home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Последняя ночь

Я слабею, Николай Николаевич. Вы видели фильм «Титаник»? Там девушка замерзает в ледяной воде и сиплым голосом шепчет что-то своему возлюбленному. Я себя чувствую точно так же. Мне холодно, хотя за окном лето и медсестра накрыла меня тремя одеялами. Доживу ли я до утра? Доскажу ли свою историю? Впрочем, мне уже все равно. Мне все стало не важно, незначимо. Только странно, что вас нет. Вчера вы прибегали каждые два часа, а сегодня… Сестра сказала, что вы помчались в институт иммунологии. Что там разрабатывают какие-то новые лекарства, которые пока пробуют только на крысах. Что ж, ради вас я готова стать даже крысой, только что это за лекарство и дадут ли вам его среди ночи? И сколько людей нужно вытащить из постели, чтобы добраться до ампулы с этим не то ядом, не то эликсиром? А даже если вы доберетесь, какую дозу нужно всадить такой крысе, как я?

У меня нет никакой возможности помочь вам, Николай Николаевич. Кроме одной — дождаться вас. Черт побери, будет несправедливо, если вы примчитесь с этим лекарством, а тут мой холодный труп. Я не имею права вас так подвести. Что ж, попробуем удержаться на последнем кусочке моей жизни, как та девушка в ледяном океане держалась на крошечной деревянной двери от каюты в «Титанике».

На чем я вчера остановилась? Помню: я ушла от Мартина. Я была подавлена и ужасно слаба после выкидыша, у меня не было сил даже пройти до конца курс лечения. Хотя по своим последствиям выкидыш для женщины опаснее, чем аборт, после него нужно серьезно лечиться. Но мне тогда было все равно. Я целыми днями лежала, поджав колени, на койке в комнате, которую я сняла. Я зажималась в уголочек, укрывалась пледом и ревела. Я не знаю, на что это было похоже. Это были страдания даже не душевного плана, а физического. Я сидела и смотрела на телефон — позвонит мне Мартин или не позвонит? А когда я выбегала в туалет, или за хлебом, или куда-то еще, я думала: Господи, а вдруг он сейчас позвонит, а меня нет. У меня просто мания началась, что он звонит, а меня нет. Или что я сплю и не слышу. Я загадывала: если он позвонит и позовет меня обратно, я больше ни с кем, кроме него, спать не буду. Но я не могла сказать ему об этом. Ведь если мужчины признаются мне в слабостях к моей особе, я начинаю их жалеть, и у меня возникает брезгливость, как к неполноценному. Что ж ты передо мной так расстилаешься? Да я об тебя еще сильнее буду ноги вытирать! И мне казалось, что Мартин не звонит годами, и я сама набирала его телефон и говорила: «Мартин, ты так долго не звонишь!» Он говорит: «Как долго? Вчера звонил». А меня трясло от того, что же я ляпаю и все не так делаю. Я поняла, что не могу от этого избавиться, что есть только один путь к избавлению — уехать из Москвы навсегда. И я уехала, сказав друзьям, что никогда не вернусь.

А в Подгорске опять возник мой муж. Мы уже были разведены, но он как-то опомнился или повзрослел, что ли, и сообразил, что к чему. Или, сравнивая меня со своими любовницами, понял наконец, чего я стою. Он стал меня лечить, ухаживать, нянчить. Достал путевки в хороший санаторий. У нас появились реальные шансы на воссоединение. И тут позвонил Мартин, говорит: «Мы собираемся в августе в Крым, в отпуск, — Савельев и все остальные. Но я без тебя никуда не поеду. Приезжай, и поедем вместе». И я, как дура, срываюсь и вместо санатория лечу в Москву. Приезжаю, а он в командировке, в Томске, там какая-то массовая вспышка туберкулеза, он повез туда три вагона лекарств и сам поехал следить, чтобы не разворовали. Я приезжаю в его квартиру, у меня от нее ключи по сей день сохранились, а там полный бедлам, восемь человек живет. Потом я узнаю, что он спал с моей лучшей подругой, с Людкой. И вот я опять в этом дерьме по уши. Думаю, какого черта ты меня вообще позвал? А он прилетает, и тут они с Савельевым садятся на меня, чтобы я уговорила Зину, новую девочку в их компании, ехать с нами в Крым. Мол, Зине семнадцать лет, она еще невинна, но уже созрела стать женщиной и вот бы Мартину с ней потрахаться. То есть повторяется та же история, что с моим мужем и девочкой Таней, только в московском варианте. И я это вижу, знаю, но куда мне деваться, раз уж приехала, и раз уж я Мартина так люблю, что буквально в половую тряпку готова превратиться? И я поработала с Зиной, тем паче что она мне тоже понравилась. У нее замечательная фигура, а грудь просто сногсшибательная. И вся она как бы на грани между девушкой и женщиной, эдакая женщина-подросток, такие всегда сексуально очень притягательны. Когда ты ведешь рукой по спине и твоя рука чувствует изгибы, уходящие сначала в тонкую талию, потом на ягодицы. И нет еще ни женской полноты, ни дряблости тела… Наверно, я видела в ней нечто подобное самой себе в ее возрасте. Мне захотелось с ней общаться, и завоевать ее стало для меня делом чести. Не потому, что я оголтелая лесбиянка или мне не хватает моих сексуальных партнерш. Я никогда не была стопроцентной лесбиянкой, слишком сильно я люблю мужчин. Просто я хотела ассоциироваться с ней и быть такой же, как она. А еще честнее будет сказать, что путем соблазнения этой девственной особы я хотела доказать всем, и Мартину особенно, что я это я, прежняя и всемогущая. То есть я не собиралась повторять ту ошибку, которую я сделала в военгородке с гарнизонной девственницей Таней. Нет, я собиралась дать этой Зине бой прямо в постели.

И вот мы поехали в Крым. Там было много чего. И солнца, и секса — эта Зина оказалась не девственницей, а просто инертной и квелой почти на уровне фригидности. Кто-то ее научил еще, наверно, в школе, что женщина должна просто лежать, распахнув ноги, а мужчина будет доставлять ей все удовольствия рая и ада. Я считаю, что таких учителей нужно кастрировать, потому что после них женщину переучить почти невозможно. Но что окончательно ухудшило наши отношения, так это эпизод так называемого секса втроем, он был жирной точкой, которая логично завершила мои уже бездарные отношения с Мартином.

Как это было? В отличие от меня Зина очень белокожа. К тому же я три месяца загорала дома, и шоколадный загар очень смотрелся на моем похудевшем теле. Зина мне завидовала, но она не могла так же долго лежать на солнце. Хотя очень старалась и в результате просто сгорела. И страдала, капризничала, что меня безумно раздражало, потому что я не хотела брать на себя роль ее матери. Я ехала туда, чтобы загорать, плавать, заниматься любовью с Мартином и немножко отыграться на этой Зине, а не превращаться в ее сиделку. Но в тот вечер, когда мы остались втроем, она не могла спать, ныла, стонала, а у нас не было крема от ожогов, и Мартин бегал ночью по городу, искал аптеку или хотя бы кефир. Однако Ялта не Америка, и слава Богу, что он нашел хоть йогурт. Йогурт был персиковый, причем мой любимый. И Зинка, зная, что я не могу отказать ей при Мартине, попросила меня намазать этим йогуртом ее несчастное тело. Мне было лень, я сказала, чтобы это сделал Мартин. Но она отказалась, ей нужны были мои мягкие руки.

Делать нечего, я поднялась с постели и пошла к Зине. Она лежала на раскладном кресле-кровати, на животе. За окном была огромная луна, которая каким-то желтовато-белесым светом освещала всю нашу комнату. И если мое тело было эффектно на белой простыне, то ее тело было очень хорошо именно в таком свете. Красноватость ее кожи была не видна, вся ее фигура была просто светлая, и эти красивые очертания ее спелого тела на таком узком лежаке пробуждали у меня разного рода фантазии. А когда я стала мазать ей спину йогуртом, то не знаю, что чувствовала она, но у меня было совершенно потрясающее ощущение прохладного йогурта, горячей спины, такого легкого скольжения моих рук по этому юному телу от изгибов ее шеи до ягодиц. И я безумно возбудилась. Я вдруг поняла, что мне хочется ее целовать, и обрадовалась этому чувству. Я люблю такие ощущения. Они кажутся мне очень глубокими. Все-таки женщины всегда конкурируют друг с другом — это можно признавать, можно не признавать, аксиома от этого не меняется. Но когда я чувствую в себе такую жажду другой женщины, я понимаю, что я уже не только не конкурирую с ней, я наслаждаюсь ею. И цель моя — дать ей как можно больше удовольствий за то наслаждение, которое я от нее получаю.

Но в ту ночь мне нельзя было заниматься любовью, это был счастливый период «тампаксов». И я понимала, что далеко это пойти не может. К тому же Зина, как я сказала, умеет лишь одно — лечь и удивлять своим роскошным телом. Женщина ты или мужчина, лесбийская это любовь или еще какая — она будет принимать твои ласки как бы из милости, ничего не давая в ответ. То есть ты должен работать за двоих. А у меня не было охоты к таким активным действиям, я просто хотела поласкать ее тело. Тем более что мой любимый персиковый йогурт так легко слизывался с ее спины, и эти кусочки фруктов так возбуждающе цеплялись за язык, что я уже получала безумное наслаждение, это было нечто божественное. Но даже при всей моей чувственности и фантазии мне всегда нужна обратная связь: нравится — не нравится, приятно — неприятно. Конечно, я понимаю, что есть тихие женщины, а есть громкие, разные есть. Но какова бы ни была женщина в своих внешних проявлениях, тело не обманешь.

Если тело наслаждается, страдает от вожделения и хочет соития, оно будет само сообщать об этом, оно будет вздрагивать, выгибаться в спине, руки будут ползти вверх, возникнет едва уловимое дрожание кожи. Я не знаю, чувствуют ли это мужчины, но я это чувствую безумно. Такое легкое тепло, которое начинает вдруг исходить от тела партнерши и тогда с ней можно делать все что угодно. Можно даже просто лежать и все равно происходит катарсис. А тут передо мной был просто труп какой-то. И я поняла, что мое возбуждение сходит на нет, что мне уже не хочется ни ласкать, ни облизывать эту девушку.

Но я совершенно забыла о том, что мы с ней не одни в этой комнате. Что там есть еще один человек, очень падкий на женщин. Который еще в Москве мечтал трахнуть эту Зину. А меня с этим человеком связывало гораздо большее, чем секс… К тому же, наверно, мы с ней очень красиво смотрелись. Я, стоящая на коленях перед белым телом этой юной красотки, и она, лежащая в такой мучительной истоме. Не прошло и пяти минут, как я вдруг увидела Мартина — он стоял перед нами с его уникально огромным возбужденным пенисом, который парил над моей головой. Я как будто проснулась и подумала: а почему бы и нет? Наверно, у меня возникло какое-то физическое единение с Зинкой, ощущение тождественности наших тел, и я вдруг не почувствовала в ней конкурентку, я сочла, что мне будет даже приятно, если он займется любовью с нею-мной.

Но я тут же и сообразила, что Зинка не будет заниматься с Мартином любовью в том смысле, в каком он это любит и понимает. Потому что даже по-английски to make love означает совместное занятие, соучастие в этом процессе обоих партнеров. И это при всей легендарной холодности английских женщин! А Зина не просто холодная, она — никакая. И я предлагаю Мартину как-то поласкать Зину — целовать ее, гладить, трогать, а сама начинаю заниматься с ним оральным сексом. За два года нашего общения оральный секс с ним превратился уже не только в искусство, но еще и в нечто такое, что позволяет мне ощущать слитность с его плотью и даже духом. В итоге оральный секс стал для меня удовольствием ничуть не меньшим, чем для него.

И вот я делаю ему минет, а он целует Зинке шею, плечи, спину, но та и на это никак не реагирует. Она лежит, не шелохнувшись. Даже не двинув бедром, ничего не говоря, не постанывая, не посапывая. Это было странно и непонятно. Мартин попытался как-то достать ее грудь, проникнуть к ней сбоку, но Зинка очень увесисто лежала на животе и не собиралась ему это позволить. Я вдруг поняла, что мне надо снова обратиться к Зине, потому что я смогу быть с ней погрубей, смогу перевернуть ее на спину. Что ж это такое в конце концов! Полное фиаско! Два взрослых человека не могут трахнуть одну девчонку! Я оставляю Мартина, который продолжает заниматься Зиной выше ее талии, и начинаю ласкать ей ягодицы, целовать их. Но наверно, даже я не смогу подобрать название тому, что было дальше. Во всяком случае, оральным сексом это не назовешь. Она лежала на животе, я, нагнув голову, пыталась и так и сяк подлезть к ее половым губам, а она лишь слегка раздвинула ноги, что было мне подарком, я так понимаю. То есть вот и вся ее реакция на мою активность. Боже! На меня уже стала накатывать злость. Думаю: черт подери, тут два человека на тебя работают, а ты лежишь, как полено! Вместо того чтобы лечь на спину, чтобы я могла сделать тебе же приятное! Или хотя бы приподнимись на колени, положи под живот подушку, не могу же я тыкаться лицом в простыню, измазанную йогуртом!

И вот я сидела перед ней и думала: я, конечно, понимаю, что человек может быть неопытным. Хотя она уже была женщиной к тому времени. И, насколько я знаю, у нее были контакты втроем и даже больше. Потому что, когда мы с Мартином загорали на пляже, а она прятала свое роскошное белокожее тело дома, к ней приходили мужчины в разных количествах. Но у меня было ощущение, что она не только не может, но и не хочет мне помочь. И тогда я, как человек принципиальный, своими руками подняла ее достаточно увесистую задницу и как-то, изощряясь, согнувшись, держа ее попу на весу, попыталась целовать ее интимные части, вылизывать их языком. Это было очень недолго, потому что мои руки слишком слабы для такого веса. Но я бросила это гиблое занятие не от усталости, а потому, что увидела Мартина. С ним произошла совершенно потрясающая вещь. Член его обмяк, и я вдруг поняла, что он давно не хочет эту Зину, он перестал даже прикасаться к ней!

Конечно, это была моя победа, и потом, когда мы это обсуждали, Мартин сказал, что он не переваривает женщин, которые так неэмоционально откликаются на его ласки. Но тогда… Тогда дело стало принимать уже комический оборот. Мартин подлез ко мне и стал ласкать меня. Я говорю: «Нет уж, ты займись Зиной, потому что сегодня я физически не могу заниматься любовью. А заниматься с тобой оральным сексом — это значит ее оставить в покое. Но зачем же так обижать девочку?» Он говорит: «Да не нужна она мне!» А я отыгрываюсь: «Как это не нужна? А кто меня из Подгорска вызвал, чтобы обеспечить тебе эту пышную задницу? Кто вокруг нее козлами прыгал? Разве не ты и Савельев?» Он говорит: «Я тебя прошу: помоги мне!» А для меня желание мужчины — закон. Тем более — любимого мужчины. И вот я начинаю заниматься сразу двумя — руками ласкаю Зину, а ртом возбуждаю Мартина. И испытываю приступы смеха. А потом говорю: «Все, дорогой, ты уже возбужден, давай заканчивай это дело без меня». И ушла на свою кровать в надежде, что у них будет половой акт, а я посмотрю на него и таким образом поучаствую в происходящем.

Но не тут-то было! Он перевернул ее на спину, она не сопротивлялась перевороту. Просто перевернул силой, и она перевернулась, как куль. Было бы у него больше силы, она бы, наверно, покатилась с кровати. И дальше — потрясающе смешная картина, когда человек пытается обманывать сам себя. Она лежит ровненько, раскинув свои великолепные груди. Красивая, такое божественное тело в лунном свете. Грудь у нее, конечно, сногсшибательная. Даже больше, чем мне нужно для моих сексуальных фантазий. И форма не безупречна, но красива. Особенно когда она лежит. Это некое произведение искусства. И около нее Мартин, тоже весьма впечатляющий и дрожащий от возбуждения, которое я ему обеспечила. Он уже нагибается к ней. Ноги на месте, а все тело уже в полете, оно тянется к ней, и. луна четко выделяет его нижний профиль. Природа, надо признать, одарила его некоторыми возможностями, вполне сравнимыми с теми, которые изображены на фресках в Помпеях. Может быть, у него не очень богатая сексуальная фантазия, но над этим можно поработать, это можно развить, и тогда он действительно мог бы стать гениальным любовником. И вот она, Зина. Мартин прильнул к ней и пытается завершить эту пьесу неким подобием полового акта, слиянием тела с телом. И тут я вижу такое грубое несоответствие слов и дела. Эта Зинка вдруг, словно проснувшись, кричит: «Ой, мамочки, нет!» И тут же раздвигает ноги. Я, как психолог, могу вам сказать, что жесты первичны. Вторичны слова. А для восприятия иностранцем — тем более. Мартин в состоянии возбуждения просто не слышит русских слов. И я всегда просила его во время секса разговаривать по-английски. Меня это безумно возбуждает. Этот низкий английский говорок, такое импортное бормотание — это просто чудесно. И естественно, он ни черта не слышит про ее мамочку, он видит ее гостеприимно распахнувшиеся ноги, и его тело реагирует на это однозначно, он пытается в нее войти. А она стала кричать: «Нет! Я не хочу! У меня опасные дни! Не надо! Не смей!» И несчастный Мартин засуетился. Он то в нее, то из нее, у него же воспитание нерусское. Тут что-то невероятное стало происходить, она заорала: «Ты в меня кончил!» Он сказал: «Нет, что ты! Смотри, у меня еще все на взводе!» Но она вскочила. Хотя, понятное дело, он еще никуда не кончил, он еще был безумно возбужден. Причем — на грани не только сексуального взрыва и извержения, но и злости, обиды. А она вскочила и убежала в душ. Он подошел ко мне. И естественно, я, как мусорное ведро для слива всяких неудач, опять занимаюсь с ним оральным сексом. Чтобы он если уж не морально, то хотя бы физически разрядился. Потому что — я знала, да и он потом говорил — его оскорбило такое пренебрежительное отношение Зинки к его сперме. Ведь я-то отношусь к мужской сперме, как к удовольствию, и Мартин к этому привык. Конечно, если мне не нравится мужчина, не нравится запах его тела, я не могу заниматься с ним оральным сексом. Но сперма любимого мужчины, даже любимого на одну ночь, — это вкусно. Она погружается в меня, она меняет вкус на этом пути… — нет, я никогда не выплевывала сперму, я всегда глотаю ее. В ту ночь ее было очень много. Но я не почувствовала ее вкуса…

А Зинка вернулась из душа очень недовольная, хотя уж ей-то с чего быть недовольной? Иными словами, все закончилось очень бездарно — и для нее, и для меня, и для Мартина. И если бы мы сразу после этого уснули, то, пожалуй, утром пришлось бы разъезжаться. Но, слава Богу, У Мартина хватило сил и такта как-то заговорить о происшедшем, я уж не помню, что он там говорил, то ли успокаивал, то ли смеялся, но у меня было ощущение, что он все-таки разрядил ситуацию. И наутро у меня было потрясающее общение с Мартином. Мы поговорили о нем, поговорили о нас. Мне показалось, что какие-то вещи мы для себя решили, хотя, как потом оказалось, это была чистейшей воды иллюзия. И на следующий день мы поехали вдвоем — гуляли, занимались любовью на пляже, прыгали на батутах, катались на водных лыжах…

А Зинка лежала на пляже под зонтиком, читала какой-то роман и обижалась, что мы с ней не общаемся. Хотя к вечеру Мартин снова проникся к ней симпатией. И все ушло — он опять стал тянуться к ней, его влекли ее тело, ее грудь, ее неизбытая девственность. И я уже ничего не могла с этим поделать — моя победа стала моим поражением. Я вернулась в Москву, вся разбитая и замызганная, а не отдохнувшая. Я нашла комнату и ушла от него. Я поняла, что — все, я больше видеть его не могу. Но подсознательно я, наверно, искала кого-то на него похожего. Боже мой, у меня были разные! И богатые, и бедные, и молодые, и старые. И красивые, и некрасивые. И сильные, и слабые. Если человек восемь соединить, то, возможно, получился бы тот, кого я искала. Я поняла, что нет, не могу найти, не получается. Но зато я похудела, устроилась на работу, стала зарабатывать. У меня появились интересные пациенты, своя практика. Небольшая, конечно, но результативная. Я лечила неврозы, энкопрез и фригидность, я мирила семьи, возвращала детей к родителям…

Вы, Николай Николаевич, спросите, зачем я все это рассказываю, какое это имеет отношение к моей сексуальной биографии? Отвечаю. Во-первых, я хочу вам показать, что я не какая-то сексуальная маньячка, а нормальный и, наверно, даже полезный член общества. Правда, я не могу сказать, что я спасла сотни семей и детей, но если мои успехи исчисляются в пределах двух-трех дюжин, то только потому, что я уже не успеваю сделать что-то еще. А во-вторых, мне просто необходимо как-то заполнить время, как-то вытянуть свою жизнь хотя бы до утра, до вашего появления. И не спать! Не спать! Если я усну, я уже не проснусь, я это знаю, чувствую. И потому вот вам еще одна страница моей биографии — про секс и про «Кубок Кремля».

Такого острого желания, как Стас, у меня не вызывал никто. Хотя я видела его всего двадцать минут, да и то в метро, но уже готова была заниматься с ним любовью. А это октябрь, было холодно. Я была в пиджачке, брюки в обтяжку, туфли на каблуках. Я ехала к подруге в Троицк заниматься любовью втроем. И вдруг — такое со мной было я уж не помню когда. Он стоит — такая лапочка, с меня, может быть, ростом или даже пониже. Как подросток. Ботинки на платформе, какие-то джинсы со строчками. Так подростки одеваются, я на них в жизни внимания не обращала. А тут… Я снимаю пиджак, под ним у меня черная декольтированная и обтягивающая кофточка, плечи открыты, все это слегка вызывающе, я была в кураже. Все мужики, а там их много — раз, и на меня пялятся. И он — такой маленький, стоит и рюкзак держит, в руке горсть орешков. Я смотрю на него в упор, а он отворачивается, и у него румянец. Ой, думаю, класс какой! Тут моя остановка — «Теплый Стан». Все выходят, и он тоже. И я понимаю, что, если он сейчас не снимется, я просто разрыдаюсь. Упаду и скажу: не уходи! Выходим из метро, я смотрю — он пошел за мной. Но он бы никогда не осмелился ко мне подойти, у него самооценка достаточно низкая. Я его просто сама сняла, сама с ним заговорила. Он шел за мной, нес свой рюкзак и щелкал орешки. Я говорю: может, ты меня угостишь? И сама с ним знакомлюсь. Он еще чего-то рыпался от меня вырваться: у меня, говорит, орешки кончились. Но от меня не вырвешься. Кроме Мартина, не было мужчины, который бы от меня вырвался. Я думаю: Господи, да я тебе сама куплю эти орехи! Он — тыр-пыр, мне туда. Я говорю: и мне туда. Хотя на самом деле мне совсем в другую сторону, мне на автобус. В общем, ему деться некуда, и мы с ним пошли. Через полчаса мы уже сидели на каком-то бревнышке около музея динозавров. Хотя я опаздывала, меня у подруги ждали к семи. А я не могу с ним расстаться, я к нему привязалась бешено. Какое-то просто звериное ощущение близости, как будто я его знаю тысячу лет. Воплощение моего сына, черт-те знает что! Мы с ним сидим, взявшись за руки. Я понимаю, что ему некуда меня привести. И мы с ним пошли куда-то в лес, я на своих безумных каблуках. Куда мы? Уже темно, время позднее, у меня все ноги в глине, я хочу в туалет. А я хоть и не дворянка по натуре, но у меня есть принципы. Я не могу, чтобы у меня была обувь грязная. Я не могу пописать на улице. Не могу я. Любовью заниматься могу, а пописать нет. И тут он говорит: ты не переживай, сейчас мы с тобой это сделаем. Вернулись от леса, пошли за какой-то угол, и это не воспринималось как пошлость. Это воспринималось как дар Божий. Мы с ним целовались. У меня было ощущение, что он гораздо лучше знает мои губы, чем я сама. Такое бывает раз в жизни. Потом я все-таки от него отлепляюсь, поскольку меня уже два часа ждут в Троицке. Мы идем к автобусной остановке, появляется автобус, я хочу уехать, опять обнимаю его и понимаю, что уехать я не могу. И уже восемь автобусов проехало с периодичностью в десять минут. А я все не могу с ним расстаться, это как гипноз. И мы пошли за кинотеатр, который называется «Аврора». Он стал раздеваться, снял с себя свитер, бросил на землю. И я тоже раздеваюсь. Причем я же не знаю его никак. И я не пила нисколечко. Только понимаю, что холодно. Если бы не холод, мы бы занимались любовью в овраге около «Авроры». А тут я как проснулась. Я говорю: прости, но тут грязь, я тут не лягу. Мы стали одеваться, он понес какой-то абсурд, предлагает мне выйти за него замуж. А я понимаю, что у меня туфли дорогие, лакированные пропадают в этой грязи и вообще уже двенадцать, автобусы уже не ходят, к подруге я не попадаю. Нужно ехать домой. Он приглашает меня к себе, мол, это тут рядом. Я говорю: я к тебе не пойду, у тебя там мама-папа. И вообще я уже устала от чувствований. То есть стали какие-то разумные вещи во мне проявляться. Ладно, он меня провожает до метро, до поезда и говорит: ты такая роскошная, ты меня бросишь. Плачет и уходит. Я себе говорю: девочка моя, успокойся, поезжай домой, в теплую ванну. И вот поезд, а я вижу: он, этот мальчик, поднимается к выходу. И выходит. И я рванулась за ним! Я бежала, как дура, я сняла туфли. Выскакиваю из метро, а там дождь. Я его догоняю: как ты смел уйти? Он такого не ожидал, он плакал. Я вам клянусь, Николай Николаевич, что это было выше, чем любовь. Я понимала разумом, что он никакой — не Сократ и даже не Мартин. Но он меня отпускает, а я дрожу.

Это очень долго продолжалось, только из-за дождя мы и расстались. А потом неделю разговаривали по телефону. И через неделю я его получила. И я убедилась, что не ошиблась. Он невысокий, но я кайфовала от того, как он сложен. Это просто вылепленная, выточенная мраморная фигурка. Я сидела над ним и любовалась этим телом, я поняла мужчин, которые любят красивых женщин. Эти руки, этот изгиб от спины к ягодицам. Они такие маленькие, такие твердые. Мне больше ничего и не нужно было, только смотреть. Это был суперкайф, я готова была его проглотить. Я себя чувствовала Пигмалионом. Я понимала, что он глуп, что я никогда с ним не буду больше чем полчаса. И что в принципе он не так уж хорош в постели. Но я до сих пор помню, что у него на плече шрам в виде стрелочки. Я помню, как я веду рукой по его телу, а оно одновременно и фарфоровое, и горячее. Это неописуемое ощущение. При этом я же всегда считала и продолжаю считать, что внешность для мужчины — это не первый план и даже не пятый. У меня были красивые мужчины, и много. Но такого чувства прикосновения к совершенству у меня не было ни с кем.

Хотя через какое-то время я им пресытилась. А он мною нет. Он стал меня доставать, звонить, и я вижу, что мальчик тонет, как я тонула. Я, по его словам, стала для него той роковой женщиной, к которой он прилепился и ни за что на свете не отлепится. Он говорил: хоть ты прыгай с балкона, я прыгну следом. Бросить его? Отшить? Но это несправедливо. Я его сама сняла, а потом попользовалась и бросила? Это можно сделать со мной, но я себе такого не позволяю. И я начинаю его лечить. Объясняю, что я старше, что я на самом деле плохая, даже знакомлю со своими любовниками и любовницами. И предлагаю просто дружить. Ему деваться некуда, он соглашается, храня, конечно, какие-то надежды. Потом говорит: «Алена, я достал билеты на теннисный турнир „Кубок Кремля“, давай сходим». Я говорю: такие билеты просто так не достают, говори, где взял. И тут он признается, что его папа какой-то шестикратный чемпион по легкой атлетике и хозяин восьми спортивных комплексов. Короче, новый русский. А он в семье эдакий протестант, не пользуется папиными деньгами, даже от машины на свое восемнадцатилетие отказался. Но теперь ради меня расколол папашу на «Кубок Кремля», причем у него не просто билеты, нет, у него VIPовские карточки. Круче этого только одна VIP-карточка — золотая, у Ельцина. А у нас после президента вторая категория.

И стали мы туда ходить. А там вся эта кремлевская тусовка. Вы никогда не были на этом турнире? Очень европейское местечко. На полу, конечно, ковры. Все чистенько. Для VIP отдельный вход и отдельные трибуны, мы там с нормальными людьми не встречались. Несколько теннисных площадок — левый корт, правый корт, центральный. Мы, конечно, на центральном, это самое хорошее место. С кортов такие коридорчики и переходы, по ним организована подача пищи для спецгостей. Все цивилизованно — бутербродики, коньячок, напитки. Швейцары в кителях, охрана в костюмах и галстуках. Очень красиво и очень дорого. Имеющий VIP-карточку ест там бесплатно. При этом сам VIP тоже делится на центральный и боковушки. В центральном VIPе только правительство, для них огораживают лучшее место, какие-то пальмочки ставят, столики со свечками. Конечно, всегда бывает Лужков. Лужков любит теннис, он даже играл со Штеффи Граф. И выиграл. Правда, я подозреваю, что Штеффи с ним как бы не играла. Потому что я видела этот матч очень близко. Эта Штеффи — я по сравнению с ней божий одуванчик. У нее мужская фигура, нога — как две мои. Она как замахнется ракеткой — я на трибуне чувствую удар от ветра. И против нее — Лужков. Он, конечно, не жирный, но толстый. А тут нужно бить как из пушки, иначе эту Штеффи не пробьешь. Это не бабочек ловить. Я не знаю, как Ельцин играет, его в тот раз не было — может, он болел, как всегда. Хотя в VIP поговаривали, что с тех пор, как убрали Коржакова, Ельцин просто перестал бывать на соревнованиях — боится, что убьют. Во всяком случае, тогда даже на открытие турнира приехал только Лужков. И ему нужно было сказать, что, мол, вот турнир «Кубок Кремля» открыт и так далее. А микрофон не работал, подвели технари нашего мэра. И получилось: «Кубок бля-бля-бля» — сплошной мат. Мы просто выпали в осадок, все трибуны ржали и умирали. Кого я там еще видела? Конечно, Ястржембского. Он просто лапочка, такой герой-любовник всех женщин. Очень скромненько всегда появляется, даже без телефона, с пейджерком, такой скромняжка. Но что-то в нем есть. Они всегда сидят на правительственной трибуне, причем Лужков с Ястржембским никак не контактирует. Кто там еще? Стасик кого-то называл, но на самом деле мне вся политика по фигу. А вот эти два лысых еврейских мальчика, которые не то оплатили весь турнир, не то учредили призовой фонд — они мне нравились! Их итальянские костюмы, брюки-дудочки, полосочки. Я с ними флиртовала. Кажется, они организовали первый такой турнир давным-давно, чуть ли не при коммунизме. А сейчас его патронирует Лужков. И какое-то место занимают там Гусман и Николаев. Гусман тусуется и вечно берет какие-то интервью, а Николаев конкурсы проводит. И постоянно телевизионщики что-то снимают. Но главная тусовка происходит не на трибунах, а в ресторане. Там, по-моему, вообще больше жрут, чем смотрят соревнования. Во всяком случае, там в ресторане народу всегда больше, чем на теннисе. Наверно, потому, что для VIP вся еда даром. А в коридорчиках масса живой рекламы. То есть девочки ходят и духи рекламируют. Ничего особенного на самом деле, и вся эта тусовка очень быстро надоедает. Но игра меня захватывала. Когда начинаешь понимать, кто и как играет, то начинаешь болеть. Мы со Стасиком неплохо развлекались, порой он даже с меня на игру, на теннисный корт переключался. А это хорошая психотерапия, это выравнивало наши отношения. Хотя после турнира он снова завелся. Звонит постоянно. «Я тебя хочу видеть». Я говорю: нет, занята. А он понимает, что я к нему очень бережно отношусь, и пробует шантажировать. «Если не приедешь, я себе вены порежу». Детская такая фразочка, но звучит все чаще. И я понимаю, что он на этом завис, что у него это уже крутится в голове. Я говорю: да? А как ты это будешь делать? Ну, он видит, что я включаюсь, и оценивает по-своему — мол, сейчас он меня достанет. И он мне рассказывает, как он пойдет в ванную комнату, откроет воду. Я говорю: горячую или холодную? Подумал. Я, говорит, не люблю горячую, включу теплую. Потом возьму лезвие… То есть он мне устраивает эдакое кино и пугает деталями. Потому что самоубийство — это что такое? Это такой процесс, который направлен на другого человека, но через себя. Ведь самоубийство — всегда для кого-то. Жизнь не удалась? Значит, люди обижали. Тот помешал и этот. Или начальник плохой. Или жена дура. И человек не может победить их ничем, кроме самоубийства. Но зная этого мальчика и его безумную аккуратность, я спрашиваю: какое ты возьмешь лезвие — которым ты бреешься или другое? А он: «Конечно, другое! Мое же грязное, я могу заразиться! У меня будет сепсис, я потом буду два месяца лечиться!» И я замолкаю. И он замолкает. И мы молчим по телефону некоторое время. Я говорю: да, действительно, зачем тебе после самоубийства еще два месяца лечиться?

После этого разговоры о самоубийстве прекратились, началась игра в апсесивное состояние. Он стал жаловаться, что постоянно слышит мой голос и это сводит его с ума. Я спрашиваю: а о чем мы разговариваем? Он говорит: просыпаюсь по утрам, протягиваю руку и чувствую твое тело и слышу твой голос. Я спрашиваю: и что мой голос тебе говорит? Тут он несет всякую чушь: мол, я тебя люблю и так далее. А я знаю, что он терпеть не может музыку Хачатуряна, я говорю: «Хорошо, Стасик, пускай ты слышишь мой голос, но поскольку это все-таки мой голос, то я имею право выбирать, как он будет звучать, правильно?» Он говорит: конечно, имеешь. И тут я говорю очень жестко: «Пусть с этой минуты мой голос возникает только на фоне музыки Хачатуряна. Это моя воля. Вот слышишь мой голос и тут же — музыка из „Спартака“. Музыка и мой голос». Он: «Зачем? Я не хочу этого!» Я говорю: «Ах, ты не хочешь? Что ж, ты тоже имеешь полное право выбрать. Либо мой голос на фоне „Танца с саблями“, либо никаких голосов! А если и дальше будешь играть в шизофреника, я тебя вообще посажу на „Этюды“ Черни!

В общем, вот такие штуки приходится иногда проделывать с вашим братом, Николай Николаевич. А со мной, к сожалению, никто такой терапией не занимался. Разве что на занятиях по сексопатологии, но и там у меня сплошные конфликты с профессором. Я не могу слушать женщину, которая довольно хороша собой, в принципе почти красива, но безумно серьезна. Такое ощущение, что она только что вернулась с похорон всех мужчин на планете. И докладывает, как в морге:

— Мужчины по половым конституциям делятся на две категории: сильная и слабая. В каждой из них различаются три подвида — совсем слабая, средне слабая, сильно слабая. С помощью серии вопросов — где родились? были ли травмы? какие у вас эякуляции? сколько раз? как часто? есть ли поллюции? половые контакты? и прочее — сексопатолог ставит диагноз клиенту. И если вы видите, что перед вами тридцатилетний мужчина слабой половой конституции и имеет лишь пару половых контактов в месяц, то это нормально.

Я сижу и думаю: нормально так нормально. Два раза в месяц. А она продолжает:

— Такого клиента не нужно лечить от импотенции, а нужно заниматься тем, чтобы он привыкал к этому. Что в 32 года он уже будет заниматься с женщиной только раз в месяц и ему этого будет достаточно.

Я сижу и думаю: а как же с сильной половой конституцией? Мне же хочется выяснить критерии, рамки. Она говорит:

— У мужчин с сильной половой конституцией самовольный отказ от связей начинается в тридцать пять — сорок пять.

Я спрашиваю:

— А дальше?

— Дальше — все, — она говорит.

— Что вы имеете в виду под «Все»? По-вашему, получается, что сокорапятилетний мужчина с сильной половой конституцией уже не может заниматься любовью каждый день или по два раза за ночь?

Она говорит:

— В редких случаях.

— А если ему семьдесят?

Она:

— Не может.

Я говорю:

— Как так? У Чарли Чаплина в семьдесят были дети.

Она опять:

— Это вряд ли были его дети.

Тут меня взорвало напрочь. Я говорю:

— У меня были любовники старше пятидесяти, и они были хороши!

Все: а-а-а! Возбудились. Я думаю: черт подери, если бы я вам сказала, что у меня был восьмидесятилетний любовник, вы бы вообще с ума сошли! А она продолжает, она говорит:

— В мире много мужчин, которые так загружены работой, что им достаточно заниматься любовью раз в два месяца.

Я говорю:

— Где вы такие данные берете? В моей жизни не было мужчин, у которых было бы нормальным заниматься любовью раз в два месяца. Со мной такого ни разу не было.

Она говорит:

— Вы их бросаете и не знаете, что с ними потом происходит. А для пятидесятилетних раз в два месяца вполне достаточно.

Тут начинают наши женщины волноваться. Им-то самим и раз в месяц достаточно, но им кажется, что мужчина так не должен, а если он вообще лишь раз в два месяца, то у него наверняка связь на стороне. А меня уже завело, я говорю профессорше:

— Если я правильно вас понимаю, то вы говорите о привыкании, а не о половой конституции. Мужчина имеет один контакт в месяц не потому, что у него слабая конституция, и не потому, что у него проблемы с потенцией. Он может. Просто он свою жену не хочет. Это, я согласна, типично в семейной жизни. Но что мужчина настолько глуп, чтобы отказаться от других женщин и переключиться на ночные поллюции? В моей жизни такого ни разу не было. А в вашей было?

Она:

— Да, было.

То ли у нее какие-то странные клиенты, то ли я дура. При этом она не выглядит синим чулком. Статная, молодое лицо, светлые волосы заплетены в толстую косу и уложены на затылке. Минимум косметики и зеленые глаза. Правда, она всегда надевает длинную юбку и шерстяную кофточку, но последнюю пуговицу на кофточке никогда не застегивает. И это как у ласточки крылышки — очень изящно, стильно и даже сексуально. Я говорю:

— Хорошо. Допустим, ко мне на прием приходит женщина. У нее с мужем нет отношений, потому что они восемь лет в браке и произошло привыкание. А у мужа есть к другим женщинам потребность. Что вы рекомендуете в данном случае?

Она краснеет. Я молчу. Человек занимается сексопатологией. Чего ты краснеешь? Она делает паузу, потом говорит:

— Ну, я бы посоветовала разнообразить.

Но от меня нелегко отвязаться, я говорю:

— Послушайте, если бы она умела разнообразить, она бы не пришла к сексопатологу. Мы обязаны оказать ей конкретную помощь — как и чем разнообразить? Что вы в таких ситуациях советуете?

Она опять краснеет и меняет тему.

— Я, — говорит, — как сексопатолог, имею свою моральную позицию. Многие мужчины приходят ко мне за оправданием. То есть у них есть любовницы или есть идея завести любовницу…

И она замолкает. Но я понимаю, о чем она, я говорю:

— Видимо, вы имеете в виду тот факт, что мужчина приходит и говорит: «У нас с женой не клеится, я не хочу свою жену. Могу ли я иногда ей изменять, чтобы семья стала крепче?»

Она:

— Да, именно так.

— И что вы ему советуете? Как ему быть?

А она:

— Я запрещаю. — И мне: — А что бы вы посоветовали, коллега?

Тут — шум, смех. Я поднимаюсь и говорю:

— Я бы, конечно, не рекомендовала ему заводить любовницу. Не каждая жена это вытерпит. Потому что любовница — это женщина, которая может стать конкуренткой. Которая будет оттягивать эмоциональную энергию и еще много чего оттянет из семьи, и тогда брак пострадает. Но случайную связь — да, случайную связь я бы ему не только позволила, а рекомендовала. Хотя в моей жизни ни разу не было ситуации охлаждения ко мне мужчины.

Короче, вот такая у нас сексопатология. После ее занятий я не могу на мужчин смотреть. Но у нее очень широкая практика, она много денег берет за сеанс. Не знаю, кто ей платит. Я бы ей ни копейки не заплатила, с ней импотентом можно стать. Но к ней новые русские чуть не толпами ходят. Хотя у них проблемы не с потенцией, а с нервной системой. Если мужчина брокер и живет в постоянном стрессе, то даже при неповрежденных семенных каналах и нормальной физиологии у него ничего не получается в постели. Потому что сексуальная сфера связана с психической, а сейчас мужчины очень нервные пошли. Приватизация, бандиты, ваучеры, рэкет, МММ, «пирамиды», налоговая полиция. После такого напряжения какая у него эрекция? Пока до сексуального плато доберется, то есть до пика перед оргазмом, у него эрекция пять раз пропадает. И он уже ни о чем не думает, кроме того, как ему еще несколько секунд продержаться, чтобы не совсем позорно выглядеть. Есть масса астеников, у которых мышь пробежала, а у него уже падает и невозможно поднять ничем. Эти случаи сейчас участились. Мужчины не могут удерживать эрекцию из-за своей нервной работы. И чтобы не позориться во время полового акта, когда женщина только во вкус вошла и требует «еще! еще!», а он уже все, сдался, — вместо этого многие вообще от секса увиливают. Или взвинчивают себя алкоголем. Но алкоголь тоже работает, как плохая любовница: сначала возбуждающе, а потом затормаживающе. Если мужчина в течение трех лет пьет коньяк каждое утро и каждый вечер, как наши руководители, то он не будет хорошо заниматься любовью с женщиной. Поскольку это занятие требует здоровья — как физического, так и психического.

Теперь возьмем женщину. Я вас не утомила, Николай Николаевич? Просто будет несправедливо с моей стороны раскритиковать нынешних мужчин, но ничего не сказать о женщинах. К тому же, если вы через час не появитесь с каким-то волшебным лекарством, мир никогда не узнает, что я вынесла из своей личной практики и из лекций по сексопатологии. А это будет огромной потерей. Так вот, мое мнение о женщине. Я считаю, что наша нынешняя женщина использует постель не для секса. Она в постели решает проблему власти. Ты сегодня плохой — не дам. Ах, ты сегодня мне нагрубил, тогда я буду никакой. Хоть ты упахайся, я возбуждаться не стану. И физиология железно реагирует на эти психические команды. Женщина может быть очень хорошей любовницей, но если ее мозг говорит: я играю вопреки его желанию, то не появится ничего — ни смазки, ни возбуждения. Мы не можем управлять своим слюноотделением или потливостью, а сексуальной сферой можем. Этим Господь Бог отличил нас от мужчин — им Он не дал такой возможности. Мы же этой привилегией пользовались со времен Евы, а сейчас уже просто злоупотребляем. И так потихонечку расшатываем и расшатываем своих мужчин. Хотя в моей практике не было случаев, когда мужчина не мог возбудиться со мной или когда я не могла сделать это с ним. И когда я слышу разговоры о том, что мужчина в семьдесят уже ничего не может, я понимаю, что в семьдесят, видимо, действительно трудно, но и то что-то можно сделать. Но если мне внушают, что уже в сорок пять ничего не возможно, в это я не могу поверить даже на лекциях по сексопатологии…

Где же вы, Николай Николаевич? Скоро рассвет, я приказала себе дожить до рассвета и дожила, а вас все нет. У меня осталась последняя кассета, Луи Армстронг, и совсем не осталось голоса. Не знаю, что вы поймете из моего бормотания. Но я еще продержусь чуть-чуть, я доскажу вам последнюю главу моей нелепой жизни. Я где-то прочла — сейчас уже не помню где, похоже, что у меня и память слабеет, — я где-то прочла, что человек — это океан. Вы можете всю жизнь просидеть перед океаном, подсчитывать и оценивать его волны — эта плохая и грязная, а эта хорошая, и ни черта не понять даже законов прилива и отлива. Не говоря уже о тайнах океанских глубин. Тот, кто хочет познать жизнь океана, должен нырнуть в него. И желательно — поглубже. И хотя моя жизнь далеко не океан, а, скорее, просто ручей или маленький гейзер, я надеюсь, что мой рассказ помог вам познать эту пациентку. Не до конца, конечно, потому что до конца я сама себя не знаю. Иначе как я могла бы допустить свое возвращение к Мартину? Возвращение, которое теперь, после моего собственного погружения в мою жизнь, кажется мне предопределенным и неизбежным. Потому что, как сказано в святой книге, все возвращается на круги своя…

Как же это произошло? Элементарно: я пришла в «Дикую утку» с миллионером Гришей. «Дикая утка» — это такое клевое местечко, там можно на столах танцевать. А миллионер Гриша — это миллионер Гриша, что тут добавить? Он знал, что я рассталась с Мартином, и хотел, чтобы я стала его любовницей, а я сказала «нет». Он говорит: «Дура, будешь жить в отдельной квартире в центре Москвы, что тебе еще надо?» И прав был на сто процентов — я бы сейчас не в реанимации последние часы доживала, а где-нибудь на Гавайях с этим Гришей на яхте каталась. Но жизнь не перепишешь заново, к сожалению. В эту «Дикую утку» заявилась компания Савельева, а с ними Мартин. И Мартин мне говорит: «Я тебя очень люблю». И все, и я, как полная идиотка, опять переезжаю жить к Мартину. Можете себе представить? Психолог, без пяти минут кандидат наук, и делаю такую элементарную ошибку! Вместо того чтобы поводить его, помариновать и поджарить на его чувствах так, чтобы он уже вплоть до загса спекся, я с ходу прыгаю в его объятия и в его постель. Ну, разве не дура?

Правда, первая ночь у нас была гениальная. Просто суперклассная. Вы, конечно, помните, как на предыдущей кассете я хвастливо заявила, что в моей жизни ни разу не было ситуации охлаждения ко мне мужчины. Вы тогда подумали: а как же Мартин? Подумали, правда? Но тут я должна внести ясность. Это не было охлаждением ко мне. У нас в постели была куча женщин, и они всегда были хуже меня, и Мартин говорил: Господи, как мне повезло с тобой! И его увлечения — даже поначалу — не были жаждой новизны из-за того, что наш секс стал плох или однообразен. Просто он жил в атмосфере, где секс втроем был такой же идеологией, как раньше марксизм. Только эту идеологию нужно назвать савельевщиной, потому что секс втроем — это идеология Паши Савельева. Но Савельев гений, он как работает? Он может месяц отдыхать, болтать, заниматься сексом втроем и вчетвером и при этом безумно, как Ромео, любить очередную нимфетку. А потом — раз, и он сидит за компьютером, он может неделю не спать, а только есть и писать, и выдать на-гора очередной шедевр в психологии. Он такой человек, он Юпитер-эпикуреец. Но то, что позволено Юпитеру… — вы знаете. Мартин не Савельев и не гений. Он деловой американец. Он трудяга. Из него можно сделать великолепного мужа. Потому что у него нет времени иметь разных женщин, его невозможно представить бегающим за девочками. Он в полдевятого уезжает на работу и до семи он на работе, где он никогда ни одну женщину как сексуальный объект не воспринимает. Конечно, он может пойти поужинать в «Американ бар» и даже в «Ностальжи». Но он не пойдет в «Найт флайт» и не снимет там девочку — он для этого слишком застенчивый, брезгливый и чистоплотный. Он не снимает блядей. И он не может, как я, спонтанно выйти на улицу и знакомиться. Причем — в шесть с одним, в семь с другим, в восемь с третьим. И я везде успею, если мне надо. Но он не сообразит, как это сделать. Он до тридцати лет и не жил ни с кем! Как он спал? Мы занимались любовью, а потом он брал свое одеяло и отползал от меня на другой конец кровати. И не потому, что он эгоист, а просто у него не было опыта ни совместной жизни, ни совместной постели. Он просыпался утром и говорил: «Аленка, когда я думаю, что я живу с тобой уже два месяца, я просто сам себя не узнаю! Спасибо тебе огромное!» И он бы мне никогда не изменил — ни через два месяца, ни через два года, ни через двадцать лет — потому что он человек очень честный. Мне Савельев говорил: «Алена, ты героическая женщина. Чтобы он за два года ни разу не просил у меня ключи от квартиры! По-моему, ты его гипнотизируешь». Я говорю: естественно!

Но Савельев его загипнотизировал задолго до меня. Своей гениальностью, своим эпикурейством, своей вседозволенностью и своим абсолютно все-все-всепониманием. Он стал для Мартина русским гуру, далай-ламой, Ганди и Магометом. И если, по Савельеву, секс идеален только втроем, то для Мартина это уже как первая заповедь на скрижалях. Это пик достоинства и высший пилотаж. Хотя Савельев в силу своего эпикурейства действительно может заниматься сексом втроем как особым видом наслаждения, а Мартин в силу своей американской деловитости воспринимает это как работу на конвейере. Но когда я проболталась, что мой первый сексуальный опыт был лесбийский, Савельев пришел от этого в экстаз и стал говорить: «Слушай, Мартин, это же дает потрясающие возможности!» Но даже эти «потрясающие возможности» открылись для Мартина не по его инициативе, а через меня. Так это началось, остальное вы знаете — и про Дашу, и про Зину…

А чем это кончилось, вы увидите через пару часов, когда я усну, так и не дождавшись вас. Но между этим финалом и «Дикой уткой» лежит пара эпизодов, умолчать о которых грешно. Мартин сказал: наша разлука убедила меня в том, что я без тебя жить не могу. И сделал мне официальное предложение о замужестве. Мы стали звонить нашим друзьям и составлять список гостей на свадьбу. Савельев выдумал себе потрясающий костюм, он говорил: «Алена, я так рад! Я никого не вижу рядом с Мартином, кроме тебя!» У нас должно было быть две свадьбы — в Бостоне и в Москве. Причем в Москве одна свадьба официальная, а другая в сауне, это сейчас модно. Началась подготовка. Оказалось, что в Америке просто так пойти и обвенчаться в церкви невозможно, церковь нужно резервировать за год. И то же самое с престижным рестораном. Но у нас проще, и мы решили, что церковный брак будет здесь. Мы стали ездить по церквам, я опять учила английский и подбирала себе английское имя, потому что «Алена» американцы произнести не могут. Мы просыпались от кайфа, что через два года будем иметь ребенка. Я входила в мир дипломатов, я купалась в славе и роскоши, я ездила на приемы в Спасо-Хаус. Теперь я понимаю, что человек, сказавший «все, он у меня в руках», тут же все и теряет. В чем же заключался мой крах? Мы должны были пожениться — я знала это наверняка. И я успокоилась. Я обрела самоуверенность респектабельной дамы. Я занималась делами семьи, я снова была хорошей хозяйкой плюс любовницей и так далее. Я себя безумно хорошо чувствовала в этой роли, и все отмечали, что я расцвела. И мы пошли в сауну. Сауны теперь очень модны в Москве, это просто поветрие. И не простые сауны, а общие. То есть компания мужчин и женщин парится вместе. Если у вас нет своей собственной сауны, можно пойти в соседнюю баню, их теперь переделали под запросы публики. Заплатите деньги, и в вашем распоряжении сауна, бассейн, бильярдная, комнаты отдыха и пиво с раками. Хоть на час, хоть на пять часов. А чем вы там занимаетесь помимо главного — никого не колышет.

Это случилось назавтра после моего дня рождения. Сам этот день был потрясающий, потому что впервые в жизни я очень по-европейски его отпраздновала. Я не заходила на кухню, я не готовила ничего. Мы провели полдня в постели, утром у нас был потрясный секс, я после него валялась в кровати, раскрывала кучу разных пакетиков, коробочек с подарками и конвертиков с поздравительными открытками. Я была очень счастлива — просто как счастливая мамочка, которая родила ребенка и которой нельзя вставать. Днем мы пошли в ресторан, потом мы были в концерте. Мой первый и по-настоящему семейный день рождения. А назавтра мы пошли в сауну. Это частная сауна одного моего пациента, я его семилетнего сына из истерии вытащила. Он не знал, как меня благодарить, предлагал стать его любовницей, пригласил в сауну своей фирмы. А я в эту сауну притащила всю нашу компанию. И в этой сауне лопнул воздушный шар моего благополучия. И я поняла, насколько иллюзорна моя стабильность. Ведь мне-то казалось, что раз мы с Мартином такие красивые, такие хорошие, то люди, видя нас, безумно радуются. А оказалось, что многие просто завидуют. Нет, не просто завидуют, а активно стараются нас разлучить и разрушить. Но это не раскрылось бы еще очень долго, если бы не новая аспирантка Савельева, которая приехала из Архангельска. Я не знаю, что нашел в ней Савельев, на мой взгляд, эта Вероника ужасно провинциальна. Правда, я тоже из провинции и не вижу в этом ничего зазорного. Провинциальность — это хорошая черта, хотя меня все воспринимают натуральной москвичкой. Но у Вероники провинциальность ужасная. Во-первых, у нее говор не просто архангельский, а какой-то дубово-кондовый. Во-вторых, она вся какая-то затюканная и неаккуратная. Я увидела ее первый раз в сауне в каком-то застиранном купальнике серо-желтого цвета. Она в нем выглядела как в использованном презервативе. Господи, да лучше раздеться, чем такое безобразие! Поскольку мы с Мартином всегда обсуждали новых женщин, которые появлялись в нашей компании, я была спокойна, я считала, что контролирую свою территорию. Потому что, как раньше с мужем, я никогда не хулю Мартину женщин, которые возникают на его горизонте. Я поступаю тоньше, в психологии это называется «подстройка с переключением». Как это происходит, я уже рассказывала. Если вашему мальчику 25 — 30 и на его горизонте появляется новая девушка, то, какая бы она ни была, он на нее западает. И если ты скажешь ему: «Зачем она тебе нужна?», то мужчина будет тебе противоречить. Как это зачем? Поэтому, когда у нас появлялась новая девушка и я видела восхищенные глаза Мартина, я никогда не говорила: «Мартин, она плоха». Я начинала поддерживать его: да, ты прав, она и там хороша, и здесь в порядке. И двигается неплохо, и глазки есть. И когда он понимал, что я не конкурирую с ней, а разделяю его восторги, он убирал защиту. И тогда можно делать все, что угодно. Например: да, ты прав, она прелестна, но вот левое ухо у нее больше правого. И она, конечно, стройна, но коротконога. И он говорил: черт возьми, ты права! А если бы я то же самое сказала раньше, он бы меня послал: знаешь, дорогая, ты просто завидуешь и придираешься!

Но в этот раз моя система не сработала. Во-первых, я была слишком уверена в себе. Во-вторых, эта Вероника не нуждалась в таком тонком подходе, все ее прелести были и так видны. Потому что она явно неладно скроена. Я люблю либо изящных девушек, а если уж у нее есть тело, то чтобы оно было как-то по-женски распределено. Чтобы это не было наляпано кусками где-то и как-то, а были талия, бедра, красивые ягодицы и вообще силуэт вырисовывался. Я на этом настаиваю, иначе женщина просто не женщина. А Вероника очень грубо скроена. Коротконогая, широкоплечая, и я бы не сказала, что полная, но ощущение какой-то громоздкости, неповоротливости. Но что в ней действительно ярко — если быть до конца откровенной — она очень дерзка в общении. Она не боялась высказываться, она не боялась громко говорить и открыто представляться даже не Вероникой, а Никой. Как богиня и некий фестивальный приз. Но она бы никогда, конечно, не посягнула на мою территорию, уж очень очевидно, что ей рядом со мной просто делать нечего. Если бы… Если бы она не пришла в сауну с женой Савельева Заремой, которая просто использовала ее. Конечно, это не сразу открылось, но у меня уже нет ни сил, ни пленки рассказывать вам все подробности этой интриги, расскажу только суть.

Итак, Зарема. С первой минуты моего появления в доме Савельева я ощущала ее неприязнь ко мне. Но она восточная женщина, не то таджичка, не то киргизка, она никогда не проявляла этого. Говорят, что восточные женщины коварней восточных мужчин, я, конечно, не расистка, но в моем случае это подтвердилось. Хотя трудно было даже предположить, что она ненавидит меня до такой степени. Правда, если посмотреть на эту историю ретроспективно, то и Зарему понять можно. Что у нее за жизнь? Муж гений, это общепризнано, все им восхищаются, а про нее ни слова. То ли она есть, то ли ее нет, никто ее в упор не видит. Савельев каждые два месяца шумно влюбляется в новую девушку и тащит ее в супружескую постель, для него секс втроем и гарем — стиль жизни. Советская власть кончилась, и Зарема, как восточная женщина, возражать не смеет, не ехать же ей назад в Душанбе! К тому же у мусульман гарем в порядке вещей. И она разработала свою систему защиты: самых опасных, с ее точки зрения, конкуренток она сплавляет от мужа Мартину. А поскольку Мартин видит мир глазами Савельева, для него любая девушка, в которую влюблен Севельев, — идеал красоты и предмет обожания. Думаю, что в моем случае было то же самое. А я-то, идиотка, этого не понимала и удивлялась: как так? Савельев в меня влюблен, пригласил в аспирантуру, увел от Загоряева и вдруг своими руками отдал Мартину! Но оказалось, что все проще: Зарема с первого дня решила, что я для нее безумно опасна. Что я эдакая провинциальная тигрица, которая не просто переспит с ее мужем, но вообще заберет его. И она внушила и Савельеву, и Мартину, что я для Мартина идеальная пара. Я и умна, и красива, и все такое. То есть говоря по сути, это ей я обязана своим романом с Мартином. И все в ее системе сработало так, как было задумано, за исключением одного: Савельев, даже переключившись на других девушек, менее для Заремы опасных, меня не разлюбил ничуть. Когда я поселилась у Мартина, он от нас не вылезал. Он приводил к нам своих новых возлюбленных, он ел мои блинчики, он купался в нашем комфорте и обожании. А когда я ушла от Мартина, именно он внушил Мартину идею нашего воссоединения. И стал снова у нас бывать, бывать, бывать.

А Зарема решила, что я с ним сплю. Или возненавидела меня от ревности, потому что невозможно вынести восторги и комплименты, которые в течение двух лет расточает твой муж другой женщине! Обо всех своих других влюбленностях Савельев забывал через два-три месяца, они исчезали с Зареминого горизонта, как затонувшие лодки, а я — никак! И она использовала эту Веронику как торпеду для подрыва моего свадебного корабля. Она стала внушать ей, что Савельев, конечно, академик и гений, но уже старый и толстый, а вот Мартин — Мартин ей в самую пору. Он и молодой, и американец, и аристократ, и племянник сенатора, и с потрясающими перспективами. Он далеко пойдет, он может стать послом, министром, секретарем ООН. А я ему никакая не пара, я наглая и развратная, я лесбиянка и сволочь. А она, Вероника, лучше меня, чище, умней, талантливей.

Сколько нужно времени, чтобы убедить архангельскую девочку стать женой молодого и богатого американского дипломата? Зарема привела Веронику в сауну и буквально у всех на глазах подложила Мартину. Голенькую. Как это случилось?

Хотя в сауне несколько помещений — парилка, бассейн, раздевалка, бильярдная и прочее, — но на самом деле все голые и все на виду. Появляются Зарема с Никой, Зарему никто в упор не видит, а Савельев крутится возле Ники, купает ее в бассейне и вообще безумно хочет. А Мартин, глядя на это, тоже — автоматом. Потому что Савельев очень эмоционально ее превозносит, а у них с Мартином глубокие душевные связи. И я поняла, что тут никакой подстройки с переключением быть не может. Тем паче что Мартин меня избегает, я это звериным чутьем чувствую. Если я захожу в парилку, он выходит. Если я захожу в бассейн, он выходит. Я себе говорю: «Да Бога ради, пусть человек развлекается. Все-таки это сауна, все на виду, ничего страшного не случится, даже если Мартин и Савельев вдвоем эту Нику в бассейне полапают. А ночью я проведу подстройку с переключением, и на этом все кончится. То есть я поступила безумно беспечно, я же не знала Зареминых замыслов».

К тому же там был Илюша, очень классный мальчик, третий еврей в моей жизни. По-моему, он голубой, но такой нежный и родной, как котенок. И я не то что им увлеклась до беспамятства, но мы с ним танцевали, парились, плавали в бассейне. Он недавно вернулся из Израиля, где учился в школе для религиозных мальчиков. И он был трогательный, застенчивый. Мы с ним сидели, разговаривали, и вдруг я нечаянно подняла глаза и увидела Мартина. Он бежал. Вообще, в сауне считается неприличным, когда мужчины возбуждены и это видно. Есть некое негласное правило, как на нудистском пляже: если возбудился, ложись на живот и не показывай. А если возбудился в бассейне, когда купаешься или плаваешь, то подумай о мировой экономике и только потом выйди. А тут я вижу Мартина с безумными глазами и огромным возбужденным членом. И он пронесся мимо нас. Я поняла, что он меня просто не видит. Что делать? Порой приходится дать мужчине полную свободу. Если человек двинулся, если он затуманен, его нельзя трогать, это бесполезно, ты станешь врагом номер один. Дай ему выплеснуться, а потом действуй. И минут через пять Мартин подбегает ко мне уже с полотенцем на поясе, хотя то, что там дыбится под полотенцем, просто невозможно скрыть. И говорит: «Аленка, ты представляешь, Ника такая классная!» И стал про нее что-то рассказывать. Конечно, у меня некое раздражение возникло, я говорю: «Мартин, Бога ради!» И отвернулась. Он убежал. Но мое-то спокойствие уже нарушено, я ощущаю дискомфорт. Ревность — не ревность, но все смотрят и все все видят, а это нехорошо. Хотя я наверняка знала, что с Никой сейчас Савельев, а Мартин просто так сбоку козликом резвится, он никогда не покусится на девушку, которая нравится его кумиру и другу. К тому же мы с ним как-никак официальные жених и невеста. Тут вдруг опять возвращается Мартин, прерывает мой разговор с Илюшей, берет меня за плечи и говорит на ухо: мы будем заниматься любовью. И я, наивная, думаю: ну вот, настало мое время, он перевозбудился при помощи Ники, а я сейчас воспользуюсь результатом. А там куча комнат, и я думаю: только бы мне не угодить в комнату, где Савельев с Никой занимаются. И в таком своем романтическом сексуальном возбуждении и самодовольстве, что я такая мудрая — смолчала, проигнорировала, выждала и сейчас получу за это награду, — захожу в темную комнату и жду Мартина. Три минуты, пять минут — его нет. Ах, черт, думаю, я перепутала комнаты! Может, он ждет меня в какой-то другой? Но где? И я начинаю очень интенсивно передвигаться по сауне в поисках Мартина. Моя женственность уже готова, она в состоянии начала, и я понимаю, что Мартин тоже в таком состоянии, только где он находится, непонятно. Мне эта сауна вдруг показалась тайгой какой-то. Стоят какие-то люди, каждый меня останавливает, заговаривает со мной, но у меня неотложная цель, и мне показалось, что я ищу час. Что это какой-то огромный дом, и я, как во сне, знаю, что где-то меня ждет мой любимый, а не могу его найти уже целую вечность. Настолько у меня время вытянулось. И я забегаю в душевые и вдруг вижу своего Мартина и эту Нику — они занимаются петтингом прямо под душем!

Это был публичный плевок, это была пощечина!

Они делали это при всех.

Я никогда не устраивала Мартину скандалов. И я никогда не буду мешать мужчине делать то, что он делает. Но для меня это было огромное оскорбление. И унижение самой последней степени. Потому что меня можно обзывать как угодно, сказать, что я глупая, последняя дура и прочее. Я это признаю, я скажу: «Хотя в принципе я умная, но в чем-то я все-таки, наверно, глупа». Но сказать, что я не женщина, — куда же пасть еще ниже? Ведь моя женственность — это единственное, что во мне было всегда! Что невозможно ни отнять, ни оспорить! Допустим, я некрасива, но я женщина! Допустим, я глупая, но я женщина! А тут было отобрано последнее!

И я пошла в общую комнату, где телевизор, села на диван и думаю: «Только бы не расплакаться и не наорать ни на кого». Хотя я обычно не кричу на мужчин. Но если я обижена чем-то, я делаюсь циничной и ехидной. Поэтому я приказала себе молчать. При том, что окружающие стали меня как бы жалеть. Это меня вскипятило, просто кидануло вообще вверх. Черт подери, меня жалеют! Да это же предел, тьма-тьмущая, это мое полное фиаско! Меня жалеют! Ко мне подходит хозяин сауны и говорит: «Знаешь, Алена, твой Мартин сволочь, но я тебя в обиду не дам». Потом подходит эта змея Зарема со своей улыбкой: не бери в голову, ты у нас все равно самая лучшая! А мне все эти похвалы… — да лучше бы они сказали, что так мне, дуре, и надо! Это бы мне больше помогло, это бы меня укрепило.

Короче, некоторое время прошло, я не успокоилась. И тут появляется Мартин, садится рядом, обнимает меня за плечи и говорит эдак интимно: «Алена, сейчас мы идем заниматься любовью втроем с Никой». Я развернулась и громко, так, чтобы все слышали, говорю: «Мартин, ты идешь, куда ты хочешь, я не иду никуда!» Эта фраза была настолько четко сказана, что все вокруг смолкли. Он побледнел: «Как ты смеешь со мной так разговаривать?» Я говорю: «Мартин, если ты еще минуту будешь касаться меня своими грязными руками, ты меня больше вообще никогда в жизни не увидишь!» Все молчат, но все всё видят и слышат. Я слегка разворачиваюсь к нему спиной, и его рука падает с моего плеча. Он встал и ушел. И тут я вижу сияющие глаза Заремы. Я начинаю что-то соображать, но мне уже на все плевать, меня понесло, я ушла на кухню и стала пить. Хотя я пью очень редко или практически никогда. Но тогда я понимала, что что-то нужно сделать, как-то себя разрядить и выразить.

Я не знаю что потом происходило в сауне, я была на кухне. Ко мне пришла моя подруга Наташа, единственная, с которой Мартин еще не спал, и мы с ней просто поговорили от души о том, что меня снедало. Потом все вышли из сауны огромной толпой. Было очень поздно. Не было ни автобусов, ни метро, это было в три или в четыре утра. Все стали ловить такси, а мы с Наташей ушли вперед. Светало, было раннее утро. Я оборачивалась с глазами, как у раненого быка, и видела, что он идет под ручку с этой Никой. Меня от этого колотило, как ненормальную. Я не ревела, я была в ярости. Я шла и громко говорила Наташе, что я ненавижу Савельева, потому что он подкладывает своим друзьям этих чертовых аспиранток. Зачем ему это надо и чего ему не хватает? Все в таком духе. Это продолжалось всю дорогу, я была в состоянии аффекта. Впервые в жизни я лишилась своей мудрости, терпения и так ярко, при всех, сжигала себя. И тут Зарема подкладывает мне вторую свинью. Она рассказывает Савельеву, что я матерю его на весь Мичуринский проспект. А дорога-то длинная, мы шли по ней, заворачивая к трамвайному кругу и надеясь поймать первый трамвай. Мартин все шел за ручку с Никой. И тут меня догоняет Савельев. Хватает за плечи и разворачивает к себе. И я вижу, что он тоже в ярости. Он на меня: что ты несешь? как ты смеешь? Я на него: «Знаешь, Павел, пошел ты к черту! Плевала я на твою аспирантуру и на твоих аспиранток!» И толкаю его в живот. Но он сильный, он меня не отпускает. Я его отталкиваю, я вырываюсь, мы с ним практически деремся. И он видит, что я просто в невменяемом состоянии, он говорит: успокойся. А я не могу. Тут подбегает Илюша и говорит: только не деритесь! А я уже не способна остановиться, у меня истерика, сопли и слезы. И тогда Савельев сделал то, что я когда-то сделала с маленьким «эпилептиком», сыном хозяина сауны. Он меня прижал к себе крепко-крепко. Я еще, как маленький ребенок, колошматила его в живот кулаками, пытаясь вырваться. Но поняла, что это уже смешно. И выдохлась. А он впервые визуально увидел, что мне плохо. Никогда это раньше так явно не проявлялось. Он говорит: «Все, успокойся. Давай разберемся. На самом деле я эту Нику держал для себя. Она мне безумно нравится. И вдруг я вижу, что Мартин, как десантник, прыгает к ней в бассейн и начинает ее охаживать. Я, конечно, со своим животом не могу с ним сравниться. А Ника на него клюет. Ты понимаешь, как мне обидно? Я ее в Архангельске нашел, я ее в Москву вытащил, она для меня свет в окошке, а он таким наглым образом просто выдрал ее у меня из зубов! А ты говоришь, что я ее подкладываю!»

И вот мы стоим вдвоем и ревем. Потому что мы с ним одинаковы и оба оказались в дерьме.

Но это еще не был конец. Я пришла домой и легла спать. Я была как в тумане, руки какие-то ватные и все тело разбито, как отбивная. Это физиология, потому что после стресса человек размякает. Потом явился Мартин, стал что-то рассказывать, а я пыталась ему объяснить, как он меня обидел. Он сказал: да что ты! Да ты там лучше всех! Просто бывают такие моменты… И как-то он меня в ту ночь успокоил, и мы опять занимались любовью, но утром у меня не было ощущения, что все прошло. Казалось бы — подумаешь, Мартин в очередной раз кого-то трахнул, что ж такого? Все равно мы с ним женимся через полгода. Но он убежал на работу, а я осталась наедине со всем тем, что было вчера. И — с телефоном. Который, конечно, включился в десять утра и звонил весь день. Потому что всем нужно было выразить мне свое сочувствие и подлить масла в огонь. Какой Мартин негодяй, как это было, Ника моих подметок не стоит, Савельев меня надул, они с Заремой уже давно Мартину эту Нику подкладывают. И так далее. Но постепенно из массы деталей стала вырисовываться некоторая картина. Оказывается, они сношались в бассейне, пока я пила на кухне какой-то дурацкий пунш. Второе: Ника меня ругала за мою грубость, а он с ней шел то под ручку, то за ручку и переубеждал ее, говорил, что я хорошая. То есть он не бросил ее и не сказал: «Заткнись, такая-сякая», и не побежал за мной.

Короче, меня старательно подкачали телефонными звонками, и я сделала вторую большую ошибку — я устроила скандал. Нормальный, советский. Мартин пришел с работы. Вместо привычно роскошного ужина он увидел зареванное лицо, старый халат и изможденное состояние души на диване. Это даже не было телом. Я была готова идти далеко. Я исстрадалась за день от телефонных разговоров. Мне нужна была правда и только правда. Или какое-то гениальное решение, чтобы меня успокоить. Хотя если чайник взорвался, там уже не до того, какая была в нем заварка. А этот чайник взорвался. Мартин зашел. Тишина. А ему очень важно, чтобы все было привычно, корректно, стабильно. «Алена, что с тобой?» В ответ — нормальный советский скандал: было или не было? Он: было. Тут меня еще сильней понесло. У него белеют глаза, потому что он меня такой ни разу не видел. Такие эмоции для него новы и непосильны для его скромного американского темперамента. А меня несет. И почему? Потом я разобралась: у меня же было ощущение, что он никуда от меня не денется. Я говорю: знаешь что, либо ты сейчас едешь к Савельевым и с ними объясняешься, или я ухожу. Выбирай между мной и Савельевым. Это была моя вторая роковая ошибка. Потому что он не может выбирать вообще. По характеру своему. И он говорит: я не могу этого сделать. Я говорю: «Ах, ты не можешь? Тогда я ухожу!». Я поднялась. Это была чистейшей воды манипуляция, но я могла ее выиграть, могла! А я ее проиграла! Я поднимаюсь и начинаю собирать свои вещи. И Мартин плачет в третий раз: «Я не представляю своей жизни без тебя, прости, если можешь, я буду безупречен, я буду бережлив к твоим чувствам, только не уходи, пожалуйста!!!».

И тут я делаю третью роковую ошибку. Мне нужно было уйти! Если бы в тот момент я не поддалась своим чувствам, если бы пошла на поводу у пакостности своего характера, если я бы ушла, я бы сейчас Мартина тепленького держала в руках. Это была как раз та ситуация, когда кто не рискует, тот не пьет шампанское. В тот момент его чувства ко мне были на пике, он не делся бы от меня никуда! А я, как идиотка, разревелась и мы с ним обнялись. «Куда же я уйду от тебя, любимого?» Эта ошибка была последней и решающей в моем провале. Все остальное пошло по накатанному пути. Я, правда, уже не отслеживала, как это ухудшалось. А это ухудшалось потому, что я требовала: раз я с тобой осталась, пойди и разберись с Савельевыми, скажи Зареме, что она стерва и интриганка. То есть я оставалась совковой мегерой, чванливой и капризной, и ему все меньше и меньше хотелось это терпеть. Потому что если русские мужчины прощают скандалы, он не забывал ни одного. Он их заносил в свою память, как счета за свет или за квартиру. От первого моего взбрыка до последнего. При этом он ни разу не выговаривал мне. Никогда. Он внимательно и очень понимающе меня слушал. Что еще лишний раз подчеркивало мою гадостность, мою наглость. А я все равно никак не могла врубиться, что нельзя требовать ничего. Других я учила почти по Булгакову: никогда ничего не просите у мужчины и тем паче не требуйте, сами придут и сами все дадут! А тут я требовала. Я требовала, чтобы он разобрался с Заремой, я не могла успокоиться. Он говорил: «Дорогая, я не могу этого сделать». — «Как это ты не можешь? Ах так? Выбирай!» Так продолжалось несколько месяцев, а кончилось тем, что он сказал: «Знаешь, я сегодня иду в гости к Савельевым». «В гости!» Это был щелчок по носу. А потом второй, пятый, десятый. А потом он ушел к ним в гости и ночевать не пришел.

Но мы еще как-то жили. Я полагала, что я все еще его жена, я была в этом безумно уверена. У меня не хватало ни мудрости, ни проницательности увидеть реальную суть моего бытия. Но в один прекрасный день он проснулся и сказал, что в США он поедет один, потому что он не уверен в наших дальнейших отношениях и не собирается выполнять данное мне обещание.

Что с него возьмешь? С урода не возьмешь ничего, кроме анализов.

Так бездарно закончились наши отношения, он на месяц улетел в свои США, а я осталась.

И через неделю после его отлета поняла, что беременна.

Вот мы и приближаемся к развязке и к вашей больнице, Николай Николаевич.

Понятно, что если нет мужа, то нет и ребенка. То есть нужно делать аборт. Но где его делать? На какие деньги? Насколько опасен для меня аборт после того выкидыша? И вообще второй раз залететь на одном и том же мужчине — это же просто глупость. А так бездарно, так запросто потерять любимого мужчину, жениха, мужа?.. Я жила, как в ступоре, как в тупике, и даже не жила, а просто как-то существовала. Даже мужчинами не развлекалась. И когда я была погружена в эту сумятицу, московскую грязь и свой предстоящий аборт, вернулся Мартин. Да, в понедельник. Открывается дверь, и он мне говорит: а ты что тут делаешь? Я говорю: мы же договаривались перед твоим отъездом, что я пока тут поживу. Он говорит: собирайся и уезжай. А я в ночной рубашке, я третью неделю в предабортном мандраже, у меня бессонница от дилеммы: делать аборт или, может, правда ребенка оставить? А он говорит: ну, собирайся, собирайся! Я говорю: хочешь кофе? Он отвечает: спасибо, не нужно, я сначала в душ, а потом сам себе сварю. Думаю: ну, ни фига! Набрасываю куртку и выбегаю в магазинчик, покупаю молоко, булочки, возвращаюсь и ставлю кофе. Думаю: сейчас спокойно попьем кофе, и я пойду. Куда — еще сама не знаю, но не в этом суть. Наливаю ему кофе, он выходит из душа, ничего не говорит. А я такая милая девочка: «Ну, как ты съездил?» Кофе дымится, он говорит: холодный. И прямо в раковину вываливает этот кофе. Я сижу и думаю: «Ну, сколько я могу еще это выдержать? Две минуты? Пять? Нет, дорогая, ты уж останься и посмотри! Тебе нужно умыться до конца! Наслаждайся тем, как к тебе относятся. Хоть сейчас ты поймешь, кто из вас чего стоит». И сижу, сама себя воспитываю. Он говорит: ты мне записала футбол? Да, говорю, конечно, записала, чемпионат России, «Спартак» и «Ротор», все в порядке. Он вставляет кассету. Я опять: ну, как ты съездил? И трогаю его за ногу. А он раньше очень любил, когда я его трогала. Думаю: интересно, а как теперь? И слышу: «Убери руки! И вообще я не понимаю, что ты тут делаешь!» Ну что ж, я встаю, потихонечку одеваюсь и ухожу. Он говорит: ты куда? Я говорю: это не важно, пока! А он мне: у тебя все в порядке? Я говорю: «Мартин, не все у меня в порядке. Но у меня просто нет сил на тебя смотреть». Ладно, говорит, созвонимся. И я ушла от него в таком состоянии, словно меня с лестницы ногой пнули. И поняла, что не буду говорить ему о беременности. Принципиально не буду. Я не знаю, как другие женщины это делают — наверно, говорят. Да и я бы сказала, если бы не такой плевок в душу. Взяла бы деньги, черт возьми. Ведь сегодня аборты несколько сотен долларов стоят, а я что зарабатываю? На колготы не хватает…

Но я поняла, что это ему вообще не интересно. И решила сама с этим делом справиться. На пару с одной девочкой сняла комнату, позвонила Наташе, у которой муж врач. Наверно, могла как-то напрячь и других друзей, но никого не хотелось видеть. А с другой стороны, ощущение одиночества, ущербности, грязи и — дикая потребность в еде, потому что беременность уже работает. И — время идет, срок подходит, когда надо что-то делать. Снова звоню Наташе, ее муж говорит: «Я кардиолог, но я отвезу тебя к своим друзьям, это лучшая в Москве клиника. У тебя деньги есть?» И я начинаю бегать по Москве занимать деньги. А все как-то жмутся и дают какие-то чудные суммы — 50 тысяч, 100 тысяч старыми. Как нищей. Когда я жила с Мартином, мы такие деньги официантам на чай стеснялись оставлять. А тут я ездила по всему городу на метро, брала в одном конце 50 тысяч, в другом 70, а мне нужно было набрать 300 долларов. Я это делала ровно неделю и к пятнице набрала всего двести, а в субботу в 11 утра у меня операция, аборт. И я понимаю, что нужно звонить Мартину, иначе — никак! Но чувствую — не смогу.

Тут позвонила Наташа и говорит: ты вообще-то готова к этому физически? Я говорю: что ты имеешь в виду? Она говорит: потом будет очень плохо. А время уже полдвенадцатого ночи. Я говорю: Натка, ты мне не рассказывай ничего, пусть будет, как будет. Она: ты возьми какую-то пеленку или распашонку, какие-то тапочки. И стала мне говорить, что нужно взять с собой в больницу, и только тут я вдруг осознала, что на меня свалилось. Я поняла, что я не просто безумно одинока, а что я просто не знаю, что мне делать. Потому что в Москве у меня нет родителей, нет родственников, нет даже простыни. То есть у меня в Москве нет ничего! И я впала в безумную истерику, что вот я тут сижу, нет денег на аборт и негде их взять и даже какой-то пеленки у меня тоже нет, а время уже ночь, и я уже не куплю эту пеленку, сколько бы она ни стоила. И я вдруг ощутила себя эдакой школьницей накануне первого сентября — ей завтра в школу, а у нее нет ни платья, ни бантиков! И я вспомнила свое детство — у меня всегда была очень красивая форма, фартук, бантики всякие. Но я вечно откладывала момент подготовки к первому сентября на последний день. Я думала об этом заранее, но почему-то постоянно оказывалось так, что в последнюю ночь фартук не был выглажен, воротнички не были пришиты. И вместо радости все превращалось в скандал с мамой, нужно было какие-то бигуди накручивать, портфель собирать, и я засыпала в слезах. Но когда я просыпалась, все висело накрахмаленное и отутюженное, и сразу забывалось все плохое, и было ощущение — пускай мы с мамой вчера поругались, но сегодня я буду лучше всех! Сегодня я пойду в школу с цветами, и все будет чудесно!

А тут не было мамы, не было волшебной феи и даже какой-то элементарной пеленки у меня тоже нет! И я иду в ванную комнату и думаю: ну все, сейчас что-нибудь с собой сделаю! Тут пришла моя соседка Настя, говорит: не расстраивайся, я дам тебе эти сто долларов. И пеленку мы найдем, и распашонку. Такая оказалась запасливая девушка.

Но я все равно полночи не спала, ревела и читала «Психологию ребенка». А потом мне снилось, что я просыпаю, не слышу будильника. Потому что будильника у меня нет, а мне вставать в семь и ехать к Наташе за ее мужем Костей. Поэтому где-то в седьмом часу я поднимаюсь и иду к зеркалу. Но я себя не узнала в зеркале. И поняла, что не могу ехать ни на какой аборт, это выше всех моих сил. Потом я просидела в ванной сорок минут — брила волосы. Сидела и делала свой лобок, как у подростка. Настя говорит: ты опаздываешь, тебе нужно идти. И я поехала, как заведенная, словно на автомате. Даже книжку по психологии пыталась читать — Собчак. «Методы психологической диагностики». В метро ко мне подсели двое мужчин и клеят меня. А я не реагирую, я их не вижу, а сижу и смотрю отстранение. И один такую фразу сказал: ты что, под кайфом, что ли? Я говорю: что вы имеете в виду? А он: ты что, наркоманка? И я вдруг совершенно откровенно и тоже на ты: знаешь, говорю, я давно наркоманка, был такой опыт в моей жизни. Ну, они от меня тут же смотались. Приезжаю к Наташе на «Молодежную», а там пекут блинчики. И они безумно хорошо пахли, а мне есть нельзя. Наташка, видя, что я хочу есть, говорит: ты знаешь, они очень жирные, тебе не понравятся, не надо тебе на них смотреть! И тут я словно очнулась, глянула на себя: что же я в старом? надо было какое-то новое белье хотя бы надеть. А Наташка опять: не бери в голову, нужно, наоборот, в старом. Я говорю: Ната, я чувствую себя неготовой. А она: да брось, ты ведь не на смерть собираешься! И — как накликала… Помню: я стою у двери и чувствую, что не могу выйти. А мы уже попрощались и поцеловались, как обычно делаем. Потому что они живут с мамой, с детьми, и те, конечно, не знали, куда я еду. И вот я стою в дверях. И они стоят, улыбаются. А мне нужно идти к машине, меня там уже Костя ждет. И пауза такая натянутая, и ощущение, будто я их больше не увижу.

Но наконец я словно оторвалась, отлипла от них. Вышла на улицу, и меня поразила чистота воздуха. Они живут в Крылатском, там воздух такой безупречный, звонкий. Скажем, на юге, где-нибудь в Сухуми он густой, знойный, его хоть кусками ешь. А здесь воздух как бы дрожащий, слегка морозный, ощущение свежести и первозданности. И народу никого — время полдевятого, суббота, какой там народ может быть? Я села в машину и помню, как мы ехали. Очень медленно. А вокруг — Рублевское шоссе, эти деревья, березы. Ощущение, словно Москву помыли, и я по ней еду — такая вся противная, никому не нужная, грязная. Там зеркальце в машине, я смотрю на себя и вижу — не я, не мое лицо. Какие-то прыщи, синяки под глазами и вообще безобразие какое-то. Стала расчесывать волосы, ломается расческа, зубья запали. Я сижу и пытаюсь их починить. И думаю: что же я делаю? Мне нужно как-то приготовиться, а я эту расческу пытаюсь чинить, так только у сумасшедших бывает. Тут Костя включает радио, а там Элтон Джон: «Ты сгорела, как свеча на ветру…» Я — в слезы. А Костя по-английски не понимает, он говорит: «Что это у тебя глаза на мокром месте? Перестань!» А меня от этого еще больше забирает. Машина идет к Юго-Западу, по Воробьевым горам, там сверху вся Москва открывается и — этот Элтон Джон, «Прощание с принцессой Дианой». Ну, все, хоть в гроб ложись!

Правда, тут он меня заставил очнуться, он говорит: «Так, где у тебя деньги лежат? Где подарок?» «Какой подарок?» «Ну, врачам. Коньяк? Бренди?» И попер меня в супермаркет выбирать какое-то бренди для врача. Я отвлеклась от своей истерики, мы стали обсуждать, что купить — то или это, уложимся — не уложимся, хорошие ли там врачи… Он сказал: всех врачей я там не знаю, но хирург Олег Борисович мой друг и очень хороший врач. И вот мы приехали в вашу больницу. И я опять погрузилась в наблюдения. А Костя не выдержал, ушел во двор, потому что все называли его моим мужем. То бишь, там все женщины были с мужьями, только я была, по сути, одна. Но они этого не знают, они на него: вот, ты ее привел, а она такая бледная, где ты раньше был — все эти бабские разговоры. А у него благополучная семья, двое детей, моральные принципы, и он говорит: ради Бога, Алена, ты меня извини, но я пойду выйду.

И я опять осталась одна. Костя мне дал бутылку воды и говорит: пей, потому что для УЗИ нужен полный мочевой пузырь, и никуда не ходи. Я сижу и смотрю. И слышу, как врачи об аборте разговаривают. Одна девушка пришла на анализы, спрашивает: а где медсестра-то? Ей говорят: она на аборте. А девушка: ну вот, опять долго ждать! А ей: «Да чего долго-то? Пять минут». Она говорит: «Ну да! Пять минут! Как же!» А они: «А что такое аборт? У нас их по сто штук в день делают!» Думаю: ну вот, я одна из сотни, что ж тут особенного? Сижу и в туалет хочу ужасно. Тут появился врач, на меня ноль внимания. А у меня уже ноги дрожат, я говорю: «Доктор! Все что угодно со мной делайте, только ради Бога — либо меня на УЗИ, либо я иду в туалет!» Он повернулся ко мне и говорит: «А ты вообще одна, что ли?» Я говорю: «Одна. Меня ваш приятель сюда привез, Константин». Он говорит: «А что ты такая улыбающаяся? Ты что, артистка, что ли?» Я говорю: нет, я не артистка. Тут он меня просто берет под мышки, куда-то ведет, и я сразу успокоилась — почувствовала мужское к себе отношение. А он говорит: «Больше ни о чем не думай, кроме меня. Я твой Бог, я твой король, я твой хирург. Хорошо?» Я говорю: хорошо. И он меня привел уж не знаю куда — там такая кушетка длинная, он говорит: разувайся. Я вспоминаю, что Наташка что-то говорила про тапочки и вообще все нормальные и знающие женщины тапочки приносят с собой. А у меня никаких тапочек, конечно, нет. Он говорит: разувайся, тут чисто. И я понимаю, что уже плевать на амбиции дворянства, буду ходить, как все ходят. Я разуваюсь, медсестра говорит: раздевайся. Я говорю: как? А она: тебе сколько лет, что ты такие глупые вопросы задаешь? Тут Олег Борисович ей говорит: «Маша, на нее ни слова! Что она делает, пускай делает». А там такие медсестры-бабцы, слова не спустят, она ему говорит: «А она чего, твоя любовница?» И мне: «Так, ладно, ложись!». И я сняла штанишки, я сняла все, кроме шелкового шарфика на шее, который я всегда таким бантиком завязываю. И, помню, мне стыдно так, я прикрыла лицо и глаза этим бантиком. Как ребенок закрывает глазки и говорит: меня нет. Тут медсестра говорит: «Раздвигай ноги!» А у меня нервно сжимаются коленки — не могу раздвинуть. «Ну так! — она говорит. — Или ты сейчас успокоишься, или я зову Олега Борисовича! Пускай он тебя тут сразу и осматривает!» И достает презерватив. А для меня это как некий знак или символ. Я отвернулась и думаю: делайте что хотите! Она натягивает презерватив на какую-то УЗИшную трубу и начинает мне ее туда пихать — холодную, противную, ползущую в мое тело. Я чувствую: мне не просто больно, а хочется всеми мышцами моего несчастного влагалища вытолкнуть эту гадость. Ведь это невозможно, ведь фригидность полная будет! А медсестра говорит: так… после выкидыша не долечилась… заболевание такое-то… аборт делать нельзя. То есть ей в эту трубу все там видно. Я думаю: «Как хорошо! Аборт нельзя делать! Господи, да я сейчас все деньги потрачу на лечение и буду здоровой!». Я была готова встать прямо с этой трубой. Я про нее забыла и стала играть роль порядочной женщины, сказала: «Вы знаете, у меня однажды был выкидыш, мы с мужем так волновались!» Не знаю, с чего меня вдруг поперло на все это. А она говорит: «Так вы ребенка будете оставлять?» Я думаю: зачем я это все рассказывала? Поднимаюсь и говорю: нет, конечно. Она понимающе улыбается, ей-то это не в первый раз. Ладно, говорит, киска, можешь надевать колготки и идти.

И дальше началось, как по часам. У вас в больнице все очень четко поставлено. Поскольку я от Олега Борисовича, то сразу иду к Петру Семеновичу. Нас было двое от него — две девочки, которые по блату. Я безумно благодарна Косте за то, что попала в эту нестандартную ситуацию. Например, я забыла трусы в одном кабинете, а во втором я забыла бюстгальтер. А мне говорят: ты не надевай колготки, просто так ходи! И я ходила в одной юбке, ботинки на босу ногу, а на шее бантик. И очень прикольно выглядела. Потом началось: где живешь? Я назвала адрес Мартина — так автоматом у меня это вышло: дом такой-то, телефон такой-то. Возраст. Давай руку, сейчас мы возьмем кровь. Ты проснись, не засыпай, где ты? У меня было ощущение, что я все понимаю, но со стороны это, наверно, выглядело иначе, потому что окружающие наблюдали за мной. Так, крови нет, пальцев нет. Да что ж такое, черт подери! Помассируй ладошку! Руки холодные. Медсестра говорит: ты вообще что-нибудь ешь? Я говорю: ем. А что ж у тебя с пальцами? Снова мнет. Мне больно. Пальцы щемит. Она говорит: держи вот так руку! Кровь течет, капает с руки. Костя кричит: «Алена, как твоя фамилия?» Какие-то документы нужно заполнять. А ему: вот, твою мать, трахаться ты знаешь как, а фамилию не спросил. Он говорит: «Да не муж я ее, не муж! И не любовник! Просто друг, понимаете?» Ему говорят: «Ладно, знаем мы таких друзей, тут такие друзья каждый день сквозняком проходят! Лучше держи ее, она падает». Крик, шум, все впадают в истерику, а я прихожу в себя и говорю: что за проблема? Моя фамилия Куликова. И все замолкают. Видимо, они ожидали какой-то истеричности, обморока, я встала и пошла на мазки. А потом — это кресло. Попке холодно. Помню: лежу в какой-то рубашке, которую мне Костя нашел. Медсестра говорит: подвинься ближе. У нее в руке такая штука огромная с длинным носом, загнутым желобком. И я понимаю: если она в меня это впихнет, то на аборт уже можно не ходить. Она говорит: «Закрой глаза, раз ты такая нервная. И не кричи. А то как давала — не кричала, а как…» Но тут она посмотрела мне в глаза и замолчала. Не знаю, что она такое особенное увидела, но говорит: «Ну ладно, все, я не буду, успокойся». А я лежу, уже расслабилась, будь что будет. Она говорит: «Все. вставай, иди в операционную. Колготки можешь не надевать. Операционная через две двери».

Я выхожу. Костя говорит: где твои трусы? Я говорю: а откуда ты знаешь, что на мне нет трусиков? Он говорит: я вижу. Я говорю: «Костя, я не знаю, где мои трусики». Он говорит: «Ладно, все, успокойся. Все нормально, иди». И я захожу в операционную, а она как бы из двух частей — предбанника и самой операционной. А предбанник — это комната такая и коечки. Коечка — тумбочка, коечка — тумбочка. На двух койках лежали девочки, которым только что сделали операцию, и они от наркоза отходили. Одна бредила, а другая уже все, пришла в себя и спит. И на их койках красивое постельное белье, голубое и с белыми лебедями. А на всех остальных — просто клеенка. И стульчики около каждой койки. А я была с девочкой от Олега Борисовича. Она такая черненькая, волосы темные. И поскольку я свои экзекуции проходила после нее, то она уже одета в халат, такой длинный, но без рукавов. Я смотрю на ее руки, а по ним кровь течет и прямо ей на тапочки, на голубые помпончики. Тут ее куда-то позвали, и она ушла. А я осталась одна. И мне сразу: раздевайся, тебя позовут. А там грязные полы. Могли бы и помыть, думаю. Смотрю на потолки, а они в трещинках, и в углах паутина. И я понимаю, что нужно себя вести тише, потому что девочки спят. Но я уже завелась от своей обреченности, я не могу быть тихой, я хожу и со злостью шаркаю по полу незастегнутыми ботинками. И думаю: вот я стерва какая! Тут вижу, что та девочка, которая только что ушла, разделась не на правильном стуле. Стул, на котором ей нужно было сложить одежду, с левой стороны от кровати, а не с правой. А я человек очень аккуратный. Я беру вещи этой девчонки и просто ляпаю с моего стула на ее стул. И начинаю развешивать свою юбку, снимаю колготки, ботинки с грохотом падают на пол.

Думаю: а, черт, пускай! И сняла все-таки шарфик свой наконец-то. Все развесила на стуле. Но рубашку не снимаю, потому как в чем же я останусь? Ведь за мной сейчас придут. Но никто за мной не приходит. Ни через пять минут, ни через десять. Я села на клеенку и сижу одна, как дура, на паутину смотрю. Натянула вот так рубашку на ноги, чтобы ноги закрыть, и сижу комплексую, раскачиваюсь, как дауны раскачиваются. Думаю: что-то ж нужно делать, что ж так сидеть? Но занять себя совершенно нечем. Смотрю на этих девочек: одна в кайфе, другая спит. А я сижу и думаю: вот, смотри, тебе сейчас плохо и холодно, противно и живот болит. Вот и питайся злостью, злостью, злостью. И понимаю, что я плачу. Тут эта девочка просыпается, говорит: ты чего плачешь? Чего теперь плакать-то? А я реву и раскачиваюсь. Вдруг заходит мужчина в халате, правая рука вся йодом испачкана. Заходит и говорит таким тихим голосом, как удав: ну, здравствуйте, я ваш анестезиолог. Вкрадчиво так сказал, но каждое слово слышно — так наркоманы разговаривают, так питерский Андрей разговаривал. Я глянула на него и опустила голову. При этом я понимаю, что ему-то нужно войти со мной в контакт, но я не поддаюсь. Ты пляши и танцуй, тогда я на тебя внимание обращу. А так не буду. Он начал спрашивать про какую-то ерунду: а была ли у вас аллергия? А на что? На яйца, сало, шоколад. Значит, только на пищевые? Да, угу. А вот у вас такие красивые зубы, когда вам их ремонтировали, вам делали наркоз? А я снова: угу, конечно. А он очень внимательно слушает, потом сел на койку и говорит: стоп, а ты почему не переоделась? Я говорю: «Я вообще не знаю, зачем я сюда приехала. Я сейчас на вас смотрю, мне нравится с вами разговаривать. Но за чашкой кофе, а не так. Мне вообще холодно сидеть на этой клеенке». Он говорит: «Да, я понимаю, тут прохладно». И взял меня за руку, а руки у меня ледяные. «Ты знаешь, — говорит, — халат мы тебе найдем, не переживай». И ушел, а вернулся с халатиком, говорит: раздевайся. Я говорю: отвернитесь, пожалуйста. Он отвернулся, я сняла рубашку, надела халат и говорю: а он без пуговиц! Он говорит: черт возьми, действительно без пуговиц. Я говорю: я не могу в таком халате идти на операцию! Он говорит: почему? А потому, говорю, что у меня дома красивая ночная сорочка. Можно ли послать Костю на машине за моей ночной сорочкой? Он говорит: ты знаешь, наверно, уже не получится, некогда.

И в этот момент вводят ту девочку, которая раньше меня. И она в том же халатике без рукавов, но весь подол этого халата в крови. Просто как будто его специально в крови замачивали. И у нее странно крутится голова. Ее ведут, а она как-то падает. У меня просто — все, сердце остановилось. А анестезиолог обнимает меня за талию: ну, пошли. Думаю: ну все, детка, допрыгалась! Захожу в операционную комнату, там ничего особенного нет. Только это злосчастное и безумно унижающее кресло, застеленное окровавленным полотенцем. И кушетка, две медсестры и Олег Борисович. И он говорит: так, пеленку нужно сменить. А они: «Олег Борисович, больше нет пеленок». Он говорит: ну, как-то нужно вытереть кровь. И я понимаю, что мне предстоит ляпнуться в это окровавленное кресло. А они убирают с него кровяное полотенце, как-то вытирают и кладут два бумажных листа. Все, говорят, ложись. Я офонарела. Я уже не соображала, что происходит. Я легла и уползла в самую глубину кресла. А Олег Борисович меня за талию взял и сдвинул к краю. Я почувствовала, что ногам стало холодно. Медсестры стали мазать меня йодом и весь живот обожгло. Анестезиолог взял мою руку. Я спросила: а можно через маску, я не люблю в вену. Он говорит: это очень несложная операция, поэтому через маску — нет. Взял мою руку и гладит ее, гладит. Я сразу вспомнила питерского Андрея — у него была огромная комната с большим старинным креслом, красные шторы на окнах и большая собака. И он тоже брал мою руку и гладил всегда, уговаривал. И я туда переключилась, на ту комнату, на те красные шторы, на собаку мастифф. И не чувствовала ничего, кроме руки.

А им нужно, чтобы я разговаривала. Потому что когда у меня язык начнет заплетаться и я замолчу, то, значит, пентатол заработался уже под наркозом, и можно делать аборт. И я помню, что они стали расспрашивать меня о Ялте, а потом больно-больно перетянули мне руку. И все — на этом заканчивается моя память об операционной. А дальше какой-то бред, меня куда-то принесли, я брыкалась на кровати, и было много рук, которые меня держали. Но я не чувствовала физической боли. Я сбрасывала подушку, я лицом тыкалась в клеенку, которая была там постелена. И, помню, Костя кричит: «Алена, это я! Ты уже два часа вот так! Перестань!» А меня тошнит, мне плохо, я руками разбрасываюсь. Оказывается, они во время аборта попали инструментом в кишечник, я от болевого шока дышать перестала, и меня к вам привезли, в реанимацию. И это вы меня к жизни вернули, какие-то лекарства мне вкалывали, массаж делали. Когда я пришла в себя, тело у меня было все в синяках, а ягодицы я просто не чувствовала от боли — столько вы в меня всего вкололи, там дырок от иголок не сосчитать. Поднимаю голову и вижу, что потолок едет, в больнице уже темно, никого нет, только уборщица моет полы и говорит: «Девушка, вы тут так всех напугали! Уж лучше бы вам спираль вставить. Я тут слыхала, что есть лекарство, которое вкалывают, и три месяца ты не беременеешь…» Я думаю: о чем она говорит? А она свое: «И что это с вами было? Вы не дышали. Олег Борисович перепугался, вызвал Николая Николаевича, вас сюда привезли, а мне ж полы мыть надо. А тут вас возят…» То есть она, видимо, с той же целью это несет, чтобы я не пропадала в беспамятство. Ну, я встала с койки и тут же упала около. И, падая, увидела, что падаю в кровь. В свою, наверно. Поднимаюсь и снова падаю. Думаю: ну все! А мне нужно в туалет. А уборщица говорит: не нужно тебе в туалет, потому что тебе нечем. Но у меня же принципы, я говорю: нет, нужно! Она говорит: ну иди, попробуй дойти. А я без одежды, только в халате без пуговиц. Дошла до туалета и упала, ударилась головой об унитаз. А дальше помню, что меня Костя поднял и говорит: «Так, больше никуда ни ходу! Если хочешь в туалет, можешь сделать прямо там, где лежишь». Я говорю: ладно. И меня стало безумно тошнить, я стала снова терять сознание. Он заорал: «Ольга, быстрей сюда!» Пришла какая-то Ольга. И прямо в коридоре мне что-то вколола, дала пузырек нашатырный и говорит: «Только в нос не вливай, потому что слизистую сожжешь. Но нюхай, иначе ты просто не дойдешь до койки». Я стала нюхать. Костя снял с себя пиджак, завернул меня в него. А дальше я плохо помню. Надо было пройти коридор. «Ты готова? Держись». Я прошла и в реанимации снова легла. «Костя, ради Бога, только не отпускай мою руку».

Он мне руку свою отдал, и я уснула. Я засыпала, а он говорил: «Почему ты скрыла, что употребляла наркотики? Тебе анестезия противопоказана, ты могла вообще умереть, тебя Николай Николаевич еле откачал». Я хотела сказать: «А кто меня спрашивал про наркотики?» — но сил не было и слова сказать. Их и сейчас нет. Последнее, что я помню, — вас. Как вы прибежали из лаборатории и сказали Косте, что у меня какая-то бактерия «псеудомонас инувин». Которая якобы давно в моем кишечнике скрытно сидела, а во время операции пошла гулять по всему организму. У Кости руки задрожали, он говорит: все, накрылась моя карьера! Я хотела его утешить, сказать, что я выживу. Но не смогла и уснула.

Конечно, Наташка с перепугу позвонила Мартину и сказала, что я в реанимации после аборта. Думала, что он примчится ко мне, но он не приехал ни с цветами, ни без. И Савельев не приехал. И вообще никто. Только вы сражались за мою жизнь, но, похоже, и вы отступили. Или вам не дали в институте иммунологии волшебного крысиного лекарства, или…

Знаете, Николай Николаевич, когда-то, тысячу лет назад, в той моей жизни, когда мне было 24 или 25, гениальный Савельев сказал, что мое неумение выстраивать стабильные личные отношения с окружающими имеет какое-то мудреное научное название, которое в переводе на простой русский язык звучит как синдром алкогольной наследственности.

Но ведь это приговор всей России!

Нет! Я не хочу этого! Дети не отвечают за своих отцов!

Мы не виноваты в алкоголизме, коммунизме, ленинизме и сталинизме наших предков!

Мы хотим любить, жить и рожать детей, не обремененных ни нашими грехами, ни болезнями предыдущих поколений.

Господи, дай нам этот шанс! Кого нам еще просить, кроме Тебя…

…Все, Николай Николаевич, я не могу больше. Нет ни сил, ни голоса, ни пленки. На последней кассете осталась одна-единственная песня Луи Армстронга — моя любимая. Я не могу ее стереть, ведь я под нее столько мужчин на постельные подвиги подвигла! Вслушайтесь в его хриплый голос, окрашенный улыбкой, вникните в каждое слово:

When a little blue bird,

Who has never said a word,

Starts to sing: «Spring! Spring!»

When the little blue bell

In the botton of the dale

Starts to ring: «Ding! Ding!»…

Я дослушивал эту кассету в Нью-Йорке, в больничной палате «Маунт-Синай госпитал», пока врачи готовили меня к операции. Никогда прежде я так напряженно не вслушивался ни в слова песен западных исполнителей, ни тем более в шорохи пленки на моем диктофоне. Мне хотелось уловить хотя бы на фоне, в глубине звуковой дорожки слабеющий голос Алены. Но я слышал только великого Луи, он пел с неподражаемыми смешинками в голосе, и слова его песни могли, конечно, вдохновить на сексуальные подвиги даже импотента. Вот что он пел — в переводе на русский:

Когда крохотная птичка,

Которая никогда не поет,

Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»

И когда голубой колокольчик

Даже в глубине ущелья

Начинает звенеть: «Динь! Динь!»…

Это значит: природа

Просто приказывает нам

Влюбиться, о да, влюбиться!

И тогда птицы делают это!

И пчелы делают это!

И даже необразованные мошки

делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай полюбимся, детка!

В Испании даже баски делают это!

Латыши и литовцы делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай полюбимся, детка!

Все голландцы в Амстердаме

делают это!

Не говоря уже о финнах!

Так давай же займемся этим!

Давай полюбимся, детка!

Крестьяне в Сиаме делают это!

Аргентинцы без всякой цели

делают это!

Люди говорят, что в Бостоне

даже бобы делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Все романтические

морские губки делают это!

Моллюски на морском дне делают это!

Даже ленивые медузы делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Угри и электрические скаты

делают это!

Золотые рыбки делают это!

Даже черви, прости меня Боже,

делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Комары и москиты делают это!

Каждая букашка,

каждая тварь делает это!

Let's do it!

Let's fall in love!

И самые респектабельные леди

делают это,

Когда их призывают

на то джентльмены!

Даже математики в Европе делают это!

И даже блохи делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Поверь, что шимпанзе

и в зоопарке делают это,

И австралийские кенгуру делают это,

И высоченные жирафы делают это,

И даже тяжеленные гиппопотамы

делают это!

Let's do it!

Let's fall in love!

Хриплый Армстронг затих на последнем аккорде, магнитофонная пленка еще с минуту пошипела в моем диктофоне, но голоса Алены я не услышал, и диктофон выключился.

Я понял, что там, в московской реанимации, Алена уснула. Уснула или…

Я не стал ждать своего выхода из больницы, а прямо из палаты позвонил в Москву, в кабинет Николая Николаевича.

— Реанимация, — услышал я после шестого гудка.

— Можно Николая Николаевича?

— Его нет! — И в трубке затюкали гудки отбоя.

Привычный к московской вежливости, я снова набрал код России, код Москвы и семизначный московский номер.

— Алло! — сказали на том конце провода.

— Я звоню из Нью-Йорка. Пожалуйста, не бросайте трубку. Как мне найти Николая Николаевича?

— Я же вам русским языком сказала: его нет!

И — бац! — опять гудки отбоя.

Но не на того напали, подумал я и, сделав еще шесть звонков и козыряя своим подарком больнице, выудил у секретарши главврача домашний телефон Николая Николаевича. Набираю номер и мысленно готовлю вежливое вступление: «Здравствуйте, Николай Николаевич. Большое спасибо за подарок. Я прослушал все десять пленок и хотел бы узнать, удалось ли вам застать эту девушку в живых. Или…»

— Алло… — произнес на том конце провода настолько знакомый женский голос, что я онемел. — Алло! — повторила она и засмеялась: — Ну, говорите же, черт подери! Я безумно спешу…

Это были те самые «черт подери!» и «безумно», которые я раз десять слышал на московских пленках.

И я понял, почему Николай Николаевич с такой неохотой отдавал их мне. Я понял это и положил трубку.


Вторая ночь, четвертая кассета | Новая Россия в постели | Эпилог