, можно сказать, стала застрельщиком в той нескончаемой битве, которую я с той поры вел со всем миром, ибо все мои дальнейшие жизненные опыты неизменно сопровождались рубцами на теле. Так что, кроме как в Эмити, мне просто некуда было податься.

Уезжать на далекий Запад пришлось в спешке. Виной тому рассеянность одного джентльмена в Форт-Уорте, который перепутал мою спину с игольницей и, когда я отвернулся, захотел вставить в нее что-то острое. Естественно, я завел с ним оживленный разговор, к концу которого мой собеседник заметно приуныл, — по-моему, он опасался, что не выживет. Признаться, его состояние меня встревожило не меньше, чем всех окружающих. Дело в том, что они оказались добропорядочными гражданами и потому решили прибегнуть к закону, а чтобы с ним не сталкиваться, я предпочел найти раскрытое окно и нырнуть в него. К счастью, внизу был мягкий песок — мой позвоночник остался цел. Я встал и слегка посторонился, уступив дорогу стайке пуль 44-го калибра. Оставалось одно — прыгнуть на лошадь и поскорее отправиться в далекие края.

За два месяца с того вечера я пять раз менял лошадь. Трижды — одежду. Нет, не для маскировки конечно же. Просто так само собой получается — невезение, что ходит за мной по пятам, то и дело портит мои вещи. Но когда как зачарованный я стоял и смотрел из ущелья на Эмити, мною тоже можно было залюбоваться: последнее переодевание оказалось самым удачным.

Накануне мне повстречался человек с размахом. Одетый с иголочки, он путешествовал на хорошем жеребце, а главное — имел при себе толстый кошелек, который хотел набить потуже посредством карточной игры.

Только покер для меня — не игра. Это моя стихия. Надо ли говорить, что мой новый знакомый проигрался в пух и прах? Я хотел было привести парня в чувство, даже сказал, что не стану обирать его до нитки, но он пришел от этого в ярость, потому что был ирландцем, а эти ребята, коли разойдутся, могут вконец потерять голову. Я не успел опомниться, как отыграл у него последнюю сотню.

Тут он обозвал меня прохвостом и схватился за оружие. Парень оказался одним из тех комиков, что не расстаются с револьвером — вечно держат его в кобуре под мышкой. А я свой отложил вместе с ремнем, когда садился играть. Ничего не оставалось, как придержать его за предплечье.

Бог не обидел меня силенкой. Отец говорил — верно, для того, чтобы я не выпустил из рук невезение, даже если вокруг фортуна ко мне обернется. Так что я намертво сковал конечность моего ирландского друга и держал ее так до тех пор, пока не выдалась возможность сунуть ему кулаком под ребра. Он сразу же выпустил пар и растекся по столу, а когда его легкие снова наполнились, револьвер был уже у меня.

И что же? По праву победителю принадлежит все, что находится на поле боя. Тем не менее я рассудил по-другому. Поскольку мы с ним были примерно одного роста, забрал его одежду. Вместе с нею коня и седло. Взамен он получил мои лохмотья и клячу. А выигрыш я поделил пополам. Всего там было шестьсот двенадцать долларов, стало быть, на брата пришлось по триста шесть.

Кто скажет, что я поступил не по справедливости? Ведь вообще-то мог бы все забрать. И хотя во время дележки этот тип смотрел на меня с ненавистью, на предложение решить спор в честной драке не откликнулся. Похоже, в эту игру тоже наигрался. Так что продолжать знакомство с ним было незачем. Если человек не хочет драться за свои права, они ему, выходит, ни к чему.

Вот так оно и получилось, что к тому городишку в две дюжины домов, вытянувшихся по берегу извилистой реки, я подъехал франтом. Никакой это был, конечно, не город — так, деревня. На западе Техаса все поселения такие — смотреть не на что. Но дело было ранней весной, а в это время земля здесь покрыта полевыми цветами. У этих цветов короткий век: едва вылезут из-под земли, покрасуются денек-другой, как, глядишь, солнце их уже и спалило, на сухих стеблях остаются лишь семена, а они, вызрев, падают в горячий песок и пекутся там, пекутся весь остаток весны, лето и всю жаркую осень. Только следующей зимой, когда пройдут дожди, несколько капель влаги дадут им силу, чтобы ненадолго сделать мир чуть краше — как в то мгновение, когда я смотрел на долину и на склоны гор, залитые нежным цветом. От такой красоты никуда не денешься — она проникает в тебя, словно тонкий запах женских духов, и ты невольно начинаешь улыбаться.

И только я расплылся в улыбке, как из-за поворота дороги показался человек, который гнал впереди пару осликов, навьюченных инструментом старателя. Тоже меня заметив, он приветливо махнул рукой сквозь облако пыли.

— Что там за город? — прокричал я ему.

Приближаясь, старатель глядел на меня недоумевающе, словно я спросил название материка.

— Эмити — какой же еще?!

Эмити? Я вертел это слово так и сяк, будто оно таяло во рту слаще сахара. Впереди — город миролюбия, позади — четверть века кровопролитной войны. Казалось, каждый шрам на моем теле заныл в предвкушении долгожданного покоя.

— Хорошо звучит, — заметил я. — Только откуда взялось это название?

Облако пыли уже рассеялось, и теперь я отчетливо видел красное от жары и трудного подъема лицо незнакомца, который стоял, облокотившись на тощий круп осла.

— Скажу, — ответил он, — отчего же не объяснить? Вот раньше люди не могли здесь жить в мире, а как спалили свой город в третий раз, так и решили, что его название ни к черту не годится. Ну, собрались, покумекали да и выдумали это самое Эмити, чтоб жилось спокойно.

— На вид вроде тихое местечко, — согласился я.

— А то как же! Тут уж, наверное, недели три никого не убивали. Это все Пит Грешам. Как взял дело в свои руки, такую, понимаешь, строгость навел…

— Он что у вас, за старшего?

— Да-а, он тебе и мэр, и пэр, и шериф, и хозяин салуна, и общество защиты слабых. Мы тут все у него под крылышком, а те, которые по городам шастают, чтоб склоки затевать, боятся его пуще смерти.

— Вот ведь человек! И такие бывают? — удивился я.

— Этот — настоящий! — с энтузиазмом сообщил старатель и, ухмыльнувшись, добавил: — Только что в нем проку, коли место все равно гиблое.

— Это почему?

— А вот поезжай да и сам все выясни. Я ведь тебе не газета какая, чтобы все растолковывать. Но если на то пошло, никто на целом свете не скажет, почему оно такое. Одно я знаю точно, — тут он с грустью посмотрел в сторону домов, — никакой там Пит, будь он хоть трижды Грешам, не снимет с этой деревни проклятия. Она родилась с грехом. На плохой земле выросла. Не видать здесь покоя ни злодею, ни праведнику.

Для выразительности он сопроводил эту маленькую речь глухим ударом по ослиной спине и тотчас двинулся в путь, продолжая что-то бормотать себе под нос, словно спешил убраться подальше от проклятого места. Но я был бы не прочь с ним еще поговорить, поскольку его слова меня порядком раздосадовали.

Однако, снова окинув взглядом долину, городок, горы, вмиг позабыл все грозные предупреждения старателя, потому что более мирной картины и вообразить было трудно. Речушка лениво изгибалась вдоль домов, и я издали видел отражения деревьев в водной глади. Весь городок утопал в зелени: на обочинах улиц росли деревца, перед домами были аккуратные цветочные садики, во дворах тут и там виднелись грядки с овощами. Чем дольше я смотрел, тем радостнее мне становилось.

Можно сказать, красота этой долины была чем-то родни красоте размалеванной девки. Я ведь знал, что весь ее дивный цвет вскоре сойдет; наружу вылезут голые склоны гор, которые будет нещадно палить летнее солнце. Но и это меня не огорчало — прекраснее всего было обещание покоя, которым манило название города.

Наконец спустился в долину, смахнул дорожную пыль с одежды и с коня и въехал в Эмити с таким видом, будто сошел с картины, хотя, между нами говоря, писаным красавцем меня не назовешь. Господь наградил мое лицо слишком маленьким носом и большущей нижней челюстью; как сказал однажды отец — для того, чтобы мой портрет не шибко пострадал после хорошей взбучки. Думается, он был прав. Вообще, отец редко ошибался на мой счет. В своих предсказаниях он пользовался одним простым правилом: из двух или более возможных зол на мою долю непременно выпадет худшее. Еще говорил, что никогда не пожелает мне зла, хотя бы по той причине, что оно само меня ищет. Вот и выходит, что родитель мой был пророком, — не ахти каким, конечно, но все-таки…

Однако, когда я очутился в городе, этим прописным истинам уже не было места в моих мыслях. Удивительно, как хорошая одежда заставляет человека позабыть о своей дурной наружности, даже если он наделен такими неправильными чертами, как я. Зная, что новый костюм идеально сидит на мне, точно сшит на заказ, я гарцевал на великолепном коне по главной улице, от гордости выкатив грудь колесом.

Первое, что бросилось мне в глаза, была вывеска на самом лучшем с виду здании, гласившая: «Отель Грешама». Прямо под ней висела другая: «Салун Грешама». А в дальнем конце дома маячила третья: «Игорный дом Грешама»!

Про себя я отметил, что этот мистер Грешам весьма ловок: с одной стороны, следит за порядком в городе, а с другой — преспокойно вытряхивает карманы законопослушных граждан. Тут и дураку ясно, какова выгода от подобного бизнеса! Но решил не торопиться с выводами и составить впечатление об этом джентльмене лишь после того, как увижу его воочию. Поэтому слез с коня и направился в салун.

Глава 2
ССОРА НА ПУСТОМ МЕСТЕ

Честно говоря, я ожидал увидеть завзятого лицемера и в целом очень гнусную личность, потому что именно таких людей на дух не переношу. И был даже разочарован, когда, зайдя внутрь, не обнаружил там хозяина. За стойкой с деловым видом стоял здоровенный негр. Кроме него, в помещении находилось еще с полдесятка ребят, сидящих с выпивкой за маленькими столиками. Вели они, себя очень тихо.

Все вокруг сияло чистотой абсолютно несвойственной барам Запада. Зеленоватые плитки пола еще темнели после недавней влажной уборки. Столики, за которыми расположилась компания, были ровно выкрашены в желтый цвет. Со стены на меня глядел портрет Хинана — его физиономия отражалась в огромном зеркале позади стойки. Повсюду были развешены гравюры с изображением скаковых лошадей.

Если принять к сведению, что в те времена обычный бар чаще всего представлял собой шаткий навес или палатку, где стойкой служила доска, лежащая на двух бочках, вы, наверное, поймете, насколько я был поражен, увидав здесь такие хоромы. Дважды обвел глазами комнату, прежде чем сделал шаг.

— Наливай! — потребовал я, снова бросив взгляд на Хинана.

Надо сказать, от одного его имени мне становится тошно. Тоже мне, гордость Америки! Противно вспоминать, как этот увалень дрался с Сайерсом, едва сведя дело к ничьей. Он бы еще и продул этому легковесу, если бы их не растащили до окончания поединка. Лично я не дал бы ему выступать за нашу страну и на заднем дворе. Чтобы понять, почему, достаточно было глянуть на портрет. Там Хинан был изображен во весь рост — стоя, заметьте, не на носках, а на пятках! — и походил на бронзовую статую, что, впрочем, правильно, поскольку он был примерно настолько же неповоротлив. Самое слабое его место — живот — как шлагбаум перекрывала правая рука. Художник польстил Хинану, слегка округлив ему мышцы, но нетренированный корпус все равно был похож на тюфяк. Я живо представил, как кулаки Сайерса с каждым ударом погружались в дряблый живот почти до запястья. И чем дольше изучал картинку, тем сильнее переживал, что не оказался в том бою на месте Хинана. Уж я бы показал тому англичанину! Во всяком случае, в клинче…

Голос над ухом отвлек меня от раздумий:

— Что прикажете налить?

Вопрос задал чернокожий бармен, и я уставился на него с ненавистью. Его интонация показалась мне слишком фамильярной, отчего распалила еще больше.

— Что налить? — зарычал я. — Виски! Или, может, воды предложишь?

Он пожал плечами и недовольно сощурился, давая понять, что не привык к грубому обращению.

— У нас тут много всего, сэр! — пояснил негр. — Из вин, например, есть кларет и старый добрый портвейн. Еще есть шерри, но оно, правда, не очень… Бренди на любой вкус — большой выдержки и нынешнего года, ну а еще…

— Боже ты мой! — не выдержал я. — Неужто меня в Новый Орлеан занесло? И кларет, говоришь, и бренди?..

Он кивнул и ухмыльнулся.

— Ну тогда давай бренди, но только чтоб постарше, — изрек я. — И не дай Бог, если окажется разбавленным! Тогда шею тебе сверну, понял, самбо?

Бармен попытался изобразить улыбку, но вместо нее вышла вялая гримаса. Видно было, что он задет. Это меня порадовало.

— Мое имя не самбо, а просто Сэм! — поправил меня негр.

— Самбо — твое имя! — взорвался я от такой наглости. — Потому что в Луизиане, откуда я родом, самбо — всегда самбо, если только белому джентльмену не захочется звать вашего брата по-другому.

— Простите, сэр, — возразил он из-за стойки, — но, по-моему, белому джентльмену не годится так разговаривать со своими цветными братьями.

— Всяко годится! — отрезал я. — А ты никак мне перечишь, черномазый?

Бармен выкатил глаза и опустил руку под стойку.

— А ну, держи руки на виду! — вконец разозлился я. — Вытаскивай, кому говорят! — И уже приготовился в случае чего выхватить револьвер.

Такая нужда вполне могла возникнуть: этот негритос был, видать, задиристее иного белого. Руку из-под стойки он не убрал и таращился на меня с вызовом. Только отвечать за себя ему не пришлось, потому как один из посетителей поднялся из-за стола, окликнув меня:

— Эй, уважаемый! У нас в городе такие разговоры вести не принято. И вообще, отстань от него, слышишь?

Вот так и сказал, представьте себе! Конечно, зря я набросился на этого беднягу негра, но слышать такие речи… В общем, сами понимаете, есть отчего взбеситься.

Я прошел к нему через всю комнату и встал напротив.

— Приятель, — сказал ему, — я знать не знаю, чем этот город такой особенный. И приехал сюда, чтобы тихо-мирно провести время, без каких-либо ссор. Но если у вас принято чуть что — хвататься за револьвер, так я здесь установлю другие порядки! Ты хорошо меня понял?

Словом, взамен каждого доллара тут же вернул ему два — с такой наличностью у меня никогда не бывало туго. Мой собеседник замер. Я уж подумал, что он наделает в штаны, но не тут-то было. Парень на секунду призадумался, а потом спокойно ответил:

— У меня нет привычки ввязываться в драки с незнакомыми людьми. Просто хотел тебя предупредить, что донимать Сэма мы не позволим.

Чувствуя его правоту, я понимал, что поступаю как неотесанный грубиян. От стыда меня прямо-таки охватила дрожь — в душе, разумеется, не в коленках, — но спросить постарался спокойно:

— Как тебя зовут?

— Том Кеньон.

— Так вот, Кеньон! — продолжил тогда. — Ты сказал куда больше, чем я готов выслушать.

Тут парень повел себя до крайности странно — повернулся к друзьям:

— Как вы думаете, братцы, он, часом, не специально прислан, чтобы со мной поцапаться?

— Специально, не специально — какая разница? — ответил один из их компании, глядя на меня голодными глазами, будто хотел сожрать живьем.

— И то правда, — вздохнул Кеньон, — все равно деваться некуда. — И сделал шаг в мою сторону: — Чего ты от меня хочешь?

— Хочу узнать, какого цвета у тебя внутренности, — пояснил я, — мне уже не терпится на них посмотреть.

— Ах ты, собака! — взревел он и ударил меня по левой скуле.

Другой на моем месте отшатнулся бы, помянул его матушку и полез в кобуру. Но как говорил мой отец — иногда я думаю не головой, а руками. Поэтому и ответил мистеру Кеньону левым крюком, который едва не снес ему голову с плеч. Затем подался вперед, чтобы правой заехать ему по ребрам, но он уже был на полу; его затылок припечатался к стойке, а глаза помутнели от морской болезни. Так что драка закончилась, не успев начаться.

В задоре я стал вести себя еще глупее. Развернулся к его дружкам и принялся бессвязно объяснять, что готов уложить всех сразу, причем с радостью, поскольку у меня страшно чешутся руки, и ничто не доставит мне большего удовольствия, чем навсегда выбить бойцовский дух из этого никудышнего городка.

Однако прекратил ораторствовать раньше, чем предполагал, — что-то в лицах слушателей заставило меня слегка попридержать коней. Один из парней подошел к Кеньону и помог ему подняться. Остальные сидели неподвижно, не сводя с меня глаз.

Когда я сделал паузу, самый старший из них поинтересовался:

— Как мы с ним поступим, ребята?

— Только побыстрей совещайтесь! — потребовал я.

— Молчал бы ты лучше! — осек меня старший. — И не шевелись, пока мы не приняли решение. Попробуй хоть шаг сделать! Хоть полшага!

И, ей-богу, он не шутил. Видно было, попробуй я хоть немного двинуться — на меня обрушится град свинца из четырех-пяти стволов. При этом я внезапно понял, что эти парни стоили большего, чем можно было дать по их одежонке. То были серьезные, видавшие виды люди, которые съехались в Эмити ради дела — разведения скота или поиска золота, а вовсе не ради праздной охоты за приключениями. Втихомолку я проклял себя за то, что с ними поссорился. Много месяцев искал себе подобную компанию, а когда нашел, вот так сглупил и опозорился. И в глубине души очень желал, чтобы темнокожий бармен, а заодно с ним весь расовый вопрос провалились в ад!

— Ну что ж, — заявил между тем бодро, — кажется, у вас, джентльмены, все козыри на руках.

— Правильно, — подтвердил один, помоложе. — И мы собираемся ими сыграть. Благодари Бога, дружище, что Питер Грешам в отъезде. Будь он здесь, тебя бы отделали по первое число, чтоб другим неповадно было.

Его поддержал старший:

— Если б ты был пьян, тебе бы еще нашлось какое-то оправдание. Но ты опьянел от одной своей наглости. Впрочем, мы тебя отпустим, если уберешься из города немедленно.

— И чтобы духу твоего здесь больше не было! — добавил третий.

— Ладно, ваша взяла, — пришлось мне признать. — Я, видно, не с того начал. Согласен, что был не прав. Счастливо!

Но только я повернулся на каблуках, как позади раздался голос пришедшего в себя Кеньона:

— Держите ублюдка! Он меня словно дубиной огрел, Джерри!

Я остановился вполоборота:

— Хочешь довести дело до конца?

— Будем стреляться, мерзавец! — заорал Кеньон.

Однако друзья подступили к нему с обеих сторон.

— Пусть уходит, — сказал один. — Охота тебе руки пачкать? А ты — проваливай!

Что я и сделал.

Глава 3
Я ЕДУ НАВСТРЕЧУ СМЕРТИ

Я был так сам себе противен, что шел и твердил: «Как был с рождения варваром, так им, видать, и помру». Моя выходка в салуне Грешама была непростительна. Пришлось уносить оттуда ноги с такой поспешностью, что я даже не успел послать негритосу проклятие за его улыбочку. Только подумал, что он-то теперь небось доволен, и от этого на душе у меня стало еще паршивее. Дело в том, что в Луизиане, где я рос, на негров смотрели совсем не так, как здесь. Конечно, я с тех пор изменился, но не сказать, чтобы уж очень сильно: уроки детства, знаете ли, забываются с трудом.

Короче говоря, выйдя па улицу, я оседлал мустанга и поехал подальше от Эмити. Надо же, услышанное впервые, это слово означало для меня мир и покой после долгой войны. Но теперь пришлось махнуть рукой на такие фантазии. Видимо, не видать мне покоя на этом свете. Я рожден быть изгоем.

Нет настроения хуже тоски. Но именно в таком расположении духа я и выехал за черту города. А когда нападет черная тоска, ты становишься как нельзя ближе к дьяволу, потому что способен в равной степени причинять вред и себе, и другим. Один мой приятель, затосковав, принимался избивать любимую собаку — он испытывал странное наслаждение оттого, что каждый удар причинял им обоим муку. Другой знакомый, когда ему было плохо, без всякого повода бранил жену и, хотя сам понимал, что не прав, расходился от этого еще больше.

Вот такие мысли одолевали меня, когда я выбрался из Эмити. Пускаться в путь по незнакомой местности, не справившись о том, где какие тропы, крайне опасно, но в тот момент мне было на все наплевать. Сознавая себя конченым человеком, я ненавидел весь мир, поскольку чувствовал, что и у всего мира есть причины ненавидеть меня.

Просто отправился в горы наугад. Пару часов и вовсе не следил за дорогой — ехал, опустив голову, не обращая внимания на палящее солнце. Первым, кто несколько привел меня в чувство, был одинокий волк, стоящий на уступе скалы с противоположной стороны ущелья, примерно в полумиле от меня. Уверен, волки отлично знают, какое оружие на сколько бьет. Будь со мной карабин, эта тварь не показалась бы мне на глаза. Но у меня была только пара кольтов — зверюга отлично чуял, что бояться нечего.

Я видел его в мельчайших деталях, настолько чист и прозрачен был воздух. Натянул поводья, остановил лошадь, и мы долго разглядывали друг друга. Мне пришло на ум, что в обличье волка жить куда вольготнее, чем в человечьей шкуре. Если бы весь век мне только и приходилось, что перегрызать чужие глотки, я бы горя не знал. Тем более, что человек из меня был… Эх, да что там!

Вынужден так долго пересказывать мои невеселые раздумья для того, чтобы вы представили, каково мне было в тот миг, когда я потянулся за флягой и обнаружил, что она совершенно пуста, если не считать жалкого глотка теплой воды!

Это меня добило. Фляга была со мной так долго, что я привык видеть в ней своего друга, на которого всегда можно положиться. В свое время зашил ее стальное тело в чехол из тонкой фланели, пришивая лоскут за лоскутом, стараясь, как хороший портной, чтобы костюмчик вышел точно по мерке. Трудился по вечерам целых две недели, и фляга получилась всем на зависть. Преимущество фланельного чехла состояло в том, что его можно было намочить перед дальней дорогой, и тогда вода внутри оставалась прохладной до тех пор, пока из ткани не испарялась последняя влага.

Если вы оценили силу моей привязанности к этой вещице, то наверняка поймете, каким страшным ударом стала эта последняя неудача. Даже показалось, будто неодушевленные предметы вступили между собой в сговор, чтобы в час нужды бросить меня на произвол судьбы. Конечно, было и более простое объяснение: ржавчина проела дырку в старом днище фляги, через которую и вытекла вода. Так дело и обстояло. Но мог ли я рассуждать логически, пребывая в таком настроении?

По правде говоря, в этот момент было еще далеко до опасности. Я мог развернуть коня, вернуться по своим же следам в Эмити и, раздобыв другую емкость, запастись водой. Но тогда еще мне претила сама мысль о возвращении. Не хватало только выставить себя на посмешище перед теми людьми, что вели со мной беседу в салуне! Нет, я не боялся их револьверов. Но что сказали бы они о парне, который сперва так хорохорился, а потом как дурак уехал из города с дырявой флягой?

Угрюмо вглядевшись в даль, где, сливаясь с небом, синели вершины гор, я сказал себе: «Где-то здесь должна быть вода, остается ее найти. Ну а нет, так и невелико горе».

Со стороны это было похоже на безумие, тем более мне уже доводилось бывать на Западе и об ужасах жажды в пустыне знать не понаслышке. Но тоска и горечь затуманивают рассудок.

Не знаю, сколько еще времени я держал путь в прежнем направлении, решив попросту забыть о том, что существуют какая-то там жажда, какая-то там вода и… фонтаны, холодные фонтаны, бьющие из-под земли, сверкающие на солнце миллионами брызг…

Но как только так решил, тут-то и начались мучения! Лучше всего подобные лишения переносят те, кто умом послабее. Человек с нормальным воображением пройдет десять кругов ада, прежде чем тупица что-то заметит. Как я ни старался изгнать чувство тревоги, оно становилось все сильнее. Еще час болтался в седле, потом остановил коня, и от страха меня прошиб пот, несмотря на то что из-за жары по лицу и так катились ручьи. Я осознал, что все это время гнал себя навстречу смерти.

Конечно, прошло всего каких-то три часа и все еще можно было вернуться. А шесть часов без воды — это не так уж и страшно. Но ведь коняга-то страдал от жары не меньше моего. Он был уже не тот, что утром; за это время так измотался, что едва плелся. Вот потому-то, остановив его, я долгое время сидел, обливаясь потом, пытаясь взять себя в руки.

Окажись я где-нибудь к востоку от Аллеганских гор, и бровью не повел бы. Но здесь, на далеком Западе, был совсем другой климат. Да и местность уже мало напоминала те цветочные пейзажи вокруг Эмити: долина, в которую меня занесло, была сплошь покрыта камнями — острыми обломками скал, чьи отполированные дождем и ветром грани, словно мириады зеркал, многократно усиливали губительное действие солнечных лучей. А там, где не было больших глыб и щебня, лежал серый песок, поднять под силу который только буре. Подняв, она закручивает его вихрем и вонзает в тебя снопами игл, выпущенных из пушки.

Это была очень засушливая долина. А знаете ли вы, что такое по-настоящему сухой воздух? Уж простите за этот урок географии, но сухость, скажу я вам, иногда способна убивать! Я много слышал таких историй в моих краях, но, наверное, самые страшные случаи происходят в Долине Смерти. Сам я, не буду врать, ни разу в ней не был, но ребята, которым довелось там поработать, божились, что спать им приходилось наполовину в воде — настолько ужасен там зной. Можете себе такое представить? Говорят, на окраинах городов там ставят бочки с водой — это чтобы бедолаги, которые, оставшись без воды, все же сумели добрести до чужого жилья, нашли бы ее на несколько шагов ближе. Рассказывали мне и о том, как бывает невозможно утолить жажду, даже если беспрерывно пьешь, — организм не успевает поглотить влагу, как она уже вся выходит из пор.

Так что, если я говорю «очень засушливая долина», вы теперь, должно быть, понимаете, какая она была и почему мне стало так страшно. Не просто страшно! Прежнее чувство тревоги сменилось леденящим ужасом! Я вдруг отчетливо осознал, что подписал себе смертный приговор и ничто на свете уже не может меня спасти.

В доказательство мне достаточно было слегка пришпорить коня. Обычно самый нежный укол заставлял его срываться с места и нестись скачками, подобно антилопе, за которой гонится пантера. Сейчас же он лишь тихонько засопел и, дернув головой, потащился медленной рысью.

Спросите, что я сделал дальше? Ну, минуту-другую просто сидел в седле и боролся со страхом. В общем-то понимал: стоит панике полностью завладеть моим рассудком, и я уже никогда не приду в себя. Мне доводилось видеть сумасшедших, которых приводили из пустыни, — они глядели, выпучив глаза, и лепетали всякую чушь. Ужасное зрелище!

Дважды меня так и подмывало повернуть к Эмити, и все-таки ехал дальше. Боялся, что не выдержу трех часов обратной дороги, а так был хоть один шанс из тысячи найти спасение где-то впереди.

Фантазия? Пожалуй. Я подумал о том, что будет со мной через пару часов: представил, как мой язык почернеет и распухнет — станет размером с бейсбольный мячик! Стоило это только вообразить, как волна жгучей боли пробежала от корня языка к глотке. И теперь просто чувствовал, как с каждым шагом коня смерть становится все ближе и ближе. В начинающемся бреду я уже казался самому себе зеленым листком, который высыхает и скукоживается в огромной раскаленной печи.

Мне стыдно рассказывать о том, что творилось со мной во время этого путешествия. С легкостью признаюсь, что во мне нет той отчаянной храбрости, которую принято считать одним из лучших человеческих качеств. Нет, смотреть в лицо опасности я не боюсь! Мне все нипочем, если я хорошо ее вижу, а еще лучше, если могу давать сдачи, — такие моменты просто люблю. Но вот гореть заживо, утонуть или умереть от жажды — это страшно. Да так, что мороз по коже продирает!

Я гнал коня до тех пор, пока он не зашатался. Тогда спешился и смерил его долгим взглядом. Бедняга вконец вымотался. Он и так-то не был особенно сильным и выносливым, но теперь вся его мощь куда-то окончательно подевалась. Что ж, решил я, избавившись от седока, он еще может спастись. Поэтому расседлал его, снял потник и уздечку, однако мустанг продолжал стоять с опущенной мордой, оттопырив нижнюю губу, — вид у него был удивительно глупый. Но стоило мне отойти от него, он встрепенулся, почуяв свободу, и неуклюже побежал прочь на подгибающихся ногах.

Глава 4
ПИТЕР ГРЕШАМ

Увидев, как мой конь, держа нос по ветру, удирает, я понял, что он чувствует запах воды, или, по крайней мере, ему так кажется. Поэтому решил поспешить за ним. Вам, наверное, интересно, почему он не мог отыскать воду будучи в седле? Любой, кто хоть немного знает мустангов, ответит — доколе у них в зубах удила, эти создания думать самостоятельно совершенно не способны.

Поначалу я боялся, что бедняга вот-вот опрокинется на бок, но, окончательно уверовав во вновь приобретенную свободу, он мало-помалу стал набирать ход и наконец скрылся из виду за нагромождением каменных глыб, упавших с отвесной скалы, окаймляющей долину.

К тому времени, когда я добрался до этих камней, его и след простыл. На твердой почве, по которой он пронесся, копыта оставили отпечатки не лучше, чем пальцы, постучавшие по броне. Увы, мустанг не стал моим поводырем.

В последний раз взвесив свои шансы на выживание, я понял, что их не осталось. Вместе с конем исчезла и последняя надежда. Теперь проще всего было бы вытащить кольт из кобуры и пустить себе пулю в висок. Спасти меня мог лишь источник, чудом оказавшийся посреди пустыни, или же, что еще более невероятно, появление человека. Но кто мог оказаться на этой непроторенной дороге? Разве что какой-нибудь индеец, отбившийся от племени во время охоты за скальпами.

И все же я не застрелился по той простой причине, что подобный выход казался мне постыдным малодушием, — нельзя сдаваться, пока еще остаются силы. Чувствуя полную безысходность, я отправился по долине, понуро свесив голову.

Не знаю, почему мне вдруг захотелось посмотреть направо, этого не объяснить, но только взору моему неожиданно открылась неправдоподобная картина: у самой скалы я увидел всадника, который сворачивал за угол! На миг грустно подумал, что это конечно же мираж или призрак. Но почему-то от того, как поблескивало серебро на уздечке, все же уверился, что наездник и лошадь — отнюдь не плод моего воспаленного воображения. Я заковылял вслед за ними, размахивая руками, пытаясь закричать.

В тот момент от них меня отделяло не больше двух сотен ярдов. Но вот беда — моя пересохшая глотка смогла издать лишь жалкое сипение. Напрягаясь, я попробовал завопить еще раз, но тут меня сковал новый приступ паники. Всадник скрылся за большущей грудой камней, которой хватило бы на постройку не одного города, оставив меня наедине с неописуемыми страданиями.

От горя у меня подкосились ноги. Если бы я упал, то уже вряд ли смог бы подняться — так и остался бы лежать, намертво придавленный к земле грузом отчаяния. Но каким-то чудом устоял и поплелся к тому месту, где пропало волшебное видение. Лошадь незнакомца огибала завал мелкой рысью, поэтому я смекнул, что, может быть, сумею докричаться до седока, если он ее не пришпорит.

Однако, свернув наконец за нагромождение камней, увидел, как лошадка удаляется резвым галопом. Возможно, я еще был бы услышан всадником, если б завопил во всю мочь, но мне это было не по силам. Все-таки попытался, только не откликнулось даже эхо, потому что разреженный горный воздух приглушает все звуки. К тому же мой голос сорвался, как у четырнадцатилетнего мальчишки.

Стало быть, конец, подумал я, глядя в спину всаднику. Но вдруг по какой-то немыслимой причине он обернулся, а в следующее мгновение, когда я, не веря своему счастью, подпрыгивал на месте и размахивал руками, развернул лошадь и прямиком помчался ко мне!

Он казался мне ангелом, сошедшим с небес! Ни один поэт не сочинил ни строчки, которая хоть отдаленно могла бы передать мои чувства в ту минуту, — чтобы их выразить, не хватит ни стихов, ни музыки!

Что заставило его оглянуться? Думайте что хотите, а я так скажу: телепатия! Волна моего страдания пронеслась через пространство и ударила ему в спину, вот он и посмотрел!

Переполнявшая меня благодарность была так велика, что я забыл про жажду. Опустившись на камень, встретил подъехавшего незнакомца безмолвно и с идиотской улыбкой.

Вопросов он не задавал. Достаточно было одного взгляда на мои растрескавшиеся губы, чтобы все понять. У меня перед носом тут же очутилось горлышко фляги.

Уже от первых глотков голова моя немного прояснилась, но в себя я еще не пришел. Только скрутив цигарку, выдув первое облако дыма и разогнав его рукой, почувствовал, что могу более-менее трезво воспринимать окружающую действительность, включая моего спасителя.

Он был похож… даже не знаю на кого! На девичий идеал мужчины, нереальный, как все идеалы! Это была одушевленная копия одного из тех молодых героев, которых обычно изображают в иллюстрациях к любовным романам. Свеж, чист, так же безупречен, как воротничок на рекламе мужских сорочек. Можно было сразу сказать, что он принадлежит к той породе людей, на которых любая одежда всегда выглядит так, будто ее выгладили десять минут назад.

Лет ему можно было дать от двадцати пяти до тридцати пяти. На лице еще не появилось ни одной морщинки, но что это было за лицо! Красивое, как на картинке, однако и мужественное. Это был красавчик, побеждающий женщин «с пол-оборота», с квадратным подбородком — верным признаком силы воли, если верить книжкам. За впалыми щеками обозначались крепкие желваки, нос был абсолютно прямым, а взгляд из-под густых бровей — твердым, спокойным и холодным. Окажись этот парень на субботних танцульках в незнакомом городе, запросто заткнет за пояс первых женихов округи.

Надеюсь, вы уже представили, что это был за молодец? Но скажу честно, меня-то не особенно поразила его красота, хотя, оглядев незнакомца с головы до пят, я обнаружил, что и сложен он тоже идеально — имеется в виду, для героя-любовника. Ростом был, наверное, в шесть футов, а весом фунтов в сто восемьдесят — или сколько там положено по правилам? На вид сильный, подвижный и конечно же отлично тренированный. Невозможно и представить, что такой будет засиживаться допоздна, или наливаться по уши виски, или целый день курить одну за другой цигарки. Этот человек был таким совершенным, что казалось, каждый день после бритья ополаскивается первосортным ромом.

А вот теперь объясню, почему все это меня не очень уж впечатлило. На своем веку я встречал не одну дюжину таких «героев нашего колледжа», но, когда дело доходило до настоящей драки, большинство из них не стоило и гроша. И боксировать они вроде могли неплохо, и задора им хватало, но не было в них той матерости, без которой ты — не боец. «Ну а когда же, по-вашему, мальчик из колледжа начнет подавать надежды как будущий чемпион ринга?» — может спросить меня с нетерпением репортер спортивной газеты. Что ж, отвечу. После того как получит диплом за то, что день-деньской кидал на жаре сено в Канзасе, или поднимал на лебедке уголь из шахты с трехтысячефутовой глубины, или размахивал молотом на заводе, где делают паровые котлы. После того как хорошенько узнает, что такое изнурительный физический труд. Вот тогда колледжи будут выпускать чемпионов бокса. То же самое касается и других видов драки. Для того, кто познал труд, жизнь имеет меньшую цену. Если ты по шестнадцать часов в сутки загоняешь железо под пресс и получаешь за это три-четыре доллара, то со временем начинаешь понимать, что жизнь не такая уж и дорогая штука! Приходишь к выводу, что учителя из воскресной школы и авторы книжек для домашнего чтения раскрывают ее только с одной стороны, будто вся она состоит из легких заработков и удовольствий. Но что знают они про тот ад на земле, от которого рукой подать до рая на небесах? Ни черта не знают!

А я как раз знал немало, потому как приобрел эти знания еще смолоду. И открыл одну довольно интересную вещь: нужно только привыкнуть, и человек может за день довольствоваться всего десятью секундами счастья, припадая к бутылке виски. И наплевать, чем он за это заплатит: пусть его разденут Догола, когда он будет беспробудно пьян, пусть потом месяц не встает с кровати, поджидая, когда срастутся кости, — все равно! Разве десять секунд райского блаженства не стоят пяти тысяч дней работы в пекле? Я считал, что стоят, и поэтому смотрел на жизнь проще. Иногда мою собственную не ценил вовсе, не говоря уже о чужой.

Так что, смерив спасителя взглядом, я готов был дать ему большую фору. У него мог быть увесистый удар, он мог лучше меня владеть премудростями кулачного боя, но, если бы нам пришлось драться насмерть, мне он был не противник. Вполне мог оказаться метким стрелком, но и в стрельбе по живой мишени я был рангом выше.

Может, скажете, что думать таким образом о своем благодетеле низко и неблагородно? Но ведь я не стремлюсь показаться лучше, чем есть на самом деле. Естественно, я далеко не безгрешен, зато честен. А если уж на то пошло, у честности всегда такое неприглядное лицо, что в высшем обществе неизбежно вызывает отвращение. И когда я смотрел на этого чистенького, ухоженного красавца, то не мог не чувствовать своего превосходства.

Он заговорил так, как я и ожидал, — с безукоризненным аристократическим акцентом.

— Вижу, дела ваши плохи. Не пойму, как вы очутились здесь без лошади?

— Просто когда пролетал над долиной, у меня оторвались крылья. А можно мне еще раз заглянуть в ту фляжечку?

Он вручил мне ее без слов, а затем сказал:

— Ну что ж, выходит, нам теперь вместе в Эмити возвращаться?

— В Эмити?! — воскликнул я. — В Эмити… Значит, вы там обретаетесь?

— Я там живу, — ответил он.

— Вот как? В этом змеином гнезде? Можете не спорить, я там был. Из всех гнилых городишек, которые видел, этот — самый гнилой. Ну а вам-то что в нем делать?

Он слушал меня терпеливо, без улыбки, отчего еще больше был похож на книжного героя. Мне же никак не верилось, что он из Эмити, поэтому я спешил разобраться, что к чему.

— У меня там собственное дело, — пояснил он.

Мне показалось, что я нашел объяснение. Многие состоятельные люди посылали своих сыновей за хорошим образованием в восточные штаты, а затем ненадолго возвращали в родные края на практику, чтобы дать им возможность пообтереться, набраться жизненного опыта.

— Так вы, наверное, юрист? — попытался я догадаться.

Тут он наконец улыбнулся:

— Нет, к несчастью, у меня нет определенной профессии.

— Тогда вообще ничего не понимаю, — озадаченно мотнув головой, признался я.

— Давайте-ка двинемся в Эмити, — игнорировал он мои слова.

— Только не в Эмити! Без роты пехотинцев я туда больше не сунусь!

— Если там у вас с кем-то возникло недоразумение, думаю, что смогу все уладить.

— Да ну? — заорал я. — Кто же вы такой, черт возьми?

— Меня зовут Питер Грешам, — прозвучал ответ.

Глава 5
Я УЗНАЮ О КРАСНОМ КОРШУНЕ

Трудно передать всю степень моего потрясения. Я взглянул на него снова, пытаясь понять, не ослышался ли, но эхо в моей голове прогудело те же слова. Ошибки не было.

Питер Грешам! Отель, салун — весь этот доходный бизнес принадлежал человеку с таким именем, который заправлял городком и ограждал его от каких-то там опасностей… Впрочем, у меня созрело еще одно решение.

— Так вы, значит, сын того самого джентльмена, который подмял под себя Эмити?

— Я единственный Грешам в городе. Не могу сказать, чтобы подмял его под себя, но все же в силах сделать так, чтобы тебя там приняли, если, конечно, ты не хочешь остаться в пустыне и умереть от жажды.

Это меня доконало! Силы меня покинули. Я сидел не шевелясь. Никаких сомнений не оставалось. Это был он! Человек, который пользовался достаточным авторитетом, чтобы поддерживать порядок в таком милом «пансионе», как Эмити. Если даже у него не было никаких других заслуг, одно это уже говорило о многом.

Вы должны согласиться, что сдержанность — выгодная черта. Только лично себя я бы сдержанным не назвал. Если уж изумлен, то ору, выпучив глаза. Когда рассержен, тоже делаю круглые глаза и тоже ору, правда, на другой ноте. Если что-то не по мне, не стану молчать ни секунды. Иногда это производит впечатление, но оно долго не держится. Вот тихие и молчаливые — у них что ни слово, то попадание в десятку. И Грешам был таким! Я ошибочно отнес его к категории журнальных героев, но теперь понял, что у него за душой гораздо больше, чем мне показалось поначалу.

Я посмотрел на него вновь, как говорится, испытующе. На этот раз из-за морщинок у глаз подумал, что по возрасту он ближе к тридцати пяти, чем к двадцати пяти, а квадратный подбородок таким только кажется из-за выдвинутой вперед нижней челюсти.

Одним словом, вышло так, что судил я о нем как дурак. Но ведь мне было не привыкать — только и делал, что выставлял себя круглым идиотом.

Наконец произнес:

— Дружище, прости, не за того тебя принял. Готов поверить тебе на слово, если ты скажешь, что я могу вернуться в Эмити, и на сей раз городишко оправдает свое название.

— Смотря что ты имеешь в виду, — ответил он с доброй улыбкой. — Если будешь бродить по улицам, постреливая в прохожих, к тебе снова могут отнестись враждебно. А кстати, что случилось в прошлый раз?

Я рассказал ему все без утайки. Говорить о себе неправду не люблю. Потому что так считаю: пусть люди принимают меня таким, какой я есть, а кому не нравлюсь, тот может катиться ко всем чертям! Но и оправдываться перед Грешамом тоже не стал — пересказал одни только факты, а он все внимательно выслушал, не улыбаясь, но и не хмурясь. Его лицо изменилось единственный раз — когда я сказал, как ударил Кеньона. О том, как обидел негра, доложил раньше.

Когда я закончил, Грешам спокойно отозвался:

— С Кеньоном получилось нехорошо. Он славный малый, только в последнее время нервничает. Я объясню тебе, почему они вели себя странновато. Дело в том, что не так давно Кеньон имел несчастье схватить одного из людей Красного Коршуна, и теперь ждет неприятностей, которые до сих пор случались со всеми, кто переходил дорогу этой шайке. Кеньон встревожен не на шутку, и компания отнеслась к тебе с подозрением по той же причине. Все, кто живет в Эмити, сейчас на взводе, и если ты узнаешь этих ребят поближе, то не будешь этому удивляться.

Его речь была по меньшей мере загадочной, о чем я тут же ему и сообщил.

— Я все расскажу тебе по пути, — пообещал он. — Запрыгивай в седло, и давай наконец выбираться.

— Ты что, пешком пойдешь? — удивился я.

— А почему бы и нет? Ты же едва на ногах держишься. Не беспокойся, я не первый год езжу по пустыне и прекрасно знаю, каково тебе сейчас. Так что смелей в седло!

— Вот еще, — заупрямился я.

— Тогда оба пойдем пешком, — решил Питер и с невозмутимым видом повел кобылу на поводу.

Это было слишком! Проглотив гордость, я признался, что и впрямь еле жив, затем кое-как забрался в седло, и мы двинулись в сторону Эмити: я — на лошади, принадлежавшей Грешаму, а Грешам — на своих двоих.

Другой бы на его месте чувствовал неловкость, но Питер шагал рядом как ни в чем не бывало, словно вышел на прогулку. По дороге он то и дело прерывал свой рассказ, делая замечания обо веем, что попалось на глаза и казалось ему достойным внимания. А надо сказать, немногие вещи не вызывали у него интереса. Грешам был из тех людей, которые, остановившись в дешевом отеле, найдут столько привлекательного в его обстановке и в хозяевах, что своими рассказами вызовут зависть у любого миллионера, которому тут же захочется бросить свой особняк и переселиться туда. Грешам превосходно ориентировался на местности, много знал об образовании гор, а благодаря своим познаниям в области геологии мог прочесть занятнейшую лекцию чуть ли не о каждом булыжнике. Он поведал мне массу интересных историй о местах, по которым пролегал наш путь, — исконных индейских владениях. Судя по тому, что я услышал, здесь не было и крохотного пятачка земли, на котором индейцы в свое время не снимали бы скальпы — если не с бледнолицых, то с воинов чужого племени.

В беспокойных отношениях с переселенцами больше всего шума наделали апачи, однако лучшими вояками всегда оказывались команчи — эти кривоногие римляне Нового Света добирали храбростью и смекалкой там, где не могли взять числом. А от рассказов о команчах Грешам свернул к теме неурядиц в своем злополучном городке.

Не стану пересказывать историю его словами — во-первых, получилось бы слишком длинно, а во-вторых, мне не припомнить всего, что он наговорил за время нашего долгого возвращения в Эмити. Общая же суть была такова.

Лет пять тому назад Питер и его брат Лестер перебрались на Запад и как-то раз во время большой охоты остановились в Эмити. Братья выехали из дому для того, чтобы развлечься, а заодно получше узнать эти края, но, пока были в городе, апачи совершили на него набег и увели много лошадей. В ходе наспех организованной погони погибла пара лучших людей городка, и тогда была предпринята карательная операция, в которой участвовали все, кто только был способен сидеть в седле и держать ружье. Апачей они настигли, но поздно — основная часть работы уже была сделана за них. Пока шла перестрелка с дозорной группой, с противоположной стороны на апачей напали команчи и прошлись по ним как огонь по сухой траве. К тому времени, как подоспели белые люди, команчи уже умылись кровью своих врагов и распевали победные песни, размахивая скальпами.

Оставалось лишь поздравить их, после чего отряд имел неосторожность устроиться на ночлег бок о бок с индейцами. Однако около двух часов ночи началась потасовка. Вскоре команчей стали теснить, белые люди перешли в решительную атаку, во время которой один из них был выброшен из седла пулей, попавшей ему в голову почти на излете и потому не причинившей особого вреда.

Не выдержав натиска, команчи бросились бежать, но захватили с собой того бледнолицего, упавшего с лошади. А через пару суток, когда оторвались от погони и ушли на безопасное расстояние, подверг нули беднягу всем пыткам, какие только пришли им на ум, наслаждаясь его мучениями.

Главное в этой истории то, что замучен был не кто иной, как несчастный Лестер Грешам.

Когда до ушей Питера дошла весть о том, какую смерть принял его брат, он в тот же миг поклялся отомстить команчам, выследить и казнить того, кто руководил истязаниями, — вождя по прозвищу Красный Коршун.

Чтобы продолжить войну с индейцами, Грешам поселился в Эмити, поскольку городок находился как раз на пути их частых рейдов в глубь Мексики. Благодаря тому, что в окрестности было много рудников и процветало скотоводство, Эмити — в те дни он еще назывался по-другому — служил хорошей приманкой для мародерствующих команчей. А Питер знал, как захлопнуть ловушку.

Поначалу ему везло. Он устраивал засады, истребляя целые отряды индейцев, и их лучшие воины с предсмертным воплем отправлялись на вечную охоту в Долину Предков. Но через некоторое время Красный Коршун обнаружил, что его отборное войско сильно поредело, и тогда стал играть по другим правилам.

Этот краснокожий был весьма талантлив. Будь он белым, мог бы, наверное, стать каким-нибудь промышленным магнатом. И придумал вот что: вместо того чтобы теребить врага периодическими походами, начинавшимися издалека, обосновался в холмах рядом с городком, чтобы банда головорезов — немногочисленная, но находящаяся в опасной близости — угрожала ему постоянно. А пополнял ее Коршун не только соплеменниками. Кругом хватало негодяев, рядом с которыми самые кровожадные индейцы казались невинными детьми. Даже храбрейшим из краснокожих подчас не доставало той безжалостности и той отрешенности, которыми обладали другие члены этой шайки.

Мало-помалу Красный Коршун окружал себя мексиканцами-полукровками, жившими по другую сторону реки, а к северу от нее подбирал белых выродков всех мастей — грабителей, воров, закоренелых убийц.

Когда же достойная команда наконец была собрана, мудрому вождю пришла в голову еще одна идея. Он увидел, что индейцы в его банде оказались в меньшинстве, а скопившийся вокруг него сброд трудно отличить от жителей Эмити. И тогда решил, что будет недурно, если его люди примешаются к тем толпам, которые топчут, улицы городка.

Его верные слуги под тем или иным предлогом стали проникать в Эмити, и с тех пор благодаря их донесениям шайка уже не грабила наудачу. Если почтовая карета везла в город деньги, или готовилась к отправке партия золота, или карточный игрок отбывал с набитым кошельком, это сразу становилось известно Красному Коршуну, который, сверкнув единственным глазом, ибо другой у него был навсегда погашен в бою, собирал ораву бандитов и всякий раз действовал наверняка, нападая на жертву в нужном месте.

Со временем постоянные грабежи поставили под угрозу само существование Эмити. Но что самое страшное, его жители знали — бандитские лазутчики находятся среди них, однако никто не мог с уверенностью указать на шпиона пальцем. Это создавало почву для всеобщей подозрительности, косых взглядов и ссор на пустом месте. Дружеские отношения стали недолговечными, под мирным названием городка происходили постоянные раздоры.

Такова была история, которую поведал мне Питер Грешам по пути, перемежая ее многочисленными отступлениями о разного рода достопримечательностях.

Из его рассказа я почерпнул немало, однако самым интересным для меня было то, о чем он не сказал прямо, — нескончаемая дуэль между свирепым Красным Коршуном и хладнокровным Питером Грешамом, который все еще не отомстил за брата, но не успокоится, пока этого не сделает.

Потрясенный до глубины души, я тщетно пытался представить, откуда в человеке берется такая одержимость, что он может на пять долгих лет безвылазно засесть в глуши, выжидая, когда подвернется возможность свести счеты. А чтобы заполнить время, начинает даже делать карьеру, пользуясь лишь теми средствами, какие лежат прямо под рукой. Я вспомнил его салун и все, что было внутри. И мне подумалось: никто не вправе упрекать Грешама за то, что он гребет деньги лопатой. Этот человек стремился к богатству, как и все вокруг, — просто был более удачлив, чем остальные. Его мнимые пороки были всего лишь пороками страны, в которой он жил.

Пребывая в этих раздумьях, я увидел впереди Эмити.

Глава 6
РУЧАТЕЛЬСТВО ГРЕШАМА

Завидев городок, я уже не мог внимательно слушать моего спутника. Вместо этого стал припоминать, какие взгляды посылали мне люди в салуне. От этих воспоминаний холодело в животе, о чем тут же и сообщил Грешаму, — потому что, как я уже говорил, у меня не было привычки скрывать мои мысли. Питер выслушал мое признание с улыбкой и пожал плечами.

— Вряд ли тебе что-либо угрожает, покуда есть, кому за тебя поручиться, — заявил он.

Не прошло и пяти минут, как я получил подтверждение его словам. У первых домов я слез с лошади, а когда мы вдвоем зашагали по улице, нам повстречались двое мужчин. Завидев нас, они застыли и стали сверлить меня глазами. Моя правая рука привычно дернулась к кобуре, но искоса я посмотрел на Грешама.

Он помахал мужчинам рукой, и, думаю, только поэтому в меня не полетели пули. Ведь эти парни были в салуне, когда мне велели убраться из городка и не возвращаться под страхом смерти.

После приветствия они пошли нам навстречу. Вернее, навстречу Грешаму.

— Пит! — обратился один из них. — Ты, должно быть, не знаешь, что у тебя за попутчик. Хочу тебя предупредить»..

— Знаю, знаю, — оборвал его Грешам. — Этот парень — мой друг. Познакомьтесь, это…

— Не будем мы с ним знакомиться! — закричали парни почти хором. — Сперва послушай, как он ввалился в салун и начал…

— Да, я знаю, — сказал Грешам, — и про то, как он поцапался с Сэмом, и про то, как ввязался в ссору с вами, дал Кеньону по зубам.

— Он что, сам тебе все рассказал?!

Можно сказать, они смотрели на меня совеем другими глазами, а я в который раз втайне порадовался, что взял за правило говорить людям: одну только правду. Видно было, что я все равно не нравлюсь этим ребятам — и мне ли было их в том винить? — но они, по крайней мере, могли изменить свое первоначальное мнение, а о большем не стоило и мечтать.

— Да, он сам мне все рассказал, — подтвердил Грешам. — А потом изъявил желание вернуться в Эмити и показать себя с лучшей стороны. Я заверил его, что при таком раскладе город не откажет ему в гостеприимстве. Или я ошибаюсь?

Секунду они молчали, разглядывая меня с сомнением. Но слово Грешама имело слишком большой вес, чтобы парни повели себя нелюбезно. А ведь еще две-три минуты назад хотели изрешетить меня пулями! Стало ясно, что Грешам — куда более крупная фигура в Эмити, чем я мог предположить, иначе не заставил бы их не только говорить, но еще и думать так, как ему того хотелось.

— Ну что же, — сказал один из них. — Всегда рад познакомиться с твоими друзьями, Пит, и звать их по имени. Держи! — И протянул мне свою ладонь.

— Эх, черт! — улыбнулся другой. — Я не такой уж умник, чтобы мне нечему было у тебя поучиться, Грешам. Пожалуй, тот, с кем ты водишь дружбу, и мне сгодится в друзья!

Я по очереди пожал руки двум моим заклятым врагам, а потом еще услышал, как они обещают Питеру Грешаму попросить своих товарищей, чтобы о происшедшем в салуне было поменьше болтовни. Когда мы расстались с ними, я не выдержал и воскликнул:

— Дружище, если только меня примут, я останусь здесь насовсем!

Грешам повернулся и торжественно пожал мне руку:

— Такие люди, как ты, Шерберн, нужны в Эмити. Тебе тут будут рады.

Наверное, по этой причине он и спешил меня со всеми помирить. Двое уже стали моими друзьями с его легкой руки, а теперь он заявил, что мы немедленно пойдем к Тому Кеньону.

Вот это мне не понравилось! Судите сами: я ударил Кеньона у всех на виду, и ему оставалось только одно — отплатить мне той же монетой. По законам Запада, по крайней мере в те дни, подобные долги следовало возвращать с процентами. Я опасался, что мое появление на пороге дома Кеньона приведет его в бешенство, о чем и не постеснялся тут же сказать Грешаму.

Но тот, представьте, только отмахнулся и заявил:

— Если человек хочет жить в Эмити спокойно, он должен усмирять свой гнев. Например, я, Шерберн, перестал носить с собой огнестрельное оружие. Вот и сейчас у меня нет при себе револьвера. Беру его только в те дни, когда нужно идти по следу этого краснокожего упыря, этого… этого…

Как видно, он и сам не всегда мог совладать со своим гневом. Я не верил моим глазам: хладнокровие, с которым Питер до сих пор держался, даже когда рассказывал про гибель брата, неожиданно его покинуло. Но благодаря именно этому всплеску я проникся к нему еще большей симпатией. До этого он казался мне слишком уж правильным; увидев же, что он, как и я, способен ненавидеть — пускай даже какого-то индейца, — захотел вновь пожать ему руку.

Однако куда сильнее меня поразило то, что он сказал насчет револьвера.

— Постой, Грешам, это правда, что ты ходишь без оружия? — решил я уточнить.

— Ну конечно, Шерберн. Разумеется, правда.

— Хочешь сказать, — не унимался я, — что у тебя и сейчас нет револьвера под мышкой? Что ты выехал из Эмити, рискуя в любой момент встретиться с индейцами, и, если бы это произошло, дрался бы голыми руками?

— На случай особой нужды у меня есть охотничий нож.

— Охотничий нож?! — завопил я истерически. — Скажи-ка, охотничий нож!

— Ну да, — невозмутимо отозвался он и, достав нож, подбросил его на ладони. — Если хочешь знать, в ближнем бою он не такая уж плохая штука. По мне лучше, чтобы противник послал в меня пулю, чем швырнул нож, при условии, конечно, что он умеет обращаться с холодным оружием.

А умел ли это делать сам Грешам, спрашивать не пришлось — об этом свидетельствовала та небрежная манера, с которой он теребил лезвие. Затем не глядя Питер сунул оружие в ножны и спрятал его за пазуху с такой непринужденностью, будто это были часы на цепочке. Мое уважение к нему вышло за все мыслимые границы.

И все же казалось странным, что человек в здравом уме может каждый день выходить безоружным на улицу в таком милом городке, как Эмити. Мое недоумение я выразил так:

— Верю. Но объясни, зачем подвергать себя опасности, расхаживая без револьвера в толпе?

— Опасности? — улыбнулся Грешам. — Впрочем, ты не первый удивляешься, хотя на самом деле никакой опасности нет. Когда у парня оружие, он готов к драке и всем своим видом показывает: меня, дескать, только тронь, я тут же начну стрелять! А теперь представъ, что будет, если на пути окажется другой, такой же. Вот они встретились, стоят лицом к лицу, и ни один из них не желает отойти в сторону. Ба-бах! И как минимум, один труп! Но вот я выхожу, как ты говоришь, в толпу, зная, что у меня оружия нет. Не важно, знают ли это другие, — главное, знаю я! Если на пути возникнет опасность, попросту ее обойду. Я не ищу ссор, держусь на заднем плане и всегда готов выслушать чужое мнение. Мое самолюбие ничуть не страдает, если приходится уходить, почувствовав, что дело запахло жареным. В результате на мне нет ни единого шрама от уличной перестрелки или драки в салуне, а между тем я содержу салун, и отель, и казино! По-моему, это доказывает одну простую истину: человек получает то, что выбирает сам. Даже в таком пчелином улье, как Эмити.

Слушая его, я уже был готов во все это поверить и все-таки тут же запротестовал:

— Грешам, для тебя это, может, и верно, но уж никак не для других. Потому что такой, как ты, — один на десять тысяч, если не на миллион!

— Чушь! — отрезал Питер. — А вот и дом Кеньона.

Мы постучались, и к нам вышел Том Кеньон собственной персоной. Скользнув взглядом по лицу Грешама, злобно уставился на меня. Угостил я его крепко: правую сторону подбородка украшала синеватая опухоль, вокруг головы был повязан бинт. Вероятно, Кеньон ободрал затылок, проехавшись им по стойке.

Выдержав паузу, он заговорил:

— Хорошо, щенок, что ты нарушил запрет и вернулся к нам в Эмити. Побудь здесь, пока я схожу за револьвером!

— Минуту, Том! — остановил его Грешам. — Сперва выслушай меня. Хочу, чтоб ты знал: мой друг вовсе не собирался…

— Господи, Грешам! — перебил его Кеньон. — Не может быть, чтобы у тебя завелись такие друзья! Это правда?

Он посмотрел на меня с таким омерзением, будто перед ним была гремучая змея. Я уже было двинулся в его сторону, но Питер схватил меня за плечо.

— Да, это правда, — ответил он. — А кроме того, хочу, чтобы он стал и твоим другом.

— Знаю я тебя, Пит, — вздохнул Кеньон, — только на этот раз не выйдет по-твоему. Я ни от кого не потерплю то, что позволил себе этот подонок.

— Он пришел извиниться, — объяснил Грешам.

И хотите — верьте, хотите — нет, но в тот момент я почувствовал, что и в самом деле могу извиниться. Впервые в жизни!

— Нужны мне извинения этого бульдога, — усмехнулся Кеньон. — Нет уж, Пит! Мы с ним поговорим по-мужски, и хочу, чтобы ребята это видели!

— Кеньон, — произнес настойчиво Грешам, — ты поступаешь неправильно.

Вот и все, что он сказал, но только тон его был холоднее декабрьской ночи в горах, а сам Питер застыл при этом наподобие каменной статуи. На Кеньона это подействовало сразу, он нерешительно положил руку на плечо владельца салуна.

— Знаешь, Пит, не всем быть святыми вроде тебя. Этот парень оскорбил меня у всех на глазах. Сейчас в городе только об этом и говорят. Не хочу, чтобы на меня показывали пальцем…

— Это ты брось! — возразил Грешам. — Скорее уж пальцем будут показывать на моего приятеля, когда узнают, что он перед тобой извинился.

— Думаешь, он в самом деле готов извиниться? — поинтересовался Кеньон.

— Думаю, да!

А я почувствовал, что у меня кровь стынет в жилах.

— Я имею в виду, не здесь, а при всех — в салуне, где он меня это… ударил, а?

— Ты многого хочешь! — заметил Грешам. — Но он сделает и это.

Кеньон смотрел на меня разинув рот. У меня же в голове вихрем закружились мысли — и все о той незавидной роли, которую уготовил мне мой новый друг.

— Ну, если так, — согласился Кеньон, — оно, пожалуй, стоит того. Сегодня в восемь я буду в салуне, там и увидимся. А здесь я тебя, щенок, больше видеть не хочу!

Том развернулся на каблуках и ушел в дом.

По совести сказать, еще неизвестно, кто из нас вел себя более оскорбительно — я в салуне или Кеньон на пороге своего дома.

Но не от этого мне было так тошно, когда мы шли по улице. Меня бил озноб при мысли о том унижении, через которое еще предстояло пройти. Видно было, что и Грешаму от этого не по себе, — он выглядел мрачнее тучи.

Глава 7
СМИРЕНИЕ РОЖДАЕТ НЕНАВИСТЬ

Некоторое время мы брели молча, но потом Питер тихонько проговорил:

— Не прав Кеньон. Ох, не прав! — Эта рассудительная фраза прозвучала сильнее любого проклятия, словно приговор, вынесенный Тому Кеньону двенадцатью присяжными. Затем Грешам обратился ко мне: — Ну что, Шерберн? Сделаешь, как он хочет?

Я посмотрел на него с кислой миной. Однако предстоящее испытание каким-то непостижимым образом меня прельщало. Ведь раньше я ни перед кем бы так не унизился — тем более на глазах у целой толпы. Но на всякий случай посетовал:

— Это не так-то просто.

— Конечно, — согласился Грешам. — На такое у нас еще никто не отваживался.

— Ведь все подумают, что я наложил в штаны!

— Да, — признал он, — не исключено.

Его прямота задела меня. Я надеялся, что он хотя бы попробует меня разубедить.

— Тогда на кой черт мне это делать! Что я с этого буду иметь?

— Ничего, — пояснил Грешам. — В глазах посторонних ты этим мало что приобретаешь, а Кеньону, наверное, хватит глупости еще и презирать тебя за это. Но вот наедине с самим собой ты, может быть, останешься в выигрыше.

— В каком это смысле?

— Тебе будет чем гордиться — что само по себе немало!

Это было для меня открытием, но я продолжал ерепениться:

— Понимаю, что поступил нехорошо, ударив его вот так, без предупреждения. Но извиняться у всех на виду…

— Кеньон будет ждать тебя в восемь. У тебя еще есть время передумать!

Тут меня прорвало:

— Вот что, Грешам! Я так сделаю только по той причине, что тебе это кажется правильным. Не побоюсь сказать, что еще не встречал джентльмена достойней тебя, а уж побродил я по свету порядочно! Ты сказал, что так надо, значит, так тому и быть. А уж что из этого выйдет — посмотрим!

Питер глянул на меня и кивнул:

— Что ж, я польщен. Такой комплимент сделан мне впервые. Надеюсь, Шерберн, что дело не кончится для тебя плохо.

Последняя фраза прозвучала как сигнал к расставанию. Я попрощался и пошел переваривать мои заботы в одиночестве. Занятие это было не из приятных, и в конце концов я решил: если кто-то смерит меня презрительным взглядом или ухмыльнется, когда буду приносить Кеньону мои извинения, — тут же выхвачу револьверы и полью их всех свинцом из обоих стволов. Такое им устрою веселье, какого в Эмити отродясь не видели, несмотря на всю его шумную историю!

Вы скажете, что я рассуждал не по-христиански, но в то время меня не слишком волновало, что хорошо, а что плохо с этой точки зрения. Гораздо больше меня тревожило, что хорошо и что плохо для такого человека, как Джон Шерберн, он же Хват, он же множество других прозвищ, из которых Бульдог произносилось не чаще, чем остальные.

Из сказанного вы, должно быть, заключили, что репутация у меня была громкая, но далеко не самая лучшая. Да, признаюсь, за мою жизнь я сменил три-четыре сотни гнездышек вроде Эмити, и в большинство из них залетал по приглашению револьверных стволов.

Прошло несколько часов, а я все пережевывал факты, накопившиеся за этот день. И вдруг подумал, что тридцать два года моей жизни потрачены впустую. Помотало и поносило меня по свету немало, да только все мои друзья оказывались лишь случайными попутчиками. В целом мире не было ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, которым я был бы дорог. А когда тебе тридцать два, не так-то много остается времени, чтобы обзавестись близкими людьми. С малых лет я дрался за право ходить по земле, заставлял считаться со мной тяжелым ударом и метким выстрелом. И за что же меня уважать? Пожалуй, и не за что.

Словом, остаток дня я провел невесело, наедине с моими револьверами, готовясь просить прощение в салуне Грешама. Я хотел посидеть так подольше и еще не раз все обдумать, но время летело как птица, и незаметно подступили сумерки. Настала пора собираться.

Было почти восемь, когда я вошел в салун. И сразу понял: Том Кеньон всех успел предупредить, какое представление здесь готовится. По дороге я еще наивно полагал, что зайду внутрь никем не замеченный, быстро приближусь к Кеньону и пробормочу слова извинения так, что, кроме него, меня услышат от силы человека три. Однако, стоя в дверях, увидел, что по бокам Тома стоит добрая дюжина молодцов и весь бар набит битком — не протолкнуться.

Казалось, здесь собралась половина мужского населения Эмити, и все они ждали меня! Едва я вошел, на меня уставились десятки глаз — неприятное, должен заметить, зрелище. На секунду я замер, ощупывая рукоятки кольтов. Уж они-то всегда могли повести разговор за меня, наверное, и были моими единственными друзьями… Нет! Я понял, что говорить придется самому; у стойки бара со стаканом пива в руке стоял Грешам, он смеялся, беседуя с каким-то молодым мексиканцем. И хотя взгляд его будто бы лишь случайно скользнул по моему лицу, я понял — Питер заметил меня и ждет.

Нетрудно было догадаться, что он никоим образом не хотел меня поддерживать. Если бы подошел и пожал мне руку, то показал бы остальным, что я действую с его благословения, а принимая во внимание его общественный вес в городке, тем самым не оставил бы мне никакой самостоятельной роли. Однако мне полегчало, когда я подумал о том, что, если пройду этот экзамен благополучно, Грешам будет рад называть меня своим другом.

Что ж, горькую пилюлю лучше глотать сразу. Я направился к Кеньону, чувствуя, как в меня вонзаются взгляды окружающих. На лицах многих застыло презрение. Все они решили, что я струсил! Некоторые залились краской — им было стыдно видеть, как низко может пасть человек!

Я остановился прямо напротив Кеньона. Всем своим видом он предвкушал мой позор.

Конечно, мне хотелось едва слышно промямлить заготовленную речь, но когда я открыл рот, то обнаружил, что из-за переполнявших меня эмоций силы моего голоса хватило бы, чтобы собрать на построение полк солдат. И тогда отчетливо произнес:

— Кеньон, я сожалею о том, что между нами произошло сегодня утром. Признаю, что не должен был тебя бить не предупредив. Как и обещал, я пришел, чтобы принести тебе мои извинения. Ты их принимаешь?

Кеньон стоял, разинув пасть, словно не веря своим ушам. Он не мог выдавить из себя ни слова и лишь кивнул мне в ответ.

Повернувшись, я пошел к двери. Шаги давались мне с трудом. Никогда еще я не видел столько лиц, обращенных ко мне с презрением, — оно буквально сочилось из каждой кривой ухмылки, так что его можно было собирать ведрами.

Казалось, прошла вечность, прежде чем я подошел к двери, и уже готов был спускаться по ступеням, с облегчением увидев их перед собой, как вдруг кто-то громко меня окликнул:

— Шерберн!

Я остановился в нерешительности.

— Шерберн! — позвали меня снова.

Обернувшись, я увидел, как сквозь толпу ко мне торопливо пробирается Грешам. Подойдя, он стиснул мне руку.

— Превосходно, Шерберн. Я не раз видел, как люди достойно умирали, но такого на моей памяти еще не делал никто! Поздравляю! Выпьешь со мной?

Примерно этого я и ожидал. Приняв поздравления и рукопожатие от такого человека, как Грешам, я уже мог не придавать значения презрительным гримасам окружающих людей. Однако его слова, судя по всему, заставили присутствующих увидеть случившееся в ином свете. Когда я проследовал за Грешамом к стойке бара, народ почтительно расступался; теперь все глядели на меня с оторопью, недоуменно почесывая подбородки.

Воцарилась тишина, которую нарушил опять же Питер:

— Ребята, поднимем стаканы! Хочу представить вам моего друга. Его зовут Джон Шерберн, вот он стоит. Вы слышали, как он просил прощения у Тома Кеньона за свой сегодняшний проступок. Но вы должны понять, что Кеньон не оставил ему выбора. Хочу, чтобы все знали, что днем я привел его в дом Тома Кеньона, и Шерберн предложил свои извинения там. Но Тому этого было мало. Он пожелал устроить спектакль и потребовал, чтобы Шерберн явился в салун, принес извинения при всех.

Я скажу вам, почему Шерберн на это пошел. Нет, не из страха перед Кеньоном. Шерберн — не тот человек, чтобы кого-то бояться. Если не верите, можете спросить о нем в сотне городков на Западе, и вам расскажут, кто он такой! Но здесь он хочет показать себя совсем с другой стороны.

Ребята, он будет вместе с нами охотиться на Красного Коршуна, и поэтому ему нужно, чтобы лучшие люди нашего города стали его друзьями. Он пришел к нам не для того, чтобы хвастаться своей удалью и меткостью. Ради нас Шерберн начал другую игру и, согласитесь, сегодня он зашел с козырного туза!

Не знаю, как нам отнестись к поступку Кеньона. Это уже другой вопрос, подумаете над ним после. А пока выпьем за здоровье Джона Шерберна!

Взад-вперед по стойке стали ездить стаканы; бармен едва успевал их наполнять. Воздух наполнился радостным ревом, бульканьем виски. Жидкость в стоящих рядами бутылках убывала на глазах.

Вскоре меня обступили со всех сторон; люди выкрикивали свои имена, пожимали мне руку. Вот что сделал для меня Грешам и вот что значило его слово в Эмити!

Но без ложки дегтя, естественно, не обошлось. Потому что один человек не притронулся к выпивке посреди этого шумного веселья, а вышел вон с опущенной головой. Это был Том Кеньон. И я знал — будь на месте Грешама кто-то другой, Кеньон заставил бы его поплатиться за разговоры, которые велись допоздна за столиками.

В тот вечер, кроме десятков друзей, я нажил и одного заклятого врага.

Глава 8
ПРАВИЛА БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА

Однако тогда мне не было дела до Тома Кеньона. Он мог сколько угодно ненавидеть меня или нежно любить — меня занимало лишь мое будущее положение в местном обществе, хотя после рекомендаций, данных мне Грешамом, оно не могло быть плохим. Власть Питера была безраздельна. Он правил городом, обходясь без револьвера, и любого мог поставить на место, как это только что сделал с Кеньоном.

Любопытство заставило меня обратиться с расспросами к стоявшему рядом детине свирепого вида.

— И как это Грешам, — спросил я, — может каждый день рисковать, расхаживая по улицам без оружия?

— Да какое там рисковать! — ухмыльнулся он, — Раньше, может, и было опасно. А теперь у него эта самая — ну, как ее? — репутация. Ребята его уважают. Тут за него любой в драку бросится. Я сам был в этом салуне, когда двое чужаков хотели его прикончить, чтоб потом о них все говорили. А теперь никто и не вспомнит, как их звали…

Мне стало интересно, я попросил рассказать поподробнее. Он охотно продолжил:

— Первый, значит, приезжает в город и заходит сюда средь бела дня. Народу — никого, один Грешам за столиком сидит. Этот разложил свои револьверы и давай его задирать, а тот — ни в какую. Сэм, бармен наш, тоже пушку вытащил, хотел вмешаться, но Большой приказал ему не лезть на рожон. Тогда этот гастролер прицелился в Большого, велел ему выйти из-за стола и приказал танцевать. А сам — знаешь эту старую хохму? — стал ему под ноги стрелять. Ну а Грешам возьми да и станцуй ему — настоящую ирландскую джигу сплясал, и все с улыбочкой да с выкрутасами разными, чтоб не показать, что испугался. Хотя что ему показывать, если он и так никого не боится?

Гастролер, значит, целый день ходил по городу и хвастался: вон, мол, кого я плясать заставил, а как придет ваш Грешам поквитаться, тут ему и крышка! Только Грешам все не шел и не шел — оставался в баре и вел себя так, будто ничего между ними и не было. Уже и ребята интересоваться стали, а он только смеется в ответ. Да, говорит, было дело. Пришлось танцевать, чтобы посетитель не скучал! Сколько его помню, он всегда такой — смотрит на вещи просто, не то что мы. Но мы все ждали, что чужой будет делать.

Потом оказалось, что в Кентукки его каждая собака знала — тот еще был фрукт! И вот выждал он пару деньков, а потом смазал свои револьверы и сам сюда заявился. Встал он вон под этой картиной и стал всякие гадости Большому говорить. Ну а затем… — Тут рассказчик сделал паузу и выставил указательный палец: — Дырку видишь?

Я прошел через комнату и разглядел аккуратное отверстие в верхнем углу картины.

— Сюда вот попала одна из пуль, когда кто-то из ребят промахнулся. Пока этот мистер трепал языком, они с него глаз не сводили, а как у него блеснуло что-то по дороге из кобуры, его и шарахнули из двадцати стволов сразу. Места живого не осталось!

— Ну а второй что? — полюбопытствовал я.

— А второй пожаловал из Монтаны и заявил: «Слышал, есть тут у вас серьезный человек, только не верю, что такие в Техасе водятся». Он тоже хотел Большого раззадорить, но окромя улыбочки ничего не получил. Болтал долго, но потом самому надоело, схватился за кобуру.

Ну а дальше та же история. Только этот умер не так скоро. Из наших в баре было всего трое, и, хотя каждый всадил в бедолагу по полдюжины пуль, он еще успел перед смертью проломить стойку и врезаться в зеркало. Потом Грешаму больших денег стоило посылать на восток за новым, но, как видишь, привезли ему. Он так сказал: «Пусть хоть все зеркала перебьют, а я салун не закрою!»

Здесь детина прервал рассказ и засмеялся. Я угостил его виски, увлажнив таким образом почву для дальнейшего разговора, и конечно же о Грешаме. Мне уже было понятно, что о нем здесь любили беседовать. «Грешам и мы», — говорили в Эмити, точно он был половиной города, притом лучшей. У меня складывалось впечатление, что для жителей Эмити Питер не просто хозяин, а что-то вроде ангела-хранителя. Слухи о нем разошлись так далеко, что люди, державшие путь с севера на юг или с востока на запад, считали своим долгом заехать в Эмити, порой значительно отклонившись от маршрута, и хоть глазком посмотреть на знаменитость.

В городе всегда была тьма приезжих, которые почитали за честь остановиться в отеле Грешама. А кроме того, в его салуне был отменный ассортимент выпивки, другой такой невозможно было сыскать в радиусе ста миль. Когда ковбои получали плату за перегон скота, они готовы были потерпеть несколько часов, добираясь до Эмити, но залить в глотку хорошего пива или вина за его стойкой, а не травить себя тем обычным пойлом, которым в те дни торговало большинство западных баров.

Иной золотоискатель, возвращающийся с Аляски с поясом, набитым драгоценной пылью, тратил на дорогу лишнюю неделю, только чтобы просадить свое богатство в казино Грешама. Отчасти потому, что не боялся, что здесь его обворуют во время сна, но еще и потому, что здесь давали играть в кредит. Было известно, что иногда Питер нарочно обдирает парней, которые пришли напиться до беспамятства. Он заставлял бармена брать с них втридорога, а наутро, когда они думали, что все уже пропито, ставил им выпивку, чтобы ребята могли опохмелиться за свои же деньги.

Вот за все это Грешама и любили. А ему всеобщая любовь приносила сказочные барыши.

Для любителей азартных игр слово «Эмити» было все равно что «Эдем», и, конечно, оно однозначно было связано с казино Грешама, поскольку другого казино в городе не было, как не было другого салуна и другого отеля. Время от времени кто-то пытался открыть одно из таких заведений, однако тут же вылетал в трубу, не имея никаких; шансов выдержать конкуренцию с Питером. Но наибольшей популярностью, как я уже сказал, пользовался его игорный дом. Привлекали в него людей два обстоятельства.

Во-первых, каждая рулетка и каждое прочее приспособление были устроены без обмана, и честен был каждый крупье, стоявший за столом. А во-вторых, здесь не существовало такого понятия, как верхняя граница ставки.

Расскажу вам случай, который произошел в первый же вечер моего пребывания в Эмити.

Это одна: из тех историй, которые не сходят с языка в карточных кругах, и, выслушав ее, вы поймете, что Грешам был сделан из стали тройной закалки. Итак, в тот вечер в казино появился один португалец — смуглый, черноглазый и тонкогубый негодяй, который уже навел шорох во многих городках на границе. Он стоял у рулетки и медленно, но верно проигрывал.

В конце концов португалец пришел в ярость и бросился искать хозяина. А найдя Грешама, стал кричать, что с рулеткой мухлюют, и требовать честной игры, в которой он мог бы спокойно расстаться с последней полусотенной. Питер ничуть не рассердился, хотя среди присутствующих поднялся ропот. Знаком руки он остановил ковбоев, готовых разорвать португальца на куски, и предложил ему сыграть на первого туза.

Тот согласился и, моментально удвоив свое состояние, пожелал сыграть на всю сотню. Я сам видел, как они одну за другой вскрывали новые колоды, тасовали их и тянули по очереди. И каждый раз португалец выигрывал! Его везение было поистине дьявольским: сотня, мгновенно превратилась в две, две — в четыре, четыре — в восемь…

Глаза игрока загорелись, он стал прямо-таки пускать слюни — пренеприятное, скажу вам, зрелище! И всякий раз, когда куча денег перед ним увеличивалась, визжал: «Еще, сеньор! Играю на все!» Затем толкал на середину стола весь выигрыш до последней монеты. Наконец настал момент, когда в банке оказалось пятьдесят одна тысяча двести долларов. Грешам обошел все столы, вытряхивая деньги из всех ящиков, но набрал только сорок пять тысяч.

— Закладываю мое казино, чтобы сравнять, и еще двести долларов останусь тебе должен, — сказал он.

— К черту двести долларов! — завопил счастливчик. — Казино и деньги! Играем!

— Отлично, — согласился Грешам и со своей обычной улыбкой вскрыл новую колоду. Предложил португальцу: — Твой черед.

— Нет, твой, будь ты проклят! — заорал этот сумасшедший. — Я начинал в прошлый раз!

Проклятие нисколько не задело Грешама. Он снова улыбнулся: и кивнул:

— Как скажешь.

Затем перетасовал колоду и вытащил туза!

Для португальца это было словно пуля в висок — он свалился на пол. Ребятам пришлось вынести его на свежий воздух, а там даже полить водой, чтобы пришел в себя. На следующий день они же выгнали его из города.

Что же касается Грешама, тот сохранил полнейшую невозмутимость, будто у него с португальцем состоялась всего лишь приятная беседа, а не игра по бешеным ставкам.

Я для того столько о нем рассказываю, чтобы вы поняли, какой это был человек. Тогда вам легче будет представить, что мне довелось пережить, когда в два часа ночи под грохот дверей, запираемых на засов, я услышал за собой голос владельца казино:

— Задержись ненадолго, дружище! Нам надо поговорить.

Мы присели, Питер поставил на стол бутылку старого портвейна.

— Шерберн, мне нужна твоя помощь, — неожиданно сказал он. — Хочу, чтобы ты стал моим партнером и присматривал за всем моим хозяйством, пока я не закончу охоту на этого мерзавца, Красного Коршуна. Что скажешь?

Глава 9
ДОКТОР

Если бы какой-нибудь миллиардер предложил мне стать его наследником, я бы и то, наверное, удивился меньше. Мне казалось, Грешам — последний, кому могла бы пригодиться моя помощь. Но еще более невероятным было то, что этот мудрый и рассудительный джентльмен решил довериться не кому-нибудь, а сорви-голове, беспечному и ненадежному человеку — боюсь, именно таким я и был в то время!

Запинаясь, чередуя объяснения междометиями и словами благодарности за оказанное доверие, я все так ему и высказал.

Грешам остановил мою бессвязную речь.

— Я понимаю, что иду на риск, предлагая тебе стать моим партнером, — сообщил он. — Но мне не привыкать рисковать — такова моя профессия. Считаю, делаю верный ход и готов на тебя поставить. Будь ты абсолютно надежен, тебя бы не занесло в наши края — сидел бы где-нибудь на востоке, заправляя собственным делом.

Однако, рискуя, я дешево приобретаю хорошего помощника. Ну а ты, если работа придется тебе по плечу, получишь достойное занятие. Я хочу сделать тебя своим полномочным представителем. Если кто-то зайдет в казино и решит сыграть по высоким ставкам, ты проследишь, чтобы он ни в чем себе не отказывал, — вплоть до того, что по желанию клиента поставишь на карту все наше имущество, как это сегодня сделал я.

Помимо этого, ты должен будешь по кругу обходить все столы, наблюдая за тем, как идет игра; салун и гостиница тоже требуют постоянного присмотра. Следует проверять имена постояльцев в регистрационном журнале — сюда забредает самый разный люд, а за чужими нужен глаз да глаз.

Если будешь справляться, я дам тебе двадцать пять процентов от общей прибыли, что составит весьма недурной доход. Приобретешь репутацию, сможешь иметь свой бизнес. Обещаю тебе помогать, когда у меня будет свободное время. Ну как тебе мое предложение?

Я честно сознался:

— Грешам, оно меня пугает! Никто еще мне так не доверял! А вдруг мне захочется сгрести все деньги подчистую — и поминай как звали?

— Ты этого не сделаешь Шерберн, — отреагировал он, — просто потому, что я тебе верю. Человек, который сумел так поступить в ситуации с Кеньоном, найдет в себе силы, чтобы противостоять и этому соблазну. Тебе, Джон, приходилось ошибаться в мелочах, но не думаю, что ты можешь опростоволоситься, играя по-крупному!

Я ничего не ответил. Просто не мог ответить, потому что у меня сперло дыхание. Но в то же время подумал, пусть меня повесят или четвертуют, если я не оправдаю его доверия.

Больше мы ни о чем не говорили. Грешам показал мне мое новое жилье на втором этаже — двухкомнатные апартаменты, в которых могли бы останавливаться монархи. Засыпая, я и впрямь почувствовал себя королем.

Проснулся я поздним утром оттого, что в мои ноздри проник едкий запах дешевого табака. Открыв глаза, увидел, что у окна, закинув ноги на подоконник, сидит старик лет шестидесяти, с худым вытянутым лицом и разросшимися, длинными, жесткими бровями, как усы у моржа.

Я обвел глазами комнату, пытаясь вспомнить, как здесь оказался. Увидел высокий потолок, большое окно…

— Это, наверное, городская тюрьма, а вы — ее смотритель?

— В каком-то смысле да, — откликнулся незнакомец. — Я — смотритель. Но не думай, что ты в общей камере.

Я начал припоминать события минувшего дня; они вихрем пронеслись перед глазами.

— А в какой же? — спросил я, подыгрывая старому чудаку.

— В камере смертников.

У меня по телу пробежала дрожь, настолько просто и убедительно это прозвучало.

— Где?

— В камере смертников, — повторил он.

— Как так?

— А вот так! Кто спит на этой кровати, долго не живет. Ты ведь новый партнер хозяина?

Мне и вправду стало как-то неспокойно.

— Положим, да.

— Если бы это было не так, тебя бы здесь не было.

— Значит, все, кто здесь спали, умерли до срока?

— Да, уже двое.

— Ничего, третий — везучий, — заверил я старика.

Он только передернул худыми плечами:

— Что-то не похоже.

— Ошибаетесь. Я родился под счастливой звездой!

— Хорошо, ну и где ты теперь, счастливчик? В Эмити? Тоже мне, счастье…

Я сел на кровати и уставился на него:

— Послушайте, кто вы такой?

— Меня здесь все зовут Доктором.

— На мой взгляд, правильнее было бы звать гробовщиком, — заметил я. — И нем вы тут занимаетесь?

— Облегчаю жизнь друзьям хозяина. Особенно его партнерам.

— И со всеми вот так начинаете знакомство? С предсказаний?

— Нет, зачем же? Но ты сам посуди. Первый приехал к нам из Нью-Йорка. Такой толковый был, головастый, резвости не занимать. Лет под пятьдесят, но и верхом хорошо ездил, и стрелял без промаха. У него там, в большом городе, было свое дело, да только стало для него слишком велико, а для кого-то другого — в самый раз. Вот тот, другой, и прибрал все к своим рукам, а Карсону — так звали беднягу — пришлось в пятьдесят начинать жизнь сначала. Решил у нас попробовать, но его всего лишь на два месяца и хватило. Подстрелили вот через это самое окно. Аккуратно так, прямо между глаз пулю влепили.

Доктор приумолк и стал готовить себе жвачку из табачных листьев. Занятие это оказалось долгим, потому что с зубами у него было плоховато, передние служили в основном для демонстрации золотых коронок и больше, пожалуй, ни на что не годились. Наконец принялся торжественно двигать челюстями.

— А что второй? — напомнил я;

— Этот был из Мичигана. Стилвеллом звали. Хороший был парень, со всеми тут подружился, но однажды поспорил с заезжим торговцем, который хотел купить у него лошадь. Видно, они там крепко схватились, потому что в тот же день он получил пулю в спину. А самое забавное — торговца этого ни до, ни после в городе никто не видел!

Старик снова умолк, словно нарочно испытывая мое терпение, потому как, сами понимаете, мне становилось все интереснее.

— Послушайте, — не вытерпел я, — а второго вы предупреждали?

— С какой стати я буду предупреждать мичиганца? Говорят, у них там, в холодных штатах, у каждого своя голова на плечах!

— А я, по-вашему, из какого штата?

— Из Луизианы.

Я насторожился:

— Это вам хозяин сказал?

— Нет.

— Как же вы догадались?

— Видишь ли, у одних на это нюх с рождения, к другим он приходит с годами, а третьи ничего не ждут, сами им обзаводятся. Только у меня нюх с рождения, с годами лишь обострился, да и своим умом я до многого дошел.

— Значит, если кто из Луизианы, вам сразу видно?

— Вот именно, дорогой мистер Шерберн.

— Ах вы, старый плут! — заорал я.

— Ну ладно, признаюсь, слыхал о тебе. Но хоть тебя и помотало по всей стране, говорок-то у тебя все равно остался — ни с чем не спутаешь. Да если хочешь знать, я бы с закрытыми глазами определил, что ты из Луизианы, а если поднапрячься, так еще и скажу, с Юга или с Севера.

— Бывают же прохиндеи! — удивился я.

— Так, последние слова указывают мне на то, что родился ты где-то в окрестностях… э-э-э… Рэкама. Нет?

Я спрыгнул на пол:

— Ах вы, негодяй! Отвечайте, кто вы такой!

— Скажи-ка, а живы ли еще твои почтенные родители, Хват?

Это была моя самая первая кличка. И услышал я ее, признаюсь, с трепетом.

— Назовите же, наконец, свое настоящее имя, — взмолился я.

— Меня так долго звали Доктором, что я его уже позабыл.

— Так, значит, вы жили в Рэкаме? Кажется, припоминаю вашу физиономию!

— Нет, я тогда ходил с усами, а они были крашеные, ты навряд ли меня вспомнишь.

Я так и прыснул.

— Ладно, — решил больше не приставать. — Ужасно рад встретить земляка, тем более человека из родного города.

— А знаешь, о чем я тут вспоминал, пока ты спал?

— Ну?

— Как ты подрался с сынком Порсона в школьном дворе.

— А вы что, были там?

— Помнишь, тогда еще чинили крышу на вашей школе?

— А! Да, кажется.

— Нас там было четверо, мы все бросили работу, чтобы посмотреть. И было на что полюбоваться! Порсон сшиб тебя с ног, схватил палку…

— Точно! — откликнулся я и приложил руку к брови — самый большой мой шрам остался именно от палки Порсона.

— Ну так вот, когда мы увидели, как из тебя хлещет кровь, решили, что он пробил тебе голову. Вместе с дружком я стал спускаться, чтобы надрать Порсону уши. Но на полдороге услышали, как двое других кричат с крыши: «Он встал! Он встал!» Я посмотрел вниз и увидел, как ты поднялся и, весь в крови, кинулся давать сдачи.

— Он так меня разукрасил, что самому было страшно смотреть. Я, наверное, только поэтому и победил.

— Поэтому, не поэтому, тебе виднее, но ты его здорово обработал, когда прижал к стене. Это уж я видел своими глазами. Только учти, брат, если тебя в Эмити кто уронит, уже не сможешь подняться. Потому что здесь палкой никто драться не станет.

Последние слова были произнесены таким серьезным тоном, что я невольно нахмурился.

— Кроме шуток, вы никак и вправду предупредить меня хотите?

— Какие тут шутки!

— Но у меня и врагов-то еще здесь нет…

— Ну и что? У тех двоих тоже не успели появиться, вернее, им так казалось. Но я скажу тебе, в чем дело. Дело-то все в том, что работенка, за которую ты взялся, впору только одному человеку.

— И кому же?

— Грешаму, кому ж еще!

— Значит, по-вашему, он один должен быть за все в ответе, и в его деле нет места для двоих?

— Ну а я тебе о чем толкую?!

Он опять умолк и, высунувшись из окна, стал за кем-то следить, медленно поворачивая голову. Я подошел и встал рядом. Под окнами проходила девушка с огненно-рыжими волосами. Несмотря на солнцепек, она шла с непокрытой головой, шляпа висела у нее за спиной на тесьме. При ходьбе незнакомка по-мужски стучала каблуками, и руки у нее тоже двигались совсем как у мужчины, а каштановый загар на них был как у паренька, который все лето загорал на берегу реки. Одета девушка была в платье из синего ситца, порядком выгоревшее на солнце. Вот все, что я успел заметить, — простенькое платье, рыжие волосы, размашистая походка. Но почему-то мне показалось, что привлекательнее женщины я еще не видел.

Не знаю, в чем тут дело, может, потому, что не видел ее лица? Или из-за красоты изгибов ее стройного тела, которое ткань облегала на ветру? Только сердце мое застучало с неистовой силой.

Я проводил ее глазами, пока она не свернула за угол.

— Эй! — раздался рядом голос Доктора. — Смотри не выпади из окна!

Я резко выпрямился. И наверное, слегка покраснел, но поделать с этим ничего не мог. Однако, чтобы скрыть смущение, вздохнул и пробормотал:

— Красотка! Правда, Доктор?

— А то! — подтвердил он.

— Как ее зовут?

— Дженни Лэнгхорн.

Я ожидал услышать что-нибудь этакое.

— Хорошее имя!

— Только прими к сведению — будет лучше, если ты тотчас выбросишь его из головы, а заодно и ту, кто его носит.

На этот раз от предостережения Доктора у меня вскипела кровь.

— Это еще почему?

— Остынь, — посоветовал он. — Считай, что на этой лошадке чужое клеймо, и нет к северу от Рио-Гранде ни одного смельчака, который захотел бы тягаться с тем, кто его поставил.

— Доктор, — рассердился я, — нехорошо обзывать пожилого человека вруном, но как же еще вас назвать после всех этих небылиц? Если она еще не замужем, скажи мне, что за глупец надеется сохранить для себя это сокровище?

— Питер Грешам, — ответил он и развалился в кресле, наслаждаясь моим смятением.

Глава 10
УДАР ПО СТОЙКЕ

Я много слышал про любовь с первого взгляда и нисколько не сомневаюсь, что она существует, но, если человек влюбляется, посмотрев девушке в затылок, тут уж, извините, иначе как круглым дураком его не назовешь. Поэтому не могу сказать, чтобы Дженни Лэнгхорн сразу запала мне в душу, однако дело шло к тому, и шло очень быстро.

— Дай Бог так и не увидеть ее лица! — произнес я вслух.

— Многие говорили то же самое на твоем месте, — отреагировал Доктор. — Но скажи-ка, ты, вообще, влюбчивый юноша?

— О да! — честно признался я.

— Очень?

— Очень.

— Ну, тогда помоги тебе Господь! — вздохнул он сокрушенно. — А не врешь?

— Ха-ха! — воскликнул я. — Да я, между прочим, влюблялся в каждом городке, а на Западе бывал повсюду! Мне столько раз пронзали сердце, что шрамов не сосчитать.

— Ох и складно же ты загибаешь! Даже не знаю, верить тебе или нет. Но будем надеяться, что Дженни не положит глаз на такого пустомелю.

— Постойте-ка, — встрепенулся я, — вы ж ведь сказали, что она повязана с Грешамом?

— Ну, сказал.

— Но теперь по вашим словам получается, что она — вольная пташка?

— Нет, ты меня не понимаешь! Смотри не вздумай строить глупые планы на ее счет! Я тебе объясняю. Со стороны Грешама все решено. И Дженни вроде говорит, что не прочь за него выйти. Только вот помолвлены они были года три назад, а свадьбы все нет и нет!

— Три года назад? А сколько ей?

— Двадцать.

— То есть Грешам хотел с ней обручиться, когда ей было семнадцать?! Что это он, с ребенком да под венец?!

— Если ты думаешь, что три года назад она была ребенком, то сильно ошибаешься. Младенец был такой, что сам черт ему не брат! Нет, не возраст удержал Дженни от замужества, хотя у нее одна отговорка — не готова, мол, еще.

— Никогда не понимал женщин. Даже притвориться не мог, будто понимаю. Влюбиться в девушку — это я запросто, но вот узнать ее как следует — это дело хитрое.

Доктор кивнул.

— Тебе надо все подробно объяснять, как в книжке, а то ведь не поймешь, — проворчал он. — Неужели ты думаешь, что у девушки с такими волосами может быть покладистый характер? Да влюбись она по-настоящему, ей не то что Грешам, сам пресвятой архангел не указ! Поэтому и говорю, что зыбко у них все. Грешам ей нравится. Дженни даже думает, что любит его. Но он будет дурак, если не потащит ее силком венчаться. Она найдет себе другую партию.

Понемногу осмыслив сказанное, я сделал вывод:

— Тогда лучше с ней вообще не встречаться, а если и встречусь — отвернусь.

— Ага, поди увернись от мелкой дроби, когда шарахнут из обреза!

— Это вы к чему?

— А к тому, что от встречи с ней не уйти. Человек ты новый, она будет к тебе приглядываться, если решит, что первого взгляда мало. А тебе и глаз будет не отвести, будешь смотреть ей прямо в лицо, и столько, сколько она пожелает.

— Послушайте, Доктор, — сказал я обреченно, — вы меня зажали в тиски. С одной стороны достойнейший джентльмен, с другой — неотразимая девица. Что мне делать?

— Как раз к тому и веду, — пояснил Доктор. — На твоем месте я бы оседлал коня и пришпорил его так, чтобы он молнией вылетел из города! Поверь, здесь тебя ждут одни несчастья.

Я почти поверил ему, однако воспользоваться его мудрым советом не мог. В этом городе у меня было дело в тысячу раз лучше всех других работ, какие мне до сих пор подворачивались. Оставалось лишь пожалеть, что здесь живет девушка, которая заставляла мое сердце выпрыгивать из груди еще до того, как я увидел ее лицо. Я знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. От недобрых предчувствий у меня ослаб и заполнился тупой болью низ живота — примерно так же он болел целую неделю, после того, как мул лягнул в мое брюхо задним копытом.

— А вы, однако, много лишнего болтаете! — заметил я Доктору.

— Эх, сынок, — вздохнул он. — Я не сказал тебе и половины того, что мог бы!

Старик поднялся и пошел к выходу, но у самой двери остановился и с зевком сообщил:

— Меня к тебе приставили помощником. Поручили побыть у тебя на побегушках, познакомить с кое-какими обычаями и с несколькими парнями, которым хочется думать, будто все обычаи идут от них. Если понадоблюсь, нажми на кнопку, не успеешь повернуться, а я уже тут как тут!

Издав ленивый смешок, он вышел.

После его ухода я все спокойно обдумал и пришел к выводу, что старый пройдоха, посланный мне в помощь, решил поразвлечься, чтобы не терять времени даром. Это было самое простое объяснение всем его россказням. И все-таки кое-что из сказанного накрепко засело у меня в голове, и от этого хотелось поскорее узнать, что еще за истории он имеет в запасе.

На всякий случай я решил держать ухо востро. Прежде чем выйти из комнаты, зажмурился и спросил себя: «А может, и мне расхаживать без оружия?» Открыв глаза, ответил: «Нет, иначе поднимут на смех и понаделают во мне дырок!» Потом нацепил ремень с кобурами и стал медленно спускаться по лестнице, продолжая напряженно размышлять. Казалось, в словах Доктора правды было где-то на две трети. Работа, за которую я взялся, до сих пор была по плечу одному Грешаму. Уже двое рискнули его подменить и поплатились за это жизнью.

Странно, что такой честный и благородный человек, как Грешам, ничего не сказал мне об опасностях, не предупредил, что я встаю на дорогу, на которой уже лежат два трупа. Это было на него не похоже, и я чуть было в нем не засомневался.

А что же те двое? Им хватало и храбрости и ума, и все-таки не сдюжили? Почему?

На секунду вспомнив, какая тишь да гладь царила в питейном заведении Грешама, я вдруг понял, что в этом было что-то неестественное. В таких местах должна слышаться ругань, а иногда и выстрелы — по моему разумению, именно такой была здоровая обстановка бара. У него же самые несносные нарушители спокойствия вели себя как цирковые пони. Но когда вдруг менялся коновод, превращались в стадо диких мустангов и норовили снести новичку голову.

Надеясь, что мне повезет заступить на пост в часы затишья и будет время хоть немного освоиться, я вошел в салун.

Господь не внял моим молитвам! Оглядевшись, я увидел в зале человек двадцать — половина из них только что вернулась с приисков. Лица этих парней предвещали беды больше, чем лежало пыли на их плечах. Каждый словно был вырезан из динамита, а глаза горели, как пара фитилей! Никогда не видел одновременно столько опасных личностей!

Заметив меня, они не удовлетворились кривыми усмешками, а стали громко переговариваться.

— Смотри-ка! — фыркнул один. — Грешам устал от работы и назначил вместо себя школьную учителку!

— Да ну? Неужели серьезно? — поддержал другой. — Наверное, просто повеселить нас хотел!

Все это звучало забавно, но дело было нешуточное. И раздумывать не пришлось. Передо мной словно подбросили монету, и я должен был сказать, орел или решка, прежде чем она упадет к ногам. Я вам уже говорил, что люблю драться. Любил и люблю до сих пор — это у меня в крови. Но все равно мне не хотелось стрелять направо-налево, имея двадцатипятипроцентный интерес в том же зеркале за тысячу долларов, которое висело за стойкой.

Я прошел через комнату, склонив голову под тяжестью моих мыслей, чувствуя, что не совладаю с этой шумной толпой.

И тут с ясностью увидел, отчего двое моих предшественников не справились и были убиты: они пытались подражать Грешаму так же, как сначала собирался делать и я. А это, между прочим, ни им, ни мне было не с руки, потому как Грешам неповторим! В то же время у каждого есть свои преимущества, свои сильные стороны, и уж себя-то я не назвал бы слабаком. Короче говоря, я решил действовать по-своему.

Поэтому подошел к стойке и заорал что было мочи:

— Эй, вы, барбосы облезлые! Привыкли, что Грешам с вами цацкается, как с нежными барышнями! Только я — не он, так что буду с вами обращаться, как вы того заслуживаете! А я, знаете ли, грубый, очень-очень грубый! Поначалу себя сдерживал, но терпение мое кончилось, теперь буду самим собой. Скажу вам, какой я из себя! Для вас я — серый волк, понятно? Серый волк, который всю жизнь жрет сырое мясо и очень любит хрустеть костями таких дворняг, как вы! Давно пора, чтобы вашу паршивую свору порвали на куски! Вот этим и займусь — отныне игра пойдет по моим правилам!

С этим словами я выдернул револьвер из кобуры таким образом, что он вылетел у меня из-за спины, вращаясь как волчок. Когда-то я потратил не один день на то, чтобы разучить этот дурацкий трюк. Я поймал кольт за дуло и ударил рукоятью по стойке с такой силой, что у всех заплескалась выпивка в стаканах, а на деревянной поверхности появилась вмятина, в которую можно было бы влить пару рюмок виски.

Глава 11
ТРИ ГЛОТКА «СТАРОЙ ВОРОНЫ»

Как вы могли догадаться, в мгновение ока я перехватил кольт за рукоятку, а левой рукой взялся за револьвер в другой кобуре. Следовало ожидать, что за моим выступлением последует гром ругательств, затем — пальба.

Но к моему удивлению и немалой радости, все затихли, глядя на вмятину, оставшуюся на полированном дереве. Между тем, когда я зашел в салун, в нем сидело не меньше дюжины парней, которые были бы не прочь посоревноваться со мною в стрельбе. И думаю, трое или четверо из них могли со мной расправиться.

Все дело в том, что тогда в Эмити я был еще никем — человеком без репутации. А репутация — это половина победы! Почему стрелок, занимающий второе место, вдруг становится первоклассным, одержав верх в каком-нибудь серьезном соревновании? Потому что к его прежней сноровке прибавилась репутация, и в этом-то весь секрет. Его рука становится тверже, глаз — вернее, а у противника ноги начинают ходить ходуном, он уже сам ждет поражения, зная, что рядом с ним сильнейший.

Так вот, эти ребята меня просто не знали, потому и хотели сожрать с потрохами до того самого момента, как я шлепнул револьвером по стойке. Но тут озадачились.

Я не. стал ждать, пока они придут в себя, и гаркнул Сэму:

— Ну-ка, налей мне маленькую!

Сэм, Боже его благослови, увидел, как я, пробуя новую роль, лезу из кожи вон, и решил мне подыграть. Тут же с невозмутимым видом запустил по стойке большущий фужер, а вслед за ним ко мне подъехала бутылка «Старой вороны».

Мне сделалось худо. Я понял замысел Сэма и знал, что теперь мне не уйти от этого страшного наказания.

С виски я никогда не был особенно дружен. Что касается пива, то, как и все, люблю пропускать по кружечке в день. Но когда ввели запрет на крепкое спиртное, не слишком обижался на правительство. А из всех сортов виски, которые мне доводилось вливать в глотку, самым крепким была как раз «Старая ворона» — что ни рюмка, то удар под дых. На этикетках тогда писали: «Сто процентов взрывчатки!» Готов подтвердить, что это была чистая правда.

Теперь вы понимаете, отчего я так перепугался? Зато в баре все заинтересовались — смотрели то на меня, то на фужер, то на большую черную бутыль.

Что ж, я решил блефовать до конца — схватил ее за горлышко и оскалился.

— А-а, — зарычал, — пустоголовые выродки! Жалкие, никчемные слюнтяи! Нутро слабое, а глотки — во!

Адресуй я эту речь кому-то одному, он сразу полез бы в драку. Но поскольку я обращался ко всем, каждый мог пропустить оскорбление мимо ушей, робко покосившись на соседа.

Я опрокинул бутылку в фужер, а когда он наполнился до краев, поставил ее на место, расплескав некоторую часть содержимого по стойке.

— Видите? Это яд для всех доходяг, которые приезжают в Эмити, думая, что здесь им будет легко. И если раньше кому-то из вас жизнь в нашем городке казалась сладкой, то больше такого не будет, потому что теперь здесь я! Кому нужны неприятности, прошу ко мне. Сами приходите и других присылайте! Я пью за всех чертей, которые будут вас поджаривать в аду!

Внутренне холодея, я поднес отраву к губам. Храни Господь проходимца Сэма! Это был чай! Жиденький чай в бутылке из-под дьявольского зелья: из нее Сэм наливал себе рюмку-другую, когда назойливые посетители слишком часто лезли со своими «угощениями».

Толпа с жадным интересом следила за каждым моим движением. Я опорожнил фужер большими глотками, всего раз прервавшись, чтобы облизать губы. Настоящее пойло в таком количестве и страусу выжгло бы внутренности, не то что мне! Но я как ни в чем не бывало с грохотом поставил фужер и крикнул негру, который вытирал пролитый чай:

— Ах ты, жалкий кусок угля! Бьюсь об заклад, что ты разбавляешь выпивку!

Затем развернулся на каблуках — неспешно, дабы всем было видно, что у меня на глаза не навернулись слезы, а лицо не исказилось от поглощения ужасного напитка, — и медленно пошел к выходу.

Посетители как зачарованные молча смотрели мне вслед, но, подойдя к самой двери, я увидел, как один здоровенный тип сцапал Сэма за руку, когда тот хотел спрятать бутылку под прилавок.

— Погоди! — закричал верзила. — Дай-ка взглянуть, что ты ему налил. Не верю, что там «Старая ворона», — никто на свете не может ее так приговаривать, никто! Я встречал многих парней с луженой глоткой, видел, как шотландцы лакают свою бурду, но чтобы пай-мальчик вроде этого Шерберна мог так расправиться с виски — такого еще не видал! Говорю вам, ребята, в бутылке чай!

Я застыл в дверях, не потому, что хотел задержаться, просто мои ноги ослабли и отказывались идти. Если бы обман вскрылся, моя песенка была бы спета! Оставалось бы одно — вскочить на коня и гнать во весь опор, чтобы остаток жизни провести в скитаниях, перебираясь с места на место и делая ноги всякий раз, когда нелегкая сведет с человеком из этих краев!

Охваченный паникой, предчувствуя скорую погибель, я стоял и слушал, как этот мордоворот упивается всеобщим вниманием к своей особе.

— Вот почти что такой же фужер, как тот, из которого пил Шерберн! Сейчас я вам покажу, как легко выпить виски из этой бутылки не моргнув глазом! Я и пиво пью кружками на едином дыхании. Видите? Шерберн налил почти до краев, но у меня еще больше налито!

— Давай, приятель! — послышался дружный рев.

Заскрипели сапоги, и я понял, что толпа готова броситься за мной в погоню в тот же миг, когда верзила вольет в себя все до капли.

На мгновение наступила тишина, послышалось какое-то бульканье, хрипы, затем донесся слабый, сиплый стон:

— Будь я проклят! Это она, «Старая ворона»!

Я был спасен! Сэм — да благословит Господь его имя! — под самым носом у верзилы заменил бутылку с чаем на настоящей виски!

Я прекрасно понимал, что сделал для меня этот негр, — он спас мою шкуру, ни больше ни меньше! И теперь был обязан сделать для него две вещи: во-первых, извиниться за мое поведение, как только представится случай поговорить с глазу на глаз, а во-вторых, холить и лелеять мерзавца до конца моих дней!

Между тем вот так в Эмити у меня появилась репутация. К перестрелкам и поножовщине здесь давно привыкли, бойцовскими качествами было трудно кого-то удивить. Но оставалось одно поприще, на котором еще можно было отличиться: на Западе не сходили с уст имена самых заядлых выпивох, и тот, кто мог перепить остальных, пользовался особым почетом. Можно даже сказать, что геройство такого рода ставилось выше храбрости в бою.

Поэтому не прошло и пары часов, как весь город заговорил обо мне. Не о том, как я ввалился в салун и обратился к толпе с бесстрашными речами, а о том, как залпом выпил огромный фужер виски и не повел бровью.

Моя благодарность Сэму не знала границ. Едва выдалась возможность, я послал за ним и стал дожидаться в моем кабинете, точнее, в кабинете Грешама, разумеется.

Черномазый вошел, сверкая улыбкой от уха до уха.

— Сэм, — заявил я, — ты великий человек! У тебя хватило бы мозгов управлять Соединенными Штатами Америки! Знаешь, что с тобой сделали бы, узнав, что ты подменил бутылку?

— А то как же! — радостно откликнулся Сэм, сверкая белками. — Еще бы не знать! С бедного Сэма содрали бы кожу и положили подсыхать на солнышке!

От его слов у меня по спине пробежали мурашки, хоть я понимал, что он чуточку преувеличивает. Однако то, что Сэм сказал в следующий миг, встревожило еще больше.

— Надо бы исполнить номер на бис, мистер Шерберн!

— Чтоб мне пусто было, если я его повторю!

— Напрасно вы так, — произнес он с укоризной. — Вас будут уважать еще больше, чем мистера Грешама!

Конечно, было приятно, что негодяй отодвигает старого хозяина на задний план, стараясь польстить новому, пусть даже таким образом, но ведь и меру надо знать.

— Подумайте, сэр! — между тем продолжил он. — Мистер Грешам и стрелял метко, и бил крепко, и приказать умел так, что все его слушались, но чтобы прикончить такой фужер виски — этого он не мог! — Сэм хитро ухмыльнулся. — Слышал я, кое-кто из ребят готов поставить пятьдесят долларов на то, что вы сегодня же опять это проделаете.

— Скажи им, не дождутся! — обозлился я.

— Но мистер Шерберн! Я уже объяснил им, что у вас давно вошло в привычку выпивать по четыре таких стакана в день.

— Боже мой! Четыре?!

— Ну да! Три кварты — ваша дневная норма.

— Сэм! Три кварты?! И тебе поверили?

— Почему бы нет? Они верят в то, что видят своими глазами: так что, когда заглянете под вечер, я вам побольше стакан подберу.

Я так и обмер! Однако Сэм подкрепил свою идею довольно убедительным аргументом:

— Вам главное — все время быть на высоте, мистер Шерберн, тогда с этим народцем у вас не будет хлопот. Почему? Да все потому, что они как дети. Если кому подчиняются, то должны смотреть на него снизу вверх, ну а дал слабину, так начнут воротить нос и очень скоро спишут со счета.

— Иначе говоря, ничто не помешает пристрелить беднягу?

— Другими словами, да.

Нельзя было не признать, что рассуждал он весьма здраво. И хотя мне вовсе не хотелось проделывать этот дурацкий фокус четырежды в день, я должен был быть благодарен Сэму за то, что он указал хотя бы такой способ укрепления моего авторитета.

— У меня уже все заготовлено, — заверил он. — Припас бутылку настоящей «Старой вороны». Пусть ребята видят, что вы каждый день употребляете свои три четверти, чтобы не потерять форму.

— Ну и как ты мне прикажешь их употреблять?

— Кварту до завтрака, перед тем как подняться, еще одну — днем, а третью — перед сном. Всю жизнь так и пьете. Для пользы желудка.

— Спасибо, что позволил хоть две кварты выпивать за кулисами.

— Я знал, что вы будете довольны. Сперва думал вливать в вас в салуне две кварты, но потом решил, что от такого количества чая у вас еще, не дай Бог, начнется несварение.

Тут уж мне оставалось только руками развести! По-своему Сэм был настоящим гением.

Итак, каждый день я должен подваливать к стойке и, небрежно облокотившись на нее, рассуждать о старых добрых временах, когда люди умели пить, сетовать на то, какая малахольная пошла молодежь, а затем залпом выпивать фужер холодного чая на глазах у посетителей, охваченных благоговейным ужасом.

Глава 12
Я СТАНОВЛЮСЬ ЗНАМЕНИТЫМ

Вы, наверное, удивлены, что я так долго рассказываю о нашей с Сэмом проделке, но ведь именно за счет нее мне удалось продержаться некоторое время в этом беспокойном городке. За какую-нибудь неделю я стал уважаем и знаменит. Ковбои возвращались из Эмити на свои ранчо, старатели отправлялись на новые прииски, а вместе с ними во все концы разносилась обо мне слава.

Но более всего мое геройство поражало индейцев. Поскольку все это происходило еще в те дни, когда их не сгоняли в резервации, краснокожие были частыми гостями городка, а значит, и моего салуна. Великие мастера рассиживаться без дела, они сидели за столиками, завернувшись в пончо, с размалеванными лицами и надменным видом римских сенаторов. Гордое спокойствие они хранили всегда, кроме как в двух случаях. Во-первых, когда, забравшись в укромный уголок, думали, что никто их не видит и не слышит, тогда суровые воины начинали шушукаться и хихикать, как школьницы. А во-вторых, мгновенно теряли головы, притронувшись к виски. Тут их хладнокровие уступало место необузданным страстям.

И вот представьте, эти канальи — точнее их трудно назвать — не находили лучшей забавы, чем, собравшись в кружок, смотреть, как я наслаждаюсь чаепитием. Надеюсь, вы знаете, еще не родился такой индеец, которого алкоголь не валил бы с ног. Главной особенностью той бурды, которую продавали их племенам сметливые торговцы, было очень низкое содержание в ней спирта. Белый человек мог бы хлестать эту дрянь ведрами, если бы не краситель, чрезвычайно вредный для желудка. Однако индейцам хватало и такого «виски», чтобы со стакана веселеть, с двух — терять дар речи, а с трех — впадать в бешенство. Когда же они видели, как кто-то выпивает треть бутылки крепкого спиртного одним глотком, то приходили в неистовый восторг.

Один индейский герой, проделав путь в двести миль, с раннего утра до позднего вечера простоял в углу салуна без движения — на такой подвиг никто из нашего брата не способен, — и все ради того, чтобы увидеть своими глазами, как я подхожу к стойке и принимаю смертельную дозу. Между прочим, потом потребовал, чтобы ему дали лизнуть каплю моего напитка. Естественно, Сэм ухитрился поменять бутылки.

Словом, я стал настолько популярен среди этих кровожадных детей, что они додумались окрестить меня по-новому, наградив довольно странным именем, которое, однако, тут же прижилось в городке и за его пределами. Произошло это до того быстро, что однажды я лег спать, твердо зная, что меня зовут Джоном Шерберном, а наутро проснулся Кипящим Котелком!

Наверное, ни один хозяин бара, хорошенько подумав, не отказался бы от такого прозвища. Звучит оно крайне необычно, но объяснение к нему прилагалось еще интереснее. Наиболее поразительным в моих возлияниях было не количество поглощаемого спиртного, а то, что на моем организме никак не проявлялось его действие. Чудовищная порция виски не мешала мне ни передвигаться, ни соображать, хотя мои мозги давно должны были вскипеть!

Для достоверности я трижды в день выпивал рюмочку шерри, а потом еще и жевал клевер, как бы отбивая перегар.

Ужасно дешевые трюки! Они были бы просто отвратительными, если бы их частично не оправдывала смертельная опасность, которой я при этом подвергался. Риска хватало. Какой-нибудь недоверчивый зевака, приехавший из дальних краев ради этого представления, мог однажды вовремя сцапать Сэма за руку и выхватить из нее ту бутылку, из которой я пил на самом деле. Ох и дорого же пришлось бы мне заплатить! Уж я бы нахлебался славы, когда всему миру стало бы известно, что никакой я не герой, а просто жалкий плут! Потому довольно скоро я научился изображать уязвленную гордость, когда кто-то изъявлял желание отведать моего виски. И все это повторялось изо дня в день.

Вам интересно, что я делал в оставшееся время? Без конца обходил помещения салуна и казино и каждый вечер сидел на веранде отеля, дыша свежим воздухом. Я садился в одно и то же кресло в один и тот же час, пока однажды мое место не занял по ошибке какой-то молодой человек, в результате чего получил пулю в грудь.

Разумеется, пуля предназначалась мне. К счастью, юнец остался жив, а я перестал быть таким пунктуальным. С той поры все делал не по расписанию, а как Бог на душу положит.

Но конечно же я бы не продержался и недели, если бы не Доктор с его бесценными советами. Он всегда чувствовал момент для того или иного действия и шептал мне подсказку так, что никто, кроме меня, не слышал. У старого хрыча была редкостная память на имена, и он целый день ходил за мной по пятам, повторяя по многу раз, как кого зовут.

Удивительная вещь — человеческое имя. Кажется, это сказал один поэт: как розу ни назови, она не будет пахнуть по-другому. Не помню в точности. Но только люди — не розы. Назови Смита Джонсом, и сразу нарвешься на грубость. А когда я называл по имени малознакомых людей, им было чертовски приятно. Я прохаживался по салуну с суровым видом, но как только Доктор дергал меня за рукав, мое лицо вдруг светлело и я обращался к указанной личности по имени. Старик выбирал для этого самых опасных головорезов, чтобы таких людей я имел на своей стороне.

Скоро моя популярность стала просто немыслимой, хотя, как это ни смешно, приобрел я ее, в сущности, благодаря уникальной памяти никудышного старикашки да ловкости рук чернокожего проходимца-бармена.

Но если на то пошло, я слышал про одного политикана, который, будучи слепым, сделал головокружительную карьеру благодаря именно тому, что хорошо запоминал имена и голоса. Он мог вспомнить голос, прозвучавший всего один раз лет десять назад. Людям крайне льстило, что слепой их запомнил, ради него они были готовы на все, могли избрать в своем штате решительно на любой пост. Слепец в губернаторы не метил лишь потому, что делал гораздо больше денег и на своем месте.

Итак, я рассказал вам и про то, как стал управляющим у Грешама, и про то, почему при мне его заведения стали еще более доходными, чем в то время, когда он сам вел дела, а между тем у вас могло создаться впечатление, будто бы я забыл про главную нить моего рассказа, которая тянется с того места, как по дороге в Эмити мне встретился старатель и произнес слова, заставившие меня на миг оторвать взгляд от горных склонов, покрытых цветочным полотном в мягких пастельных тонах.

Но нет! Об этом я не забыл, и вскоре вы увидите, как сплелись судьбы Грешама, Доктора, Сэма, Тома Кеньона, Красного Коршуна, Дженни Лэнгхорн и вашего покорного слуги. А по ходу повествования вам станет ясно, что многое из описанного не случилось бы, если бы не репутация, которую я заработал по приезде в Эмити. Здравомыслящему человеку она показалась бы странной, но более подходящей на Западе нельзя было и желать.

И здесь я должен представить вам еще одно действующее лицо — заключенного по имени Дэн Джунипер, которого поймал и привез в Эмити Том Кеньон. Суд признал Джунипера виновным во всех смертных грехах, и тот ожидал прибытия специального дилижанса, который должен был увезти его в главную тюрьму штата, где его собирались повесить.

Так вот, с этим самым Джунипером пересекся и я, когда в одно прекрасное утро тюремный страж издал крик, который услышала половина городка, и указал собравшейся толпе на то место в стене, где снаружи была разобрана кладка. Опоздай он на пять минут, и уже не застал бы узника в камере.

Было решено удвоить охрану, а для надежности прибавить к ней человека, отличающегося как храбростью, так и здравым смыслом. Грешам был в отъезде, так что выбор остановился на его заместителе, то бишь на мне.

Три судебных исполнителя едва не валялись у меня в ногах, умоляя лично возглавить караул, приставленный к этому отчаянному негодяю. Все надеялись на его чистосердечное признание, а сказать он мог достаточно и о Красном Коршуне, и о других членах шайки, однако ясно было, что не заговорит до самой казни, настолько был твердо уверен, что Красный Коршун спасет его от петли. Я же должен был приберечь негодяя для Правосудия, и на такое прощение не мог не откликнуться с готовностью.

Глава 13
ПОИМКА ДЭНА ДЖУНИПЕРА

Итак, впервые я увидел Джунипера в тюремной камере. Это был долговязый, довольно худой паренек лет девятнадцати — двадцати. У него была черная с отливом шевелюра; длиннющая челка, когда он наклонялся, закрывала ему лицо. Сверлящие зрачки его темных глаз то и дело вспыхивали желтоватым пламенем. Лицо его было довольно красиво, разве что лоб и нижняя челюсть казались уж слишком узкими. Безвольный, почти дряблый рот постоянно кривился в презрительной усмешке. Смазливое, порочное лицо негодяя…

На нем была синяя шелковая рубаха с малиновой оторочкой. Вот все, что я помню о его наряде, — синяя рубаха, истрепавшаяся на рукавах и протертая в локтях. Воротничок был черным от грязи. Еще у него был красный галстук, морщинившийся от бесконечного завязывания и перевязывания в разных местах.

На мой взгляд, он был еще подросток, но не просто подросток, а очень испорченный, поскольку слишком много знал о жизни. Грязное тело, грязная душонка. В камере висело густое облако табачного дыма. Запах был одновременно едким и тяжелым — застарелый табачный перегар смешивался со свежим дымом цигарок. В камере было окно с форточкой, однако Дэн не сподобился открыть ее пошире. «Не хочу простужаться, — пояснял он. — Мама всегда говорила, что у меня слабые легкие и горло. Я очень боюсь сквозняков».

Представили, каков был этот Дэн Джунипер? Злой, избалованный, жестокий, гордящийся своей внешностью и успехами по части покорения женских сердец. Вдобавок он был чрезвычайно опасен. У него были ловкие руки с длинными подвижными пальцами, с такими руками он мог искусно владеть кистью — или револьвером.

Более всего меня поражало, как этот ужасный индейский вождь, Красный Коршун, ставший проклятием для Эмити и отравивший жизнь Грешаму, мог совершить столь грубую ошибку, приняв такую презренную личность в свою банду. Глядя на эту мразь, я подумал, что краснокожий, в конце концов, не так уж и умен.

Когда я зашел в камеру, мистер Джунипер, затянувшись, выпускал клубы дыма из своего вялого рта. Он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

— Если вы пришли задавать вопросы, напрасно! — заявил он. — Мне что-то лень на них отвечать.

Я промолчал, дожидаясь, пока любопытство не заставит его обратить на меня свой взор. Затем увидел его лицо — такое, каким вам уже описал. Слегка помедлив, я ответил:

— Не собираюсь тебя ни о чем спрашивать. Хочу лишь сообщить, что я новый начальник охраны.

Он протяжно зевнул.

— Интересно, — произнес он, — но не существенно.

— И еще, моя прелесть! — не удержался я, чтобы не сказать Джуниперу. — Когда я приду задавать вопросы, можешь не сомневаться, все ответы мною будут получены.

Его глаза слегка расширились.

— А что вы мне сделаете?

Я только улыбнулся.

Потом покинул пленника и отправился к Тому Кеньону, который заступил в тот день в караул. Ему заявил резко и без обиняков:

— Кеньон! Между нами не все гладко, но я не вижу, почему бы нам не действовать сообща в этом маленьком дельце!

Он терпеть меня не мог и показывал это всем своим видом. Отвечая, раздул ноздри и от неприязни словно окаменел.

— Да какие общие дела у нас с тобой? Разве следить за тем, чтобы он не убежал, пока не придет время отправить его на виселицу.

— Послушай, — продолжил я, — ведь не сегодня-завтра тебе могут вставить нож между лопаток за то, что ты поймал одного из людей вождя!

Он вздрогнул, его поза слегка размягчилась.

— Ну так вот, — не останавливался я, — если мы вдвоем вытянем из гаденыша признание, оно может навести нас на след Коршуна, и тогда у тебя будет больше шансов остаться в живых. Что скажешь?

Кеньон будто помолодел на пару лет при одном упоминании об этой, пусть отдаленной, возможности.

— Господи! — отозвался он. — Если ты знаешь, как это сделать, я с тобой до конца! Если бы ты мог его разговорить, то… Но я не верю, что тебе это удастся.

— А как его допрашивали?

— Да как только не пытались! И уговорами, и угрозами, и револьвер под нос совали. В общем, не шибко преступая закон, все испробовали.

— Ну ладно, только между нами — я знаю, чем его пронять. Но сначала хочу услышать, как ты его поймал.

И Кеньон рассказал мне весьма занятную историю. Однажды ночью он спустился в ущелье. Месяц на небе светил так ярко, как только может светить неполная луна. Там, где каньон сужался, Кеньон услышал топот копыт и поспешил спрятаться за грудой камней, а в следующий миг скалу уже огибала вереница всадников. Впереди них Том увидел Красного Коршуна — таким, каким представлял его по многочисленным рассказам.

Это был человек огромного роста; он восседал на могучем коне — самом что ни на есть породистом, как сказал Кеньон, а уж он-то в этом разбирался. Красный Коршун был обнажен, кроме набедренной повязки и легких мокасин на нем ничего не было. Его тело темного бронзового цвета сверкало, будто натертое маслом, — Кеньон слышал, что именно так Красный Коршун выступает на тропу войны.

Лицо его, по словам Тома, которому все было видно при ярком лунном свете, вовсе не было ужасным, но один глаз был перевязан широкой черной лентой, крепившейся сзади кожаными тесемками, стянутыми узлом. У Коршуна были длинные волосы, жесткие, как конская грива, и густые, как у женщины. Они были утыканы перьями и ниже плеч заплетены в косу.

Когда этот демон пронесся мимо, Кеньон так же пристально оглядел тех, кто ехал следом. Их лица он изучить не мог — все были в масках. Однако, судя по одежде, это была пестрая компания — в ней были и мексиканцы, и белые, и индейцы.

Роднило их одно — все были великолепными наездниками, а их лошади, одна другой краше, ни в чем не уступали жеребцу, которым правил вождь. Кеньон насчитал добрую дюжину бандитов и готов был поклясться, что, проезжая, никто не проронил ни слова.

Они промчались в другой конец ущелья, и Кеньон стал дожидаться, когда стихнет гул копыт — он честно, по-мужски признался, что был напуган до смерти. Наконец уже было собрался покинуть укрытие, как вдруг из-за скалы показался еще один член шайки, почему-то отставший. Несмотря на это, он уверенно гнал коня бодрым галопом, как человек, знающий, что его цель недалеко, бояться ему нечего.

Кеньон решился действовать без промедления. Он испугался, когда перед ним была дюжина бандитов, но вид одиночки не вызывал у него никакого страха, хотя, по слухам, каждый из людей Коршуна стоил в схватке десятерых.

Пустить в ход револьвер Том не мог — кавалькада была еще слишком близко. Однако на этот случай у него нашлось другое оружие — лассо, и, когда всадник поровнялся с ним, петля, просвистев в воздухе, затянулась вокруг шеи бандита и аккуратно выдернула его из седла. К счастью, его конь был так хорошо вышколен, что не унесся в страхе к тем, кто ехал впереди, а встал как вкопанный и, уже успокоившись, начал осторожно принюхиваться к сухому мху на валуне, когда Том Кеньон приблизился к пленнику и ослабил петлю — как раз вовремя, чтобы тот не задохнулся.

Том связал свою жертву, заткнул ей рот кляпом и усадил на красавца мерина, а узду приспособил так, чтобы ее можно было привязать к своему седлу.

Когда это было сделано, двинулся в путь, дрожа от страха, что цоканье копыт донесется до ушей Красного Коршуна, которые, как было известно, отличались крайней чувствительностью. Затем Кеньону пришло в голову, что вождь, не дождавшись одного из своих воинов, может повернуть. Эта мысль заставила Тома пришпорить коня, так что тот помчался галопом. До Эмити было восемь миль. Кеньон несся с такой скоростью, что на последнем перевале загнанный конь рухнул под ним замертво. В тот же миг он увидал позади дюжину всадников — то были люди вождя, и сам Красный Коршун возглавлял погоню.

От ужаса Том окаменел, едва мог шевельнуться. Еле-еле он добрался до мерина, к седлу которого был привязан пойманный преступник. Мелькнула мысль, что надо бы сбросить эту лишнюю ношу, но не сделал этого только потому, что не было времени разрезать веревки.

В отчаянии он погнал коня под гору, пришпоривая его что было мочи, и, надрывая легкие, звал на помощь. Бесполезно! В Эмити привыкли к выкрикам посреди ночи, и даже если бы его услышали, никто не обратил бы внимания.

Когда Кеньон пересек городскую черту, вокруг него засвистели пули, однако страху у него несколько поубавилось — он предполагал, что краснокожий не дерзнет повести своих людей в переполненный город. Но это оказалось наивным заблуждением: кавалькада ринулась вслед за Кеньоном по улице, быстро его нагоняя. Оставалась последняя надежда — Кеньон развернул мерина к ближайшему дому, двери которого, к счастью, оказались высокими; выстрелом из револьвера сбил замок и, не сбавляя скорости, так и въехал внутрь, с пленником, переброшенным через седло. На его истошные вопли выбежали двое и бросились к дверям, но Красный Коршун был вынужден повернуть и вместе со своим отрядом исчез во мраке, прогрохотав по улицам Эмити.

Ни один выстрел не был произведен ему вслед, никто не отправился за ним в погоню. Неудивительно, что вождь испытывал такое презрение к бледнолицым, — слишком долго он грабил и убивал их безнаказанно!

Я выслушал рассказ с жадным интересом. Прежде Красный Коршун вызывал у меня почтение, но теперь я заразился частицей того страха, в котором краснокожий держал Эмити. И от этого еще больше хотел привести в исполнение имевшуюся у меня задумку насчет Дэнни Джунипера — я действительно чувствовал, что с ее помощью сумею найти решение всей проблемы.

Я спросил Кеньона, нельзя ли мне выдать ключ от камеры, где сидит мальчишка, и оставить нас с глазу на глаз. Том поинтересовался, что у меня на уме, но я лишь сказал, что собираюсь выжать показания из маленького мерзавца.

Озадаченный, Кеньон пошел совещаться с другими охранниками, и наконец они решили предоставить мне полную свободу действий. Камера и узник были отданы в мое распоряжение, никто не собирался нам мешать.

Я шел к Джуниперу, обдумывая мой замысел, который, как вы узнаете, был изрядно жестоким, однако, признаюсь, сулил и немалое наслаждение. Да вы и сами испытали бы то же чувство, увидев на его вытянутом желтовато-бледном лице ту омерзительную ухмылочку, с которой он меня встретил!

Глава 14
КАК ИГРАТЬ НА НЕРВАХ

Можете что угодно говорить о том, какую силу имеет усмешка и значит ли она что-то вообще, а по-моему, ничто не оскорбляет больше, чем вид презрительно приподнятой верхней губы. Поэтому, когда я увидел гримасу этого негодяя, меня обуяла ярость.

Может, вас немного забавляет, что я называю кого-то негодяем, хотя сам уже не раз признавался, что не всегда вел себя как подобает добропорядочному гражданину. Но вы должны учитывать, что иные проступки совершаются не по злому умыслу, пусть даже и не от большого ума. Не думаю, что моя душа таит хотя бы малую часть ненависти к ближним. Что же касается Дэнни, паршивец ее прямо-таки источал.

Я снял ремень с кобурой и бросил его в угол. Это была просторная камера с окнами по обе стороны от входа. Из левого виднелась коновязь, у которой стояло с полдюжины лошадей. Дэнни Джунипер мог бы оседлать одну из них, если бы не окно с решеткой и кандалы на ногах. Избавься он от того и другого, никто не смог бы ему помешать.

Молча, без каких-либо объяснений, я прошел через комнату к Дэну и снял с него кандалы. Затем подошел к окну, обращенному к коновязи, и широко его распахнул. Свежий воздух хлынул в камеру, разгоняя облака табачного дыма. Как хорошо было дышать полной грудью! Однако у окна я мог сделать всего один вдох, поскольку никто в здравом уме не повернулся бы надолго спиной к такому милому пареньку, когда у того свободны руки.

Я обернулся и увидел, как Джунипер привстал и неуверенно сделал полшага, словно пробуя вновь обретенную свободу. Мотнув головой, он откинул волосы с лица и чуть слышно прошептал:

— Красный Коршун?

Очевидно, предполагал, что я могу быть заодно с его шайкой. Тут я ему сказал:

— Джунипер, ты парень не робкого десятка. Я дам тебе шанс, от которого не отказался бы на твоем месте ни один человек, привыкший смотреть опасности в глаза. Позволю тебе выпрыгнуть из окна, если только ты сумеешь меня одолеть. Там внизу привязаны лошади. Та серая, что стоит второй с ближнего конца, на вид довольно резвая. За окном никто не помешает тебе вскочить в седло, поскольку с этой стороны нет охраны. Ну а если на такой лошади ты не сможешь скрыться из города, значит, ты совсем дурак. Как тебе нравится эта возможность?

Парень поднял голову, на миг его лицо и горящие глаза показались даже красивыми, потому что он почуял свободу, которая пьянила его сильнее вина. Дэн порывисто вздохнул и уставился на меня.

— Что ты хочешь? — спросил он. — Проси чего угодно — и можешь быть уверен, вождь за ценой не постоит. Он ничем не поскупится, чтобы отблагодарить тебя за то, что ты меня отпустишь!

Я смотрел на него с полным равнодушием, однако теперь разглядел, что он гораздо крепче, чем мне казалось раньше. В нем было весу фунтов на двадцать больше, чем во мне, да и плечи пошире, и мышцы мощнее. Передо мной он имел преимущество в массе и в скорости — об этом можно было судить по тому, как он стоял, переместив тяжесть тела на носки. Кроме того, я увидел, что лицо его выражает готовность к бою.

— Сейчас скажу, — пообещал я. — У тебя будет шанс выскочить в окно и добраться до лошади. Но сперва мы с тобой должны заключить одно соглашение.

— Какое?

— Прежде всего признай, что Красный Коршун что-то очень уж долго не приходит на выручку.

Дэн слегка погрустнел.

— Знаю, — буркнул он.

— А еще ты, наверное, догадываешься, что после этой неудачной попытки со стеной он, скорее всего, больше ничего не предпримет, чтобы тебя освободить. Ну так вот, малыш, если я тебя побью и к окну тебе будет не подобраться, обещай, что дашь показания против всех своих дружков, включая Красного Коршуна!

Он кисло улыбнулся. Было видно, что ему жаль упускать такой шанс, однако и было страшно.

— Не пойдет, — выговорил он наконец.

— Ну и дурень! — воскликнул я. — Красный Коршун у нас почти в руках. Нужно только еще немного сведений, и тогда я изловлю этого краснокожего стервятника.

— Ты это серьезно? — пробормотал он.

— Да, — с готовностью соврал я.

— Тогда даю тебе слово. Но только если ты не тронешь свой револьвер.

— Хорошо.

— Так убери его поскорей!

Я ногой отшвырнул ремень к стене, и в тот же миг Джунипер рванулся ко мне! Возможно, я погорячился, предоставив ему такую возможность, потому что понесся он, как пантера, приближаясь быстрыми, изящными скачками. Я заметил, как его рука дернулась к вороту и в ней сверкнуло лезвие, зажатое между пальцев, — острие было не больше шляпной булавки, но, воткнись оно в нужное место, принесло бы смерть.

Так вот каковы были представления юного Дэнни о честном поединке! С моей стороны, выбор защитных средств был небогат. Поэтому я решил воспользоваться чем-то вроде футбольной обводки, чтобы избежать встречи со смертоносным жалом. Ах да! Футболом я в свое время насладился досыта, но не тем, в который играют студенты колледжа на чистенькой лужайке, хотя и там в мои дни никто не был излишне щепетилен. Нет, моя игра была совсем другая — в пыли и на булыжниках, когда чужой игрок тебе лютый враг: врежь ему в зубы, опрокинь в грязь, а если удастся, так еще и каблуком на лицо наступи! Это была хорошая подготовка к настоящим дракам, в футбольной школе я был отличником.

Сделав шажок навстречу набегающему зверю, я подпрыгнул, раскручиваясь в воздухе, и ударил ему ногой в сгиб колена. Он выбросил вперед руку с лезвием, но задел лишь пуговицу на моих штанах, которая сломалась и отлетела. В тот же миг Джунипер с грохотом упал, а когда стал подниматься, я схватил его за кисть и крутанул так, что хрустнуло в запястье. Заточка выпала из его пальцев, но свободной рукой Дэн ударил мне в скулу с такой силой, что я отпрянул. Затем нанес удар в живот, и я сложился пополам. Если бы он сразу же попытался закончить работу, которую так удачно начал, то, весьма вероятно, победа досталась бы ему. Однако, увидев, что я еще не оправился от его натиска, а перед ним раскрытое окно, Джунипер не смог побороть искушения.

Оставив меня, он бросился к нему, но тут я схватил его за ногу и рванул назад. С кошачьим проворством парень развернулся и стал осыпать меня тумаками. Я едва удержался на ногах, уходя на дистанцию длинного удара. Голова у меня гудела как колокол — он, наверное, раз по десять успел заехать мне с каждой стороны. Но когда я отдалился на подходящее расстояние, пришло время хорошенько дать сдачи.

Мистер Джунипер таял, как снеговик под теплым весеннем ливнем. Пяток ударов по корпусу лишили его способности сопротивляться. Затем я обождал полсекунды и легонько стукнул его сбоку в челюсть — если правильно рассчитан угол, такого удара хватит, чтобы даже самый крепкий человек ненадолго погрузился в сон.

Я поймал обмягшее тело бандита, бережно опустил его на пол, и в этот момент в дверь застучали десятки кулаков. Это сбежались на шум охранники, они громогласно требовали, чтобы их впустили.

Конечно, я не успел еще отдышаться, но тем не менее достаточно ровным голосом заверил их, что у нас все в порядке, мы с приятелем всего лишь затеяли интересную игру. Было слышно, как Том Кеньон вполголоса успокаивает товарищей, а через полминуты они удалились.

Чуть погодя Джунипер открыл глаза и присел, держась за голову. Мельком глянул на раскрытое окно, и этого было достаточно, чтобы к нему вернулось чувство реальности.

— Ни черта ты от меня не узнаешь, выродок! — прошипел он.

В это время я с любопытством рассматривал его кинжальчик. Рукоятка была сделана в виде крестовины, которую было удобно зажимать между средним и указательным пальцами, а лезвие оказалось таким тонким, что могло легко найти дорогу между костями, куда его ни направь. По всей видимости, это оружие было специально приспособлено для убийства спящего врага.

Я решил сохранить его в качестве маленького сувенира, а парню сообщил:

— Сынок, если ты решил нарушить свое слово, я покажу тебе один фокус, которым пользуюсь с малых лет.

— Показывай что хочешь, — залепетал он, — но, если будешь меня пытать, я позову на помощь, и ты все равно…

Прежде чем он закончил, я снял куртку и накинул ее ему на голову. Секунду спустя он лежал ничком, а я костяшками пальцев прощупывал ему позвонки. Добравшись до нервного узла, несильно надавил на него, и тело подо мной тут же обмякло, послышался сдавленный стон. Тогда я стащил куртку с головы Джунипера и рывком усадил его — он был податлив и мягок, как мешок, наполовину заполненный зерном.

— Ну что, парень, будешь говорить?

— Господи! — выдохнул он. — Я думал, что сейчас умру!

— Еще немного, и умер бы. С огромным удовольствием прикончил бы тебя, гада, вот этими руками.

Я говорил с ним чуть жестче, чем мне того хотелось, однако нужно было использовать все средства, чтобы выудить из него показания.

— Я все скажу! Все! — пообещал он в ужасе.

— Вот и молодец, — обрадовался я.

— Только дай мне время прийти в себя, ладно?

Его просьба показалась мне вполне резонной. Мальчишке здорово досталось, ему и в самом деле нужно было оправиться от столь сильного потрясения. Я сказал, что приду вечером, и потребовал, чтобы к тому времени он был готов все выложить.

— Одна просьба, — неожиданно обратился ко мне Дэн. — Пока не говори никому, что я собираюсь заложить своих. А то ведь с мертвого и спрос не велик.

Я кивнул, пропустив последнюю фразу мимо ушей. Если бы только к ней прислушался!

Глава 15
ДОГАДКА ДЖЕННИ ЛЭНГХОРН

Выходя из здания тюрьмы, я пребывал в весьма радужном настроении. В самом деле, если бы хоть один бандит из шайки рассказал о ней все, что знает, время безнаказанности для Красного Коршуна могло бы вскоре подойти к концу. Гордо шагая по улице, я представлял, как на следующее утро проснусь вдвойне знаменитым, и от этой перспективы городок казался мне милее. Думалось, нет на свете более приятного местечка, как и нет причины не остаться здесь навсегда. Вспомнив разговор со старателем, я решил, что, если наши пути еще раз пересекутся, добродушно над ним посмеюсь, скажу, что здешние нравы лишь ему пришлись не по нутру, просто для безбедной жизни в Эмити нужно уметь себя поставить.

Эх, знал бы я, что готовит мне день грядущий!

Когда я подошел к отелю Грешама, которым теперь командовал, из-за угла вышла не кто иная, как сама Дженни Лэнгхорн, девушка с огненными волосами! Увидев меня, прямиком пошла навстречу.

Я тут же убедился, что старина Доктор на ее счет не врал. Наверное, она не была так уж красива — и рот чуточку великоват, и нос не назовешь «классическим», что бы там ни значило это мудреное словечко. Но ведь как бывает с лошадьми: иной раз хватает одного взгляда, чтобы узреть в кобыле особую прыть, понять, что перед тобой фаворитка, прежде чем она обежит круг. Примерно так же было и с Дженни. Я не мог объяснить, что делало ее привлекательной. Осанка, развернутые плечи, походка — все выглядело прекрасно, а главное — чувствовалось, что в ее груди полыхает огонь, сила и бодрость ее духа сделали бы честь достойнейшим из мужчин!

— Вы, верно, и есть тот самый Шерберн? — спросила она, подойдя.

— Да, такую фамилию носил мой отец, — пролепетал я.

— А я — Дженни Лэнгхорн, — протянула мне девушка руку. — Давно хотела с вами повидаться. Мальчики вокруг вас такой шум подняли. Должно быть, и вы обо мне слышали, я ведь тоже личность известная!

Она засмеялась, но не звенящим смехом, как следовало бы ожидать, а тихим, мягким и непринужденным. Потом весело что-то прощебетала о погоде, но что именно, я не усвоил, потому что каждое ее слово вызывало у меня головокружение. Наконец услышал вопрос:

— Так что же, вы пытаетесь быстро прославиться и умереть молодым?

— Когда-то мечтал о чем-то подобном, — признался я честно. — Но потом передумал. Теперь собираюсь пожить подольше.

— Чтобы и другим в Эмити жилось спокойно? — хитро улыбнулась она.

Дженни смеялась как леди, а улыбалась как шкодливый ребенок.

— Нет, чтобы они тут не скучали, — уточнил я.

— Но тогда вам вскоре потребуется новый желудок, если будете продолжать в том же духе.

— Ах! — отмахнулся я. — Просто изредка прополаскиваю глотку. Вообще-то веду довольно трезвый образ жизни. Впрочем, как-нибудь на днях устрою себе настоящий праздник.

Она вновь улыбнулась:

— Отлично блефуете! Только смотрите, чтобы ребята не узнали, а то разберут вас на части — захотят посмотреть, откуда берется такое самообладание.

И как ей удалось вот так сразу меня раскусить?

— Видимо, у вас был разговор с Сэмом, — предположил я.

— Нет, Большой проговорился, — сообщила она.

— Так он вернулся? — закричал я.

— Ну да.

— Как у него успехи?

Уезжая, Грешам сказал мне, что будет идти по следу индейца до тех пор, пока с ним не расквитается, и мне было трудно представить, что он может вернуться с пустыми руками.

— Так же, как всегда, — спокойно ответила Дженни. — Зря наглотался пыли, только и всего. Им не угнаться за Красным Коршуном, пока они не прекратят своей беготни.

— Так что же вы предлагаете, плестись за ним черепашьим шагом?

— Можно и так. Ведь ходить-то далеко не надо. Надеюсь, когда-нибудь они это поймут.

На этом девушка попрощалась и пошла дальше своей размашистой, почти мужской походкой.

Я никак не мог взять в толк, что означали ее слова, но еще больше меня озадачила мысль: и как это всесильный Создатель умудрился вдохнуть столько огня в одного человека?

Голова у меня все еще слегка кружилась, когда я вошел в отель. Первым мне там встретился Том Кеньон, закончивший дежурство в тюрьме. Как выяснилось впоследствии, узнав о прибытии Грешама, Кеньон поспешил к нему рассказать, какое безобразие я учинил с пленником, которого мне поручили охранять. Однако, увидев меня, он изменил свое намерение и принялся донимать меня расспросами. Мне очень хотелось от него отделаться, но Том пристал как пиявка.

— Ты правда считаешь, что можешь чего-то добиться от мальчишки? — не унимался он.

Я забыл, что Джунипер просил меня до вечера держать язык за зубами. Глядя на встревоженное лицо Кеньона, на нервное подергивание его рта, понимая, что он места себе не находит, я проникся к нему жалостью и, как мог, постарался его успокоить:

— Кеньон, я же дал тебе слово. Вот увидишь, сегодня вечером он заговорит. К утру мы будем знать о Красном Коршуне все, что нам надо.

И тут вдруг вспомнил слова Дэна насчет мертвецов, от которых никому нет проку. Поэтому заставил Кеньона поклясться, что до вечера этот секрет останется между нами.

Он пообещал не раскрывать рта, а затем заявил, что я самый славный парень на всем западе Штатов, и что он благодарен Богу за то, что тот прислал меня в Эмити, ему, Кеньону, во спасение, поскольку конец его страхам может положить лишь победа над Красным Коршуном.

Поблагодарив его, я отправился к Грешаму.

Питер сидел в своем кабинете и беседовал с Доктором, который устроился в кресле у окна, обхватив колени руками. Еще у двери я услышал, как монотонным старческим голосом он докладывал Грешаму, что Шерберн прижал всех ребят к ноге и самые дикие из них теперь стали совсем как ручные.

Своим появлением я прервал эти глупые россказни. И вроде бы Грешам был рад меня видеть. За время странствий он загорел до черноты, слегка похудел, однако глаза выглядели усталыми. Он сердечно пожал мне руку и тут же засыпал вопросами.

Я ответил просто:

— То, что сказал про меня Доктор, — полнейшая чушь. На самом деле я напустил на себя бравый вид и крепился, пока парни не стушевались. Не знаю, сколько еще смогу прикрываться этой дурацкой выпивкой, но пока что такая игра мне по душе. Лучше расскажи про свою поездку.

Он пожал плечами, словно охота на Красного Коршуна занимала его меньше всего на свете.

— Нет, сперва хочу побольше услышать о тебе. По правде говоря, Шерберн, я не ожидал, что ты так долго продержишься. До тебя еще двое пытались стать моими партнерами, и оба погибли. Я чувствовал себя как последняя собака, из-за того, что подверг тебя такому риску. Но пойми, без помощи мне не обойтись. Я не могу одновременно вести дела и гоняться за Коршуном.

— К чему извиняться? — запротестовал я. — Ты сделал отличное предложение, а я его принял. Если и была какая опасность, так должен же я уметь за себя постоять! Всем известно, Эмити — не детская площадка.

— Значит, ты всем доволен?

Я заверил его, что просто вне себя от счастья.

— Ну что ж, — подытожил Питер, — если все-таки тебе придется открыться, думаю, люди увидят, что блефовал ты не на такой уж слабой карте.

Я усмехнулся без особого воодушевления:

— На этот случай ежедневно по два часа упражняюсь в стрельбе, расходую столько патронов, сколько могу притащить зараз.

— Где?

— Да там, в холмах, чтобы в городе не слышали.

Грешам задумался.

— По-моему, все идет к тому, чтобы ты прочно здесь закрепился, — заключил он. — А ты что скажешь, Доктор?

Доктор с готовностью кивнул.

— Эмити давно нужен молодой парень из Луизианы, — подтвердил он. — И этот Кипящий Котелок — как раз то, что надо. Готов поставить последний доллар, что не пройдет и месяца, как он пришлепнет Красного Коршуна или упрячет его за решетку!

Это было чересчур, я запротестовал, но Питер лишь благодушно улыбнулся:

— Дай-то Бог! Хотя, говоря откровенно, эту работу мне хотелось бы сделать самому.

Затем сообщил, что пробудет в городе денек-другой, а потом снова пойдет по следу Красного Коршуна. Это известие меня огорчило — я надеялся хоть на какое-то время отойти от дел. Грешам выпроводил Доктора и сказал, что бесконечно рад моим успехам. Тут я решил спросить его о том, что не давало покоя нам обоим.

— А что имеет в виду Дженни Лэнгхорн, когда говорит, что за Красным Коршуном не надо далеко ходить?

— Ах, она уже и тебе успела это сказать? — удивился Питер.

В его словах прозвучало какое-то странное недовольство, поэтому я спросил, что в этом плохого.

— В общем-то ничего. Но думал, что она будет держать свои глупые догадки при себе. Дженни избалована вниманием. К ней столько прислушивались, что она и сама стала принимать всерьез все, что говорит.

— И все-таки что она хочет этим сказать?

— Да так, глупости!

— Но мне же интересно.

— Что ж, все равно, если не от меня, так от нее услышишь. Видишь ли, по мнению девчонки, Красный Коршун потому так долго водит нас за нос, что никакой он не индеец, а белый, как мы с тобой…

— Что?!

— И вдобавок живет в Эмити, среди нас. Ну, скажи, разве не дурацкая идея?

— Просто жуть! — согласился я. — Откуда она это взяла?

— Шерберн, — вздохнул мой друг, — если сможешь сказать, откуда вообще берется ее вздор, ты гораздо умнее меня.

— То есть она считает, что Красный Коршун — это всего лишь миф?

— По ее версии, Красный Коршун мог быть убит несколько лет назад, а тот, кто его прикончил, был на него похож, и, чтобы занять место вождя, ему потребовалось всего-навсего нацепить повязку на глаз. Каково? И ничем эту дурь из ее головы не выбить!

— И что навело ее на такую мысль?

— Говорит, никакой индеец не останется на пять лет на одном месте.

А вот это мне показалось разумным аргументом. В самом деле, индейцы — на редкость непоседливый народ. И то, что один из их вождей вот уже пять лет жил по соседству, довольствуясь случайными набегами на бледнолицых, было поистине поразительно. Нападал он крайне редко — не больше чем два-три раза в год, но всегда, как говорится, попадал в десятку. Мелкая добыча его, похоже, не интересовала — он охотился только за большими деньгами. А расчетливые финансовые соображения — это уже совсем не по-индейски. Ведь индеец выходит на тропу войны не столько ради денег или даже скальпов, сколько ради войны как таковой. Он наносит удары неприятелю не изредка, когда выдается удачная возможность, а денно и нощно, постоянно испытывая такую же потребность в кровопролитии, как белый человек в еде и питье.

Нашим же противником был этакий краснокожий Наполеон, который после каждого нападения находил в себе достаточно выдержки, чтобы затаиться на несколько месяцев.

— Черт возьми! — воскликнул я. — По-моему, эта женщина нашла отгадку!

— Иногда ей удается убеждать в этом других, — устало улыбнулся Грешам. — Но лишь пока они не начинают вертеть головами, прикидывая, кто тут может оказаться Красным Коршуном.

И хотя мне казалось, что в предположении Дженни есть рациональное зерно, реакция Грешама заставила поменять тему нашей беседы. Я спросил, не желает ли он прийти вечером в тюрьму и помочь мне отобрать людей для охраны Джунипера.

Он пообещал быть, даже не поинтересовавшись, что я замышляю.

В тот момент я был сильно обеспокоен предупреждением Дэнни Джунипера о том, что его могут убить прежде, чем он даст показания, поэтому решил быть с ним до тех пор, пока не будет зафиксировано на бумаге все, что он расскажет о шайке.

Глава 16
САМЫЙ НАДЕЖНЫЙ КАРАУЛ

Я собрал нескольких храбрецов во главе с Таккером, по прозвищу Кролик, объяснил им, что мне нужно усилить караул вокруг тюрьмы, и выразил надежду, что никто из них в этот вечер не притронется к выпивке, а также что все будут держать язык за зубами. Кролик с радостью взялся мне помочь и предложил в помощь еще с полдюжины надежных людей. Я с благодарностью отказался, прикинув, что набранных людей вполне достаточно, тем более что сам Грешам тоже обещал прийти на подмогу. Затем отправился к Тому Кеньону.

Том, когда я к нему зашел, наспех заканчивал ужин, торопясь в тюрьму, которую покидал с неохотой даже на незначительное время. Во-первых, потому, что боялся упустить пленника, а во-вторых, потому, что в обществе вооруженных людей ему самому было спокойнее. Ведь те, кто сторожил Джунипера, в то же время охраняли и его от длинных рук индейского вождя.

Бедный Том! В этот день он был на взводе. Лицо его осунулось, на лбу глубже обозначались морщины, под глазами появились красноватые мешки, губы дрожали. При каждом шорохе руки Кеньона дергались к револьверам. Несмотря на все предосторожности, жить ему оставалось лишь пару часов, однако сейчас к его возбуждению примешивалась радость — весть о готовящемся признании Джунипера вселила в него надежду.

Первым делом я спросил, выполнил ли он мой наказ. Том побожился, что никому не сказал ни слова, кроме жены.

— Женщине?! — простонал я. — Тогда считай, что об этом уже знает весь город! Черт побери, Том! Если с тобой что-нибудь случится, ты это заслужил!

Кеньон сразу засуетился и потащил меня в столовую, где его жена убирала посуду. Там он велел ей торжественно поклясться, что она никому не сболтнет о том, что от него узнала. После того как Том напустил на жену страху, а она поклялась, я на всякий случай тоже ей пригрозил, что ее болтовня может стоить мужу жизни.

Оставив женщину в полном смятении, мы пошли в тюрьму. По дороге Том внезапно замер и всплеснул руками.

— Шерберн, — произнес он в отчаянии, — по-моему, мы перестарались! Нельзя было ей говорить, что дело настолько серьезно.

— Почему?

— Потому что теперь она точно не выдержит. Ей обязательно нужно будет поделиться новостью хотя бы с одним человеком.

— Ерунда! — попытался я его разуверить. — Твоя жена производит впечатление очень толковой женщины, вряд ли не сдержит своего обещания!

— Эх, Шерберн, ты еще очень молод, — заявил Кеньон. — Поверь женатому человеку, ни черта ты в бабах не понимаешь!

Это меня задело. Холостяк всегда считает себя умнее женатого. А тот еще и претендует на то, что понимает женщин лучше, по той лишь причине, что одна из них имела неосторожность стать его женой. Тогда я еще не знал, что слова Тома мне припомнятся.

Однако в тот вечер я сделал для Тома Кеньона все, что мог, так же как и для Джунипера и всего нашего городка.

Но прежде чем расскажу об этом, должен вкратце описать месторасположение тюрьмы.

Начну с того, что, как и большинство городков на западе Соединенных Штатов, Эмити застраивался без всякого плана — как кому в голову взбредет. Наверное, дело было так: сначала волки и лисицы, а заодно убегавшие от них кролики, проложили тропу через горное ущелье, которая выводила их к воде. Они слегка примяли траву, и тропинка стала приметной для рогатого скота. А когда по ней к водопою и обратно походили волы и бизоны, ее уже мог различить и человеческий глаз. Люди двигались по ней на лошадях и в повозках; копыта и колеса сбивали кустарник, стачивали камни и утрамбовывали землю, так что в конце концов получилось некое подобие дороги.

Вдоль нее и стали появляться первые домики, обращенные к ней фасадом. Они жались друг к другу, словно отчаянно желая общества. Когда бы я ни шел по такой улице, мне всегда было интересно: почему это она поворачивает у того места, а не у другого? Может, самому первому волку именно здесь почудилась опасность и он внезапно отскочил в сторону? И так у каждого поворота.

Мне казалось, что любой угол, любой изгиб — это метка, оставленная страхом или подозрительностью какого-нибудь животного. Тем более такое приходило на ум возле острого излома, у которого стояла тюрьма. Что почуял здесь серый хищник? Наверное, то же, что потом проникло в сознание людей и заставило их именно на этом месте построить тюремное здание.

Оно было в виде треугольника со срезанным углом, который огибала дорога. Она не прижималась к стене, а как бы сторонилась ее, отсекая большой кусок пустого пространства. Позади тюрьмы был пустырь, на котором прежде стоял чей-то салун. Но плохие времена и конкуренция Грешама выморили из него владельца. Он подался в другие края, а само здание чуть погодя сгорело дотла — наверное, его поджег какой-нибудь бродяга. Осталась лишь пара обугленных бревен, все остальное заросло сорной травой, которую никогда не скашивали.

С третьей стороны тюрьмы находился дом Тома Меттьюза. Он не примыкал к ней, между стенами высился дощатый забор, по обе стороны от которого шли утоптанные тропинки. Расстояние между двумя зданиями было футов пятнадцать, они никак не сообщались.

Таким образом, можно было считать, что тюрьма стоит особняком. Продумав, как лучше ее охранять, я поставил во внешний караул восемь человек. Четверо из них должны были сидеть не шевелясь на углах здания и смотреть в оба, остальные в это время ходить по кругу, трогая за плечи сидящих, чтобы те не могли задремать. На этой мере предосторожности я настаивал особо, чтобы не допустить выпадения ни одного звена из цепи. Мои люди поклялись исполнить все в точности, и я знал, что могу им верить.

Более сложно было организовать охрану внутри.

Из оставшихся людей я выбрал четверых лучших, и вместе с ними осмотрел тюрьму сверху донизу. Не знаю, почему, но в подвалах и на чердаках всех старых зданий обычно некуда ступить от хлама. Здесь была та же картина, но мы с ребятами как следует перетряхнули весь мусор. Потом прошлись по всем этажам, простукивая стены и полы, осматривая каждый закуток и каждую кладовку. И наконец, вместе с парой помощников я даже поковырялся в земляном полу подвала, чтобы убедиться, что там нет потайного лаза.

Поначалу парни прятали улыбки и подталкивали друг друга локтями, однако, увидев, что я не придаю этому значения, подошли к делу с такой же основательностью, даже начали советовать, что еще можно предпринять, дабы избежать любых вражеских козней.

По нашему общему мнению, враг никак не мог проникнуть в тюрьму. Снаружи путь ему преграждали восемь человек. Но если он все-таки преодолел бы этот кордон, внутри его встретили бы еще четверо. Двое в камере Джунипера, и двое постоянно совершающие обход помещений, проверяющие все двери.

Кроме них, были еще Том Кеньон и Грешам, и эти могли делать все, что им заблагорассудится.

Казалось, более совершенной системы нельзя было придумать. Кто же мог предугадать, что в этот вечер здесь будут убиты двое?

Глава 17
МЕСТЬ КРАСНОГО КОРШУНА

Кеньон решил быть со мной, когда Джунипер будет давать показания, и я был этому рад. Том страшно нервничал, если бы ему позволили слоняться по коридорам, он бил бы ложную тревогу при малейшем шорохе.

Грешам, напротив, пожелал ходить по этажам. Я объяснил ему, что у нас готовится, предложил вместе со мной допрашивать Джунипера, но Питер, подумав, отказался. Я попробовал его уговорить, сказав, что его присутствие может оказаться полезным. Во-первых, пригодится его авторитет, а во-вторых, мальчишке будет труднее врать, так как Питер лучше меня знаком с историей Коршуна.

— Ты не совсем понимаешь, Шерберн, — возразил он. — Если тебе удастся выйти на след Красного Коршуна, пусть даже ты его не поймаешь, тебя будут считать великим человеком в Эмити. Но если я будут находиться в камере во время допроса, заслугу всецело припишут мне, просто по той причине, что у меня тут немалый авторитет.

Он рассудил как истинный джентльмен. Другого от него нельзя было и ожидать. Этот внушительного роста и мужественного облика человек был деликатен как чувствительная женщина. Настаивать было бесполезно — Грешам не менял своих решений.

Питер отправился в дозор, а я пошел к Дэнни Джуниперу, не сомневаясь, что предстоящему допросу суждено стать одним из самых громких эпизодов в истории Эмити.

Находившихся при мне ребят звали Гарри Уэллз и Стив Баршет. Вместе с нами в камере находился еще и Том. Он сел напротив двери с револьвером в руке. Джунипер был в кандалах, но я решил их снять, подумав, что это будет истолковано им как обещание скорой свободы, поможет ему, развязать язык и избавит от искушения наврать нам с три короба. Кажется, мое действие дало ожидаемый эффект.

Мы уселись, я разложил на коленях блокнот для записи важных сведений и вдруг заметил в потолке люк, прямо над головой нашего пленника.

Это меня не на шутку испугало. Если мы не увидели такую вещь во время тщательного осмотра помещения, то сколько же еще оплошностей допустили по недосмотру? Приступить к допросу я никак не мог — сначала нужно было изучить эту лазейку.

Принесли раскладную лестницу, я забрался под потолок. Дверца была наглухо заколочена, и казалось, большие шляпки гвоздей надежно ее держат. Однако стоило мне слегка надавить, как она легко подалась, да так, что я едва не упал со стремянки.

Гвозди были перекушены давным-давно — потрогав концы, я убедился, что они покрыты ржавчиной. На мгновение мною овладел страх. Я выпрямился, высунув голову на чердак.

Все вокруг показалось мне странным, подозрительна была каждая тень. Но через пару секунд глаза привыкли к темноте, и при свете звезд, которые проглядывали сквозь дыры в крыше, я различил знакомые очертания предметов. Этот хлам мы недавно перебирали, подвоха с чердака можно было не опасаться.

Я слез с лестницы. Присутствующие, уставившись в пол, прятали ухмылки. Они не хотели оскорбить меня насмешками, но, несомненно, считали, что веду я себя как дурак.

Это сильно меня задело. Настолько, что я не нашел в себе мужества вновь взобраться на лестницу и закрыть в потолке зияющую дыру. Было очень неуютно оттого, что на меня смотрело это черное око. Но залезть под потолок и закрыть люк оказалось свыше моих сил! Каждые десять секунд я поглядывал на это отверстие, через которое были видны мерцающие звезды. Далекие тусклые огоньки на черном небе словно нарочно напоминали о том, что где-то в ночи рыщет Красный Коршун.

На душе у меня было неспокойно, и все-таки я решил наконец начать допрос.

— Ну, выкладывай, малыш, и ничего не бойся! — обратился к Джуниперу.

— Я все обдумал, — тихо начал он. — У меня для этого был целый день. Ты, конечно, прав — Красный Коршун никакими силами меня отсюда не вызволит. Но все равно мне страшно.

— Да ты посмотри по сторонам! — воскликнул я. — С тобой четыре человека, все отличные стрелки, каждый готов драться за твою шкуру, как за свою собственную!

Дэн посмотрел на всех по очереди, слегка задержав взгляд на Кеньоне, который, сидя с револьвером у двери, нервно ерзал на стуле.

— Пусть так, — согласился Джунипер. — Не сомневаюсь, что вы будете меня защищать, покуда я вам все не выложу. И не вижу, каким образом Коршун мог бы меня здесь достать, хотя от этого дьявола всего можно ожидать! Но сначала все же хочу знать, что со мной будет после того, как я вам все расскажу.

Я объяснил ему, что он будет находиться под стражей до тех пор, пока не найдут Коршуна, а если его схватят живым, что, впрочем, представлялось маловероятным, — то до момента казни индейца. Джуниперу не понравилось, что придется так долго ждать свободы, однако согласился, но при условии, что его будут содержать в самой надежной тюрьме штата — за толстыми стенами и крепкими решетками! Еще потребовал гарантий, что по освобождении ему вручат билет до Нового Орлеана и достаточно денег, чтобы отплыть к далеким берегам. Он подумывал об Австралии, но сгодился бы и Китай — чем дальше, чем более неожиданная страна, тем лучше. Дэн хотел, чтобы в Новый Орлеан его сопровождали два человека, проверенные в уличных перестрелках, которые должны были с ним расстаться лишь тогда, когда он сядет на пароход.

Я пообещал ему все это, а двое парней взялись в случае чего подтвердить, что Джуниперу были даны соответствующие гарантии.

Тут он полностью переменился. До этого был бледен, дрожал от волнения и однажды даже заявил, что скорее отправится в ад, чем скажет хоть слово правды. На это я пригрозил ему пыткой, и, хотя ребята посмотрели на меня с недоумением, выдержал их взгляды, сохранив суровую мину. Однако, заручившись моими обещаниями, Джунипер перестал трястись и откинулся на стуле. К нему вернулся нормальный цвет лица. Он разжег цигарку и с наслаждением затянулся. Теперь Дэн мог спокойно давать показания, поэтому поинтересовался:

— С чего прикажете начать?

— Откуда ни начни, все будет интересно.

Он подумал, пару раз выпустил дым и приступил к рассказу:

— Во-первых, скажу вам, что в нашей компании нет и не было никакого индейца!

Он замолчал и, глядя в пол, улыбнулся с самодовольством, ожидая, что произнесенные им слова произведут на нас эффект разорвавшейся бомбы. Будьте уверены, так оно и произошло!

На какое-то время я потерял дар речи, но потом, не удержавшись, переспросил:

— Среди вас нет ни одного индейца?

— И никогда не было.

— А Красный Коршун?

— Красный Коршун? — повторил он и рассмеялся.

Я возвел глаза к черному квадрату на потолке и рассеянно отметил про себя, что почему-то больше не вижу звезд, но прежде, чем до меня дошло, что это означает, случилось непоправимое!

Наш пленник снова открыл рот и заговорил:

— Красный Коршун на самом деле такой же индеец, как…

В черной дыре вспыхнуло пламя, и Дэн Джунипер с простреленной головой раскинулся на стуле. Вторая вспышка — и Том Кеньон получил то, чего дожидался в таком страхе.

Открывая огонь, я услышал, как его тело с тяжелым стуком упало на пол. Двое других парней тоже выхватили револьверы, и, когда мы вместе всадили в дыру дюжину пуль, я бросился к лестнице. Ребята карабкались за мной следом. Снаружи раздавались отчаянные крики. Послышался выстрел, другой — казалось, они доносятся издалека, потому что в моей голове крутился сумасшедший хоровод мыслей, а сердце разрывалось от отчаяния — ведь это из-за моей беспросветной глупости два человека лишились жизни!

Не задумываясь об опасности, я влез на чердак и пальнул в темноту. Вспышка на долю секунды осветила помещение, но я увидел, что поблизости никого нет. И в то же мгновение прямо над моей головой открылся кусочек звездного неба. Подскочив, я схватился за края дыры, рывком подтянулся.

На крыше кто-то стоял. В возбуждении я едва не послал пулю в большой темный силуэт, но вдруг заметил, что человек стреляет в сторону дома, стоящего напротив. Я пригляделся — это был Грешам!

Когда я подошел к нему, он в сердцах отбросил свое оружие.

— Черт! — крикнул с досадой. — Не попал! А стрелял, наверное, раза четыре!

— В кого?

— В Красного Коршуна, надо думать. Подбежал как раз вовремя, чтобы увидеть, как он перепрыгнул на ту крышу и повис на карнизе. Стал стрелять, но он спрыгнул, перебежал двор и скрылся вон за тем сараем. Поднимай город! Нам сегодня предстоит долгая прогулка на лошадях!

Поднимать город уже не требовалось. Когда начиналась стрельба, жители Эмити проявляли удивительную легкость на подъем. К тому моменту, как мы выбежали на улицу, там уже собралась толпа людей, палящих куда попало, готовых вскочить на лошадей и скакать хоть на край света, лишь бы им показали, в какой он стороне. Грешам стал немедленно отдавать приказы; я был отодвинут на задний план.

Глава 18
ГРЕШАМ УХОДИТ ПО СЛЕДУ

В ту ночь вместе с десятком других парней я наугад промчался несколько миль, но мы никого не нашли и вернулись в Эмити. У других групп были те же результаты. Они возвращались, наполняя улицу городка грохотом копыт и ругательствами.

Я отправился в тюрьму.

Дэнни Джунипер был мертв, и, наверное, немногие сказали бы, что он не заслуживал смерти. Трагедия была в том, что он умер прежде, чем смог оказать людям неоценимую услугу и тем самым искупить хотя бы часть своих грехов. Разумеется, от этого на душе у меня было нелегко, но мои терзания стали в десять раз сильнее, когда я оказался у изголовья умирающего Кеньона.

Он был ранен в грудь, быстро угасал и уже очень преобразился. Зная, что его ждет, Том держался с невероятным мужеством, ни о чем не просил, ни о чем не сожалел. Страхи и тревоги, одолевавшие Кеньона, пока судьба его была неясна, сразу же ушли, едва он понял, что теперь ему уже нет спасения.

Меня, невольного виновника его погибели, Том встретил со всепрощающей улыбкой, слабо пожал руку.

Разумеется, мне было небезразлично, что станут говорить в Эмити о моей чудовищной промашке. Долго волноваться не пришлось. К моему изумлению, никто не усмотрел за мной никакой вины. Жители городка просто-напросто еще больше укрепились во мнении, что Красный Коршун дьявольски хитер и схватить его поможет разве что чудо.

Я не стал осматривать крышу соседнего дома, с которой, как говорили, убийца перепрыгнул на кровлю тюрьмы. Но другие тщательно изучили место преступления и утверждали, что обнаружили отчетливые следы там, где он разбегался для прыжка. На обратном пути преступник, видимо, едва не сорвался и сильно погнул карниз соседней крыши. Ну а проникнув на чердак тюрьмы, легко обнаружил дверцу в полу, столь любезно открытую мной. Оставалось лишь одним махом убрать свидетеля, чьи показания грозили шайке большими неприятностями, и поквитаться с человеком, дерзнувшим перейти ей дорогу.

Правда, не удалось установить, где именно он потом приземлился, однако это было уже не столь важно с учетом показаний Грешама, который по чистой случайности выбрался на крышу, чтобы охранять единственный незащищенный доступ в здание, где и увидел убегающего негодяя.

По словам Питера, преступник был велик ростом и широк в плечах. Но двигался с таким проворством, каким люди обладают лишь в юности. Данное обстоятельство указывало на то, что им вряд ли был Красный Коршун собственной персоной, поскольку по всем нашим расчетам, это был человек преклонного возраста. Кроме того, незнакомец был в обычном костюме, между тем как Красный Коршун по такому случаю, скорее всего, оказался бы лишь в набедренной повязке.

Все эти детали лишний раз доказывали, что в городе полно его шпионов. Только два человека знали, что готовилось в тот вечер в тюрьме, — Том Кеньон и его супруга. Грешаму я сказал об этом в самый последний момент, да и немыслимо было, чтобы он проболтался. До самого допроса Том Кеньон не отходил от меня ни на шаг, так что в разглашении тайны могла быть виновна одна лишь миссис Кеньон. Однако, когда я пришел к вдове и потребовал ее в этом сознаться, она с рыданиями отрицала свою вину.

Я оставил ее в покое. Видит Бог, бедная женщина и так получила страшный урок. Затем я отправился в гостиницу, где проспал остаток ночи глубоким сном. А когда проснулся, в моей комнате опять сидел Доктор.

По своему обыкновению, он жевал табак и, увидев, что я открыл глаза, молча предложил мне пару листьев. Я сел в постели и потряс головой.

— Что слышно? — был мой первый вопрос.

— Большой опять уехал, — коротко сообщил Доктор.

Это была грустная весть. Я надеялся, что Грешам поуправляет своим хозяйством, пока ко мне не вернется былая наглость, столь необходимая для такой работы; но, очевидно, возможность возобновить охоту по свежему следу была для него важнее. Что он и подтвердил в записке, которую мне вручил Доктор.

«Дорогой Шерберн!

Мне снова приходится уехать. Не смогу спокойно спать, пока не доберусь до этого проклятого индейца. А может, Дженни Лэнгхорн права и он вовсе не индеец? Говорят, перед смертью бедняга Джунипер сказал, что Красный Коршун не краснокожий. Возможно, они оба правы, а я долго заблуждался. Поэтому сейчас меня терзают сомнения. Ведь если Красный Коршун не индеец, то я охочусь не за тем человеком, который пять лет назад обрек на мучительную смерть моего бедного брата.

Хочу предпринять последнюю отчаянную попытку что-либо выяснить и сию минуту верю, что она увенчается успехом!»

Это было все.

— Видно, Грешам почти не спал? — поинтересовался я.

— Да, глаз не сомкнул, — подтвердил Доктор.

— Это он вам велел сюда прийти?

— Попросил тебя поддержать. Я сказал ему, что парню из Луизианы не нужна ничья поддержка, хотя пара теплых слов тебе, конечно, не помешает. А потом он унесся как угорелый, видно, очень торопился.

— Доктор, а вы не слышали, что говорят в городе?

— О тебе?

— Да.

— А то, что ты, должно быть, владеешь колдовством, раз тебе удалось что-то вытянуть из Джунипера.

— И это все?

— Все.

С минуту я размышлял. Все-таки услышанная новость казалась странной. Я ожидал, что после столь грубой оплошности меня окружат презрением. Однако не принял во внимание немаловажный факт, что для местного народца человеческая жизнь во все времена стоила столько же, сколько для других — в военное время.

Доктор спустился вниз вместе со мной.

— Главное, — заметил он по пути, — делай вид, что между тобою и Красным Коршуном дело еще не кончено. Держись так, будто у тебя в рукаве припрятана пара тузов.

Я понял его и содрогнулся. Я и так уже изрядно поводил ребят за нос, но после того, что случилось с Джунипером и Томом Кеньоном, у меня пропала всякая охота к дешевому актерству.

Тем не менее Доктор был абсолютно прав. Та роль, которую я исполнял с момента моего назначения управляющим салуна, и казино, и отеля, не допускала каких-либо промахов, никто не должен был видеть, что меня обвели вокруг пальца.

В это утро в салуне не было ни души, если не считать Сэма, который от нечего делать протирал стаканы.

Заслышав мои шаги, он повернул голову и тотчас уперся руками в стойку, приняв традиционную позу бармена, желающего выяснить, что изволит пить посетитель. Я посмотрел по сторонам, затем убедился, что никто не стоит под окнами, и шепотом попросил у него бутылку имбирного лимонада.

Он налил большой стакан и держал его под стойкой, пока не прекратилось шипение напитка, поэтому, когда я притронулся к нему, со стороны можно было подумать, будто выпиваю мою обычную порцию виски. Я облокотился на стойку и стал пить маленькими глотками, радуясь, что сегодня мне уже не придется тешить публику фокусами с холодным чаем.

— Плохи дела, Сэм! — пожаловался я.

Этот негр был сообразительным малым. Он понимающе кивнул.

— Когда у джентльмена плохи дела, ему остается одно, — важно изрек он.

— Что же?

— Не подавать виду.

Он все правильно понимал, а я пал духом, и это чувствовалось.

— Твоя правда, — признал грустно, — и, клянусь Богом, я буду вести себя так, что комар носа не подточит. Эх, Сэм, я руку отдал бы за то, чтобы мне представился случай хоть издали взять этого дикаря на мушку!

— Мистер Шерберн, — торжественно заявил негр, — я вам верю!

Он подмигнул мне, и как раз вовремя. За моей спиной послышались шаги, я поспешил влить в себя остатки лимонада. Когда посетители приблизились к стойке, Сэм поставил на полку полупустую бутылку «Старой вороны».

Рядом со мной оказались несколько местных парней и какой-то незнакомец, тут же издавший разочарованный стон.

— Еще одну, Шерберн! — стали умолять меня парни наперебой. — Мы тут Айку рассказывали, как ты глушишь виски, а он, хоть убей, не верит! Знакомься, это Айк из Колорадо! Айк, это Кипящий Котелок!

Я пожал ему руку. Передо мной был суровый ковбой, почти черный от загара и словно высушенный на солнце, с морщинистой шеей и жесткой рыжеватой щетиной на щеках.

— Наливай, Шерберн! — потребовал он. — Я приехал за сто двадцать миль, чтобы потом рассказывать ребятам, как на моих глазах один парень пил виски будто воду!

Я чуть не стал извиняться со смущенной улыбкой, хотя улыбчивость никак не входила в мою роль. От меня ждали резкостей и вздорных гримас, и я не имел ни малейшего желания разрушать созданный с таким трудом образ ради этого непрошеного гостя.

Поэтому ударил кулаком по стойке и проревел:

— Убирайся туда, откуда приехал! И скажи у себя в Колорадо, что сюда, в Эмити, вашего брата никто не звал. Понаехало, понимаешь, ротозеев! Да с какой стати я буду пить ради твоего удовольствия? Я пью, когда захочу, а от твоей разинутой пасти у меня жажда не разыграется!

С этими словами повернулся и пошел прочь. Задержись я еще на миг, он схватился бы за револьвер, требуя извинений. Правда, так бы и умер, их добиваясь. Отчалив в нужный момент, я дал ему возможность остыть. Но он все еще горячился и рычал за спиной:

— Пустите! Сейчас я ему покажу! Никто не смеет так со мной разговаривать! Будь я трижды проклят, если это сойдет ему с рук!

Парни, как могли, принялись его успокаивать:

— Да уймись ты, Айк! Это он не со зла, просто манера у него такая!

— Плохая манера! — не унимался тот.

— На самом деле он добрейшей души человек, один недостаток — грубый! Сколько его знаем, он всегда был таким. Да ты не переживай, в другой раз он тут для всей толпы цирк устроит! А что драться с ним хотел, так это ты, брат, напрасно! Просто так он мухи не обидит, а заденешь его — в клочья разорвет! Сам Грешам с ним осторожничает. Думаешь, просто так сделал своим управляющим?

Я продолжал идти, разговор их слышал все тише. Пройдя по коридору, покинул здание через боковой выход. Мне до смерти хотелось побыть одному, но едва я оказался на улице, как на меня насели с вопросами три знакомых ковбоя.

— Ну как, Котелок, что теперь будет с беднягой Красным Коршуном? Говорят, вчера вечером он выложил каре против твоей тройки?

Все трое захохотали.

— У него, подлеца, колода была крапленая, — парировал я. — Но ничего, в следующий раз будет моя очередь сдавать.

— А ты свою-то колоду разметил? — серьезно полюбопытствовал один из парней.

Я подмигнул с многозначительным видом.

— Расскажу, когда дело будет сделано. — И, повернувшись, зашагал по улице.

Глава 19
Я НАВЕДЫВАЮСЬ К ДЖЕННИ ЛЭНГХОРН

Всякое притворство — тяжкий труд. Даже самые великие актеры признают, что их ремесло никогда не давалось им легко. Самое страшное, чем чревата плохая игра на подмостках, — из зала забросают тухлыми яйцами. Но за мое лицедейство в Эмити, не понравься оно местной публике, вознаградили бы свинцовыми пулями из десятка стволов.

Думая об этом, я шел по улице, и, как нетрудно догадаться, настроение у меня было невеселое. Я и так лез из кожи вон, разыгрывая прожженного пьяницу, но дело стало куда серьезнее, когда вмешался в эту историю с Красным Коршуном. В Эмити люди так же быстро зарабатывали авторитет, как его и теряли. С каждым шагом мной все больше овладевало отчаяние. Подмигнув ребятам, я как бы им сказал: «Этот Красный Коршун, с которым тут у вас уже лет пять никто не может справиться, на самом деле полное ничтожество. Я с ним в два счета разделаюсь!»

Теперь было просто необходимо что-то предпринять в этом направлении, поднимая при этом как можно больше пыли, иначе я стал бы посмешищем для всего городка, в мою сторону полетели бы булыжники и кусочки свинца. Разница между брошенным камнем и выпущенной пулей заключается в том, что камень может просвистеть над ухом и разбить дорогое зеркало на стене, в то время как пуля разнесет тебе голову.

Мне хотелось с кем-нибудь посоветоваться. Но к кому обратиться? К старому Доктору? Он всегда был под рукой, но много ли толку от этой развалины? К Грешаму? Нет, Грешам был в отъезде. Оставался Сэм. Но на такой случай от него тоже было мало пользы. И тогда я принял неожиданное решение навестить не кого иного, как обольстительную Дженни Лэнгхорн!

Не то чтобы я был хорошо с нею знаком — видел несколько раз ее мельком, и лишь однажды мы перекинулись парой слов. Но зато я много о ней думал, а она была обо мне наслышана. Поэтому решил, что могу заглянуть к ней без лишних церемоний. Разумеется, я не рассчитывал получить от девушки конкретную помощь, но это был замечательный предлог для того, чтобы с нею повидаться. В глубине души чувствовал, что хочу именно этого — увидеть ее и снова с ней поговорить.

Я подъехал к ее дому. Он стоял на самой окраине Эмити, как и подобает жилищу ранчеро. Подробно описывать мне его не хочется, дабы невзначай не бросить тень на Дженни.

Перед домом росло полдесятка больших, раскидистых шелковиц. В середине лета под этими деревьями обычно бродят цыплята, поклевывая упавшие ягоды. Издали шелковицы очень красивы, но сидеть под ними одно горе: спелые ягоды то и дело падают на голову и за шиворот, а когда встанешь, все штаны окажутся в красных пятнах, особенно в том месте, на котором сидел.

Цыплята были уже тут как тут. Правда, не клевали ягоды, потому что они еще не созрели, но были поглощены другими занятиями, дергая маленькими головками взад-вперед и расхаживая с надменным и ужасно глупым видом, который приобретают, как только вылупятся из яйца, и сохраняют всю жизнь. Иногда они собирались стайкой и выворачивали с корнем какой-нибудь распускающийся цветок, иногда разбредались и принимались объедать бутоны с цветущего кустарника. Удивительно, сколько вреда приносит эта братия! Одна взрослая курица, если ее выпустить в сад на часок, может на целый день загрузить работой шестерых садовников.

Итак, здесь были большие шелковицы и маленькие цыплятки, что, на мой взгляд, не лучшее сочетание, а чуть подальше находился сельский домик — чудовищное сооружение, от начала до конца сляпанное на скорую руку. Посередине стояла глинобитная хижина, а со всех сторон к ней примыкали различные пристройки. Таким образом дом напоминал морскую звезду, у которой одни щупальца длиннее, а другие — короче. Если бы они вдруг ожили, все сооружение стало бы передвигаться как огромный паук, страдающий ужасной хромотой. Было совершенно очевидно, что главный строитель не планировал свою работу дальше, чем на день вперед. Когда внутри становилось тесной ожидались новые жильцы, он говорил: «А ну-ка, ребята, давайте присобачим еще пару комнат вон с того края!»

Мужчина в таком доме, наверное, мог бы чувствовать себя вполне комфортно, но любая женщина, пытаясь навести порядок, рано или поздно сошла бы с ума.

Остальная часть хозяйства была организована точно так же — или вообще не организована, если выразиться точнее. Вероятно, мистер Лэнгхорн время от времени махал на все рукой и уезжал с ранчо, но забросить дела окончательно не мог. Так и парил между небом и землей, то срываясь с места и уезжая на неопределенный срок, то возвращаясь с десятками прикупленных коров и лошадей. Последних я видел в коррале в таком количестве, что их хватило бы для перегона стотысячного стада скота. На территории там и сям стояли амбары, конюшни, дровяные сараи и сеновалы. Между ними деловито сновали люди, создававшие видимость работы, а это, как я уже говорил, и есть самая тяжелая работа на свете.

Здесь была целая орава таких тружеников, устраивавших беспорядок и разгребавших его друг за другом. И всех их надо было кормить. Для этой цели мистер Лэнгхорн держал свиней, овец и коров; еще у него были овощные грядки, пшеничные поля и даже водяная мельница на ручье. Словом, чего здесь только не было!

Развалившись в седле и попыхивая цигаркой, я взирал на все это и думал, какого дьявола здесь делает Дженни, как вдруг по дороге продребезжала двуколка, и, легки на помине, ко мне подъехали Дженни с отцом. Майор Лэнгхорн был не старый еще джентльмен с тонким лицом, немецкими усиками, грозно торчащими вверх, и очень веселыми голубыми глазами. Он все время страшно нервничал. Например, никак не мог оставить в покое своих коней. У него была великолепная пара гнедых, но, когда они стояли смирно, он дергал ослабевшие вожжи, а когда те натягивались и кони снова начинали бить копытами, хлестал их, чтобы не шевелились. Постоянно отвлекаясь на лошадей, он был никудышным собеседником.

— Здравствуйте, — пропела Дженни, — заехали посмотреть на наш зверинец? Папа, это Шерберн!

— Здорово, Шерберн, — сказал майор, — очень рад… Эй, да стой ты спокойно, а не то разнесу твою дурью башку! Шерберн, это хорошо, что ты… Тихо! Тихо, я сказал! Шерберн! Заезжай смелей, гостем будешь… тпр-р-р-у!

Вот так он разговаривал все время, а Дженни смеялась и все больше его злила.

— А ну, вылезай отсюда! — не выдержал он наконец.

Дженни легко перепрыгнула через колесо и встала рядом со мной.

— Эй, Билл! — закричал Лэнгхорн. — Оглох, что ли? Иди сюда, отведи в стойло эту пару гнедых чертей!

Человек, водивший туда-сюда пилой, делая вид, будто пилит, встрепенулся и замедлил движения. Увидев хозяина, он снял шляпу и вытер лоб большим платком, как будто от натуги пот катился с него градом, затем спрятал платок за пазуху, выпрямился и подтянул штаны. Все это проделал, не удостоив майора даже кивком головы.

Когда же наконец подошел, Лэнгхорн был уже вне себя.

— Я для чего тебя нанял?! — заорал он. — Чтобы ты стоял как истукан, украшая собой пейзаж? Или, думаешь, мне твои глазки понравились, наглец ты этакий!

Билл достал из широкого кармана пучок травы и взял коней под уздцы.

— Вы сойдете? — спросил он. — Или вас вместе с ними в стойло поставить?

Лэнгхорн спрыгнул на землю и закричал:

— Осторожней! В них сегодня точно бес вселился, ни минуты покоя с ними не было, что по дороге в город, что обратно!

Билл повернулся спиной к Лэнгхорну и к коням.

— Пошли, ребятишки! — позвал он.

Фырканье, тяжелое сопение и пляски на месте разом прекратились, «ребятишки» послушно двинулись за Биллом, звякая удилами в зубах и вытягивая шеи в направлении конюшни, откуда пахло сеном.

— Видал! — заявил майор, торжествуя. — Ты можешь себе такое представить? Ну и вредные! Целый день мне кровь портили! Думаешь, не умеют себя вести? Так нет же, умеют, просто хотели мне досадить. Никогда еще не встречал таких негодников! Вот что, я их продам! Ей-богу, продам. Найти бы только человека, которому хотелось бы так сильно пожелать зла, что можно было бы с легким сердцем всучить эту парочку!

— Предложи Биллу, он их с радостью возьмет, — посоветовала Дженни.

— Этому олуху? — воскликнул майор. — Шерберн, я много о тебе слышал. Ребята рассказывали, какой ты кремень, а Дженни говорила, как ты хорош собой и…

— Майор Лэнгхорн! — одернула его дочь.

— Словом, ты сделаешь нам честь, если согласишься с нами поужинать.

— Сперва ему неплохо бы пообедать.

— А, черт! Да какая разница, лишь бы мы его накормили! По этому поводу могу рассказать одну историю, которая приключилась с полковником Генри Мортимером из Луисвилла. Ты когда-нибудь… Сто! Это каким дурнем надо быть, чтобы прислонить лестницу к только что выкрашенной стенке? Ух, сейчас я ему задам! Эй, Чарли! Чарли!

Размахивая руками, он побежал за каким-то работником, маячившим вдалеке, и скрылся за углом дома.

Мы с Дженни оказались наедине, и наступила неловкая пауза.

— Он всегда такой неугомонный, — улыбнулась Дженни, глядя вслед отцу. Затем перевела взгляд на меня и спросила: — Хотите вместе со мной осмотреть ранчо?

Я ответил, что рад ее предложению. В ее обществе я был счастлив делать все, что угодно.

— Знаете, — заговорила она уже по дороге, — все считают, что хозяйство у нас очень странное, удивляются, как это мы здесь живем не теряя рассудка. Но мне тут очень нравится. Правда, я далеко не во всем разбираюсь, только папа может объяснить, что у нас к чему, правда, и он не всегда помнит, зачем ему понадобились те или иные вещи!

Глава 20
НЕУДАЧНОЕ ЗНАКОМСТВО

Мы сидели на верхней перекладине загона. Из всех возможных мест для общения с влюбленным в нее мужчиной Дженни выбрала это, как наименее романтичное.

Сказал ли я Дженни, что влюблен в нее? Нет, но этого и не требовалось. Она настолько привыкла к глупому обожанию со стороны молодых людей, что была бы немало удивлена, если бы со мной дело обстояло иначе. И наверняка научилась мастерски распознавать признаки влюбленности.

Самое досадное, я знал, что она знает. И от этого мне становилось очень неловко. Что же касается Дженни, она не обращала внимания на чужие сантименты, потому что реагировать на такое их множество было бы крайне обременительно.

Поглядывая на нее искоса, я спрашивал себя, почему мужчины так быстро впускают ее в свое сердце? Мое чувство ослепляло меня, и с каждой минутой я все больше терял надежду на прозрение. Всякий раз, когда я на нее смотрел, внутри у меня поднималась какая-то волна, и по телу разливалось приятное тепло.

Здравый смысл подсказывал, что она не так уж и красива. Но голос разума звучал все тише. Теперь уже я находил ее не просто красивой, а обворожительной! И чем более бесшабашно, непринужденно и доброжелательно она себя вела, тем сильнее у меня кружилась голова от восхищения.

К этому времени Дженни уже показала мне ранчо, которое оказалось еще хуже, чем о нем можно было судить с первого взгляда. Казалось, ни одна вещь в этом хозяйстве не пришлась к месту — ни единая! Все было как-то вверх дном и шиворот-навыворот.

В доме я увидел самое нелепое скопление мебели, какое только можно себе представить.

— Ваша матушка, должно быть, много путешествовала, судя по тому, как много здесь таких разных предметов, — деликатно предположил я.

Поскольку я стеснялся Дженни, мне хотелось восхвалять все, что имело к ней отношение. Она не рассмеялась, но улыбнулась.

О да! Эта девушка все понимала! Дженни обладала такой чуткостью, что, даже когда я вел себя как полный осел, не подавала виду. От этого становилось чуть легче.

— Мама ничего из этого не покупала, — пояснила она. — Это все отец накупил.

— Всю эту мебель? — удивился я.

Вот уж это было действительно странно! Я с трудом понимал мужчин, которые сами покупали мебель, помимо стола и стульев для кухни. А почтенный джентльмен Лэнгхорн приобретал изящные лакированные шифоньерки со всякими затейливыми узорчиками. В этом было что-то девичье, недостойное мужчины!

Поперхнувшись, я выговорил неестественным голосом:

— Наверное, это стоило ему больших денег. Так красиво и столько резьбы!

— Неужели вы про этот хлам? — отреагировала она.

Я испытал огромное облегчение от этих слов, даже несмотря на то, что Дженни нелестно отозвалась об отцовском пристрастии.

— Вы, наверное, решили, что это ручная работа? — продолжала она. — Нет, все сделано на станках. Дешевка!

— Мамочки! — воскликнул я, щурясь на сверкающие полированные поверхности в гостиной и столовой. — Быть того не может!

— Уверяю вас. У отца есть каталоги, по которым он выбирает все, что нужно или не нужно, и делает заказы по почте. Кроме того, что вы видите в доме, у нас еще целый сарай забит такой же дребеденью. Избавиться от нее невозможно, хоть на вес продавай! Да и то за сто фунтов никто больше десяти центов не даст.

Больше мне сказать было нечего. Мы с Дженни пошли к корралю, уселись на жердочке и стали смотреть на лошадей.

— Я всегда показываю гостям наш дом, — сообщила девушка. — Он такой несуразный, но это мне как раз и нравится!

Она искоса поглядела на меня с вызовом. Это сбило меня с толку. Я уже считал, что Дженни идеальна, а с общепринятой точки зрения идеальная девушка должна любить порядок. Поэтому решил переменить тему разговора:

— Ваш отец выращивает очень много овощей и зерновых, не правда ли? По-моему, это чересчур для пожилого человека, отошедшего от дел, приходится нанимать много людей себе в помощь.

— Верно, — согласилась Дженни. — Папа перестал работать на себя и теперь трудится в поте лица на своих помощников.

Удивительная девушка! Она нередко заставляла взглянуть на вещи с неожиданной стороны.

Тут я наконец припомнил цель своего визита, хотя уже понял — для того чтобы заехать к Лэнгхорнам, не нужно искать повода, настолько они гостеприимны. Поэтому спросил:

— Вы уже знаете, что нам сообщил Дэнни Джунипер перед самой смертью?

— Да, мне говорили. Кажется, он подтвердил мое предположение о том, что Красный Коршун — не индеец.

— Правильно, — подтвердил я. — А вы не догадываетесь, кто бы это…

— Понятия не имею! — перебила меня Дженни. — Знаю только то, что, если когда-нибудь Красного Коршуна раскроют, им окажется тот, кого мы сейчас подозревали бы в самую последнюю очередь. Этот человек — белый, и он очень, очень умен! А что, вы собираетесь на него охотиться?

— Придется. Мне было поручено охранять Дэнни, а я его не сберег. Теперь вот должен найти того, кто убил Джунипера и Кеньона.

— Я думала, у вас с Грешамом уговор: вы управляете отелем, а он гоняется за Коршуном…

Отчего-то ее тон показался мне резким.

— Теперь вынужден делать и то и другое, — объяснил я.

Дженни повернулась и молча пристально посмотрела на меня. Интересно, о чем она думала? Но тут вдруг закричала:

— Смотрите! Нас решил навестить Оливер Клемент!

Я оглянулся и увидел молодого паренька, подъезжавшего к нам на хорошем коне. Он был со вкусом одет и имел вид человека, который отлично знает, что ему нужно. И, как нетрудно догадаться, нужна ему была Дженни Лэнгхорн.

— Ну что ж, пора мне потихоньку двигаться домой, — нерешительно пробормотал я.

— Нет, сейчас я вас не отпущу! — возразила Дженни. — Хочу вас познакомить. Оливер приехал с Соляных Равнин, у него там ранчо.

К этому моменту Оливер уже остановился рядом с нами и спрыгнул с коня. Он пожал Дженни руку, а когда она представила нас друг другу, он наградил меня весьма недружелюбным взглядом и скупой улыбкой. Парень был хорош собой, очень молодой и чистенький, как породистый жеребчик.

— Я много о вас слышал, — сказал мне холодно.

Его тон меня просто взбесил.

— И что же, я должен сказать тебе за это спасибо?

— Не знаю, — пожал он плечами, — может, и так!

Дженни соскочила с жерди, на которой мы сидели,

— Что это на вас обоих нашло? — спросила строго.

Я со злобой таращился на Оливера.

— Да, в общем, ничего, — ответил он.

— Хм-м, может быть, — сомневаясь, произнесла Дженни. — Давайте поговорим о чем-нибудь веселом. Скажи, в последнее время никто не наведывался в Долину Сверчков?

Это проклятое место было хорошо известно в Эмити. Поговаривали, что, если кому-то хочется примкнуть к возглавляемой Коршуном банде убийц, нужно было с наступлением сумерек отправиться в Долину Сверчков, и если ты слеплен из подходящего теста, то можешь рассчитывать стать у них своим человеком.

Подтвердить правдивость этих слухов было некому. Каждый принятый в шайку оставался с ней до конца — до самой смерти, которая чаще всего наступала от такого распространенного недуга, как огнестрельное ранение. Однако легенда передавалась из уст в уста; желающих пополнить собою ряды преступной группы было хоть отбавляй, и, наверное, Красный Коршун только потому не собрал целую армию, что, должно быть, безжалостно расправлялся с теми, кто возвращался из долины, не выполнив его заданий.

— Я и сам подумываю, не отправиться ли мне в Долину Сверчков, — заявил Оливер Клемент.

— Зачем? — изумилась Дженни.

— Мы с отцом совсем перестали ладить, — пояснил он. — Мне позарез нужна работа.

— И ты попросишь ее у Коршуна?

— А почему бы и нет? — сказал он. — Можно и на него работать, оставаясь при этом образцовым гражданином.

Смысл этой шутки заключался в том, что, по всеобщему убеждению, члены шайки грабили и убивали по ночам, а днем перевоплощались в благонадежных граждан, во всяком случае выглядящих так внешне.

— Счастливо! — прервал я их беседу и взялся за седло. — Меня ждут дела.

— Думаю, мы еще увидимся, — заявил Клемент.

— Когда пожелаешь, — ответил я. — Заходи! Для тебя двери моего дома всегда открыты.

— Спасибо!

— Не за что!

Я поймал взгляд Дженни. Опустив голову, она смотрела на меня исподлобья, словно читала наши мысли.

Наш с Оливером разговор, изложенный на бумаге, может показаться вполне безобидным. Но иногда интонации важнее всяких слов. А тон, в котором мы с Клементом вели беседу, предполагал, что она не обойдется без продолжения. И Дженни это понимала не хуже нас.

По дороге в город я уже раскаялся и сгорал от стыда.

Недостойно затевать с кем бы то ни было ссору на пустом месте. Но делать это в присутствии такой девушки, как Дженни, — тут уж и сказать нечего! Так что, возвращаясь домой, я себя прямо-таки ненавидел!

Войдя в отель, сразу же поднялся в мою комнату. И как обычно, застал в ней Доктора. Он сидел в кресле у окна и играл на губной гармошке, извлекая из нее звуки, похожие на жужжание ос. Я мгновенно одурел от этого шума, мне захотелось схватить гармошку и проломить ею череп старому негодяю. О чем ему и сказал.

Доктор перестал играть, но не спрятал свой инструмент, а повернулся ко мне, держа его наготове у рта.

— Мой старик говаривал… — начал он.

— К черту!

— …что раздражаться — грех, особенно пьющему человеку.

У меня под рукой оказалась книга, которую я тут же в него запустил, но он ловко увернулся, и она выпорхнула в окно, трепеща страницами.

Глава 21
ПИСЬМО И НОКАУТ

Я не знал, что скажу мистеру Клементу, когда мы вновь встретимся. Но его визит ко мне состоялся раньше, чем можно было ожидать. Однако до этого произошло другое небезынтересное событие.

Только Доктор ретировался из комнаты, когда книга пролетела в дюйме от его головы, как раздался стук в дверь.

— Это вы, старый болван? — заорал я.

Его голос ответил:

— Да, но на сей раз я не более чем скромный конферансье!

— Чей же выход вы собираетесь объявить?

— К тебе посыльный.

— Что? От кого?

— Он не сказал!

— Так спросите у него, черт вас побери!

— Уже спрашивал. Даже силой пытался выяснить, но он отскочил и стал швыряться камнями.

— Заходите!

Дверь распахнулась, Доктор встал на пороге, прислонившись к косяку, и зевнул, чтобы показать, будто я нисколько ему не страшен. Но при этом глаза его смотрели с опаской и светились озорством.

— Ну кто там пришел? — буркнул я.

— Тоби Макгвайер.

— Кто такой?

— Мальчишка.

Меня умилило, что роль посыльного исполняет какой-то малыш.

— Давайте его сюда!

— Иди, звереныш, — приказал Доктор.

И Тоби шмыгнул в комнату. Это был настоящий чертенок, сорванец, каких я еще не видывал. В его наглых глазенках было больше шкодливости, чем у десятка проказливых эльфов из детских сказок; о его характере можно было судить уже по тому, как во все стороны вздымались вихры его непокорных рыжих волос.

— Кто тебя прислал? — грозно прорычал я.

— Не знаю! — выпалил Тоби.

— Как — не знаешь?! — заорал я.

— Не знаю, пока рядом со мной пасется этот старый козел!

Над головой мальчишки взвилась рука моего друга из Луизианы, но бесенок вовремя отскочил на безопасное расстояние.

— Убирайтесь! — велел я Доктору, и тот исчез, послав мальчишке взгляд, исполненный лютой ненависти. Затем потребовал: — Выкладывай! И говори тихо, а то наш приятель наверняка прислонил ухо к замочной скважине.

— Нужны вы мне! — в ярости закричал Доктор из-за двери, и я услышал его удаляющиеся шаги.

Мальчишка ухмыльнулся, оценив по достоинству этот боевой маневр. Он был в том возрасте, когда ничто на свете не восхищает сильнее, чем умение одерживать верх над противником, не важно, военной хитростью или силой.

— Нечего говорить. Тут все написано, — потянул он мне письмо.

— Ты откуда будешь? — поинтересовался я.

— Я-то? Живу у Лэнгхорна на ранчо.

Этим было все сказано. Я так разволновался, что не сразу сумел вытащить письмо из конверта. И конечно же оно было от Дженни!

Послание начиналось словами: «Дорогой Джон!» Меня порадовало такое обращение.

«Дорогой Джон!

Я стараюсь успокоить Оливера Клемента, но у меня ничего не выходит. Он считает, что задета его честь, и намерен искать с Вами встречи. Я прекрасно понимаю, что это значит, поскольку я уже давно живу среди людей, которые не расстаются с оружием.

Пока отец развлекает гостя, улучила минуту, чтобы написать это письмо, и мне пришли на ум две вещи. Первое, поскольку Вы старше Оливера (хотя по Вашему сегодняшнему поведению этого не скажешь!), Вы должны прислушаться к здравому смыслу и всеми силами попытаться избежать драки. Второе, если от нее не уйти, Вы должны использовать более гуманное оружие, нежели револьверы. Я имею в виду кулаки, они крепкие у вас обоих. Не так ли должны сражаться все мужчины?»

Я оторвал взгляд от письма и посмотрел на руки. Пара костяшек на левой руке была сбита, когда я был еще совсем щенком и не умел как следует сжимать кулаки. Но сейчас они были в превосходной форме, и я не сомневался, что для уважаемого мистера Клемента будут даже чересчур тяжелы.

Подумав так, принялся читать дальше:

«Молю Вас поступить рассудительно. Мне говорили, что в обращении с другими Вы очень суровы. Но суровые и отважные люди должны иногда проявлять и милосердие. Хочу надеяться, что Вы обдумаете мою просьбу и найдете способ не причинить вреда ни себе, ни Оливеру. Если же дело обернется трагедией, то я никогда себе этого не прощу, так как ваша ссора началась здесь, на ранчо.

Дженни Лэнгхорн».

Вот и все, но этого было достаточно. На обороте письма я написал:

«Клянусь честью, что попробую найти какой-нибудь выход из этой передряги, без пролития крови. Простите, что вел себя как двухгодовалый ребенок».

Затем запечатал письмо в новый конверт и вместе с ним дал Тоби полдоллара. Столь крупная сумма так его напугала, что он едва не проговорился, но я его успокоил:

— Ничего, Тоби, если тебе платят в обоих концах, значит, ты этого заслуживаешь.

Он широко улыбнулся и был таков.

Когда спустя мгновение я выглянул из окна, то увидел, как Доктор делает вялую попытку сграбастать мальчугана, — с таким же успехом старый ломовик попытался бы угнаться за молоденьким скаковым жеребцом. Тоби исчез за поворотом, подняв облако пыли, но едва оно стало рассеиваться, как я различил силуэт Оливера Клемента, летящего на коне галопом. Он подъехал к отелю, и та решительность, с которой выпрыгнул из седла и отбросил уздечку, свидетельствовала, что Дженни ничуть его не поколебала своими увещеваниями. Пыль стала ложиться серым покрывалом на потные бока коня, а Оливер исчез под окнами.

Через несколько секунд в дверь снова постучали, и Доктор сообщил, что меня желает видеть мистер Клемент. Я велел ему войти, а Доктору убираться ко всем чертям. Оливер задержался на пороге, отряхивая со штанов пыль и глядя мне в глаза. Стало ясно, что выполнить данное девушке обещание будет нелегко.

— Итак? — было его первое слово.

— Итак? — повторил я и шагнул к нему, с улыбкой протягивая руку.

Это было больше того, на что я был способен. Втайне мне очень хотелось, чтобы Дженни узнала, какую рыцарскую галантность я проявил ради нее по отношению к этому молодому человеку. Но Дженни была далеко, и вместо ее прекрасных глаз я созерцал презрительную усмешку Оливера Клемента.

Моя рука дрогнула и обвисла. Я так разгневался, что едва не поднял ее вновь, направив прямо ему в челюсть.

— Нам есть о чем поговорить, — заявил он.

— Тогда присаживайся, — предложил я.

— Не сяду до тех пор, пока не получу ответа на один интересующий меня вопрос.

— Спрашивай!

— Сегодня… — начал Клемент, и у него перехватило дыхание.

— Продолжай! — приказал я самым любезным тоном.

— Сегодня у Лэнгхорнов мне показалось странным, как ты разговаривал со мной при Дженни.

— Ну?

— И я не совсем понял, что это означало.

Вконец рассердившись, я с трудом держал себя в руках и уже не мог быть приветливым. Мне необходимо было выпустить пар, и наилучшим средством для этого был смех. Чтобы не впасть в бешенство, я разразился хохотом, и мой собеседник побагровел от злости.

— Кажется, я тебя забавляю? — процедил он.

— Не то слово! Не каждый день ко мне заявляются такие нахальные молодые люди.

— Выходит, по-твоему, я нахал?

— Еще какой! У самого молоко на губах не обсохло, а разговариваешь как мужчина! Я так понимаю, ты пришел ко мне авторитет зарабатывать? Так вот что тебе скажу: сначала заработай его в другом месте и тогда, уж так и быть, заходи, если жизнь не мила!

Он закусил губу и покачал головой:

— Не выйдет. Не думай, что ты можешь отшутиться. Шерберн, ты хотел меня унизить перед Дженни!

— Ну и дурак же ты, братец! — констатировал я. — С какой стати мне тебя унижать? Неужели я похож на человека, который воюет с младенцами? Нет, малыш, я могу соперничать лишь со взрослыми людьми, которые умеют не только трепать языком, но и отвечать за свои слова!

Разумеется, столь язвительная речь привела его в ярость. Забыв про револьвер, Оливер послал свой кулак по кратчайшему пути к моей челюсти, точнее, по прямой.

Движение было и сильным, и быстрым, Клемент вложил в него всю свою массу, но я был слишком опытен, чтобы пропустить такой простой удар. Его кулак проскочил в стороне от моего подбородка, как бейсбольный мяч мимо ловушки. Оливер потерял равновесие, а я в этот момент хорошенько поддел его челюсть кулаком.

Каков был результат, догадаться нетрудно. Голова моего противника резко дернулась назад, и на миг мне стало страшно, что она оторвется. Его ступни поднялись над полом, и тут же он стал плавно оседать. Я хотел было его подхватить, но обмякшее тело проскользнуло в моих руках.

Отступив на шаг, я смерил противника долгим взглядом. Ох и досталось же парню! У меня даже заболела рука. Было ясно, что очухается он не скоро.

К тому времени, как Оливер открыл глаза, я успел скрутить цигарку и зажечь ее. А когда он наконец сел и посмотрел на меня, не узнавая, я уже выкурил ее наполовину.

Глава 22
УГОВОР С КЛЕМЕНТОМ

Возможно, я покажусь вам жестоким человеком — надо же, вот так преспокойно сидеть на стуле и курить, глядя, как побитый противник понемногу приходит в себя. Но мое поведение объяснимо. Единственный раз в жизни я хотел уклониться от драки, а чертов юнец с его горячностью не дал мне этого сделать. Попробуйте пережить такое потрясение!

Покуривая, я размышлял не о мистере Клементе, а о Дженни Лэнгхорн. Мне было абсолютно безразлично, что думает обо мне Оливер, но зато очень волновало, как отнесется ко мне после этого происшествия Дженни. Не осудит ли за то, что я не выполнил моего обещания? А в том, что она об этом узнает, я ничуть не сомневался. Только в молодости можно верить в секреты. Взрослые люди, наученные горьким опытом, уже просто уверены — все тайное рано или поздно становится явным.

Поэтому, зло поглядывая на Оливера, я надеялся, что удар, пославший его в глубокий нокаут, заодно сломал ему шею.

Но увы, его шея осталась цела. Парень сел и потер затылок, которым со стуком ударился об пол. Потом моргал до тех пор, пока глаза не приобрели осмысленное выражение. Наконец узнал меня, разом все вспомнил и с трудом поднялся на ноги.

И все-таки еще не полностью пришел в себя, потому что стоял раскачиваясь, едва удерживая равновесие. Однако голова его достаточно прояснилась, а может быть, наоборот, затуманилась, так как он оскалился на меня и, запинаясь, проговорил:

— Ч-что же ты м-меня не… не прикончишь, мерзавец? А, Шерберн?

Я бы с удовольствием разорвал его на тысячу частей. Мне хотелось свалить его на пол и припечатать голову сапогом так, чтобы она треснула. Но я не привык избивать тех, кто был явно слабее. Поэтому уставился на него, яростно стиснув зубы, и промолчал.

А кроме того, Клемент меня удивил. Я увидел, что в пареньке еще остался боевой задор, и понял, что, когда он оклемается, будет новая драка. Быть может, он даже решится снова выяснять отношения на кулаках. Впрочем, это представлялось маловероятным, но тем не менее меня одолевало любопытство. Так что, не спуская с него глаз, я принялся сворачивать новую цигарку и ждать продолжения.

Оливер подошел к стене, присев на корточки, прислонился к ней спиной и некоторое время пристально меня разглядывал. А прежде чем отвел глаза, я заметил, что он уже почти восстановился: колени перестали дрожать, вероятно, в ушах больше не звенело. К нему вернулось прежнее самообладание, он был готов возобновить наш мужской разговор. Но каким образом?

Долго гадать не пришлось.

Оливер в последний раз протер глаза, легко привстал на носках и заявил:

— Ловко ты меня выключил!

— Да, ты надолго прикорнул, — усмехнулся я. — Но коли не понимаешь слов, пришлось в тебя вбить житейскую науку кулаками.

Признаю, мой ответ был не очень-то тактичен, но я никогда и не претендовал на лавры искусного дипломата.

— Кулаки не единственное средство для разрешения споров, — заметил парень.

— Меня вполне устраивают.

— Тебя — может быть! — заявил он. — Но лично я ношу револьвер не для украшения!

Трудно было поверить, что он так со мной беседует, учитывая, что всего пару минут назад лежал без сознания.

— Надо думать, с револьвером ты себя больше чувствуешь мужчиной? — предположил я.

— Да, — ответил Клемент с ледяным спокойствием. — Особенно когда пускаю его в дело против всякого сброда вроде тебя, Шерберн! Понял?

Еще бы. не понять! У этого юного наглеца обнаружилась редкая способность доводить людей до белого каления. Если бы дело было при свидетелях, я бы тут же его укокошил. Но мы были одни, и я изо всех сил старался думать об обещании, которое дал Дженни, и мысленно клялся себе, что, несмотря на все усилия Клемента, наша ссора не зайдет дальше кулачного боя.

— У меня заведено так, — ответил я, предпринимая последнюю отчаянную попытку избежать кровопролития, — если уж я что-то начал, то довожу дело до конца. И будь уверен, отделаю тебя по первое число, если ты раньше не выбежишь из комнаты!

Он только усмехнулся. Мой блеф на него не подействовал. Он улыбался, бледнея от ненависти и безудержного желания всадить в меня пулю.

— Вставай! — потребовал вдруг. — Говорят, ты хорошо владеешь оружием. Но и я скор на руку. Мы будем драться на равных, даю тебе время встать и приготовиться, прежде чем вышибу из тебя мозги!

— Вот оно, истинно христианское миролюбие! — сказал я. — Но объясни толком, зачем мне в тебя стрелять? Что я буду с этого иметь? Если тебя пристрелю, испорчу коврик, на котором ты стоишь, а потом еще все будут называть меня детоубийцей!

Он наконец понял мою мысль.

— Ничего, будешь драться как миленький! — произнес твердо. — Иначе я тебя ославлю на всю округу! Всем скажу, что тебя зря уважают, потому что на самом деле ты просто жалкий трус.

— Тебя засмеют! — продолжал я сопротивляться, но все же его угроза щекотала мне нервы, и он это знал. — Зачем так стремиться к самоубийству? Если твой старик лишил тебя средств к существованию, я не обязан платить за твои похороны.

— Складно говоришь! — отметил Клемент. — Язык у тебя подвешен как у настоящего политика. Только со мной этот номер не пройдет, я ведь сюда не для разговоров приехал! Если тебе все еще не хватает повода для драки, я тебе помогу.

С этими словами он подошел и влепил мне пощечину! Это было совсем не больно, но худшего оскорбления мне еще не приходилось получать. Я привык к тому, что мои противники наносят удары твердыми костяшками, а не мягкими кончиками пальцев!

Мальчишка, очевидно, знал, что делает, потому что сразу же отскочил и приготовился к поединку, подняв растопыренную кисть над кобурой.

Теперь я увидел, что он не такой уж и слабый противник. Клемент был настолько уверен в себе, что не стал выхватывать револьвер раньше, чем я потянусь за своим.

Но моя правая рука не шелохнулась. В этот момент важнейшее сражение в моей жизни происходило у меня внутри, и я одерживал победу, бросив все силы на то, чтобы не совершить убийства. Потому что при всей своей сноровке и меткости паренек никак не мог иметь такого же опыта, что был у меня.

Я медлил. Поднявшись со стула, подумал о том, что нужно скорее предпринять какой-нибудь отчаянный поступок, иначе схватки не миновать. И знал также, что если мне придется застрелить этого юнца, то между мною и Дженни все будет кончено.

Кроме того, парень он был неплохой — задиристый, как и все, но в нем жил дух настоящего воина. В его возрасте я был таким же — во всем, за исключением внешности. Поэтому хорошо его понимал и даже испытывал к нему определенную симпатию. Оливер меня разозлил, это верно, но к этому времени я уже остыл. Стрелять в него — с поводом или без повода — мне совсем не хотелось, однако я все более отчетливо видел, что без этого не обойтись.

И тут меня осенило! Во-первых, я решил свалить его выстрелом в ногу, не причиняя особого вреда, так, чтобы, отлежавшись недели три, он снова мог ходить как ни в чем не бывало. А во-вторых, рассудил, что если уж драться, то во имя благой цели.

Поэтому сказал:

— Клемент, вижу, ты не уймешься, пока я в тебя не выстрелю.

— Я дал тебе пощечину. Может, тебе еще на ногу наступить?

— Этим ты меня не проймешь. Но вот что тебе предлагаю: давай условимся насчет того, что должен будет сделать проигравший.

— Отправиться в ад — что же еще?!

Я довольно засмеялся:

— Э, нет! Думаешь, я разнесу тебе черепушку? Нет, подстрелю там, где помягче, так, чтобы ты скоро встал на ноги и выполнил одно порученное Мною дельце.

— Ну вот, опять тянешь время! — вздохнул Оливер. — Но я не буду долго ждать. Всажу тебе кусок свинца меж ребер, и пусть мое имя напишут на твоей могильной плите. Вот тебе мой совет: стреляй, пока у тебя есть еще такая возможность!

— Может, сперва меня выслушаешь?

— Ну хорошо, — сдался он.

— Так вот, чтобы выбить из меня дух, одной пули мало — я слишком крепок для этого. Даже если меня приставить к стене с распростертыми руками, одним выстрелом не убьешь! Но если я упаду, а ты останешься стоять, значит, я и есть проигравший. А проигравший по нашему уговору делает вот что: как только сможет держаться в седле, поедет в Долину Сверчков и дождется, чтобы его приметели бандиты. И если получится, должен будет вступить в шайку, чтобы выведать все ее секреты. Ну а если дело пойдет совсем удачно, ему нужно будет придумать способ схватить Красного Коршуна и накинуть ему петлю на шею. Соображаешь?

Лицо Клемента едва заметно порозовело. Несомненно, он сразу осознал, какими опасностями чревата такая работенка. Даже я вздрогнул, представив, каково будет бедному парню жить бок о бок с отпетыми негодяями ради призрачной возможности воздать Красному Коршуну по заслугам.

Мне уже было жаль Клемента, так жаль, что сердце сжималось. Но все равно не мог пойти на попятный. К тому же, чем бы потом ни обернулась эта затея, Оливеру было лучше получить пулю в ногу, а не в голову.

— Ладно, согласен! — проговорил он наконец.

— Тогда по рукам?

— По рукам!

Мы протянули друг другу ладони, и я, неожиданно дернув Клемента на себя, схватил его за обе руки.

— А теперь, — зарычал ему в лицо, — я могу разорвать тебя надвое, птенец желторотый! Отвечай: если я дам тебе драться со мной как с равным, ты обещаешь выполнить мое условие?

— Да поможет мне Господь! — выдохнул Клемент, и я разжал руки.

Глава 23
ПРОИГРАННЫЙ ПОЕДИНОК

Под окнами кто-то напевал «Ла-Палому».

«Ла-Палома»! Вам знакома эта песенка? У нас на юго-западе ее все знают. Впрочем, некоторые, может быть, помнят только мотив, но у меня с ней связано очень многое. Я сразу вижу пестрые пончо и чувствую запах мексиканского табака, так, будто его курят рядом. От знакомых переливов и бренчания мандолины на душе сразу стало радостно и легко. Словно я оказался к югу от Рио-Гранде, что тут же настроило меня на боевой лад. Когда-то в тех краях я десятки раз сражался насмерть. Так что теперь знал точно — Оливер у меня в руках.

Мы стояли в противоположных концах комнаты и смотрели друг на друга. Я не мог сдержать улыбки. Молодой Клемент побледнел и напрягся. По его лицу было видно, что он уже побежден и теперь молится лишь о том, чтобы достойно умереть. Да, это был парень что надо!

— Как только песня закончится, стреляем! — предложил я. — Идет?

Он кивнул, облизнул пересохшие губы, и мы стали ждать.

По улице прогрохотала пара всадников, и на какое-то мгновение стук копыт заглушил песню. Затем лошади остановились, и песня снова полилась в раскрытое окно, а вместе с ней вдруг потянуло солончаком — для меня божественный аромат, так как пустыня была моим родным домом!

Кончики пальцев зудели, на расстоянии чувствуя револьверную рукоятку. Я присматривался к мишени — верхушке бедра Оливера, где выпирали мышцы. Пуля не должна задеть кость, если взять чуть левее — прошьет только мягкую ткань. Скажете, слишком тонкая работа? Может быть, но человек, который упражняется в стрельбе по два часа в сутки, просто обязан время от времени пробовать новые трюки.

Начался последний куплет. Клемент покосился на окно, и мне стало понятно, что его нервы натянуты, как струны мандолины. Вдруг подумалось: «Интересно, кто изобрел мандолину, а потом имел наглость назвать ее музыкальным инструментом?»

Как только у меня возникла эта мысль, прозвучали последние слова «Ла-Паломы», и ладонь Оливера упала на рукоятку. Он был быстр, очень быстр, но я опередил его на одну пятую секунды. А доли секунды решают все, если противники хорошо знают свое оружие. В спринте одна пятая секунды — это шесть футов между победителем и тем, кто приходит вторым. На дуэли одна пятая секунды — гораздо большая величина, потому как скорость руки стрелка втрое выше скорости бегуна.

Итак, я поддел пальцами рукоятку моего револьвера и легким движением потянул ее вверх…

Я выполнял это действие десять тысяч раз, в бою и в учении. Десять тысяч раз револьвер выскакивал из кобуры, тяжело отдавая в ладонь, когда я вел огонь прямо от бедра. Но в этот десять тысяч первый раз произошло неожиданное. Не знаю, в чем дело! Помнится, Грешам как-то говорил, что у меня тесновата кобура, — вот, наверное, и оказала дурную услугу. Так или иначе, мой кольт застрял, пальцы соскочили с рукоятки — вверх дернулась пустая рука!

Я стоял полусогнувшись и мысленно всаживал в Клемента пулю за пулей, однако на самом деле ни одна не была выпущена в его сторону, А в это время мой противник уже держал револьвер наготове. Увидев, что произошло, он вытянул руку во всю длину и взял меня на мушку!

На мушку! Понимаете? Он был еще настолько зелен, что не сточил прицел, как это делают все мало-мальски опытные люди. Но только мой револьвер остался в кобуре, а его — нате вам пожалуйста! Но пусть другие гадают о причине такого события, я склонен назвать ее Судьбой!

Однако Оливер почему-то не нажал на спуск, а только в изумлении пролепетал:

— Я — первый, Шерберн!

Что мне было сказать? Я ждал выстрела. Мои противники никогда не отличались благородством, я мог бы назвать сотню таких, кто, застигнув меня в безвыходном положении, не задумываясь, отправил бы на тот свет, и сделал бы это с улыбкой.

Но только это был не тот случай! Внезапно я понял, почему Дженни была столь высокого мнения об Оливере Клементе. Потому что в следующий миг он задвинул револьвер в кобуру.

Несколько секунд о чем-то раздумывал, затем предложил:

— А ну-ка, давай еще раз! А то ты… У тебя рука сорвалась, я так понимаю!

Можно ли было ожидать такого продолжения? Навряд ли! Когда Оливер вошел в мою комнату, он и то не мог рассчитывать на победу; теперь же знал наверняка, что еще не научился владеть оружием, как я. Однако ради чести был готов идти на верную смерть!

Для меня его предложение было величайшим соблазном, и все-таки я нашел в себе силы совладать с уязвленным самолюбием, ответить отказом. Я покачал головой:

— Стрелок из тебя ни к черту, Клемент. Но ты мог меня пристрелить, а это значит — одержал чистейшую победу. Вместе с ней тебе достается приз — в Долину Сверчков поеду я!

Он был все еще ошарашен. Надо отметить, что с момента нашего знакомства события и впрямь развивались с несколько ошеломляющей быстротой. Оливер потер кулаками лоб и признался:

— По правде говоря, Шерберн, ты бы мне голову отстрелил, если бы от тебя не отвернулась удача!

Мне хотелось бы сказать, что я нашел достойный ответ, однако в тот момент столько всего навалилось, что было не до него. Я просто повернулся к противнику спиной и стал смотреть в окно.

— Убирайся к дьяволу со своими любезностями! — прошипел гневно.

Наступила тишина. Я лелеял злобную надежду, что он отреагирует на оскорбление, но чуть погодя дверь тихонько закрылась, Клемент ушел.

В конце концов, трудно спорить с тем, что он действительно отстоял свою честь, а меня оставил с перспективой поездки в Долину Сверчков.

Я присел, чтобы как следует пораскинуть мозгами, и, согласитесь, мне было над чем подумать! Прежде всего нужно было найти предлог, чтобы расторгнуть соглашение с Грешамом, кроме того, спланировать время так, чтобы побыстрее разгрести кучу накопившихся дел.

Сначала я решил рассказать все, как есть, Питеру и Дженни Лэнгхорн. Однако гибель Тома Кеньона научила меня говорить по возможности меньше. Те немногие слова, которые были произнесены без нужды, донеслись до ушей вездесущего Красного Коршуна, и Том расстался с жизнью.

Получив такой урок, я чувствовал, что если уж браться за серьезное дело, то нужно с самого начала начисто утратить дар речи. Один человек уже знал, что я затеваю, и этого было более чем достаточно.

И все-таки на всякий случай я написал Оливеру Клементу следующее письмо:

«Дорогой Оливер!

У меня было время поразмыслить над тем, что сегодня произошло, и теперь я вижу, что единственный способ сделать что-нибудь путное — это никого не ставить в известность насчет нашего с тобой уговора. Я собираюсь выехать сразу после того, как повидаю Грешама. Извини, но раньше никак не могу.

Когда буду уезжать, не открою ни одной живой душе, куда еду и зачем. Я совсем забыл попросить тебя о том, чтобы ты тоже не говорил ни слова даже самым близким друзьям. Дельце и так опасное, а если о нем кто узнает, Красный Коршун устроит мне такой же праздник, как Лестеру Грешаму. Понимаешь, о чем я толкую?

Словом, если мы оба наберем в рот воды, то у меня будет один шанс из десяти, что дело выгорит. Но если проговоришься, пусть даже шепотом, Красный Коршун услышит и тогда мне несдобровать».

Я отослал письмо без промедлений, и на следующее утро, когда еще спал несколько больше обычного, поскольку накануне мне пришлось допоздна дежурить в казино, дверь в мою комнату открылась, и Доктор принес ответ от Оливера Клемента.

Его послание было написано в тоне, каким обычно пишут старым друзьям. Оливер сообщил, что, поскольку сделка была предложена мной, а не им, он ни в коем случае не настаивает на исполнении уговора. И готов был сказать об этом еще вчера, однако ему показалось, что я был не слишком расположен для беседы. И просил лишь об одном: как можно скорее забыть, что у нас были какие-то разногласия. Он даже с радостью приехал бы пожать мне руку, если бы это было мне угодно, но, к несчастью, не может этого сделать по той простой причине, что вывихнул стопу и теперь вынужден сидеть дома, проклиная судьбу.

Во всех отношениях это было прекрасное письмо! Теперь я окончательно уверился, что заключил уговор со стоящим человеком. Если бы на месте Клемента была какая-нибудь никчемная личность, я бы мог без зазрения совести забыть о нашем соглашении. Но он вел себя с исключительным благородством, поэтому и я должен был держаться достойно — в этой партии Оливер Клемент выложил передо мной флеш-ройяль, я мог побить его только покером!

Сложив письмо, я потянулся за спичками, и в тот момент, когда поджигал бумагу, послышался отрывистый и сильный стук в дверь — так обычно стучался Грешам. И он вошел в комнату прежде, чем я успел ответить.

Питер застиг меня в довольно глупом положении — лежа в постели, я сжигал письмо над пепельницей, — и, хотя ничего не сказал по этому поводу, от его взгляда мне захотелось провалиться под землю.

— Как дела? — поинтересовался Грешам.

— Неплохо, — промямлил я. — А почему ты так скоро вернулся?

— Беда, беда с Красным Коршуном! На сей раз он такое вытворил, что, скорее всего, против него будут брошены войска. Теперь я и сам вижу, что это дело властей. Так что умываю руки и собираюсь всецело посвятить себя работе здесь, в Эмити. Даже подумываю, не продать ли мое добро и не уехать ли, если найдется покупатель.

Глава 24
КРАСНЫЙ КОРШУН НАВОДИТ ШОРОХ

Это было очень даже в его духе! Грешам не стеснялся показать, что происходит у него на душе — настолько был уверен в себе, что не боялся уронить своего авторитета. На это способны лишь самые сильные личности. Я же никогда не отличался подобным характером. Поэтому так и лежал, разинув рот, и с трудом осмысливал то, что сказал Питер.

— Ты хочешь уехать с Запада и прекратить поиски Коршуна?

— Вот именно! Оставить этого дьявола в покое! Преследовать его — все равно что стараться ухватить молнию. Я потратил на это пять лет, долгих пять лет водил самого себя за нос! И к чему это привело?

До меня начало доходить, что Грешам не шутит. Понемногу представлял себе, какова жизнь у человека, когда главной и единственной его целью становится поимка такого неуловимого преступника, как Красный Коршун, — непрерывные поиски, бесконечные погони на лошадях, постоянная опасность получить нож в спину. Я уже готов был поверить, что и Грешам — великий Грешам! — мог не выдержать и сдаться. Но, будучи все еще в шоке, продолжал задавать дурацкие вопросы, пока наконец он меня не остановил:

— Да перестань ты! Спроси лучше, что Коршун на этот раз выкинул! Или в Эмити все настолько пресытились дурными вестями, что вас уже ничем не проймешь? Люди без нервов — иначе о вас и не скажешь!

«Люди без нервов»! Надо же, додуматься окрестить жителей Эмити столь точным собирательным именем. Да, Грешам был гигантом — в прямом и в переносном смысле слова.

Я послушно спросил, какой была последняя вылазка Красного Коршуна, и он рассказал мне все от начала до конца.

Питер взгромоздился на подоконник и запрокинул голову, глядя на марево, поднимавшееся над крышами соседних домов. Вид у него был не просто усталый. Казалось, он был в полном изнеможении. А когда такой человек испытывает упадок сил — это, доложу я вам, говорит о многом!

— На этот раз среди бела дня, — начал он, — вождь и пятеро его подручных в масках ворвались в Ладлоу и ограбили муниципальный банк!

— Как же они сумели проскакать по улицам и их не разнесли на куски? — поразился я.

В те дни Ладлоу был цветущим городком, где проживало примерно тысяча двести человек, — храбрый, воинственный народ, как и все, кто жил на границе территорий закона и беззакония. Практически каждый из его жителей носил оружие, и две трети из них, я уверен, были неплохими стрелками. Западные штаты тогда были совсем не те, что сейчас: искусство обращения с револьвером тут было куда более важным навыком, чем умение читать и писать. Даже банкиры и клерки регулярно выходили во дворик поупражняться в стрельбе из кольтов.

Прежде чем ответить на мой вопрос, Грешам протяжно застонал:

— Сейчас объясню, как они проскакали по улицам и остались целы! Причина в том, что, когда в город приходит беда, все, как правило, оказываются в другом месте. Если бы в Ладлоу заметили бешеную собаку, ее бы в тот же миг разнесли в клочья из сотни ружей. Но когда по улицам пронеслись пятеро головорезов Коршуна с ним самим во главе, в городе не оказалось никого, кроме женщин и детей. Понятно, что, увидев бандитов, они сразу же побежали звать своих героев и защитников, но, когда те явились, Коршун, разумеется, уже увел своих людей из городка. Организовали погоню, но их и след простыл.

Из тех, кто мог держать оружие, в Ладлоу в то время был только один старик немец, хозяин овощной лавки. Завидев негодяев, он достал два ржавых револьвера и принялся палить. Клянусь Богом, только этот единственный мужчина дал банде отпор! И прострелил голову одному мексиканцу. Потом выяснилось, что это был Диего Кальдерон — ты не знал его? — он жил в западном конце Эмити…

— Это тот, у которого был вечно заспанный вид и глаза навыкате? — уточнил я, не веря своим ушам.

— Он самый! Можешь себе представить?

— Чтоб мне сдохнуть! — закричал я. — Он же не старше Джунипера! Должно быть, у Коршуна с мозгами не в порядке, коли нанимает такую мелюзгу?!

— Ты так считаешь? А я нет. Напротив, он достаточно умен — берет именно тех, кому можно доверять. Очень редко зрелый мужчина готов полагаться на своих сверстников. Поэтому чем старше мы становимся, тем больше верим юным сердцам. Взрослый человек, долго живущий на этом свете, перенимает большую часть его пороков и становится неспособным на беззаветную преданность. Случись война — в бой пойдут молодые парни, в то время как убеленные сединами генералы будут отдавать друг другу честь и произносить красивые речи!

— Продолжай, — потребовал я. — Итак, старик немец убил этого мальчишку, а что потом случилось с ним самим?

— Его, естественно, до ушей набили свинцом — расстреляли из нескольких стволов — и полетели дальше. У банка бандиты соскочили с лошадей, ворвались внутрь, угрожая почтенной публике револьверами…

— А сколько человек было в банке?

— Около двадцати. По крайней мере десять стояли в очереди к окошку кассира.

— Десять?!

— Да, но что они могли? Увидели Коршуна — и уже этого было достаточно! Он ведь несколько лет будоражит воображение кумушек в костюмах джентльменов, поэтому когда они его видят, то думают, что все пропало, прежде чем Коршун пошевелит пальцем! А поскольку в тот момент на них было наставлено с десяток кольтов, все сразу же забились в угол, подняв руки. Дальше все просто. Бандиты велели кассиру открыть сейф, живо выгребли оттуда все деньги. Всего набралось… нет, мне даже сказать противно, сколько они унесли!

— Сколько?! — сгорал я от любопытства.

— Ты только подумай, Шерберн! Четверть миллиона долларов попало в лапы этой индейской собаки!

— Боже праведный! — завопил я. — Четверть миллиона долларов!!!

Надо сказать, деньги тогда были не то что нынче. За доллар можно было купить то, чего сейчас не купишь за три. Кроме того, деньги были большой редкостью — на каждые пять долларов, которые сегодня находятся в обращении, тогда приходился всего один. А этот негодяй сразу хапнул четверть миллиона!

— Двести шестьдесят пять тысяч, — отчеканил Грешам. — На такие деньги можно спалить Эмити дотла, а потом отстроить заново! И теперь они в кармане у этого мерзавца…

Он со стоном закрыл глаза.

Я мог лишь тупо повторить сумму:

— Двести шестьдесят пять тысяч долларов!

Казалось, это были все деньги на свете.

— Да, только бумажными купюрами. А сверх того еще пятнадцать тысяч золотом — десяти— и двадцатидолларовыми монетами. Все эти денежки они засунули в дешевые джутовые мешки и преспокойно скрылись.

— Как? И больше никого из них не подстрелили?

— Конечно нет! То есть палили им вслед почем зря! Но если трясутся руки, как тут попасть в человека? В оленя на охоте не попадешь. Вот шестеро парней прошлым летом клялись, что где-то в холмах набрели на большого гризли и всадили в него дюжину пуль. А через неделю того медведя убил старый Джон Эндрюз. Так он нашел всего одну рану от их ружей — она прошила шкуру на спине. А ведь это были не сопляки какие-нибудь, нормальные взрослые люди, и в один голос уверяли, что каждый влепил в мишку по две пули, как минимум. Ну а что происходит, если цель не гризли, а Красный Коршун? А то, что дуло начинает ходить ходуном. На этот раз вдогонку банде было послано две сотни пуль, однако все ушли от погони, даже пятнышка крови за собой не оставили. Для меня эта история — последняя капля, Шерберн. Поэтому я вернулся.

— Значит, ты бросаешь это дело?

— Думаю, да. Пусть теперь регулярная армия наводит порядок. А я устал! До смерти устал от этих игр!

Совершенно честно я признался, что мне трудно в это поверить.

— И другие не поверят, что ты сдался! — добавил. — Никто не ждет, что ты когда-нибудь сложишь оружие. — Затем поинтересовался: — Неужели и вернулся только из-за того, что сделал этот индеец?

— Нет! — сказал он вдруг. — Не только…

И посмотрел на меня так странно, что я не смог сдержать изумления.

— Ну а из-за чего еще?

— Из-за того, что делаешь ты! — заявил Питер и присел на край кровати, не сводя с меня глаз. А его взгляд было не так-то просто выдержать, о чем я вам, наверное, уже говорил. Грешам смотрел так, будто видел человека насквозь; его глаза бурили тебя как сверла.

— Вон как! — ухмыльнулся я. — Тогда объясни, что я такого натворил?

— Сказать?

— Ну конечно. Выкладывай!

— Шерберн, мы знаем друг друга не очень долго, и тем не менее у меня сложилось впечатление, что мы стали неплохими друзьями.

— Надеюсь. — От таких его слов у меня громко забилось сердце.

— А для друзей я готов на многое, ничего для них не пожалею!

— Знаю — и ценю твою щедрость! — В моем ответе не было и малейшей доли лицемерия.

Заметьте, все это время он сверлил меня глазами. Я не на шутку разнервничался.

— Сейчас я, возможно, скажу неприятную вещь, — предупредил Питер. — Итак, моим друзьям позволено все, или почти все, но есть вопросы, в которых я не уступлю даже самому близкому другу. В этих делах слеп, как бешеный бык, и веду себя крайне непоследовательно. Понимаешь, о чем я?

Я смотрел на него, беспомощно моргая; признаться, мне стало страшно, поскольку увидел, что Грешам дрожит от возбуждения.

— Говори же! — взмолился.

— Я о девушке, — прошептал он. — О Дженни Лэнгхорн. Вот, Шерберн, о ком я говорю!

Глава 25
РЕВНОСТЬ ГРЕШАМА

Даже известие о том, сколько унес Красный Коршун при ограблении банка, не повергло меня в такой шок, как последняя реплика Грешама. Сначала я судорожно мигал, убеждая себя, что ослышался, затем стал рыться в голове в поисках ответа. Но его не было. Мною владело лишь изумление, что этот сильный и мужественный человек может бояться соперничества в делах сердечных! И притом, к кому приревновал? К такому уроду, как я? Это было поистине немыслимо, и я лежал на кровати в полном бессилии, тщетно пытаясь прийти в себя. Наконец произнес:

— Грешам, да ты никак серьезно! Скажи, ты не шутишь?

— Какие тут шутки, черт побери!

— Может, думаешь, что я за твоей спиной говорю ей про тебя гадости?

До этого он задумчиво опустил голову, и теперь, не поднимая ее, глянул на меня из-под бровей пронзающим взглядом, на этот раз преисполненным холодной ярости. Ничто за время его визита не поразило меня так сильно, как это. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, я бы сказал, что в этот момент Грешам источал яд. Но, как вы можете догадаться, к нему такие слова были неприменимы.

Питер поднялся с кровати и заходил взад-вперед по комнате.

— Нет, в этом я тебя не обвиняю, — ответил он.

— А тогда в чем же?

— В том, что ты в нее влюблен! Притом как зарвавшийся школьник, который знает, что не прав, однако продолжает упорствовать!

— Положим, это так, — признал я. — Но ведь, черт возьми, разве можно выбирать, в кого влюбляться, а в кого нет?

— Знаю, что это глупо, — густо покраснел Грешам. — Знаю — и ничего не могу с собой поделать!

— Господи, да на нее весь город заглядывается! — напомнил я. — Да что там город! Девять из десяти мужчин, которые ее видят, всегда в нее влюблены! Что, не так?

Он кивнул.

— И ты со всеми объясняешься, как со мной?

После долгой паузы Питер произнес:

— С тех пор как я поселился в Эмити, а это было пять лет назад, я четырежды дрался на дуэли — имею в виду, по-настоящему — и несчетное количество раз доставал оружие…

— Только четырежды?

— Да, только! Но причина всегда была одна и та же — Дженни! В первый раз дрался из-за нее, когда ей было шестнадцать лет. Ее возраст не имел для меня значения. Можно сказать, тогда я годился ей в отцы, но это меня не волновало! Едва ее увидел, как сказал себе, что эта девушка должна стать моей женой. С тех пор так и не изменил своего решения! Все эти годы, дорогой мой Шерберн, не спускал с нее глаз. Говорю тебе это, потому что не хочу потерять в тебе друга, понимаешь? Я раскрыл перед тобой сердце, как книгу, и ты можешь прочесть все, что в ней написано!

Это была настоящая исповедь. Лишь самые мужественные из нас имеют храбрость показать себя изнутри, со всеми недостатками. Я кивнул в ответ и приготовился ловить каждое его слово, отчаянно желая узнать и постичь этого нового Грешама.

— Первым из них, — продолжил он, — был молодой красавчик лет двадцати двух — двадцати трех, но к этому возрасту он уже успел прославиться. Где-то в горах близ Мехико набрел на серебряную жилу и, сам того не зная, поднял огромный слиток, а когда принес его в город, там ему объяснили, что он сказочно богат. Свое состояние парень тут же обратил в деньги и принялся их проматывать, однако при этом нажил столько врагов к югу от границы, что ему пришлось удирать на север — в прямом смысле этого слова, отстреливаясь через плечо. Когда он заявился в Эмити, мы уже знали, что парень уложил троих человек после того, как пустил коня вброд через Рио-Гранде.

Я рассказываю все это, чтобы ты его как следует себе представил, еще скажу, что он был хорош собой и прекрасно воспитан — красивые речи, обаятельная улыбка, танцор хоть куда. Он мог казаться изящно одетым в холщовой паре и потертой фетровой шляпе. И он вскружил Дженни голову. По крайней мере, мне так показалось.

Однажды мы случайно встретились с ним в ущелье за городом и перекинулись парой не самых любезных слов. В следующий раз, выезжая из Эмити, я взял с собой оружие, и оно мне пригодилось. Этот сорви-голова Дадз Кокран стрелял так, что только держись! Его пуля продырявила мне верхушку шляпы, а моя прошла у него повыше диафрагмы. В тот же вечер мы его похоронили.

Насколько я могу судить, Дженни по нему не горевала. Хотя кто ж ее разберет? Она держится так непринужденно, что никогда не поймешь, где у нее напускное, а где настоящее. Но есть в ней глубина — ох, есть! — такая, что всадника с головой скроет, скажу я тебе!

Это даже мне показалось чересчур. Я сам был готов сказать, что Дженни — лучшая девушка на свете, но Грешам, отзывавшийся о ней с таким благоговением, явно перегибал палку. Однако делал он это интересно — было видно, что просто ею зачарован. Когда Питер говорил о Дженни, в его голосе слышалась дрожь, а взгляд начинал блуждать.

Пока я следил за Грешамом, водя глазами туда-сюда, мне пришло на ум, что он может стать для меня опаснее самого дьявола, если решит, что я уделяю Дженни Лэнгхорн слишком много внимания и времени. Наконец-то я разглядел в этом совершенном человеке изъян — скрытую трещину в бриллианте.

Между тем он рассказывал дальше:

— Второй мой враг появился здесь через полтора года. К тому времени Дженни уже надоели молодые ухажеры — они кружились вокруг нее стаей. В том возрасте Дженни была словно только что распустившийся цветок, чей аромат наполнял нашу долину и уносился за горы. Люди приезжали в Эмити со всего штата, чтобы полюбоваться ее красотой, но в большинстве своем это были неоперившиеся птенцы. Я смотрел, как все они по очереди приглашают ее на танец, и не видел в том никакого вреда.

Но вот однажды к нам в город залетела совсем другая птица — Сэм Дарнли. Настолько же матерый, насколько Дадз изысканный. Это был сильный и зрелый мужчина. Сорока лет от роду, хитер как змей и циничен как черт. Я навел о нем справки и выяснил, что у него руки по локоть в крови. Но Дженни принимала его всерьез. В жизни каждой девушки наступает период, когда ей нравятся мужчины в возрасте ее отца. У Дженни было как раз то время, она сходила по нему с ума.

Ну что ж, я пригласил Сэмюэла Дарнли побеседовать с глазу на глаз и пересказал ему пару эпизодов из его биографии. Положа руку на сердце, он поклялся, что это неправда, но потом его рука двинулась выше, и большим пальцем он зацепил спрятанный под воротником волосяной аркан, к которому был прицеплен маленький револьвер. Дарнли выхватил его быстрее, чем я успел пошевелиться, однако выстрелил слишком поспешно, рука его в этот момент была высоковато — не смог как следует навести на меня дуло. Его пуля всего лишь оцарапала мне ухо, а в следующий миг я уже послал свою ему в живот. Он сложился пополам, как перочинный нож.

Вот так настал конец Сэму Дарнли. Потом разошелся слух, что это случается с каждым, кто оказывает молоденькой Дженни Лэнгхорн слишком много знаков внимания. Кое-кто даже считал меня причастным к бесследному исчезновению некоторых людей.

Во всяком случае, после Дарнли никто не баловал Дженни особым к ней отношением месяцев десять, пока к нам не пожаловал некий Чет Ормонд из Монтаны. Он приехал с единственной целью — прославиться. И в один прекрасный день, ввалившись в салун, громогласно возвестил о своих намерениях. Сказал, что собирается увезти отсюда в своем седле самую красивую девушку долины, а заодно не прочь и сразиться с тем выродком, который более всех остальных напоминает мужчину, поскольку, по его мнению, настоящих мужчин в Техасе не было отродясь, лишь одни жалкие подобия.

Я в то время находился в салуне, слышал его похвальбу, однако не помешал ему отправиться на прогулку по городу и осмотреть всех девушек. Вначале он положил глаз на Долорес Онейт, но потом передумал и отдал свои симпатии Дженни.

— Но что общего могло быть у нее с этим хамом? — полюбопытствовал я в недоумении.

— Она приглядывается к каждому мужчине и никогда не составляет о нем мнение по первому взгляду. А больше всего Дженни ценит силу — силу, силу и силу! Я до сих пор ей не безразличен, поскольку она знает, что я силен. И Ормонд ей понравился именно потому, что его голос был громок, а манеры — грубы. Она решила, что за его дикостью должно скрываться нечто стоящее.

Поняв, к чему идет дело, я отвел Ормонда в сторонку и сказал ему, что если он до сих пор не нашел более или менее подходящего противника, то мне хотелось бы попробовать выступить в этой роли.

Он был не только дурно воспитан, но еще и кровожаден: стал расписывать, с каким наслаждением меня прикончит, а потом притащит за ногу обратно в Эмити. Какое-то время я его слушал, а затем взял да и съездил ему по уху. Он, естественно, схватился за револьвер, но я был слишком зол, чтобы разделаться с ним обычным способом. Поэтому подмял под себя мистера Ормонда, обезоружил его, и… Нет, мне стыдно сказать, что я с ним сделал!

— Неужели застрелил безоружного — из его же собственного револьвера?

— Нет, не то! Я его не застрелил… Даже ножом не воспользовался — вот, что самое ужасное!

Я посмотрел на его большие руки и содрогнулся. Дальнейшие разъяснения были не нужны. В этих пальцах заключалось чудовищная, поистине нечеловеческая сила!

— Последнего звали Льюис Марканд, — продолжил Грешам. — Он, кажется, был из Канады. Говорил со странным, но довольно благозвучным акцентом. Образован, изъяснялся на трех языках так же хорошо, как на английском, И денег у него куры не клевали. Словом, это был настоящий джентльмен. Повстречав Дженни, он сразу потерял голову, и, по-моему, она тоже была к нему не совсем равнодушна.

Так что пришлось мне и его вызвать на беседу. Бедняга сразу все понял. Сказал, что плохо знаком с огнестрельным оружием, однако готов решить наш спор с помощью других средств. Мы продолжили разговор на ножах, после чего я собственноручно похоронил. Марканда в горах.

И долгое время был спокоен, пока здесь не появился ты!

Глава 26
КЛИН КЛИНОМ

Грешам был так разъярен, что я испугался, как бы он не схватил меня за глотку и не размозжил мне голову. Он не впал в буйство, но в его глазах полыхал огонь, от которого становилось жутко.

— Да я и виделся-то с ней всего два раза! — пролепетал я, чуть ли не заикаясь от ужаса.

Да, представьте себе, был готов уползти в сторону — настолько велик был мой страх!

— И после второго раза она уже стала присылать тебе письма?

Наверное, я должен был спросить себя, откуда ему это известно. Но в тот момент моя голова была занята другим — я думал о том, как спасти мою шкуру. Питер Грешам, такой холодный и выдержанный в других обстоятельствах, был свиреп как тигр, когда, прекратив расхаживать по комнате, встал у моей кровати и устремил взгляд на пепельницу, в которой лежал пепел от письма Клемента.

Разумеется, я понял, что означает его взгляд. Грешам решил, что письмо было от нее, и неистовая ревность пожирала его с того самого момента, как он вошел в комнату. Ясно, что от этой догадки мне не стало легче. Но теперь хоть знал, что любые мои объяснения будут пустой тратой времени. Поэтому и не стал ничего объяснять.

— Да, одно письмо она мне написала, — подтвердил я.

— И о чем же, позволь полюбопытствовать?

Я не верил своим ушам! Хорошенькие дела! Воспитанный джентльмен требует рассказать ему, что пишет мне девушка! Грешам заметил, как изменилось мое лицо.

— Ах, тебе не нравится, Шерберн? Ведь вижу, что не нравится! Скажи-ка, почему?

Откинувшись на подушку, я закрыл глаза, сосредоточенно думая над ответом, но, когда открыл их, к невообразимому ужасу увидел, что надо мной склонилось перекошенное от злобы лицо Грешама, а его скрюченные пальцы уже в дюйме от моего горла.

— Ах ты, подлец, лживый ублюдок! — зарычал он.

Ясное дело, меня охватила паника. Представьте, что близкий вам человек — ваш брат или отец потерял рассудок и хочет лишить вас жизни! Нет, это было еще хуже, поскольку я считал Грешама чуть ли не святым, и моя вера в него была до сих пор незыблема, как скалы, со всех сторон окружавшие Эмити!

Сделай я хоть одно движение, пытаясь избежать расправы, он, вероятно, свернул бы мне шею, как цыпленку. Но я просто посмотрел ему в глаза, что стоило немалых усилий, и произнес:

— Грешам, ты ведешь себя как слюнтяй и жалкий трус!

Знаете такую поговорку — клин клином вышибают? Вот так примерно я и решил действовать. Мое оскорбление было для Грешама словно ведро холодной воды, выплеснутой ему в лицо.

Он встрепенулся, выпрямился во весь рост, а потом принялся расхаживать по комнате тяжелыми шагами. В эту минуту Питер был похож на негодяя из мелодрамы, которого разоблачают в последнем действии. И хотя я был сильно напуган, меня все же позабавило это пришедшее на ум сравнение.

Шагая взад-вперед, он бормотал:

— Господи, какой же я болван! Нельзя же так, черт побери! — Затем, подойдя к окну, произнес громче: — Шерберн, старина, прости меня ради Бога, что попортил тебе кровь!

Говорят, сумасшедшему нельзя угрожать ни в коем случае. Я видел, что на Грешама нашло временное помешательство, однако стоило ему несколько отдалиться, как я потянулся к ремню и в каждой моей руке оказалось по кольту.

Заметив это, Грешам устало улыбнулся:

— Ни к чему! Я пришел в себя. Вся дурь уже выветрилась из моей головы, дружище.

— Чудесно! Но из моей еще не вся выветрилась! Только попробуй потянуться ко мне своими лапищами, сито из тебя сделаю! Я не шучу, Грешам, клянусь всеми святыми!

Хотите — верьте, хотите — нет, но, несмотря на то что на него грозно смотрели два дула, Грешаму хватило безрассудства снова зашагать по комнате пружинистой походкой.

И он опять заговорил о ней. Из-за этой девушки Питер стал безумцем. Я никогда не видел ничего подобного — это была уже не любовь! Это был неуемный аппетит после затяжного голода. Грешам так долго ее вожделел, что теперь при одной мысли о ней его начинало лихорадить.

Я решил подбросить ему здравую мысль — можно сказать, швырнул ее словно кость изголодавшейся дворняге.

— Грешам, послушай, прежде чем ты окончательно спятишь, не хотел бы ты взглянуть фактам в лицо? Пойми, ты же тронулся на этой почве. Иначе не отправил бы на тот свет четверых человек!

Теперь его лицо стало скорее грустным, нежели рассвирепевшим.

— Хочешь, скажу тебе, отчего Дженни меня хоть сколько-нибудь да ценит? — спросил он.

— Я знаю. Видит в тебе достойного и привлекательного мужчину с хорошей репутацией, неплохими доходами и так далее. Еще бы она тебя не ценила!

— Ты рассуждаешь как малое дитя, мой милый Шерберн! А что, если я назову тебе настоящую причину? Все дело именно в том, что из-за Дженни я прикончил тех четверых, и она прекрасно знает, что это сделал я, и никто другой! И нравлюсь я ей лишь тем, что у меня хватило духу разделаться с ними.

— Питер, что ты несешь?! Ты просто свихнулся!

— Ты так считаешь?

— Не улыбайся! Тебе бы не улыбаться, а послать за врачом, чтобы он послушал твой бред!

— Не знаю, зачем я сказал тебе правду о ней, — задумчиво проговорил он. — Впрочем, хуже не будет! Думаешь, я сам не пытался себя убедить, что дело обстоит иначе? Но все доказательства налицо, от них никуда не деться! Она уважает в мужчинах одну лишь силу! И ко мне питает теплые чувства лишь потому, что я силен.

— Ну, во-первых, — возразил я, — откуда ей знать, что это ты убивал ее поклонников?

— А ты спроси в городке, тебе всякий ответит, кто это сделал. Все знают! И всем в Эмити известно, что это были честные поединки!

— Боже мой! Но тогда она должна считать тебя чудовищем, не иначе!

— Она так сказала? — резко спросил он.

— Нет, о тебе мы с ней не говорили, — честно ответил я.

Грешам недоверчиво поднял брови. Что бы я ему ни говорил, если речь шла о девушке, он ко всему относился с подозрением.

— Что ж, очень хорошо! Очень хорошо! — изрек наконец.

Лично я ничего хорошего не видел. Напротив, все было очень плохо. Я с трудом удерживал себя, чтобы не выбежать из комнаты и не убраться куда подальше от этого ненормального. Впервые в жизни так боялся одного человека, даже несмотря на то, что держал в руках кольты, а он был безоружен!

— Все верно, — пробормотал Питер себе под нос, как бы рассуждая вслух. — И все потому, что вы друг друга стоите. Вот в чем дело.

— Грешам, — рассердился я, — ты не только чокнутый, но еще, как вижу, глупец! Если я и не строил на ее счет каких-либо планов, то сейчас ты меня сам к этому подталкиваешь!

— Вот как? Хочешь сказать, что раньше и мысли об этом не допускал? — поинтересовался он с издевкой, невесело улыбаясь. — Ох, не верю!

— А кроме всего прочего, какая я ей, к черту, пара? У тебя глаза-то есть?

— Ах вон ты о чем! Нет, внешность ничего не значит. Я говорю о другом, что важнее. Она проста и бесхитростна. Вот и ты такой же. Она честна. И ты мне кажешься честным. А я? А что же я?!

Он беспомощно вскинул руку и посмотрел на меня в полном отчаянии.

Услышать такое было по крайней мере странно. Подумать только, великий Грешам, некоронованный король Эмити, выходящий к подданным без оружия, признается, что он не честен?!

Меня прошиб холодный пот. Я не осмеливался думать о том, что бы это могло значить, и ухватился за первую мысль, которая, как мне показалось, была спасением: действительно, в этот вечер у Грешама было не в порядке с мозгами.

Внезапно он прекратил ходьбу из угла в угол и спросил меня устрашающим тоном:

— Ответь по совести, Шерберн! Ты хотел бы, чтобы она стала твоей?

— Хорошо, скажу тебе правду. Я не слепой и вижу то же, что видят другие! Лучшей девушки я еще не встречал. Да, хотел бы!

Он закрыл глаза и тяжело вздохнул:

— Превосходно! Нам лучше играть в открытую. Я рад, что мои догадки подтвердились!

— Догадки?! — воскликнул я с иронией.

— И то правда, — признался он, — я знал наверняка. Видишь ли, за тобой кое-кто приглядывал, поскольку с момента нашей первой встречи я понимал, что к тебе нужно особое внимание.

— Не иначе как Доктор? — охватило меня негодование.

— На этот вопрос я, конечно, отвечать не стану. Если у тебя есть какие-то подозрения, проверять их придется самому. Но неужели ты думаешь, что я вот так запросто доверил бы мой отель незнакомцу, оставив тебя совсем без присмотра?

Это был сокрушительный удар! Вот только что я говорил себе, что мой кумир — этот полубог, Питер Грешам — с невероятной проницательностью разглядел, что, несмотря на все мои недостатки, в моей груди бьется честное сердце! От этого был готов возлюбить весь белый свет, чуть лучше отнестись ко всему роду человеческому, включая себя самого. Но теперь выяснилось, что Грешам лишь делал вид, будто предоставил мне полную свободу. В реальности же он все время держал меня на поводу и до сих пор просто не давал мне почувствовать, где конец веревки, к которой я привязан.

— Досадно это слышать, — сказал я. — По правде говоря, как-то это гадко, Грешам. Думаю, на сегодня нам лучше прекратить этот разговор, с меня довольно! Прикажешь сию минуту собираться в дорогу?

Питер повернулся лицом к окну, но я видел, что он борется с собой.

— Нет, тогда она поймет, что это я тебя отослал, — ответил он. — Решит, что я был в более выгодном положении, и…

— Черт возьми, Грешам! — заорал я. — Ты говоришь так, будто мы с ней жених и невеста!

Он покачал головой:

— Нет, оставайся, поглядим, что из этого выйдет. Надеюсь, мы сумеем решить вопрос полюбовно. Останешься?

И тут я понял, что мне подвернулась отличная возможность порвать с Грешамом, без всяких объяснений уехать от него в Долину Сверчков, в лапы к Красному Коршуну, да хоть к самому дьяволу!

— Еще подумаю, — произнес я. — Но сейчас, наверное, мне лучше всего убраться и забыть дорогу обратно!

— Оставив ее здесь? — удивился Грешам с сомнением в голосе. — Надолго ли тебя хватит?

Глава 27
СПАСИТЕЛЬНОЕ ПАДЕНИЕ

Мне нужно было многое обдумать — столько, что не хватило бы дня или даже целого месяца. Конем я уже успел обзавестись. Это был пегий дьявол с горбатым носом, мерзким характером и собственным мнением насчет того, как нужно вести себя под седлом. Пытаясь с ним совладать, я пришел к выводу, что он был послан мне в наказание за мое упрямство. К тому моменту, как пегий промчал меня бешеными скачками из одного конца городка в другой и обратно, а затем понесся в горы, я уже не понимал, в какую сторону еду, но все же был счастлив хоть ненадолго убраться из Эмити.

Когда тошнота от тряски отступила и я немного пришел в себя, то увидел, что нахожусь у маленькой лощины, а Эмити светлым пятнышком виднеется за холмами позади. Я соскочил на землю, скинул поводья с этой бестии, присел под деревом и от нечего делать вытащил кольт из кобуры.

Большинство из нас лучше соображает, когда вертит что-нибудь в руках. Не знаю, как вы, но я — точно. И ничто меня так не успокаивает, как знакомое ощущение рукоятки старого кольта, уютно спрятавшейся в ладони. В стороне я приметил большой булыжник, фунтов этак в десять, и принялся в него постреливать, целясь в самый верх, так что каждый раз перекатывал его с боку на бок, словно тюк сена. И сам не заметил, как разрядил в него оба револьвера, после чего загнал в барабаны новую дюжину патронов, чтобы еще пострелять.

Однако старый камешек уже получил хорошую трепку, и вдобавок я прицелился чуть ниже, чем следовало, так что пуля угодила ему, можно сказать, в самое брюхо, отчего он разлетелся на куски.

Я тихонько выругался и в следующее мгновение был несказанно рад, что сделал это вполголоса, так как сзади послышался женский голос:

— Вижу, тринадцать — ваше счастливое число?

Я обернулся, и кто же еще мог быть у меня за спиной, как не Дженни Лэнгхорн? Она смотрела на меня с ухмылкой, морща веснушчатый нос! Странная девушка — ухмылялась как мужчина, а улыбалась как женщина! Но чаще — ухмылялась.

— Вообще-то не хотел его разбивать, — сообщил я.

— Тогда, значит, сделали больше, чем хотели. Так вот где вы упражняетесь в стрельбе?

— Обычно не здесь, мэм. Просто сюда уединился, чтобы кое о чем подумать.

— Дурное это занятие, Джон! — произнесла Дженни шутливо. — Я вот уже давно думать перестала.

— Почему?

— Потому что это ни к чему не приводит, — заявила она. — Если человек начинает над чем-нибудь размышлять, пытаясь докопаться до истины, то вскоре уже готов поверить в любую ложь, лишь бы она была приятной. А все его догадки так и остаются догадками. — Она чуть пришпорила своего пони, а затем согнулась в седле, опустила локоть на переднюю луку и, положив подбородок на тыльную часть ладони, резко сменила тему: — Мне кажется, будто вы невеселы.

— Так и есть, — признался я.

— Наверное, с кем-нибудь подрались?

— Нет, — удивился я.

— Что, со вчерашнего дня ни разу?

— Не понимаю, о чем вы говорите!

— Будет вам! Я уже повидала Оливера Клемента.

Я так и ахнул!

— Поехала узнать, как там его больная нога, но оказалось, что у него еще и отек на подбородке!

Покраснев до корней волос, я пробормотал что-то нечленораздельное.

— Не понимаю, как это мужчины становятся друзьями после того, как один другого вздует!

— Да вовсе его не вздул! — запротестовал я. — Просто мне повезло — он случайно пропустил удар.

Я не то чтобы скромничал, мне ужасно хотелось перевести разговор на что-нибудь другое.

— Да, он рассказал мне, что это был за удар! — опять ухмыльнулась Дженни.

— А что он вам еще рассказал? — встревожился я, проклиная про себя молодого болвана на чем свет стоит. Надо же быть таким ослом, чтобы все разболтать женщине!

— Только о том, как вы его уложили… спать! — ответила она и тут же поспешно поинтересовалась: — А разве еще что-то было?

— Нет-нет, — успокоил ее я. — Конечно не было!

— «Конечно не было»! — передразнила Дженни. И, помолчав, высказалась: — Очень жаль, что вы не прислушались к моему совету.

Я пожал плечами, чувствуя себя в дурацком положении. Но помнил, что сказал в свое время один старый француз: «Никогда не оправдывайся! Друзьям не нужны оправдания, а враги не поверят все равно!» Поэтому не стал ничего объяснять, а принялся судорожно придумывать, как бы наладить дальнейшую беседу, как вдруг Дженни тихо произнесла:

— Я знаю, что вы старались всеми силами уйти от ссоры, и по этой причине искала с вами встречи, чтобы вас поблагодарить. Оливер сказал, что вы хотели помешать ему остаться в дураках, и у вас это почти получилось.

Но знала ли она о готовящейся поездке в Долину Сверчков? Я обеспокоился не на шутку. Судя по всему, Оливер был с ней слишком словоохотлив. Смог ли вовремя остановить поток своего красноречия? Однако Дженни больше ничего не говорила о нашей с ним встрече, и тут я понял, что Клемент проявил еще больше благородства, чем я мог от него ожидать. Он рассказал девушке лишь те моменты, которые представляли его в невыгодном свете. Но ни еловом не обмолвился ни о том, как взял меня на мушку, ни о том, как пощадил, а главное — не стал тревожить ее сообщением о пари, которое я предложил и сам же проиграл! Отзывался он обо мне с восхищением и, по словам Дженни, хотел опять увидеться как можно скорее, чтобы отговорить от затеи, которую я вынашивал.

— Но он так и не объяснил, что у вас за планы! — добавила Дженни не без любопытства.

Несомненно, это был намек на то, что мне надо быть с ней чуточку откровеннее, но я решил, сейчас самое время сжечь за собой мосты — слишком малой была вероятность вернуться из Долины Сверчков живым.

— Клемент хочет, чтобы я остался в Эмити. И надеется, что еще передумаю, — солгал я, искоса проследив за ее реакцией. И с замиранием сердца отметил, что лицо Дженни помрачнело.

— Так вы уезжаете? — проговорила она и с грустью устремила взор поверх моей головы к бледно-голубому небу, по которому на Западе так редко плывут облака.

— Да, уезжаю.

— У вас неприятности? Или вы просто устали от такой жизни?

И тут я сдуру ляпнул то, о чем потом долго жалел! Просто как-то само собой вырвалось:

— Я попал в неловкое положение из-за того, что слишком часто виделся с девушкой, на которой хочет жениться мой друг.

Быть может, другая на ее месте пропустила бы это мимо ушей. Но Дженни Лэнгхорн не позволяла разговаривать с ней намеками. Она любила, когда люди называли вещи своими именами. Слегка порозовев, посмотрела мне прямо в глаза и потребовала:

— Не останавливайтесь на полуслове. Объяснитесь. Я хочу знать!

— Девушка, о которой я говорю, — вы! А мой друг — Питер Грешам.

— Я так и знала, что это из-за него! — вымолвила она с горечью. — Выходит, он вас выгнал?

— Отнюдь, сам так решил! Я его не боюсь. Но это еще не повод, чтобы остаться и погубить себя окончательно.

— Не понимаю, — насторожилась Дженни, — Питер сказал вам, что вы не должны со мной видеться?

— Нет! Это я сам решил, что наши встречи до добра не доведут!

Вот так и выдал себя с потрохами! Наверное, никто еще не изобрел более дурацкий и неуклюжий способ открыть девушке свои чувства, как тот, которым я объяснился Дженни Лэнгхорн в любви. Сгорая от стыда, я с трудом заставил себя поднять на нее глаза. Она сильно покраснела. Не знаю от чего — презрения, гнева или, может быть, по какой-то другой причине, но только я с содроганием стал ждать, что сейчас разразится буря!

Дженни выпрямилась в седле и резко вонзила шпору в бок своей индейской лошадки. Укол заставил малышку сорваться и в несколько скачков преодолеть крутой подъем. У самого гребня девушка поставила кобылу на дыбы, рванув поводья с такой силой, что иной мужчина на ее месте мог бы растянуть себе запястье. И, возвышаясь надо мной на фоне ясного неба, прокричала:

— Разве Питер Грешам имеет право распоряжаться моей жизнью только потому, что возомнил себя здесь хозяином?

И с этими словами скрылась из виду по другую сторону холма.

В одно мгновение я очутился в седле и помчался следом. Дженни наискось летела по склону; за ней градом катились булыжники и тянулся шлейф быстро оседающей пыли.

Я прильнул к холке пегого, всадив в него шпоры что было мочи. Проскакав с утра дюжину миль, он выплеснул только половину своей дьявольской злобы, поэтому помчался так, будто за спиной у него выросли орлиные крылья.

Дженни Лэнгхорн гнала свою гнедую хорошим аллюром, переместив весь свой вес вперед, как и следует, когда хочешь дать лошади разгон. Ее индейская мисс была резва, но мой пегий понемногу все-таки сокращал дистанцию. Мое мнение об этом чертовом мустанге значительно изменилось к лучшему. Я и раньше знал, что он вынослив, но такой прыти от него не ждал.

Однако, выскочив на следующий холм, увидел, что за Дженни все равно не угнаться, — она быстро приближалась к своему ранчо. Дорога туда была практически прямой, лишь раз поворачивала, огибая почти отвесный склон.

Чтобы догнать девушку, нужно было рвануть наперерез под гору. Я должен был ее видеть сейчас же! Внутренний голос подсказывал мне, что, если этого не произойдет, я упущу возможность, какой уже не будет никогда.

Спуск был невероятно опасен, но какое это имело значение? Опьяневший от погони и ослепший от любви к Дженни, я всадил шпоры в потные бока коня, и он покорно ринулся в обрыв, зайдясь от ужаса тонким ржанием.

Обрыв есть обрыв. Скат горы упирался в землю чуть ли не под прямым углом и вдобавок был покрыт крупным песком, перемешанным с глиной, — скользить по этой поверхности было так же легко, как если бы она была смазана жиром. Там и сям, правда, виднелись участки твердой породы — они-то, думал я, и не дадут нам с пегим покатиться кубарем.

Однако, едва мой конь перелетел через край обрыва, как я увидел, что меня ждет! Возможно, выбросился бы из седла, если бы на то было время, но времени хватило, лишь чтобы разок крепко выругаться. Половину спуска мы пролетели со свистом, но вот впереди показался серый базальт, и теперь вся надежда была на острые копыта моего мустанга.

Но не тут-то было! Порода оказалась предательским сланцем: первый же удар передних ног разбил его вдребезги. Мгновение гнетущей неопределенности — и мы камнем полетели вниз!

Теперь я знаю, что чувствует птица, падающая из поднебесья со сломанным крылом. Шипение воздуха. Треск. Пегий опрокидывается на бок. Я погружаюсь в темноту, перед глазами лишь россыпи звезд…

Где-то вдалеке кричала женщина!

Придя в сознание, я поднялся, и меня повело кругами. Двигаясь вслепую на подгибающихся ногах, я бормотал: «Где же ты, пегий? Ты не свернул себе шею? Ну где же ты, дружок?»

Ко мне кто-то приближался. Кажется, это была компания каких-то девушек. Я обратился к ним со словами:

— Разыщите моего коня! Где он? И почему вдруг стало так темно?

Девичья компания ответила всего одним голосом:

— Какой же ты идиот! Не убился?

Я узнал этот голос. Он привел меня в чувство, во всяком случае, я вдруг увидел, как несколько девушек совмещаются в одну. Дженни! Как же я был ей рад! Но лицо девушки походило на белый лист бумаги, и заговорила она с трудом:

— Джон! У твоего коня… сорвалось копыто… там, наверху этого ужасного склона.

— У меня был единственный шанс догнать тебя наперерез. Я не мог упустить такую возможность. Но где мой пегий?

И тут вдруг его увидел. Мертвого? Черта с два! Первое, что нужно знать о мустанге, — это его устройство, а устроен он так: тело у него каучуковое, копыта — стальные, сердце — тигриное, а в голове вместо мозга змеиный яд. Помня об этом, вы научитесь понимать вашего мустанга и вряд ли когда-либо ошибетесь на его счет.

Мой паршивец невозмутимо пощипывал прошлогоднюю травку, желтевшую с северной стороны большого камня, и, хотя бок коняги был жестоко ободран, это ничуть не повлияло на его аппетит.

В то же время он с интересом поглядывал на меня; его опущенное левое ухо и косящий глаз словно говорили: «А теперь попробуй-ка поймай!»

Я и пробовать не стал. Не раз видал такое выражение на мордах его троюродных братишек и сестричек, потому прекрасно знал, что оно означает.

— Скажи мне, во имя всего святого, — потребовала Дженни, — что заставило тебя погнаться за мной?

— Не знаю. А что заставило тебя убегать?

— Что за глупости! — возразила Дженни с очаровательной улыбкой. — Никакое это было не бегство!

— Ну что ж, не стану называть это ложью, но только из вежливости. Надеюсь, ты понимаешь, что я думаю на самом деле?

— У тебя большущий -синяк под глазом, — сообщила она. — А плечо разодрано так, что страшно смотреть. Давай сейчас же отправимся ко мне домой. Подожди, я приведу твоего коня. Ты ведь не можешь ходить?

— Если собираешься его ловить, я пока присяду.

По тому взгляду, который мне бросила Дженни, было видно, что она все поняла, однако уверенно направилась к пегому. Он дал ей приблизиться на пару шагов, затем запрыгал, как кузнечик, и встал футах в тридцати, высоко задрав голову и помахивая хвостом, с тем счастливым видом, который бывает у жеребца, когда люди оказываются по его милости в дурацком положении.

— Он какой-то ненормальный! — крикнула Дженни.

— Да, большой озорник, — согласился я. — Попробуй еще разок!

— Никогда не видела, чтобы конь был так плохо обучен! — сердито проворчала Дженни, и в ее словах, несомненно, была доля истины. Затем преспокойно подошла к мустангу, и — разрази меня гром! — он остался стоять как вкопанный, позволив взять себя под уздцы.

— Вот видишь! — заявила Дженни с торжествующим видом. — Ко всякому животному нужен правильный подход!

Я был слишком ошеломлен, чтобы что-нибудь ответить. Между тем меня переполняла радость оттого, что я так скоро вновь побываю на ранчо Лэнгхорнов.

По дороге, поглядывая украдкой на Дженни, которая ехала с непроницаемым лицом, я неожиданно заявил:

— Кажется, вспомнил, зачем бросился за тобой в погоню!

— Это не имеет значения, — холодно проговорила Дженни.

— Должен был тебя догнать до того, как ты окажешься дома, потому что хотел сказать что-то важное.

— Вот как? — произнесла Дженни безразличным тоном. — И что же?

— Сам не знаю, — смутился я. — Похоже, память отшибло.

Она гордо вздернула подбородок, но я увидел мельком, что на лице у нее написано глупое блаженство. Волна того же чувства нахлынула и на меня, но я не решался произнести больше ни слова, чтобы, не дай Бог, не рассеять овладевшие нами чары.

Я благословлял моего мустанга, благословлял тот страшный спуск и жалел лишь о том, что он не был вдвойне длиннее и круче. По-моему, в эту минуту мы с Дженни были как никогда близки, и от этого у меня кружилась голова, словно я стоял на вершине высокой горы.

Глава 28
МЕШОК ЗОЛОТА

К исходу этого дня я не совершил ничего выдающегося, не сделал ничего определенного, что можно было бы описать словами. Однако у меня было такое чувство, будто я проделал долгий-долгий путь, пересек пустыню, поднялся в горы, и теперь моему взору открылась заветная земля. И хотя я еще не ступил на нее, но стоял у самой ее границы.

Дженни тоже вроде бы ничего особенного не делала и ничего не говорила, но с нею произошла перемена столь же явная, сколь очевидна разница между осенью и весной. От нее словно веяло тонким, едва уловимым благоуханием, от которого мое сердце гулко стучало в груди, как бьется якорь о борт судна в сильный шторм.

Рана на моем плече оказалась такой глубокой, что, перевязывая меня, Дженни то и дело тихонько ахала, и я едва ли не жалел, что при падении рука не оторвалась совсем.

Однако день клонился к вечеру, мне было пора уезжать.

Я забрался на пегого, помахал Дженни рукой и отправился обратно в Эмити, про себя поклявшись, что отныне мой мустанг ни в чем не будет знать отказа до самой смерти, которую встретит в теплой конюшне, ибо сегодня он оказал мне неоценимую услугу. Если бы пегий удержался на ногах и благополучно принес меня к цели, Дженни, наверное, только лишь посмеялась бы над моей сентиментальностью.

Когда я проезжал по долинам, покрытым весенними цветами, чей аромат наполнил меня неизъяснимой грустью, вдруг вспомнил те ужасные вещи, которые говорил о Дженни Питер Грешам, а именно, что она, мол, ценит в людях одну только силу. И меня это расстроило, поскольку внезапно я увидел, что сегодняшняя благосклонность моей прекрасной леди могла объясняться лишь тем, что ради нее я проявил чудеса безрассудства, отважно бросившись под откос. Впрочем, если бы этот вывод был верен, то в каком-то смысле он все равно служил бы подтверждением ее симпатий ко мне.

На обратном пути я ненадолго задержался у подножия того самого склона. В лучах заката он был страшен. Неровная вершина холма косматой головой темнела на фоне огненного неба, и было удивительно, как я мог скатиться с него, не переломав себе все кости. В самом деле, было бы странно, если бы Дженни Лэнгхорн не поразилась моей отчаянной храбрости, граничащей с безумием.

Когда я наконец добрался до Эмити, в голове у меня был такой кавардак, а на сердце так неспокойно, что мне не захотелось ехать по главной улице, стал плутать по каким-то закоулкам. Затем, когда проезжал мимо закусочной Билли Марвина, вдруг раздумал возвращаться в отель. Я не был готов снова играть роль пьяницы с неутолимой жаждой, а главное — меня пугала возможная встреча с Грешамом. Он ведь непременно спросил бы, остаюсь я или нет.

Поэтому заглянул к старине Билли, поужинал там и потом долго сидел за столиком, а когда собрался выходить, было уже десять вечера. Я пошел пешком, так как несколько раньше мальчишка отвел моего жеребца в конюшню Грешама.

Если бы в этот день не произошло столько невероятных событий, я подошел бы к отелю, как обычно, с парадного входа и через три минуты был бы в казино, расхаживая между столиками с суровым видом. Но сегодня, да еще в столь поздний час, мне почему-то все хотелось делать по-другому. Поэтому подошел к ограде напротив задней стены здания и стал подыскивать ключ к замку, висевшему на калитке.

Здесь я должен кое-что объяснить. Когда Грешам строил отель, он отвел лично для себя небольшой садик, окружив его десятифутовой глинобитной стеной с красным черепичным коньком. Здесь росла пара раскидистых смоковниц, была аккуратная лужайка, и знойными летними вечерами бил фонтан, разбрызгивая живительную влагу. В разгар лета лучшего местечка в Эмити было не найти.

Назначив меня управляющим, Грешам вручил мне связку ключей, среди которых были и к замку на воротах перед садиком, и к двери с задней стороны отеля. Однако до сих пор я ни разу ими не воспользовался, чувствуя, что это прерогатива хозяина. Но в тот вечер, желая скрыться от посторонних глаз, вспомнил, что можно проникнуть внутрь с черного хода и подняться в комнату незамеченным по запасной лестнице.

Между тем с середины дня на город надвигалась песчаная буря. На севере горизонт был затянут грязноватой дымкой. Выходя из закусочной, я услышал где-то вдалеке нарастающий вой, а в тот самый момент, когда оказался у ворот заднего двора, буря налетела на город.

Послышалось хлопанье ставен, орудийной канонадой загрохотали двери — сначала в дальнем конце переулка, потом все ближе и ближе, затем меня ударила и окутала вихрем горячая воздушная лавина.

Песка пока что было немного, его основная масса еще оставалась далеко позади, в самом сердце бури. Воздух наполняла лишь мелкая пыль, которая, если сделать вздох, не заслонившись от ветра, обжигала легкие, точно сноп искр.

Меня отбросило в сторону, но я снова нагнулся к замочной скважине и, с трудом вставив в нее ключ, отворил комнату. Шагнув внутрь, прикрыл ее за собой и уже хотел было запереть, как вдруг заметил, что неподалеку через садик движется темный силуэт.

Если бы я увидел эту тень, когда стоял снаружи, то не раздумывая бросился бы наутек. Но теперь уже не мог спастись бегством, поэтому пригляделся как следует. Из окна на втором этаже, где находилась одна из комнат казино, сквозь задернутые шторы пробивался слабый свет. Но и такого освещения было достаточно, чтобы различить все предметы во дворе, даже несмотря на то, что теперь тут висела завеса пыли. В полумраке странное существо, напоминавшее человека, исполняло нечто вроде шаманского танца, медленно раскачиваясь, делая какие-то короткие движения руками.

Я смотрел на него как зачарованный. Дважды набирался мужества, чтобы позвать на помощь, и дважды решал, что лучше затаиться и не вмешиваться в дела потустороннего мира. Внезапно танец прекратился, а темная фигура словно провалилась сквозь землю. Нет, я разглядел ее вновь — она опустилась на колени, а через некоторое время встала и направилась к дому. Я уже подумал, что сейчас привидение пройдет сквозь стену, но вдруг открылась дверь, ключи от которой были только у меня и у Питера, и показалась полоска света.

Можете себе представить, какой это был удар! Но еще ужаснее было то, что в тускло освещенном дверном проеме я различил очертания самого Грешама.

Я был потрясен до глубины души. Грешам был не тем человеком, который станет без нужды в бурю выходить на улицу, и уж тем более пускаться в сумасшедший пляс во дворе!

Все это было так загадочно, что, преодолевая сопротивление ветра, я побрел к тому месту, где Грешам — а может быть, его призрак? — исполнял танец. Встав на колени, принялся шарить руками вокруг и почти сразу нашел то, что искал, — участок рыхлой земли, поверх которой уже стала скапливаться пыль, переносимая ветром.

Объяснение пришло само собой: эти странные телодвижения и взмахи руками означали, что Грешам или кто-то другой просто-напросто копал, и в этом не было ничего сверхъестественного. Или почти ничего, потому как дело все-таки происходило ненастной ночью. Питер Грешам, который мужественно терпел лишения в пустыне, в обычное время не переносил такие мелкие неудобства, как, скажем, резь в глазах или песок за шиворотом. Странно, его сегодня это не помешало ему выйти на улицу во время песчаной бури, чтобы немного поработать в саду!

Конечно, я догадался, что он выполнял какую-то особую работу, и немедленно принялся за дело. Земля была податлива. Вскоре я вырыл узкую яму глубиной почти по плечо, и затем, когда в очередной раз погрузил пальцы в рыхлый грунт, нащупал грубую ворсистую ткань.

Наверное, окажись на моем месте более принципиальный и рассудительный человек, он спросил бы себя, кому и с какой целью понадобилось зарывать что-то в землю на такую глубину и делать это под покровом ночи, втайне от чужих глаз. Но я не стал задаваться подобными вопросами, потому как был не в силах умерить мое любопытство.

Я торопливо расширял яму и наконец ухватился за конец мешка, перевязанный узлом. С нетерпением потянул его на себя, но мешок оказался таким тяжелым, что тут же выскользнул из рук. Я взялся покрепче, потащил снова и на этот раз извлек его на поверхность. Весил он, как мне показалось, фунтов сто пятьдесят, поэтому было неудивительно, что моя первая попытка обернулась неудачей.

Приподнял мешок, пыхтя и отдуваясь, и уронил его рядом с ямой, издав при этом победный выдох. Однако мое ликование сразу же сменилось ужасом. Потому что, едва низ мешка коснулся к земли, как раздался самый мелодичный, самый волшебный звук из всех существующих на свете.

Разумеется, мои пальцы в одно мгновение развязали узел, и под ними забренчали монеты, которые я сразу узнал на ощупь. Золото!

Глава 29
БРОШЕННЫЙ НОЖ

Вначале у меня закружилась голова. Но, оправившись, я снова погрузил руку а яму. Однако на самом дне ощутил только твердость невскопанной земли. Похоже, больше сокровищ не было. Некоторое время я колебался, решая, где бы найти укромное место и пересчитать деньги. Стыдно сказать, но мне даже в голову не пришло направиться к шерифу и передать ему всю сумму в целости и сохранности. Впрочем, кому из нас не чужды вполне понятные человеческие слабости?

Проще всего было пойти в мою комнату. Я мог воспользоваться той же дверью, через которую вернулся в дом человек, зарывший клад. В столь поздний час было маловероятно столкнуться с кем-нибудь нос к носу на лестнице. А если бы кто и повстречался — не беда, я бы буркнул что-нибудь себе под нос и прошел мимо.

Искать сейчас другое убежище было свыше моих сил. Перебрав в голове все возможные варианты, в конце концов пришел к выводу, что лучше всего оттащить драгоценную ношу в мою комнату и там ее рассмотреть.

Приняв решение, я отпер дверь, поднялся на второй этаж и прошел на цыпочках по коридору, не встретив никого. С облегчением распахнул мою дверь, и тут сердце у меня забилось в тревоге и ярости — в кресле сидел Доктор и шелестел страницами старой газеты, кончики которой были замусоленны от многочисленных перелистываний. Скажу вам, что в те дни газеты на Западе были роскошью, — я имею в виду, ежедневные центральные издания. Они редко попадали к нам в руки, и я знал одного золотоискателя, который не думая платил четверть доллара за свежий номер. Однако старый Доктор не вызывал у меня в тот момент никакого сочувствия.

Я заорал:

— Моя комната — не публичная библиотека! Убирайтесь, живо! Могу я хоть раз побыть дома один?

Доктор с достоинством поднялся, снял очки, запихнул их в нагрудный карман.

— Я ждал твоего прихода, чтобы сообщить одну новость, которая могла бы показаться тебе довольно важной, однако теперь я не вижу возможности что-либо говорить! — заявил он, медленно прошел к двери и негодующе захлопнул ее за собой.

Меня не тронула обида старого бездельника. В данный момент я мог думать только о содержимом мешка.

Выглянув в окно, я удостоверился, что на балконе, который служил исключительно для декорации, никого не было. Затем запер дверь и с нетерпением приступил к долгожданному занятию.

На столе стали вырастать сияющие желтые столбики. Монеты были совсем новые, только что отчеканенные, и я с наслаждением доставал каждую двадцатидолларовую, любуясь ее блеском.

Когда все до одной были разложены стопками на столе, я произвел подсчет. В каждой стопке было по сорок монет — или восемьсот долларов. Всего получилось девятнадцать стопок и еще две лишние монеты, что в общем и целом составляло пятнадцать тысяч двести сорок долларов. Сказочное богатство!

По нынешним ценам так, конечно, не скажешь. Но в те дни, когда состоятельные служащие получали шестьдесят долларов в месяц, пятнадцать тысяч были огромной суммой — в четыре-пять раз большей, чем сейчас.

Я сидел в приятном трансе и предавался мечтам. Теперь при желании я мог бы провести остаток дней в праздности, а на меня день и ночь работали бы полчища золотых монет. И вдруг меня точно током ударило! Мне припомнилась история ограбления банка, которую поведал мне Питер Грешам и которую потом еще не раз пересказали другие, ибо она была у всех на устах. В частности, о ней только и говорили в закусочной, где я недавно ужинал. И точно! Надо же, какое совпадение — ограбив банк в Ладлоу, помимо бумажных купюр, Красный Коршун унес чуть больше пятнадцати тысяч золотом!

Весь мой восторг вмиг улетучился. На смену ему пришел леденящий ужас, от которого кровь застывала в жилах. Я покрылся холодной испариной.

Если бы меня схватили с этими деньгами, все решили бы, что я и есть Красный Коршун или один из его главных приспешников. А нравы здесь были такие, что люди не стали бы ждать суда — меня бы просто вздернули на ближайшем дереве.

Первое, что пришло мне на ум, — это сгрести золото в мешок и зарыть клад в саду — там же, где я его выкопал. Тогда, решил я, будет возможность проследить за преступником, который непременно вернется на место. Но затем вспомнил, что незнакомец был похож на Грешама, и что, кроме меня, у одного только Грешама был ключ от той двери. Сердце у меня ушло в пятки. Неужели Питер Грешам и Красный Коршун — одно и то же лицо?

Наверное, нужно было сразу же отбросить эту нелепую догадку, но, как вы уже знаете, жизнь в Эмити перевернула вверх дном мои представления о мире, я уже не доверял ни одной живой душе. И эта навязчивая мысль терзала меня до тех пор, пока я не вспомнил, что Грешам пять долгих лет охотился на индейского вождя, чтобы отомстить за брата Лестера, которого Коршун предал мучительной смерти. И лишь так подумал, как на душе стало легче. Но на смену этой мысли пришла другая. Выходит, грабитель, кто бы он ни был, знал, что в садике Грешама почти никто не бывает? Рассудил, что в таком месте свежевыкопанная земля не вызовет подозрений, потому и решил спрятать там клад…

Голова у меня просто раскалывалась. Захотелось пройтись по комнате. Я резко встал с кресла. И в тот же миг что-то сильно дернуло меня под мышкой, послышался треск разрываемой ткани. Опустив глаза, я с изумлением увидел, что сбоку с моей куртки свисает тяжелый нож!

Долго я не размышлял. В одно мгновение оказался у окна с парой револьверов в руках, готовый накачать свинцом того, кто покушался на мою жизнь. Однако ни на балконе, ни под окном не было ни души.

Тогда я вылез из окна и стал взбираться на крышу. Но мне не давало покоя золото, лежащее на столе. Оно словно кричало вслед: «Меня унесли из банка Ладлоу! На мне кровь ни в чем не повинных людей!» Забеспокоившись, что деньги оставлены без присмотра, я поспешно спустился и вернулся в комнату. Сел напротив окна с револьверами наготове и стал думать, что же теперь делать с проклятым сокровищем.

И тут в дверь тяжело постучали.

— Кто там? — спросил я едва слышно.

— Это Доктор, мистер Шерберн!

— Что вы от меня хотите, черт возьми?

— Это Грешам что-то хочет, а не я.

— Грешам? Передайте, что я занят!

Грешам, благородный великий Грешам, мог застукать меня с горой краденого золота! И при этом он, единственный в Эмити, мог отнестись ко мне с пониманием.

— Что, так и сказать Грешаму?! — удивился Доктор.

— Да, так и скажите!

Я услышал его удаляющиеся шаги и, сгорбившись в кресле, обхватил голову руками. Мой мозг превратился в клубок нервов, который, казалось, никакими силами нельзя было распутать.

И затем послышались другие — спокойные, размеренные шаги. Кто-то поднялся по лестнице, прошел по коридору. Шаги замерли у моей двери. Я знал — это Грешам! Он негромко постучал.

Теперь я чувствовал, что мрачная тайна легла на меня непосильным бременем. Мне захотелось, чтобы Грешам разделил хотя бы часть моих волнений и тревог. Я набросил разодранную куртку на стопки золотых монет и отпер дверь.

Питер вовсе не был рассержен, что я не явился на его зов. Войдя в комнату, заговорил обычным тоном:

— Я хотел с тобой посоветоваться насчет Грегори, моего нового крупье. Как ты думаешь, он…

— К черту Грегори! — прохрипел я, закрывая за ним дверь. — У меня такие дела, что хоть в петлю лезь!

Глава 30
КТО СПРЯТАЛ КЛАД?

Даже такие слова не вывели Грешама из равновесия. Ему бы следовало быть врачом — для такой профессии он подходил идеально. В ответ он просто положил мне руку на плечо и мягким, успокаивающим тоном проговорил:

— У тебя голова не на месте. Видно, эта работенка сказывается на тебе сильнее, чем я мог предположить. Ну скажи, что тебя так встревожило?

Тут я разозлился. Мне ли было не тревожиться с этими тайнами закопанных сокровищ, предстоящей поездкой к Красному Коршуну и ножами, летевшими в меня из тьмы. И вдруг я захотел — из вредности, не иначе, — чтобы и Грешам немножко понервничал вместе со мной. Поэтому сдернул куртку со стола и показал на золото.

И можете себе представить — он рассмеялся!

— А ты, вижу, времени не теряешь? Удачно сыграл? Поздравляю!

— Тут больше пятнадцати тысяч долларов! — мрачно сообщил я.

Питер присвистнул:

— Хороший улов, Шерберн!

— Черт побери! — заорал я. — Это же деньги из банка Ладлоу!

Грешам был просто чудо, а не человек! С улыбкой он покачал головой:

— Вот как? Этак мы, того и гляди, узнаем, что ты и есть знаменитый Красный Коршун?

От досады я решил во что бы то ни стало вывести его из себя. Ткнув в него пальцем, прорычал:

— Грешам, да ты хоть знаешь, где они были спрятаны?

Он терпеливо улыбался мне, как капризному ребенку.

— Ну, если б я знал, то, наверное, примчался бы туда первым.

— Позволь, я все-таки скажу…

— Сделай одолжение!

— В твоем саду!

— Что?! — Питер все еще улыбался. — Надо полагать, под моими инжирными деревьями?

— Вот именно! — огрызнулся я.

— Тс-с! Как ты можешь нести такой вздор, Шерберн? Да еще так громко! Мы в доме не одни, нас могут услышать!

Тогда я зашептал:

— Говорю тебе, мне захотелось вернуться в отель через заднюю калитку — так было ближе. Как раз начиналась буря. А пока я возился с ключом, в садике кто-то появился. Я видел его при свете из окна казино! На моих глазах этот человек стал что-то закапывать, а когда закончил и ушел, я, не будь дурак, разрыл его тайник — и вот что оттуда вытащил. Пятнадцать тысяч золотом!

— Смахивает на какую-то пиратскую историю, — заметил Грешам. — Точнее, на самый ее финал. А теперь герой должен жениться на героине. Кто же твоя героиня, Шерберн?

Вот так неожиданно он свернул на опасную тему, к которой мне меньше всего на свете хотелось возвращаться. Поэтому я поспешил продолжить рассказ:

— Ты должен еще кое-что знать. Человек, который спрятал этот мешок, скрылся из садика в отеле. Вошел через заднюю дверь и открыл ее ключом, Грешам!

— Не может быть! — пробормотал он.

— Почему же?

— Да потому что ключи от этой двери есть только у нас с тобой!

— Именно! В том-то и дело!

Он понял мой намек и ответил с обезоруживающей откровенностью:

— Понимаю, Шерберн. По-твоему, это я закопал золото?

Разумеется, я не мог сказать, что это был он. Схватил Грешама за руку и закричал ему в ухо:

— Что мне делать, дружище? Я этого не вынесу! Я убежден, что ты честный человек. Но тот, другой, — я разглядел его фигуру в дверях, — был высокий, здоровенный, ну прямо как ты, Грешам!

Он свистнул и, осторожно освободив плечо от моей хватки, зашагал взад-вперед по комнате, как всегда, когда бывал озадачен.

— Высокий, говоришь? Здоровенный? Жаль. Это не стыкуется с моими догадками. Значит, по-твоему, ты с ним примерно одного роста?

— Не знаю. Я смотрел на него через весь двор. А потом ведь было темно, буря поднялась…

— Ага! — воскликнул он. — Так я и думал! Сквозь завесу пыли предметы всегда кажутся чуть больше. И все же, — продолжил, поразмыслив, — этот некто не мог быть совсем коротышкой, так ведь?

— Едва ли.

— Эх, было у меня одно подозрение, но теперь придется его отбросить. А ведь я, Шерберн, вернулся в город, будучи твердо уверен, что напал на след человека, которого мы ищем.

— Что за чертовщина? — изумился я. — Выходит, твой подозреваемый маленького роста?

— Да.

— Но ведь все твердят в один голос, что Красный Коршун — громадный детина!

— Боюсь, это лишний раз доказывает, что у страха глаза велики. Никто не имел возможности к нему приглядеться. Все, кто может что-либо сказать о Коршуне, видели его мельком, да еще темной ночью, когда он проносился мимо в сопровождении своих людей. Ты не слышал, что вожак волчьей стаи всегда кажется крупнее остальных волков? Или, например, такой феномен. Возьми фотографию сотрудников банка. Самым высоким будет казаться управляющий — просто потому, что он стоит на переднем плане…

Рассуждал он здраво, ничего не скажешь. Я задумался, но тут Грешам задал мне самый щекотливый вопрос:

— Ты послал за шерифом?

— Чтобы он засадил меня за решетку? — откликнулся я.

— Тьфу! Об этом я и не подумал, — бросил Грешам с гримасой отвращения. — Все верно, он упрятал бы тебя в тюрьму. — А затем высказал мысль, которая пришла мне на ум в самом начале: — Давай закопаем золото на прежнем месте и будем ждать, когда за ним кто-нибудь придет.

Я покачал головой:

— Нет, пятнадцать тысяч — слишком крупная наживка. Боюсь, рыбка проглотит ее и сорвется с крючка.

Это он понимал, но, не видя иного выхода, спросил, нет ли у меня каких-нибудь идей.

Я предложил спрятать деньги в его сейфе и с несвойственным мне злорадством отметил про себя, что Грешам вздрогнул и слегка побледнел.

— Понимаю, это рискованно, — добавил я, — но ничего лучшего придумать не могу. Давай пока положим их к тебе, а там видно будет. Не здесь же их оставлять? Если кто увидит, меня на виселицу отправят!

— А в моем сейфе, значит… — начал было Грешам, но осекся и закончил с беззаботной улыбкой: — Ну что ж, давай, если так тебе будет спокойнее. А что, прямо сейчас и отнесу!

— Чтобы все видели?!

Я пришел в ужас от этой мысли, но он только рассмеялся. Затем сгреб золото в мешок, перевязал верхушку узлом и легко приподнял одной рукой. Вы не пробовали нести в одной руке мешок весом в сто пятьдесят фунтов? И не пробуйте!

Я пошел за ним, чуть живой от страха, а Питер конечно же держался как ни в чем не бывало. По пути он остановился поболтать с парой ковбоев, только что приехавших с ранчо. В разговоре один из них, как на зло, случайно задел его ношу, которая довольно громко звякнула.

— Ух ты! — удивился парень. — Что у тебя там?

— Золото, — преспокойно объяснил Грешам, встряхнув мешок, откуда вновь послышался мелодичный звон.

Оба ковбоя покатились со смеху. Еще бы! Кто будет у всех на виду таскать столько золота, да еще с таким беспечным видом?

Нет, этот человек был просто великолепен! В критические минуты он обнаруживал столь завидное присутствие духа, что, добравшись наконец до его комнаты и глядя, как он открывает сейф, я воскликнул в недоумении:

— Одного не пойму, Пит! Как удается Коршуну столько времени водить тебя за нос? Какой-то индеец — и ты! Нет, хоть убей, не понимаю…

Золото уже лежало в сейфе. Щелкнув замком, Грешам выпрямился и положил мне руку на плечо.

— Эх, Шерберн! — произнес горестно. — Если бы ты только знал, какой изворотливый дьявол этот индеец! Но скажи-ка лучше, полегчало тебе теперь?

Вместо того чтобы сразу ответить, я повел его в мою комнату, где продемонстрировал куртку, разодранную у рукава, и объяснил, что лишь по чистой случайности дыра в ней, а не у меня меж ребер.

Слушая меня, Грешам содрогнулся. Потом попросил:

— Дай-ка еще раз взглянуть. — Он долго рассматривал разрез, а затем, раздвинув его большим и указательным пальцами, высказал предположение: — Н-да, Шерберн, судя по всему, тяжелый был нож, и метнули его сильно. Видишь, он не только вспорол ткань, но и порядком ее растянул.

— Я едва удержался на ногах…

— Попади он в тебя, воткнулся бы по самую рукоятку, даже сквозь кость наверняка прошел бы! Однако же везучий ты, Шерберн!

— Да, мне повезло остаться в живых. Но разве то, что занесло меня сюда, в Эмити, можно назвать везением? — посетовал я.

— А нож где?

— На стуле, — кивнул я не глядя.

— На котором? — удивленно спросил Грешам, шагнув к указанному мною стулу и отодвигая его, чтобы посмотреть, не упало ли оружие на пол.

Я отчетливо помнил, что положил нож на стул, но теперь, бросившись к нему, столь же отчетливо видел, что его там нет!

— Грешам! — прохрипел я. — Тот негодяй, что пытался всадить в меня нож, имел наглость вернуться и выкрасть его из моей комнаты!

Тут уж и Питер переполошился, да так, что заговорил шепотом:

— Тогда можешь не сомневаться, что это самолично Красный Коршун нанес тебе визит. Кроме него, никто на свете не дерзнул бы вернуться сюда из-за ножа! Впрочем, только ли за этим он приходил?

— И этого достаточно! — простонал я. — Ведь нож был уликой, которая могла навести на его след!

Глава 31
Я ОТПРАВЛЯЮСЬ В ДОЛИНУ СВЕРЧКОВ

Думаю, теперь вы не удивитесь, что я покинул Эмити с легким сердцем. Впрочем, это было не совсем так, потому что на сердце тяжелым камнем лежала тоска по Дженни Лэнгхорн. Но уговор с Оливером Клементом гнал в тупик, а кроме того, этот чертов городишко с каждым днем угнетал меня все больше и больше. Я уже не видел в толпе ни одного честного лица. Лишь Грешам не вызывал у меня никаких сомнений. Моя вера в него была незыблема как скала, а в сравнении с ним все остальные тем более казались подлецами. Да, был еще старый Доктор! Конечно же мой приятель из Луизианы вполне заслуживал доверия, хотя и он был не без греха, но грешил только по мелочам.

Было в нем нечто такое, что я называю блошиной вредностью. Подозреваю, что в важных вещах он был сама честность и, как большинство мелких пакостников, вряд ли пошел бы на серьезное преступление. Такой человек никогда не причинит ближнему большого вреда; его никакими силами не заставишь похитить бриллиантовое колье за миллион долларов — даже с полной гарантией того, что он не будет пойман. Однако повернись у него в голове какой-то винтик, и он, рискуя свернуть шею, полезет к соседу в курятник.

Определенно Доктор принадлежал к числу именно таких людей. Время от времени шкодил, но душа его была чиста. Таким я его представлял, и тут, наверное, определенную роль сыграло то, что мы с ним были из одного штата.

Позднее в тот вечер, собравшись с духом, я присел за стол и написал следующую записку:

«Дорогой Грешам!

Хочу написать тебе то, чего не решился бы сказать при встрече. Мы с тобой заспорили бы, а я как спорщик не гожусь тебе и в подметки.

В общем, я должен убираться из Эмити. Уверен, что уже не вернусь.

Во-первых, мне надоел этот городок, а во-вторых, опостылила работа. Хочется начать другую жизнь.

Наверное, ты разочаруешься во мне, но знай, я лишь потому так долго не сдавался, что ты в меня верил.

Желаю тебе удачи, на тот случай, если ты меня большее не увидишь, как, вероятно, и будет. Прошу лишь об одном: думай обо мне чуть лучше, чем станут говорить другие.

Не поминай лихом.

Шерберн».

Я вложил письмо в конверт и запечатал его. Оно было написано в счастливую минуту. Не хотелось бы предвосхищать конец моего повествования, но все же именно на этом месте должен сказать: если бы мое послание нельзя было истолковать двояко, я не дожил бы до сегодняшнего дня и, естественно, не смог бы рассказать обо всем, что случилось впоследствии.

Оставив письмо на столе, я вышел из дому. В предрассветной мгле направился в конюшню в дальнем крыле отеля, где, чуть поколебавшись в выборе коня, оседлал пегого, хотя у него был жестоко ободран бок, ссадины едва покрылись коркой. Но после вчерашнего приключения посчитал, что этот мустанг приносит мне удачу.

Затем я погнал его рысью из Эмити, а на склоне ближайшего холма развернулся и посмотрел на город, мирно дремлющий в первых лучах восходящего солнца. Да, ранним утром этот городок казался тихим и спокойным, но я знал, какие он видит сны, и, представив это, поежился. У меня почти не было сомнений, что где-то там, в одном из домиков, скрывается под чужой личиной Красный Коршун. От одной этой мысли уже становилось не по себе.

Потом снова повернул коня, и к тому времени, как солнце взошло над холмами, был уже в Долине Сверчков.

Сделав привал возле какого-то кустарника, я развел костер, от которого потянулся вверх столб густого дыма, и стал варить кофе. Затем позавтракал, сидя на корточках, довольный, что убрался подальше от Богом забытого городка и снова нахожусь под открытым небом. Я дышал полной грудью, даже жара как будто не слишком меня беспокоила, хотя в пустыне, как известно, солнце начинает жарить тебя сквозь одежду, едва поднявшись из своей колыбели.

Разумеется, я нарочно напустил много дыма. Если, кроме меня, в этой долине был кто-то еще, я хотел, чтобы меня заметили заблаговременно. Мой замысел был прост: Красному Коршуну могло показаться, будто вчерашняя история с ножом напугала меня настолько, что я решился покинуть вражеский лагерь и переметнуться на его сторону. Это было бы довольно смело с моей стороны. Дерзость такого шага, а также то обстоятельство, что до сих пор я был достойным противником, могли сослужить мне хорошую службу, убедив вождя в честности моих намерений.

Снова тронувшись в путь, я сделал второй поворот к тому пресловутому ущелью, где, по слухам, происходила вербовка, как вдруг мой конь на мгновение замер, настороженно подняв уши. Я тоже прислушался, и до меня донеслось тихое позвякивание.

Я стал оглядывать скалы, тянущиеся по бокам, ожидая, что из какого-нибудь каньона, примыкающего к ущелью, вот-вот появится всадник. Действительно, он тотчас появился по правую руку, совсем невдалеке, но это было похоже на волшебство, потому что позади него никакого каньона не было! Всадник будто вырос прямо из каменной стены — сначала показалась лошадиная голова, затем из скалы вынырнули лошадь с седоком и неспешно двинулись мне навстречу.

Это было поистине странно. Однако, как следует приглядевшись, я заметил вертикальную черту, пробегающую трещиной по серой поверхности скалы. Но то была не трещина, а скрытый проход в узкое ущелье, из которого и появился всадник.

Однако следом меня ждало еще более сильное потрясение, поскольку в наезднике я узнал старого Доктора!

Доктор в долине Сверчков? Во владениях Красного Коршуна, который облюбовал это место из-за изломанных каньонов и отвесных стен, образующих неприступную цитадель?

Но и это еще не все. Главным сюрпризом был жеребец Доктора. Я видал конягу, на котором он разъезжал во улицам Эмити. Высота холки старой развалины едва достигала пятнадцати ладоней, отчего создавалось впечатление, будто ступни Доктора в стременах волочатся по земле, и было непонятно, едет он или идет пешком. Дряхлый конек иногда взбрыкивал задними копытами, вяло изображая галоп, но при этом с трудом переставлял негнущиеся передние ноги, так что езда на нем была самым потешным зрелищем на свете. Он был так стар, что едва держал голову с глубоко запавшими висками, а зубы у него выросли буквально с человеческий палец.

На этом-то коне и привыкли видеть Доктора на улицах Эмити, когда ему надоедало ходить на своих двоих, хотя ездить верхом он уставал, пожалуй, еще больше, поскольку бедное животное каждый шаг делало из-под плетки. Помнится, я все недоумевал, отчего это старик не заведет себе другую лошадь? Уж Грешам не отказал бы своему помощнику, глядя на его мучения, в хорошем коне. Сам же Доктор однажды дал мне такое объяснение:

— Мне жаль расставаться со старичком. Был бы он молод и резвехонек, я бы вконец обленился, разжирел и быстро отправился на тот свет. Нет, чтобы не захиреть, я должен время от времени разминать старые кости, а для этого, в мои годы, только и остается, что погонять этого недотепу.

Ответ абсолютно в его духе. У Доктора все было не как у людей.

Но конь, на котором он мне встретился теперь, выглядел совершенно иначе — чистокровный гнедой рысак, которого не надо рассматривать, дюйм за дюймом, поскольку с первого взгляда ясно, что перед тобою роскошный экземпляр. Легкой поступью он летел ко мне, проносясь над каменистой землей, словно ветерок над озером. Не успел я оглянуться, как он уже стоял возле меня.

Рядом с ним мой пегий казался полнейшим убожеством. А Доктор даже сам будто бы слегка преобразился оттого, что восседал на таком красавце. Возвышаясь надо мной, он выпрямился и гордо расправил плечи.

— Доктор! — воскликнул я. — Каким ветром вас сюда занесло? Разве здесь место пожилому джентльмену?

— Мистер Шерберн, — отозвался он. — Когда джентльмен совеем пожилой, он перестает обращать внимание на то, где ему место, а где нет. Вот я, например. Дай, думаю, заеду сегодня сюда — взял да и заехал!

— Да еще на таком коне! — заметил я. — Откуда у вас этакое диво?

— Приключилась одна забавная штука: ехал я по долине на моем старом коняшке и вдруг вижу, этот скачет мимо…

— Без седока?

— Точно!

— А вы, значит, ему свистнули, а он — прямиком к вам? Да? Потому что тот кусок старой конины за этим красавцем вряд ли бы поспел.

— Молодой человек, молодой человек! — укоризненно произнес Доктор и покачал головой. — Больно вы недоверчивы! Ну а сами-то что здесь поделываете?

— Не будем менять тему, — потребовал я. — Давайте сначала поговорим о вас. А то сдается мне, Доктор, что вы самый хитрый плут, какой только мог уродиться в штате Луизиана!

— Сэр! — возмутился Доктор.

— Да, да! — настаивал я. — Придется вам сочинить другую басню, прежде чем я поверю, что эта лошадь действительно ваша!

Он уставился в землю и с минуту тер кулаком подбородок. Во время этой паузы у меня в голове мелькнула догадка.

— Доктор! — воскликнул я.

— Что? — отозвался он с обидой. — Ну-с, мистер Шерберн, в чем еще вы меня обвините?

— Одно скажу: этот конь ваш, потому что вы работаете на Красного Коршуна! Будь я трижды проклят, если вы не заодно с его молодчиками!

Можно было предположить, что, услышав такое обвинение, старик выпадет из седла, но не тут-то было! Поглядел на меня, ухмыляясь, и сказал:

— Ладно, ладно, мистер Шерберн! Я слышал ваши слова, но, прежде чем стану что-либо опровергать, хотелось бы выяснить, что привело сюда вас.

Глава 32
ЛОВУШКА

Если моя догадка была правильной, то лучше всего было бы честно рассказать ему о цели моего приезда. Но если я ошибался, это было бы все равно что сунуть голову в петлю. Поэтому я решил еще немного походить вокруг да около.

— А что, мне нельзя здесь быть?

— Отчего же, можно, коли пришла охота пораньше встать… на ноги.

— Ну а вы что же? — резко спросил я, давая понять, что меня голыми руками не возьмешь.

— А я частенько езжу в горы, — заявил он. — Люблю, знаете ли, поспать на свежем воздухе. Ложусь себе спокойненько, заворачиваюсь в одеяло и сплю тут один. А если и попадутся злые люди, так ведь нашего брата, стариков, никто не трогает, потому как мы народ безвредный.

— Положим, к вам это не относится.

— Ну а вы — далеко ли собрались? — повторил он вопрос. — Может, в другой город путь держите?

Это показалось мне удачной отговоркой, поэтому я с готовностью кивнул:

— Ну да, разумеется. Так и есть.

С неменяющимся выражением лица Доктор продолжал за мной наблюдать, как кошка за птичкой, которую ей пока еще не сцапать.

— Это я просто так спросил, — сообщил он. — Потому что эта дорога не ведет ни к какому городу.

— Неужели? — немного замялся я.

— А ведет она, если верить молве, либо к большим неприятностям, либо к большим деньгам! — продолжил старый луизианец.

— Ах вы, старый прохвост! — воскликнул я. — Ну а я-то здесь при чем?

— Совершенно ни при чем, — охотно подхватил Доктор. — Вот и говорю, катаетесь тут в свое удовольствие, верно? Туда проехали, сюда проехали — так и денек скоротали!

— Сказал же, что собирался… — начал я, но, передумав, тут же замолчал.

Доктор этого словно бы и не заметил.

— Едва я вас увидел, — проговорил он задумчиво, — сразу понял, что вы приехали наниматься к Красному Коршуну.

— Да как вы смеете! — рявкнул я, но почему-то без должного негодования.

— Нет-нет! — поспешно заговорил он. — Я это не в том смысле, что негодяя видно сразу. Но если на то пошло, то я знал одного такого прекрасного молодого человека. Моргансоном его звали. Так вот, у него были все задатки хорошего ковбоя, но в один прекрасный день ему наскучило крутить коровам хвосты и он решил попробовать себя на другом поприще. Собрался он, значит, и тоже приехал в Долину Сверчков — будто к Красному Коршуну наниматься. А сам задумал так: вот примут его в банду, он там пооботрется, присмотрится, да и выведает все, что надо. Если же все совсем удачно сложится, то и Красного Коршуна пристрелит, а сам — на лошадь, и ходу! Хорошая была мысль, да только кончилось все плохо. Нашли его тут на горячем песке — лежит себе, глаза разинул, в небо смотрит, а над ним стервятники кружатся и тоже ему глазки строят.

— А вы почем знаете, за какой надобностью он к ним поехал? Или вам сам Красный Коршун сказал?

— Шепоток такой по городу прошел. Болтовню да пересуды я уж давно не слушаю, но если кто шепчет — тут дело другое.

Ох и трудно было совладать с этим негодником! Он был упрям и хитер как старый мустанг — даром что настолько же потрепан.

— Ладно, — усмехнулся я, — думаете, что выкрутились, но я еще до вас доберусь! Что же до меня, вы почти угадали, зачем я здесь, но «почти» — не в счет. Может, еще разок попробуете?

— Не может быть! — завопил Доктор с благоговейным ужасом. — Нет, в моей голове не укладывается! Вы что, действительно хотите податься к Красному Коршуну, чтобы грабить и убивать?..

— Помолчите, — оборвал его я, — трещите как попугай! Где вы только выучили эту нудную песню и кто вам дал команду ее запевать?

Он ничего не ответил, лишь смотрел на меня сощуренными глазами.

— Пойду дальше по ущелью, — объявил я. — А вам куда?

— Пожалуй, я вас немного провожу, — заявил Доктор.

— По-моему, я вас об этом не просил.

— Но я не хочу оставлять вас одного. Вон там, на скале, по-моему, какой-то джентльмен с ружьем!

— Где — на той стороне? Подождите здесь, я должен с ним поговорить!

— Но с другой стороны — еще один!

Я оглянулся и вроде бы увидел отблеск солнца на ружейном стволе и фигурку человека, юркнувшую за большой камень. Впрочем, могло померещиться.

— И сзади, и спереди, — мрачно констатировал Доктор. — Сдается мне, мистер Шерберн, что вы угодили в ловушку!

— Но ведь и вы тоже!

Он загадочно ухмыльнулся:

— Я-то? Я такая старая рыбешка, что попади в невод, меня все одно в воду выкинут!

У меня задрожали поджилки. С какой бы решимостью ты ни шел в клетку со львами, все равно дрогнешь, услышав щелчок, с которым позади закроется дверь. И сейчас я испытал сходное ощущение, только оно было гораздо неприятнее, потому что люди Коршуна пользовались такой репутацией, что и лев-людоед удрал бы от них в джунгли с поджатым хвостом!

А кроме того, меня очень настораживало поведение Доктора. Он ничуть не нервничал и посматривал на меня с самодовольной улыбочкой, будто знал многое такое, что стоило знать и мне.

Когда мы вместе сделали следующий поворот, я краем глаза заметил взмах конского хвоста, мелькнувшего вдали за камнями. Когда же обернулся, то увидел, что за мной неторопливо едут два всадника. Они не были в масках, но можно было не объяснять, что это за люди, — вид их коней сразу же навел на ту же мысль, которая чуть раньше пришла мне в голову насчет Доктора, когда я увидел его жеребца.

Кони бежали ленивой рысью, но, любуясь их плавными движениями, я знал, что стоит таких пришпорить, и они понесутся быстрее ветра. По собственному опыту скажу, что отменный скакун зачастую выглядит лучше, когда еще не мчится во весь опор, а только набирает ход. И это полностью относилось и к той паре красавцев.

— Если бы мне вздумалось бежать, шансов было бы немного, — обратился я к Доктору. — Оставалось бы разве что стукнуть вас по темени и забрать вашего коня.

Старый пройдоха сразу нашелся:

— Это бы вам не помогло, мистер Шерберн. Передние ноги у него слабые, да и подковы на них никудышные. На камнях еле ступает, хотя по мягкому песочку бегает вроде ничего…

Я бросил взгляд на старика и не смог удержаться от смеха:

— Ох и врун же вы, Доктор! Представляю, каким были в молодости!

Он спокойно посмотрел на меня:

— А вы полагаете, мистер Шерберн, будь этот конь без изъяна, его бы дали такому старому никчемному калеке, как я?

Я презрительно отвернулся. Если до этого у меня еще оставались какие-то сомнения, то последняя его реплика однозначно говорила, что Доктор находится на содержании у Красного Коршуна. Я старался не смотреть в его сторону, потому что иначе мог не выдержать и свернуть его сморщенную шею. Хорош земляк, нечего сказать!

Мысленно в тысячный раз я поклялся себе верить только тем людям, которых знаю лет десять, не меньше. Впрочем, и десять лет — невелик срок. Бывает так, что и лучший друг, который не был проверен в беде, только думает, что бесконечно тебе предан, а придет трудная минута — первым же тебя бросит. А бывает наоборот: парень, который был едва с тобой знаком, если надо, геройски бросается на выручку. Я уже давно решил, что человеческую сущность мне вовсе не понять, и чем дольше постигал эту науку, тем больше убеждался, что ученый из меня никудышный. Вот и в Докторе жестоко ошибся; еще час назад готов был ручаться за него головой, а теперь, словно по мановению волшебной палочки, он на моих глазах превратился из достойного пожилого джентльмена в старого негодяя, Магия, да и только…

Я отвел глаза в сторону и развернул пегого навстречу тем двоим.

Они гарцевали на гнедых — самая распространенная масть среди чистокровок. А когда я был уже довольно близко, разом придержали коней, словно это был один седок, а не двое. Затем тот, что был левее, поднял руку, давая знак, чтобы остановился и я.

Вид у этой парочки, доложу я вам, был суровый. Трудно представить себе людей, еще больше непохожих на обычную городскую публику. В них не было никакой примеси цветной крови, ни мексиканской, ни индейской, — прямо-таки образчики настоящего американского помола, крупнее которого, насколько я могу судить, на свете не бывает. А этих двоих как будто специально отобрали для выставки.

Они походили на братьев. Такой тип людей нередко встречается в южных штатах, но эти могли служить эталоном. Их светло-голубые, а может, серые глаза смотрели сквозь тебя так, словно перед ними была целая миля пустоты. Высокие скулы, впалые щеки. Носы плотно обтянуты кожей. Рты как две щели — губ почти не видно. На красных шеях повязаны вылинявшие платки. На головы нахлобучены шляпы — старые шляпы из черного фетра, который стал почти серым от пота и пыли. Портрет каждого дополнял комок жевательного табака за щекой и пятидневная, выгоревшая на солнце щетина. Они были одеты в старые фланелевые рубахи, рукава которых обтрепались и были обрезаны по локоть, а из-под них до самых запястий свисали рукава нижнего белья из красной фланели, тоже не очень нового и чистого.

Одеяние дополняли грязные сапоги и широкие штаны; на поясе — полностью снаряженные патронташи и низко подвешенные кобуры с револьверами. Знающий человек сразу же отметил бы, что они используются часто и содержатся в полном порядке.

У каждого из длинной кобуры, прицепленной к седлу под правым коленом, торчал самозарядный карабин. И в довершение картины, парни восседали на жеребцах, достойных королевской конюшни. Я знал, что это за сорт людей, потому что среди таких родился и вырос. Я помахал им рукой и ухмыльнулся. Один из них ухмыльнулся в ответ.

Глава 33
МЕНЯ ПРИНИМАЮТ В ШАЙКУ

Несколько секунд мы молча сидели в седлах; они смотрели на меня, я — на них. Иногда не нужно слов, чтобы понять другого, особенно когда человек той же породы, что и ты сам. А парни знали, из какого я теста. Если сложить все то зло, которое я натворил за мою жизнь, оно, думаю, перевесило бы грехи этих двоих. И все же между нами существовало некоторое различие. Я всегда предпочитал драться на равных, не любил, когда налетают кучей на одного, и никогда не убивал из-за бумажника. Хотя, наверное, все это еще не давало мне права считать себя лучше их…

Подъехали еще трое. Индейцы? Полукровки? Нет, они могли бы сойти за родных братьев первых двух. Если чем и отличались, то лишь цветом шейных платков. И сидели на таких же чистокровных жеребцах с длинными шеями и маленькими, хорошо посаженными головами. Теперь нас стало шестеро, не считая старого Доктора.

Меня бандиты ни о чем не спрашивали, но вели разговор между собой. Попробуйте представить, каково вам будет, если вашу судьбу возьмется решать шайка китайских пиратов. Я оказался в схожей ситуации, с той лишь разницей, что понимал, о чем идет речь. И при этом знал, что пристрелить меня для них столь же пустячное дело, как отщипнуть кончик табачного листа, — это легко можно было прочесть на их лицах. Удержать от скорой расправы эту шайку могло лишь одно соображение, что я могу быть ей полезен!

Не слеша они свернули цигарки, закурили и, оглядывая меня с головы до пят, принялись спокойно беседовать. Кто-то был за меня, кто-то — против. Первым выступил тот, что выглядел постарше всех остальных, за исключением, естественно, Доктора.

— Да не подходит он нам! Не той закваски! Во-первых, до выпивки охоч, а Коршун пьяниц не жалует. Во-вторых, это он столько крови попортил нам в Эмити. Так взял за горло Джунипера, что тот чуть нас всех не сдал. И сдал бы, если б его вовремя не пришлепнули. Мое слово: кончать с ним надо! Я его с удовольствием уложу, только дайте…

Тут быстро вмешался Доктор:

— Сэмми, у тебя хорошая голова на плечах, но, должен сказать, ты не все знаешь. Я давно приглядываю за моим другом из Луизианы. Видел, как он сам с собой борется, как хочет завязать и вообще взяться за ум. Все мы рано или поздно хотим взяться за ум, а если парень и был в чем виноват, ну так он, слава Богу, исправился! Пусть не сразу, пусть сначала сошелся с теми, кто воюет против Коршуна, однако все это время медленно, но верно, сам того не зная, шел к нам! Да, это была долгая дорога, только теперь он хочет играть за, а не против нас. И…

— Погоди, старче… — перебил его Сэмми.

Но тут заговорил я сам, глядя прямо в глаза Сэмми:

— Послушайте, ребята! Если уж вы взялись всерьез меня обсуждать, отодвиньтесь на пару ярдов и говорите тихо, потому что у меня нет никакой охоты вас слушать. Не бойтесь, не удиру, на моем пегом от вас далеко не уедешь. Но если я от кого услышу высказывания вроде тех, что позволил себе ваш безмозглый Сэмми, ей-богу, не прощу! Я допускаю, что ваши пересуды могут обернуться для меня доброй порцией свинца в голову. Но на тот случай, если вы меня примете, хочу предупредить сразу: тому, кто мне мешал, потом припомню!

Высказавшись таким образом, я повернулся к ним спиной и тоже стал скручивать цигарку. Это был смелый ход, хотя, если честно, сердце у меня ушло в пятки. Услышав мою речь, кто-то из парней рыкнул так, что было слышно за четверть мили, и предполагаю, что половина из них была готова тут же меня пристрелить, однако остальные колебались.

Расчет мой был прост: я хотел показать парням, что имею все основания рассчитывать на их гостеприимство. Поэтому-то и держался с такой наглостью, будто уже был с ними. Так или иначе, но они последовали моему совету и удалились на почтительное расстояние, откуда теперь до меня доносился лишь неразборчивый рокот. Только два голоса выделялись из общего шума — Сэмми, уже высказавшего свое мнение, и Доктора, который всеми правдами и неправдами старался меня защитить.

Чувствовал я себя, прямо скажем, неважно. Представляете, что испытывает подсудимый, пока присяжные решают, виновен он или нет, причем известно, что в первом случае его отправят на виселицу? Но тут было даже похлеще. Присяжные — это двенадцать честных обывателей, которые задались целью докопаться до истины, но, если она зарыта слишком глубоко, сохраняют преступнику жизнь. Здесь же меня бесцеремонно обсуждала кучка негодяев. В любой момент кто-то из них, устав спорить, мог угостить меня свинцовым леденцом в затылок. Словом, ничего приятного в этом не было.

Однако через некоторое время мои шансы выросли. Я все чаще слышал Доктора, а когда подавал голос Сэмми, его тут же заглушал возмущенный гвалт. Значит, все-таки подошел, смекнул я и оказался прав, потому что очень скоро кто-то крикнул:

— Хорошо, малыш, ты наш!

Поставив пегого на дыбы, я развернул его на месте и гаркнул:

— Это что еще за «малыш»? Да я любому из вас в дедушки гожусь, кроме, пожалуй, Сэмми да еще Доктора, который своим годам счет давно потерял. Чтоб больше этого не слышал! Шерберн меня зовут!

Направившись к ним, я увидел, что все на меня окрысились, но затем, когда подъехал ближе, они перестали скалить зубы и заулыбались по-доброму. Победа была за мной! Им нужны были крепкие ребята, они почуяли, что я хоть куда.

Испытав облегчение, я тут же вплотную подъехал к Сэмми и высказался во второй раз:

— Кто знает, Сэмми, может, мы с тобой еще и подружимся. Но если этому не бывать, нам лучше не сталкиваться. Предупреждаю, я буду на тебя посматривать. Если заметишь, что я зазевался и встал к тебе спиной, можешь прострелить мне затылок. Но если ты сделаешь хоть одно неверное движение, я не буду задавать вопросов. Это все!

Я отнюдь не блефовал. Сэмми действительно мне не нравился: отчасти из-за того, что он так торопился меня прикончить, отчасти потому, что у него были пренеприятные глазенки. Ему было лет тридцать пять или около того — чуть больше, чем мне; годы отчетливо обозначались на его лице, и каждый отложил лишь мрачный отпечаток.

— Ладно, болтай пока! — буркнул он. — Последнее слово будет за мной.

Я был почти готов в это поверить.

Итак, меня приняли, но никто не подал мне руки. Парни не толпились вокруг, не говорили, что, мол, рады считать меня своим и тому подобное, а просто продолжали искоса за мной наблюдать, притом не слишком дружелюбно. Да, меня признали своим, однако мне еще предстояло доказать, что я этого заслуживаю.

Вообще, эти парни слов попусту не тратили. Отчаянные головорезы, один страшнее другого, они не придавали значения любезностям. В жизни их интересовало только одно — звонкая монета, ради которой они и собрались под началом Красного Коршуна, находившего верные и быстрые способы ее добывать.

Мы чуть-чуть проехали вперед по ущелью, затем свернули в широкую расселину в стене каньона, за которой нас почти сразу же ждал другой поворот, потом еще один, и еще, — и вскоре я уже при всем желании не смог бы найти обратную дорогу без проводника. Теперь мне стало понятно, чем приглянулось Коршуну это местечко, — здесь его банда была практически неуловима.

В скором времени прямо над нами раздался чей-то приветственный возглас. Я поднял глаза и увидел человека со штуцером наготове. Мы находились в узком прямом коридоре. Если бы этот парень захотел, мог бы легко уложить нас одного за другим, постреливая в свое удовольствие.

— Вижу, у нас гости! — крикнул он с утеса. — Здорово, Шерберн!

Теперь я узнал его. Десятки раз видел этого человека на улицах Эмити, все принимали его за старателя. Как-то раз он сел играть в фараона и на моих глазах одним махом просадил мешок золотой пыли на восемь тысяч долларов. Помню, еще сказал тогда, посмеиваясь: «Не беда: в том месте, откуда я выгреб эту горсточку, еще много осталось!»

Теперь-то мне стало ясно, на какую «жилу» ему посчастливилось напасть.

Через некоторое время дорога пошла в гору, и мы поднялись на ровный пятачок высокогорья — около полумили в длину и ста ярдов в ширину. Здесь не росло ни одного дерева, и, кроме как за кучами камней, негде было бы спрятаться в тени, если бы не полотно, растянутое на шестах с другой стороны плато. Под тентом хранились мешки с овсом для лошадей, сильно закопченная кухонная утварь и… больше ничего! Так выглядел один из лагерей Красного Коршуна. Если этот человек и был краснокожим, то, даже по индейским меркам, держал своих воинов в черном теле, заставляя их довольствоваться минимумом необходимых вещей. Зато отряд мог за полминуты собрать скарб и выступить в боевой поход.

Бандитов оказалось значительно меньше, чем я ожидал. Со мной приехало шестеро, включая старого Доктора, которого едва ли можно было принимать в расчет как вояку. Кроме них, вокруг лагеря были расставлены четверо часовых.

Таким образом, я был одиннадцатым.

Повернувшись к Макгрудеру, по кличке Ловкач, — единственному, кто мне представился, — я полюбопытствовал:

— Как понимаю, большей части ребят сейчас здесь нет?

Он так и уставился на меня:

— Большей части?! Тут тебе что, армия, что ли?

Пришел мой черед удивляться.

— А что, вас всегда так мало?

— Пф-ф, мало! — фыркнул он. — Я здесь уже года полтора, за вычетом тех двух месяцев, что провалялся с дыркой в ноге, и никогда еще я не видел такой оравы!

Для меня это было новостью.

— Обычно нас тут человек пять, — продолжил Ловкач. — Сами себе готовим, сами лошадок кормим, сами же на часах стоим — словом, сладкой жизни не жди! Мы тут света белого не видим — ничего, кроме работы…

— И деньжат! — напомнил я.

Он криво ухмыльнулся:

— Это да! Деньжата здесь славные!

Он был парень не промах, этот Ловкач. Мир его праху…

— А когда мы отправимся проветриться? — поинтересовался я.

— Считай, что тебе повезло, Шерберн, — ответил он, — сегодня же и поедем!

Глава 34
БАНДИТСКИЕ ЗАКОНЫ

Грязная работа в первый же день!

Признаться, меня это здорово обескуражило. Ведь всем было известно, что шайка редко устраивала налеты, хотя каждый раз очень удачно. А поскольку бандиты буквально на днях заработали полмиллиона наличными, я пребывал в полной уверенности, что мне довольно долго не придется участвовать в их делишках. Но тут вдруг выяснилось, что меня берут в дело немедленно! Откровенно говоря, я не был готов так скоро играть роль негодяя.

— Вот уж не ожидал! — отреагировал я. — Я-то думал, что после Ладлоу вы, ребята, возьмете отпуск.

Ловкач молча пожал плечами.

— Но ведь полмиллиона! — продолжил я. — У вас сейчас столько монет, что на время можно забыть о всякой работе!

— Это тебе так кажется, — проворчал Ловкач. — Посчитай! Двадцать процентов причитается вождю — это значит, пятьдесят тысяч. Еще двадцать пять тысяч ушло на подкуп одного выродка из банка. Остается сто семьдесят пять — сто восемьдесят тысяч, и это на пятнадцать человек…

— Вас тогда было пятнадцать?

— Да. В смысле, банк брали только десять, остальные в это время были кто где. Правда, в тот же вечер у нас тут вышла небольшая заварушка, четверо отправились на небо…

Я был ошарашен. А вы не удивились бы на моем месте? Я-то думал, в банде Коршуна царит военная дисциплина!

— Не пойму, — удивился я, — как же это Красный Коршун ухитряется держать вас в узде, если он позволяет вам отправлять друг друга на небеса?

— Очень просто, — откликнулся Ловкач. — Ты рассуждаешь как все, а Красный Коршун предпочитает действовать от обратного. Ты небось думаешь, что он командует нами как взводом солдат? Уверяю тебя, это далеко не так! Или, может, считаешь, что ты попал в нашу компанию, потому что он давно держал тебя на примете и велел принять, как только соизволишь явиться? И это не в его духе. Такие вещи он предоставляет решать нам. Мы сами себе господа, поступаем так, как считаем нужным. У нас тут демократия, понял? Нас послали тебе навстречу, чтобы мы на тебя хорошенько посмотрели и сами прикинули, ухлопать тебя или оставить. Это полностью зависело от нас!

Я покачал головой: сказанное было свыше моего понимания и переворачивало все мои представления о Коршуне! Ловкач стал обстоятельно вводить меня в курс дела. Определенно я был ему симпатичен. Как объяснил позже, потому что я при всех приструнил Сэмми, его заклятого врага.

От Ловкача я узнал «конституцию» банды — в том виде, в каком собираюсь изложить ее и вам. А когда вы меня выслушаете, то поймете, что Красный Коршун был настоящим гением в своем деле. Вероятно, он первым из негодяев додумался до того, что в преступном мире возможно некое подобие демократии.

В основе его «управления» лежали следующие принципы.

Бандиты ни перед кем не отчитывались, и никто из них не был уполномочен следить за дисциплиной. Они сами сочиняли и принимали законы, по которым существовали, но, если кто-то их нарушал, карали жестоко. Наказание было одно — смерть!

Это было единственное правило, на котором лично настоял Красный Коршун. Его люди могли вести себя как угодно — реагировать на чужие проступки или закрывать на них глаза, но, если кто-то вел себя так, что привлекал всеобщее внимание, его следовало наказывать пулями. Коршуна не волновало, сколько людей останется в шайке, но он хотел быть уверенным, что в его стаде нет ни одной паршивой овцы, что можно целиком и полностью рассчитывать на каждого из парней.

Сначала расскажу вам о правах, которыми пользовались члены банды, а уж потом об их обязанностях. Итак, что же было можно, а что нельзя людям Коршуна?

Каждый был вправе решать, браться ему за какую-либо работу или нет, как только ему объясняли суть предстоящего. Вождь всякий раз должен был вразумительно растолковать, что он затевает. Таким образом, исполнительная власть всецело принадлежала самим ребятам.

Если кто-то из членов шайки был обижен другим, он не должен был обращаться к главарю с просьбами восстановить справедливость, равно как жаловаться товарищам и выносить обиду на общий суд. Каждый стоял сам за себя и мог отомстить за оскорбление, когда и как сочтет нужным. Если бы пристрелил врага за ужином у костра, от него просто потребовали бы унести убитого и похоронить его!

Однако поскольку не все были довольны исходом таких ссор, между бандитами шла нескончаемая вражда.

Существовало и другое важное правило, также распространявшееся на всех членов шайки: любой из них мог, когда ему взбредет в голову, оседлать лошадь и уехать, куда захочет, чтобы промотать все свои денежки. Ограничен он был только во времени. Если не появлялся в лагере более шести месяцев, его ждала смерть. Рано или поздно, но шайка до него добиралась.

Далее, никто из бандитов, включая самого вождя, не имел права перекладывать какую-либо работу на другого, и каждый обслуживал себя сам.

Из всего сказанного можно заключить, что всякий раз, когда Красный Коршун приезжал в лагерь, он не знал, сколько бандитов там застанет и сколько из них будут готовы на подвиги.

Вероятно, вы посчитаете такую схему полнейшим абсурдом, но я берусь доказать, что она, напротив, была весьма действенна. Бандиты не были связаны какими-либо обязательствами друг перед другом, но именно их разобщенность позволяла Коршуну держать их в кулаке. А поскольку каждый бандит чувствовал полную свободу во всем, за исключением одного, уже названного, момента, он не испытывал особого желания отойти от дел. К этому-то как раз и стремился Красный Коршун.

Парадокс заключался в том, что эта самая свобода и держала бандитов на привязи. Любой из них мог покинуть лагерь, как только пожелает. В результате, когда их карманы бывали полны, они очень быстро разбредались, и все их приобретения вмиг исчезали за рулеткой или зеленым сукном: то, что легко нажито, легко и уходит. Поэтому свобода не давала им выкарабкаться из нищеты, нищета делала их готовыми на новые приключения, а эта готовность заставляла подчиняться вождю.

Теперь задумаемся над тем, что на первый взгляд больше всего напоминает безумие, — разрешение при всяком удобном случае застрелить своего врага. Но именно благодаря этому в шайке никогда не было «подводных течений». Игра шла в открытую: ненавидишь — убей, и дело с концом! По той же причине у Коршуна не было и не могло быть любимчиков. Если бы один из бандитов стал завидовать другому, он просто-напросто достал бы револьвер и начал охоту на фаворита.

Вот так и получилось, что, когда бы Красный Коршун ни приехал в свой лагерь, он всегда находил там горстку верных людей, готовых пойти за ним в огонь и в воду.

Он никогда сам не отбирал парней, пришедших к нему наниматься, помимо тех редких случаев, когда кого-то рекомендовал. Но даже тогда бандиты имели полное право отвергнуть его ставленника. В результате, если кто-то оказывался предателем или трусом, остальные могли винить в этом только самих себя, но никак не своего главаря. Поэтому обычно вновь прибывшие проходили строжайший экзамен на выдержку и владение оружием, от которого я был избавлен благодаря ручательствам Доктора, а также моей репутации, которую успел заработать в Эмити.

С другой стороны, в банде было очень мало запретов, да и те не были навязаны Коршуном.

Главный из них состоял в том, что всякий, кого принимали в банду, должен был оставаться с ней пожизненно. Однако, как я уже сказал, член шайки мог отлучиться на полгода, но затем обязан был появиться и засвидетельствовать свое почтение. Ловкач рассказал, что четверо членов банды полностью отошли от дел и перебрались в города, где обзавелись семьями и жили теперь припеваючи на свои сбережения. Но раз в полгода они исправно приезжали отрекомендоваться, хотя и отказывались принимать участие в налетах. И никто их за это не осуждал.

— А почему другие не поступят так же? — спросил я у него.

— Да потому что недолго остаются при деньгах, — пояснил он. — Мы быстро богатеем и легко расстаемся с богатством. Да к тому же грех жаловаться на такую жизнь! В лагере всегда есть жратва и добрые кони; у нас отличное оружие и хорошие товарищи. А что еще нужно нашему брату? За последние полтора года мне десятки раз улыбалась удача, какой я не видел за всю свою прежнюю жизнь. Я доволен, и остальные тоже.

— Ну а что будет, если кому-то из вас придет в голову забрать свою долю и мотануть в какую-нибудь Италию?

— Пытались уже. Один подался в Мехико и получил за это нож в спину. Другой, говорят, добрался аж до Парижа, но его там отравили. Впрочем, насчет него я не уверен, может, это все враки. Одно знаю точно: у вождя руки длинные. Он лично следит за тем, чтобы выполнялось главное правило — от нас никто не уходит живым!

Других строгих правил было немного. Одно состояло в том, что во время налета нельзя было бросать раненого, если только он сам об этом не попросит.

— Но ни разу не было такого, чтобы кто-то звал других на помощь! — добавил Ловкач с энтузиазмом.

Кроме того, от каждого требовалось абсолютное бесстрашие в бою, а если в нем участвовал сам Красный Коршун — неукоснительное выполнение его приказов. В противном случае ждала смерть.

Вы еще увидите, что вольные законы этого бандитского формирования действовали не хуже военного устава.

И наконец, что касается самого Красного Коршуна. В лагере он появлялся только перед началом очередного налета. Мог нагрянуть внезапно, а мог и предупредить о своем приезде заранее, но происходило это крайне редко. Он был так немногословен, его планы так искусны, манеры так надменны, а талант воина так велик, что бандиты испытывали перед ним благоговейный ужас. Даже двадцатипроцентную долю считали слишком маленьким вознаграждением для такого человека!

Глава 35
Я ВИЖУ КРАСНОГО КОРШУНА

Даже жалею, что мне недолго пришлось наблюдать за этим крайне необычным сборищем преступников. Так и не понял, почему на Западе больше ни один знаменитый разбойник не воспользовался такой же системой построения банды, хотя скажу, что это было величайшей удачей для всех законопослушных граждан. Ведь почти всякий раз, когда сильная и многочисленная шайка терпела крах, причиной тому были внутренние распри. У Коршуна же все конфликты решались очень быстро, не успевая обрасти «союзниками» и «противниками».

Банда существовала пять лет, и, вероятно, она орудовала бы до скончания века, если бы не гибель ее главаря, которая, как вам вскоре станет известно, произошла по воле случая. Если бы не эта нелепость, Красный Коршун и его ребята до сих пор вели бы разгульную жизнь в Великой Западной Прерии. Да, покончить с Красным Коршуном помогло странное стечение обстоятельств, а вовсе не мое мужество и смекалка.

У меня оставался еще один невыясненный вопрос, который я задал Ловкачу: кем же был Красный Коршун на самом деле — белым или индейцем? Ответ его меня удивил.

— Я видел его прямо перед собой, вот как сейчас тебя. Смотрел на его и днем, и при свете костра. И так тебе скажу: если он не индеец, тогда я не белый!

Убежденность, с которой Ловкач говорил, могла рассеять любые сомнения. Однако я почувствовал, что от этого фигура великого вождя утрачивает часть романтизма, которым до сих пор была овеяна в моих глазах. Значит, он все-таки индеец?! Ну что ж, наверное, так, ведь только изворотливый индейский ум мог пять долгих лет противостоять организованному обществу бледнолицых!

В тот день мне не пришлось скучать в ожидании Коршуна, потому что нужно было что-то решать с Сэмми. Этот мерзавец не давал мне покоя.

Время подходило к ужину. На костре варился кофе, в ноздри проникал приятный запах горячих кукурузных лепешек и поджаривающегося бекона. Сэмми занял место прямо напротив меня. Между нами играло пламя огромного костра. Кто-то додумался бросить в него слишком много дров, за что остальные обрушили на него поток сквернословия. Мы вытащили большие головни из середины костра, но они продолжали гореть по краям. К концу жаркого дня сидеть рядом было просто невыносимо, нужно было обладать ангельским характером, чтобы удержаться от брани.

Но едва Сэмми уселся напротив, я напрочь забыл про жару. Уже через полсекунды четко знал, что у него на уме. Не могу сказать, как догадался, — наверное, помогла интуиция, которая время от времени проявляется у многих из нас. На лице Сэмми вырисовывалась неясная угроза, отчего он покраснел, а глаза его то и дело вспыхивали. Я понял, что он так и будет сидеть лицом к лицу со мной вплоть до самой схватки, которой было не миновать после нашей сегодняшней ссоры.

До разговора с Ловкачом я еще мог надеяться, что мы сумеем выяснить отношения на кулаках. Но теперь, зная законы шайки, ясно осознал, что полумерами не обойтись. На повестке дня стояла стрельба. Именно к ней нужно было готовиться, чтобы себя защитить.

Итак, я приступил к ужину, закладывая кусочки бекона между нежнейшими кукурузными лепешками. Действовал при этом только левой рукой — правая все время оставалась свободной.

Я сидел на корточках, из этой позы тренированный человек может легко прыгнуть в любую сторону — вперед, назад или вбок. Костер догорал, большие головешки превратились в красные угли. Сквозь дрожащие волны горячего воздуха я наблюдал за моим недругом. В глазах Сэмми была все та же неприкрытая злоба. Мы неторопливо ужинали, внимательно приглядывая друг за другом.

Хоть я и верю в телепатию, однако здесь, думаю, она была ни при чем — наши мысли и чувства были написаны на лицах. Через несколько секунд окружающие заметили, что дело пахнет жареным, разговоры и смех разом прекратились.

До этого ужин проходил довольно весело. Ребята не один год провели в прерии, и даже здесь умели наслаждаться жизнью. Кроме того, в жарком и сухом климате наступление вечера всегда несет радость. Когда огромный желтый диск низко-низко повисает на западе и жара спадает, в сердцах пробуждаются новые надежды. А когда приходит ночь, то прекрасная, сладостная прохлада разливается по телу, словно вино.

Ночь еще не наступила, но вечерний воздух уже заметно остыл; вместо глухого ворчания и проклятий, звучавших днем, стали раздаваться бодрые голоса, и вот уже ребята начали смеяться, вспоминая старые анекдоты. К тому же в эту ночь им предстояло работать!

Но теперь смех затих, парни переговаривались шепотом. Они достаточно хорошо знали Сэмми, и уже успели полюбоваться на меня, чтобы понять, к чему идет дело.

Не скажу, чтобы ждали развязки с опаской. Перестрелки в лагере им были привычны, просто затихли в предвкушении зрелища. Каждый знал, что его жизнь может оборваться той же ночью. А такие люди не слишком жалостливы и чувствительны по отношению к другим.

Вдруг кто-то произнес полушепотом:

— Ну вот, опять Сэмми ядовитой слюной истекает!

Стало ясно, что этот Сэмми знаменит своими ссорами. И действительно, потом выяснилось, что в банде он был с самого начала и за пять лет угробил столько народу, что ребята сбивались со счета, перечисляя его жертвы.

Но мне не нужно было объяснять, насколько он опасен. Все признаки присутствовали налицо. Уже по одной его видавшей виды кобуре и потертым рукояткам кольтов можно было догадаться, что в стрельбе по живой мишени он сильно поднаторел.

Ужин подходил к концу, однако никто не встал, чтобы вымыть за собой посуду. Парни смотрели на нас не отрываясь и торопливо скручивали цигарки — пусть мир перевернется вверх дном, но после еды мужчина должен покурить!

Когда все только начиналось и Сэмми занял свое место по другую сторону костра, было самое золотое время суток — ранний вечер. Теперь солнце уже скрылось за горами на западе, окрасив все небо розовым, за исключением одного оранжевого облачка, напоминавшего язычок пламени.

Теперь между мной и Сэмми поднимался не яркий огонь, а лишь волны тепла от последних тлеющих головешек, которые то и дело стреляли, выбрасывая снопы искр. Быстро темнело. От костра уже было больше света, чем от неба на западе. Я делал вид, что не замечаю, как Сэмми, вместо того чтобы взяться за револьвер, сидит, выпятив подбородок, и глядит мне прямо в глаза.

Будь я героем, стал бы таращиться в ответ и победил бы противника одним лишь взглядом! Но я не герой. Вместо этого с упрямым выражением уставился на верхнюю пуговицу его куртки и нахмурился как только мог. И в то же время чувствовал, что его взгляд, направленный поверх моего, ухватил меня наподобие щупальцев — неприятное ощущение! Этот парень, скажу вам, был сущий дьявол! Я чувствовал, как во мне закипает кровь. Его ненависть отравляла меня. Было страшно, несмотря даже на то, что не глядел ему в лицо.

Внезапно он холодно и спокойно проговорил:

— В глаза смотри, трусливая скотина!

Еще чуть-чуть, и я бы в самом деле дрогнул — настолько успешно он поиграл со мной в гляделки! Но чтобы этого не произошло, заставил себя разозлиться и зарычал:

— Хватай свою пушку и не забудь сказать спокойной ночи! Конец тебе, Сэмми!

Мне не пришлось просить его дважды. Рука бандита дернулась к револьверу и безупречным быстрым движением извлекла его из кобуры. Да, это была отличная скорость, только ее не хватило, чтобы получше прицелиться. В тот момент, когда я спустил курок, казалось, будто дуло его кольта смотрит мне в лоб, но, к счастью, я ошибался. Оно отклонилось самую малость — примерно на одну восьмую дюйма. Однако и этого было достаточно, чтобы голова моя осталась цела. Пуля просвистела над ухом, а я зачем-то пригнулся, хотя в следующий момент уже проклинал себя за эту дурость.

Но Сэмми этого не заметил. Он уже ничего не замечал, потому что был мертв. Что с ним случилось, тоже так и не узнал, поскольку моя пуля прошла прямо между его глаз, и теперь он лежал на спине, глядя на звезды, но не видя их.

Лихо, да? Жаль, не видели вы этих парней! Никто из них бровью не повел! Только двое подали голос.

— Ну вот, наконец-то! — проворчал один. — А то ведь сколько времени Сэмми на это напрашивался!

— Чисто сработано! — заметил другой.

Этот паренек, надо сказать, несколько отличался от остальных — казался как будто чище и опрятнее. Он был совсем еще юным — выглядел лет на двадцать, но на самом деле, думаю, ему было не больше семнадцати. У него была правильная речь, и, что самое ценное, он всегда говорил дело. К тому же был хорош собой, и что-то в его светло-голубых глазах заставляло отнестись к нему с вниманием, несмотря на его молодые годы. Худощавый и гибкий, ловкий и сильный — словом, у этого молодого джентльмена все было как надо. И вот как раз он-то и похвалил мою работу.

Впрочем, сказал всего лишь то, что думал. Ему понравилось, как я вогнал моему противнику пулю ровнехонько между глаз. Четверть дюйма в сторону — и, вероятно бы, промолчал. Тут подобрались серьезные ребята, и этот, наверное, был самым серьезным из всех.

Я решил, что надо бы и мне держаться так же спокойно, как они. Поэтому первым делом переломил револьвер, извлек гильзу из барабана, вставил новый патрон. И тут один парень, сидевший ярдах в десяти от меня, заметил:

— Ну и по-дурацки ты держал правую после выстрела! Представь, что бы с тобой было, если бы кто-то еще вздумал шалить?

— У меня левая свободна, — пояснил я. — Заставил бы его снять передо мной шляпу!

Понятно, я был на взводе, такое замечание не могло меня не задеть. Поэтому тут же пустил в ход левую руку и, выстрелив навскидку, сшиб сомбреро с его головы. Только не подумайте, что это выдающееся достижение, — шляпа у него была сдвинута на затылок и представляла собой легкую мишень. Однако мои слова и последовавший за ними выстрел оказались удачным сочетанием. Вокруг поднялся одобрительный рев, а тот, кто меня спрашивал, спокойно потянулся за шляпой и принялся изучать две дырки, оставленные пулей.

Я обошел костер, чтобы выполнить мою обязанность — унести тело Сэмми. Малыш, тот, что отличался от других, взялся мне помогать. Он молча подошел и поднял Сэмми за ноги, а я — за голову. Похороны были недолгими, но мы сделали все, как полагается: опустили тело в расселину в ста ярдах от костра, которая была у паренька на примете, а затем раскачали нависшую над ней глыбу и завалили могилу добрым десятком тонн разнокалиберных обломков. После чего пошли обратно к костру.

— Послушай, — спросил он вдруг, — а ты что, левша?

— Нет.

— Неужто так натренировался?

— Да.

— И долго пришлось упражняться?

— С восьми лет начал. Считай, уже четверть века.

Он горестно вздохнул.

— Но эта наука давалась мне с трудом, — утешил я его. — К тому же раньше многого не знал.

— Чего, например?

— А того, что не нужно заставлять левую руку работать как правую. Каждая рука действует по-своему, и в этом есть свои преимущества, которые следует использовать. Но ты и сам носишь два револьвера!

— Только для виду. А ты можешь меня научить?

Я подумал, что пробуду в банде недолго и вряд ли успею за это время существенно повысить уровень его мастерства. Однако не мог отказать.

— Научу, — пообещал.

Шагов десять он прошел молча, не сказав даже спасибо, потом произнес:

— Меня зовут Каддиган. Клянусь, ты не пожалеешь, что согласился мне помочь!

У меня было смутное предчувствие, что когда-нибудь он и впрямь меня отблагодарит. И прошло совсем немного времени, как это подтвердилось.

Жена считает, что мне вовсе не следовало бы упоминать о Каддигане. Теперь он стал очень знаменит, на Западе его знает каждая собака, и как только его имя будет упомянуто в связи с этой историей, все сразу же позабудут обо мне и станут говорить лишь о том, каким молодчиной был этот Каддиган в молодости.

Ну и пусть себе говорят! Буду только рад! В конце концов, мне ли ему завидовать?

Когда из-за скалы показался костер, мы увидели, что все ребята повскакивали с мест, а чуть поодаль от них на могучем коне восседает огромный человечище в пончо и с перьями в волосах. Мне не надо было ничего подсказывать, я и сам понял, что наконец-то вижу Красного Коршуна!

Глава 36
БАНДИТ ПОНЕВОЛЕ

Мой спутник тоже насторожился.

— Если не возражаешь, — сказал он, — сегодня я все время буду рядом с тобой. Видно, нам предстоит непростое дельце, иначе старый дьявол не вернулся бы так скоро после Ладлоу.

— А ты был там? — поинтересовался я.

— Да, был, — отрезал он тоном, не допускающим дальнейших расспросов.

Мы поспешили к остальным, и я про себя отметил, что Коршун почему-то не садится со всеми вместе у костра, а держится в тени, верхом на коне. Ребята читали какую-то бумагу, передавая ее из рук в руки; одни качали при этом головой, другие, прочтя, хмурились и глядели в землю.

До меня тоже дошла очередь. Это было странное послание, точно составил его ребенок, — написанное печатными буквами, пестрящее ошибками, и так далее. Содержание было таково:

«Что нужно: останавить дилежанс на Джессами каторый визет тристо фунтов золота

Как сделать: взарвать мост Фулсом за ахраной к перед дилежансом».

Больше не было ни слова. Признаться, эта работенка отнюдь меня не прельщала; мне вовсе не хотелось принимать участие в бандитских налетах.

Я знал и мост и дилижанс, о которых шла речь. Мост Фулсом был массивным деревянным сооружением, поставленным на века. Он, кстати, до сих пор существует, точнее, не он сам, а точно такой же, отстроенный заново. Каньон, по которому протекает река Фулсом, достигает в том месте пятисот футов в глубину и девяноста в ширину. Навести там мост было в те дни непростой работой, но выполнена она была на совесть.

Теперь о дилижансе на Джессами. Наверное, он был единственным, который никому еще не удавалось остановить на большой дороге, и, как это ни странно, именно по той причине, что он все время перевозил золото. Дело в том, что люди, работавшие на приисках, были готовы дорого платить за благополучную доставку своего драгоценного груза, поэтому компании, которой принадлежала карета, было по средствам снарядить хороший конвой. Дилижанс прибывал в Джессами и вновь отправлялся на прииски каждые три дня. День туда, день обратно и день на отдых, которого едва хватало после бешеной скачки. Эта работа была по плечу лишь избранным; большинство новичков ломалось недели за две. И хотя за нее платили двадцать пять долларов в неделю, на ней не оставалось одновременно больше десяти человек. Но зато какие десять! Они стоили пятидесяти! Это были ветераны. Стреляли навскидку и без промаха, лошадей гнали так, что сам черт не угонится. В те считанные разы, когда карету пытались ограбить, съели всех бандитов с потрохами!

Едва мне пришло на ум, что краснокожий задумал невозможное, как старый Доктор, пошептавшись с парнями, выступил из толпы и обратился к Коршуну с речью, сказав, что все чтят его как прекрасного вожака, готовы пойти за ним в огонь и в воду и так далее, однако на этот раз ребята сомневаются в том, что его замысел здрав. Потому что для работы нужен бикфордов шнур; поджечь его — дело нехитрое, но как подгадать момент, когда он догорит? Догорит позже — на мосту окажется дилижанс, и тогда будет масса разрушений, но никакой выгоды. Догорит раньше — погибнет вся охрана, и хотя ребятам не впервой проливать чужую кровь, даже им не хочется исподтишка и понапрасну губить десять человеческих жизней. Ну а если что не заладится, тогда конвойные будут драться, словно разъяренные пантеры, и налетчики понесут немалые потери, прежде чем удастся сграбастать добычу.

Когда Доктор дошел до этого места, Красный Коршун поднял руку, и пончо, в которое он был завернут, соскользнуло с его плеч. Он восседал на коне, освещенный последними лучами заходящего солнца и ярким пламенем костра, величественный и грозный, словно бронзовое изваяние. Никогда еще я не видел такой горы мышц, такой гордой осанки, никогда еще не встречал человека, создававшего впечатление такого могущества!

Он не был безобразен, как многие индейцы. Напротив, будь его кожа белой, я бы назвал его красавцем. А кроме того, вовсе не был стар — на вид ему нельзя было дать больше тридцати пяти. Единственным его изъяном был потухший глаз, который скрывала широкая черная повязка. И вот, как я уже сказал, он сделал нетерпеливый взмах рукой, сбросив с себя покрывало, затем тронул коня, который, повинуясь, рванул с места галопом.

Все замерли, глядя вслед вождю, помчавшемуся в ночь без единого слова. Послышался возглас:

— Он едет к мосту, чтобы провернуть дело в одиночку!

Это оказало на остальных магическое действие. Люди будто разом вспомнили, сколько великих побед они одержали под его началом. Охваченные чувством жгучего стыда, тут же повскакивали в седла и понеслись за своим предводителем. Любуясь великолепным порывистым бегом лошадей, я знал, что моему пегому за ними вовек не угнаться. Но это, думал я, и даст мне подходящий предлог для того, чтобы свернуть на полпути и уклониться от неприятной работенки, объяснив потом бандитам, что я отстал и заблудился. Однако только я придумал этот нехитрый ход и вставил ногу в стремя, как рядом со мной очутился всадник, держащий на поводу еще одного коня.

Подняв голову, я увидел лицо малыша Каддигана.

— Этот будет получше, — сказал он. — Бери, не стесняйся, дружище! Он резвее твоего по меньшей мере вдвое.

В этом не было никакого сомнения. Передо мною плясал уродец с отвратительной мордой и тощей, кривой шеей, позади которой, однако, было все чин чином — могучие бока, широкая кость, стройные ноги. Я никак не мог отвергнуть сию любезность и, проклиная Каддигана за то, что он втянул меня в это дело вопреки моей воли, сдернул седло с пегого и перекинул его на спину гнедого. Спустя мгновение он нес меня по каменистой земле; его спина вздымалась подо мной, как палуба клипера, летящего по волнам Атлантики.

Шесть или семь миль наши кони неслись во весь опор, прежде чем мы поравнялись с остальными. Шайка Коршуна передвигалась с такой быстротой, что даже после минутной задержки на то, чтобы перекинуть седло, можно было безнадежно отстать. Наконец мы их нагнали. Некоторое время после этого кавалькада с трудом поспевала за лидером. Им был конечно же Красный Коршун. Несмотря на исполинские размеры, он держался впереди благодаря непревзойденному мастерству наездника, а также выдающимся качествам его вороного.

С середины пути начался подъем. Уже совсем стемнело; в небе не было луны, однако слабое сияние на востоке давало надежду, что вскоре она взойдет. Пока же дорогу освещали одни только звезды. Эти прекрасные, золотистые звезды пустыни — какими они были тогда и какие они теперь! Они уже не светят так ярко. Небо затянуто копотью, которую выбрасывают автомобили, мчащиеся со скоростью пятьдесят миль в час. Повсюду протянулись железные дороги; по ним стучат поезда, поднимая в воздух тонны пыли. Благодаря ирригации в самом сердце пустыни появились зеленые островки, но, перестав быть страшной, пустыня утратила и очарование. А были дни, когда мы нежно любили звезды, сверкавшие над Скалистыми горами, любили их за спасительный свет во время наших странствий — тогда они светили больше, чем ныне светит полная луна…

Вскоре мы вылетели на дорогу, — на ее строительство в свое время ушли три года каторжного труда и сумасшедшие деньги, — по ней и добрались до моста. Это была громоздкая, но весьма добротная конструкция с бревенчатыми сводами, которые порадовали бы глаз корабельного зодчего. Впрочем, вытянувшись на девяносто футов над зияющей пропастью, она могла показаться довольно изящной.

Когда мы прибыли на место, Красный Коршун спрыгнул с коня и принялся за работу при свете факела, который привез с собой и теперь зажег. Первым делом он прикрепил динамит под большими переборками, поддерживавшими ближний конец моста. Затем приспособил к шашкам короткий кусок бикфордова шнура, а мы помогли замаскировать этот хвост, чтобы человека, на долю которого выпадет его поджигать, не выдал огонек, подползающий к заряду.

Это было крайне опасное задание. Во-первых, шнур был слишком короток, подрывника мог настичь ливень каменных обломков, не успей он убежать, а во-вторых, вслед за этими обломками в него могли полететь пули эскорта.

Как это бывает в подобных случаях, стали тянуть жребий. Вождь зажал несколько травинок в огромном кулаке, и первым счастливчиком оказался Каддиган — он вытащил длинный стебель. За ним стали по очереди тянуть другие, пока наконец не остались только вождь и я. Мы стояли напротив и смотрели друг другу в глаза. И внезапно лицо его показалось мне до боли знакомым; определенно я уже где-то видел этого человека. Вероятно, среди команчей, решил я, поскольку судьба не раз сводила меня с этим племенем.

Мы разжали ладони, и моя травинка оказалась на восьмушку дюйма короче, чем у него. Итак, взорвать мост предстояло мне.

Внутри у меня все перевернулось. Но я дал себе клятву, что, какую бы расправу ни учинили потом надо мною бандиты, не стану поджигать шнур, пока не удостоверюсь, что в момент взрыва на мосту не будет ни одного живого существа, будь то человек или лошадь. Что касается самого ограбления, оно меня не беспокоило. Я рассудил, что, если сегодняшнее дело поможет мне впоследствии извлечь сведения, необходимые для поимки Красного Коршуна, или, еще лучше, всадить пулю в его черное сердце, тем самым окажу людям услугу, которая стоит гораздо больше, чем какие-то триста фунтов золота.

Сев на корточки рядом со шнуром, я приготовил россыпь серных спичек. Дело в том, что серные спички зажигаются почти бесшумно, и вдобавок человек, привыкший прикуривать на ветру, умеет пользоваться ими так, что огонек прячется за его согнутыми пальцами.

Ждать долго не пришлось. Едва присев, я услышал вдалеке стук колес и топот конских копыт.

Глава 37
ДИЛИЖАНС НА ДЖЕССАМИ

Отдаленный гул перешел в дребезжание, которое несколько стихло, когда дорога, по которой двигался дилижанс, пошла в гору, а затем снова стало нарастать, когда она вышла на ровный участок. Кто-то подошел ко мне сзади.

— Жаль, что так вышло, старичок, — произнес сочувствующий голос Каддигана. — Я видел твое лицо, когда ты вытянул короткую. Понимаю… Паршивое это дело, отправлять людей в ад, когда они тебя даже не видят!

Он ушел, но надо мной сразу же нависла другая тень, и глубокий, с хрипотцой, бас произнес:

— В нужное время, когда лошади кареты будут у того мертвого дерева, зажжешь шнур, а иначе… — И к моему затылку легонько прикоснулось холодное дуло револьвера.

И что за человек был этот Красный Коршун?! Он ушел, а я остался с таким чувством, будто меня уже нет в живых. Зажег спичку для пробы. Показалось, что ее света хватит, чтобы привлечь внимание целой армии, но, когда поспешно ее затушил, откуда-то из темноты раздалось:

— Хорошо!

Вождь не сводил с меня глаз, следя за каждым моим движением.

Я лежал, распластавшись на земле, и в голове у меня одна за другой рождались нелепые идеи. Сначала я помышлял о том, чтобы вскочить и броситься к гнедому; потом решил пройти к нему небрежной походкой. Нет, это тоже не годилось. Я знал, что не успею не то что добраться до коня, но и сделать двух шагов. К тому же у меня было странное ощущение, что краснокожий читает мои мысли.

Самым диким моим помыслом было перевалиться через край обрыва и быстро сползти, хватаясь за случайные уступы, вниз, где должно было оказаться какое-нибудь укрытие. Однако, придвинувшись к кромке, от которой меня отделяла всего пара футов, увидел под собой ровную, отполированную дождями поверхность скалы, на которой, словно на водной глади, отражались звезды, играя россыпью бликов, нисходящей к самой реке.

Отбросив и этот неудачный вариант, я позволил себе расслабиться, решив, что не стоит изводиться понапрасну, пока не придет время что-либо предпринимать, и все свое внимание приковал к мертвому дереву, на которое указал мне Красный Коршун.

Все деревья в округе были давным-давно вырублены и сплавлены по реке к лесопильному заводу. На их месте стала появляться молодая сосновая поросль, которая едва поднималась над корнями большого черного ствола, обуглившегося от ударов молний. Гигант высился у дороги, напоминая о былом величии леса; его сломанная крона темнела на фоне звездного неба, словно зубчатая башня. И это был ориентир, который выбрал для меня вождь!

Он обладал не только хитростью краснокожего, но и расчетливостью белого человека. Трудно было поверить, что индеец мог соотнести скорость лошадей, несущих дилижанс под гору, со временем, за которое сгорит шнур. Однако от Коршуна можно было всего ожидать!

Внезапно я услышал резкий скрип тормозов. Карета выехала на насыпь и начала спуск; впереди нее раздавался гулкий топот лошадей в упряжи, которые тяжело подавали тело назад, чтобы уменьшить разгон, а еще ближе ко мне звонко зацокали копыта скакунов эскорта.

Еще мгновение, и процессия показалась у моста. У меня замерло сердце. Вместо того чтобы разведывать дорогу, значительно опережая дилижанс, эскорт прижался к нему почти вплотную.

Полагаю, всадники просто устали и потеряли бдительность. Было уже одиннадцать часов, а до Джессами оставалось каких-нибудь восемь миль, причем путь лежал теперь в основном под гору. А кроме того, никто не ждал засады в таком месте. Дорога была широкой и ровной, все кругом было тихо, и охранники, убаюканные мыслью о теплом ночлеге, ждать которого было уже недолго, зазевались, позволили конями замедлить бег.

Но о чем бы они ни думали, куда бы ни смотрели, мне было дано четкое указание поджечь шнур, когда дилижанс поравняется с этим чертовым деревом! И вновь я поклялся нарушить приказ вождя, поскольку дело шло к тому, что в момент взрыва эскорт окажется на середине моста и встретит смерть в водах реки Фулсом, несущихся в пятиста футах подо мной.

Я пережил миг, который был страшнее самой смерти. Но вдруг мне улыбнулась удача. У одного из конвойных была горячая лошадка, у которой еще оставались силы после долгого пути, и теперь она помчалась по склону бодрым галопом. Последовав ее примеру, ускорили бег и остальные. Разрыв между дилижансом и его боевой охраной стал увеличиваться на глазах! Как же я молил Бога, чтобы у коней выросли крылья, а наездники поглубже вонзали шпоры в их бока!

Но увы, они двигались недостаточно быстро, чтобы спастись, потому как первая пара в упряжке уже пронеслась мимо дерева, а я… А я все медлил! Медлил, но обещанная мне пуля тоже заставляла себя ждать!

Во мраке позади меня не было слышно ни шороха. Бандиты затаились и, глядя на меня сквозь темноту горящими глазами волков, ждали моего сигнала, который должен был прозвучать сильнее раскатов грома. Все мои чувства невероятно обострились. Каждая секунда была как час. Я пережил целую вечность, с неописуемой радостью осознавая, что фут за футом всадники удаляются от повозки. Наконец копыта загрохотали прямо над моей головой, а скрип повозки слышался чуть левее. До меня донесся знакомый запах конского пота, и в то же мгновение я прямо-таки спиной ощутил, что Красный Коршун наводит на меня револьвер, готовясь наказать за измену.

Больше терпеть я не мог. Чиркнул спичкой, призвав на помощь все свое умение, приобретенное в те ненастные ночи, когда один в пустыне зажигал драгоценные цигарки, бережно заслоняя их от ветра и дождя. В страхе мне показалось, что звук, с которым серная головка скользнула по моему рукаву, был пронзителен и громок, как сигнал тревоги. Но никто не повернул головы — ни охранники, быстро приближавшиеся к другому берегу, ни возница, сонно чертыхавшийся на ломовиков. В моей ладони, собранной лодочкой, вспыхнуло пламя, я поднес его к концу шнура. Тот загорелся сразу. Огонек медленно пополз к динамиту, оставляя позади красный тлеющий хвост, который был виден, даже несмотря на камни и пучки травы, искусно его прикрывающие.

И тут я вновь испытал ужас — шнур явно не успевал прогореть, прежде чем повозка окажется на мосту. Я собрался было вскочить и оторвать его от связки динамита, как вдруг фортуна уже во второй раз за эту ночь проявила ко мне благосклонность.

Дело в том, что вождь, невзирая на всю свою осмотрительность, заготовил кусок бикфордова шнура с дефектом. Дойдя примерно до середины, огонек на долю секунды замер, а потом в считанные мгновения пробежал к капсюлю.

Вспышка пороха, свободно прогоревшего сквозь драную оплетку, привлекла внимание конвойных, оказавшихся уже за мостом. Сухо щелкнула пара револьверов, раздался громкий крик:

— Эй, на дилижансе! Гони!

И если бы на дилижансе послушались, ничто уже не спасло бы их от смерти. Однако возница, в испуге пробудившийся от полудремы, сделал то, что сделало бы на его месте большинство неподготовленных людей. Услышав окрик, он встрепенулся и изо всех сил натянул поводья, одновременно надавливая ногой на тормоза. Повозка остановилась в нескольких футах от моста, по другую сторону от которого оказались в ту же секунду последние из всадников, и заряд динамита взорвался, скажем так, прямо над моим ухом.

Я благодарил Бога за то, что в момент, когда знаменитый мост Фулсом медленно поднялся с одного конца и будто бы завис в воздухе, на нем не было ни одной живой души. Раздался треск разлетающейся в щепки древесины, но я едва слышал его, так как взрыв отзывался в моей голове гулким эхом. Затем мост стал плавно опускаться обратно на опоры. Он был так крепок, что огромный заряд динамита не разбил его вдребезги, а лишь приподнял. Громада с глухим стуком упала на прежнее место; я уже думал, что мост останется цел, и в следующий миг конвой бросится по нему в атаку на Коршуна и его шайку. В этом случае, решил я, мои револьверы первым делом обрушат град свинца на то место, где, как мне казалось, засел краснокожий.

Но этому не суждено было случиться. Конец фермы ударился о край разрушенной опоры, чуть отскочил, и вся махина с протяжным стоном провалилась в зияющую пропасть. Было слышно, как с обеих сторон она ударяется о стены каньона, пока из самой его глубины не донесся грохот, с которым мост задел острый уступ и наконец развалился на части.

Дело было сделано. С другого берега эскорт беспорядочно палил в темноту, но от дилижанса его отделяли непреодолимые девяносто футов, и добыча, по сути, была уже у Коршуна в руках.

Так свершилось еще одно черное колдовство.

Глава 38
СМЕРТЬ ДОКТОРА

Дальше все было просто до смешного. При первом же взгляде на могучее тело Красного Коршуна какая-то женщина в повозке истошно прокричала его имя, и огонь с другой стороны разом прекратился. Как выяснилось впоследствии, конвойные боялись, что, если они продолжат стрельбу, разгневанный индеец убьет и оскальпирует всех, кто был в дилижансе.

Никто и не думал сопротивляться. Надев маски, мы примчались всей гурьбой, вытолкнули на дорогу возницу, пассажиров и единственного охранника, построили их в шеренгу. Затем двое парней всех обыскали, собрав полмешка бумажников, часов и украшений, которые сняли с себя две женщины. Но когда работа была закончена, Красный Коршун зычным басом приказал все вернуть, потому что слух подтвердился, — в дилижансе оказалось чуть больше трехсот фунтов золота.

Через несколько минут, равномерно распределив драгоценную ношу, мы уже гнали коней во весь опор.

Вам может показаться, что с самого начала дело было проще некуда. Полагаю, так оно и есть. Ведь стоило повернуть ключик в сознании и сказать себе, что мост может быть взорван, остальное становилось детской забавой.

Но взрыв моста я буду помнить до самой смерти. До сих пор вижу во сне, как поднимаются его тяжелые бревна, слышу грохот больших камней, разлетающихся во все стороны и падающих вокруг меня. А ведь многие из этих глыб были весом в пятьдесят и даже сто фунтов — одной хватило бы, чтобы смять меня в лепешку, однако я остался цел. В тот момент удача со мной, а когда это так, опасность проносится мимо. Земля вокруг того места, где я лежал, была изрыта обломками твердой породы, но, пережив несколько мгновений кромешного ада, я все еще оставался спокоен.

Лишь позже, когда встал, у меня от страха ослабли колени. Вероятно, вы такое замечали: некоторые вещи невозможно воспринять сразу, только потом, задумавшись о происшедшем, ты мало-помалу постигаешь весь ужас того, что могло случиться, и волосы встают дыбом.

Но сильнее всего в моей памяти запечатлелись два образа. Я вижу первую пару лошадей, запряженных в повозку, — вот они подались назад и, прижав уши, в смертельном страхе глядят на разверзшуюся перед ними пропасть; и вижу последних всадников в авангарде — они едва успевают перескочить на другой берег, когда за их спинами вспыхивает ослепительное пламя…

Отправив мост в тартарары, я стал чуть ли не героем в глазах моих товарищей. Когда мы удалились от места ограбления мили на две, парни стали по очереди подъезжать и пожимать мне руку, сердечно поздравляя. Один только Коршун не сказал ни слова.

Что-то подсказывало мне, что я не нравлюсь вождю, что он видит во мне чужака. Его отношение было замечено и другими. Каддиган потребовал объяснения. Схватив за узду моего коня, он подъехал к Красному Коршуну и крикнул:

— Послушай, вождь! Ты ведешь себя так, будто Шерберн ябедничает директору, а между тем это он сегодня защитил честь класса. На твоем месте я погладил бы его по головке и наградил леденцом!

Индеец повернул ко мне голову и ответил трубным басом:

— Его жизнь была у меня на спусковом крючке. Шерберн, еще немного, и я отправил бы тебя к праотцам, и ты знаешь, почему!

С этими словами он подстегнул вороного жеребца и помчался вперед.

Каддиган тихонько выругался:

— Невзлюбил тебя вождь. Странное дело, впервые на моей памяти он кого-то выделяет. Надо будет потолковать об этом с ребятами!

Еще через пять миль Красный Коршун остановил коня и молча стал ждать. За все это время он, наверное, не произнес и трех десятков слов, и теперь ему тоже не было нужды разговаривать. Его люди сами знали, что делать. Они спрыгнули с лошадей, и золото было высыпано из мешков в одну большую кучу. Кто-то достал весы и полный набор гирек.

Делили добычу около получаса. Взвешивание выполнялось с точностью до крупинки. Наконец золото было поделено на двенадцать равных долей с маленьким довеском. Две доли и лишнюю горстку забрал вождь. Остальным досталось по доле. Когда я залез в седло, у меня на поясе висел мешок с восемью тысячами долларов — добрые двадцать пять фунтов награбленного золота оттягивали ремень. За такое богатство каждый второй на Западе был бы готов пустить мне кровь.

Восемь тысяч долларов за один вечер работы! Стоило ли удивляться, что у Красного Коршуна не было отбоя от желающих вступить в его шайку. Сам вождь, едва получив свою часть добычи, поставил вороного на дыбы, развернул его и исчез во мраке. Тут я вспомнил про Доктора и сказал ребятам, что неплохо бы и ему отсыпать немного золотишка, но Ловкач пояснил мне, что с ним вождь расплачивается отдельно, старик никогда не залезает своей ложкой в общий котел после ночной работы.

Мне было интересно, какого они мнения о Докторе. Что ни говори, а мой земляк был забавным старикашкой. Впрочем, будь он помоложе, его злодейство не вызывало бы улыбку. Я даже подозревал, что на самом деле Доктор был еще хуже остальных членов шайки. По всей видимости, именно от него Коршун получал большую часть сведений о том, что творилось в Эмити. Я ехал к лагерю, испытывая смешанное чувство по отношению к моему земляку и имея твердое намерение переговорить с ним, как только мы увидимся.

Остаток пути мы гнали коней неспешной рысью и со стороны могли показаться просто мирной компанией друзей. Но что-то в лицах парней говорило об их готовности разорвать в клочья всякого, кто захочет остановить этот небольшой, но грозный отрядец.

Мы подъехали к лагерю в предрассветных сумерках, и ребята сразу же стали звать Доктора.

— Выходи, старый недотепа! — крикнул кто-то.

— Где кофе, который ты нам обещал? — заорали другие. — Где бекон, где лепешки? Куда ты запропастился, черт тебя подери?

— Наверное, ушел домой и дрыхнет в теплой постели, — проворчал Ловкач. — Какое ему дело, что мы голодны как черти!

— Уж я его проучу! — зарычал еще один. — Сидел тут сложа руки и даже завтрак нам не приготовил. Ух, попадись он мне, шкуру спущу!

И вдруг раздался чей-то испуганный возглас:

— Э, да вот он!

В голосе было столько тревоги, что мы разом бросились к тому месту, откуда он послышался. И там мы нашли кого искали — старого Доктора. Он лежал на спине с остекленевшими глазами и темно-красным пятном на груди, от которого по старомодному сюртуку стекала вбок струйка крови. Белоснежные седины, обрамлявшие лицо Доктора, придавали ему какое-то небывалое благородство. Он казался самым прекрасным старцем, какого мне доводилось видеть.

— Кто подстрелил эту свинью, которая не годилась для жаркого? — грубо бросил один из сгрудившихся вокруг него парней.

Вот такая эпитафия прозвучала над телом старика.

— Видать, Красному Коршуну надоело делиться со старым бездельником, — зевнул другой.

— А может, это не Коршун его прикончил? Может, здесь есть кто-то еще и теперь наша очередь отправиться на тот свет?

Бандиты бросились врассыпную, а я опустился перед стариком на колени и приподнял его голову. Знал, что он был негодяем, но все равно сердце мое щемило от жалости.

И тут я уверился, что сострадание к ближнему творит чудеса. В его глазах вдруг вспыхнул слабый огонек жизни, и по взгляду Доктора я понял, что он меня узнал.

— Хват, мой мальчик! — выговорил с такой нежностью, что во мне всколыхнулся гнев и пробудилась отчаянная жажда мести.

— Кто это сделал, дружище? — зашептал я ему в ухо. — Скажи мне, кто это сделал?

До этого он словно не чувствовал боли, но теперь, в агонии, лицо его исказилось и посерело. На последнем выдохе он простонал:

— Эмити… берегись… — И умер, с предупреждением, застывшим на устах.

Мы с Каддиганом похоронили его и завалили могилу камнями, чтобы ее не могли разрыть койоты. Когда была опущена последняя глыба, из-за гор на востоке показалось солнце, осветив долину первыми лучами. Наверное, в тот момент я был склонен к излишней впечатлительности, потому что мне это показалось знаком свыше, обещанием, что старику простятся все его грехи.

Быть может, он принес людям немало зла, но по крайней мере в отношении меня проявил заботу.

Я стал размышлять над тем, что хотел сказать мне Доктор перед самой смертью, и вид мой был настолько мрачен, что Каддиган воскликнул:

— Черт побери, Шерберн! Он же был мерзавцем!

— Да, Каддиган, — отозвался я, — но он был добр ко мне.

Я лег, завернулся в одеяло, и на меня нахлынула страшная усталость. Я решил больше ни о чем не думать, однако, проснувшись через пару часов, словно от толчка, твердо знал, что теперь буду делать. Вопреки предупреждению Доктора, собрался поехать в Эмити и посмотреть, что из этого выйдет.

Весь день мы отдыхали в тени, но как только солнце стало спускаться к западным вершинам, я оседлал пегого и тронулся в путь. Каддиган вскочил и крикнул:

— Составить компанию, старичок?

Но я покачал головой и медленно поехал через пустыню.

Глава 39
ПОСЛАНИЕ КОРШУНА

Несмотря на всю мою решимость, до Эмити я добрался не сразу. Оставалось не больше пары миль до города, когда вдруг что-то заставило меня отклониться от маршрута, как отклоняется стрелка компаса к залежам железа. Я решил заглянуть к Лэнгхорнам, и едва выехал на дорогу, ведущую к ранчо, как откуда-то из-за камней на нее свернула и Дженни. Я так обрадовался, что издал индейский боевой клич. Она повернулась и, остановив лошадку, замерла в седле. Девушка так и сидела без движения, пока я к ней не подъехал. И будь я проклят, если у нее по щекам не катились слезы!

— Вот черт! — поразился я. — Ты ли это, Дженни? Как это на тебя не похоже!

— Он сказал мне, что ты никогда не вернешься, — пояснила она. — И я… я почти поверила ему. Но теперь больше не поверю ни единому его слову. Ненавижу его! Низкий лжец!

— Господи! — выдохнул я. — Уж не о Грешаме ли ты говоришь?!

— Да, о нем!

— Но он… — начал было я и тут вспомнил. — Знаешь, это я перед отъездом написал ему, что вряд ли вернусь, так что он тут ни при чем…

— Не хочу больше о нем говорить, — перебила меня Дженни. — Не хочу о нем даже думать! Для меня он больше не существует!

Стоило ли спрашивать, кто для нее существовал? Я заключил в объятия ту, которая предпочла меня великому Питеру Грешаму, и прочел ей две главы из ненаписанного романа, где все слова были лишь о том, что нет на свете девушки лучше ее и краше. Кажется, история понравилась Дженни, и не знаю, сколько еще мы вели бы себя как дети, если бы ииз-за холма не показались двое работников ее отца, заставив нас отпрянуть друг от друга. Мы поехали к ней домой. Там я попал в лапы майора Лэнгхорна, и он долгое время излагал мне одну из своих гениальных идей, осуществив которую человечество могло бы раз и навсегда удовлетворить свою потребность в электрической энергии. Он предлагал изготовить гигантские линзы и установить их над пустыней; солнечные лучи будут фокусироваться на больших котлах, вода в них, превращаясь в пар, станет вращать турбины, от которых во все уголки планеты, где только есть нужда в электричестве, будут расходиться провода. Разумеется, система может работать только днем, но, как он глубокомысленно подметил, многие промышленные предприятия вполне могут обходиться по ночам без электричества. Мистер Лэнгхорн даже рассчитал стоимость линз, и все шло гладко, пока я не спросил, откуда он возьмет в пустыне столько воды.

Об этом он не подумал, поэтому стал напряженно тереть лоб. Однако по виду майора нельзя было сказать, что его затея зашла в тупик, она всего лишь претерпела небольшую заминку. Мы с Дженни посмотрели друг на друга и, дурачась, выкатили глаза. А вскоре я стал собираться в Эмити — на сей раз уверенный, что больше никуда не сверну.

К городу я подъехал новым человеком. До встречи с Дженни казалось, что я взвалил на себя ношу, которая мне не по силам; теперь же, когда проблема наших отношений столь благополучно разрешилась, любое дело мне было по плечу.

Уже совсем стемнело. Никем не замеченный, я подошел к отелю. Обогнув здание, отпер дверь с задней стороны и стал подниматься по лестнице в мою комнату — точнее говоря, в номер, который когда-то была моим. Оказавшись в хорошо знакомом помещении, я решил собраться с мыслями и хорошенько обдумать дело, которое меня сюда привело.

Прежде всего, конечно, нужно было повидаться с Грешамом и рассказать ему все, что случилось со мной после того, как я выехал из Эмити. Или нет, может, и его не стоило ни во что посвящать? Что ж, подумал я, это я пойму при встрече по его глазам.

Несмотря на все мои опасения, меня переполняла гордость. Я сумел втереться в доверие к бандитам, мог то появляться среди них, то исчезать, когда мне заблагорассудится, и теперь уже ничто не мешало мне накрыть всю шайку-лейку, собрав для этого лучших людей городка с самим Грешамом во главе! Чем дольше я об этом думал, тем сильнее утверждался во мнении, что, пожалуй, следует выложить ему все начистоту.

Останавливала меня лишь глупая гордыня — я не хотел показываться Питеру на глаза после того, как столь торжественно объявил, что отбываю навсегда.

Вот так напряженно я размышлял, когда меня вдруг отвлек звук проворачиваемого в замке ключа.

— В чем дело? — крикнул я угрожающе.

Вместо ответа раздалось шуршание бумаги, и из-под двери показался сложенный листок. У меня волосы встали дыбом, ведь нервы были на пределе, поэтому даже такая ерунда могла напугать. Я вскочил с кресла и, метнувшись к двери, схватил бумажку. Но если до этого был просто напуган, то, ознакомившись с посланием, едва не лишился чувств. Потому что на листке корявым детским почерком, который я видел совсем недавно, было выведено:

«Убирайся из Эмити! За тобой уже идут!»

Письмо было написано рукой самого Красного Коршуна, если я что-либо смыслил в почерках! Может, он же и просунул листок под дверь? Нет, это было маловероятно! Я схватился за дверную ручку, но дверь оказалась запертой снаружи. Запасной путь лежал через комнату Грешама, смежную с моей. Я подскочил к его двери, но она тоже оказалась запертой с другой стороны. Выбраться из ловушки можно было только одним способом — по-мальчишески вылезти в окно.

Конечно, это меня отнюдь не прельщало, но, как у нас говорят, кто нищ, тот не выбирает.

Я бросился к окну и выглянул на балкон — тот самый, с которого в меня метнули нож, как вдруг я услышал шорох в комнате Грешама. Поэтому поспешил обратно к двери в его комнату и легонько постучал. В тот же миг удивленный голос Питера откликнулся:

— Да? Кто там?

— Шерберн!

Послышался изумленный возглас; дверь распахнулась, и на пороге стоял Грешам, выражая всем своим видом недоумение и в то же время явную радость.

Он поклялся, что ему чертовски приятно меня видеть, а затем любезно добавил:

— Слава Богу, что ты не исчез с концами. Я ведь должен тебе выплатить часть нашей общей прибыли!

— Пустое, — бросил я, — слишком мало у тебя работал, чтобы мне еще что-то платить.

Но он и слышать этого не желал, стал говорить о том, что я был его козырной картой, что старатели, ранчеро и иже с ними до сих пор идут в салун косяком, чтобы хоть раз взглянуть на знаменитого Джона Шерберна, который пьет виски как воду. Мы вместе посмеялись над этим, и Грешам с ноткой надежды в голосе поинтересовался, не хотел бы я остаться и еще немного с ним поработать?

— Ты действительно этого хочешь? — удивился я. — Неужели я тебе все еще нужен, Грешам?

Лицо его помрачнело, и он честно признался:

— Хотелось бы сказать, что нужен. Но мне мешает одно обстоятельство. Сам знаешь какое…

— Дженни!

— Именно, — подтвердил он. — Понимаешь, ты запал ей в душу, и, если честно, я бы с радостью услал тебя за тысячу миль, да еще и денег бы дал на дорогу.

Он неловко засмеялся, давая понять, что это шутка, но смех прозвучал неестественно.

— Никакой опасности нет, — лицемерно заверил я его. — Мне нет надобности здесь долго задерживаться. Вот заехал только сообщить одну новость и получить от тебя совет.

— Тогда начнем с новости. Советам невелика цена, а вот факты — вещь полезная.

— Доктор мертв! — объявил я в лоб.

И тут же пожалел. Я не догадывался, что старина Доктор может быть так дорог Грешаму, который, услышав печальное известие, чуть приподнялся и, обессилев, рухнул обратно в кресло.

— Доктор мертв, — повторил он за мной, словно пытаясь осмыслить сказанное.

— Да, его убили! И перед смертью он сказал мне нечто важное об Эмити — посоветовал держаться подальше от этого проклятого городка!

— Поэтому ты и вернулся?

— Разумеется.

— Странная логика, не находишь, Шерберн? — Слабая улыбка заиграла на губах Питера. — Ну что ж, теперь можешь обратиться за советом, если не хочешь мне сказать, когда и за каким чертом бедного старика потянуло на Запад…

— На это я сейчас не могу ответить. Но я хотел с тобой вот о чем поговорить. — И протянул ему загадочное письмо.

Он расправил листок на коленях и внимательно изучил детские каракули.

— Занятно, Шерберн. Откуда это взялось?

— Просунули под дверь, сразу после того, как заперли меня снаружи.

Грешам благодушно засмеялся:

— Кто-то решил тебя разыграть — узнать, крепкие ли у тебя нервишки!

— Ну и как они у меня? — злобно поинтересовался я. — А теперь скажу тебе одну вещь. Мне доподлинно известно, что Красный Коршун рассылает своим людям записочки, нацарапанные точно таким же почерком!

Грешам вынудил меня проговориться, но моя оплошность обернулась во благо хотя бы потому, что стерла улыбку с его лица. Он невесело посмотрел на меня, покачал головой и тихо проговорил:

— Не может быть. Ты уверен?

— Как и в том, что ты сейчас сидишь передо мной.

С минуту Грешам раздумывал, не задавая вопросов. Он чувствовал, что я нахожусь на грани срыва, и своим молчанием давал мне время собрать остаток сил, чтобы не уронить достоинства.

— Странно это все, — произнес наконец. — Но не буду ставить твои слова под сомнение. А ведь и правда, если индеец возьмется писать, у него выйдет нечто подобное. Что ты из этого понял?

— Сам видишь, мне велено убираться.

— И?.. — серьезно спросил он.

— Грешам! — воскликнул я. — Помилуй Бог! Если бы ты хоть раз заглянул ему в лицо, а я видел Коршуна вот так, как вижу сейчас тебя, ты бы понял: с этим приятелем шутки плохи! Что он хотел этим сказать, ясно как Божий день: «Проваливай, а не то тебе крышка!»

Глава 40
ДВОЙНАЯ РОЛЬ ГРЕШАМА

Мне показалось, будто Грешам взволнован, даже потрясен. На мгновение он застыл в кресле, потом встал во весь свой гигантский рост, возвышаясь надо мною со свободно опущенными руками. Какой же он был великан!

— Послушай, — сказал он, — Боже упаси, обвинить тебя в трусости, но все же хочу тебе кое-что напомнить. Ты в моем доме. Неужели здесь можно кого-то бояться?

Не удержавшись, я выпалил:

— А не в твоем ли доме, не в этой ли самой комнате кто-то бросил в меня нож?!

Он побагровел.

— Верно! — согласился, подумав. — Молю Бога, чтобы мне попался тот, кто это сделал! Но разве сейчас дело не обстоит иначе? Ты хочешь сказать, что тебе страшно, даже когда я нахожусь рядом?

— Грешам, — признался я, — все в округе боятся тебя чем-нибудь разозлить, но поверь мне, гнев этого краснокожего дьявола ужасней! Да, мне все равно страшно. В записке сказано — либо я должен уехать, либо расстанусь с жизнью. Остается выбрать.

— Что?! — заорал Питер. — Это уже похоже на манию, черт тебя побери! Ты говоришь так, словно дула револьверов смотрят на тебя из этих стен! — Он выглянул из окна и стал успокаивать меня вполголоса: — На улице — никого. Не будь глупцом, дружище, тебе ничто не угрожает. Подожди, я пойду посмотрю, как дела в казино, и мигом вернусь.

Он быстро прошел через комнату и уже дотронулся до дверной ручки, когда я взмолился:

— Пит, если ты мне еще друг, забудь про все свои заботы и останься здесь, со мной. Да, я струсил, от страха вот-вот концы отдам! Ты не можешь меня оставить!

Хмурясь и глядя в пол, он медленно отошел от двери, но потом лицо его сразу прояснилось, а его большая рука дружески легла на мое плечо.

— Конечно, — сказал он. — Помню, как-то в детстве я заболел лихорадкой, лежал в бреду и всякий раз, когда мать хотела выйти из комнаты, начинал плакать навзрыд. Мне казалось, что, если она уйдет, на меня набросятся демоны. Я не виню тебя, что ты ведешь себя как маленький мальчик. Но думаю, вскоре и сам признаешь, что вся эта история слишком уж истрепала тебе нервы.

— Думай, что хочешь, но сейчас я боюсь за мою жизнь, — ответил я. — И буду за нее драться с оружием в руках! — Я попятился в угол, прижался к стене, топнул каблуком, словно проверяя, что подо мною нет ловушки, и добавил: — Опасность не придет из-за спины. Ее можно ждать лишь из этого треклятого окна. Что ж! Я готов к встрече с нею!

Оба револьвера были у меня в руках. Грешам стоял у раскрытого окна, скрестив руки на груди.

— Отойди от окна, Питер! — закричал я, почти в истерике. — Прошу тебя! Оттуда в любой момент может показаться дуло!

Но Грешам только рассмеялся.

— Да-а, друг мой Шерберн! — протянул он. — Ты уже так издергался, что не попадешь с двух шагов в стену амбара! Почему бы тебе заранее не прицелиться в пустое окно?

Он верно подметил. Меня била дрожь, стволы ходили кругами. Я был охвачен настоящей паникой. Но, понимая, что выгляжу глупо, опустил кольты в кобуры и принялся сжимать и разжимать пальцы в надежде, что к ним вернется сила. Растирая друг о друга ладони, пробормотал:

— Благослови тебя Господь, Грешам! Не будь тебя рядом, остался бы я один-одинешенек и уж не знал бы, что делать!

— Несомненно, — подтвердил Питер, — несомненно!

Не могу передать, каким мрачным голосом это было сказано. Вскинув голову, я испуганно на него посмотрел. Улыбка все еще играла на его лице, но теперь в ней не было тени веселья — оно уступило место смертельной злобе. Я глядел на Грешама и, словно в ночном кошмаре, видел, как дорогой и близкий мне человек принимает облик чудовища.

— Рад, что ты настолько мне доверяешь! — зловеще заявил Грешам.

Теперь я знал! Страшная, немыслимая правда вдруг открылась мне! До сих пор не могу до конца в нее поверить и всякий раз вздрагиваю, вспоминая. В тот миг я начал седеть, и за две недели мои волосы покрылись инеем. Неожиданно пришло прозрение, стало понятно все. Выставив вперед онемевшую руку, я указал ею на Питера и простонал:

— Грешам… О Господи! Ты — это он!!!

На его губах по-прежнему играла дьявольская усмешка!

— Да, так и есть, — признал наконец спокойно. — Я — это он. А ты, Шерберн, весьма проницателен. Недаром давно уже хотел от тебя избавиться. Тот нож должен был разрубить напополам твое жалкое, подленькое сердчишко! Тогда тебе повезло. Но теперь, Шерберн, я с огромным наслаждением посмотрю тебе в лицо перед тем, как ты испустишь дух! Ради такого удовольствия стоило немного подождать. Жаль только, твоя зазноба этого не увидит!

А пока я, остолбенев, глядел на его красивое и одновременно ужасное лицо, добавил:

— Но скоро она тебя позабудет — очень скоро! Она не из тех, кто долго помнит!

— Лжешь! — крикнул я. — Доставай револьвер, Грешам! Но Боже правый, неужели это ты прикончил Доктора?!

— Старый дурень устал на меня шпионить. Он даже пытался замолвить за тебя словечко…

— Но скажи, Доктор — знал?

— Он знал слишком много, точно так же, как и ты. И…

В этот миг дуло его револьвера взметнулось, и я, выхватывая кольт одеревеневшими пальцами, понял, что моя песенка спета. Грешам опередил меня, ненамного но опередил!

Что случилось дальше, я толком не разобрал. Откуда-то из окна сверкнуло пламя. Раздался грохот. Пуля обожгла мне щеку. Но я остался стоять, живой и невредимый, глядя, как Грешам тяжело падает ничком. И вдруг увидел молодого Каддигана, который, раскинув ноги, сел на подоконник.

Лицо его было бледным, но голос ровным.

— Я догадывался, что ты не наш человек, Шерберн! Я с самого начала это знал. Но я думать не думал, что по земле ползают такие гады, как этот двуличный дьявол! — Затем вдруг махнул мне рукой. — Сюда идут, старина. Счастливо! Вспоминай меня в своих молитвах, я это заслужил!

Он исчез, а я остался наедине с бездыханным телом человека, который так долго и так успешно играл двойную роль.

Меня так и застали стоящим без движения, словно заколдованным. Я и был заколдован, совершенно беспомощен. Из моих рук вынули револьверы. Грешама подняли с пола и уложили на кровать. Потом с него сняли всю одежду, и тут все присутствующие были потрясены — его тело от самой шеи до пальцев было выкрашено под цвет бронзы!

Стали искать. И нашли немало.

Сначала черную повязку, точь-в-точь как у Красного Коршуна. Затем две банки. Одну с красителем — что это было за вещество, я не знаю, но похоже, основой для него служил каштановый сок. Другую — с составом, быстро смывавшим краску, которую не брала вода.

И это было только началом обыска. В конце его вскрыли сейф, где оказались ценные бумаги на общую сумму свыше четырехсот тысяч долларов! Вот как был богат этот гениальный злодей!

Что касается меня, я так и не сумел забыть тот самый первый образ могучего и благородного человека, появившегося передо мной, погибающим от жажды в пустыне, в тот жаркий весенний день. И я бесконечно благодарен судьбе, распорядившейся так, что сразила его не моя пуля.

Однако люди не переставали говорить, что убил его я. О Каддигане, который прославился позже другими делами, в этой истории не упоминали вовсе. Так уж случилось, что если кто и вспоминает меня сегодня, то исключительно как человека, который прикончил легендарного Красного Коршуна.

На мой взгляд, история преступной жизни Грешама, хотя он был единственным, кто мог бы подтвердить или опровергнуть эти догадки, такова. Красного Коршуна Питер разыскал почти сразу, когда отправился мстить за брата. Но, казнив кровожадного индейца, обратил внимание на удивительное сходство между ним самим и вождем. Остальное было плодом его смелой фантазии. Нескончаемая охота на краснокожего служила хорошим предлогом для того, чтобы часто уезжать из Эмити, не вызывая подозрений. В это время он принимал обличье вождя и вместе со своей хорошо организованной бандой совершал какой-нибудь очередной налет. Затем покидал лагерь, а в городе появлялся все тот же Питер Грешам.

Его давно уже нет в живых, но я и по сей день не в состоянии осмыслить, как в нем уживались два столь разных человека. Один — добрый и справедливый джентльмен, каким он впервые предстал передо мной. Второй — исчадие ада, безжалостный и алчный Красный Коршун. И лишь в одном случае две души сливались в одну — когда дело касалось Дженни Лэнгхорн!

Дженни всегда избегала разговоров о нем. Но с тех пор, как она стала моей женой, из ее случайных, уклончивых ответов я заключил, что она не вышла замуж за Грешама потому, что от этого ее удержало какое-то странное предчувствие. Что-то в нем отталкивало ее. Объяснить, что именно, она не могла, но доверилась своему женскому чутью — оно-то ее и спасло!

Мы до сих пор живем поблизости от Эмити. Майор Лэнгхорн здравствует и поныне. Уже дряхлый старик, он дважды в неделю приезжает нас проведать. Каждый раз мы садимся на веранде, и он излагает мне свою очередную идею, которая должна изменить мир к лучшему.

После гибели Красного Коршуна я сразу же расстался с ролью Кипящего Котелка и стал фермером, тихим, работящим. Не очень зажиточным, но очень счастливым.

За десять лет, что пролетели с той поры, я не раз оглядывался в прошлое. И отчего-то моя прежняя жизнь представлялась мне вымыслом, странной историей, какую можно лишь прочесть в книжке.

Напоследок скажу, что у моей жены есть одна любопытная теория, о которой она любит порассуждать. Не знаю, откуда у нее взялись такие мысли, но иногда я и сам готов в это поверить. Словом, Дженни считает, что, не будь ее, наши отношения с Грешамом переросли бы в настоящую дружбу. И возможно, я вернул бы его на путь истинный, а он привил бы мне хорошие манеры.

Но такого не произошло.

notes

Примечания

1

Эмити — мир, дружелюбие.

Содержание

Макс Брэнд Джон Кипящий Котелок

Глава 1 ДОРОГА В ЭМИТИ

Глава 2 ССОРА НА ПУСТОМ МЕСТЕ

Глава 3 Я ЕДУ НАВСТРЕЧУ СМЕРТИ

Глава 4 ПИТЕР ГРЕШАМ

Глава 5 Я УЗНАЮ О КРАСНОМ КОРШУНЕ

Глава 6 РУЧАТЕЛЬСТВО ГРЕШАМА

Глава 7 СМИРЕНИЕ РОЖДАЕТ НЕНАВИСТЬ

Глава 8 ПРАВИЛА БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА

Глава 9 ДОКТОР

Глава 10 УДАР ПО СТОЙКЕ

Глава 11 ТРИ ГЛОТКА «СТАРОЙ ВОРОНЫ»

Глава 12 Я СТАНОВЛЮСЬ ЗНАМЕНИТЫМ

Глава 13 ПОИМКА ДЭНА ДЖУНИПЕРА

Глава 14 КАК ИГРАТЬ НА НЕРВАХ

Глава 15 ДОГАДКА ДЖЕННИ ЛЭНГХОРН

Глава 16 САМЫЙ НАДЕЖНЫЙ КАРАУЛ

Глава 17 МЕСТЬ КРАСНОГО КОРШУНА

Глава 18 ГРЕШАМ УХОДИТ ПО СЛЕДУ

Глава 19 Я НАВЕДЫВАЮСЬ К ДЖЕННИ ЛЭНГХОРН

Глава 20 НЕУДАЧНОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава 21 ПИСЬМО И НОКАУТ

Глава 22 УГОВОР С КЛЕМЕНТОМ

Глава 23 ПРОИГРАННЫЙ ПОЕДИНОК

Глава 24 КРАСНЫЙ КОРШУН НАВОДИТ ШОРОХ

Глава 25 РЕВНОСТЬ ГРЕШАМА

Глава 26 КЛИН КЛИНОМ

Глава 27 СПАСИТЕЛЬНОЕ ПАДЕНИЕ

Глава 28 МЕШОК ЗОЛОТА

Глава 29 БРОШЕННЫЙ НОЖ

Глава 30 КТО СПРЯТАЛ КЛАД?

Глава 31 Я ОТПРАВЛЯЮСЬ В ДОЛИНУ СВЕРЧКОВ

Глава 32 ЛОВУШКА

Глава 33 МЕНЯ ПРИНИМАЮТ В ШАЙКУ

Глава 34 БАНДИТСКИЕ ЗАКОНЫ

Глава 35 Я ВИЖУ КРАСНОГО КОРШУНА

Глава 36 БАНДИТ ПОНЕВОЛЕ

Глава 37 ДИЛИЖАНС НА ДЖЕССАМИ

Глава 38 СМЕРТЬ ДОКТОРА

Глава 39 ПОСЛАНИЕ КОРШУНА

Глава 40 ДВОЙНАЯ РОЛЬ ГРЕШАМА

Примечания

1