home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЯГОДЫ

День выдался просто чудесный. Густое синее небо было идеально безоблачным, над лугами плыли дурманящие запахи июльского разнотравья, заливались кузнечики, гудели стрекозы. И когда я вышел к сторожке старого алкоголика Василия Пустыша, настроение у меня было лучше некуда.

А вообще, с тех пор, как я попал сюда, минуло уже почти два года. Многое довелось понять за это время. Главное, я теперь знаю: совсем не важно в какой точке земного шара ты живешь, гораздо важнее, как и зачем. А еще очень важно, кто живет рядом с тобою.

Здесь, в Мышуйске, я оказался нужен людям, а люди – мне. У меня любимая жена Анюта и наш сын Петька, у меня замечательные друзья, интересная работа и множество всяких увлечений. Чего еще человеку надо? Лично я не знаю. Впрочем, если честно, я просто пытаюсь обмануть самого себя. Я знаю, чего еще надо. Просто иногда забываю об этом. А иногда вспоминаю. Забываю чаще, потому что почти все время занят, и мне хорошо. С женой, с друзьями, с сыном. Я, кстати, не курю и почти не выпиваю, но вот когда выпью... Или еще, когда мы остаемся вдвоем с Анютой, и она вдруг начинает печалится безо всякого видимого повода.

Несколько раз я спрашивал ее, как же все-таки люди попадают в Мышуйск, она сама, например. И Анюта сразу делалась сердитой.

Вот и на этот раз: сжимает кулачки, хмурит брови.

– Никак я сюда не попадала! Я здесь родилась! Понимаешь? Спроси у мамы.

А что мне спрашивать, когда я никому не верю. В этом вопросе – никому, даже любимой жене. Хотя говорит она, похоже, чистейшую правду. Дело не в Анюте – тут вся беда во мне. Ведь я-то хорошо помню, что не рождался в своем родном городе, а пришел сюда однажды на лыжах из самой Москвы. По лыжне пришел. Впрочем, в такую странную легенду уже давно никто не верит, даже я сам начинаю сомневаться: не сон ли мне тогда привиделся...


Вообще, наш Мышуйск – это скромный заштатный городишко, каких немало разбросано по всей России и ничего в нем нету особенного, разве что полутайга, начинающаяся сразу за кварталами новостроек. И если поехать вдоль ее дремучих зарослей по старой растрескавшейся бетонке, то на двенадцатом километре дорога упрется в скрипучие ворота, траченные ржавчиной, с еле заметными красными звездами, а дальше потянется в необозримую даль территория воинской части специального назначения, дислоцированной на «Объекте 0013». Собственно, благодаря Объекту и вырос в свое время город Мышуйск. Потому и нет его ни на одной карте. Соседний совсем маленький Бурундучий Яр – обозначен, и поселок городского типа Жилохвостово – нанесен в полном соответствии с реальностью, даже крошечную деревушку Ханево сможете вы найти, а населенного пункта с доброй сотней тысяч жителей – нет как нет, и не ищите, не положено ему быть на картах: география сама по себе, Мышуйск – сам по себе. Может, из-за этого все и вышло?


Прошлым летом я все рвался поехать в Москву – ну, было у меня такое ощущение, что именно там я родился. Соседи беззлобно подсмеивались, Анюта грустила, Петька канючил:

– Па, ну чего ты в этой Москве не видел? Поехали лучше «на юга»...

А потом старый друг Иннокентий Глыба посоветовал:

– Знаешь что, Михаил, сходи-ка ты к Москвичу, он тебе расскажет, есть ли смысл так далеко ездить – все-таки, сам понимаешь, четыре с лишним тысячи верст...

Москвичем звали в Мышуйске семидесятитрехлетнего дядю Трифона. По слухам, он был единственным местным жителем, добравшимся однажды до столицы нашей Родины, за что и получил гордое прозвище. И было это еще при Хрущеве, в год Фестиваля молодежи и студентов.

Дядя Трифон охотно вспоминал бурную молодость свою, но о поездке рассказывал монотонно, бессвязно, зато с массой никчемных подробностей – и все это попивая чаек и гостю подливая. Признаться, он сильно утомил меня. Какой может быть толк от бесед с выживающим из ума стариком? Последней каплей стала демонстрация фотографий. Я решил, что не переживу этого и подался к выходу, но хитрющий дед попросил достать тяжеленные альбомы со шкафа и взял с меня обещание убрать их все на место, дескать ему уже не по силам такое – вот я и ждал, как дурак, пока он свои пожелтевшие фотки отыщет. Однако мучения оказались полностью вознаграждены.

Московский альбом дяди Трифона я изучал внимательно и долго. Зацепившись случайным взглядом за чудные картузы и косоворотки на групповой фотографии ударников коммунистического труда, я все медленнее и медленнее перелистывал страницы и все больше терял ощущение реальности происходящего... Особенно запомнились три сюжета: дядя Трифон и его первая жена Пелагея на фоне Храма Христа Спасителя (1957 год!); веселая компания студентов у подножия бронзового Пушкина на Тверском бульваре, и наконец, отдельно снятая Спасская башня с арабскими цифрами по кругу циферблата. От этих арабских цифр на кремлевских курантах мне сделалось как-то особенно грустно, и я передумал куда-либо ехать. Зачем? Все равно это будет не моя Москва. Зато Мышуйск был вполне мой, и значит, следовало жить в Мышуйске.


А еще через год выяснилось, что я не один такой ненормальный. И поведал мне об этом ни кто иной, как мой сын Петька.

– Знаешь, пап, нам сегодня учитель биологии рассказывал, что бывает такая болезнь. Когда человеку кажется, будто он родился не здесь, жил в каком-то другом месте, и вообще, будто он – это не он. Учитель даже сказал, что в нашем городе живет такой человек.

– Учитель ваш, это Твердомясов, что ли? – осведомился я недружелюбно.

– Да, – сказал Петька, – Афанасий Данилович. Но ты не обижайся пап, он не тебя имел ввиду. Про твои странности вообще никто не знает. А мне уже после мальчишки объяснили, что он, оказывается, про Пустыша говорил.

– Про Пустыша? – удивился я. – Так Василий же просто алкоголик.

– Нет, – протянул Петька со знанием дела, – это он потом алкоголиком стал. А сначала сошел с ума.

– Но меня-то ты сумасшедшим не считаешь? – поинтересовался я настороженно.

– Да ты что, пап?! – вытаращился Петька.

На том разговор и окончился, но я не забыл про Пустыша и, выбрав время, однажды посетил его.


Василий жил в маленькой сторожке на заброшенной пасеке. Раньше, когда здесь вовсю гудели пчелы и живы были разводившие их хозяева, рядом стоял большой дом, но потом родственники погибших свезли добротный сруб в деревню – то ли на стройматериалы, то ли даже в целом виде поставили – изба-то была еще ого-го! А супружеская пара, одинокие старички Волдыревы, Илья Дормидонтович и Лизавета Максимовна только считались погибшими – на самом деле они просто исчезли. Ушли, говорят, однажды в лес и пропали. А были оба с рождения деревенскими, лес знали лучше, чем город. Например, в Антипову зыбучую топь никогда бы не сунулись, да и ядовитые качанные лопухи со съедобной дикой капустой нипочем бы не спутали. Что могло случиться с Волдыревыми? Весь город недоумевал. Однако в Мышуйске, всегда так – поговорили, поговорили о загадочной истории, да и выкинули из головы. Только Василий не забыл, он-то Дормидонтыча, что называется, с пеленок помнил, вот и поселился в сторожке пасечника, когда жена Пустыша, не в силах больше терпеть его пьянства, выгнала мужа из дома.

Я не был близко знаком с Василием, так, виделись раза три на городском базаре, когда он, еще не окончательно спившись, торговал медом – пасеку-то восстановил худо-бедно. Потом, рассказывают, начал самогонкой медовой промышлять, а затем и вовсе перестал появляться в городе. Чисто внешне я хорошо помнил Пустыша, он был похож на вяленого снетка – такой же маленький, тощий, почти невесомый, а лицо темное от солнца и в несметных морщинах, словно сушеная груша. Лет пятьдесят ему было, не больше, а выглядел уж давно на семьдесят – допился, понятное дело. Вот почему теперь я удивился не на шутку. Василий необычайно окреп и похорошел. Пить, что ли, бросил или какой-нибудь йогой занялся? Ведь одним свежим воздухом и трудотерапией здоровье так не поправишь.

– Отлично выглядишь, Василий! – приветствовал я его.

Он в ответ хитро улыбнулся.

– Садись, мил человек, медовушки моей хлебни, да рассказывай, с чем пришел.

Медовухи хлебнуть пришлось – иначе какой разговор с Василием! – но пойло оказалось добрейшее, по классическому рецепту сваренное и подействовало на меня исключительно благоприятно. Я сразу разоткровенничался, обо всех сомнениях своих поведал, про лыжню, приведшую меня в город рассказал, о старике Трифоне вспомнил, на учителя Твердомясова пожаловался и ждал, конечно, ответных признаний. Однако Пустыш все так же молча потягивал свою медовушку и все так же хитро улыбался.

– Ты сам-то откуда будешь? – спросил я напрямую.

– Сам-то я из Железногорска, под Курском это. Сюда в командировку прислали.

– Давно?

– Очень давно.

– А на чем приехал-то? – попытался я зайти с другого конца.

– Вестимо на чем – на лошадях, – проговорил он, неторопливо раскуривая трубку и щурясь от дыма.

– Дурацкая шутка. А я ведь серьезно спрашивал.

– А я серьезно отвечал.

Вот и весь разговор. Верить – не верить? Выпить еще по кружке? Или просто встать и уйти?

Пока я размышлял над вариантами, Пустыш неожиданно достал из-под подушки потрепанную общую тетрадь и протянул мне со словами:

На вот, почитай. Это здесь, в доме лежала. Дормидонтыч оставил прежде, чем совсем уйти.

Передо мной был дневник исчезнувшего без следа пасечника Волдырева, написанный в те самые последние дни. Даты на всех листочках проставил он скрупулезно, но сам текст высокой художественностью не блистал, да и с элементарной грамматикой не дружил. Первая запись начиналась, например, так: «Давеча, ну тойсть намедни был я пришедши в лес и оченна подивилси, что грибов мало. А потом глежу место совсем нето, заплутали мы значить со старухою...»

В общем, историю Волдыревых позволю я себе пересказать своими словами.

В тот день они действительно заблудились в лесу. Случай редкий, но в нашей полутайге бывает с кем угодно. Короче, намаявшись по буеракам, вышли дед с бабкой на незнакомую полянку, приятную глазу, да и решили отдохнуть. Присели, глянули окрест и заприметили сразу усыпанный крупными алыми ягодами куст. С виду как вишня, да ведь куст, а не дерево, листья больше на жасмин смахивают, а кожица у самого плода нежная, чуть матовая – вблизи не столько на вишню, сколько на один шарик гигантской малины походит. В полутайге чего не встретишь! Ну, Дормидонтыч привычным жестом ягодку из грозди выцепил, в пальцах размял – сочная! И пахнет приятно. А пить хотелось – ну сил нет никаких, и от ручья как назло далеко ушли. Не долгими были сомнения.

И ягоды оказались наивкуснейшими – отрава такой не бывает. Так что поели оба, а то что набрали в туесок, Лизавета по дороге докушала. Бодрость в обоих проснулась небывалая, и путь домой нашли они легко и быстро. Впрочем, Волдыревы не удивились: лесные ягоды – давно известно -волшебной силой целительной обладают, одна земляника чего стоит.

Как домой пришли, старуха пошла обед готовить, дед же надумал дров поколоть – хоть и семьдесят лет, а здоровье еще было. Но только колун в руки взял, чует: что-то не то. Подменили колун, уж больно легкий. Вернулся в избу и обомлел: кто это возле печи суетится? А Лизавета обернулась и тоже странно так на своего благоверного смотрит.

К зеркалу подошли вместе. Долго пялились, несколько раз пробовали пыль протереть, очки надевали. Но факт оставался фактом: помолодели они: Илья лет на пятнадцать-двадцать. А Лиза – так и на все двадцать пять.

– Ну, мать, – сказал, Дормидонтыч, – ты ягодок-то видать, перекушала!

– А, думаешь, от этого? – спросила Лизавета испуганно.

– Отчего же еще? – резонно вопросил Илья Дормидонтович.

На следующее утро чуть свет двинулись они на ту же поляну. Нашли быстро. И ели сколько влезет. Казалось, много – не мало. Лишняя молодость не повредит, а то еще удастся и впрок запастись. Но ягода была не только вкусной, но и сытной, так что корзинку они все-таки с собой притащили.

– Ну и как я? – спрашивала Лиза.

– Красавица неописуемая! А я?

– Первый парень на деревне!

И каждый спешил до зеркала добраться. Смотреть на себя было особенно интересно. Но потом Илья понял, что все-таки на жену смотреть приятнее, и Лиза, закончив сравнение со всеми пожелтевшими фотографиями в старых альбомах, переключила внимание на молодого супруга.

В общем, остаток дня провели они в постели, с перерывом на обед, за которым с удовольствием пили медовуху. А потом, уже совсем ночью, устроили еще и ужин, не обошедшийся без самогона. Весело стало до коликов! И после шестого, если не восьмого раза смешливая Лизушка тыкнула в бок притомившегося Илюшку и сказала:

– Неужто иссяк? Может ягодку съешь? Глянь, там в мисочке остались еще!

Угомонились под утро. Ей было двадцать в ту ночь. А ему двадцать три.


В несуразно поздний час, ближе к полудню пошел Дормидонтыч к своим пчелам, да те не признали его – молодого парня, ждали-то старичка. За чужого приняли. Пришлось дымник надевать, чтобы не покусали.

Ну а потом Лизка проснулась и сразу заявила:

– Я хочу еще тех ягод.

– Я тоже, – честно признался Илья.


Он в тот день съел меньше жены и успел сделать такую запись:

«Слышу из сеней, кто-то детским голосочком поет любимую Лизину песню. Выхожу, а там симпатичная такая девчушка лет шести старых кукол из сундука вынимает. Меня увидала, зыркнула шаловливыми глазками и от испуга в корыто с водой села. Вот дурочка! Я подумал: дочки-то у нас вроде не было. А еще сразу захотелось ягод поесть. Вернулся в светелку. Взял туесок, щедрую горсть в рот отправил. Но вспомнил про девочку – ягоды-то вкусные. Надо и ее угостить!..


На этом запись обрывалась.

Только полный тупарь мог бы не понять, что произошло с супругами Волдыревыми.

– Ну, и что же ты сделал, когда прочел тетрадь? – поинтересовался я. – Сразу побежал к той поляне?

– Не, – сказал Пустыш. – Я же советский человек. В милицию пошел.

– Иди ты ! – я не поверил.

– Да, да, – подтвердил он. – Я сначала пожалел, что так сделал. А потом сообразил: какая разница?

– Что ты имеешь ввиду? – не понял я

– А то что милиция об эти ягоды зубы обломала. Точнее, у них целый наряд в ноль сошел. И начальник отделения, набравший новый состав, отказался посылать молодых ребят на гиблое дело. Понятно, что после такого ягодами сразу заинтересовались компетентные органы. Генерал Водоплюев личным приказом прислал сюда роту особого назначения. Ребята в ней были все как один рослые. Косая сажень в плечах. И всяким невероятным вещам обучены – это ж сколько государственных денег ушло!

Но ягоды с кем угодно чудеса творили. Присяга присягой, а кушали их все без остановки. Только за ушами хрустело. И когда та рота тоже в ноль сошла, прислали уже сверхсовершенную команду. Суперспециально подготовленную и отдельно проинструктированную насчет стремительного помолодения. У них существовал категорический запрет на ягоды. Не то что пробовать – нюхать не велено было! Но тут и вышла маленькая накладочка.

Одновременно очень секретный отдел Главного технического управления ФСБ прислал из столицы в Мышуйск своего специалиста в звании полковника, но в штатском. Якобы ученого. Собственно, он и был ученым. Кажется, доктором наук. Без дураков. Вот этот доктор и принялся за изучение ягод всерьез. Понятное дело, держался доблестный чекист мужественно. К ягодам даже не притрагивался. Профессором его прозвали. И в воинской части любили, как родного. Однако для полноты картины Профессору в итоге понадобились люди, непосредственно подвергшиеся воздействию страшного яда. Короче, властью своей отменил он приказ Водоплюева и разрешил всему воинскому коллективу ягод попробовать. Тут же с невероятным энтузиазмом принялся за изучение последствий. Дня не хватило. Продолжал работать ночью. А славная команда отборнейших головорезов, превратившаяся теперь в ватагу двенадцатилетних пацанов, сильно притомилась, играя в футбол, и спать они легли, конечно, намного раньше Профессора. Намного раньше и проснулись.

Позавтракали замечательно. Готовила ротная повариха тетя Маша – вчера еще совсем старушка, а сегодня миловидная девушка лет двадцати, – и побежали опять на футбольное поле. Но – вот незадача! – лучший центральный нападающий Жека ногу подвернул и, соответственно, из игры выбыл. Ребятам из его команды замена понадобилась. Где ж нового игрока найти на закрытой территории? Хорошо, Коляныч сообразил: «Давайте Профессора ягодами накормим. Он помолодеет и будет с нами вместе гонять». Так и сделали. Пока московский специалист спал, ему через трубочку для коктейлей давленого сока тех ягод в рот залили, и когда проснулся, он уже был вполне достойным центрфорвардом, не хуже Жеки. Пять голов забил и привел своих к победе. Ну а через два дня, как обычно, никого в испытательном лагере не осталось. Никого. Только стрекозы гудели над лугами.


– А ты-то каким образом жив остался? – спросил я у Пустыша.

– Ответил бы тебе, – сказал Василий. – Да сам не знаю.

Мне кажется, он действительно не знал, и разговаривать дальше на эту тему не имело смысла.

А уже уходя, я вдруг вспомнил: «Надо же! Я его и не спросил, как пройти к той поляне с ягодами». Но тут же и понял: не к чему мне туда идти.

Я ведь и еще одного важного вопроса не задал Василию. Неужели страшной наркотической силе ягод не подвержены только те люди, которые попали сюда издалека, то есть из другого мира? Похоже на правду. И тогда существует какая-то связь между этими ягодами и обратной дорогой отсюда. Но почему-то не только спрашивать, но и размышлять об этом не хотелось.

Наверно, просто потому, что я окончательно передумал покидать Мышуйск.


РАВНЕНИЕ НА… ВИТАМИНЫ! | Мышуйские хроники (сборник) | ВОЛОСАТЫЙ СЛОН