Annotation

Красавица Элеонора Виллар всегда отличалась здравым смыслом и скромностью, так неужели с ней могло такое случиться? Оказаться по воле злого рока и беспечного братца в чужой далекой стране, да еще во власти безжалостного полковника Фаррелла — человека, которого она винила во всех своих бедах! Но, вынужденная выдавать себя за его любовницу, она так блестяще справилась с ролью, что вскоре суровый полковник уже не мыслил своей жизни без этой строптивой красавицы, которую все окружающие за доброту и сострадание называли ангелом…

- Дженнифер Блейк

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Послесловие

Дженнифер Блейк
Порочный ангел

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Под сводами французского рынка стоял оглушительный шум: продавцы зазывали покупателей, расхваливая свой товар, дети, пришедшие на рынок с няньками, прыгали, носились взад-вперед по галерее пассажа. Лошади с грохотом катили экипажи по булыжной мостовой за пределами рынка; женщины, сопровождаемые слугами с нагруженными корзинами, переговаривались друг с другом и яростно торговались, попугаи пронзительными криками из своих бамбуковых клеток пытались перекрыть этот шум, мартышки болтали между собой, гуси со связанными лапами и крыльями шипели, утки истошно крякали, куры нервно кудахтали, и у них были на то основания. Новый Орлеан процветал и готовился к главному удовольствию дня — вечерней трапезе.

Прохладный ветер последних дней ноября кружил в сводчатой галерее рынка, казалось, не беспокоя ни мужчин, ни женщин, которые заглядывали в рыбные и мясные корзины, вдыхали аромат груш, на ощупь определяя, созрели они или нет, или взвешивали на ладонях тыкву и картошку, прикидывая, на сколько они потянут. Но Элеонора Коллег Виллар, в потертом плаще, обтянутая немодно зауженными юбками, едва сдерживала дрожь, мечтая о теплом, подбитом конским волосом кринолине. Стоять было холодно, но она ничего не могла поделать. Еще не пришло время делать покупки для пансиона. Следовало подождать, когда продавцы устанут торговаться и жалобное выражение ее зеленых с золотыми искорками глаз поможет не только сбавить цену, но и купить побольше продуктов.

— Мадемуазель! Мадемуазель Элеонора!

Обернувшись, она увидела молодого человека, направляющегося к ней. На голове его плотно сидела шелковая шляпа с высокой тульей, черный шелковый галстук съехал набок, полы сюртука свободно затрепетали на ветру, когда он, лавируя в толпе, обогнал индианку, флегматично покачивающую корзиной с каким-то товаром. При этом он задел глиняный горшок, но тут же поклонился, извиняясь и краснея.

Нежно изогнутые губы Элеоноры сомкнулись, подбородок слегка вздернулся. Она узнала друга ее младшего брата, но не смогла сразу вспомнить его имя. Друзья Жан-Поля появлялись, а потом все вместе уходили на петушиные бои, в игорные дома, на травлю медведей. Смущение перед ее положением незамужней девицы, положением, до которого она низвела некогда славное имя Вилларов, и неспособность помочь ей заставляли друзей брата не задерживаться в ее бедной гостиной. Она, в свою очередь, научилась не замечать тайного поклонения и разящей жалости, скрывавшейся за их наигранным безразличием.

Когда она заметила столь необычное для этих молодых-людей подобное проявление волнения, у нее кольнуло сердце.

— Что такое? — резко спросила она. — Что-нибудь случилось?

— Извините меня, если я вас напутал, мадемуазель. — Темноволосый молодой человек стащил шляпу, засунул трость под; мышку и склонился в поклоне. — Я вас повсюду ищу. Дело касается Жан-Поля. Но не беспокойтесь, он в Бэнк-Аркаде, говорит с одним из агентов Уокера. И если не остановить этого пустоголового дурака — прошу прошения, конечно, — он точно ввяжется в эту авантюру.

Элеонора тотчас почувствовала облегчение оттого, что Жан-Поль не валяется бездыханный, уткнувшись носом в опилки на полу какого-нибудь бара, или сраженный во время поединка под раскидистыми ветвями дуба где-то за пределами города. Но это облегчение было минутным. Солдат! В восемнадцать лет, на два года моложе ее, брат был слишком юн, чтобы стать солдатом. В городе царил небывалый подъем, объясняемый подвигами Уильяма Уокера в Центральной Америке. Горячее сочувствие подавленным народам тех стран и зажигательные призывы на газетных страницах присоединяться к солдатам-колонистам сбили его с толку. Как презирала она людей, игравших на эмоциях чувствительных мальчиков, обещая им богатство и приключения.

— Я должна остановить его, — прошептала Элеонора.

— Я подумал точно так же. Вас он послушает. Но нам надо поторопиться, чтобы он ничего не успел подписать. — Молодой человек протянул руку, желая принять ее корзинку с покупками, и она отдала ее, не противясь.

— А где ваша горничная?

Презирая себя за возникшее чувство смущения, Элеонора залилась краской.

— Простыла. И мне пришлось пойти одной — на таком ветру она бы непременно схватила пневмонию.

Он в замешательстве взглянул на девушку, затем поставил корзинку на ближайший ящик с луком.

— Бог с ней. Идемте.

Зебе, так звали юношу. Элеонора вспомнила его имя, но, конечно, не могла обращаться к нему столь фамильярно.

— Мсье, очень мило с вашей стороны проявить обо мне такую заботу.

Он подождал, пока мимо них прогромыхает экипаж, потом взял ее под руку, помогая перейти через улицу.

— Надо помочь старине Жан-Полю. Мой отец говорит, что люди, отправляющиеся в Никарагуа только потому, что Уокер взял город, подобный Гранаде, скорее всего попадут в плен и их расстреляют. У Жан-Поля нет отца, который подсказал бы ему.

Да и матери нет. Еще два года назад у них была бабушка Виллар. Она баловала Жан-Поля, прощая ему все только за то, что он являл собой совершенное воплощение креольского джентльмена, точную копию ее сына, — явно не лучшая наставница для юноши. Но при ней все-таки жизнь была сносной, у них было все, чему полагалось быть у людей их класса, семей такого положения в Новом Орлеане. Но потом бабушка умерла, и выяснилось, что уже много лет они живут на ренту от небольшого особнячка рядом с их домом на Роял-стрйт. Другие родственники, особенно дядя по линии бабушкиного мужа и его сын, требовали своей законной доли в наследстве. Особнячок пришлось продать, а доли, причитавшейся Элеоноре и ее брагу, едва хватило на шесть месяцев.

Поскольку бабушка заблаговременно подыскала ей жениха, Элеонора думала, что у Жан-Поля по крайней мере будет дом. Но, как оказалось, не было и этого. Жених Элеоноры, поняв, что приданого не будет, решил, что самое время напомнить ей о мезальянсе ее отца, женившегося на дочери ирландского рабочего. Он постоянно делал презрительные замечания по поводу ее семьи и ее самой, особо обращая внимание на ее огненно-рыжие волосы. Он выражал сожаление, что у ее бабушки отсутствовала деловая сметка, и намекал на неуравновешенность ее отца, так как этот джентльмен, будучи доктором, работал среди опустившихся иммигрантов из Ирландии, обитавших в лачугах на окраинах города. По какой-то неведомой причине в его голове возникла идея, что ранняя смерть ее родителей от холеры явилась возмездием за предательство своего класса. И задолго до того, как закончился траур по бабушке, Элеонора разорвала помолвку.

С тех пор она не раз пожалела о своем решении. Ей тяжело было смотреть на постояльцев, поселившихся в гостиной и комнатах, где некогда жила ее семья и куда приглашали гостей. Кто же, кроме нее, теперь может указать Жан-Полю, какой не правильный шаг намерен он сделать? Да, но может ли она ждать, что он послушает свою ставшую сварливой сестру, превратившуюся в рабочую лошадь?

Элеонора и Зебе прошли мимо торговки в белом фартуке и шиньоне, громко расхваливавшей свои жареные орешки. Их тяжелый густой запах висел в воздухе и смешивался со столь же густым и тяжелым запахом кофе, доносившимся из открытых дверей кофеен, и с запахом лошадиного навоза, разжиженного сточными водами, текущими по канавам вдоль улиц. Зловоние в этот день было особенно сильным. Заключенные расчищали улицы. Обходя отряд людей, скованных цепями щиколотка к щиколотке, и их вооруженных охранников, Элеонора отвела глаза. Это вышло само собой, она не хотела своим сочувствующим взглядом добавить еще больше тяжести тем, что видит и осознает их судьбу.

Бэнк-Аркада располагалась на Мэгэзин-стрит близ Гравьера. Это было место, где встречались бизнесмены, люди разных профессий, авантюристы. Славилось оно тремя достопримечательностями, одна из которых — бар с невероятно длинной стойкой, другая — популярный аукционный зал и третья — единственный в городе двор со стеклянной крышей. Многие планы в войне за независимость Техаса, в мексиканской войне, экспедиции на Кубу, руководимой Лопесом, составлялись именно здесь, в верхних комнатах Бэнк-Аркады. Немало сделок заключалось, немало передавалось секретов здесь же, за пивом и виски. А теперь, когда над городом витал революционный дух, в Бэнк-Аркаде постоянно шумело людское море.

Элеонора не пошла внутрь, ибо только женщина опре деленного рода занятий могла позволить себе это без вреда для своей репутации, да и их не особенно там приветствовали. Место было специально отведенным для деловых встреч.

— Я недолго. — Молодой человек, известный своим друзьям по прозвищу Зебе, нахмурился, задержав руку на двери бара. — Вам, конечно, неудобно без служанки, но все будет в порядке. Могу ли я дать совет?.. Ваши волосы… Лучше бы их прикрыть.

В спешке Элеонора не заметила, как капюшон соскользнул и ветер растрепал ее строгую прическу с пробором посередине. Золотисто-рыжие пряди выбились из-под шиньона на затылке, и на висках свисали локоны. Кивнув, она натянула капюшон и прислонилась к оштукатуренной кирпичной стене.

Темнело. На противоположной стороне улицы огромные листья бананового дерева, возвышающегося над стеной, окружавшей двор, шелестели все громче под усиливающимся ветром. Ветер поднял пыль с деревянного настила, на котором стояла девушка, и пыль осела на щиколотки, видневшиеся из-под юбки. Похоже, собирался дождь, и, стало быть, большинство ее постояльцев останутся на обед в пансионе. Ей следовало бы приготовить сегодня побольше.

Через дверь, беспрестанно хлопающую, доносились обрывки разговоров. Рабство, права государства, наследствен-нов право. Только об этом все твердили в эти дни. В воздухе носилось нечто, возбуждавшее воинственный дух в каждом. Элеонора не понимала причин подспудного людского гнева, который чувствовался повсюду, вероятно потому, что у нее не было времени соотнести услышанное со своими проблемами. Если бы даже отменили рабство, ее бы это не коснулось. Рабы Вилларов были распроданы согласно наследственному праву, чтобы можно было расплатиться со всеми родственниками, а они с Жан-Полем могли сохранить дом на Роял-стрит. Их единственная рабыня — старуха, которая нянчила отца и их обоих. Они ее очень любили, но сейчас от нее не было никакой пользы, кроме того, что она считалась дуэньей Элеоноры. Слишком старая и слабая, она вряд ли могла помочь чем-то еще. Если честно, сейчас рабыня была для Элеоноры обузой — еще один человек, за которым надо присматривать, и лишний рот.

Она выпрямилась, увидев, как Зебе вышел из бара и широкими шагами направился к ней.

— Извините, мадемуазель. Похоже, я напрасно побеспокоил вас. Жан-Поль отказался встретиться с вами.

— Отказался?

— Это задевает его гордость, — пояснил юноша. — У меня не было возможности поговорить с ним наедине, а ему не хотелось бы, чтобы окружающие думали, что он под каблуком у сестры.

— Скажите ему… что есть очень срочное дело. Что нужен его совет.

— Извините, мадемуазель, Жан-Поль… он не в себе… И мне бы это стоило жизни…

— Вы хотите сказать, что он пьян?

— Нет-нет. Только немного возбужден.

Ее черные, вразлет, брови сошлись на переносице. И, хмуро кивнув, она сказала:

— Понимаю. Он вам угрожал.

— У Жан-Поля меткий глаз. И я бы не хотел встретиться с ним лицом к лицу на дуэли. Даже при том, что он мой друг.

— И это в ответ на ваши усилия помочь ему?

Просунув руки в прорези накидки, она стиснула пальцы.

— Ну, мне, думаю, он не бросит вызов.

— Уж не собираетесь ли вы сами пойти туда?

— А почему бы и нет? — И она шагнула мимо Зебе.

— Жан-Поль сказал, что вам не следует приходить сюда.

— О, похоже, вы слишком быстро оставили страстное желание спасти моего брата.

— Вы не понимаете…

— Вы тоже, — в голосе Элеоноры послышался гнев. — Мой брат, конечно, не состоит у меня в подчинении, но и я тоже вольна поступать так, как считаю нужным.

Голубой дым дорогих сигар окутал потолочные балки. Он поглотил Элеонору, когда она пробиралась к столу, возвышавшемуся в углу зала. На нем были разбросаны бумаги, а среди них стояли пивные кружки и рюмки, над которыми, жужжа, кружилась одинокая пьяная муха.

За столом сидели пятеро мужчин. Одного ей кто-то показал, сообщив, что это агент Уокера в Новом Орлеане по имени Томас Фишер. Другой — ее брат. Остальные, незнакомые, были в форме — в кроваво-красных мундирах, отделанных золотом, в белых замшевых бриджах и черных кавалерийских сапогах.

Элеонора ожидала, что мужчины поднимутся при ее появлении, но такой знак уважения ей оказан не был, и она растерялась, а их холодный оценивающий взгляд обезоружил ее вовсе. Жан-Поль сделал было попытку встать, но остановился, поскольку никто не собирался его поддержать. Его вьющиеся каштановые волосы лежали в беспорядке, точно он только что прошелся по ним всей пятерней. От раздражения его и без того румяные щеки стали еще краснее, а глаза потемнели до черноты. Под обвиняющим взглядом Элеоноры ему хотелось держаться вызывающе, и он сжал губы.

Фишер был с виду человеком невзрачным, лишь фанатичный блеск в глубине глаз обращал на него внимание. Рядом с ним откинулся в кресле один из людей Уокера, израненный в боях ветеран, его левая рука висела на перевязи. Правой рукой он держал пивную кружку, ею же сдвинул назад шляпу, чтобы лучше видеть. Слева от него, привалившись спинкой стула к стене так, что он стоял на двух ножках, сидел широкоплечий человек с волосами песочного цвета. Между пальцами он зажал горящую папиросу. Еще один вояка стоял у другого края стола, опершись о него ладонью. Как и другие, он был высок и широк в плечах, но выражение лица — совсем иное. Из-за бронзового цвета кожи и прямых черных волос Элеонора приняла его за наемника, за иностранца. Поглядев на него, она подумала, что все они слишком молоды для эполет столь высокого ранга.

— Извините меня за вторжение, джентльмены, — деревянным голосом начала Элеонора, — но мне необходимо поговорить с братом.

— Мне нечего тебе сказать, — проворчал Жан-Поль.

— А мне есть что, и я не собираюсь уходить, пока ты меня не выслушаешь, Жан-Поль.

Брат молча отвернулся, Фишер откашлялся и начал:

— Мы обсуждаем здесь деловые вопросы…

— Я знаю, какие деловые вопросы вы обсуждаете.

В комнате было жарко, и она резким движением головы сбросила капюшон. В свете неярко горевшей лампы ее волосы зажглись пламенем, будто во тьме чиркнули спичкой.

— Тогда вам, видимо, придется подождать, пока мы не закончим.

— Не думаю, — ответила Элеонора ровным голосом, хотя ее глаза вспыхнули зелеными изумрудами, когда она поняла, что ее намерены выпроводить отсюда.

— Жан-Поль, — повернулась она к брату, — таким способом ты не поправишь наши дела. Ты не солдат.

— Я уже смотрел смерти в лицо.

— Да, но то были юноши твоего возраста и твоего круга, которые знают правила и которые знают также, что хотя и будет больно, но крови будет немного, а шансы быть убитым или убить невелики. Там, куда ты собрался, совсем другое.

— Я не дурак, Элеонора, — ответил он с достоинством.

— Так не веди себя как дурак. Подумай, что ты надеешься выиграть.

— У меня будет земля. Рекрутам обещают двести пятьдесят акров только за то, что они явятся в страну как колонисты. Но будет больше, гораздо больше, когда Уокер укрепит свои позиции. Целые поместья…

— И за них будут драться, их будут отвоевывать наемные убийцы. И как ты думаешь, каковы у тебя шансы против жуликов, воров, мародеров, против отбросов общества, которые хлынули в Никарагуа?

— Осторожнее, Элеонора, — предупредил ее Жан-Поль. Она обвела глазами сидящих за столом, не обращая внимания на их напряженные лица.

— Почему? Их не касается то, что я думаю.

— Это касается меня, — тихо напомнил Жан-Поль. — Они фалангисты. Трое из пятидесяти шести Бессмертных, которые вместе с Уокером приплыли туда в мае. Они рисковали жизнью, чтобы освободить подавленных пеонов Никарагуа во имя демократии. Я не позволю оскорблять их.

— Во имя демократии? Больше во имя славы, славы собственной и Уильяма Уокера…

Человек, стоявший у другого конца стола, выпрямился, обратившись весь во внимание. В голубых глазах на мрачном лице вспыхнула тревога.

— А не эгоистичны ли ваши мотивы? — спросил он. В его голосе слышалось раздражение, но интонация и произношение были, без сомнения, американскими. — Скажите, почему вы так решительно удерживаете брата возле себя? Может, вам кажется, что без него вы утратите безопасность? Или, может, вы боитесь, что он обнаружит, как прекрасно обходится без вас?

Элеонора взглянула на него.

— Сэр… — начала она растерянно. То, о чем он говорил, было далеко от истины, но она не могла поставить его на место, не обидев брата.

— Полковник… Полковник Фаррелл, — подсказал он имя, тоже явно не иностранное.

— Полковник, вы не знаете моего брата. Он не солдат. У него слишком чувствительная натура.

— Солдатами не рождаются. Солдатами становятся, — коротко отрезал он.

— Как и мужчинами.

— Солдаты куются в горниле войны? — закончила она начатую им цитату риторическим вопросом с иронией в голосе. — Но для этого сперва надо иметь хороший металл.

Жан-Поль встал, так резко отодвинув стул, что тот ударился о стену.

— Хватит! Дайте мне перо и бумагу. Увидим, подходящий ли я металл.

— Я сказала не подходящий, Жан-Поль, — возразила Элеонора, — а хороший металл.

Он не слушал. Размашисто, разбрызгивая чернила, Жан-Поль поставил подпись под контрактом и поднял свою кружку с пивом.

Фишер взял лист бумаги за уголок и покачал на весу, желая поскорее высушить подпись.

— Пьем все! — объявил он, улыбаясь разгневанной Элеоноре. — Пьем все за всех!

Ярость охватила ее с такой силой, что, не сдержавшись, она подалась вперед и выхватила лист бумаги.

Змеиным движением ее запястье обхватили и крепко сжали. От испуга она едва не задохнулась. На нее смотрели голубые глаза полковника, его трясло от гнева. Перегнувшись через стол, он заявил:

— Бумага, которую вы держите в руках, собственность американских фалангистов в Никарагуа. Отдайте.

Пальцы, впившиеся ей в руку, казались темными на фоне ее бледной кожи. Их сила была жестока и неумолима. Краем глаза Элеонора заметила, что брат ощущает неловкость и он хотел бы ей помочь, несмотря на свое раздражение. Но, бросив взгляд на человека с бронзовой маской вместо живого лица, вероятно, будущего начальника, он остался недвижим.

Элеонора не сдалась бы по своей воле, но дело было не в ней. Рука онемела, она не чувствовала кончиков пальцев. Листок выскользнул из руки на стол. Фишер прикрыл его ладонью.

— Не мешало бы вас проучить, чтобы впредь не вмешивались в мужские дела, — раздраженно заявил он.

В тот момент, когда она отпустила бумагу, рука полковника освободила ее руку и он отступил назад, пригвоздив ее к месту своим мрачным презрительным взглядом.

Кровь заторопилась к венам запястья, в руке покалывало, но Элеонора не хотела, чтобы они видели, как ей больно. Собрав всю свою волю, она сказала спокойным голосом:

— Меня совершенно не интересуют ваши поиски воинской славы. Меня заботит лишь благополучие брата. И это мое дело. Но, мне кажется, меня не поняли. Прощайте.

Ничего не видя перед собой, она повернулась и быстро пошла между столами, инстинктивно отыскивая выход. Она слышала позади себя, как поехали ножки стула по полу, но не придала этому никакого значения. Мужчина с глупой ухмылкой, зажав стакан виски в кулаке, вытянул руку и преградил ей путь. Оттолкнув его, она бросилась прочь, не желая даже осознать оскорбительность только что сделанного ей предложения.

Но едва она добежала до выхода, как дверь распахнулась и из дождя и ветра стремительно вошел мужчина.

Они столкнулись, и в ту же секунду она оказалась тесно прижатой к красному мундиру. Увидев этот ненавистный цвет, она принялась отчаянно биться в его объятиях, которые от этого становились только крепче.

— Ах, что это у нас тут такое? Маленькая рыжеволосая пута? Одно из порождений дьявола?

Его испанский напоминал произношением кастильский. Смуглое усатое лицо осветила торжествующая улыбка.

— Нет… — начала Элеонора.

Сзади раздался твердый резкий голос:

— Мне очень не хочется разочаровывать тебя, Луис, но женщина, которую ты держишь в руках, дама — хотя ты и встретил ее здесь.

— Дама? — изумился испанец. И, подняв одну бровь, смерил ее взглядом.

Элеонора кивнула. В тот же момент ее отпустили.

— Мои самые покорнейшие извинения… И сожаления. — Его поклон был грациозен, его не стеснила даже висевшая на спине гитара. — Можно хотя бы познакомиться?

Произнося это, он смотрел поверх Элеоноры. Обернувшись, она увидела гиганта с песочными волосами, который сидел у стены. Его знаки отличия были не такими, как у полковника Фаррелла.

— Ко мне можешь не взывать, — сказал он, — я не имею удовольствия быть знакомым с дамой.

— Тогда ваше поведение озадачивает меня, майор. Кто назначил вас быть ее защитником?

От внимания Элеоноры не ускользнула некоторая натянутость в их отношениях. Эти мужчины хотя и носили одинаковую форму, но, похоже, не были друзьями.

— Я всегда симпатизирую тем, кто оказывает противодействие полковнику Фарреллу.

— Особенно если это женщина, да?

— Пожалуйста, — сказала Элеонора, — дайте мне пройти.

— Вы промокнете до нитки, если выйдете, — возразил майор. — Может, вам лучше подождать во дворе? Стеклянная крыша течет как решето, но это все же лучше, чем под проливным дождем на улице.

— Спасибо, нет.

— Тогда разрешите мне проводить вас.

— Я… не могу…

— Потому что вы меня не знаете? Майор Невилл Кроуфорд, к вашим услугам, мадемуазель.

— А я — подполковник Луис Андрес Чарльз Эммануэль де Ларедо и Пакуэро.

— Вы чрезвычайно добры, — сказала Элеонора, — однако…

— Вы не можете идти одна, — упорствовал испанец.

Элеоноре надо было на что-то решиться. От дождя на красном камзоле подполковника остались пятна — словно пятна крови. Сквозь открытую дверь она видела, как мигает качающаяся на ветру лампа. Во влажном удушливом воздухе стоял залах перегара. В углу, на возвышении, мужчины поднялись, приветствуя полковника, направившегося к ним.

Элеонору охватила паника.

— Вы… Вы должны извинить меня, — сказала она так вежливо, что это больше напоминало пародию, чем хорошие манеры, и проскользнула мимо испанца в распахнутую дверь.

Холодный дождь, хлестнувший в лицо, заставил ее замереть. Нет, она не могла войти обратно. Наклонив голову, Элеонора быстро пошла вдоль парапета, скользкого и сверкающего от влаги. Она слышала, как кто-то звал ее, но не оборачивалась. И лишь темный силуэт экипажа, возникшего сбоку, привлек ее внимание.

— Мадемуазель Элеонора!

Это был Зебе. Он держал дверцу нанятого им экипажа широко открытой.

— Сюда! Скорее!

Экипаж, раскачиваясь, загрохотал по улице, из-под колес, катящихся по лужам, взлетали фонтаны брызг. Элеонора откинулась на потертом сиденье. Глубоко вздохнув, она велела себе успокоиться. Как хорошо, что она вырвалась оттуда. Никогда больше не видеть бы ей этого места, где ее так унизили и оскорбили. В последние годы ее жизнь не была легкой. Но так с ней никогда не обращались. И почему, даже несмотря на то что так плохо все получалось, у нее было чувство, что она еще легко отделалась и что могло быть гораздо хуже?

— Вы опоздали? — заговорил наконец Зебе.

— Я… Да, Жан-Поль подписал. — Как могла она объяснить ему, что произошло? Больше всего на свете ей хотелось забыть про это.

— И, без сомнения, он… захотел отпраздновать?

Элеонора кивнула.

— Ни при каких обстоятельствах я не позволил бы, чтобы вы появились там одна, если бы не был уверен, что Жан-Поль понимает, что обязан сопроводить вас обратно. Я чувствую себя так, будто подвел вас.

— Жан-Поль не обрадовался, когда меня увидел. Ничего страшного там не произошло, так что забудем об этом.

— Но ваше доброе имя? Как быть с ним?

— Это не имеет никакого значения. Но такое беспокойство с вашей стороны… Я вам очень благодарна.

— Если бы вы позволили мне, я бы исправил положение…

— Надеюсь, вы не собираетесь совершить какую-нибудь глупость — к примеру, сделать мне предложение? — спросила Элеонора, пытаясь хоть как-то поднять настроение обоих.

— Для меня это было бы самой большой честью…

— Нет-нет, что вы, мсье. Я просто шучу. Простите, если это прозвучало слишком игриво, я вовсе не имела это в виду. Единственное, что я хочу, — это вернуться домой и подумать, что теперь делать. Поверьте, вы мне ничем не обязаны.

Похоже, ничем не обязан ей был и Жан-Поль. Он не мог сделать даже то, о чем она просила.

Хотя и нехорошо дурно думать о мертвых, но Элеонора считала, что именно покойная бабушка, мать их отца, повинна в том, каким стал Жан-Поль. Трех лет, которые они с ней прожили, хватило с лихвой, чтобы испортить его характер. Она баловала Жан-Поля, потакая всем его шалостям. Он ей казался живым воплощением мужа и сына, более всего последнего, и не стояла между ними рыжеволосая ирландка, возникшая из другого мира — из мира рабочих с их лачугами, грязью и болезнями, — которая отобрала бы у нее его любовь и на этот раз. В тринадцать лет Жан-Поль был чрезмерно впечатлительным мальчиком, он воспринимал отношение к себе бабушки как заслуженное и был слишком самонадеян, полагая, что все его желания должны исполняться. Порой ему не нравилось, что сестру как бы отодвигают на второй план, но старуха не хотела напоминаний о невестке, которую она глубоко презирала, поскольку та не соответствовала господствовавшей тогда моде на красоту, требовавшей черных волос. Примесь ирландской крови считалась позором. Жан-Поль был слишком молод поначалу, чтобы почувствовать это, но со временем и он уловил эту несправедливость.

Дело не в том, что к Элеоноре плохо относились, нет, совсем не так, — ее кормили, одевали, а когда подошло время, ввели в общество на соответствующей церемонии в театре Сент-Чарлза. Бабушка сочла бы унизительным, если бы горожане поняли, что она относится к внучке как к наказанию на старости лет. Но Элеонора чувствовала ее отношение и очень рано научилась полагаться только на себя.

Было совершенно естественно, что брат воспринял смерть старухи как большое несчастье. Ибо она означала перемену его образа жизни — с ее смертью распались связи с теми, кто мог бы потворствовать его эгоизму и одобрять все его поступки. Он никак не мог примириться с мыслью, что придется расстаться с собственным образом, внушенным ему бабушкой, — образом этакого праздного повесы, вольного выбирать, куда идти и что делать, лишь благодаря своему рождению и положению в обществе. Он любил сестру, но ее предостережения и критика не производили на него никакого впечатления. Он не подчинялся ничьей воле, лишь своей собственной.

Обед задержали, потому что суп из стручков бамии долго не закипал. Не было времени подогреть хлеб, и поэтому сладкий крем плохо пропитал его. Эти недочеты тут же, немедленно и во всех деталях, были объявлены незамужними тетками, снимавшими спальню, ту самую, в которой ее мать и отец провели свои счастливые годы. Пенсионер, армейский капитан из Кентукки, ветеран войны с семенолами, никаких жалоб не высказал и съел все, что ему дали. Он спал внизу, в комнате, которая прежде служила медицинским кабинетом отца, поскольку старому вояке было трудно подниматься по лестнице на деревянной ноге, хотя и на это он никогда не жаловался.

Для того чтобы отвлечь внимание от других недостатков, которые тетки не перечислили, Элеонора перевела разговор на Уильяма Уокера.

— Я хорошо знал этого человека, — сказал капитан, откинувшись на спинку стула. — Это один из тех проклятых — простите меня, леди, — либералов. Никогда открыто не выступал против рабства в своей газете «Нью-Орлеанз крешент», а у него было что сказать по этому поводу. По-моему, доктор из него вышел получше, чем редактор газеты. Он осмотрел мою ногу — профите, леди, мой обрубок… Это было лет семь или восемь назад. Дал мне мазь для… Гм, ну ладно, не будем об этом, тем более за столом. Странный он коротышка. Помню, зимой и летом ходил в черной шляпе и пальто. Постоянно скорбел о своей любимой — рассказывал, что она была новоорлеанская красавица и умерла от желтой лихорадки. А вы не помните его, мисс Элеонора? Он иногда забегал к вашему отцу в ту самую комнату, в которой я сейчас живу. Они оба учились в каком-то университете в Германии. Я, помнится, видел, как вы помогали своему отцу. Вы были совсем малышкой, но не боялись ни крови, ни тяжелой работы, не то что эти сегодняшние дамочки. Клянусь, вас воспитали не белоручкой.

Обычно капитан произносил речи цветисто и бессвязно, но этому легко найти объяснение — большую часть из последних двадцати лет, с тех самых пор, как он потерял ногу, он сидел и наблюдал из окна за жизнью прохожих. У него был сын на востоке, в Вирджинии, который женился на дочери мелкопоместного дворянина и ударился в политику. Сын каждый месяц присылал ему деньги на жизнь, но ни разу — билет на пароход. С бабушкой Элеоноры капитан был чрезмерно галантен, он обходился с ней так, как было принято в старые времена.

— Я вспоминаю, кажется, того человека, едва ли он был намного старше, чем я сейчас.

— Ему тогда было двадцать три — двадцать четыре.

— Так что сейчас ему едва перевалило за тридцать.

— Видимо, у молодого человека достало характера, чтобы отправиться на завоевание мира… А старики ему мешают.

— А что вы думаете о его кампании в Центральной Америке?

— Вся эта болтовня о попранной демократии? Я был слишком долго рядом, чтобы верить этим разговорам. Попомните мое слово, здесь замешаны деньги. Война и деньги всегда рядом.

Если бы Жан-Поль сидел за столом, такое заявление, вне всякого сомнения, не осталось бы без ответа. Но его не было. Он появился гораздо позже, после того как старые пансионеры разбрелись по своим постелям.

Элеонора сидела в гостиной, пытаясь сосредоточиться на вышивке, которой она занималась при свете одинокой свечи, когда он вернулся. Жан-Поль прошел в гостиную, швырнул шляпу на диванчик и плюхнулся в кресло по другую сторону стола.

Элеонора не поднимала головы. Повисло долгое молчание, нарушаемое тихим шорохом ткани, протыкаемой иглой.

— Я вижу, ты вернулась цела и невредима.

— Да.

— А если бы что случилось, сама была бы виновата. Тебе нельзя было там появляться.

Элеонора ничего не ответила.

Жан-Поль щелчком смахнул комочек грязи, прилипший к бриджам.

— Ладно. Я понимаю, что должен был присмотреть за тобой. Извини. Но ты знаешь, было так глупо тебе явиться туда без сопровождающих. Ты хотя бы это понимаешь?

— Вполне.

— Надеюсь, ты не собираешься вести себя в таком же духе, когда я уеду?

— Думаю, в этом не будет необходимости, — сказала она, прямо посмотрев в глаза брату. Они оба прекрасно понимали, что она поступила так только ради него.

— Хорошо, я уверен, что кузен Бернард и дядя Наркисо позаботятся о тебе лучше, чем я.

Игла Элеоноры замерла.

— Кузен Бернард?

— Ты должна понять, что не можешь жить здесь одна. Кузен Бернард великодушно повторил свое предложение — пожить вместе, как это и было после смерти бабушки. Таким образом, ты не будешь чувствовать себя обузой. И ты сможешь быть весьма полезной в детской, которую он и его жена собираются устроить.

— Ты… Ты, должно быть, очень сильно перетрудился, сделав подобные усилия ради меня перед своим отъездом.

— У меня развито чувство ответственности, — сказал он, но при этом его карие глаза избегали встречаться с ее глазами.

— Я боюсь, ты напрасно утруждал себя. Я не собираюсь покидать этот дом.

— Так тебе и не придется. Кузен Бернард… и все остальные… переедут сюда.

Элеонора резко встала, рукоделие скользнуло на пол.

— Что ты наделал?

— Не расстраивайся. Другого варианта нет. Я не могу упустить подобную возможность.

Он смущенно провел рукой по волосам, и этот жест горько напомнил Элеоноре отца. Отведя глаза в сторону, она потребовала:

— Рассказывай!

— Поместья идальго конфискуются, некоторые из них отдаются Бессмертным. Другие выставляются на продажу, но гораздо дешевле их стоимости, поскольку Уокеру нужны деньги. За такую цену я смогу купить участок земли более тысячи акров. И мы снова станем землевладельцами, а земля дает благополучие.

— Ты продал дом?

— Ты же знаешь, кузен Бернард всегда его хотел.

— Ты продал его, даже не посоветовавшись со мной, даже не спросив?

— Я мужчина. И должен принимать решение.

— Но ты берешься решать и мою судьбу? Разве это не имеет значения?

— Тебе будет гораздо лучше с Бернардом. Ты снова обретешь место в обществе. Тебе не придется столько работать. У него есть слуги…

— Я буду одной из них. Ты глуп, Жан-Поль, если думаешь, что так легко вернуть утраченное положение в обществе после того, как мы решились взять постояльцев.

— Но если ты так чувствуешь, так думаешь, почему ты это делаешь? Почему ты сразу, с самого начала, не пошла к дяде Наркисо и Бернарду?

— Потому что, если ты вспомнишь, тебя не устраивала перспектива сделаться писцом в пароходной компании кузена Бернарда.

Наступившая тишина свидетельствовала о том, что Жан-Поль помнил. Она продолжала:

— Я не говорю, что я жалею, что не пошла к Бернарду. О чем я говорю — так это только о том, что я не хочу идти к нему теперь. Потому что тогда весь труд, все жертвы, если хочешь, окажутся напрасными.

Отвернувшись, она двинулась к другому краю большого стола. Ее руки сами собой принялись поправлять букет, составленный из ветвей пальмы, перевитых лентами. Жан-Поль подошел к ней и встал рядом.

— Это ненадолго. Только до того момента, как в Никарагуа утвердится правительство. Тогда я смогу оставить армию и заняться делами в поместье. И, когда все будет подготовлено, пошлю за тобой. Мы снова будем жить одной семьей. Пожалуйста, Элеонора. Мне нелегко было принять такое решение. Не осложняй еще больше мое положение.

Она нервно засмеялась.

— Ну, конечно же! Главное, чтобы ты был спокоен. Но тебе нет никакого дела до моего спокойствия или моих удобств.

— Твой сарказм не поможет. Послушай, что я тебе скажу. — Он вспыхнул как сухой порох. — У меня уже есть деньги, они в кармане. Все решено. Мне надо только зги деньги утром передать агенту по продаже земли. Он отплывает двадцать шестого на «Прометее». К тому времени, когда через три недели я появлюсь там, он уже будет готов предъявить документы на владение купленной собственностью.

— А где ты встретил этого агента? Какие у тебя гарантии, что он тот, за кого себя выдает?

— Тебе все надо выспросить? Неужели ты мне совсем не доверяешь?

Правдивый ответ здесь не поможет. Или поможет?

— Доверяешь? — спросила она. — Я должна доказывать свое доверие, Жан-Поль?

У него на лице появилось подозрительное выражение.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду эти деньги. Часть из которых ты собираешься истратить на поездку в Никарагуа.

— Пароходная компания значительно снизила плату за проезд для колонистов Уокера. Но, конечно, на расходы я возьму деньги из вырученных от продажи дома.

— Но как твоя сестра я имею право на половину. Ибо это наше общее наследство.

— Юридически да. Но как глава…

— Не имеет значения. Я верю, что и за мой проезд будет заплачено из этих же денег.

— Твой проезд? А куда ты собралась?

— В Никарагуа. Куда же еще?

Глава 2

Океанский пароход «Даниэль Уэбстер» покинул Новый Орлеан 11 декабря 1865 года. Под яркими лучами солнца пароход медленно двинулся вниз по Миссисипи и вышел в залив.

Элеонора стояла на палубе и, держась за поручни, наблюдала, как вода из грязно-коричневой превращается в темно-голубую. Дул свежий ветер, дым, пахнущий углем, валил из огромной трубы. Она смотрела вперед, сознательно оставляя Новый Орлеан и все, с ним связанное, за спиной. Город постепенно удалялся из вида, но нельзя сказать, что Элеонора не чувствовала при этом никакой грусти. Просто у нее не было времени для сожалений или жалости к себе. Она провела несколько часов, разбирая вещи в каюте.

Как «колонист», Жан-Поль мог занять самое дешевое место — всего за двадцать долларов, ей же билет обошелся бы почти в пятьдесят. А каюты для пассажиров первого класса стоили сто семьдесят пять, для второго — сто двадцать пять долларов. После долгих раздумий Элеонора решила, что лучше заплатить за место в хорошей каюте, потому что в дешевой нет ни света, ни воздуха, ни уголка, где можно побыть одной, ни разделения на мужскую и женскую половины. Более двухсот человек спали, ели, отдыхали в одном большом помещении. Койки были установлены в три яруса в высоту и в три ряда в ширину — без ограждений и без постельного белья. Пассажиры пользовались всем, взятым с собой, даже своей посудой. А за едой выстраивались в очередь к камбузу, после того как отобедают пассажиры первого и второго класса.

Второй класс был неплох. В каютах не больше пятидесяти человек, койки со шторками, обеды в столовой. Жан-Поль зарезервировал себе место в этом отсеке, но к Элеоноре он не подходил. Обычно каюты второго класса разделялись на секции для представителей разного пола, но на этот раз они были полностью отданы мужчинам.

Из-за войны совсем немного женщин пожелали поехать в Никарагуа или транзитом в Калифорнию. Лишь несколько дам плыли первым классом в сопровождении собственных мужей, и у них не было проблем выбора. Короче говоря, Элеоноре пришлось купить билет в первый класс.

В первом классе двери Каюты открывались прямо в обеденный салон, который хорошо проветривался благодаря большому иллюминатору. Как выяснилось позже, эта деталь становилась все более важной по мере того, ка пароход продвигался дальше на юг, в зону жаркого климата. Полы каюты были устланы коврами, здесь висели зеркало и умывальник, имелись стаканы и графин с водой. В каюте Элеоноры были две зашторенные койки и специальные отделения для багажа под ними. Она обменялась с попутчицей ничего не значащими приветствиями. Они, конечно, могли бы познакомиться получше, если бы Элеонору не смутил так сильно костюм женщины, сшитый из золотистого бархата того же опенка, что и ее тщательно убранные волосы. Юбка держалась на таком широком обруче, что казалось, она заполняет всю каюту. На плечах — эполеты с золотистой бахромой, а корсаж застегивался на блестящие форменные пуговицы. Глубокий V-образный вырез обнажал мягкие белые округлости ее груди. На голове чудом держалась шляпка из золотистого фетра, поля которой, отделанные бахромой, с одной стороны были загнуты кверху и заколоты булавкой с бриллиантом. Элеонору просто поразила эта полувоенного образца шляпка. Попутчица представилась как Мейзи Брентвуд. Элеоноре почему-то показалось, что имя ей очень подходит.

— Привет!

Элеонора обернулась и увидела, как Мейзи пробирается к ней, преодолевая сопротивление ветра. Юбки развевались, как белье на веревке,

— беспрепятственно и довольно откровенно демонстрируя взору кружевную пену нижнего белья и ноги от тонких щиколоток до плотных икр.

Одной рукой женщина придерживала платье, другой хваталась за поручни.

— Теперь я начинаю понимать, почему большинство пассажиров предпочитает сидеть в столовой, — выдохнула гона.

— Да, ветер довольно сильный, — с трудом подавляя улыбку, кивнула Элеонора. Бесцеремонный ветер разрушил экстравагантную элегантность. Ей-то не о чем было волноваться. Ее платье, далеко не новое, было сшито из прочного желто-коричневого поплина, отделанного голубым кантом. Шляпка из соломки с голубыми лентами дополняла наряд. Элеонора связала ленты и придерживала шляпку рукой, чтобы не дать ветру сорвать ее.

— Похоже, вы нашли самое хорошее место на пароходе. Правый борт совершенно мокрый от брызг, летящих с колес, а на носу шагу не ступить от офицеров.

— Тогда присоединяйтесь ко мне, — пригласила Элеонора.

Мейзи Брентвуд хитро взглянула на нее раскосыми, как у газели, глазами.

— Вы уверены, что не против?

— Конечно. А почему я должна быть против?

Лицо женщины озарила плутоватая улыбка.

— Вообще-то не скажешь, что вы сама невинность.

— Я… Прошу прощения?

— Вы вынуждены жить в одной каюте со мной из-за того, что нас, женщин без мужей, на пароходе только двое. Но вам нет никакой необходимости представать перед публикой рядом со мной. И если вам недостаточно намека, который я делаю вам, то лучше я сама объясню, прежде чем кто-то другой сделает это. Женщины, которые одеваются столь сдержанно, как вы, редко имеют что-то общее с женщиной моей… профессии.

В голосе Мейзи Брентвуд не было ни гнева, ни воинственности, только бесстрастная констатация факта. И именно это больше, чем что-то другое, помогло Элеоноре подавить вспышку смущения. Она уже ничуть не сомневалась, на что намекает Мейзи. Две старые девы, жившие в ее доме на верхнем этаже, питали страсть к сплетням и порой забывали о ее присутствии и ее неопытности. Кроме того, увидеть женщин, известных как «ночные дамы», не было такой уж редкостью на плохо освещенных фонарями окраинах Нового Орлеана. Они, конечно, не походили на Мейзи, но в соответствии с правилами, которым учили Элеонору, ей следовало бы немедленно развернуться и пойти прочь. Однако никогда прежде она не бывала в подобной ситуации.

Подняв подбородок, она спросила:

— Интересно, почему это?

— Потому что считается, что мы разносим заразу разврата и морального разложения.

— А, значит, во имя моего спасения… Но я не думаю, что вы так легко повлияете на меня. А если речь идет о моем добром имени, то осталось слишком мало того, что надо защищать.

— Это ужасно интересно. Предупреждаю, я страшно любопытна.

Едва заметная улыбка зажгла золотые искорки в зеленых глазах Элеоноры.

— Я тоже, — ответила она.

Они наблюдали, как кружатся чайки, летающие от парохода к берегу и обратно. Зеленые и коричневые краски берега медленно, но неизбежно отдалялись. Голубой дым навис над Бализом, превращаясь на горизонте в легкую дымку. Палуба под ногами дрожала, и это было новое ощущение. Со своего места женщины могли видеть, как густо пенится вода за кормой, слушать шум волн. Колеса крутились, с них водопадом срывалась вода. Привыкнув к их постоянному шуму, Элеонора и Мейзи перестали его замечать. Мачты, торчащие на корме и на носу, не имели парусов. Ветер свистел в реях и трепал флажки на рангоутах. На флаге, укрепленном на корме, красовались звезды и полосы.

Мейзи, уставшая держать свою шляпку, отколола ее и сунула под мышку. Ветер стремительно набросился на копну золотых волнистых кудрей, но она не обращала на это внимания.

— Итак, — сказала она, повернувшись к Элеоноре, — почему вы оказались на «Даниэле Уэбстере»?

— Мой брат записался колонистом к Уильяму Уокеру. Мы собираемся купить поместье, и я намерена присматривать за ним, пока Жан-Поль не выполнит все взятые на себя обязательства.

Женщина долго молчала, слишком долго, чтобы ответить.

— А что? — спросила Элеонора, и все дурные предчувствия, воскреснув, придали голосу напряженность. Мейзи покачала головой.

— Я желаю вам удачи. Аристократы Гранады владеют своими поместьями более трехсот лет не для того, чтобы расстаться с ними.

— Вы говорите так, будто знаете ситуацию.

— Я уже в третий раз здесь транзитом. Я ездила в Калифорнию в пятьдесят третьем году и возвращалась, чтобы уладить свои дела, прошлой весной. А во время этих путешествий, кроме болтовни, нечем заниматься, так что можно много чего узнать, если умеешь слушать.

— Значит, вы видели Никарагуа? Это прекрасно! Значит, вы можете мне все рассказать!

— Что вы хотите узнать?

— Все, — улыбнулась Элеонора.

— Ну, начнем с того, что там жаркий тропический климат. Большая часть страны покрыта джунглями. Есть также горы, но есть и вулканы. И еще пара больших озер.

— Это что, урок географии? — Голос был ленивый и дразняще знакомый.

Прежде чем обернуться, Элеонора уже вспомнила, кто тот высокий блондин, направляющийся к ним, абсолютно уверенный в том, что его рады будут видеть. Он остановился, облокотившись о поручень.

— Невилл! — приветствовала его Мейзи. — Невилл Кроуфорд, подлец! Я не знала, что ты на борту.

— Мейзи, только слепой способен тебя не заметить, — ответил он добродушно, насмешливо улыбаясь.

— Льстец! Позволь мне представить тебе мою соседку по каюте, Элеонору Виллар. Элеонора…

— Мы уже встречались. Я вспомнила по вашей форме.

— Я же узнал вас сразу, мадемуазель. Невозможно забыть дам, если они ускользают.

— Мне обидно, что я не понимаю смысла. За этим что-то кроется, — сказала Мейзи, сделав вид, что обиделась. Но во взгляде, который она переводила с одного собеседника на другого, стоял вопрос.

— Прошу прощения, Мейзи, твоя прелесть — в твоей откровенности.

— Но, я надеюсь, не единственная?

— Перестань напрашиваться на комплименты, в которых ты не нуждаешься. Лучше расскажи, что ты здесь делаешь?

— В Никарагуа много денег переходит из рук в руки, и я подумала, что часть этих денег мне не помешает. Да, а почему ты в форме? Надеюсь, ты не поддался искушению встать на тропу войны?

— Моя дорогая, мои причины столь же корыстны, сколь и твои. К тому же я нахожу, что форма производит на женщин хорошее впечатление.

— Наемный убийца? На тебя не похоже.

— Спасибо, Мейзи. Я рад, что ты по-прежнему хорошо обо мне думаешь. Скажите, мадемуазель, как ваш брат?

— Все в порядке. Он тоже на корабле.

Майор вздохнул.

— Этого-то я и боялся.

— Элеонора спрашивала о Никарагуа. Может, ты возьмешь это на себя?

— С большим удовольствием, — кивнул он, и яркий свет на мгновение зажегся в его глазах, бледно-голубых, как яйцо малиновки.

— Я имею в виду рассказ о стране, — подсказала Мейзи. Лицо Невилла стало абсолютно серьезным.

— А, страна… Хорошо. Мы причалим в Сан-Хуан-дель-Норте. Это первая остановка со стороны Атлантики на транзитной линии.

— Вы можете счесть меня невеждой, но я не очень-то понимаю, что вы имеете в виду под транзитной линией, — перебила Элеонора.

— Не понимаете? Корнелиус Вандербильд, миллионер, пять лет назад открыл транзитную компанию. Идея заключалась в том, чтобы воспользоваться золотой лихорадкой в Калифорнии. Полмира рвалось туда, желая попасть самым коротким путем. Один путь уже был проложен — через канал. Но Вандербильд догадался, как сэкономить семьсот миль, использовав естественные водные пути Никарагуа, чтобы перебраться из Атлантики к Тихому океану. Линия Вандербильда начинается в Пунта-Аренас, где путешественники начинают свой путь па реке-Сан-Хуан до Сан-Кар-лоса, с того места, где река впадает в озеро Никарагуа. Там они пересаживаются на озерное судно, плывут до Вирд-жин-Бэй. Затем двенадцать миль по железной дороге, до Сан-Хуан-дель-Сур на берегу Тихого океана, где их ждет корабль, готовый к отплытию в Сан-Франциско.

— И несмотря на войну этот путь открыт? — поинтересовалась Элеонора.

— Когда я поехал в Новый Орлеан, он был открыт.

— Когда я впервые отправилась в путь, переход из Вирджин-Бэй в Сан-Хуан-дель-Сур совершался на мулах, — сказала Мейзи. — Тогда был сезон дождей, и мы утопали по пояс. Не знаю, как только я выдержала. Никогда не забуду.

— Вам, возможно, пришлось обходить речные пороги в Мачуке, Кастильо-Вьехо и Эль-Торо. Новые пароходы способны преодолеть их в сезон дождей. Если нам повезет, мы доберемся до Гранады без всяких трудностей.

— Там штаб-квартира Уокера?

— Верно.

— Большой город? — настойчиво расспрашивала Элеонора.

— Нет — тысяч десять населения, но важный. До тех пор пока мы его не захватили два месяца назад, это была крепость, защищавшая здешнее мелкопоместное дворянство. Их еще называют легитимистами, под этим названием известна и консервативная партия.

— Богатые всегда консерваторы, — прокомментировала Мейзи. — И имущие всегда обеспокоены тем, как сохранить все как есть, чтобы не пустить в свою среду малоимущих. Мне кажется, в этом смысле Уокер — союзник неимущих.

— Да, демократ. Он сделал много, чтобы разделить имущество, хотя и не так уж тщательно, как некоторым хотелось.

— Значит, что-то еще осталось. Это ласкает слух. — Мейзи оживилась.

— Если бы ты была наполовину такой жадной, какой притворяешься, — съязвил майор Кроуфорд, — ты давно бы разбогатела.

— А разве я не богатая женщина?

— Если бы да, тебя бы не было на этом пароходе.

— А разве ты не знаешь, что нет предела, после которого можно сказать, что денег хватит?

— Ты и Вандербильд составили бы прекрасную пару. Мейзи почесала ухоженным ногтем подбородок.

— Ты так думаешь? Над этим стоит поразмышлять. Насколько я знаю, коммодоре Вандербильд вышел в отставку с поста главы «Транзит Компани» из-за каких-то манипуляций с акциями и свары среди директоров и создал конкурирующую линию «Индепендент Оппозишн Лайн», используя Панамский путь.

Майор медленно покачал головой.

— Не перестаю восхищаться, откуда у тебя столько сведений.

— И что — это единственное, что тебя восхищает во мне на протяжении такого долгого времени?

Провокационный вопрос, отметила Элеонора. Наблюдая за Мейзи, она подумала, что ответ вырвался сам собой, имея мало общего с тем, что на самом деле та думает. Откашлявшись, Элеонора спросила:

— Должно быть, Уокер ощущает себя в полной безопасности, командуя Гранадой, если он посылает столько своих офицеров заниматься вербовкой?

— Вербовка? Вы имеете в виду Бэнк-Аркаду? Там этим занимался Фишер. Полковник Фаррелл ведал оплатой их транспортировки. Полковник Генри приходил в себя от ран и ни на что более не был способен. Луис, подполковник Ларедо и я в основном кутили. Фаррелл и Генри вернулись на «Прометее» две недели назад.

— А подполковник?

— Я надеялся, что вы не спросите. Он внизу, валяется на койке вдребезги пьяный. Он постоянно пытается утопить свое прошлое в вине. Но прошлое в вине не утопишь, его можно лишь заспиртовать. Это ему удается неплохо, но прошлое все равно остается с ним, только заспиртованное.

Мейзи передернуло.

— Какой, наверное, очаровательный малый этот Луис?

— Большей частью да, — согласился майор. — А в остальном — безнадежный испанец.

— Имеет право, — возразила Элеонора. — Никарагуа — испанская страна.

— Испаноговорящая. Официально — это Республика де Никарагуа. И те, кто живут там, конечно, никарагуанцы. Включая теперь и вашего брата, и Луиса, хотя он родился в Гвадалквивирской долине Андалузии. Рядом с Кордовой. В Испании. Послушайтесь моего совета и не спрашивайте его об этом, пока он не напьется.

Майор Кроуфорд смолк. Все его внимание было отдано чему-то за спиной Мейзи. Проследив за его взглядом, Элеонора увидела Жан-Поля, выходившего из-за угла палубной постройки на корме. Брови его были хмуро сдвинуты, глаза сощурены, хотя причиной этого мог быть окутавший его угольный дым.

— Позволь мне поговорить с тобой, Элеонора, — сказал он.

— Конечно, но сперва разреши мне представить тебе своих друзей.

Он небрежно поклонился, не пытаясь изобразить и подобие улыбки. Взяв Элеонору за локоть, он произнес:

— Надеюсь, вы извините мою сестру.

— Ради бога, — ответила Мейзи, сверкнув глазами. — Мы не хотим лишить вас возможности сообщить своей сестре нечто серьезное.

Кровь прилила к лицу Жан-Поля, но он склонил голову и без слов повел Элеонору так быстро, что она вынуждена была шагать шире, чтобы не казалось, будто он ее тащит.

В длинном зале столовой сидела только одна пара игроков в домино да мужчина с газетой. Из камбуза проникал запах еды, хотя звонка на обед еще не было. В пустом углу салона Жан-Поль придвинул для сестры стул. Подхватив юбки двумя руками и сев, Элеонора спросила:

— Что такое? Что случилось?

Брат расположился напротив нее.

— Ты хоть понимаешь, с женщиной какого рода ты хихикаешь, как со своей близкой подругой?

Элеонора, пригладив волосы, тихо сказала:

— Я чувствую, что ты намерен просветить меня.

— Она не годится тебе в приятельницы.

— Разве? А я нахожу ее забавной.

— Ну, разумеется, — мрачно проворчал он. — Дорогая Элеонора, я думал, ты более разборчива. Она немногим лучше проститутки. Позволь мне объяснить тебе…

— Нет, позволь мне объяснить тебе, мой младший брат. Я прекрасно знаю, что собой представляет Мейзи Брентвуд. Она сама мне сказала. Но в данной конкретной ситуации это не имеет никакого значения. Более того, никто, Жан-Поль, не давал тебе права выбирать мне друзей или ставить меня в неловкое положение перед ними.

— Это мой долг как мужчины.

— Много же тебе времени понадобилось, чтобы понять это.

В салоне было темно. Свет проникал сквозь люк в потолке. Но даже при таком освещении она увидела, как он побледнел. Прошла минута, прежде чем Жан-Поль смог заговорить, и его голос стал тише, а слова серьезнее.

— Неужели ты не понимаешь, куда могут завести такие друзья, как эта женщина? Правильно или нет, но о нас судят по нашему окружению. Никарагуа, может, и не Новый Орлеан, но все же цивилизованная страна, имеющая свои обычаи.

— Меньше всего меня заботят обычаи.

— Тем не менее…

— И, кроме того, с кем я могу здесь разговаривать? Несколько женщин, что плывут на пароходе, заняты мужьями, собственными страхами и мыслями о том, как доберутся до Калифорнии, — это те, кто не очень страдает морской болезнью. И я уверена, что ты едва ли одобришь, если я стану говорить с незнакомыми мужчинами.

— Ты можешь говорить со мной.

— Да? А где ты провел последние несколько часов Пил и играл в карты с офицерами в их каютах. Как видишь, не так уж я слепа, как тебе кажется.

Ссора. Опять. Казалось, единственное, что они делали с момента встречи в Бэнк-Аркаде, — это ссорились. Когда Жан-Поль убедился после очередной тягостной ссоры, что она намерена ехать, он попытался отложить ее отъезд по крайней мере на месяц, пока не осмотрится. Но целый месяц в компании кузена Бернарда показался ей невыносимым. К тому же она боялась, что начнутся постоянные отсрочки до тех пор, пока она наконец не передумает. Они поссорились из-за того, что надо было попросить постояльцев съехать из дома. Жан-Поль считал, что следует ясно сказать им об этом, она же предлагала постепенный переезд, по мере того как она найдет для них удобные места. Поскольку все заботы все равно падали только на нее, она эту схватку выиграла. Трудно пришлось ей и с багажом, который предстояло везти с собой. Два сундука плюс кожаный саквояж брата — вот и все их вещи. Много мелочей, фамильных ценностей, сувениров пришлось оставить под сомнительную ответственность дяди Наркисо, кузена Бернарда и его высокомерной жены.

Перед Элеонорой на столе лежал захватанный экземпляр газеты «Эль Никарагуэн». Редакционная статья многонедельной давности сообщала о смерти одного из местных жителей, который был расстрелян по приказу Уокера. Пожилой человек, единственное преступление которого состояло в том, что он аристократ. Элеонора почувствовала, как нервы ее напряглись. Во что они ввязываются? Что они делают? Эта неопределенность взволновала ее. Возможно, похожее происходит и с Жан-Полем.

Брат коснулся ее руки, лежавшей на столе.

— Я не думаю, что ты несведуща, ты просто неопытна. Как, собственно, и должно быть. Дело в том, что я беспокоюсь о тебе. Если случится дурное, это будет моя вина.

— Я никогда не обвиню тебя, — ответила она, тронутая заботой, светившейся в его глазах.

— Но я себе этого не прощу.

Они подошли к темно-зеленой полосе берега, окаймлявшего бухту Сан-Хуан-де-Никарагуа. Лил дождь. Под трепещущими листьями пальм Пунта-Аренас в неярком свете различалось несколько зданий «Транзит Компани».

На другой стороне залива громоздились камни, вернее, остатки того, что было Грей-Тауном до обстрела в июле прошлого года; руины выглядели такими заброшенными, точно в любой момент могли рассыпаться, превратившись в бурый песок, покрывающий все побережье, или их могла поглотить темно-зеленая растительность джунглей. Но в городе уже шли восстановительные работы. Двухэтажное строение, на котором висело название отеля, выходило прямо на пирс. Вывеска гласила, что отсюда начинается город, который с этого момента называется Сан-Хуан-дель-Норте.

Речной пароход «Колорадо» стоял под парами, ожидая пассажиров. Похоже, у него не было причин задерживаться в этом залитом дождями порту в устье реки Сан-Хуан. Пересадка закончилась. Трап убрали, уже вспенилась вода цвета тустого какао, и они тронулись в путь — девятьсот извилистых миль к истоку реки.

Река бежала среди берегов, принимая в себя тысячи мелких ручейков, вытекающих из дымящихся от влаги джунглей. Топкие берега заросли гниющим кустарником, но резкий аромат цветов забивал этот запах. Деревья, склонившиеся над рекой с обеих сторон, образовывали туннель, с ветвей гирляндами спускались лианы с оранжевыми, желтыми, белыми и красными цветами. Сочные стебли толщиной с мужскую руку обвивали стволы красного дерева и авокадо. Плотные заросли растений с висящими над водой корнями почти скрывали берега. Пальмы и древовидные папоротники тянулись к мокрому серому небу дрожащими ветвями и буйными кронами.

То тут, то там вспыхивали разноцветные пятна — это перелетали с ветки на ветку попугаи. А однажды, когда пароход проплывал под мощной нависшей ветвью, сверкнув желто-зеленой полосой, на палубу шлепнулась змея, но матрос-индеец прикончил ее быстро, без всяких эмоций, одним привычным ударом.

Каменный бастион Кастильо-Вьехо, возвышавшийся на крутом отвесном холме, был черен от дождя, когда они проплывали мимо. Пустынный, разрушающийся от времени, он выглядел как нечто древнее и таинственное. У подножия холма лепились, прижавшись друг к другу, хижины с соломенными крышами, пораженными плесенью от частых дождей. Не замедляя хода, они миновали Кас-тильо-Рапидес. Через несколько миль у «Колорадо» возникли неполадки в управлении. И поэтому вдвое медленней, чем обычно, пароход вошел в порт Сан-Карлос.

Надо было оставить груз грязному маленькому городку на берегу озера Никарагуа. Из-за ремонта они опаздывали на несколько часов.

Для удобства пассажиров, которым вздумалось бы прогуляться по берегу, обед подали раньше. Дождь почти перестал, на западе прояснилось. Низко опустившееся к горизонту солнце пылало рыжим пламенем, посылая длинные лучи сквозь белую пелену тумана, зависшую над рекой. Лучи, достигая волнующегося большого озера, золотили его поверхность. А на другом берету солнце красило в медный цвет далекие вершины вулканов Ороси, Мадейра, Ометепе, отчего они походили на медные наконечники. Свет солнца приукрашивал даже соломенные крыши хижин, вытянувшихся вплоть до ворот форта Сан-Карлос, который охранял место впадения реки в озеро. Улицы были грязные и убогие. Вернувшись на пароход после короткой экскурсии, Элеонора с Мейзи, сопровождаемые Жан-Полем и майором, остановились от звука выстрела. Он донесся со стороны озера. Майор Кроуфорд, еще секунду назад полностью расслабленный, собрался, скинув с себя благодушие, как священник рясу. Насторожившись, он проводил женщин на пароход. А потом, пробравшись сквозь толпу торговцев, сгрудившихся возле трапа, отправился в ту сторону, откуда донесся выстрел.

Но тревога оказалась ложной. Стреляли мужчины с парохода. Они воспользовались стоянкой и перерывом в дожде, чтобы потренироваться — подстрелить аллигатора, за которым они следили целый день. Чтобы как-то сгладить свое поведение перед дамами, которых пришлось поторопить, майор Кроуфорд купил маленькие красные бананы размером с палец, кокосовые орехи и ананасы у торговцев-индейцев, разодетых в свои национальные одежды из ярко окрашенных тканей, и преподнес дамам. Эти фрукты ознаменовали их первый день в тропиках.

После долгого пребывания взаперти Элеонора хотела бы остаться на палубе. Несмотря на испарения, исходившие от джунглей, и почти полное отсутствие санитарии, все равно здесь было легче, чем в каюте. Ощущение экзотики новой незнакомой страны бодрило, удовольствие портили лишь тучи москитов, огромных и черных, которые вились вокруг, заслоняя свет. Кота спускались вниз, палуба под ногами задрожала. Значит, они снова тронулись в путь. В их каюте, предназначенной на этом маленьком речном пароходе для четырех женщин, Элеонора увидела, что Мейзи разделась до корсета и нижней юбки. В яростном нетерпении она рвала щеткой волосы, а лицо ее блестело от гусиного жира, которым Мейзи спасалась от морщин.

Когда Элеонора вошла, Мейзи швырнула щетку с серебристой черной ручкой на койку, которую она выбрала для себя, и подбоченилась.

— Плохие новости, дорогая. Как бы это сказать помягче?.. Короче, твои пожитки исчезли. — Она кивнула на багаж, разбросанный по полу, на свои сундуки, сумки, коробки и еще на те, которые принадлежали двум попутчицам, чьи мужья разместились в большой мужской каюте. — Я пересмотрела все десять раз, но не нашла ни твоих сундуков, ни своей коробки с тремя лучшими шляпами, которые я купила у мадам Хелен в Новом Орлеане по десять долларов за штуку!

— Ты, наверное, ошибаешься, — сказала Элеонора. Мейзи покачала головой, мрачно сжав губы.

— Исчезли.

— Но как?

— Украли во время пересадки с «Даниэля Уэбстера» на «Колорадо». Кто в такой забытой богом стране будет стоять под дождем и следить, чтобы перенесли каждую вещь? Вечная история на этом пути. Я еще раньше слышала, когда было много транзитников и существовал еще путь на мулах, что редко какая группа добиралась до места с целым багажом.

— А можно ли его найти?

— Я уже подала жалобу капитану от имени нас обеих. Но надежды мало. Багаж, наверное, уже на пути в джунгли, туда, где никогда в жизни не видели белого человека. И какая-нибудь индейская жена будет собирать бобы в мою шляпу, которая стоит больше, чем вся ее деревня.

Элеонора опустилась на край койки.

— Мало что отыщут они в моих сундуках. Но в них было все мое имущество. Теперь у меня только и осталось, что сорочка, носовой платок и кое-какие туалетные принадлежности. Что мне теперь делать?

— Гранада — это еще не край света. И там есть портнихи.

— Даже если бы я умела шить сама, я не могу позволить себе завести новый гардероб.

— Ну, во-первых, у тебя есть то, что на тебе. И ты наверняка ты сможешь позволить себе одно-два платья, полегче.

Элеонора с сомнением осмотрела свое платье из коричневого бархата, которое она надела в то утро. По фасону оно походило на те, какие носила ее мать, — с длинными узкими рукавами и высоким воротником. День был прохладный из-за дождя, но она уже пожалела о своем выборе. А что будет, когда появится солнце? Более того, после экскурсии в Сан-Карлос подол ее платья был покрыт грязью. Понимая, что вряд ли сможет еще раз надеть его в этом тропическом климате, она мало беспокоилась по этому поводу. Да и вряд ли вообще возможно отчистить эту юбку.

Элеонора печально посмотрела на попутчицу. Мейзи прикусила нижнюю пухлую губку.

— Вообще-то это твое платье мне не нравится. Слишком скучное и слишком старомодное. Да и все остальные твои наряды тоже. Так что, я думаю, самое время начать все по новой.

— Ну я же говорю тебе, что я не могу.

— Чепуха! Всегда есть пути и средства. Дай-ка я присмотрю для тебя что-нибудь легкое и воздушное, что-нибудь зеленое или розовое.

— Я всегда старалась носить приглушенные тона, мои волосы…

— Волосы у тебя просто роскошные!

— Моя бабушка…

— Твоя бабушка, может, и была дамой, но мне она кажется старой ведьмой, которая ревновала и к твоей матери, и к тебе. Ты красивая женщина. Лицо — совершенный овал, красивые зеленые глаза, темные ресницы и брови, матовая креольско-французская кожа, и все это, как корона, венчают пылающие ирландские волосы! Мне кажется, что ты напрасно и несправедливо по отношению к себе стараешься сделаться незаметной.

— Я не хотела бы привлекать чье-нибудь внимание, — попыталась объяснить Элеонора.

— Не сомневаюсь, твоя бабушка еще много о чем тебя предупреждала. О, конечно, я понимаю, ты не хочешь одеваться, как я. Однако я и не думаю, что тебе следует это делать. Но все равно ты ведешь себя не правильно, одеваясь подобным образом. Так ты никогда не найдешь себе мужчину.

Элеонора вскинула голову. Глаза ее воинственно заблестели.

— Ты, может, удивишься, но мне не нужен мужчина.

— Ты можешь думать что хочешь. Но, к сожалению, только мужчина способен обеспечить женщине защиту.

— У меня уже был жених. И, похоже, вся моя привлекательность исчезла, когда я потеряла приданое.

— Он был дурак. Без него тебе будет лучше.

— Несомненно. Но я предпочитаю доверять только Жан-Полю и себе.

— Прекрасно. Ты только не учитываешь, что братья со временем женятся и потом на первое место ставят своих жен. А что будет с тобой? Тебе нужен муж. И твоя собственная жизнь.

— Но ты, кажется, хорошо справляешься и без него.

Мейзи напряглась, затем медленно расслабилась.

— У меня был муж. И ребенок. Сын.

— Извини…

— Да что там. Я расскажу. Мы жили в Джорджии. Однажды ночью, зимой, начался пожар, искра из трубы упала на деревянную крышу. Я была на кухне, замешивала тесто для хлеба. А муж дремал у камина. Сгорело уже полкрыши, когда обнаружился пожар. Я вбежала в спальню, полную дыма. Там спал двухлетний сын. Было холодно, я быстро завернула его в одеяло и подхватила. Муж велел вынести его наружу и остаться там, пока он попытается спасти хоть что-то из вещей. Я сделала, как он велел, хотя не могла не смотреть на бушующее пламя и не думать о том, что я теряю все. Потом я стала разворачивать ребенка, но оказалось, я взяла не сына, а игрушку, которую сама ему сделала. Я крикнула про это мужу, и он кинулся в дом. В эту минуту крыша рухнула.

Она закончила рассказ хриплым шепотом.

— Мейзи… — Элеонора потянулась к ней рукой, не в состоянии найти слов, способных выразить сочувствие.

— Мне сейчас тридцать три, — продолжала она. — Больше десяти лет я пытаюсь забыть, пытаюсь найти способ перестать казнить себя. Но ничего не помогает. Ничего. Я, правда, многому научилась. Узнала, что мужчина и женщина нуждаются друг в друге. Что близость мужчин и женщин, переплетение их тел в страсти — вот единственное, что делает жизнь более или менее сносной.

— Однако, — сказала Элеонора, отведя глаза в сторону, — ты говоришь… о том, что стало твоей профессией.

— Да, это так. Но я разборчива. — Она улыбнулась. — Может, это тщеславие с моей стороны, но я называю себя куртизанкой. Разница есть — я ограничиваю себя только одним мужчиной на какое-то время. Ну, хватит, я и так достаточно шокировала тебя в этот вечер. Мы говорили об одежде. У меня есть одна-две вещицы в сундуках, которые я могу тебе дать. Прошлым летом я позволила портнихе в Саратоге уговорить себя, что мне пойдет на пользу что-нибудь с претензией на скромность. Я согласилась, хотя это не мой стиль. Конечно, я более округла в определенных местах, чем ты, но у меня есть иголки, нитки, ножницы, и мы подгоним платье по тебе.

— Понимаешь, я ценю твое щедрое предложение, но не могу его принять,

— сказала Элеонора.

— Почему? Ты одна из самых привлекательных женщин, которых я видела. И тебе надо одеться. Если ты откажешься, то не просто обидишь — ты оскорбишь меня.

— Ты так упрашиваешь, что тебе невозможно отказать.

— Хорошо, — ответила Мейзи, поворачиваясь к сундукам. — Именно этого я и хотела.

На причале в Гранаде толпились люди. Мужчины с ручными тележками сновали взад-вперед, поднимая клубы пыли, пытаясь отвоевать место там; куда спустят трап.

— Карретон де мано! — кричали они, пытаясь еще и жестами показать желающим, что они могут подвезти багаж. Женщины с темными, вьющимися волосами, спадавшими на спину, носили подносы с фруктами и свининой. Старухи и мальчишки торговали раковинами и плетеными пальмовыми шляпами, кожаными вещицами и всякими безделушками из коровьего рога.

Солдаты, фалангисты в красном, низко надвинув широкополые с красными ремешками шляпы для зашиты от слепящего полуденного солнца, стояли, прислонившись к строениям на причале. Большинство были американцы или европейцы, попадались среди них и испанцы, но все они отличались худощавостью и производили впечатление людей, много повидавших, и резко контрастировали с теми, кто толпился у парохода.

Путешествие по озеру не было отмечено какими-либо событиями. Сначала они миновали Вирджин-Бэй, где высадились пассажиры, направлявшиеся в Калифорнию. Их уже ждали экипажи, готовые доставить в Сан-Хуан-дель-Сур. Дверцы экипажей были разрисованы сценами из жизни Калифорнии и Никарагуа, а украшавшие их красные или голубые полосы на белом фоне сверкали на солнце. При виде их становилось веселее на душе и хотелось немедленно добраться до этих мест.

Единственным событием, достойным внимания за все время путешествия, стала встреча с акулой на озере. Пассажиры с недоверием отнеслись к сообщению о ней, но офицеры на пароходе подтвердили, что это правда: акулы от века жили в большом озере. И кстати, добавили они, акулы чрезвычайно вкусные.

Первое, что им нужно было сделать, это найти отель. Их было несколько, и можно было выбирать, но лучшим оказался «Аламбра». Они проследовали за носильщиком, который прельстил их коляской — зеленые, красные, желтые, белые, розовые и черные полосы украшали плоские колеса. По этому случаю Мейзи надела темно-голубое платье из жестко накрахмаленной кисеи, отделанное целыми милями ленты. Шляпа, которую она разместила на тщательно уложенных золотистых локонах, походила на произведение скорее кулинарного, чем портновского искусства. И все это венчалось кокардой в стиле «а ля демократия». В руках Мейзи держала зонтик отороченный белыми кружевами. Элеоноре защиты от солнца не требовалось. Ее лицо скрывала шляпа с большими прямыми полями из итальянской соломки, поверх нее — уложенный в несколько слоев белый муслин, через который солнце отбрасывало легкий отсвет на лицо. Розовая лента вокруг тульи повторяла по цвету розовые махровые розочки, разбросанные по белому фуляровому шелку платья, которое Мейзи заставила ее надеть. Обе женщины были одного роста, и при переделке платья забыли, что юбку придется надевать на модный широкий обруч. И в последний момент Мейзи принудила Элеонору надеть еще один кринолин на легкий разборный обруч. В результате платье приподнялось и стало похоже на лепестки вокруг сердечка цветка. Круглый вырез декольте был довольно глубок — Элеонора немного стеснялась, и щеки ее покрылись румянцем. Но неодобрение на лице Жан-Поля она сочла чрезмерным. И, чтобы его позлить, взяла майора под руку и завела с ним оживленную беседу, которая в основном сводилась к попыткам отбиться от его ухаживаний и поддержать разговор, когда он начинал рассказывать о Гранаде.

Город был много лучше других городов в испанском стиле, которые они видели. Дома, или из теплого золотистого камня, или выкрашенные в белый цвет, брали в кольцо площади и рынки. Прохладные, сообщающиеся дворики, расположенные между стен домов, назывались патио. Из них, сверкая блестящей зеленью листвы, кивали ветками апельсиновые деревья, фуксии и бугенвиллеи. Колокольный звон на церковных башнях плыл над домами, и обутые в сандалии церковнослужители в монашеских сутанах с достоинством шествовали среди уличной толпы.

Майор оставил их у входа в отель. Жан-Поль снял комнату только на одну ночь, поскольку первым делом он должен был явиться в казармы с рапортом. Для удобства Элеонора и Мейзи сняли комнату на двоих рядом с ним. Позволить себе такую прекрасную комнату в отеле Элеоноре было нелегко, но она согласилась, настоян на том, что сама оплатит свою долю.

Жан-Поль, которому хотелось как можно скорее) оторвать сестру от ее новой компаньонки, сразу оправился на поиски агента по продаже земли в его офис, по адресу, указанному на визитной карточке. Осмотрев свою комнату и смыв уличную пыль, женщины стали ждать его возвращения. Но когда в комнате совсем стемнело и едва можно было различить друг друга, они спустились в обеденный зал одни.

В дверях Элеонора и Мейзи столкнулись с мужчиной, выходившим из зала. Он отступил в сторону, бормоча извинения, стараясь дать как можно больше места для их широких юбок. Свет лампы сиял в золотой бахроме его эполет. Элеонора, бросив быстрый взгляд из-под ресниц, узнала полковника Фаррелла, человека, по чьей вине она была унижена и потерпела поражение в Новом Орлеане. Она сразу отвернулась в другую сторону и прошла мимо, но успела заметить равнодушно-тяжелый взгляд его сапфировых глаз, когда полковник окинул ее взглядом, и насмешливую ухмылку, когда он вдохнул назойливый запах духов Мейзи.

Они медленно ели, смакуя поданные им незнакомые острые блюда. Жан-Поль до конца ужина так и не появился. Казалось, дольше оставаться внизу было уже неудобно. Взяв одну из свечей, предусмотрительно оставленных у подножия лестницы, они вернулись к себе.

Ночные часы неспешно текли, улицы становились все тише, откуда-то издалека донесся звон церковного колокола, возвещающий о пожаре. Элеонора и Мейзи поговорили об этом, но из окна ничего не было видно. Наконец они разделись и, задув свечу, улеглись.

Мейзи, лежа в темноте, пыталась успокоить Элеонору.

— Возможно, ему пришлось поехать за город, чтобы посмотреть имение. Ты же знаешь, как он загорелся. А может, ему понадобилось отправиться прямиком в казармы с рапортом и он не смог послать нам записку. Я слышала, что Уокер требует строгой дисциплины от каждого.

— Да, — ответила Элеонора. Вполне возможно, что он решил отметить свою последнюю ночь свободы с кем-то из товарищей. Ей столько раз приходилось ждать его ночами, что она не особенно волновалась. Однако, несмотря на удобную широкую постель, Элеонора никак не могла заснуть. Она лежала, уставившись в темноту широко открытыми глазами, когда вдруг услышала шарканье ног в коридоре. Благодаря тонким стенкам она поняла, что кто-то, приглушенно ругаясь, пытается вставить непослушный ключ в замок. Узнав знакомый голос, Элеонора вскочила.

Она прошла босиком по шершавому от грязи полу к двери, повернула ключ и резко толкнула ее.

— Жан-Поль, — прошептала она. Мейзи, проснувшись, села в кровати.

— Это Жан-Поль, — объяснила, не оборачиваясь, Элеонора.

Голоса привлекли внимание брата, и он появился перед ними, ухватившись одной рукой за косяк, чтобы не упасть. Жан-Поль едва не рухнул, ввалившись в комнату, но Элеонора успела поддержать его.

— Элеонора, — произнес он, и в его несвязной речи, в самом голосе, звучало отчаяние, — я должен тебе что-то сказать.

— Да, но сперва войди и сядь.

— Нет, — отозвался он с упрямством по-настоящему пьяного человека. — Я должен тебе кое-что сказать. Прямо сейчас.

Мейзи, в сильно декольтированной ночной сорочке, выскользнула из кровати и чиркнула спичкой, чтобы зажечь огарок свечи.

— Хорошо, — согласилась Элеонора, следуя взглядом за Мейзи, подошедшей к Жан-Полю и вставшей рядом с ней.

— Я не смог найти агента. Нет такой улицы. И дома, который на визитке. Никто о таком и не слыхал. Я встретился с полковником Фарреллом. Он сказал, что это мошенничество, что тот человек — проходимец, и не было никакого имения, никакого дома, никакой земли. И он сказал, что мы больше никогда не увидим своих денег. Никогда. Их нет, Элеонора! Их нет. У нас ничего нет.

В шоке Элеонора выпустила руку брата, и Мейзи поддержала его, чтобы он не упал, затем осторожно положила на спину. Глаза ее выражали печаль и жалость. Женщины стояли в угрюмом молчании, глядя на Жан-Поля сверху вниз — на запачканные едой и вином рубашку и жилет, на прореху в жилетном кармане, откуда уже не виднелась цепочка от часов — их украли, и на следы высохших слез на пыльном, потном и почти безбородом лице.

Глава 3

Деньги. Все, похоже, свелось к этому. Элеонора не могла вернуться домой, потому что не было денег. Она не могла оставаться в отеле, потому что не было денег. Она не могла снять дом или нанять компаньонку, которая разделила бы с ней одиночество, потому что не было денег. Она не могла принять благотворительность Мейзи и остаться в отеле за ее счет. А та не хотела понять ее, приняв отказ как личную обиду. И этот разрыв они даже не попытались уладить, когда Элеонора, упаковав в узелок немногие вещи, которые у нее остались, переехала. Мейзи решила отправить кое-что отобранное для Элеоноры с запиской, что если та не очень настроена носить эти вещи, то может отнести их старьевщику или продать.

На поиски жилья времени не было. Жан-Поль не мог отлучиться на целое утро. Без всякого сомнения, за это ему попало бы от командира. Но с типичной креольской уверенностью он полагал, что семья — на первом месте, что забота о благополучии сестры будет правильно понята и что сложившаяся ситуация его извиняет. Элеонора не была в этом уверена. Если Уокер, гражданский человек, ставший главнокомандующим никарагуанской армией, приверженец дисциплины, он, безусловно, требует от подчиненных того же.

Комната, которую для нее сняли, находилась на боковой улице от центральной площади Сентрал-Плаза за собором Святого Франциска. Ее сдавала вдова, сморщенная старуха, с горбатой спиной и огромным запасом черных бесформенных платьев одного фасона. Ни сочувствия, ни дружеского участия, ни хоть какой-то защиты с этой стороны ждать не приходилось.

Старуха почти совсем оглохла и из своей немой пустоты смотрела на мир с подозрительным и мрачным презрением. Она взяла сентаво, которое потребовала вперед, и сжала монету беззубыми деснами — больше из желания оскорбить, чем убедиться, что деньги не фальшивые. После этого направилась в свою часть дома, сильно хлопнув дверью.

Была еще одна неприятная сторона жизни в доме вдовы. Дом соединялся общей стеной с кабаком, весьма популярным среди солдат и молодых людей из ближайших домов. Конечно, комната Элеоноры оказалась через стенку. Каждую ночь неугомонно бренчали гитары, цитры и концертино, соперничая с мужскими голосами и не давая спать. В дополнение к этому — чтобы попасть к себе днем, надо было пройти через множество оскорблений, несколько раз ее даже сопровождали до самого входа в комнату. А один кавалер несколько часов провел под ее дверями, пока вдова, отправляясь на рынок, не споткнулась о неги и не обругала отборно по-испански.

Чтобы как-то избегнуть неприятностей, Элеонора стала подниматься рано, едва серебристый звон соборного колокола начинал призывать к мессе, и шла за водой к колодцу в конце улицы, а потом на рынок, чтобы купить себе еды. И она наслаждалась этими утренними часами. Было прохладно, малолюдно, никто не мешал ей, когда она рассматривала стены центрального рынка, испещренные оспинами от пуль, оставшимися после взятия города Уокером и фалангистами, фронтальную башню, арочные двери наверху и круглые окна собора, причудливый главный портал, охраняемый с обеих сторон караулом Дома правительства, где генерал Уокер разместил штаб-квартиру. Элеонора любовалась ярко пылающими листьями пойнсеттии, белыми душистыми гроздьями дикой гардении, маленькими подсолнухами и папоротниками, которые, казалось, лезли из каждой трещины и щели. В это время мало кто торговался с индейцами, метисами. Женщины продавали яйца и твердые, словно камень, лепешки, тропические фрукты и куски мяса, которые они выносили на рынок каждое утро.

По мере того как бесцельно проходили дни, терпения оставалось все меньше. В конце концов, на сколько может хватить тех нескольких долларов, которые у нее остались? Даже в такой стране, где завтрак обходится в три цента, она должна что-то делать, как-то поддерживать себя.

Вариантов было немного. Она могла бы обучать английскому. Конечно, в стране, руководимой англоговорящими иностранцами, должны найтись люди, желающие изучить язык. Она не так уж хорошо знала испанский, но в Новом Орлеане, в городе, который когда-то был аванпостом Испанской империи, этот язык был в ходу, и она его понимала. Если родителям это может быть неинтересно, они, заботясь о будущем детей, могли бы научить английскому хотя бы их. Но если этого не случится, она может использовать свои навыки в рукоделии, которым обучилась в монастырской школе. Элеонора могла бы научиться шить одежду и потом продавать ее на рынке. И если она в этом преуспеет, то может стать портнихой. И уж на самый крайний случай, она может стать прачкой, пополнив ряды женщин, которые стирают белье на берегу озера. Солдатам всегда надо что-то постирать, у них нет ни времени, ни желания заниматься этим самим. И неважно, что ее положение в этом случае будет не намного выше, чем у тех, кто едет в обозе за солдатами.

Уже шесть дней Элеонора пребывала в полном одиночестве. Она лежала на кровати, пытаясь что-то придумать, несмотря на доносящуюся из-за стены песню «О Сусанна!», когда в дверь постучали. Она подождала, чтобы убедиться, что этот стук не из кабака.

— Элеонора?

Услышав голос брата, она вскочила с кровати и отодвинула засов.

— Жан-Поль, где… — начала она и осеклась, увидев, как в комнату вплывает Мейзи в муслиновом платье с огромными голубыми маками. Пучок яркой пойнсеттии, прикрепленный к декольте, однозначно притягивал взгляд именно туда.

— С Рождеством! — воскликнула Мейзи, заключая Элеонору в ароматные объятия, которые следовало понимать как прощение и заботу.

Был канун Рождества, про что Элеонора совершенно забыла, но Мейзи помнила и не забыла о ней, отчего у Элеоноры перехватило горло.

Стянув ажурные перчатки, Мейзи обмахнулась ими.

— Жарища, как в печке. Наверное, снова будет гроза. Те, кто уверяет, что сезон дождей кончился, просто спятили. И как только ты можешь выносить… Ну ладно, неважно. Я пришла предупредить тебя, Элеонора, моя лапочка, а не только поздравить. Одинокие женщины, я боюсь, в Гранаде нежелательны.

Жан-Поль после недели солдатской жизни еще больше похудел, отметила Элеонора, обняв его. Перемена была не к лучшему.

— Нежелательны? — спросила она рассеянно, отыскивая, куда бы их посадить. В комнате стоял всего один стул, который выглядел как неудавшийся эксперимент мебельщика. Его сиденье из сыромятной кожи вытянулось и глубоко провисло, а деревянный каркас искривился, и поэтому одна ножка стала короче другой, а на спинке не хватало двух реек.

Мейзи решила проблему так, как делала сама Элеонора, — просто села на кровать.

— Одинокие незамужние женщины. Вот так-то. Меня посетил твой полковник Фаррелл. Он как раз такой, как ты рассказывала, — высокомерный, с диктаторскими замашками, очень самоуверенный. И даже более того. Он заявил, что является начальником военной полиции города, и, как должностное лицо, посоветовал мне убраться как можно скорее.

В голосе Мейзи клокотала ярость. Взглянув на нее, Элеонора нахмурилась.

— Он может заставить тебя уехать?

— Поскольку город под военным командованием и он возглавляет военную полицию, думаю, что может. Но ты никогда не поверишь, почему он это делает. Генерал Уокер — как тебе это понравится? — провозгласил себя не только военным вождем страны, но и шефом по части морали. Он не разрешает своим мужчинам общаться с маркитантками или женщинами низкого социального положения в городе. Это, видите ли, способствует пороку, болезням и беспорядкам. И все это полковник Фаррелл высказал мне.

— Если ты думаешь, что он высказался грубо, слышала бы ты, что он говорит о пьянстве. — Жан Поль, одетый в красную рубашку демократов, стоял, привалившись плечом к стене. — Солдата, найденного пьяным, забирают на десять дней на гауптвахту, чтобы он протрезвел. Если его поймают второй раз, то заставляют выпить рвотное и сажают в тюрьму. А на третий раз — рвотное, двадцать четыре часа на привязи у колеса позора, а потом снова тюрьма. Гражданское лицо, продавшее спиртное американскому фалангисту, должно заплатить штраф в двести американских долларов.

Мейзи оставила без внимания тираду Жан-Поля.

— Я попыталась ему объяснить, что я не простая проститутка. Но на полковника Фаррелла это не произвело никакого впечатления. Он, видимо, думает, что женщина, отдающая предпочтение одному мужчине, опаснее, потому что она провоцирует дуэль между мужчинами, выбирая кого-то из них. Он считает, что женщина вроде меня отвратительна своим чванством, поскольку держит вокруг себя много поклонников и побуждает их соперничать из тщеславия. Уокер полон решимости не допускать бессмысленных убийств. Еще никогда в жизни меня так не оскорбляли.

— Ну, что касается дуэли, он, пожалуй, прав, а вот что касается причин, то, может, денет, — сказал Жан-Поль. — Вчера поссорились два солдата, один — француз, другой — пруссак, и только из-за того, что не могли решить, какая река красивее, Сена или Рейн. На самом деле они просто со скуки сцепились. Они прибыли сюда сражаться, чтобы добыть славу и богатство, а здесь сплошная муштра и дисциплина. Похоже, война уже закончилась и ее выиграли в тех первых двух сражениях всего пятьдесят шесть солдат.

— Ты, наверное, уже устал быть солдатом?

Он отвел взгляд от понимающих глаз Мейзи, похожих на глаза газели. Элеонора, посмотрев на вытянутое лицо брата, решила идти напролом.

— Что ты собираешься делать, Мейзи?

— Вопрос в том, что мы собираемся делать. В категорической форме мне было велено оповестить всех подруг с таким же образом жизни об этих новых правилах. Я напрямую спросила: а что, Уокер считает себя лучше других мужчин? Всем отлично известно, что он взял себе в постель никарагуанку из аристократической семьи и, пользуясь ее влиянием, создал коалиционное правительство с легитимистами. Говорят даже, что президент Ривас, глава правительства, ее дальний родственник.

— Интересная форма кумовства, — прокомментировал Жан-Поль.

Элеонора нетерпеливо покачала головой.

— Так ты уезжаешь из Гранады?

— Не знаю. Я бы предпочла остаться и посмотреть, что станет делать полковник. Вдруг президент Ривас питает слабость к блондинкам? Я бы очень хотела доказать полковнику Фарреллу, что не собираюсь ссорить солдат.

— А ты не думаешь, что он посадит тебя на пароход, отплывающий в Новый Орлеан?

— Нет, если догадается, что именно туда я и собиралась поехать.

— А я бы с удовольствием присоединилась к тебе, чтобы подергать льва за усы, если бы он так поступил.

— Элеонора… — начал Жан-Поль и замолчал, когда она с улыбкой кивнула ему.

— Но всегда есть Калифорния, — напомнила ей Мейзи. — И я бы с радостью заплатила за дорогу, чтобы иметь компанию.

— А потом? — тихо спросила Элеонора.

— Не знаю, — призналась Мейзи. — Просто не знаю.

Мейзи настояла, чтобы Жан-Поль принес из кабака что-нибудь поесть. Там подавали бобы с острым перцем, мясо, завернутое в маисовые лепешки, и кислое красное вино. После ужина они еще долго сидели и говорили до поздней ночи. В сопровождении Жан-Поля Элеонора посетила полуночную рождественскую мессу в соборе. Мейзи пошла с ними из любопытства. Когда они вернулись, Жан-Поль решил продолжить празднование и заказал еще две бутылки вина, но почти все сам и выпил. К тому времени, моща Мейзи собралась уходить, он уже основательно поднабрался, но не до такой степени, как случалось раньше.

Элеонора проводила их до двери. Мейзи, пропустив Жан-Поля вперед, посмотрела на Элеонору долгим изучающим взглядом, а потом потрепала ее по щеке.

— Ты слишком бледна. И под глазами такие тени, что кажешься изможденной. Так больше нельзя. Что-то надо делать, даже если Жан-Полю придется объясняться с полковником.

— Мне не нужны никакие благодеяния от Фаррелла. Если бы не он, я бы не оказалась сейчас в таком положении.

— Легко сказать.

— Это правда.

— Даже если так. И еще одно, золотко. У тебя слишком много гордости.

Из-за того что они так засиделись, Элеонора еще долго не могла уснуть. Она лежала с открытыми глазами, размышляя, что ей делать. Утром она встала позже обычного. Ее маленькая комната без окон уже раскалилась от жары. Элеонора быстро надела легкое платье с бледными розами. Ей не очень хотелось есть, но и глиняный красный кувшин для воды был пуст, а надо было запасти хоть немного еды на день и на вечер.

На рынке она купила маисовые лепешки, завернутые в кукурузные листья, и связку бананов. Возвращаясь через площадь и неся покупки в сумке-плетенке, она мельком взглянула на величественно возвышающийся перед ней собор и на Дом правительства, увенчанный флагом Уокера — белое полотнище с красной пятиконечной звездой, болтающееся на древке, как тряпка. Чтобы сократить путь, Элеонора свернула на боковую улицу, широкую и спокойную, которая понравилась ей еще раньше своей солидностью и достатком. Многие гражданские аристократы жили здесь в красивых особняках. Она прошла мимо небольшого, но совершенных пропорций особняка с римскими каменными колоннами, сложенными из необожженного кирпича. По штукатурке шел золотистый рисунок. Рассматривая его, она уловила какое-то движение. На верхней галерее появился мужчина и встал возле перил с чашкой кофе, глядя поверх крыш в сторону озера и видневшихся вдали верхушек вулканов. Она тотчас узнала его, хотя он был без формы, — по глазам и твердой линии подбородка. Полковник Фаррелл. Стук шагов привлек его внимание. Он посмотрел вниз, и на лице его появилось насмешливое выражение, точно он заподозрил, что она возвращается домой после ночного кутежа.

У Элеоноры возникло неодолимое желание назло ему пройтись той походкой, которую он и ожидал увидеть, пройтись так, чтобы пышные юбки соблазнительно колыхались на бедрах. Ведь именно этого он ждет от нее, не так ли? Но почему он должен получать то, что ожидает? С гордым видом, приподняв темную бровь, она проследовала дальше, давая понять, что он для нее — бесчувственный мужлан. Вне всякого сомнения, судя по тому, что он наговорил Мейзи, у него чрезмерное самомнение. Ах, если бы кто-нибудь сбил с него эту спесь!

Разложив свои покупки на столе, Элеонора взяла кувшин и направилась к колодцу в конце улицы. Вода в нем была чистая и свежая: колодец питали подземные источники. Как здесь и полагалось, она достала полное ведро для себя и еще одно вылила в каменный желоб подле колодца. Наполнив кувшин, она прислонила его к бедру, просунув большой палец в ручку, похожую по форме на большое ухо.

Перед кабаком сидели, привалившись к стене, трое мужчин. Она заметила их издалека, но не поднимала глаз от земли, притворяясь, что выбирает, куда ступить, — тропа была усеяна испражнениями животных.

Подойдя ближе, Элеонора услышала произнесенную шепотом фразу по-испански:

— Муй бруха рохо.

Рыжая ведьма? Чертовка? Что бы это ни значило, не слишком похоже на комплимент. Притворившись, что не слышит, она прошла мимо.

Дорогу ей преградил молодой никарагуанец с лицом, самоуверенным как у конкистадора, и мечтательными глазами поэта. Она подумала, что это, вероятно, тот самый молодой человек, которого несколько дней назад оттащили от ее двери.

— Сеньорита. — Он взял ее за руку и притянул к себе. — Я схожу с ума от любви к вам. Вы лишаете меня разума. Скажите, что я могу надеяться. Скажите, что вы будете моей.

— Пожалуйста, позвольте мне пройти, — сказала Элеонора, с трудом сдерживаясь.

Дитя Нового Орлеана, она имела некоторые представления об образе мышления латиноамериканских мужчин. Наблюдения нескольких последних дней сообщили ей еще больше. Латиноамериканцы очень заботятся о чувстве собственного — и особенно мужского — достоинства. Об этом следовало помнить и относиться с уважением. Прямой отказ с ее стороны был бы воспринят как вызов его мужскому достоинству. А резкий отказ — как оскорбление.

— Нет! Нет, дорогая! Вы запали мне в душу.

От него исходил удушливый запах ванилина, особенно сильный в такую жару. К мужчинам подошли другие, привлеченные происходящим, многие в форме. Они переглядывались, смеялись, перешептывались. Их замечания были вульгарны. Она решила не обращать внимания.

— Извините, — сказала она, подняв подбородок и невольно имитируя торжественность манеры его речи. — Мое сердце мертво. Однажды мужчина предал меня, и я поклялась больше никогда никому не доверять.

— Такого мужчину надо расстрелять. Но вы не правы, что не хотите никому верить. Не все такие, как он. Вас могут вернуть к жизни ласки того, кто страстно вас любит!

— Извините, но я хочу, чтобы мое сердце никогда больше не просыпалось. Так меньше чувствуешь боль.

— Меньше чувствуете вы. Но как же я? — Его рука еще крепче притянула ее к себе за талию, а кувшин в это время выпал и разбился вдребезги. Вода намочила ей туфли и подол юбки, когда она пыталась отбиться от галантного никарагуанца, вознамерившегося поцеловать ее. Его дыхание было горячим и удушливым от чеснока. Он яростно притягивал ее голову к своей груди.

— Довольно! Отпустите ее!

Резкая команда оборвала гомон зрителей, дававших советы и оценки. Руки, обнимавшие Элеонору, сразу разжались. Ее поклонник отступил в сторону, сдержанно приветствуя наклоном головы вышестоящего начальника. В шоке Элеонора обнаружила, что стоит лицом к лицу с полковником Фарреллом под обстрелом глаз все растущей толпы.

— Так это опять вы, — прохрипел полковник. — Мне следовало догадаться. Вы можете идти, вами я займусь позже.

Элеонора решила не подчиняться ему.

— А что вы собираетесь делать?

— Вас это не должно заботить.

Жара. Волнение. Ее сомнительное положение, происшедшая стычка, соединившись с угрозой в голосе полковника, полном презрения, ударили Элеоноре в голову и она выпалила:

— Конечно, должно! И больше, чем вас.

— Может, я что-то не понял? Может, вы вовсе не были против того внимания, которое вам уделили?

— Конечно, против, но…

— Тогда, — прервал он ее, — моя обязанность защитить вас и не более того. — Он посмотрел в сторону, взглядом сапфировых глаз прошелся по лицам зрителей, пока, наконец, не остановился на молодом никарагуанце. — Моя обязанность также сообщить этим людям о наказании в виде смертной казни за насилие над женщиной, совершенное против ее воли на территории Гранады. И это касается гражданских и военных в равной степени. Вас предупреждали, а если вы хотите получить то, что хотите, должны платить или добиться согласия.

Молодой человек неловко переминался с ноги на ногу.

— Но ведь у этой нет дуэньи, нет мужчины, чтобы защитить ее, и я предлагаю себя. Моя семьи богатая, древняя, мое слово — закон, и я буду хорошо ее содержать.

— Как же вы отклонили такое предложение? — спросил полковник, насмешливо посмотрев на Элеонору.

— Я не нуждаюсь в защитниках, — ответила она, щеки ее зарделись, а в глазах зажглись золотые искорки. — Я не ребенок и не слабоумная, чтобы нуждаться в опеке.

— Но вы и не мужчина. Так что когда-нибудь вас найдут в темной аллее с перерезанным горлом, если вы и дальше станете продолжать в том же духе.

— Вас это не должно беспокоить.

— К сожалению, как начальник военной полиции я должен испытывать такие неудобства, как поиски вашего убийцы во имя порядка.

— Я попытаюсь оградить вас от этой неприятной обязанности.

По толпе прошел шепот удивления, на который полковник не обратил никакого внимания.

— Благодарю вас, — сказал он с холодным сарказмом. — А теперь, если вы позволите, я заберу этого человека в Дом правительства для допроса.

— Нет. Вы не можете так поступить. У него не было намерений оскорбить меня. Во всяком случае не при свете дня.

Какой-то мужчина заговорил из толпы:

— Что за полковник, который не может призвать к порядку эту маленькую рыжую женщину? Можно ли надеяться, что он удержит порядок в городе, а? — Человек говорил с явным акцентом. — Скажите мне, как это?

В толпе громко захохотали. Лицо полковника Фаррелла помрачнело.

— Мадемуазель, так вы уйдете отсюда или будете ждать последствий?

Элеонора не двигалась. Что он может с ней сделать? Она — пострадавшая сторона, и он не может ее арестовать, не выставив себя на посмешище. Она не думала, что ей следует опасаться физического насилия, чувствуя за спиной поддержку толпы. Ей было приятно ощущать, что она в какой-то мере одерживает верх над этим человеком, в котором причина всех ее нынешних несчастий. Ему не повредит немного помучиться.

Но следующее действие Фаррелла было настолько неожиданным, что она не успела увернуться. Он схватил ее за локоть железной хваткой, от которой остаются синяки, притянул к себе и властно, жестко поцеловал. Губы ее от удивления раскрылись. Она не могла устоять перед этим внезапным нападением, не могла шевельнуться в железных тисках его объятий. Волна гнева захлестнула Элеонору, странным горячим возбуждением передалась нервам, и какое-то мгновение она ничего не соображала.

Зрители одобрительно загудели. Это им было хорошо понятно. Это ставило точку в споре о рыжеволосой женщине, жившей у вдовы и никем никогда не сопровождаемой. Теперь с неприятностями покончено. А Карлосу впредь следует быть осторожным и соображать, к чьей женщине он проявляет внимание.

Когда ее отпустили, Элеонора отшатнулась. Прежде чем она могла обрести дыхание, ее подняли и прижали к крепкой груди, оборки юбок встопорщились, открывая отделанное кружевом нижнее белье.

— Нет! — закричала она, пытаясь сопротивляться, отчего похотливым взглядам толпы открылись ее панталоны до колен, что не произвело, однако, никакого впечатления на ее пленителя. Его хватка была настолько крепка, что она не могла ни двигаться, ни дышать.

Когда Элеонора пришла в себя, полковник, держа ее на руках, повернулся к Карлосу.

— Дама что-то говорила в твою защиту. Мы быстро с этим покончим, если ты в полдень явишься в Дом правительства и представишь рапорт.

— Хорошо, я это сделаю, — согласился молодой человек, поклонившись.

Резко кивнув, полковник Фаррелл широкими шагами двинулся в ту сторону, откуда пришел.

После того как они исчезли из поля зрения толпы, Элеонора проглотила слезы, чувствуя полную беспомощность.

— Теперь можете отпустить меня.

Он не ответил и не замедлил шага. Искоса взглянув на его лицо, которое было так близко, Элеонора заметила, как крепко он сжимает от злости челюсти. Хмурая сосредоточенность прочертила две глубокие параллельные линии между темных бровей, а из-под тяжелых век глубоким индиго блестели глаза.

Элеонора начала чувствовать смутный страх. Может, у него на уме что-то большее, чем просто продемонстрировать свою власть? Но что именно? Куда он ее несет?

Может, есть какой-то закон, который она по незнанию нарушила, не подчинившись его требованиям? Подсознательно она воспринимала Уокера и взятие им Никарагуа как оперу-буфф. Она вдруг поняла, что полковник способен сделать с ней все, что хочет, сила на его стороне.

Санта-Селья, улица, которая вела к центральной рыночной площади и на которую выходил особняк полковника, была тиха и пустынна. Звук его шагов по каменной мостовой глухо отдавался среди домов. Несколько деревьев — дубы и красное дерево — отбрасывали густую тень, и они продолжали свой путь в прохладе. Элеонора забеспокоилась, заметив на его лице капли пота и чувствуя, что ее одежда стала влажной там, где соприкасались их тела.

Потом она уже не удивлялась, куда он ее несет. Тяжелая обитая гвоздями деревянная дверь возникла перед ними и отворилась, как только они подошли. Высокая худая женщина в выцветшей и скудной черной одежде придержала ее, пока полковник, повернув свою ношу лицом вперед, не пронес ее внутрь.

Он не замедлил шага и продолжал идти по коридору, выложенному холодными темно-зелеными плитками, который вывел его в большой внутренний дворик.

Верхняя галерея с перилами, выкрашенными в зеленый цвет, и стенами цвета мягкой охры окружала дворик, как ложи в театре. На поперечных балках нижней галереи висели, охлаждаясь, глиняные кувшины с водой в веревочных плетенках. Повсюду стояли терракотовые горшки с вьющимися растениями, колючими кактусами и яркими цветами. Воздух пропитался густым ароматом цветущих апельсиновых деревьев.

Но Элеонора успела лишь мельком окинуть все это взглядом. Женщина в черном безучастно шла следом за ними. Полковник повернул к лестнице, ведущей наверх, и стал подниматься. Дойдя до верха, он зашагал по галерее к приоткрытой двери.

За дверью оказалась маленькая спальня с белыми стенами, полированный пол с индейскими половиками в красную, белую и желтую полоску. Мебели было немного: кровать на четырех ножках из темного резного дерева, покрытая чистым белым покрывалом, и такие же занавески на окнах; высокий шкаф, умывальник с кувшинами, в углу обязательная благочестивая картина — в данном случае с изображением девы Марии; под ней на узенькой полочке стояли тонкие желто-белые свечки и увядший букетик незнакомых цветов.

Элеонору поставили на йоги, и полковник тут же отвернулся, будто выполнил свою задачу. Подойдя к двери, ои подержал ее открытой, выпуская худую женщину, вышел сам, а потом с силой захлопнул ее. Вскоре раздался скрежет поворачиваемого в замке ключа.

Кровать стояла прямо за спиной. Элеонора опустилась на нее и медленно выдохнула с чувством гнева и облегчения одновременно. Но прежде чем она собралась с мыслями, за ее спиной раздался какой-то шум. Сквозь тонкие белые занавески перед застекленным выходом на галерею она увидела, как полковник приспосабливает снаружи кованую железную решетку.

Она взаперти! И тут на Элеонору всей тяжестью обрушилось ощущение гнусности происшедшего. Она вскочила, дрожа всем телом, несмотря на жару, сцепила перед собой руки, потом обхватила себя за плечи. Подол ее юбок оставлял на полированном полу грязные следы, когда она принялась ходить взад-вперед по комнате. Она чувствовала слабость в коленях от голода, хотя сейчас ничего бы не смогла проглотить.

Он не мог так поступить! Не мог! Но подожди, что, собственно, произошло? Он ее поцеловал, против воли принес к себе в дом, запер в спальне. Все так. Однако в его поведении не было ничего чувственного, как будто он своими действиями закончил спор, на который она его спровоцировала. Ну и, возможно, захотел наказать ее за неповиновение. Если она проявит терпение, то днем он, успокоившись, скорее всего отпустит ее.

А если нет? Должен же быть кто-то, к кому она сможет обратиться? Не вправе же он содержать ее здесь как личного пленника?

Шли часы. В запертой комнате стало жарко. Она могла бы открыть двери на галерею, чтобы впустить воздух хотя бы сквозь решетку, но боялась — вдруг кто-то, проходя мимо, увидит ее. Она ощущала себя точно в клетке.

По этой причине Элеонора не раздевалась. Без одежды она станет более уязвима. К тому же это выглядело бы так, будто она смирилась с происшедшим. Но она не хотела сдаваться.

Застирав подол юбки, она вымыла лицо и шею. Когда подол высох в жарком воздухе, она легла прямо на покрывало. В доме стояла тишина. Элеонора почувствовала затхлость воздуха этой комнаты: похоже, ею пользовались нечасто. Кто владел этим домом до прихода Уокера и до того, как полковник Фаррелл поселился в нем? Кто та женщина в черном? Может, одна из бывших владельцев? Или экономка? А может, родственница полковника? Нет, вряд ли. Полковник Фаррелл походил на отшельника, точно никогда никаких родственников у него не было и он в них не нуждался. Он вообще ни в ком не нуждался.

Она не собиралась спать и пришла в замешательство, когда внезапно раздался громкий стук. Элеонора обнаружила, что в комнате темно, и она не могла понять, где находится. Губы ее пересохли, она облизнула их, прежде чем ответить:

— Да.

Послышался тонкий пронзительный голос, вполне соответствующий облику женщины, которой он принадлежал.

— Вернулся полковник. Он просит, чтобы вы приготовились к обеду.

К обеду? Неужели так поздно? Если полковник вернулся, где же он был? Без сомнения, в Доме правительства, разбирался с Карлосом.

Ее первым желанием было отказаться, сказать, что она не хочет есть, но это глупо. Ее положение и без того сложно, чтобы рисковать, раздражая пленителя. К тому же, если он захочет, ему ничего не стоит уморить ее голодом, чтобы подчинить себе. Нет, гораздо лучше пойти на обед с высоко поднятой головой, собрав все свое достоинство.

— Хорошо, спасибо, — ответила Элеонора, подумав, что если ей придется бежать, следует воспользоваться случаем, чтобы сделать это из другой комнаты.

Но как она должна приготовиться? У нее нет ни щетки, ни расчески. Не во что переодеться. Все, что на ней, грязное и мятое. И к тому же в комнате так темно, что нельзя разглядеть себя в кривом зеркале, что висело над умывальником. Она могла только вымыть руки, пригладить ладонями волосы, вот и все. Придется полковнику удовлетвориться этим.

В дверь постучали, и Элеонора двинулась к ней, собираясь выйти. Но вместо этого через широко открытую дверь вошла небольшая процессия. Двое мужчин — никарагуанские солдаты в красных рубашках — внесли маленький, но явно тяжелый столик. За ними вошел полковник с двумя стульями, а следом — женщина в черном и полненькая женщина в фартуке. Обе они несли подносы с едой и напитками. Последней впорхнула девочка лет семи-восьми, по всей вероятности, дочь женщины, которая, как потом выяснилось, служила поварихой. Девочка несла старинный деревянный подсвечник с тремя зажженными свечами. Очень осторожно, блестя глазами, она поставила его в центр стола, сделала книксен, улыбаясь с явным облегчением, и выбежала за дверь.

Элеонора смотрела, как накрывали на стол, раскладывали еду, ставили стулья. В последнюю очередь налили вина в тонкие венецианского стекла бокалы, потом худая женщина вслед за остальными покинула комнату. Элеонора осталась наедине с полковником Фарреллом. Разочарованная, что ей не удалось выйти из комнаты, она ощутила комок в горле. Усилием воли Элеонора попыталась сдержаться и поймала на себе напряженный изучающий взгляд полковника. По случаю обеда он побрился, но форму не надел. Он был в бриджах и белой батистовой рубашке с открытым воротом. Его кожа цвета красной меди резко контрастировала с белым цветом, особенно в мигающем пламени свечи. Свеча отбрасывала тени на его лицо, делая нос клювообразным, высокие скулы еще острее, и в какой-то момент Элеоноре показалось, что в нем есть что-то дикое и древнее, уже в самих чертах его лица. Но он сделал шаг, и это впечатление исчезло. А она все еще стояла, завороженная только что увиденным образом, когда он шагнул к двери на галерею и широко распахнул ее.

В комнату ворвалась ночная прохлада, неся с собой теплый аромат апельсиновых цветов и дикой гардении. Человек у окна положил руки на железную решетку, украшенную кованым прихотливым рисунком, и слегка покачал, ее. Цепи и замки держали крепко, лязгнув в ответ холодным металлическим звуком.

Увидев удовлетворенное выражение на его лице, Элеонора сжала пальцы в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Резким движением она засунула кулаки в складки юбок. Моментально насторожившись, он резко повернулся, но, увидев, что она спокойно стоит там, где стояла, расслабился и пододвинул ей стул. Невеселая улыбка скривила его губы. Усевшись, Элеонора бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц. Сколько ему лет? Тридцать? Тридцать пять? От глаз веером разбегались морщины, глубокие складки у рта не красили его лицо, но оно запоминалось своей неповторимостью.

Еда была простая, но вкусная — неизменные бобы, мясо с острыми специями и кукурузные лепешки. Вино красное, с теплым сухим вкусом, с испанским ароматом. На десерт — салат из свежих фруктов со сливками и сыр на подносе. Раза два за время молчаливой трапезы Элеонору подмывало завести беседу, но она решительно подавила в себе это желание. Хозяином был полковник, и это его обязанность, так почему она должна помогать?

Но, даже если он чувствовал напряженность и необходимость заполнить разговором молчание, он не делал никаких попыток. Один раз она поймала на себе взгляд его прищуренных глаз. Он долго продержал ее в напряжении, рассматривая и изучая, и Элеонора почувствовала, что не может отвести взгляд, пока он сам не опустил глаза, наполняя вином бокал, который держал в руке и тут же осушил до дна. Затем он откинулся на спинку стула.

— Думаю, вы будете счастливы узнать, что тот человек, Карлос, напавший на вас утром, отпущен с выговором.

— Да? Спасибо.

— А за что вы меня благодарите? Уверяю вас, если бы он заслуживал расстрела, его бы расстреляли.

— Вероятно. Но у меня нет оснований верить в ваше чувство справедливости, — ответила Элеонора, имея в виду комнату, ставшую ее тюрьмой, но не желая провоцировать его.

К ее удивлению, он улыбнулся, потом улыбка исчезла, но он молчал.

Осмелев, Элеонора спросила:

— А теперь, когда вы удовлетворены результатом, могу я вернуться домой?

— Нет.

— Но почему? Я не понимаю.

— Не понимаете… Или не хотите? — спросил он холодно. — Это ваша комната. Я послал за вашими вещами, велел передать хозяйке, что вы не вернетесь.

— Вы не можете так поступить! — запротестовала Элеонора.

— Могу. Уже поступил.

Нет, нет, нет, билось в ее мозгу. Но усилием воли она держалась. Она никак не могла понять, действовал полковник как начальник военной полиции или как мужчина. Если первое — у нее были варианты для защиты. Если второе — она без всякого раскаяния могла испробовать любые методы, чтобы переиграть его.

— Насколько я знаю, — сказал он медленно, — у вас есть брат.

Она осторожно кивнула.

— Его командир говорит, что вы здесь сели на мель. Остались без цента, поскольку дело с земельным агентом провалилось.

Элеонора недоверчиво смотрела на него.

— Да, это правда.

— Элеонора Виллар, мне поручено предложить вам билет до Нового Орлеана и передать сожаления генерала Уокера по поводу вашего несчастья. По этой причине я и отправился утром за вами.

— О, — сказала Элеонора, растерявшись. Этого она никак не ожидала услышать.

А он продолжал без всякой остановки:

— Но я решил аннулировать это предложение.

— Вы… — Элеонора от смущения и охватившего ее волнения не могла найти слов. Пальцы ее дрожали. Она осторожно положила ложку и опустила руки на колени, сцепив пальцы так, что косточки побелели.

— Хотите знать — почему?

— Конечно, — ответила она коротко, подавляя желание съязвить.

— Потому что Дядя Билли взял себе любовницу.

Она ничего не понимала.

— Дядя Билли — это Уильям Уокер, так зовут его люди. У каждого из нас есть прозвище. Это знак нашего единства — тех, кто пришел сюда первыми.

— Бессмертные, — сказала она.

— Это пошло еще от костариканцев, с Риваса, а может, и раньше, с Соноры. Сейчас трудно сказать.

Задумчивость в его голосе подтолкнула ее к беседе.

— А вы, полковник? У вас есть прозвище?

Он встал как обычно резко, пересек комнату и, опершись на решетку, уставился в ночь.

— Вам это будет неинтересно. Меня зовут Грант, и вам лучше привыкнуть называть меня по имени.

— Да. — В горле у нее все пересохло. Умение контролировать себя полезно, но ей стало казаться, что толку от этого мало. — Я думаю, вы должны мне объяснить.

— Женщина, которую генерал взял под свое покровительство, — аристократка из благополучной семьи состоятельных испанцев, отсюда, из Никарагуа. Ее родители, уже покойные, были легитимистами, также, как и ее муж, пожилой мужчина, который истратил ее наследство, пытаясь возвратиться в Испанию как знатная особа. Там он и умер, даже не послав за своей никарагуанской женой, Ниньей Марией. Несмотря на сотрудничество сегодняшнего правительства с президентом-легитимистом во главе, аристократы не любят Уокера. Они негодуют из-за того, что Нинья Мария помогает ему, и за это они попросту отлучили ее от общества. — Он повернулся к Элеоноре. — Вы начинаете понимать?

Она не хотела прийти ему на помощь и покачала головой.

— Уокер назначил на сегодняшний вечер прием в честь американского министра Джона Уиллера. Все мужчины города придут: та казнь произвела впечатление. Но их высокомерные жены прислали отказ. Как будто эпидемия недомоганий поразила всех женщин Гранады одновременно. Тогда Уокер направил сигнал бедствия своим офицерам — привести на прием женщин. Он не хотел, чтобы его Нинья Мария ощутила неудобство. Но не так уж много женщин, которые даже по приказу способны украсить предстоящий прием. Что-то в вас напоминает мне Нинью Марию Ирисарри. По образу жизни, который вы вели, вы, должно быть, леди. Но на прием к генералу пойдете как моя любовница.

Кровь отхлынула от лица Элеоноры, а потом бросилась в голову с такой силой, что она едва не задохнулась.

— Нет! — сказала она и, вставая, повторила еще громче:

— Нет, не пойду! И вы, видимо, сумасшедший, если способны предложить мне подобное. Я скорее умру, чем предстану перед обществом как ваша женщина. Я ненавижу вас! Из-за вас я потеряла родину, свой дом и безопасность, свою одежду, памятные вещи и семейные реликвии. Из-за вас я опустилась до нищеты в стране, о которой еще месяц назад ничего не знала, в стране, которая разбила сердце и дух моего брата. Но несмотря на все это, полковник, я — действительно леди. Вы можете оскорбить меня, но этого вы не отнимете. Я вам не позволю. И я советую вам дважды подумать, прежде чем применять силу, добиваясь того, чего вы хотите. Мне нечего терять, и я могу сделать вас посмешищем Гранады на этом приеме.

Напоминание об утреннем событии задело полковника за живое. Он подошел к ней ближе и сказал:

— Я вижу, вы ничего не знаете о силе. Я могу заставить вас страдать гораздо сильнее, чем вы можете себе представить. И при этом не обязательно демонстрировать силу. Есть одна деталь, неизвестная вам. Вы знаете, например, где сейчас ваш брат?

— Что вы имеете в виду? — спросила она, и голос выдал ее волнение.

— Так я думаю, что вы не знаете. Жан-Поль Виллар в данный момент на гауптвахте по обвинению в пьянстве и сопротивлении военной полиции. И там он будет оставаться до тех пор, пока я его не освобожу. Может, я ошибаюсь, дорогая, — сказал он, вкладывая в ласковое обращение насмешку, — но, похоже, ваш брат послужит заложником вашего хорошего поведения. Он должен отсидеть десять дней, но выйдет ли он оттуда — зависит от вас. И от того, как вы угодите мне.

Глава 4

Элеонора уставилась на него. Ей хотелось защитить брата, отвести от него обвинения, но было похоже, что полковник говорит правду.

— Вы… Вы не можете поступить так.

— Не могу? А кто меня остановит? Вы спрашивали о моем прозвище. Меня называют — и это не комплимент — Железный Солдат. Потому что я всегда делаю только то, что следует делать. Под моим началом команда, которая расстреливает. Я отдаю приказы — кого наказать, кого заклеймить позором. Мне было приказано привести сегодня женщину, и я ее приведу, чего бы мне это ни стоило, какова бы ни была цена.

— Это хорошо, что вы заговорили о цене, — с горечью проговорила она.

— Не вам придется платить.

— Это как посмотреть. — Он подошел к двери и распахнул ее. — Сеньора! — крякнул он и, стоя в дверях, подбоченился, ожидая спешащую на крик худую испанку с морщинистым лицом. — Сеньора Паредес, молодая леди решила пойти на прием. Помогите ей одеться.

— Мне не нужна помощь, — объявила Элеонора. Но они оставили ее слова без внимания.

— Ее вещи прибыли, но из них мало что можно выбрать, — сказала испанка.

— Но должно же быть что-то еще, кроме того, что на ней, — нетерпеливо сказал полковник.

— Да, есть еще одно.

— Принесите.

Поджав губы, женщина сделала, как ей велели, и вернулась с корзиной из пальмовых волокон, в которой лежали вещи Элеоноры.

— Я бы хотела попросить воды помыться, — сказала Элеонора.

Она обратила внимание, как полковник Фаррелл и испанка внимательно взглянули на нее. На пароходе приходилось мыться только морской водой, в отеле «Аламбра» они с Мейзи доставляли себе удовольствие, отмокая от соли, проникшей во все поры. В доме вдовы подобных удобств не было.

Переглянувшись с худой женщиной, полковник кивнул.

— Но запомните, прием начнется через полтора часа. Генерал не любит, когда его заставляют ждать. И я тоже.

Когда шаги полковника стихли, Элеонора повернулась к пожилой женщине.

— Вам нет необходимости оставаться, — сказала она. — Я вполне справлюсь сама.

Сеньора отвела взгляд.

— Мне наказали.

— Понимаю. Вы хотите сказать, что вас приставили сторожить меня. А вас не волнует, что меня держат здесь против моей воли?

— Я ничего не знаю о причинах и не хочу знать, — отрезала она. — Я не вмешиваюсь в дела полковника.

— Вы его так боитесь?

— Он хорошо обошелся со мной, разрешив остаться в моем доме.

— Разрешив вам быть его служанкой?

— Я экономка. Да. Я делаю это за еду. Но это лучше, чем нищенствовать на улице, что ожидало бы меня и что может произойти, если я не угожу ему.

— Презренный варвар! — вспылила Элеонора, резко повернувшись, и, шурша юбками, пошла к открытому окну на галерее.

— Но он всегда справедлив.

— И вы еще защищаете его!

Пожилая женщина прошла мимо и закрыла стеклянные двери на галерею.

— Это нетрудно. Во-первых, потому что это правда. Во-вторых, я не хотела бы оскорбить полковника, обсуждая его за спиной. Тем более что он может услышать нас из своей спальни. — Взгляд, который женщина бросила через плечо, вызвал у Элеоноры дрожь опасения. Но она расправила плечи — почему ее должно заботить, что он почувствует? Он ведь не побеспокоился скрыть от нее все, что думает.

Лежа в теплой пенистой, пахнущей фиалками воде, Элеонора закрыла глаза. Оловянный бак был невелик, и колени упирались в подбородок. Но как хорошо, что никто не ждет своей очереди, не стоит над душой. Она удивилась — неужели еще что-то способно обрадовать ее, несмотря на то что впереди маячило тяжелое испытание, эта ужасная неясность?

А когда прием закончится, что потом? Необходимость в ней отпадет? Разрешат ли ей уехать с билетом в руке? Причины думать иначе у нее нет, однако ее губы помнили поцелуй Фаррелла, а на руках остались синяки от его пальцев. Она не могла обманывать себя, будто совершенно равнодушна к нему, нет, она явно неравнодушна. В этом и была ее слабость, и, поняв это, Элеонора ощутила, как внутри что-то дрогнуло.

Она стояла перед зеркалом в корсете и в нижней юбке, поправляя волосы, когда полковник вошел в комнату. Повернувшись, она обхватила себя руками, прикрывая грудь под тонкой батистовой рубашкой.

— Я еще не одета! — возмутилась она. Но он и не подумал уйти.

— Да, я вижу, — ответил он. — Поторопитесь.

Его форма была безукоризненна. Алый мундир, украшенный множеством наград, белые замшевые брюки, аккуратно заправленные в сапоги. Увидев на кровати ее платье, он сунул шляпу под мышку и подошел ближе.

Сеньора Паредес отступила в сторону.

— Я отгладила его.

— Хорошо.

Действительно, задача выполнена прекрасно. Платье из бледно-зеленого муслина являло собой ряды оборок, наплывающих один на другой и отделанных нежной вышивкой. Широкий вырез, обнажающий плечи, украшал широкий воротник из тонкого кружева. Кружева ниспадали до локтей и прикрывали руки вместо рукавов.

— Вы довольны? — спросила сеньора. Он неспешно кивнул.

— Я доверяю вашему вкусу.

— Спасибо, — ответила она с серьезной вежливостью и, подхватив свои обвисшие черные юбки, поспешила из комнаты.

Полковник Фаррелл повернулся к Элеоноре, не обращая внимания на искорки гнева в ее глазах.

— Вы всегда носите такую прическу?

— Всегда, — коротко ответила она, забросив длинную толстую косу за спину.

— Мне не нравится.

Резкость уже готова была сорваться с ее губ, но она увидела его ожидающий взгляд.

— А какую бы прическу вы хотели? — спросила она приторно сладким голосом.

— Что-то более мягкое, с локонами.

— Извините. Понятия не имею, как это делается. — Ее глаза смотрели ясно, она безмятежно улыбалась. Швырнув шляпу на кровать, он подошел к ней.

— Начните с того, что расплетите косу.

Элеонора было отшатнулась, но недостаточно проворно. Он схватил ее за локоть, резко повернул и принялся расплетать носу. Ее волосы, освободившись, рассыпались волнами по плечам, ниспадая ниже бедер. Полковник молча стоял за ее спиной, погрузив руки в теплые локоны. Элеонора резко отступила в сторону, желая отойти от него подальше. Но у него была молниеносная реакция. Одной рукой он схватил ее за волосы, а другой — за широкую бретельку сорочки. Раздался треск разрываемой старой материи. Медленно, но безжалостно он притянул ее к себе и, склонившись, прижался своим твердым ртом к мятному изгибу ее шеи.

— Не надо, — сказала она, задержав дыхание.

— Пожалуйста? — спросил он.

— Пожалуйста.

— Грант?

Она замялась, а потом, со слезами боли на глазах, смиренно повторила:

— Пожалуйста, Грант.

И не только из-за того, что он применил силу, она произнесла эти слова, но из-за какой-то особенной искры, которая проскочила между ними.

На пороге возникла сеньора с букетом белоснежных цветов в руке.

— Два цветка — в волосы, один — на корсаж. — Положив перед ними цветы, она стояла, переминаясь с ноги на ногу.

Грант Фаррелл не спеша отпустил Элеонору и, подойдя к кровати, взял шляпу.

— Хорошо. Я буду ждать внизу. Элеонора объяснит вам, что делать с ее волосами.

Самоуверенность, исходившая от всего его облика, заставила Элеонору стиснуть зубы. Не помня себя, она схватила оловянную коробку с иголками, в которой когда-то было миндальное драже, и со свистом запустила ее в Фаррелла, так что иголки посыпались стальным дождем. В цель она не попала, коробочка перелетела через перила галереи и с металлическим стуком ударилась о камни патио. Сеньора Паредес вздрогнула. Ее лицо побледнело и приобрело цвет дикой гардении, которую она держала в руках. Полковник остановился, медленно повернувшись и намеренно сдерживая движения. Глаза его стали холодными и пустыми, но потом в них появилось уже знакомое презрительное выражение.

— В следующий раз, — сказал он тихо, — цельтесь прямо в сердце и выбирайте более смертоносное оружие.

Элеонора ничего не ответила, но и не отвела взгляд. Последнее слово осталось за ним. Но она почувствовала удовлетворение, видя, как дрогнул Железный Солдат.

Когда она вышла и остановилась на верхней площадке лестницы, душистый аромат патио поднялся теплой волной, словно приветствуя ее. Увидев полковника, ожидавшего ее в тени апельсиновых деревьев, она приподняла обруч и стала спускаться с отчетливо сознаваемой грацией и мягким колыханием тонких прозрачных оборок.

— Красавица! Сияющая мечта! — донесся низкий голос со стороны входа в патио. Из темноты выступил мужчина и подошел к подножию лестницы, где замер в мерцающем свете лампы, укрепленной на железном кронштейне. Темные мягкие вьющиеся волосы, дерзкий нахальный взгляд, аккуратные испанские усики, никарагуанская униформа — полковник Луис де Ларедо, мужчина, увиденный ею в Новом Орлеане в Бэнк-Аркаде. Когда она спустилась, он отвесил ей глубокий почтительный поклон.

— Теперь я понимаю, почему луна сегодня спряталась за тучи. Из зависти к вам.

Улыбнувшись, Элеонора подала ему руку, благодаря за комплимент, что выглядело очень естественно.

— Спасибо, — тихо сказала она, хотя при виде приближающегося полковника Фаррелла ее снова охватило волнение.

— О, так это леди из Нового Орлеана, которая не назвала своего имени!

— не унимался офицер. — Другой такой и быть не может. Я думаю, это судьба, что мы снова встретились.

— А мы могли встретиться и раньше, — сказала Элеонора, убирая руку, — если бы вы не просидели всю дорогу в каюте.

— Так вы были на пароходе? Ох, эта моя распроклятая морская болезнь. На лошади я могу скакать несколько дней подряд, но при одном виде парохода… — Его передернуло. — А вы, похоже, выжили и в хорошей форме? Разве что стали чуть тоньше, чем когда я в последний раз держал вас в своих руках.

Если он хотел вогнать ее в краску, ему это удалось, тем более что она увидела, с каким цинизмом наблюдает полковник, как она краснеет. Разве тогда, в баре, он не видел, как она столкнулась с подполковником?

— Добрый вечер, Луис. Я вижу, ты уже знаком с мадемуазель Элеонорой Виллар.

— В каком-то смысле да, мой друг.

Полковник не отреагировал на двусмысленный ответ. Властным жестом он взял Элеонору под руку.

— Тогда пойдемте.

Луис продолжал стоять, не двигаясь с места. Оглянувшись, Элеонора увидела, как лицо его побледнело. Почувствовав ее колебания, полковник тоже обернулся.

— Ну так идем? — повторил он нетерпеливо.

— Я… Я как раз подумал, что мне кое-что еще надо сделать, — ответил Луис с непроницаемым лицом, выходя из света лампы. — Встретимся на приеме.

— Не опаздывай, — сухо предупредил полковник. — А то пропустишь главный выход.

— Да, это будет непростительно, — согласился Луис, но его явно что-то смущало.

Нинья Мария Ирисарри величаво вплыла в длинную, отделанную красным деревом комнату для приемов, опираясь на руку Уильяма Уокера, — прекрасное создание, затянутое в негнущуюся золотую парчу. Ее черные, как вороново крыло, волосы, зачесанные назад, спускались локонами и были покрыты жестко накрахмаленной черной мантильей. Несмотря на жару лиф был из черного облегающего бархата. От плеча спадали каскадами кружевные оборки, служившие рукавами. За женщиной шли два очень похожих друг на друга мальчика-индейца в национальных костюмах из сурового полотна — в рубахах с длинными рукавами и пестрых кюлотах чуть ниже колен. На плече у каждого восседали яркие желто-зеленые попугаи. Шествие замыкала крошечная девочка с веером из желтых перьев, таким большим, что ее едва было видно.

Когда Нинья Мария проходила мимо, Элеонора, стоявшая рядом с полковником Фарреллом, заметила, что та вовсе не так молода, как казалось на первый взгляд. На ее лице не было морщин, но она держалась слишком уверенно. Ей определенно было за тридцать.

Уокер, разглядывая преимущественно мужское сборище, с нескрываемым неудовольствием поймал взгляд полковника. Коротко кивнув, он усадил свою даму на стул с высокой спинкой в дальнем конце узкой комнаты. Над стулом не было балдахина, но с почетным эскортом из мальчиков с попугаями и девочки с опахалом Нинья Мария выглядела слишком уж похожей на королеву. Генерал Уокер наклонился к ней, что-то сказал, потом, выпрямившись, направился к полковнику.

Он не был крупным мужчиной и, встав рядом с Грантом Фарреллом, оказался на голову ниже его, тщедушного сложения, с маленькими руками и ногами; волосы цвета некрашеного льна лежали мягкими прямыми прядями на затылке, и почти всю кожу его покрывали веснушки, отчетливо проявившиеся под жарким солнцем. В уголке широкого рта, казалось, притаилась смешинка. Природа наградила его прямым патрицианским носом, а что касается глубоко посаженных глаз, то они притягивали к себе внимание, светясь чистым серым светом из-под тяжелых бровей, и обладали словно бы гипнотической цепкостью.

— Полковник, — сказал генерал Уокер, поворачиваясь к Элеоноре и терпеливо ожидая, когда его представят.

— Позвольте представить вам Элеонору Виллар, недавно прибывшую в Никарагуа. — Произнося это, полковник улыбался, и в его голосе слышались гордость и обожание. Более того, качнувшись вперед, он легким движением руки обхватил ее за тонкую талию. Сделать реверанс генералу? Должно быть, в нынешних обстоятельствах это в ее интересах. Свет сотен свечей на люстрах под самым потолком освещал красное золото кудрей, венчавших, словно корона, голову Элеоноры. Она подала генералу руку и проговорила:

— Рада видеть вас.

Генерал Уокер улыбнулся, окинув ее оценивающим взглядом, и тотчас повернулся к полковнику.

— У меня в кабинете сидит человек, и я хотел бы, чтобы вы его допросили. Его поймали, когда он вечером взбирался по лестнице в мои личные апартаменты. Парень утверждает, что он племянник горничной Ниньи Марии. Но горничная стара и плохо видит. У нее есть родственник, носящий такую же фамилию, но она не уверена, что это он. А мне кажется весьма странным, что племянник наносит визит, спрятав под рубашкой оружие.

— Попытка убийства?

— Я и хочу, чтобы вы это выяснили.

— Но есть те, кто быстрее получит от него информацию.

Генерал понимающе кивнул.

— Я бы предпочел не передавать его никарагуанцам, пока не буду вынужден это сделать. Я хочу, чтобы вы решали.

— Хорошо.

Уокер улыбнулся.

— Понимаю, вам не хочется оставлять столь очаровательную леди одну. Я постараюсь никого не подпускать к ней до вашего возвращения.

С мрачной усмешкой Элеонора проводила взглядом полковника. Если он и не хотел покидать ее, так скорее всего потому, что с ней рядом был Уокер. Он не знал, как она поведет себя в его отсутствие. Может, Грант Фаррелл до конца не понимал, каким оружием для него являлся ее брат.

— Скажите мне, генерал, — ломким голосом спросила Элеонора, — вы действительно боитесь за свою жизнь?

— Давайте лучше скажем иначе — я боюсь предательства.

— Вы имеете в виду шпионов?

— Да, и не без основания. Я начинаю думать, что в этой стране не существует понятий преданности, чести. Предательство, похоже, стало образом жизни. Но эта тема вряд ли вам интересна. Итак, вы недавно приехали в Никарагуа? Пожалуй, как и все мы. И как вам понравилось то, что вы успели посмотреть?

— Это красивая страна, и я думаю, я могла бы ее полюбить.

— Похоже, вы говорите искренне. Насколько я знаю, большинство женщин находят ее слишком жаркой, грязной, кишащей страшными зловещими созданиями.

От смеха зеленые глаза Элеоноры заискрились, ей понравилась его шутка.

— Какая неблагодарность с их стороны, после того как вы с таким трудом ее завоевали! Но я сама из Луизианы и люблю жаркий климат.

— Так я и подумал! Ваш голос и манера говорить напоминают мне девушку, которую я когда-то знал. Креолку из Нового Орлеана.

Его серые глаза потемнели от печального воспоминания. Может, и правда он любил когда-то девушку, умершую от лихорадки?

— Мне кажется, генерал, — нерешительно сказала она, — вы могли знать моего отца, доктора Этьена Виллара.

— Виллар? Доктор Виллар, который лечил больных в своем доме на Рю-Роял? Да, он был очень добр к молодому человеку, который только что приехал в ваш город.

— Товарищу и коллеге?

Уокер нахмурился.

— Тогда я воображал себя врачом. Потом понял, что совершенно ничего не могу сделать, чтобы спасти людей, которых люблю, от боли и от смерти. У меня на глазах мать умирала от ревматизма. Ни молитвы отца, ни мои ценные знания ее не спасли.

— Простите, — сказала Элеонора.

— Ваш отец тоже жалел меня. Он считал, что я даром трачу время, читая юридические книги и пописывая статейки для «Крещент», и был прав. Это почти такая же пустая трата времени, как и обучение богословию из уст моего отца.

Это прекрасно объясняло, почему он запрещает своим людям пьянствовать и развлекаться с женщинами.

— Вы столько им занимались, генерал; эти занятия, конечно, подготовили вас к нынешнему положению.

— Политика?

Элеонора улыбнулась.

— Вождя.

— Вы льстите мне, Элеонора. В последнее время и так было достаточно всего, чтобы удовлетворить тщеславие. Вы случайно не слышали о визите индейцев?

— Нет, не слышала.

— Они приходили недели четыре назад, делегация от индейцев тоакас и кукре из неисследованных районов к северу отсюда. Это примитивные люди, никогда не видевшие города, которые слышали древнюю легенду, по которой в Никарагуа приедет сероглазый человек и освободит их из-под власти испанцев. Они стояли возле дворца целых три дня, наблюдая за мной, а потом попросили аудиенции. Они решили, что я тот самый человек, которому предназначено претворить легенду в жизнь. В знак признательности они поднесли мне фрукты и овощи.

— Это, должно быть, очень…

— Смутило меня? Да, так оно и было.

— Я собиралась сказать — трогательно.

— И это тоже — должен признаться. Редактор «Эль Никарагуэн» написал об этом подробную статью, которая, на мой взгляд, из-за большого объема произвела меньший эффект. Однако то, что случилось, подтвердило мое собственное ощущение: я здесь нужен. Моя судьба, моя миссия — вот право, по которому я в Никарагуа.

Когда генерал закончил свою речь, Элеонора почувствовала, что кто-то стоит рядом, желая привлечь ее внимание. Она повернулась, и улыбка озарила ее лицо.

— Мейзи! Майор Кроуфорд! Как я рада увидеть знакомые лица!

Уильям Уокер ответил на поклон майора, но, похоже, был не слишком доволен оказаться представленным Мейзи. Он легко коснулся ее руки, потом повернулся к Элеоноре.

— Если вы меня извините, я оставлю вас с вашими друзьями, мадемуазель. Американский министр наконец появился, и все выстраиваются для представления.

— Да, конечно.

— Может быть, мы сможем вспомнить Новый Орлеан в другой раз.

Если бы она нашлась что-то ответить, то ответ полетел бы уже вдогонку — так быстро он ушел.

— Я думаю, — насмешливо сказала Мейзи, — дело не в министре Уиллере, а в красавице Нинье Марии, которая потребовала его к себе. Она сверлила твою спину взглядом все последние десять минут, дорогая Элеонора. О чем это вы говорили, что ты так его очаровала?

— Не смеши. Он только проявлял внимание к гостье.

— Ну да, конечно, извини, — игриво сказала Мейзи, — но почему-то меня он не удостоил такой чести.

Хотя Элеонора не осмелилась бы сказать, но подумала, что одной из причин было вульгарное красное платье Мейзи: буфы с накладными яркими розочками, осыпающими шелковое кружево тонкой работы и декольте, отделанное тем же кружевом в стиле, который в Новом Орлеане называли «потрогай здесь». Это был не тот туалет, который мог бы понравиться сыну протестантского священника.

Майор, осмотрев новую прическу Элеоноры, сказал:

— Вы прекрасно дополняете сегодняшнее собрание, Элеонора. Думаю, вам сказали, какой указ издал Уокер для своих офицеров насчет женщин?

— Ну, Невилл! — запротестовала Мейзи, раскрыв шелковый веер и принявшись обмахиваться им. — Это совсем не льстит нам обеим.

— Да, и тем не менее, — сказала Элеонора с некоторой бравадой, — я пришла сюда с полковником Фарреллом.

Мейзи уставилась на нее, ее глаза газели сузились.

— Фаррелл? Почему? Ты же ненавидишь его.

— У меня не было выбора. Жан-Поль…

— Жан-Поль хотел, чтобы его сестра заступилась за него перед генералом. Видите ли, он на гауптвахте, и я попытался убедить Элеонору, что Уокер не станет слушать, но ей хотелось что-то сделать для брата.

Услышав у себя за спиной ровный и тяжелый голос Гранта Фаррелла, Элеонора попыталась совладать с собой, почувствовав легкую панику, охватившую ее. Он вернулся не через ту дверь, через которую вышел. Его пальцы впились в ее руку, легкая угроза в голосе заставляла ее отчаянно стараться сохранить самообладание.

Остаток вечера прошел в неестественной натянутой беседе и скованных движениях под неотступным взглядом полковника Фаррелла. Она помнила, как они медленно двигались в очереди к президенту и мадам Ривас, к американскому министру Джону Уиллеру и его даме. Майор Кроуфорд и Мейзи оставили их ради более подходя-щей компании. Элеонору же беспокоило отношение к ней полковника, которое становилось все более господствующим. Он не упускал возможности коснуться ее, поруководить ею, привлечь к чему-то ее внимание, помочь с ее обширными юбками. Стоя перед столом, изобилующим едой, он взял из ее рук бокал и, повернув его, намеренно отпил именно с той стороны, которой касались ее губы. И делал он это с таким откровенным выражением глаз, что ей очень хотелось ударить его или убежать. Она бы так и сделала, если бы не догадывалась, что поступает он так с единственной целью — позлить ее.

— Вы словно пьяный, — свирепо прошептала Элеонора.

— А может, я и впрямь опьянен?

— Да. Может, и мулы летают, как пегасы, — фыркнула она.

— Вы недооцениваете свою привлекательность.

— А вы — мои умственные способности. Вы презираете меня или женщин, за которых меня принимаете. Так зачем притворяться?

— Зачем? — спросил он, приподняв бровь. — По крайней мере есть еще причина, кроме той, чтобы отвлекать внимание от Дяди Билли и его любовницы.

Элеонора проследила за его насмешливым взглядом — в конце комнаты Уильям Уокер склонился к Нинье Марии.

— Вы оба лицемеры. Оба.

— Объясните, — коротко велел он.

— Вы разве не помните, как требовали от Мейзи Брентвуд покинуть Гранаду? Это по меньшей мере несправедливо, поскольку очевидно, что ни вы, ни генерал не ведете монашеский образ жизни.

Только раздражение могло вынудить ее на столь опасную речь. И зачем она коснулась такой скользкой темы? На это Элеонора и сама бы не сумела ответить, но гордость не позволила отступить.

— Прежде всего, генерал против того, чтобы маркитантки следовали за армией, потому что из-за них она теряет маневренность, они отвлекают мужчин от дела и дают возможность врагу получать сведения о передвижении армии. Он знает, что во временное затишье между боями солдаты ведут обычный образ жизни. И хотя его указание относительно женщин не действует, он смотрит на это сквозь пальцы. Теперь о вашей подруге Мейзи, — продолжал он, кивнув туда, где она, меняя партнеров, вальсировала с полковником Томасом Генри, другим офицером, которого Элеонора вспомнила по Бэнк-Аркаде, хотя он уже снял повязку с руки, которую носил. — Она другого сорта, она здесь ради того, чтобы запродать свои прелести самому высокому лицу, и ей все равно, каким образом определится цена. В фаланге слишком мало хороших офицеров, чтобы потерять хотя бы одного из них на дуэли из-за того, кого выберет стодолларовая шлюха.

— Вы…

— И если вы усматриваете здесь предупреждение, то примите его и на свой счет.

— Мейзи — американская гражданка, вы не имеете права командовать ею.

— Здесь Никарагуа, а не Соединенные Штаты. И военное правление. Я имею право и буду делать все, что необходимо, дабы оградить наших людей от бессмысленного убийства друг друга.

— Железный Солдат, — тихо сказала Элеонора, вскинув голову. — Будьте осторожнее, в этот момент вы больше угрожаете, чем соблазняете меня.

— О, заметен прогресс, — ответил он, улыбаясь без всякого тепла, и, поставив бокал с пуншем на стол, притянул Элеонору к себе. — Прогресс — как раз то, чего я и добиваюсь.

Возможно, глупо было провоцировать его, но она не смогла сдержаться. Элеонора позволила своей руке вяло лежать под его локтем и, не убирая ее, со скучающим видом протянула:

— Опять? Все сначала?

Его рука, которой он накрыл ее пальцы, не была нежной. Он не ответил только потому, что появился подполковник де Ларедо.

— Вы видите перед собой несчастного человека, — сказал испанец трагическим голосом.

Во взгляде полковника Фаррелла появилась настороженность.

— В чем дело?

— Я искал на улицах Гранады и не мог найти женщину, которая хотя бы чуть-чуть могла привлечь мое внимание. Только красивая женщина может вызвать у меня какое-то чувство. И здесь я вижу, что полковник Генри, израненный в боях, владеет одной из двух самых красивых женщин во всем городе, а ты, дорогой друг, — другой.

— Да, у тебя серьезная проблема.

— Да, и эта проблема — проблема выбора: пистолет или шпага.

— А могу я спросить, почему?

— Конечно, друг. Это касается и тебя тоже. Полковник Генри — замечательный парень, самый бессмертный из всех Бессмертных. Его трудно будет убить, даже если бы его рука все еще висела на перевязи. А пухленькая блондинка, эта Мейзи, не такая уж достойная награда, чтобы драться за нее, по сравнению с той женщиной, которая рядом с вами. С женщиной, которую здесь называют рыжеволосой колдуньей.

Что в словах Луиса было шуткой, а что всерьез, Элеонора не могла определить. Она лишь понимала, что его слова в какой-то степени продолжают объяснения Гранта Фаррелла, и от этого у нее возникло странное чувство вины, но она ничего не могла поделать с цветом своих волос или с тем, что ее белокожесть выделялась в этой стране на фоне смуглых темноволосых людей. Элеонора знала лишь одно: ей не следовало сюда приезжать.

— Ты считаешь, — сказал полковник Фаррелл, — что меня легче будет убить?

— Нет, мой друг, но у тебя меньше охоты убить меня.

— Простите, джентльмены, — сказала Элеонора, — но я должна вас предупредить, что не собираюсь переходить от победителя к победителю.

— Нет, Элеонора, не надо так говорить. Вам бросает вызов сама судьба, — торжественно сказал Луис.

— Хорошо, — равнодушно отрезала она. — Мне кажется, Грант, генерал хочет привлечь наше внимание.

Президент Ривас рано покинул прием, почти сразу, как закончилось представление. Следующим ушел министр Уиллер, и теперь настала очередь Уокера — сигнал к тому, что прием окончен и все могут расходиться.

Прощаясь с полковником и Элеонорой, генерал был весьма великодушен, представив Нинью Марию и настаивая на том, чтобы Элеонора и полковник Фаррелл как-нибудь вечером отобедали с ними в их апартаментах. Разве могла Элеонора не выразить радости по поводу подобной перспективы? В то же время в ней зарождалось беспокойство от растущего ощущения нереальности. События дня, этого вечера — казалось, такого не могло с ней случиться. Она ужасно устала, ее чувства притупились, а нервы дрожали при мысли о предстоящих испытаниях. Но что делать, когда они наступят, она не знала.

Глава 5

На улицах Гранады освещения не было. Они тонули во тьме, которую нарушал лишь слабый свет от нескольких окон да светлячки мальчиков-факельщиков, освещавших путь гостям, расходившимся по домам, своими фонариками. Полковник бросил монету одному из них, и тот, тихо сказав «спасибо», повел их, бесшумно ступая босыми ногами и часто оборачиваясь назад, чтобы убедиться, что они следуют за ним.

На улице оказалось прохладней, чем внутри, но воздух был тяжелый, с серным запахом. Низко на линии горизонта, на юго-востоке, часто вспыхивали молнии, и эти почти непрерывные далекие всполохи, казалось, только усиливали темноту. Проходя мимо собора, они услышали воркование встревоженных голубей в голубятне, которую содержали святые отцы, и кваканье древесных лягушек, доносившееся из сада.

Факел ярко освещал вход в особняк, улицу и выхватывал из темноты витые железные решетки, покрывавшие все окна вдоль фасада. Они напомнили Элеоноре о ее пристанище наверху. Сжав губы, она шла впереди полковника по коридору. Нет, она не может, она не должна оказаться снова взаперти.

Одинокий фонарь, свисавший с перекладины у лестничного марша, освещал патио. Элеонора обернулась.

— Полковник Фаррелл…

Он властно вскинул голову, и Элеонора остановилась, рассердившись на себя за то, что испугалась.

— А почему я должна называть вас Грант? Маскарад окончен.

— Разве?

— Конечно. Я сделала все, что вы хотели. Теперь вы должны меня отпустить.

— Отпустить? Куда? Зачем?

Насмешка в его голосе была более чем очевидна. Элеонора напряглась.

— Я не думаю, что это должно вас заботить. У меня есть кое-какие возможности…

— Не сомневаюсь. И вы вполне можете их использовать здесь.

Когда до нее дошло значение его слов, она вспыхнула.

— Как вы не понимаете? Я не могу оставаться здесь с вами. Не могу!

— Потому что я вам так не нравлюсь? Вам следовало решить это для себя, прежде чем стать такой обаятельной с генералом и посеять вражду между мной и Луисом. Оба маневра доказывают, что я должен держать вас как можно ближе к себе. Дядя Билл снова желает повидать вас, а это в общем-то приказ, и независимо от того, понимаете вы это или нет, он здесь глава правительства. К тому же Луис — один из моих лучших офицеров, и я не позволю вам стравливать его с другими.

— Я ничего подобного не делала! — с негодованием воскликнула Элеонора. — Подполковник де Ларедо всего лишь шутил.

— В Гранаде так не шутят. Почему бы он заговорил подобным образом, если бы вы не дали ему надежду?

— Если вы обо мне столь низкого мнения, удивительно, как вы терпите мое присутствие.

С мрачной улыбкой он придвинулся ближе к ней.

— У вас все получается очень хорошо, пока вы не откроете рот.

Она попятилась, но натолкнулась на перила и тут же почувствовала металлические награды на его груди, когда он притянул ее к себе. Он запустил пальцы в ее волосы на затылке, натянул их, держа так, чтобы она не смогла увернуться, и прижался к ней твердыми губами в поцелуе, способном разрушить любое сопротивление. Элеонора не могла пошевелиться от его едва сдерживаемой дикой страсти, и ее невольная неподвижность была вознаграждена необыкновенной нежностью. Он расслабился и стал целовать ее в уголки губ. Но вдруг зазвонил звонок и разрушил это ощущение. Она рванулась в сторону и чуть не упала оттого, что он наступил на подол ее юбки. Фаррелл поймал ее за руку, но она вырвалась и бросилась бежать по темному тоннелю коридора.

Звонок колокольчика повторился. Он висел у главного входа, который не был заперт. Элеонора потянула ручку, открыла дверь и, задыхаясь, уставилась на стоявшего перед ней человека в форме. Этого минутного колебания оказалось достаточно, чтобы полковник оказался рядом и его пальцы, как тиски, сжали ее запястье.

— Да? — рявкнул он.

Солдат на пороге очевидным усилием воли пытался скрыть любопытство, натянув на лицо заученную маску равнодушия.

— Прошу прощения, сэр. Генерал требует вас немедленно в Дом правительства. Очень срочное дело.

— Очень срочное?

— Да, полковник. Речь идет о человеке, которого поймали при попытке пробраться в комнату генерала Уокера. Он мертв.

— После допроса? — спросил полковник резким голосом.

— Нет, сэр. Никарагуанцам не удалось ничего из него вытянуть. Похоже, он был убит, чтобы ничего не смог разболтать.

— Скажи генералу, что я скоро буду.

Не дожидаясь ответа, полковник Фаррелл закрыл дверь прямо перед носом солдата. Его голос прозвучал точно скрежет в темноте.

— Вы можете идти к себе в комнату. Или хотите проследовать туда как мешок с овсом на моем плече?

Из принципа она не должна даже при таком условии помогать ему. Но что такое принцип по сравнению с унижением? И потом была надежда, хотя и слабая, что она поймает его на удочку и покажет окружающим свою власть над ним.

— Ну?

— Я предпочитаю идти, — сдержанно ответила Элеонора и вдруг с внезапной яростью добавила:

— Раз я должна идти!

— Да, должны, — сказал он. В его голосе, ей показалось, прозвучало мрачное разочарование, явное настолько, что от каменных плит отразилось холодное эхо.

В комнате стояла страшная жара, исходившая от стен, пораженных застарелой плесенью, ощущался запах пыли, проникавшей в нос и щекотавшей ноздри. От невыносимой жары и духоты лицо Элеоноры покрылось потом. Раздевшись до сорочки и нижней юбки, сняв даже длинные панталоны, она легла на кровать, обмахиваясь платком и с тоской вспоминая вечерний веер своей бабушки, сделанный из кружев и перламутровых пластинок, оставшийся в сундуке. Но он пропал безвозвратно, как и все остальное.

Не стоит думать про это, раз она ничего не в силах изменить. А как изменить? Объяснять, умолять? Где найти слова, которые докажут ее правоту? А если она и найдет их, где надежда, что полковник поверит им, а не собственным глазам? Однако она должна попытаться. Она же не дура. И она твердо знала, что попытается.

В волнении Элеонора спустила ноги с кровати и встала. В кувшине на умывальнике была вода. Она намочила носовой платок и прижала его к разгоряченному лицу. В темноте нашаривая рукой матрас, она двинулась по комнате. Сквозь занавески просвечивали всполохи молний. Наверное, Мейзи была права — сезон дождей еще не кончился.

Приподняв копну тяжелых волос, она прошлась влажным платком по шее. От тяжелой атмосферы запертой комнаты начала болеть голова. Ей нужен воздух. Смешно умирать в этом заточении. Но за этими закрытыми дверями тоже небезопасно, поскольку у нее нет ключа. Как она может защитить свою благопристойность, когда Грант Фаррелл способен войти сюда в любой момент?

Стол был отодвинут к стене, чтобы не мешал ходить. Раздвинув тонкие кисейные занавески, откинув щеколду, она широко распахнула обе створки. В комнату хлынул ночной воздух; он был не слишком прохладен, но, насыщенный озоновой свежестью, давал некоторое облегчение. Элеонора стояла прижавшись к прохладному металлу решетки, наблюдая за вспышками молний, окрашивающих черное небо в серо-голубой цвет. Нервы ее дрожали, как натянутые струны, и она никак не могла заставить себя успокоиться. Неизвестно еще, когда вернется полковник Фаррелл и в каком настроении…

Вскоре у нее затекли пальцы, она отпустила решетку и отошла от окна. Ее тяжелая нижняя юбка хлопала по щиколоткам, мешая идти. С внезапным раздражением Элеонора дернула за кончик тесемки и, когда юбка упала, переступила через нее, а потом нагнулась, подняла и швырнула ее на кровать.

В одной коротенькой, до бедер, сорочке стало гораздо прохладнее. Из-за оторванной бретельки сорочка открывала полную мягкую грудь почти до соска. Тут уж она ничего не могла поделать, зашить было нечем и не на что сменить.

О, если бы кровать стояла прямо возле окна, может, тогда она уснула бы, овеваемая ветерком! Если открыть дверь в патио, в комнате стало бы приятнее от сквозняка. Но этого ей не позволено. Еще лучше, если бы можно было положить на пол соломенный тюфяк, как она часто делала в детстве, в Новом Орлеане. Внизу всегда прохладнее. И прохладнее без мягкого матраса… Его прекрасно заменила простыня, постеленная на половики, покрывавшие пол. Элеонора долго лежала пока ветерок не коснулся ее волос, вздохнув, повернулась на бок, убрала волосы с лица и разложила их вокруг головы на подушке. Наконец, она закрыла глаза.

Проснулась она неожиданно резко. В комнату ворвался ветер, обдав ее холодными порывами. Он рвал занавески, вздымая легкую ткань к потолку. Снаружи ветер будто наждаком чистил каменные стены особняка, громыхал решетками и раскачивал соборный колокол неподалеку, который нестройным звоном возвестил о начале бури.

Элеонора села, обхватив себя руками и уставившись в открытое окно. Серебряные молнии чертили темно-синее ночное небо, за ними следовал оглушающий грохот грома, но она не слышала его. Все ее внимание было приковано к фигуре человека, стоявшего на галерее перед ее окном. Ветер трепал его темные волосы, и, казалось, никакого другого эффекта он не в силах был произвести на оголенную до пояса фигуру, прислонившуюся спиной к перилам. Бронзовые мускулы на фоне неба в свете молний словно обрамлял серебряный ореол.

Это был Грант Фаррелл. С непроницаемым взглядом и, казалось, свирепой улыбкой — так неотрывно он сверлил ее глазами. Как долго он там стоит? Как долго наблюдает и злорадствует, видя ее полуобнаженной?

Вскочив, Элеонора спряталась за занавеску у выхода на галерею. Небрежным жестом полковник снял цепочку, уже отомкнутую, оттолкнул решетку, и этот воздвигнутый из железа разделявший их барьер, лязгнув, пал; плечами вперед он протиснулся внутрь, ладонями прихлопнул двери, плотнее закрывая их, и Элеонора поняла, что не сможет противостоять ни полковнику, ни ветру.

Она отшатнулась и стала медленно отступать, не спуская глаз с крадущегося во тьме силуэта мужчины.

— Подождите, — выдохнула она, выставив перед собой руки в умоляющем жесте.

— Чего ждать? Вы знали, что этим когда-нибудь кончится, — сказал он тихим, спокойно-неумолимым голосом, в котором, однако, не было злорадства.

— Нет! — воскликнула Элеонора. — Если вы сделаете это, я никогда вам не прощу!

— А мне и не нужно ваше прощение. Все бесполезно!

Слова не доходили до него. И все-таки она должна еще раз попытаться.

— Вы пожалеете об этом! Я не…

— Пожалею? — пресек он ее неловкую попытку защититься. — Так вы что, угрожаете мне? Это во всяком случае честно. Я никогда не имею ничего против платы за то, чего я хочу.

Элеонору охватил гнев. В свете бело-голубой молнии она увидела циничный изгиб его рта и, ничего не соображая, ударила Фаррелла. Но он схватил ее за руку, вывернул и прижал спиной к стене, потом притянул к себе так, что ее грудь оказалась тесно прижатой к его широкой твердой обнаженной груди. Элеонора едва не задохнулась, не в силах набрать воздух в легкие, но свободной рукой инстинктивно потянулась к его глазам, желая выцарапать их. Он откинул голову и позволил ей схватить его за шею, а потом и эту руку вывернул назад. Когда он поднял ее, руки ее онемели, плечи заныли, и все-таки она ударила его головой. С удовлетворением заметила, что разбила ему губу, и услышала его сдавленное ругательство. Потом дико забилась, но после этой панической попытки застыла без движения, осознав, что ей не справиться с его железной хваткой.

Они упали на кровать с такой силой, что та жалобно застонала всеми пружинами и затрещала.

Она подняла колени и в отчаянной попытке освободиться от него выгнулась дугой. Ощущая близость победы, оттого что его пальцы ослабили хватку, и стиснув зубы, Элеонора удвоила усилия. Но он свободной рукой рванул ткань сорочки на ее груди и разорвал ее от шеи до подола. Кровь бросилась Элеоноре в голову, она напряглась, а потом, почувствовав его руку на своей груди, ударила его со всей силой, на которую была способна, и начала, извиваясь, сползать к краю кровати. То, что осталось от рубашки, болталось на плечах, не скрывая наготы, но ей было не до того. Ничто не заботило ее, кроме одного — избежать безжалостных объятий Гранта Фаррелла.

Однако Элеонора была бессильна против него. Он локтем придавил концы ее волос, схватил за правое запястье, подвинулся к ней, другой рукой скользя по ее оголенному бедру, потом перевернул ее на спину и, сев у ее ног, опершись коленом между ними, распял ее руки. Сверкнула молния. Задыхаясь, они смотрели в глаза друг другу, она — с диким отчаянием, он — удивленно и с вожделением. Медленно он склонил свой окровавленный рот к ее дрожащим губам и, пользуясь ее полным изнеможением, одарил долгим глубоким поцелуем. Слезы боли и разочарования хлынули из ее глаз, пролагая мокрые дорожки от висков к волосам. Первые капли дождя ударили о стены дома, о пол галереи, и они были похожи на всплески смеха.

Грант касался губами мокрых уголков ее глаз, щек и шеи. Его учащенное дыхание обжигало ее, отчего она тотчас покрылась гусиной кожей. Элеонора непрерывно дрожала, когда его губы начали ласкать пространство между ее грудями. А когда он выбрал одну из них для более близкого знакомства, она почувствовала взрыв такого яростного, но беспомощного гнева, что сделала новый выпад против него, напряжением мускулов желая сбросить его с себя. Но это усилие лишь подстегнуло его желание. Он приподнялся, чтобы освободиться от бриджей, а она возобновила свои попытки вырваться. Но Грант всей тяжестью твердых мускулистых ног прижал ее, лаская ее тело с такой силой, что она не в силах была помешать. Элеонора почувствовала, как слабость, словно разъедающая кислота, охватывает ее всю. Она пыталась сопротивляться, ее голова металась из стороны в сторону, но жар его тела, каждое его прикосновение только усиливали примитивную природную реакцию, которая выражалась в этой слабости. Она изо всех сил противилась последнему моменту насилия, но именно это помогло ему войти в нее с обжигающей силой. Она вся сжалась, каждый ее нерв протестовал, восставал против происшедшего. Грант отпустил ее, изменив положение, и она вцепилась в его плечи, впилась ногтями в его кожу, и это безумное усилие должно было передать ему ее доведенное до крайности состояние. А он осыпал поцелуями ее горячее тело, шею и кожу за ухом. Шепот его успокаивал. Постепенно это коварство облегчило ее страдания, она начала расслабляться, и когда настал момент пика его страсти, она лишь теснее прижалась к нему, приспосабливаясь к его бурным движениям, что было менее болезненно для нее. Потом все кончилось.

Он резко оторвался от нее, приподнялся на одном локте, пристально глядя сверху вниз. Постепенно ее дыхание успокоилось, она услышала шум дождя, стучавшего по крыше, и, повернув голову, увидела, как муслиновые занавески, промокшие насквозь, хлопают на ветру.

Кровать скрипнула, когда Грант Фаррелл встал. Чиркнула спичка, и на умывальнике зажглась свеча. Элеонора поторопилась прикрыться, натягивая на себя остатки рубашки. Погасив спичку, он швырнул ее в умывальник, а затем подошел к ней и, подняв из кровати, поставил перед собой. Вместе они уставились на красное пятно, расплывшееся на простыне. Сжав ее руки, он развернул ее лицом к себе.

— Почему? — требовательно спросил он, с воинственным видом глядя на нее.

На ее лице были написаны гордость и холодное презрение. Медленно, едва не нежно, она высвободилась, стряхнула с себя остатки рваной сорочки, дала им упасть на пол, потом взяла юбку, которая лежала у ножки кровати, и, завернувшись, как в плащ, в ее широкие оборки, двинулась к окну, обойдя лужу на полу. Облокотившись о раму, она принялась глядеть поверх красных крыш города, сверкавших под огненными вспышками молний, на пики закрытого облаками вулкана Ометепе.

— Вы говорите так, — сказала она, — словно в этом надо винить меня.

Он подошел к кровати.

— Я не насилую девственниц, — мрачно произнес он.

— Неужели? Ну что ж, возможно, и не насилуете тех, которых хорошо охраняют. Ну а тех, которых не охраняют, тех, конечно, можно.

— У вас есть язык, и вы могли мне сказать.

— Да, я бы сделала это, если бы понимала, что это может иметь значение. Вы ведь судили обо мне как о женщине с улицы.

— Было достаточно причин, чтобы воспринять это как само собой разумеющееся.

— Неужели? Но тогда это не имеет значения. Не так ли? Я же помню, как вы говорили, что никакая женщина здесь, в Никарагуа, не может подвергаться насилию, что за нее надо платить или суметь уговорить ее. — Она медленно повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. — И за то, что вы сделали, полковник Грант Фаррелл, наказание одно — смерть.

Ничто не дрогнуло в его лице, но постепенно в глазах стал разгораться волчий блеск.

Потом он подошел к ней и, склонившись, поднял на руки. Его взгляд блуждал по ее лицу, по мягким округлостям грудей, видневшихся из-под ткани, которой она пыталась прикрыться.

— Тогда, — сказал он почти нежным голосом, — я использую все возможности, прежде чем быть расстрелянным.

Стук в дверь заставил Элеонору проснуться. Открыв глаза она увидела комнату, залитую солнцем, ее голое тело под тонкой простыней, лежащего рядом мужчину, его взлохмаченные волосы; ощутила горечь в душе, боль, обиду и печаль.

В дверь стучали со стороны патио, и этот стук перекрывался сварливыми женскими голосами. Полковник спокойно лежал рядом, но не спал. Она почувствовала, как он напрягся. Кто-то яростно потряс дверную ручку, затем голоса удалились.

Скинув простыню, полковник Фаррелл сел и стал надевать бриджи. Элеонора закрыла глаза, и краска болезненно залила ее лицо. Видимо, он уйдет, ничего не сказав. Бй тоже нечего сказать, и даже нет желания смотреть ему в лицо. То, что он так легко добился ответа от ее тела, терзало ее, как язва. Она думала, что ночью, под покровом темноты, ей удалось скрыть это от него, но при ярком свете утра справиться с собой будет труднее.

В соседней комнате открылась дверь, послышались шаги вдоль галереи, и до Элеоноры донесся необычно взволнованный голос сеньоры Паредес, подошедшей ближе:

— Хуанита, подожди. Нет! Это глупо, это сумасшествие!

Вдруг муслиновые занавески, высохшие на утреннем ветру, дувшем с озера, раздвинулись, и женщина-испанка вошла в комнату. У нее были тонкие аристократические черты лица, изогнутые брови, римский нос с точеными ноздрями раздувался от гнева. Карие, с вишневым оттенком глаза расширились, когда она увидела Элеонору, завернувшуюся в простыню. Испанка откинула назад темную гриву волос. Под низким вырезом тонкой белой блузки, какую носили крестьянки, ее грудь цвета меди вздымалась от учащенного дыхания. Она была босиком, с заляпанными грязью ногами и без нижней юбки. Под рядами воланов — красных, голубых, зеленых на солнце просвечивали ее крепкие ноги.

— Извините, полковник, — сказала с порога сеньора Паредес, — я не могла ее остановить.

— Ничего, все в порядке, можете идти. — Голос его был резким, он не спускал глаз с женщины по имени Хуанита.

Сеньора моментально исчезла. Хуанита, подбоченившись, шагнула вперед.

— Ага, я слышала про это на площади, да не поверила. Железный Солдат взял женщину, североамериканку, к себе в дом, чтобы согреть постель. Почему, мой дорогой? Ты что, устал ко мне ходить? Я сама могла бы прийти. Ты бы только сказал.

— Но я не просил, не так ли?

Его отвращение к этой сцене было понятно по смертельно спокойному голосу. На месте Хуаниты, подумала Элеонора, юна была бы слишком унижена, чтобы говорить с ним. Даже если бы она снизошла до того, чтобы прийти, то уже после этого не стала бы продлевать унижение. Чувствуя себя неловко, Элеонора села, закутавшись в простыню, и уставилась на Хуаниту.

Испанка покраснела, сделавшись совершенно пунцовой. Глаза ее засверкали.

— Ты думаешь, я какая-нибудь шлюха из подворотни, чтобы отшвырнуть меня, когда я тебе не нужна? Я — Хуанита! Половина фалангистов сходит от меня с ума!

— Ну так и иди к ним.

— Ты… Ты дьявол, Грант, — сказала она, резко изменив тактику. — Почему? Почему ты так поступаешь со мной? Почему ты заменил меня этим бледным хилым созданием, у которого нет ни кровинки в лице? Эта соломинка сломается, у тебя в руках. Ты же должен получать удовольствие, а она не может тебе этого дать.

Элеонора заерзала. Взглянув на нее, Грант впервые улыбнулся.

— Ну, ты ошибаешься, — ответил он. Хуанита с усилием подавила свой порыв, она опустила руки и согнула пальцы, как когти.

— Значит, я для тебя ничего не значу и ничего от тебя не получу?

Лицо Гранта еще больше помрачнело от этого последнего торгашеского вопроса.

— А что ты ожидала?

— Ну, что-то большее, чем быть оставленной ради такой, как эта тень от женщины. Видишь, как она сидит? Ей на все наплевать! Ей все безразлично. У нее нет к тебе чувства! Иначе она бы ругала меня, дралась бы со мной за тебя.

— А она, видимо, знает, что в этом нет необходимости.

Это замечание Элеонора восприняла как тонкий юмор в сложившихся обстоятельствах, попыталась сдержать улыбку, но не смогла.

— Ах, ты еще смеешь надо мной смеяться! — завопила Хуанита. — Я расцарапаю тебе лицо! Ты — сука-воровка!

Она оскалила зубы и бросилась к кровати. Ухватившись за простыню пальцами, похожими на когти, она вцепилась в волосы Элеоноры. Та инстинктивно уклонилась, предостерегающе выбросив перед собой руку, и попала Хуаните в переносицу. Когти Хуаниты оставили кровавые царапины на белой руке девушки, но испанка отскочила, продолжая сквозь слезы осыпать Элеонору проклятиями.

Спустя мгновение все было кончено. Грант оттащил вопящую Хуаниту от кровати, обхватив ее рукой за талию, и в этом не очень нежном объятии вынес ее на галерею и перекинул через перила. Сердитые крики испанки перешли в мольбу о пощаде. Обхватив его обеими руками за шею, она попыталась удержаться. Взволнованная Элеонора соскочила с кровати в тот момент, когда он отпустил ноги Хуаниты и, подняв руки, расцепил ее пальцы, дал ей повисеть, немного раскачиваясь, а затем отпустил.

Она упала с душераздирающим криком, глухо ударившись оземь. Поток отборной брани с улицы возвестил о том, что она не пострадала. Через несколько секунд Хуанита уже стояла посреди улицы в юбке, заляпанной грязью, и с грязным лицом, искаженным гневом.

— Ты заплатишь за это, полковник Фаррелл! Ты и твоя рыжеволосая сука! Вы оба мне заплатите!

Грант молча вернулся в комнату. Он остановился, увидев Элеонору с широко распахнутыми зелено-золотистыми глазами на бледном лице, с зажатой в кулак простыней, которой она пыталась прикрыться, и прошел мимо. Подойдя к шкафчику, он вынул три ее платья, нижние юбки, панталоны и сборный обруч для кринолина, подаренный Мейзи. Неся все это под мышкой, он вышел из комнаты, щелкнул железной решеткой, запирая ее, взглянул на Элеонору, как бы ожидая протестов, но, поскольку их не последовало, повернулся на каблуках и удалился. Ей принесли завтрак — горячий кофе, фрукты и пирожные, оцинкованный бак с водой и смену белья. Каждый раз, заходя, сеньора Паредес тщательно открывала и закрывала за собой двери. Поскольку эта женщина ничего не делала без указания полковника, Элеонора поняла, что его следует поблагодарить за подобное внимание к себе. Но мысль эта не вызвала чувства расположения к нему. Ничто не могло вызвать у нее это чувство.

Пирожные были горячие и хрустели. Кофе с молоком благоухал. Элеоноре почти не хотелось есть, но смешно изводить себя голодом из-за потери девственности. Кто узнает об этом и кого это заботит? Позднее, когда она сидела в оловянном баке, перекинув волосы через край, чтобы не намочить их, и лениво поливала водой колени, она против воли призналась себе, что в нее вселилось какое-то странное чувство благополучия. Ей подумалось, что, если бы только ее не держали как пленницу, она бы действительно хорошо себя чувствовала.

Скрежет ключа, поворачиваемого в замке, насторожил ее. Она повернула голову, ожидая снова увидеть сеньору, но это был Грант Фаррелл, подтянутый, в полной форме. В руках у него была коробочка из полированного дерева, он открыл ее и положил на кровать. Внутри коробочка оказалась обтянута темно-бордовым бархатом и разделена на секции. Из одной из них он достал маленькую стеклянную бутылочку и кусочек материи. Держа все это в руке, он выпрямился и скомандовал:

— Выходите!

— Что это? — спросила она, не пытаясь скрыть своего подозрения.

— Карболка для ваших царапин, — ответил он, подойдя ближе.

— Оставьте, я займусь этим сама.

Он молча посмотрел на нее и покачал головой.

— Я хочу быть уверен, что все сделано правильно. В таком климате царапины могут вызвать заражение крови. Вы выйдете из воды, или мне придется вытаскивать вас?

— Если попытаетесь, — сказала Элеонора, вздернув подбородок, — вы намочите свою форму.

Он не улыбнулся, но лицо его посветлело.

— Если я так сделаю, вам это не доставит удовольствия. Мне придется снять форму, и, пока она не высохнет, меня надо будет чем-то развлекать.

Элеонора отвела взгляд.

— Как вы можете… Когда вы знаете, что мне это не нравится.

— Не нравится? Это уже лучше. Вчера вы ненавидели меня. Кто знает, что вы почувствуете через неделю.

Она посмотрела на него и попросила:

— Не дадите ли вы мне полотенце?

— С удовольствием, — ответил Грант и, сунув карболку под мышку, взял с кровати льняную простыню, развернул ее и сделал приглашающий жест.

Протянув руку, чтобы взять простыню, Элеонора уронила ее и сидела, кусая губы, а потом с достоинством принцессы, которая отдает себя в руки челяди, поднялась и вышла из бака. Он окутал ее простыней, и его руки прошлись по всем изгибам ее тела. Элеонора хотела увернуться, но он не позволил, пока она не успокоилась в его объятиях.

— А мои царапины? — напомнила она, разрумянившись, с нотками сарказма в голосе, когда полностью завладела банной простыней.

— Ах да, царапины.

Он вынул пробку из пузырька и налил едкой жидкости на материю. Подняв ее руку, он принялся протирать длинные влажные царапины быстро и аккуратно, не обращая внимания на ее невольно сморщившееся от саднящей боли лицо. Из-под ресниц Элеонора наблюдала за ним. Она видела голубой синяк на нижней губе и маленькую ссадину там, куда она ударила его. Она почувствовала удовлетворение, но в то же время ощутила какую-то боль, вспомнив то чувство, с которым она ногтями терзала его тело. Над воротником его мундира на шее виднелась ссадина. Не ее ли это работа?

Грант убрал лекарства и закрыл коробочку. Быстро взглянув на нее, он сказал:

— Вы не поинтересовались, почему я унес вашу одежду.

— Я не уверена, что мне понравится ответ. Гораздо больше меня интересует, когда вы собираетесь вернуть ее.

— Вы получите ее обратно, когда я буду готов отпустить вас.

— Значит, предполагается, что я буду вашей пленницей неопределенное время?

— Вот именно, — кивнул он и, взяв коробочку, направился к двери.

— Вы не можете оставить меня без дела, я сойду с ума!

Он остановился, обернулся, разглядывая привлекательную картину, которую она являла собой в блестящей мантии локонов, закутанная в простыню, едва прикрывавшую бедра.

— А что вы имеете в виду?

— Не знаю. Шитье, книги, газеты.

— Уж не хотите ли вы сказать, что смирились со своей судьбой?

— А какой у меня выбор?

Его голубой взгляд стал напряженным.

— Никакого, — отрезал он.

Он уже почти подошел к двери, когда она окликнула его:

— Грант.

Он резко повернулся и подождал.

— С моим братом все в порядке? Ему что-нибудь нужно?

— Ничего, что вы могли бы ему дать, — ответил он и, выйдя из двери, запер ее за собой.

Запах карболки висел в воздухе, напоминая о происшедшем. Чтобы не думать, Элеонора взяла с умывальника щетку для волос, подошла к окну и выглянула наружу.

Мужчины с ручными тележками сновали по улице, выкрикивая названия своих товаров. Слуги с рыночными корзинами шли на площадь. Со стороны собора плелась с утренней мессы вдова в черной мантилье, спускавшейся как слезы скорби. За ней шествовали два правительственных чиновника в пожелтевших белых пиджаках. Нянька, опекавшая нескольких девочек с заплетенными косичками и золотыми сережками в ушах, проследовала мимо. Согласно обычаю, она была в черном и, хотя шла по теневой стороне улицы, обливалась потом.

У Элеоноры защипало в горле от желания крикнуть прохожим, позвать на помощь. Но какой смысл? Они не осмелятся вступиться за нее, пойти против главы военной полиции. А если и осмелятся, что из того? Даже будь у нее место, где жить, и работа, чтобы содержать себя, она все равно не могла бы оставить Жан-Поля на сомнительное попечение полковника Фаррелла.

Все разрушено. Разум отказывался понимать ее положение. Сейчас, в ярком свете утра, она поняла, как бессмысленно было с ее стороны угрожать Гранту Фарреллу расплатой за содеянное. Кто поверит? А если и поверят, то кто его арестует? Генерал Уокер? Едва ли, раз она позволила представить себя в качестве любовницы полковника, хотя и не была ею.

Под окном хлопнула дверь, Грант Фаррелл вышел из-под навеса на галерею, остановился на секунду надеть шляпу, и затем широкими шагами целенаправленно двинулся по улице, ведущей к рыночной площади.

Элеонора смотрела вслед его удаляющейся фигуре, пока та не исчезла из вида. Ее рука, лежавшая на раме, дрожала, и, сжав пальцы в кулак, она прижала его к губам. В голове беспрестанно стучало. Не может быть, этого просто не может быть.

Отвернувшись от окна, она осмотрела свое пристанище, свою тюрьму. В углу между кроватью и выходом на галерею висела картина, освещенная солнцем. Она была написана грубо, в темных тонах, но какое-то чувство успокоения исходило от склоненной головы с заплаканным лицом. Элеонора не плакала. Завернутая в простыню, она зажгла спичку и поднесла ее к одной из свечей под изображением девы Марии.

Глава 6

Утро тянулось медленно и робко. Ничего не нарушало обыденности — разве что два события внесли какое-то разнообразие в монотонность жизни. Вскоре после того, как полковник ушел, Хуанита вернулась, и ее впустили. Элеонора ожидала, что женщина тотчас ринется в ее комнату с угрозами и проклятиями, но ничего такого не случилось. Внезапно она услышала легкий шум за дверью, шорох платья — как будто кто-то наклонился, желая заглянуть в замочную скважину. Элеонора тоже наклонилась, засунула в нее платочек, и тот, кто был за дверью, удалился. Несколько позднее раздался звонок у парадного. Второго гостя не впустили. Элеонора подошла к окну и увидела, как Мейзи, высоко задрав юбки и перешагивая через грязь в туфлях на толстой подошве, удалялась от дома. Она окликнула ее, но повозка, запряженная мулом и жутко грохочущая, заглушила ее голос, и Мейзи не оглянулась.

Полковник Фаррелл не пришел на ленч, и через решетку с галереи ей протянули миску с мясом и зелеными перцами, лепешки, покрытые плавленым козьим сыром, и фрукты. Она поела и выставила пустую посуду обратно через решетку, чтобы сеньора забрала ее, но посуда оставалась там вплоть до полудня, привлекая к себе целые орды жужжащих мух. Одуревшие от жары, они влетали в комнату и глухо бились о потолок и стены, производя такой оглушающий шум, что заснуть было невозможно. Элеонора закрыла стеклянную дверь на галерею, чтобы не впускать их в комнату, но удушливая жара была еще хуже, чем гудящие мухи, и ей пришлось снова распахнуть ставни.

После трех часов у входа вновь раздался звонок, нарушая сонную тишину дома. Элеонора продолжала лежать. В конце концов она догадалась, что сеньоре отдан приказ — никого не впускать. Поразмышляв, она поняла, что в этом нет ничего удивительного. Даже если полковник и не опасался наказания, то ему вряд ли пошло бы на пользу, если бы кто-то сообщил, что он насильно удерживает в доме женщину.

Она почти забыла о посетителе, когда вдруг с дальнего конца галереи донесся глухой стук. Настил затрещал под тяжестью шагов. За железной решеткой возникла тень, Элеонора приподнялась на локте и увидела, что какой-то мужчина пристально смотрит в комнату.

— Ах, Элеонора! Наконец-то я добрался до вас, даже несмотря на эту дракониху внизу!

— Луис? Подполковник де Ларедо? Как? Что вы здесь делаете?

— Я хотел увидеть вас. Там, на углу дома, растет бугенвиллея, так что мне оставалось только справиться с шипами. — Он посмотрел на ладони, покрытые кровоточащими ранками.

— Но вам придется еще раз схватиться с ними. Вы же не можете оставаться здесь.

— Элеонора, не будьте такой жестокой. Я пришел, чтобы хоть немного развлечь вас.

Она и не заметила гитару, которая болталась на шнуре у него за спиной.

— Развлечь меня?

— Ну, конечно, керида, дорогая.

Голос его звучал обольстительно, а губы под темной полоской усов расплылись в улыбке.

— А разве вы не понимаете, что вам придется столкнуться с опасностью посерьезнее, чем шипы?

— Вы имеете в виду полковника? Он занятой человек. Он пересчитывает то вновь прибывших, то количество оружия, то вместе с генералом разрабатывает стратегические планы. А сегодня утром нашли человека, убившего предателя, и никому не должно быть позволено пустить в него пулю, которая заставила бы его замолчать. Сегодня этот человек будет вынужден объяснить свои действия и назвать сообщников. А завтра его расстреляют…

— Расстреляют?

— Такова судьба всех предателей.

Элеонора подавила в себе желание расспрашивать дальше.

— Причина вашего прихода не имеет значения. Но вы не можете оставаться здесь.

— Но, скажите мне, почему, керида? — сказал он, привалившись к решетке, желая получше рассмотреть ее.

— Потому что… Гранту это не понравится. И… и к тому же я не одета.

— Мой друг знает, что наши вкусы насчет женщин схожи, — сказал он, не отрывая взгляда от длинных ног и оголенных плеч, не прикрытых полотенцем, в которое она завернулась. — А что касается того, одеты вы или нет, то вы мне нравитесь в любом виде. Но если вы настаиваете, я могу подождать, пока вы оденетесь.

— Вы не понимаете.

— Не понимаю? — Луис приподнял бровь, пытаясь превратить все в шутку.

— Откройтесь мне.

— У меня нет одежды. Ваш друг забрал ее.

Его лицо вытянулось, а потом по нему расплылась очаровательная белозубая улыбка.

— Я и не подозревал, что мой друг так нетерпелив.

— Дело не в нетерпении, — резко начала Элеонора, но из благоразумия или из осторожности попыталась справиться со своим гневом. — Он ее забрал, чтобы я не убежала.

Луис молчал, его лицо застыло.

— А вы что, хотите уйти?

— А как вы думаете, почему бы еще меня здесь заперли и приставили охрану?

Нахмурившись, он выпрямился.

— Это скверно. Я знал, что он неравнодушен к женщинам, но никогда не подозревал в нем жестокости.

— Тогда вам не мешало бы появиться сегодня утром и посмотреть, как он сбросил с галереи Хуаниту.

— Да? Хотел бы я на такое взглянуть. Хуанита…

— Да, я знаю. У вас сходные вкусы насчет женщин, — сказала Элеонора, когда он замолчал, подыскивая слова, чтобы объяснить откуда он знает эту испанскую девушку.

— Бывают женщины, керида, с которыми было бы глупо обращаться слишком деликатно.

— Возможно, я одна из них? — ядовито предположила она.

— Нет-нет. Не может быть никакого сравнения. Поверьте мне. Я не понимаю своего друга Гранта. Ничего не понимаю. Соблазнить даму — одно дело, а держать ее взаперти против воли — совсем другое. Я думаю… Да, я думаю, я должен с ним поговорить.

Элеонора нахмурилась.

— Это может быть опасно.

— Вы уже начинаете понимать этого человека, моя Элеонора! Но я тоже опасен. — Не глядя на нее, он взял в руки гитару и, снова опершись о дверь, принялся наигрывать тихую меланхолическую мелодию.

Зеленые глаза Элеоноры рассеянно уставились в пустоту. Как было бы хорошо, если бы нашелся кто-то, способный за нее заступиться и вырвать ее из лап этого полковника. Но вряд ли такое возможно. И, кроме того, Жан-Поль. И еще… Элеонора понимала, что не совсем честна даже перед собой, и поэтому не могла позволить Луису впутаться в это дело. Она посмотрела на невысокую фигуру с узкими бедрами, обтянутыми бриджами из коричневой кожи, с широкими плечами под красным кителем, со сверкающей золотой цепью на шее. Изящный, галантный, с чувством юмора, Луис являл собой полную противоположность Гранту. Очень жаль, что не он начальник военной полиции.

— Луис?

— Да, керида? — спросил он, продолжая перебирать струны.

— Может быть, вы лучше поймете Гранта, если я вам признаюсь, что он не знал, что я была… невинна. Он думал обо мне совсем по-другому, как и вы в Новом Орлеане.

— А теперь он знает вас лучше? — спросил он, не глядя на нее. Она кивнула.

— Тогда вы слишком великодушны.

— Нет, — отвергла она комплимент, — я всего-навсего пытаюсь быть честной.

— Перед кем? Передо мной или перед ним?

Она ответила не сразу, и Луис добавил:

— Я просто хочу знать, уверены ли вы, что хотите уйти отсюда?

Элеонора печально покачала головой.

— Я хочу, да. Но я не могу.

— Замки можно сломать.

— Но не у сердца.

— Понятно.

— Нет, вы не поняли. Я не это имела в виду, — начала она, но он ухе уходил, перекинув через плечо гитару. Затем он перешагнул через перила галереи, повис на руках и исчез из вида. Спустя несколько секунд он уже шел по улице следом за темноволосой женщиной, кокетливо раскачивавшей юбкой с красно-зелено-голубыми воланами. Это была Хуанита, которая, похоже, только что вышла из двора. Элеонора увидела, как Луис догнал ее, схватил за руку и повернул к себе. Испанка засмеялась и приветствовала его быстрыми поцелуями в каждую щеку. Взяв его под руку, она прижалась к нему, и Луис, наклонившись, чтобы лучше слышать ее, вместе с ней удалился.

Заходящее солнце, окруженное ржаво-красной дымкой, окрасило все предметы в такой же цвет. Все краски стали приглушенными, а по кирпичным строениям побежали голубоватые вечерние тени. Казалось, Элеонора никогда не сможет оторвать глаз от темнеющей улицы, на которой вот-вот появится полковник. Чувство самосохранения подсказывало ей, что лучше увидеть его заранее. Что хорошего, если она станет изображать безразличие, если на самом деле его нет? В любом случае, Элеонора готова была признаться, что она к нему неравнодушна. Злоба, взращенная дурными предчувствиями долгой ночи и длинным днем, проведенным взаперти, жгла ее холодным огнем. Она хотела заставить его почувствовать, какое беспомощное унижение испытывает в его руках. Если бы он узнал, от чего она отказалась днем, как бы он прореагировал? Дат, если бы только удалось не навредить брату, она хотела бы отомстить. А для этого присутствие Гранта необходимо.

Вполне возможно, что не одну Элеонору мучила мысль о мести. Хуанита, вероятно, тоже пребывала в диком гневе из-за своей отставки. Неудивительно, что после своего изгнания из дома полковника она чувствовала страшную жажду мести. Может, именно поэтому она приходила к сеньоре Паредес. И, может, сеньора — ее союзница? Элеонора устало откинула назад рыжую гриву волос. Если Хуанита что-то замышляет, чтобы вернуть любовь полковника, то она желает ей удачи. Жаль, что они не могут объединиться, чтобы отомстить.

Давно наступила ночь. Элеонора уже стала бояться, что ее начнет мучить голод, когда услышала скрежет ключа в замке. Она лежала в темноте на кровати, совершенно отчетливо сознавая, какую несчастную картину являет собой. В дверном проеме появился серый контур фигуры полковника, входящего в комнату.

Он закрыл за собой дверь. Элеонора понимала, что он ходит по комнате, но не слышала его шагов. Она пристально вглядывалась в темноту, но ничего не могла разглядеть. Наверное, он ищет свечу, подумала она про себя. Голова ее налилась тяжестью. Вдруг край кровати резко прогнулся и сильные руки потянулись к ней, прижав ее к твердой груди. Она кожей ощутила металлические пуговицы, колючую щетину щек, прежде чем он принялся жадно ее целовать. На какое-то мгновение Элеонора позволила себе ответить, притягивая ладонями его спину к себе. Его руки напряглись, и она почувствовала, как он насторожился.

Грант поднял голову, не отпуская ее.

— Ты думала, — спросил он тихо, — что это Луис вернулся спасать тебя?

Мгновение она не могла найти, что ответить.

— Если бы я так думала, то должна была быть очень разочарована.

— У тебя злой язычок.

— Во всяком случае, это мой последний способ защиты, раз ты собираешься окружить меня доносчиками.

Без предупреждения Грант разжал руки, и она упала на подушки. Потом он потянулся к полотенцу, аккуратно накрыл ее, и она услышала, как он чиркнул спичкой.

Лицо Гранта было замкнутым и выглядело желтым в свете свечи. И хотя он не смотрел на нее, у Элеоноры не было иллюзий. Она понимала, что он всем своим существом ощущает ее присутствие.

— Сеньора Паредес, — начал он неохотно, — не доносчица. Однако она понимает, что мне интересно, кто к тебе приходит.

— А кто приходит к ней? Она рассказала, что большую часть дня здесь была Хуанита?

— Она доставила тебе какие-то неприятности?

Элеонора покачала головой и посмотрела в сторону замочной скважины.

— Я воспользовалась некоторыми средствами защиты.

— Плохо, что здесь побывал Луис. Когда мне ждать от него вызов?

— Я… не думаю, что ты должен об этом беспокоиться.

— Ты хочешь сказать, что удержалась и не излила ему свою печальную историю?

Сарказм в голосе Гранта разозлил Элеонору.

— Я хочу сказать, что сумела скрыть, как ты жесток. И я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь, пытаюсь избежать дуэли.

Он разглядывал ее из-под ресниц, и его голубые глаза блестели мрачным оценивающим блеском.

— Слишком уж ты благородна.

— Да, пожалуй, особенно если учитывать обстоятельства.

Но это было не то, что она хотела сказать. Враждебность, чем бы она ни была вызвана, к хорошему не приведет. Однако никакая сила на земле не могла заставить ее взять назад произнесенные слова. Может быть, эта ссора к лучшему. Если слишком быстро соглашаться с ним, он станет подозрительным.

— Обстоятельства? — спросил он. Она подняла голову.

— Тебя могут убить.

— Могут, — согласился он. — Но, с другой стороны, — может, и нет. Для тебя было бы вполне естественно надеяться на печальный для меня исход. И ты должна хотеть этого больше всего.

После такого обмена репликами они пообедали в молчании. Когда они закончили, сеньора Паредес убрала со стола, унесла пустую посуду с галереи и, пожелав спокойной ночи, удалилась. Из своей комнаты, находящейся рядом, полковник принес пачку бумаг и разложил их на столе в свете свечи, огороженной от мошкары.

Несмотря на ухищрения, мотыльки летели на свет. Эти создания с большими серыми, желтыми, зелеными крыльями метались по комнате. Казалось, что волосы Элеоноры манили их так же, как горящая свеча. Одна бабочка уже ползла по золотой пряди волос к оголенному плечу, нежно трепеща крылышками, и эта живая картина длилась минут десять. А когда она снова полетела, Элеонора проследила за ней глазами, в волнении наблюдая, как та совершает свои безумные круги вокруг свечи. Когда бабочка села на край ограждения, Элеонора встала, заметив, что одно крылышко немного опалено огнем. Подкравшись, она сложила руки лодочкой, поймала ее и, поднеся к решетке, легким движением выпустила в ночь.

Вернувшись, она заметила, что Грант наблюдает за ней со странным выражением глаз. Элеонора нервно поправила полотенце и в тысячный раз поплотнее заткнула его конец над грудью.

Грант сжал губы в тонкую линию, оттолкнул назад стул, вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с перекинутым через руку халатом. Ничего не говоря, он швырнул его Элеоноре, снова сел на стул и склонился над бумагами.

Она встряхнула халат, оглядела его — халат был мужской, из голубоватого атласа, отделанный парчой. Она не помнила, чтобы Грант Фаррелл когда-то надевал его. Откуда он взялся? Состояние войны между ними мешало спросить, но не помешало принять халат и поблагодарить с покорной искренностью. Если Грант и услышал ее слова, то никак не отозвался.

Но прежде чем свеча оплыла на дюйм, Элеонора получила возможность выказать свою благодарность. Взглянув на нее, Грант спросил:

— Ты пишешь? Читаешь?

— Да.

Он кивнул на стул напротив. Когда она села, он подвинул к ней конторскую книгу и вручил перо.

— Перепиши имена и все данные новых рекрутов, — сказал он, подвигая к ней пачку исписанных листов.

Элеонора пробежала глазами до конца страницы и окунула перо в чернила.

Единственный звук, раздававшийся в комнате, был скрип пера по бумаге и мягкое шуршание при стирании ошибок. Каждый раз, протягивая руку за следующим листом, Элеонора видела, как Грант что-то вычеркивает на своих страницах, которые, как оказалось, являли собой списки лошадей, мулов, грузов, отправляемых на пароходе, продовольствия, палаток, одеял, седел, попон, вещмешков, зерна, а также бочонков и ящиков с амуницией. У его локтя лежал журнал, на обложке которого значилось: «Сохранная книга».

Сто, сто пятьдесят, двести человек солдат американской фаланги Уильяма Уокера были уже переписаны, но оставались еще. Грант закончил таблицу по снабжению, отложил сохранную книгу и теперь работал с картой и какими-то листочками, исписанными мелким почерком. Разминая затекшие пальцы, Элеонора спросила:

— А разве у тебя нет человека, который мог бы делать эту работу?

Он слегка улыбнулся.

— Мужчины, прибывшие сюда с Дядей Билли, хотят драться, а не пересчитывать лошадей.

— Но, должно быть, и ты прибыл для этого?

— Да, но как заместитель командующего армией я должен это делать. Я никому не могу это перепоручить, поскольку хочу, чтобы информация всегда была у меня под рукой.

Странно, ей показалось, что он собирался сказать другое — что он хочет, чтобы эта информация не утекала. Она сообразила, что заинтересованный человек по этим данным мог бы получить полную картину положения фалангистов.

Да, а что такое говорил Луис? Что Грант и Уокер занимаются планированием? Значит, по этим бумагам можно догадаться и о планах на будущее, которые вынашивает генерал. Однако какое это имеет значение? Насколько она знает, Уокер в Никарагуа — в безопасности. Две политические фракции в Никарагуа уже не находятся в состоянии войны. Видимо, ей показалось, что Грант замешкался, отвечая на ее вопрос, потому что, если бы существовала малейшая опасность раскрытия чего-нибудь важного, полковник никогда бы не позволил ей ознакомиться с этими бумагами.

Видимо, призыв присоединиться к фалангистам все еще очень действует на людей, подумала она, снова взявшись за перо. И если поток прибывающих солдат-колонистов будет столь же мощным в январе, как и в декабре, то под руководством Уокера их окажется уже тысяча двести к концу месяца. Если он смог взять Никарагуа всего с пятьюдесятью восемью бойцами, то с такими силами он может завоевать и оставшуюся часть Центральной Америки. Элеонора подняла глаза на полковника, чтобы поделиться с ним своими соображениями, но его лицо было непроницаемо и непримиримо.

Ночь вступила в свои права, холодный диск бледной луны взошел над городскими крышами. В атласном халате Элеоноре становилось все жарче, она закатала до локтей рукава, отвернула воротник возле шеи, перекинула копну волос на одно плечо. Ее движения привлекли внимание полковника. Он увидел, как повлажнела кожа на ее висках, как пот стекает по шее в глубину выреза халата. Отбросив перо, он откинулся назад, потянулся, потом потряс головой и снова потянулся за пером. Оно прокатилось через стол, к краю, упало и стукнулось об пол. Грант хотел было подхватить его, но не успел и вынужден был нырнуть за ним под стол. Он, видимо, забыл, зачем наклонился, потому что так долго не возвращался в прежнее положение, что Элеонора беспокойно задвигалась, вспомнив о своих голых ногах под столом — из-за жары она распахнула полы халата.

Кончик пера сломался, и полковник раздраженно отшвырнул его; затем он принялся собирать книги и бумаги в стопку, подхватил их и широкими шагами ушел к себе в комнату, хлопнув дверью. Элеонора прислушивалась к его приглушенным шагам, надеясь, что на этот раз он оставит ее в покое. Она принялась готовиться ко сну, но все ее надежды исчезли, когда Грант Фаррелл снова вошел. Он принес два револьвера с перламутровыми рукоятями, бритвенный прибор, две щетки в серебряной оправе, три красные рубашки с форменными нашивками на воротничках, запасные бриджи и еще разную мелочь. Туалетные принадлежности и револьверы он бросил на умывальный столик, одежду затолкал в шкаф, и, прихлопнув дверцу, насмешливо посмотрел на Элеонору.

Его цель была очевидна. И тем не менее она не могла не спросить:

— Что ты делаешь?

— Мне надоело ходить туда-сюда. Я решил, что гораздо удобнее просто переехать к тебе.

— Так мне следует чувствовать себя польщенной? — насмешливо сказала она.

Подойдя к постели, он улегся, вытянулся во весь рост и закинул руки за голову, глядя вверх, на кисейный балдахин.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты хочешь иметь меня под рукой, а не содержать где-то в дешевых комнатах на другом конце города.

Когда он заговорил, голос его звучал предельно четко:

— Не думаю, чтобы я предпочитал иметь тебя под рукой. А жилье Хуаниты

— дешевое оно или нет, — ее личное дело. Я его не выбирал.

— Но пользовался им или ею?

Он опустил глаза.

— Есть женщины, которые просто напрашиваются, чтобы ими пользовались. А есть такие, которые сопротивляются. Те, которые напрашиваются, обычно хотят чего-то еще.

— Чего-то, что ты не можешь дать? — спросила она, вспыхнув. — Может, тебе следует быть поосторожнее? Ведь, если ты проявишь слишком большую привязанность, я могу за это ухватиться?

Даже намек на их первую стычку не вывел его из себя: он сухо парировал:

— Ухватиться? Сейчас мне нужно, чтобы ты ухватилась за каблуки моих сапог.

Он поднял ногу, терпеливо ожидая. Элеонора вскинула голову:

— А ты что, позабыл сапожную колодку? Неужели тебе придется спать в сапогах?

— Мне уже приходилось, могу и повторить, — ответил он небрежно. — Просто я подумал о тебе. Я сплю неспокойно.

Ей нечего было возразить.

— Даже не знаю. Прошлую ночь ты, кажется, вообще не спал.

— А это, — мягко сказал он, — твоя вина.

— Моя вина?

— Не стоит меня искушать. Ну, короче, в сапогах или без?

Элеоноре уже много раз приходилось заниматься этим, когда Жан-Поль являлся домой таким пьяным, что не мог подняться по лестнице.

Кипя от злости, она все же подошла к изножью кровати. Элеонора была в ярости и слабо сознавала, что, выполняя его просьбу, она как бы демонстрирует полное согласие с его присутствием в своей комнате. И когда один сапог оказался у нее в руке, эта мысль внезапно озадачила ее. С задумчивым блеском в глазах она взвесила в руке тяжелый кавалерийский сапог.

— Не стоит, — медленно протянул он, догадавшись о намерениях Элеоноры.

После короткой внутренней борьбы она кивнула, бросила сапог на пол и потянулась за другим.

— Да, не стоит. Все равно этим не убить.

Он улыбнулся, потягиваясь, поднял руки кверху, потом стал расстегивать рубашку.

Элеонора поставила второй сапог на пол, аккуратно выровняла носки. Под кроватью она заметила гардению, уже увядшую и потемневшую, — одну из тех, которую она вынула из своей прически вчера вечером. Элеонора подняла соцветие, выпрямилась и, повернувшись к Гранту спиной, принялась теребить лепестки. Комната наполнилась пряным ароматом увядания.

Рубашка Гранта полетела на пол, за ней — брюки. Пружины заскрежетали, словно протестуя. Он очутился сзади Элеоноры, положил руки ей на плечи и привлек к себе. Его рука дотянулась до узла пояса, легко развязала его, и полы халата распахнулись. Она почувствовала его прикосновение — уверенное и нежное.

Ее робкие слова протеста были смяты его губами. Грант повернул Элеонору к себе, освободил от халата и крепко обнял. Ее нежная грудь оказалась прижатой к его широкой груди, и каждой клеточкой своего тела она ощутила упругость его торса.

Его поцелуй был таким страстным, что дрожь пробежала по ее нервам, а губы сами доверчиво раскрылись. Остатки гардении незаметно упали на пол, когда Элеонора скользнула руками по его плечам и сцепила их у него на шее. Она ощутила терпкий запах рома и еще теснее прижалась к Гранту. Вся ее сдержанность и скованность исчезли. Она почувствовала, что тает, теряя себя в чрезмерной жажде его желания.

Вдруг Элеонора напряглась. Так не пойдет. Ведь у нее есть план — заставить его страстно желать ее, так страстно, чтобы он едва не сходил с ума, и в тот момент, когда Жан-Поль окажется на свободе, исчезнуть. Но в отсутствие полковника она не предусмотрела одного. И сейчас отвечать на его притязания — не ошибка ли это с ее стороны? Если она не станет сопротивляться, Грант легко добьется своего. Он получит ее тело, но больше не получит ничего.

Напряженная и молчаливая, Элеонора застыла в той позе, в которой он положил ее на кровать, стиснула зубы, почувствовав его губы у ключицы, и откинула назад голову, уже зная, что последует за этим, когда он доберется до ее груди. вдруг Грант поднял голову.

— Ты хочешь, чтобы так? — спросил он, и в его скрипучем голосе она уловила страшное разочарование.

Схватив ее запястья, он соединил их у нее над головой и сжал сильной рукой. Затем принялся целовать ее губы с такой грубой страстью, что она почувствовала привкус крови от раскрывшейся раны, которую она нанесла ему предыдущей ночью. Свободной рукой он ласкал ее тело, и Элеонора перестала дышать. Грант раздвинул ее колени и прижал ее так, что казалось, их уже не соединить никогда.

Задыхаясь от наплыва чувств, Элеонора подчинилась его силе, а когда он закончил, тут же освободилась от его отяжелевшего и ослабевшего тела и легла на бок. Ее сердце разрывалось от жалости к себе, слезы готовы были хлынуть из глаз. Должно быть, Элеонора могла выиграть, если бы он оставил ее в покое, но Грант, запустив пальцы в ее волосы, прижался к ней сзади, повторяя изгибы ее тела. И навязанная им воля полностью разрушила ее желание сопротивляться. Беззвучные горькие слезы потекли ручьем, когда его рука принялась гладить ее мягкое шелковистое тело — талию, живот, бедра. Элеонора чувствовала, что его пальцы становятся все требовательнее, его дыхание все горячее и быстрее, и вдруг ей пришла в голову мысль, от которой она перестала плакать. Со сладкой горечью она поняла, что, сколько бы ни сопротивлялась, она не может и не хочет отказываться от его ласк.

Элеонора проснулась на заре. Кругом — ни звука, ни дуновения ветерка, муслиновые занавески повисли на окне, как тряпки. За окном становилось все светлее, наступал очередной яркий день, однако в его тишине таилась какая-то угроза.

Все еще лежа в постели, она прислушалась. С улицы не доносилось ни звука — ни людских голосов, ни скрипов повозок, проезжающих мимо, весь дом был пронизан смертельной тишиной.

Повернувшись и осмотрев комнату, она обнаружила то, что и ожидала, — ни Гранта, ни его формы, а место, где он спал, даже остыло. Единственное, что сохранилось, — вмятина на подушке от его головы.

Элеонора села в кровати. Что-то неясное и неопределенное беспокоило ее. Она должна была вспомнить, но никак не могла. Это было что-то, что сказал ей Луис…

И в тот момент, когда она вспомнила, тишину утра разорвал гром ружейных выстрелов. Тотчас захлопали крыльями голуби, в испуге сорвавшиеся со своих мест, и потом прозвучал еще один выстрел, будто поставивший точку.

Человек, убивший предателя, должен умереть на заре… Место рядом с ней в кровати пустовало. И это не случайное совпадение. Мужчина, державший ее ночью в своих объятиях, командовал расстрельным взводом.

Глава 7

— Они вывели предателя-убийцу из боковой двери Дома правительства и заставили идти через двойные ряды фалангистов на площадь. Восемь солдат стояли по стойке смирно, держа ружья по бокам. Одно ружье было с холостым зарядом.

— С холостым? — переспросила Элеонора Луиса.

Испанец привалился к перилам, перебирая пальцами струны гитары, и под звук минорной мелодии описывал казнь, происшедшую несколько часов назад на центральной площади.

— Это для того, чтобы каждый солдат мог себе сказать, что не он убил. Бесполезный прием, потому что, когда в ружье есть пуля, солдат чувствует более сильную отдачу. И хороший солдат это понимает.

Элеонора кивнула, что поняла, а Луис продолжал, уставившись в пустоту невидящим взглядом.

— В десяти шагах сопровождавшие остановились, вперед вышел священник, а старухи начали повторять молитву. Когда приговоренный к смерти поцеловал крест, священник отступил назад. Приговоренному завязали глаза, повернули спиной к ружьям и заставили опуститься на колени прямо в пыль. Полковник вытащил свою саблю и скомандовал: «Изготовиться!.. Целься! Пли!» Сабля опустилась. Восемь выстрелов раздались как один, в тот самый миг, когда первый луч солнца осветил площадь.

— И все было кончено?

— Не совсем. Эти выстрелы не убили. Мой друг осмотрел упавшего человека и, обнаружив, что тот еще жив, выполнил так называемый «выстрел милосердия» — пулю из своего револьвера в ухо.

— Боже мой! — выдохнула Элеонора.

— Да, это ужасная обязанность, но кто-то должен ее выполнять. Так что, если сегодня вечером полковник будет молчалив, поймите, что у него на душе.

— Я… Не думаю, что это уж очень его разволнует.

Луис поднял на нее проницательные глаза.

— Значит, вы еще не знаете Гранта.

Это была тема, которую Элеонора не хотела обсуждать, и она пропустила замечание мимо ушей. Наблюдая, как пальцы Луиса перебирают струны гитары, она произнесла:

— Мне кажется, это унизительный способ казни.

— Это испанский вариант. Он не предполагает гордой смерти.

Был ли упрек в его мрачном голосе? Пожалуй, нет, подумала она, но не была до конца в этом уверена. Луиса нелегко понять. Его настроение быстро менялось, переходило от веселого к мрачному, от страсти к простому дружелюбию. Вчера, когда уходил, он казался обиженным и разочарованным. Сегодня вернулся без всякого объяснения, разоружив бугенвиллею, отрубив шипы длинным охотничьим ножом, а ее развлекал музыкой и рассказом о происшедшем за пределами дома ранним утром.

Подняв глаза, Луис поймал на себе ее взгляд, и его губы медленно расползлись в улыбке. Зубы на фоне темного, как тиковое дерево, лица, блестели сахарной белизной.

— Не печалься, малышка. Умирать — дело простое, а вот жить — нужно мужество.

— Вам легко так говорить, — ответила она, подняв бровь. — Вы один из Бессмертных.

Его улыбка погасла, и он склонил голову в знак признания, что она попала в точку.

— Да, это название завораживает меня, — продолжила Элеонора. — Грант не хотел обсуждать его со мной… И майор Невилл Кроуфорд, когда я попросила его об этом на корабле по дороге сюда, просто превратил все в шутку.

— Грант не владеет даром… Каким я владею… объяснять истоки легенды, в которой он играет героическую роль, и он вам ничего не скажет. Майор Кроуфорд не может, потому что не имеет права на этот титул. Все началось в Соноре примерно три года назад, когда генерал попытался взять Нижнюю Калифорнию. А майор Кроуфорд присоединился к нам в Новом Орлеане, накануне нашего отплытия в Никарагуа в мае.

— Расскажите мне о Соноре.

— Это было какое-то сумасшествие. Рыцарский акт. Доблестный крестовый поход. Генерал тогда был просто Уильямом Уокером, врачом и журналистом, а не солдатом. Во имя идеи, что Соединенные Штаты Америки должны принести демократию в другие страны, он с командой в сорок четыре человека направился в Нижнюю Калифорнию и провозгласил ее свободной республикой, а себя — ее главой и президентом. — Луис покачал головой. — Ну, настоящее сумасшествие.

— Он проиграл?

— Благородно. Когда появилось подкрепление, Уокер двинулся присоединять Сонору. Он хотел освободить народ от гнета Испании и сделать пограничные поселения между Сонорой и США безопасными, защищенными от нападения мародерствующих банд индейцев-апачей. Этот амбициозный и идеалистический план имел один недостаток — мексиканское правительство вовсе не собиралось уступать эти земли, богатые золотом и серебром. Уокер ожидал поддержки своих действий со стороны американского правительства, но, не получив ее, вынужден был отступить.

Луис остановился, сощурил глаза. А когда снова заговорил, голос его зазвучал низко и печально.

— Вы бывали когда-нибудь на юге Калифорнийского полуострова? Там ничто не может прельстить человека. В жаре, среди песка, камней и кактусов даже змеи и ящерицы выживают с трудом. Из Ла-Паса мы маршем прошли пятьсот миль по пустыне к реке Колорадо. Лошади умирали, и их съедали. Обувь истерлась, и мы шли босиком по этим острым камням и кактусам, на которых как иголки торчали шипы. Желтый песок краснел от нашей крови. Мы ели диких собак, гремучих змей, ящериц-ядозубов и мякоть кактусов. Мы съедали даже канюков. Губы пересохли, мозга спеклись, а обожженная кожа потрескалась и сочилась сукровицей, как будто нас заживо поджаривали на вертеле. Раненые, слабые, глупые и брезгливые умирали первыми. Лихорадка оказалась страшнее врага. Она атаковала нас, когда не осталось никаких сил бороться с ней. Даже сейчас, по пути из Ла-Паса к границе ниже Тиа Хуана, можно увидеть высушенные солнцем человеческие кости тех, кого мы там оставили.

Его лицо побледнело, а голос стал таким необычно тихим, что Элеонора стояла не двигаясь, ожидая продолжения рассказа. Слова сочувствия, готовые сорваться с ее губ, были бесполезны, она это понимала и ничего не говорила. Луис продолжал наигрывать печальную мелодию. Он смотрел на свои изящные темные пальцы, на кольцо с печаткой на мизинце так внимательно, будто никогда прежде их не видел.

— Через три мили от границы Калифорнии была гора, и с ее высоты мы увидели флаг США, развевавшийся над военным постом северной части маленького грязного городка Тиа Хуана. Это означало безопасность, еду, лекарства — все, в чем мы так нуждались. И тут нас остановили. Дорогой завладела банда солдат, состоявших на жалованье у Мексики и ее индейских советников. Командующий, полковник Мелендрес, послал своих индейцев под мирным белым флагом с предложением покинуть страну, если мы сложим оружие. Это, конечно, оказалось обманом. Мы должны были сложить оружие, чтобы они без труда смогли перебить нас. И мы дали такой ответ: если полковник Мелендрес хочет получить наше оружие, пусть придет и возьмет. И он появился. Да-да, он появился, верхом на коне и очень быстро. И те, кто встретил его первыми, бежали впереди него, что походило на паническое бегство, но привело его прямо к нам в засаду. От нашего первого залпа опустели двенадцать седел. Мы напали на них, револьверы блестели на солнце, в наших сердцах была безрассудная отвага людей, которые умирали уже столько раз. Бандиты и их индейские друзья в ужасе бежали. Через тридцать минут мы уже были на американском посту. Нас окружили и повели к дежурному офицеру. Как мы выяснили, это было восьмого мая 1854 года, в день рождения генерала Уокера. Ему исполнилось тогда тридцать лет.

— И вы выжили — вы и Грант.

— Да. И полковник Генри. И еще тридцать человек. Мы смотрели в страшный оскал смерти и улыбались в ответ. Мы стали Бессмертными. Люди любят героев. Даже в поражении. Ими мы и оказались для прессы, изголодавшейся по героям. Без того, что было, без Соноры, Уокер никогда бы не смог собрать денег для своей авантюры в Никарагуа. А также без Гранта с его кровью индейцев-апачей. Смерть победила бы нас в пустыне. Вот почему ваш любовник — правая рука Дяди Билли.

— У него… кровь апачей?

— Да, Элеонора. Вы шокированы? Потрясены? Неважно. Вы должны это знать, если хотите понять Гранта.

Глупо было бы притворяться, что ей это неинтересно. Она признавалась себе, что новость потрясла ее. Но никак не испугала. И сейчас она совершенно ясно поняла, откуда у Гранта иссиня-черные прямые волосы, медный оттенок кожи, поняла и в тот же момент приняла все это. Однако голубизна глаз Гранта была необъяснима.

Она покачала головой, слегка нахмурившись:

— Но он ведь не чистокровный индеец?

— Нет, наполовину.

— И вы знаете, как это вышло?

— Знаю, — кивнул Луис. — Потому что на длинных маршах мужчины сходятся и иногда разговаривают по душам.

В зеленых глазах Элеоноры вспыхнул интерес.

— И вы собираетесь мне рассказать то, что он вам рассказал?

— Думаю, что да, — улыбнулся он.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Кто может сказать? Я не знаю. Может, ради вас, может, ради него. А может, только для того, чтобы вмешаться.

— Или доставить неприятности?

— Или доставить неприятности, — кивнул он, покраснев, и твердо посмотрел на нее.

— Но во всяком случае вы честны, — сказала Элеонора, стараясь смягчить резкость своих слов.

— И смел, — добавил он, вскинув голову и продолжая наигрывать мелодию, за которую принимался уже не один раз. Луис полностью отдался звукам гитары, его пальцы виртуозно перебирали струны, убыстряя темп и доводя мелодию до безумной страсти.

Наблюдая за ним, Элеонора почувствовала, что у нее странно перехватило горло. Она должна была бы ощутить благодарность за то, что он находит время навещать ее, но ему не стоило этого делать. Он ничего этим не добьется. И с ее стороны было бы неблагодарно обвинять его в предательстве по отношению к Гранту. Должно быть, она тоже начала терять веру в честность.

— Извините, Луис, — сказала она, когда музыка снова стала медленнее.

Он сделал вид, что не слышит, но через минуту заговорил:

— Мать Гранта была из Вирджинии. Женщина ангельского очарования, с золотыми волосами, с глазами, как синее небо. Нежная, мягкая, привыкшая к удобствам, даже к роскоши. Она встретилась с Томасом Фарреллом, когда тот приехал покупать лошадей у ее отца. Он купил землю в северной части Мексики, называвшейся Техасом. Влечение оказалось очень сильным, и его поездка за лошадьми растянулась на месяц. Они поженились, несколько дней были счастливы, потом поссорились. Между ними возник спор: Фаррелл, как само собой разумеющееся, считал, что его молодая жена должна поехать с ним в Техас, а она была уверена, что он останется и будет помогать отцу. Она полагала, что если он ее любит, то не будет настаивать, чтобы она отправилась с ним терпеть трудности, осваивая новые земли. А он настаивал, что если она его любит, то должна разделить с ним его будущее. И никто не захотел уступить. Оба оказались страшными упрямцами. Томас Фаррелл был хороший человек, но с очень тяжелым характером. Он пригрозил, что уедет и оставит ее, и, как обычно случается, жена сдалась. Во время изнуряющего путешествия, она непрерывно жаловалась и лила гневные слезы по любому поводу. В Техасе, куда они приехали, стояла жара, было пыльно и ветрено. Дом, который он построил, оказался намного меньше свинарника. Муж слишком часто и слишком надолго оставлял ее одну с единственной служанкой-испанкой и инвалидом пастухом. Слушая жалобы изо дня в день, Фарреллу, естественно, хотелось оставлять жену в одиночестве подольше. Естественно, так ведь?

Устав стоять, Элеонора села на пол, прислонилась к дверному косяку и, поджав под себя ноги, обхватила их руками, подоткнув со всех сторон полы голубого, отделанного парчой халата.

— Наверное, — согласилась она. Кивнув, он продолжил:

— Было известно, что в этом районе время от времени появляются апачи на лошадях — они ведь кочевники. И они всегда считали своим законным правом забирать с собой все, что попадется им на пути. Однажды, когда Томаса Фаррелла не было, именно его ранчо попалось на их пути. Они забрали лошадей, продукты, одеяла и Амелию Фаррелл. Золотоволосая женщина — хорошая добыча, которой можно насладиться. Индейцы передвигались слишком медленно, и к концу четвертого дня Фаррелл с полудюжиной соседей нагнал их. Вождь апачей, высокий стройный индеец с длинными черными волосами по имени Черный Орел предложил вернуть лошадей, если ему оставят женщину. Со стороны апачей это было неслыханное великодушие. Или он готов был сразиться за нее в смертном бою. Томас Фаррелл выстрелял в него сразу с того места, где стоял, после чего они перебили всех остальных индейцев. Поняв, что белый флаг, взятый с собой, им уже не нужен, они бросили его среди тел.

— А что с матерью Гранта? — спросила Элеонора, когда Луис замолчал.

— Они забрали ее домой. Неделю Амелия лежала в бреду, металась, произнося какие-то полусумасшедшие речи, и имя Черного Орла часто срывалось с ее губ. Наконец ей стало лучше, но она все равно не вставала с постели. Она лежала, бледная и молчаливая, ее лицо становилось все худее, а живот все больше. Теперь ее муж не уезжал и не оставлял ее одну. Но когда она смотрела на него, в ее ввалившихся глазах не было ничего, кроме обвинения. Через девять месяцев родился ребенок, его крестили и нарекли Грантом Фарреллом.

— Сын того апачи? Черного Орла?

— Без всякого сомнения.

— А в чем она обвиняла мужа — в том, что он оставлял ее одну, или в том, что он убил индейца?

— Она никогда не сказала, и это стало для Томаса Фаррелла вечной карой. Но странно, что она не могла выносить вида собственного сына. Когда его, новорожденного, принесли к ней, у нее началась истерика, и Гранта отдали на попечение няне-мексиканке. Так что свои первые слова он произнес на ее языке. Томас видел, что Грант накормлен, что о нем проявляют заботу. Но самое большое внимание он уделял дисциплине. Он решил не допускать ни малейшего проявления диких инстинктов еще до того, как в нем заговорит индейская кровь. Когда Гранту исполнилось восемь лет, его отправили на восток, в военную школу. Но, поскольку его происхождение было слишком очевидно, стало ясно, что оно будет преследовать его всегда. В шестнадцать лет Грант вернулся в Техас, он был такой же, как сейчас, — высокий, стройный, с иссиня-черными индейскими волосами, с тяжелым взглядом голубых глаз. Как-то раз его на время исключили из школы за попытку убить мальчика, назвавшего его полукровкой. Томас Фаррелл решил, что наказание было недостаточно суровым, и велел Гранта выпороть. Ошибка Томаса заключалась в том, что перед этим он сильно напился. Грант выхватил у него плеть, швырнул ему в лицо и унесся на лошади. Его мать постарела, поседела, лицо ее стало серым, она сделалась инвалидом, но не предприняла ни малейшей попытки защитить сына, даже не попрощалась с ним. Грант вырвал ее из своего сердца так же, как и она отвернулась от него при рождении. Он уехал, чтобы воссоединиться с народом его отца, это был зов крови.

— Он их нашел? — спросила Элеонора.

— Когда они хотят, чтобы их нашли, их находят.

— И что?

— Почему он не остался? Нет, он остался с ними на четыре года. Достаточный срок, чтобы научиться выживать в бесплодной пустыне, чтобы завоевать индейское имя — Железный Солдат и гордиться им. Достаточно, чтобы понять: отцовской крови в нем мало, чтобы быть индейцем. Он оказался слишком цивилизованным, чтобы быть диким, и слишком диким, чтобы быть цивилизованным. Так что единственное, что ему оставалось, — стать солдатом. Этому его научили. Ему повезло. Мексика объявила войну, и он вступил в армию Соединенных Штатов.

— Любопытная точка зрения на войну как на счастливый случай, — сказала Элеонора.

— Тем не менее военное дело стало его профессией.

— Без сомнения, после того как в Мехико заключили мир, он был рад, что подвернулся Уильям Уокер.

— Все те, кому необходима война, чтобы сражаться, были рады, — ответил Луис на предыдущий вопрос Элеоноры.

— И вы… Вы себя относите к ним?

— А это уже другой рассказ. И он вас вряд ли заинтересует.

— Почему нет? — спросила она. Но он отказался отвечать, не стал продолжать разговор и не смотрел в ее сторону.

— Послушайте, — предложил Луис и стал напевать приятную веселую песенку о любви с легко запоминающимся припевом. Когда последний звук замер, Элеонора так и не смогла понять, хотел ли он просто ее развлечь или объяснить то, чего не мог выразить словами.

Тень от крыши медленно передвигалась по полу галереи. Яркая голубизна неба тускнела с надвигающейся жарой, но Луис все не уходил. Он говорил, перескакивая с одной темы на другую, — о снабжении продуктами лагерной кухни никарагуанскими индейцами, у которых свои понятия о съедобном, об отношениях Уокера с Ниньей Марией, мешавших делам.

Они замолчали, услышав скрежет ключа в двери. Грант остановился, высоко подняв голову, его ноздри гневно трепетали. Форма его была в полном порядке, металлические пуговицы и сапоги блестели, бриджи отглажены. Безукоризненный облик немного нарушал засунутый за пояс револьвер с перламутровой рукоятью.

Какое-то время Элеонора не могла отвести глаз от посеревшего лица Гранта, вспоминая о последнем утреннем выстреле на площади. Его губы были плотно сжаты, а глаза — темные и пустые под выступающими надбровьями. Потом гнев исказил его лицо.

Элеонора подавила в себе желание вскочить. Ей было неприятно, что он возвышается над ней, но почему она нервничает? По ее представлениям, она не сделала ничего предосудительного. Она не должна быть настолько преданной полковнику. Если бы только она еще не чувствовала себя такой виноватой!

— Опять здесь, Луис? — справившись с собой, насмешливо спросил он. — Я не знал, что тебе нечего делать. Мне надо попросить генерала найти тебе какое-нибудь занятие.

— Весьма великодушно с твоей стороны, мой друг. Но я не хотел бы беспокоить тебя понапрасну. Не скука приводит меня сюда, а очарование. Плененные девушки всегда притягивают к себе спасителей.

— Рыцарство, Луис? Я думаю, тебя отвергли.

— Ты не веришь мне? Конечно, нет. На твоем месте я бы тоже не верил. Я, конечно, мог бы оголить перед тобой мою грудь, чтобы ты осмотрел ее. Но даю тебе слово, ты не найдешь на ней отпечатка железной ажурной решетки. Ты ничего не найдешь и у Элеоноры, хотя я был бы чрезвычайно счастлив помочь тебе посмотреть.

Покраснев, Элеонора наблюдала, как мужчины обменивались репликами, за которыми несказанного было больше, чем сказанного. Луис не спеша поднялся на ноги, держа гитару одной рукой. Лицо его сохраняло гордое кастильское выражение, но в глазах светилась печаль.

Вдруг Грант улыбнулся. Он откинул полу кителя, пошарил в кармашке для часов, вынул ключ, просунул его через решетку и отдал Луису.

— Вот. Открой сам. Сеньора Паредес — прекрасная кулинарка, и ты можешь пообедать с нами.

— Я принимаю твое приглашение. — И, шагнув вперед, Луис вставил ключ в замок.

Грант повернулся, протянул тяжелую загорелую руку Элеоноре, и в его взгляде загорелись искорки юмора. Ладонь его была теплой, а хватка крепкой, он без усилий поставил ее на ноги и, обняв за плечи, прижал к себе.

Чтобы угодить обоим мужчинам, сеньора Паредес постаралась на славу. Хотя она была совершенно лишена фантазии, но, как сказал Грант, готовила превосходно. Блюда оказались хорошо приправлены, мясо нежное, соусы острые и густые, а на десерт, как всегда, свежие фрукты, на этот раз апельсины. Золотисто-красные шары были уложены горкой в деревянную плошку со вставленным между ними ножом для фруктов.

Взяв нож и апельсин, Грант откинулся на спинку стула.

— Когда я подошел к входу, мне пришлось объяснять, кто я такой, двум охранникам, прежде чем меня пустили в собственный дом. Это твои телохранители, Луис?

Луис посмотрел на стакан с вином в руке, затем поднял глаза.

— Твои, мой друг.

— Мои? Почему? С какой стати?

— Кое-кто очень ревнует тебя, ревнует к тому, что генерал тебе доверяет. Некоторые находят, что твой авторитет мешает осуществлению их планов. И если убийца может добраться до лестницы, ведущей в апартаменты Уокера, он может добраться и до тебя.

— Я всегда считал, что способен сам за себя постоять и обойтись без нянек, — снисходительно заметил Грант.

— Надеюсь, ты меня простишь, если я напомню тебе, что ты уже не один?

— Понятно, — кивнул Грант. — Другими словами, это значит, что ты заботишься не только обо мне. Луис наклонил голову.

— Как ты правильно говоришь, ты можешь о себе позаботиться. А Элеонора нет.

Рассматривая апельсин, который чистил, Грант заговорил не сразу. Разрезав фрукт пополам, одну половину он положил на тарелку Элеоноры, потом поделил свою часть на дольки и взглянул на Луиса.

— Ну хорошо, оставим, если ты вполне уверен, что им можно доверять.

— Это мои люди. Из моего отряда, — резко ответил Луис.

— Я уверен, что тебе они преданы. Но охранять-то они будут меня и то, что принадлежит мне.

Когда они закончили есть, Грант снова отправился в Дом правительства, захватив с собой Луиса. Элеонора собрала посуду и выставила на галерею, с удивлением обнаружив, что решетка не заперта. Это, конечно, не имело никакого значения, она не собиралась никуда уходить, пока судьба Жан-Поля все еще в руках Гранта. И уж конечно, у нее не было никакого желания расхаживать по галерее, да к тому же в мужском халате.

В жаркий полдень она вздремнула, а проснулась с чувством тяжести и дурмана в голове. Кожа повлажнела от пота. В дверь легонько постучали. Это была сеньора. Элеонора села, подобрав волосы с влажной шеи.

— Да.

— Записка от полковника Фаррелла, сеньорита.

Под скрип ключа Элеонора натянула на себя халат, который скинула из-за жары. Пожилая женщина вошла и протянула ей сложенный квадратом листок. Пока Элеонора читала записку, сеньора делала вид, что ее это не интересует. Она прикрепила дверной ключ к большой связке ключей и посмотрела на Элеонору.

— Это генерал Уокер. Он устраивает обед и велел полковнику привести меня.

— Ко мне тоже пришло послание. Я должна помочь вам во всем, — сказала сеньора.

— Где моя одежда?

— Она в комнате полковника. Я принесу все, что нужно.

— Вы так добры, — сказала Элеонора сдержанно. — Я бы хотела воды, чтобы вымыть волосы.

— Это проще сделать во внутреннем дворике.

Голос сеньоры Паредес прозвучал как-то странно. Действительно ли она хотела как лучше? Или это своего рода проверка? Может, женщина дает ей возможность выйти из комнаты и убежать, и все это — по указке полковника?

И если затворница воспользуется свободой, чтобы бежать, сеньору не смогут обвинить. Элеонора до сих пор помнила продолжительный визит Хуаниты. Может, это в интересах никарагуанки, чтобы Элеонора убежала? Хотя, конечно, трудно упустить такой шанс освободиться из заточения, из-под власти Гранта.

Элеонора все же помылась в комнате, а сушить волосы вышла в патио. Она села под апельсиновыми деревьями, наблюдая за радужно переливающимися на солнце зелеными колибри, и ветерок, несущий аромат апельсинового цвета, быстро высушил ее длинные пряди. Бросив мимолетный взгляд на входную дверь, когда сеньора Паредес вышла на улицу купить перец, она увидела, что та оставила ее широко открытой.

Выбирая между розовым и зеленым платьями, Элеонора остановилась на зеленом. Было непривычно снова оказаться в корсаже и кринолине после двухдневной свободы от них. А когда она надела шелковые чулки и лаковые туфли, то почувствовала, что слишком одета, но зато почти непобедима.

Волосы Элеонора собрала на затылке и уложила как шиньон, в форме цифры восемь. Потом спустила его ниже к шее, а затем вообще распустила волосы свободными волнами, обрамлявшими с обеих сторон ее лицо, а после снова подняла высоко и укрепила короной. Волнистые локоны сияли в свете свечи, как полированная медь.

Сеньора предложила ей принести свежих диких гардений для украшения прически, но Элеонора отказалась. От запаха гардении ее немного мутило. Она взяла длинную нефритового цвета ленту, разрезала пополам и один кусок завязала на талии, сделав узел сбоку. Концы ленты свисали, украшенные соцветиями красной бугенвиллеи с дерева в конце галереи. Другую часть ленты она использовала в прическе, тоже украшенной цветами бугенвиллеи.

Занимаясь своим нарядом, она услышала, как вернулся Грант. Пришла сеньора, забрала пустой бак и отнесла его в комнату Гранта.

Элеонора была готова. Она села на стул и стала ждать. Прохладный ветерок с озера проникал через открытую решетку. Она встала и вышла на галерею, где после душной комнаты было гораздо свежее.

Фиолетовые ночные тени заполняли улицы между похожими на кубики домами. Стая голубей сделала круг над ней и устремилась к собору, откуда доносились последние удары колокола. Бледная до прозрачности луна уже доросла до трех четвертей. В воздухе мелькали темные пятна летучих мышей. Их противный писк то и дело перекрывал тихую, доносившуюся издалека музыку и смех, раздававшийся в увеселительном заведении на площади.

Элеонора вдохнула воздух, наполненный ароматом цветов и запахом пыли. Странная умиротворенность охватила ее. Душевное напряжение ослабело. Она вспомнила захватывающий рассказ Луиса, после которого очаровательно-невинной и легкой показалась ей собственная жизнь по сравнению с тем, что пришлось пережить Гранту. Вспомнив о его матери, она поняла, почему он так мало уважает женщин. Наверное, женщине нужна большая сила и храбрость, чтобы жить в диких краях, но никакие обстоятельства не могли простить бессердечность матери к собственному сыну. В конце концов, и ее кровь текла в его жилах. А сам он ни в чем не виноват.

Дверь ее комнаты открылась, вошел Грант с полотенцем на шее. Он был голый по пояс, взъерошенные черные волосы блестели после мытья.

Грант задержался на пороге, обводя глазами комнату, потом остановил взгляд на открытой решетке. Лицо его моментально напряглось, он медленно подошел к кровати и, протянув руку, коснулся платья Элеоноры, расправленного на постели. Затем потрогал пальцами парчу, уголки его рта приподнялись в улыбке, он снял одинокий красно-коричневый волосок и осторожно намотал его на указательный палец.

Элеонора слегка нахмурилась, а потом, вздохнув, двинулась назад, в комнату, через полосу лунного света, разлившегося по полу галереи. Железная решетка отозвалась легким скрипом, когда она проходила мимо. Грант стоял перед умывальником спиной к ней, отыскивая свой бритвенный прибор.

Глава 8

— Ум — это мощный инструмент. Однако мы еще не начали понимать его силу и то, как пользоваться этой силой. Правда, есть люди, способные управлять другими людьми, вдохновлять их, доводить до гнева или до слез. В Европе я изучал месмеризм — науку о животном магнетизме, открытом австрийским врачом Францем Месмером. Он, без сомнения, был в какой-то степени мистиком. Может быть, даже шарлатаном. Но он обладал широким кругозором и пытался использовать то, что чувствовал в силе разума, ради добра. Кроме того, он вполне преуспел в медицине. Есть подтверждение того, что в истории были замечательные случаи исцеления одной лишь естественной способностью организма лечить самого себя. И плюс психологический контроль Месмера за пациентом. Он добивался потрясающего облегчения боли без…

— Уильям, пожалуйста.

Уильям Уокер, разглагольствовавший во главе стола, умолк на середине фразы. Нинья Мария скривила губы в полуулыбке.

— Этот предмет интересен тебе, но я уверена, что Элеоноре, как и мне, скучно.

— Вовсе нет, — вежливо возразила Элеонора. — Мой отец тоже был поклонником Месмера. Он использовал некоторые формы гипноза, чтобы облегчить моей матери боль при родах — и когда рождался мой брат, и когда я сама.

— Правда? — холодно спросила Нинья Мария, и ее желтовато-зеленое муаровое платье сверкнуло при глубоком вздохе, вызванном нескрываемым раздражением. Сильно декольтированное платье открывало контуры груди, где на прекрасной золотой цепи расположился огромный топаз. Серьги с топазами сверкали в ушах, а ее прическу венчал султан, прикрепленный к волосам брошью. За спиной Ниньи Марии, в конце стола, стояла индейская девочка с блестящими глазами. Она держала веер из перьев канарейки, который уже носила на приеме. Девочка махала им все медленнее, а глаза, затененные густыми ресницами, неотрывно следили за тем, как ее хозяйка тянется к горке конфет в вазочке.

Элеонора перестала обращать внимание на недовольство дамы Уокера. Она научилась пропускать мимо ушей ее насмешки и не реагировать на вздорные манеры во время бесконечной трапезы. Ей было жаль девочку, которая вынуждена стоять и махать так долго тяжелым веером. В порыве сочувствия она взяла розовую конфету и дала ей.

Лицо девочки засияло от радости, она схватила конфету и, даже не поблагодарив, сунула в рот.

— Сеньорита Виллар, — сказала испанка, — я вынуждена просить вас не подкармливать мою служанку. Ее нельзя портить, ей не полагается просить объедки со стола.

— Но она выглядит такой усталой и голодной, — ответила Элеонора.

— Ее накормят в положенный час, когда она выполнит свои обязанности.

— Она же ребенок. Вы хотите сказать, что девочка еще и не ела?

— Вам не стоит так беспокоиться. Она индианка. То есть животное, у которого есть имя. Они вообще способны обходиться гораздо меньшим, чем это создание получает от меня, уверяю вас.

Нинья Мария говорила с гонором, присушим аристократке, когда речь шла о челяди; считалось же, что она посвятила себя делу демократии, идее освобождения простого народа. Будучи гостьей генерала и страны Никарагуа, Элеонора чувствовала, что не вправе указывать на ошибки этой женщине, но лицо ее, снова повернувшееся к мужчинам, было строгим и сердитым.

— Ты одобряешь мой выбор Фэйсу в качестве командира Гранады? — спросил Уокер.

— Он хороший офицер, — кивнул Грант. — Высокомерен, но это совсем неплохо для человека, чья задача — защищать воды Никарагуа с одной-единственной военной шхуной.

— Конечно, люди сколько угодно могут смеяться над нашим боевым флотом из одного корабля. Но посмотрим, кто будет смеяться последним.

— Мне не нравится, что они смеются, — перебила Нинья Мария высоким резким голосом. — Как это тебя назвали американские газеты? Дон Кихот Центральной Америки? Я этого просто не понимаю.

Уокер улыбнулся.

— Кто знает, что они под этим подразумевают? Вполне возможно, считают меня идеалистом, борющимся с ветряными мельницами. Единственный, кто может освободить народ, — это он сам, или что-то в этом роде, как твердят консерваторы всего мира. Они не верят в объективность помощи со стороны. Но либералы пристально наблюдают за мной с тех пор, как я выступил в «Крещент» и «Дейли Геральд» против рабства, за свободную торговлю, за избирательное право женщин и право на развод.

— Большинство молодых людей — либералы. — Голос Ниньи Марии был нежным, но на лице появилась улыбка превосходства. — А когда они становятся старше, то усваивают трудные уроки ответственности. И целесообразности.

Уокер посмотрел на нее.

— Такая холодная философия обычно используется для оправдания определенной цели.

— Право же, Уильям… — начала было она, и мимолетное выражение неловкости промелькнуло на ее лице.

— Да? — голос его звучал мягко, но в глубине глаз зажегся огонек.

Когда женщина опустила веки, уйдя от спора и замолкнув, он обратился к Гранту.

— Нинья Мария, понимаешь ли, несмотря на то что в 1824 году конфедеративным конгрессом Центральной Америки рабство было запрещено, предлагает его возродить.

После долгого молчания Грант спросил:

— Вы имеете в виду — восстановить рабство в Никарагуа?

— Совершенно верно.

— Почему?

— Почему? — сердито переспросила Нинья Мария, вскинув голову. — Мы — аграрная страна и, чтобы развиваться, должны экспортировать продукты. Чтобы экспортировать их, надо обрабатывать землю. А для этого нужна организация и дешевая рабочая сила. Другими словами — рабы.

— Вы рискуете противостоянием с правительством Соединенных Штатов и нашим возможным союзником Великобританией, — сказал Грант.

— А какие у вас гарантии, что американское правительство когда-нибудь признает нас и тем более — захочет помочь? Мы оказываем почести министру Уиллеру, но он ничего не делает. С другой стороны, южные штаты будут сочувствовать нам. Если они разойдутся по этому вопросу с Соединенными Штатами, как угрожают, мы получим их поддержку.

— Если… — коротко подчеркнул Грант. Нинья Мария откинулась назад, пламя гнева зажгло ее щеки.

— Очень хорошо, осторожность не помешает. Но нужны также сила и натиск. Мы должны консолидировать нашу позицию, прежде чем легитимисты сумеют оправиться. Если мы этого не сделаем, в Никарагуа снова поменяется правительство. Уже шестнадцатое. И это меньше чем за шесть лет. События не станут развиваться в нужном направлении без наших усилий. Нужно действовать.

— Действовать, но не ради самого действия. Нельзя действовать, не обдумав все.

Женщина не ответила. Повисло молчание. Уокер повернулся к Элеоноре.

— А вы, мадемуазель? Не могли бы вы предложить нам свою точку зрения на эту трудную проблему?

— Я здесь еще не так долго, чтобы составить собственное мнение. И в любом случае, я сомневаюсь, чтобы оно могло как-то повлиять на вас.

В его глазах промелькнуло нечто, что подсказало Элеоноре: генерал Уокер оценил дипломатичность ее ответа, хотя вслух ничего не сказал. Изящным жестом руки, покрытой веснушками, он указал на Гранта.

— Грант прав. Предложение восстановить рабство было бы сейчас преждевременным, хотя лично я считаю отношение правительства Соединенных Штатов лицемерным, поскольку рабство ныне еще живо, оно легально существует в округе Колумбия. Однако, как уже сказала Нинья Мария, есть настоятельная необходимость пополнить казну. Я изучил отчеты «Транзит Компани», из которых ясно, что она должна правительству Никарагуа весьма значительную сумму по контракту, который разрешает перевозить пассажиров через территорию Никарагуа чартерными рейсами. Речь идет о сумме в десять тысяч долларов в год голос десять процентов от прибыли. Десять тысяч были заплачены за годы, начиная с 1849 и по 1852 год. Но несмотря на опубликованные в Нью-Йорке ежегодные отчеты о прибылях, превышающих два миллиона долларов за этот период, Никарагуа никогда не получала этих процентов, а за последние три года вообще ничего не заплачено.

— А как насчет двадцати тысяч долларов, ссуженных Гаррисоном? — спросил Грант. — У меня сложилось впечатление, что эта сумма была отдана под залог денег, причитающихся правительству?

Уокер покачал головой.

— Это был личный заем, данный мне в долг прошлой осенью, чтобы помочь укрепиться здесь. Гаррисон узнал, что Вандербильд и его родственники снова скупают акции. Он боялся, что меня вдруг вытеснят, а партия легитимистов споспешествует Вандербильду во всех переговорах по чартеру. Это как страховка для Гаррисона и Моргана, но в любом случае — это только часть долга.

— То была взятка, — пренебрежительно бросила Нинья Мария. — Если они такие дураки, что предлагают свои деньги, они вполне заслуживают того, чтобы эти деньги отобрать вместе со всем, что у них имеется.

— А смысл? — спросил Грант, сощурившись и предпочитая смотреть на Уокера, а не на нее.

— Я думаю, ты начинаешь понимать. Похоже на то, что Вандербильд сумеет убрать Моргана с поста президента «Транзит Компани» и занять его место. Вандербильд не хотел бы видеть сильного лидера, которого нельзя игнорировать или которым нельзя манипулировать в Центральной Америке, поэтому он против меня. Гораздо легче тянуть из страны, которая ввергнута в состояние хаоса. Он бы обрадовался, если бы меня убили. Именно поэтому я не могу позволить, чтобы транзитная линия снова стала инструментом в его руках.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Аннулировать этот чартер, — тихо сказал Уокер. Грант откинулся в кресле.

— Но у правительства нет средств самому содержать эту линию.

— Зато Гаррисон и Морган — богатые люди, у них есть эти средства. Если их вытеснят из этой компании, я уверен, они воспользуются шансом, чтобы создать новую линию. Их вражда с Вандербильдом зашла слишком далеко, чтобы они отказались от такой возможности, не говоря уже о желании получить прибыль.

— Ты предлагаешь использовать неуплату прошлых лет как причину аннулирования существующего чартера и дать возможность Гаррисону и Моргану открыть новый, да?

— Причина совершенно обоснованная. И в этом вся суть. Мы не должны забывать, что казна пуста.

— А ты понимаешь, что таким образом мы сделаем Вандербильда нашим ярым врагом?

— А он и без того наш ярый враг. — Уокер опустил взгляд и взял в руки стакан с водой, давая тем самым понять, что дебаты закончены.

Поскольку Уокер не курил и больше не пил, мужчины вместе с женщинами перешли в специальную залу, оформленную в европейском стиле. Но несмотря на это желаемый эффект убранства не был достигнут — тяжелые панели и узорчатая красная ткань делали комнату тяжеловесной. Мужчины отошли в угол, оставив женщин наедине. Ситуация не из легких. Комплименты по поводу обеда были исчерпаны, темы убранства залы, красивых нарядов, погоды и климата обсуждены, и Элеонора напряженно думала, о чем бы еще поговорить. В наступившей тишине она уловила фразу из мужской беседы и немедленно сделала попытку воспользоваться ею.

— Должно быть, вам было страшно, когда к вам пробрался легитимист? И вы, наверное, рады, что зло наказано?

Нинья Мария скользнула по лицу Элеоноры холодным острым взглядом.

— Естественно, — сказала она и с внезапным раздражением повернулась к девочке с веером. Вырвав веер из ее рук, она отправила девочку на кухню. Когда за той закрылась дверь, Нинья Мария взволнованно принялась обмахиваться. Потом молча закрыла веер и швырнула его на столик с длинными тонкими ножками у дивана, обшитого узорчатой тканью. Несколько секунд она неотрывно смотрела на Уокера, но, поскольку тот не отреагировал на ее взгляд, вскочила и направилась к пианино с открытыми клавишами из желтоватой слоновой кости. Сев за инструмент, Нинья Мария принялась наигрывать вальс Штрауса. Технически она играла безукоризненно, но звуки были тяжелыми, в игре не чувствовалось легкости. Определенно, ей не хватало тонкости, и она не в состоянии сопереживать. Размышляя об этом, Элеонора не заметила, как сбоку подошел Грант.

— Я надеюсь, этот вальс мой? — Он грациозно поклонился, несмотря на револьвер, заткнутый за пояс.

Уокер наблюдал за ними из дальнего угла комнаты, и Элеонора не могла отказать. Она подала Гранту руку, приподнялась, и это движение напомнило ей о сегодняшнем полудне и ощущении его руки на своем плече. Чувствуя неловкость, она позволила обнять себя, решив отвечать на его прикосновения очень сдержанно.

Они медленно закружились. Грант оказался довольно искусным танцором. Он ступал уверенно, рука, обхватившая ее талию, лежала правильно, расстояние между ними было такое, как полагалось, и сторонний наблюдатель ничего предосудительного заметить не смог бы. Элеонора расслабилась и, подчиняясь ему в танце, выкинула из головы все, кроме музыки и ощущения силы его рук. Она почувствовала его взгляд на своем лице и медленно подняла темные густые ресницы. От выражения, которое она заметила в глубине его голубых глаз, вся ее кровь вдруг прилила к голове и трепетно застучала в висках. Элеонора поняла, что музыка смолкла, только в тот момент, когда подошедший генерал тихо захлопал в ладоши.

— Очень хорошо, — сказал он. — Прекрасное зрелище, радующее глаз, мадемуазель Элеонора. Кстати, сегодня в поддень меня посетила мисс Мейзи Брентвуд. Она утверждала, что вы находитесь в апартаментах Гранта на положении пленницы. Но то, что я сейчас видел, заставляет меня верить, что Грант сам очень хочет быть вашим пленником.

В этот момент Элеонора могла бы рассказать, в каком затруднительном положении оказалась, и попросить помощи у генерала. Но мысль исчезла прежде, чем она осознала ее. Элеонора улыбнулась в ответ на этот легкий комплимент, и только мимолетное смущение посетило ее при мысли, что она, может быть, подвела Жан-Поля. Она сама не поняла, почему так вышло, до того момента, когда они вернулись домой и Грант, войдя следом за ней в комнату, швырнув на стол шляпу и уперев руки в бока, спросил:

— Почему?

— Что почему? — уклонилась Элеонора от прямого ответа. Она устала, и ей было нетрудно изобразить зевок, показывая тем самым, как отчаянно она хочет спать, что выглядело довольно естественно.

— Почему ты ничего не объяснила Дяде Билли?

— Это… Это было бы бесполезно,

— Может, да, а может, и нет. Ведь пока не попробуешь, никогда не узнаешь.

Элеонора уставилась на него.

— Ты хотел бы, чтобы я ему рассказала?

— Дядя Билли разумный человек. И у меня была бы возможность изложить и свою точку зрения. Ситуация неоднозначна.

— Ты имеешь в виду… Ты хочешь сказать, что тебя бы не наказали?

— Пожалуй. Даже если бы я заслуживал наказания, в данный момент это не ко времени. А ты хочешь сказать, что все обдумала и поэтому промолчала? Сознательно?

— Я не хочу, чтобы на моей совести была смерть человека или его бесчестье.

Он прищурился, набрал воздуха и медленно выдохнул.

— Мне казалось, я тебя понимаю, но, выходит, нет.

— Ничего удивительного, — ответила она. Голос прозвучал глухо, поскольку Элеонора склонила голову, отцепляя цветы и ленты от талии. — Во всяком случае, я не заметила, что это входит в твои намерения.

— Но тогда что же? В чем дело?

Услышав гнев в его тоне, она подняла глаза. Он хмуро сдвинул брови, но гнев относился явно не к ней. Ответ на его вопрос был так очевиден, что Элеонора не видела необходимости формулировать его, даже если бы и отыскала подходящие слова.

От ее прикосновения цветок бугенвиллеи рассыпался, и лепестки каскадом полетели на пол. Отвернувшись, Элеонора потянула за узел ленты и, когда он развязался, швырнула ленту на умывальник. Та зацепилась за край, а потом зеленой змейкой соскользнула вниз.

— Это из-за твоего брата? Дядя Билли мог бы приказать освободить его, если бы счел возможным.

— Полагаю, что мог бы, — ответила Элеонора. — Но я не думаю, что ты посадил Жан-Поля на гауптвахту ради своего удобства.

— Разве? — не веря своим ушам, спросил он.

— Конечно. Ты же сказал, что он был пьян, и я тебе верю. И хотя я действительно хочу как можно скорее увидеть его на свободе, но считаю наказание за нарушение правил справедливым.

— Великодушно с твоей стороны.

— Только справедливо, — сказала она.

— Но все равно неожиданно.

— Честная игра — это не только для мужчин.

— Явно нет, — ответил он так задумчиво, что она взглянула на него в зеркало. — Скажи мне, — продолжал Грант, — ты намерена сравнять счет, или ты предпочитаешь подкинуть уголька в огонь?

Элеонора затаила дыхание.

— Я должна выбрать одно из двух?

— По моему опыту — да, — сказал он, мрачно улыбнувшись. — У меня есть основания освободить тебя от радости общения со мной.

Она предпочла, чтобы Грант не говорил этого, но не была уверена, что он ошибается.

— В любом случае, — ответила Элеонора, — я бы не стала предупреждать тебя.

После обмена колкостями в воздухе повисло раздражение, и Грант не стал помогать ей снимать платье и нижние юбки. Она, может быть, и смогла бы справиться с бесконечным рядом пуговиц на спине, но сеньора Паредес стянула шнурками ее корсаж так крепко, что все усилия развязать их оказались бесплодными. Грант же оставил ее один на один с нарядом и сам раздевался в угрюмом молчании.

Наконец, справившись с последней нижней юбкой, Элеонора быстро нырнула в постель. Он задул свечу и лег рядом с ней, оставив между ними свободное место.

Элеонора долго лежала, всматриваясь в темноту широко открытыми глазами. Напряжение, повисшее в воздухе, убеждало ее, что Грант тоже не спит. Но он не сделал ни малейшего движения в ее сторону. Она, конечно, была рада этому, но не понимала причины Элеонора не могла представить себе, что эта странная реакция на ее нежелание раскрыть генералу их истинные отношения помешает ему взять ее, если он того желает. Нет, конечно, нет. Должно быть, он ее и не хочет. Конечно, Элеоноре не льстило, что его интерес к ней так скоро угас. Но она не допустит, чтобы подобное обстоятельство огорчало ее. И поклявшись себе в этом, Элеонора повернулась к нему спиной. Он словно бы и не заметил ее движения: мнимое равнодушие — игра для двоих. Закрыв глаза, она глубоко втянула воздух и стала выравнивать дыхание. Притворный сон перешел в настоящий. Грант не шевелился и вообще не подавал никаких признаков, что ощущает ее присутствие.

Но такое неестественное отчуждение между мужчиной и женщиной, живущими под одной крышей, не может длиться долго. На четвертое утро Грант пил за завтраком кофе, наблюдая, как она стоит в свете утреннего солнца, льющегося через решетку, пытаясь как-то привести в порядок свои непокорные рыжие волосы без того, чтобы не заплетать их в ненавистные косы. Широкие рукава халата соскользнули к плечам, обнажив мягкую округлость рук цвета слоновой кости с легким розовым оттенком от горячего тока крови. Она склонила голову, укладывая тяжелые пряди, и не заметила, что ворот ее халата открылся больше, чем следовало. Как будто что-то подкинуло Гранта, и он, поставив чашку, резко поднялся на ноги.

Элеонора испуганно повернулась, вопросительно глядя на него. Она слегка вздрогнула, когда он, протянув руку, поднял на ладони копну волос и они заструились между его пальцами, переливаясь на солнце, будто тончайшие медные проволочки. Ее глаза потемнели и стали изумрудными, когда он коснулся ладонью шелковистой кожи ее щеки, а потом скользнул к ее губам. От него пахло мылом и свежим льном. Губы Гранта еще сохраняли вкус кофе, и когда он теснее прижал Элеонору к себе, ее испуг, возникший вначале, вдруг исчез под участившимися ударами сердца.

Они все еще были в постели, когда спустя несколько часов за ним пришел посыльный.

Весело смеясь, Элеонора наблюдала, как Грант торопливо надевает на себя форму, желая обрести достойный облик, чтобы принять посыльного. Когда он ушел, на ее губах еще долго держалась улыбка и она лениво потягивалась и позевывала. Постепенно это состояние прошло. В комнате было тихо и пусто. Резким движением Элеонора прикрыла глаза рукой и долго лежала, чувствуя, как выравнивается дыхание. Она не желала ни о чем вспоминать, на что-то надеяться, она пряталась сама от себя. Но эти усилия оказались тщетными, также как и попытки отрицать, что ее очень притягивает, влечет полковник Грант Фаррелл.

Глава 9

Наступил новый год. Дни тянулись, плавясь в жаре, сменяя друг друга, до ужаса похожие один на другой и смертельно скучные. И то, что Грант дважды в день приходил домой, воспринималось как событие. По крайней мере Элеонора именно так объясняла себе свое волнение при его появлении.

С невероятной быстротой у них установился обыденный образ жизни. Они напоминали довольно флегматичную супружескую пару — вместе ели, купались, спали, вместе занимались его бумажной работой. Он принес ей принадлежности для рукоделия, и какую-то часть дня она занималась починкой его одежды, пришивала пуговицы к его рубашкам. Однажды от нечего делать Элеонора тщательно сшила полы халата прямо на себе потайным швом. Она вовсе не собиралась разозлить Гранта, ей было интересно посмотреть на выражение его лица, когда он увидит, как над ним подшутили, и узнать, что он сделает. Вышло и в самом деле смешно. Она лежала, покусывая нижнюю губу, ее глаза искрились весельем, хотя она пыталась его скрыть. Но это длилось до тех пор, пока он не вынул перочинный нож и не раскрыл его. На какой-то миг ее охватила паника. А потом, с трудом удерживая смех — довольно рискованно смеяться в такой ситуации, — она лежала, наблюдая, как он, склонившись над ней, с сосредоточенным лицом перерезает ножом каждый стежок по всей длине халата снизу доверху.

Другим развлечением в монотонной жизни были приходы Луиса. Он появлялся, как и раньше, и время от времени приносил ей маленькие подарки — цветы, сладости и фрукты. А иногда — мыло, пахнущее розовым маслом, или маленькую корзинку орехов, собранных бог знает где. Или французский роман, неизвестно где найденный и разваливающийся от сырости, но который все еще можно было читать. Однако наиболее впечатляющим подарком стали блузка из хлопка с открытым воротом — спереди на тесемках и с оборочками у плеча — и юбка в несколько слоев красного цвета, символа демократии. Этот наряд крестьянки был не жаркий, практичный, гораздо более приятный, чем платье из самого прекрасного шелка. Грант ничего не имел против того, чтобы Элеонора его носила. Но она никак не могла понять, почему он не хотел, чтобы она появлялась в этой одежде на публике. После прежних нарядов, которые ей приходилось носить, она чувствовала себя в юбке с блузкой прекрасно и подумывала, не выйти ли ей все же так на улицу. Но такого случая ей не представилось. Грант, несмотря на то что она постепенно смирилась со своим заточением, всякий раз запирал за собой дверь на ключ.

Утро четвертого января было облачным и блаженно прохладным. Грант поднялся рано, убрал свою тяжелую горячую руку с ее талии и, резко повернувшись, встал с кровати. Он надел бриджи и подошел к окну взглянуть на крыши домов. Кончики его пальцев, лежащие на раме, побелели, но в осанке чувствовалась особая решительность.

Элеонора заволновалась и села. Услышав шорох, Грант бросил через плечо:

— Твоего брата должны освободить сегодня утром. И он вернется в свою казарму. Но сегодня вечером он будет свободен, и если ты хочешь его увидеть…

— Да, конечно, — ответила она.

Он помолчал, продолжая невеселым голосом:

— И что ты теперь станешь делать?

Означало ли это ее освобождение? Странно, но в голове не было никаких мыслей. Она нахмурилась, мучительно размышляя, но, когда он повернулся к ней, мысли рассыпались.

— Я спросил: что ты теперь собираешься делать? Куда намерена идти?

— Не знаю. Мейзи что-то говорила о Калифорнии. Может, я поеду с ней.

— Билет до Нового Орлеана еще в силе.

— Это великодушно с твоей стороны, — ее голос был тверд. — Но я испытываю страстное желание быть независимой.

— Независимость — нелегкое дело для женщины без денег.

— Я не сомневаюсь, что справлюсь. Тебе нет нужды мучиться из-за меня угрызениями совести.

— Не будь так самонадеянна, — сказал он уверенным тоном. — Всему, что с тобой произошло, — ты сама причина.

— Неужели? — Элеонора села, выпрямившись, не думая о том, как соблазнительно было ее нежное обнаженное тело в полумраке комнаты.

— Ведь это твоя одежда, твое поведение заставили меня поверить, что ты отнюдь не неопытная девушка.

— Ты не должен извиняться передо мной.

— А я и не извиняюсь. — Он понизил голос, в то время как она повысила свой:

— Ну конечно, нет! Конечно, нет! И, разумеется, ты не обвиняешь меня в том, что твои надменность и тщеславие ввергли нас обоих в эту ситуацию!

Он посмотрел на нее долгим взглядом, а потом отвел глаза.

— Хорошо, — устало согласился он. — Пусть это моя вина. Чего ты хочешь? Чтобы я извинился?

— Нет, нет, — сказала она, не в силах оторвать взгляд от его бронзовой кожи. — Если ты не против, мы можем согласиться на то, что мы оба виноваты.

— Элеонора… — Он шагнул к кровати и взялся за спинку.

Она ждала, ее нервы сжались как пружина, а его низкий голос продолжал звучать у нее в ушах. Казалось, впервые за то время, что она его знает, он стал уязвим и беззащитен.

Но это ощущение оказалось мимолетным. В дверь постучали, и он тут же выпрямился, на лице возникла маска суровости.

— Да? — резко спросил он.

— Простите, сеньор полковник. — Дрожащий голос принадлежал сеньоре Паредес. — Я думала… что… Мне показалось, что я услышала голоса, и, поскольку вы проснулись, я подумала, может, вы уже готовы к завтраку.

Может, женщина подслушивала? Трудно было найти более неподходящий момент, чтобы постучать. Но Грант не нашел в этом ничего необычного. Даже не посмотрев в сторону Элеоноры, он ответил:

— Завтрак только для сеньориты. Для меня — кофе в патио.

— Хорошо, сеньор полковник, — сказала женщина, и ее шаги стихли во внутренней галерее.

Быстро, без единого лишнего движения Грант оделся. Он не стал бриться, прикрепил револьвер к поясу, взял форменную шляпу, минуту постоял, вертя ее в руках, затем надел. Он пересек комнату, подошел к двери и толкнул ее. Тень от шляпы скрыла его лицо, когда он оглянулся. Взгляд Гранта задержался на мягком изгибе рта Элеоноры, затем по линии шеи спустился к мягкой округлости груди, как вуалью, прикрытой волосами, слегка шевелившимися от ее дыхания. Челюсть его сделалась твердой, он решительно шагнул за дверь и плотно прикрыл ее за собой.

Элеонора насторожилась, ожидая услышать скрежет ключа в замке, запирающего дверь. Но было тихо.

Стоя перед домом, который, как ей объяснили, принадлежал английскому актеру Джону Барклаю, Элеонора нахмурилась. Странное строение — широкое, высокое и невыразительное. Вполне возможно, что когда-то оно служило сараем: дверь была такой большой, а рама такой толстой, что сквозь нее могла въехать карета. Несмотря на сведения, полученные в отеле «Аламбра», это строение грязного цвета никак не напоминало Элеоноре место, в котором она ожидала найти Мейзи Брентвуд. Тем не менее она подняла узелок, взятый с собой, на бедро и протянула руку к дверному молоточку.

— Элеонора! — воскликнула Мейзи, широко распахивая входную дверь. — Какой сюрприз! Входи немедленно! Я так беспокоилась о тебе, ты не можешь себе представить!

— Как ты, Мейзи? — спросила, улыбаясь, Элеонора.

— Прекрасно, как никогда! Но не станем же мы говорить здесь. Давай проходи!

— Я не хотела бы тебе навязываться, но… — начала Элеонора.

— Чепуха — объявила Мейзи, едва ли не силой втаскивая ее через порог и острым взглядом бесхитростных карих глаз сразу заметив узелок, который содержал все пожитки Элеоноры. — Еще один человек ничего не меняет. Джон будет тебе рад. Скажи, как тебе нравится наше местечко?

Прихожей не было, как, впрочем, и перегородок. Была одна большая комната с деревянными колоннами, лестницы, ведущие на чердак, тоже не разделенный. Пол из струганных деревянных досок настелен прямо на землю. Занавески делили комнату на отсеки. Похоже, прежде, когда это строение служило сараем, здесь были стойла.

— Ну… Хорошо, — сказала Элеонора, ощущая запах свежей извести от недавно побеленных стен. Мейзи расхохоталась.

— Да. Довольно хорошо для временного театра, должна я сказать. Мы с Джоном здесь живем вместе с труппой. Но, конечно, это не будет постоянным жильем.

— С труппой? С труппой актеров?

— Да. Они приехали из Англии, через Бостон, Сент-Луис, Сан-Франциско, чтобы развлечь и приобщить к культуре массы Никарагуа и скучающих солдат Уильяма Уокера. Если тебя удивляет, что сейчас здесь тихо, то это потому, что в данный момент они рыскают по всей стране в поисках реквизита для премьеры. Это отличные люди. Они тебе понравятся.

— Я уверена, — кивнула Элеонора. — Но расскажи, как вышло, что ты оказалась среди них?

— Конечно, расскажу, — пообещала Мейзи, ведя ее наверх, мимо занавесок из муслина ржавого цвета, в более подходящее место, меблированное, — там стояло несколько удобных низких диванов. На кушетках, покрытых индейскими шалями с бахромой, высились горки расписных подушек, украшенных шнуровкой из парчи с кисточками… Видимо, здесь тоже спали. На низком столике дымился кофейник, стоял поднос с чашками и блюдцами из тонкого, как бумага, китайского фарфора. Усевшись возле него, Мейзи продолжала:

— Во-первых, я хотела бы узнать, как этот ужасный полковник сумел заставить тебя жить с ним? Давай, рассказывай все, не стесняйся.

Главное достоинство Мейзи — умение понимать. И все же Элеоноре нелегко было рассказывать о случившемся. Ей не хотелось возвращаться в прошлое, многое объяснять и излишне откровенничать. Но в то же время следовало, чтобы Мейзи ухватила суть происшедшего и его истинные причины. Почему это было важно, Элеонора не понимала. Да и не хотела думать об этом.

— Я была права. Ты оказалась пленницей. И я думаю, раз так, ты, вероятно, самая великодушная женщина, — рассудила Мейзи.

— Нет, — покачала головой Элеонора.

— Нет? Значит, ты его не простила?

— Дело не в прощении.

— А тогда в чем? В отмщении? Да, я думаю, с него стоит спустить шкуру.

Элеонора улыбнулась.

— А ты сама мстить не стала бы?

— Это дело опасное. Обжечься самой можно запросто.

Улыбка Элеоноры угасла.

— Ну, а как твои актерские дела? Тебя-то взяли на сцену?

— Не совсем. Если помнишь, мне сделали предупреждение. На приеме у Уокера, где мы были обе, я убедилась, что это один из тех людей, которые никогда не отменяют своих приказов. Страна маленькая, а партия, стоящая у власти, имеет неограниченный контроль над людьми и не очень-то считается с законами. Я побоялась оказаться на гауптвахте, если в ближайшее время не найду скоренько для себя какой-то уголок. Я никогда не мечтала работать, скажем, с младенцами. Это для меня слишком низкая ступень на социальной лестнице. И в то же время я слишком ленива, чтобы организовать «кошачий дом». То есть свой собственный бордель, чтобы тебе было понятнее. Поэтому для меня единственный выход — найти какой-то респектабельный союз. Связь с актером показалась мне достаточно близкой к этому идеалу. Вот так я и оказалась в труппе Джона Барклая.

— Так ты ничего к нему не чувствуешь?

— А ты что-нибудь чувствуешь к полковнику?

Элеонора опустила ресницы и не ответила.

— Понимаешь ли, некоторые вопросы лучше не задавать, ибо отвечать на них слишком мучительно.

— Если ты думаешь, что я влюбилась в Гранта Фаррелла…

— Разве я это сказала? Ненависть к мужчинам больше щекочет нервы, чем любовь, если, несмотря ни на что, ты вынуждена быть с ними.

И она с легкостью переключилась на другую тему.

— Да, я не спросила о Жан-Поле. Как он? Я была просто ошарашена, когда узнала, что он на гауптвахте. Его, видимо, арестовали сразу после того, как он ушел от меня из отеля.

— Сегодня его освободят.

— А, как и тебя? Интересное совпадение. Обратит ли на это внимание генерал Уокер?

— Надеюсь.

Мейзи странно посмотрела на Элеонору, но ничего не сказала.

— А ты оставила своему брату записку, где тебя искать? Нет? Ну, ничего. Мы пошлем кого-нибудь из мальчиков в казарму с запиской. В труппе есть три мальчика, ну, я имею в виду молодых людей. Один из них почти помолвлен с одной из трех девиц. А всего с Джоном и со мной нас восемь человек.

Она рассказала о распределении обязанностей в труппе, о пьесе «Школа злословия», которую через две недели они собирались показать, о том, кто какую роль играет. Элеонора, думавшая о своем, была рада, что нет нужды отвечать. По мере того как она размышляла о Жан-Поле, о его бурном характере и способности Мейзи соединять все факты воедино, страх все глубже проникал в ее сердце. У Жан-Поля было время подумать, и нашлось, разумеется, немало людей, готовых рассказать ему, что случилось с его сестрой. А Жан-Поль тоже сумеет сопоставить факты.

Похолодевшими пальцами Элеонора поставила чашку на стол, так, что та стукнула о блюдце и немного остывший кофе выплеснулся.

— С тобой все в порядке? — спросила Мейзи. — В чем дело?

— Все нормально, — ответила Элеонора, выдавив из себя улыбку. — Все нормально.

День тянулся медленно, мрачный и пасмурный. Солнце светило как бы сквозь дымку. Вернулась труппа — шумная, веселая толпа, в которой все относились друг к другу с явной симпатией. Они легко восприняли появление Элеоноры в крестьянском наряде, уверенные, что и она принимает их с той же легкостью. Из троих мужчин один был уже немолод, с седой шевелюрой и привычно пересыпал свою речь цитатами из Шекспира. Другой был настоящий великан, не слишком умный, но явно добродушный. А последний — юный Адонис, был пленен младшей и самой свеженькой из актрис, прелестной блондинкой-инженю. Две другие женщины выглядели по-своему привлекательными, хотя их циничные улыбки выдавали опытность, приобретенную не только на подмостках. Познакомившись с ними, Элеонора на секунду вообразила, что и ее лицо выражает ту же горькую терпимость, но, поразмыслив, решила, что этого нет. Ее образ мышления был не таков.

Джон Барклай оказался полной неожиданностью. У него не было никаких характерных черт, что, как он объяснил, ценно для актера: рост средний, цвет волос описать трудно — немного шатен, немного рыжий, борода и усы аккуратно подстрижены. Этот человек оживал только в роли.

Наконец, скорее к середине дня, чем ко времени ленча, подоспела еда. Пока одни убирали посуду, двух самых юных членов группы, обрученную пару, послали с запиской к Жан-Полю. Повсюду валялись листки пьесы, незаконченные костюмы и куски декораций. Вскоре к ним прибавились разбросанные булавки, лоскуты тканей. Лампы, заправленные льняным маслом и скипидаром, дымились.

Элеонора сидела, старательно подшивая платье, которое наденет леди Тизл во втором акте. Работая, она с удовольствием наблюдала, как одна из актрис репетировала свою роль, завернувшись в простыню и набросив ее на обручи вместо кринолина. Перед возвращением молодой пары Элеонора почти закончила свою работу.

— Ах, мне кажется, вы попусту тратили время, бродя по обочинам, вздыхая и отыскивая лекарства, — приветствовал их фразой из пьесы поклонник Шекспира.

А Мейзи просто спросила:

— Где вы были?

— Мы пытались выяснить, из-за чего такой шум и волнение на площади. Мы думали, вам это тоже будет интересно, — сказал юный Адонис, сбросив кусок ткани с кушетки и освободив себе таким образом место.

— Волнение? Какое волнение? Мы ничего не слышали.

— Все началось возле Дома правительства. Кажется, Жан-Поль Виллар, джентльмен, к которому вы нас послали, сегодня утром отправился к адъютанту полковника Фаррелла и вручил ему перчатку.

— Он… Вызвал его на дуэль? — слабым голосом спросила Элеонора.

— В этом-то все и дело. Говорят, сначала полковник отказался, мол, высокий ранг и все такое. Но этот креол Луис произнес речь о семейной чести. И мне кажется, он убедил Фаррелла принять вызов, потому что тот согласился.

Мейзи схватила Элеонору за руку, когда та вскочила.

— Подожди минутку, дорогая!

— Я должна видеть Жан-Поля! Я должна его остановить! Его убьют!

Молодой человек покачал головой.

— Слишком поздно. Они уже встречались сегодня в пять часов. В саду за собором.

— Вы хотите сказать, что уже все состоялось?

— Ага.

— Да, состоялось, — тихо добавил герой-любовник.

— А Жан-Поль? — выдохнула Элеонора и замолчала. Пожатие Мейзи стало крепче, как бы в ожидании худшего.

— В добром здравии. Вот полковник… Ваш брат попал в него ниже ключицы, мисс Виллар. Мне кажется, он целился в сердце. Но когда Фаррелл сбил его с толку, его рука дрогнула.

— Сбил с толку? — спросил поклонник Шекспира с профессиональным интересом.

— Да, он выстрелил в воздух, вспугнув голубей.

— Почему? Почему он так поступил? — спросила Мейзи растерянно, задав вслух тот вопрос, который в смущении задавала себе Элеонора.

— Существуют две версии, насколько я понял. Одни утверждают, что он последовал примеру генерала Уокера. Это у него такая привычка, поскольку он противник дуэлей, но в то же время не хочет, чтобы его считали трусом. — Молодой человек бросил любопытный взгляд на Элеонору. — Другие говорят, что таким способом он дал понять, что действительно виноват.

— То есть, вы говорите, что он просто стоял, позволив моему брату стрелять в него? — прошептала Элеонора.

— Да, похоже на то.

Она покачала головой.

— Не могу поверить.

— Клянусь Богом.

— Но почему?

— А кто знает, что в голове у этих мужчин. — Мейзи решительно встала.

— Во всяком случае, это не имеет значения. Полковник больше не твоя забота.

— Да, — согласилась Элеонора. — Если… Если не будет дисциплинарных мер против Жан-Поля. Вы ничего про это не слышали?

Молодой человек посмотрел на стоявшую рядом девушку, та покачала головой.

— Нет, ничего, — сказала она.

— Джон, — обратилась Мейзи к актеру.

— Насколько я знаю, здесь, в Никарагуа, нет закона, запрещающего дуэли. То, что генерал Уокер их не одобряет, всего лишь практицизм. Он не хочет дуэлей. В Сан-Франциско состоялась его знаменитая дуэль с человеком по имени Хикс, другом районного судьи, которого Уокер пропесочил в «Геральд». Именно это мне пришло в голову, когда вы говорили. Уокер, как обычно, сбил с толку соперника выстрелом в воздух. Что надо было бы сделать тому — последовать примеру Уокера. Но Хикс опустил пистолет ниже и выстрелил ему в руку. Но в кость не попал. Уокер взбесился и, не обращая внимания на рану, потребовал еще одного выстрела. В глазах его горела жажда убийства, и он убил бы соперника, если бы не вмешались секунданты и не прекратили дуэль. — Взглянув на побледневшее лицо Элеоноры, он покачал головой. — Но вам это, видно, не интересно. Я не думаю, что будут последствия. Потому что, если примутся таскать в суд всех, кто участвует в дуэлях, им придется посадить на гауптвахту половину офицеров.

Несмотря на уговоры актеров успокоиться, Элеонора не могла этого сделать, пока не встретится с братом. И в тот вечер такая возможность ей представилась. Было поздно, почти десять вечера, когда он явился сам. Вышла легкая заминка, труппа после репетиции готовилась к обеду.

Увидев Жан-Поля, Элеонора почувствовала облегчение и обняла его прямо у порога. Он похудел, побледнел, но на щеках горели пунцовые пятна. Красная форма не шла ему, она скорее подчеркивала его молодость, нежели мужество. Он тоже обнял ее, но как-то холодно, и отвел взгляд от ее фигуры в необычной крестьянской одежде без корсета.

— Привет, Элеонора, — сказал он неловко и продолжал стоять, глядя мимо нее, пока она не потащила его в комнату.

Знакомство с труппой было неестественно шумным. Они не могли обвинять Жан-Поля в сдержанности его поведения. Конечно, он помнил Мейзи, но его приветствие было таким коротким и нелюбезным, что сестра покраснела от раздражения за него, а не от смущения.

— Мог бы я… Можем ли мы поговорить с тобой наедине? — спросил Жан-Поль.

— Это можно устроить, — ответила Элеонора, — если мои друзья извинят нас.

Когда она привела его в отгороженную ячейку, которую делила с молоденькой блондинкой-инженю, Жан-Поль резко повернулся к ней.

— Во что ты влипла на этот раз? Эти люди похожи на цыган.

— Говори потише, — попросила Элеонора гневным шепотом. — Это артисты, они по-доброму отнеслись ко мне и помогли.

— Артисты? Да это скорее идиоты, проститутки и сводники!

— Жан-Поль! — невольно воскликнула она.

— Не строй из себя скромницу, Элеонора. После того как ты провела последние десять дней, тебе нечего притворяться, будто тебе непривычно слышать такие слова.

— Но я никогда не слышала их от тебя!

— А я никогда не думал, что увижу свою сестру в ситуации, где такие слова могут быть употреблены! Ты была леди, Элеонора.

Элеонора побледнела, потрясенная.

— Но я и остаюсь ею!

— Не морочь мне голову. Ты стала любовницей полковника.

— Да, я была. И ты, должно быть, догадался о причине этого, если вызвал его на дуэль. Или ты, Жан-Поль, сделал это не ради моей чести, а ради собственной?

— Ради семейной чести, — отрезал он, и его темные глаза цвета корицы зажглись лихорадочным огнем.

— Извини, конечно, но я не верю, что даже такой либерал, как дядя Наркисо, одобрил бы месть за семейную честь, когда безжалостно стреляют в человека, выстрелившего в воздух.

— Я не стрелял… То есть… я был так удивлен, что выстрелил невольно… И вообще не успел полностью осознать, что произошло…

— Но мне кажется, прежде чем что-то предпринимать, ты должен был поговорить со мной.

— А зачем? Каждый бродяга в городе знает, что полковник подобрал тебя на улице и утащил к себе в дом, как самую обычную шлюху.

— Ну, у него были некоторые основания думать обо мне так, — сказала Элеонора, устало махнув рукой.

— Конечно, из-за той женщины, из-за Мейзи.

— Да, пожалуй, но она хотела мне только добра.

Он посмотрел на нее, потом в сторону, проведя рукой по волнистым волосам.

— Извини. Я не должен был так говорить с тобой. Это все потому, что я чувствую себя виноватым. И раз уж ты всем все прощаешь, может, ты и мне простишь, Элеонора, что я притащил тебя сюда, в эту забытую богом страну.

Она коснулась его руки.

— Не мучай себя, Жан-Поль. Мне самой не надо было ехать сюда. Но всякое бывает. И случается так, что никто ни в чем не виноват.

— Но ты же не можешь не понимать, что существуют причина и следствие?

— Да, но в то же время я, не хочу, чтобы они довлели надо мной.

— Не очень-то утешительная философия. Такая философия отрицает Бога в качестве поддержки.

— И оставляет Его для более важных вещей.

Уговорить Жан-Поля остаться на ужин не удалось. Он не мог чувствовать себя раскованно среди актеров и не собирался притворяться. Однако он не предложил Элеоноре уйти от них. Он прекрасно понимал, что нет в мире места более безопасного.

Что она могла делать — это ходить на рынок, вести хозяйство, шить. Работой Элеонора пыталась оплатить свое содержание. С дружелюбным гигантом или с Джоном Барклаем, носившим за ней корзинку и заменявшим эскорт, она ходила за продуктами, иногда готовила. Ей часто приходилось бывать на центральной площади, так как в театре негде было хранить продукты. По утрам и потом, в середине дня, она проходила мимо особняка полковника. Когда с ней был кто-то из мужчин, она отсылала их спросить у охранников, до сих пор стоявших у дверей, о его здоровье. Но никогда не называла его при них Грантом, словно старалась показать, что они не близкие знакомые, а те принимали правила игры.

Так постепенно, по кусочкам, сложив отрывочные сведения в единую картину, она могла представить себе, что происходит в особняке. Грант был вне опасности, но рана пока не заживала. Военный хирург, работавший у Уокера, доктор Джоунс, удалил пулю и оставил его на попечение ординарца-никарагуанца, толстого и высокого.

Этот мужчина до смерти боялся полковника и этим очень раздражал его. А сеньора Паредес выводила его из себя своим трепетом и раболепием перед указаниями хирурга. Грант не хотел днем оставаться в кровати, предпочитая сидеть в кресле у стола, где он занимался бы тем же, чем за рабочим столом в кабинете Дома правительства. Посетители с разными вопросами чередой проходили через его комнату. Он не жаловался, но к помощи левой руки прибегал при крайней необходимости. И, как сообщил ординарец охраннику, с каждым днем он действовал ею все реже.

Кое-что о состоянии здоровья Гранта Элеонора узнавала от Луиса. Когда она второй раз отправилась на площадь за продуктами для труппы, он вышел из Дома правительства.

— Крошка, как я соскучился по тебе! Каждое утро обещаю себе навестить тебя. Грант, конечно, не сообщил, куда ты ушла, но у меня появилась возможность выяснить. И теперь я знаю, под какой ты крышей. Сейчас я работаю вместо Гранта, а это значит, как сотня лошадей. Пока он болен, я

— правая рука Уокера и, скажу тебе, я просто поражен, насколько силен мой друг и физически, и духовно. Десять раз за одно сегодняшнее утро я сказал себе, что с этим человеком, с моим генералом, я сойду в могилу. Или перережу ему горло.

Вместе они дошли до собора, где Элеонора должна была пересечь улицу, и остановились там под белым жасминовым кустом, нависшим над стеной патио. Подобно снегу, лепестки жасмина устилали землю толстым слоем, словно желая скрыть грязь под ногами. Взглянув наверх, Луис сказал:

— Я беспокоюсь о Гранте. Этот доктор Джоунс совсем не плох, но за последние месяцы он видел так много ран, что, если рана не кровоточит и из нее не торчит кость, он считает, что все в порядке и любой фалангист может сам справиться с такой ерундой. Он забывает об опасности здешнего климата и не настаивает, чтобы больной соблюдал постельный режим. Он думает, что организм сам справится с раной.

Элеонора ничего не могла поделать, с чем Луис согласился, и они расстались. Опасения Луиса подтвердили, что она бессильна помочь Гранту, но выбросить из головы эту новость было невозможно. И когда на следующее утро Элеонора медленно проходила мимо, она долго с грустью смотрела на особняк полковника. В это ранее солнечное утро было тихо и сонно, но погода не способствовала успокоению. А вдруг Грант умирает? Потеряв своего верного помощника, генерал может убить Жан-Поля.

Уокер в Никарагуа был и судьей, и прокурором, и палачом. Он поступал так, как считал нужным.

Дверь, ведущая на галерею из спальни, в которой они жили с Грантом, была открыта. Когда Элеонора из-под ресниц посмотрела в глубь комнаты, ей показалось, что она заметила какое-то движение. Но густая тень от нависающей крыши мешала как следует разглядеть происходящее. Элеонора повернулась и направилась дальше, ей даже удалось изобразить улыбку, заговорив о чем-то с Джоном Барклаем, Шагавшим рядом.

Они возвращались с рынка по выжженной солнцем дальней стороне площади, когда увидели ординарца Гранта, бегущего к Дому правительства. Его круглое лицо посерело, когда, приблизившись к охранникам, он выкрикнул:

— Эй, немедленно пошлите за доктором! Полковник Фаррелл упал и никак не придет в себя!

Услышав это известие, один из охранников повернулся кругом и бросился в особняк. Элеонора, ни о чем не думая, подхватила юбки и устремилась за ним. Уже издалека она разглядела очертания темной фигуры сеньоры Паредес, двигавшейся по галерее. Она склонилась над Грантом, пытаясь закрыть его голову от горячего солнца.

Охранник без всяких вопросов пропустил Элеонору, а Джона Барклая задержал, так что ей пришлось вернуться и поручиться за него. После этого они поспешили за ординарцем вверх по лестнице, в комнату, которую она так недавно и так поспешно покинула, недавно и в то же время давно.

Ординарец, понимая, что за ним внутрь вошли люди, занервничал, но в то же время почувствовал облегчение: он уже не один отвечает за жизнь полковника, и это помогло ему справиться с сомнениями — впустить их или нет. Вчетвером, подстелив под Гранта простыню, они сумели положить его на кровать. Полковник лежал без движения, синеватые щеки придавали ему изможденный, даже мертвенный вид.

Нагнувшись, ординарец снял с него сапоги. Борясь с приступом жалости, готовая расплакаться, Элеонора поправила его руку на перевязи, которая, как ей показалось, лежала слишком высоко на груди. Это движение сдвинуло перевязь и рубашку, под которой открылись бинты на ране. И когда она проследила взглядом, куда шли бинты, то заметила, что красная рубашка на уровне плеча начала темнеть.

Джон Барклай втянул воздух.

— У него кровотечение. Наверное, от падения рана открылась.

Глава 10

Доктор Джоунс был живой, подвижный человек средних лет с расчесанными на прямой пробор седыми напомаженными волосами, в очках с металлической оправой, в длинном белом халате, покрытом запекшимися и несмываемыми пятнами крови. Он срезал повязку на теле Гранта, лежащего без сознания, и осмотрел гноящуюся рану. Она действительно открылась, ткань воспалилась и чувствовался резкий запах гниения. Он слегка нахмурился, сделал знак рукой ординарцу, державшему бутылку с карболкой.

Элеонора поморщилась, видя, как он принялся промывать открытую рваную рану. Она видела, что рана Гранта запущена, и от беспокойства за него перестала вдруг бояться крови. Ей хотелось отобрать у доктора тампон и самой очистить рану, более осторожно.

Комнату наполнил запах карболки. Доктор снова принялся накладывать повязку. Он прорычал указания, и ординарец кинулся помогать, переворачивая больного и удерживая на ране толстый слой марли, пока доктор не наложит повязку.

Завязав последний узел, Джоунс отступил назад.

— Теперь я хотел бы узнать, как так вышло, что полковник упал, если он находился на твоем попечении? — обратился он к вспотевшему никарагуанцу.

— Не знаю, сэр. Он пожаловался, что у него жар, и я принес холодной воды, чтобы его умыть; как приказано. Но он мне не разрешил и велел все унести. Он был не в себе, я это видел по его глазам, но что я мог поделать? Он же полковник. Короче, я унес. Потом услышал, как он кого-то окликнул на улице. А когда я вошел в комнату, полковник уже лежал на полу. Он в опасности, сэр? Он что, умрет?

— Он не настолько плох, — ответил доктор, — но у него на голове шишка размером с гусиное яйцо. Это, и то, что он слаб, потребует много времени для выздоровления. Считай, тебе повезло, что он не упал на перила галереи. Если ты не можешь позаботиться о своем пациенте, тебе придется вернуться обратно в полевой госпиталь.

— Я буду стараться, сеньор доктор, сэр. Я обещаю. Но вы тогда должны сказать полковнику, чтобы он мне разрешал за ним ухаживать.

— Убедить его — это твоя забота.

— Я знаю, сэр. Но кто может убедить в чем-нибудь Железного Солдата, если это противоречит его воле? Даже если это в его интересах. — Он беспомощно пожал плечами.

Элеонора отвела глаза от впалых щек Гранта и сказала:

— Я могу попробовать.

Доктор повернулся к ней, будто впервые увидел.

— А вы кто такая?

— Я… Я любовница полковника.

— А, понятно, — кивнул он и сощурился. — Женщина, из-за которой все это и случилось.

Элеонора не ответила. Врач взглянул на ее гордо вздернутый подбородок, крепко сжатые губы, немигающие зеленые глаза и коротко кивнул.

— Хорошо. Он ваш, если настаиваете. Ординарец останется, чтобы быть под рукой, но если он вам не нужен, скажите.

— Я уверена, что он понадобится.

— Хорошо. Тогда я оставляю полковника Фаррелла на ваше попечение. Видит Бог, от вас будет больше пользы, чем от Педро.

Кратко и четко изложив инструкции, доктор подхватил свой кожаный саквояж и большими шагами направился к двери, придерживая трепещущие полы белого халата.

Джон Барклай коснулся плеча Элеоноры.

— Вы уверены, что хотите этим заняться?

— Я должна, — ответила она. — Но вам нет нужды здесь оставаться. Труппа ждет завтрака.

— Да, — кивнул он, печально посмотрев на корзинку, которую он оставил в углу возле двери. — Мне бы очень не хотелось вас оставлять.

— Все будет хорошо. Я же не одна.

— Это так. Но я должен что-то объяснить Мейзи, — он мягко улыбнулся в усы. — Возможно, она прибежит сюда и попробует отговорить вас.

— Вы можете сразу сказать ей, что у нее ничего не получится, — предупредила Элеонора.

— Что касается Мейзи, вряд ли на нее повлияют мои слова. В этом смысле вы похожи. Она все равно попытается.

Взяв Элеонору за подбородок, Джон Барклай наклонился и поцеловал ее в щеку. Затем повернулся, подхватил плетеную корзинку и вышел.

Стук закрывшейся двери нарушил тишину. Элеонора глубоко вздохнула. Ординарец терпеливо наблюдал за ней. Она улыбнулась.

— Я думаю, Педро, первое, что мы сделаем, это попытаемся умыть его холодной водой.

После умывания жар спал, но Грант не пришел в сознание. Такой же изможденный, он все же выглядел лучше: на его лице появились признаки жизни. Когда и нюхательная соль, поднесенная ему Элеонорой, не помогла, она прекратила попытки. Отправив ординарца из комнаты, она поставила стул к кровати и села. И сидела до тех пор, пока сеньора Паредес не принесла ей на подносе еду.

Женщина опустила поднос на стол и только после этого прямо посмотрела на Элеонору. Сложив на груди руки, она сказала:

— Я приготовила полковнику немного бульона — очень хороший бульон, крепкий, из хорошего мяса.

— Я постараюсь накормить его, если он придет в сознание.

— Он очень плох?

— Похоже, доктор так не считает. Но то, что в его представлении хорошо или плохо, отличается от того, что об этом думаем мы.

— Этот Педро сейчас у меня на кухне, набивает желудок. Он вам нужен?

— Не сейчас.

— Тогда я его не отпущу. Если он понадобится, выйдите на галерею и крикните — я его сразу пошлю к вам.

— Спасибо, — несколько удивившись, сказала Элеонора.

Женщина молча вышла.

К вечеру температура у Гранта снова поднялась. А еще позднее он принялся беспокойно водить руками по простыне, протягивая руку к плечу; Элеонора ослабила повязку, и на какое-то время это помогло. Но вскоре его голова заметалась по подушке, он скинул с себя простыню, будто пытался освободиться от пут, удерживающих его в бессознательном состоянии.

Что еще можно было бы сделать, кроме того, как еще раз умыть? Элеонора молча сидела, смотрела на него и думала. Что она натворила? Глупо было снова возвращаться сюда. Все это щупая сентиментальность, ей могло просто показаться, что именно ее звал Грант, когда упал. Может, она выдает желаемое за действительное? Смешно. Ну, а может, и правда так было? И она, не колеблясь ни секунды, вернулась. А то, что она якобы должна была это сделать, — лишь оправдание? Конечно, нет. Элеонора чувствовала, что это ее долг. Грант не пострадал бы, если бы не она. Любой бы проникся сочувствием к сильному мужчине в столь беспомощном состоянии. И то, что Элеонора чуть не расплакалась, вовсе не значило, что она в него влюблена.

А когда он снова придет в себя, встанет на ноги, все изменится. Он уж точно не будет в ней нуждаться, и ей надо будет исчезнуть, прежде чем это время наступит.

Четыре раза присылали курьера из Дома правительства, генерал просил встречи с ее пациентом. И каждый раз Элеонора отвечала, что полковника нельзя беспокоить. В четвертый раз, когда стук в дверь помешал Гранту заснуть уже естественным сном, Элеонора потеряла терпение.

— Передайте генералу Уокеру, что полковник Фаррелл без сознания. Он не в состоянии отвечать на вопросы, готовить отчеты или вообще быть ему полезным в каком-либо качестве. И если он хочет, чтобы полковник скорее вернулся к своим обязанностям, пусть оставит его в покое.

— И как мне сказать, от чьего имени все это? — спросил солдат, улыбаясь.

— От Элеоноры Виллар, его любовницы.

Итак, она еще раз произнесла это слово. Когда солдат ушел, она села на свое место возле кровати, прижала руки к губам и взглянула в лицо человека, лежавшего перед ней. У нее на сердце было так тяжело, точно на него давил свинцовый груз. Сердце взволнованно билось, и постепенно, в ритм с биением сердца, застучало в висках. Желание считать себя любовницей мужчины опасно и близко к признанию в любви. Этот человек взял ее силой, удерживал в заточении, а устав от нее, отправил прочь, и все же она не отвергает его… Не доказательство ли это любви?

Грант пошевельнулся. Потянувшись к нему, она отвела со лба его черные волосы и положила свою холодную ладонь на его горячий лоб. Еле слышно он что-то прошептал. Элеонора наклонилась, но полковник лежал тихо и ничего больше не говорил. Однако когда она попыталась отнять руку, он снова начал ворочаться. Элеонора оставила руку на месте и держала ее до тех пор, пока у нее не заломило спину. Спустя какое-то время в потемневшую комнату вошел ординарец с зажженной свечой, чтобы сменить ее, если она пойдет ужинать.

Ночь тянулась бесконечно. С каждым часом Гранту становилось хуже. В бреду ему казалось, что он снова шел маршем на Сонору. Мысль о воде преследовала его. И хотя Элеонора и ординарец постоянно смачивали ему губы, силясь по каплям влить воду в рот, он не успокаивался.

Сначала от ее прикосновений ему делалось лучше. Но ближе к рассвету это уже не помогало, и его приходилось удерживать силой, чтобы он не упал с постели. Повязка, которую они уже один раз ослабили, снова натянулась — плечо распухло, и струйки крови потекли по руке и груди.

Подняв рубашку, Элеонора посмотрела и закусила губу — надо что-то делать, и немедленно. Иначе он умрет. Несмотря на слова Луиса, а может, как раз именно поэтому, она мало доверяла мнению доктора и его уверениям в том, что организм справится сам. Его отношение к больному было слишком небрежным, это не внушало доверия. Ее отец не был таким, он работал с больным неспешно и тщательно. И еще он был фанатично привержен стерильности.

Воспоминания толклись в голове. Элеонора посмотрела на ординарца, в ленивой позе дремавшего возле открытых окон.

— Педро, — позвала она. — Поставь кипятить воду, найди бритву полковника и опусти ее в кипяток. Добавь соли, две пригоршни. Когда вода хорошо прокипит, принеси сюда.

— Сеньорита, я… Я не могу прикасаться к полковнику, если вы это имеете в виду.

— Я все буду делать сама.

— Но ведь вы… сеньорита. Вы же не умеете. Вы убьете его.

— Обещаю, что нет. Но если что, я также обещаю, что все объясню доктору Джоунсу и самому Уокеру.

Ей показалось, что Педро тут же решил бежать к доктору Джоунсу. Она не пыталась удерживать его, потому что он, видимо, очень испугался. Педро буквально разрывался: боялся остаться помогать ей — и в то же время боялся уйти, потому что его могли обвинить в том, что он бросил своего пациента. Только обещание Элеоноры сделать все самой заставило ординарца перестать спорить, и он подчинился ей.

Она взяла ножницы из швейного комплекта, который принес для нее Грант, и с их помощью снята повязку. Рваная рана стала фиолетово-желтой, и несмотря на то, что врач ее обработал, от нее исходил гнилостный запах. Лезвием ножниц Элеонора подцепила белую как сливки ткань для компресса и окунула ее в кипящую соленую воду. Потом отжала ее, прижав к стенке горшка, подержала на воздухе, чтобы бинт немного остыл, и приложила дымящуюся ткань к ране.

Рука Гранта дернулась, по всему телу пробежала дрожь, но он продолжал лежать. Постепенно ординарец, удерживавший вторую руку Гранта, ослабил хватку. Элеонора несколько раз повторила процедуру, меняя компресс, как учил ее отец. Это был его собственный метод. Во время своих путешествий, посещая крупные европейские госпитали, отец обратил внимание на то, что рана скорее заживает на кораблях. Морской воздух, как он заметил, помогает выздоровлению независимо от географического расположения морского порта. Этим лечащим фактором является соль. Соль используется также для сохранения мяса, и возможно, в ней есть что-то, предотвращающее гниение. И он подумал, почему бы не использовать подобный принцип для живой ткани? Кипячение помогает растворить соль в воде полностью, как и удалить остатки мыла с бритвы. И отец убедился, что это помогает, хотя коллеги смеялись над его теорией, поскольку он не мог объяснить все с научной точки зрения.

От таких манипуляций омертвевшие ткани по краям раны побелели. Стиснув зубы, Элеонора положила ножницы и взяла бритву. Левой рукой она туго натянула кожу на плече Гранта и осторожно поднесла лезвие. Вдруг Грант зашевелился, его правая рука крепко стиснула ее запястье. Он так долго был без сознания, что Элеонора уже привыкла, что Грант не чувствует боли и даже не замечает, что с ним делают. Теперь, замерев от удивления, она встретилась с тяжелым взглядом его ярко-голубых глаз. Грант медленно поднял взгляд от лезвия к ее лицу. От его глаз побежали морщинки, а между бровями залегла складка. Постепенно он ослабил хватку и рука отодвинулась, лицо разгладилось, а веки опустились.

Элеонора стояла, рассматривая красные отпечатки на своем запястье. Лезвие в руке дрожало от нервного напряжения. Потерял ли он снова сознание? Может, в тот короткий миг, когда Грант пришел в себя, он хотел попросить оставить его в покое?

Но она тут же получила ответ на свои сомнения, когда его голос мягко прошептал в тишине:

— Чего ты ждешь?

Она еще секунду постояла, покачивая в руке бритву, потом, помолившись про себя, полностью сосредоточилась на предстоящем. Быстрыми, уверенными движениями она срезала побелевшие участки омертвевшей кожи и аккуратно почистила открытую рану — такой тщательности не требовало даже рукоделие. Закончив, Элеонора отложила бритву в сторону и твердо положила ладони по краям раны. Она выдавила гной, окрашенный кровью, и вместе с гноем вышло еще что-то, что она почти ожидала увидеть, — кусочки красной ткани рубашки Гранта, попавшие в рану вместе с пулей, выпущенной ее братом. Более крупные удалил врач, а эти, почти невидимые в свежей кровоточащей ране, он не заметил.

— Педро, — сказала Элеонора, кивнув в сторону приготовленной льняной ткани. Он осторожно стер гной, затем они несколько раз промыли место, куда вошла пуля, пока Элеонора не убедилась, что внутри ничего не осталось. Наконец они обработали рану карболкой и снова наложили повязку. Дело сделано. Грант был бледен, рот обметало, но пульс бился ровно. Ординарец поддержал Гранту голову, и тот выпил немного воды, в которую они добавили несколько капель раствора опиума: Элеонора нашла его в маленьком пузырьке в аптечке Гранта.

Чтобы не потревожить больного, она молча кивнула Педро на запачканную ткань, велев ее вынести, забрала карболку с бритвой и направилась к выходу. Но едва сделав шаг или два, Элеонора поняла, что ее держат. Она остановилась и посмотрела вниз — левая рука Гранта, лежавшая на краю постели, запуталась в ее юбках и Элеонора не могла освободиться.

Ее пальцы одеревенели, но она стояла не двигаясь и едва дыша. Этот жест о многом ей сказал. Боль внутри нарастала, Элеонора расслабилась и дала волю слезам. Она стояла без движения, но вот опиум наконец подействовал, пальцы Гранта разжались и он уснул.

День клонился к вечеру, холодок с озера стал проникать в комнату, побежали голубоватые тени, когда доктор Джоунс еще раз пришел к больному. Он перешагнул через порог, и его брови выгнулись дугой над очками.

— Что это? — прорычал он, переводя взгляд с Элеоноры, сидящей на краю кровати с чашкой мясного бульона, приготовленного сеньорой Паредес, на Гранта. Его усадили, подперев с боков подушками.

Ответил Луис, усевшийся на краю стола:

— Это демонстрация настоящей отваги. Элеонора пытается накормить моего друга, похожего на гремучую змею, которой придавили хвост. Это действительно могло быть весьма опасно, если бы он не был слишком слаб, так слаб, что может только шипеть.

— Охотно верю, — сказал врач, подходя к кровати. — Добрый вечер, полковник. Не ожидал увидеть вас в такой форме. Вы вернули мне веру в чудо.

Грант посмотрел на него, потом перевел взгляд на повеселевшее лицо Луиса.

— Добрый вечер, — ответил он подчеркнуто холодно.

— Вы должны простить полковника, — засмеялся Луис. — Мы как раз обсуждали ангельское терпение Элеоноры, захотевшей лечить его по-своему. И поскольку все утро она занималась с Грантом рукоделием, он сейчас не в настроении.

— Рукоделием? — сурово спросил врач. — Дайте-ка посмотреть.

Вмешалась Элеонора:

— Я бы хотела, чтобы он сначала доел бульон. Впервые за два дня полковник Фаррелл начал есть.

Доктор Джоунс остановился, скрестив свой взгляд со взглядом чистых зеленых глаз Элеоноры, затем коротко кивнул, огляделся, нашел стул и уселся ждать.

— Прекрасная работа, — признал он, возвращая на место повязку. Даже бегло взглянув на рану, доктор Джоунс не смог не оценить старания Элеоноры.

В ответ на слова хирурга Элеонора рассказала ему об отце.

— Ну что ж, могу повторить лишь то, что сказал вчера. Полковнику Фарреллу повезло. Я сам должен был сделать то, что сделали вы. Но мне предстояли две ампутации, и один больной со сломанной ногой ждал меня в госпитале. К тому же сообщили о схватке на границе с Коста-Рикой. И вчера поздно вечером привезли восемь раненых, из которых пятеро в тяжелом состоянии.

— А я думала, у нас мир, — ответила Элеонора.

— Да, мир, — иронично сказал доктор Джоунс. — Но пограничники в Гондурасе и в Коста-Рике не отказывают себе в удовольствии пострелять друг в друга. То и дело патруль обнаруживает, что нарушается граница, и все снова летит к черту. Тогда-то мы и получаем раненых. И только один Бог знает, сколько еще будет раненых, если состоится большое сражение. Вы знаете, что у этих так называемых Бессмертных было шестьдесят ран на пятьдесят человек в последней небольшой схватке? Таков результат тактики Уокера. Открытый бой, который ему так нравится, действительно романтичен, в определенном смысле эффективен, но он может быть очень опасен, когда враг предпочитает другую тактику.

— О, вы осмеливаетесь критиковать военный гений нашего генерала? — спросил Луис с притворным негодованием.

Доктор Джоунс пожал плечами.

— Трудно спорить с победителем, но я бы предпочел, чтобы он больше заботился о людях.

— Дело не в том, что он не заботится, — вмешался в разговор Грант. — Просто какие-то вещи он ценит выше, чем человеческую жизнь.

— В каких-то случаях идеалисты — прекрасные люди, — проворчал хирург, — но это не тогда, когда они ответственны за жизнь других людей.

— Я думаю, что вы, доктор Джоунс, сами идеалист. Иначе бы вас не было здесь, в Никарагуа, — сказала Элеонора.

— Что касается меня, то я просто дурак, — ответил он.

Когда врач собрался уходить, Элеонора встала, чтобы проводить его до двери, а потом, повинуясь его знаку, вышла с ним на галерею, к лестнице.

— Нужно оберегать покой полковника. Хотя мне это никогда не удавалось. Ему нужно побольше жидкости. Когда попросит, можно дать твердую пищу. Насколько я могу судить, это случится скоро.

Доктор продолжал давать указания по уходу, хотя Элеоноре показалось, что сам он думает о чем-то другом. У лестницы он остановился.

— Положение в госпитале меня очень беспокоит. Наши работники все вроде Педро. Их набрали из местных. Они, конечно, хорошие парни, но неумелые, и язык для них проблема. А раненые все прибывают. И я вижу, что растет военное сопротивление Уокеру и демократии. Думаю, эти столкновения на границе — не случайность. Но Уокер не слушает. Он хочет, чтобы длился мир, хочет здесь закрепиться. Он никогда не слушает того, чего не желает услышать. Но дело не в этом… Я был бы вам очень благодарен, если бы вы нам помогли. И вы, и другие женщины, говорящие по-английски. Любой покажет, как пройти к госпиталю, а там просто спросите меня.

Большего, чем подумать об этом предложении, Элеонора не могла пообещать. Так что доктору Джонсу пришлось этим удовлетвориться. Наблюдая, как он вприпрыжку спустился по лестнице, она подумала, что вряд ли он остановится на этом. В его идее был определенный смысл. Но сейчас у нее другие задачи, которые ей надо решать в первую очередь. И, тут же забыв о докторе и его предложении, она вернулась к больному.

Гранту становилось лучше. В первое время он много спал, а когда и бодрствовал, его настроение было разным — от буйного до покорного. И последнее еще больше настораживало. Он лежал, наблюдая за каждым движением Элеоноры, пока она не приходила в смущение. Иногда по ночам Элеонора вставала с постели и шла в его комнату, нащупывая путь во тьме по галерее, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Часто, стоя возле его кровати, она думала, что, как бы тихо она ни входила, ее присутствие всегда будит его. Элеонора не хотела показывать, что она беспокоится, ведь он и так это знал.

Из посетителей допускался только Луис. Постепенно посланцы из Дома правительства перестали приходить, и самые важные вопросы передавали через подполковника. Со временем Элеонора научилась доверять его суждениям — о чем можно спрашивать Гранта в каждом конкретном случае. Испанец обладал внутренним так-том, основанным на хорошо скрываемой чувствительности, позволявшей не переутомлять друга. Постепенно оба мужчины стали перебираться для работы от кровати к столу. Когда Луис был рядом с Грантом, Элеонора могла расслабиться и заняться всякими мелочами, до которых раньше не доходили руки, например, своим скудным гардеробом, или помыть волосы, сходить на рынок, чтобы купить что-то особенное, что ей хотелось приготовить.

Во время одного из таких выходов на рынок она встретила Мейзи и пригласила ее в дом на чашку кофе. Когда они устроились с кофе в патио, Элеонора стала расспрашивать о делах труппы.

— Все идет прекрасно, — сказала Мейзи. — Сейчас все взбудоражены новой пьесой. Премьера послезавтра, и если Грант будет хорошо себя чувствовать, вы обязательно должны прийти и посмотреть. А если вдруг доведется увидеть генерала, замолви за нас доброе слово. Все будут в восторге, если он придет. Я не думаю, что это повредит нашей театральной кассе.

— Я попытаюсь, — сказала Элеонора неуверенно. — Но я не думаю, что в данный момент генерал мною доволен. Я не пустила его к его любимому офицеру.

— Не могу себе представить, как ты осмелилась. Я до смерти боюсь этого человека.

— Ну, я не думаю, что смогла бы, если бы он явился лично, но надеюсь, этого не случится: генерал, может быть, и эгоист, но достаточно разумный эгоист. И если он в состоянии понять, насколько Грант болен, он не станет его беспокоить.

— Похоже, он тебе нравится.

— Пожалуй.

— Такая холодная рыба?

— Как ты можешь так говорить о человеке, которого его же подчиненные называют Дядя Билли? Человеке, который содержит любовницу, да еще такую претенциозную особу, против собственных же принципов?

— Мужчинам свойственно следовать за кем-то. А любовниц они, случается, берут по разным причинам, не только по душевной близости.

— Предположим, что так, — кивнула Элеонора, проводя пальцем по краю кофейной чашки. — Но он все равно мне нравится. В нем есть шарм, он смелый человек. Мужественный, и у него есть характер. А о большинстве мужчин такого не скажешь.

— Дорогая Элеонора, не сочти меня циничной, но поверь мне, женщина, которая ничего не ожидает от мужчины, этим его и привлекает.

— Прекрасно, — съязвила Элеонора. — А тогда что ты ожидаешь от Джона Барклая?

— Кольцо, — откинувшись назад и ожидая ответной реакции, сказала Мейзи.

— Ты имеешь в виду замужество?

— А почему бы и нет?

— Я просто удивляюсь. Он, как мне кажется, не относится к тому типу людей, которому бы я… ты…

— Потому что он небогат? Деньги значат что-то только тогда, когда нет ничего другого.

— Другого…

— Уважения, симпатии, общих интересов.

Они обе старательно избегали слова «любовь».

— И ты думаешь, что будешь счастлива?

— Настолько счастлива, насколько я имею на это право. Почему бы нет? У меня будет Джон, его труппа как семья, и… я буду почти уважаемая женщина. Я могла бы даже сделать карьеру актрисы.

— Здесь, в Никарагуа?

— Или в Новом Орлеане, Сан-Франциско, Мобиле, Чарльстоне, даже в Бостоне или Нью-Йорке. Все, что надо, — это превратить группу актеров в театральную труппу.

— Я уверена, уж тебе-то это удастся.

Мейзи рассмеялась. Какое то время они молчали, глядя на утопающее в солнечных лучах патио, где стайки желтых бабочек трепетали крылышками, перелетая с одного терракотового цветочного горшка на другой. Когда они вспорхнули с розовато-лиловых цветов растения, ползущего по стенам, словно легкое облачко, Элеонора снова заговорила:

— Несколько дней назад мне сделали новое предложение.

— Что? — потянулась Мейзи, ее глаза превратились в щелочки, и она стала похожа на большую кошку.

— Работать в госпитале.

Мейзи застыла.

— Ты не приняла предложение?

— Я не могу. Во всяком случае сейчас.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Насколько я понимаю, им нужна помощь, — сказала Элеонора, уязвленная тоном Мейзи.

— Нет, моя кисонька. Врачи, приглашая женщин работать в госпитале, имеют в виду только одно. Предполагается, что мы, повидавшие изнаночную сторону жизни, не будем шокированы ничем из того, с чем придется столкнуться. Предполагается, что вид обнаженных мужчин нам не в новинку.

— Но моя мама работала с больными… — запротестовала Элеонора.

— С женщинами и детьми. Я уверена. Да еще вместе со своим мужем. Но то, что предлагают тебе, это темные грязные комнаты, битком набитые больными, искалеченными мужчинами, вшивыми, прикованными к постели, засиженными мухами, тонущими в собственном дерьме.

— А ты что, уже была в госпитале? — спросила Элеонора, у которой от услышанного зашевелились волосы. — Ты все это видела и даже не попыталась помочь?

— Помочь? А ты представляешь, как там надо гнуть спину? И кто может с этим справиться? Если даже и сможешь выдержать это зрелище и эту вонь?

— Не правда. Несколько месяцев назад газеты писали про одну англичанку, которая поехала работать в военный госпиталь в Крым, доживать за солдатами. Я забыла ее имя, но она была леди, а вовсе не проститутка.

— Найнтингейл ее зовут. Я еще, помню, подумала, что такое имя хорошо смотрелось бы на афише. Очень трогательно, но это было в России. В этом же тропическом климате женщина может не только упасть в обморок, но и просто умереть при виде военного лазарета. В ранах ползают черви, Элеонора, руки и ноги на жаре распухают, открытые раны кровоточат, люди мрут от воспалений, как мухи. В это трудно поверить.

— И однако предполагается, что больные должны выздоравливать даже в таких условиях. Ничего удивительного, что те, кто могут, стараются держаться подальше от госпиталя.

— Да, во всех жарких странах такие госпитали.

— Но не у моего отца. А ведь лето в Новом Орлеане похоже на здешнее.

— Но это, видимо, было для высшего слоя, для тех пациентов, которые могут позволить себе другие условия, для тех, у кого есть собственные слуги.

Элеонора нахмурилась.

Мейзи говорила правду. Но вместо того чтобы разубедить, слова Мейзи, наоборот, разожгли ее решимость. Несмотря на то что доктор Джоунс достаточно убедительно изложил свою просьбу, она и не думала, что нужда действительно так велика.

Чашки опустели, и Элеонора снова наполнила их.

— А ты ничего не слышала о Жан-Поле? — спросила она как бы невзначай, хотя понимала, что Мейзи не обманешь.

Мейзи опустила ресницы, покрытые золотой пыльцой.

— Я надеялась, что ты не спросишь.

— Он, что… С ним опять что-то?

— Неофициально. За что ты можешь поблагодарить своего испанского друга наверху. Я видела людей из отряда Ларедо, ведущих Жан-Поля к месту его проживания. Несколько раз.

— К месту проживания? — спросила Элеонора, не глядя в глаза собеседницы.

— Он ушел из барака, чтобы освободить место для новых рекрутов. Для исполнения его обязанностей неважно, где он спит и с кем.

— Что ты имеешь в виду?

— Я так и думали, что ты не знаешь, — вздохнула Мейзи. — Ненавижу сплетничать.

— Пожалуйста, не думай о себе так. У меня нет другого способа узнать, если никто не расскажет. И я понимаю, трудно ожидать, что Жан-Поль поймет, почему я сюда вернулась. Но я ведь его так и не видела с тех пор, как мы встретились в театре.

Мейзи кивнула.

— После стычки с полковником твой братец стал своего рода знаменитостью. У каждого человека, занимающего высокое положение, есть враги, которые всегда рады видеть его беды и поражения. Эти люди так вскружили голову Жан-Полю, что он теперь даже гордится своим поступком. И больше других одна женщина, эта черноволосая никарагуанская мегера, которая, похоже, ненавидит Уокера, полковника и вообще всех, кроме Жан-Поля. Ее зовут…

— Ее зовут, — сказала Элеонора медленно и совершенно уверенно, — Хуанита.

Глава 11

Хуанита. Та женщина, которая была любовницей Гранта и поцарапала ее, женщина, которую Грант сбросил с галереи. Нет ничего удивительного в том, что она затаила зло. Однако для женщины ее типа довольно странно выбирать для мести такие окольные пути. И тем не менее, что это еще, если не месть? Ее связь с Жан-Полем мало похожа на случайность, слишком уж это тонко и хитро, чтобы быть случайностью.

После того как Мейзи простилась, Элеонора медленно прошлась вдоль патио, размышляя. Да, у Хуаниты есть причины поступить именно так. На плитках, по которым она ступала, лежали опавшие цветы — оранжевые, похожие на граммофонные раструбы. Она остановилась, чтобы поднять их, но услышала наверху стук двери. Элеонора выпрямилась, увидела Луиса, торопливо шагавшего по галерее, и направилась к нему навстречу.

— Уходите так быстро? — спросила она, взявшись за перила лестницы. — Я думала, вы останетесь на ленч.

— Ждут дела, и очень срочные, — улыбнулся он, собираясь обойти ее.

— Луис.

— Да, Элеонора. — Он остановился, встревоженный ее тоном.

— Почему вы ничего не сказали мне о Жан-Поле?

— Я… Подумал, что у вас и так достаточно причин для волнения. Разве я не прав?

Она хмуро покачала головой.

— Я бы что-то сделала, пошла к нему, объяснила.

— Вас беспокоит, что вы с братом так далеки друг от друга и душой, и мыслями? Но это естественно. Вы не можете всю жизнь сохранять те же отношения, что в детстве.

— Конечно, но я… единственная, кто у него есть.

— Да, так было до сих пор. А теперь у него есть Хуанита… Ах да, начинаю понимать. Вас это беспокоит?

— Она хочет его использовать.

— А он — ее. Такова жизнь.

Элеонора вскинула ресницы.

— Мне не нужна лекция о суетности мира. Что-то, наверное, можно сделать.

Он мягко взял ее за руку.

— Извините, если я не оправдываю вашего доверия. Но здесь ничего не сделаешь. Он должен учиться на своих ошибках, как и вы — на своих.

Поднеся ее руки к губам, он поцеловал их и отпустил, печально улыбнувшись, затем поклонился и легкой походкой ушел. Элеонора еще долго слышала звон серебристых шпор, даже когда он исчез из вида.

Подобрав юбки, она стала подниматься по лестнице. Уже почти дойдя до самого верха, Элеонора подняла глаза и увидела Гранта, стоящего в дверях комнаты и держащегося рукой за косяк. Лицо его было хмурым, и это показалось ей дурным предзнаменованием. Потом она заметила, что он смотрит мимо нее, туда, где только что они стояли с Луисом. Секунду поколебавшись, она продолжила путь наверх. Грант перевел взгляд на нее, наблюдая, как она подходит, пропустил Элеонору перед собой в комнату и вошел следом.

Стол был завален грудами бумаг и книг, с которыми он работал. За время болезни у него накопилось много дел. Повязка из черного муслина свободно болталась вокруг шеи. С каждым днем Грант пользовался ею все реже. Когда он склонился над бумагами, его волосы, отросшие за время болезни, черным крылом упали на лоб. Элеонора, подошедшая поднять стопку бумаг, свалившихся на пол, и забрать пустые стаканы, с трудом удержалась от желания протянуть руку и убрать эту прядь.

Скрип пера Гранта сперва замедлился, а потом смолк.

Он взглянул на нее.

— Элеонора.

Голос его был тих и робок, будто ему нравилось само звучание ее имени.

— Да? — ответила она, повернувшись к нему, держа стаканы со следами липкого лимонада на стенках.

— Почему? Почему ты вернулась?

— Ты сам должен понимать, — ответила она осторожно. Оп бросил перо и повернулся на стуле.

— Нет, объясни мне.

— Я чувствовала… что обязана.

— Почему?

— Потому что ты пострадал из-за меня.

— Но я предпочел бы думать, что это причина для злорадства, а не для жалости.

— Жалости? — спросила Элеонора, вскинув голову. — Я никогда не жалела тебя.

— Нет? Тогда, если ты не леди Бауинтифул, исполняющая миссию милосердия, какого черта ты тут делаешь?

Элеонора открыла было рот для ответа, но не нашла слов. А что она могла сказать? Уж, конечно, не правду.

Пронзительный взгляд его голубых глаз выдержать было невозможно. Глядя мимо, через его плечо, она сказала:

— Возможно, я здесь по той же самой причине, по какой ты позволил моему брату выстрелить в тебя.

— Ты не против, если я позволю себе в этом усомниться?

— Думай что хочешь. Для меня это не имеет значения, — ответила она, уязвленная ироничностью его тона.

Легкий ветерок пошевелил муслиновые занавески, защищающие окно от мух. Пахло пылью и перегретым воздухом улицы — ветерок мало что менял в атмосфере маленькой комнаты.

— Видимо, ты обрадуешься, узнав, — начал он, и его резко очерченные губы скривились в усмешке, — что завтра я собираюсь вернуться в Дом правительства.

Она широко раскрыла глаза.

— Но твое плечо еще не зажило. Рана снова может открыться.

— А тебя это заботит, Элеонора?

— Естественно, — сказала она, и ее щеки порозовели. — Я же не бесчувственная.

— Интересно, — пробормотал Грант, окидывая взглядом гладкую белизну ее плеч в низком вырезе блузки, особенно в том месте, где слегка разошлись тесемки. Проследив за направлением его взгляда, она поспешно потянула их за концы, чтобы потуже завязать бантиком.

Его движения были неестественно скованными, когда он перевел взгляд на галерею.

— Все, что мне остается, это выразить тебе благодарность за ту роль, которую ты сыграла в спасении моей жизни.

— Не стоит.

— Я не стану спорить с тобой, но, право же, она чего-то стоит.

— Я не имела в виду… — начала Элеонора и затем остановилась, увидев насмешку в его взгляде. — Я хотела сказать, что моя роль была незначительна.

— Педро говорит иначе, — сказал Грант и сделал небрежный жест, как бы давая понять, что закрывает эту тему. И этот взмах рукой был уже жестом командира. — А теперь, я думаю, ты считаешь свои обязанности выполненными? — спросил он.

— Думаю, что да, — тихо согласилась Элеонора.

Он отодвинул стул, на котором сидел, прошел мимо кровати к умывальнику. Из одного ящика комода вынул кожаный кошелек, какие обычно носят испанцы, и, повернувшись, протянул его Элеоноре.

Она не сделала никакого движения, чтобы взять его.

— Ты предлагаешь мне деньги?

— Я хочу, чтобы они у тебя были.

— Чтобы успокоить свою совесть? — возвысила она голос, и ее зеленые глаза сверкнули на бледном лице. — Мои услуги не оплачиваются И они никогда не были предметом продажи!

— А я никогда и не предлагал купить твои услуги или вообще любой другой женщины. И сейчас ничего не оплачиваю. Ну, хорошо. Называй это успокоением совести. Но возьми их, чтобы тебе никогда не пришлось торговать собой.

Элеонора уже не слушала, она повернулась и со слезами на глазах схватилась за ручку двери, широко распахнула ее и побежала в ту комнату, которую она привыкла считать своей. Заперев за собой дверь, она бросилась на кровать и долго лежала, напряженно прислушиваясь. Где-то в подсознании она ожидала взрыва ярости, стука в дверь, но тишина, казалось, окутала все вокруг и заполнила до предела комнату, где она лежала с тяжелым грузом в душе, и наконец давно просившиеся слезы полились из глаз. Бессонные ночи сиделки, дни нервного ожидания, эмоциональное напряжение последних недель — все было в этих слезах. Смертельно уставшая, она заснула, и мокрые ресницы, смежившись, замерли. ***

Когда Элеонора открыла глаза, было темно. Тяжесть, навалившаяся на нее, не отпускала, она вдавливала ее в мягкую постель. Ей было трудно двигаться, и, медленно пробуждаясь, Элеонора подумала, что должна чувствовать голод, но горло словно распухло, и казалось, она просто не сможет есть. С трудом она заставила себя сесть… Нет, так не пойдет. Надо собраться с силами, послать записку Мейзи и… Нет, уже слишком поздно. Она, должно быть, проспала несколько часов. Лунный свет уже посеребрил крыши домов, видневшихся за галереей. Завтра. Это подождет до завтра. Возможно, ей удастся тихо просидеть здесь до утра, пока Грант не уйдет. Ей совсем не надо его видеть, а ему — ее. Так будет лучше.

Встав, она зажгла свечу, прошлась по комнате, пытаясь сбросить последние остатки сна. Сполоснув лицо водой, она почувствовала себя свежее. Потом, подчиняясь внезапному импульсу, быстро разделась и, поставив тазик на пол, стала обливаться. Необыкновенное удовольствие испытала она, когда холодная, пахнущая мылом вода, побежала по телу. Освежившись, она встала перед зеркалом и принялась расчесывать волосы. Когда тело высохло, Элеонора набросила халат и стала убирать следы своего купания. Вытирая пол, она услышала шум в соседней комнате и замерла. Это скрипели пружины кровати. Грант, видимо, повернулся, а может, это она помешала ему спать? Значит, надо потише.

Потом Элеонора села на край кровати, сложив руки на коленях. Из ночного города донеслись звуки концертино и монотонный лай собаки. Ложиться спать снова не было смысла, она думала, что больше не заснет. Собрав свою одежду, Элеонора связала в узелок все, кроме платья, которое собиралась надеть завтра. Это заняло еще несколько минут. Положив узелок возле двери, она снова вернулась к кровати и села, прислушиваясь, как Грант в беспокойстве мечется во сне.

Может, болит его рана? Может, у него снова жар? Глупо беспокоиться так о взрослом мужчине, но у нее это вошло в привычку, и она ничего не могла с собой поделать, как не могла запретить себе любить его. Что более глупо — первое или второе?

Что-то за стеной упало, и звук заставил ее подскочить. Она кинулась к двери. Элеонора была босиком и прошла в комнату бесшумно. Она хорошо знала, где дверь, и легко в темноте нашла ее ручку. В комнате Гранта было еще темнее, и у нее по спине побежали мурашки, когда она ступила внутрь и на ощупь пошла к кровати.

Нога ее коснулась бокала в луже воды. Без всякого сомнения, именно он упал и покатился с таким грохотом по полу, но с кровати никаких звуков или движений не доносилось.

Простыни были скомканные и влажные от ночного воздуха. Она легко нащупала рукой подушку и коснулась пальцами его волос, лба.

Но неожиданно ее рука оказалась будто в капкане, и, потеряв равновесие, Элеонора упала на кровать. Рука, твердая как сталь, подтянула ее ближе.

— У тебя был шанс уйти, — прошептал Грант. Она почувствовала его теплое дыхание на своей шее, услышала его голос, хриплый от желания. — Тебе следовало им воспользоваться. Другого такого случая уже не представится.

— Грант… — сказала она слабеющим голосом, когда его рука стала гладить ее плечо, заодно снимая с нее халат. Он быстро развязал пояс, и Элеонора оказалась в полной его власти.

— Я больше никогда не отпущу тебя, — прошептал он, сбрасывая ее халат на пол. Его губы искали ее губы и, найдя, ощутили сладость добровольного подчинения. Он прижал ее мягкое обнаженное тело к своему гибкому телу и прижимал все теснее, до боли в груди; мускулы его руки задрожали от желания и жажды ощутить ее частью себя. Он целовал уголки ее губ, нежный изгиб шеи, глубоко и жарко дышал, впитывая свежий аромат ее волос. Его руки, гладившие все изгибы, выпуклости и ямочки ее тела, пробудили в ее чреслах дремавший огонь, и она прильнула к нему с жаркой жертвенной нежностью. Он положил ее на кровать и набросился на нее с таким стремительным натиском, что ее мгновенно охватило неодолимое желание, и она, тихо шепча его имя, выгнулась ему навстречу. Их пыл и страсть не имели границ, они уносили их в недосягаемые пределы, и только биение их сердец отдавалось эхом в ушах, разбивая узкие границы пространства и времени.

Восторг и боль, соединившиеся вместе, постепенно стихали, и прошло несколько мгновений, прежде чем Элеонора ощутила, что у нее под головой — подушка, почувствовала, как Грант нежно убирает с ее вспотевшего лица волосы, высвобождает длинные пряди, которые он невольно придавил рукой. Он взял ее лицо в ладони, нежно поцеловал в слегка дрожащие губы, потом со вздохом откинулся на спину, повернул ее к себе и прижал ее голову к здоровому плечу.

Элеонора некоторое время лежала без движения в том положении, как он ее положил. Там, где их тела касались, жар усиливался, но она не двигалась до тех пор, пока его грудь не начала ритмично подниматься и опускаться. Тогда она очень медленно отодвинулась и накрыла его простыней.

Да, она падшая женщина, поскольку находит такую радость в физическом единении с мужчиной, который ничего не предлагает ей, кроме того, что полагается проститутке, — деньги и страсть.

Вот он спит рядом с ней, удовлетворенный, в то время как она не в силах заснуть. Это нечестный обмен, подумала Элеонора с ранящим чувством обиды. Его плечо уже скоро заживет, скорее, чем она полагала. Похоже, оно почти зажило, но тогда почему он такой беспокойный? Могла ли она надеяться, что это волнение не из-за раны, а из-за нее? Но стоит ли оно того, если это всего лишь ради удовлетворения мужского желания? Он попытался выпроводить ее из соображений чести, но, обнаружив ее рядом, не выдержал. «Я тебя никогда не отпущу», — сказал он. Но ясно, эти слова произнесены в порыве желания, они ни к чему не обязывают, хотя ей следует удовлетвориться и этим.

Где-то далеко прокукарекал петух. Та же собака, которую она недавно слышала, снова залаяла. Веки Элеоноры горели, и, хотя она ощущала боль в глазах, слез не было. Они исчезли, оставив ее наедине с колким презрением к себе.

Проснулась она оттого, что не могла пошевелиться — тяжелое мускулистое бедро придавило ее ногу. Слепящий солнечный свет ударил по глазам, и она почувствовала безумный голод.

На завтрак был омлет, лепешки, посыпанные паночей — коричневым мексиканским сахаром, горячий кофе и апельсины. Грант очистил ей золотисто-красный плод, а когда Элеонора его съела, склонился к ней, чтобы в поцелуе ощутить приторную сладость ее губ. Взглянув ему прямо в глаза, когда он поднял голову, она быстро проговорила:

— Уже поздно. Тебя будут ждать.

— Вчера ты считала, что мне еще рано возвращаться к работе, — сказал он, поднимаясь вслед за ней. — Я думаю, ты, может быть, права. Может, мне нужно еще несколько дней отдыха в постели?

— Отдыха? Сомневаюсь, что это возможно.

— Это угроза? Тогда я решил. Остаюсь. По крайней мере на столько, на сколько хватит сил.

Улыбка Гранта казалась легкой, вольной. В его смеющихся глазах больше не было угрюмости и мрачного блеска. Увидев, как изменились язычески резкие черты его лица, Элеонора почувствовала, как сжалось ее сердце. Профиль Гранта не отличался классической красотой, но он был выразителен, чувствовалось в нем даже что-то хищное, и этот человек действовал на нее как никто другой. Она не хотела бы ничего другого, даже если бы представилась такая возможность.

Его движения замедлились, и он остановился:

— Ты что, боишься меня, Элеонора?

Она покачала головой.

— Конечно, нет.

— Ты смотришь на меня, как мышь на кота. И стараешься держаться подальше, хотя иногда, когда ты теряешь бдительность, мне удается захватить тебя врасплох.

— Но это, может быть, потому… что я не знаю о твоих намерениях. И о том, что ты чувствуешь.

Нахмурившись, он сказал:

— Я же говорил тебе: я хочу, чтобы ты была со мной всегда. А что ты еще хочешь?

— Ничего такого, с чем ты не мог бы свободно расстаться, — ответила она и почувствовала, что это не правда.

— Тебя бы удовлетворило предложение о замужестве, не так ли? Может быть, в тебе нет надменности красавицы или кокетства, но ты такая же, как они все. Вы используете любую возможность заманить и привязать мужчину. А когда мужчина в ваших оковах, вы превращаете его жизнь в сущий ад.

— Но не все браки таковы, — сказала она гордо. — Однако если ты так считаешь, я склонна думать, что ты был бы плохим мужем. Кроме того, возникает вопрос о твоей способности обеспечить безопасность и уют в доме… Нет, я не верю, что ты отвечаешь моим требованиям.

— Тогда оставим все как есть, — проговорил он мрачно.

— Нет, не совсем. Я бы хотела, чтобы ты пообещал отпустить меня, если мне предложат нечто лучшее и более достойное.

А когда он не ответил, она продолжила:

— Видишь? Раз тебя нельзя повязать, значит, и меня нечего связывать. Разве что ты опять меня запрешь.

— Если ты решишь уйти — твое дело. Твой выбор.

Это была неожиданная уступка. Элеонора понимала, что никогда бы ее не добилась, не разозли она его как следует. И быстро приняла эту уступку, пока Грант не передумал, упрекнув себя лишь в том, что не попросила большего.

— Договорились? — спросил он, подойдя поближе.

— В какой-то мере да, — ответила она со спокойным выражением лица.

— Тогда…

Он протянул руку жестом повелителя, призывая ее в свои объятия, и Элеоноре ничего не оставалось, как подчиниться. Это было именно то, чего ей страстно хотелось, — быть в этих крепких объятиях и не думать ни о гордости, ни о будущем.

Педро больше не был нужен. Его непосредственным начальником являлся доктор Джоунс, но, поскольку он отсутствовал уже несколько дней, некому было перевести ординарца на другую службу. Педро, впрочем, и не спешил. Обязанности у него были простые и легкие, кроме того, его вполне устраивали усилия сеньоры Паредес на кухне. Сама сеньора, однако, не очень-то жаловала Педро и не собиралась этого скрывать. Особенно когда стало ясно, что его услуги больше полковнику не нужны. Казалось, лучшим разрешением проблемы было бы отыскать хирурга и попросить его освободить Педро от его обязанностей при полковнике.

Поэтому утром, когда Грант вернулся к делам, Элеонора собрала в корзинку бульон, приготовленный сеньорой, несколько дюжин маленьких лепешек и старые номера газеты «Эль Никарагуэн», которую Гранту посылал генерал. Велев Педро сопровождать ее, она отправилась в госпиталь.

Здание, выбранное доктором Джоунсом под госпиталь, находилось рядом с церковью Гваделупы — длинное низкое строение, изначально использовавшееся монахами для больницы. Оно было сложено из сделанных вручную и обожженных на солнце кирпичей, уже истертых и обкрошившихся почти за триста лет, прошедших с момента основания госпиталя. Стекол в оконных проемах не было, одни только ставни, прикрепленные к рамам, чтобы помешать ветру и дождю проникать внутрь. Глиняный пол, грязно-коричневая штукатурка, и над всем этим голые потолочные балки. С них свисали огромные кувшины с водой, оплетенные сетками из грубой веревки. Они висели в проходе между двойными рядами коек, медленно вращаясь под собственной тяжестью и от движения воздуха, проходящего сквозь ставни на окнах.

Свежего воздуха явно не хватало. Запах болезни, горячих немытых тел и смертельное зловоние гангренозных ран были невыносимы. Но если впустить воздух, то с ним ринутся внутрь жирные мухи бутылочного цвета, пчелы, мотыльки, пауки. Пол кишел муравьями, а каждая ножка металлической кровати стояла в миске с ржавой водой, полной долгохвостиков. Это делалось для того, чтобы оградить больных от сильно жалящих муравьев.

— Мисс Виллар! Так вы пришли! — воскликнул доктор Джоунс, перекрывая жужжание мух, низкие голоса и непрекращающиеся стоны мужчины, над которым он склонился.

— Я не хочу отнимать вас у вашего пациента, — сказала она, увидев, как он, обойдя кровать, направляется к ней.

— Ему уже не поможешь. Бедняга, я мало что могу для него сделать. Ему нужен морфий, а у меня его нет.

— У меня есть немного опиума… То есть у полковника Фарреляа.

— Капля в море. Того, что я видел у вас, вряд ли хватит, чтобы заснули на час все, кто в этом здесь нуждается.

— Я уверена, что и малая доза не помешает.

— Да, конечно, но мы привыкли обходиться без многого. Сначала у нас вообще ничего не было. Теперь нам посылают по крайней мере несколько пузырьков в месяц. И мы держим их для самых отчаянных случаев, когда человек идет под нож. Другие вынуждены довольствоваться низкосортным виски, которое достают им друзья.

В этих условиях такой подход вполне себя оправдывал, однако у Элеоноры возникло чувство, что доктор несколько равнодушен к больным. Она вдруг подумала: «А что если бы мистер Джоунс сам оказался на месте кого-нибудь из этих людей, завернутых в серые простыни, на тонком матрасе, и мухи летали бы над его открытой раной, когда он пытается заснуть, лежа рядом с человеком, мечущимся в бреду?» Но, возможно, он уже слишком привык к этому зрелищу, к этим звукам, чтобы как-то выражать свое сочувствие.

Элеонора посмотрела на корзинку, висевшую у нее на руке.

— Я тут кое-что принесла, — сказала она, слегка покраснев от сознания жалкого несоответствия того, что она предлагает, с окружающим.

— Я уверен, что все это очень пригодится. — Доктор Джоунс взял корзинку и велел Педро отнести ее на кухню. Глядя вслед удаляющемуся ординарцу, она сказала:

— Педро очень помог. Не знаю, что бы я без него делала. Но я уверена, здесь он будет полезнее, чем в особняке. Грант вернулся в Дом правительства.

— Разве? А я и не знал, — ответил врач и стал задавать вопросы о состоянии здоровья полковника, внимательно выслушивая ответы. Пока они говорили, он стоял, засунув руку в карман белого халата, а в другой держал пачку бумаг, похлопывая ею себя по ноге. Подумав, что это от нетерпения, что она отвлекает его от дел, Элеонора закончила свой отчет о здоровье Гранта и собралась распрощаться.

— Прежде чем вы уйдете, мисс Виллар, я хотел бы, чтобы вы взглянули на одного раненого, если вы не против. Мне нужен ваш совет.

Как всякий человек, падкий на лесть, она согласилась, и винить в этом было некого. Доктор Джоунс вел ее от одного пациента к другому, от одного ряда кроватей к другому. Элеонора осмотрела и операционную, которая представляла собой голую комнату с узким столом и целой батареей масляных ламп. Оттуда они прошли в изолятор, где лежали люди с высокой температурой. Видя нищету, заглядывая в глаза мужчин, в которых застыли боль и смущение от своего беспомощного состояния, Элеонора почувствовала, что больше не выдержит. Утро еще не перешло в день, когда Элеонора организовала ординарцев и с помощью слов из французского и креольского испанского — научилась она кое-каким фразам от извозчиков, работавших возле французского рынка в Новом Орлеане, и от Гранта, — а также английского, заставила их работать так, как они никогда не работали. Сама проследила, чтобы из-под каждой кровати вынесли помойные бадьи, вычистили их, чтобы сменили все простыни, а испачканные и в пятнах прокипятили в щелоке, выбили все матрасы и перевернули их, чтобы каждого больного, способного встать, помыли и побрили. В процессе этой работы она использовала слова, о которых даже не подозревала, что знает, и обнаружила, насколько заметна ее позиция в окружении Уокера. Не было ни одного человека в больнице, который бы не знал о ней и о ее положении, но никто не проявлял ни малейшего неуважения. Элеонора ходила между кроватями, а люди провожали ее взглядами. Она догадывалась, что они обсуждают ее за спиной, но, обращаясь к ней, все были неизменно вежливы. И когда в палате запах щелочного мыла возобладал над запахом смерти, они стали смотреть на нее почти с обожанием.

В полдень Элеонора отослала Педро с запиской к Мейзи. Пообещав привести Уильяма Уокера на их представление, она уговаривала подругу вместе с труппой прийти на помощь больнице. Правда, она не знала, как обеспечит свою часть сделки, но уже не могла остановиться на половине сделанной работы и не видела возможности закончить начатое без дополнительной помощи.

За исключением Джона Барклая, который продавал билеты, пришли все актеры и стали мыть стены раствором хлорной извести, которую Элеонора нашла в бочках на складе, затем добавили хлорки в миски под ножками кроватей. Женщин отправили обследовать все магазины, чтобы, найти самого дешевого муслина для занавесок. Но купленного хватило лишь на куски, закрывающие только оконные проемы, шторы не получились. Поскольку не было и карнизов, эти куски ткани прикрепили прямо к оконным переплетам. Ткань была такая легкая, что сквозь нее проникал воздух, но она надежно защищала от насекомых.

Несколько проходов по палате с импровизированными мухобойками из кусков задубевшей кожи — и они избавились от тех, что уже проникли внутрь. Бульон, приготовленный сеньорой, стал основой для питательного супа на ужин. Употребив все средства убеждения, все свое терпение, Элеонора сумела помешать повару добавить в него перца, который был так вреден для желудочных больных. Возясь на кухне, она услышала знакомый голос.

— Мейзи! — окликнул мужчина в палате. — Клянусь, я подумал, что парень, сказавший, что ты здесь, вдребезги пьян! Какого черта ты тут делаешь?

— Копирую подвиги мисс Найтингейл в Крыму. Ты разве не читаешь журналов? Быть сестрой милосердия в наши дни очень почетно.

Майор рассмеялся.

— А разве тебе недостает милосердия?

— Иногда ты ведешь себя как осел, Невилл. Чего тебе нужно?

— Я не хотел тебя обидеть, — ответил майор Невилл Кроуфорд. — Где твое чувство юмора? Ну ладно, ладно. Я просто пришел посмотреть, как это у тебя получается. Я тебя давно не видел.

— Я была занята. Театр и все остальное.

— И добрые дела?

— И добрые дела, — мрачно согласилась Мейзи, яростно выжимая тряпку. Она как раз заканчивала обмывать последнюю кровать, устала от непривычного труда и была раздражена, что ее оторвали от актерской работы.

— И кто вас во все это втянул? — опросил майор. — Едва ли сам Джоунс. У него обаяния и умения уговаривать не больше, чем у медведя гризли.

По голосу Элеонора догадалась, что майор Кроуфорд удаляется по проходу. Но тут снова застонал раненый, который несколько часов лежал тихо, и она поняла, что его разбудили их голоса. Она вышла из-за свежей занавески, отделявшей кухню от палаты.

— Это я уговорила ее, — сказала она весело. — Уверена, что найдется работа и для вас, если вы согласитесь остаться.

Намек не ускользнул от внимания майора. Он сдержанно ее приветствовал и с беглой улыбкой ответил:

— Здравствуйте, Элеонора. Я должен был сам догадаться, принимая во внимание слухи в бараках о том, что вы вытащили Фаррелла с того света. Но боюсь, я вас должен разочаровать, я как раз направляюсь на обед в Дом правительства.

— Мне сказали, что в последние дни ты там часто обедаешь. — Мейзи изогнула тонкую бровь.

— Мое очарование и манеры, — пробормотал он неохотно.

— Постарайся не попасть в черный список генерала. Он ревнив и как враг опасен.

— Уверяю тебя, мои визиты в Дом правительства носят исключительно деловой характер.

— Понимаю. Но ты уверен, что это понимает Нинья Мария? Ее тщеславие беспредельно.

— Ты позаботься о своих делах, а я уж как-нибудь справлюсь со своими, — ответил высокий блондин с приятной улыбкой.

Элеонора переводила взгляд с одного на другую, улавливая какое-то скрытое предостережение, но не могла понять, в чем дело. Это впечатление рассеялось, когда Мейзи повернулась к ней.

— Ты заметила, что уже темнеет? Джон назначил последнюю репетицию в костюмах на сегодня, на девять вечера. Так что я отправила всех полчаса назад, и мне самой надо торопиться, чтобы хоть немного поесть перед началом. Я уверена, что и тебе стоит вернуться до прихода Гранта.

Элеонора даже не заметила, что уже поздно. Сбросив с себя джутовый мешок, служивший фартуком, она поспешила предупредить доктора Джоунса, что уходит. На улице Элеонора догнала Мейзи и майора Кроуфорда. Сумерки густели, и они шли быстро. Элеонора, погруженная в свои мысли, мало обращала внимания на попутчиков, пока майор не обратился к ней.

— Как раз вчера ваш брат спросил меня, не видел ли я вас.

— О, как он?

— Это как раз то, что его интересует в отношении вас. Было бы трагично, если бы эта маленькая авантюра Уокера в Никарагуа встала между вами.

Элеонора улыбнулась:

— Я не думаю, что в нашем взаимном отчуждении можно обвинить генерала Уокера.

— Вы так полагаете? Может, вы и правы. Тем не менее, похоже, Жан-Поль невзлюбил нашего маленького генерала. Кстати, его многие не любят.

Видя, что он ждет ее ответа, Элеонора уклончиво сказала:

— Возможно.

— А вы? Мы не в Соединенных Штатах, где полагается сохранять лояльность к человеку, которого выбрали руководить.

— Президент Никарагуа — Ривас, — напомнила она ему.

— Да, но мы все знаем, у кого здесь власть, — сказал майор, пожав плечами.

Это было слишком точно, чтобы отрицать.

— Мужчины, которые записываются в солдаты-колонисты, принимают клятву верности, — напомнила Элеонора.

— Что не делает их никарагуанцами.

— Не делает? Я не уверена в правильности такой постановки вопроса. Я думала, что идея заключается в том, чтобы, завладев этой землей, создать здесь новую, более обеспеченную жизнь.

— В Центральной Америке? Присоединить эту страну к Соединенным Штатам, как Техас или Калифорнию? В конечном итоге, разве не такова цель? Не должны ли мы по-прежнему хранить верность стране, которая в конце концов поглотит и эту?

— Я сомневаюсь, что настоящие граждане Никарагуа смотрят на все так же как вы, — ответила Элеонора, останавливаясь недалеко от охранников возле входа в особняк и поворачиваясь с улыбкой к майору и Мейзи, тихо и безучастно стоявшей за его спиной.

— О, прекрасно, — сказал Невилл, беря ее за руку с выражением насмешливого удивления в бледных голубых глазах. — Верность — прекрасное качество, особенно в женщине.

Глава 12

Грант еще не вернулся из Дома правительства и даже, как сказала сеньора, не появлялся среди дня, чтобы поесть, хотя она все приготовила. Это была хорошая новость, ибо Элеонора сомневалась, что он придет в восторг от ее занятий. Она очень устала и с облегчением подумала: «Вот и хорошо, ничего не надо объяснять». Несмотря на жару, Элеонора вскипятила воду, чтобы принять горячую ванну. Она втиснулась в узкий бак, несколько раз намылилась и даже вымыла волосы, чтобы избавиться от больничного запаха. Когда Элеонора закончила купание, Гранта все еще не было. Она села за стол, распустив по плечам волосы, чтобы они поскорее высохли, придвинула к себе лист бумаги и взяла перо. Надо было как-то сформулировать просьбу к генералу посетить представление «Школы злословия». Что бы такое написать?

Нахмурившись, она водила пером по подбородку. Составить письмо как приглашение и выразить надежду, что он посетит премьеру? Но Элеонора сомневалась, что на него подействует просто просьба о присутствии, без объяснений. Самое лучшее, конечно, все изложить как есть. Но, с другой стороны, какой смысл описывать в деталях ужасы больницы? К тому же госпиталь ничем не отличается от других ему подобных, и может быть, этот даже лучше, поскольку доктор Джоунс не слишком-то следует принятым традициям и понимает необходимость перемен. Нет, она никоим образом не должна опорочить репутацию хирурга, в письме не будет даже намека на жалобу. Конечно, лучше всего поговорить с генералом Уокером. Но она не могла быть уверена, что он захочет встретиться с ней. Судя по тому, как долго находится у него Грант, вряд ли ему понравится, что его отвлекают по столь незначительному поводу. Вздохнув, она принялась писать.

О появлении Гранта посреди ночи возвестил шумный плеск воды в баке, оставленном для него. Спросонок Элеонора посмотрела на него даже немного раздраженно. Он выглядел, как человек, хорошо пообедавший в веселой компании и желающий развлечься перед сном. Сжав губы, она натянула на голову простыню, защищаясь от желто-оранжевого света свечи.

Распространяя приятный аромат розового мыла, Грант принялся искать ее под простыней.

— О, Грант, — запротестовала Элеонора, когда он повернул ее к себе. Но нежность и терпение требовали вознаграждения, и трудно было ему отказать.

Обнаружив утром на заре, что Грант уже ушел, Элеонора отправила одного из охранников, приставленных Луисом, в Дом правительства с запиской к генералу. Ответом явился его визит собственной персоной. Он вошел в госпиталь быстрой, нервной походкой, когда она помогала врачу в утреннем обходе больных, нуждающихся в свежей перевязке.

Несколько секунд доктор Джоунс простоял как вкопанный, прежде чем двинулся навстречу Уокеру, дабы выразить свое еле скрываемое удовлетворение оттого, что генерал нашел время лично посетить людей, пострадавших за его дело. Элеонора не решилась сама выйти вперед, увидев высокую фигуру полковника Фаррелла, шедшего по центральному проходу с полудюжиной молодых офицеров, следовавших за ним. Когда он нашел ее глазами, его взгляд был хмурым. Элеонора прочла в нем неудовольствие и почувствовала себя несчастной. Опустив глаза, она продолжила свое занятие.

Врач повел своего начальника в долгую экскурсию по госпиталю. Уокер с тщательностью человека, имеющего профессиональное отношение к медицине, забрасывал доктора многочисленными вопросами о снабжении, процедурах, инструментах, количестве больных, о том, какого типа раны преобладают и в каких масштабах, какой процент раненых возвращается в строй, и к тому времени, когда они закончили, доктор Джоунс, весь взмокший, обтирал лицо носовым платком. Похоже, он уже не был уверен в том, что ему действительно хотелось, чтобы Уокер проявил интерес к его хозяйству. Однако он держался, когда они прошли в изолятор.

— Да, я понимаю, что у нас здесь меньше москитов, чем в местах ближе к побережью, — говорил доктор Джоунс. — Но это не значит, что есть какая-то связь между этим фактором и желтой лихорадкой. Мы также дальше находимся от вредных болотных испарений, которые, по последним научным теориям, считаются главным источником инфекции…

Покинув окружение Уокера, Грант нашел Элеонору в тот момент, когда она наливала воду из висящего кувшина в стакан для раненого без руки. Другая его рука тоже была повреждена: его револьвер взорвался из-за бракованного патрона.

— Почему ты не сказала мне, что ходишь сюда и рискуешь жизнью? — строго спросил он.

— Если бы я думала, что это для тебя имеет значение, я бы сказала. — Она продолжала внимательно наблюдать за уровнем воды.

С легкостью сильного человека он взял большой сосуд и помог ей.

— Конечно, имеет.

— Спасибо, — произнесла Элеонора, подняв руку и давая понять, что воды хватит. Возвращаясь к его словам, добавила:

— Я польщена.

Они молчали, пока она, поднеся стакан к губам раненого, поила его.

— Надо полагать, ты не собираешься бросать это дело. Я понял это из записки к Уокеру.

— Да, не собираюсь, — ровным голосом ответила Элеонора.

— И не прекратишь, даже если я попрошу об этом?

Она подняла голову.

— Если ты спрашиваешь, потому что действительно заботишься о моей безопасности, я, к сожалению, буду вынуждена тебе отказать. Ну, а вообще-то у тебя нет никакого права чего-то от меня требовать.

Когда смысл сказанного дошел до Гранта, его челюсть напряглась, а глаза потемнели.

— А если я прикажу и позабочусь о выполнении приказа?

— Полковник, неужели вы это сделаете? — спросил человек с соседней койки — безбородый юноша с копной шелковистых пшеничного цвета волос, спадающих поверх повязки на лоб, с легким оттенком южного говора. — Я впервые вчера вечером получил приличный ужин за весь месяц, что торчу здесь. А сегодня утром я почувствовал себя человеком, а не падалью для стервятников. Бог свидетель, я не святой, но должен признаться, что из тех, кого я когда-либо знал, эта леди походит на ангела больше всего. Если вы ее заберете, я думаю, что я и половина других здесь просто сдохнем.

Грант сдвинул брови, окинув оценивающим взглядом молодого человека и других, с интересом смотревших на него с белых взбитых подушек. Он еще не успел ответить, как подошел генерал с шумной свитой. Резкий голос Уокера пронзил тишину:

— Трогательный вклад в наше дело, не так ли, полковник? Великую услугу оказывают нам те, кто возвращает к жизни несчастных жертв этой войны.

Все поняли, на чьей стороне генерал, и у Гранта не было другого выхода, кроме как неохотно согласиться с этим и отступить.

Со знакомой усмешкой Уокер поклонился Элеоноре.

— Американская фаланга в долгу перед вами, мадемуазель, и только время определит, сколь велик этот долг. Я… у меня есть билеты на представление в нашем новом театре, созданном здесь, в Гранаде. Я хочу сказать, что был бы польщен, если бы вы и, конечно, полковник Фаррелл дали согласие быть в этот вечер моими гостями.

Элеонора приняла приглашение с восхищенной улыбкой, давая понять, как велика эта честь. При этом она не осмелилась даже взглянуть в сторону Гранта. Ему вряд ли бы пришло в голову требовать от нее, чтобы она отклонила приглашение, но она не хотела рисковать.

Если генерал Уокер принимал Элеонору в качестве гостьи с удовольствием, Нинья Мария отнеслась к ней иначе. И дала понять это сразу. Едва успев поздороваться, она тут же отвернулась от Элеоноры, взмахнув своими тяжелыми юбками с широкими обручами и едва не опрокинув Элеонору в легком муслиновом платье. В экипаже, в черной карете в викторианском стиле с просевшими от езды по ухабистым дорогам пружинами, обитой внутри элегантной серой тканью, она настояла на том, чтобы Элеонора села против движения между мужчинами, а сама горделиво расположилась в одиночестве на заднем сиденье. С таким же горделивым видом Нинья Мария явилась в театр. Она демонстрировала свое недовольство по поводу посещения театра не по собственному желанию, а по приглашению Элеоноры.

Сидеть рядом с этой никарагуанкой было большим испытанием, поскольку Нинья Мария непрерывно жаловалась в полный голос на неудобное сиденье, на жару, на дешевые костюмы, на утомительность антрактов. Ее мелочные придирки к актерской игре портили удовольствие всем, а особенно любителям театра, и они бросали раздраженные взгляды в ее сторону, но это на нее не действовало. Чтобы отомстить за неуважение к своим друзьям, перед тем как сесть в карету, Элеонора ушла почти на полчаса за кулисы поздравить Мейзи и остальных членов труппы. Такое нарушение субординации, конечно, не могло прийтись по нраву Нинье Марии, но Элеонора заметила, как генерал слегка подмигнул ей уголком серых глаз, когда она вернулась со слегка виноватым видом.

Элеонора продолжала работать в госпитале. Грант намешал ей; насколько было возможно, он старался не обращать на это внимания. Она часто думала, что, тесно прижимаясь к ней, он, наверное, больше думает о том, как бы она не заболела или не похудела, чем о связывающей их страсти.

Они уже не ели вместе в середине дня, а вечером он особо следил, чтобы она хорошо поела, и все время подкладывал кусочки мяса и фрукты в ее тарелку.

В больнице Элеонора ела наспех, и время летело так быстро, что ей казалось, будто она делает слишком мало. Поэтому она с неистовой энергией старалась каждую минуту, каждый час употребить для дела.

Иногда доктора Джоунса вызывали к роженицам. Но обычно акушерки, ревниво охранявшие свои привилегии, неохотно отдавали пациенток в грубые руки мужчины, тем более американца, и порой вызывали врача так поздно, что спасти мать было уже невозможно. Таким образом, Элеоноре пришлось познакомиться с сиротским домом, который содержали сестры прихода Гваделупы.

Из-за отсутствия денег и пренебрежения к правилам гигиены ситуация там была немногим лучше, чем в госпитале. Однако навести порядок в приюте было гораздо труднее. Настоятельница чинила препятствия, усматривая в попытках Элеоноры помочь непрошенное вмешательство. И только очевидный и неизбежный факт, а именно то, что число сирот в ближайшие месяцы обязательно возрастет, поскольку солдаты Уокера находились в Никарагуа уже с мая 1855 года, а в городе Гранаде — с октября, вынудили ее примириться с вмешательством Элеоноры в дела приюта. Иначе и быть не могло, когда молодые здоровые воины встречали горячих женщин этой страны, но не отягощали себя официальными узами. То, что американцы хотели обеспечить своим отпрыскам хоть какую-то помощь, подействовало на настоятельницу. Следующую брешь в этом оплоте религиозности пробила Мейзи. Она проявила такой искренний интерес, так страстно желала помочь уходу за детьми и обнаружила такое большое умение ухаживать за ними, что настоятельница не в силах была отказать актрисе. И какое-то время спустя Элеонора поняла, что она может спокойно оставить приют на попечение Мейзи.

Однажды утром, войдя в главную палату, она увидела на лицах больных радостные улыбки. Правду сказать, они каждый день ее ждали, но на этот раз в их взглядах было нечто таинственное. Смутившись, Элеонора пошла дальше, на ходу завязывая фартук, который сшила себе из простыни.

У кровати юноши, назвавшего ее ангелом, — он все еще лежал в госпитале: кроме контузии у него обнаружили волдырь на пятке, настолько запущенный, что началась гангрена и ему ампутировали ногу, — тайна раскрылась. Держа в руке номер «Эль Никарагуэн», он указал на заголовок, загадочно сверкая глазами.

«Ангел Фалангистов», — прочла Элеонора.

Перевернув страницу, паренек прочел вслух две колонки мелкого текста. Никто не прерывал и не перебивал его, пока он сам не умолк, закончив статью.

Последние несколько дней она столько раз бывала близка к слезам. И особенно сейчас, когда у нее возникло сильное подозрение, что за этой статьей о ее работе в госпитале есть политические причины. Может быть, это неуклюжая попытка по числу раненых в столкновениях на границе с Коста-Рикой показать, что эта страна пренебрегает предложениями мира, исходившими от республики Никарагуа. Если уж так необходимо начинать войну с республиками Центральной Америки, надо было по крайней мере показать, что происшедший конфликт не вина генерала.

Зная историю, приключившуюся с ней в этой стране, люди легко забудут об Ангеле Фалангистов и скорее запомнят ее как Ангела Полковника. Мужчины, лежащие на узких кроватях, от нечего делать наверняка строили догадки о ее отношениях с офицером, который каждый вечер или приходил сам, или посылал эскорт, сопровождавший ее по темным улицам. Для них тоже не было секретом ее положение.

Единственная услуга, что оказала ей статья в газете, касалась Жан-Поля. На следующий же день он появился в особняке. Это произошло тотчас после ухода Гранта, и она подумала, что брат, видимо, ждал, когда тот уйдет. Элеонора ничего не сказала, она была слишком рада встрече, и лицо ее светилось, когда она поднялась из-за столика в патио и побежала навстречу брату. Он прижал ее к себе, потом отстранил на вытянутую руку, зажав форменную шляпу в другой. С тех пор как она видела Жан-Поля в последний раз, тот начал отращивать бороду, что придавало ему несколько вульгарный вид, и это огорчило Элеонору. От нее не ускользнули и другие, едва заметные признаки перемен. Волосы потускнели к нуждались в стрижке, глаза еще больше ввалились, а щеки запали. Не осталось в нем и света молодости. Он ушел куда-то безвозвратно, а твердые морщины, признак возмужания, еще не заняли своего места.

— Я прочитал статью, — сказал он, глядя на нее честными карими глазами. — Сначала я рассердился… Они так обнаглели, что пишут о тебе. Ты же помнишь, как говорила бабушка, что имя настоящей леди должно появляться в печати только три раза за все время ее жизни — при рождении, замужестве и смерти. Но, поразмыслив, я посмотрел на это иначе. Я думаю, отец бы тобой гордился. Во всяком случае, это лучше, чем сидеть и ныть о невозможности помочь. Элеонора, раньше я говорил всякие глупости, потому что многого не понимал. Надеюсь, ты поверишь мне: я сожалею об этом.

— Не переживай, Жан-Поль.

— Я недооценил тебя, — продолжал он упрямо, не обращая внимания на ее слова. — И я надеюсь, сейчас лучше понимаю твои чувства.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что мое положение не так уж отличается от твоего. Я обнаружил, что, оказывается, не всегда можно правильно выбрать человека, в которого влюбляешься.

— Ты пришел из-за…

— Из-за Хуаниты, — обычным голосом сказал он.

Она уже не могла осудить женщину, о которой он говорил с таким чувством. И уж во всяком случае, не ей было одобрять или не одобрять его выбор. Как правильно тогда сказал Луис, они больше не зависели только друг от друга, они уже были два отдельных человека, каждый со своим правом на счастье и правом делать свои собственные ошибки.

— Пошли, — сказала она, взяв его за руку и ведя в тень апельсиновых деревьев. — Дай-ка я налью тебе кофе, и ты расскажешь, что с тобой происходит.

В его рассказе не было ничего необычного. В ответ на определенную сдержанность со стороны Элеоноры он больше не упомянул о Хуаните. Он рассказал ей о своем жилище недалеко от казармы, о том, как он раз или два был в патруле, пару анекдотов из армейской жизни, рассказал о недоразумениях и непонимании друг друга, поскольку люди, собравшиеся под знаменами Уокера, говорили на разных языках, из-за чего постоянно возникали трудности.

Рассказывая о похвале, полученной за меткую стрельбу, Жан-Поль вдруг сказал:

— Я рад, что я… что, когда стрелял в полковника Фаррелла, я не убил его. Я… думаю, я теперь понимаю… через что он… то есть вы оба прошли. Я надеюсь, что повзрослел с тех пор.

Но в его тоне был какой-то оттенок покровительства, и это не могло понравиться Элеоноре, однако она оценила его намерение.

— Я уверена, Грант был бы рад это услышать, — сказала она. — Может, ты захочешь как-нибудь прийти поужинать?

— Не думаю, — ответил он, поднимаясь и ставя на место пустую чашку. — Одно дело — понимать, а другое — сидеть с ним лицом к лицу за столом. Я считаю, будет лучше, если я останусь для него просто человеком из армейского списка. Но тебя я бы хотел видеть при каждом возможном случае, если ты не против…

— Как я могу быть против? — тепло спросила она.

— Ситуация, конечно, неприятная, я понимаю. И я бы не стал винить тебя, если бы ты решила, что чем реже мы будем видеться, тем лучше.

От такого самоуничижения ей стало неловко, особенно потому, что это говорил Жан-Поль, всегда такой высокомерный и гордый. Элеонора только покачала головой.

С апельсинового дерева ему на волосы упали лепестки, и она смахнула их чуть дрожащими пальцами.

Улыбка его стала натянутой, и, надевая шляпу, он произнес:

— До свидания, дорогая. — И повернувшись, быстро удалился.

Это был первый из многих последующих визитов. У него вошло в привычку появляться к утреннему кофе. А если он опаздывал, то поднимался наверх и, сидя в кресле у стола, болтал с ней, пока она приводила в порядок волосы или собиралась в госпиталь.

Иногда Жан-Поль отодвигал в сторону бумаги Гранта и завтракал с ней, поскольку вставал слишком поздно, чтобы успеть за общий армейский стол, а в таланты Хуаниты кулинария не входила. Часто ему бывало не по себе от вчерашней выпивки, и единственное, что он мог проглотить, это маленькую чашечку черного кофе, — традиционное утреннее недомогание креольского джентльмена-аристократа. Потом он провожал сестру до госпиталя, после чего возвращался к своим обязанностям.

В конце января, как и предсказывал Уокер, Вандербильд был избран президентом «Транзит Компани». В номере за 23 февраля «Эль Никарагуэн» напечатали официальное сообщение о конфискации собственности и отчеты. Менее чем через неделю президент Коста-Рики Хуан Рафаэль Мора, испугавшись, что Никарагуа может взять в свои руки контроль над дорогой и амбиций Уокера могут возрасти, объявил войну правительству авантюристов. Прошел слух о том, что Мора намерен принять командование своей армией, размещенной в Сан-Хосе, и начать наступление. Столкновения на границе участились, число раненых росло с каждым часом. К одиннадцатому марта подтвердились слухи о нападении на Никарагуа. Президент Ривас, смирившись с неизбежностью, ответил объявлением войны.

Город гудел, люди атаковали Дом правительства, желая узнать новости, торговцы закрывали магазины, большинство населения Гранады заколачивало дома, собираясь бежать из столицы, которая в первую очередь станет целью захвата. Они мало доверяли заявлениям Мора, что он ничего не имеет против граждан Никарагуа: артиллерийские снаряды не отличали мирных граждан от ополченцев Уокера, а последних, согласно достоверным источникам, Мора поклялся прикончить всех до единого. Никакого плена — только смерть.

Свежие рекруты, еще не занесенные в списки, понимали: настало время испытаний. Женщины, особенно жены с детьми, в последние несколько недель переполнили списки желающих отплыть на очередном пароходе. «Прометей» отчалил утром одиннадцатого, в день, когда Ривас официально объявил войну. Следующий рейс ожидали только через две недели.

Но никакое напряжение не может длиться бесконечно. Через несколько дней люди слегка расслабились, поскольку в окрестностях было по-прежнему тихо. Индейцы вернулись на рынок, хотя и не все. Кабаки снова открыли двери, черные одежды монахов замелькали на улицах. Элеоноре даже казалось, когда она по вечерам в сопровождении Гранта спешила домой, что соборный колокол звучит менее скорбно.

Однажды она быстро вошла в спальню, собираясь поскорее вымыть руки, лицо и причесаться, и остановилась от неожиданности, обнаружив, что Грант уже дома.

Выпрямившись возле кровати, он повернулся к ней, держа скомканную рубашку. Ее взгляд упал на пару седельных сумок, лежащих открытыми на кровати. Не глядя ей в глаза, Грант отвернулся и засунул рубашку в мешок, сверху поместил аптечку и начал связывать концы.

— Что случилось? — прошептала она, подходя к нему и становясь рядом. Подсознательно она уже давно и со страхом ждала этого часа — с тех пор, как услышала о неизбежности конфликта Коста-Рики и Уильяма Уокера.

— Мы отправляемся на фронт. Нам предстоит ночной марш-бросок — генерал предпочитает перемещать войска по ночам. Шлезингер и его люди встретили отряд костариканцев в Сайта-Росе. Их явно ждали. Полный разгром. Когда Мора вступил туда с армией, он приказал всех пленников, даже беспомощных раненых, отдать под трибунал, который тут же приговорил всех к расстрелу.

— Нет… — от ужаса она даже лишилась голоса. Грант ничего не ответил, он проверил свой револьвер и после этого стал заполнять патронташ.

— Когда ты уходишь? — наконец спросила она.

— Через час, как стемнеет.

— Я могу что-нибудь для тебя сделать? Приготовить еду?..

— Нет времени. Хотя кое-что ты можешь сделать… — он остановился, и руки его застыли над горкой металлических патронов.

— Что? — спросила она, поскольку он не продолжал.

— Если что-то случится… Если дело кончится плохо… Я хочу, чтобы ты взяла деньги, которые я оставил в комоде, и уехала из Никарагуа, когда сможешь и любым способом.

— Грант…

— Я серьезно говорю. Это не война. Это полное уничтожение. Если Гранада падет, ты, как женщина офицера ополченцев, как Ангел Фалангистов, будешь для людей Мора первой мишенью. И что они с тобой сделают — об этом невыносимо даже думать.

— Вы победите. Ты вернешься. Ты должен вернуться, — прошептала она с побелевшим лицом.

— А если нет? — в глубокой голубизне его глаз отразилась та же нестерпимая боль, какую она уже видела в глазах мужчин на столе хирурга. Схватив ее за руки, он умоляюще сказал:

— Пообещай мне.

Она заставила себя кивнуть, хотя едва не задыхалась от слез. Неожиданно он прижал ее к себе и осыпал поцелуями шею, лицо, глаза, жадно ища губами ее сладкие губы.

— Боже… — прошептал он, поднял Элеонору на постель и овладел ею в ворохе юбок. После быстро оделся, решительно застегнул ремень, потом вернулся, чтобы в последний раз поцеловать ее в губы и грудь. И ушел, не оборачиваясь, оставив ее с невысохшими глазами и все еще звучащим в ушах хриплым от страсти голосом, когда он сказал:

— Мне следовало любить тебя еще крепче…

Раненые из Санта-Росы стали поступать к утру — ходячие раненые, на лошадях, все бледные от близкого столкновения со смертью. Одни пылали от гнева, другие жаждали отплаты, клялись отомстить за друзей, убитых Мора. Иные держались тише, с горькой затаенной ненавистью к врагу. Но можно было не сомневаться, что за одну ночь война для фалангистов стала кровавой бойней. Элеонора работала с врачом, удаляя пули, очищая раны, зашивая колотые раны, но мысли ее были с Грантом на марше, она пыталась представить себе, что он делает, отдыхает ли возле лафета или ест наспех состряпанную еду, добытую у индейцев, живущих в крытых соломой хижинах. Позднее, утром, пошел дождь, и его мрачные потоки смывали с домов пыль, превращали в реки канавы вдоль улиц, которые после стольких дней под палящим солнцем не в состоянии были впитать всю воду. В госпитале пришлось зажечь лампы, а проемы окон закрыть от задуваемого ветром дождя. Но вода все равно проникала и, соединившись с удушливой жарой комнат с низкими потолками, превращала палату в парилку. На марше в такую погоду тоже, видимо, нелегко.

Приоткрыв окно, чтобы вылить из таза воду в ржавый поток, несущийся по канаве, Элеонора на миг задержалась, чтобы глотнуть свежего воздуха. Она смотрела, как дождевые струи льются с красных крыш, в десятый раз спрашивая себя, взял ли Грант плащ и не станет ли хуже его ране от сырости. Разрез, сделанный, чтобы вынуть пулю, зажил, превратившись в красно-пурпурный шрам, но не рассосался; остался рубец.

В ушах у нее стоял шум падающего дождя, и она не слышала, как рядом с ней оказался Луис, не заметила его, пока тот не встал прямо за ее спиной. Элеонора испуганно повернулась, когда он взял из ее рук таз и передал проходившему мимо ординарцу.

— Вы не пошли с ними? — спросила она удивленно, когда он поздоровался.

— Мне ведено защищать Гранаду, — поморщился он, — и выполнять еще более неприятные задачи.

— О? — она перестала вытирать руки, невольно вцепившись в фартук.

— Ну, такие, например… Как сообщить вам, Элеонора, что сегодня утром ваш брат был арестован по обвинению в передаче информации врагу.

Она впилась в него глазами, краски с ее лица исчезли. Такое обвинение означало смерть.

— Почему? Как?

— На него поступил донос. Он обвиняется в том, что получал сведения в особняке Гранта из его бумаг и продавал их агентам Вандербильда, которые поддерживают деньгами Коста-Рику в ее попытках вытеснить генерала.

— Но… Кто его обвиняет? Может, эта… — Она не смогла продолжать, вспомнив слова Гранта о том, что костариканцы уже поджидали полковника Шлезингера и его людей. Интересно, покидая ее, знал ли он, что Жан-Поля должны арестовать?

— Это не Грант, уверяю вас. Приказ пришел из администрации генерала. Обвинение основывается на жалобе, поданной женщиной, с которой ваш брат жил, Хуанитой.

— Не может быть, — сказала она, глядя в озабоченные глаза испанца. — Жан-Поль не мог такого сделать. И он никогда не смотрел в бумаги Гранта в особняке. Я сама все время была рядом.

— Я так и знал, что вы это скажете, моя дорогая. И это меня беспокоит. Здесь попахивает предательством. И я боюсь за вас.

— Что?

— Подумайте сами. Хуанита вас ненавидит. Она вступает в связь с вашим братом, который имеет доступ в дом полковника, затем доносит на него. Почему? Я боюсь заговора…

Он прервал свой рассказ, когда у главного входа послышался шум. Вошел майор Невилл Кроуфорд в сопровождении отряда из восьми человек, с ружьями, с примкнутыми штыками. Он обвел глазами комнату и остановил свой взгляд на Элеоноре. Указав солдатам следовать за ним, двинулся между рядами коек к ней. С серьезным лицом он вытянулся по стойке смирно.

— Я должен сообщить вам, мисс Элеонора Колетт Виллар, что вы арестованы. Прошу вас следовать за мной.

— По какому обвинению? — резко спросил Луис.

— Государственная измена. Оказание помощи врагам республики Никарагуа.

— Кто подписал приказ?

— Если вам так надо знать, там стоит подпись генерала Уокера.

— Когда он успел? Он же уехал из Гранады, — процедил Луис сквозь стиснутые зубы.

— Я только выполняю приказ, — сказал майор Кроуфорд, и от гнева его лицо залилось краской.

— Восемь солдат — не слишком ли много для выполнения такого приказа? Вы что, полагали, что она нападет на вас? — Он бросил суровый взгляд на стоявших за спиной майора.

У майора Кроуфорда готового ответа не было. Он обвел глазами госпитальную палату, в которой вдруг стало очень тихо. Раненые из кроватей беспокойно наблюдали за происходящим. Паренек с пшеничными волосами через три койки от них отбросил простыню и хотел было встать. Майор проглотил слюну.

— Извините, но, может, вы пройдете, Элеонора… Мисс Виллар?

Другой больной принялся выбираться из кровати, потянувшись за самодельным костылем, прислоненным к стене. Элеонора не могла допустить стычки между больными безоружными людьми и вооруженными солдатами, слепо подчиняющимися приказу. В сумеречной палате мертвенным блеском сверкали штыки.

— Хорошо, — в горле пересохло. — Я иду.

— Постарайся не волноваться, крошка, — ободряюще сказал Луис, дотронувшись до ее плеча. — Что-то можно наверняка сделать, и, что бы это ни было, я это сделаю.

Она благодарно улыбнулась, солдаты окружили ее и быстро повели к двери. Со всех сторон поднялся гул неодобрительных голосов.

За дверями госпиталя дождь лил стеной, и казалось, это не струи воды, а град копий, вонзающихся в грязь. Не останавливаясь ни на секунду, Элеонора и ее стражники вышли под потоки ливня.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

Дверь камеры захлопнулась, загремели ключи. Элеонора нерешительно ступила в зловонную темноту. Когда ее глаза немного привыкли, она разглядела обшарпанные стены, изрисованные, исписанные скверными стишками, низкий давящий потолок, облезлые нары, на голых досках которых валялось одеяло.

Сырость пробирала до костей, через маленькое оконце, расположенное высоко, почти под потолком, сеялся дождь, из угла, от бадьи с помоями, исходил смрад.

— Элеонора… — раздался из соседнего отсека дрожащий от ужаса шепот.

Элеонора медленно повернулась в липнувших к щиколоткам мокрых юбках и увидела брата. Тот поднялся, как старик, держась за цепь, на которой крепились нары.

— Почему? — спросил он, и его лицо исказилось от гнева. — За что?

— Разве… Разве они тебе не сказали?

Он отвел взгляд.

— Не могу поверить. В конце концов, Хуанита и я… Не могу поверить.

— Тогда почему еще?

Она хоть и боролась с собой, но все равно голос прозвучал устало, и в нем было признание собственного поражения.

— Не знаю. Не знаю! Это как раз и сводит меня с ума. Все пошло не так, все. С того самого момента, как мы выехали из Нового Орлеана. Ты была права, Элеонора. Тебе приятно, что ты была права?

— Едва ли. — Взять и заплакать сейчас — может, это и принесло бы облегчение, но есть ли в этом смысл? Элеонора осторожно «ступала по маленькой комнатушке. Четыре полки, по две с каждой стороны, предназначенные для четырех заключенных, но даже двое не могли стоять здесь свободно. Клетка, ни больше ни меньше. Клетка в конце ряда таких же клеток. Всего таких отсеков-клеток три. За отсеком ее брата — еще один, где виднелась фигура, закутавшаяся в одеяло и монотонно храпевшая. Люди, которые ее здесь заперли, исчезли из поля зрения, но она слышала их голоса снаружи, их отрывистые команды, потом — добродушное бормотание людей, почувствовавших облегчение оттого, что начальник ушел. До нее донесся звук шлепавшихся о стол игральных карт и запах кофе.

Дождь не переставал, ветер задувал в ничем не защищенное окно, и вода струйками стекала вниз по темным стенам. Когда Элеонора ходила по своему отсеку, она старалась не ступать в увеличивающуюся лужу в дальнем углу, возле помойной бадьи.

— Я не шпионил за полковником, Элеонора. Мне наплевать, что они говорят. Я бы никогда не сделал ничего подобного, клянусь честью.

— Я верю, — ответила она тихо, тронутая отчаянием, прозвучавшим в голосе брата.

— Я… не могу представить себе, чтобы ты…

Ее охватил гнев, но она сдержалась.

— Нет, — ответила она как можно тверже. — Совесть никогда не позволила бы мне пасть так низко.

— Извини, я сам не знаю, что говорю. Это просто…

И он опустился на нары, закрыв лицо руками.

Но недоверие в его голосе не ускользнуло от внимания Элеоноры. Ей бы также хотелось поверить, что Грант не имел отношения к аресту Жан-Поля и ее. Но она не могла. Ведь как удобно — внезапный отъезд и тотчас — арест. Может быть, он не хотел оказаться с ней лицом к лицу, выслушивать мольбы за Жан-Поля? Или он не доверял сам себе? Но логика неумолима. Совершенно невозможно, чтобы такое событие, как арест двух шпионов, был задуман и выполнен без участия начальника военной полиции, полковника Гранта Фаррелла.

Утомившись, Элеонора наконец села. С грязного одеяла ей на юбку прыгнула блоха, и она быстро, с отвращением сбросила ее вместе с одеялом на пол. Потом снова села на нары, подтянула колени и оперлась спиной о стену. Дождь все так же барабанил, снаружи слышались голоса мужчин, что-то говорил ее брат в соседнем отсеке, но все это служило фоном для размышлений.

Одно было совершенно очевидно — кто-то предал подполковника Льюиса Шлезингера и его людей, устроив им засаду в Санта-Росе. И если не Жан-Поль и она сама — кто тогда? Кто-то, у кого есть доступ к военным документам. И этот кто-то или в Доме правительства, или в особняке. Генерал, Грант, Луис? Похоже, ни один из них не способен на предательство. Но в особняке есть еще сеньора Паредес, хорошо знакомая с Хуанитой. Элеонора не могла представить себе, чтобы сеньора сама разработала такой коварный план. Вполне возможно, что она помогла Хуаните уже тем, что не рассказала о ее намерениях, действиях, но и в этом случае ее все равно нельзя считать абсолютно невиновной. У Хуаниты были и причины, и возможности. И она одна ответственна за арест, который наилучшим образом обеспечивал ей защиту. Что бы Жан-Поль и она, Элеонора, ни сказали против Хуаниты, это вызовет недоверие из-за их положения, а она сама, взяв Жан-Поля в любовники, обеспечила себе прекрасное прикрытие.

Если бы Уильям Уокер был в городе, подумала Элеонора, он наверняка выслушал бы ее объяснения, несмотря на его подпись под приказом об аресте. Может быть, ее письмо настигло бы его, если бы она нашла, кого с ним послать. Но для этого нужны деньги. Луис, конечно, согласился бы, если бы она его попросила. А может, он уже и поехал?

Но в эту схему могла быть включена и Нинья Мария. Конечно, у нее есть возможность связаться с генералом. Она хотя и недолюбливает Элеонору, но это не позволяет поставить под угрозу две человеческие жизни. Разве нет?

Элеонора сцепила руки на коленях, она не могла сидеть и ждать, когда явятся за ней и Жан-Полем. Должен же быть какой-то выход из этого ужасного замкнутого круга! Невольно в ее голове всплыл пустынный угол площади, где совершались казни. А женщин расстреливают? Она не знала. Если стреляют, кто отдаст приказ об этом без Гранта? И кто сделает последний выстрел — выстрел милосердия?

Элеонора встряхнулась, почувствовав, что дрожит в мокрой одежде. Казалось, волосы прилипли к голове, и она, запустив в них пальцы, взбила их, потом глубоко вдохнула, чтобы успокоить нервы. Надо подумать. Мечтать о том, что вернется Грант и освободит ее, прижмет к себе и скажет, что, все это ошибка, бессмысленно. Она должна напрочь избавиться от этих мыслей.

Незаметно за темным занавесом дождя опустился вечер.

Принесли еду — водянистый перец с мясом и твердую маисовую лепешку. И хотя у Элеоноры живот подвело от голода, запах пищи даже не вызвал желания есть. Она не завтракала утром, пропустила ленч, который давали больным, а сюда, в караулку, их с Жан-Полем привели слишком поздно, и до сих пор они оставались без еды.

Человек, принесший ужин, поверх красной рубашки носил подтяжки из кожи гремучей змеи. Глаза у него были маленькие, близко посаженные, а к небритым щекам прилепились ошметки жеванного табака. Когда он протянул Элеоноре теплую миску, его пальцы дотронулись до ее пальцев, сухие и шершавые, покрытые черными завитками волос. После того как она пристроилась на нарах, он стоял, наблюдая за ней и вертя в руках ключ от камеры. Только когда кто-то его окликнул из каморки стражников, он ушел, очень неохотно, то и дело оглядываясь, и Элеонора съежилась.

Свет от лампы, висевшей над входной дверью, почти не доходил до ее отсека. Элеонора сидела, глядя на пляску теней, отбрасываемых фигурами караульных. С ее одежды перестало капать, снаружи дождь стих, и раздался топот лошади, замедлившей бег. Карточная игра прекратилась, и только двое остались на ночной вахте. До Элеоноры доносились их голоса и едкий дым коричневых мексиканских сигар. Ей хотелось окликнуть кого-нибудь из них, попросить вызвать Луиса или отнести записку к Нинье Марии в Дом правительства. Но глубоко сидящий инстинкт самосохранения не позволил ей привлекать к себе внимание. До боли прикусив губу, она продолжала молчать.

Жан-Поль зашевелился в соседнем отсеке, затем позвал ее.

Ей понадобилось время, чтобы собраться с силами ответить ему, и ее голос прозвучал как шепот:

— Да?

— А как ты думаешь, твой друг, испанец, он будет защищать нас на суде?

— Я уверена, что будет, если дело до этого дойдет. — Она не была абсолютно уверена, но пусть Жан-Поль утешается этой маленькой надеждой.

— Он имеет влияние в Доме правительства и мог бы для нас многое сделать.

Элеонора согласилась. К тому же Луис зная о Хуаните гораздо больше, чем говорил. Так что, вполне возможно, он разоблачил бы ее версию и добился бы их освобождения. Однако не стоит слишком полагаться и на это. Офицеры, служившие под началом Уильяма Уокера, не знали пощады. Обычно арест означал смертный приговор.

Мысленно она представила себе, как Грант и генерал по грязи пробираются вперед, не зная, что происходит с ней и ее братом. Удушливая боль в груди на какой-то миг охватила ее так сильно, что она не могла вздохнуть. Когда она подняла подбородок, ее зубы стучали; растирая холодную гусиную кожу рук и плеч под мокрой одеждой, Элеонора поднялась на ноги. Может быть, если она будет двигаться, станет теплее? Но что могло растопить холод, сковавший ее сердце?

Когда она проходила мимо открытого отсека Жан-Поля, он выступил из тени, ухватившись за перекладину.

— Что я такого сделал, — протестующе закричал он, — чтобы заслужить все это? Все, чего я хотел, это на новом месте попытаться восстановить потерянное. Что в этом плохого?

Она не могла смотреть на его лицо, видеть, как он усилием воли пытается сдержать слезы. Она подошла ближе, накрыла ладонями его сжатые кулаки на перекладине.

— Не надо, — прошептала она. — Не надо!

— Я этого не вынесу. Только не Хуанита! Только не моя Хуанита! Боже мой, она была такая милая. Она… Она танцевала для меня, смеялась, завлекала… Бог мой!

Он опустил лоб на сцепленные руки, зажмурил глаза, такой беспомощный. Элеонора коснулась рукой его волос, стала гладить мокрые кудри.

— Не верю… Не могу заставить себя поверить, что она так поступила со мной. Использовала меня. А сама в это время строила козни, даже когда… когда…

Он оттолкнулся от перекладины, откинулся на нары с такой силой, что цепь, на которой они висели, загремела. Сердце Элеоноры снова заныло. Неужели и Грант, держа ее в прощальных объятиях, знал, что с ней должно случиться? «Мне следовало любить тебя еще крепче…» Она глубоко в сердце хранила эти слова, воспринимая их как обещание. Сейчас же они звучали для нее, как погребальный звон.

В камере воцарилась тишина. Дождь прекратился, и только редкие капли шлепались о карниз. Скрипнул стул в каморке охранников, закачалась лампа, один из стражников начал поздний обход. Он медленно шел по узкому коридору, держа лампу над головой. Остановившись, он пристально посмотрел на Жан-Поля, завернувшегося в одеяло и лежавшего спиной к двери. В отличие от того, в подтяжках из змеиной кожи, этот был худощавый, высокий, с серыми, как у моржа, усами. Когда он подошел к отсеку Элеоноры, она отвела взгляд в дальний темный угол и замерла, пока он стоял и не мигая смотрел на нее.

Она выдохнула, когда он наконец отошел, и затылком прислонилась к стене. Глаза жгло, голова гудела, но она не могла заставить себя лечь на жесткую доску. Часы ее жизни сейчас были слишком драгоценны для сна.

Спустя какое-то время она услышала лошадиный топот. Судя по шуму, всадников было семь или восемь. Они остановились снаружи у караулки, и через оконце Элеонора услышала скрип кожаных седел, звон уздечек — мужчины спешились. Одна лошадь захрапела, забила копытом. Звон шпор раздался во влажной тишине ночи, словно музыка.

Элеонора услышала оклик часового и ответ.

В караулку вошла небольшая группа мужчин, они обменялись с охранниками какими-то словами, потом вдруг донесся шум драки. Голоса быстро стихли. И только один голос слышался совершенно ясно, и, услышав его, Элеонора вскочила на ноги. Легкий испанский акцент принес надежду, смешанную со страхом. Что задумал Луис?

— Ну-ка лицом к стенке, вы, сукины дети! — услышала она его крик. — Одно движение — и я лично отправлю вас к праотцам!

По стене скользнул свет. Луис широкими шагами шел по коридору с пистолетом в одной руке и связкой ключей в другой. За ним следовал человек с лампой, и в ее свете Элеонора разглядела беспечную улыбку на лице испанца и возбужденный блеск в глазах.

— Что такое? — полусонно спросил Жан-Поль, поднимаясь на ноги.

— Освобождение, — ответил Луис, вставляя ключ в замок и рывком открывая дверь.

Элеонора двинулась к выходу из своего отсека.

— Луис, вы не можете этого сделать. Я не могу позволить… чтобы из-за меня…

— Слишком поздно, крошка, — сказал он, легко пожав плечами. — Дело сделано.

— Вы не понимаете…

Он широко распахнул дверь.

— Я все понимаю лучше, чем вы, дорогая. Это единственный путь.

Может, он прав? В тот момент она не могла собраться с мыслями и все обдумать, но и не могла подвергать их опасности своими колебаниями. Приняв решение, Элеонора переступила через порог и дала быстро увести себя за Жан-Полем. Она отвела глаза от охранников, связанных друг с другом, как цыплята на рынке, и шагнула к черному проему двери.

Ночной воздух был свеж, пропитан запахом разогретого лошадиного пота. Когда-то, еще девочкой, она брала уроки верховой езды и, шагнув к лошади с громоздким мужским седлом, помолилась, чтобы вспомнить все те уроки.

Луис подсадил ее и вручил поводья. Шестеро, не считая Луиса и ее брата, вскочили на лошадей. Элеонора подобрала юбки, пытаясь устроиться поудобнее. Крики, донесшиеся издалека, ударили по нервам, и она чуть не выпала из седла. Посмотрев вдоль улицы, Элеонора увидела офицера, бегущего к ним и на ходу пытающегося вытащить из-за пояса револьвер.

Мужчина рядом с ней вскинул ружье и выстрелил. Офицер спрятался за угол здания перед караулкой и под защитой стены принялся стрелять в них.

Мужчина выругался, свалившись с седла, и торопливо отполз в сторону, опасаясь удара копыт. Луис, успевший вставить ногу в стремя, проверил седло, затем вскочил на лошадь и, пришпорив ее, хлестнул лошадь Элеоноры. Низко склонившись к лошадиным шеям, они помчались по улице, стремясь как можно скорее уйти от стрелка с его револьвером. Через несколько сот ярдов им это удалось. Как только тюрьма пропала из вида, они свернули с главной улицы в переулок, провожаемые настороженными взглядами из-за приоткрытых дверей.

К югу от Гранады были Ривас, транзитная линия и армии Уокера и Мора. Когда они выехали за город, Луис взял курс на север. Там лежали Гондурас, не отмеченные на карте леса и джунгли за озером Манагуа, провинции древних индейских племен кукра и тоакас, манящие высоты гор Нуэво-Сеговии.

Время от времени Элеонора, вспоминая, как близко раздавались выстрелы, смотрела на Луиса. Но не видела ничего, кроме темного прямого силуэта в седле.

Преследователи, неорганизованные и, похоже, не очень-то настойчивые, вскоре отстали, но несмотря на это никарагуанец из группы Луиса вел их по узким тропкам, которые с трудом можно было назвать дорогами. Они проезжали мимо безмолвных полей сахарного тростника и пшеницы, мимо гасиенд, заколоченных и безлюдных, окруженных банановыми и хлебными деревьями и зарослями авокадо. Лес становился все гуще, иногда он походил на джунгли, время от времени встречались дубы и сосны. Всадники продолжали свой путь без остановки, хотя уже занималась заря. Элеоноре казалось, что ее пульс бьется в такт топоту лошадиных копыт.

Серый от тумана день застал их в небольшой рощице. Подняв руку, Луис подал знак остановиться. Они достаточно далеко отъехали от дороги и спешились. Когда все собрались в тесную группу под деревьями, Элеонора обратила внимание на какой-то громоздкий тюк, привязанный к одной из лошадей. В темноте она решила, что это провизия. А теперь, когда тюк отвязали и опустили на землю, увидела женщину с кляпом во рту и со связанными руками. Волосы ее спутались, лицо побагровело, но Элеонора сразу узнала Хуаниту, скорее разъяренную, чем испуганную.

Жан-Поль, помогая Элеоноре спуститься с седла, вдруг отпустил руку и сдавленно вскрикнул, отчего она едва не упала.

С немым вопросом в глазах Элеонора взглянула на Луиса. В этот момент он ногой коснулся земли и, покачнувшись, ухватился за седло, чтобы удержаться. Шляпа с широкими полями сползла на спину, но держалась на завязанных тесемках и все равно закрывала лицо. Кровь, уже почерневшая и залившая сапог, струйками сбегала поверх голенища и собиралась в мягких складках бриджей.

Другие члены группы — три никарагуанца, а также высокий иссушенный солнцем блондин, с волосами песочного цвета, со шрамом на лице от удара саблей и гортанным голосом, напоминавший ей солдата из Великих долин Соединенных Штатов, суетились вокруг Хуаниты. Элеонора подошла к Луису.

Когда она дотронулась до него, он повернул голову и улыбнулся, хотя в глазах стояла боль.

— Все во имя героического спасения, — произнес Луис и упал без сознания.

Она положила его на лошадиную попону под деревом. Блондин дал понять, что сам позаботится о Луисе. Элеонора не протестовала, но не согласилась уйти. Пока с Луиса снимали бриджи и вытирали кровь, она стояла в стороне, но когда пруссак попросил нож, чтобы заняться раной, она больше не могла сдерживаться, вынырнула у него из-под руки и упала на колени рядом с человеком, который так рисковал, спасая ее.

Пуля пробила мускулистое бедро под углом и застряла в паху. Похоже, рана была глубокая, но не очень опасная. И раз он все еще жив, значит ни одна из главных артерий не задета. Но Луис потерял слишком много крови во время долгой скачки, и потеряет еще больше, пока удастся извлечь пулю. Нож в данном случае не слишком подходящий инструмент, многое отдала бы она сейчас за хирургические щипцы доктора Джоунса. Ей пришлось ввести в рану второй нож, прежде чем удалось извлечь кусок металла из тазовой кости. Житель долин протянул ей дешевое виски для дезинфекции раны. Конечно, это не карболка, но тоже сгодится. Элеонора обработала рану, потом разорвала на полоски свой фартук и перевязала ее.

Луис пришел в сознание через час, задолго до того, как солнце высушило влагу. Он сел, опершись о ствол дерева, и тревожно огляделся, затем откинул угол одеяла, закрывавшего нижнюю часть тела и посмотрел на Элеонору, примостившуюся рядом.

Она насторожилась из-за внезапно наступившей тишины. Мужчины окружавшие маленький, почти бездымный костер, на котором уже стоял потемневший кофейник, в напряженном ожидании сгрудились на поляне, усыпанной листьями. Тишину нарушал только шелест листьев хлопчатого дерева. Элеонора вдруг подумала, хотя и без всяких оснований, что если Луису будет слишком плохо, эти люди могут оставить его здесь на волю случая и уехать. О том, что будет с ней, она старалась не думать.

Поднявшись, Элеонора налила дымящийся кофе в голубую чашку, добавила немного виски и несколько кусочков мексиканского сахара и протянула Луису.

Он поблагодарил ее, прибавив несколько милых слов так тихо, что это показалось скорее нежностью, чем слабостью. Рука, взявшая чашку, была крепкой, и, не пролив ни капли, он поднес ее к губам. Облегченно вздохнув, Элеонора расслабилась и, не обращая внимания на насмешку в уголках его губ, продолжала сидеть рядом.

— А мои бриджи? — спросил он, допив кофе. Сардоническая интонация в его голосе, как показалось Элеоноре, была скорее рассчитана на мужчин за ее спиной. Она протянула ему одежду, почувствовала, что краснеет, и рассердилась на себя. Чтобы скрыть замешательство, Элеонора отвернулась и пошла к привязанным лошадям. Жан-Поль подсадил ее в седло, Луис сел на свою лошадь, и они тронулись в путь.

Из еды в седельных сумках у них были расплющенные маисовые лепешки с завернутыми в них кусками жирной свинины, кукуруза, толченная с мясом и красным перцем, фрукты. Тяжелую пищу скрашивал десерт из апельсинов, растущих на деревьях вдоль дороги.

На кратком привале Луис сел, прижавшись спиной к дереву, вытянул ногу. Элеонора устроилась поблизости на бревне, очищая апельсин длинным охотничьим ножом и пытаясь отогнать мух, слетевшихся на запах. Нахмурившись, она наблюдала за братом. Ей не нравилась его молчаливость и задумчивость. Жан-Поль налил в чашку воды из фляга, притороченной к седлу, и пошел туда, где сидела Хуанита со связанными руками. Один из никарагуанцев шагнул ему навстречу и вырвал чашку из рук. Жан-Поль попробовал возмущаться, но это не помогло. Солдат вылил воду женщине на ноги, замочив ей лодыжки, и со смехом вернул чашку Жан-Полю, но глаза его при этом оставались холодными. Жан-Поль отошел в сторону, сел и уставился в пространство, не притронувшись ни к еде, ни к питью.

Элеонора посмотрела на Луиса. В его глазах, прежде чем он отвел взгляд, отразилась такая же непреклонность.

Она дочистила апельсин, разрезала его и протянула одну половину Луису. Воткнув нож в бревно, Элеонора тихо спросила:

— Кто эти люди?

— Мои друзья. Из моего полка.

— А как их зовут?

— Американца — Джаспер Куитмен, по прозвищу Слим. Человека со шрамом

— Курт. Его фамилию я не в силах произнести. Другие — Санчес, Молина и Гонзалес. Эти трое, я думаю, были знакомы с Хуанитой раньше.

— Однако я не понимаю причины, по которой они здесь…

— Вы хотите сказать, что не можете надеяться на этих людей? — спросил он, улыбнувшись. — Да, они здесь ради меня. И у них на то собственные причины. И я их не расспрашивал, когда они вызвались добровольно. Их судьба не должна вас волновать.

— Поскольку вы догадались, что меня беспокоит, сказанное вами — правда или лишь то, что, по вашему мнению, я хотела бы услышать?

— Не тревожьтесь из-за этих людей. Санчес, Молина и Гонзалес приверженцы демократии, а не Уокера и фалангистов. И поэтому они не видят ничего плохого в том, чтобы спасти пару невинных душ от расстрела, если я попросил их об этом. Что же касается других, иностранцев, опасность им нужна, как воздух. А слово «измена» для них пустой звук. В первую очередь они преданы самим себе, и уж потом всему остальному, включая и красную звезду Уильяма Уокера, но только до того момента, пока им это выгодно. Они считают, что эта звезда уже на закате, и их уход был делом времени.

— Вы действительно думаете, что она на закате? Он сощурился.

— И вы считаете, именно поэтому я пришел за вами?

— Нет, — ответила она, прямо посмотрев ему в глаза. — Мне кажется, я знаю, почему вы это сделали. Поскольку он не ответил, она продолжила:

— Чего я не знаю, так это куда мы направляемся.

— В горы, — сказал Луис, махнув рукой в сторону холмов на северо-востоке. — Спрячемся там. Вначале у меня были совсем другие планы. Я надеялся воспользоваться авторитетом командующего офицера в отсутствие Гранта и генерала, чтобы обеспечить ваше освобождение, взять вас под свою опеку. Тогда я мог бы держать вас под домашним арестом до их возвращения, когда мы смогли бы разобраться в ситуации. Но противник перехитрил меня. Охрану проинструктировали игнорировать мои приказы, касающиеся арестованных, в отличив от других приказов, подписанных генералом. Короче, пришлось применить силу.

— Вы, должно быть, предполагали, что придется ее применять, — сказала Элеонора, кивнув на мужчин в стороне.

— Я не мог быть абсолютно уверен, что дела пойдут так, как мне хотелось бы. Нинья Мария оказалась предусмотрительнее, чем я ожидал.

— Нинья Мария? Вы думаете, это она?

— А кто же еще? У нее есть доступ к официальным документам и прекрасная возможность научиться подделывать подпись генерала. Она завидует вашей популярности сразу у обоих мужчин и в прессе. Так что вы сделали себя прекрасным козлом отпущения.

— Что вы имеете в виду?

Он помолчал.

— Кто-то поставлял сведения легитимистам в Коста-Рике. Хуанита? Сама Нинья Мария? Не знаю. Поскольку информация ушла в Центральную Америку, кого-то необходимо было обвинить в преступлении. Почему бы не убить двух птичек одним камнем? Таким образом, они могли избавиться от вас и одновременно отвести подозрения от себя. А если вас убрать с пути, у Хуаниты мог появиться шанс восстановить свое прежнее положение в особняке, и саботаж демократического режима происходил бы, как и планировалось вначале… Окажись Уокер немного удачливее.

— Откуда вы все это знаете?

— Я только подозреваю. Возможно, однако, наша пленница представляет интерес для них. Зная это, мы можем вернуться» в Гранаду, и все станет, как прежде.

Станет ли? Элеоноре с трудом верилось в это, как и во все остальное.

— А как Нинья Мария собиралась объяснить Уокеру мою смерть и смерть Жан-Поля?

— Если бы вдруг Уокер вернулся, к показаниям Хуаниты добавились бы показания, которые у вас с братом вырвали бы под пытками.

Внезапно почувствовав слабость, Элеонора отвела взгляд.

— Похоже, я вам очень обязана и так благодарна, что не могу найти слов, чтобы выразить это. И даже не знаю, чем смогу отплатить…

Он оборвал ее недовольным жестом.

— Давайте не будем говорить о расплате. Я сделал это для самого себя. Разве я смог бы жить, если бы убили мою душу?

Глава 14

Под обжигающими лучами полуденного солнца они пересекли узкую полосу воды между озерами Манагуа и Никарагуа. Пустили лошадей вплавь, чтобы те немного остыли, решив, что лучше переправиться именно в этом месте, а не выше по течению. Вскоре дорога пошла на подъем. Буйная растительность низины осталась позади, потянулись песчаники, сосновые леса и высокие деревья.

Элеонора ехала, стиснув зубы, спина болела так, будто между лопатками торчал нож. А впереди виднелись фигуры всадников, словно танцующие в дрожащем нагретом воздухе. Удивительное зрелище нарушило монотонность последних нескольких часов — дерево, называемое «пламя леса» — высокое, вечнозеленое, темное, в огромных оранжевых цветах-раструбах, спрятанных между листьями, похожими на кожаные. Но и это великолепие ненадолго отвлекло от мысли о том, сколь многим пожертвовал Луис ради нее. Элеоноре хотелось так же верить Уокеру, как Луису. Но она не находила в себе этой веры. Душа ее металась от надежды к отчаянию, от радости, что жива и свободна, к печали.

Так они ехали довольно долгое время, оставляя позади деревеньки с крохотными домишками, точно слепленными из грязи, в которых жили индейцы-фермеры. Коренные жители не проявляли ни малейшего интереса к всадникам. Колени у Элеоноры, упиравшиеся в изгиб седла, покрылись синяками, а нога так затекли, что она их уже не чувствовала. Солнце слепило глаза, и носовой платок, покрывавший волосы, не спасал — кожа на голове горела огнем. Лицо, руки, каждый дюйм незащищенной кожи были сожжены солнцем. К закату Элеонора уже перестала о чем-либо думать и замечать что-либо вокруг. Она, казалось, срослась со своей лошадью, — интересно, есть ли какое-то слово, обозначающее полуженщину-полулошадь? Мужской вариант — кентавр, но наверняка есть и женский…

Внезапно крик кагуара разорвал тишину. Лошадь вздыбилась, и только сильная рука, удержавшая поводья, помешала ей выбросить Элеонору из седла. Когда лошадь успокоилась, Элеонора увидела зверя, который промелькнул огненно-коричневой полосой и мгновенно исчез.

Она повернулась, чтобы улыбкой поблагодарить пруссака-солдата. Не поднимая глаз, она почувствовала, как он напряжен, и ощутила неловкость; ее кивок получился коротким, и в нем не было той искренности, которой она намеревалась выразить свою признательность. Ослабив поводья ее лошади, солдат тут же отступил назад, но с этого момента Элеонора все время ощущала его взгляд, до тех пор пока они не остановились и не разбили лагерь для ночлега.

Жан-Поль помог Элеоноре спешиться. Он взял на себя заботу о лошади, спутав ей ноги, чтобы она не ушла далеко, а Элеонора, прихрамывая, прошла под сень деревьев вдоль маленького ручья, где они решили сделать привал.

Когда она подошла, уже горел костер. Хуанита, за которой внимательно наблюдал худой человек с вытянутым лицом по имени Санчес, готовила ужин.

Ужин не обещал ничего неожиданного: продуктами впрок они не запаслись, хотя по дороге остановились и купили бобы, мясо и кукурузу. Купили даже две сковородки и кое-что еще из посуды у жены фермера. Женщина оказалась не промах, и им пришлось заплатить немало.

Элеонора подумала, что, может, следует предложить свою помощь, но черноволосая женщина у костра взглянула на нее с такой ненавистью и так демонстративно и презрительно сплюнула при этом, что Элеоноре ничего не оставалось, кроме как отвернуться и отойти в сторону, туда, где, прислонившись к камню и вытянув перед собой больную ногу, сидел Луис. И только сев рядом с подполковником, Элеонора поняла, как перенапряжены все ее чувства. Она ощутила облегчение, граничащее с благодарностью, что ей не надо, выбиваясь из сил, возиться у костра.

Была ли Хуанита хорошей кулинаркой, или пыталась умаслить своих похитителей, а может, они слишком проголодались, но ужин оказался удивительно вкусным. Мужчины, как волки, жадно набросились на бобы и лепешки, а затем потребовали добавки. Еды было много, Хуанита лепила лепешки с безразличным лицом, но Элеонора заметила ее кривую ухмылку и встревожилась.

Однако возникшее у нее слабое опасение, что они могут заболеть, вскоре бесследно исчезло. Костер погасили, и все легли вокруг тлеющих углей, прикурив от них по последней сигаре. Сгущались сумерки, становилось прохладно, одежда отсырела от росы. Призывно закричала какая-то одинокая ночная птица. Хуанита засуетилась, собрала грязные тарелки и пошла к ручью.

Санчес, расстегнув кобуру револьвера, отправился следом. Спустя минуту к ним присоединилась Элеонора.

Хуанита торопилась, и когда Элеонора приблизилась к полоске коричневато-зеленой воды, та уже чистила котелок песком. Элеонора опустилась на колени и взяла тарелку. Санчес, с зажатой в пальцах сигарой, прислонился к дереву. Взглянув на них краем глаза и хмыкнув, Хуанита отошла на несколько шагов дальше по ручью.

Тарелок было мало, Хуанита быстро управилась и, в последний раз ополоснув котелок, поднялась с подчеркнутой грациозностью. Она уронила тряпку, которой чистила посуду, искоса взглянув в их сторону, тряхнула гривой темных волос и медленно двинулась к зарослям молодых дубков и юным побегам каучукового дерева.

Сощурившись, Элеонора наблюдала за ней. Что-то в поведении никарагуанки насторожило ее. Слишком уж она бесстрастна, слишком безразлична к своей участи пленницы. От нее исходило такое же чувство покорности судьбе, как от Луиса, решившегося помочь бежать ей, Элеоноре.

С трудом встав на ноги, Элеонора пошла за Хуанитой. В воздухе резко пахло каучуковыми листьями. Элеонора нырнула под ветку, перешагивая через гнилые стволы упавших деревьев, кишащие термитами. Из-под ног выпорхнула испуганная птица, она ускорила шаг, нетерпеливо выдергивая юбку из цепких кустов шиповника, оплетенного вьюнками. Обойдя ствол большого розового дерева, она оглянулась, но Хуаниты нигде не было. Ни мелькания юбок, ни треска веток — все тихо.

Услышав сзади глубокий вздох, она повернулась, но было поздно — с силой опущенная ветка ударила по голове. Элеонора упала, почувствовав резкий запах прелых листьев.

С минуту она была без сознания. Три выстрела подряд, как сигнал о помощи, прорвались сквозь туман в голове. Сев, Элеонора указала Санчесу направление, в котором, как она думала, скрылась Хуанита.

Он не стал медлить, и еще до того, как стихли его шаги, подбежали другие и отправились следом. С ними не было только Луиса.

Элеонора осторожно нащупала пальцами шишку на голове и поняла, что крови нет только благодаря ее густым волосам, ведь силы у Хуаниты было предостаточно. Когда она провела рукой по волосам, на плечи посыпались кусочки коры. Смахнув их на землю, она выпрямилась, потом встала, пытаясь понять, может ли она держаться на ногах. Подождав, пока перед глазами прекратилась пляска деревьев, Элеонора осторожно ступила на тропинку в траве, ведущую в лагерь.

Услышав шум слева от себя, она испуганно вскинула голову, собираясь бежать, но увидела Курта, вышедшего из-за дубов прямо к ней.

— Я вернулся, чтобы присмотреть за вами, — сказал он, коснувшись полей шляпы. — Надеюсь, я вас не испугал? Вы были так бледны, так слабы. Я очень рад, что вы быстро пришли в себя.

— Я… Спасибо.

Он подошел ближе.

— Однако я не уверен, что вы хорошо себя чувствуете. Женщины вашего круга привыкли, чтобы о них заботились мужчины. Позвольте мне идти впереди и придерживать ветки.

— Спасибо, в этом нет нужды. Вам, наверное, лучше отправиться вместе со всеми на поиски.

Он обнажил зубы, изображая улыбку.

— Женщина убегает от них, как заяц от гончих, так что это дело времени. Кроме того, никарагуанцы больше подходят для охоты, чем я, тем более за такой добычей.

Элеонора не стала выяснять, что он имеет в виду. Глянув из-под ресниц на его скривившееся в усмешке лицо, она подобрала юбки и пошла дальше. Он не попытался остановить ее» пристроившись сбоку,

— Вам очень повезло, что у вас такой преданный кавалер, как подполковник, не правда ли? Очень жаль, что он ранен.

Элеонора мрачно согласилась.

Будто отводя в сторону ветку, Курт загородил ей дорогу вытянутой рукой.

— Но вы понимаете, что рана делает его как мужчину бесполезным?

— Я вас не понимаю, — ответила она, совершенно уверенная, что поняла его правильно, но не желая показывать этого.

— В том положении, в каком вы оказались, вам нужна сила, — объяснил он, напрягая мускулы руки и поигрывая ими. — Слабый мужчина — это бремя.

— Я считаю, что у Луиса достоинств в два раза больше, чем у большинства мужчин. И не важно, ранен он или нет. — Она напряглась и постаралась проскользнуть мимо него.

Курт удержал ее за локоть, не причиняя боли, но давая почувствовать силу.

— Раненые мужчины не всегда могут защищать то, что имеют, — сказал он, давая понять по голосу и по взгляду, направленному сквозь тонкую ткань ее блузки и сквозь волан красной юбки над бедром, на что намекает. Его пальцы дотронулись до нее в ожидании ответа. Элеонора понимала, что если сейчас она хоть на мгновение ослабит сопротивление, он притянет ее к себе.

— Иногда, — ответила она нарочито медленно, глядя на него своими зелеными глазами, — иногда нет необходимости защищать то, что имеешь.

— Это только в том случае, если рядом нет воров, — сказал он, расплываясь в улыбке от собственного остроумия, а шрам возле глаза сморщился при этом, как плохой шов.

Элеоноре не пришлось отвечать; прежде чем она открыла рот, из-за деревьев вышел Луис, помахивая револьвером.

— Я думаю, будет не лишним предупредить, — сказал он тихо, — что в моей команде наказание за воровство — смерть.

Взгляды мужчин скрестились. Голос Луиса звучал мягко, но Курт явно нервничал, бросая взгляды на револьвер.

Когда его пальцы разжались, Элеонора высвободила локоть и пошла навстречу Луису, улыбаясь и беря его под руку. Он прижал ее пальцы к себе, склонил голову в ироничном полупоклоне, двинулся вместе с ней к лагерю. Луис показал на одеяла, расстеленные на земле на довольно приличном расстоянии от других. Когда они добрались до них, он, чтобы удержаться, вынужден был опереться о плечо Элеоноры. Она помогла ему удобнее лечь, размышляя, куда девался Курт, который пошел за ними, и не обратила внимания, что ее одеяло лежит рядом с одеялом подполковника. Она отступила назад.

Потянувшись, чтобы закинуть руку на седло в головах вместо подушки, Луис жестом попросил ее сесть рядом. Его лицо было серьезным, и она насторожилась. Подчинившись без сопротивления, Элеонора села, поджав ноги и подоткнув с боков юбку.

Когда Луис убедился, что она успокоилась, он повернулся, расстегнул седельную сумку и вынул цепь около двух футов длиной с кольцами на концах. Встряхнув ее, он взял левую руку Элеоноры за запястье и, прежде чем она догадалась, что он намерен делать, защелкнул один из стальных браслетов. Другое кольцо он застегнул на своей правой руке. И только потом посмотрел ей в глаза.

— Извините меня, — сказал он, — но это единственный способ обеспечить вашу безопасность, пока мы не вернемся в Гранаду. Эти наручники дал мне Грант. Такими пользуются начальники военной полиции. А ключ от них я надежно спрятал.

— Но не думаете же вы, что мы будем носить их постоянно? — возмутилась Элеонора. Ее бросило в жар от обиды, лицо запылало — еще бы, ее насильно лишили элементарной возможности уединиться, это ее просто потрясло.

— Так надо.

— Почему? Я и сама могу защитить себя.

— Как только что? А что помешает Курту взять вас в любой момент в кустах?

— Он не мог бы…

— Не мог бы? Возможно… Пока. Но впереди у нас длинные мили и долгие дни пути. Мы все глубже уходим в джунгли, где горячее солнце выжигает холодные манеры джентльменов. И сильные набрасываются на слабых, которых они выбрали. Натура людей, идущих с нами, вполне соответствует законам джунглей.

— Мы должны идти?

— Возможно, что генерал смягчится. Если нет, станем пробираться через горы, через те места, где никогда не ступала нога белого человека. Мы пойдем к побережью Мексики, к Атлантическому океану. Это побережье охраняют англичане, считая район индейцев москито протекторатом Короны. И не хотят уступить эту территорию Уильяму Уоке-ру. Может быть, нас подберет там какой-нибудь корабль.

Элеонора молча размышляла. По руке, на которую она опиралась, полз муравей. Она хотела сбить его щелчком, но короткая цепь не дала. Она сжала пальцы в кулак и резко ударила себя по колену.

— Нет! — воскликнула она. — Я так не могу. Вы сами не понимаете, что придумали.

Не ответив, Луис снова лег на спину и заложил руки за голову. Цепь при этом дернулась так сильно, что если бы Элеонора не удержалась, то упала бы ему на грудь.

— Боюсь, — сказал он, улыбаясь, — что вам придется смириться.

— Ну пожалуйста, — начала она тихим слабым голосом.

— Вы что, попытаетесь меня переубедить? — спросил он. — Говорю вам откровенно — не выйдет.

Она посмотрела в его лицо, находившееся так близко от ее глаз, и заметила, какая красная у него кожа. От чего — от солнца или от температуры? Может быть, на самом деле ему хуже, чем он пытается показать? И, может, именно его состоянием объясняется столь отчаянная мера?

— Но это будет невыносимо. Вы должны понимать.

Лицо Луиса выглядело печальным.

— Я знаю, это нелегко. Но вы, дорогая, уже видели меня обнаженным. Так почему же я должен капризничать, если вам придется это повторить? Что касается вас, то мои чувства к вам останутся неизменными. Я не могу сказать, что спокойно переношу вашу близость, но в данный момент не в состоянии воспользоваться представившимися возможностями. Так что вам нечего бояться.

Элеонора молча выслушала его и, посмотрев ему в лицо, наконец спросила:

— А если бы смогли?

— Тысячу раз — да, моя душа! — ответил он весело. — Разве вы не знаете, что мужчина судит о других мужчинах по себе?

Наступила ночь, взошла луна, мужчины с Хуанитой все еще не вернулись. Элеонора слишком устала и более того — очень переживала из-за ограничения своей свободы, что не давало ей спокойно спать. Она просыпалась от каждого ночного шороха, крика и даже сквозь дремоту ощущала неудобства, чувствуя через одеяло каждую веточку и камешек на земле. Ей стало холодно, и она потянула край одеяла, чтобы прикрыть ноги.

Она проснулась от шума голосов. Ее бок, прижатый к Луису, согрелся. Он ли подвинулся к ней ночью, или она к нему — Элеонора не знала, но, проснувшись, отстранилась, стараясь не разбудить его. И лишь после этого повернула голову, прислушиваясь.

Двое мужчин, поддерживая ее брата под руки, вели его через поляну к месту, где он должен был спать. Жан-Поль спотыкался, голова упала на грудь, как у человека, слишком много выпившего. Они почти уронили его на одеяло, он перевернулся и закрыл глаза тыльной стороной руки.

Элеонора скинула одеяло, пытаясь встать, но Луис протянул руку, успокаивая. Она посмотрела на него, а потом проследила за его взглядом к опушке леса, где столпились мужчины.

Санчес, Молина и Гонзалес вышли на открытое место, волоча голую Хуаниту. В свете бледной луны ее тело светилось, как слоновая кость. Хотя глаза были плотно закрыты, Хуанита не казалась мертвой.

Элеонора видела, как Гонзалес, мужчина с брюшком и длинными усами, указав на одеяло, где лежал Жан-Поль, сделал рукой оскорбительный жест и засмеялся так, что его живот затрясся. Они бросили женщину рядом с Жан-Полем, закидав сверху одеждой. Хуанита лежала, как и упала, не шевелясь.

Гонзалес пошарил в кармане бриджей и вынул монету. Молина, самый молодой из никарагуанцев, широколицый, с примесью индейской крови, который сегодня днем был их проводником, проиграл жеребьевку. Он покорно пожал плечами и уселся дежурить неподалеку от лежавшей женщины.

Жан-Поль, похоже, не подозревал, что рядом с ним обнаженная женщина. Через какое-то время Хуанита открыла глаза и мрачно и зло уставилась в темноту. Поняв, что все улеглись, она: села и медленно натянула на себя блузку и юбку. Потом снова легла.

«Брат или пьян, или ранен», — подумала Элеонора. Может, он пытался помешать насилию над своей бывшей любовницей и встретил отпор? Или отгородился от всего бутылкой виски? Она не могла понять, но видела, что его грудь ровно вздымается и опускается. Если его побили, она мало что может сделать. А если пьян, то вообще ничего. Бывают случаи, когда лучше все оставить как есть.

На заре они снова продолжили путь. Молчаливая кавалькада безропотно двигалась вперед. Глаза Луиса лихорадочно блестели, он все время был кем-то недоволен, кроме Элеоноры. Чисто выбритый, хотя это было довольно трудно сделать охотничьим ножом и без мыла, он не выглядел так мерзко, как остальные. Жан-Поль, с фиолетовыми тесемками от шляпы, завязанными под подбородком, поросшим жидкой растительностью, выглядел просто ужасно. Он молчаливо тащился в конце процессии. Выбирая моменты, когда на него никто не смотрел, он впивался взглядом в Санчеса и женщину, сидевшую за ним, с привязанными к седлу руками. Губы и шея Хуаниты распухли от синяков, под ввалившимися глазами темнели круги, но она не опускала ресницы, когда встречала чей-нибудь взгляд.

Они взбирались все выше по неровным холмам, окутанным дымкой, стараясь двигаться к северо-востоку. Ястребы, черные грациозные птицы, назойливо кружили над ними в голубом небе, высоко над головой пролетали стаи уток и гусей с громкими криками. Ягуар-сеголеток плелся за ними несколько часов подряд, скорее из любопытства, нежели из желания напасть. Им часто попадались олени, а как-то раз выскочило большое дикое животное с клыками, как у кабана, мясо которых в Центральной Америке едят вместо свинины. Слим застрелил одного такого, срезал лучшие куски, а остальное бросил ястребам, чтобы зря не пропало.

Люди им не встречались. Индейские поселения, через которые они проходили, были пусты. Плетеные корзинки с зерном, оставленные в домах, пополняли их запасы. Особенно полезными оказались одеяла с отверстием для головы, прекрасно согревающие ночью. Луис, стараясь скрыть дрожь в руках, оставлял в домах мексиканские доллары, в знак символической платы за взятое. Оглянувшись, Элеонора увидела, как Гонзалес подбирает эти деньги, но, сдержавшись, ничего не сказала. Не время устраивать разборки, когда Луис в таком состоянии. Следовавший прямо за ней Курт тоже был обеспокоен происходящим, но Элеонора старалась избегать его неприятных и все понимающих глаз.

Последние лучи солнца все еще ярко освещали вершины гор, когда, следуя за Молиной, они вошли в сумеречную узкую долину. В маленьком тихом озере, в котором отражались пики гор, они напоили лошадей. Следы животных, как кружева, лежали у воды. Но следов человека видно не было, даже несмотря на крытую соломой хижину, прилепившуюся к утесу из песчаника. Провисшая изгородь окружала маленький двор, кто-то подпер ее испанским мечом, всаженным в землю. Двери не было и взору открывался темный четырехугольник проема; от навеса над крыльцом, держащегося на неотесанных грубых столбах, падала тень. Местами солома на крыше сбилась от ветра, и занесенные им же семена сорняков и диких цветов взошли и расцвели в соломе, пораженной плесенью.

Молина обратил свое юное взволнованное лицо к Луису, ожидая решения. Испанец медленно кивнул.

— Отдохнем здесь, — сказал он, и, казалось, его слабый голос подтверждал необходимость этого.

Хуаниту заставили слезть на землю и привязали к одному из столбов на крыльце. Она села, прямая, как шомпол, и, пока они возвышались над ней, сплевывала с вызывающим пренебрежением, но, когда все отошли, откинулась назад и закрыла глаза.

На этот раз Элеонора, которую сковывающая свободу цепь доводила почти до сумасшествия, пекла лепешки, разводя муку в воде, шлепая их на ладонях и поджаривая на сковороде. Гонзалес готовил куски мяса на углях, поскольку в домике ничего не нашлось из посуды.

Элеонора, видевшая, как убивали животное, думала, что не сможет проглотить ни кусочка, но, наблюдая, как Гонзалес переворачивает над огнем сочное, аппетитное жаркое, распространявшее восхитительный аромат, ощутила такой голод, что села с лепешкой в руке, нетерпеливо ожидая, когда мясо будет готово.

От долгой дороги она не только проголодалась. Когда на небе высыпали звезды, Элеонора почувствовала, что ее глаза, уставшие от солнца и от дыма костра, закрываются против ее воли. Луис, проявляя заботу о ней, отправил Молину за свежей травой для постели. На сей раз одеяла меньше пахли лошадьми, чем прошлой ночью. Перед Элеонорой внезапно возникло видение холодного чистого озера. Как бы сладко она спала в эту ночь, не будь на ее запястье цепи!

Элеонора вздохнула. Луис посмотрел на нее, поймал тоску в ее взгляде и едва не рассмеялся. Он встал, ожидая, когда поднимется она, взял одеяло, встряхнул его и направился в сторону от костра.

Шагая за ним, Элеонора спросила:

— Мы куда?

— Увидите. — Луис перекинул одеяло через плечо, точно мексиканскую шаль, и ступил в темноту.

Прохлада, спустившаяся с горных вершин, освежила ночной воздух. Легкий ветерок шевелил прядку волос, выбившуюся из прически Элеоноры, доносил острый запах сосны и горьковатый аромат полыни. В голосе ночной птицы слышалась полусонная меланхоличность. Трава колыхалась под ногами, как мягкий ворсистый ковер, принося успокоение. Шуршащий камыш нарушал идеальную гладь озера. Они подошли к самому краю воды. Луис стащил с плеча одеяло и растянул в руках на весу.

— Ваша раздевалка.

Элеонора не пошевельнулась.

— Что вы имеете в виду?

— Вы хотели искупаться? — Он указал на воду. Она уставилась на него.

— Как вы догадались?

— Я догадливый и наблюдательный. Насколько мне известно, в Европе на лошадях затаскивают в воду специальные фургоны, которые скрывают дам от посторонних глаз, пока они наслаждаются морем.

— Но одеяло намокнет, — предупредила Элеонора, хотя и была очень заинтригована.

— Неважно.

— А вы?

— А что мне от вас прятать? Ах, вы покраснели. С моей стороны, конечно, нехорошо так шутить. Давайте тогда скажем так: я верю, что вы не станете подсматривать. Хотя сам я бы не прочь. Но обещаю вознаградить ваше доверие.

Она пристально посмотрела на него, озабоченная слабостью его голоса, а не словами, в которые он вкладывал слишком много сил, чтобы придать им легкость. Собственно, зачем ей противиться? Разве они не останавливались днем в поисках густого подлеска, чтобы разойтись на всю длину натянутой цепи? У нее нет оснований сомневаться в нем.

— Неужели вы мне не верите? — спросил Луис с оттенком оскорбленной гордости, той самой, которая мешала ей расспросить о его истинном состоянии.

— Конечно, верю, — ответила Элеонора.

— Тогда что же вы стоите? — И он еще раз протянул ей одеяло.

С искусством акробата она разделась под этим укрытием. Элеонора догадывалась, что цепь причиняет ему больше неудобств, чем ей. У него ведь была скована правая рука. И услышав, как Луис тихо выругался, она поняла, что цепь раздражает и его.

Вода была холодная, как в горной реке, потому что не было солнца, которое могло ее согреть. Они пошли вперед, осторожно ощупывая ногами дно. Через несколько шагов Элеонора резко встала.

— А как ваша повязка? — спросила она, не поворачивая головы.

— Приклеилась, и ее надо оторвать, — ответил он.

— Но не так, — запротестовала она, но он, не обращая внимания, потащил ее дальше.

— А вдруг здесь акулы? Или аллигаторы? Как в озере Никарагуа?

— Нет, на этой высоте не бывает.

— Вы уверены?

— Нет, — ответил он. — Но я так же не уверен, что завтра взойдет солнце. Что, будете подчиняться своим страхам?

Она молча пошла дальше.

Помыться, когда столько времени ходил грязным, — одно из немногих удовольствий жизни, таких, как поесть досыта после многих дней голода, как разогреться с мороза. Элеонора еще раз окатила себя водой и признала, как это здорово, даже несмотря на то, что вода ледяная и мыться приходилось за ширмой из одеяла. Кончив плескаться, она вдруг услышала, что цепь, связывающая ее с. Луисом, бренчит не переставая.

Элеонора повернула голову и увидела, что Луис весь дрожит, стоя по пояс в воде. Ветер гнал волны по поверхности озера, и вода билась о его грудь. Он содрогался, будто в конвульсиях, глаза его закрылись. Протянув руку, Элеонора дотронулась до него. Его кожа горела как в лихорадке, и от прикосновения холодных пальцев его передернуло еще раз. Он часто дышал, открыв рот, и она догадалась, что он пытается стиснуть зубы, чтобы они не стучали.

— Боже мой! Луис! Почему вы молчали? — воскликнула она, повернулась и быстро пошла к берегу. Поскольку он немедленно не пошел за ней, она потащила его за руку. — Что я наделала? — спрашивала она себя, не обращая внимания на его слабые попытки убедить ее в напрасных волнениях.

Пока они выбирались из воды, в ее горле скребло, как наждаком. Она стянула одеяло с головы, встряхнула его, стала сушить потемневшие от воды локоны. Одеяло на высоте груди и плеч не промокло, и это спасало.

Отвернувшись, Элеонора обулась, собрала нижнюю юбку, надела ее через голову, поскорее связала тесемки нетерпеливыми пальцами и потянулась за блузкой. Нащупывая рукава, она бросила взгляд на Луиса. Он неподвижно стоял там, где она его оставила. На бледном лице под глазами выделялись тени, он смотрел на нее, стоявшую так близко, в мягком свете звезд, видел упругую округлость грудей с торчащими сосками. Влекущая, такая близкая и всего-то на расстоянии вытянутой руки. Он двинулся так медленно, наматывая цепь на руку, что даже если бы она обнаружила в себе чуточку раздражения или негодования, то вполне смогла бы увернуться. Но чувство благодарности и беспомощной жалости пронзило все ее существо. Она не сопротивлялась, когда он привлек ее к себе, положил ладони на плечи и провел руками по обнаженной спине. Из его груди вырвался вздох. Полные и нежные губы еще хранили запах сладкого кофе. Этот поцелуй не пылал страстью, но имел привкус запретного плода. Может, нелепо, но на какое-то мгновение Элеонора ответила на его поцелуй, не в состоянии не сделать того, что ей стоило так мало, но, похоже, значило так много. Казалось, он согрелся от ее близости. Но потом озноб вернулся опять. Подняв руку, она коснулась его лица и медленно, но уверенно отняла ее. Пока она одевалась, он смотрел на озеро, но, казалось, не видел его.

— Пошли, — сказала Элеонора, подняв его рубашку и бриджи. Он сделал несколько шагов, и она повела его к хижине, к костру, который, как маяк, мерцал впереди.

Повязка на ране намокла и прилипла к ее рваным краям. Глядя на ее склоненную голову сверкающими от сильного жара глазами, Луис терпел, когда она попыталась осторожными движениями оторвать повязку. Но когда боль стала невыносимой, он сам сорвал ее, и рана залилась кровью.

Слим, державший факел из сосновой лапы и наблюдавший за этим, вдруг произнес вслух то, о чем подумала Элеонора.

— Надо бы прижечь.

Она глубоко вздохнула.

— Рана слишком большая… Может быть шок.

— Это лучше, чем заражение.

Элеоноре нравился этот житель равнин с тихим голосом. Он чем-то напоминал ей Гранта, и ему она доверяла больше, чем любому другому из ее нынешнего окружения. И, больше не споря, она кивнула.

Слим достал охотничий нож, которым готовил ужин, почистил как можно тщательнее, потер песком, ополоснул и, к негодованию других, опустил его в кипящую для кофе воду на костре, а затем воткнул между горячими углями, пляшущими голубым пламенем, и оставил, чтобы лезвие прокалилось. Затем щедро налил в кружки виски для Луиса и для себя.

В других обстоятельствах Элеонора нашла бы в себе силы прижать раскаленное добела лезвие к живой плоти человека, который столь многим рисковал ради нее. Но сейчас она была не одна и с благодарностью возложила эту обязанность на Слима. Она взяла Луиса за руку, и они вместе заставили себя выдержать шипение и запах паленого мяса. Его пальцы судорожно вцепились в ее руку, тело напряглось, но выражение глаз, которые он не отрывал от нее, не изменилось. Он доверил ей себя. Во всяком случае так он сказал, когда она спросила разрешения прижечь рану.

Мысль о том, что он живет только для нее, пугала, и она не могла бы сама себе объяснить — почему.

Когда процедура закончилась и последней запасной рубашкой Луиса прикрыли дело рук Слима, они внесли его внутрь и положили на кучу травы в углу. Элеонора осторожно накрыла его одеялами, как следует подоткнув их со всех сторон. Временами по телу Луиса пробегали судороги, и они не прекращались, пока Элеонора не легла рядом, тесно прижавшись к нему. Какое-то время, казалось, Луис не сознавал, что она рядом, потом его рука обвила ее талию, притянула ближе. Он поцеловал ее волосы и заснул.

Элеонора решила не спать, но не заметила, как все-таки заснула, пока крики и топот копыт не разбудили ее. Она с трудом стряхнула с себя остатки сна, смущенно уставилась на незнакомое лицо мужчины там, где должен быть Грант. Воспоминания о его страсти, о кобальтовых глазах, волшебстве его губ, целовавших ее, пронеслись перед ней и мучительно сжали сердце.

Шум снаружи нарастал. Луис проснулся, поднял голову, оперся на руку, чтобы через Элеонору увидеть дверной проем. Одинокий всадник слез с лошади, мужчины окружили его, их голоса перешли на шепот, и от дурного предчувствия по спине Элеоноры пробежали мурашки.

Набрав воздуха, Луис окликнул:

— Что такое? Что случилось?

Мужчина в свободных одеждах пеона оторвался от группы и, держа в руках шляпу, подошел к проему.

— Прошу прощения, подполковник, — сказал он вежливо.

— Пабло! — воскликнул Луис. — Тебе удалось бежать! Ты же остался возле караулки, когда тебя выбили из седла! Я очень беспокоился, мой друг! Я так рад тебя видеть!

— И я вас. Но вам не стоит беспокоиться обо мне, мы же договорились, что каждый побеспокоится о себе сам?

— И все-таки было тяжело уйти без тебя. А как ты оказался здесь?

Солдат передернул плечами.

— Раны оказались пустяковыми, хотя сперва мне показалось, что я умер. Пуля отрикошетила от револьвера на поясе. Он грохнул, и я упал. Повезло, правда?

Видимо, он, как само собой разумеющееся, ожидал, что с ним согласятся, и, не ожидая ответа, продолжал:

— Я скорее побежал в дом вашего друга и спрятался, боясь, что меня могут узнать. А потом я услышал новости и решил, что они очень важны. Я ехал весь день и всю ночь, и поскольку Молина — мой кузен, я догадался, куда он вас поведет. Две лошади — прекрасные лошади — были у меня, когда я пустился за вами. Теперь только одна. Другую загнал. Она упала-и сломала обе ноги.

— Я заплачу тебе, — заверил Луис, — только расскажи, что за новости.

— Они касаются маленького генерала. Он не атаковал Ривас, гондурасцы сами вышли ему навстречу. Испугавшись, что его столицу могут захватить, он повернул людей и пошел обратно на Гранаду. Возможно, он уже в городе и отдает приказы из Дома правительства. Кто знает, может, сейчас он заинтересовался тем, что стало с женщиной полковника, и неплохо, если бы кто-то замолвил за нее словечко. Через несколько дней его аристократка-проститутка запудрит ему мозги, да еще отвлекут служебные обязанности, и он все забудет. Сейчас самое время привлечь его внимание.

— Ты прав, — хмуро сказал Луис. — Но, во-первых, нужны точные сведения и доказательства.

— Понимаю, подполковник. Можете поручить это мне.

Луис долго молчал и наконец произнес:

— Хорошо.

Человек, стоящий в проеме на фоне угасающего костра, кивнул и ушел в темноту. Луис снова откинулся на спину. От этого движения сквозь одеяло прошла волна аромата от сена, на котором они лежали. Элеонора повернулась к нему.

— Луис? — спросила она робко. — Что вы называете доказательствами?

Мужчина, лежавший рядом, ничего не ответил.

Глава 15

Подсознательно Элеонора понимала, что Хуаниту они возили с собой не ради того, чтобы она стряпала, и даже не ради ее полезности для мужчин, рядом с которыми нет женщин. Была, видно, еще какая-то цель, и судя по тому, как презрительно и порой жестоко с ней обращались, эта цель явно не сулила Хуаните ничего доброго.

Дальше этого признания Элеонора не позволяла заходить своим мыслям. Не без труда она пыталась освободиться от догадок, бродивших в голове. Лежа тихо, она терпела боль натруженных мускулов, ей хотелось повернуться, но она боялась потревожить Луиса. Однако память, неподвластная ее воле, снова возвращала ее в прошлое, со страстной тоской вызывая образ Гранта и все самое лучшее, связанное с ним. То она видела его в алом кителе с золотыми эполетами, подчеркивающими стройность его фигуры, в том самом кителе, в котором она встретила его впервые. Чувствовала его волнующую близость, когда он нес ее на руках в особняк и она могла рассмотреть каждую черточку его лица. Его бронзовый силуэт против света, напоминающий древнего бога охоты, в"ту ночь, когда он сделал ее своей. Его бледное лицо и голубоватые веки, когда он мертвой хваткой вцепился в ее юбку, а она обрабатывала его рану. Так много воспоминаний — жестоких и нежных, тонких и сильных, смешных и полных боли. Ио достаточно ли их, чтобы уравновесить тяжкую муку сомнений, которые она вынуждена нести в себе до конца жизни?

Время шло, Луис не двигался, и она коснулась его лба, отчаянно желая хоть как-то облегчить его боль. Он не ответил яа ее прикосновение, хотя вряд ли спал.

А когда ночной ветер внезапно донес издалека слабый крик, нервы Элеоноры напряглись, но, признаться, она не удивилась. Она судорожно сглотнула, и когда пронзительный женский крик повторился, решительно отбросила в сторону одеяло.

Луис коснулся ее руки. Пальцы его были горячие и сильные.

— Нет, Элеонора. Вы ничем не поможете. И я не позволю вам вмешиваться.

— Я не могу лежать здесь просто так, — сказала она раздраженно.

— Вы должны.

— Это варварство.

— Такое же, как и расстрел, да? Нет, душа моя, это справедливость. Мы имеем право заставить эту женщину рассказать, что она сделала и почему? Или мы должны позволить ей осуществить свой план? Вы же не считаете, Элеонора, что мы должны позволить вам подставить ваше нежное сердце под пули расстрельного взвода, столь презираемого вами? Нет. Это позволит нам выяснить то, что мы хотим. Она признается в своих грехах и подпишет бумагу, подтверждающую вашу невиновность и позволяющую вам вернуться на прежнее место под генеральским солнцем.

В его голосе звучала горечь, не без оснований отметила Элеонора. Немногие мужчины поведут себя так, чтобы обелить имя женщины, которой они служат, тем более если это поможет ей вернуть любовь другого.

Пока он говорил, новый крик прорезал ночную тишину.

— В любом случае, у тех мужчин личный счет к сеньорите Хуаните. И я сомневаюсь, что мы с вами их остановим, даже если сильно захотим.

Элеонора бессильно опустила руки на колени. Несмотря на справедливость того, что он говорил, несмотря на то, что Хуанита попыталась сделать Жан-Полю и ей самой, происходящее все равно казалось ей отвратительным — даже не попытаться помочь женщине, которая страдает. Ничего не делать и более того — что-то выиграть от этого, что еще хуже. Если бы речь шла о мужчине, но это была женщина, подобная ей, отчего происходящее казалось особенно ужасным.

— Как? — начала было она, но запнулась, испугавшись, что ее вопрос будет понят неверно и воспринят буквально, и он скажет точно, что думает о происходящем. После паузы она продолжила:

— Ну как они могут так поступать? Как они могут совершать такое страшное зло?

Он вздохнул, переменив положение больной ноги.

— Мужчина, — медленно проговорил он, — никогда не знает, каких пределов может достичь в своей жестокости… когда чувствует, что делает это ради справедливости. За один миг он может превратиться в дьявола, способного на любую гнусность, на любую подлость. Даже я…

Он остановился, восстанавливая дыхание.

— Вам не надо объяснять мне, — сказала Элеонора, скрывая внезапно возникшее дурное предчувствие за небрежным тоном. Ее длинные пальцы теребили грубое домотканое шерстяное одеяло.

— Даже я, — повторил он, как бы не слыша ее, — я как-то говорил вам — или не говорил? — что у меня были причины жаждать забвения в опасностях войны. Вы — моя душа. Так почему бы вам не узнать подробнее? История эта началась в Испании. Мой отец происходит из древнего рода. Наш дом стоял на склоне холма среди оливковых рощ над долиной Гвадалквивир. Гордость за свое происхождение, за семью и мавританскую кровь, которая течет в моих жилах, внушали мне с самого детства. Вся моя жизнь была расписана еще до рождения. Я учился, как положено ребенку из подобной семьи, во мне воспитывали уважение к церкви, я всегда должен одеваться как джентльмен, уметь владеть рапирой и иметь ее при себе в торжественных случаях. Мне должны были найти подходящую партию, представить ко двору молодой королевы Изабеллы II… После смерти отца я, конечно, принял бы на себя ответственность за людей, живущих в принадлежавших нам деревнях и из поколения в поколение работавших на нашу семью. Я должен был управлять землей, беречь ее, производить на свет детей, которые унаследуют все это после меня. Мой портрет вместе с портретом жены поместили бы в длинной галерее дома, а по прошествии времени кости мои упокоились бы в соборе рядом с костями моих предков. И такая перспектива меня не разочаровывала. Мне была уготована такая судьба, и я не думал, что может быть иначе. Но потом я встретил Консуэло.

Элеонора бросила на него быстрый взгляд. Он перехватил его и коротко засмеялся.

— Вам не стоит ревновать, голубка, — сказал он с иронией, — хотя она была очень красива. Однажды я увидел ее на ступеньках собора, когда она возвращалась после мессы, и подумал, что это самая прекрасная женщина на свете, которую я когда-либо видел. Ее черные как ночь волосы были прикрыты белой мантильей, а дуэнья суетилась вокруг нее, как бабочка вокруг волшебного цветка. Я буквально, врос в землю. Даже если бы мраморный ангел вдруг покинул нишу собора и вышел ко мне, я не поразился бы сильнее. Она улыбнулась мне, как с картины, изображающей робкую невинность, и я был восхищен. Я, конечно, не смог с ней заговорить, это не позволялось, но ничто не могло помешать мне выяснить ее имя и воспылать к ней такой страстью, что однажды я явился к своему отцу и потребовал, чтобы он начал приготовления к свадьбе. Никаких препятствий союзу не чинилось, она принадлежала к хорошей семье, жившей не более чем в пятнадцати милях от нас, и только что окончила монастырскую школу. Отец ее служил во дворце на невысокой должности, но был человеком влиятельным, а мать приходилась дальней родственницей королеве. Ее дядя — генерал, возглавлявший одну из политических фракций. О помолвке было объявлено очень торжественно, а затем, как положено, началось ухаживание.

Его голос изменился.

— Я должен вам сказать, что Консуэло, хотя она и была не против выйти за меня замуж, подобная мысль не очень грела. Но это меня не обескуражило. Со всем оптимизмом юности я был уверен, что жар моей страсти разожжет ответный огонь в ее груди. И я начал осаду ее сердца со всеми хитростями и уловками, известными влюбленным. Я слагал стихи о красоте ее глаз, распевал серенады, сопровождал их вместе со сморщенной хромой дуэньей, куда бы она ни пожелала пойти, посылал ей бесчисленные подарки. Зная, что она любит верховую езду, я отправил людей на аукцион, чтобы они нашли там лошадь, достойную моей возлюбленной. Арабская кобылица, белоснежная, с безукоризненной родословной — только такая могла подойти для моей Консуэло. В тот день, когда ее доставили, я был самым счастливым человеком на свете, уверенный, что наконец нашел подарок, который не может не понравиться. Держа кобылицу под уздцы, я остановился возле дома ее отца и встал в дверях. Представьте мое разочарование, когда мне сказали, что Консуэло в сопровождении грума катается верхом. Однако я был так решительно настроен обрадовать ее, что остался ждать ее возвращения. Кобылица, разогретая бегом, не должна стоять, и к тому же мне хотелось стереть пыль с попоны, прежде чем Консуэло увидит ее. В переднем дворе был слуга, но я сам желал видеть, как кобылицу напоят и почистят так тщательно, как мне хотелось. В сарае было темно, пахло затхлым старым сеном. Яркое солнце высвечивало все трещины и дырки, посылая желтые лучи, пронизывающие тьму, в которой летала пыль от моих шагов. Я постоял с минуту у двери, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, и в этот момент услышал голоса в пристройке, дверь в которую находилась справа от меня. По женскому смеху я узнал Консуэло, но никаких подозрений у меня не возникло, и единственной мыслью было наконец-то увидеть свою невесту.

Странно, но в течение многих лет то, что я увидел в тот поддень, снова и снова вставало перед моими глазами, а сердце заставляло разрываться на части. Сейчас же мне кажется это смешным своей непристойностью. Консуэло, подобрав юбки, сидела в дамском седле, а грум стоял между ее ног со спущенными до щиколоток бриджами, хрюкая под ударами ее хлыста по голой заднице. Нет слов, чтобы описать шок, который я получил. Единственная мысль, вертевшаяся в голове, — она осквернила мою любовь. Моя гордость, которую пестовали всю жизнь, переросла в ярость.

Я выхватил шпагу, готовый располосовать его в клочья, как крысу, без всякого раскаяния. Я не убил его тотчас, потому что он сжался от страха в жалкой покорности. Если бы тазами он стал отыскивать оружие или поднял руку, защищаясь, я бы пронзил его насквозь. А затем я повернулся к Консуэло. Для нее я выбрал наказание своих мавританских предков. Именно так они обходились с неверными женщинами. Я загнал ее в угол среди уздечек, покрытых толстым слоем пыли и пауками, и, схватив рукой за подбородок, отрезал нос. Срезал половину и смотрел, как ее лицо утопает в крови.

— О, Луис, — прошептала Элеонора, и слова боли застряли в горле. Она не знала, что сказать, не в силах не успокоить, не осудить.

Помолчав, он продолжал:

— Ужасная потеря. Ее красота, ее жизнь… и моя собственная. Бесчисленные часы раскаяния и отвращения, от которых нет пользы даже самому себе. Быть отрезанным от друзей и семьи, потерять страну — может, это еще и не все, что я заслужил. Но вот уже больше десяти лет я несу это наказание.

— Но, может, суд пощадил бы молодого человека, который действовал в состоянии аффекта? — сказала Элеонора.

— Может быть, если бы у родственников Консуэло не было сильных связей при дворе. Ее отец и дядя поклялись увидеть меня повешенным. И они бы преуспели, если бы у моего отца не нашлось своих друзей подле трона. А поскольку они были, то меня просто выслали. Родственники Консуэло хотели с помощью наемных убийц исполнить свой смертный приговор. Но после того как я отправил им в коробке голову третьего убийцы, посланного ко мне, они оставили свои попытки. К тому времени я занял положение вечного гостя в другой стране, путешествовал от Парижа до Лондона и Рима зимой, а летом — по курортам Европы. Поначалу я делал ставки за игорным столом, развлекался, как только мог, пытаясь скрыться от собственных мыслей. Такая жизнь опустошила счета моего отца, снисходительно относившегося к моим тратам, банкиры запаниковали, да мне и самому все это опротивело. Сражаясь с наемными убийцами досланными родственниками Консуэло, я чувствовал себя при деле и, сделав такое открытие, решил не расходовать этот дар попусту и стал легионером.

— И имели честь присоединиться к Уильяму Уокеру? — закончила Элеонора.

— Были другие дела, другие страны, но случайно я вышел на Калифорнию и на Уокера. Несчастье? Не могу с этим согласиться. Поскольку благодаря генералу и состоялась наша встреча.

— А если именно это и есть самое большое несчастье из всех? — рассмеялась она.

Он нежно коснулся ее лица, повернув его к себе:

— Никогда так не говорите, дорогая, — пробормотал он, почти касаясь ее губ. — Никогда. Никогда.

Он провел пальцами по изгибу ее шеи до ямочки ключицы и остановился, как бы прислушиваясь к пульсу, который бился ровно, затем его рука передвинулась ниже, ладонь накрыла мягкую округлость груди.

Элеонора не двигалась, не принимая, но и не отталкивая его ласку, пока он спокойно лежал так и его грудь ровно поднималась и опускалась. Ее чувство благодарности к нему боролось с внутренним чувством недоверия. Она едва осмеливалась поверить Луису, который сказал, что приказ о ее аресте был сфабрикован Ниньей Марией без ведома генерала или, еще важнее, Гранта. Мысль о том, что Грант возвращается в особняк, никого там не находит и узнает, что она бежала с Луисом, вызывала в ней панику. Что он в таком случае станет делать? Поверит ли обвинениям Ниньи Марии? Подумает ли, что она рылась в его бумагах, чтобы продавать сведения? С его точки зрения, определенная логика в таком объяснении была. Она глубоко вздохнула. Какой смысл мучить себя этими вопросами? Хотя для нее жизненно важно было знать, оставил ли он ее, зная, что ее арестуют, или это станет ему известно по возвращении? Но нет никаких сомнений, что если она никогда его больше не увидит, это теряет для нее всякое значение. Если она никогда его больше не увидит… Как глупо с ее стороны позволить ему шаг за шагом увлечь себя в такую ловушку любви и ненависти… Бесполезно обвинять Жан-Поля, ей не надо было возвращаться в особняк, когда ранили Гранта. Она ушла от него сама, по собственному желанию, ведомая порывом, которому не воспротивилась.

А где же ее брат? Чем он занят, пока другие пытают женщину, которую он любил, вырывая у нее признание своей вины? Не мог же он присоединиться к ним. Его понятия о чести никогда бы не позволили обидеть женщину, тем более ту, которую любил. А может, он почувствовал, что обязан еще раз попытаться ее защитить? Если так, он, конечно, не мог надеяться, что одержит верх. Или он лежит где-нибудь без сознания, избитый, замерзающий в холоде ночи? Он так похудел и так изможден, что неудивительно, если он схватит пневмонию. И другая мысль вдруг пронзила ее — эти люди так мало уважают человеческую жизнь, что запросто могут убить Жан-Поля, если он им слишком надоел. Она не слышала выстрелов, но у каждого есть нож, засунутый за голенище.

Осторожно положив правую руку на металлическое кольцо левой руки, Элеонора потянула его, в сотый раз пытаясь стащить. Не может же она просить больного человека встать и идти с ней искать Жан-Поля? И в то же время она не может лежать, не зная, где он и что с ним.

Но все бесполезно. Наручник хорошо подогнан, настолько хорошо, что она уверена — на другом конце цепи он, должно быть, впивается в широкое запястье Луиса.

Ключ. Где он может его прятать? В одежде, что кучкой лежит возле одеяла? Она могла бы до нее дотянуться.

Луис зашевелился, его правая рука притянула ее ближе, одеяло соскользнуло с плеча, и новый приступ дрожи пробежал по его телу.

— Холодно, — прошептал он.

Элеонора подчинилась. Было бы жестоко нарушить его покой из-за того, что в конце концов могло оказаться просто игрой воображения. Повернув голову, она уставилась через открытый проем в темную серость ночи, слабо освещенную серебристой луной. Не шевелясь, горящими глазами она смотрела, как убывает луна, уступая место туманной заре. Крики давно стихли, никаких других звуков слышно не было.

Наконец Луис проснулся и, освободив ее, перевернулся на спину.

— Луис, — сказала Элеонора достаточно громко, чтобы он услышал, и достаточно тихо, чтобы не волновать его.

Немного погодя, он повернулся к ней, прислушиваясь.

— Вы думаете… она мертва?

— Они не могли зайти так далеко, — ответил он медленно, словно с усилием. — Она слишком ценный свидетель.

— Ценный для меня, для Жан-Поля, но не для них.

— Потерять вас, дорогая, значит для них потерять надежду на восстановление утраченного.

— Я не уверена, что моя судьба для кого-то еще имеет такое же значение, как для вас.

— Не правда, — упорствовал он, однако без особой уверенности в голосе.

То ли из-за необходимости рано отправиться в путь, то ли просто потому, что никто из мужчин не ложился спать, лагерь зашевелился затемно. Лошади были собраны, запах дыма, кофе, жареного мяса заполнил тяжелый влажный воздух.

Луис, собрав последние силы, заставил себя встать и выйти из хижины. Он сел, прислонившись к столбу на крыльце. Гонзалес, сидя на корточках перед костром, отчего его плотно подогнанные бриджи уже трещали по швами, готовил завтрак. Он ловко лепил лепешки, заворачивал в них мясо так быстро и сноровисто, что кулинарные способности Элеоноры на его фоне выглядели просто неуклюжими. Слим, Курт и их проводник Молина уже ели стоя, запивая завтрак горячим кофе. Жан-Поля не было видно, но из саванны доносились какие-то звуки.

Вдали от костра воздух был влажный и туманный. Влага низко висела над озером, а туман казался еще гуще от дыма костра, разведенного прямо у воды. В этом тумане угадывалось какое-то движение. Элеонора продолжала стоять, напряженно вглядываясь и пытаясь разобрать, кто там. Но это оказался олень с парой самок и молодым олененком, пришедшие на водопой.

Топот лошадиных копыт, медленно приближавшийся, возвестил о появлении Санчеса и Пабло. Они вели четырех лошадей — одну навьюченную и трех под седлами. Жалкая фигура Хуаниты приникла к лошадиной шее, лицо — в синяках, распухшее до неузнаваемости. Кто-то набросил на нее одеяло, но оно съехало, открыв блузку, висевшую клочьями, и окровавленную спину. Ремни из сыромятной кожи обхватывали ее талию и привязывали к седлу, чтобы она не упала. Глаза ее были закрыты, возможно, женщина оставалась без сознания. Если она и ощущала боль, то никак этого не проявляла.

Закусив губу, Элеонора отвела глаза. Слим подошел к ней своей прыгающей походкой с тарелкой и двумя чашками кофе. Она взяла чашку, но, решительно покачав головой, отказалась от еды. Луис взял свой кофе и кивнул в сторону Хуаниты.

— Она подписала признание?

— Подписала, — мрачно подтвердил житель долин.

— Дайте ей чего-нибудь выпить, если собираетесь довезти до Гранады.

— Все, что есть, это кофе, — пожал плечами Слим, искоса взглянув на Элеонору,

— Ну так дайте ей, — распорядился Луис.

— Слим, — окликнула Элеонора, когда он повернулся, чтобы уйти.

— Да, мэм?

— Вы не видели моего брата?

— Вы можете найти его за хижиной, мэм. Он ушел туда после того, как его стало выворачивать от последней бутылки виски из моих запасов, которую он прикончил. Но я бы не советовал вам идти туда, зрелище не из приятных. Он упал, и мы оставили его в покое, пускай проспится. Это для него сейчас самое лучшее.

Элеонора отвела взгляд, избегая проницательных серо-голубых глаз, в которых сквозило презрение.

— Да, пожалуй.

Пабло, в своем щеголеватом сомбреро, возглавлял небольшую процессию из долины, ведя за собой вьючную лошадь. За ним следовала Хуанита, а Санчес с вытянутым угрюмым лицом замыкал шествие.

После небольшого совещания их решено было отправить в Гранаду. Со стратегической точки зрения это была хорошая идея, но с точки зрения практической — трудно быть уверенным в успехе миссии, думала Элеонора, глядя им вслед. Выслушает ли их Уильям Уокер? Или Нинья Мария настолько властвует над ним, что не позволит ему разрушить то, что она создала? Но ничего, кроме ожидания, не оставалось. Глядя на черную кофейную гущу на дне чашки, Элеонора не могла отыскать там ответа на свой вопрос.

Поднимающееся солнце дошло до горных вершин, окружавших долину, и смотрело оттуда красным глазом. Его лучи пронзали утреннюю дымку, высекая медные искры прямо на поверхности озера, высвечивая удалявшиеся фигуры на лошадях. На солнце бледное лицо Курта, сидевшего в свете костра и наблюдавшего за Элеонорой, покрылось карминными пятнами.

Она повернулась к Луису.

— Вы можете вернуться назад и лечь. Делать нечего.

Он не согласился.

Первая неделя прошла быстро, без каких-либо серьезных инцидентов. В долине было приятно. Теплые дни, прохладные ночи — в других обстоятельствах люди могли бы расслабиться и отдохнуть.

Не угрожал им и голод. Слим, забирая вьючную лошадь, уходил на охоту и возвращался с олениной, приятно разнообразившей их еду. Молина приносил дикие ягоды и съедобные корни на десерт. Множество игуан, привлеченных этими кореньями, шевелилось вокруг дома. Молина приготовил одну ящерицу и съел в одиночку на берегу озера.

Жан-Поль пережил ночь пыток Хуаниты по-своему. Виски уже не осталось, но, казалось, в этом и не было необходимости. Он садился где-нибудь поблизости, свесив руки между колен, совершенно безучастный ко всему, пока к нему не обращались; почти не ел. Иногда, с неприкрытым страхом на лице, он вскакивал и босиком уходил в долину, а иногда убегал, точно от погони.

Обычно за ним отправлялся Слим, и Жан-Поль возвращался покорно, с виноватым видом, но он никогда не объяснял своего странного поведения. Много раз Элеонора пыталась заговорить с ним, но Жан-Поль лишь внимательно слушал и смотрел на нее, как смотрят на душевнобольного человека.

Гонзалес, вечно голодный, взял на себя приготовление еды. Это лучше, чем ждать, когда проснется Луис и Элеонора сможет хлопотать у костра, потому что она отказывалась его будить. Не могла же она на двухфутовой цепи справиться с завтраком, пока он спал.

Луису не становилось лучше, горячка продолжалась, хотя жар был не такой сильный, как раньше. Он не позволял ей осматривать рану, и, поскольку выздоровление шло медленно, все больше впадал в уныние. Но Элеоноре казалось, что рана заживает не так уж плохо. Тем не менее отсутствие жизнерадостности, землистый цвет лица и горячка Луиса ее беспокоили. Она стала выносить соломенный тюфяк на солнце, решив, что Луису это поможет, но помогало мало. И когда закончилась одна неделя и пошла другая, Элеонора часто выходила на крыльцо и стояла, закрыв глаза рукой и молясь, чтобы добрые вести позволили Луису наконец отдаться заботам военного хирурга доктора Джоунса.

Другой причиной беспокойства был Курт. Когда она выходила из хижины, он постоянно следил за ней глазами. А если она оставалась внутри, он усаживался так, чтобы оказаться напротив открытого проема, откуда он мог видеть ее лежащей рядом с Луисом. Шли дни, Элеонора все больше смирялась с цепью и уже склонялась видеть в ней защиту, придуманную Луисом, хотя порой, когда взгляд пруссака падал на Луиса, в ней поднимался перехватывающий горло страх, который долго не отпускал.

Дни второй недели тянулись еще медленнее. Пропасть времени, не занятая ничем, кроме мыслей. Она мысленно следовала за Санчесом и Пабло до Гранады, где они могли позволить себе удобства цивилизации — ванную, прекрасную еду, чистую одежду, щетку для волос, мыло, — то есть все то, что эти два никарагуанца вряд ли могли оценить по достоинству. Элеонора воображала, как они предстанут перед Грантом, будут говорить с ним, расскажут о ней, если он спросит. В такие минуты ее охватывала ревность, нетерпение удтива-лось, ей хотелось вскочить в седло и скакать одной, если понадобится, через всю страну до Гранады. И против такого отчаянного желания опасность была пустым звуком.

Стараясь избавиться от этих волнующих мыслей, она направляла их в другую сторону, через озеро, вниз по реке до Сан-Хуан-дель-Норте, и дальше, через пролив, к Новому Орлеану. С каким наслаждением она сейчас оказалась бы в ласковых лучах солнца животворящих субтропиков, воздух которых напоен душистым ароматом. Марди грас — вторник на масленицу — уже кончился, розы, зимний жасмин, китайская камелия, украшавшие торжественный ход, молодые щеголи в масках, сбрасывающие цветы в воду. Аскетизм великого поста придет в город, мрачными красками расцветятся кладбища, которые люди посещают в эти дни. Дамы из больших домов, что стоят вдоль Роял-стрит и Гарден Дистрикт, американки, выстроившие здесь дома, закроют их на лето и двинутся на плантации, разбросанные по всей стране, на курорт в Уайт-Сулфур-Спрингс или еще дальше, на север, в Саратогу, Эта жизнь казалась такой легкой, свободной от трудов, что Элеонора с удивлением подумала, что некогда сама была ее частью, и ей казалось невозможным, что когда-нибудь она вновь обретет прежний покой.

Иногда, почувствовав уверенность в благородной миссии Санчеса и Пабло, она вспоминала Мейзи и актеров. Что они делают? Продолжают ли работу в своем театре, несмотря на начало войны? Или уже уплыли на пароходе в Новый Орлеан?

Что подумала Мейзи, услышав об ее аресте? Вряд ли она поверила в ее вину. А услышав о ее бегстве, думала ли актриса о том, что с ней сталось?

А как госпиталь? Мысли о нем тоже беспокоили Элеонору. Уволился ли тот светловолосый молодой южанин с военной службы? Сохраняется ли та чистота в палате, которую она навела? Или по возвращении ей придется начать все сначала? Конечно, было бы слишком самоуверенно с ее стороны думать, что им нелегко обходиться без нее, что она незаменима. Элеонора, без сомнения, помогла госпиталю, но доктор Джоунс сможет продолжать лечить больных и калек и один, возвращая их обратно в строй более или менее пригодными для целей Уокера. Амбиции, вой-на, завоевания. Важность всего этого ускользала от нее. Хотелось мира, безопасности, уединенности.

Когда кончалась вторая неделя, а те двое так и не вернулись, все помрачнели. Было решено, что кто-то должен ехать в Гранаду и выяснить, если сможет, что случилось с Санчесом и Пабло. Может быть, бюрократическая машина никарагуанского правительства задержала их возвращение? Но если есть какое-то объяснение, то лучше его знать.

Для такого путешествия лучше всех подходил Молина. Он доберется быстрее всех и со своей индейской внешностью меньше привлечет к себе внимание офицеров, разыскивающих дезертиров.

Молина собрался в тот же вечер, оседлал сильную лошадь для долгой и быстрой езды, поднял руку в прощальном взмахе, развернулся и пустил лошадь в галоп. Но, несмотря на браваду, в глубине его глаз таился страх, передавшийся остальным.

Прошло четыре дня и три ночи. Он вернулся в сумерках четвертого дня. Спешившись прежде, чем лошадь остановилась, большими шагами направился в хижину. Стянув с головы сомбреро, Молина присел возле Луиса. Пыль покрывала его лицо и плечи, рыпалась с полей шляпы на пол, лежала на кончиках ресниц, а вокруг губ засохла грязью.

— Подполковник, мы должны ехать. Женщина Хуанита мертва. Прежде чем они добрались до Гранады, она попыталась стащить у Санчеса револьвер, когда тог спал. Завязалась драка, ее убили. Уокер и большая часть фалангистов еще раз пошли на Ривас и там идет большое сражение. А шлюха маленького генерала командует сейчас в городе вместо него. Это узнали Пабло и Санчес, когда явились туда. Признание Хуаниты не читая бросили в костер, как болтают на улицах, а мужчин, которые привезли эту бумагу, пытали, заставляя сказать, где прячутся остальные, и отвести туда. Не знаю, признались они или нет, но мало кто выдержит, когда пытают щипцами, плетью и горячими углями и дают умереть только после того, как узнают, что хотели. Но Пабло и Санчеса три дня назад расстреляли на площади.

Во внезапно наступившей тишине, в которой не слышалось даже дыхания, Элеонора уставилась на Молину. Санчес с суровым лицом, удачливый Пабло. Их пытали. Расстреляли.

Луис протянул руку так, чтобы Молина помог ему сесть. Вдруг раздался непонятный звук, пронзивший напряженную атмосферу. Жан-Поль стоял в дверях, держась за косяк, чтобы не упасть, и сотрясался от грубого смеха.

Глава 16

Месяц — большой отрезок времени. Часы, дни, недели тянутся слишком медленно, когда находишься в постоянном движении, тяжесть которого удваивается от молчания. Усталость и раздражительность еще более удлиняли время, а однообразная еда претила. Это была уже не та приятная группа людей, которую Молина в свое время привел в долину. Более того, по прошествии месяца она стала отвратительна.

Запах костра перестал казаться аппетитным, песок, хрустящий на зубах, давно утратил ощущение новизны и стал причиной постоянного недовольства. Прежде чем они ушли из долины, у них пала лошадь, и Элеоноре пришлось ехать вместе с Луисом на самой сильной кобыле. Неясность того, преследуют их или нет, держала всех в постоянном нервном напряжении. Мелочи разрастались до размеров катастроф, служили причиной для взаимных обвинений и упреков, в то время как настоящая беда воспринималась с безмятежным спокойствием. Малейшее недомогание служило поводом для остановки, в то время как Луис, действительно серьезно больной, мог позволить только смерти прервать его путь. Слабость и сила, два антипода, не могли не раздражать выбившихся из сил людей.

Они продолжали двигаться на северо-восток, петляя между холмами и долинами, переходя бесчисленные речушки, иногда ступая по следам индейцев или животных, а иногда оставляя свои собственные, прокладывая путь в город. Земля становилась все менее ровной, преобладали волнистые плато. Прохлада гор, пронизанная хвойным запахом, осталась позади; они снова спускались в жару и дожди. Древесная растительность сменилась растительностью зеленой, каучуковыми деревьями, пальмами, гордо шелестевшими на фоне неба. Древовидные папоротники, доходившие до колен, стояли в пышном зеленом ковре карликовых розоватых растений, не имевших даже названия.

В дождливом лесу какая-то непонятная болезнь напала на лошадей. Их копыта начали гнить и отслаиваться, и они уже не могли ступать от боли. Даже Молина с его верой в исцеляющую силу корней и индейскую медицину, не смог придумать ничего лучшего, чем пристрелить их. Однако индеец не видел причины, почему бы ни извлечь пользы из этой беды и не добавить в их рацион немного конины. Но, как и игуану, ему пришлось есть свой ужин самому, даже Гонзалеса не удалось соблазнить составить ему компанию.

— Итак, что мы будем делать? — спросил Слим, задав вслух вопрос, который так и повис в теплом влажном воздухе.

Они сели вокруг костра, чтобы просушить одежду и спастись от черной тучи москитов. Солнце еще не зашло, но под ветвями деревьев, куполом нависших над головой, наступили сумерки. Тени гигантских мотыльков двигались, как привидения, и среди листьев то тут, то там вспыхивали двойные пятнышки светящихся глаз маленьких робких мартышек, привлеченных пламенем костра.

Луис, лежа на земле на носилках из одеяла, смотрел вверх.

— Конечно, пойдем дальше, — резко ответил он.

— Даже я не настолько глуп, чтобы не понять этого, — сказал житель долин тихим голосом. — Но не можем же мы вечно бродить по джунглям? Рано или поздно мы все подхватим болотную лихорадку, и конец. Мне кажется, чем скорее мы выберемся отсюда в город, тем лучше.

— Город — слишком рискованно, — сказал Курт, повернув бородатое лицо к Слиму, прислонившемуся к дереву.

— А это не риск? — указал Слим на темный лес, окружавший их. — Завтра нам придется перешагивать через змей, скорпионов и пауков. И если мы жалуемся, что нас закусали клещи и другие твари, что же будет завтра? К тому же маленькие речки, которые придется переходить вброд, кишат пиявками. И если, как я думаю, Уокер сейчас по уши занят борьбой с гондурасцами и костариканцами, у фаланги полно забот и без нас. Так, Молина?

— Пожалуй, вы правы, сеньор, — закивал индеец. Курт поднял руку.

— Минуточку! Я тоже про это думал. И мне кажется, лучше всего, чтобы кто-то из нас пошел вперед как можно скорее, чтобы привести помощь.

— Ты имеешь в виду — оставить Луиса и Элеонору?

Бросив взгляд на Элеонору, пруссак облизнулся.

— Не обязательно.

— В этом есть здравый смысл, — вмешался Луис, глядя поверх плеча Слима.

— Только для одного человека, — сказал Слим. — Для Курта. Забудьте об этом. Вы же знаете, самое худшее — разделиться. Ослабеют обе части.

Сидя на краю одеяла возле Луиса, Элеонора больше всего беспокоилась о его здоровье. Металлическая цепь как пуповина связывала их, и через нее они чувствовали малейшее движение друг друга, невидимое глазу дрожание каждого нерва.

— Я могу доказать, что возникнет еще больше препятствий, чем вы себе представляете, — сказал изможденный человек, некогда бывший их предводителем.

— Но мы справимся.

— Должны, — сказал Молина и отвел глаза.

Гонзалес кивнул. Лицо Курта сохраняло напряженное выражение. Посмотрев на брата, Элеонора увидела, что он не слушает, а с усердием чистит ножом ногти, удаляя из-под них грязь со всей тщательностью новоорлеанского денди. Никаких аргументов не последовало, и Слим взглянул на Молину.

— Ну что ж, это твоя страна, куда пойдем?

Индеец опустился на одно колено на землю, расчистил ладонью место, сдвинув в сторону листья и мусор, провел пальцем несколько линий, нарисовав контур Никарагуа с двумя овалами больших озер — Манагуа и Никарагуа в нижней части слева, и зубчатую волнистую линию, изображавшую горы по диагонали над ними. Еще одна кривая линия изображала реку Сан-Хуан. Потом на довольно широком свободном месте неисследованной территории между горами и проливом никарагуанец провел еще одну линию и ткнул в нее ногтем.

— Рио-Эскандидо, — сказал он. — Эта река течет с севера две, а то и три сотни миль до лагуны Блуфидцс. Если мы пойдем по ней, кое-где сушей, а кое-где на плоту, который построим, мы должны выйти к проливу. Это не берег Москитос, но там бывают патрульные британские корабли.

— А если не повезет с кораблем, мы сможем идти вдоль берега до страны Москитос, — сказал Слим.

— Правильно, сеньор.

— Луис? — спросил житель долин.

— Звучит хорошо, — отозвался тот.

Звучало и впрямь заманчиво, но осуществить это было нелегко. Сначала они долго добирались до реки. Несколько дней пути изобиловали трудностями, о которых говорил Слим. А добравшись до реки, им пришлось с помощью одних только ножей соорудить плот. Валить деревья, поджигая их у основания, — дело нелегкое. Связывать бревна пришлось только лианами, что, конечно, менее прочно, чем самые дешевые веревки. К тому же непросушенное дерево, тяжелое от соков, плывет медленно и неповоротливо в воде.

Элеонора, хотя и сменила Гонзалеса у костра, чтобы он мог заняться более важным делом, мало чем могла порадовать голодных мужчин. Луис и слышать не хотел о том, чтобы она одна бродила по лесу в поисках чего-либо съедобного, и не отпускал ее ни на шаг. Поэтому Элеонора вынуждена была сидеть без дела, смотреть, как они работают, и только иногда Луис позволял ей собирать червей для рыбалки. Он хромал рядом с ней к реке, чтобы посмотреть, как она ловит рыбу. Луис был не в состоянии что-то делать, а видеть, как он мрачнеет от своих невеселых мыслей и от слабости, для Элеоноры хуже безделья. В свободное время, которого у нее было так много, она предавалась размышлениям о фаланге, сражающейся сейчас с костариканцами. Битва у Риваса, должно быть, уже закончена. Кто победил? Самое главное, как она завершилась для полковника Гранта Фаррелла? Казалось, она должна чувствовать интуитивно — убит он или ранен, но она никогда не верила интуиции.

Речные пороги, отмели, камни, песчаные перекаты, сломанные и утонувшие палки — весла для плота, — все, казалось, объединилось, чтобы замедлить их продвижение по воде. Один раз даже показалось, что лучше все бросить и идти пешком. Но кишащие повсюду аллигаторы и черные в желтых крапинках длиннющие змеи быстро заставили отказаться от этой идеи.

Они не задерживались долго на одном месте, а продолжали спускаться по длинной грязной Эскондидо.

День ото дня пейзаж менялся: прибавлялось больше зелени, лес становился веселее от хриплых криков попугаев и тонких трелей пичужек. А потом, в полдень, когда все уже дремали от усталости на илистых, пропитанных водой бревнах, кроме двоих, чья очередь была работать шестами, берега реки вдруг стали совсем плоскими, и они плавно выплыли в пахнущие солью воды лагуны Блуфилдс. На ужин у них были маленькие сочные моллюски, пропаренные в желто-коричневом прибрежном песке. Убаюканные ласковыми волнами бирюзового пролива, люди спали до тех пор, пока солнце не поднялось высоко; морские чайки в поисках падали слетелись к берегу.

Неудивительно, что чайки перепутали их с отбросами; вид у беглецов со слипшимися от грязи и пота волосами был действительно неприглядный. Элеонора растеряла все заколки и, стараясь хоть как-то привести в порядок свою гриву, заплела волосы в одну длинную косу и не трогала ее уже несколько недель; коса походила на свалявшийся клок шерсти. Грязь, впитавшаяся в руки и лица, покрыла их темно-серой пленкой, на которой выделялись следы от укусов москитов и сотни воспаленных порезов и царапин. Кожа, сожженная солнцем, казалась дубленой не только по цвету, но и по структуре. Их тела покрывали странные красные пятна — солнце добралось до кожи и сквозь дыры в одежде. Рубашки, блузки, юбки, бриджи — все стало неузнаваемого цвета от грязи и пропитавшей их соли. Мокрая ткань расползалась, края бриджей мужчин и нижняя юбка беглянки повисли клочьями. Туфли Элеоноры давно развалились, разъехавшись по швам, и она соорудила себе новую обувку из кусков одеяла, обвязанных вокруг ступней и щиколоток лианой. Эти самодельные башмаки защищали ступни, но не прикрывали пальцы. Сапоги мужчин были из более прочного материала, но они, как и все кожаное — патронташи, подтяжки и даже бриджи Луиса, покрылись местами серо-зеленой пленкой плесени.

Однако речное путешествие было менее утомительно, чем езда верхом. Луис немного восстановил силы, и, когда наступало время привала, он уже мог отказаться от носилок и ходил по берегу вместе с остальными, опираясь на костыль, сделанный из длинной рогатины. Они то и дело пристально всматривались во вздымающиеся тяжелые волны голубого пролива, но линия горизонта была чиста, и никаких парусов или черного дыма из трубы не наблюдалось и в помине.

Еще одна проблема встала перед ними — вода. У них имелись три полные фляги, но водоемы, которые им встречались по пути, были грязные или солоноватые. Страшно было подумать, что им придется углубиться в Лес, прежде чем они увидят корабль. Казалось, лишнее лье, которое они проходили, увеличивало шанс на спасение. Слим все время ускорял шаг и, видя, что Луис уже способен поддерживать его темп, шел еще быстрее.

На второй день их перехода по опасным пескам, каждый шаг по которым давался с огромным трудом, Элеонора почувствовала беспомощность происходящего. Она все время держалась, но когда приблизилось освобождение и состояние здоровья Луиса стало лучше, она ощутила, как силы и воля покидают ее, словно их вбирает горячий песок.

Беспощадный блеск солнца, отраженный от танцующей зыби пролива, просверлил глаза насквозь. Приводилось контролировать себя, чтобы не качаться в такт волнам. Она не хотела свалиться и стать лишней обузой для Луиса, у него и так хватало забот. Однако одних намерений было недостаточно. К вечеру колени Элеоноры стали подгибаться, и, падая на песок, она закрыла голову руками.

— Элеонора, — взволнованно спросил Луис, — вы не больны?

— Не думаю, — ответила она и сама удивилась слабости своего голоса. — Просто я не могу больше сделать ни шага.

— Вы уверены, что дело лишь в этом Уверены — настаивал он, взволнованно всматриваясь в ее лицо, видя под глазами темные, как синяки, тени, слишком выдающиеся скулы и пульсирующую жилку на золотисто-гладкой хрупкой шее.

— Когда я отдохну, все будет в порядке, — сказала она сдержанно, и он больше не спрашивал.

Элеонора лежала, прикрыв глаза рукой, стараясь отключиться от гудящих голосов мужчин. Она вдруг почувствовала, как устала от них, от их постоянного присутствия, от невозможности побыть одной и больше всего — от этой звякающей цепи, от которой на руке у нее образовался красно-коричневый след, покрытый ржавой коркой. Когда Луис предложил ей жареные черепашьи яйца, она отвернулась и отодвинулась от него на всю длину цепи. Такое резкое изменение чувств было, конечно, ненадолго, но если в этот момент он станет настаивать или дотронется до нее, она закричит.

Через некоторое время шум волн успокоил ее и, выкопав в песке ямку, она уснула.

Тихий Хруст песка разбудил Элеонору. Она продолжала лежать, не открывая глаз. Когда шум повторился, она чуть приоткрыла веки, пытаясь что-нибудь рассмотреть.

Воды пролива тихо журчали. Голубовато-черные волны подкатили так близко, как никогда, по ним бежала фосфоресцирующая дорожка, в конце которой светила луна. Коричневый песок берега блестел, как золотая пелена, словно ожидая, когда его похитят. Тишина была напряженной и какой-то зловещей. Элеонора резко открыла глаза. По песку к ней подбирался мужчина. Он находился уже менее чем в ярде от нее. В лунном свете его волосы казались серебряными, лезвие ножа тоже сверкало серебром, а глазные впадины оставались темными. Это был Курт. Они н& мигая уставились друг на друга, и Элеонора поняла: его цель — убить человека, спавшего рядом с ней. Не дожидаясь ее реакции, пруссак встал на четвереньки, оскалился и приготовился прыгнуть через нее.

И тут над ее плечом прогремел выстрел. Нож выпал из руки Курта, он с хриплым воем схватился за горло, из которого хлестала кровь, рухнул на спину, дернулся и затих.

Прежде чем Элеонора смогла пошевельнуться, ночь ожила от выстрелов, криков, топота бегущих ног. Из-за качающихся кустов и деревьев за линией дюн выбежали солдаты с ружьями наизготовку, и не было времени сообразить, пробиваться ли с боем через них к свободе, или объявить себя мирными гражданами. Но их уже окружили, как пленников.

Стало тихо. Офицер — индеец с примесью негритянской крови в белых с золотом эполетах вышел из-за деревьев и неспешно направился к ним, высоко поднимая ноги. Он окинул взглядом измученные, растерзанные фигуры и сказал с английским акцентом:

— Именем правительства суверенного королевства Москитос вы арестованы.

— Эта женщина, — сказал Луис с кастильским высокомерием, — моя пленница. Она обожаемая невольница второго человека после генерала Уокера в Никарагуанской армии. Я намеревался получить за нее выкуп. Полковник Фаррелл щедро вознаградит того, кто вернет ему ее… в полной сохранности. — Он пожал плечами. — К несчастью, мои люди и я сбились с пути. Так вышло.

Комендант поста, куда их привели, откинулся на спинку стула и довольно скептически оглядел Элеонору. Она не могла осуждать его за это. Они прошли под штыками, как показалось, почти сто миль, пока добрались до этих крытых соломой хижин, похожих на бараки, где, должно быть, в прежние времена держали рабов, влившихся позднее в общину индейского королевства Москитос. Потом их поместили в крошечную каморку, которая по размеру и запаху больше походила на нужник. В маленькой пустой комнате спать было не на чем, оставалось только сидеть. Они ничего не ели со вчерашнего ленча, а перед восходом солнца начались допросы.

— Человек, которого вы убили, — спросил комендант, поигрывая пером на столе, — напал на вас ради того вознаграждения?

— Да.

— А вы что скажете? — спросил он, неожиданно поворачиваясь к Элеоноре.

Она подумала, что не стоит так откровенно подыгрывать Луису, нервничая из-за сомнения, сквозившего в глазах коменданта.

— Я не уверена, — ответила она тихо. — Может быть, у него были другие планы…

Он коротко кивнул, пренебрежительно ощупав взглядом ее хрупкую фигуру. На какой-то момент его глаза задержались на талии и на цепи вокруг запястья, прежде чем он снова резко повернулся к Луису.

— Вы были фалангистом, не так ли?

— Был.

— Но вы решили — лучше взять женщину полковника, чем шиллинги у генерала?

Луис позволил себе улыбнуться.

— Мне казалось, что так будет легче поправить свои дела.

Взяв пальмовую ветвь, комендант стал медленно обмахиваться ею, как веером. Потом обратился к Элеоноре:

— Как вас зовут?

— Элеонора Колетт Виллар, — сказала она, бессознательно вздернув подбородок.

— Наслышан о вас. Из газет, разумеется. Возможно, — продолжал он, размышляя, — вы представляете собой ценного заложника. Вполне возможно.

— Я вас уверяю… — начал было Луис. Но комендант резко оборвал его:

— Вы знаете, что королевство Москитос не признает демократический режим Никарагуа?

— Да, но…

— Мы союзники легитимистов. Поэтому вы считаетесь политическими заключенными. Все.

Было бы неразумно спорить со штыками охраны. Луис отступил, неуклюже кивнул и позволил увести себя и Элеонору, вынужденную идти рядом с ним.

— Спасибо, — сказала она, когда двери хижины закрылись за ними.

Не глядя на нее, Луис взял ее руку и крепко сжал.

— Будем надеяться, что у нас останется немного времени для молитвы.

В тот же вечер они получили доказательства того, что усилия Луиса были не напрасны.

В хижину вошли два человека с наковальней, молотком и зубилом. Их намерения были понятны, и, смирившись с неизбежным, Луис вынул ключ из-за пазухи и отпер ржавые наручники. Элеонора удивилась его предусмотрительности — раньше он не держал там ключа. У него на цепочке висел только золотой медальон, который она часто видела.

Еще одним косвенным свидетельством того, что они произвели впечатление на коменданта, была еда, принесенная к вечеру. Но самое главное произошло на следующее утро. На заре в городке началось волнение. Как сказала им охрана, у берега бросил якорь пароход. А чуть позднее они сами увидели сквозь щели в хижине отряд солдат в морской британской форме во главе с офицером высокого ранга. Комендант маленького поста приветствовал гостей под флагом Москитос в центре поляны и с большой торжественностью сопроводил их в свои владения.

Британский конклав покинул пост через час, и никто из них даже не посмотрел на хижину, где были заперты Элеонора и все остальные. То ли как результат этой встречи, или просто потому, что они были за демократическую партию, вскоре Элеонору и бывших фалангистов вывели из хижины, погрузили в повозку, запряженную мулом, и повезли на север под охраной двадцати или даже больше верховых вооруженных людей в сторону гондурасской границы.

Им не сказали, куда их везут. Они строили догадки, но даже это не помогало скрасить длинное утомительное путешествие по тряской дороге.

Элеонора повернулась к Луису.

— Как вы думаете, почему появились англичане? Что их здесь интересует?

— Их интерес может быть основан на недоверии, — с легкой улыбкой ответил Луис. — Знаете, как два сильных человека смотрят на слабака с пирожным? Один не доверяет другому. Британия не хочет, чтобы Соединенные Штаты присоединили к себе Центральную Америку, а Соединенные Штаты не хотят, чтобы эта ценная территория попала под контроль Британии. Согласно договору, подписанному года два назад, предполагалось, что никто не будет внедряться в Никарагуа и вмешиваться в свободное предпринимательство. И это еще не все. Британцы видят, как американцы добиваются влияния в странах Центральной Америки, и в качестве противовеса поддерживают их врагов, как в случае с Гондурасом. И нельзя не учитывать влияния Вандербильда в Англии. Он хочет поторопить Уокера, и в этом отношении деньги — прекрасное средство, особенно если знаешь, куда их поместить. Он потратил много времени и денег в Англии за последние несколько лет. Ну и потом, что такое деньги для состоятельного человека, когда он горит жаждой мести?

— Значит, британцы по чисто политическим причинам посоветовали коменданту Москитос отдать нас врагу? — с горечью сказала она.

— Это только предположение, — напомнил он. — И даже если это так, гондурасцы, возможно, окажутся более гостеприимны, когда мы объясним, кто мы такие.

Элеонора слабо улыбнулась в ответ, но страх не покидал ее. Гондурасская тюрьма была когда-то испанской крепостью со смотровыми башенками конической формы, обращенными к морю. Толстые стены, уже рассыпающиеся, но все еще величественные, царственно возвышались над маленьким городком.

Никого из официальных лиц они не увидели, пока их не привели в тюрьму. Их встретил отряд солдат-легитимистов в голубых кителях с красной отделкой. Несмотря на разящий запах перегара, сами по себе солдаты не пугали, но их ружья и патронташи выглядели угрожающе. Их провели через тяжелые деревянные двери, обитые железом, и, не останавливаясь, дальше по темному коридору, пропитанному запахом влажной старой известки и нечищеных канализационных стоков, в общую камеру.

Она оказалась большой, высокой и мрачной. Свет слабо проникал в маленькие оконца под потолком. Камера была переполнена. Пленники — мужчины и женщины, около двухсот человек, — лежали, где могли, некоторые с любопытством обратили к ним изможденные лица. Увидев среди вновь прибывших несколько здоровых мужчин, они отвернулись, а крайний нервно застучал о нары ногтями, превратившимися в длинные когти. Элеонора, взглянув на Луиса, увидела, как раздулись его ноздри и сжались губы, подтверждая ее подозрения. Сейчас, пока они выступают единым фронтом, на них не станут нападать ради столь малого вознаграждения. Но как только их разделят, какой бы малой ни оказалась ценность, они ею воспользуются.

Это были не обычные заключенные. Судя по длине их бород и состоянию одежды, многие сидели здесь не один год. На лицах отражались только самые примитивные эмоции: ненависть, страх, ревность, а у мужчин и более пугающее, — неприкрытая похоть.

Как только за ними захлопнулась дверь, Слим наклонился к Луису:

— Что, если мы сразу займем один из маленьких отсеков?

Элеонора сразу поняла, что он имел в виду. Вдоль одной из стен находилось несколько закутков без дверей. Они казались крошечными, но в них можно было хоть как-то защититься. В данный момент они представляли собой относительно сильную группу. Лучшего времени, чем сейчас, для того, что предложил Слим, не представится. И это был не тот случай, когда можно придерживаться правил, эмоций или сантиментов. Они должны взять то, что могут, пока у них есть на это силы.

Во главе с прихрамывающим Луисом они двинулись к последнему отсеку в дальнем конце большой камеры. Схватка с владельцами, двумя страшно заросшими мужчинами и их женщинами, была короткой.

Потирая руку, куда одна из женщин его укусила, Молина осмотрелся.

— Очень хорошо, — сказал он. — Лучше, чем наше последнее…

— Наше последнее убежище, — закончил Луис. — Да, пожалуй.

Они не могли спать на голых каменных нарах, но по крайней мере могли сидеть. И это оказалось значительным преимуществом, поскольку делать было нечего. Встав на нары, они могли смотреть в окошко, за которым лежала большая пустая площадь, окруженная каменной стеной. Свет сквозь окно приятно лился внутрь, рассеивая мрачную атмосферу камеры. Но ночью свет факелов не достигал их угла, и наступала кромешная темень. Из-за специфической акустики вопли и крики, бормотание, стоны и другие звуки, естественные и неестественные, доносились из общей части камеры, многократно усиленными.

Проведя здесь неделю, они сжились с этими звуками и даже научились понимать их. Например, грохот, возвещавший о еде. Это происходило дважды в день. Они уже знали, когда надо встать и отступить, чтобы прошла охрана с ружьями, а когда — наоборот — броситься вперед, чтобы захватить свою порцию еды. Они узнали, кто считается главарем среди заключенных и каковы порядки в камере. Они пришли к выводу, что когда четверо наиболее слабых членов группы остаются в этом отсеке, а два сильнейших — Слим и Гонзалес — приносят еду на всех, — общая безопасность обеспечена. Они ничего не говорили, не обсуждали, но Элеонора выигрывала от их защиты больше всех, и было трудно выразить свою благодарность, потому что все делалось мужчинами как само собой разумеющееся.

— И не пытайтесь, — сказал Луис в один из редких моментов, когда они могли поговорить одни, расхаживая взад и вперед вдоль внешней стороны их отсека. — Ни один из них не сумеет объяснить, почему они так заботятся о вас, не оставляют вас одну. О, они знают, конечно, но не признаются. Молина скажет, это потому, что вы не смеялись над ним, когда он ел игуану, Гонзалес — потому что вы похвалили его стряпню, а Слиму вы, возможно, напоминаете его покойную сестру. Они так скажут, потому что вы готовили им еду, улыбались без ехидства, не визжали, как делают женщины, увидев змею или пиявку, вынимали из их тел занозы и шипы своими длинными ногтями. Все это истинная правда и, однако, еще не вся. Может, это то, что тот молодой солдат в госпитале почувствовал в вас, назвав вас ангелом. Нечто, вызванное вашей красотой, и не только ею. Какая-то светлая стойкость, которую в мужчине называют мужеством.

— Как вы мне льстите, — сказала она хрипло, пытаясь улыбнуться.

— Вам польстить невозможно, — ответил он и, взяв ее за руку, заботливо повел в безопасность отсека.

Но более чем за кем-либо еще они научились следить за седовласым священником, отцом Себастьяном, и бояться его появления по вечерам, так как его молитвы и благословения безошибочно отличали того, кого предадут смерти на заре. Это, как они выяснили, происходило на площади, на которую выходило окно их отсека. Именно там, в горячей пустоте, казнили причащенных отцом Себастьяном.

В этом месте постоянно горел факел, и время не имело значения. После стольких несчетных дней они понятия не имели, шел ли еще апрель или уже начался май. Спрашивать других заключенных было бесполезно. Они тем более не знали. Деньги могли бы вытянуть эти ценные сведения из охраны, но несколько песо, которые они наскребли у себя, не могли оплатить такую огромную тайну. Возможно, две, а то и три недели они были пленниками Гондураса, пока вдруг какое-то волнение у главной двери камеры не привлекло всеобщего внимания. Была середина дня, время не для еды и не для отца Себастьяна. Вопросительно приподняв бровь, Малина взглянул на Луиса и Слима и отправился узнать, в чем дело. И вдруг он застыл.

— Что там? — спросил Луис. — Вновь прибывшие?

— Можно сказать и так, — ответил загадочно Молина.

Он попятился обратно в отсек и встал спиной к стене, подбоченившись. Гонзалес играл с Жан-Полем в бесконечную игру, делая ставки на еду, а Элеонора сидела на полу с Луисом. Она посмотрела на Луиса, увидела спокойствие на его лице и лишь после этого повернула голову к двери.

Вошли двое мужчин с парой вооруженных охранников. Один — офицер легитимистской армии, с эполетами, отделанными белым шнуром, с серыми, как у моржа, усами и бакенбардами, другой — высокий широкоплечий гигант в гражданской одежде с песочного цвета волосами и бледно-голубыми глазами.

— Майор Кроуфорд! — воскликнула Элеонора, поднимаясь.

Тот ничего не ответил и повернулся к гондурасцам.

— Эта женщина — Виллар, это ее брат а это офицер Уокера. Других я не знаю.

— Очень хорошо, — ответил офицер, и, не произнеся больше ни слова, они повернулись и вышли, оставив после себя молчаливый испуг и тревогу.

Глава 17

Майор Невилл Кроуфорд — предатель, шпион и агент Вандербильда. Почему она раньше не догадалась? Теперь это казалось таким очевидным. Она вспомнила, как удивилась Мейзи на борту парохода «Даниэль Уэбстер», узнав, что он стал солдатом. Тогда он сказал, что главное для него — деньги. Она должна была понять, что для человека, говорившего так, несколько сот акров земли, которые он мог получить, не означают благополучия. Настороженное отношение Мейзи должно было как-то предупредить ее. Актриса — женщина опытная и, вероятно, что-то подозревала, хотя и не имела доказательств и не могла сказать кому-то о своих сомнениях. Но, с другой стороны, совсем не обязательно, что это на самом деле так. У Мейзи мало оснований любить режим Уокера. Элеонора думала, что знает Мейзи достаточно хорошо, чтобы предположить, что та ринулась бы ей на помощь, если бы располагала временем. Но времени не было. А потому все ее размышления бесполезны.

В мрачном раздумье Элеонора вспомнила еще один разговор между актрисой и майором. Мейзи предупреждала его об осторожности в отношениях с Ниньей Марией. А может, его встречи с любовницей Уокера — что-то большее, чем просто светское развлечение? Может быть, это специально назначенные встречи конспираторов? Кому как не аристократке Нинье Марии было легче других получить информацию из бумаг американской команды? Такое удобное положение, как у нее, стоило защищать любой ценой. Хуанита, Жан-Поль, она сама, даже Грант и его карьера — всем этим можно безболезненно пожертвовать. Причина была серьезнее, чем мелкая ревность.

Что вдруг показалось Элеоноре чудовищным, так это то, как использовали Хуаниту — бросили на произвол судьбы, несмотря на ее услуги.

У нее возникло непреодолимое желание убедиться, что ее догадки верны.

— Слим? — позвала Элеонора негромким голосом, но достаточным, чтобы привлечь внимание. — Расскажи о признании Хуаниты. Что она сказала? Какими именно словами?

Слим, сидевший неподалеку от нар, упираясь затылком в каменную стену, медленно повернулся к ней.

— А что?

— Это не простое любопытство, — сказала она и объяснила, что ее мучает. Слим покачал головой.

— Ничего подобного. Она призналась, что ее брата убили в битве в Вирджин-Бэй. Сказала, что вступила в близкие отношения с вашим братом, потому что думала, что сможет заставить его приносить ей бумаги и отчеты со стола полковника. Именно поэтому она заставила его наладить отношения с вами. Но потом поняла, что у него слишком много принципов, которые не позволят ему сделать это, и больше не просила, а сделала все сама.

— И она никогда не упоминала Нинью Марию?

— Нет. Но она обелила ваше имя, объяснив, что сделала это, мстя фаланге за брата.

Нинья Мария не заслуживала такой преданности. Несмотря на отсутствие доказательств, Элеонора не находила другого объяснения фактам. Она отвела взгляд и наткнулась на бледное лицо брата. Его тихое поведение чем-то привлекло ее внимание. Присмотревшись в бледном свете, проникавшем через окно, она заметила слезы боли.

День близился к концу. Мужчины прекратили игры, шутки и анекдоты. Они сидели и тихо разговаривали, а когда их глаза вдруг встречались, старались быстро отвести взгляд, словно боялись, что кто-то может прочесть их потаенные мысли. Иногда Слим поднимался и подходил к двери, не обращая внимания на выкрики в его адрес. Он стоял, обводя камеру внимательным взглядом. Иногда он делал несколько шагов за дверь и стоял с поднятой головой, как олень, учуявший опасность. После этих выходов он возвращался и присоединялся к остальным, к их неизбежному бесконечному ожиданию.

Отец Себастьян с опущенными под черной сутаной плечами явился на закате. Его сандалии прошаркали через камеру. Арестанты радостно уступали дорогу, догадываясь об отсрочке, когда его взгляд скользил мимо. Этот шаркающий звук все нарастал, пока не стал нестерпимым. Пульс участился. Слим, стоявший как на часах, выпрямился и повернулся к двери. Жан-Поль поднял голову, а Малина и Гонзалес посмотрели друг на друга. Луис отпустил руку Элеоноры, которую до того крепко сжимал, и медленно встал. Когда старик появился в проеме двери, он поклонился.

— Добрый вечер, святой отец, — тихо сказал Луис. — Мы вас ждали.

Признание, покаяние, их грехи — все было выслушано с сочувствием и всему дано прощение с трепетным достоинством, которое успокаивало больше, чем поспешные и помпезные церемонии соборного прелата.

— Не ты, дочь моя, — сказал отец Себастьян, когда Элеонора сделала шаг вперед, но не мог ей отказать в ее шепотом произнесенной просьбе.

А когда он, наконец, закончил, Луис коснулся его руки.

— Святой отец, могу ли я воспользоваться вашей добротой?

— Да, сын мой.

— Я хотел бы, чтобы вы справили венчальный обряд с этой леди.

Говоря это, Луис нашел руку Элеоноры и притянул ее к себе. Она уставилась на него широко открытыми глазами, ничего не понимая.

— А леди хочет быть повенчанной? — спросил старый священник.

Луис повернулся к ней и сжал ее руки.

— Умоляю вас, Элеонора, не откажите мне. Это очень много значит для меня. Я должен знать, что на это краткое время вы принадлежите мне и что я могу предложить вам хоть какую-то защиту — свое родовое имя. Мне следовало сделать это раньше, но вы бы отказали мне из гордости или по другим причинам, которые мало что для меня значат. Но сейчас я без стыда обращаюсь к вам с последней просьбой, душа моя. Будьте мне женой на эту ночь.

Как она могла ему отказать? Даже если бы она нашла слова, в душе ей этого не хотелось.

— Вы оказываете мне большую честь, — прошептала она, открыто встретив нежный взгляд его карих глаз. — Я выйду за вас замуж.

Церемония была очень проста. Их имена, соединенные эхом, ударились о каменные стены камеры. Печатка Луиса с изображением его семейного герба тяжелым теплым кольцом обхватила ее палец. Ответы звучали тихо и серьезно. Элеонора опустилась на колени, чтобы получить благословение отца Себастьяна, чувствуя себя так, словно это происходит не с ней. Ее сознание отказывалось воспринимать, что она делает и почему. Завтра — это далеко и бессмысленно. Сейчас — только настоящее. Песок на полу вдавился в колени. Твердая рука Луиса на ее руке, свет факела, проникающий сквозь дверь и освещающий белые волосы священника, шорохи и шепот присутствующих — все это служило фоном торжественного момента.

Потом все закончилось. Элеонора почувствовала себя неловко после того, как отец Себастьян ушел. Жан-Поль сделал шаг вперед и мрачно улыбнулся:

— Желаю счастья, — сказал он и обнял ее, церемонно расцеловав в обе щеки.

— И тебе, — сказала она, задержав немного дольше его руку в своей и глядя в его глаза — она знала, что он уже получил благословение отца Себастьяна. Слим пожал руку Луиса, и Элеонора обняла его. Гонзалес и Молина ограничились поклонами и поцеловали ей руку. А потом, словно заранее сговорившись, друг за другом, нарочито небрежной походкой вышли из отсека.

Нахмурившись, Элеонора смотрела им вслед. Луис нежно взял ее за руку и повел к нарам.

— Не беспокойтесь, дорогая. Они будут охранять дверь, а потом, если женщины в камере окажутся добры к ним и условия сложатся благоприятно, они найдут себе кого-нибудь и получат то, что к вечности подводит ближе, чем гибель в бою.

Она привыкла лежать рядом с Луисом, ощущая его руку на своем теле. Ей даже приятно было сознавать, что его болезнь не позволяет ему обладать ею. Эта ночь отличалась тем, что Элеонора во всем повиновалась воле Луиса. Его поцелуи не возбуждали и не горячили, как поцелуи Гранта, требовавшие ответа, перед чем она не могла устоять. Но он был так нежен и сладок, что Элеонора позволила целовать себя бесконечно долго. Луис прижимал ее теснее, кольцо его рук все сжималось, казалось, что в ее легких уже не осталось воздуха. Его щетина царапала лицо и губы, его пальцы, жесткие от отчаяния, держали ее так крепко, что она не смогла сдержать слабого стона боли.

Луис тут же отпустил ее, уткнулся лицом в ямку у шеи и тихо лежал, пока не успокоилось их дыхание. Наконец он произнес:

— Я сгораю, Элеонора. Я мысленно вкушаю твою страсть, тот восторг, который ты даешь мне. Я хочу тебя больше, чем небесного рая.

— О, Луис, — прошептала она, сжимая его обнаженное плечо. — Я хочу…

— Нет, не говори. — Он поднял голову, его взгляд скрывала полутьма. — С моей стороны было, наверное, не правильно хотеть, чтобы Бог ответил на все мои молитвы. Это, наверное, кощунственно — желать ангела.

— Пожалуйста, не говори так, — выдавила из себя Элеонора, преодолевая спазм в горле.

— Ты такая красивая, — продолжал он, мягко проводя ладонью по ее плечам, по груди, — и, может, даже к лучшему, во всяком случае, для моей души, что я не оскверняю свое чувство к тебе. Поцелуй меня, сладкий ангел, и скажи, что ты печалишься обо мне, даже если это не правда.

Она остановила его, прижав ладонь к его губам.

— Я люблю тебя, — сказала она, и ее голос слегка дрогнул. — Пожалуйста, верь мне. — И это не была ложь. Она действительно отвечала на его чувства, но из сострадания. Это было нежное чувство, не страсть, которую она испытывала к Гранту, но не менее реальное.

Луис медленно наклонился и поцеловал ее в губы. Этот сдержанный поцелуй, далекий от страсти, был как бы благословляющим. Он держал ее, прижав к своему сердцу в долгой непрекращающейся ласке. И когда первые лучи солнца проникли внутрь, он помог ей одеться, заплел косу и завязал ее конец оторванной от рубашки полоской ткани. Затем он перекинул ее через плечо и долго гладил грубыми пальцами шелк волос. Не глядя на Элеонору, он сказал:

— Мне страшно думать, что будет с тобой, когда я уйду.

— Пожалуйста, не беспокойся, — сказала она, пытаясь улыбнуться, но это у нее получилось плохо.

— Может, я устроил тебе ловушку своим дурацким языком?

— Но ведь ты сделал все, что мог. Я благодарна тебе за то, что ты думал обо мне.

Посмотрев в общую камеру, где в сером свете утра вповалку спали мужчины и женщины, он сказал:

— Может, я добился не больше, чем отсрочки насилия. Боже мой, как же я тебя оставлю! — Он снова обнял ее, прижал к себе. — Ну как я могу тебя покинуть?

Они долго стояли, прижавшись друг к другу, пока за дверью камеры не раздался негромкий топот марширующих ног.

Луис напрягся, потом медленно расслабился, проведя рукой по ее спине. Его ладони замерли на плечах, отстраняя ее от себя.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Твоя единственная надежда — майор Кроуфорд. Доверься его милосердию. От него зла меньше, чем от здешних каналий, — кивнул он за дверь.

Дверь главной камеры открылась, раздался хор голосов, разбуженных расстрельным взводом. На пороге появилась тень, потом она превратилась в жителя долины. Посмотрев на них, он кивнул и отвернулся, встав лицом к общей камере.

Луис поспешно снял с груди цепочку, осторожно надел ее Элеоноре через голову, направив в ложбинку между грудей и взглянул на нее своими карими глазами, полными боли и сожаления.

— Святой Михаил теперь будет тебе защитой вместо меня, Элеонора. Прости, — сказал он.

— Нет-нет. — Она попыталась ободрить его, сказать, что у нее все будет хорошо. Но даже этих слов, совсем неподходящих в подобной ситуации, не смогла произнести.

Последний поцелуй, смоченный ее солеными слезами. Потом она обняла Жан-Поля, сжав его руку ледяными пальцами, не веря его спокойствию. Элеонора не помнила, что говорила им, прощаясь. Они целовали ей руку, что-то шептали взволнованными искренними голосами, а затем их увели между двумя рядами солдат. Они шли, не сгибаясь.

Сжав золотой медальон Луиса, Элеонора смотрела им вслед до тех пор, пока дверь не закрылась. Она постояла какое-то время, потом побежала к нарам, вскарабкалась и привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в окошко. Ухватившись руками, она подтянулась еще чуть-чуть, каменный край окна резал запястье, а стена, холодная и шершавая, впилась в грудь.

Снаружи не было никого, кроме старого падре и офицера в красно-сине-белой форме, который держал в руке открытые часы. Несколько долгих минут они простояли вдвоем, наконец, привлеченные каким-то шумом, повернулись к широким воротам в каменной стене.

Ворота распахнулись, пропуская расстрельный взвод. Он прошагал через площадь в сторону окна Элеоноры.

Первым шел Луис, за ним — Слим и Молина, шествие замыкал Гонзалес, повисший между этими двумя с дрожащим от ужаса лицом. И больше никого.

Элеонора еще раз всех оглядела. Да, Жан-Поля среди них не было. Что они с ним сделали? От ужаса у нее на голове зашевелились волосы, когда она представила, что его содержат где-то и мучают, хотя она и не знала, за что.

Солдаты связали приговоренным руки за спиной. Отец Себастьян ступал очень медленно, произнося что-то нараспев, осеняя каждого крестом, дрожащими пальцами протягивал им деревянное распятие, чтобы они могли его поцеловать. Слим откуда-то вынул сигару и, пока верующие совершали обряд, глубоко затянулся, выпустив дым с мужественным спокойствием.

Повязками для глаз служили неумело сложенные грязные носовые платки. Луис, единственный из них, покачав головой, отказался. Тяжелая рука опускалась на плечи каждого приговоренного к смерти, вынуждая вставать на колени, спиной к стрелкам, выстроившимся в тридцати шагах от них.

Офицер щелкнул крышкой часов и убрал их, затем резко вынул саблю из ножен. День разгорался. Холодный утренний ветерок витал над открытой площадкой, тихо шевеля мягкие волны каштановых волос Луиса и поднимая маленькие клубы пыли с земли.

Раздалась команда, ружья поднялись в направлении цели, сабля офицера, блеснув на солнце, начала опускаться.

Луис поднял голову и увидел лицо Элеоноры в окне. В его глазах зажглась радость, губы зашевелились, словно произнося ее имя, но звук его голоса потонул в грохоте выстрелов.

Пороховой дым окутал площадку. Сильный едкий запах проник в камеру. Элеонора не двигалась, не спуская глаз с четырех фигур, скорчившихся на песке. Она едва дышала. Стрелки сделали свое дело. Ни одна пуля не пролетела мимо, и необходимости в последнем выстреле не было. Казалось ужасным то, что отряд спокойно стоит в первых лучах восходящего солнца, все солдаты живы и перезаряжают ружья. И стало чуть легче когда после прозвучавших как лай команд, они вскинули ружья на плечи и ушли, оставив на площадке отца Себастьяна и погибших.

Звуки за спиной Элеоноры не доходили до ее сознания. Какое-то время разум отказывался воспринять то, что видели глаза. Ее мускулы свело судорогой, и она никак не могла дать волю слезам. Заплакать — значит, осознать случившееся, а ей надо сдержаться любой ценой.

Вдруг она почувствовала, что чьи-то руки тянут ее за юбку и гнилая материя рвется. В ноздри ударил скверный запах, исходивший от какого-то пузатого мужлана, оказавшегося рядом и пытавшегося оторвать ее руки от окна своими грязными пальцами с длинными, похожими на когти ногтями. Ярость охватила ее, и, отцепившись от подоконника, она ударила что было силы по смеющемуся оскалу кривых зубов так, что три кровавые полосы проступили на грязной, годами немытой коже лица. Чьи-то руки рвали золотую цепь с ее шеи. Она схватила медальон в кулак и, опустившись на нары, вжалась спиной в угол. От ненависти и отвращения свело живот, но она не осмелилась ударить ногой стоявших возле нар, чтобы они не могли схватить ее за ноги и стянуть вниз.

Разорванная блузка клочьями свисала с плеч, юбка болталась лохмотьями. Элеонора сняла на ночь свои самодельные башмаки и теперь стояла босая, загнанная в угол, как в ловушку.

«Святой Михаил защитит тебя», — это Луис призвал ей на помощь архангела, святого покровителя всех воинов, и теперь, окруженная хороводом оскалившихся грубых лиц, она вдруг вспомнила молитву, услышанную давно, еще в детстве, и сейчас, сквозь годы, она вдруг всплыла в памяти.

«Святой Михаил, защити нас в день битвы, и ты, о владыка небесного воинства, силою Божьей отправь в ад Сатану и злых духов, рыщущих по миру, чтобы разрушить души».

Ответ на молитву, если это был ответ, явился совершенно неожиданно. Звук выстрела разорвался в камере, заставив мгновенно стихнуть все вопли и крики. За пустыми испуганными лицами она увидела широкоплечую фигуру майора Кроуфорда. Дуло его револьвера еще было направлено в потолок, когда он в затихшей толпе пытался отыскать того, кто отважится поспорить с его властью. Но ничего подобного не случилось. Все мужчины отступили, пропуская его.

Он приближался, протягивая руку, и в его лице и мрачных бледно-голубых глазах сквозила озабоченность. Первым желанием Элеоноры было отшатнуться и постоять за свое достоинство, отказать этому человеку, которого она считала врагом. Но сейчас она не могла выказывать свою гордость, кроме того, ей вспомнился совет Луиса, его горячий мягкий шепот, и это было для нее гораздо важнее громкого приказа другого, заставлявшего подчиниться.

Двигаясь как во сне Элеонора протянула руку. Его пальцы, сильные и горячие, сжали ее, и она сошла вниз. Элеонору охватила дрожь. Кроуфорд легко поднял ее на руки, вынес из камеры и понес дальше, в жаркий драгоценный солнечный свет.

Элеонора лежала в длинной медной ванне. Лицо ее было надменно, губы крепко сжаты. Майор Невилл Кроуфорд являл собой сплошную заботу. Он заказал для нее глубокую горячую ванну, снабдил льняными полотенцами и свежим кастильским мылом. Он даже одолжил у жены коменданта форта пеньюар из белого батиста с пеной кружев, который Элеонора тщательно осмотрела. Вся эта роскошь, в которой жил майор в Гондурасе, его комната в тихом углу официального дворца, его командный тон со слугами, ванна, которая подошла бы для губернатора, и то, что он мог заказывать все, что хочет, говорило о его высоком положении и еще раз подтверждало подозрения Элеоноры. Она нахмурилась, ей были неясны его намерения относительно ее. Если цель в том, чтобы отправить ее в Гранаду, где она предстанет перед судом, — нет нужды окружать ее таким комфортом. Ее вполне можно отправить туда в лохмотьях. С другой стороны, на то, что он преследует личный интерес, нет никаких намеков. Правда, в ее нынешнем состоянии у нее не было никаких сил разгадывать загадки.

Погрузившись глубже в воду, Элеонора тщательно терла тело. Когда вода стала остывать, она снова и снова намыливала волосы, желая избавиться от тюремного запаха. Наконец она сполоснула их в последний раз чистой водой и затем, стараясь, чтобы грязная пена не попала на них, встряхнула головой и вышла из ванны.

Несмотря на надвигавшуюся утреннюю жару, Элеонора ощущала некоторую прохладу. Она быстро обсохла, обернула полотенце вокруг головы и скользнула в пеньюар, разложенный поперек кровати.

На глаза ей попалась расческа с тяжелой, из темного дуба ручкой, которая лежала на столе и явно принадлежала майору. Улыбнувшись уголком губ, Элеонора взяла ее. Не похоже, что он просто забыл ее здесь.

Поднеся расческу к волосам, она помедлила — в памяти всплыл Луис, который пальцами расчесывал пряди ее волос, заплетал ей косу; и это было так недавно. На какой-то миг у нее перехватило дыхание, но огромным усилием воли она отодвинула от себя это воспоминание.

Когда волосы были расчесаны и, мокрые и прохладные, легли на спину, Элеонора вышла на маленький каменный балкон. Солнце приятно ласкало лицо, а ветерок с пролива быстро высушил волосы.

Элеонора все еще стояла на балконе, когда вернулся майор. Услышав, как хлопнула дверь и застучали каблуки сапог, она медленно повернулась, шагнув через порог.

Кроуфорд был не один. Молодая девушка с робкими карими глазами и тщательно зачесанными волосами, одетая как главная горничная, в капоре, вошла следом. Она поставила на туалетный столик поднос с завтраком, присела в реверансе, затем сняла перекинутую через руку пышную красную юбку с воланами, которые каскадом спускались от колен нижнюю юбку, маленький лиф со шнуровкой из черных лент и белую блузку с пышными рукавами и положила все это на диван. Черная мантилья и черные туфельки с сатиновыми завязками последовали туда же. Убрав рваную одежду Элеоноры, горничная еще раз присела, поклонившись, и вышла.

Майор стоял молча, неподвижно уставившись на Элеонору, которая вся светилась в ярких лучах солнца. Ее выгоревшие волосы обрамляли лицо, словно пламенный ореол, кожа после долгих недель тюрьмы побледнела, от загара остался лишь легкий золотистый налет, на фоне которого глаза сверкали изумрудами, точно у древнего идола майя. После всех испытаний она стала такая хрупкая, что казалась эфемерной, весь ее вид был воплощенным страданием, и при взгляде на нее в глазах майора появилась неуверенность.

Мускулы его лица дрогнули, подбородок напрягся.

— Как вы? — спросил он.

— Очень хорошо, — холодно ответила она. — Я должна поблагодарить вас за то, что вы окружили меня такой заботой.

— Это мне ничего не стоило. Может, мы пройдем и сядем?

Она подошла к одному из двух парчовых кресел с маленьким столиком посередине и села на краешек, держа спину очень прямо и сцепив руки на коленях.

Майор расположился напротив. Не находя нужных слов, он принялся искать в кармане сюртука сигару и, получив разрешение Элеоноры, затянулся. Запах дыма заполнил комнату, постепенно поглотив запах мыла. Когда, наконец, сигара разгорелась как следует, он взглянул на нее сквозь густые, песочного цвета ресницы.

— Я думаю, что об этом вы хотели бы узнать в первую очередь, — начал он резко. — Обвинение против вас снято. Хуанита Санта Мария, женщина, обвинившая вас, как вы, возможно, знаете, мертва. Она разоблачена. Генерал Уокер, вернувшись из Риваса в прошлом месяце, тщательно расследовал это дело. Вы оправданы.

Элеонора подняла голову.

— Генерал и фаланга… вернулись в полном порядке?

Он коротко кивнул.

— Они победили?

— Да, особым, генеральским способом, — согласился он. — Я не знаю, известно вам или нет, что он вернулся из-под Риваса, не напав на костариканцев при первой попытке в марте из-за слухов о том, что гондурасцы выступили. Когда оказалось, что слухи необоснованны, он снова пошел на Ривас, желая захватить центр города, но противник численно превосходил Уокера, и он попал в окружение. Позиция оказалась невыгодной, и иного выхода, как ретироваться под покровом темноты, оставив раненых в церкви возле площади, не нашлось.

— Так это была победа? — смущенно переспросила Элеонора.

— Как оказалось. Глупые костариканцы вошли в церковь и изрубили всех раненых, а затем выбросили их тела за пределы города. После этого они неделю праздновали победу над Бессмертными, и, вполне естественно, началась холера. Эпидемия поработала над уничтожением коста-риканской армии куда лучше, чем Уокер мог даже мечтать. Эти идиоты умирали как мухи, и вместо того, чтобы объявить карантин и не дать болезни распространиться дальше, они кучей повалили в Коста-Рику, неся с собой заразу. Говорят, тысяч десять уже умерло, и еще умрет неизвестно сколько. Будет чудо, если они смогут набрать новую армию в ближайшие годы.

— Вы очень строги к ним, — она сощурилась. Он едва взглянул на нее.

— Я ненавижу непрофессиональную работу.

— Вы бы предпочли, чтобы костариканцы оказались умнее и победили генерала Уокера?

В его бледно-голубых глазах мелькнула усмешка.

— Проницательно, однако я намерен раскрыть вам секреты своих симпатий. Это необходимо для моих дальнейших планов.

Элеонора настороженно взглянула на него. Она не должна позволить шантажировать себя. Она ждала, когда он продолжит.

Майор затянулся, выпустил дым, скрывший выражение его лица, затем, обнаружив, что сигара безвкусна, встал, подошел к окну и выбросил ее. Опершись рукой о раму, он сказал через плечо:

— Из того, что я вам рассказал, вы поняли, что свободны и можете вернуться в Гранаду, а когда вы окажетесь там — можете восстановить прежние отношения с полковником Фарреллом и занять свое место под солнцем Дяди Билли. Они будут рады воздать вам за все, что вы пережили.

— Я не… — начала было она, но он резко прервал ее.

— Вопрос не в том, что вы хотите: вы сделаете то, что я вам предложил. Укрепившись там снова, вы откроете глаза и уши и малейшую информацию, которую узнаете о планах демократического правительства, будете доносить мне лично.

— Вы просите меня… шпионить для вас?

— Не прошу, а требую.

— А почему, вы думаете, я соглашусь? — повысила она голос.

— У вас прекрасные причины для мести. Вас обвинили, вас преследовали, вас заключили в тюрьму, вам пришлось увидеть смерть своих друзей. И еще

— вопрос о вознаграждении. Вам будут платить, и платить хорошо за такую службу.

— Не сомневаюсь. Вандербильд?

— Косвенно — да, — согласился он, настороженно повернувшись к ней.

— Я очень сожалею, что придется разочаровать вас, но я не чувствую зла к Уильяму Уокеру. Он, я уверена, никак не замешан в случившемся со мной. Это его любовница, которую я должна ненавидеть.

— Нинья Мария? — спросил он с наигранным сомнением.

— Она самая. Опровергните, если сможете. Ведь это она подготовила ваше появление в Гондурасе.

Он помолчал. Его лицо ничего не выражало, когда он смотрел в зеленые глаза Элеоноры. Наконец, кивнув, он сказал:

— Вы правы. Мы получили предложение поменять вас и вашего брата на гондурасского офицера, сына богатого человека, взятого в плен во время стычки на границе. Сейчас он находится в тюрьме в Гранаде. Кое-кто из местных решил, что Уокер ценит вас так высоко, что поменяет на офицера. Они были правы, их условия приняли, а Нинья Мария предложила послать меня опознать вас и, если это предложение будет юридически оформлено, совершить обмен.

Элеонора торопливо опустила глаза, подумав, почему не Грант приехал за ней, почему не вызвался, если хотел ее освобождения?

— Это… для вас прекрасная возможность встретиться с представителями Вандербильда.

— Да, — согласился он открыто.

— Очень жаль, что вторая часть вашей миссии обречена. Нинья Мария будет вами недовольна, я искренне надеюсь на это.

— Я понимаю ваши чувства, но не рискую доставить неудовольствие тем, на кого работаю. Если вы не примете мое предложение, мне придется искать другие пути, вынуждающие вас согласиться.

— Жеманство, флирт — и все для того, чтобы вернуться в постель полковника Фаррелла и рыться в его бумагах? Что заставит меня сделать это?

Оттолкнувшись от окна, он подошел к подносу с завтраком и сел. Из-под льняной салфетки извлек грудку цыпленка, дрожжевой белый хлеб, персики, виноград, бутылку холодного белого вина и два хрустальных бокала. Вынув пробку из бутылки, он наполнил бокалы и один протянул ей. Элеонора механически поднесла его к губам, бессознательно отметив, что вино чуть кисловатое, но хорошее, и продолжала наблюдать, как Кроуфорд осушает свой бокал. Затем он снова налил вина.

— Вы почему-то не спрашиваете о вашем брате.

Элеонора застыла.

— Вы… вы знаете, где Жан-Поль? Вы знаете, что они с ним сделали?

— Они ничего с ним не сделали. Пока. Он здесь, в доме, в комнате, похожей на эту.

— Вы точно знаете?

— Так же, как то, что я здесь сижу. Даю вам слово.

Элеонора посмотрела на свой бокал. Жидкость дрожала в нем, и ей казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце-Она осторожно поставила его на столик.

— Вы были очень добры, что сказали мне о брате, — ее голос был бесцветным.

— Вовсе нет, я должен вам сообщить, что, когда вы вернетесь в Гранаду, ваш брат здесь не останется. Его должны были расстрелять, и он

— заложник вашего хорошего поведения.

— В каком смысле?

— В том смысле, что, если вы не будете в точности выполнять мои указания, вашего брата казнят как врага Гондураса.

Элеонора ощутила, как ее лицо свело от ужаса. Стиснув зубы, она подняла бровь.

— Милые люди, с которыми вы связаны, Кроуфорд, люди, убивающие раненых и пленных.

— Я нахожу радость в том, чтобы выигрывать и побеждать, — ответил он беззлобно. — И не сомневаюсь, в конце концов эти люди победят.

Она смотрела в его спокойное лицо, и отрава проникала ей в душу. Она должна это сделать, выбора нет. Луис боялся насилия над ней. Так и вышло, хотя и не тем способом, какой он предполагал. А что, собственно, в этом необычного? Луис, Грант, Жан-Поль, Мейзи, даже Невилл Кроуфорд разве не изнасилованы жизнью? И если смотреть шире — мать Гранта, Консуэло и многие, многие другие? Они родились с уверенностью, с уважением своего достоинства, с мечтами о счастье, но сам акт жизни все это смел, оставив их души пустыми и дрожащими от боли.

Глубокий вздох, как нож, пронзил ее грудь, Элеонора тряхнула волосами.

— Хорошо, — сказала она покорно. — Во-первых, я хотела бы увидеть Жан-Поля. Потом вы скажете, когда и как я должна вернуться в Никарагуа.

Глава 18

Элеонора вышла из повозки, запряженной пони, и как только нога ее коснулась земли, убрала руку, когда майор Невилл Кроуфорд попытался ее поддержать. Распрямив плечи, она ожидала, пока вокруг выстроится охрана. Лающий приказ — и они стали продвигаться вперед с той скоростью, которую офицер счел подобающей случаю. Яркое утреннее солнце позволяло рассмотреть группу мужчин, идущих навстречу. Ветерок со стороны пролива вздымал ее пышные юбки и выхватывал песчинки из-под ног. С высокого голубого неба вниз ринулась пара чаек. Их отчаянные вопли раздирали слух. Слева о чем-то мягко шептали волны пролива, а далеко впереди в пурпурно-зеленых волнах бросил якорь корабль. Это был никарагуанский военный трехмачтовый шлюп «Гранада».

Побережье Москитос — в некотором смысле нейтральная территория, и ее выбрали местом обмена Элеоноры на гондурасского офицера. Теперь вернуться одной на ту самую горячую с коричневым песком полоску земли, где ее вместе со всеми взяли в плен, было тяжелым испытанием. Она старалась не думать, не вспоминать, но это ей удавалось с трудом. В нагретом воздухе качались обожженные солнцем фигуры людей, в лохмотьях, со страданием в глазах.

Элеонора попыталась разглядеть мужчин в красных рубашках впереди и увидела высокого, одетого в форму офицера. На миг дыхание перехватило, а сердце оборвалось… она узнала неровную походку одного из друзей Гранта, тоже Бессмертного, полковника Томаса Генри. Он хромал, опираясь на палку, видимо, в память о победе в Ривасе.

Элеонора споткнулась, вдруг ослабев от ощущения близкой свободы. Когда майор Кроуфорд поднял руку, чтобы поддержать ее, она не противилась. Ноги стали ватными от страха, а пальцы так дрожали, что ей пришлось их сцепить. Она еще не готова встретиться лицом к лицу с Грантом. Ужасная необходимость предлагать ему себя еще раз парализовала все ее чувства. Что она должна делать, что говорить? Как убедить его снова взять ее к себе в постель? Должна ли она его соблазнить или следует прибегнуть к помощи воспоминаний о том, что ей пришлось выстрадать? Отвратительно было даже думать об этом, унижать свою любовь, которую она лелеяла в душе и сердце все эти месяцы. Но она должна вернуть его близость, ибо от этого зависит жизнь Жан-Поля.

Ей не понравился вид брата, когда она его покидала. Он выслушал ее объяснения, не прерывая, потом, подняв на нее мутные глаза, сказал:

— Я должен был умереть с другими.

Когда она молча взглянула на него, он добавил:

— Это было бы справедливо. Я не должен терпеть эту смерть заживо, я знаю, как мало у меня права жить, ведь мое существование заставляет тебя заниматься проституцией и подвергать себя опасности.

— Не говори так, — взмолилась она, потрясенная его отчаянием и не в состоянии найти слова, чтобы спорить.

— Почему? Ведь это правда. Мысль о твоем бесчестье ради меня ложится более тяжелым грузом на мою совесть, чем мое собственное.

— Это не наша война, — пыталась успокоить его Элеонора.

— Но мы ее сделали и своей, — бескомпромиссно сказал он.

Элеонора не спорила. С правдой трудно спорить. Нежно поцеловав, она оставила его.

Полковник Генри подходил ближе. Элеонора уже различала следы старых шрамов на его лице, глаза, сощуренные на солнце. Казалось, Томас Генри коллекционировал раны. Когда они встретились первый раз, его рука покоилась на перевязи. Множество ран и случайные травмы делали его частым гостем в госпитале. Видимо, по этой причине они симпатизировали друг другу. Приближаясь, полковник улыбался, его белые зубы сверкали на обветренном лице. Отряд подходил все ближе. Длинный шлюп, доставивший их к берегу, вытащили на песок, и моряки собрались у планшира, наблюдая за происходящим.

Когда фалангисты подошли на десять футов, майор Генри поднял руку и снял в приветствии шляпу. Стоящие за ним мужчины повторили этот жест. Потом он прижал шляпу к сердцу и согнулся в глубоком поклоне, опираясь на палку.

— Элеонора… Прошу прощения… Сеньора де Ларедо. Я не могу передать словами, как я рад вас видеть. Доверьтесь нам, и скоро мы доставим вас домой в целости и сохранности.

— Спасибо, — ответила она, но улыбка получилась безрадостная — у нее ведь нет дома.

Однако майор Генри сделал все так, как обещал. Через несколько минут с формальностями было покончено и длинная лодка уже разрезала волны, направляясь к шлюпу.

Путь до Сан-Хуан-дель-Норте они проделали за несколько часов. Приятное прохладное путешествие, совсем не похожее на то, что им пришлось проделать на плоту.

Обожженное солнцем здание и причал Вирджин-Бэй — их недавно законченное строительство обошлось компании более чем в сто тысяч долларов — явились печальным напоминанием о войне, о катастрофе коста-риканского наступления. Помещения при этом были разграблены, многие служащие убиты и изрублены на куски, трупы и раненые лежали на земле.

Элеонору развлекали, принимали как героиню, торжественно чествовали за капитанским столом, предоставили самые лучшие условия. Повсюду ее сопровождали полковник Генри, или майор Кроуфорд, или кто-то из мужчин, участвовавших в обмене. Она была благодарна им, поскольку их постоянное присутствие помогало не думать о душевной боли, но она полагала, что это внимание, симпатия относится не лично к ней, а к политике, и не ожидала, что такое отношение продлится и в Гранаде. Элеонора вполне искренне удивилась, что, когда пароход причалил в Гранаде, ее встретила большая делегация, окруженная фалангистами с ружьями наизготовку.

Глазами она нашла фигуру Уильяма Уокера в темном сюртуке, хорошо пригнанном по фигуре, его светлые волосы сверкали на солнце как шелк. Пройдя вперед, она увидела мужчину в красном кителе и сразу узнала его, хотя не могла разглядеть лица из-за шляпы, надвинутой на глаза. Элеонора не могла спутать эту крепкую фигуру и изящную гибкую индейскую походку. Да, это был Грант. Он подошел к генералу Уокеру, они о чем-то поговорили, потом вместе подняли головы, чтобы осмотреть линию людей, выстроившихся у перил судна.

Неожиданно Элеонора вздрогнула. Стоявший рядом майор Кроуфорд дотронулся до ее руки.

— Не убегайте, — проговорил он тихо. — Подумайте, как это важно для Жан-Поля. Помашите, улыбнитесь. Вы не должны забывать и о том, что вы — вдова. Вот так.

Она ничего не забыла, но ничего не ответила. Надо взять себя в руки, чтобы не дать улыбке превратиться в гримасу, чтобы не вцепиться в поручни от наплыва воспоминаний. Заставив себя успокоиться, Элеонора отвела глаза от шумной неистовствовавшей толпы.

Гранада, находящаяся далеко от мест боев, мало изменилась; по-прежнему пыльная, жаркая и сухая, с запахом навоза и уличных отходов, с голубями, кружащими над пальмами и крышами из черепицы, покрытыми белой и коралловой краской, домами из золотистого камня, она томилась в ярком полуденном солнце. Люди смеялись и разговаривали так, будто ничего не слышали о войне. Такая мирная картина. Наконец по сигналу спустили трап, и Элеонора.с трудом подавила болезненное чувство, когда майор Кроуфорд велел ей идти вперед. Прежде чем ступить на шаткие мостки, она помедлила, потом, глубоко вздохнув, сделала шаг, затем еще несколько шагов, которые должны вернуть ее в Гранаду, обратно в распоряжение Уильяма Уокера и, как она надеялась, в объятия Гранта.

— От имени республики Никарагуа президент Ривас и я рады приветствовать вас в Гранаде, сеньора де Ларедо. Примите мои искренние соболезнования по поводу вашей утраты. Трагическая потеря обоих — подполковника Луиса Ларедо и рядового Жан-Поля Виллара потрясла нас. Примите также наши нижайшие извинения по поводу недоразумения, заставившего вас перенести такие тяжкие испытания, и мое искреннее предложение возобновить нашу дружбу.

Серые глаза генерала смотрели прямо, голос был теплым и проникнут сочувствием. Нерешительно улыбнувшись, забыв о подозрениях, она протянула руку Уильяму Уокеру.

— Мы понимаем, ничто не сможет компенсировать вам перенесенные страдания, но мы сочли бы за честь, если бы вы приняли эту медаль «За доблесть» от государства Никарагуа как жест нашего раскаяния и доброй воли.

Чувство невыносимой боли охватило ее, когда она подумала о Луисе, вынужденном расстаться с жизнью по прихоти любовницы этого человека. Но прикосновение руки майора Кроуфорда к ее локтю заставило склонить голову и произнести слова благодарности, когда золотая звезда на красно-черной ленточке была прикреплена на ее груди. Уильям Уокер склонился над ее рукой, одетые в форму люди встали по стойке смирно, и церемония закончилась. Затем начались приветствия и рукопожатия; полковник Генри и другие, участвовавшие в обмене и покидающие корабль после нее, столпились в конце трапа, образовав пробку. Ожидавшие своей очереди наверху стали проявлять нетерпение.

— Мой экипаж ждет, — сказал генерал Уокер. — Я должен доставить вас туда, куда вы пожелаете. К тому же я знаю, что полковник Фаррелл хочет, чтобы вы устроились в достойном месте.

Пока шла церемония, Элеонора не в состоянии была посмотреть на Гранта, не могла сделать этого и сейчас. Она повернулась к майору Кроуфорду.

— Я должна поблагодарить вас за то, что вы устроили мое освобождение,

— сказала она для того, чтобы он мог прервать ее речь.

— В этом нет нужды, я только выполнял приказ.

— Вы были более чем добры, и я бы хотела когда-то отплатить вам.

— Если вы не откажете мне и позволите как-нибудь зайти к вам, я буду считать, что полностью вознагражден, — ответил он с многозначительной галантностью.

— Я… буду всегда рада принять вас, — улыбка ее угасла, и она поскорее отвернулась.

Элеонора равнодушно разрешила генералу подвести себя к экипажу, тому самому, в котором она уже когда-то ездила.

Когда они расселись, Уокер сказал:

— И еще вот что, сеньора. Вы не обязаны оставаться в Никарагуа. Мы все прекрасно поймем, если вы решите оставить нас. Мы будем рады оплатить ваши расходы, помочь доехать туда, куда вы пожелаете. Это самое меньшее, что мы можем сделать.

Был ли это намек, что они… он и Нинья Мария… предпочитают, чтобы она уехала? Ничего удивительного. Они, конечно, не смогут забыть эпизод, который хотели бы вычеркнуть из своей памяти. Но, вне всякого сомнения, Нинья Мария может думать иначе, решила Элеонора, вспомнив о Невилле Кроуфорде. «Неудивительно, если я и любовница генерала станем подругами», — цинично подумала Элеонора.

Генерал ждал ответа.

— Я ценю вашу заботу, сэр, и ваши щедрые предложения, но я еще не решила, что делать. Мне нужно немного времени.

— Я… вполне понимаю, — сказал он и бросил взгляд на суровое лицо полковника Фаррелла, сидевшего напротив. — Нет никакой спешки. К тому же, если это не нарушит ваш траур, я хотел бы пригласить вас на небольшой прием, который мы устраиваем через три дня, в четверг. Мы, как всегда, хотели бы видеть такую красавицу в Доме правительства.

Конечно, благоразумно было принять и комплимент и приглашение, даже если и были другие планы. Генерал ничего, кроме согласия, и не ждал.

— Когда-нибудь, Элеонора, если я смогу вернуться к менее официальному обращению и называть вас, как привык, я хотел бы услышать вашу историю о том, что произошло с вами за эти три месяца. Мы, конечно, в общих чертах знаем — по сообщениям, полученным из Гондураса. Но я предполагаю также и нечто большее, о чем мы можем лишь догадываться. Я, конечно, не хочу на вас давить или устраивать подобие допроса, но хотел бы услышать то, что вы можете мне рассказать, позднее, когда пройдет время и острота воспоминаний притупится.

Элеонора сжала пальцами колени и почувствовала жгучую боль при одной только мысли о прошлом. Она с трудом сглотнула и стала смотреть поверх головы генерала в пустоту.

— При всем уважении к вам, генерал, — сказала она дрожащим голосом, — я не уверена, что когда-нибудь смогу об этом рассказывать.

Уличный шум, выкрики продавцов, голоса прохожих, пронзительный визг свиней, чей покой в грязной луже потревожил экипаж, ворвались внутрь, нарушив тишину в экипаже. Элеонора бросила взгляд на Гранта и увидела, как его голубые глаза впились в кольцо с печаткой, державшееся на ее пальце с помощью скатанного и засунутого внутрь обрывка материи. Он медленно поднял голову и взглянул в ее зеленые глаза. Элеонора не могла определить, что он думает и чувствует. Его эмоции были наглухо скрыты, а бронзовое лицо ничего не выражало. Влажная жара становилась сильнее. Прислонившись к бархатным подушкам, она почувствовала, как пот ручейками стекает по спине. Генерал переключил внимание на кипу бумаг и отчетов, которые полковник Томас Генри вручил ему при встрече. Затем, нахмурившись, отодвинул их от себя и устремил взгляд в пространство.

Элеонора продолжала молчать. Но это могло показаться неприличным — будто ей не хочется поддерживать разговор, и, откашлявшись, она произнесла:

— Я хочу поздравить вас, генерал, с победой в Ривасе.

— Эта заслуга принадлежит моему большому союзнику, холере, — он холодно улыбнулся.

— Но я понимаю, что ваши люди храбро сражались, и вы укрепили здесь свои позиции.

Его грудь часто вздымалась и опускалась под черным сюртуком.

— На данный момент — да, — согласился он, и его светлые брови сошлись вместе. — Когда я говорил о вашем брате, я был искренен. Он показал себя хорошим солдатом и прекрасным честным человеком. Я не хочу смущать вас воспоминаниями о ваших потерях, но я хочу, чтобы вы знали: фаланга не такая большая и не такая безликая, чтобы не скорбеть в связи с уходом из жизни такого молодого ее представителя. Вы должны знать, что мы ценили Жан-Поля не меньше… Но хорошо, мы поговорим об этом в другой раз, когда вы отдохнете.

Элеонора хотела ответить что-то подобающее случаю, но с горечью поняла, что ничего из сказанного ею раньше не пробилось сквозь эгоцентризм Уокера к его душе. Единственное, что он хотел, — быть проинформированным любой ценой. Это Элеонора понимала, но почему он выделил Жан-Поля, а не Луиса, который представлял, безусловно, большую ценность и с точки зрения военных, являлось для нее загадкой. Спрашивать об этом генерала она не собиралась. Видимо, на то была причина. Она вообще научилась о многом догадываться за эти последние месяцы.

Экипаж остановился перед Домом правительства. Едва генерал вышел, его окружила охрана, следовавшая за экипажем верхом.

— Итак, до четверга, — он медленно улыбнулся. Когда экипаж уехал, в тишине раздался вежливый, холодный голос Гранта:

— Куда ты хочешь поехать?

— Не знаю, — сказала она растерянно, понимая, что ей придется вернуться под покровительство этого человека, но все же была не в силах высказать это. — Может быть, в отель.

— Кажется, ты однажды уже останавливалась в «Аламбре»?

Она утвердительно кивнула. Грант высунулся в окно, чтобы дать необходимые распоряжения. Элеонора наблюдала, как он сел обратно, разглядела, насколько это позволяла темнота экипажа, что на нем нет новых грубых шрамов и ран. Он выглядел сильным, таким, каким она встретила его впервые. Следуя своим мыслям, она импульсивно спросила:

— Плечо? Оно тебя больше не беспокоит?

Быстро взглянув на нее из-под темных ресниц, он ответил:

— Зажило.

— А ты был с Уокером во втором походе на Ривас?

— Да.

Она засмеялась:

— Не могу поверить, что ты когда-то был ранен. Ты выглядишь таким здоровым.

— Какого черта? — грубо спросил он, и его голос завибрировал от презрения и страсти. — Проведя несколько недель в джунглях с другим мужчиной и вернувшись назад с его именем и кольцом на пальце, вдруг изображаешь такую заботу?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — неуверенно произнесла Элеонора, смущенная его внезапной атакой.

— Я думаю, понимаешь, — ответил он и посмотрел на нее напряженным взглядом, заставившим ее нервничать.

Без всяких угрызений совести Элеонора оставила попытки возобновить разговор. Ее забота была искренней, однако сказать об этом казалось немыслимым. Она замолчала и с интересом принялась смотреть в окно, чтобы отвлечься.

Грант тоже умолк, хотя Элеоноре показалось, что на протяжении короткого пути он раз или два бросал на нее озабоченные взгляды.

«Аламбра» была такой же, как и в то время, когда они с Мейзи жили в ней. Здесь стало спокойнее, меньше постояльцев, но атмосфера все та же: уютная, ненавязчивая. Получить комнату не составило труда, особенно гостье генерала Уокера. Следуя за новым управляющим, Грант проводил ее до комнаты. Управляющий суетился, одергивал занавеси, проверял воду в кувшине, смотрел, есть ли полотенце и мыло в умывальнике, прежде чем остановился и.взволнованно взглянул на человека в форме американской фаланги, ожидая одобрения. Грант кивнул, что означало разрешение уйти. Потом постоял со шляпой в руке, пока шаги управляющего не стихли на потертой длинной дорожке в коридоре.

— Спасибо, — начала было Элеонора.

— У тебя есть все, что нужно? — спросил Грант.

Они оба умолкли. Элеонора посмотрела на него в тот момент, когда внезапная мягкость на лице Гранта сменилась насмешливой улыбкой. Эта мягкость так быстро исчезла, что она засомневалась — не привиделось ли ей. Секундой позже он заговорил:

— Я прослежу, чтобы багаж доставили сразу, как выгрузят с корабля.

— Там только саквояж.

— Я прослежу, — повторил он.

— Мне, может быть, понадобятся вещи, оставленные в особняке.

Он кивнул.

— Они еще там. Все на месте. Я скажу, чтобы сеньора Паредес послала их тебе.

В его голосе снова появились грубые нотки. Элеонора слегка улыбнулась и по-королевски кивнула, вспомнив уроки бабушки, чистокровной французской аристократки.

На следующий день к ней явился редактор газеты «Эль Никарагуэн» — молодой человек с испачканными чернилами пальцами и спокойным лицом. Его интерес к ее испытаниям был таким искренним, что Элеонора рассказала ему больше, чем собиралась. Она приняла еще одного гостя — доктора Джоунса из военного госпиталя. Ссылаясь на приказ кого-то очень важного в командовании фаланги и отмахнувшись от ее протестов, он осмотрел Элеонору, дал мазь для ран на руках, прописал лимонный сок и пахту и сказал, что это поможет снять солнечный загар. Он объявил, что вес у нее нормальный, но на его вкус она худовата. Чтобы исправить это положение, доктор велел ей есть мясо, овощи, жирные десерты, в которых он себе отказывает. Их разговор, естественно, перешел на госпиталь и раненных в последней стычке. Когда он, наконец, собрался уходить, Элеонора пообещала заглянуть в госпиталь, посмотреть на его нововведения.

Полдень был посвящен выполнению обещаний. Грант сдержал слово, и ее багаж из особняка прибыл. Вещи были аккуратно упакованы, и она заподозрила, что он сам укладывал ее кринолин и платья.

Встряхнув их, она увидела, что они хорошо выглажены, и ей оставалось их только повесить. Элеонора никак не могла решить, какое из трех платьев надеть на прием к генералу. Блузка, данная майором Кроуфордом, не годилась; ни одно из платьев — ни с розочками, ни из зеленого муслина — не соответствовало ее положению вдовы. Может, использовать черные ленточки и черную мантилью с зеленым платьем? Но это ей показалось неуместным.

Вот почему, когда она открыла на стук дверь и увидела улыбающегося солдата, протягивающего ей коробку с платьем в полдень третьего дня, это выглядело как исполнение ее тайного желания, а не как сюрприз.

— С поклоном от полковника, мэм, — сказал молодой человек и поклонился сам.

Элеонора немного поколебалась, но, подумав, что это, возможно, пример того, как «республика Никарагуа оплачивает ее расходы», приняла коробку с улыбкой и выражениями благодарности, для которой подыскала самые великодушные слова. Стоило ли отказывать Уокеру, если он хочет загладить свою вину? Это оказалось черное кружевное платье на серовато-бежевой атласной подкладке. Когда она внимательно осмотрела его, то поняла, что оно сшито по выкройке ее муслинового. Размеры и фасон те же — с оборками от подчеркнутой линии талии, с широким кружевным воротником, закрывающим плечи. После получасовой борьбы с пуговицами на спине, Элеонора убедилась, что оно сидит хорошо, может, чуть широковато в талии, но, без всякого сомнения, зеленое грешило тем же.

Сделано со вкусом, подумала она, прохаживаясь перед зеркалом, вделанным в шкаф. Неяркое, без фальши глубокого траура. Атлас просвечивал сквозь кружева и прекрасно оттенял ее волосы и кожу. Элеоноре подумалось, что в слишком открытом вырезе платья должно быть какое-то украшение. Не раздумывая, она взяла медальон с изображением Святого Михаила, сняла его с цепочки и повесила на черную ленту так, чтобы он лежал в ямке у основания шеи. Элеонора оделась и ждала, когда экипаж генерала приедет за ней. Увидев Невилла Кроуфорда в качестве сопровождающего, она постаралась скрыть разочарование.

Кроуфорд, однако, не собирался молчать о своих чувствах. Он сел в экипаж, скрестил ноги, улыбнулся и посмотрел ей в лицо.

— Не везет пока, да? Если он не подойдет к вам, вы должны будете подойти к нему.

— Что вы имеете в виду? — спросила Элеонора.

— Я имею в виду, что у нас нет времени ждать, пока полковник преодолеет чувство ревности и уязвленной гордости.

— Ревности?

— Естественно. Подумайте сами, что может чувствовать Фаррелл, узнав, что совершил де Ларедо ради вашего спасения?

Прошла минута, прежде чем Элеонора смогла понять смысл слов майора. Она знала, что он ждет от нее ответа.

— А почему такая спешка?

— До нас дошли слухи, что Уокер намерен арестовать президента Риваса и его кабинет как изменников республики, потому что у Риваса были контакты с лидером Сальвадора. Были какие-то уличные беспорядки в Леоне с антиамериканскими настроениями. Откровенно говоря, я подозреваю, что Ривас сам распространяет эти слухи. Газета «Президент» нарушила его планы в начале месяца, когда Уокеру устроили восторженный прием в Леоне при отступлении костариканской армии. Бьюсь об заклад, что Ривас намерен проверить, кто из них популярнее. Сейчас, когда маленький генерал опасается угрозы нападения, он, Ривас, хотел бы выгнать американских фалангистов из страны, прежде чем Уокер задерет нос. Или нацелится на президентский пост.

— Еще одно предательство, — пробормотала Элеонора. Невилл Кроуфорд покачал головой.

— Возможно. Но для нас не имеет никакого значения, где и как рождаются слухи. Мы хотим того же, что и Ривас, — избавиться от Уокера.

— Но в таком случае… что мы должны делать?

Не обратив внимания на ее сарказм, он объяснил:

— Вполне очевидно, Уокер не может игнорировать ситуацию. Может оказаться так, что он будет вынужден делать то, что и предполагают слухи. Нам надо знать точно, как он намерен действовать и когда.

— А почему надо меня вовлекать в это? Почему не поручить Нинье Марии это выяснить?

— Потому что, — сказал он после минутного колебания, — после инцидента с Хуанитой он ей больше не доверяет. Наиболее важные встречи с офицерами он устраивает в доме Фаррелла.

— Начинаю понимать, — сказала она.

— Я думаю, мы можем быть уверены, что Уокер не примет решения, не проконсультировавшись с Фаррел-лом, независимо от того, последует он его совету или нет.

— А что если эта встреча уже произошла? — спросила она.

— Мои информаторы работают быстрее людей Уокера. В лучшем случае он мог узнать это несколько часов назад. Вы поспеете вовремя, если будете действовать быстро.

— Я… у вас есть предложение, как я могу это сделать? — Она отвела глаза и посмотрела в окно.

Экипаж въехал на площадь. Через несколько секунд они остановятся у дверей Дома правительства.

— Немногие мужчины могут противостоять своим желаниям, — тихим голосом сказал он в темноте. — И если инициатива будет исходить от вас, Элеонора, то, я уверен, все будет в порядке, да и я бы тоже не устоял.

Эти слова Невилла Кроуфорда потрясли ее. Она думала, что он слишком занят своей карьерой, чтобы обращать внимание на ее привлекательность. Элеонора чувствовала себя спокойно, зная, что он не подвержен ее чарам. У нее нет повода думать, что он будет домогаться ее, но все же…

Дом правительства сверкал огнями, повсюду раздавались звонкие голоса. Элеоноре показалось, что в люстрах зажжено больше свечей, чем когда она танцевала здесь в последний раз. Больше женщин, больше ярких сверкающих украшений. Стол, накрытый для ужина, заставлен более разнообразными блюдами, бокалы с вином мелькали чаще, музыка звучала громче, танцоры неслись быстрее. Возможно, ей это просто казалось после стольких недель ужаса. В воздухе чувствовалось какое-то напряжение, и, наблюдая, как эти мужчины и женщины едят и пьют, ей показалось, что в их движениях она замечает жадность и страх перед будущим.

Несмотря на то что Нинья Мария стояла рядом со злым лицом, Уильям Уокер произнес приветственную речь в честь Элеоноры, но на протяжении всего вечера к ней больше не подходил. Генерал занялся иностранными сановными гостями, среди которых был человек явно богатый и говоривший, как нью-йоркские магнаты.

Услышав звуки вальса, Элеонора напомнила себе, что она носит траур по Луису. Майор Кроуфорд стоял, рядом, пока его не пригласила на танец Нинья Мария. Какое-то время с ней постоял доктор Джоунс, потом подошел, опираясь напалку, полковник Генри, потом — офицеры, знакомые Луиса, и стало казаться, что это она проводит прием. Элеонора почувствовала некоторое облегчение, когда все стали расходиться. Ответив на многочисленные соболезнования, что было нелегко, и, что еще тяжелее на вопросы, вызванные простым любопытством, она одна стояла у окна, когда сзади послышался легкий шум.

Повернувшись, она увидела Гранта и настороженно приподняла подбородок. Он протянул ей бокал.

— Выпей, — сказал он без всякого вступления. — Похоже, тебе это пойдет на пользу.

Обида и самолюбие боролись в ней. Но голос прозвучал насмешливо, когда она сказала:

— Как великодушно с твоей стороны.

Он не ответил, и, чтобы хоть чем-то себя занять, Элеонора поднесла бокал к губам. В этот самый момент Грант протянул руку к медальону.

Испугавшись, Элеонора быстро глотнула, подавившись шампанским, и судорожно схватилась рукой за горло. Осмотревшись, Грант поспешно взял у нее бокал, поставил на столик и, открыв окно, вывел ее на галерею. Когда он постучал рукой по спине, Элеонора яростно затрясла головой.

— Со мной все в порядке.

— Ты уверена?

Она кивнула, скривив губы в улыбке, и посмотрела вниз.

— Надеюсь, ты не испортила вином платье. Оно может оставить пятно.

— Я забыла поблагодарить генерала Уокера за то, что он послал мне его.

Его молчание заставило Элеонору поднять глаза. Она увидела насмешку на лице Гранта.

— Так это ты? — спросила она медленно. — Это был ты? Солдат говорил… Но я думала…

— Не делай из этого трагедии, — сказал он коротко. — Я подумал, что тебе может понадобиться платье. Забудь об этом.

Прежде чем она смогла ответить, он повернулся на каблуках и вышел. Элеонора смотрела ему вслед и сердце ее трепетало, словно она только что упустила редкую возможность. Она понимала, что это была не просто любезность с его стороны. Элеонора увидела, как Нинья Мария вызывающе прошла вперед и хищно положила руку на плечо Гранта. Именно в этот момент Элеонора вспомнила, какую рискованную игру должна вести.

Глава 19

Уйти из Дома правительства незамеченной было нетрудно. Даже солдаты, охранявшие вход, казалось, не обратили на нее никакого внимания.

Было еще не поздно, площадь освещалась светом ламп, проникавшим через открытые двери домов, окружавших ее с трех сторон. Люди парами, семьями, старики, дети толпились здесь, наслаждаясь прохладой позднего часа, музыкой, доносившейся из открытых окон здания, которое Элеонора только что покинула. Но даже в кромешной тьме она могла безошибочно найти дорогу к особняку через площадь и по Санта-Селья. Много раз ступала она по этим серым камням, и неудивительно, что ноги сами понесли ее знакомым путем.

Какое-то мгновение она стояла под навесом галереи, глядя на толстый ствол бугенвиллеи на углу дома. Вздрогнув, Элеонора попыталась стряхнуть с себя воспоминания и взялась за колокольчик.

Прошло несколько минут, прежде чем в замке заскрежетал ключ и сеньора Паредес высунулась в приоткрывшуюся дверь. Элеоноре, однако, показалось, что прошел по меньшей мере час. Нервное напряжение и откровенный страх превратили ее лицо в маску, когда она порывисто прошла мимо пожилой женщины.

— Добрый вечер, — бросила Элеонора, снимая черную мантилью и стуча каблуками по прохладным плиткам пола.

Закрыв дверь, сеньора торопливо засеменила следом.

— Сеньор полковник ждет вас? — спросила она. Элеонора, дойдя уже до подножия лестницы, обернулась.

— Я думаю, он будет рад меня видеть, — произнесла она тихо.

В комнате, которая служила им с Грантом спальней, все осталось по-прежнему. Элеоноре не надо было зажигать свечу, чтобы понять это. Лунный свет, проникающий сквозь окно галереи, освещал комнату. Гардероб, умывальник, стол, за которым они вместе ели, картина на стене, кровать, застеленная покрывалом, — все как раньше, даже коврики на тех же местах. И лишь решетка на окне открыта, ее половинки прижаты к наружной стене. Вещи Гранта там же, где они лежали, когда он уходил на Ривас. Его рубашки и бриджи аккуратной стопкой высились в гардеробе, бритва и расческа с серебряной ручкой лежали на умывальнике. Элеонора коснулась пальцами щетки для волос, ее оправа стала фиолетовой от длительного пользования, и следовало ее отполировать. Через минуту мысли Элеоноры перескочили на другое.

«Мало кто из мужчин способен противиться своим желаниям», — сказал Невилл. Что он имел в виду? Что мало найдется мужчин, которые устоят, если она сама предложит себя? Но дело в том, что она хорошо знает Гранта. Он не только способен противиться, но и станет противиться. Он не тратил времени на сопротивление призыву Хуаниты в то памятное утро. Он покончил с ней с откровенной прямотой. Так же он может отвергнуть и ее. Несмотря на браваду, с какой она ответила сеньоре, она допускала, что такой вариант возможен, но умерла бы от унижения, поступи он так.

Выйдя на галерею, Элеонора посмотрела, далеко ли от перил до земли, и внутри у нее все похолодело. У Гранта тогда были причины так поступить. Хуанита вела себя, как дикарка: царапалась, нападала на них обоих. Но это Элеонору не успокоило. Необходимо прямо себе признаться, что и с нею могут поступить так. Может, ему станет труднее отнестись к ней с жестокостью, если она окажется раздетой?..

Элеонора закусила нижнюю губу, медленно подняла руки за голову, пытаясь расстегнуть блестящие пуговицы, до которых смогла дотянуться, потом опустила руки, давая им отдохнуть, и снова закинула их за голову, желая покончить с остальными пуговицами.

Поглощенная этим занятием, она не заметила, как в дверях, ведущих на галерею, появилась тень. Когда Грант вошел в комнату, она застыла от неожиданности. Он швырнул шляпу на комод, схватил ее за локоть и медленно повернул к себе спиной, потом обхватил сильными мускулистыми руками вокруг талии. Прикосновение его пальцев обожгло ее обнаженную кожу, а голос, низкий и тихий, прошептал в самое ухо:

— Я помогу тебе.

Элеонора почувствовала облегчение, последние силы покинули ее, и она прильнула к нему. Пульс учащенно бился, грудь высоко вздымалась и опускалась и от страха, и от предвкушения возбуждения. Чувство вины ушло глубоко в подсознание, оно улетучилось, прежде чем томная волна захлестнула ее, и она не могла и не хотела ей противиться.

Рука Гранта уже расстегнула последние пуговицы и принялась вынимать одну за другой заколки из ее волос. Когда не осталось ни одной, они рассыпались, покрыв спину сверкающим каскадом. Грант повернул ее к себе, запустил пальцы в красно-золотые локоны и откинул назад ее голову, отыскивая мягкие губы. Элеонора обняла его за шею, ее пальцы впились в тонкую ткань кителя. Она ощутила нарастающую силу его желания и знала, как скоро в ней родится ответный порыв, который охватит каждую частичку ее тела. Его губы скользнули к нежной шее, потом за ухо. Элеонора не противилась, когда он спустил с ее плеч кружева, его поцелуй обжег ямку у горла, отодвинув прохладный медальон.

Она закрыла глаза, чувствуя как во сне, что он поднял ее и перенес на постель. Несколькими быстрыми движениями она сбросила с себя мешавшую ей одежду, ощутив прикосновение к коже теплого ночного воздуха. Ее обнаженное тело восторженно отозвалось на его ласку. Опустив ресницы, Элеонора ладонью гладила его грудь, покрывшуюся капельками пота, напрягшийся живот. Свежий запах прокаленной на солнце одежды и лавровишневой воды смешался с запахом горячих тел, тесно прижавшихся друг к другу. Сильная рука Гранта с шершавыми подушечками пальцев нежно ласкала ее грудь, потом, когда он прижался к ней губами, она почувствовала знакомый вкус страсти на языке. Его руки двигались ниже, к талии и бедрам, и она ощутила охватившее ее нарастающее желание.

Элеонора знала, что только этот человек способен дать ей такое наслаждение. Грант действовал на нее как катализатор, доводя ее до безумия, способного преодолеть любые преграды. Его обжигающие поцелуи распаляли ее страсть, биение сердца отдавалось в ушах, его дыхание обжигало щеку, смешиваясь с ее собственным, а тело таяло от прикосновения его крепких рук. И, не в силах больше сдерживаться, она рванулась ему навстречу, и волна наслаждения захватила ее растопленным серебристым потоком, который поглотил все ее тело, проникнув в каждую клеточку.

Элеонора открыла глаза и улыбнулась, глядя в глубокие, темные, как океан, глаза человека, лежащего рядом. Он поцеловал ее трепещущие губы, и она вздохнула, чувствуя ни с чем не сравнимое блаженство и то, как она сама растворяется в волнах любви.

— Элеонора?

Настойчивость его голоса вернула ее к действительности. Она медлила, собираясь с силами, чтобы откликнуться, и в этот момент стыд, ужасный и отравляющий, охватил ее. Что в ее поступке было по собственной воле, а что — служило задаче, которую она обязана выполнять?

Делать то, что она хотела, притворяясь, будто должна, или делать то, что должна, притворяясь, что ей этого хочется? Что из этого отвратительнее? Медальон Святого Михаила жег ей кожу плеча, как клеймо. Клятвы, которыми они обменялись с Луисом, ни к чему не обязывали, она не была ими связана, но, конечно, другие будут с пристальным вниманием наблюдать, как она переносит утрату. Но Элеонора знала: ничто для нее несущественно, кроме одного, — что думает о ней Грант.

Лицо Элеоноры запылало, она приподнялась на локте и потянулась к нижней юбке. Грант перехватил ее руку, но она вырвалась, соскользнув с постели.

Одно движение — и он выхватил нижнюю юбку, притянул ее обратно к себе и держал, пока она не перестала сопротивляться.

— Куда ты собираешься? — лениво спросил он, сдувая с губ прилипшую прядь ее волос. Элеонора откашлялась.

— Я… обратно в «Аламбру».

Ее ответ явно разочаровал его. Когда Грант наконец заговорил, она услышала в его голосе нечто, испугавшее ее.

— Я думаю, ты не пойдешь… пока не скажешь мне, зачем сюда пришла, если не собиралась оставаться. И в чем дело, ради бога? Что с тобой случилось, почему ты стала похожа на робкую фарфоровую куклу с вытаращенными глазами?

— Грант…

— Все с самого начала, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Она затаила дыхание.

— Если бы ты знал, о чем спрашиваешь…

— Я знаю. Но не стоит делать вид, что ничего не было. Или ты предпочитаешь все рассказать генералу? Я могу тебя оградить от этого.

— Не думаю, что я смогу найти слова… — начала Элеонора. Мысль о том, чтобы рассказать о происшедшем, изложить все короткими холодными фразами, приводила ее в отчаяние. Так легко сделать ошибку и сказать больше, чем ему следует знать.

— Попытайся, — посоветовал он, и ей пришлось уступить.

Заикаясь, она начала с момента ареста в госпитале. К ее удивлению слова находились без труда, и она рассказала о бегстве, о горной долине, о том, как лечила Луиса, как он заботился о ней и ее безопасности. Голос Элеоноры постепенно окреп. Она подробно рассказала, как угасла их надежда, когда они узнали о смерти Хуаниты и о казни людей, вернувшихся в Гранаду. Дорога по джунглям, путь по заливу, смерть Курта, их арест, Гондурас. Все это Элеонора изложила легко. Она споткнулась, когда дошла до появления майора Кроуфорда, за которым последовало благословение отца Себастьяна и одиннадцатичасовое замужество.

— Ты говоришь, что Луис и другие были еще живы, когда Кроуфорд встретился с вами? — спросил Грант, пристально глядя на нее.

— Да. — Она вдруг ощутила, как напряглись его мускулы, и насторожилась, почувствовав опасность оттого, что рядом с ним может поддаться слабости.

— Майор был уполномочен вести переговоры о том, чтобы освободили всех заключенных, — сказал он. — Интересно прочесть его отчет. Но не останавливайся. Я начинаю удивляться. Теперь расскажи мне о свадьбе. Любовная пара, преодолевшая все препятствия, без сомнения, довела дело до конца в великолепной омерзительности грязной тюремной камеры.

— Нет-нет, — сказала она, вздохнув, стараясь, чтобы слезы, вставшие комом в горле, не слышались в голосе. — Все было не так. Это — великодушный жест, не более. Луис хотел защитить меня своим именем, как настоящий рыцарь. Никакого конца, о котором ты говоришь, не было. Уверяю тебя, — добавила она поспешно. — Не потому, что я не хотела, а потому, что он не мог. И на следующее утро я видела, как он шел на смерть с моим именем на устах… Я думаю, он умирал без страха, он боялся только оставить меня… Боялся за меня…

Ее голос дрогнул, когда она произнесла последние слова, и наконец горькие слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули из глаз и побежали по лицу обжигающими ручьями. С силой она попыталась вырваться из рук Гранта, но он ее не отпускал. Чувствуя его защиту, она больше не старалась остановить этот болезненный и безнадежный поток слез. Грант долго молчал, а потом тихо выругался в освещенной луной тьме. Словно почувствовав, что движение принесет ему облегчение, он рывком сел в постели, нашел ее нижнюю юбку и отдал ей в руки, чтобы она вытерла слезы. Затем, обняв руками колени, долго сидел, всматриваясь в контур комода в углу.

Его сочувствие и смягчало и тревожило раны, нанесенные ее душе, усиливая сознание ее вины так, что она не могла больше сдерживать желание сознаться во всем.

Набрав воздуха, она было начала:

— Жан-Поль…

— Ничего не говори, остальное я знаю.

Его голос с легкостью заглушил слабый голос Элеоноры. Его последующие слова без усилий перечеркнули то, что она пыталась ему сказать.

— Я знаю все… Кроме одного — почему ты сейчас пришла сюда?

— Это же очевидно, — после минутного молчания сказала Элеонора.

— Мне нет. — Он снова лег рядом с ней, опираясь на локоть. Грант не касался ее, но она нервничала, чувствуя, как он напрягся, сдерживая свои чувства.

— Я пришла потому, что… Я боюсь, что я не поняла что-то насчет платья…

— Ты собираешься мне его вернуть? — спросил он с явным недоверием.

Щеки Элеоноры пылали, слезы медленно текли из глаз, она не вытирала их, не замечая.

— Нет, — ответила она, решив сказать полуправду, хотя и не в силах была смотреть ему в глаза. — Я хотела остаться, и я думала, что тебе окажется труднее меня вышвырнуть, если я разденусь.

Он задержал дыхание, затем пальцем коснулся ее мокрой щеки и сказал:

— Очень мудро. Мне хочется еще раз показать, как мудро ты поступила, но лучше, если ты постараешься заснуть.

Он поверил ей и ни о чем не спросил. И это было больше, чем она могла ожидать от человека с таким отношением к жизни, и больше, чем она заслуживала. Видимо, она слишком ослабела, если Грант, всегда такой подозрительный, не задал вопросов, которые должен был задать. Его отношение к ней заставило ее устыдиться, но в то же время она не могла не почувствовать, что ее напряжение спало. Ее зеленые глаза слабо светились в темноте, когда она повернулась к нему.

— Я, может, и выгляжу хрупкой, — сказала Элеонора, — но я сильнее, чем ты думаешь, гораздо сильнее.

Луна уже зашла, когда они, наконец, закрыли глаза. Элеонора, совсем выбившись из сил, заснула глубоким сном. На заре ее разбудили собственные рыдания, но она не могла вспомнить, какой кошмар ей привиделся. Грант обнял ее и держал, пока она не успокоилась. И хотя Элеонора пыталась, лежа в его объятиях, рассказать, что ей приснилось, она не могла. Сон ускользал, оставляя лишь необъяснимое чувство страшной потери.

— А что ты подумал, когда вернулся из Риваса и не нашел меня?

Они сидели за завтраком, мухи облепили кожуру апельсина и обрезки бекона на тарелках; под навесом галереи уже поднималась жара. Чашка Гранта опустела и Элеонора налила еще кофе из синего эмалированного кофейника, чтобы не поднимать глаз, когда он станет отвечать.

— Сначала, — сказал он, беря чашку, — я удивился, что выдвинуто такое обвинение, и подумал, что Луис повел себя как идиот, ускакав с тобой в такой мелодраматической манере, не дождавшись, когда вернется Уокер и все уладит. Но это сначала, а потом я понял, что они собирались с тобой сделать. Тогда я догадался, что большая часть планов Хуаниты строилась как раз на том, что меня нет рядом. Досадно, конечно, что именно Луис, а не я был здесь, когда тебе понадобилась помощь, что он знал, где ты, а я нет, он был с тобой в ту ночь, а не я. Если бы я нашел вас, я попытался бы его убить. Но, поостыв после домашнего ареста, я понял, что благодарен ему за заботу о тебе.

— После домашнего ареста? — спросила быстро Элеонора.

Его губы растянулись в невеселой улыбке.

— Да, ради моей же собственной безопасности, как мне объяснил Уокер. Арест длился менее двух недель, но этого хватило, чтобы ты оказалась слишком далеко и без моей помощи. Этого хватило Уокеру, чтобы спасти для фаланги офицера, который, конечно, понадобится ему при возвращении в Ривас. И этого хватило ему, чтобы потерять преданного сторонника.

Значит, он так сильно о ней беспокоился? Слова, которые Элеоноре хотелось произнести, застряли в горле. Она не могла их выдавить из себя. И вместо этого она сказала:

— Мне кажется, большой разницы не было бы, если бы ты догнал нас или прибыл в Гондурас вместо майора Кроуфорда.

— В Гондурас? Я не знал об этой миссии, пока Кроуфорд не уехал. Мне кажется, я дал Дядюшке Билли хороший повод сомневаться в моей преданности и в моем сотрудничестве. И это еще одно, из-за чего у меня есть к нему претензии. Информация о том, что ты в плену, пришла не по обычным каналам, могу поклясться эполетами, и не через демократические каналы, как говорит Уокер, иначе бы я об этом знал. В этой ситуации есть что-то странное, я до сих пор не уверен, что генерал перекрыл утечку информации. На досуге я поинтересуюсь этим вопросом.

— Луис и я обсуждали такую возможность, — сказала она. — Мы думали, не вовлечена ли в это сеньора Паредес?

— Возможно, но она очень осторожная старуха и слишком боится потерять, что имеет, чтобы делать это добровольно.

— А это имеет значение? — осторожно спросила она.

Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Думаю, что нет.

Почувствовав разочарование, она отмахнулась от мухи и заставила себя задать еще один вопрос:

— Ты еще кого-то подозреваешь?

Покачав головой, он поставил кофе и потянулся за шляпой.

— Только догадки. — Обойдя вокруг стола, он поднял ее на ноги. — Тебе лучше запереться, в эти дни будет очень жарко. Я не думаю, что ты останешься здесь на день, и мне не нравится твой костюм, эта красная рубашка, в которой ты так соблазнительна. Едва ли следует принимать гостей на патио в таком наряде. Видимо, мне снова придется позаботиться о твоем гардеробе.

— А ты против? — спросила она.

— Да нет, мне просто надо этому научиться, — ответил он. — Навык в обращении с женскими пуговицами может пригодиться.

— Но ведь ты знаешь только мои, — сказала она с насмешливым ехидством.

Поцеловав его на прощание, Элеонора посмотрела, как он широкими шагами вышел из комнаты, и ее сердце заныло.

Коробки из «Аламбры» привезли на ручной тележке за час до ленча. Прекрасный пример организованности и умения Гранта — взяв что-то под свой контроль, довести дело до конца в этой стране, где все откладывается на завтра.

Элеонора улыбнулась, вспомнив его высказывание по поводу юбки и блузки, которые она называла про себя гондурасским костюмом. Она вышла на галерею и увидела, как в сопровождении сеньоры по улице движется пышногрудая с невероятной шляпкой на голове, покрытой красными яркими цветами, дама. Разглядев кудри медного цвета, челкой свисающие надо лбом, Элеонора наконец обрела дар речи.

— Мейзи! — воскликнула она и поспешила вниз по ступенькам, Та распахнула объятия, и Элеонора бросилась к ней на шею.

— Мне рады, да? — спросила Мейзи, когда они, наконец, оторвались друг от друга.

— Ты же знаешь, что я рада, — сказала Элеонора, улыбаясь повлажневшими глазами.

— А я сомневаюсь. Ты уже здесь много дней, и не показываешься.

— Я про тебя все знаю, — сдержанно сказала Элеонора. — Я спрашивала у доктора Джоунса, он сказал, что у тебя все хорошо, что ты счастлива с Джоном, с театром и с сиротами, и все звучало так идиллически, что я не хотела влезать со своими проблемами.

— Не прикидывайся, ты же хорошо знаешь, что я умираю от любопытства услышать из твоих уст, как ты и что с тобой произошло. Я и понятия не имела о твоих мытарствах, пока не прочла утром в газете. Я думала, что для Ларедо был хороший повод увезти тебя и спрятать, этакое романтическое путешествие, совсем не опасное, как на это намекает газета «Эль Никарагуэн». Здесь, в городе, все было очень тихо.

— Ох, эти газеты, — сказала Элеонора и вдруг подумала, не Грант ли заслал к ней редактора? Но неважно. Она предпочитала избегать напряженности между ними. — Пойдем присядем, — продолжала она, — я посмотрю, что подать к кофе.

Оранжевые цветы уже опали с деревьев на патио, только фрукты остались висеть на ветках и холодные, блестевшие, точно отполированные, листья. Солнце ярко освещало камни и лужу воды, вытекшую из горшков с цветами, которые сеньора только что закончила поливать; прямо на глазах вода испарялась.

— У меня к тебе странное послание, — сказала Мейзи, когда Элеонора поставила поднос с кофе на столик.

Элеонора передала Мейзи чашку и откинулась на спинку стула.

— Он просил тебе сказать: поздравляю, и предупредить, что зайдет завтра.

Элеонора подняла бровь, как бы изумившись:

— А что, все знают, что я снова с Грантом?

— Ну ты же в некотором роде знаменитость. Естественно, люди интересуются, и поправь меня, если я ошибаюсь, но думаю, что Невилл заинтересован в этом больше всех. Он сказал мне, что ты здесь.

Мысли о Невилле Кроуфорде, шпионившем за ней и, может, даже наблюдавшем за особняком этой ночью, желая посмотреть, отошлет ее Грант или нет, вызвали у нее отвращение.

Взгляд Элеоноры заставил Мейзи спросить:

— Он тебе так неприятен? Но ведь у тебя нет необходимости его видеть. Или ты должна?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — ответила Элеонора, быстро взглянув на нее из-под ресниц.

— Моя дорогая, я давно знаю Невилла. У него множество достоинств, и воспитан он как джентльмен. Это льстит женскому самолюбию. Но у него есть некоторые принципы относительно денег. Я многое знаю о его прошлых делишках, чтобы догадаться, что он по горло увяз в войне между Уокером и его сторонниками с Вандербиль-дом и его деньгами. Я подозреваю, к какой из сторон он склоняется. Ты можешь, конечно, притворяться, если хочешь, что не имеешь к этому никакого отношения, но я предупреждаю тебя: я не верю.

Освободиться от своего гнетущего секрета и излить душу Мейзи, рассказать обо всех подробностях, которые она не могла изложить Гранту, не ожидая от него понимания многих вещей, которые могла понять только женщина, — что в этом опасного? Мейзи, похоже, вряд ли предупредит Уильяма Уокера, даже если бы это не означало предательства ее друзей — Невилла и Элеоноры. Кроме того, она любила Жан-Поля и не выдала бы секрет, из-за которого всех троих могли отдать под расстрел, — на такой поступок, думала Элеонора, Мейзи не способна. Своим странным посланием Невилл сам дал Мейзи ключ к пониманию того, что здесь что-то не так. Но она не могла объяснить, не могла раскрыться, риск был слишком велик. И, подняв голову, Элеонора сказала:

— Извини, Мейзи, я действительно не понимаю, о чем ты говоришь.

Мейзи внимательно посмотрела на нее. В ярком дневном свете кудри актрисы и яркая помада на губах придавали ей распутный вид, но в глазах светилась вселенская мудрость. Лепестки цветов на шляпке вздрагивали, когда она кивала.

— Ну что ж, дело обстоит хуже, чем я думала. Хорошо, не будем об этом. Но помни, если тебе понадобится место, куда пойти, я всегда буду тебе рада.

— Мейзи, ты…

— Обо мне не беспокойся. Но что касается тебя, дорогая, то впереди много передряг. Я предлагаю тебе свою помощь.

Когда Мейзи встала, Элеонора коснулась ее руки.

— Могла бы ты кое-что сделать для меня?

— Что именно?

— Передай Невиллу, чтобы он не приходил сюда. Я встречусь с ним где-нибудь еще, но только не здесь.

— И это все?

— Да.

Голос Элеоноры был тверд. Ей станет труднее встречаться с Невиллом в другом месте, но сама мысль о том, что здесь, в патио, где когда-то она была счастлива, ей придется принимать его, казалась невыносимой. Может, ей будет трудно защититься от него, но тут она могла оградить себя от его присутствия. И она этого добьется.

Грант пришел в полдень, они поели, но он был непривычно задумчив и быстро ушел. Сеньора Паредес, убрав со стола, исчезла в нижних комнатах дома, чтобы отдохнуть, а Элеонора принялась бродить по патио. Ее нервы были напряжены, как струны. Может, поступили новости о волнениях в Леоне? Или Уокер проводит сейчас совещание, на котором разрабатывается стратегия выступления против президента Риваса?

Без сомнения, она что-то должна сделать. Но что? Хотя бы заглянуть в бумаги в спальне; на комоде их целая стопка. Вряд ли в них что-то ценное, Невилл прав — слишком мало времени, чтобы Грант все это изложил в письменной форме.

Комната раскалилась от жары. Элеонора отдернула занавеску, чтобы впустить свет, и сразу почувствовала нестерпимую духоту. Она шире распахнула окно. Солнце перекатилось на другую сторону дома, и часть галереи, выходившей на улицу, оказалась в тени, что обещало прохладу. Так все равно лучше, чем в закрытой душной комнате.

Тревожно и опасно копаться в чужих бумагах с незапертой дверью. Сердце Элеоноры бешено стучало, подпрыгивая к горлу, а пальцы, листавшие караульный журнал, журнал конного хозяйства, регистрационную книгу с сотнями фамилий рекрутов, переписанных когда-то ее собственной рукой, дрожали. Пачка бумаг с данными по продовольствию и складам, больше ничего.

Перебрав все, Элеонора с облегчением вздохнула. Неприятное дело сделано и надо аккуратно сложить бумаги и журналы на место и больше не прикасаться к ним.

Занятая этим делом, она не услышала, как открылась и закрылась входная дверь в особняк. Первым предупреждением послужили мужские голоса из дворика, потом послышался шум шагов по лестнице. Наверняка Грант. Никто другой не вошел бы, не позвонив в колокольчик и не дождавшись, пока сеньора очнется от своего полуденного сна.

С бесшумной поспешностью Элеонора положила на место бумаги и выскользнула на галерею. Если хватит времени, она скроется, если нет — изобразит, что дышит воздухом. Чувство вины не позволяло ей остаться там, где она стояла. В любом случае она могла гулять вдоль галереи совершенно спокойно. Элеонора села на перекладину под необрезанными ветками бугенвиллеи, ожидая, найдет ее Грант или нет.

Грант, казалось, забыл о ее присутствии в доме. Он ввел гостей в спальню, извиняясь за жару, заскрипели стулья — мужчины рассаживались вокруг стола. Элеонора без труда узнала голос Уильяма Уокера, второй принадлежал полковнику Томасу Генри. А вот четвертого человека она не могла узнать, хотя голос напоминал что-то отдаленно знакомое.

Волнуясь, что ее обнаружат, Элеонора тем не менее сообразила, что мужчины пришли на совещание. Ничто, кроме секретности, не могло заставить их выбрать жаркую душную комнату вместо просторных залов Дома правительства. Что, кроме кризиса в Леоне, могло собрать их вместе в такое время?

Из своего укрытия Элеонора слышала мужские голоса и даже улавливала отдельные слова. Осторожно, чтобы ее не заметили с улицы, она двинулась вдоль галереи, избегая железных решеток других комнат, вжимаясь плечами в золотистые горячие камни. Сосредоточившись и обратившись в слух, она механически отрывала лепестки сорванного цветка бугенвиллеи, и они падали на пол. Элеонора не замечала этого.

— Мне кажется, — медленно, нараспев, говорил полковник Генри, — что это дело времени, и Ривас начнет действовать. Этот трюк с фальшивкой мы могли предвидеть. И удивительно, если у вас в голове еще не сложился план на этот случай.

Уокер слушал его с явным удовольствием.

— Возможно, но сначала я хотел бы узнать, что скажут другие.

— Я скажу только одно — избавьтесь от них. — Голос незнакомца прозвучал мрачно. — Арестовать его вместе со сподвижниками, пытать и казнить их как изменников. Вы не можете допустить сейчас внутренних распрей. Это не только будет плохо смотреться с позиции сильных стран, которые могли бы оказать вам поддержку. Это будет похоже на приглашение к нападению Сальвадора или Гватемалы. Коста-Рика, может, и обессилена, но другие — нет. Все они, с их претензией на нейтралитет, только и ждут, когда смогут расправиться с вами.

— Да, может, и так, — медленно произнес Грант. — Но, мне кажется, сейчас выступление против Риваса будет скорее похоже на начало гражданской войны, а не на то, чтобы успокоить волнения.

Полковник Генри стукнул рукой по столу.

— Грант прав. Но мы не можем позволить Ривасу продолжать сеять смуту. Надо посмотреть на ситуацию трезво. Никому не может понравиться, что представители других стран заняли их страну и захватили в ней власть. Нам надо провести здесь выборы в старой американской традиции. Ставлю десять к одному, что вы побьете Риваса, потому что народ хорошо к вам относится, генерал.

— В этих словах есть здравый смысл, — согласился Уокер.

— Подумайте, насколько было бы удобнее, если бы вы стали президентом…

— Но сначала надо что-то сделать с фактическим мятежом, который устроил нынешний президент, — осторожно проговорил Уокер.

— Самое простое — организовать на него покушение, — отозвался незнакомец. Но похоже, никто не отнесся всерьез к этому предложению.

Потом заговорил Грант, очень медленно, точно формулировал мысли вслух:

— А что, генерал, если дать Ривасу понять, что мы намерены сделать именно то, о чем ходят слухи, — арестовать его вместе с помощниками? Насколько я могу судить о нем — он уберется из страны, и очень скоро, захватив с собой всю главную оппозицию Леоне.

— Таким образом мы от него избавимся, не тронув на его голове ни единого волоска! — воскликнул полковник Генри.

— Точно, — согласился Грант. — А когда он уберется, вы, генерал Уокер, можете выдвинуть временного президента, кого-то с небольшими политическими амбициями, и через некоторое время он объявит новые выборы.

— Феррер, — задумчиво сказал Уокер.

— Это кто? — поинтересовался незнакомец.

— Феррер — хороший человек, преданный демократ, прекрасная кандидатура на роль временного президента.

— А выборы? — спросил полковник Генри.

— В любом случае я считаю, что их надо провести как можно скорее.

— Но надо сначала разобраться с мятежом в Леоне, нужно время, — возразил Грант.

— Леоне — это оплот аристократов и партии легитимистов, — тихо напомнил Уокер. — На такой пост они привыкли выбирать кого-то из своей среды. При беспорядках им будет труднее провести голосование в своем районе, не так ли?

Элеонора услышала достаточно, и стоять здесь дольше становилось опасно. Подождав, когда они снова заговорят, она двинулась вдоль галереи к спальне. Невежливо не появиться перед гостями. Она могла бы сослаться на то, что не вышла к ним из смущения, но нелепо притворяться с такой репутацией.

Изобразив на лице гостеприимную улыбку, она толкнула дверь спальни, вошла и остановилась, держась за ручку двери.

— Грант, — начала она, — мне показалось, что я услышала голос, твой голос… О, извините, я не хотела мешать. Но поскольку я здесь, могу ли я что-то для вас сделать, джентльмены? Может быть, кофе или лимонад?

Через мгновение она глазами нашла человека по правую руку от Уокера, того, чей голос сначала не узнала. Это был американский министр в Никарагуа, Джон Уиллер.

Глава 20

— Как Жан-Поль? С ним все в порядке?

— Прекрасно, — с некоторым раздражением отозвался Невилл Кроуфорд на волнение Элеоноры и тут же вернулся к вопросу, интересовавшему его больше всего:

— Вы уверены, что это все, о чем они говорили?

— Уверена, — ответила Элеонора. Уже в четвертый раз он повторял этот вопрос, и она тоже стала раздражаться. Он вел себя так, будто подозревал, что она выкладывает не всю информацию. Впрочем, это была правда. Она утаила, что планируемый арест Риваса не более чем трюк, но вряд ли Невиллу удастся об этом узнать. Но без этой маленькой детали остальное сводилось лишь к тому, что Грант и генерал хотели довести до легитимистов. Она также сказала Невиллу о решении назначить нового президента, но намеренно неясно произнесла его имя, в сущности, исказив его. На такой компромисс с совестью она могла пойти.

Немного погодя, Элеонора манерно добавила:

— Больше я ничем не могу помочь. К сожалению.

— К сожалению для Жан-Поля, — уточнил Невилл. Волнение охватило ее, но выражение лица осталось прежним.

— Что вы имеете в виду? Вы же сказали, что с ним все в порядке.

— Да, все в порядке, пока. Но мы имеем дело с нетерпеливыми людьми. Они хотят более веской и точной информации: дата, время, число людей, которые будут участвовать в аресте, — вот такого рода данные.

— А что, предполагается, я должна делать? Попросить генерала Уокера удовлетворить мое любопытство? Я узнала то, что смогла.

— Поверьте, я вам сочувствую, Элеонора, но и я должен отчитываться перед этими людьми.

Она хотела швырнуть его вранье в его же круглое, красивое лицо, но придержала язык, решив не спорить с ним, да и доля правды в его словах есть. В любом случае она была благодарна Мейзи за то, что та вовремя вошла в комнату.

— О, это самая тайная встреча нелюбовников, которую мне доводилось видеть, — насмешливо воскликнула актриса. — Если послушать вашу пикировку, можно подумать, что вы давным-давно женаты. Прекращайте. Пойдемте ко мне, мне нужен ваш совет. Я тут придумала кое-что новое для спектакля. Невилл, я даже могу найти что-нибудь выпить, чтобы успокоить твою печень. Ты слишком раздражен.

— Я не один из твоих сироток, — проворчал Невилл. — И не пытайся меня опекать. — В его словах не было гнева. Он положил руку на пышную талию Мейзи, ковда она уводила его с театрального чердака, где они беседовали с Элеонорой.

— Ты тоже пойдешь с нами? — спросила Мейзи, оглядываясь на Элеонору. Заметив благодарный блеск в ее зеленых глазах, Мейзи ободряюще подмигнула.

Новости о поспешном бегстве президента Риваса из Леоне обсуждались на каждом углу. Феррер занял офис через несколько часов после официального подтверждения случившегося. В качестве одного из первых актов новоявленный президент объявил о новых выборах. Таким образом, план, обсуждавшийся в спальне, успешно воплощался.

Некоторое время в Центральной Америке три человека называли себя президентом Никарагуа: лидер страны по имени Эстрада, бежавший из Гранады девять месяцев назад, в тот день, когда Уокер входил в город; Рйвас — легитимист, временный президент вместо Эстрада, потерпевший поражение вместе с легитимистской армией и в схватке с уокеровскими фалангистами; и новый — Феррер. Время правления последнего оказалось самым коротким. Через несколько дней в Никарагуа появился четвертый президент, поддерживаемый большинством голосов, Уильям Уокер. Жители Гранады праздновали победу на выборах своего спасителя радостно и страстно. Они ели, пели, танцевали на улицах. Зажженные фонари свисали со стен домов и внутренних двориков, с деревьев. Площадь перед Домом правительства сияла множеством лампочек, факелов, освещавших красно-белые флаги, развешанные на всех зданиях. Музыканты ближе к вечеру переместились в Дом правительства на официальный праздник. Музыка и смех слабо доносились до спальни, где находилась Элеонора. Теплый вечерний бриз принес с собой запах пыли и гари от фонарей, острый запах специй и молочный аромат сладостей, в большом количестве поглощаемых на каждом празднике. Меланхоличный звон колоколов поплыл над городом. Как всегда, он вспугнул голубей, и они закружили в небе.

Но в воздухе, казалось, повисла опасность, что праздник может быть испорчен. Над озером со стороны пиков Омегепе сверкали тревожные молнии. Это смахивало и на зарницу, но все же блеск на фоне темного неба предвещал что-то нехорошее.

Элеоноре надо было одеться в ее пышный вечерний наряд, разложенный на кровати. Но она чувствовала скованность во всем теле, и понадобятся чрезвычайные усилия, чтобы влезть в тяжелую юбку, кринолин и пойти на праздник, на который ей совсем не хотелось идти. Она могла бы придумать какую-то отговорку, но оставаться в особняке, когда все веселятся, привлекало ее еще меньше, чем идти в Дом правительства. В последние дни она и так много времени проводила в одиночестве. Отчасти это напоминало ей первую неделю общения с Грантом. Он горел от страсти, но бывал с ней очень редко. Уокер, как всегда, отправлялся туда, где долг требовал его присутствия. Это было очень насыщенное событиями время для Дяди Билли — время решений и поездок в связи с избирательной кампанией. Из нескольких реплик Элеонора поняла, что планы по переводу транзитной линии продвигаются вперед. Но несмотря на все это она чувствовала, что обязанности Гранта все больше мешают ей. Она мечтала оказаться с ним где-нибудь вдвоем, свободными от всяких дел, проблем, там, где они могли бы целиком посвятить себя друг другу.

Иногда, поймав на себе странный взгляд его глубоких, как море, глаз, Элеонора вдруг начинала думать, жалеет ли Грант, что принял ее обратно. Случалось, она спрашивала себя — значит ли она для него что-то большее, нежели просто удобную женщину, которая проследит за стиркой одежды и едой, удовлетворит его страсть, чтобы он крепко заснул без всяких сновидений. Не глупо ли ожидать чего-то, кроме этой физической близости? Было ли в его отношении к ней что-то большее?

При звуке шагов она оглянулась и увидела Гранта, входящего в плохо освещенную комнату. Отыскивая ее в темноте, он остановился, потом двинулся к ней. Подойдя ближе, он вытянул руки над ее головой, чтобы закрыть окно и задернуть шторы, поцеловал ее нежно в губы, пошел к умывальнику и зажег лампу, держа ее крепкими загорелыми пальцами.

— Почему ты не одеваешься? — спросил он, не поворачиваясь. — Ты себя неважно чувствуешь?

Можно было бы воспользоваться этим предлогом, но она быстро отбросила подобную мысль и сказала:

— Я чувствую себя прекрасно. Просто я ждала тебя.

— Очень хорошо. Ты можешь что-нибудь сделать с моей гривой? Я похож на медведя.

Подойдя к комоду, он вынул ящичек с медицинскими принадлежностями, достал ножницы и кинул их на кровать.

— Подстричь тебя? — спросила Элеонора с сомнением в голосе, не сводя с него глаз.

— Да, прежде чем я приму ванну, — ответил Гранту вытаскивая рубашку из бриджей.

Конечно, она сама виновата, рассказав ему, что стригла Луиса, Жан-Поля, Слима во время их скитаний. Но то было совсем другое дело. Они ожидали от нее и от ржавого ножа лишь одного: чтобы волосы не лезли в глаза, а шее стало прохладнее.

— Но я не умею, — сказала она.

— Должна. Больше некому.

— Лучше уж оставить длинные волосы, чем совсем без них.

Бросившись на кровать, он вытянулся, потом оперся на локоть и поднял ногу в сапоге.

— Я с этим один не справлюсь.

Механически Элеонора помогла ему разуться.

— Справишься и со стрижкой.

— Я могу только подровнять концы.

— Это все, чего я хочу, — сказал Грант. Он вложил ей в руку ножницы, соскользнул с кровати и уселся на стул с прямой спинкой возле стола.

Его уверенность, что она сделает то, что он просит, заставила ее подойти ближе, и, поколебавшись, она сказала:

— Очень хорошо. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Густые, черные, почти прямые волосы трудно было подрезать ровно, но, начав стричь, она обнаружила, что волосы упруго завивались на затылке; отрезанные пряди не падали, а цеплялись за шевелюру. Грант не нервничал, не давал советов и не следил за каждым движением, как это делали Жан-Поль и даже Луис. Расслабившись, он сидел совершенно спокойно, и скоро до Элеоноры дошло, что это поза доверия, а не презрения. Ее руки стали увереннее, и она подстригла его сносно, настолько сносно, что, закончив, не удержалась и с удовольствием провела щеткой по волосам.

— Ну как? Ты удовлетворена? — спросил Грант.

— Да. — Она оглядела его со всех сторон, смахивая темные волосы со спины и плеч.

— А я нет. — Его голос прозвучал глухо, так как он уткнулся лицом в ее рубашку и притянул к себе.

— Очень жаль, — сказала она, обхватив его за плечи, чтобы удержать равновесие. — Я уже приняла ванну, привела в порядок волосы.

— Мы можем еще раз принять ванну.

— Тогда мы опоздаем на прием к Дядюшке Билли, и, кроме того, ты обсыплешь всю кровать волосами.

Расстегивая пуговицы на рубашке, которая служила ей халатом, он сказал:

— Кажется, кто-то произнес слово «кровать»?

— Ну не думаешь же ты…

— Разве? Кажется, я помню один коврик, который уже послужил как-то прекрасной подстилкой. Вон тот, большой, у окна. Не так ли?

Он поднял ее на руки, ногой подтянул коврик поближе и опустил на него Элеонору. Учащенно дыша ей в шею, проговорил:

— Это одно из моих самых любимых воспоминаний.

Мягкий голос гитары разносился по залу, он становился все громче. Исполнитель — молодой человек с гордым веселым взглядом и белозубой улыбкой — входил в длинный зал приемов Дома правительства. Раздались одобрительные аплодисменты и восхищенный шепот собравшихся. Он поклонился, затем запел, медленно кружа по комнате. Он был хорош, очень хорош, и звук гитары был прекрасным аккомпанементом его глубокому неясному голосу. Он знал о своей привлекательности, но это ему не мешало. Дамы переглядывались, улыбаясь, а мужчин как по команде сковала скука. Элеонора стояла, точно окаменев. Испанец был очень похож на Луиса, а серенада, что он пел, — той самой, которую Луис исполнял на галерее только для нее. По крайней мере она так думала. Шелест шелка за спиной заставил Элеонору насторожиться, и, собрав силы, желая держать себя в руках, она повернулась лицом к Нинье Марии, остановившейся рядом.

— Как вам нравится наш трубадур? — спросила любовница Уокера. — Майор Кроуфорд уверял меня, что вам он должен понравиться.

— Майор Кроуфорд весьма наблюдателен, а вы слишком добры.

Лживость последних слов перехватила ей горло, и вдруг, отбросив все притворство, она подняла глаза, потемневшие от боли, и посмотрела в холодное лицо Ниньи Марии.

— Отчего вы меня так не любите? Что я вам сделала?

Та раскрыла веер из шелка телесного цвета, украшенный рисунками рубенсовских женщин.

— Ответ прост. Вы ничего не сделали, но с вашим появлением у меня сразу же возникли затруднения. Вы заняли место Хуаниты, вы нарушили планы, которые вынашивались несколько месяцев, вы нашли путь к сердцу Уильяма, который говорит о вас с искренней симпатией, гораздо большей, чем о какой-нибудь другой женщине, во всяком случае с тех пор, как мадемуазель, пленившая его сердце в Новом Орлеане, умерла.

— Этого не может быть, — возразила Элеонора и нахмурилась. — Не было и намека…

— Нет, не было. В том смысле, в каком вы думаете. Но контраст между его джентльменским отношением к вам и манерой обращения со мной бросается в глаза. По крайней мере до эпизода с Луисом. Сам же эпизод убедил его, что вы не так невинны, как кажетесь, и даже само ваше присутствие осложнило мою жизнь.

Элеонора посмотрела на генерала, стоявшего в отдалении. Никакой опасности, что кто-то услышит их разговор, не было, музыка заглушала слова, они стояли в алькове, возле горшков с растениями.

— Более того, — продолжала Нинья Мария, — вы поставили на колени несгибаемого Железного Солдата, он ходит за вами, как все влюбленные мечтатели. Мои друзья, до того как вы появились на сцене, полагали, что я их несколько развлеку, пробив броню этого человека. И я обещала сделать это. Так что, сами понимаете, у меня мало оснований любить вас.

— Вы хотите сказать, что вы собирались…

— Соблазнить. Это слово вы искали? — Женщина горько усмехнулась, прежде чем продолжить:

— Конечно, кто больше подходит для этого, чем загадочный полковник Фаррелл?

— А как же генерал?..

Нинья Мария пожала плечами, слегка прикрытыми бордово-черным платьем, отделанным парчой.

— Генерал — человек власти, и меня это возбуждает. Но сейчас, как вы, может, догадались, моя связь с ним — политика, а не выбор. И поэтому нет ничего дурного в том, чтобы развлечься, когда его нет рядом или он слишком занят.

Она говорила и смотрела на певца, прищурив глаза и улыбаясь. Затем повернулась к Элеоноре.

— Но неважно. Сейчас нам бессмысленно ссориться. Мы квиты, как сказали бы фалангисты после гондурасского эпизода. Позвольте мне поздравить вас с решением присоединиться к партии, которая в конце концов победит в Никарагуа, и заодно поблагодарить за ваши старания. Вам, вероятно, будет интересно узнать, что президент Ривас бежал и теперь находится в Чинандеге, где он создал правительство в изгнании. Он установил связи с властями Сальвадора и Гватемалы, чтобы объединить усилия для выдворения американских захватчиков.

— Ну, поскольку у нас откровенный разговор, — перебила Элеонора, — я хочу сказать, что президент Ривас меня совершенно не интересует.

— Понятно. Тогда вы, наверное, счастливы, что избран генерал. — Элеонора улыбнулась, и Нинья Мария продолжила:

— Ну, с такой искренностью в своих симпатиях вам будет нетрудно выяснить дату инаугурации.

— Так здесь не должно быть никаких проблем, — повернулась к ней Элеонора. — Все плакаты, все деревья Гранады будут пестреть этой датой.

— Вы ошибаетесь, — холодно сказала Нинья Мария. — Угроза для жизни генерала существует. Во всяком случае, в окно подброшена записка, как часто практикуется в отношении общественных деятелей. Но генерал относится к этому серьезно.

— Но вас же он не подозревает? — Элеонора опустила ресницы, чтобы скрыть иронию в голосе. Нахмурившись, Нинья Мария сказала:

— Конечно, генерал не доверяет никому, кроме полковников Фаррелла и Генри. И я оказалась бы вне подозрений, не случись одного эпизода. Уильям не забыл, что из-за моей горничной в наши апартаменты прокрался человек. Недоразумение, конечно, но он не верит, что такого больше не случится.

— Глупо с его стороны, — проговорила Элеонора.

— В конце концов с этим человеком можно покончить, не прибегая к помощи наемного убийцы, — сказала Нинья Мария тоном оскорбленной гордости. — Я хочу знать дату инаугурации лично для себя. У меня много дел перед церемонией, и мне надо знать, сколько дней в запасе, чтобы приготовиться к балу. Заказанная пиротехника должна прибыть вовремя. Ну если вы не хотите выяснить это для меня, то вы можете сделать это для майора Кроуфорда. Я уверена, что вы узнаете все, что он попросит, и, таким образом, выполните и мою просьбу. — Нинья Мария отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Элеонора не обратила на это внимания.

— Но Грант может и не сказать то, что вы хотите знать.

— Я уверена, вы найдете способ преодолеть это препятствие, — сказала Нинья Мария. Потом резко повернулась:

— Это очаровательное платье. Оно вам очень идет. Иначе и быть не могло. Моя портниха всякий раз превосходит самое себя.

Ее портниха? Элеонора почувствовала, как сдавило грудь. Если Нинья Мария приложила руку к выбору платья, она больше никогда его не наденет, она разорвет его в клочья и бросит в лицо Гранту. Как он осмелился рассказать о ее трудностях с гардеробом этой ведьме? Как осмелился взывать к жалости и сочувствию Ниньи Марии?

Элеонора сцепила руки перед собой, отыскивая широкоплечую фигуру Гранта. Ее сердце заныло, когда она увидела, что он стоит, склонившись к невзрачной блондинке в бледно-розовом атласе, как ей показалось — дочери помощника американского министра. Свет лампы оттенял его иссиня-черные волосы, сверкал на золоте шелка эполет. Хотя она хорошо знала его, отсюда он казался необыкновенно красивым незнакомцем. И она была потрясена, когда почувствовала, как мало знает о его мыслях и чаяниях.

В этот миг Грант поднял глаза и улыбнулся. Ее внимание отвлек испанский гитарист, допевавший последний куплет. Раздались аплодисменты. Грант что-то сказал, видимо, извинился перед своей дамой, и начал пробираться к ней через проход.

Но Элеоноре не хотелось, чтобы он нашел ее одну. Когда майор Невилл Кроуфорд проходил мимо, она незаметно кивнула ему, подзывая. Он подошел очень грациозно и краем глаза тоже увидел приближение Гранта.

Кроуфорд проявил большую проницательность, чем она ожидала. Склонившись к ней, он спросил:

— Что вы задумали, дорогая Элеонора?

Времени для ответа не осталось, Грант холодно кивнул Невиллу и обратился к ней:

— Ты готова идти? — Он взял ее под руку.

— Да, — ответила она с вызовом, — как только оттанцую вальс с майором Кроуфордом, который ему обещала.

Рука Гранта напряглась.

— В другой раз, — проговорил он скованно. — Я уверен, майор Кроуфорд извинит.

Невилл сразу же отступил назад. В его глазах, которые он перевел с Гранта на Элеонору, почувствовалась хорошо скрываемая зависть.

Они элегантно распрощались, и Грант, отшучиваясь, отказался от приглашения друзей-офицеров продолжить вечер, спокойно снося насмешки в свой адрес.

Когда они вышли через парадные двери, Грант отдал честь охранникам, и его голос прозвучал бесстрастно, когда он обратился к Элеоноре:

— Похоже, ты очень сдружилась с Кроуфордом.

— Он был добр ко мне в Гондурасе, когда я вышла из тюрьмы и мы вместе плыли на корабле, — ответила она холодно.

— Но ты и раньше его знала.

Ее не волновала его подозрительность.

— Мы приплыли сюда на судне из Нового Орлеана, если ты об этом.

— Вы вместе ходили по городу, до того как ты исчезла.

— Прежде чем я… исчезла, как ты говоришь, из города, он сопровождал меня в госпиталь, если ты про это. Но чаще мы были в компании Мейзи, поскольку он один из ее друзей.

— О да, Мейзи. — Грант медленно кивнул. Элеонора остановилась у поворота на Санта-Селью.

— Я прошу тебя не говорить о Мейзи в таком тоне, — сказала она дрожащим от гнева голосом. — У нее есть недостатки, но она лучше многих твоих так называемых друзей.

— Например? — спросил он угрожающе.

— Например таких, как Нинья Мария, — выпалила она и отвернулась, испугавшись, что сказала слишком много.

Он зашагал с ней в ногу.

— Видимо, ты подразумеваешь что-то конкретное.

— Ничего такого, что тебе надо объяснять.

— Это ты так думаешь, — процедил он сквозь зубы, открывая дверь в особняк. Дверь громко хлопнула, пропустив их внутрь.

«Осторожнее», — шепнул внутренний голос Элеоноре, но она его уже не слушала.

— Твоя Нинья Мария, — глаза ее сверкали в темноте, — сказала мне сегодня вечером, что до того, как я появилась в Гранаде, ты был неравнодушен к ее испанским чарам.

Элеонора с удовлетворением заметила, что он смутился. Но было глупо продолжать спектакль. Она дошла до середины лестницы, прежде чем Грант обрел дар речи:

— Черта с два! Это явная наглая ложь. Но даже если и так, тебе-то что до этого? Тебя же здесь еще не было?

Но это не ответ. И она попыталась зайти с другой стороны.

— Ты полагаешь, что я не должна обращать внимание на то, что эта женщина выбирала платье, которое на мне?

— Это не так, — сказал он, следуя за ней в спальню.

— Попробуй отрицать! Его же сшила ее портниха. Ты искал покровительства любовницы Уильяма Уокера?

— Я не могу целиком отрицать, — ответил Грант и мрачно нахмурился. — Оно действительно сделано ее портнихой, потому что я появлялся у нее раньше с Уокером, и, кроме того, она единственная, кого я знаю. Но я сам выбирал ткань, фасон, какой хотел, и платил свои деньги. И за то, чтобы это платье сшили как можно скорее и ты смогла бы его надеть вовремя, — за это я тоже заплатил. Нинья Мария не имела к этому никакого отношения. Как она узнала об этом, мне неизвестно, но это еще раз подтверждает, что она слишком хорошо информирована. Я хотел бы видеть, как эту никарагуанскую суку пинком вышвыривают из Дома правительства! Она дурачит прекрасного человека и, может даже, подвергла риску все то, что мы здесь делали. Но пока Дядя Билли у нее под каблуком, я ее должен терпеть.

Его голубые глаза, темные от гнева, впились в ее побледневшее лицо.

— Конечно, — сказал он, шагнув в ее сторону и с угрозой продолжая, — если тебе это платье не нравится, ты его можешь не носить.

Резко протянув руку, он схватился пальцами за низкий вырез.

— Нет! — воскликнула Элеонора, прикрывая грудь руками, поняв его намерения. — Мне оно нравится. — Она пристально глядела ему в глаза, пока не почувствовала, что напряжение спадает. — Правда, нравится. Это самое красивое платье, которое у меня когда-либо было.

С бешено колотящимися сердцами они не отрывали взгляда друг от друга. Медленно рука Гранта ослабела, он взял ее за плечи, провел по ним руками, затем по спине и обнял ее за талию. Элеонора не отстранилась.

— Признайся, — медленно проговорил Грант, — что ты меня сегодня немного приревновала?

Элеонора не смогла поднять глаза выше уровня золотых пуговиц его кителя.

— Охотно, — ответила она, — если ты сделаешь то же.

— Ты никогда не дождешься от меня прямого ответа, — произнес он задумчиво. — Никак не могу понять, кого ты боишься — меня или себя?

Такая проницательность становилась опасной, и, немного откинувшись, она спросила:

— А это имеет значение?

— Нет. Ничто не имеет значения, пока ты здесь, со мной, — сказал он и прижался к ней губами.

Глава 21

Элеонора быстро шла по улицам, раскачивая пустую корзину, в которой только что были карболка, мази, детские пеленки, рубашечки, заботливо сшитые вручную, а также конфеты и печенье сеньоры Паредес. Мейзи в ответ на записку Элеоноры предложила ей встретиться с Невиллом в сиротском приюте. Поразмыслив, она решила, что это хорошая идея. Чрезвычайные меры предосторожности вполне разумны, о каждом ее шаге немедленно докладывали Гранту. А что может быть безобиднее, чем посещение детей в приюте? К тому же она с удовольствием займется детскими царапинами и ушибами, принесет что-нибудь сестрам, увидит радостные глаза темноглазых детей, уплетающих сладости.

Иной пользы от своего визита она почти не видела. Элеонора без труда узнала о дате инаугурации, вскользь упомянутой Грантом за завтраком, и также невзначай он сообщил ей о церемонии, состоящейся через шесть дней, то есть десятого июля. И почему Нинья Мария считала это столь важной проблемой, Элеонора не могла понять.

Правда, у нее возникло слабое подозрение: видимо, любовница Уокера решила лишний раз ее поволновать. Отношение Невилла к данному сообщению осталось неясным. Элеонора даже не поняла, нужно оно ему или нет. Он интересовался деталями, в частности днем церемонии. Подобной информацией она не располагала, и Невилл не стал настаивать.

Подходя к своему к особняку, Элеонора замедлила шаг. Перед входом стоял странный экипаж, похожий на дорожный. Из-под слоя пыли виднелась черная краска. Все соединительные части из полированной желтой меди блестели на солнце, будто золотые. На боковой стене — фамильный герб, выполненный в красном, голубом и янтарном цвете. Дорожная грязь не давала возможности отчетливо рассмотреть знаки на гербе, пока Элеонора приближалась к нему. Подойдя, она остановилась и побледнела. Рисунок на гербе повторял рисунок на перстне, подаренном Луисом.

Сеньора Паредес ждала ее у входа в зал. Глаза женщины светились, а на щеках лежала восковая бледность. Она встречала гостя в своем лучшем капоре.

— К вам посетитель, — сообщила она Элеоноре голосом, дрожащим от волнения. — Я подала ему кофе и печенье в залу. Он ждет уже целый час и, я уверена, теряет терпение.

В залу? Должно быть, это кто-то очень важный. Никого не допускают туда, кроме самых высоких гостей по самому значительному поводу. Сеньора сама была из хорошей семьи, и, чтобы произвести на нее впечатление, нужно было нечто из ряда вон выходящее.

— Спасибо, — пробормотала Элеонора и, пригладив волосы, с трепетом взялась за ручку высокой резной двери, ведущей в зал.

Человек, поднявшийся ей навстречу, был высок, изящен, сед, с короткой бородкой. Поклон его служил образцом грации. Выпрямившись, он смерил холодным учтивым взглядом Элеонору. Его лицо с орлиным профилем ничего не выражало, но Элеонора почувствовала, что он удивлен и разочарован ее видом.

— Вы сеньора де Ларедо, жена Луиса Андреаса Чарльза Эммануэля де Ларедо Пакеро?

— Да. Его вдова.

— О, конечно, извините, — сказал он, опустив глаза, быстрым взглядом окинув ее одежду.

Элеонора не собиралась на него сердиться, лишь тихо произнесла:

— Не надо извиняться. Если вам известно, что я была обвенчана с Луисом, значит, вы знаете и то, что наш брак длился всего несколько часов. Однако может, вы не знаете, что я действительно искренне привязалась к нему, и я носила бы траур, но средства не позволяют.

Он посмотрел на Элеонору, и она ответила ему спокойным взглядом. Старик еще раз склонился в глубоком почтительном поклоне.

— Прошу прощения, сеньора, за то, что я недооценил глубину ваших чувств. Позвольте представиться — Эстебан де Ларедо, дядя человека, за которым вы были замужем.

Она указала, где они могут расположиться для дальнейшей беседы.

— Когда я увидела на улице ваш экипаж, я сразу подумала, что это, должно быть, связано с Луисом, — просто сказала она и, сняв перстень, протянула старику.

Он взял его дрожащими пальцами и повернул к свету, который проникал через занавески и решетки на окнах, затем протер глаза, будто избавляясь от пелены, застилавшей их, и Элеонора отвела взгляд, почувствовав, что испанец очень опечален.

В комнате было душно, но не слишком жарко. Белые высокие стены создавали ощущение прохлады, а каменный, отполированный до блеска пол, на котором перед камином лежал ковер простого восточного рисунка, подтверждал это впечатление. По сторонам от ковра стояли диваны с резными спинками из ореха, с бархатными подушечками, на каждой стене висело по картине в рамках того же дерева — грубые копии испанских и фламандских мастеров.

— Нет сомнения, он принадлежал моему племяннику, — сказал наконец испанец, возвращая перстень Элеоноре. — Я присутствовал, когда мой брат, его отец, дарил ему этот перстень в день рождения. Ему исполнялся двадцать один год. Луис очень гордился им, и я не могу себе представить, чтобы он расстался с перстнем, если бы страстно не любил вас.

Зажав перстень в руке, Элеонора молчала. Она сидела, не в силах расслабиться, думая о том, какой запачканный подол у ее юбок из-за грязи на улицах, как неопрятен ее вид после приюта.

Подняв глаза, она спросила:

— Моту ли я вам чем-нибудь помочь?

— Надеюсь, сеньора, что я буду в состоянии вам помочь. Я имею честь, видите ли, служить адвокатом у графа де Ларедо и его семьи. Шесть месяцев назад мой брат Дон Карлос погиб, упав с лошади. И было совершенно необходимо, чтобы Луис вернулся домой и принял титул, а также обязанности графа. Я сделал все приготовления, включая прошение ко двору Изабеллы вмешаться в частную ссору, произошедшую между семьей Луиса и нашими знакомыми. Все это было подготовлено, оставалось только отыскать Луиса. Последняя наша связь была через Калифорнию, в Соединенных Штатах Америки. Не получив ответа на мои письма, посланные по известному мне адресу, я отправился на его поиски. Не зная ничего о дорогах в этом новом мире, желая ускорить поиски, я привез фамильный экипаж, который вы видели на улице. Это была ошибка — и не первая в этих бесконечных поисках, поскольку большую часть времени я путешествовал по воде. Добравшись до Калифорнии, я узнал, что Луис связал себя с Уильямом Уокером. Не буду докучать вам описанием своих приключений с того дня. Достаточно сказать, что, когда я прибыл в Сан-Хуан-дель-Норте, на Атлантическом побережье, я выяснил, что мой племянник в бегах. Слава богу, в этой стране почитают знатных людей, и наконец мне удалось узнать, что он заключен в тюрьму в Гондурасе. Я отправился туда, но получил ужасное известие: Луис, мой племянник, наследник титула, мертв. Граф де Ларедо расстрелян как самый обычный преступник.

Элеонора сделала невольное движение рукой, как бы желая прервать его, но не могла выдавить из себя ни слова. Граф. Фалангисты называли так Луиса в шутку, но откуда они знали? Они ничего не рассказывали об этом. Возможно, его манеры и поведение выдавали его высокое происхождение. Судя по этому старику, Элеонора убедилась, что это правда. Подавив переживания, готовые вырваться наружу, он поднял голову.

— Простите меня, — сказал тихо Эстебан де Ларедо. — Такие воспоминания не могут не ранить вас. Так я вам еще не сказал, зачем я здесь. Вас вывезли из Гондураса как раз тогда, когда я туда прибыл. И о вас мне рассказал священник, последним говоривший с моим племянником, отец Себастьян. Я верю, сеньора, — пожалуй, мне следует называть вас графиня, — что у вас имеются причины помнить священника. Он рассказал мне о последних днях моего бедного племянника и о венчании. Он показал мне официальную запись, которая тут же была сделана в регистрационной церковной книге, а также дал мне документ, который Луис доверил ему. Это завещание, нацарапанное на форзаце Библии священника. Обычно так не делается, но оно юридически действительно. Луис попросил священника отправить это мне, адвокату, и, без всякого сомнения, тот выполнил бы просьбу, если бы не сомневался, что оно дойдет. Священник почувствовал большое облегчение, вручив его мне лично. И в этом документе вы, Элеонора Колетт де Ларедо, в девичестве Виллар, объявляетесь наследницей. Вы наследуете имение, замок и землю, оливковые плантации, несколько предприятий. У Луиса значительное состояние и наследство от его бабушки по линии матери, которое было в его собственности, но не оговорено в завещании, и все это ваше.

«Я могу предложить вам хоть какую-то защиту — свое родовое имя». Элеонора покачала головой. Слова повторялись вновь и вновь в ее неясном сознании.

— Это все правда, — уверил ее гость, подумав, что она отрицает сказанное. — Конечно, приготовления займут какое-то время, но деньги будут перечислены в банк по вашему выбору. — Он поколебался, затем продолжил:

— Но, естественно, если от этого брака будет ребенок, то ситуация изменится. Сын Луиса, рожденный через девять месяцев после его смерти, становится наследником титула и состояния отца. Конечно, он должен воспитываться в Испании, а вы как вдовствующая графиня и его мать должны быть рядом.

Элеонора не нашла в себе сил погасить последнюю надежду в глазах испанца. И неуверенно ответила:

— Почти нет шансов, что так случится, сеньор.

Он кивнул и сказал:

— Известите меня, если это произойдет. А после девятимесячного срока титул перейдет к другому наследнику мужского пола, хотя мне очень больно об этом говорить. Вы же, конечно, будете носить имя графини де Ларедо до вашей смерти или до вступления в новый брак.

Когда он умолк, ожидая ответа, Элеонора спросила:

— А если я откажусь от наследства?

— Откажетесь?.. Но это несерьезно.

— А если серьезно? — настаивала она.

Он с упреком посмотрел на нее.

— Но Ларедо не мог оставить женщину, которую опекал, без всяких средств к существованию, и уж тем более — свою жену. Даже если бы Луис не сделал распоряжения, я почел бы своим долгом назначить вам содержание. То, что мой племянник собирался дать вам, должно отойти к вам. А как вы этим распорядитесь — ваше дело. Но я бы хотел надеяться, что вы воспользуетесь моим предложением в целях своей будущей безопасности, как Луис того хотел. Мир не всегда добр к одиноким женщинам.

Стало ясно, что этот старый аристократ знает о ней больше, чем сказал. Осуждение «скрывалось за его все понимающим взглядом, и она отдала себе отчет в том, в каком положении пребывает с тех пор, как появилась в Никарагуа. Тоскливое чувство стеснило ее грудь. Что бы там ни было, она жила с человеком вне брака, как падшая женщина, как Магдалина. И что-то в строгом лице старого испанца как бы говорило ей, что наименьшим наказанием, ожидающим ее в конце жизни, будет одиночество. После того как все детали были подробно обсуждены, Дон Эстебан де Ларедо с серьезной галантностью откланялся, задержавшись только, чтобы забрать шляпу и трость из рук сеньоры Паредес, похвалив ее кулинарное искусство. Когда дверь за ним закрылась, Элеонора стояла такая же потерянная, как и сеньора Паредес. С ее стороны, однако, было бы жестоко не удовлетворить рвавшееся наружу любопытство старой женщины.

— Джентльмен, — начала Элеонора, как только та двинулась мимо нее, чтобы убрать в зале, — родственник полковника де Ларедо. Он хотел со мной поговорить.

Какое-то время полуложь у нее получалась гладко, что не могло ее не беспокоить. Обман, предательство, внебрачная связь, все это Элеонора должным образом могла оправдать.

Тем временем приготовления к инаугурации шли полным ходом, но вопреки ожиданиям Элеоноры никаких плакатов с датой не было. С площади постоянно доносился стук молотков — это сооружали помост. То тут, то там в окнах домов появлялись флаги, драпирующие окна, защищавшие от ночных вспышек молний над озером. Говорили, что с юга идет дождь, но ни капли пока не упало на Гранаду.

Элеонора ничего не рассказала Гранту о визите Дона Эстебана и о наследстве. Возможно, он не возражал бы против предложения адвоката, но наверняка ему будет неприятно, если она воспользуется своим законным правом, пока они вместе. С другой стороны, он ничего не предлагал ей. И в конце концов должно пройти время, прежде чем она… и Жан-Поль… получат уверенность и свободу, которые даст им имя Луиса. Графиня. Знал ли Грант, что у нее есть право на этот титул? Мог ли догадываться, что пустые звуки сложатся в ощутимую значимость титула?

Однако в любом случае еще не пришло время открыться. С каждым днем Грант все более отдалялся от нее, становился раздражительным. Элеонора приписывала это жарким и долгим часам, которые он по долгу службы проводит с генералом, но она не имела права жаловаться, ее собственное поведение тоже не безупречно. Неопределенность положения не могла не отразиться на настроении Элеоноры, которое менялось от злого к печальному или, наоборот, к неестественно веселому. Долгие ночные часы, лежа без сна рядом с Грантом, она наблюдала широко открытыми глазами яркие вспышки молний, освещавших стены комнаты.

Десятого, уже с раннего утра, началась удушливая жара и пахло серой. Только необходимость заставила Элеонору выпить горячий кофе. Мысль о еде вызывала отвращение. Она сидела за столом, наблюдая за Грантом, пытаясь не думать о том, как будет проходить церемония в лучах яркого солнца, когда все явятся при полном параде.

— В какое время начнется инаугурация? — спросила Элеонора.

Грант отодвинул почти полную тарелку. Он был только в бриджах, и когда потянулся, под кожей заходили мускулы. Оттолкнув стул, Грант прошел к умывальнику и, взяв графин, наполнил пустую кофейную чашку водой. Наблюдая за ним, Элеонора почувствовала, как напряглись мышцы ее живота. Потом, когда она вдруг поняла, что он тянет время, думая, что ответить, или в связи с жарой и ранним часом, он заговорил:

— После сиесты, когда станет прохладней и помост окажется в тени. О начале возвестит соборный колокол. Не беспокойся, я зайду за тобой.

Элеонора кивнула, мысленно упрекая себя за чрезмерную подозрительность. Грант просто обдумывал, как проще доставить ее на церемонию.

И от искреннего раскаяния, когда он собрался уходить, ее поцелуй получился нежнее и дольше обычного. Он поднял голову, обхватил ее так, что подол рубашки задрался на бедре, и плотно прижал к себе. В глубине его глаз зажегся огонь желания, когда он взглянул на нее сверху вниз, но усилием воли он подавил его. На шее Гранта забилась жилка, а челюсти сжались. Он коротко, с силой поцеловал ее и отстранил. Надев шляпу, Грант вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Оставшись одна, Элеонора оделась, убрала посуду после завтрака, привела в порядок постель. После чего просидела довольно долгое время перед зеркалом, сооружая прическу для инаугурации. Когда Грант зайдет за ней, она будет готова. Элеонора уже втыкала последнюю заколку в волосы, когда зазвонил колокольчик у входной двери. Она постояла, прислушиваясь, и уже решила, что к ней это не имеет никакого отношения, когда сеньора Паредес, задыхаясь от подъема по ступенькам, постучала в дверь.

Элеоноре показалось, что та пришла из любопытства. Коробка с платьем, которую она несла, была тяжелая и громоздкая, и она вполне могла заставить принесшего ее подняться наверх или позвать Элеонору, чтобы та забрала.

— Это вам, — сказала она торжественно и с некоторым сомнением в глазах.

Возвратившись в Гранаду, Элеонора оставила все свои подозрения, и между ней и сеньорой установилось негласное взаимопонимание. Большую часть времени они обе были одиноки и находились в определенной зависимости от Гранта, обе заботились о его комфорте и благополучии. И эти мощные силы, действовавшие в замкнутом пространстве особняка, объединили их. У них появилась привычка каждое утро обсуждать меню на день, и этот ритуал обычно завершался кофе или лимонадом в патио. Их разговоры постепенно вышли за рамки еды и превратились в средство общения, которое можно было даже назвать времяпрепровождением. Ни в коем случае не став другом, сеньора оставалась истинной женщиной, со свойственной всем представительницам прекрасного пола страстью к новостям, которые могли бы разнообразить их пресную жизнь.

— Спасибо, что вы принесли это сюда, — сказала Элеонора. — Давайте положим коробку на кровать, и вы поможете мне открыть ее.

Сняв тонкую оберточную бумагу, они обнаружили в коробке легкое платье из светло-желтого, с пучками зеленых листьев ситца. К нему прилагалась шляпка из белой соломки, с полями, отделанными желтым, и с веночком на тулье из зеленых шелковых листьев. Под следующим слоем бумаги лежало бальное платье из нескольких слоев белого тюля, отделанного розовыми кружевами, с кружевным воротником на плечах, прикрепленным к корсажу из розовых шелковых розочек с зелеными листочками.

Пара высоких гребней, украшенных букетами таких же роз, дополняла наряд. Как только новый предмет вынимался из коробки и раскладывался на кровати, сеньора всплескивала руками и восклицала, хотя к концу она уже перестала это делать и просто стояла, пристально глядя на красивые вещи опустошенным взглядом.

— Когда-то у меня тоже было такое, — сказала она неровным голосом. — До того, как мой муж, сеньор Паредес, умер. Мы были молоды, и он с надеждой искал моей благосклонности. Полковник, если вы простите меня за то, что я говорю это, вас очень, должно быть, любит.

Элеонора не считала, что платья служили доказательством любви, однако, вспомнив о своей неблагодарности и обвинениях, которые бросила Гранту относительно другого платья, она не могла не почувствовать отзвук восхищения сеньоры в своем сердце. Вспомнив также, как Грант осуждал женскую жадность и ненасытность при их первой встрече, она склонна была поверить, что сказанное сеньорой — правда.

Их прервал новый звонок в дверь, и, прежде чем сеньора дошла до середины лестницы, Элеонора узнала голос Мейзи. Выйдя на галерею, она пригласила ее подняться, думая о том, что жара все же доняла подругу, поскольку та была в мужской рубахе, открытой на шее, с рукавами, засученными выше локтей. Мейзи избавилась от кринолина и фартуком из рогожки повязала свои пышные юбки из выцветшей фиолетовой тафты; на затылке держался шарф, отделанный бахромой.

Элеонора хотела пошутить, но, увидев лицо актрисы, не решилась. Она была благодарна сеньоре, которая пошла вниз, к кухне, сухо кивнув.

Когда дверь за ней закрылась, Мейзи повернулась к Элеоноре.

— Я должна тебе кое-что сказать. Как ты распорядишься информацией — твои проблемы. Но я просто не могу сидеть сложа руки, зная, что тебе грозит опасность.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спросила Элеонора.

— Существует заговор — убить Уильяма Уокера на инаугурации.

Элеонора медленно выдохнула:

— Я знала, что ему угрожают, но я уверена, господин Уокер подумал о мерах безопасности.

— Это не просто угроза. Это совершенно серьезный, тяжелый, как камень, факт.

— Лучше расскажи мне все, — попросила Элеонора, ощущая, что где-то под ребрами стянулся тугой узел, но она не пыталась расслабиться и пристально смотрела на Мейзи.

Оглядевшись, Мейзи нашла стул возле стола и села, подперев голову рукой.

— Два дня назад в театр явился Невилл. Он немного поболтал со мной, а потом остался наедине с Джоном. Мне показалось, что они беседовали на повышенных тонах. Когда Джон вернулся, он был совершенно спокоен, и я подумала, что ошиблась, приняв за их разговор шум, доносившийся с улицы. Но скажу тебе больше: прежде чем Джон стал актером, у себя дома, в родной Англии, он работал шахтером в угольных шахтах, где для взрыва пласта использовали взрывчатку. Вскоре у него развилась болезнь легких, это длилось несколько лет, и он ушел из шахты. Оказалось, актерская профессия не требует тяжелого физического труда, и он перекинулся на нее. Должно быть, я когда-то обмолвилась Невиллу об этом, и он запомнил. Во всяком случае, сегодня утром Джон рано разбудил меня и сказал, что Невилл просил подготовить взрывчатку или, по меньшей мере, объяснить, как это делается. Ему надо, чтобы она сработала через определенное время, ну, скажем, через пять минут. Невилл хотел добиться сильного взрыва, такого, чтобы разнести в щепки помост, и готов был хорошо заплатить. Нетрудно, зная Невилла, догадаться, какие огромные деньги привлечены в этот сверхсекретный проект, и понять, чем пахнет в воздухе. Джон заявил Невиллу, что не хочет участвовать в этом грязном деле, и посоветовал найти кого-нибудь другого. А потом, взвесив сказанное, испугался, что Невилл и впрямь найдет другого, который все исполнит. Джон не любит ни Уокера, ни вообще власть имущих. Не любит с тех пор, как побывал в самой гуще борьбы между владельцами шахт и шахтерами, пытавшимися объединиться в союзы за улучшение своих условий. Но он не может позволить себе стоять рядом и наблюдать, как убивают человека, если способен вмешаться. И он стал думать, кто еще, кроме Уильяма Уокера, может оказаться на помосте, может, даже и ты, и Грант, и он решил рассказать кому-то о готовящемся.

Элеонора медленно прошла к другому стулу и села напротив Мейзи.

— Невилл собирается… взорвать сегодня помост… вместе с генералом?

Генералом и Грантом. Да, конечно, Грантом.

— Именно сегодня. Слава богу, я не слишком поздно. Я боялась, что они проделают это утром, когда прохладно.

— Нет, церемония будет ближе к вечеру. Время еще есть, — ответила Элеонора, хотя плохо соображала, что говорит. Что она должна сделать? Сказать Гранту, конечно, но как? Может ли она предупредить его, не обнаружив, что отвечает за то, что убийцы знают дату намеченной церемонии?

— Ну, мне полегчало. Я боялась не застать тебя дома. Когда шла сюда, клянусь, постарела лет на десять, — заявила Мейзи, готовая смеяться и радоваться жизни теперь, когда она переложила тяжкий груз на другие плечи.

— Не могу выразить, как я тебе благодарна, — сказала Элеонора, придя в себя. — Я уверена, что Уокер захочет тебя отблагодарить.

— Нет, нет, — заволновалась Мейзи. — Не хочу никакой благодарности, вообще не хочу, чтобы даже наши имена упоминались. Чем меньше вышестоящие будут знать обо мне, тем лучше.

Элеонора не могла ее осуждать. Она во многом согласна с Мейзи, понимая, как мало шансов оказаться в стороне от всего. Она могла сделать только одно.

Не было посыльных, томившихся в ожидании перед Домом правительства, маркитантов и торговцев, не было мелких чиновников, ожидавших начальство, чтобы подать жалобу. Все тихо, и это — первый признак того, что генерала нет на месте. Поблагодарив судьбу, Элеонора не стала выяснять, где Уокер. Она сразу осведомилась о Нинье Марии. Младший офицер в красном кителе без эполет записал ее имя и попросил подождать в приемной. Элеонора вошла в указанную им комнату с большим нежеланием, опасаясь, что в любой момент появится Грант и поинтересуется, что она тут делает.

Над столом на стене висело маленькое зеркало. Элеонора, принявшаяся расхаживать по комнате, увидела в нем свое отражение, накинула мантилью на голову и тотчас же сняла черные кружева, обернув ими плечи, затем стала поправлять тщательно завитые волосы, думая о том, как некстати сейчас эта нарядная прическа. Глаза Элеоноры потемнели от страха и под ними появились бледно-лиловые тени, придавая особую хрупкость ее облику, который, тем не менее, оставался привлекательным, хотя сама она и не сознавала этого.

Отвернувшись от зеркала, Элеонора продолжала прохаживаться взад-вперед по маленькой комнате, потом заставила себя сесть в неудобное кресло, пытаясь создать видимость спокойствия. Вернулся офицер и повел ее наверх. Апартаменты Уильяма Уокера и Ниньи Марии оказались просто роскошными. Повсюду парча и бархат, яркие тяжелые ткани в восточном стиле, мебель, которая, как подозревала Элеонора, была конфискована в домах богатых аристократов, покинувших Гранаду, как только Уокер вошел в город. Спальня отделана червонным золотом почти с восточной любовью к роскоши, в изобилии разложены маленькие подушки, бархатистый персидский ковер закрывал пол. Нинья Мария сидела перед туалетным столиком, уставленным множеством всевозможных коробочек для украшений и косметики. Огромное зеркало отражало внутреннее убранство комнаты, включая большую, с четырьмя стойками кровать, отделанную и задрапированную парчой и атласом.

Кровать была завалена грудой платьев, юбок, панталон, шляпок. Сундуки и коробки расставлены по всей спальне, разбросанная оберточная бумага шевелилась от колебаний воздуха. Нинья Мария, держа в руке щетку для волос, ругала горничную, никарагуанку средних лет, объясняя ей, как надо складывать шелковую нижнюю юбку. Она оставила без внимания появление Элеоноры, пока не закончила свою тираду. Затем махнула рукой в сторону маленького стула и без церемоний сказала:

— Я надеюсь, это не просто светский визит. Как видите, я занята. Я должна все это упаковать и уехать до возвращения генерала.

— Вы уезжаете? — спросила Элеонора, начиная понимать, что ее задача усложняется.

— Есть такая возможность. Но это не должно вас интересовать. Однако скажите, что вас привело сюда? Да нет же, ты, глупая коза! Положи тапочки в коробку отдельно, а не на бархат! — Нинья Мария снова повернулась к Элеоноре.

— Я бы хотела поговорить с вами наедине, — сказала та. — Это очень важно.

— Нет необходимости. Эта женщина со мной уже много лет. Все, что хотите, можете говорить при ней. Я уверена, это что-нибудь мелодраматическое.

— Я бы предпочла не говорить, — настаивала Элеонора.

— Уверяю вас, я ей полностью доверяю. Мои мысли — ее мысли. Более того, я не собираюсь откладывать свой отъезд из-за вас. Если хотите говорить, говорите, если нет… — Она пожала плечами.

Элеонора подняла бровь, от такого тона женщины ее лицо помрачнело.

— Очень хорошо, — сказала она. — Я узнала о заговоре против Уильяма Уокера и против всех, кто сегодня днем будет стоять рядом с ним во время инаугурации.

— Что вы хотите сказать? Какой заговор? — строго спросила любовница Уокера.

— Предполагается взорвать трибуну, — объяснила Элеонора.

— Мать родная! Почему меня не предупредили? Меня же могли убить! Идиоты!

— Совершенно верно, — сухо отозвалась Элеонора.

Горничная перестала паковать вещи и стояла, прислушиваясь, Нинья Мария раздраженно махнула ей рукой, чтобы та продолжала сборы.

— Это может изменить мои планы, — сказала она словно про себя.

— Мы должны что-то предпринять, остановить их. — Терпение Элеоноры истощилось.

— Мы? Вы хотите сказать, я должна, не так ли? Но что? Скажите мне, что?

— Предупредите генерала, скажите ему, что планируется. Пусть будет начеку, пусть пошлет своих людей найти тех, кому велено подложить взрывчатку, и остановит их.

— Зачем? — Нинья Мария обратила к Элеоноре холодные черные глаза.

— Как зачем? — недоуменно повторила Элеонора. — Чтобы спасти жизни этого человека и тех, кто окажется рядом на трибуне.

— Меня это не касается, — сказала Нинья Мария. — Я не имею никакого отношения к заговору. И если он готовится, при чем тут я?

— Я помню, вы говорили, что можете расправиться с генералом, не прибегая к хладнокровному убийству, — напомнила ей Элеонора.

— Я и до сих пор так думаю. Но если другие с этим не согласны, что я могу поделать?

Ее безразличие ударило по нервам Элеоноры сильнее, чем отказ действовать.

— Вы могли бы пойти к Невиллу, если не хотите подвергать опасности людей, на которых работаете. Подойдите к нему и пригрозите, что расскажете Уокеру, если он не откажется от своего плана.

— Да, это мысль, — сказала Нинья Мария, словно услышанное произвело на нее впечатление. — Поздравляю вас и советую немедленно так поступить. Не потому, что Невилл послушает, просто он постарается убедить вас, что вы раскрываете сами свое сотрудничество с врагом. Генерал захочет узнать, откуда эта информация, и что тогда вы ему скажете? Вы думаете, можно все объяснить, не задевая майора Кроуфорда? Это нелегко. Подумайте о последствиях. Майор Кроуфорд, если его арестуют, вряд ли скроет роль, которую вы сыграли, вернувшись из Гондураса. И это будет трагедией для вашего брата, не так ли?

— Но это шанс, которым я должна воспользоваться. Я не могу ничего не делать, — тихо сказала Элеонора. — Хотя, наверное, мне лучше сразу пойти к Гранту и генералу.

— Да, пожалуй, если вы решили погубить себя. Но, может быть, они вернутся перед самой церемонией. Сегодня утром Уокер получил послание, что генерал Рамо Белласо из Гондураса идет маршем на юг, он уже на расстоянии выстрела от Леоне. Слишком поздно выводить армию, чтобы спасти Леоне. Уильям и полковник Фар-релл сейчас как раз инспектируют фортификации Гранады, чтобы их укрепить. Так что я желаю вам удачи.

Элеонора сидела, не говоря ни слова. Нинья Мария наблюдала за ней, сощурившись, ее пальцы так впились в щетку для волос, что костяшки побелели. Насторожившись под взглядом этой женщины, Элеонора думала, в чем тут дело. Нинья Мария, казалось, уверена, что Элеонора будет руководствоваться чувством самосохранения в сложившихся обстоятельствах. Но на самом ли деле она так оптимистична? Если нет, как эта женщина может поступить? Позвать охрану, арестовать ее по какому-нибудь ложному обвинению? Да, такое могло случиться. Поэтому следует быть начеку, чтобы не попасть в ловушку.

— Ну ладно, — сказала Элеонора и повела плечами. — Я надеюсь, что генералу Уокеру повезет.

— Конечно! — воскликнула Нинья Мария, явно расслабляясь. — Я так и знала, что вы не наделаете глупостей. Мы обе должны придумать, почему отказываемся идти на трибуну. Ну, какие могут быть причины? Для вас — скромность, вам совсем незачем выставляться напоказ в вашей ситуации. Я могу подвернуть ногу, не в силах сделать лишнего шага, разве что занять место, откуда будет видно всю процедуру. Наверное, мудрее отложить отъезд до завтра и приготовить платье на случай похорон.

И, уже не обращая внимания на присутствие Элеоноры, Нинья Мария обратилась к горничной, объясняя, где искать платье из черного батиста, и одновременно ругая ее за медлительность, пока та доставала его из шкафа. Нинья Мария даже не заметила, как Элеонора выскользнула из комнаты.

Покинув Дом правительства, она пересекла площадь, с удивлением обнаружив, что работа по возведению трибуны остановилась на уровне лесов и плотники отдыхали в тени запыленных деревьев возле рынка. Сооружение не закончено, еще полно работы, а вечер близится. Кто-то должен задрапировать флагами голые деревянные перила, Окружающие трибуну. Но, без сомнения, с этим справится отряд солдат.

Уокеру было несвойственно оставлять все на последнюю минуту. Возможно, у него есть на то причины — страх за собственную жизнь? Этот страх, как оказывается, небезоснователен, и вполне естественно, что он должен позаботиться о мерах предосторожности.

Что же ей делать? Этот вопрос разрывал Элеоноре душу. Она должна выбирать — пожертвовать Жан-Полем или увидеть, как Уильям Уокер и Грант, а может, еще и полковник Томас Генри и вместе с ними другие, взойдут на трибуну навстречу своей смерти. Ее брат — или человек, которого она любит? Элеонора должна сделать выбор.

Есть ли еще какое-нибудь решение? Первое, о чем она с самого начала подумала, — рассказать Гранту. Конечно, если она ему объяснит, он поможет и сделает так, что никто не догадается о ее причастности к этому. И оградит от опасности Жан-Поля. Грант должен это сделать. Другого пути Элеонора не видела.

Итак, надо найти Гранта, а это нелегко. Сначала она решила оставить ему записку у оруженосца из охраны у Дома правительства, но тотчас передумала и сама отправилась на поиски по городу.

Элеонора заходила в казармы, бараки, в госпиталь, на тот случай, если Нинья Мария направила ее по ложному пути. Но его нигде не было, и она каждого просила передать Гранту, что разыскивает его. Потом Элеонора пошла на пристань и наткнулась на полковника Генри, а когда сообщила ему о необходимости срочно повидать Гранта в связи с некоторыми проблемами в подготовке к инаугурации, он предложил свою помощь — объехать фортификации вокруг города, посмотреть, нет ли его там.

— Если не найду, — сказал он смеясь, — то с большим удовольствием пройдусь по барам ради вас. В такую жарищу любого нормального человека следует искать в баре.

Элеонора, благодарная за помощь, пошла вдоль пристани, предоставив полковнику Генри исполнить обещанное. На душе полегчало.

Она остановилась, наслаждаясь слабым ветерком с озера, обдувавшим ее разгоряченное лицо, борясь с желанием прямо в одежде погрузиться в холодную воду. Чуть погодя, когда толпа надоедливых попрошаек на пристани слишком осмелела, она повернулась и пошла обратно в особняк. На улице Санта-Селья Элеонора заметила человека на лошади в офицерском кителе. Он пробирался сквозь толпу торговцев, мужчин и женщин, которые превратили ранее тихую «покойную улицу в настоящий содом.

Элеонора заторопилась, приняв фигуру в шляпе, надвинутой на глаза, за полковника Генри. Но по мере того как всадник приближался, ее шаги замедлились. Это был Грант. Он поднял глаза и увидел спешащую навстречу Элеонору. На его угрюмом лице она заметила осуждение. Спешившись, Грант повернулся к ней, ведя под уздцы лошадь, и они вместе вошли во двор.

— Когда я прибыл в Дом правительства, мне сказали, что ты хотела меня видеть. Ради бога, что заставило тебя бегать по улицам в такую жару?

— Я… Мне надо с тобой поговорить. — Она отвела глаза. Он внимательно посмотрел в ее лицо, потом спокойно кивнул.

— Хорошо.

Они привязали лошадь Гранта к кольцу на столбе в нижней галерее и вошли внутрь. Элеонора первая ступила в патио, намеренно не поднимаясь по лестнице, ведущей в спальню. Не надо напоминаний о прошлой страсти, она не должна расслабляться. К тому же место в тени апельсиновых деревьев достаточно уединенное для такого разговора, в нем нет излишней изолированности от мира, и оно не так опасно, если Грант на нее разгневается.

Элеонора не знала, с чего начать. Она повернулась к Гранту и была поражена, увидев его затуманенный взгляд. Он указал на витой железный стул, подождал, пока она сядет, и пододвинул к себе другой.

— Рассказывай, — велел он.

Простые ясные слова, неизбежные, как сама судьба, должны быть сказаны. Она вытягивала их из себя словно клещами.

— Пожалуйста, не спрашивай меня, откуда я знаю, — взмолилась она, закончив. — Просто прими к сведению и останови ужасное преступление, пока не поздно.

Его озабоченность исчезла немедленно, будто вытекла по капле, чтобы смениться гневом, смешанным с сожалением. Пригладив волосы, он взял шляпу, положил ее себе на колени, потом встал. Голубизна его глаз приобрела стальной оттенок, когда Грант смерил ее взглядом.

— Да, сейчас я это сделаю, — сказал он медленно. — И должен спешить, если хочу поймать их на месте преступления. Но я вернусь и намереваюсь узнать гораздо больше, чем сейчас. Если ты собираешься что-то придумать, постарайся, чтобы это было правдоподобно.

Глава 22

Порыв ветра надул занавеску на окне, которая до того висела не шевелясь. Элеонора лежала на кровати, закинув руки за голову, и следила за ее движением. В таком положении она находилась уже несколько часов, не чувствуя ни малейшего дуновения ветра, хотя были открыты окно и дверь на галерею. Элеонора услышала отдаленный грохот, но продолжала лежать. Этот звук слишком слаб, чтобы быть взрывом. Наверное, приближается гроза. Хоть бы, наконец, пошел дождь. Она всматривалась в вечернее небо, ожидая увидеть всполохи молний, но ничего не видела. Может, просто еще рано, и гроза далеко? Ветер не переставая играл занавесками, то втягивая их в комнату, то выбрасывая за окно. Это походило на танец, который вдруг резко оборвался, когда закрылась дверь в спальню.

Элеонора, почувствовав, как внутри у нее все напряглось, медленно повернула голову в сторону Гранта. Ее поза на кровати была призывной и уязвимой, но она не хотела этим пользоваться. Элеонора заставила себя сесть, спустила ноги с кровати, отыскивая тапочки и не обращая внимания на насмешливое лицо Гранта, наблюдавшего за ней. Он швырнул шляпу в сторону и начал расстегивать китель.

— Все… все кончилось? — спросила Элеонора не поднимая головы, все еще пытаясь нащупать тапки под кроватью.

— Ничего и не начиналось, — ответил он. Она резко подняла голову.

— Я говорю об инаугурационной церемонии.

— И я о том же.

— Ты не хочешь сказать, что… — начала она, потом остановилась, не в состоянии продолжать. Усталым голосом он неторопливо ответил:

— Нет, не хочу. Генерал в полном порядке. Те, кто собирался устроить покушение — пара несчастных никарагуанцев-рабочих, захотевших немного заработать, пойманы прямо с бочонком пороха на площади. Они описали человека, нанявшего их, и отряд солдат его ищет.

Элеонора глубоко втянула воздух, затем выдохнула.

— Я очень рада, что генерал в безопасности, — сказала она тихо, — хотя мне стало бы легче, если бы церемония уже прошла. Я думаю, рабочие не сумеют закончить вовремя трибуну из-за случившегося.

— Ничего подобного. Дата инаугурации — двенадцатое. Послезавтра.

— Но ты же говорил…

Его темные глаза были непроницаемы, а голос тихий, когда он сказал:

— Говорил. Я говорил — десятое. Не так ли? И, между прочим, ты, Элеонора, была единственная, кому я это доверил.

Теперь ей стало ясно то, чего она не понимала. Его молчаливые увертки, его тяжелый взгляд, ощущение, что он контролирует каждое слово, сказанное ей, сама манера говорить.

— Значит, ты знал, что я делаю, — прошептала она.

Потянувшись к шкафу, он что-то вынул из кармана бриджей, зажал в кулаке а потом протянул ей и высыпал в ладонь. Это были засохшие лепестки красного цветка бугенвиллеи — той самой, которая росла в конце галереи, цветка, который она обрывала, подслушивая Гранта и остальных, стоя у окна.

— Ну, давай скажем так: я догадался. — Он отпустил ее руку, и сухие лепестки рассыпались по полу.

— Ты назвал мне не правильную дату, чтобы проверить? — спросила она.

— И я не выдержала проверки, я провалилась.

— Да, верно, — ответил он. Потом шагнул к ней.

— Чего я не понимаю, так это — почему? Что заставляло тебя пойти на такой шаг? Ради двуличного негодяя Кроуфорда или потому, что ты не можешь мне простить того, как я с тобой поступил?

— Нет, нет, ничего подобного! — воскликнула она испуганно. — Все ради Жан-Поля.

— Ради Жан-Поля? — повторил он, не понимая.

— Да… Он… Он не был казнен вместе с другими. Он до сих пор в тюрьме в Гондурасе, его держат как заложника моих действий. Если они узнают, что я сегодня сделала, его убьют.

Грант отпрянул, взгляд его стал тяжелым.

— Ну, начинается, — проскрежетал он зубами. — Ты не хуже меня знаешь, что твой брат повесился на поясе халата в тот день, когда ты уехала из Гондураса.

Элеонора не отрываясь смотрела на Гранта, и кровь медленно отливала от ее лица. Это не могло быть правдой, не могло! Но лицо Гранта не смягчилось, оставаясь безжалостным. Жан-Поль не мог сделать такое, пыталась убедить она себя. Но Элеонора помнила его отчаяние, его крик, что он должен умереть вместе с другими. Она покачнулась, но постаралась удержаться и отвернулась, закусив губу.

— Значит, ты не знала, — сказал Грант, и презрительное выражение его лица сменилось усталостью.

— Они давали мне понять, что он жив, и когда я спросила о нем, мне сказали, что все в порядке…

Недели напряжения, волнений, беспокойства за Жан-Поля, томящегося в тюрьме, — все впустую. Ее брат, холодный, безжизненный, не способный чувствовать боль и сожаление, уже не мог понять, на что она пошла ради него. Пожертвовав собой, он перечеркну и сделал бессмысленными все ее усилия. Это не его ошибка, что ее одурачили. Горечь утраты и угрызения совести охватили Элеонору. Она подумала о его могиле, неосвященной и неоплаканной, без цветов, смягчающих уход. Лепестки их были бы такими же сухими и горькими, как и те, что рассыпаны по полу у ее ног.

— Да, они скрыли от тебя его смерть, чтобы ты делала все, что они просят.

Эти слова прозвучали с облегчением и сожалением одновременно. Элеонора опустила голову, слезы подступили к глазам, но усилием воли она подняла подбородок, не давая им вылиться.

— Я бы не рассказал всей правды, но мне была важна твоя реакция. — Грант сделал жест, будто хотел коснуться ее плеча, но отдернул руку.

Элеонора чувствовала почти неодолимую потребность успокоиться в его объятиях, но сейчас это было невозможно: Она не нашла бы у него ответа, кроме жалости, а ей не хотелось слабости, ей надо собраться с силами, чтобы узнать то, что ей нужно, и сказать ему то, что необходимо — хотя бы для собственного успокоения. Ее голос дрожал, когда она спросила:

— А как ты узнал об этом?

— Есть люди, симпатизирующие нам. Там, где ты была, — это старый священник. Он прислал депешу полковнику Генри с известием о твоем брате и о твоей дружбе с Кроуфордом.

— Понимаю, — сказала она. До того момента Элеонора не была уверена, знает ли Грант, кому она докладывала, и осторожно продолжила:

— Я говорю тебе честно, что не сказала Невиллу ничего такого, что повредило бы фалангистам. Из сказанного генералом — только то, что он собирался сделать с экс-президентом Ривасом. Но ровно столько, сколько вы сами собирались довести до сведения всех. И еще то, что Невилл и так вскоре узнал бы сам. Я думала, нет ничего страшного в дате инаугурации, полагая, что она повсюду появится на плакатах в ближайшие дни. Я и понятия не имела о его планах насчет генерала. Тогда бы я ни за что не сказала ему. И это все, что он от меня узнал. Даю тебе слово.

— Я верю, — сказал Грант. — Ведь я ни перед чем не остановился, чтобы убедиться в том, что именно ты ему передала.

Удовлетворение в его голосе после ее такого тяжкого признания вызвало в ней гнев и стыд.

— Я так прозрачна, что у меня все на виду?

— Только для меня, — сказал он, уловив ее недовольство собой, и со странной улыбкой добавил:

— Дело в том, что у меня преимущество — я живу с тобой.

Она с сомнением посмотрела на Гранта. Этот ответ ее не устроил. Элеонора заподозрила его в намерении переключить ее мысли на что-то другое. Но у нее не хватило сил спросить.

— Есть еще кое-что, что ты должен знать. Я виделась с Невиллом там, где подготавливала встречу Мейзи. Это не потому, что она знает, во что я вовлечена. Просто она догадывалась о чем-то, не больше. Они старые друзья, и я попросила ее об услуге — видеться у нее, чтобы он не приходил сюда. Клянусь, это правда. Мейзи мне сообщила о покушении и рассказала о роли Джона в раскрытии заговора против генерала.

— Интересно, — произнес Грант, когда она закончила. — Но почему ты так волнуешься, рассказывая это? Постой-ка, я сам догадаюсь. Ты хочешь знать наверняка, что я не трону Мейзи и ее Джона и не отдам их под расстрел. Так или нет? Не буду говорить о своем желании, но напомню тебе, что вряд ли смогу арестовать их, не изобличив при этом тебя.

— Я не думаю, что это имеет какое-то значение, — ответила Элеонора, глядя на него. — Когда Невилла поймают, он меня не оставит в стороне.

— Может показаться странным, — размышлял Грант, — но я лучшего мнения о чести майора Кроуфорда, чем ты. Я не думаю, что он назовет твое имя, пока в этом не будет нужды. В любом случае, мы его еще не поймали.

Элеонора медленно повернулась к нему, нахмурившись.

— Но ты говоришь, что его ищут.

Он посмотрел поверх ее плеча.

— Люди, арестованные сегодня, не знали точного имени. Они описали его в общем — высокий, светловолосый американец. Но это описание подойдет к большому числу людей из фаланги, если с них снять форму. Думаю, что офицер, которому я поручил поисковый отряд, постарается. Но у него еще нет моей информации. Если Кроуфорд даже наполовину так умен, как я о нем думаю, к утру он будет очень далеко отсюда.

— Я думала, что ты хочешь разорвать его на части.

— Да, конечно, но это не значит, что я хочу публичного расследования.

— Но почему? — В ее лице отразилось смущение, она молча ждала ответа.

— Я думаю, ты сама догадываешься, Элеонора. Но если ты хочешь, чтобы я сказал, я скажу. Я не хочу, чтобы твое имя было замешано в этом.

Сверкнувшая за окном молния показалась необыкновенно яркой. В тишине они снова услышали угрожающий грохот приближающейся грозы. Элеонора тяжело вздохнула:

— Грант, я…

Она не была уверена, что выразит словами то, что чувствует. Но он и не дал ей такой возможности.

— О, я знаю. У тебя были основания вернуться ко мне после Гондураса. По причинам, не зависящим от того, что ты чувствовала и хотела. Но это не имеет значения. Ты пришла, и ты останешься тут, несмотря ни на что. Я так хочу. Ты в моей крови, в моих мыслях, твой аромат, твоя сладость со мной. Ты мне необходима, как пища и вода. Я не могу заснуть, если тебя нет рядом, я не могу работать, если не знаю, что ты ждешь моего возвращения. Смирись, если я запру тебя на ключ на всю жизнь. Ты никогда не покинешь меня. Я не хочу, чтобы хы уходила.

Лицо его сделалось мрачным, будто то, что он говорил, не приносило ему радости, и, когда он склонился над ней, ей показалось, что в его голубых глазах она видит боль от отвращения к себе.

Поцелуй Гранта был жадным, словно он ставил клеймо на ее губах. Его охватил порыв страсти, и этот порыв увлек ее за собой.

За окном поднялся сильный ветер. Освободившаяся от чувства вины, Элеонора отдала ему себя, подчинившись его жажде, отвечая его страсти своей собственной восторженностью экстаза, растворяя себя в нем. С горьким наслаждением, глубоко внутри она ощущала невозможность насытить эту страсть. Ее печаль нуждалась в ласке, а он давал ей только ярость. Элеонора нуждалась в его любви, а он не давал ей ничего, кроме своего желания. В глубине души она хотела стать его женой, а он делал ее только своей собственностью. Этого было слишком мало для нее.

Серое небо от дождя стало черным, хотя ночь только началась. Дождь лил на черепицу крыш потоками и, как серебряные слезы печали, смывал пыль и грязь, как обиды и возмущение смываются участливым сожалением. Элеонора не могла найти облегчения в слезах, накопившихся в ней. Грант не должен идти на компромисс между своими чувствами и обязанностями. Он не сможет ради нее предать своего начальника. И она не имеет права просить его любить ее. Она привыкла к его любви. Она использовала его любовь к себе, чтобы получить сведения, как самая распутная девка. Более того, она не может сидеть на привязи против своего желания. Больше такое не повторится. Никогда. Если бы Грант попросил ее остаться с той нежностью, на которую способен, она бы не сопротивлялась. Но он не сделал так, и поэтому гордость и отвращение к плену в любой форме, удвоенные уверенностью в том, что если она не убежит, то обнаружит себя, признавшись в собственной любви, вынуждали ее бежать.

Грант, лежавший рядом, пошевелился и привлек ее к себе. Он поцеловал ее в плечо, убрал волосы с лица. Элеонора плотно сжала веки, чтобы не дать вылиться слезам, и лежала тихо, вдыхая волнующий запах его тела.. Даже находясь так близко от него, она не была с ним рядом. Собрав все свое мужество, Элеонора решила расстаться с Грантом навсегда и отдаться на волю судьбе.

Весла всплескивали, погружаясь в воду, и этот звук разносился над гладью озера, потревоженной только следами от весел. Элеоноре, сидевшей на корме маленького суденышка, немногим большего, чем каноэ, очень хотелось сказать гребцам, чтобы они работали чуть тише. Ночь была темной, и вряд ли их могли обнаружить, поскольку вся Гранада была занята церемонией инаугурации. Но Элеонора не хотела испытывать судьбу. Нет, она не думала, что солдаты, выстроившиеся на пристани и охранявшие последние два дня кассу, где продавались билеты на суда, курсирующие по озеру, были выставлены специально, чтобы следить за ней. Но попадись она в сети, расставленные для Невилла Кроуфорда, ничего, кроме неприятностей для них обоих — для начальника военной полиции Гранта Фаррелла и для нее, — это не принесло бы.

После случившегося так странно покидать Никарагуа в компании с Невиллом Кроуфордом. Элеонора приняла это с фатальной покорностью. Она могла бы отказаться и от предложения бежать, и от этой лодки. Но у нее не было никого, кроме Мейзи, к кому она могла бы обратиться, и никакой возможности убежать по-другому, так же быстро и незаметно.

Дорогая Мейзи, она даже не удивилась, увидев Элеонору на пороге ранним утром. Она все выслушала, поразилась скудности пожитков Элеоноры, собранных для путешествия по океану, и сразу кинулась искать для нее подходящую одежду. Элеонора противилась, говорила, что ей неважно, как она выглядит, но Мейзи не слушала. Видя, с какой искренностью подруга желает ей помочь, и слушая, как она обвиняет военных в жадности, Элеонора не осмелилась сказать про платья, оставшиеся в шкафу в особняке. Она не могла заставить себя взять их, даже понимая, что Гранту они совершенно не нужны, а ей бы очень пригодились. Все из-за болезненной гордости, но эта гордость была ее единственной поддержкой, и Элеонора не собиралась от нее отказываться.

Отнесясь к ее поведению прошлой ночью как к молчаливому согласию, он даже не попытался запереть ее. Кстати, она бы не возражала преодолеть это препятствие для осуществления своего плана. Но Грант поцеловал ее, повернулся и ушел, как всегда. Вцепившись в подоконник, она наблюдала, как он исчезает из виду, затем сразу стала собираться. Но это было еще не все. Обнаружив, что ее нет дома, Грант явился к Мейзи и начал стучать в дверь с такой яростью, что актриса затрепетала. К тому времени Элеоноры уже не было в ее доме. Мейзи нашла ей место у никарагуанки, матери ребенка, которому помогли медицинские сестры из Гваделупы во время тифа.

Мейзи сказала Гранту, что не видела Элеонору. Она высказала ему свое возмущение по поводу того, как он обходился с ее подругой, а затем с радостным злорадством сообщила, что Элеонора уехала из Гранады верхом в сторону транзитной линии на Калифорнию. Актерский опыт Мейзи помог, Грант поверил ей и поспешно удалился, даже не поблагодарив за сообщение.

Мейзи с видом человека, отдавшего должное дьяволу, рассказала Элеоноре, что Грант даже не упомянул имени Невилла. Она созналась, что почти ожидала, что полковник потребует выдать Элеонору как подозреваемую в соучастии на покушение. Но или слишком озабоченный ее исчезновением, или поверив россказням Мейзи, или потому, что его просили не втягивать Мейзи и Джона в дело о заговоре, он не задавал вопросов о Невилле. Мейзи хорошо укрыла Невилла и, хотя не разделяла его намерений и взглядов, в память о давней дружбе не могла сдать его властям: ведь ему грозил расстрел. Именно Мейзи настояла, чтобы Элеонора села и написала записку Дону Эстебану де Ларедо. Она возбудилась от хорошей новости как ребенок и, называя Элеонору при каждой возможности графиней, никак не разделяла ее нежелания поторопиться получить наследство. Поискав бумагу и перо, Мейзи вручила их Элеоноре с угрозой, что, если та не сможет, она напишет сама. Поморщившись при виде ярко-зеленых чернил, Элеонора смирилась и поспешно написала письмо, скрепив его зеленой печатью и отправив по адресу Дона Эстебана, который ей дали, прежде чем она передумала.

Ответ принес посыльный в ливрее. Это был банковский документ, по которому ей выдавался небольшой аванс в счет наследства. При виде бумаги у Элеоноры широко раскрылись глаза. К тому же ей вручили расшитый гарусом кошелек с деньгами. Их оказалось столько, что с лихвой хватило бы на полгода безбедной жизни.

Элеонору одолевали недобрые предчувствия перед путешествием, хотя деньги ее немного успокоили. Когда они с Мейзи стояли возле озера, Элеонора попыталась заставить подругу взять часть денег, чтобы расплатиться за платье для путешествия. Но та отказалась наотрез, со смехом толкнула ее в лодку и воскликнула:

— С богом! — В устах Мейзи это прозвучало очень комично.

Когда лодка отплыла на расстояние, безопасное для выстрела, гребцы отпустили весла и начали поднимать паруса из тонкой, хлопающей на ветру ткани. Ветер надул паруса, и они поплыли быстрее. Огни Гранады казались отсюда полукругом упавших звезд. Кроме тихого говора мужчин, плеска воды о борт лодки и скрипа уключин, ничего не было слышно. Вдруг один из мужчин воскликнул, указывая в сторону города. Обернувшись, Элеонора увидела взметнувшийся в небо огненный шар, который начал падать, рассыпаясь оранжевыми искрами. За ним последовали еще и еще, расцвеченные голубым, красным, зеленым. Мириады золотых тлеющих угольков светились в ночи, вспыхивая и тут же исчезая. Все это походило на волшебство. Пиротехника была заказана Ниньей Марией для церемонии возведения Уильяма Уокера на пост президента Никарагуа. Интересно, там ли она сейчас, или кто-то другой организовал празднество? Но теперь Элеоноре уже было это неважно, дело сделано, инаугурация закончена. Маленький генерал победил с триумфом. Его дело завершилось успехом. Теперь пришло время праздновать победу, возвращаясь в Дом правительства, есть, пить, танцевать. Время для фалангистов радоваться, смеяться, поздравляя друг друга от избытка чувств.

Но для нее это уже не имело значения. Элеонора рассталась с прежней жизнью. Она решительно повернулась спиной к огням, смотря вперед. Странно, какая черная ночь и как неподвижна поверхность озера, только туманные очертания возвышающихся пиков вулканического острова Ометепе проглядывали в темноте.

Под июльским солнцем в Новом Орлеане было так же жарко, как в той стране, откуда приехала Элеонора. Воздух казался еще неподвижнее, чем в Гранаде. Блеск крыш слепил глаза, плакаты в черных рамках на каждом углу сообщали о жертвах желтой лихорадки. Зато здесь не было солдат в красных рубашках, маршей, команд, грохота повозок с амуницией. На улицах не слышалась испанская речь, а владельцы магазинов, уличные торговцы, хозяева и их слуги приветливо улыбались.

Элеонора распрощалась с бывшим майором Кроуфордом на пристани. Она честно призналась себе, что он скрасил ей путешествие. Когда они плыли по озеру к Сан-Карлосу, майор держался сдержанно, не нарушая ее скорби о брате, боясь вызвать яростное презрение, которого он заслуживал. В Сан-Карлосе их лодка встала у берега. Трапа не было. Видя, что Элеонора не знает, как ей сойти на берег — прыгнуть через полосу воды или ступить в грязь, он поднял ее на руки и вынес на берег, отпустив, как только она коснулась земли. Когда Элеонора тихо поблагодарила его, Кроуфорд отвернулся, но лед был сломан.

Они плыли по реке Сан-Хуан до Атлантики, и нет ничего удивительного в том, что они проводили время вместе. Это избавляло их от попыток окружающих завести разговор. Они оба путешествовали под фальшивыми именами и не хотели делать усилий, выдумывая что-то о себе. Похожая ситуация сложилась и на океанском пароходе, когда они из Сан-Хуан-дель-Норте двинулись дальше. Сложнее было лишь потому, что пассажиров стало больше и приходилось обедать за длинным столом в общем салоне. Элеонора плыла в отдельной роскошной каюте. Первую ночь на море она крепко спала и проснулась только к полудню, проспав почти сутки. Невыносимое напряжение последней недели наконец отпустило ее, и ей все время хотелось спать. Элеонора открыла глаза, только когда снова взошла луна.

Надо сказать, что гулять по палубе с галантным кавалером не так уж неприятно, кроме того, он ограждал ее от слишком назойливых приставаний. Кроуфорд сообщал им, что она недавно потеряла мужа и у нее нет сил на светские беседы. Но ей не очень понравилось, когда попутчики начали обращаться к ней как к графине. Невилл признался, что по секрету оказал ее каютному стюарду, кто она и что она путешествует инкогнито, думая, что стюард станет лучше обслуживать ее. Скоро это стало известно всем. Кроуфорд очень сокрушался, что стюард проболтался, и элегантно извинился за содеянное. Во время путешествия он не раз пытался покаяться в своем предательстве в Гондурасе. Но Элеонора оставалась непреклонна. Она не могла избавиться от чувства, что все в его действиях было намеренным, хотя не могла понять причины. Элеонора хотела бы проникнуться к нему и даже поверить, что он всего лишь пешка в игре Вандербильда. Невилл объяснял, что попал под действие сил, более мощных и опасных, чем ожидал. Он не сожалел и о провале плана убийства Уокера, хотя она думала иначе. Элеонора делала вид, что верит Невиллу, его переживаниям и понимает его. При всем внимании к ней, Невилл не предпринял попыток получить разрешение входить в каюту Элеоноры. Такая осторожность с его стороны была вполне обоснованна. Он не забыл о ее статусе любовницы Гранта и, видимо, как и другие, размышлял о ее отношениях с Луисом, когда они вместе бежали из Гранады. Но ни словом, ни жестом он не дал ей понять это. Невилл не оставался равнодушным к ее чарам, о чем свидетельствовал его взгляд, его прикосновения, когда он шел рядом, интонации его голоса. Без всякого тщеславия Элеонора подозревала, что он хотел бы стать ей полезным. Кроуфорд избрал тактику терпения, ожидая, когда она сама захочет повернуться к нему. И если Элеонора не ошибалась в своих догадках, она не могла не оценить его деликатность.

С пристани Элеонора направилась в отель «Сент-Луис», где под холодным недоверчивым взглядом клерка подписала регистрационный лист своим полным именем и титулом. Результат, на который она вряд ли надеялась, превзошел все ожидания. Отношение к ней служителей отеля стало совершенно иным. Невилл оказался прав.

На следующий день она отправилась к портнихе и продавцу галантерейных товаров, заказала платье в черно-сером и бледно-лиловом тоне, что соответствовало ее состоянию и настроению. После этого она купила шляпки, шарфы, шали, кружевные перчатки и дюжину других мелочей, но без колебания отказалась от мантильи, которую ей настойчиво предлагали как последний крик моды. Элеонора приобрела новый кринолин и целый набор отделанных кружевами нижних юбок, корсаж, панталоны — на первое время, а остальное нижнее белье и сорочки заказала в монастыре — из шелка и батиста, с тонкой вышивкой монахинь, точно такое же, как ее мать и бабушка носили в свое время, а также комплект черного белья, вышитого серыми атласными нитками.

Первое из ее пышных одеяний доставили очень скоро — платье из серого батиста, украшенное рядами белых кружев, черную шляпку и кружевной зонтик. В таком роскошном наряде, с новым серебряным ридикюлем, где лежали кошелек, веер и визитная карточка, Элеонора вышла, наняла экипаж и поехала к дяде Наркисо и его сыну Бернарду в свой старый дом на Роял-стрит. Дворецкий, открывший на звонок, попросил подождать в библиотеке и положил на серебряный поднос ее визитную карточку с гербом и именем графа де Ларедо. Дядя вышел приветствовать ее, широко раскинул руки и провел в салон. Бернард поднялся, поклонился с натянутой улыбкой, будто радушие стоило ему слишком больших усилий, и повторил предложение своей жены отведать миндального ликера. Родители его жены устроились на диване и принялись расспрашивать. Элеонора отвечала или строго, или язвительно, с улыбкой уклоняясь от неприятных вопросов, и старалась стоически выдержать эту церемонию. В конце визита она получила приглашение к ужину, который, предположительно, будет не слишком веселым, поскольку она в трауре. Приняв приглашение с благодарностью, Элеонора ушла с мрачным чувством удовлетворения: первый выстрел в битве за восстановление прав на дом бабушки сделан.

Хотя Новый Орлеан казался на первый взгляд тихим и мирным городом, интерес к военным успехам Уильяма Уокера был больше, чем когда-либо. Поэтому, узнав, кто такая Элеонора, газеты занялись ею. Рассказ о новоорлеанской красавице из известной семьи, побывавшей так близко к линии фронта, превратился в легенду о том, как ангел милосердия явился к американцам в Никарагуа, потом вернулся назад вдовой испанца из благородного семейства. Это казалось так романтично, что никто не остался равнодушным. А то, что Элеонора овдовела в войне, вызывало не меньший интерес, чем полученное ею наследство.

Комнату Элеоноры в «Сент-Луисе» осаждали торговцы, предлагая товары, начиная от парфюмерии и ювелирных украшений до экипажа с лошадьми. Когда она выходила из отеля, люди указывали на нее, а толпы мальчишек бежали следом по улицам, оспаривая друг у друга честь нести ее покупки.

После первого такого случая Элеонора решила, что неразумно ходить без сопровождения. Поэтому она отправила записку дяде с просьбой прислать ее старую няню. Дядя тут же отпустил старушку и, как цинично заметила про себя Элеонора, не без удовольствия, так как освободился от расходов на ее содержание. Элеонора обрадовалась до слез, увидев доброе морщинистое лицо няни, и занялась ее туалетами. Она нарядила ее в черное шелковое платье с кружевами цвета слоновой кости и тюрбан из атласа того же цвета с бусинками черного янтаря. Черты лица, сохранившие прежнее достоинство и шелковые юбки, шуршащие подле Элеоноры, смогли бы отпугнуть даже самых назойливых.

Элеонора гуляла по городу, посещая старые места, такие, как монастырь Кабильдо, а также — памятник Эндрю Джексону, установленный прошлой весной на старой Плас д'Арнес, которая теперь была переименована в площадь Джексона. Она увидела недавно выстроенные апартаменты баронессы Понталба, первые в своем роде, и подумала, что, если ей не удастся вернуть дом, она сможет переехать в эти элегантные комнаты.

Взгляды, которыми награждали ее прохожие, выражали больше, чем простое любопытство. Было бы неразумно надеяться, что никто из мужчин не знал о ее прошлом — любовницы полковника в Гранаде, вынужденной вернуться в Новый Орлеан, или полагать, что ее не узнают. Элеонора понимала, как трудно удержаться от столь пикантных сплетен. Когда она начала замечать в глазах мужчин, стоящих у кофеен и баров, клерков, кланявшихся в дверях магазинов, вожделение, то поняла, что ей нужно определиться, и, не откладывая дела в долгий ящик, удвоила внимание к родственникам. Она устраивала обеды, выходы в театр, изображая при этом радушие и добросердечность, чтобы показать, как переживает свою потерю и хотела бы, чтобы они помогли ей, облегчили ее горькую ношу. Как только Элеонора получила документ о наследстве из испанской фирмы, она отправилась к дяде Наркисо, желая выкупить дом на Роял-стрит за сумму, значительно большую, чем та, которую он и кузен Бернард заплатили Жан-Полю примерно семь месяцев назад. Она правильно рассчитала, что дядя Наркисо не откажет в ее сентиментальной просьбе, а Бернард не устоит перед лишними Деньгами, и уже через несколько часов держала ключи В руках, а спустя еще несколько дней смогла переехать в дом, гулять по его гулким комнатам, заросшему виноградом заднему дворику и чувствовать наконец, что она дома.

Глава 23

— Я требую объяснений. — Элеонора взглянула на Бернарда зелеными холодными глазами, сцепив перед собой руки скорее от гнева, чем от страха, стоя перед ним в своем вдовьем наряде. — По какому праву?

— По праву родства. Твое поведение сказывается на всех членах семьи. Я хочу знать правду о твоей жизни в Никарагуа.

— С какой стати? — поинтересовалась она.

Бернард откинул назад голову и уставился на нее. Его тонкое аристократическое лицо застыло. Казалось, он не мог поверить своим ушам.

— С какой стати? — как эхо повторил он вопрос.

— Вот именно. Леди не подобает защищать свое доброе имя. Друзья не поверят тому, что о ней говорят, а враги поверят самому худшему, что о ней можно сказать. И какое тебе дело, понапрасну меня обвиняли или нет? Ты что, собираешься передать это в суд чести? Уверена, что нет. Это только приведет к новым сплетням.

— Короче говоря, ты отказываешься рассказывать.

— Длиннее или короче, — ответила она, встретив его взгляд без содрогания, — я отказываю тебе в праве вмешиваться в мои дела.

— Мне следовало догадаться, что твоя реакция окажется такой, — бросил он ей.

— Конечно, следовало, если бы когда-нибудь ты удосужился присмотреться ко мне поближе.

— Безнадежное дело, кузина. А ты изменилась после того, как уехала из Нового Орлеана.

— Надеюсь, да.

— Твое положение и богатство вскружили тебе голову, — сказал он недовольно. — Что тебе действительно нужно, так это мужчина, способный держать тебя в узде. Очень жаль, что нет Жан-Поля, он бы с этим справился.

Элеонора похолодела от гневе.

— Не могу с тобой согласиться, — сказала она. — То, что его здесь нет, — твоя вина. Это ты вдохновлял пылкого мальчика бросить наследство, отказаться от будущего и пойти на смерть. Если бы ты не горел желанием прибрать к рукам этот дом по дешевке, естественно, он бы прислушался к голосу разума и держался подальше от Уильяма Уокера.

— Жан-Поль уже записался добровольцем, когда я купил этот дом.

— Да, это так. Но надеюсь, ты не собираешься убеждать меня в том, что вы раньше не обсуждали эту сделку.

— Может, и обсуждали, но по-прежнему я настаиваю на том, что он все равно записался бы добровольцем. Я. всегда говорил — это твоя вина, это ты разрешила ему идти куда он захочет, с кем захочет, вместо того чтобы ответственно относиться к жизни.

— Понятно. Теперь, стало быть, оказывается, что я должна была держать его в узде, — сказала она.

— Я вовсе не это имел в виду. Я понимаю, такая задача не под силу женщине. Но я был здесь, и ты могла на меня положиться. Я смог бы справиться с Жан-Полем.

— Ну да. Сунуть его в бухгалтерию, — ядовито заметила Элеонора.

— По крайней мере, он был бы жив! — вспыхнул Берт нард.

— Умирая медленной смертью, — парировала она.

Аплодисменты разорвали натянутую атмосферу. Невилл вошел во дворик и, продолжая хлопать в ладоши, воскликнул:

— Браво!

Его глаза, устремленные на Элеонору, смеялись.

— Простите мое поведение. Меня впустил ваш дворецкий. Я услышал голоса и подумал, что, может быть, вам нужен защитник.

Элеонора напряженно и не слишком приветливо улыбнулась, представляя присутствующих друг другу.

— Может быть, мне уйти? — спросил Невилл, коротко кивнув в сторону Бернарда. — Я могу вернуться позднее. Нам надо доделать то, что мы начали…

— Нет необходимости, — сказала Элеонора. — Кузен Бернард уже уходит.

— Да, разумеется. Я оставлю тебя с твоим… другом. Но хочу сказать тебе откровенно — очень жаль, что мы приняли тебя обратно в семью и позволили занять соответствующее положение. Я не могу говорить об отце, но что до меня — не удивляйся, если я сообщу, что разрываю наши отношения.

— Благодарю, — сказала Элеонора искренне. — Уверена, что, если бы я не смогла найти способ тебя выставить, дворецкий показал бы тебе дорогу.

Когда они остались одни, Невилл поднял светлую бровь.

— Что это было?

— Ничего, — сказала Элеонора, проходя в беседку, увитую виноградом, в одном из уголков дворика. Маленький фонтан в виде львиной железной головы прохладно шелестел. Элеонора села на деревянную скамейку, подобрала юбки, давая место Невиллу. Затем, выдавив из себя улыбку, спросила:

— Где вы были? Что делали?

— Я был на востоке, в Вашингтоне и Нью-Йорке, — сказал он, положив ногу на ногу и рассматривая свои начищенные до блеска башмаки.

— О, — произнесла Элеонора, не в силах добавить что-нибудь еще.

— Мне казалось, я должен был дать персональный отчет Вандербильду, — добавил он, когда Элеонора замолчала, опустив ресницы и расправляя складки юбки.

Невилл продолжал:

— Человеку свойственно стремление поступать как можно лучше. Я воспитывался беспечным, всегда имел деньги, доставшиеся мне по наследству, и теперь ничего не могу с собой поделать — мне всегда хочется найти более легкий путь к цели.

— И что же? — тихо спросила Элеонора.

— Хорошо бы, если рядом со мной оказалась женщина вроде вас. — Он смотрел на нее с обезоруживающей улыбкой. — Ну пожалуйста, не сердитесь. Впрочем, это было напрасное путешествие. Командор Вандербильд отказался встретиться со мной, у него нет времени для побежденных. Удар ниже пояса, но я полагаю, что человек, у которого в кулаке победа, может говорить то, что хочет.

— Победа? — спросила Элеонора, поднимая голову.

— Или совсем близко к этому. Министр Уиллер, поспешивший признать режим Уокера после выборов, был отозван в Вашингтон для выговора, его попросили подать в отставку. Старина Уиллер в последние несколько недель полагал, что у него есть все основания ждать от правительства Соединенных Штатов аплодисментов. Крылья американского орла распростерлись над бывшими мексиканскими территориями Техаса и Калифорнии — так почему бы не над Никарагуа, Центральной Африкой? Но я вам скажу, почему нет. Потому что Испания и Франция заявили об отправке военного шлюпа для наблюдения за положением в Центральной Америке, Чили и Перу умоляли о денежной поддержке государств, объединившихся против Уокера. И в этот момент Англия выслала к берегам Никарагуа эскадру из тринадцати кораблей с двумя тысячами пятьюстами солдат, призванных защищать интересы Британии в этом регионе. Климат для экспансии, как вы можете догадаться, не слишком подходящий. И Уокера оставила его страна.

— Но… Он же не потерпел поражение на поле боя? — спросила Элеонора, и в ее изумрудных глазах возникло беспокойство.

— Пока нет. Но я должен сказать, если вы извините жаргон петушиных боев, Уокер ведет игру, как задира. Ходят слухи, что он объявил в Никарагуа рабство законным — явная попытка сыграть на руку южному контингенту в Конгрессе, чтобы они могли повлиять от его имени на правительство, а если это не удастся — отделиться, как они угрожали, и присоединиться к нему. Я думаю, он поймет, что это ошибка. Уже тридцать лет, как рабство незаконно. Британия и Франция, не говоря о Вашингтоне, не поддержат его восстановление. Нет, похоже, мы вырвались из Никарагуа в самый последний момент. Что-то там становится жарковато, и не только из-за погоды. — Невилл продолжал говорить о другом, но Элеонора почти не слушала. Она ушла в себя, думая о Гранте и Мейзи, о труппе, о полковнике Генри, об Уокере, о докторе Джоунсе, обо всех, кто остался в Гранаде. Она размышляла о том, что они делают, вспоминают ли о ней. Ей страстно захотелось оказаться рядом с ними.

Правда, сейчас это не самое лучшее место для нее. За день или за два до этого, стоя на стуле и пытаясь примерить ткань для новой драпировки в будуаре, она почувствовала себя плохо. Старая няня поддержала ее и повела к стулу.

— Сиди тихо, мадемуазель Элеонора, — велела она, назвав ее как в детстве. — Это скоро пройдет.

— Я чувствую себя так неловко, — засмеялась Элеонора. — Я не знаю, что со мной.

— Такое случается с замужними женщинами. Я подозреваю это уже несколько недель. Ты ждешь ребенка.

Ребенок. Ребенок Гранта! Мысленно возвращаясь назад, Элеонора поняла, что няня права. Все последние сумасшедшие недели в Гранаде ей некогда было задумываться.

Оставшись одна, Элеонора медленно сняла печатку Луиса с пальца и отстегнула медальон Святого Михаила. В плохом настроении она часто думала, что надо больше вспоминать о Луисе, чем о том, кого она любила. Но сейчас это казалось не правильным, неискренним.

После того утра Невилл стал частым гостем. Он рассказывал ей о ходе войны в Центральной Америке, о деталях, умалчиваемых прессой. В конце лета он сообщай ей о приближении армии Гватемалы, Гондураса и Сальвадора. В конце ноября Коста-Рика была готова снова вступить в бой. Потом пришло сообщение, что Уокер будет охранять транзитную линию, по которой к нему должно прийти подкрепление для эвакуации из Гранады. Не желая оставить город в качестве крепости для союзных сил, он возложил командование на своего верного соратника с отрядом в триста человек и дал приказ разрушить город.

Союзники атаковали горящий город, пытаясь ворваться и остановить разрушения. Их отбросили назад, но затем армия Гватемалы; собрав силы, захватила церковь Гваделупы. Оставшийся в Гранаде полковник отбил церковь, но его бойцы, а также сотни детей, женщин, раненых оказались запертыми в церкви и девятнадцать дней держались, питаясь кониной и воловьим мясом, доедая остатки муки и кофе. Вокруг лежали погибшие, их не могли похоронить. Ужасный смрад, разложение вызвали холеру. К тому же желтая лихорадка, солнечные удары могли погубить многих защитников, прежде чем их вызволят. Затем, двенадцатого декабря, примерно двести пятьдесят новых рекрутов и опытные ветераны, готовые помочь, высадились ночью на берегу озера с парохода «Вирджин» выше Гранады. Они взяли штурмом баррикады, соединились с находившимися в церкви и вывезли их на судне. А позади остались дымящиеся руины города. Разорванное знамя трепетало на ветру, на нем виднелось: «Здесь была Гранада».

В течение нескольких дней о погибших не сообщали ни слова. Люди выстраивались возле здания редакции «Крещент» в надежде что-то узнать о мужьях, сыновьях, братьях, ушедших колонистами в Никарагуа. Элеонора ждала вместе с другими. Дрожащими руками она взяла газетные листы, пробежала глазами список с двумя сотнями имен. Гранта среди них не было. Она вздохнула, и ее глаза наполнились слезами, когда она прочла ниже, где были женские имена: «Мейзи Брентвуд Барклей, умерла от желтой лихорадки, героически ухаживая за ранеными и детьми, окруженными в церкви Гваделупы».

Следующие месяцы превратились для Элеоноры в сплошное ожидание: ожидание вестей из Никарагуа, ожидание рождения ребенка. По мере того как шли недели, интерес к ее сенсационному появлению стал угасать и вменяться другим — более волнующим — скандалом.

После рождества Элеонора перестала выходить на улицу из-за беременности. Она приводила в порядок старый дом, готовя его для новой жизни, шила вещи для ребенка, прислушиваясь к голосам мальчишек — уличных торговцев газетами. Посланный слуга приносил газету с еще непросохшей типографской краской.

Хороших новостей не было. В начале января противник заблокировал реку Сан-Хуан и перерезал пути снабжения армии Уокера, и, пока в Новом Орлеане молодые повесы в карнавальных костюмах и с флагами веселились на празднике Марди Грае, Уокер и его люди сидели почти без еды и амуниции, готовые лицом к лицу встретиться с объединенными силами Коста-Рики, Гватемалы, Гондураса и Сальвадора. В армии Уокера осталось меньше тысячи человек. Против них выступали силы, превосходившие их в двадцать раз. Перед лицом такой грозной опасности началось дезертирство, подрывающее и без того истощенные силы фаланги.

Как говорил Невилл, Вандербильд был виновником многих бед Уокера. Он нанял и экипировал команду профессиональных солдат, направил их в Центральную Америку, хорошо платил и обещал миллионные займы, ради того чтобы их хорошо принимали гордые темпераментные латиноамериканцы. Они сумели заблокировать реку и объединить разрозненные армии в единую мощную силу. К тому же он убедил лидеров союзников, что не слишком мудро доводить войну до смертельного исхода. Поэтому арестованным дезертирам было предложено бесплатно отправляться домой на кораблях Вандербильда.

Весна была наполнена тревогами — армия авантюристов снова и снова отражала атаки врага. В апреле все американские женщины и дети, остававшиеся с Уокером в Ривасе, были взяты под защиту моряками военного шлюпа Соединенных Штатов «Сайта Мария», который два месяца находился у берега. Они понимали, что это конец.

Для Элеоноры час ожидания оказался еще ближе. Вечером девятого апреля она еле добралась до кровати, а среди ночи проснулась от первых схваток. Перед зарей, задолго до того, как появился доктор, она родила с помощью няни прекрасного, здорового, хорошо сложенного сына. Мир сузился до стен спальни и колыбели возле кровати. Она не принимала гостей, ее не интересовали новости. Все ее время и мысли были посвящены заботам о ребенке.

Он такой маленький, беспомощный и бесконечно уязвимый. Единственное, что для нее было сейчас важно, — его безопасность и комфорт. Когда Элеонора лежала рядом с теплым тельцем сына, она чувствовала, что волны любви, нахлынувшие на нее, столь сильны, что переходят порой в болезненный страх. Через месяц мальчика крестили дома. После долгих размышлений она назвала его Чарльз Майкл де Ларедо Виллар. Когда Элеонора, улыбаясь, вытирала воду с личика ребенка, она дотронулась до медальона Святого Михаила, который повесила ему на шею. Луис разрешил бы еще раз воспользоваться его именем как защитой. Ребенок родился через девять месяцев и две с половиной недели после смерти Луиса, что вполне соответствовало срокам. Дети часто рождаются немного позднее ожидаемого. Но связанные с этим юридические формальности ее ничуть не заботили — она не собиралась никому ничего доказывать. Элеонора решила именно так, несмотря на попытки Невилла убедить ее воспользоваться преимуществами, открывавшимися для ее сына, и сообщить семье де Ларедо о рождении наследника.

Невилл, хотя его и не приглашали, появился в момент крещения с традиционной серебряной чашей и платой священнику на дне коробки из-под засахаренного миндаля. Он сыграл роль крестного отца мальчика, и после этого невозможно было не пригласить его на семейный обед. Дядя Наркисо, который вопреки протестам сына собирался явиться на обед, отклонил предложение стать крестным отцом, объяснив, что не может себе этого позволить, и в конце концов вообще не пришел. Так что Элеонора была благодарна Невиллу, что праздник не расстроился вконец. Он пробыл недолго, поскольку во время послеобеденного кофе вошла няня и объявила, что сын плачет и требует мать.

Элеонора проводила Невилла к выходу. Взявшись за ручку двери, он спросил:

— Я полагаю, вы уже слышали новости?

— Нет, а что? — спросила Элеонора отсутствующе, целиком поглощенная криком, доносившимся из спальни наверху.

— Об окружении и капитуляции.

Она насторожилась.

— Расскажите мне, — попросила она, и голос ее зазвенел, как натянутая струна.

— После переговоров с командиром судна «Сайта Мария» Девисом Уокер и его люди сложили оружие.

— Когда?

— Первого мая. Они и их офицеры доставлены в Панаму на борту американского судна. Они появятся здесь, в Новом Орлеане, со дня на день.

Пароход, привезший домой Уильяма Уокера, пришвартовался 27 мая 1857 года. Люди толпились, теснили друг друга на пристани и на улицах, ведущих к ней. Экипаж Элеоноры остановился, и только с помощью непристойных слов и ударов кнута, от которых лопались барабанные перепонки, ее кучеру удалось проложить путь к удобному месту, откуда она могла, не выходя из экипажа, наблюдать за происходящим.

При виде красных кителей с золотыми пуговицами и бахромой, сверкавшей на солнце, у Элеоноры сдавило горло. Ей пришлось сильно напрячь зрение, чтобы выделить маленькую фигурку генерала, похожего на черную птицу в своем темном сюртуке. А за ним она увидела Гранта — стройного, с угрюмым изможденным лицом, — таким, как когда он был ранен в плечо. Он оглядел толпу, и, когда его взгляд упал на экипаж, Элеонора откинулась назад, хотя была уверена, что он не сможет разглядеть ее.

Увидев Уокера, толпа восхищенно и восторженно взревела, точно он явился победителем, а не побежденным. Раздавались крики «ура!», в воздух летели шляпы. Мальчишки вопили и визжали, а дамы аплодировали. Дюжина мужчин ринулась вперед после того, как улыбающийся президент Никарагуа двинулся к трапу. Они подняли его на плечи и понесли через толпу к экипажу. Офицеры пробирались следом. В сопровождении основной группы поклонников экипаж двинулся к отелю «Сент Чарльз».

Даже после этого Уокеру не дали отдохнуть. Люди стояли у отеля, приветствуя его появление. Он был вынужден дважды выступить перед толпой, прежде чем она стала расходиться.

Те, кому не удалось услышать его речь, смогли узнать ее содержание через два дня. На большом митинге на Кэнал-стрит Уокер, стоя между американским флагом и собственным, краснозвездным, говорил два часа. Его потное лицо блестело в свете газовых фонарей. Он хвалил мужество и силу своих людей, тепло и гостеприимство простых людей Никарагуа, которых, как он считал, облагодетельствовал. Потом осудил тех, кого считал виноватым в поражении. Он ругал тираническую мощь Вандербильда, близорукость президента Бучанана, не пришедшего на помощь, намекал на взятки в официальном Вашингтоне, критиковал командира Чарльза Дениса, главного офицера на судне «Сайта Мария», считая, что он продал фалангу на переговорах с центрально-американскими союзниками, обвинял командиров за отказ транспортировать его оставшихся людей в Панаму, вынудив их добираться самостоятельно до дому. Досталось и Моргану с Гаррисоном, которые не сумели пробиться через блокаду с дополнительными силами и продовольствием в фалангу.

Стоя в толпе с няней, взволнованно тянувшей ее за рукав и настаивавшей, чтобы она ушла, Элеонора не смогла услышать всю пылкую речь Уокера, но и то, что успела, ее разволновало. Едва ли этот человек извлечет пользу из своего опыта, но его страстная самокритика указывала на то, что он в здравом уме. Всегда неприятно лишиться победы, которая уже плыла в руки. Уокер, казалось, очень устал, и лучше бы ему подождать, поразмышлять прежде чем оправдываться в своем поражении. Последние слова еще больше убедили в этом Элеонору. Уильям Уокер заключил свою речь клятвой вернуться в Никарагуа, как только будут подготовлены люди и ресурсы. Она стояла, ошеломленная таким заявлением, а няня схватила ее за руку и потянула, бормоча под нос что-то вроде того, что ее хозяйка с ума сходит по военной форме, что она не может остановить мамзель, потому что слишком стара, но она знает, что маленький мсье Майкл должен получить все, что ему полагается, прежде чем его мамаша убежит на бал к военным джентльменам.

Событие, о котором говорила няня, — прием и бал в честь Уокера — должно было состояться в бальном зале отеля «Сент Чарльз» и стать главным праздником весеннего сезона, на который приглашалось несколько сотен гостей, включая губернатора штата Роберта Уиклифа, баронессу Понталба и представителей лучших креольских и американских семей.

Для такого события Элеонора заказала платье из белого тюля, глубокий вырез которого, рукава и низ широкой юбки были отделаны атласной белой лентой. К груди она приколола свежие красные розы с серебристыми листьями, а под ними от плеча до талии предполагалось закрепить красную с белым ленту с медалью «За доблесть», с золотой звездой Уокера на черно-красной ленте. Она разделила волосы на прямой пробор и собрала локоны на затылке, прикрепив за ухом бутоньерку из крошечных розовых бутонов. Красные розы — дань Уокеру — не шли к ее волосам, но странное дело — они словно скрадывали медный блеск волос, оставляя лишь благородное сияние недавно отчеканенных золотых монет. Платье Элеоноры слегка напоминало другое, оставшееся висеть в шкафу в особняке. Но кто знает об этом, кроме нее и еще одного человека, который купил его для нее?

— Графиня де Ларедо.

Для Элеоноры ее имя, произнесенное на фоне тихого шипения газа в люстрах и вежливого шепота голосов, прозвучало как боевой клич. Она не обращала внимания на повернувшиеся к ней лица, когда подавала руку Уильяму Уокеру и приветствовала его с должной почтительностью.

Слабая дрожь пробежала по его пальцам, но лицо не выдало удивления, когда его серьезные глаза остановились на ней, а потом на медали, которую она надела, и опять вернулись к чистому взгляду ее зеленых глаз.

— Вы хорошо выглядите, Элеонора, — спокойно сказал он. — Приятно видеть вас снова.

— И вас, сэр. Я думала обо всех вас последние месяцы.

— И мы о вас тоже, — ответил он.

Времени больше не было, толпа сзади напирала, и, отойдя в сторону, она глубоко вздохнула. Он не обвинял ее. Ничто в его поведении не указывало на то, что он знает причину ее нового имени. Ей показалось, что своими последними словами он пытался что-то сообщить ей, но потом она вспомнила о его привычке на торжественных церемониях говорить о себе во множественном числе.

Элеонора принялась задумчиво бродить по залу, рассматривая цветы, букеты роз и жасмина на постаментах, красные и черные ленты, увивавшие люстры и стены, маленькие розетки из тонких ленточек. Столы для ужина были сервированы знаменитым золотым сервизом отеля. В зале присутствовало несколько пожилых аристократок — подруг ее бабушки, с которыми она была едва знакома. Она увидела двух соучениц из монастырской школы, тотчас забросавших ее вопросами не об Уильяме Уокере, а о семье ее титулованного мужа. Если бы они знали о ребенке, они бы расспрашивали и о нем, но она не собиралась раскрывать тайну его рождения и связанное с этим наследование титулов Луиса. А вот увидеть грубого, но сердечного полковника Томаса Генри было для нее глотком свежего воздуха. Разговаривая с ним, Элеонора заметила, как выцвела его форма, увидела штопку на ней, потускневшую бахрому эполет. Он оберегал левую руку, держа ее за спиной. Конец его указательного пальца ниже первой фаланги отсекла пуля, и рана не зажила как следует. Элеонора пошутила насчет его склонности к подобным инцидентам, обвиняя его в том, что он стреляет сам в себя.

Но она согласилась посмотреть его палец, когда он настоял, при условии, что это произойдет в ее доме. Затем она выслушала подробный рассказ о том, что он научился делать одной рукой, и, когда он предложил в одной руке принести две чашки пунша, она с благодарностью согласилась.

В комнате становилось жарко от растущего числа гостей и света газовых ламп. Элеоноре захотелось отойти к открытому окну, но она подумала, что лучше стоять здесь, иначе полковник Генри ее потеряет. Она открывала веер с ручной росписью по пергаменту, который свисал у нее с запястья на шелковом шнурке, когда увидела Гранта. Он стоял возле дверей, прямой и высокий, без шляпы, и в мерцающем свете его иссиня-черные волосы блестели, как вороново крыло. Новые морщины залегли в уголках глаз, линия плеч стала еще крепче.

Их взгляды встретились. Грант слегка сощурился, его смуглая с оттенком красного дерева кожа побледнела. Губы Элеоноры скривились в слабое подобие улыбки, и она медленно подняла подбородок. Ни единый вздох не потревожил безмятежность роз, покоящихся на ее груди, до тех пор пока он медленно не двинулся к ней.

Но вдруг Грант стал как натянутая струна, и огонь его глаз словно прожег ее. Он остановился, резко, как по команде, повернулся и прошел сквозь толпу из зала.

Элеонора стояла, не двигаясь, крепко сжимая в руках веер из слоновой кости. В нем что-то треснуло, но она не обратила внимания. Когда она обернулась, щеки ее пылали. Не замеченный ею, за спиной стоял мужчина.

— Посмотрите, что вы наделали, — медленно произнес Невилл Кроуфорд, протягивая руку, чтобы взять веер, который болтался у нее на руке; он рассыпался, когда Невилл его открыл. — Он сломан.

Глава 24

Элеонора принимала Невилла в салоне очень официально. Сначала она хотела отказать ему в приеме, но потом передумала. Конечно, можно получить какое-то удовлетворение и так, но гораздо лучше выразить недовольство его поведением на публике. Невилл не был глуп и прекрасно чувствовал все нюансы светского поведения. Осмотрев элегантную комнату, стены, обитые светлым полосатым шелком, обшитые белым и украшенные парчой диваны, узорчатый зеленовато-розовый ковер, драпировку розового бархата, он склонил голову.

— Ваш новый интерьер великолепен, дорогая, но я предпочитаю простой дворик, если вы, конечно, не собираетесь сказать мне что-то очень личное.

Он улыбнулся, намереваясь очаровать ее, но Элеонора не ответила. Она не двинулась с места, стоя напряженно в своем утреннем платье из белого батиста с орхидеями и мраморного цвета накидке. Поэтому Невилл тоже не двигался.

— Вы знаете, о чем я хочу с вами поговорить! — с вызовом сказала Элеонора. — Вы можете не сомневаться в том, что реакция Гранта была такой из-за того, что он увидел вас позади меня. Это выглядело так, будто мы конспираторы, как он и подозревал, если не больше. Почему? Почему вы вмешиваетесь?

— Сказать честно? — спросил он, склонив голову набок.

— Да. Думаю, по-другому не поможет.

— Я заметил в вас, моя дорогая, жалкую прискорбную тягу к полковнику Фарреллу. Заметил, что вы готовы пожалеть о том, что, следуя порыву, убежали от него. Что вы склонны использовать маленького Майкла ради возобновления ваших старых отношений. И это теперь, когда с Уокером покончено. Я не могу допустить такого.

— Человек вправе знать, что у него есть сын, — как бы защищаясь, сказала она.

— Вы могли написать ему записку, — сухо сказал Невилл. — Но, конечно, никто не устоит перед силой личного контакта. Человеку трудно отказаться от естественных обязанностей заботиться о ребенке, а может, даже и о его матери, если он встретится с ними лицом к лицу.

— Ваше предположение низко, — заявила Элеонора. — Я не нуждаюсь в заботах ни одного мужчины.

— Может быть, но не отрицайте, если, конечно, сможете, что вы нуждаетесь в мужчине для…

Элеонора вскинула подбородок, заметив, как разгорается похотливый взгляд Невилла.

— Вы намеренно оскорбляете меня.

— Это не более чем правда. Я думал, что за последние месяцы вы начали относиться ко мне как к замене вашего драгоценного полковника. Я думал, что к тому времени, когда полковник Грант Фаррелл вернется, вы и я уже соединим наши судьбы. Из нас получилась бы хорошая пара. С вашей красотой и моими мозгами те жалкие гроши, которые вам достались от Луиса, превратились бы в состояние. Мы смогли бы жить по-королевски, войти в высшие круги Востока и Европы, и если бы вы не сдерживались, думаю, смогли бы меня воспринять. Мои чувства так сильны, что их хватит на двоих.

— Я не…

— Подождите, я не предлагаю ничего, что делалось бы тайно. Я хочу заботиться о вас, хочу жениться на вас и прошу вас стать моей женой.

Элеонора смерила его спокойным взглядом зеленых глаз, но в ее тоне, когда она заговорила, было уничтожающее презрение:

— Вы самый надменный, самый тщеславный и аморальный тип, которого я когда-либо встречала. Вы заполучили моего брата и меня, арестованных, чтобы повести нас на смерть. Вы позволили, чтобы ваших бывших друзей повели на расстрел тогда, когда вы могли их спасти. Вы лгали мне, шантажировали, утаили от меня смерть брата. И теперь вы ожидаете, что я доверю вам свою судьбу и нуждаюсь в вашей нежной защите? Вы, должно быть, считаете меня глупейшей из женщин. О вашем уме я была лучшего мнения. Я думала, вы поняли, что мне от вас требовалось — информация об Уокере и фаланге. А если вы думали еще о чем-то и успокаивали своих кредиторов в ожидании моего состояния, которым хотели распорядиться, — мне очень вас жаль. Я предлагаю вам уехать из города, прежде чем вас арестуют.

Он улыбнулся, цинично раздвинув губы, но глаза остались холодными.

— В вас говорит ваша женская гордость. Ужасно, когда женщина одинока, особенно такая, как вы. Вы передумаете со временем. А когда передумаете… Что ж, я буду ждать… с нетерпением.

Говоря это, он медленно приближался и, когда подошел к ней, схватил за плечи и прижал к груди. Его пальцы вцепились сзади в ее шею, заставляя повернуться к нему лицом, и он жадно впился в ее губы. Одной рукой Невилл «обхватил ее за талию, а другой пытался проникнуть под платье.

От негодования Элеонора сжала пальцы и ногтями вцепилась в его лицо. Когда его рука ослабла, она отшатнулась и рванула кисточку колокольчика, висевшего сбоку.

Невилл выпрямился, вынул носовой платок и приложил к лицу.

— Было бы у вас тут поменьше прислуги, я бы научил вас кое-чему.

— Научили бы? — спросила Элеонора, поправляя оборку на вороте платья и проводя рукой по волосам. — Достойное поведение для джентльмена. Интересно, кто вас этому научил? Уж не ваша ли Нинья Мария? Мне кажется, вы так подходите друг другу.

— По крайней мере, у нее достаточно здравого смысла ставить на победителей. Я полагаю, сейчас она уже восходит на королевский престол в Леоне.

— Желаю, чтобы ее победа принесла ей радость, — сказала Элеонора, скривив губы. — И вам, если вы присоединитесь к ней.

— Может, и присоединюсь, — ответил он, заправляя манжеты рубашки под рукава сюртука, — если в течение недели я ничего от вас не услышу. Может быть, вы скорее примете решение, если я скажу вам, что ваш полковник последовал за своим шефом в Мемфис. Так что у вас мало шансов заполучить его в свою постель.

Открывающаяся дверь помешала Элеоноре ответить, хотя ледяной взгляд ее зеленых глаз говорил, что надежд на ее согласие у этого отвратительного человека нет никаких.

Дворецкий держал в руках шляпу Невилла. Взяв ее, Невилл бросил последний взгляд на Элеонору, полный ненависти, разочарования и неудовлетворенного желания.

— Я сам найду дорогу, — сказал он коротко и, нахлобучив шляпу, резкими шагами вышел из комнаты.

Мемфис, Луисвилль, Цинциннати, Вашингтон, Нью-Йорк. Следить за Грантом и Уокером можно было по газетам. Повсюду Дядю Билли встречали шумно. В его честь в театре в Нью-Йорке оркестр играл «Да здравствует Колумбия!», и он произнес речь прямо из театральной ложи. Он прибыл в город, чтобы участвовать в трогательном воссоединении остатков его армии, с боем пробившейся из Панамы.

Однако власти не смотрели на него с любовью. Его жалобы на командира Девиса не понравились некоторым кругам, к тому же Вандербильду некогда было обмениваться с ним ни комплиментами, ни взаимными упреками. Призывы встретиться с президентом Бучананом тоже остались без внимания. И снова Уокер вернулся к гостеприимному югу, отправив свое окружение в Чарльстон. Элеонора, дабы не утратить самоуважения, не сидела без дела и не хандрила. И за это ей надо было благодарить полковника Томаса Генри, который чуть не погиб. В глубоком опьянении и скуке он поспорил с майором Джо Хауэлом, некогда его другом, а после врагом и оппонентом, соперником в кулачных боях, иногда просто собутыльником. Спор произошел по поводу бойцовских качеств двух мальчишек-газетчиков и закончился дуэлью, в результате чего полковник Генри был ранен. Лежа на кровати с одной раной в руке и другой в животе, он обругал доктора, его лечившего, и послал за Элеонорой. Когда он смог двигаться, она перевезла его к себе в дом, поселив в одну из лучших спален.

Этого человека любили, его навещали. Многие из посетителей были членами фаланги, приехавшими из Панамы в Новый Орлеан. Дом Элеоноры стал Меккой для тех, кто действительно или по ошибке считал себя законным гражданином республики Никарагуа. Некоторые из приходивших нуждались в еде, крыше над головой на день-другой и деньгах, чтобы вернуться домой. Элеонора, прекрасно понимавшая, что это значит — устать душой и телом и остаться без денег, без угла, — была рада сделать все, что может. К ней относились с большим уважением, может быть, из-за присутствия слуг или полковника Генри, а может, потому, что в ней самой что-то вызывало уважение. Она не думала, что, возможно, по городу ходят слухи о потоке мужчин, входящих и выходящих из ее дома. Она не могла себе позволить об этом думать. Пусть думают, что хотят. Ближе к концу августа число посетителей стало уменьшаться, исчезли знакомые лица. Одним из последних был тот светлоголовый мальчик с мягким южным акцентом, пытавшийся защитить Элеонору в день ее ареста в госпитале. Он пришел поблагодарить ее, пожелать счастья, и сказал, что собирается домой, на маленькую ферму в холмистой части Северной Луизианы, на ферму, которую, он надеялся, никогда больше не оставит. К середине сентября все уехали, кроме полковника Генри. Скоро Элеонора снова останется одна.

Не совсем, конечно. У нее есть Майкл, сын, с прекрасными черными волосами, смуглой кожей, с карими, блестящими, как каштаны, глазами. Пять месяцев — прекрасный возраст, ребенок редко плакал, только когда хотел есть или ему требовалось сменить пеленки. Он неизменно привлекал внимание мужчин, которые не могли удержаться, чтобы не подхватить его с подстилки во дворе, где он проводил время.

Элеонора опустилась на колени и заговорила: с Майклом. В воздухе пахло осенью, с деревьев падали листья, один, дубовый, приземлился на подстилку, она вынула его из крепкого кулачка ребенка. Он учился сидеть один на подушечках, и иногда ему удавалось постоять несколько минут, собрав все свои силенки. Она посадила его, поддерживая обеими руками и улыбаясь от полноты материнского счастья, когда какой-то звук сзади привлек ее внимание.

Элеонора не слышала звонка колокольчика и подняла глаза, ожидая увидеть полковника Генри или старую няню, которая должна прийти и взять Майкла, чтобы уложить спать. Перед ней стоял Грант, а рядом с ним — седовласый джентльмен благородной наружности, в котором Элеонора сразу узнала Дона Эстебана графа де Ларедо.

Мрачное выражение на лицах мужчин насторожило ее. Она инстинктивно потянулась к ребенку, подхватила его и прижала к себе. С ребенком на руках, запутавшись в своих пышных юбках, она с трудом поднялась. От удивления и непонятного волнения Элеонора забыла поздороваться.

— Как вы сюда попали? — Строго спросила она. — И что вам угодно?

Ответил Дон Эстебан:

— Что касается того, как мы сюда вошли, то джентльмен, только что вышедший отсюда, объяснил нам, где мы можем вас найти, и уверил, что нам будут рады. Что мне угодно? Вы, должно быть, знаете, Сеньора, что я приехал за своим внучатым племянником, новым графом.

Элеонора взглянула на Гранта. Его лицо было бесстрастным, казалось, он ничего не слышал, а изучал личико ребенка без всякого интереса.

Усилием воли Элеонора ровным голосом сказала:

— Вы дезинформированы.

— Думаю, нет, сеньора. У меня есть копия записи о крещении ребенка. И я переписывался с вашим любовником, человеком по имени Кроуфорд. Он послал мне копию с угрозой раскрыть тайну рождения, если я не заплачу ему. Но, боюсь, вы оба ошибались — я никогда бы не узурпировал место, по праву принадлежащее наследнику титула. К тому же я убежден, что вы не достойны опекать ребенка столь высокого происхождения, если согласились использовать его таким образом. Поэтому я пришел забрать его в Испанию. Вы, конечно, можете сопротивляться. Я и не ожидаю другого, ведь вы имеете такое состояние, но это состояние может быть использовано против вас.

— Позвольте, — прервала его Элеонора, и ее голос окреп. — Ни о какой угрозе я ничего не знаю, я отрицаю свое участие в этом. Для чего мне шантажировать вас, если есть неоспоримые доказательства рождения моего ребенка? Почему я не могу потребовать титул и деньги, будучи вдовствующей графиней? Более того, для чего все это, если ребенок вообще не ваш внучатый племянник?

— Но акт о крещении…

— Это маленькая хитрость, чтобы ребенок не оказался без отца, — уже не заботясь о словах, сказала Элеонора.

— Вы хотите сказать, что ваш ребенок незаконный и был зачат после смерти моего племянника? Я не могу поверить. Насколько я понял вашу натуру…

— Мне очень жаль, что ваше длинное путешествие оказалось напрасным. Извините, что я не могу вас отблагодарить, связав себя с вашим именем с помощью ребенка. Но отец ребенка — не Луис де Ларедо.

Старик покачал головой.

— Может, вы боялись, что его у вас заберут, если вы предъявите права на титул? Я думал, что вы и этот сеньор Кроуфорд надеялись удержать дитя и вымогать деньги, получив свою часть пирога, как говорят англичане.

— Вы можете делать свои выводы, Дон Эстебан, относительно меня как матери слишком осторожной или как о чудовище, способном использовать ребенка в качестве инструмента для шантажа. Но вы не получите его ни в том, ни в другом случае.

— Возможно, нет, — с достоинством сказал старик. — Но я должен вас просить открыть мне имя отца ребенка, человека, к которому вы бросились сразу после венчания, не успев овдоветь. Я надеюсь, что вы предоставите мне это важное доказательство в знак доброго отношения.

Невольно Элеонора посмотрела на Гранта, надеясь в глубине души, что он выскажет претензии на отцовство. Но он ответил ей спокойным взглядом. Странно, что он позволил Дону Эстебану учинить такой допрос. Терпеть обвинения в ее адрес в присутствии посторонних — не в его характере. Наедине — другое дело. Ребенок, которого она прижимала к груди, почувствовал нарастающее напряжение и заволновался.

Ответом на вопрос явилось вмешательство третьего мужчины, заговорившего в наступившей тишине.

— Мне не нравится этот вопрос, — сказал полковник Генри преувеличенно недовольным тоном. — И, кажется, леди он тоже не нравится. Более того, я возмущен — как вы можете стоять здесь и предъявлять обвинения ангелу, всеми уважаемой Элеоноре? Я думаю, мне следовало бы выставить отсюда вас обоих. Но в то же время я подумал, что смогу кое-что рассказать вам, пусть это прольет немного света. Да, сэр, я очень рад, что вернулся сюда и выяснил, хотела ли мисс Элеонора видеть вас обоих, а не пошел выпить в свой кабак, потому что у меня есть нечто для вас интересное.

Произнося эту тираду, полковник Генри двинулся во внутренний дворик и прислонился к каменной стене возле увитой зеленью беседки. Левую руку он плотно прижал к животу и шел, чуть наклонившись вперед, но лицо его обрело уже здоровый цвет. Недели через две он сможет вернуться к своим обязанностям. Томас Генри начал:

— Каждый вечер последней недели я хожу в «Заведение на перепутье», чтобы Элеонора немножко отдохнула от вида моей отвратительной физиономии. Я видел там этого Кроуфорда. Пару дней назад я слышал, как он упомянул имя мисс Элеоноры. Мы стали говорить и пить, пить и говорить, и чем больше пили, тем больше он угрожал и хвастался тем, что может сделать все, что захочет. Он сказал, что на все готов, лишь бы стать лордом. Он был на грани помешательства, поскольку Элеонора не сделала ничего из того, на что он надеялся, и он зря потратил месяцы, крутясь вокруг нее и ожидая, когда она станет к нему благосклонной. Он рассказывал, как она сходит с ума по своему отродью, прошу прощения, мэм, и что она боится его потерять, если его заберут богатые испанские родственники, и выражал все это такими словами, которых не услышишь даже от простолюдина. И я решил преподать ему урок хороших манер, что и сделал. Но, боюсь, он был так пьян, что ничего не понял. Он снова явился в кабак вчера вечером, и, думаю, он и сегодня там, кто хочет — может его найти.

Грант повернулся к Элеоноре.

— Это правда?

От звука его голоса она задрожала всем телом. Не в состоянии говорить, Элеонора кивнула, надеясь, что он ей поверит.

Грант не сказал ни слова, посмотрел на ребенка, повернулся и вышел быстрыми шагами. Элеонора поймала его решительный взгляд. То же самое выражение она часто замечала на лице сына.

Полковник Генри не замешкался.

— Извините, мадам, — сказал он и поспешил за Грантом.

— Куда вы? — в отчаянии воскликнула она.

— На бой, конечно. Я ни за что не пропущу такое зрелище даже ради моргановской лошади или новой пары морских котиков.

— Сеньора? — в смущении спросил Дон Эстебан.

— Боюсь, — ответила Элеонора, слабо улыбаясь, — что полковник Фаррелл собрался встретиться с мистером Кроуфордом в кровавом бою, или, как говорят, на суде чести.

— А, дуэль, насколько я понимаю? — спросил он.

— Более того, я думаю, это возмездие. — Она сказала это с таким отсутствующим видом, что он поклонился и больше не задавал вопросов.

Майкл выбрал момент, чтобы выразить свой протест по поводу того, что его очень крепко держат. Вспомнив о своих обязанностях, Элеонора огляделась, увидела расхаживающую неподалеку няню, позвала ее и отдала ребенка. Повернувшись к Дону Эстебану, она пригласила его на чашку кофе. Не потому, что ей хотелось чего-нибудь выпить, просто при взгляде на него у нее возникла мысль, что он еще что-то хочет ей сказать. Беседа за кофе или миндальным ликером поможет сократить время; ей не терпелось поскорее узнать, чем кончится схватка между Грантом и Невиллом.

— Спасибо, я воздержусь, — ответил Дон Эстебан, чем очень удивил Элеонору. — Вы очень добры, что предлагаете мне это после моего обхождения с вами. Ваш друг абсолютно прав, мне тоже нужен урок хороших манер. Я заслужил справедливый упрек, позволив чувству ответственности возобладать над хорошим тоном, особенно когда это касается леди.

Извинение прозвучало искренне, и Элеонора не могла оставаться менее великодушной.

— Я уверена, что если бы мой сын был действительно вашим наследником, я бы очень высоко оценила вашу страстность и самоотверженность, с какими вы его искали. Не многие мужчины на такое способны. Приятно, что у Луиса такой достойный родственник.

— Вы мне льстите, сеньора. Моя единственная надежда, что я когда-нибудь смогу возместить вам те неприятности, которые доставил, приведя с собой полковника Фаррелла. Видите ли, я остановился в отеле «Сент Чарльз», где бывший президент Уокер и полковник поселились несколько часов назад. Естественно, я стал расспрашивать о сеньоре Уокере, поскольку этот Кроуфорд один из его людей и мне хотелось знать, что это за негодяй, с которым я имею дело. В разговоре я объяснил суть своего дела, и полковник очень заинтересовался. — Дон Эстебан робко посмотрел на нее. — Мне кажется, я встречался с вами в особняке, принадлежавшем полковнику Фарреллу. Теперь он рассердился и хочет наказать этого Кроуфорда за его вероломство. — Граф коснулся рукой бородки. — Так что факты говорят за себя.

Еще несколько комплиментов, последние извинения, выражение сожаления, пожелания, последний кивок, и человек, который был по праву истинным графом де Ларедо, удалился. Элеонора подумала, что ей следовало быть более благожелательной и ласковой. Он ведь проделал такой утомительный путь и впустую. Она знала, что он еще какое-то время пробудет в «Сент Чарльзе», и могла бы предложить ему свой кров в память о Луисе.

Впрочем, не было смысла продолжать сокрушаться по этому поводу. Возможность упущена, и, в любом случае, она знала, что эти размышления — просто попытка защититься и не думать о Гранте, который, возможно, уже лежит мертвый на полу салуна, покрытого опилками.

Ждать, ждать, ходить, нервничая, взад и вперед, подметая юбками пыль на выложенном камнем полу дворика. Казалось, это ее судьба. И судьба женщин всех поколений в дни войны, ненависти и мести.

Собственно, почему? Она пренебрегла условностями во многом другом. Почему сейчас — исключение?

Приняв решение, Элеонора резко развернулась и крикнула слуг, чтобы подали экипаж. Взбежав вверх по лестнице, она оборвала восклицания и протесты няни, просто сказав ей, куда едет. Перчатки, шляпа, легкая накидка — и она готова. Кучер медленно запрягал лошадей, но экипаж наконец был подан. Она села без всякой помощи, и они, раскачиваясь, двинулись по тихим, залитым солнцем улицам.

«Заведение на перепутье» так называлось потому, что стояло на пути между рекой Миссисипи и озером Пончартрэн, в конце Кэнал-стрит. Это был популярный среди военных и моряков салун. Позади него раскинулось поле, окруженное со всех сторон деревьями, — прекрасное место для дуэлей. Именно здесь встречались полковник Генри и майор Хауэл. Элеонора услышала об этом от полковника Генри. Она появилась перед зданием салуна, выкрашенного в серый цвет, как раз тогда, когда мужчины толпой выходили через заднюю дверь. Они смеялись, кричали, радостные и возбужденные, как дети. Выбравшись из экипажа, Элеонора как в тумане двинулась за ними. Кучер обернул вожжи вокруг столба у крыльца и пошел за ней, чтобы охранять.

В тот же момент, завернув за угол, она увидела двух высоких мужчин: Гранта — в форме, с блестящими пуговицами, будто мишенями для выстрела, и Невилла — в белой рубашке, белых бриджах и черном шерстяном сюртуке. Они стояли лицом к лицу, в двадцати шагах друг от друга, с револьверами в вытянутых руках. Отдельно от толпы, состоящей где-то из сотни зрителей, держались полковник Генри, мужчина, которого Элеонора не знала, — очевидно, секундант, и еще один молодой джентльмен со стаканом в руке и с докторским саквояжем — по-видимому, врач. Когда Элеонора подходила, полковник Генри произнес:

— Пистолеты заряжены. Вы можете стрелять, когда будет подан сигнал. Ясно?

Оба кивнули. Наступила тишина.

— Готовсь!.. Пли!

Затаив дыхание, Элеонора зажмурилась. Выстрелы раздались одновременно. Когда она открыла глаза, Грант стоял, как и прежде, а Невилл держался за левую руку.

— Это, — сказал спокойно Грант, — за Луиса. За то, что ты отдал его под расстрел, когда тебя послали спасти его.

Невилл с искаженным лицом поднял револьвер. Снова прогремели выстрелы. На белых бриджах Невилла появилось быстро увеличивающееся красное пятно.

— А это — за Жан-Поля, мальчика, которого ты оставил на смерть! — воскликнул Грант безжалостным голосом. У мочки его левого уха стекала кровь, но, казалось, он ничего не чувствовал. По толпе пронесся шепот, все поняли, что наблюдают не обычную дуэль. Невилл тоже мало обращал внимания на раны, не сводя взгляда с Гранта. В глубине его глаз появился откровенный страх, заставивший снова поднять оружие и проскрежетать:

— Будь ты проклят, Фаррелл!

Его пуля взметнула пыль за спиной Гранта. Тот же попал ему в другое бедро, заставив пошатнуться и несколько отступить.

Бесстрастным голосом Грант сказал:

— За Уокера и твою попытку посягнуть на его жизнь.

— Ублюдок! — воскликнул Невилл. Рефлекторно предприняв еще одну попытку убить противника, его пальцы спустили курок.

— А вот это, — снова поднимая револьвер, сказал Грант, — за попытку продать право рождения моего сына!

Невилл выронил револьвер. Последняя пуля пробила его правую руку, и он упал, растянувшись на зеленой дорожке, поросшей клевером. Грант мрачно посмотрел на него, медленно повернулся и пошел.

Но человек на земле был жив и метался от боли. Доктор с побелевшим лицом двинулся к нему, сделав знак рукой двум другим, приглашая их помочь внести Невилла в дом. Потом кто-то закричал:

— Смотрите! Он стреляет!

Невилл, корчась на земле, дотянулся до пистолета и, держа его обеими руками, наставил на широкую спину Гранта. Полковник Генри, который шел вместе с Грантом, оттолкнул его и выхватил револьвер. Солдат-ветеран выстрелил первым, зрители бросились в разные стороны, не понимая в суматохе, кто стреляет и куда. Когда Элеонора опомнилась, Невилл лежал без движения на земле. Револьвер выпал из его ослабевших пальцев, глаза широко открылись, в услугах доктора он больше не нуждался.

Элеонора сидела в своей затемненной спальне. Последние лучи заходящего солнца проникали во дворик, но не могли попасть в комнату. Так ей хотелось. Когда она вернулась, ребенок плакал. Теперь он, успокоившись, спал у ее груди, а она сидела в кресле-качалке с высокой спинкой, которое выписала из Бостона для этой цели. Ей надо было положить Майкла в кроватку и одеться к обеду, но она не могла заставить себя пошевелиться.

Так приятно было сидеть, прислонившись к головке Майкла, и не думать. Ни о чем не думать.

Она не хотела вспоминать, как Грант стоял, явно не обращая внимания на выстрелы Невилла и посылая свои меткие пули. Не хотела вспоминать слова, которые он сказал о сыне, или те мучительные моменты, когда она опасалась за его жизнь. Элеонора не помнила, как оказалась дома, только потом всплыл в памяти экипаж, к которому ее, видимо, подвел кучер. Она не жалела, что пошла туда, — сидеть дома и ждать было бы невыносимо. Но если бы она не знала, как близко Грант находился от смерти, она не дрожала бы так и ее глаза не покраснели бы от еле сдерживаемых слез.

Движение во дворике привлекло ее внимание. «Может, коты проникли на кухню?» — подумала Элеонора. Но при звуке шагов — по лестнице явно шел не один человек — она посмотрела на дверь с раздражением, не ожидая никого в такое время. Затем, выделив голос няни из общего гула голосов, она забеспокоилась.

— Вам сюда нельзя, мсье, — говорила старая женщина.

Дверь спальни распахнулась, и вошел Грант. За ним толпились дворецкий, хватающий его за рукав рубашки, кучер, посудомойка и няня.

— Извините, мадам, — сказала старая женщина, обращаясь от имени всех.

— Этот человек воспользовался черной лестницей. Мы не могли его остановить. Может, послать за жандармами?

— Нет, нет, благодарю, — сказала Элеонора, обретая дар речи. — Все в порядке. Можете идти.

Прислуге это не понравилось, а няня, имевшая больше прав, чем остальные, замешкалась.

— Он язычник, мадам. Я останусь, пока он не уйдет.

— Нет необходимости, — сказала Элеонора. — Видишь ли, этот человек — отец Майкла.

Старая женщина, принимавшая роды у Элеоноры и бывшая рядом с ней долгие месяцы беременности и после, не могла понять, что творится с ее хозяйкой. Теперь ей все стало ясно.

— Извините, мадам, — сказала она и удалилась, осторожно прикрыв за собой дверь.

Конечно, какие-то основания думать, что Грант — язычник, у няни имелись, подумала Элеонора, оглядывая его. Он был без формы, в бриджах из оленьей кожи, в кожаной рубашке с бахромой по швам, а на шляпе вместо обычного ремешка была полоска кожи гремучей змеи. Револьвер висел в кобуре на поясе, а в руке он держал ружье.

— Я не хотел тебе помешать, — сказал Грант, стоя на пороге. — Я подумал, что проскользну, пока ты обедаешь. Я понимаю, что должен был войти через главный вход. Тебя хорошо защищают.

— Да. Ты не против… Ты… может, зажжешь лампу? — спросила она, сердясь на себя за нервную дрожь в голосе.

Лампа, едва заметная в полутьме, стояла на туалетном столике. Он пересек комнату, прислонил к кровати ружье, потом снял шляпу и повесил на ствол. Грант отрегулировал пламя, спокойно оглядел комнату, заметил большую кровать с покрывалом цвета морской волны и бледно-зеленой москитной сеткой, умывальник из розового дерева, туалетный столик с зеркалами и мягкий восточный ковер на полу.

— Совсем не так, как в Никарагуа, — сказал он, насмешливо улыбнувшись.

— Да, — кивнула Элеонора и добавила:

— Если ты не хотел меня видеть, зачем пришел?

— Не по той причине, о которой ты думаешь. — Он посмотрел на ее руки, державшие спящего мальчика. — Я пришел сказать «до свидания» своему сыну.

— До свидания? А куда ты теперь отправляешься?

— В Техас. В долине Рио-Гранаде у меня небольшое имение. Оно было куплено на деньги моей матери с тем, что все это перейдет ее детям, то есть мне, когда человек, за которым она была замужем, умрет. Сегодня я узнал о его смерти. Эта новость поджидала меня, когда я утром приехал в Новый Орлеан. Так что меня здесь больше ничто не держит и я возвращаюсь туда,

— Даже Уильям Уокер? — спросила она тихо. Грант покачал головой.

— Дядя Билли потерял мое доверие уже год назад. Я думаю, ты понимаешь, почему. Этот последний год я служил только из чувства долга, а мои иллюзии рассеялись. Никарагуа мы потеряли. Время начинать жизнь заново. Уокер не соглашается с этим. Он никогда не согласится, пока его не поставишь на колени перед расстрельным взводом. В нем слишком крепко сидят прежние идеи.

— Очень жалею, что я не смогла быть там до конца, — сказала Элеонора, опустив взгляд.

— А я нет, — ответил он хрипло. — Я не знал, где ты, но это было в тысячу раз лучше, чем беспокоиться, что тебя настигнет пуля в Гранаде или тебе придется работать с больными и ранеными в блокаду. Ты же слышала о Мейзи…

Она кивнула. И тут же, потершись щекой о волосики на макушке Майкла, спросила:

— А для тебя бы что-то значило, если бы на месте Мейзи оказалась я?

— Значило? — спросил он странным голосом, остановив взгляд на розовом румянце ее щек. — Это значило бы потерять сердце и душу. Ты — в моей крови, ты — воздух, которым я дышу, самая великая сила и самая страшная моя слабость. Единственная радость, которую я могу получить, и единственная боль. Я люблю тебя, Элеонора.

Она оставила Гранта много месяцев назад из-за гордости, страха и стыда. Теперь ей не важна гордость, раз он ее любит. Элеонора опасалась, что его любовь может перерасти в ненависть из-за того, что ему придется выбирать между нею и преданностью Уокеру и фаланге. Сейчас эта опасность миновала. За стыд предательства она заплатила тем, что оставила любимого человека и в одиночестве, без него выносила ребенка, ожидая каждый день, что Гранта могут убить в жестокой жаркой стране, которую она покинула. Но достаточно ли этого? В ее зеленых глазах зажглись изумрудные искорки, когда она подняла их на Гранта.

— А ты не хочешь взять меня и Майкла с собой?

— Взять тебя с собой? А все это? — спросил он медленно, обводя руками вокруг. — Дом, мебель, эти проклятые деньги, оставленные Луисом?

— Дом я хотела бы сохранить, чтобы мы могли приезжать, когда нам захочется цивилизации. Слуги — свободные люди, нанятые за жалованье, кроме няни Майкла, которая, я думаю, поедет с нами.

— Взять вас троих?

Она кивнула.

— Что же касается денег, я достаточно много растратила их попусту.

— Не думай, что можешь меня обмануть, — он поднял бровь. — Генри рассказывал, что ты делала с этими деньгами для людей, приехавших из Никарагуа.

— Они были такие голодные…

— Я знаю, — коротко ответил он. — Так ты уверена, что больше никаких раненых, несчастных или, например… Черт с ним, с Генри! Он может найти себе другую няньку. Или другой бивуак, в крайнем случае.

— О, Грант, — сказала Элеонора, и слезы заполнили ее глаза.

Он опустился перед ней на одно колено.

— Если это так много для тебя значит, Генри тоже может поехать с нами.

— Дело не в этом, — сказала она улыбаясь. — Просто я так давно тебя люблю и так боялась…

— Чего? — спросил он, мягким движением смахивая слезы, дрожавшие, как драгоценные камешки, на ее щеках.

— Боялась, что ты не захочешь меня и не поверишь, что мой ребенок — это твой сын.

— Я всегда буду хотеть тебя, — сказал он, и его глаза твердо посмотрели на нее. — Я буду с тобой до конца своей жизни, если ты только позволишь, если согласна обвенчаться с человеком индейской крови.

— Ни о чем другом я не могу и мечтать, — ответила она совершенно искренне.

Его глаза были теплыми и ласковыми, когда он взглянул на Майкла, разбуженного их голосами и смотревшего на Гранта с торжественной серьезностью. Просунув свой указательный палец в маленький кулачок ребенка, он сказал:

— Это мой ребенок. Ты никогда не имела чести встретиться с вождем апачей — Бегущей Дикой Лошадью. А если бы встретилась, то знала, что я ни за что не смогу отказаться от его правнука.

Ребенок, на которого никакого впечатления не произвел его знаменитый предок, уверенно потащил отцовский палец в рот. Почувствовав на пальце соленые материнские слезы, он принялся жадно грызть его двумя недавно прорезавшимися зубами.

Грант не отнимал палец. Взглянув на Элеонору, он улыбнулся:

— Для такого яростного маленького воина единственное подходящее место — Техас.

Послесловие

Хотя «Уставший ангел» — художественное произведение, Уильям Уокер был реальным историческим лицом, одним из самых удивительных, хотя и малоизвестных в эпоху, в которую он хил. Его поход на Никарагуа в ранний период его жизни, его попытка аннексировать Нижнюю Калифорнию по сути происходили так, как описано в романе. Решимость Уокера выполнить то, что, как он полагал, было его судьбой в Никарагуа, не пропала с его первым поражением от объединенных сил Центральной Америки. Он предпринял четыре дополнительные экспедиции в Никарагуа между 1857 — 1860 годами. При второй попытке Уокер был остановлен Хирамом Полдингом, командиром американского фрегата «Уабам», который действовал по приказу президента Бучанана. При третьей и четвертой попытках Уокер потерпел неудачу, высадившись на берег из-за шторма и других обстоятельств. Пятая попытка произошла в августе 1860 года и оказалась успешнее. Он высадился в Гондурасе, продвинулся и захватил крепость Трухильо — первый шаг на пути плана сделать гондурасский остров Роатан базой, с которой можно начать атаки на Никарагуа. И это была ошибка. Крепость Трухильо, заложенная британскому правительству в счет долга, уже перешла под протекторат Великобритании. 19 августа военный британский шлюп «Икарус» под командованием Норвела Салмона вошел в гавань. Нацелив корабельные орудия на крепость, командир Салмон приказал Уокеру капитулировать.

Пытаясь выиграть время, Уокер тянул с ответом до ночи, а под прикрытием темноты покинул порт, оставив раненых, в том числе полковника Томаса Генри, умершего через несколько дней от ран. Уокер отправился сухопутным путем, оторвался от гондурасских преследователей, а затем повернул к берегу. Его бегство остановили у Рио-Негро моряки с «Икаруса» и двести пятьдесят солдат с гондурасской шхуны. Перед лицом превосходящих сил Уокер сдался еще раз, уверенный в собственной безопасности и в безопасности своих людей. Они вернулись в Трухильо, где командир Салмон, нарушив обещание, сдал Уокера в руки гондурасцев. После проигрыша в суде, состоявшемся 11 сентября 1860 года, он был приговорен к расстрелу. Приговор привели в исполнение на рассвете следующего дня.

В течение десяти лет после смерти Уокера никарагуанская транзитная линия попадала во владение разных компаний. Продолжающиеся политические перевороты в стране сделали невозможным по-лучать какую-то прибыль от линии. И линия, как единственное пенное имущество в стране, была закрыта и перепродана очередному правительству. Из-за ненадежности она не смогла выдержать конкуренции с Панамским путем. Завершение строительства трансконтинентальной железной дороги, которая обеспечивала перевозку от Атлантики к берегу Тихого океана, подписало приговор Никарагуанской транзитной линии, и она прекратила свое существование в 1868 году. Пятьдесят лет спустя к этой дороге возник интерес во время обсуждения выбора идеального места для строительства канала. В конце концов предпочли Панаму, а Никарагуанский путь предали забвению.

Для тех, кто интересуется, какие реальные личности явились прообразами героев романа, могу сказать, что это новоорлеанский агент по набору рекрутов Томас Фишер, полковник Томас Генри, его противник на дуэли в Новом Орлеане майор Джо Хауэл (брат Варины Хауэл Дэвис, второй жены Джеферсона Дэвиса). И, конечно, Корнелиус Вандербильд. Остальные действующие лица вымышлены. Образы Мейзи Брентвуд и в какой-то мере Элеоноры построены на обрывках воспоминаний, найденных во время исторических изысканий, истинной героини никарагуанской кампании миссис Эдвард Бингем. Жена актера-инвалида приехала со своим мужем и детьми, чтобы получить земельный надел. Уокер раздавал их американским поселенцам. Она заслужила глубокое уважение солдат фаланги за самотверженную работу в военном госпитале Гранады и в церкви, где, во время ее блокады, ухаживала за больными и ранеными до тех пор, пока сама, ослабевшая и уставшая, не умерла от холеры.

Потрисия Максвелл

Содержание

Дженнифер Блейк Порочный ангел

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Послесловие